Джеймс Хенидж

Наикратчайшая история Греции

От мифов к современным реалиям

James Heneage

The Shortest History of Greece

© James Heneage, 2021

© Камышникова Т. В., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2022

КоЛибри®

* * *

Предисловие

По пути в Фивы Эдип встретил Сфинкса, и на загадку дал ответ: «Человек». Услышав это простое слово, чудовище погибло. Много еще чудовищ нам нужно истребить. Задумаемся же об ответе Эдипа.

Йоргос Сеферис. Речь по случаю вручения ему Нобелевской премии по литературе, 1963 г.

Задолго до того, как началась история, Зевс выпустил пару орлов навстречу друг другу, чтобы они облетели вокруг Земли. Место их встречи стало считаться серединой мира, и там был учрежден оракул, где произносились пророчества о будущих делах людей. Оракул находился в городе Дельфы, чуть западнее Афин, и тысячу лет в его храме звучали вещие слова.

Одна из Дельфийских максим, начертанных на стене храма, гласила: «Познай самого себя». Аристотель трактовал эту фразу так: человек, по своей природе «существо общественное»[1], вне общества становится «либо животным, либо божеством». Этот принцип лег в основу «демократии» — нового понятия о том, как людям следует управлять собой. Идея оказалась хороша, причем настолько, что самая здравая ее часть сумела пережить даже лютую гражданскую войну, которая распахнула дверь для возвращения тирании. Казалось, что демократия не только указывает направление жизни, но и привносит в нее красоту и смысл. Она позволила мужчинам (в те времена исключительно им) не только управлять собой, но еще и создать великое искусство и науку.

Где бы ни оказывались греки, они приносили с собой идею о могуществе человека, а заходили они в своих странствиях очень далеко. Таким образом стала греческой империя Александра Македонского; так же стала греческой и Римская империя, которая потом спасла Европу от завоевания. Ренессансные дворы Северной Италии и философы эпохи европейского Просвещения черпали вдохновение в греческой цивилизации.

Запад обязан своей цивилизацией грекам. Часто мы говорим себе, что рассчитались с ними давно и сполна: в XIX в. поддерживали борьбу Греции за независимость и становление ее как государства; в XX в. были на ее стороне, когда она сопротивлялась нацистам, переживала послевоенный бум и вступала в Европейский союз. Однако и тогда, и теперь эта поддержка редко бывала бескорыстной, а подчас греческий народ платил за нее очень дорого. После Второй мировой Великобритания и Америка приложили руку к развязыванию гражданской войны в Греции, итогом которой стала полувековая полоса политической нестабильности и тяжелейший среди стран с развитой экономикой финансовый кризис. Жесткими условиями, предложенными для «выхода» из него, Европа как бы дала Греции понять, что больше ничего ей не должна.

Это не так. Совсем скоро демократии предстоят небывалые еще в истории испытания. В своей нынешней, не лучшей форме она вряд ли их выдержит. Я написал эту книгу потому, что считаю историю греков — и древнюю, и новую, и новейшую — лучшей помощницей в том, чтобы, образно говоря, изобрести демократию заново.

Часть I. Правительница полумира (начало — 1453)

Гомеровский период

Божественные сущности не имели возникновения, поскольку вечно сущее не возникает; они существуют вечно…[2]

Римский философ Саллюстий. Книга о богах и о мире. IV в.

Идет тысячный год до нашей эры, и вы сидите у стены, сделанной из таких огромных валунов, поднять которые, кажется, под силу только гигантам. В ночном небе гремит гром, полыхают молнии, резкие порывы ветра рассеивают искры от костра, у которого вы греетесь. Вас трясет от холода, в голове копошатся вопросы. Кто выстроил вот эту стену, у которой я сижу? Откуда берется гром? Как я научился разводить такой костер? Кому или, может, чему я обязан красотой и убожеством своего существования? Рядом с вами садится человек. Это бродячий сказитель, и он знает ответы. Всю ночь он будет давать их, читая стихи.

Он расскажет о Хаосе, который был, когда еще ничего не было, о первом кровосмесительном союзе, с которого начался мир. О том, как Гея (Земля) и ее сын Уран (Небо) произвели на свет двенадцать титанов — шесть мужчин и шесть женщин, — а еще особую породу одноглазых циклопов и сторуких великанов. Вот они-то и выстроили стену из огромных камней.

Работа гигантов: циклопическая кладка в Микенах

© Wikimedia Commons, Berthold Werner

Один из титанов, Кронос, восстал против родного отца, оскопил его, потом женился на собственной сестре, Рее, и от этого союза появилось первое поколение греческих богов. Кронос пожирал собственное потомство, опасаясь, как бы с ним не сотворили то же самое. Вот почему Рея спрятала от супруга новорожденного Зевса и подсунула завернутый в пеленки камень. Зевс, повзрослев, напоил Кроноса отваром, от которого его стошнило, и он изверг из себя всех проглоченных им детей. Одержав победу в войне титанов, Зевс и вовсе сверг отца и, как велела традиция, взял в жены собственную сестру, Геру.

Разделавшись наконец со всеми титанами, Зевс с Герой и десятью старшими богами поселились на горе Олимп. Там они питались нектаром и амброзией и оттуда вмешивались в дела людей, отчего последним не всегда было хорошо. Так, вовсе не боги, а титан Прометей научил людей пользоваться огнем. Зевс разъярился настолько, что приковал его цепями к скале, и каждый день туда прилетал орел и выклевывал ему печень.

Потом настало время смертных героев. По большей части это были мужчины, и почти у каждого отец был богом. Персей, Эдип, Ясон и Тесей бились с гигантами, сфинксами, горгонами и драконами, чтобы людям жилось спокойно. Из цепей Прометея освободил их самый известный из всех героев, Геракл.

Греки обращались к богам, чтобы те объяснили им окружающий мир, ответили на вопросы: к чему гремит гром и сверкает молния, что значат землетрясения и засухи. Именно богов они благодарили за смену времен года и великолепие ночного неба. Например, они считали, что Млечный Путь, наша Галактика, появился на ночном небосводе, когда Гера отняла от груди огромного младенца Геракла. К богам люди обращались и за ответами на более простые вопросы: о переживаниях, мотивах и противоречиях, делающих нас теми, кто мы есть. Дело не было слишком трудным, поскольку боги были так же несовершенны, как и те, кем они управляли. Они тоже влюблялись, хитрили, пылали желанием, завидовали, мстили. Нравственное поучение было лишь одно, притом короткое и ясное: окажи гостеприимство (ξενία, ксения) любому, кто стучится в твою дверь, ведь в обличье незнакомца может скрываться Зевс.

Голова Горгоны. Архитектурное украшение с острова Тасос, ок. IV в. до н. э. Государственный музей изобразительных искусств имени А. С. Пушкина

© Wikimedia Commons, shako

Вальтер Буркерт, видный специалист по древнегреческой мифологии из Германии, писал, что миф представляет собой «традиционное по форме повествование со вторым смыслом, практически соотнесенное с чем-либо, одинаково важным для всех». Боги помогали грекам понять не только окружающий мир, но и самих людей. «Познай самого себя», — ведь так говорил им оракул, а это был первый шаг к самоуправлению.

От мифа к истории

В бронзовом веке (3000–1000 до н. э.) существовали три великие «греческие» цивилизации: кикладская, минойская и микенская. Именно минойской цивилизации Европа обязана мифом о своем основании. Согласно легенде, финикийская принцесса по имени Европа отправилась собирать цветы, а ее заметил любвеобильный Зевс и, приняв образ могучего быка — Тавра, на спине увез в Грецию, где сделал своей женой. Она стала первой царицей Крита и матерью царя Миноса, от имени которого произошли слова «минойский» и «Минотавр». Зевс так ее любил, что поместил на небе созвездие в виде себя в образе быка; это созвездие называют Тельцом.

Во времена минойской цивилизации (2700–1400 до н. э.) остров Крит, видимо, был населен мирными земледельцами и торговцами. Статуэтки тех времен изображают могучих женщин-священниц со змеями в руках; размерами они, как правило, больше своих более смуглых «напарников» — мужчин. Искусные фрески из минойского поселения Акротири на острове Тира (Санторини) изображают морскую цивилизацию, ориентированную на рыболовство, празднества и торговлю.

Обезьяны из Акротири

Как далеко забирались минойцы-торговцы? Точного ответа нет до сих пор. На фресках, обнаруженных в Акротири, изображены обезьяны с s-образными хвостами, очень похожие на серых лангуров, обитающих в долине Инда. В то время, когда минойцы возили со своего острова товары класса люкс, например пурпурную краску, для получения которой в водах близ Крита специально разводили моллюсков, на берегах Инда процветала богатая Хараппская цивилизация. Мог же какой-нибудь минойский купец отвезти груз таких слизней на восток и вернуться обратно с обезьянами?

Минойские хвостатые обезьяны. Фреска из Акротири, ок. XVII в. до н. э. Музей Тиры доисторического времени

© Wikimedia Commons, Zde

Микенская цивилизация была совершенно иной. Она зародилась около 1700 г. до н. э., когда ахейцы, кочевой народ из восточных степей, двинулись на юг и обосновались на полуострове Пелопоннес, соединенном с материковой частью Греции узкой полоской земли — Коринфским перешейком, который они называли Истм. Их общество было строго иерархическим, имело военную элиту — так называемых всадников, строило укрепленные поселения, самыми известными из которых были Микены и Тиринф. Греки, пришедшие позже, дали распространенному здесь стилю кладки название «циклопическая»: им казалось, что такие огромные камни могут двигать лишь гиганты. В какой-то момент микенцы обратили взоры к морю и вошли в контакт с минойцами, а те уже познакомили их с выгодами торговли.

Около 1600 г. до н. э. минойскую цивилизацию погубило катастрофическое извержение вулкана на острове Тира, и под его пеплом исчезли обезьяны Акротири. А Микенское государство все так же процветало и в XII в. до н. э. достигло пика развития: микенцы расселились по всему побережью Эгейского моря, вплоть до Малой Азии. «Словно муравьи или лягушки вокруг болота»[3], — написал Платон в диалоге «Федон» почти через тысячу лет.

Кораблекрушение и письмо

Летом 1982 г. Мехмед Закир, молодой ловец губок из поселка Ялыкавак, близ турецкого Бодрума, по чистой случайности обнаружил место одного из самых известных в истории кораблекрушений. Судно XIV в. до н. э., видимо, затонуло по пути из какого-то левантинского порта в Грецию, везя массу предметов роскоши для Микенского дворца: от зубов африканского гиппопотама до ювелирных изделий из Ханаана. Греческий Пелопоннес находился в самом сердце торговой сети, соединившей две великие цивилизации — Египет и Месопотамию (а может, и Индию, если только хвосты обезьян из Акротири не врут).

Среди прочего, на месте кораблекрушения обнаружилась самшитовая табличка с загадочным линейным письмом Б. Его дешифровал британский архитектор и лингвист-самоучка Майкл Вентрис (правильность была подтверждена в 1952 г.), основываясь на подготовительной работе, проделанной Алисой Кобер, историком из Нью-Йорка. В 1930-х гг. она начала изучать образцы критского письма, которые находили на обожженных табличках во дворцах по всему Пелопоннесу. Овладев хеттским, аккадским, староирландским, тохарскими, шумерским, древнеперсидским, баскским и китайским языками, Кобер собрала целую базу данных в сорока записных книжках, на 180 000 карточек. Во время войны она приспособила для этого пачки из-под сигарет[4], потому что тогда бумагу распределяли по строгим нормам. После смерти Кобер, используя ее труды и призвав на помощь собственную смекалку, Вентрис в 1952 г. дешифровал письмо и назвал его микенской формой греческого языка.

Значками и идеограммами линейного письма Б чаще всего записывали сведения торгового характера, например информацию о доставке шерсти и зерна покупателям. Они свидетельствуют о бесспорном таланте к организованной торговле, которая, вероятно, велась даже с Индией.

Табличка с линейным письмом, обгоревшая (и благодаря этому сохранившаяся) в пожаре, уничтожившем Пилосский дворец около 1200 г. до н. э.

Национальный археологический музей Афин (PY Ub 1318)

© Wikimedia Commons via Flickr, Sharon Mollerus

Илиада и Одиссея

Две эпические поэмы Гомера подобны двум узловым станциям на пути греков от мифа к истории. Их действие разворачивается в самом конце бронзового века, когда микенцы вполне могли контактировать с могущественным Хеттским царством, западным форпостом которого, видимо, была Троя (Илион). Город, расположенный на эгейском побережье современной Турции, не очень далеко от нынешней границы с Грецией, конечно же был желанной целью для набегов.

Действие Илиады охватывает последние, решающие недели десятилетней осады Трои, когда греки, казалось, безнадежно проигрывали войну. Все изменилось, когда полубога Ахиллеса — единоличное воплощение того, что мы называем блицкригом — уговорили, наконец, прервать самый длинный из известных в литературе припадков хандры и присоединиться к воюющим. Его гнев был обращен на царя Микен Агамемнона: тот опозорил Ахиллеса тем, что отобрал у него пленницу, Брисеиду, которую он добыл в предыдущем бою.

В конце концов Ахиллес вышел из шатра, но не потому, что Агамемнон принес ему извинения, а потому, что горел жаждой мести за гибель лучшего друга, Патрокла, павшего от руки прославленного троянца, Гектора. Как и в других эпизодах поэмы, здесь в дело вмешались боги, но весьма непредсказуемо, в полном соответствии с прихотливыми перипетиями отношений, бытовавших на горе Олимп. Они похожи на супердержавы, которые ведут между собой прокси-войну, используя столкновения небольших государств.

Ахиллес пролил потоки крови, осуществляя свою месть, и в припадке горя и ярости поглумился над трупом Гектора. Почти сразу же после этого к нему в шатер пришел безутешный отец последнего, царь Трои Приам, и стал умолять Ахиллеса отдать ему тело сына. Совершенно неожиданно в том проснулась жалость, и он выполнил просьбу старика.

Совсем не так в изложении Одиссеи. Куда более человечно и задушевно она рассказывает о полном опасностей возвращении Одиссея из Трои на свой маленький остров Итака. На пути ему встречаются морские чудовища, водовороты, волшебницы и людоеды, еще он сталкивается с гневом бога морей, Посейдона, а в самом конце — еще с одним противоборством: его жены Пенелопы домогаются аж сто восемь пылких ухажеров. Одиссей побеждает (и убивает их всех) в состязании по стрельбе из лука и возвращает себе жену вместе с царством.

В чем значение двух историй? Об этом написаны миллионы слов, но, пожалуй, все можно свести к тому, какой ответ дают они на один простой вопрос: кто решает нашу участь — боги или мы сами?

Первое слово Илиады — «гнев» (mῆνιν, минин), и почти все ее около 15 700 строк — в той или иной мере гимн гневу. Однако сюжет делает крутой поворот, и гнев уступает место горю и жалости (тот эпизод, когда Ахиллес позволяет Приаму забрать тело сына и похоронить его как подобает). Ведь это значит, что Ахиллес забывает о своем божественном происхождении и берет на себя труд сделаться человеком, то есть на себе испытать, что такое горе и жалость. В начале поэмы он прежде всего сын морской нимфы Фетиды, и в нем больше божественного, чем человеческого. В конце перед нами простой смертный сын своего смертного отца, Пелея, способный понять горе другого отца. Время богов прошло; пришло время человека.

В центре более поздней Одиссеи находятся именно люди. Она повествует о цепи опасных приключений, в которые попадает герой на пути к желанному дому. Поэма отражает то время, когда греки расселялись в пределах известного им мира. Тогда наступила необходимость понять, что это, собственно, такое — быть греком.

В любом случае, создал ли эти две поэмы конкретный автор, некто Гомер, или они стали плодом коллективного народного творчества, в VI в. до н. э. уже существовал более или менее окончательный текст. Их бессчетное количество раз исполняли на празднествах и важных общественных событиях, например по нескольку вечеров подряд на Олимпийских играх. В обеих поэмах рассказывается, как греки учились брать на себя ответственность за свой мир. Обе закладывают основы их политической мысли, которая потом сыграет решающую роль в возникновении системы, выстроенной на соучастии.

Милман Парри (1902–1935)

То, что Гомер творил в устной форме, точно установил эксцентричный ученый — американец Парри Милман. На Балканах Милман собрал великолепные фольклорные материалы, слушая, как традиционную поэзию исполняют под аккомпанемент однострунных гуслей (потом он и сам читал образцы под звездным небом своей долготерпеливой семье). Он открыл секреты устного творчества. Такие устойчивые словосочетания, как ῥοδοδάκτυλος Ἠώς («с перстами пурпурными Эос»[5]) или πόδας ὠκὺς Ἀχιλλεύς («Ахиллес быстроногий»[6]), служили для сохранения метрики стиха и помогали выстраивать композицию импровизации.

А еще благодаря огромной работе, выполненной Парри, мы теперь знаем, что Илиада несколько старше Одиссеи и восходит к тем временам, когда предки гре- ков шли по степям на запад и кони (а не корабли) были главными средствами их передвижения.

Упадок

Упадок микенской цивилизации датируется примерно 1100 г. до н. э., а три последовавших за ним века в греческой истории часто называют «темными». Причиной столь внезапного обрыва могла быть и гражданская война, и изменение климата (не исключено, что и то и другое). А возможно, к нему привела некая истребительная война, что и отразилось в мифе о Трое. Согласно самой правдоподобной гипотезе, некие таинственные «люди моря», существование которых еще предстоит доказать, примерно в то время опустошили почти все Восточное Средиземноморье и, возможно, предали огню те самые дворцы, в которых потом нашли обгоревшие таблички с линейным письмом Б.

Архаический период (776–500 до н. э.)

Рост полисов

Дорийцы ушли во тьму времен где-то около 1100 г. до н. э. Откуда они пришли, можно только гадать, хотя Геродот и говорит нам, что из Македонии. Они проникли на Пелопоннес, вытеснив оттуда ионийцев, которые предпочли обосноваться в Аттике.

Тем, кем микенцы были по отношению к минойцам, дорийцы стали по отношению к ионийцам. Первые были отъявленными вояками, вторые — оседлым торговым народом. Их разделял лишь узкий перешеек, и, хотя два этих народа так никогда и не смешались, их временный союз сделал возможным чудо греческого классического периода.

Около 800 г. до н. э. и у тех, и у других начали возникать города (полисы), которые часто строили на руинах микенских поселений. Дорийцы основали Спарту, а ионийцы выбрали для себя гору, названную в честь богини мудрости Афины. По легенде, Посейдон, брат Зевса, тоже хотел стать покровителем выросшего здесь города, поэтому два божества устроили состязание, кто из них предложит афинянам лучшее будущее. Посейдон ударил трезубцем о землю, и из нее забил источник, суля городу все богатства моря. Афина же посадила рядом с источником оливковое дерево, символ мира и изобилия.

Полисы помогли решить проблемы, связанные с ростом населения и ожесточенной борьбой за ресурсы. Со временем укрепленное место, предназначенное для укрытия, стало своего рода постоянно действующим складским центром. Поначалу его контролировал человек, имевший право распределения ресурсов, но по мере того, как города становились государствами, в их населении стали преобладать граждане-воины, так называемые гоплиты, готовые защищать свои города и дома в обмен на то, что они будут знать, как все это управляется. Началась политическая эволюция от монархии к (некоторой степени) демократии.

Состязание между полисами подхлестнуло развитие военного дела. Спартанцы довели до совершенства фалангу — смертоносный боевой порядок, состоявший из нескольких рядов воинов, вооруженных длинными копьями и большими щитами; открытые части тела защищали доспехи. Противники сходились на специально выбранных ровных участках, а сам бой походил на состязание, кто кого перетолкает. Все заканчивалось, когда один из участников «ломался» и обращался в бегство. Война велась по правилам гомеровских времен: сражаться начинали, только когда обе стороны были полностью готовы и никаких неожиданностей не предвиделось. Побеждали самые дисциплинированные, и обычно это были спартанцы.

Примерно тогда у жителей Коринфа появилась триера, принципиальное устройство которой позаимствовали у финикийцев. Это был боевой корабль, способный развивать скорость до 11 узлов, а также меньше чем за минуту разворачиваться на сто восемьдесят градусов. Триера, имевшая по три ряда весел по каждому борту, была, как сказал историк Пол Картледж, «морской управляемой ракетой» своего времени и на несколько веков определила приемы ведения войны в Средиземноморье.

Триера, супероружие города-государства. Немецкий музей в Мюнхене

© Wikimedia Commons, MatthiasKabel

Полнее всего гений греков выразился в строительстве храма в Дельфах и изобретении Олимпийских игр, которые объединяли города-государства и помогали им состязаться мирно. Первый раз они состоялись в пелопоннесской Олимпии, в начале VIII в. до н. э., а потом их примеру последовали Немея, Истмия и Дельфы, так что состязаться стали каждый год. Участие в играх мог принять любой грек из любого города, но только если он был мужского пола (даже наставников заставляли раздеваться догола, чтобы точно знать, что под одеждой не скрываются гордые матери с амбициями). Игры стали ежегодной альтернативой войне. В них соединялись соревновательность и дипломатия, а в дни проведения строго соблюдалось перемирие, чтобы атлеты могли спокойно передвигаться по стране, а политики — вести переговоры. Борцы сходились в схватках, дротики летели в цель, а тем временем заключались новые союзы, планировалось основание новых колоний, разряжалось напряжение.

Вероятно, на играх три вечера подряд читали всю Илиаду, и это был своеобразный саундтрек праздника, который начинался после того, как сто забитых быков приносили на алтарь Зевсу. Совершенно ясный призыв к содружеству всех греков и описание неисчислимых бедствий, которыми грозил раскол, мощно подкрепляли саму идею игр.

Честное состязание: раньше и теперь

Пелопоннес (буквально «остров Пелопа») был назван по имени царя области Лидия, которая находится в западной части современной Турции. Согласно легенде, он завернул в те края, чтобы завладеть рукой Гипподамии, дочери царя Эномая, правителя земли вокруг будущей Олимпии. Царь вызывал всех женихов дочери на состязание колесниц, в которых неизменно выходил победителем. Пелоп взял себе лошадей у Посейдона и подкупил царского возничего, чтобы тот заменил ступицы колес на восковые. Эномай погиб, а Пелоп получил и его дочь, и его царство. Чтобы как следует отметить это событие, он провел в Олимпии первые игры.

Несмотря на историю происхождения, в которой не обошлось без нечестного поступка, игры предусматривали хорошее средство наказания тех, кто пытался схитрить: их штрафовали, а на полученные деньги возводили небольшие статуи Зевса. На каждой из них писалось имя обманщика, и его позор навечно оставался в памяти людей.

Спарта

Фильм Зака Снайдера с Джерардом Батлером в главной роли очень убедительно изображает спартанцев этакой военной машиной, но грозную репутацию они заработали не только делами за пределами своего города, но и укладом жизни внутри его. Завоевав и поработив коренных жителей Пелопоннеса, ахейцев, дорийцы поняли, что значительно уступают им в численности. Держать этот побежденный народ в подчинении нельзя было без хоть какого-либо общественного устройства.

Города-государства полуострова Пелопоннес

Согласно их мифу об основании, спартанцы были обязаны своими законами и политическим устройством человеку по имени Ликург (ок. IX в. до н. э.). Система управления в Спарте состояла из двух царей, совета старейшин (так называемой герусии, средний возраст членов которой превышал 60 лет) и закаленной военизированной молодежи. Общество состояло из трех классов. На самом верху были спартиаты (гомеи), то есть граждане Спарты мужского пола, которые с семи до двадцати лет проходили через суровую систему воспитания (агогэ) в военных отрядах, а потом допускались к сисситии, регулярным совместным трапезам. Это был своеобразный суперклуб с ежемесячной оплатой, пятнадцать членов которого на своих встречах питались только черной кровяной похлебкой из свинины[7]. Спартиаты могли жениться в двадцать лет, но еще десять должны были жить отдельно от жен. Военнообязанными они считались до шестидесяти лет.

Следующий класс составляли периэки, лично свободные, но не обладавшие политическими правами люди. Часто это были бывшие спартиаты[8], не выдержавшие суровости агогэ; их использовали в качестве военного резерва.

В самом низу располагались илоты, зависимое население, в основном из ахейцев, покоренных когда-то в Мессении и Лаконике. Илоты кормили спартиатов и становились жертвами ежегодных облав, на которых молодежь приучалась к войне. Склонность спартанцев порабощать другие греческие племена резко отличала их от жителей других городов-государств.

Спартанцы были не сильны в искусстве слова, поэтому почти все, что мы о них знаем, мы знаем от их врагов, например от Аристотеля, считавшего их чуть ли не гангстерами. Правда ли они кидали хилых новорожденных младенцев с обрыва на горном хребте Тайгет? Пока что археологи находили там останки лишь взрослых людей. Правда ли илотов презирали и ненавидели? Аристотель утверждал, что каждый год спартанцы устраивали на них ритуальную облаву, однако у нас есть сведения, что обращались они с илотами все же лучше, чем, скажем, афиняне со своими рабами. Илоты могли оставлять себе половину того, что производили, могли жениться, могли выкупить себя на свободу. Правда ли спартанки считались лишь производительницами все новых и новых поколений спартанцев? Может быть, но жилось им куда лучше, чем большинству гречанок. Они знали грамоту, могли иметь собственность и воздерживались от деторождения, пока их тела не будут для этого готовы. В среднем они жили на десять лет дольше афинянок.

Спартанское остроумие

Выставленный в Археологическом музее Спарты бюст великолепного спартанского воина увенчан не менее великолепной головой с улыбкой до ушей. Разве в таком городе, как Спарта, находилось место юмору? Да, там не устраивали праздник, посвященный греческому богу вина, Дионису, но был построен, например, храм Гелоса — бога смеха.

Улыбающийся спартанец. Мраморный бюст предположительно царя Леонида, 490–80 гг. до н. э.

Археологический музей Спарты © Wikimedia Commons, Ticinese

Вообще-то спартанцы славились остроумием. Сократ, если верить Платону, однажды заметил: «Если бы кто захотел сблизиться с самым никчемным из лаконцев, то на первый взгляд нашел бы его довольно слабым в речах, но вдруг, в любом месте речи, метнет он, словно могучий стрелок, какое-нибудь точное изречение, краткое и сжатое, и собеседник кажется перед ним малым ребенком»[9]. А когда Филипп II Македонский завоевал Южную Грецию, он отправил спартанцам послание с грозным вопросом, кем ему прийти к ним — другом или врагом. Спартанцы ответили: «Никем». Последовало еще более дерзкое послание: если, мол, вступлю в Лаконию, то сотру Спарту с лица земли. Ответ был также односложен: «Если».

Лаконика, область на юго-востоке Спарты, оставила о себе память в прилагательном «лаконичный», то есть «простой», «немногословный». «Аттическое остроумие», впрочем, означает остроумие тонкое, деликатное. Пожалуй, ничто не высвечивает различия лучше, чем юмор.

И все же в спартанской системе было то, что мы сейчас называем дефектом конструкции. Суровая военная подготовка, строгие ограничения в семейной жизни, огромные боевые потери неуклонно сокращали количество настоящих спартиатов. Во времена Аристотеля, то есть в середине IV в. до н. э., от 9000 граждан осталась всего тысяча, но жесткая общественно-политическая структура Спарты исключала какое-либо смешение с низшим классом илотов.

Классический период (500–323 до н. э.)

Два века необычайных достижений почти во всех областях человеческой деятельности принято называть греческим чудом. То было время становления демократии, которая была в отличие от нашей, представительной, гораздо более прямой, сначала в Афинах, а потом и в других греческих городах-государствах. В те примерно двести лет демократия успела появиться на свет, достичь расцвета, прийти в упадок и возродиться — правда, уже в других исторических условиях, когда вернулась тирания. То, чему греки научились тогда, крайне интересно и поныне.

Путь к свободе

К VII в. до н. э. греческий мир состоял более чем из тысячи городов-государств, управлявшихся элитами, настроенными против какой бы то ни было демократии. В Афинах правящие классы завладели такой большой долей городских богатств, что простые люди начали бунтовать. В 594 г. до н. э. новый правитель, Солон, понял, что пришла пора что-то менять.

По мнению Солона, корнем проблемы был избыток богатства. Еще одна Дельфийская максима на стене храма гласила: «Ничего сверх меры», и Солон воспринял ее со всей серьезностью. Он отменил долговое рабство и сделал так, что участие в управлении стало зависеть от доходов, а не от происхождения, а значит, активный средний класс теперь мог потеснить аристократию. Он разрешил всем гражданам заседать в экклесии — народном собрании, на котором принимали городские законы. Участвовать в экклесии могли даже феты (самые бедные среди свободных людей), хотя они и не имели права говорить. Превыше всего Солон ставил παιδεία (пайдейя) — образование, воспитание, видя в этом средство распространения ἀρετή (арете) — добродетели, доблести и внушения афинянам отвращения к тирании. Как он писал в своих стихах:

А от великих людей гибнет город, и к единодержцу

В плен попадает народ, если в нем разума нет[10].

И все же путь к демократии не был гладким. После Солона к власти несколько раз приходил тиран Писистрат (561–527 до н. э.). Политические реформы мало-помалу сошли на нет, но Писистрат продолжал добрые дела Солона в других областях. Он сохранил почти все его законы и решил острую для Афин проблему водоснабжения, выстроив многочисленные колодцы и акведуки. Перераспределение воды обрадовало и землевладельцев, разводивших оливковые деревья. Писистрат хорошо понимал силу популистских жестов. После своей первой ссылки он облачил какую-то высокую женщину в грудной доспех и шлем и в компании этой «Афины» триумфатором въехал в город на золотой колеснице.

В 507 г. до н. э. грянула настоящая революция: политик-реформатор Клисфен ввел новую административную единицу под названием дема («область», или «округ»). Она заложила основы понимания такого гражданства, когда классы смешивались с целью максимального — и справедливого — участия в основных делах полисов: собраниях, религиозных празднествах, судах и представительстве в «совете пятисот». На службу граждане избирались по жребию.

Должности, требующие специальных знаний, замещались путем выборов

В Афинах экклесии стали проводиться на холме Пникс, и теперь уже все собравшиеся граждане имели право говорить. Места там хватало для без малого 6000 человек (примерно пятой части граждан города), а голосовали просто — поднятием правой руки. Сначала собрания проводились ежемесячно (потом стали собираться чаще) и останавливались, лишь когда начинался дождь — знак неблагосклонности богов. Изобретенный Клисфеном буле (совет) был «мозговым центром», где вырабатывались и принимались законы жизни города.

Однако, как было известно еще Солону, демократия работает только тогда, когда граждане знают, зачем поднимают руки. По этой причине система афинского воспитания и обучала информированному участию, и поощряла его. Пайдейя издавна учила детей аристократов быть образцовыми гражданами полиса. Теперь ее распространили и на средние классы. Целью была выработка арете в каждой области. Ее программа предполагала глубокое изучение свободных искусств и точных наук, физическое и нравственное воспитание через знакомство с музыкой, поэзией и философией. Самое же главное место отводилось риторике — искусству, насущно необходимому в условиях прямой демократии.

У Спарты была своя система, нацеленная на формирование безграничной преданности полису, но уделявшая основное внимание военной подготовке. Никаких творческих задатков она не развивала: так и не появилось ни спартанского храма, равного Парфенону, ни спартанского драматурга, равного Эсхилу.

Войны с Персией

Именно эти два очень разных греческих полиса в начале V в. до н. э. столкнулись с нашествием персов. Дарий, «царь царей», как его называли в Персии, хотел наказать Афины за то, что они подбивали греческие города Малой Азии восстать против его правления. В 490 г. до н. э. армия Дария переправилась через Эгейское море и высадилась восточнее Афин, у селения Марафон. Там, на самом берегу, ее разгромили афинские гоплиты, и персы отправились восвояси.

Фидиппид

История молодого гемеродрома («бегущего целый день», скорохода), который пробежал 150 миль (ок. 240 км) до Спарты — с просьбой прислать войско на подмогу — и обратно, затем принял участие в битве, а потом пробежал еще 25 миль (ок. 40 км) от Марафона до Афин, чтобы сообщить о победе, может быть, и относится к области преданий, но до сих пор захватывает. Фидиппид, говорят, сделал это и пал замертво — и неудивительно, ведь за три дня он пробежал больше 300 миль (свыше 480 км).

Подвиг Фидиппида вдохновлял организаторов первого современного марафонского забега, состоявшегося в 1896 г. на возрожденных Олимпийских играх, а теперь в них участвуют миллионы людей по всему миру. Благодаря ему греческие бегуны XX в. триумфально побеждали в важнейшие моменты истории своей страны. Рассказ о них еще впереди.

Через десять лет, уже при сыне Дария, Ксерксе, персы пришли снова, но уже с гораздо более многочисленной армией. При Дарии спартанцы ограничились лишь казнью нескольких персидских посланников, а их войска пришли только к самому окончанию Марафонской битвы. В этот раз все было по-другому. Царь Леонид и триста спартанских гоплитов заняли оборону у Фермопильского ущелья, где вместе с другими греками три дня отражали нападение врага, пока местный житель по имени Эфиальт не показал персам обходной путь в тыл греческого войска. Ксеркс продвинулся вперед, чтобы взять Афины и расположиться в Акрополе, и готовился к сражению с греческой армией, собравшейся у Коринфа. Однако сначала ему нужно было добиться господства на море. Применив хитроумную тактику, афинский полководец Фемистокл загнал огромный персидский флот в неширокий пролив у острова Саламин, где его уничтожил греческий флот, гораздо меньший по численности. Через год персидское войско было уничтожено в битве при Платеях, чей исход ознаменовал победу греков над вторгнувшейся армией неприятеля.

Почти из семисот полисов материковой Греции толь-ко тридцать один объединились в союз против персов. Так, Фивы, которые вместе со Спартой сражались у Фермопил, потом переметнулись на другую сторону, да и вообще за персов греков воевало больше, чем против них. Это означало, что репутация Афин и Спарты после войны значительно упрочилась, хотя их государственное устройство так и осталось очень разным.

Для афинян победа над Персией означала еще и полное торжество системы, объединявшей представителей всех классов в один полис. До демократии народ защищали представители аристократии — всадники. Потом это делали зажиточные и средние по достатку свободные граждане — гоплиты, победители битвы при Марафоне. У острова Саламин на веслах триер сидели беднейшие из граждан, внесшие свой вклад в исход сражения.

Спартанская же система основывалась на железной дисциплине, которая помогла выстоять при Фермопилах. Строилась она на порабощении других греков. Афиняне, может, и отдавали должное ее действенности — а при необходимости охотно брали спартанцев в союзники, — но для них Спарта была в равной мере и угрозой, и примером для подражания.

Как раз афиняне выдвинули из своих рядов, пожалуй, крупнейшего военачальника тех войн. Фемистокл стал тайным вдохновителем великолепной уловки, которая привела к разгрому персов у Саламина. Потом, в десятилетие между двумя вторжениями, он сумел убедить сограждан не делить между собой, как было принято, доходы от серебряных рудников, а разумно направить эти средства на строительство новых кораблей.

Оракулы

Фемистокл мастерски толковал предсказания Дельфийского оракула в свою пользу. Когда афиняне спросили, как им обороняться от персов, прорицательница ответила: «Лишь деревянные стены дает Зевес Тритогенее несокрушимо стоять во спасенье тебе и потомкам»[11]. С тем же успехом она могла бы дать совет забаррикадировать Акрополь, но Фемистокл настоял, что речь шла о морских судах. Афиняне согласились с этой версией и победили при Саламине. Ответы Пифии славились своей неоднозначностью. Часто значение всей фразы менялось в зависимости от выбора места постановки запятых.

В Дельфах прорицательница выкрикивала свои пророчества в седьмой день каждого месяца: семерка считалась священным числом Аполлона. Говорили, что в транс ее приводили пары́, исходившие из расщелины в земле. Цари весьма ее почитали, а туманные ответы порой меняли судьбы целых империй.

В других священных местах пытались отгадать, о чем шумит ветер в деревьях; так, например, было в храмах Зевса и Дионы, в эпирской Додоне. В музее города Янина хранятся свинцовые таблички, исписанные вопросами, которые задавали оракулу. Есть среди них и такой: «Лизаний спрашивает Зевса Найоса и Диону, от него ли тот ребенок, которого сейчас носит Аннила».

Лидийский царь Крёз, говорят, проверял истинность предсказаний тем, что его люди задавали оракулам вопрос, что он делал в это самое время. Только в Дельфах ответ оказался верным: «Ел баранину и черепаховую похлебку».

Если оракулы отвечали слишком уж непонятно, греки шли в ближайший Νεκρομαντεῖον (Некромантион, оракул мертвых). Там они, отведав свинины, ячменного хлеба и некоего вещества, опускались глубоко под землю по каменным ступеням и длинным коридорам, чтобы задать умершим свои вопросы и выслушать ответы. Жрецы часто вещали откуда-то сверху: в воздухе их поддерживали скрытые механизмы.

После поражения персов городам-государствам оставалось искать защиты либо у Афин, либо у Спарты. По принципу дорийского или ионийского племенного родства начали формироваться два противоборствующих блока. Все население Пелопоннеса, кроме аргосцев, тяготело к Спарте. Жители земель севернее перешейка, кроме фиванцев и почти всех островитян, тяготели к Афинам.

Эсхил: воин и драматург

Эсхил — ярчайший представитель золотого века, когда, по словам Геродота, возросло могущество Афин: «Ясно, что равноправие для народа не только в одном отношении, но и вообще — драгоценное достояние. Ведь, пока афиняне были под властью тиранов, они не могли одолеть на войне ни одного из своих соседей. А теперь, освободившись от тирании, они заняли безусловно первенствующее положение»[12].

Когда к власти пришел Клисфен, Эсхилу было 15 лет, и он был свидетелем революционного введения дем, а вслед за ними и афинской демократии. Он пережил и ее апофеоз, сражаясь гоплитом сначала при Марафоне (там погиб его брат), потом при Саламине и Платеях. Его личный опыт впоследствии пригодился как нельзя лучше, и его немногочисленные дошедшие до нас пьесы звучат подлинными гимнами торжества свободы над деспотизмом, порядка над хаосом.

Эсхил называл свои сочинения «крохами, падающими от богатой трапезы Гомера»[13], а самое знаменитое его произведение, трилогия «Орестея», рассказывает о воспетом Гомером движении от божественного хаоса к человеческому порядку. Все начинается с возвращения Агамемнона из Трои и его гибели от руки собственной жены, Клитемнестры. Это была ее месть за то, что много лет назад он принес их дочь, Ифигению, в жертву богам, и получил попутный ветер для морского похода на Трою. Во второй пьесе их сын, Орест, убивает мать, мстя за отца. В третьей пьесе Ореста преследуют богини мести и ненависти (фурии), карая за убийство матери. В конце концов Орест попадает в Афины, где богиня — покровительница города, созывает суд из двенадцати граждан. Они выносят ему оправдательный приговор и переименовывают фурий в эвменид («благосклонных»), всегда стоящих за закон и порядок, против кровной мести и хаоса.

Характерно, что в надписи на могильном камне Эсхила в Геле ни слова не сказано о его пьесах:

Памятник сей покрывает Эсхила Афинского тело,

Гела его приняла, дочь плодоносной земли.

Помнит отвагу его марафонская роща и племя

Длинноволосых мидян, в битве узнавших его[14].

Это значит, что сам Эсхил считал: защита полиса простым гоплитом была куда важнее его гениального драматургического дара.

У Эсхила Ореста судят на Ареопаге — большом холме рядом с Акрополем, в самом центре Афин. Именно там выносили приговоры по самым серьезным делам, таким как убийство или намеренное уничтожение оливковых деревьев, которые издавна было принято посвящать богине Афине. А через несколько веков именно там апостол Павел рассказал изумленным афинянам о христианстве.

Перикл

На волне победы над персами в Афинах быстро и высоко вознесся одаренный оратор по имени Перикл. Годам к тридцати пяти он уже стал влиятельным политиком и на холме Пникс убеждал сограждан приспособить демократию для того, чтобы сделать город богаче и многолюднее.

Реформы, которые Перикл провел в 461 г. до н. э. дали, как никогда, много власти простым афинянам. Так, за участие в работе судов (а позднее и в экклесиях) они должны были получать плату из городской казны, а это означало, что теперь делать это мог любой желающий. Залог величия Афин Перикл видел в активной позиции представителей каждого слоя их одаренных жителей, воспитанных, чтобы работать на общую пользу. Людей, не участвовавших в общественной жизни, называли идиотами[15].

Перикл произносит надгробную речь на холме Пникс в честь погибших афинян в 431 г. до н. э. Картина Филиппа фон Фольтца, 1852 г. © Wikimedia Commons/Rijksmuseum

Возведение Парфенона

В наши дни, помимо всех прочих заслуг, Перикла чтут еще и за перестройку Акрополя. Надзирать за работами он поставил скульптора и архитектора Фидия (480–430 до н. э.), пожалуй, величайшего из творцов классического периода. Статуя Зевса в Олимпии, созданная им и признанная одним из Семи чудес света, была столь совершенна, что сам бог выразил свое восхищение ударом грома.

Работы в Акрополе начались в 446 г. до н. э.; тогда Фидий сделал из золота и слоновой кости огромную статую Афины, которую предполагалось поставить в Парфеноне. Вслед за ней были возведены Пропилеи — входная группа — и небольшой храм Афины-Ники (Победительницы). К 421 г. до н. э. все было закончено.

Перикла жестоко критиковали за размах строительства в Парфеноне. И, вероятно, гений Фидия вызвал острый приступ чувства, которое греки называли φθόνος (зависть). В 432 г. до н. э. его, не без политической подоплеки, обвинили в растрате, и по приговору экклесии заключили в тюрьму. Один из знаменитейших в истории скульпторов, по-видимому, там и окончил свои дни.

Многие афиняне, а особенно самые богатые из них, считали, что реформы могут лишь опасно усилить незнатных граждан. Страсти разыгрались не на шутку. Соратник Перикла, Эфиальт, пал от руки убийцы вскоре после принятия законов.

Сколько же в городе насчитывалось граждан? В конце Греко-персидских войн — 30 000, а вместе с женщинами и рабами численность населения достигала 250 000 человек. Однако с тех пор Афины сильно выросли. Чтобы сдержать неуправляемый рост — и, наверное, успокоить богатейших граждан — в 451 г. до н. э. Перикл принял закон, по которому человек мог считаться гражданином Афин, только если оба его родителя были афинянами, а не хотя бы один из них, как раньше.

Домашний успех демократии побудил Перикла и членов собрания объединить своих союзников в содружество равных. В 478 г. до н. э. Афины создали Делосский, или Первый Афинский морской, союз городов-государств, по большей части расположенных по побережью Эгейского моря и Малой Азии. Основной целью было продолжение борьбы против Персии, для чего члены союза могли предоставлять либо корабли, либо деньги. Большинство выбирало деньги.

Делос и Делосский союз

Союзная казна хранилась на острове Делос, родине Аполлона и Артемиды, столь священном, что даже персы не осмеливались там появляться.

Его почитала вся Эллада, и с этой точки зрения место было очень удобное. Никого особо не волновало, что эллинотамиями (хранителями казны) были сплошь афиняне, хотя союз принес много хорошего всем: вытеснил персов с греческих территорий, очистил Эгейское море от пиратов, поощрял торговлю, ввел общую для всех денежную единицу (серебряную тетрадрахму с изображением мудрой совы — символа Афины). Большинство городов-государств союза приняли тот или иной вариант афинской демократии. Однако, когда Персия стала грозить очень недвусмысленно, они начали задавать вопросы, почему это вдруг стали расти суммы взносов и почему так много денег уходило на разные афинские дела, на строительство Парфенона, например.

Афинская демократия начала приобретать имперские черты. Наксос и Тасос попробовали было выйти из союза, но Афины ответили тем, что разрушили их стены. В 454 г. до н. э. Перикл перенес казну в Афины, не только обидев этим всемогущего бога, но и, можно сказать, наплевав на все принципы демократической законности.

Негладкими были и отношения со Спартой, которая так и осталась в стороне. В 465 г. до н. э. она попросила Афины помочь в подавлении очередного бунта илотов. Афины послали 4000 гоплитов к лагерю повстанцев у горы Итома близ Мессены, но они повели себя так, что спартанцы заподозрили, что прибывшие вот-вот переметнутся на другую сторону и поддержат рабов. Гоплитов отправили домой.

Афинское чувство филотимо получило ощутимый, и притом публичный, удар, так что исход теперь мог быть только один.

Понятия чести и славы

Понятие φιλότιμο (буквально «любовь к чести») до сих пор в большом ходу в Греции. Оно охватывает собой целый спектр ценностей, почитаемых с древности.

В культуре, где на загробную жизнь не обращали большого внимания, слово κλέος (клеос) обозначало вечную славу, как правило, заслуженную на поле битвы. Такую славу, как считали, поэты будут потом воспевать в веках.

Словом τιμή (тими) обозначали почести, воздававшиеся еще при жизни, тоже завоеванные на поле брани и тоже, в подавляющем большинстве, мужчинами.

Главнейшей из добродетелей считалась ἀρετή (арете), а ее достижение — целью древнегреческого воспитания. Под этим понимали образованность, сноровку, мужество и опять же успехи на военном поприще.

Назидательной противоположностью всем этим разновидностям чести считался αἰδώς (эйдос) — страшный позор, которому подвергались совершившие подлость или серьезную ошибку. Успех много значил в Афинах.

Писатель и историк Дж. Э. Лендон в «Песни гнева» (Song of Wrath), превосходно написанной истории Пелопоннесской войны, утверждает, что основной ее движущей силой было как раз φιλότιμο, а не необходимость в расширении территории. Унижение противника, а не завоевания — вот что было главным для обеих сторон.

На долю женщин оставался лишь δόλος, то есть обман, хитрость и вероломство. Воплощением долоса была Пандора, которая красотой, ложью и льстивыми словами умела соблазнять мужчин и опустошать их кошельки. Ее имя означает «всем одаренная», потому что при появлении на свет она получила подарок от каждого олимпийского бога.

Пелопоннесская война

Подобно двум мировым войнам XX века, кровопролитная война Афин и Спарты, продолжавшаяся почти тридцать лет, поменяла все. Разожгла ее смесь гордыни, зависти и оскорбленного достоинства, что довольно обычно для войн, но самой главной причиной стало столкновение двух очень разных вариантов управления. В итоге спартанская олигархия восторжествовала над афинской демократией (правда, ненадолго). Тогда уже оба противника сделались жалкими карикатурами того, чем некогда были. Спарта перечеркнула военные победы при Фермопилах и Платеях, призвав на помощь персов, а афинская демократия скатилась в популизм.

Для Афин война началась хорошо. Перикл убедил сограждан отринуть все разногласия и укрыться за городскими стенами, чтобы не сталкиваться со спартанскими гоплитами. Господство афинян на море обеспечило им бесперебойное снабжение продовольствием, а их триеры всерьез грозили Пелопоннесскому союзу во главе со Спартой.

Историк Фукидид воспроизвел знаменитую речь Перикла на похоронах афинских воинов, павших в 431 г. до н. э., после года военных действий. Она дает некоторое представление о самоуверенности афинян в то время.

Обычаи у нас в государстве не заемные: мы не подражаем другим, а сами подаем пример… Мы стараемся сами обдумать и обсудить наши действия, чтоб не браться за нужное дело, не уяснив его заранее в речах; и сознательность делает нас сильными, тогда как других, наоборот, бездумье делает отважными, а раздумье нерешительными… Государство наше по праву может зваться школой Эллады, ибо только в нем каждый может найти себе дело по душе и по плечу и тем самым достичь независимости и благополучия[16]…

Отрывок из речи Перикла

Речь была обращена к горевавшим афинянкам (в связи с важностью происходившего им разрешили присутствовать), потерявшим на войне отцов, сыновей и братьев. Перикл сказал, что их боль оправдана славой Афин, «школы Эллады». Впрочем, эти потери были мелочью по сравнению с тем, что ждало впереди.

Через год плотно заселенный город накрыла эпидемия, названная греками чумой, хотя, возможно, это был и тиф. От болезни погибла треть жителей, в том числе и сам Перикл. Фукидид тоже заболел, но выздоровел и стал свидетелем крушения афинского уклада.

Люди видели, что все гибнут одинаково, и потому им было все равно, что чтить богов, что не чтить, а до людского суда и наказания никто не рассчитывал дожить.

Такое безразличие мало-помалу стало влиять на афинскую политику, потому что новое поколение популистов играло на страхе и гневе простых граждан. В 427 г. до н. э. в расчете на помощь от Спарты против Афин поднялся полис Митилена на острове Лесбос. Спартанцы не пришли, и город был вынужден сдаться. Собрание, заведенное речами демагога Клеона, проголосовало за то, чтобы казнить всех мужчин Митилены, а всех женщин и детей продать в рабство, и немедля отправило туда триеру для исполнения приговора. На следующий день, одумавшись, афиняне отправили на Лесбос другой корабль с известием об отмене предыдущего приказа. Гребцы работали веслами день и ночь, прибыв как раз тогда, когда на берегу оглашали приговор. Митиленцев спас попутный ветер.

В 421 г. до н. э. первая стадия войны закончилась Никиевым миром, примерно вничью, но, похоже, Перикл унес с собой в могилу все остатки афинской мудрости. Демократия, процветавшая при нем, выродилась в нечто совершенно другое.

Охлократия в действии: поход на Сицилию

Слово «охлократия» обязано своим появлением греческому историку Полибию, жившему во II в. до н. э. Изучая пятисотлетнюю историю греческого политического эксперимента, он выявил некий цикл (ἀνακύκλωσις, анакиклосис): начиналось все с анархии (отсутствия всякой власти), за которой, последовательно сменяя друг друга, шли монархия (власть одного), аристократия (власть лучших), олигархия (власть немногих) и, наконец, демократия (власть народа). Охлократия, или власть толпы, наступала, когда разочарованное большинство начинало искать ответы на свои вопросы у популистов-демагогов.

Дальнейшие события Пелопоннесской войны разыгрывались точно по сценарию Полибия. К 415 г. до н. э. Афины со Спартой уже шесть лет жили в мире, хотя и весьма зыбком. Когда у афинян появилась возможность поддержать выступление против проспартанских правителей сицилийских Сиракуз, собрание раскололось на «партию мира» во главе с Никием и ярых сторонников продолжения войны под предводительством Алкивиада. Последний подбил проголосовать за организацию большого похода на Сицилию. Дело было рискованное: в случае неудачи афинянам пришлось бы одним, без посторонней помощи оборонять свой полис.

И это оказалась не просто неудача, а настоящая катастрофа. Сначала у афинян было два лидера: Никий и Алкивиад. Потом Алкивиад переметнулся на сторону Спарты, что, естественно, усилило сиракузцев. Афинские армия и флот были уничтожены. Так произошел коренной перелом в ходе войны, и, хотя Афины сражались еще десять лет, они уже были существеннейшим образом ослаблены.

В самом конце войны Афины оказались в более-менее постоянной осаде. Спарта, объединившись со своим прежним недругом, Персией, сумела построить большой флот, заблокировавший город с моря. В 404 г. до н. э. обессиленные голодом Афины сдались на милость победителя.

Последствия

Спарта не стала стирать Афины с лица земли. Вместо этого были снесены городские стены и установлен суровый олигархический режим.

Тридцать тиранов, как назвали группу проспартанских правителей Афин, находились у власти недолго. К 402 г. до н. э. снова установилась демократия, и афиняне начали думать, как бы ее усовершенствовать. Для противодействия беспринципным демагогам вроде Клеона они создали новый выборный орган, который должен был тщательно проверять решения собрания. Это был не поворот на сто восемьдесят градусов, а прокладка нового маршрута, необходимого для укрепления афинской демократии.

Суд над Сократом

Суд над семидесятилетним Сократом, состоявшийся в 399 г. до н. э. и закончившийся казнью, хорошо передает нездоровую атмосферу, сложившуюся в Афинах после поражения, когда люди терялись в догадках, почему все вышло именно так. Философа обвинили в том, что он не почитает богов и плохо влияет на молодежь. Афинянам, считавшим, что свободы стало слишком много, казалось, что он получил по заслугам.

Сократ был афинским «оводом»[17] и все время убеждал сограждан не допускать упадка демократии в городе. На улицах города его нельзя было не заметить: он буквально одолевал прохожих вопросами. Многие считали, что он настраивал молодежь против старшего поколения, и винили философа, что этим он развращал ее.

Что же до непочтения к богам, тут на руку сыграла оборона против спартанцев. Многим из пятисот выборных членов суда наверняка казалось очевидным, что боги отвернулись от города. Не Сократ ли дерзко добавил собственных божеств к традиционному афинскому пантеону? Так или иначе, вынесенный смертный приговор свидетельствовал о состоянии общества: оно находилось в смятении и все еще во власти толпы, а это было как раз то, от чего афиняне старались уйти.

Тем временем победительница Спарта задумалась, а почему бы ей не захватить более крупные Афины и не распространить свой олигархический стиль правления где только можно. Однако взвалить на свои плечи Афины означало и принять на себя их обязательства, и уже совсем скоро Спарта втянулась в очередную войну с Персией (400–387 до н. э.), встав на защиту греческих городов Малой Азии.

За свою гордыню спартанцы расплатились сполна. В 395 г. до н. э. крупные полисы Фивы, Коринф, Афины и Аргос объединились против них при поддержке персидского царя, который только рад был сыграть на несогласии в стане греков. Впрочем, в последний момент персы переметнулись на другую сторону. Они немедля навязали противнику унизительный мир, восстановив контроль над греческими городами в Малой Азии и лишив побежденных всего, что было теми приобретено в предыдущих персидских войнах. Тем не менее даже и при таком исходе войны было ясно, что Спарта слабеет. Нужен был только лидер, способный этим воспользоваться.

Фивы и окончание господства Спарты

Таким лидером оказался Эпаминонд, глава Фив — одного из старейших городов-государств Греции. Жители гордились, что их город основал Кадм, первый из мифических героев, а фиванский акрополь, Кадмею, даже назвали в его честь. Исторически этот город всегда управлялся тираном или олигархией и во время Пелопонесской войны сохранял верность Спарте. Потом фиванцы заподозрили, что их обманули. За свою поддержку они не получили давно желанную территорию и были очень обижены тем, что спартанцы пощадили их старого противника, Афины. Вот почему они присоединились к союзу против Спарты. Когда союз потерпел поражение, Спарта, нарушив условия мира, отправила в Фивы гарнизон, который должен был занять Кадмею, что было столь же вероломно, сколь незаконно.

Эпаминонд, фиванский государственный деятель и опытный военачальник, не стал терять времени. Он собрал готовую идти в бой группу из фиванцев, изгнанных в Афины (они охотно приняли тамошнюю демократию), и молодых горожан и повел их в Кадмею, чтобы изгнать оттуда спартанцев.

Война, разрушившая величие Спарты и покончившая с господством лакедемонян на суше и на море, началась с той ночи…[18]

Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Пелопид

В 378 г. до н. э. при Эпаминонде Фивы впервые приняли демократию. Их новая, реформированная армия могла теперь защищать Спарту и продвигать эту политическую систему по всей Греции. Через семь лет, в сражении при Левктрах (371 до н. э.), Эпаминонд совершил немыслимое: одержал верх над спартанцами. Миф об их непобедимости рассыпался в прах.

Эпаминонд

Пожалуй, до Филиппа II Македонского никто не сделал для изменения политической карты Греции больше, чем Эпаминонд. Французский философ XVI в. Мишель Монтень считал его «третьим и наиболее… выдающимся человеком»[19] из когда-либо живших[20]. Такую высокую оценку он заслужил благодаря двум деяниям: победе над Спартой и освобождению ее илотов.

Эпаминонд победил спартанцев при Левктрах в 371 г. до н. э., воспользовавшись тактикой, которую применяли их же гоплиты. Вместо того чтобы поставить лучшие силы на правый фланг, он разместил их слева, и притом в 50 шеренг вместо обычных 12. Наименее опытным бойцам правого фланга он приказал, как писал Диодор Сицилийский, «избегать сражения и при наступлении врага отступать»[21]. Сосредоточив превосходившие силы против фронта врага, который уже слабел, он сумел нанести ему сокрушительный удар с фланга.

Своим успехом Эпаминонд был обязан в том числе и элитному подразделению фиванской армии, чья система подготовки ничем не уступала спартанской агогэ. Это был «священный отряд» из 300 гоплитов, разбитых на 150 пар, в каждой из которых один человек был старше второго, и их связывало нечто большее, чем просто мужская дружба. Именно они не дали гораздо более многочисленной спартанской армии окружить фиванцев, чем обеспечили успех при Левктрах.

Эпаминонд был не только блестящим военным тактиком, он также прекрасно понимал, что армия, состоявшая из граждан Спарты, решала свои задачи лишь потому, что все остальное делали рабы. Освободив мессенцев, а потом и оказав им помощь в строительстве города-крепости, Мессены, Эпаминонд нанес удар по образу жизни спартанцев.

В 362 г. до н. э., в крупнейшем в греческой истории сражении гоплитов при Мантинее, Эпаминонд одержал свою величайшую победу и положил конец превосходству Спарты. Это был его последний бой: в нем он получил смертельное ранение и вскоре скончался.

В истории Эпаминонд остался аскетом, неподкупным героем без страха и упрека. «Переформатировать» Грецию — за счет не только разгрома Спарты, но и повсеместного распространения демократии — его, скорее всего, побуждали не столько личные амбиции, сколько чувство морального долга. Он заслуживает, чтобы о нем вспоминали чаще и отдавали должное его заслугам.

В том же 378 г. до н. э. в Фивах утвердилась демократия, и они вступили во Второй Афинский морской союз. Он, похоже, извлек уроки из участи злосчастного Первого Афинского морского (Делосского) союза, существовавшего веком ранее. Никаких обязательных платежей и приношений не существовало, самостоятельность каждого участника признавалась и уважалась. Скоро их стало уже семьдесят пять, и во многих установилась демократия.

Это образование весьма способствовало тому, что вторая четверть IV в. до н. э. стала золотым веком древнегреческой демократии.

Пол Картледж. Демократия: Жизнь (Democracy: A Life); курсив автора

Союз оказался недолговечным. Афинско-фиванские отношения вскоре ухудшились, а к середине века многие острова отложились от союза и отказались от всяких разновидностей демократии.

И в самих Афинах не прекращался поиск лучших способов управления. Величайшие умы полиса не отбрасывали ни один из вариантов. Ксенофонт стоял за конституционную монархию: царя, который правил бы с согласия и при поддержке аристократов, да еще и пользуясь их советами. Ритор Исократ делал ставку на воспитание, которое бы сделало всех горожан философами, способными обличать лживые речи демагогов. Платон ратовал за необычную и весьма грубую утопию, одновременно и реакционную, и опередившую свое время.

«Государство» Платона

Пожалуй, ни одна книга не вызывала столько споров между историками, как диалог Платона под названием «Государство». Для одних это воплощение здравого смысла, положенного в основу принципа организации британских закрытых школ-интернатов; для других — набор жутковатых инструментов для строительства подобия «дивного нового мира». Руссо, определивший дух французской революции, писал, что «Государство» — «прекраснейший, какой только был когда составлен, трактат о воспитании»[22].

Платон верил в меритократию разумных людей, привлекавшихся из всех слоев общества и обладающих природными склонностями, которые они развили благодаря воспитанию. По его мнению, человечество естественным образом делилось на «золото» («хранителей» государства), «серебро» (тех, кто создает богатства) и «бронзу» (землепашцев и ремесленников). Талант не всегда передается по наследству, и поэтому общество должно осуществлять непрерывный отбор.

Одни платоновские идеи (например, о воспитании детей обществом и «благородной лжи» государственной пропаганды) сегодня кажутся нам совершенно неприемлемыми, а другие (о социальной мобильности и равенстве мужчин и женщин) удивительно опередили время. Самая главная его мысль остается актуальной и сегодня: воспитание имеет непреходящее значение для благополучия и стабильности общества.

Аристотель, впитавший идеи Платона, давал ученикам задание собрать сведения о известных на тот момент политических системах городов-государств. Получилась таблица — шесть способов, которыми управлялись полисы, сгруппированных по тому, кто правит и чье благо ставится во главу угла. В верхнем ряду расположены три «правильных» формы правления; в нижнем — форма, в которую может выродиться каждая из них. Аристотель усматривал причину поражения Афин в Пелопоннесской войне в крайней форме их демократии. Сам он считал демократию искаженной формой политии, которая, как он полагал, предоставляла наилучшие возможности управления в интересах большинства в течение наиболее длительного периода времени.

«Политика» Аристотеля

Аристотель считал, что полис представлял собой идеальное сообщество для управления — ведь само слово «политика» буквально означает «дела, относящиеся к полису». Лучшими способами управления городом-государством были просвещенная монархия или аристократия, но они, как правило, вырождались в тиранию и олигархию. По этой причине он предпочел более ограниченную форму демократии, предложенную Клисфеном и Периклом. Его полития соединяла в себе прямое участие граждан (в том числе женщин) и выборы на должности, требовавшие определенного опыта и навыков (например, в военных или финансовых вопросах). Все это основывалось на четырех принципах, защищавших систему от нападок популистских демагогов.

УМЕРЕННОСТЬ — предписанная Солоном нелюбовь к крайностям, особенно к роскоши и излишествам. Точно так, как предписывал Дельфийский оракул: «Ничего сверх меры».

СИЛЬНЫЙ СРЕДНИЙ КЛАСС — выполняет роль «мостика» между тиранией бедноты (в которую рисковала превратиться демократия) и тиранией богатых (а это главная ловушка, куда попадает олигархия). Сам Аристотель писал: «Главное неоднократно упоминавшееся правило — следует наблюдать за тем, чтобы часть населения, которая желает сохранения существующего строя, была сильнее той, которая этого не желает»[23].

ЗАКОНОДАТЕЛЬНАЯ СИСТЕМА — стойкая к изменениям политической погоды. Снова процитируем Аристотеля: «Человек, нашедший свое завершение, — совершеннейшее из живых существ, и, наоборот, человек, живущий вне закона и права, — наихудший из всех». Законы должны легко приспосабливаться к изменяющимся условиям, но создаются они для того, чтобы поддерживать политическое устройство государства, а его следует менять лишь изредка.

ВОСПИТАНИЕ (пайдейя) для достижения добродетели, доблести (арете) — нужно, чтобы граждане умели участвовать в управлении полисом и делали это на началах законопослушности (эвномии).

«Одним из условий свободы» Аристотелю представлялось участие в управлении («по очереди быть управляемым и править»), а залогом успешного участия в управлении было воспитание. Насколько демократия была хороша, зависело от нравственного состояния граждан. Человек — «по природе своей… существо политическое», а люди в целом, если они хорошо образованы и воспитаны, были столь же хороши, а то и лучше, чем любая элита, заявлявшая, что правит в их интересах.

Филипп II Македонский

Пока в Афинах бурлила интеллектуальная энергия, мир за пределами этого полиса истекал кровью после войны, растянувшейся на несколько десятилетий. Бесчинствовали разбойничьи шайки, с полей не убирали урожай. Даже в самих Афинах перестали работать суды — в казне не хватало денег, чтобы платить выборным судьям.

Это сражение внесло еще большую путаницу и замешательство в дела Греции, чем было прежде[24].

Ксенофонт о состоянии Греции после битвы при Мантинее (362 до н. э.), Греческая история. VII, 5, 27

Чтобы восстановить порядок, грекам нужен был сильный лидер. Филипп II (382–336 до н. э.), царь Македонии с 359 г. до н. э., уже сделал свое северное царство богатым и растущим, а армию крепкой. Во многих отношениях он был как будто «одним из них»: столицу его страны, Пеллу, основали как греческий город, говорил он на разновидности греческого языка, а свой род вел от аргосской династии Аргеадов.

В 346 г. до н. э. пожилой афинский философ Исократ обратился с посланием к Филиппу. За тридцать пять лет до того он призывал афинян возглавить всегреческий поход на Персию. Теперь, в куда более непростые времена, философ обращался к македонским воинам. Без их вмешательства все грозило закончиться анархией.

Если Ясон только с помощью слова сумел так возвеличиться, какова же будет твоя слава, если ты осуществишь это на деле и главным образом попытаешься полностью сокрушить это царство или по крайней мере захватить как можно больше земли… основать города на этой территории и поселить там тех, кто скитается теперь за неимением необходимых средств к жизни и вредит всем встречным. И если мы не остановим роста их численности… их незаметно для нас станет так много, что они будут нисколько не менее опасны для эллинов, чем для варваров[25].

Исократ. Филипп

А вот прочих греков очень пугали притязания Филиппа на абсолютное правление. В 340 г. до н. э. великий государственный деятель Демосфен убедил городское собрание разорвать с ним договор. По этой причине, когда в 338 г. до н. э. произошла битва при Херонее, войско Афин и других городов-государств (кроме Спарты) было разбито в пух и прах фалангами армии Филиппа.

Побежденных Филипп объединил в Коринфский союз и назначил себя гегемоном для осуществления военного руководства союзными войсками в задуманной им общегреческой войне против Персидской империи. Вскоре после этого его убили.

Конец демократии

Истинная демократия закончилась в Греции в 338 г. до н. э. Она просуществовала довольно долго: больше двух веков. Афины за это время пережили войну, поражение, чуму, переворот и даже разрушение персами, но лишь однажды склонились перед тиранией, да и то ненадолго. Демократия вознесла полис к вершинам богатства и влияния. До самого конца, пока тирания властно не постучала в ворота, Афины изо всех сил боролись за восстановление демократии. О сегодняшнем положении дел такого не скажешь.

Вместе с демократией ушел в небытие и определенный способ мышления. Аристотель одним из последних греческих философов ставил хорошую жизнь в зависимость от политического контекста, в котором она проходила. Новым поколением стали философы наподобие киника Диогена, который спал в бочке и желал не реформировать полис, а держаться подальше от государственных дел. Для таких, как он, главным было достижение независимости от общественных и политических вопросов, то есть внутренней свободы личности. Как мы увидим далее, через несколько веков эти принципы плавно перейдут в новую религию — христианство.

Александр Македонский

Слава Александра сияла несколько веков, а сам он стал чуть ли не мифологическим героем. Он был великолепным лидером, которого любили люди, а чуть ли не каждое его сражение до сих пор изучают в военных академиях Сандхерста и Вест-Пойнта. Он обладал острым умом, отличался любознательностью и готовностью учиться у тех, кого завоевывал. От Египта до Афганистана он основал множество городов; с его наследием связан великолепный период под названием «эллинизм».

Кем он был, дерзким первопроходцем или жестоким завоевателем? Пожалуй, и тем и другим. Проживи он дольше, со временем его репутацию наверняка погубили бы мания величия и паранойя, а может, и приступы хмельного бешенства (в таком состоянии он убил лучшего друга, Клита, который когда-то в сражении спас ему жизнь).

Он просчитался лишь в том, что не назначил наследника. Говорят, когда уже на смертном одре его спросили, кому достанется трон, он прошептал: «Достойнейшему» (не четкое указание, учитывая, что тогда вокруг него собрались одни альфа-самцы). Результатом стали более чем полвека военных действий.

А был ли греком Александр Македонский?

Две европейские страны претендуют на то, что Александр Македонский принадлежит им, поэтому такой вопрос не лишен смысла. Что же значило быть греком в то время, когда само понятие «нация» еще не изобрели? По Геродоту, все определяли язык, религия, кровь и образ жизни. Александр родился в Македонии, но говорил по-гречески, почитал греческих богов, а семья его матери, Олимпиады, происходила из греческой области Эпир.

Но можно ли было сказать о человеке, утверждавшем, будто он сын Зевса-Аммона (некоего гибрида греческого и египетского божеств), что он вел истинно греческий образ жизни? Его образ жизни, прежде всего, ставил во главу угла граждан полиса, а вовсе не их богов.

Не совсем ясно, какой уровень демократии Александр Македонский допускал в пределах своей обширной державы, раскинувшейся от Пеллы на западе до Пенджаба на востоке. Все одиннадцать лет, пока она расширялась, он, говорят, спал с созданной его наставником Аристотелем рукописью сочинений Гомера под подушкой. Кто же был для него источником вдохновения — Аристотель или Гомер? Что ему было ближе — неистовый героизм Ахиллеса или настойчивое стремление Одиссея к честной и простой жизни? Что было убедительнее — полития Аристотеля или его же просвещенная монархия, которую тот считал идеалом (пусть и вряд ли осуществимым)?

Точно мы уже никогда не узнаем, что думал Александр о демократии и какие у него были долгосрочные планы насчет своей державы. Несомненно одно: он желал не только подчинить весь мир, но и научить его быть греческим.

Это была по всем статьям незаурядная кампания, куда масштабнее тех, что совершили потом Цезарь или Наполеон. Греческие города-государства участвовали в ней без особой охоты, выставив лишь 7000 пехотинцев и 600 всадников. Они так и не простили Александру разрушения Фив, которые посмели восстать на тогда еще молодого царя. Спарта и вовсе осталась в стороне.

С тридцатипятитысячной армией Александр пошел сначала на Трою, следуя путем, который совершил Ксеркс в 480 г. до н. э. Это был акт мести за Грецию. В 334 г. до н. э. у реки Граник в Северной Анатолии он разбил местных сатрапов, посланных, чтобы остановить его, а потом двинулся на разграбление Сард, главного города той местности. Обогатившись таким образом и усилив свою армию за счет малоазийских греков, он двинулся дальше на восток. В 333 г. до н. э. персидский царь Дарий с огромной армией из 400 000 человек поджидал его на побережье Исского залива, севернее Палестины. Персы снова были наголову разбиты, а сам Дарий едва избежал смерти от копья Александра.

Александр, победитель в сражениях

Александр Македонский был непревзойденным военным тактиком: он, как никто, мог оценить преимущества рельефа и с большим искусством командовал на поле боя. Подобно Наполеону и Юлию Цезарю, он обладал и еще одним даром: к личной отваге у него добавились качества лидера, способного убедить других беззаветно пожертвовать жизнью.

Греческая фаланга использовалась уже несколько веков. Изобретением Александра стала ударная кавалерия, которую он разворачивал вместе с фалангой, чтобы сокрушить огромные пехотные формирования Дария. Этих элитных всадников называли товарищами (гетайрами); в бою они выстраивались клином, с Александром впереди. Просто удивительно, что он дожил до тридцати двух лет.

В бою «товарищи» действовали, как своего рода молот, пробивая брешь для натиска пехоты. Фаланга давила на противника, а гетайры помогали ей на флангах или сзади. Именно такая тактика чуть не погубила Дария в сражении при Иссе.

В Тире в 332 г. до н. э. Александр, чтобы достигнуть цели, повел себя как настоящий тиран, вырезав всех жителей города после изнурительной семимесячной осады. Потом он двинулся на юг, в Египет, и там отправился в глубь пустыни, где жрецы города Сивас провозгласили его сыном Зевса-Аммона. Возвысившись до божества, он вернулся, основал Александрию и заложил основу для наступления периода эллинизма.

В следующем году он снова столкнулся с численно превосходившим его противником в битве при Гавгамелах, на территории современного Ирака. Отразив атаку грозных колесниц, на которых сражались персидские лучники, он сначала завоевал Вавилон, а затем — Сузы. В этом городе Александр повелел греческим воинам жениться на персиянках, а после этого до основания разрушил персидскую столицу — Персеполь.

Браки в Сузах

Массовые свадьбы знатных мужчин из армии Александра Македонского и персиянок благородного происхождения, похожие на те, которые практиковали члены религиозного движения «Церковь объединения», обозначили собой культурный союз давних противников. Сам Александр женился на старшей дочери Дария, Статире, а это значило, что теперь он мог называть себя Царем царей и во главе греко-персидской армии идти завоевывать мир. Полководец Гефестион, один из ближайших друзей Александра, женился на сестре Статиры и таким образом породнился с ним.

Расчет Александра, видимо, был на то, что потомки этой элиты станут новым правящим классом, в котором соединятся лучшие черты греческого и персидского характеров. Этого не произошло. Сразу же после его смерти почти все подобные браки стали распадаться столь же массово, как когда-то заключались.

Достигнув, наконец, Пенджаба после тяжелейшей десятилетней кампании, войско Александра Македонского отказалось двигаться дальше. Подобно Ахиллесу, он удалился в свой шатер, чтобы как следует все обдумать. После этого его непобедимая армия развернулась и отправилась домой.

Александр вернулся в Вавилон и там, после целой ночи особенно бурных возлияний, скончался в 323 г. до н. э. в возрасте тридцати двух лет. Говорили, что мать Дария, Сисигамбис, узнав об этом, удалилась в покои и заморила себя голодом до смерти.

Македонцев, военачальников в армии Александра, не интересовало ничего, кроме богатой добычи. Подобно конкистадорам, они не только расставались с женами-персиянками, но и удалили из своей среды всех персов, а потом искромсали огромную империю, оставленную Александром без наследника, на владения, преобразовывая их под себя. Тем временем взбунтовались греки.

У диадохов, переживших Александра Македонского, ресурсов было достаточно, чтобы подавить любое сопротивление, а потом еще и передраться между собой. Из Персидской империи они вывезли примерно 180 000 талантов (по современному курсу где-то сто миллиардов долларов), и к тому времени это была самая крупная военная добыча.

Все это богатство легло в основу славы эллинистического периода.

Эллинистический период (323–30 до н. э.)

Мы — от александрийцев до антиохийцев,

от египетских греков до греков сирийских,

селевкийцы, мидийские греки

и персидские и остальные.

Мир обширных владений с его исключительным чувством

сообразности — гибкий при всех обстоятельствах.

И Единое Наше Наречье

донесли мы до Бактра, до Индии донесли[26].

Константинос Кавафис (1863–1933). «В 200 году до Р. Х.», 1916 (?), 1931 г.

В 1961 г. Мухаммед Захир-Шах, последний король Афганистана, охотясь в высокогорьях Гиндукуша, вдруг заметил, что из земли торчат какие-то камни, явно обработанные.

Так Захир-Шах обнаружил город Ай-Ханум, восточный форпост греческой цивилизации, в «200 году до Р. Х.» на западе достигшей Кадиса. В городе находился театр на 6000 зрителей, стадион, храмы и агора. Ай-Ханум стоял у границ двух столь же великих цивилизаций: древнеиндийским, буддийским государством династии Маурья и китайской, конфуцианской Хань. Греческие монеты с изображениями индуистских божеств и Будды в греческих одеяниях свидетельствуют о взаимообогащении культур в «небывало великом новом эллинском мире», по выражению греческого поэта Константиноса Кавафиса.

Три культуры по-разному понимали, в чем состоит человеческое счастье. Для буддистов это было внутреннее спокойствие, происходившее от отсутствия страстей. Для последователей Конфуция это было подчинение высшей власти. Для греков счастье заключалось в соучастии — применении врожденных человеческих даров общения и выражения своих мыслей при помощи языка, — а, как учил Аристотель, идеальным полем для этого был полис. Ай-Ханум и множество других городов, основанных во время кампании Александра Македонского, были своеобразными «лимфатическими узлами» нового, эллинистического мирового порядка.

На надгробии предполагаемого основателя Ай-Ханума, Кинея, были вырезаны Дельфийские максимы, сообразно которым с незапамятных времен привыкли жить греки. Самая известная из них гласит: «Познай самого себя». Что это значит, спорят уже довольно давно. Самое исчерпывающее объяснение приписывают американской писательнице Майе Анджелу (это фамилия ее мужа, греческого моряка; так-то она была Джонсон): «Если не знаешь, откуда пришел, то не знаешь, и куда идешь».

Греки империи Александра в начале эллинистического периода хорошо знали, откуда пришли: из полиса. На очередном этапе греческой истории уже новый вид полиса процветал по всей Греции; конечно, он приспосабливался к разным условиям, то есть был «гибким при всех обстоятельствах», по выражению Кавафиса, но вполне жизнеспособным.

Обитаемый мир

Эллинистический период длился три столетия, от смерти Александра до разгрома римлянами птолемеевского Египта и самоубийства его царицы, Клеопатры, в 30 г. до н. э. Для многих тогда хорошо было быть греками. В обиход вошло новое понятие: «ойкумена». Оно означало «обитаемый мир», его греки, измерив, нанеся на карты и управляя большей частью, можно сказать, присвоили себе.

Если какой-нибудь грек, живший в III в. до н. э., приезжал в афганский Кандагар (названный по-гречески Αλεξάνδρεια Aραχωσίας в честь Александра), он мог увидеть там высеченные на камне постановления великого индийского царя Ашоки из династии Маурья. Сто лет спустя его потомок, проникший еще дальше на восток — скажем, в пенджабский город Сагалу, — оказался бы в столице царства Менандра I (пр. 165–130), принявшего буддизм индо-греческого владыки. Официальным языком при Менандре был греческий, а на монетах чеканили изображение богини Афины.

В Гандаре, на территории современного Пакистана, сохранились статуи II в. до н. э., изображающие Будду под защитой Геракла. В Гуджарате, на западном побережье Индии, есть город под названием Джунагадх; сначала его называли Ионагадх, или «город греков» (ионийцев). Историческая хроника Шри-Ланки, расположенной южнее, «Махавамса», упоминает о греческих миссионерах, помогавших распространять учение Будды.

Будда в греческой накидке и с традиционной прической. Гандра, Пакистан, ок. I–I в.

© Wikimedia Commons: World Imaging

Греческая мысль расправила крылья и благодаря Александру Македонскому достигла границ известного тогда мира. Греческие философы могли обмениваться мыслями с буддистскими йогами и персидскими волхвами. Плодами этого обмена потом воспользовались монголы, правители Аббасидского халифата, образованные государи эпохи Возрождения, да и все мы.

Пятьдесят лет войны

Однако началось все с войны, которая продлилась пятьдесят лет. После кончины Александра Македонского диадохи, основные наследники-соперники, собрались в Вавилоне, чтобы спокойно все обговорить. У них ничего не вышло. По прошествии времени в результате неслыханно жестокой борьбы в ходе так называемых войн диадохов, только двоим выпало счастье умереть в своих постелях. Огромные армии с боевыми слонами носились туда-сюда по всей Азии, пока не осталось всего три династии: Птолемеи, правившие Египтом и Южной Сирией, Селевкиды, чьи владения простирались на восток до самой Индии, и Антигониды, которым принадлежала Македония и почти вся материковая Греция. За два поколения все они породнились между собой и попали в порочный круг секса, убийств и политики силы. В конце концов все же установилось нечто вроде статуса-кво.

Александр основал не менее десятка городов. Правителям, пришедшим после него, в том числе и Селевкидам, предстояло основать намного больше. Чистокровным грекам, земля которых так и не смогла полностью оправиться от последствий Пелопоннесских войн, такой возможности никак нельзя было упускать. В этот новый для себя мир они перебирались десятками тысяч. В отличие от европейцев, колонизировавших Америку два тысячелетия спустя, греки соблюдали стародавнюю традицию. В поселения, которые они основывали на протяжении нескольких веков, — от Кадиса до Ольвии, расположенной на правом берегу Днепро-Бугского лимана, — они приносили свою культуру и свои законы. Они знали что делают.

Как же поселенцы, носители республиканской традиции полиса, осваивались в этом новом для них мире абсолютных монархий? По-видимому, с изрядной долей прагматизма. Цари периода эллинизма вовсе не были демократами — подобно Александру, они мнили себя чуть ли не полубожествами, — и им недоставало умения основывать колонии и управлять ими, в чем как раз преуспели греки. Уже вскоре на государственной службе появилась элита греческого происхождения: одаренные люди, которые легко переезжали в другое государство или уходили служить другому двору, если им что-то не нравилось.

Простые граждане греческих полисов, стоявшие ниже на социальной лестнице, были вполне довольны новыми царями-богами до тех пор, пока те им не мешали. И старым, и новым полисам было разрешено иметь собрания, агоры, театры и стадионы с одним условием: демократия не должна была выходить за городские стены.

Гипподам из Милета (V в. до н. э.)

План многих новых городов представлял собой систему, изобретенную за двести лет до этого Гипподамом из Милета. Как и Аристотель, он интересовался не только политической теорией, но и много еще чем: математикой, метеорологией и медициной. Его гений проявился в проектировании таких городов, где могли бы процветать принципы демократии. В эпоху эллинизма по этим принципам были построены великие Александрия, Галикарнас и Антиохия, а его идеи оказались столь плодотворны, что использовались и потом, в римский период.

Такой «гипподамов город» был рассчитан самое большее на 50 000 человек (Аристотель для политии максимумом считал 10 000), а территория его делилась на три части: священную, общественную и частную с идентичными кварталами. Священная и общественная территории располагались в пределах большой центральной городской агоры, к которой по широким и прямым улицам легко было попасть из частных кварталов, застроенных двухэтажными домами.

Гипподамова система планировки хорошо сохранилась до наших дней в двух городах материковой Греции: пелопоннесской Мессене, основанной Эпаминондом в 369 г. до н. э., и Кассопе, расположенном в Эпире.

Демократия в этих новых эллинистических полисах была совсем не такова, как в их предшественниках классических времен. На государственную службу люди назначались в результате выборов, а не по жребию, а некоторые должности, вроде высших военных, и вовсе не выносились на голосование. Да и какой в этом был бы смысл, если внешней политикой ведали цари, а в сражениях (как правило, в отдаленных землях) участвовали наемники, а не воины — граждане полиса? Не просто так именно в то время возродился интерес к культу Тихе, богини удачи. Кто знает, что ждет во внешнем мире, за городскими стенами; все это явно находилось вне зоны контроля обычного человека.

И все-таки, особенно в Греции и Анатолии, полисы старались сохранить кое-какие свои прежние свободы: функционировали народные собрания, принимались собственные законы. В некоторых полисах даже чеканили свою монету. А граждане пока еще могли награждать лучших своих представителей за то, что они сделали для полиса.

Буле и граждане решили, что Сотас, сын Ликоса, достоин похвалы за свою храбрость… и на следующих Дионисиях будет увенчан пальмовым венком во время состязания трагиков, которое состоится в городском театре.

Приена, Западная Анатолия, начало III в. до н. э.

Как правило, чем дальше на восток вы бы двигались, тем меньше демократии находили. Около 250 г. до н. э. на территории современного Ирана окончательно утвердилось Парфянское царство, вбив клин между греками Гиндукуша и греками Средиземноморья и еще сильнее разорвав ткань эллинской идентичности.

Ко II в. до н. э. все великие центры греческой цивилизации — Александрия, Антиохия, Пергам и Афины — располагались на берегах Средиземного моря. Сообщение между ними было очень удобным и, где бы ни оказался грек, он обнаруживал более-менее понятный язык, законы, планировку города и храмы, посвященные хорошо знакомым богам. Существовало даже нечто вроде международной валюты.

В материковой Греции, находившейся под властью династии Антигонидов, которые правили ею из Македонии, полисы попробовали было восстановить некоторый контроль над своими зарубежными делами, формируя федеративные союзы для сопротивления правлению аристократов. Самыми удачными из них оказались Ахейский и Этолийский.

Ахейский союз, объединение полисов Северного Пелопоннеса, стал главным соперником Македонии Антигонидов. Его контролировала элита, состоящая из состоятельных землевладельцев, однако, согласно греческому историку и государственному деятелю Полибию (речь о котором еще впереди), именно это обеспечило мир, а, возможно, и впервые создало ощущение греческой государственности.

Дело в том, что в прежние времена многие безуспешно пытались объединить пелопоннесцев во имя общего дела, но тогда каждый из пелопоннесских народов озабочен был мыслью не об общей свободе, а о собственном преобладании. В наше время обратное стремление сделало такие успехи и осуществилось в такой мере, что среди пелопоннесцев не только водворились общие союзнические и дружественные отношения, но они пользуются одними и теми же законами, общим весом, мерами и монетою, кроме того, имеют общих должностных лиц, членов совета и судей. Вообще, если весь почти Пелопоннес не составляет одного города, то потому только, что жители его не имеют общих стен; во всем остальном существует единообразие и сходство между ними в отдельных городах и в целом союзе[27].

Полибий. Всеобщая история. Кн. II, гл. 37

Афины предпочли ни к кому не присоединяться. Город в те времена стал заметным центром философии и серьезного образования, компенсировав роскошью и богатством потерянную в 321 г. до н. э. автономию. Собрание пока еще работало, но в нем заседали только богатые, охотно голосовавшие за установку памятников своим владыкам — Антигонидам. Демократия в какой-то мере все-таки сохранялась. Новые демы, вдобавок к 139 уже существовавшим в городе, создавались вплоть до 126 г. до н. э.

Спарта тоже сторонилась союзов. К середине III в. до н. э. она лишилась Мессении и отказалась от агогэ (системы военной подготовки). Ее население сократилось до 700 семейств, из которых лишь около сотни владели землей. Два царя, Агис IV и Клеомен III, пытались остановить распад. Они перераспределили землю, восстановили агогэ и законы Ликурга, даже разрешили неполноправным периэкам (лично свободным, но не гражданам) стать полноценными спартиатами.

Реформы сделали свое дело, и уже вскоре Спарта стала гораздо активнее. Одержав несколько побед над соседями, она пошла войной на Ахейский союз, лидеры которого в панике обратились за помощью к македонцам. В битве при Селласии, состоявшейся в 222 г. до н. э. македонский правитель Антигон III Досон и ахейцы уничтожили спартанскую армию. Это была победа, но за нее пришлось заплатить возвращением Антигонидов на Пелопоннес и отказом от любых попыток установить демократию.

Со временем потомки македонцев-завоевателей стали истинными греками. Они продолжали участвовать в битвах, но подобно государям эпохи Возрождения вышли и на культурную арену. Их города в Египте и Малой Азии стали центрами эллинизма. С самого начала правители из династии Птолемеев не жалели ничего, чтобы сделать из египетской Александрии культурный и интеллектуальный центр, не уступавший Афинам, и, по легенде, не остановились даже перед тем, чтобы организовать похищение тела Александра Македонского. Они создали богатейшую, невиданную еще в мире библиотеку, при которой работали музей и научный зоосад. На западном побережье Анатолии позднее расцвел еще один центр эллинизма, Пергам, с библиотекой, второй по значению после Александрийской.

Александрийские библиотекари усердно собирали и систематизировали не только пьесы Эсхила, Софокла, Еврипида, но и различные версии гомеровского эпоса. Благодаря трудам таких людей, как Зенодот из Эфеса, Аристофан Византийский и Аристарх Самофракийский, до нас дошли те варианты Илиады и Одиссеи, которые мы читаем сегодня.

Великие города, великие умы

Эллинистические полисы вполне можно сопоставить с Кремниевой долиной в современной Калифорнии. Это были частично самоуправляемые инкубаторы талантов, где им была обеспечена достойная жизнь, хорошие деньги и компания таких же, как они сами, великих умов.

Архимед из Сиракуз, Эратосфен Киренский, Аристарх Самофракийский, Кратет Пергамский… Список можно продолжать и продолжать. Эти ученые мужи поразительно точно измерили небо и землю. Эратосфен вычислил окружность нашей планеты и ошибся лишь на 100 миль в меньшую сторону (правильное значение — 24 901). Аристарх показал, что Земля и прочие планеты обращаются вокруг Солнца, и разместил их в правильном порядке за восемнадцать веков до того, как то же самое сделал Николай Коперник, совершивший первые шаги к созданию модели Вселенной в другом самоуправляемом городе — ганзейском Кракове.

Среди этих великих были не только мужчины. Гипатия, роль которой сыграла Рэйчел Вайс в фильме Алехандро Аменабара «Агора», жила в постэллинистической Александрии в IV в. Она была блестящей мыслительницей, астрономом и математиком, и ее убила толпа разъяренных христиан, обвинив Гипатию в том, что она выступила на стороне префекта Александрии, Ореста, против властного архиепископа Кирилла.

Астролябия, паровой двигатель, одометр, цепная передача, карданный подвес, водяной насос, центральное отопление… Все это изобретения того времени. В 1900 г. ловцы губок обнаружили близ крошечного острова Антикитера обломки римского судна с драгоценным грузом, предназначавшимся для украшения римских улиц, по которым триумфатором должен был проехать Юлий Цезарь. Среди прочего был найден так называемый антикитерский механизм — как полагают, самый ранний образец аналогового компьютера. Он был изготовлен во II в. до н. э. не менее чем из 30 шестерен и, судя по всему, рассчитывал положение Солнца и Луны (включая ее фазы), определял затмения и даты важнейших астрономических событий. В Европе нечто подобное по сложности появилось лишь через четырнадцать веков.

Эллинистические правители покровительствовали всем видам культуры и искусства, кроме политической философии или поиска способов усовершенствования государственного управления. Драматургов больше не интересовали фундаментальные вопросы. Комедии проницательного Менандра (342–291 до н. э.) были всего лишь зарисовками современной ему жизни, искрившиеся остроумными, легко запоминавшимися афоризмами («кто мил бессмертным — умирает в юности»[28]), но им недостает и величия трагедий Эсхила, и едкости сатир Аристофана.

Греческая философия обратилась ко внутреннему миру человека и порвала связь с политической наукой. Эллинистические философы — видимо, не без влияния индуистских и буддистских йогов — призывали к атараксии (невозмутимости, хладнокровию), автаркии (опоре на самого себя) и апатии (бесстрастию). К первому десятилетию III в. до н. э. в Афинах оформились две школы-соперницы: стоики во главе с Зеноном Китийским и эпикурейцы, чье учение основал Эпикур из Самоса. Ни тех, ни других не особенно заботили проблемы управления. Назначением философии они считали «устранение всего, что причиняет беспокойство в жизни», как выразился Ксенократ, глава платоновской Академии. Обретение покоя в душе, а не гармоничное устройство общества объявлялось главной целью.

Эпикуреизм, стоицизм и христианство

Эпикур (341–270 до н. э.) обязан своей несправедливой репутацией враждебным отношением средневековых христианских комментаторов его сочинений. Идеи Эпикура заново открыл в XV в. упорный итальянский ученый Поджо Браччолини. В библиотеке отдаленного немецкого монастыря Поджо обнаружил рукопись поэмы «О природе вещей» (De rerum natura), в которой ее автор, Лукреций (99–55 до н. э.), изложил идеи Эпикура в стихах. Они были поистине революционны: наука, а не боги, движет всей Вселенной; счастье есть освобождение от страха перед этими самыми богами; все сущее состоит из крошечных частиц, находящихся в вечном движении.

Эпикур отрицал жизнь после смерти, и это вызывало ярость у церковников, для которых страх перед вечными муками ада был удобным орудием управления паствой; так что философа издевательски называли покровителем бездельников-гедонистов. Данте поместил его в шестой круг ада и заставил лежать в раскаленном гробу. На самом деле для Эпикура, ни в малой степени не гедониста, удовольствие состояло в отсутствии страдания[29], а этого, как он полагал, можно было достичь, спокойно и безгрешно проводя свои дни среди друзей, а не трясясь от страха в ожидании вечных мук.

Стоицизм больше соответствовал вкусам церковников. Его рецепт счастья заключался в безразличии к горестям и удовольствиям мира и возведенном чуть ли не в культ мужественном самообладании. Отсюда до христианского миропонимания был всего один небольшой шаг.

Отрыв философии от политической науки облегчал жизнь эллинистических правителей. Этот новый мировой порядок строился на нечистом компромиссе. Греческой культуре разрешалось менять хоть весь мир, но только не греческую политику.

Это мало кого волновало. Государственная служба была тяжкой работой, особенно для гоплитов. А потом… где же был враг?

Но как нам быть, как жить теперь без варваров?

Они казались нам подобьем выхода[30].

Константинос Кавафис. В ожидании варваров

Римляне на подходе

На самом деле варвары были уже не за горами. Греки издавна знали о римлянах. Греческие города существовали в Италии, по крайней мере, столько же лет, сколько там жили римляне, и по крайней мере один из населенных пунктов — Локры Эпизефирские — управлялся на демократических началах, очень похожих на афинские.

Однако в течение III в. до н. э. отношения двух народов постепенно ухудшались. Римляне не забыли поход в Италию Пирра (319–272 до н. э.), царя Эпира (307–302 и с 297). Его имя вошло в понятие «Пиррова победа»[31] — в конце концов его вытеснили из Италии, но и римляне понесли тяжелые потери. К 229 г. до н. э. картина радикально изменилась. Впервые в истории римские армии вступили на греческую землю под предлогом борьбы с иллирийскими пиратами, о грабительских набегах которых шла дурная слава. Вернувшись в Италию, римляне оставили после себя протектораты, своеобразные форпосты для дальнейших действий.

Греки не замечали, что происходит, пока не стало слишком поздно. Возможно, они даже не представляли себе, насколько римский город отличался от греческого полиса. Простые римляне не участвовали в управлении и не имели никакой реальной власти. Не существовало ни римского варианта выборных судов, ни чего-то похожего на холм Пникс, места народных собраний в Афинах. Несколько влиятельных семейств, заседая в Сенате, правили Римом, и призвать их к ответу не было почти никакой возможности. Вместо образованного, политически активного среднего класса, который следил за деятельностью элиты, в Риме существовала печально известная толпа.

Кроме того, сама римская культура превозносила военные успехи, и удачливым военачальникам предоставлялась полная свобода действий. Вот почему история Рима была бесконечной чередой захватов, а само его существование зависело от безостановочного применения силы.

За пятьдесят лет, с 217 по 168 г. до н. э., римляне, виртуозно прикрываясь заверениями в дружбе и разглагольствованиями об общих ценностях, захватили всю Грецию. Царь Агелай из Этолийского союза был одним из немногих, кто понимал, к чему все идет. В 217 г. до н. э. на собрании греческих полисов близ Коринфа он убедил греков забыть о распрях и объединиться для защиты от «грозовых облаков, сгущающихся сейчас на западе».

Как и опасался Агелай, для сопротивления Греция была слишком разъединена. В ее материковой части действовали три главные силы: македонцы на севере, Этолийский союз в центре и Ахейский — на Пелопоннесе. В следующие пять десятилетий Рим так увлекся игрой на противоречиях между ними, что просмотрел угрозу со стороны Карфагена. В 168 г. до н. э. римляне уже были готовы ввести в Грецию свои легионы, и в сражении при Пидне полегли тысячи македонцев, тогда как противник потерял не больше ста человек. Последовал один из самых кровавых эпизодов римской истории, потому что военачальник Луций Эмилий Павел отдал приказ своим войскам безжалостно подавлять любое неповиновение. Римляне убили или взяли в рабство 150 000 греков, а их земля была буквально выжжена.

К тому времени римляне успели захватить уже почти весь эллинистический мир. Неподалеку от Александрии царя Антиоха из династии Селевкидов, двинувшегося на завоевание земель Птолемеев, перехватил престарелый римский сенатор Гай Попиллий Ленат. Послание сената было коротким и ясным: «Поворачивай обратно». Антиох попросил дать ему время, чтобы обсудить все с советниками, но Ленат нарисовал на песке вокруг ног царя круг и заявил, что получит ответ прежде, чем тот выйдет за его пределы. Позади Антиоха стояла вся его армия, а впереди — один-единственный римский сенатор, и все-таки царь последовал указанию сената и повернул обратно. Стало ясно, что теперь в Средиземноморье существует лишь одна супердержава.

В 146 г. до н. э., окончательно разгромив Карфаген, римляне разделались и с Грецией. Ахейский союз, спровоцированный на восстание, потерпел полное поражение. Город Коринф сровняли с землей, все его мужское население перебили, а женщин и детей продали в рабство.

Отнимать, резать, грабить на их лживом языке зовется господством; и, создав пустыню, они [римляне] говорят, что принесли мир[32].

Тацит. Жизнеописание Юлия Агриколы. 98 г.

Восстание и кара за него

Прямое правление Рима сильно ударило по полисам Греции и Азии, потому что алчная республика наложила на них бремя непосильного налога. Греция попробовала нанести последний ответный удар, что стало своего рода конвульсией независимости.

В 88 г. до н. э. Митридат VI, царь Понтийского царства, призвал народы Малой Азии восстать и истребить своих соседей-римлян. Исстрадавшиеся греки охотно отозвались: в Греции и Анатолии было убито около 80 000 переселенцев из Рима. Римский военачальник Маний Аквилий при попытке побега был взят в плен на острове Лесбос, и греки казнили его, залив в горло расплавленное золото.

Несмотря на свое полуперсидское происхожение, Митридат выставлял себя защитником всех греков и сумел заручиться поддержкой материковых городов, в том числе Афин. Последовала ужасная кара. Величайший военачальник Рима, Сулла, высадившись в Иллирии, пошел прямо на Афины. После пятимесячной осады, когда горожане изголодались до того, что ели обувную кожу и траву, в полночь Афины были захвачены в ходе стремительной атаки. Очевидцы вспоминали, что по улицам текли ручьи крови.

Поразительно, но даже в самые трудные дни осады чувство собственного превосходства не изменило афинянам ни на йоту. Самые знатные из них даже вышли за городские стены, чтобы рассказать Сулле о величии своего города, на что получили резкую отповедь.

Он [Аристион, тиран Афин] послал для переговоров о мире двоих или троих… которые, нисколько не интересуясь спасением города, важно повели речь о Тесее, об Эвмолпе, о Персидских войнах, так что Сулла сказал им: «Идите-ка отсюда, милейшие, и все свои россказни прихватите с собой: римляне ведь послали меня в Афины не учиться, а усмирять изменников»[33].

Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Сулла

Чтобы разгромить Митридата и восстановить господство в Малой Азии, лучшим римским военачальникам потребовалось три войны и свыше двадцати пяти лет. Греки больше никогда серьезно не задумывались о возмездии, обратив таланты на более перспективное дело: превратить завоевателей в почти настоящих греков. Впрочем, и среди греков находились ярые сторонники римского уклада.

Полибий и римский уклад

Римляне рано поняли, насколько выгодно перемещать своих врагов в Рим и воспитывать их по-римски. Самый наглядный в этом смысле пример — Полибий. Он родился примерно в 210 г. до н. э. в одном из знатнейших семейств, входящих в Ахейский союз, и оказался в числе тысячи заложников, отправленных в Рим в 167 г. до н. э. после битвы при Пидне. Он прожил там семнадцать лет, вращался среди самых влиятельных семейств (среди которых был и род Эмилия, победителя в том сражении) и основательно познакомился с римским образом жизни и государственным устройством.

В 146 г. до н. э. сын Эмилия, Публий Корнелий Сципион Эмилиан, разграбил Карфаген, и Полибий это видел. Когда через год та же участь постигла Коринф, Полибий видел и это. Он стал непосредственным свидетелем жестокости людей, принявших его к себе, но их успех кружил ему голову. А более всего его поразило, как республика сумела оправиться от катастрофы после битвы при Каннах, состоявшейся в 216 г. до н. э. — целая армия тогда потерпела сокрушительное поражение от карфагенского полководца Ганнибала, — и через пятьдесят лет стала править целым миром. Впоследствии все это он описал в своей «Всемирной истории».

Полибий отнюдь не был демократом. Он, вслед за Аристотелем, считал, что «необузданная демократия» приводит к власти толпы (охлократии; это был термин его изобретения, от слова όχλος, которое и значит «толпа»), но не принимал предложенную философом политию. По его мнению, греческий полис вращался в вечном цикле тирании-демократии-охлократии.

Согласно Полибию, римлянам помогла вырваться из этого круга форма правления, в которой соединились наилучшие черты власти царей, аристократии и народа: римляне, как он выразился, «дали своему государству наилучшее в наше время устройство»[34]. Отметим это потому, что именно к трудам Полибия, а не к греческой политической мысли обратились отцы-основатели, создавая американскую конституцию 1787 г. Эта земле- и рабовладельческая элита не желала, чтобы в управлении участвовали простые граждане, которые могли помешать ей безнаказанно увеличивать свои богатства. Не просто так Сэмюэл Джонсон размышлял: «Почему-то мир так устроен, что о свободе громче всех кричат надсмотрщики негров»[35]. Отцы-основатели США могли называть то, что создавали, демократией, но вполне осознанно и очень далеко отходили от демократии античных Афин.

Та представительная система управления, которая и по сей день существует на Западе, имеет больше общего с Римом, чем с Афинами, и участие простых граждан в ее функционировании сильно ограничено.

Все сложно

Греческий историк Дионисий Галикарнасский утверждал, что так как Рим в основе своей был греческим городом, грекам не следует презирать римлян. Однако они их презирали, и притом от души. Сложно было мириться с любовью римлян к жестоким зрелищам. Греки не имели обыкновения посещать места публичных казней. Даже в их пьесах о чем-нибудь жестоком, как правило, сообщал вестник, а на сцене ничего такого не происходило (знаменитым исключением стали лишь «Вакханки» Еврипида, впервые поставленные перед самым окончанием Пелопоннесской войны). Грецию населяли граждане. В Риме же обитала неуправляемая толпа, которую можно было держать в подчинении только при помощи хлеба и зрелищ.

Римляне в свою очередь относились к грекам с опаской и пренебрежением — чувствами, обычными в нуворишах по отношению к чему-то старому, особенно когда это старое и есть источник их богатств. Своим процветанием Рим был обязан мародерству на войне, в том числе и захвату рабов, а также огромной дани, которую он накладывал на завоеванные народы. После битвы при Пидне в римскую казну потекло столько греческих денег, что на неопределенное время были отменены все внутренние налоги. Неудивительно, что греки вняли призывам Митридата к яростному сопротивлению.

Плиний Старший (23–79) в знаменитой «Естественной истории» упоминает, что римский историк и сенатор Катон (234–149 до н. э.) не жалеет уничижительных эпитетов в адрес греков и убеждает никогда не обращаться к греческим врачам, потому что они якобы преследуют цель убить неверным лечением как можно больше «варваров», то есть негреков. Катон считал, что награбленное в Греции и Малой Азии приводило к накоплению избыточных богатств и обесцениванию «истинных» римских ценностей.

Мало кто слушал его. Рим сделался величайшей, еще невиданной в мире империей, а его первый император, Октавиан Август, использовал военную добычу для возведения столицы, достойной своего государства. Он гордился тем, что «принял Рим кирпичным, а оставляет мраморным»[36], как выразился Гай Светоний Транквилл в «Жизни двенадцати цезарей».

В 30 г. до н. э. Греция, под названием «провинция Ахайя», официально вошла в состав Римской империи.

Греко-Римская империя(168 до н. э. — 330)

Греция, взятая в плен, победителей диких пленила[37].

Римский поэт Гораций (65–8 до н. э.). Послания

В 117 г. Римская империя достигла вершины своего могущества. В ней проживало почти шестьдесят миллионов человек (примерно четверть населения тогдашнего мира), а правил ими император Адриан, страстный эллинофил. Весьма выразительна его статуя в Нимфеуме Олимпии. Нагрудный доспех украшен изображением богини Афины, которая стоит над волчицей, кормящей двух близнецов — основателей Рима. Та империя знала, сколь многим обязана грекам.

Впрочем, греческого в ней могло быть и больше. Если бы Марк Антоний со своей женой Клеопатрой победили Октавиана (впоследствии императора Августа) в битве при Акции в 31 г. до н. э., Александрия вполне могла бы стать столицей империи, а Рим — всего лишь главным городом своей провинции.

Так или иначе, в империи были греческие боги, греческие формы правления (хотя и не слишком демократичные), греческое искусство и на государственной службе, как правило, находились именно греки. Длинная история греков заложила основы представлений Рима о самом себе. Гомеровский период дал Риму его богов и сюжет для мифа об основании, «Энеида» Вергилия стала латинским вариантом гомеровской Одиссеи, представленным Августу в 19 г. до н. э. Гораций, появившийся на свет на пять лет позже Вергилия, воспитывался в Афинах и писал «Оды», следуя таким ранним греческим лирикам, как Пиндар и Сафо. Вскоре и Овидий пересказал греческие мифы в своих «Метаморфозах».

А что же полис? Римский полис, как и эллинистический, имел все внешние признаки греческого предшественника (агора, театр, бани), но никакой политической жизни в нем не было. Некоторые «вольные города» обладали кое-какой независимостью, но в конечном счете все замыкалось на императора. Адриан, горячо любя все греческое — в том числе молодого красавца Антиноя, статуи которого он воздвиг чуть ли не в каждом городе империи, — попробовал возродить классическое прошлое Греции, создав Панэллинский союз во главе с Афинами. Союз, впрочем, не сыграл никакой существенной роли.

Так или иначе Афины оставались мозговым центром Римской империи, оказывая влияние не только на таких поэтов, как Гораций, но и на императоров — от Нерона до Марка Аврелия. Вплоть до прихода христианства почти вся римская философия строилась вокруг двух греческих традиций: эпикурейской (Тит Лукреций Кар) и стоической (Сенека, Марк Аврелий).

Греки, занимавшиеся искусством и творившие в классических традициях, массово перебирались в Италию, где римская элита наполняла особняки и сады копиями статуй работы Фидия и Праксителя. Именно греческие архитекторы и скульпторы помогли Августу оставить свой город «мраморным», используя идеи и материалы, привезенные ими с родины. Наверное, неудивительно, что греческой сущности во всем этом не было. Как выразился Плиний Старший, портретная живопись, «благодаря которой наружность увековечивалась с наибольшим сходством… совсем перестала существовать»[38]. Да и не было создано римского эквивалента афинского Парфенона.

Если Афины были источником интеллектуальных удовольствий, то Спарта предлагала нечто другое. За военную поддержку, оказанную Риму в войне против Карфагена, она получила особый статус «вольного» города, и, похоже, сделалась этаким военно-развлекательным парком, куда обладавшие деньгами римские туристы ездили на экзотический отдых.

Материковая Греция процветала, потому что располагалась на перекрестке торговых путей между Римом и Востоком. Стремительно развивался Коринф, в 46 г. до н. э. перестроенный и сделанный Юлием Цезарем столицей Ахайи. К III в. н. э. он контролировал всю торговлю на Пелопоннесе и за его пределами и выстроил у себя храм Афродиты, где процветала культовая проституция. Услуги были не из дешевых, по этому поводу Гораций лаконично обмолвился: «Людям, однако, не всем удается достигнуть Коринфа»[39].

Греческие острова тоже не бедствовали. Несколько веков крошечный Делос, который считался родиной богов-близнецов Аполлона и Артемиды, был популярным местом паломничества. Римляне сделали из этого пустынного клочка земли один из самых оживленных, богатых и космополитичных центров тогдашнего мира. Сейчас еще можно увидеть руины его сирийских и египетских храмов, огромных театров, агор и двухэтажных вилл, украшенных изысканными мозаиками.

Однако, при всем богатстве и влиянии, Греция перестала быть такой, как раньше. Пожалуй, нигде это так наглядно не проявилось, как в упадке Олимпийских игр. В 67 г., в первые годы империи, в них решил участвовать император Нерон. Он выиграл во всех состязаниях, в том числе в гонке на колесницах (и это несмотря на то, что был сброшен со своей, в которую приказал запрячь десять лошадей[40]). Игры время от времени проводились еще века три, пока их окончательно не запретил император Феодосий.

Греческая империя (330–1460)

Если выстроить список величайших империй мира по их долговечности, то Британская окажется почти в самом конце. В середине будут империи, просуществовавшие от трех до шести веков, а совсем недавние, скажем, немецкий Третий рейх, не протянули и десятка лет. И только одна простояла свыше тысячи, бóльшую часть из которых оставалась главнейшей военной и экономической силой своего континента.

Речь идет о Греческой империи. Она просуществовала 1130 лет: от основания Константинополя в 330 г. до захвата всего Пелопоннеса османами в 1460-м. Византийской империю назвали викторианцы, подчеркивая, что ее жители, называвшие себя ромеями, сильно отличались от своих современников — римлян. По культуре, языку и, главное, этнически они были греками.

Со времени покорения Греции и восточных эллинистических государств Рим разделился на две непохожие части: отсталый запад, говоривший на латыни, и более «городской», продвинутый восток, чьим языком был греческий. В 285 г. император Диоклетиан окончательно оформил этот раздел: взял восточную часть себе, а запад отдал своему соправителю, Максимиану. К тому времени, как Константин I Великий (272–337) сделал себя снова единственным императором, главная угроза исходила от Сасанидов, правивших на территории современного Ирана. Восток был кладовой богатств, за счет которой можно было поддерживать боеспособность легионов, а Рим нуждался в новой столице, которая воплощала бы его новые приоритеты.

Выбор Константина пал на греческий Византий, маленький приморский городок, основанный тысячу лет тому назад. Он занимал почти неуязвимое положение у границы Азии, как раз в том месте, где Восток встречался с Западом. В понедельник 11 мая 330 г. император провел церемонию посвящения этого города Деве Марии, и на свет появился Константинополь.

Чем можно объяснить долговечность новой Греческой империи? Среди прочего, богатством: оно позволило содержать большую, хорошо вооруженную армию. Свою роль сыграло и почитание Христа: оно было тем связующим элементом, который позволил империи простоять несколько веков. До захвата Константинополя в 1453 г. его жители твердо верили, что Богоматерь не бросит в беде «свой» город. Там, где некогда людей вдохновляли мирские философские идеалы, теперь слушали Слово Божье. Однако новая религия далеко не так сильно превозносила могущество человека, как это делали Гомер или Аристотель. Она призывала стойко переносить страдание, а не искоренять его причины. А еще, к великой радости всех без исключения сборщиков налогов, она велела своим приверженцам отдавать «кесарево кесарю»[41]. Что могли противопоставить такому Слову остатки демократии, сохранявшиеся с римских времен?

Империя становится греческой

Первые триста лет были все-таки греко-римскими. Феодосий I (346/334–395) правил с 379 г. обеими частями империи, хотя они и не всегда хорошо ладили друг с другом. В самом конце IV в., когда Запад стал жертвой варваров, Восток подключил немалый финансовый ресурс, чтобы убедить их уйти. Подкуп не помог, и тогда греки ассимилировали захватчиков: когда король вестготов Аларих захватил и разграбил Южную Грецию, император Восточной Римской империи Аркадий назначил его магистром армии Иллирии.

Восточная часть империи не жалела денег и на оборону. Константинополь окружили тремя рядами стен, которые защищали город следующие восемьсот лет. Он казался неприступным, а жители стали называть его βασιλεύουσα πόλις (басилевуса полис), то есть царственный, или царствующий, город[42].

Одним из последних императоров, которые говорили сначала на латыни, а уже потом по-гречески, был Юстиниан I (482–565). Сам он был довольно скромного происхождения, да еще и женился на Феодоре, которая в молодости была циркачкой. Когда в ходе восстания «Ника» константинопольская толпа начала угрожать Юстиниану смещением с престола, именно жена убедила императора продолжить сопротивление и отказаться от идеи бегства. Не менее решительным был выдающийся полководец Юстиниана, Велизарий, который возглавлял кампанию по возврату западной части империи. Именно при Юстиниане была проведена первая систематизация законов империи, а его «Кодекс» и сегодня лежит в основе греческой правовой системы.

Восстание «Ника»

Феномен толпы был малоприятным наследием римлян, от которого Греческая империя долго не могла избавиться. Это своего рода показатель того, как все изменилось со времен золотого века Афин: описывая бунты толпы, авторы-очевидцы использовали слово «демократия».

В прежнее время толпу усмиряли хлебом и зрелищами. К правлению Юстиниана ее яростной энергией уже научились управлять, проводя скачки на ипподроме. Перед началом гонок на колесницах император позволял ритуальное скандирование, чтобы люди могли выразить свое недовольство, к примеру, высокими ценами.

Однако не всегда удавалось обойтись одним только ритуалом. В 532 г. толпа, вырвавшись с ипподрома, принялась громить расположенный недалеко дворец. В следующие пять дней восставшие сожгли дотла половину Константинополя, в том числе и выстроенный при Юстиниане собор Святой Софии. В конце концов Феодора убедила императора задействовать войска. Под предводительством Велизария они перебили чуть ли не 30 000 человек. Восстаний такого масштаба Византия больше не знала.

Перестройка Константинополя дорого обошлась Юстиниану, и, возможно, по этой причине его преемник не стал платить ежегодную дань персам. Сасаниды ответили военным походом на Византию, и этим дали отмашку всем остальным. Лангобарды не стали терять времени и вторглись в Италию, а авары со славянами двинулись на Балканы. Чуть ли не в одночасье империя оказалась в опасном окружении. Сасаниды продвинулись далеко в глубь Леванта, взяли Дамаск и Иерусалим, прошли через Анатолию и, соединившись с аварами и славянами, осадили Константинополь.

Час пробил. Ираклий был сыном одного из экзархов (правителей) Африки. Он приплыл из Египта в Константинополь, сверг непопулярного императора Фоку и захватил престол. После этого он перестроил армию, вынудил противника снять осаду и повел контрнаступление на персов, разгромив их при Ниневии в 627 г. Не останавливаясь на достигнутом, он захватил их столицу, Ктесифон, располагавшуюся близ современного Багдада, и даже вернул похищенный персами Крест Господень, одну из важнейших христианских реликвий.

Возвращение Креста Господня в Иерусалим лишь укрепило веру Ираклия в то, что ему помогает сам Бог. И на самом деле его наступление на персов походило на крестовый поход, а перед его войском несли изображение Христа. Все это благоприятно сказывалось на взаимоотношениях императора и могущественного патриарха Константинопольского, Сергия, который всецело поддержал военную кампанию и даже распорядился переплавить церковную утварь, чтобы пополнить казну империи.

Император и патриарх

Взаимоотношения императора и патриарха были чрезвычайно важны для византийского мира. Когда они встречались у огромных царских врат Святой Софии (через которые никто другой проходить не мог) и вместе шли к алтарю, этот символический ритуал показывал, что церковь и государство идут рука об руку, и все их действия освящены благословлением Всевышнего.

Однако символическое единство было обманчивым. С самого начала Константин прижал Церковь к ногтю, лично возглавив созванный им Первый Никейский собор, на котором решались вопросы богословия и богослужения. Восточные патриархи никогда не имели политических рычагов, не в пример западным папам, но Восток и не ставил себе целью соперничать с государями, в отношениях с которыми хитроумные патриархи умело пользовались правилом «разделяй и властвуй».

Ираклий предпочел греческий титул «басилевс» римскому «император», объявил официальным языком греческий, а не латынь, а денежной единицей — греческую номисму вместо римского солида. Все это явно выражало его намерения сделать империю более греческой.

Новый бог

В 632 г. — в этот год в расположенной среди пустыни Медине умер Мухаммед — империя переживала большие трудности, несмотря на все военные успехи Ираклия. Она так и не успела как следует оправиться от «юстиниановой чумы», выкосившей половину Европы, и была совершенно не готова к буре, которая, начавшись в Аравии, через пятьдесят лет сомнет империю Сасанидов и громко застучит в ворота Константинополя.

Джихад, начатый наследниками Мухаммеда, был не чем иным, как притязанием на мировое господство. Для захвата Европы арабы использовали тактику «клещи». Одна их армия двинулась через Северную Африку, затем повернула на Испанию и не дошла до Парижа всего лишь триста с небольшим километров. Другая, гораздо более многочисленная, промчалась по богатейшим провинциям империи — Египту и Сирии, — затем прошла всю Анатолию и осадила Константинополь.

Осаждая Константинополь дважды (674–678 и 717–718), арабы чем только можно старались пробить его массивные стены. Можно сказать, что эти стены и одержали над ними победу — в союзе с погодой, болезнями и чудо-оружием под названием «греческий огонь». Это был продукт изобретательного греческого ума: секретная смесь из селитры, серы, нефти, смолы и, возможно, других веществ. Пламя нельзя было погасить водой. От флота арабов остались одни головешки, и их армия повернула обратно. Европа была спасена, а благодарности, как водится, достались Богу.

Религиозность по-византийски: иконы и иконоборцы

Иконы, вероятно, происходят от фаюмских заупокойных портретов позднего эллинистического Египта. Они были исключительно точны, обладали таинственной силой и очень славились по всей Византийской империи.

Однако после первого же натиска ислама жители восточных провинций начали задумываться, не обязаны ли арабы своими успехами отказу от создания изображений для поклонения (к тому же и в Библии есть подобный запрет[43]). После этого примерно в течение века иконы уничтожали, фрески стирали со стен, а у статуй откалывали головы. Для некоторых победы, одержанные тогда над арабами, славянами и болгарами, были доказательством, что эта иконоборческая горячка вернула им благосклонность Бога.

И все же в итоге те греки, которые не поддерживали иконоборчество, получили поддержку со стороны византийских властей. Своим торжеством они обязаны двум императрицам, Ирине и Феодоре.

Фаюмский заупокойный портрет (до 250 г.). Метрополитен-музей, Нью-Йорк

© Wikimedia Commons, Eloquence.

Византийская икона (590–600). Музей Боде, Берлин

© Wikimedia Commons, Andreas Praefcke

Новый золотой век

Арабы-завоеватели не захватили «царственный город», но территория империи уменьшилась на две трети (остались только материковая Греция, Балканы и Анатолия), а доходы — на три четверти. Лев III Исавр, а потом и его сын, Константин V Копроним, ввели на остатках византийской территории фемную систему, и как раз она позволила империи пережить все перипетии. Каждую административную единицу, фему, защищало войско, набиравшееся из местных земледельцев, которые проживали на арендованной у государства земле — то есть эти стратиоты были практически гоплитами — и находились под командованием стратига. Наиболее уязвимые приграничные районы делились еще и на клисуры с крепостями для отражения вражеских набегов.

Фемная система оказалась отличным решением и в военном, и в экономическом смысле. К 850 г. империя вернула себе часть территорий и ее доходы удвоились: серьезное достижение, ведь она была лишена богатых Сирии, Леванта и Египта.

Занималась заря нового золотого века. Возрождавшаяся Византия строго следовала принципу меритократии: человек способный, не важно какого происхождения, мог высоко подняться по общественной лестнице. Происхождение, как говорится, никто не отменял, но разветвленная система управления империей способствовала возникновению многочисленного среднего класса, то есть выполнилось одно из тех условий, которые Аристотель считал необходимыми для хорошего управления государством. Другое условие — воспитание, или «пайдейя», — было не менее важно, и со времени жизни философа изменилось несильно. Его основой по-прежнему были семь свободных искусств: грамматика, логика (диалектика), риторика, арифметика, геометрия, музыка и астрономия, основанные на греческой философской мысли. Образованные византийцы наизусть знали сочинения Гомера, басни Эзопа, пьесы Эсхила и речи Демосфена. Более позднее христианское учение было дополнением, а не альтернативой.

Жизненный путь самих императоров наглядно показывал, как действовал «социальный лифт», хотя бывало, что на пути к трону они совершали немало жестокостей. Юстин I (ок. 450–527) был выходцем из крестьян, как и Михаил II Травл (770–829), основатель Аморийской династии. Оба служили в армии. В первой половине IX в. еще один крестьянин после долгих лет службы при дворе получил императорскую корону: Василий I Македонянин (811–886), основатель Македонской династии.

Смотрины

Самым убедительным примером византийской социальной мобильности, а, строго говоря, и меритократии, были смотрины. С VIII в., а может, и раньше, некоторые императоры выбирали жен по результатам своего рода «конкурса красоты», на котором императору — и без всякого сомнения, его матери — демонстрировали самых видных девиц империи. Приглашали всех, совершенно не обращая внимания на происхождение. Таким способом, по-видимому, Лев IV Хазарин (750–780) выбрал себе афинянку Ирину, а Феодора совершенно точно стала женой Феофила (812/813–842) после смотрин 829 г. Этот брак точно был заключен на небесах. После смерти мужа Феодора, став регентом при их малолетнем сыне, будущем императоре Михаиле III, не только решительно расправилась с иконоборцами, но и уговорила болгар не вторгаться на территорию Византии. Неизвестно, проводились ли смотрины после XI в., но это не помешало многим живописцам викторианской эпохи фантазировать на эту тему.

Ассимиляция варваров

Годы правления Македонской династии (867–1056) стали временем величайшего богатства, роста и культурного расцвета империи со времени смерти Мухаммеда. Василий I укрепил границы и пополнил кошельки подданных, а императоры, правившие после него, вернули почти все утраченные восточные земли. Однако на западе проживали мятежные болгары. Снова появилась необходимость в сильном правителе — и прозвище «Болгаробойца», под которым стал известен Василий II, подтверждает, что он добился определенного успеха. К 1018 г. была восстановлена граница по Дунаю, потерянная еще в VII в., и Болгария вошла в состав империи.

Несмотря на жутковатое прозвище, Василий, похоже, вполне соответствовал определению просвещенного монарха, данному Аристотелем.

Мы видели… какие несправедливости каждый день творятся в отношении бедных. Властители, которые желают увеличить свое богатство и наслаждаться тем, что было добыто неправедно, в ущерб закона… да будут лишены собственности, принадлежащей другим.

Преамбула к закону 996 г.

Он не только усмирял варваров, но и ассимилировал их. Именно при Василии укрепились исторические связи Греции и Руси. Владимир Святославич (958–1015) в 988 г. принял христианство, и Киевская Русь вошла в сообщество православных государств. Единое вероисповедание расширило возможности для торговли, культурного обмена и династических браков. Владимир даже отправил Василию «варяжскую стражу» — отряд скандинавских великанов сурового вида, вооруженных двуглавыми топорами, которые составили личную охрану императора.

Ассимилируя соседей, византийские греки следовали старинному обычаю гостеприимства (ξενία), одному из важнейших в греческом самосознании и истории. С VII в. на все попытки славян просочиться на Балканы греки отвечали незаметным и постепенным вовлечением их в общественные и коммерческие связи. Со временем многие славяне заговорили по-гречески, приняли христианство и стали законопослушными налогоплательщиками императора.

Вооруженная «варяжская стража». Изображение из второй главы «Обозрения истории» Иоанна Скилицы (ок. 1126–150). Национальная библиотека Испании, Мадрид

(f26v: World Digital Library/Library of Congress, Item 10625/shelfmark VITR/26/2)

Кирилл и Мефодий, просветители славян

Православная вера была мощным орудием ассимиляции. В IX в. патриарх Фотий поручил двум братьям-грекам, уроженцам города Фессалоники (Салоники), придумать способ для записи слов славянского языка. Кирилл преподавал философию в Константинополе, а Мефодий был настоятелем монастыря. Кирилл составил алфавит (глаголицу), и братья занялись переводами богослужебных текстов.

На Западе их деятельность вызвала настоящую ярость. На знаменитом диспуте, состоявшемся в 867 г. в Венеции, епископы налетели на Кирилла и Мефодия, «как вороны на сокола» за то, что богослужение переведено на язык, не входящий в число трех «священных» (древнееврейский, латынь и греческий). Пламенный ответ Кирилла предвосхитил речи более позднего реформатора церкви Мартина Лютера: «Не на всех ли равно светит солнце? Не на всех ли равно идет дождь Божий?»[44]

К смерти Василия в 1025 г. Греческая империя раскинулась от Южной Италии до Армении, а ее доходы стали почти такими же, как до арабского завоевания. Она снова стала бесспорно богатейшей и могущественнейшей державой христианского мира, а Константинополь — величайшим городом Европы.

Болгаробойца, одаренный разнообразными талантами, не оставил наследника, и после его смерти империей стали руководить люди гораздо меньшего масштаба. На армию перестали обращать внимание, деньги обесценились. На границах появились новые враги: в Италии — норманны, на востоке — турки-сельджуки. В 1071 г. в битве при Манцикерте последние наголову разбили греческую армию, а император Роман IV Диоген попал в плен. За десять лет турки заняли почти всю Анатолию и сделали своей столицей Никею, город, расположенный всего в 100 километрах восточнее Константинополя.

Империя наносит ответный удар

Император Алексей I Комнин взошел на престол в 1081 г. За тридцать семь лет у власти он возвратил почти всю Анатолию, освободил Фессалию от норманнов, а Фракию — от центральноазиатского племени печенегов. А еще он укротил неспокойную элиту империи, создав новую систему управления, основанную на родстве. Его семейство правило различными частями империи три с половиной века.

Пожалуй, самым удачным начинанием Алексея было оздоровление денежной единицы. За семь веков с 312 г., когда Константин отчеканил первый солид, до 1021-го, когда Василий II отчеканил последний, греческая денежная единица была исключительно стабильной, поддержанной надежной системой налогообложения и статусом Константинополя как крупнейшего торгового центра. Обращение византийских денег для тогдашней мировой торговли имело то же значение, как для сегодняшней — доллар. Однако с 1021 г. они начали обесцениваться, и это запустило инфляцию. В 1092 г. Алексей ввел новую монету, иперпир, и вернул золотое содержание денежной единице.

Восток — Запад

После коронации Карла Великого в 800 г. большая часть земель Западной Римской империи снова объединилась под рукой одного правителя. Впервые люди, жившие в ней, осознали себя европейцами, а Европа в первую очередь отождествлялась с христианством. Византийская греческая империя тоже была христианской — и дважды спасала братьев по вере от мечей ислама, — но между Западом и Востоком все сильнее ощущалась религиозная и культурная рознь. Карл Великий принял титул императора Священной Римской империи, но не помогло и это. Что должен был чувствовать император в Константинополе?

В следующие два века Европа значительно разбогатела и укрепилась, вперед вырвались торговые города Венеция и Генуя. «Греческий» стало уничижительным определением, символом религиозной и общественной отсталости. Точка была поставлена в 1054 г., когда папа и патриарх взаимно анафематствовали друг друга, обозначив разделение католической и православной церквей, существующее и по сей день.

Крестовые походы

То время едва ли было благоприятно для обращения за помощью, однако в 1095 г. Алексей был вынужден попросить у папы наемников для борьбы с турками. Получил он больше, чем ожидал. 27 ноября во Франции, на Клермонском соборе, папа Урбан II выступил с проповедью о Крестовом походе, необходимом, чтобы отвоевать Святую землю.

Братья, проживающие на востоке, сейчас имеют крайнюю нужду в вашей помощи… [пришло время] помочь этим христианам и изгнать нечестивый народ с земель наших друзей.

Урбан II. Речь на Клермонском соборе

Вскоре после этого армия крестоносцев отправилась в путь и встала лагерем под Константинополем. Алексей вызвал к себе их руководителей и взял с них клятву, что все земли и города, которые они завоюют по пути, будут возвращены Византийской империи.

Может, вначале крестоносцы и были верны своей клятве, но передумали, захватив Антиохию. Их нетрудно понять. В Константинополе участники первого крестового похода, должно быть, столкнулись и с головокружительным богатством, и с невыносимым высокомерием. Принимавшей стороне, например дочери императора, Анне, они казались вонючим, грубым, неграмотным сбродом. Вспоминая, как они появились в Константинополе, она даже не указала никаких имен, ограничившись замечанием, что «не в силах произносить нечленораздельные варварские звуки»[45].

Пока крестоносцы шли по Анатолии и разрушали все на своем пути, до них стали доходить слухи, будто греки сговариваются с турками. Заняв Антиохию, участники похода призадумались, а зачем, собственно, возвращать ее коварным и высокомерным схизматикам, которые, получалось, воевали их руками. Вот почему этот город стал столицей одного из четырех государств, основанных крестоносцами на Леванте.

После первого крестового похода бóльшая часть Анатолийского плато вернулась в состав Византийской империи, а императоры, правившие после Алексея, продолжили расширять ее. Взаимное недоверие в отношениях между Востоком и Западом, впрочем, значительно усилилось.

С тех пор, как наши неотесанные предки-крестоносцы впервые увидели Константинополь и, к своему крайнему отвращению, нашли там общество, где всякий умел читать и писать, где за трапезой пользовались вилками и предпочитали дипломатию войне, стало модным отзываться о византийцах пренебрежительно и употреблять слово «византийский» для обозначения всяческого упадка.

Стивен Рансимен. «Император Роман Лакапин и его правление: положение Византии в X веке» (The Emperor Romanus Lecapenus and His Reign: A Study of Tenth-Century Byzantium), 1988 г.

Византийское право

Писаное законодательство в Восточное Средиземноморье принесли римляне, но византийцы выстроили свою систему. Феодосий II (401–450) и Юстиниан I (482–565) разработали собственные кодексы и учредили государственные школы права. В 726 г. император Лев III Исавр выпустил законодательный свод под названием «Эклога», в котором, помимо прочего, защищались права жен и детей. В 1047 г. Константин IX Мономах открыл в Константинополе школы права и философии. Во главе последней встал блестящий ученый Михаил Пселл, про которого, однако, известно, что в латинской культуре он был не силен: как говорят, путал Цицерона с Цезарем.

Аристотель полагал, что правитель должен не только устанавливать законы, но и сам подавать пример их неукоснительного исполнения. По пятницам император в сопровождении своих высших сановников следовал процессией из дворца в храм Влахернской Божией матери. В это время подданные могли лично обращаться к нему с просьбами. Однажды к императору Феофилу (812/813–842) подошла некая вдова, утверждавшая, что ей принадлежит конь одного из людей его свиты. Феофил тут же, на месте, разрешил этот вопрос, установив, что вдова права, и возвратив ей коня. Сановник же пошел дальше пешком.

На некоторое время в империю все же пришел мир, а вместе с ним и экономический рост. В первые десятилетия XII в. значительно увеличилось население, появились новые города, пролегли торговые пути в государства крестоносцев на Ближнем Востоке. Культура тоже переживала возрождение, снова возник интерес к классическому образованию, которое с VII в. находилось в забвении. Именно тогда на Западе стал известен первый крупный массив античных греческих текстов. С классической греческой наукой о природе, философией и математикой, наряду с достижениями великих ученых арабского Средневековья, можно было теперь познакомиться в только что открывшихся университетах Болоньи, Саламанки и Парижа. Открытие художественной и исторической литературы состоялось чуть позднее.

Избиение латинян

Медленно, но верно тектонические плиты геополитики продолжали двигаться. Венецианцы и генуэзцы играли значительную роль в торговле, которую вела империя, и начали диктовать свои правила. За перевозку морем армии византийцев — собственный военно-морской флот империя к тому времени сильно сократила — венецианцы потребовали торговые привилегии, которые сильно ударили по византийским купцам. А когда Иоанн II Комнин после смерти Алексея попытался упразднить их, венецианцы начали грабить греческие острова и делали это до тех пор, пока он не отказался от своего решения.

В апреле 1182 г. претендент на престол по имени Андроник, сыграв на антилатинских настроениях толпы, расчистил себе путь к власти. Десятилетиями копившиеся обиды на засилье крестоносцев и итальянских купцов в религии, культуре и торговле — то есть, по сути, на Запад как на таковой — взорвались вспышкой насилия. При «избиении латинян» почти все 60 000 католиков, живших в Константинополе, в том числе женщины, дети и старики, были убиты, взяты в рабство или принудительно изгнаны из города, что спасло некоторым жизнь.

Падение «царственного города»

Через девятнадцать лет, когда предводители будущего четвертого крестового похода собрались в Венеции, об этом «избиении» конечно же все еще помнили. В Венеции они рассчитывали нанять корабли, чтобы переправить через Средиземное море 35 000 крестоносцев для завоевания Египта, самой могущественной мусульманской державы тех лет. Оттуда они собирались двигаться на север, чтобы отвоевать Иерусалим, в 1187 г. захваченный курдским военачальником Салах ад-Дином.

Однако оказалось, что они переоценили религиозное рвение народа. На следующий год в Венецию прибыла лишь треть от ожидавшегося числа участников похода. Взамен кораблей, которые оказались не нужны, венецианцы потребовали, чтобы крестоносцы отбили город Задар у их давних противников, венгров[46]. После длительной осады — хотя папа грозил отлучением от церкви всем католикам, напавшим на таких же католиков, — Задар был возвращен Венеции.

После этого крестоносцы нанесли визит царевичу Алексею, сыну императора Исаака II Ангела, только что свергнутого сторонниками своего брата. Алексей щедро посулил им 200 000 марок, если они зайдут в Константинополь и помогут его отцу (которого держали в тюрьме, где уже успели ослепить) вернуться во власть. После нескольких недель осады летом 1023 г. Исаак снова облекся в императорский пурпур, а Алексей стал его соправителем.

Расположившись лагерем у городских стен, крестоносцы узнали, что заплатить им император не в состоянии. И тогда, под предводительством слепого дожа Венеции Энрико Дандоло, которому было уже за восемьдесят, они совершили невозможное. Они взяли Константинополь штурмом.

Штурм Константинополя в 1204 г. Изображение из «Хроник» Давида Обера, 1449–479 гг. Библиотека Арсенала (Национальная библиотека Франции) (f205r; Ms-5090 reserve)

Так началось падение «царственного города». Награбленные в городе бесценные сокровища культуры, накопленные за тысячу лет, вывозились на запад, по бо́льшей части в Венецию. Христиане-католики резали христиан-православных; многовековое противостояние обернулось кровавым безумием. Как выразился историк Стивен Рансимен, «такого тяжкого преступления против человечества история еще не знала». Через 800 лет папа римский принес официальные извинения.

Некоторые воспоминания особенно болезненны, а некоторые события отдаленного прошлого и сегодня остаются незаживающими ранами в людских умах и сердцах. Я размышляю о разрушительном штурме столицы империи, Константинополя, который очень долго был оплотом христианства на Востоке. Разыгралась трагедия: христиане, которые шли в Святую землю отвоевывать Гроб Господень, обернули оружие против братьев по вере. То, что они были латинянами-христианами, наполняет сердца католиков глубоким сожалением. Разве это не пример «тайны беззакония», совершающегося в сердце человека?

Папа Иоанн Павел II, 2001 г.

Кони, змеи, жуткий лев

Среди сокровищ, увезенных в Венецию, были четыре бронзовых коня с ипподрома, копии которых теперь украшают фасад базилики святого Марка. И им еще, можно сказать, повезло. Огромную статую Геракла работы Лисиппа, придворного скульптора Александра Македонского, крестоносцы переплавили на бронзу, как и знаменитую Змеиную колонну, стоявшую на ипподроме — кстати, ее в свое время Константин захватил в Дельфах, где она была поставлена в память победы греков над персами.

Не все произведения искусства в Венеции жда-ла счастливая судьба. Рядом с арсеналом находится статуя VI в., изображающая льва, который когда-то каж-дое утро приветствовал восход солнца над священным островом Делос. В начале XVII в. в Венецию его привез дож, но по дороге лев лишился головы. Венецианцы не растерялись, изготовили новую голову — правда, довольно жуткую — и приделали ее к туловищу.

Лев у арсенала в Венеции

© Wikimedia Commons, Didier Descouens

Последний парад

Дальше, в Иерусалим, отправилось не так уж много крестоносцев. Большинство так и осталось в Константинополе. Государство, возникшее в результате раздела Византии участниками крестового похода, вошло в историю под названием «Латинская империя». Просуществовав лишь пятьдесят семь лет (1204–1261), она успела все-таки нанести городу смертоносный вред. Население его стремительно уменьшалось, на землях, заброшенных внутри городских стен, начинали хозяйничать земледельцы. И все-таки греки нашли в себе силы вернуться на историческую сцену и еще раз определить будущее Европы.

Константинополя не стало, и империя раскололась на три меньших варианта самой себя. Греческая бюрократическая система продемонстрировала гибкость: города Никея, Трапезунд и Арта стали столицами трех очень активных мини-империй. Крупнейшим из них была Никея (ныне Изник в Турции), где правила династия Ласкарисов, и именно она в 1261 г., воспользовавшись отсутствием латинской армии, отвоевала Константинополь.

И все же в последние 200 лет существования греческой империи власть в ней принадлежала династии Палеологов, основатель которой Михаил VIII сместил Ласкарисов. То было время ресурсов, сжимавшихся, как шагреневая кожа, и целой вереницы природных и рукотворных катастроф. Не отступала чума: Константинополь стал первым городом Европы, где в 1347 г. разгулялась Черная смерть, значительно сократив население и погубив одного из сыновей императора.

Тем временем с запада надвигались болгары и сербы, а турки совершали набеги все дальше вглубь Анатолии. Когда в марте 1354 г. землетрясение разрушило почти весь Галлиполи и вынудило жителей бежать оттуда, турки не растерялись. Впервые в истории они вошли в Европу, предъявив претензии на покинутую территорию.

Чума

Античные греки знали, что такое чума. В первой же песне Илиады говорится, что на них эту болезнь наслал Аполлон в наказание за похищение дочери его верховного жреца.

В 430 г. до н. э., на втором году Пелопоннесской войны, чума выкосила треть населения Афин и способствовала тому, что их победила Спарта.

Потом еще две эпидемии бубонной чумы, вызывавшейся бактерией Yersinia pestis, приходили в Европу через Константинополь. Первая разразилась в 541 г. н. э., в правление Юстиниана I. Ее переносчиками стали блохи, занесенные крысами на корабле с зерном, прибывшем из Египта, и на своем пике болезнь ежедневно уносила жизни почти 10 000 горожан. В следующие два века она то усиливалась, то затихала, ослабляя способность империи сопротивляться вторжениям арабов.

Вторая эпидемия, Черная смерть, появилась в Константинополе в 1347 г. вместе с генуэзскими купцами, бежавшими от монголов. Рассказывают, что монгольское войско, среди которого бубонная чума распространилась во время осады генуэзской фактории Кафа, расположенной в Крыму, катапультировало тела погибших от нее через стены городской крепости; возможно, это первый в истории случай применения биологического оружия. Зараженные купцы погрузились на корабли и отправились сначала в Константинополь, а затем в Геную и Венецию. Через год чума проникла и в Англию через морской порт Уэймут.

К 1380 г. от империи остались лишь Константинополь с пригородами и Пелопоннес. У нее не было денег — даже сокровища короны находились в залоге в Венеции, — не было армии, не было флота. И все же она просуществовала еще 80 лет. Как ей удалось?

У греков остался лишь один вид оружия, появившийся во времена Олимпийских игр и доведенный до совершенства более чем за два тысячелетия: тонкое искусство дипломатии. Как греческие колесницы сменили на арене римских гладиаторов, так и имперский дух сохранялся от войны до войны, только другими средствами.

Греческая дипломатия

Так как многие и разные дороги ведут к одной цели — победе, — то нет никакой разницы, по какой именно идти.

Иоанн Киннам, историк, секретарь императора Мануила I Комнина, XII в.

Быть дипломатом означало понимать соседей. В V в. в Константинополе был создан Совет по делам варваров. Его целью был сбор информации и о друзьях, и о врагах. По сути, это была первая в мире разведывательная служба, и одним из излюбленных ее приемов была доставка в Константинополь на (пере)воспитание сыновей иностранных правителей.

Свое древнее наследие византийцы использовали, чтобы произвести впечатление на соседей и повлиять на них. Иностранным правителям, которым случалось оказаться в городе, дарили роскошные тома классических авторов. Копии их посылали в Багдад, столицу Аббасидского халифата, и хранили в Доме мудрости, восточном аналоге Александрийской библиотеки. За границу отправляли и людей. Так, придворным астрологом халифа аль-Махди был византиец Феофил Эдесский.

Главным козырем дипломатической колоды был сам император, и греки делали все, чтобы его фигура внушала священный трепет. Пришедшие к нему на аудиенцию проходили сначала мимо грозной «варяжской стражи», и только потом попадали в тронный зал, где рычали механические львы, а на золотых деревьях пели золотые птицы. За счет какого-то неизвестного нам оптического эффекта император как будто воспарял перед гостями. В X в. итальянский дипломат и историк Лиутпранд Кремонский был прямо ошарашен: «Подумать только! Человек, который только что сидел передо мной на троне, стоявшем на небольшом возвышении, успел сменить одеяние и теперь сидел уже почти у самого потолка».

В начале XV в. Константинополь более или менее постоянно осаждали войска Баязида I Молниеносного, султана Османской империи. Унизительное «турне» Мануила II по европейским дворам оказалось безрезультатным. В 1401 г. он даже попробовал достучаться до Англии и вместе с королем Генрихом IV Болингброком встречал Рождество в Элтемском дворце. В его честь был задан роскошный пир, но среди рождественских подарков золота не оказалось.

Спасение — правда, лишь временное — пришло с востока. Тамерлан (Тимур), новый монгольский полководец, появившийся как будто из адских бездн, успел уже лишить жизни девятнадцать миллионов человек, расширяя пределы своей азиатской империи. Теперь уже она достигла границ империи Баязида. Напряжение росло по мере того, как оба жестоких правителя обменивались все более витиеватыми оскорблениями:

Так как корабль твоей непомерной гордыни потерпел крушение в пучине самолюбования, будет для тебя мудро спустить паруса поспешности и бросить якорь раскаяния в порту искренности, который также есть порт безопасности; а не то буря нашей мести утопит тебя в море наказания, чего ты более чем заслуживаешь.

Из письма Тамерлана к Баязиду

Ангорская битва (1402) стала одной из решающих в истории Европы. Тамерлан разгромил армию Баязида, пленил самого султана и дал Европе время подготовиться к отражению натиска турок[47].

Зачем он это делал? Тамерлана снедало желание подчинить себе Китай так же, как в свое время сделали его предки. Он вынашивал этот план много лет. Очень соблазнительно представить себе византийских дипломатов, умело подсказывающих ему, как бы побольнее отомстить Баязиду. Их влиянием, возможно, и объясняется тот факт, что монгольская армия не стала двигаться вперед и не заняла Константинополь после победы при Анкаре.

Ангорская битва на полвека продлила жизнь империи, хотя жизнью это назвать было трудно. У пациента отказывали все органы, он был при смерти. В стране не было никакого порядка, потому что простые жители объявили войну развращенной элите. В Салониках, втором по населению городе империи, группировка, называвшая себя «зилотами» (ревнителями), убивала богатых прямо в их постелях. В сельской местности земледельцы, задушенные налогами, часто даже радовались приходу турок.

Население самого Константинополя сократилось до 50 000 человек, а ведь в годы его расцвета оно составляло около полумиллиона. Городскую землю почти всю распахали, чтобы он мог прокормиться самостоятельно. К 1348 г. годовой доход города составлял менее одной десятой годового дохода Галаты, генуэзского анклава на другом берегу бухты Золотой Рог. А уже через сто лет доходы одной лишь Галаты в семь раз превысили доходы всей Византийской империи.

Размеры империи стремительно уменьшались, но православная вера простых греков оставалась нерушимой. Каждый новый император отправлялся в Рим и, чуть ли не стоя на коленях, твердил папе о своем полном подчинении и даже готовности обратиться в католичество, лишь бы он объявил крестовый поход против коварных мусульман. В 1439 г. Иоанн VIII Палеолог вернулся из Флоренции, как Чемберлен из Мюнхена: он наконец-то сумел ратифицировать союз церквей и привез с собой подтверждающий документ. Его подданные, однако, не обрадовались. Рим они ненавидели сильнее, чем даже турок.

2000 лет Греческая и Римская империи неуклонно шли к своему концу, но в самой Греции, где все когда-то начиналось, произошел еще один всплеск возрождения, и только потом занавес окончательно опустился.

Камелот Средиземноморья

Все началось с французов. Маршал Шампани и Романии Жоффруа де Виллардуэн и еще несколько рыцарей-франков плыли морем, намереваясь принять участие в четвертом крестовом походе, когда буря выбросила их на западное побережье Пелопоннеса. К 1213 г. Виллардуэн сделался правителем почти всего полуострова. Его дворец Ла-Кремони, расположенный в долине Спарты, стал символом романтики и куртуазной любви. Рыцари часто останавливались там по пути в Святую землю. В 1249 г. сын Жоффруа, Гильом, построил рядом, на холме, большую крепость для отражения набегов славянских племен, все еще многочисленных в горах Тайгетского хребта. Ее назвали Мистра.

Вид Мистры работы венецианского картографа Винченцо Коронелли (Morea, Negroponte & Adiacenze), 1686 г.

Незадолго до того, как в 1261 г. греки отбили у крестоносцев-латинян Константинополь, они вернули себе еще и Пелопоннес. Крепость Мистра стала цитаделью живописного нового города, амфитеатром спускавшегося по склонам. Константинопольские богачи поняли, что их город обречен, и устремились туда. На их деньги строилось множество новых церквей, монастырей, дворцов — и нередко из камня, собранного на руинах Спарты.

Этот Камелот Средиземноморья управлялся сыновьями или братьями правившего императора. Их называли деспотами, но тогда это слово не имело нынешнего отрицательного подтекста. Это были культурные, широко мыслившие люди, время правления которых считается золотым веком искусств и философии.

Плифон

Георгий Гемист Плифон (1360–1453) был самым прославленным из философов Мистры. Пока турки затягивали удавку на шее Европы, Плифон разрабатывал планы решительного возврата к ценностям эллинизма, в том числе и почитанию старых богов. Вдохновляли его примеры Афин и Спарты, а Пелопоннес он рисовал себе самодостаточным островом, земля которого распределена между жителями поровну. Защищать его должна была армия, составленная из граждан, не плативших налоги, а кормить — земледельцы-налогоплательщики. На практике эту идею опробовать так и не удалось.

На Ферраро-Флорентийском соборе 1338–1345 гг. Плифон обрел сторонников среди итальянцев. Он рассказывал о Платоне неискушенной аудитории, которой до тех пор был известен лишь Аристотель. Правитель Флоренции Козимо Медичи так впечатлился, что приказал создать академию для распространения платоновского учения. Плифон, наряду со многими другими, передавал Западу драгоценные образцы античной мудрости.

Там же, на западе, упокоились и останки самого философа: из Мистры их выкрал еще один поклонник его идей, Сиджизмондо Малатеста, правитель Римини. Сейчас могила Плифона находится в кафедральном соборе этого города, так называемом храме Малатесты.

Мистра стала последней яркой свечой, и, догорев, она погрузила Грецию во мрак новых «темных веков».

Падение Константинополя

В 1449 г. Константин XI Палеолог был коронован в крошечном соборе Мистры. Он преклонил колени перед высокородным собранием, звучные титулы членов которого теперь больше ничего не значили. Вскоре на венецианском корабле он отправился в Константинополь для организации обороны города. Стратегию вместе с императором разрабатывал генуэзец, кондотьер по имени Джустиниани Лонго, приведший с собой полтысячи купцов с острова Хиос. К ним присоединились рыцари со всей Европы, как будто желая поправить то, что в 1204 г. натворили их предшественники.

Турецкая осада продолжалась два месяца. Покончили с ней две огромные пушки, каждая длиной по 120 футов, которые доставили под стены великого города. Их сделали венгерские мастера по заказу греков, но казна была все еще небогата, поэтому пушки оказались у турок. Константин погиб, а султан Мехмед II Завоеватель въехал в город верхом, поднялся, верхом же, по ступеням алтаря Святой Софии, огромного купольного собора, почти тысячу лет бывшего центром Византийской империи.

А еще через семь лет османская армия добралась и до Мистры. У города не было возможности защищаться, и деспот Димитрий, последний из Палеологов[48], сдался без боя.

Падение Константинополя было для того времени тем же, что теракт 11 сентября — для нашего. Западу казалось, что настал конец света. Византийская империя, пусть даже иногда казавшаяся слабой и ни к чему не способной, все же всегда была последним заслоном для угрозы с Востока. Теперь же исламу ничего не мешало постучаться в ворота Вены, да и не только ее. Дело было не только в безопасности Европы; страдала и торговля. Константинополь был конечным пунктом Шелкового пути, огромной торгово-транспортной магистрали длиной 7000 километров, начинавшейся в столице Китая, Чанъань (на этом месте сейчас город Сиань).

Падение Константинополя в 1453 г. Картина датируется серединой XVII в.

© Chronicle/Alamy Stock Photo

Впрочем, слухи об упадке Европы были сильно преувеличены. Еще до конца века португальцы сумели построить корабль, на котором мореплаватели обогнули Африку и открыли Индийский океан для торговли и завоеваний. Тогда еще мало кто догадывался, что начиналось время господства Запада.

Часть II. Самый долгий сон (1453–1830)

Греция потеряла, Европа нашла

Под игом Османской империи греки, подобно мифическому Эндимиону, впали в долгий сон и очнулись уже только в начале эпохи Просвещения. Четыреста лет — немалый срок; например, именно столько лет назад корабль «Мэйфлауэр» отправился из Англии в Америку. Греки на севере и на некоторых островах провели в таком сне еще больше. Для тех, кто жил в Малой Азии, смело можно добавлять еще век. Что прошло мимо них? Немало хорошего, в том числе и Возрождение. Немало и плохого, скажем, Тридцатилетняя война (1618–1648), в страшной воронке которой навсегда исчезли целые народы.

Многие богатые и образованные греки бежали туда, куда еще не добралась османская армия — на Крит или Ионические острова (владения венецианцев). А то и вообще отправлялись в чужие края, чаще всего в Италию, и везли с собой много полезного. Виссарион, ученик философской школы Плифона, стал католическим кардиналом и подарил Венеции свою личную библиотеку. Греция потеряла, Европа нашла — античные тексты становились источником мудрости для европейцев, греческое влияние волной прокатилось по многим странам и подготовило почву для Возрождения.

Полис за границей

Философ Плифон, в 1438 г. прибыв на Ферраро-Флорентийский собор, узнал, что в Италии куда лучше знакомы с идеями полиса, чем в его родной Греции. Самоуправление зародилось во Флоренции в 1293 г., когда торговые, а не аристократические семейства сделались хозяевами города. К тому времени греческие беженцы из Константинополя уже хорошо знали дорогу в Италию и привезли с собой классические тексты о политической науке.

Флоренцию называли средневековыми Афинами, и правительственные должности в ней занимали по жребию. Правившая ей синьори́я (тоже выборная) была, подобно «совету пятисот» в Афинах V в. до н. э., высшим органом управления, ответственным за подготовку и принятие законов. Английское слово ballot[49] происходит от итальянского ballotte, что обозначало пронумерованные шары, с помощью которых выбирали кандидатов. Выборный принцип был в ходу и в других городах Италии, а также в королевстве Арагон (на территории современной Испании), где под названием la insucalacion он использовался для занятия должностей в системе гражданского управления.

Ни один из торговых городов Италии и близко не подошел к демократии афинского стиля, и все же они были демократичнее городов Греческой империи, уже почти забывших, что такое полис. Горячая приверженность греков православию, консерватизм и изолированность от остальной Европы мешали им самим вернуться к собственным идеям.

Греков победнее, для которых отъезд был невозможен — земледельцев, скотоводов, рыбаков, — просвещали и образовывали местные священники, сами зачастую еле умевшие читать и писать. Константинопольскому патриарху Геннадию II Схоларию не оставалось ничего другого, как сотрудничать с новыми правителями. Султан приказал ему встать во главе всех православных христиан империи, а не только греков. В своем первом пастырском послании патриарх призвал паству спасаться «покорностью и послушанием церкви и ее защитнику». «Покорность и послушание» означали в данном случае денежное содержание; под «защитником» подразумевался султан Османской империи. Турки не ставили другие религии вне закона; они облагали их приверженцев поборами.

Теперь, чтобы править империей, туркам нужен был надежный бюрократический аппарат, а лучше греков никто не мог бы с ним управиться. В последующие века фанариоты — образованные греки, проживавшие в константинопольском районе Фанар, где находилась резиденция патриарха, — стали самыми ценными подданными султана.

В сельской местности священники еще как-то ухитрялись сохранять греческую идентичность, но денег им всегда не хватало, а сами они знали немногим больше, чем те крестьяне, которым они читали проповеди. Православная церковь не знала потрясений, отчуждений и гонений, которыми были отмечены времена Реформации, но именно поэтому и не чувствовала необходимости в переменах. Священники учили прихожан разве что следить за ходом службы, но этим все и ограничивалось.

И все-таки поначалу жизнь под властью Османской империи была лучше, чем потом говорили греки. Местность почти во всей материковой Греции горная, и находиться там никогда не было спокойно. Простые люди искали утешения в религии, суевериях да воспоминаниях о блеске и славе Константинополя, сохранившихся в песнях и сказаниях: так когда-то их предки лелеяли память о Трое. Пока они исправно платили «налог на христиан» (он, кстати, был существенно ниже, чем налоги, которые раньше устанавливали византийские императоры), их никто не трогал и не мешал совершать богослужения.

Для некоторых такое положение оказалось своеобразным жизненным трамплином. Каждые четыре года турки, образно говоря, забрасывали сеть в европейских владениях Османской империи, отбирали лучших мальчиков и юношей, обращали их в ислам и делали верными слугами султана. Девширме («живой налог») играл важнейшую роль в пополнении административной и военной элиты империи. Покидая семью, молодые люди сразу же попадали в подчинение к султану. По служебной лестнице они могли подняться до головокружительных высот. Великих визирей греческого происхождения известно не меньше восьми.

Янычар со львом. Рисунок итальянского миниатюриста Якопо Лигоцци (1577–580).

Метрополитен-музей, Нью-Йорк © Harris Brisbane Dick Fund, 1997

С помощью девширме османская армия пополнялась супервоинами, янычарами, а гражданская служба — чиновниками, но предприимчивые греки могли продвинуться и в других областях. В XVII в. одалиска (обитательница гарема) по имени Кёсем — по слухам, дочь священника с острова Тинос — одно время была правительницей всей империи. Ничего удивительного, что родители, бывало, сами отдавали детей в рабство.

В больших городах греки крутились как могли. Обычно в них имелся турецкий правитель, судья и военный гарнизон. Простые греки, мусульмане и евреи жили бок о бок. Своими районами греки управляли по старой византийской системе, избирая глав, ответственных за то, чем пользовались все, например за образование, хотя в реальности их полномочия были очень ограничены.

Греческие острова сопротивлялись туркам дольше. Когда в 1453 г. пал Константинополь, почти все они были в руках или венецианцев, или генуэзцев. Только один Родос принадлежал рыцарям-госпитальерам (рыцарям Мальтийского ордена), и их пиратские замашки вместе с опасной близостью к землям султана стали причиной того, что в 1552 г. он сдался первым. В 1540 г. к Османской империи отошли Кикладские острова (кроме Тиноса, который венецианцы удержали за собой), а в 1570-м пал Кипр. Крит продержался до 1669 г., в итоге не выдержав 21-летней осады своей столицы, Ираклиона.

За полтора века между занятием Родоса и Крита турки сумели оценить значение торговли. Их традиционная культура была военной, и превыше всего они ценили завоевание. Корабли, например, строились, чтобы воевать, а не торговать. Однако, постепенно добавляя к своим владениям греческий архипелаг, султаны начинали думать по-другому. Указы из Истанбула[50] требовали не проявлять излишней строгости. На островах не существовало практики девширме, были ниже налоги. С принудительным трудом было покончено, земледельцы могли выкупать землю и передавать ее детям по наследству. Везде и всюду поощрялось развитие торговли.

Нигде это не было так заметно, как на острове Хиос. Он располагался всего в пяти километрах от турецкого берега и издавна славился своей мастикой (там ее называли «слезами святого Исидора») — смолой, которая сочится из мастикового дерева. Несколько веков островом владели генуэзцы, но его жители всегда вели оживленную торговлю с султанами (хиосскую мастику использовали для окуривания гаремов). Захватив остров, Османская империя позволила хиосцам продолжить свое дело, и остров буквально расцвел благодаря определенным дарованным султаном привилегиям. Потом островитяне пожалели об этом.

Разворот

Первое поражение Османская империя потерпела на море. В 1571 г., сразу же после падения Кипра, объединенный флот Священной лиги (Венеции, Испании и Папской области) разгромил флот султана в сражении при Лепанто, у северного побережья Пелопоннеса. Турки лишились ореола непобедимых и господства в Средиземноморье, но на земле сражались до 1683 г., когда их оттеснили от стен самой Вены. В 1684 г. двойной контратакой австрийцев с севера и венецианцев с юга последние вернули себе Пелопоннес. Потом венецианцы с боями пробились к Афинам, где 26 сентября 1687 г. из орудий обстреляли Парфенон (за век с небольшим до того, как лорд Элгин снял с него скульптуры и рельефы для коллекции, получившей название «Мраморы Элгина») и заняли город на целый год, после чего его отвоевали турки. Карловицкий мир, подписанный в 1699 г., лишил Османскую империю большинства ее европейских земель, но она не собиралась сдаваться. В 1715 г. ее армия отбила Пелопоннес, оставив венецианцам одни лишь Ионические острова.

На сцену выходит Российская империя

При Екатерине II решающую роль в судьбах турок и греков начала играть Россия. После русско-турецкой войны 1768–1774 гг. она получила обширные территории, выход к Черному морю и незамерзающие морские порты для своего военного флота. Султан был вынужден принять унизительные условия Кючук-Кайнарджийского мира, по которому российский монарх становился полноправным защитником православного населения Османской империи. Еще важнее было то, что греческие купцы могли теперь торговать под российским флагом. В теории это означало, что за ними встала вся мощь российского флота.

С 988 г., когда великий князь Владимир Святославич стал православным христианином, религиозные и культурные связи русских и греков становились все крепче. Теперь же отношения перешли и в область геополитики.

Второе открытие Греции

Первые искры греческого Просвещения засверкали на границах и на островах, разбогатевших на торговле при поддержке России. Какое-то время греческие купцы основывали общины вдоль торговых путей в Европу: в Вене, Будапеште, Белграде и других городах. Там работали школы, выходили газеты, а во второй половине XVIII в. образованные греки начали восхищаться молодыми европейскими государствами, национальное самосознание которых основывалось на общности культуры, языка и географии. Они начали вглядываться в свое прошлое, в дохристианские времена, когда греки тоже чувствовали себя единым целым.

Этому процессу очень помогала влиятельная прослойка фанариотов, выходцы из которой становились незаменимыми помощниками турок и пользовались значительным влиянием. Некоторые из них фактически управляли Дунайскими княжествами (на территории современных Румынии и Молдавии), а многие сделались просвещенными покровителями греческой культуры и проводниками западных идей. На сценах театров в городах Османской империи, например в Бухаресте, регулярно ставились античные греческие трагедии.

На островах же, благодаря бурному росту торговли, к началу XIX в. полным ходом развивалось судостроение. Особенно славились три острова — Идра и Спеце, расположенные восточнее Пелопоннеса, а также Псара в северной части Эгейского моря, — где строили корабли, способные ходить на большие расстояния. Это подразумевало наличие на борту вооружения. Позднее, в годы континентальной блокады Британии Наполеоном, греческие купцы сколачивали целые состояния, а затем, в 1821 г., финансировали революционный греческий флот. Пока же, оказываясь в западных портах, они наблюдали признаки того, как сильно отстала от Европы Османская империя.

Слабый центр

К XVIII столетию доходы короля Франции в десять раз превышали доходы всей Османской империи. Турки всегда делали ставку на захват, притом не только материальных ценностей, но и квалифицированной рабочей силы. Их культура все еще находилась под сильным влиянием наследия предков-кочевников, и потому они не придумали собственного экономического механизма повышения благосостояния. В XV в. итальянцы севера изобрели современную банковскую систему; в XVI в. голландцы сделали вексель переводным, положили начало движению капиталов и проложили торговые пути. Неповоротливая командная экономика и допотопная финансовая система Османской империи никак не могла выдержать такой конкуренции.

Череда слабых султанов лишь усугубляла проблемы. На завоевания уже не было сил, империя буквально загнивала, но человека, способного что-то изменить, все не было и не было. Деньги обесценивались, и «Блистательная Порта» (правительство, названное так по входным воротам во дворец великого визиря) вынуждена была обложить налогом земледельцев, чтобы получить еще один источник столь необходимых ей доходов. На территории материковой Греции его сбором занимались местные чиновники, так называемые примасы (часто христиане); безжалостно грабя народ, они со временем становились фактическими правителями. Самым алчным был Али-паша Тепеленский, который в конце 1700-х гг. контролировал Албанию и почти весь северо-запад Греции.

Чтобы вырваться из-под налогового бремени, одни отчаявшиеся крестьяне бежали в горы и становились бойцами вооруженных отрядов, боровшихся против османского владычества (таких горцев называли клефтами, буквально «разбойниками» и «ворами»; от греческого слова κλέπτειν, «воровать», происходит и понятие «клептомания»), а другие нанимались на корабли, ходившие по оживленным морским путям Пелопоннеса. Уезжали и в другие страны. В одном лишь 1675 г. из области Мани, расположенной на среднем «пальце» Пелопоннеса, на Корсику перебрались 430 человек из клана Стефанопулосов. Есть версия, что они стали предками Наполеона Бонапарта.

Первые филэллины

Прекрасная архитектура, совершенная скульптура, живопись, хорошая музыка, подлинная поэзия и даже философия… все это пришло к нам только от греков.

Вольтер

После падения Константинополя в материковую Грецию европейцы почти не заглядывали целых два века. Полное равнодушие, с которым Запад отнесся к разграблению Константинополя в 1204 г., никуда не делось. Да к тому же теперь город принадлежал султану, а значит, находился на вражеской территории. Однако мало-помалу в оборот стал входить термин «филэллин» (поклонник всего греческого). Филэллинизм зародился во Франции, набрал популярность в эпоху Просвещения, а со временем и северные европейцы поняли, что куда большим они обязаны достижениям греческой науки и философии, чем изобретениям римлян.

Когда Наполеоновские войны сделали поездки в Рим невозможными, путешественники устремились в Грецию, откуда самые богатые из них, например герцог Бекингем или барон Чандос, привозили удивительные сувениры (первый украсил свое поместье Стоу целым античным храмом). Любовь ко всему греческому подогревали и поэтические блокбастеры лорда Байрона.

Разочарованные филэллины

Уважая их, я тем сильнее переживал их унижение.

Огюст де Шуазель-Гуфье, 1770-е гг.

И все же очень часто филэллины испытывали жестокое разочарование, увидев столь желанный край своими глазами. Люди, с которыми они встречались, мало чем походили на Перикла и его слушателей. Афины превратились в захолустный городишко с населением меньше 10 000 человек. По его улицам ходили вовсе не героические и совсем не богатые греки, турки и албанцы. Над ними высились развалины изменившегося почти до неузнаваемости Парфенона, а его камни продавали тем путешественникам, которые не могли позволить себе увезти домой целый храм.

Если бы знатные путешественники добрались до более культурно богатых пограничных областей, на острова или в Константинополь, а не только в Афины, то нашли бы там гораздо больше того, что отвечало их вкусам.

Афины перед обретением независимости.

Картина ирландского путешественника Эдварда Додвелла «Верхний базар в Афинах», 1832 г.

© Wikimedia Commons, OUTUS

Мраморы Элгина

В 1801 г. в Афины прибыл Томас Брюс, 7-й граф Элгин, посланник короля Георга III при дворе «Блистательной Порты». Он заявил, что имеет фирман (указ) султана Селима III с разрешением осмотреть некоторые памятники Античности и сделать с них слепки, а также увезти с собой все, что могло представлять интерес.

Сегодня Элгин пользуется одиозной славой одного из крупнейших похитителей исторических древностей, но вся эта история очень неоднозначна. До сих пор точно неизвестно, существовал ли фирман на самом деле, но мотивы Элгина, в общем, понятны. Он из собственных средств оплатил доставку «мраморов» в Лондон, и это сделало его банкротом. Если бы они остались на месте, в Парфеноне, то, вполне вероятно, не сохранились бы после Греческой войны за независимость, в ходе которой Акрополь пережил две осады.

Из этого не следует, что скульптуры и рельефы Акрополя так и должны храниться в Британском музее. Как статуя Свободы воплощает собой свободу Америки, так и Парфенон — олицетворение афинской демократии. Перикл строил его не только как храм, посвященный Афине, но и как архитектурный гимн политической системе, изобретенной греками, а скульптуры — чуть ли не главное в этом гимне. Как сказала кинозвезда Мелина Меркури, ставшая министром культуры, они — «сама суть Греции».

Кампанию за их возвращение поддерживают самые разные люди, правда подчас весьма неуклюже. В 2014 г. Джордж Клуни предложил вернуть эти статуи… в Пантеон, который находится в Риме. В 2019 г. ярко высказался Си Цзиньпин. Находясь с визитом в колыбели демократии, китайский руководитель заявил: «Мы не только поддержим вас; мы благодарим вас, потому что множество наших скульптур тоже находятся за границей». Впрочем, возможно, он напомнил об этом не просто так: сын того самого лорда Элгина во время второй Опиумной войны приказал разрушить старинный Летний императорский дворец в Пекине.

Итак, сформировалось два разряда энтузиастов Просвещения, которые существовали отдельно, практически не общаясь: западные филэллины из Европы, а позднее и Америки, и образованные, обращенные к внешнему миру греки пограничных областей. Эти две группы людей черпали вдохновение в разных периодах греческой истории. Западники обращали взоры к чистым, как они полагали, идеалам классики, тогда как греков привлекал дух прагматизма и компромисса, характерный для эллинистической и византийской эпох. Это разделение предопределило дальнейшие серьезные разногласия.

На сцену выходит Байрон

В 1809 г. двадцатиоднолетний лорд Байрон вместе с другом, Джоном Кэмом Хобхаусом, посетили Али-пашу в его роскошном дворце, выстроенном в столице Эпира, Янине. Не замечая, что берега романтичного озера, на которое они смотрели, были усеяны телами пытавшихся скрыться от налогов греков, оба подпали под своеобразное обаяние старого психопата.

Али-паша был тираном, но при нем Янина сделалась центром греческой учености и культуры. Фрагмент картины Луи Дюпре «Али-паша Янинский на охоте у озера Бутринти в марте 1819 г.», 1827 г. © Darling Archive/Alamy

Поэма Байрона «Паломничество Чайльд-Гарольда» стала настоящим бестселлером тех времен, а он сам стал знаменитым буквально в одночасье. Задумчивый романтический герой всего лишь четверть времени своих странствий провел среди греков, но поэма отразила горячий интерес Запада к периоду давно прошедшей славы в истории Греции и горячее сочувствие к ней в связи с порабощением варварами-турками. К 1810 г. многие в Европе начали задумываться об освобождении Греции из-под османского гнета.

Давление растет

Среди самих греков настроения были разные. На окраинах грекоязычного мира одно время старалась привлечь в свои ряды революционеров тайная организация «Филики Этерия» («Дружеское общество»). Ее основали в Одессе три купца-грека, но харизматичного лидера долго не находилось. Кандидат, на которого они больше всего рассчитывали, граф Иоанн Каподистрия, министр иностранных дел Российской империи, решительно отказался от этого предложения и обозвал их «опасными спекулянтами».

Жители островов не так уж жаждали перемен. Чуть ли не с самого начала турки обращались с ними мягче, и островитянам не казалось, что греческой идентичности и образу жизни что-то угрожает. Никакой изолированности от динамичного Запада они тоже не ощущали, потому что строили корабли и торговали, то есть участвовали в европейской экономике. Связанный с низкими налогами режим был благоприятным для торговли и сделал островитян вполне обеспеченными и, как правило, вполне довольными положением дел.

На материке грекам жилось куда хуже. Простые люди страдали от огромных налогов, бесправия и унизительной, вполне официальной дискриминации: например, грекам запрещалось ездить верхом на лошадях. Лидеров они искали среди священников, а тем все труднее было находить общий язык со своим константинопольским начальством, потому что патриарх слишком сильно зависел от султана. С печатных станков один за другим слетали листки с напоминанием верующим, что и Иисус Христос учил подчиняться начальствующим, но священников «на местах» это не убеждало.

В суровой области Мани, на самом юге, где еще жили по законам кровной мести, к туркам относились особенно непримиримо. Во время русско-турецкой войны 1768–1774 гг. Екатерина II отправила к берегам Греции флот, чтобы спровоцировать восстание. Оно не удалось, и в отместку турки послали в страну своих наемников-албанцев. Девять следующих лет не прекращался террор, а одним из самых изуверских видов казни было сажание на кол. Маниоты ничего не забыли.

Пророки и мученики

Со времени, как Венский конгресс подвел черту под Французской революцией и ее кровавыми последствиями, великие державы (Британия, Российская империи, Австрия, а позже и Франция) упорно сопротивлялись демократизации. Байрон и вслед за ним те, кто считал, что революция не закончена, оказались в опасном противостоянии со своими правительствами.

В 1793 г. литератор Ригас Фереос (1757–1798), уроженец Фессалии, отправился в Вену, чтобы просить Наполеона Бонапарта выступить на стороне греков. Там же он обнародовал свой труд «Революционный манифест, или Новый политический строй для народов Румелии, Малой Азии, островов Средиземного моря, Валахии и Молдовы», который включал конституцию, карту современного (на тот момент) грекоязычного содружества и, само собой, военный гимн. Австрийцы арестовали Ригаса и передали туркам, а те недолго думая задушили его и бросили тело в Дунай. Фереоса иногда называют первым мучеником революции, а история его смерти так же неистово призывала к оружию, как и написанная им песня.

Адамантиос Кораис (1748–1843) был радикалом другого типа. Этот знаток древнегреческой литературы и интеллектуал до мозга костей почти всю жизнь провел в Париже, где стал свидетелем ужаса и хаоса революции. Если для Ригаса Великая французская революция была источником вдохновения, то для Кораиса — предупреждением. Он очень интересовался наследием классической Греции и ее языком. В результате на свет появилась кафаревуса — головоломный гибрид древнего и современного языков, который до 1976 г. был официальным в стране и страшным сном школьников.

Изображение Ригаса Фереоса на лицевой стороне банкноты в 200 драхм, выпущенной в период с 1996 по 2001 г.

Кораиса ужасала отсталость жизни материковых греков и необразованность служителей церкви. Он страстно верил, что классическое образование было залогом независимости страны, хотя считал, что не доживет до ее возвращения, и в своих произведениях призывал греков строить школы и библиотеки, необходимые для «возрождения» нации.

И его услышали. К началу XIX в. английский путешественник и дипломат при Али-паше Уильям Мартин Лик уже писал так: «Нет ни одного греческого поселения даже среднего достатка… где не работала бы школа, обучающая детей древнему греческому языку, а часто и основам классического образования».

Последняя вспышка

Во втором десятилетии XIX в., раньше, чем ожидал Кораис, для начала революции возникли четыре предпосылки. Первая: в 1820 г. «Филики Этерия» обрела решительного лидера в лице Александра Ипсиланти, представителя фанариотского княжеского рода из Дунайских княжеств, находившихся под властью султана. Он потерял руку в сражении с наполеоновской армией, когда был на русской службе. Вторая: в январе 1821 г. «Филики Этерия» провела съезд в материковом городке Востисса. В нем участвовали четыре епископа, наиболее видным из которых был Германос. С тех пор церковь, влиятельная везде (кроме Константинополя), начала активно участвовать в делах организации. Третья: торговые корабли, по большей части вооруженные, простаивали, потому что закончилась блокада наполеоновской Франции и экономика переживала послевоенный упадок. И наконец, четвертая: злодеяния Али-паши сделались столь чудовищными, что его султан уже не мог закрывать на них глаза. Терпение османского владыки подошло к концу, когда Али-паша чуть было не объявил независимость. В 1820 г. турецкая армия численностью 20 000 человек была выдвинута из Пелопоннеса на его усмирение. А это значило, что в марте 1821 г. турецкого гарнизона на Пелопоннесе не было.

Греческая революция (1821–1832)

Да, армия султана ушла, но все равно это было безумство. Как могли 2000 греков из Мани одержать верх над империей, где проживали двадцать шесть миллионов человек? Еще в 1803 г. Адамантиосу Кораису казалось, что он знает ответ на этот вопрос.

Европейцы… с большими процентами вернут то, что получили от своих греческих предшественников.

Адамантиос Кораис

Со временем, как и предвидел Кораис, греческие революционеры сумели воспользоваться своей историей и превратили греческую войну в европейскую.

На городских площадях по всей Греции стоят памятники усатым героям Греческой революции, непременно с тремя пистолетами и турецким ятаганом (кинжалом) за поясом. Сражались они и на самом деле исключительно храбро, но главное — выигрывали время, чтобы другие, менее колоритные греки делали свою работу в канцеляриях Лондона, Парижа и Санкт-Петербурга. Их война наследовала духу Олимпии больше, чем Спарты, а сами они — дипломатам, работавшим когда-то в Совете по делам варваров. Они понимали, что Кораис прав: Греция могла обрести независимость только с помощью великих европейских держав.

Поход обреченных: Ипсиланти ведет своих последователей на гибель. Гравюра баварского художника-баталиста Петера фон Гесса «Ипсиланти пересекает реку Прут», 1821–828 гг.

© Interfoto/ Alamy

«Священный отряд»

Слишком сильной верой в дипломатию, видимо, объясняется загадочная прелюдия греческого восстания на Пелопоннесе. 6 марта 1821 г. Александр Ипсиланти, новый руководитель «Филики Этерия», переправился в Молдавию через реку Прут. За собой он вел небольшую группу последователей. В Яссах Ипсиланти обратился к грекам с призывом начать борьбу за освобождение и сформировал повстанческую армию, которую назвал «Священным отрядом» в память гоплитов-фиванцев, под командой Эпаминонда разгромивших спартанцев. Все повстанцы — а больше других, пожалуй, сам Ипсиланти — верили, что их поддержит российская армия, однако помощь восставшим со стороны России тогда не была оказана. «Священный отряд» погиб полностью в сражении при Драгошанах, а Ипсиланти бежал и попал в австрийский плен. После нескольких лет тюремного заключения он был выпущен по ходатайству Николая I, но вскоре умер.

В самой южной области Пелопоннеса, Мани, начинать восстание было гораздо удобнее, чем в Молдавии. Ту суровую землю и не менее суровый народ турки так и не сумели покорить окончательно, и, если бы восстание провалилось, там было где скрыться. Три самых могущественных клана Мани всегда предпочитали вражду дружбе, но теперь они объединили силы в Ареополисе, крошечной столице полуострова. Это была вотчина Петроса Мавромихалиса, или, как его называли, Петро-бея: он был беем (правителем), назначенным турками для усмирения маниотов. Как гласит памятная табличка на площади, он не подчинялся приказам: «Здесь 17 марта 1821 г. началось крупное восстание под предводительством Петро-бея».

Петро-бей, призывающий Мессену на борьбу. Картина Николаоса Ферекидиса (1900) по более раннему полотну Петера фон Гесса (1839).

Национальный банк Греции, Афины

На юге епископ Германос спешил в порт города Патры, а в сельской местности началось жестокое истребление турок. В начале марта 1821 г. на Пелопоннесе их жило примерно 25 000 человек, и почти все они занимались сельским хозяйством. К лету часть успела укрыться в прибрежных крепостях, а остальные погибли.

Вскоре после того, как Петро-бей покинул Ареополис, к нему присоединился Теодорос Колокотронис, отпрыск старинного клефтского рода, о котором говорили так:

На коне они в церковь въезжают,

Не сходя с коня, иконы целуют,

Сидя в седле, причащаются

Из рук священника.

Колокотронис получил подобие военного образования, служа в подразделениях, созданных британцами на Ионических островах. Теперь он командовал греческими силами на Пелопоннесе.

Клефты

Целый день он будет идти или скорее прыгать со скалы на скалу, не имея другой пищи, кроме сухарей, горсти оливок, а то и сырой луковицы; а когда настает ночь, он ляжет прямо на землю, подложив под голову плоский камень… он не будет подчиняться никакой дисциплине, потому что, как он считает, это прямой путь к рабству; он не подчинится никакому приказу, если тот не покажется ему хорошим, потому что, как он полагает, в таких вещах он имеет право на то, чтобы с ним советовались.

Сэмуэл Гридли Хауи, американский врач, филэллин, участник Греческой войны за независимость (всю войну он отлично сражался и прекрасно лечил), а позже Американской гражданской войны

Клефты, вынужденные уйти в горы из-за притеснений сборщиков налогов, стали самой грозной силой греческой революции. Баранину по-гречески, или «клефтико», щедро приправленную овощами и травами, до сих пор по традиции готовят в выкопанной в земле яме: так делали, чтобы турки не заметили дыма от костра.

После кровавой победы при городке Каламата в апреле 1821 г. Петро-бей выпустил первое революционное обращение к миру.

Эллада, наша мать, просветившая вас, о другие государства, с полным правом ожидает теперь от вас помощи.

Петро-бей, заключительные слова обращения

Греция открыто просила, чтобы Европа вернула ей долг, тянувшийся со времен Просвещения. О нем не раз говорил Кораис, а теперь это стало лейтмотивом всей войны.

Летом 1821 г. Колокотронис осадил, а затем и захватил Триполицу, город в центре Пелопоннеса, где располагалась османская администрация. Там он вырезал около 30 000 турок и евреев, а остальных забрал в плен. Чуть позднее он двинулся к Нафплиону. Турецкая армия завязла в боях с Али-пашой, и правительство страны не придумало ничего лучше, как обвинить во всем того человека из Константинополя, которому оно же приказало охранять спокойствие и порядок. Престарелого Григория V, несмотря на то, что он не поддерживал восставших, выволокли из здания патриархии и, с табличкой на груди, повесили прямо тут же, на его воротах. Тщедушный немолодой патриарх умер не сразу, но вмешаться никто не посмел. Вскоре были публично обезглавлены сто видных чиновников-греков.

На сцену выходят фанариоты

И Петро-бей, и Колокотронис были военачальниками местного масштаба, но среди восставших были и фанариоты, люди образованные и богатые, которые в Османской империи становились крупными чиновниками, начальниками и даже князьями. На первых порах военные принимали их с удовольствием, рассчитывая этим склонить на свою сторону великие европейские державы.

Одним из первых прибывших в страну фанариотов был князь Дмитрий Ипсиланти, только что закончивший службу в царской лейб-гвардии в Санкт-Петербурге (он пока и не подозревал о катастрофе, постигшей его брата в Валахии). Через несколько месяцев, в августе, появился князь Александр Маврокордато, который в любую погоду ходил в одном только костюме. Он приехал из Италии, где путешествовал вместе с поэтом Перси Биши Шелли[51]. Как и братья Ипсиланти, он происходил из гордого (и очень богатого) семейства, правившего Дунайскими княжествами. Он бегло говорил по-итальянски и по-турецки, читал по-древнегречески, понимал английский и французский языки. Он был умен — и, подобно Кораису, думал, что знал, как выиграть эту войну.

Маврокордато и Ипсиланти вынашивали планы создания такого правительства, которое понравилось бы европейским державам. В январе 1822 г. в пелопоннесском городе Эпидавр заработало первое Национальное собрание. Место было выбрано не случайно. Там, например, находилось святилище бога врачевания Асклепия и огромный, на 14 000 зрителей, театр периода эллинизма, поэтому название «Эпидавр» много говорило любому английскому милорду, посещавшему Грецию перед поступлением в университет. Маврокордато и Ипсиланти вместе разработали безупречно либеральный проект конституции, написанный на таком архаичном языке, что без классического образования прочесть его было совершенно невозможно. Он обещал свободу прессы (а в Греции не было газет), отмену рабства (а в Греции не было рабов), религиозную терпимость (небольшую горстку мусульман и евреев вполне можно было вытерпеть и так). От реальности этот проект был страшно далек, но зато для того, чтобы получить одобрение великих держав, подходил как нельзя лучше.

Сражающийся флот

А тем временем команды кораблей, построенных на островах Идра, Спеце и Псара, объединились, создав тем самым подобие флота. Островитяне в вопросе дисциплины существенно отличались от клефтов, которые ею пренебрегали. По старинной системе олерона каждый член экипажа имел не только долю в прибыли, но и право голоса. У британских капитанов отвисала челюсть, когда греки отказывались выходить из порта без задатка или прекращали сражение потому, что у них закончился договор. Однако те же самые капитаны признавали, что греки были превосходными мореплавателями, тогда как о турках этого никак нельзя было сказать. У греков были и собственные «звезды»: адмирал Андреас Миаулис, купец с острова Идра, и уроженка Спеце, судовладелица, мать четверых детей Ласкарина Бубулина, которая запросто могла перепить любого члена своего экипажа. Этот островной, неорганизованный на первый взгляд флот сыграл огромную роль в поддержке греков и поражении турок: его моряки совершали отчаянно храбрые подвиги, о которых с восторгом вели беседы в европейских гостиных, писали в газетах и говорили в коридорах власти.

Героиня Греческой войны за независимость Ласкарина Бубулина: вдова, мать, богатая судовладелица и капитан военного корабля. Портрет кисти неизвестного художника, XIX в. Национальный исторический музей Греции, Афины

© Wikimedia Commons

На сцену выходят филэллины

Все лето 1821 г. сотни очарованных Байроном филэллинов, многие из которых были ветеранами Наполеоновских войн, тайком пробирались в маленькие пелопоннесские порты. Они ожидали радушного приема, но командиры-греки не знали, что делать с этой публикой. И вот по деревням стали шататься целые толпы неприкаянных, ища, к кому бы присоединиться, пока у них не заканчивались деньги, а когда-то великолепная форма не выгорала на балканском солнце.

Участвовавший в Наполеоновских войнах полковник Иосиф Балест, кому была поручена организация корпуса регулярной армии, где царила бы дисциплина, сумел найти применение некоторым офицерам и поставил их командовать греками. Многие же из прибывших так и болтались по всему Пелопоннесу и от нечего делать без конца затевали стычки и драки. Балеста преследовали неудачи[52], а как следует организовать людей сумел только генерал-майор Карл фон Норман-Эренфельс, приехавший из Германии.

Битва при Пета

Странная армия выдвинулась для борьбы с турками летом 1822 г. на север страны, освобожденный от контроля Али-паши и готовый теперь поддержать греческих повстанцев. Ею командовал гражданский с головы до ног (неотъемлемой частью его образа был европейский фрак) Александр Маврокордато, а начальником штаба у него был Норман-Эренфельс. Одновременно с филэллинами и нерегулярными частями действовали клефты, пришедшие с Пелопоннеса и гор Эпира.

Эта разношерстная компания почти из 2000 человек сошлась в сражении с восьмитысячной турецкой армией недалеко от эпирской деревни Пета. И здесь стало понятно, как по-разному сражаются западные филэллины и греческие клефты. Европейцы вели беглый огонь и держали оборону. Клефты стреляли откуда-нибудь из-за скалы и пускались наутек. Европейцы полегли все; греки остались в живых и бились потом еще один день. Подавленный Маврокордато отправился в Месолонгион[53].

О том, что произошло, прознали в Европе, и уже вскоре молодые люди могли попасть в Грецию только через Марсель. Масла в огонь добавила и книга разочарованного филэллина-пруссака де Больмана.

Греков Античности больше нет. После времен Сократа, Солона и Демосфена наступило полное невежество. Вместо мудрых афинских законов повсюду варварство.

Л. де Больман. Замечания о моральном, политическом и военном состоянии Греции (Remarques sur l’ ‘état moral, politique et militaire de la Grèce), 1823 г.

А потом закрыли и Марсель.

Контрнаступление

Турки мстили своим греческим подданным, как только могли. В начале 1822 г. султан высадил десант на богатый остров Хиос, славившийся производством мастики и расположенный неподалеку от Анатолии, когда узнал, что его жители встали на сторону повстанцев. На самом деле их соседи, самосцы, высадившись на Хиосе, уже какое-то время подбивали хиосцев на восстание, но те колебались. Впрочем, это их не спасло. К войскам султана вскоре присоединились головорезы с материка, и началась страшная резня. К лету примерно две трети из 120 000 жителей острова погибли или попали в плен. Хиос так больше и не возродился.

Из всего Пелопоннеса под властью Османской империи оставались лишь прибрежные крепости, куда вынуждена была отступить ее армия, но и над ним тоже нависли грозовые тучи. Двадцатитысячная турецкая армия шла на освобождение осажденного Нафплиона, где гарнизон изголодался до того, что начал есть траву. Греки освободили ей путь, без боя оставив внушительных размеров крепость Акрокоринф. Люди, облеченные властью, спешно всходили на корабли, и Аргосский залив бурлил от бежавших фанариотов.

Тем временем турецкий флот вышел из Стамбула, чтобы соединиться с армией, шедшей к Нафплиону. В июле 1822 г. передовые части войска Османской империи достигли города, сняли осаду и с нетерпением стали ждать прибытия флота. Однако турецкий адмирал, не выдержав атак флотов Идры и Спеце, отказался входить в залив и повернул обратно. Армии султана ничего не оставалось, как попробовать отступить по узким горным проходам, где, наступая, она не оставила никаких укреплений. Теодорос Колокотронис и его клефты воспользовались этим обстоятельством и разбили турок в битве при Дервенакии.

Гражданские войны

Греки вернули себе Пелопоннес, отразили наступление турецкой армии и флота. Второе Национальное собрание, открывшееся в 1832 г., должно было внести изменения в конституцию и сформировать новое правительство, но не сумело преодолеть разногласий. Политики считали, что должны контролировать военных; военные полагали, что политики обязаны делать то, что им сказано и заниматься лишь снабжением повстанцев. От побед у всех кружились головы, и ни одна из сторон не понимала, что без другой ничего не сделает. К 1824 г. у Греции оказалось два правительства: одно официальное (политики, которых поддерживали на островах), другое повстанческое (Колокотронис и его военачальники).

На Пелопоннесе разыгрались две подряд гражданские войны. Первая закончилась в июле, когда Колокотронис сдал Нафплион правительству. Вторая началась в октябре, когда восстание против слишком высоких налогов дало Колокотронису возможность отыграться. Правительство убедило предводителей кланов Центральной Греции, главой которых был Иоаннис Колеттис (хитроумный эпирот, некогда личный врач сына Али-паши), пойти против их пелопоннесских братьев. Колокотронис тяжело переживал смерть сына и сдался. На этот раз он попал в тюрьму.

Маврокордато умело разыграл свои карты и переждал все бурные события в маленьком западном порту Месолонгион. Это было мудро, потому что этому месту суждено было вскоре на какое-то время стать самым известным городом Европы.

Байрон и друзья

Британцы долго сопротивлялись попыткам греков втянуть их в свои дела, но самый знаменитый английский поэт постепенно избавлялся от летаргии. Лорду Байрону только что исполнилось тридцать пять лет, он сокрушался, что ушла молодость (а вместе с ней и привлекательность), а очередной роман не приносил никакой радости. Ему было скучно. Когда же в Генуе красноречивый ирландец Эдвард Блакьер уговорил его отправиться в Грецию, Байрон буквально загорелся и немедленно отплыл в Месолонгион.

Перед этим, впрочем, Блакьер сделал нечто еще более важное. В Филэллинский комитет Лондона он представил проект большого займа для греческого правительства, средства для которого можно было бы получить на Лондонской фондовой бирже. Почти весь этот документ был плодом фантазии автора: он уверял, будто «нигде нет почвы плодороднее, а климата благоприятнее, чем в Греции». Однако все получилось: собрали почти полмиллиона фунтов, и теперь их надо было как-то переправить.

Маврокордато вообразил, что в распределении денег последнее слово будет за Байроном. Так что поздним воскресным вечером, 4 января 1824 г., на набережной английского лорда приветствовал салют из двадцати одной пушки и маленький полный человек в гражданском костюме.

С самого начала Байрон возненавидел Месолонгион: задрипанный городишко оказался рассадником всяческих болезней, а к тому же там без конца шел дождь.

По сравнению с этим местом каналы Голландии покажутся аравийскими пустынями.

Байрон о Месолонгионе

Враждовавшие друг с другом греки рвались познакомиться с ним, и непонятно было, кому из них можно верить. «С тех времен, когда Ева жила в раю, не было еще такой неспособности к заслуживающей доверие правдивости», — писал Байрон. Он был не настолько простодушен, чтобы думать, что его любят за стихи. Все были уверены, что он привез золото.

Маврокордато стал убеждать Байрона, что деньги нужно отдать не военным, а истинному правительству Греции, представителем которого был он. Однако раньше, чем пришло золото, Байрон простудился, началась лихорадка. На Пасху 1824 г. поэта не стало, а через два дня судно «Флорида» привезло в город первую часть займа.

Пещера Трелони

Премьер-министр Великобритании Джордж Каннинг считал греков «отъявленными проходимцами», но, пожалуй, самым отъявленным проходимцем тех времен оказался англичанин. Происхождение Эдварда Джона Трелони неясно. Он утверждал, что родился в Корнуолле, и затем представлялся капитаном военно-морского флота. Точно известно, что в 1822 г. он путешествовал по Италии и подружился с Байроном, которому как раз нравились проходимцы, особенно привлекательные любители побахвалиться своими пиратскими приключениями. Трелони завел дружбу и с Шелли; его он учил ходить под парусом и помогал мастерить лодку, в которой поэт вскоре утонул.

Представляясь везде и всюду агентом Байрона, Трелони вошел в доверие к военачальнику Одиссею Андруцосу, владевшему целой пещерой на склонах горы Парнас. Она была огромной и комфортабельной: в богато убранных комнатах можно было спокойно пересидеть длительную осаду, а в самой глубине, по слухам, хранились несметные сокровища. Попасть в пещеру, расположенную в 20 метрах над землей, можно было только по веревочной лестнице. Вход в нее прикрывал небольшой бастион с пушкой.

Одиссей гостеприимно поселил там Трелони вместе со своей сводной сестрой, тринадцатилетней Теризой, которую Трелони вскоре взял в жены. Тут же жили еще два англичанина — Фентон и Уиткомб. Однажды на охоте Фентон, по каким-то неизвестным до сих пор причинам, подговорил Уиткомба выстрелить Трелони в спину, пока тот выслеживал добычу. Люди Одиссея тут же убили Фентона, а Уиткомба повесили на краю скалы вниз головой.

С пулей в спине Трелони промучился целый месяц, питаясь одними сырыми яйцами, как советовала его юная жена. Подчиненные Одиссея похитили некоего врача и доставили его в пещеру, чтобы он удалил пулю, но оказалось, что она засела очень глубоко.

В конце концов Трелони вернулся в Англию на корвете, все также вместе с Теризой, с которой они, правда, развелись через несколько лет. Удивительно, но он прожил долгую жизнь и скончался в восемьдесят восемь лет, успев в выгодном для себя свете рассказать о дружбе с Байроном и Шелли в пространных, но очень неправдивых воспоминаниях. Его похоронили в Риме, неподалеку от Шелли. Пуля, выпущенная Уиткомбом, так и осталась не извлеченной.

Британское золото вскоре было доставлено в Нафплион и передано правительству. Часть его Маврокордато немедленно использовал для подкупа северных военачальников, чтобы они двинулись на юг, против Колокотрониса. Почти все остальное просто растратили, но война греков против греков закончилась, а в правительстве появился человек, имевший навык и опыт заключения выгодных договоров с турками. Увы, планы султана были отнюдь не мирными. У него нашелся могущественный союзник.

На сцену выходит Египет

Египет был полуавтономной провинцией Османской империи. Его вали (наместник) Мухаммед Али, как и Али-паша Янинский, был албанцем. Сын торговца табаком, он дослужился до высоких чинов в турецкой армии и помог выбить Наполеона из Египта. Он же уничтожил мощную военную касту мамлюков, настоящую занозу, несколько веков беспокоившую султанов. Не без зубовного скрежета Стамбула он сумел основать правившую династию Египта.

В начале 1825 г. наследник Мухаммеда Али Ибрагим-паша во главе крупнейшего к тому времени в истории Средиземноморья флота отправился к берегам Греции.

Война на уничтожение

Греки пребывали в благодушном настроении. В конце концов, они ведь только что разбили турок. Однако египетскую армию уже успели модернизировать французы: династия Бурбонов, власть которой была только что восстановлена в ходе Реставрации, была рада помочь всякому, кто в свое время взял верх над Наполеоном. И самому Ибрагим-паше от победы перепало бы немало. Номинально он вел свой флот на помощь султану, однако знал, что если завоюет Пелопоннес, то станет его правителем.

Ибрагим-паша захватил порт Наварин и двинулся вглубь, к городу Триполица. На своем пути его армия уничтожала все.

Египтяне развязали войну на уничтожение; греки ответили партизанской войной.

Джордж Финлей, историк и доброволец-филэллин

Клефты боролись изо всех сил, не жалея, они поджигали свои оливковые рощи, а Колокотрониса спешно выпустили из заключения помогать сопротивлению. Видя, как тысячи людей гибнут, попав под египетский огонь, даже он начал понимать, что без помощи со стороны греки не справятся.

Акт подчинения

Вот почему в сентябре 1825 г. Маврокордато отправил в Лондон «Акт подчинения». Удивительно, но его подписали представители почти всех политических сил страны.

Греческое государство помещает свои священные ценности — свободу, независимость, само существование в политике — под абсолютное покровительство Великобритании.

Акт подчинения

Это был отчаянный шаг, сделанный в отчаянное время, и Маврокордато получил отказ, как, впрочем, и предвидел. Однако он вышел на международную арену и обратился к людям, которые принимали решения.

И страна — Британия — выбрана верно. Без победы на море такую войну выиграть нельзя, поэтому и обратиться к крупнейшей военно-морской державе того времени было вполне разумно. После промышленной революции Лондон купался в деньгах, и в феврале предоставил Греции второй заем в сумме миллиона фунтов стерлингов. В этой игре у Британии появился свой, и очень большой, финансовый интерес.

Месолонгион

А ведь оставалось еще и общественное мнение. Со времени смерти Байрона внимание британцев, да и почти всей Европы, было приковано к событиям в Месолонгионе. Городок, осаждавшийся уже несколько месяцев, показывал редкий пример единения греков. Клефты из Эпира сражались бок о бок с маниотами, а адмирал Миаулис поддерживал и тех и других с моря. В январе 1826 г., не сумев взять Нафплион, Ибрагим-паша послал армию и флот на Месолонгион. Он перекрыл залив военными судами и принялся обстреливать город из гаубиц.

Изголодавшиеся греки ночью решили пойти на прорыв, оставив за стенами только больных и стариков. Их выследили и перерезали всех поголовно. Когда в город ворвались турки, оставшиеся греки закрылись в доме, где умер Байрон, и подорвали сами себя.

«Ты нужен Греции». Картина Эжена Делакруа «Греция на руинах Месолонгиона» (1827) вызвала настоящий всплеск поддержки Греции на Западе. Музей изобрази тельных искусств Бордо. No. Bx E. 439/The Yorck Project/ © Wikimedia Commons

Месолонгион стал символом человеческой трагедии и военной катастрофы, но вдохновил на появление настоящих шедевров пропаганды, и притом именно тогда, когда это было необходимо. Великий французский художник Эжен Делакруа уже успел потрудиться на этой ниве: на парижском Салоне 1824 г. он ужаснул публику «Резней на Хиосе». И вот всего через полгода он завершил работу над картиной «Греция на руинах Месолонгиона». Огромное полотно изображало молодую коленопреклоненную женщину на развалинах города, с разведенными в отчаянии руками. Очередь из желавших увидеть его растянулась на целый квартал; все понимали содержавшееся в картине послание: «Ты нужен Греции».

Протоколы…

Греция и на самом деле стояла на коленях, но большинство греков даже не подозревали, что иностранная помощь придет с неожиданной стороны. Император Александр I до жути боялся революции, однако со времен заключения Кючук-Кайнарджийского мира русский монарх считался защитником православных. Пошли слухи, будто Ибрагим-паша разработал некий «План варваризации», по которому все греческое население Пелопоннеса должны были сменить египетские поселенцы. Неизвестно, существовал ли он на самом деле; возможно, то был тактический прием Маврокордато, «фейк-ньюс» того времени.

Как бы там ни было, в начале апреля 1826 г. Российская империя и Великобритания подписали Петербургский протокол. В нем державы сформулировали условия урегулирования отношений с султаном: самоуправление Греции и передача христианам всей мусульманской собственности, находившейся на территории страны, за что Стамбул должен был получать ежегодную компенсацию. Султан условия категорически отверг.

Колеса дипломатии крутились, но в стране было все так же мало порядка. Второй британский заем был потрачен так же бездумно, как и первый. На американских верфях заказали два военных корабля, но цены буквально взлетели, и был изготовлен лишь один, фрегат «Эллада», будущий флагман греческого флота. В конце 1826 г. сэр Ричард Черч принял командование армией, а лорд Томас Кокрейн[54], прославленный адмирал времен Наполеоновских войн, встал во главе флота. Эти два крупных британских военных специалиста оказались совершенно безнадежными, когда дело дошло до распоряжения деньгами. 24 апреля 1827 г. они сделали попытку снять осаду с Акрополя и освободить Афины. Ничего не вышло. Всего за один день погибло 1500 или даже 2000 греков: больше, чем за любой другой день войны.

В июле 1827 г. Великобритания, Российская империя и Франция подписали Лондонскую конвенцию на основе положений, определенных Петербургским протоколом. В секретной статье конвенции содержалась расплывчатая формулировка, которая не исключала военное вмешательство, если султан не согласится на условия. Британский эмиссар отправился в Александрию, чтобы задержать новый флот, который должен был отправиться на подмогу туркам. Он опоздал всего на три дня.

Новая египетская армия, прибыв в Наварин, не стала медлить и сразу после высадки двинулась вглубь страны, уничтожая все на своем пути. Произошедшее вызвало резкую реакцию Колокотрониса.

То, что вы сейчас делаете, рассчитывая запугать нас, угрожая вырубить и сжечь наши плодоносящие деревья, нельзя назвать войной; бессловесные, не обладающие чувствами деревья не могут никому и ничему сопротивляться; но мы не сдадимся… даже если вы обрубите все ветви, сожжете наши деревья и дома, не оставите камня на камне… Даже если от греков останется всего один человек, мы не прекратим сражаться.

Колокотронис — Ибрагиму-паше

Через сто лет послание с точно таким же смыслом Черчилль отправил Гитлеру. Ваши зверства делают нас только сильнее: это как нельзя точнее выразило тот боевой дух, который двигал греками. Однако, как и Черчилль, Колокотронис мало чем мог его подкрепить.

Появляется Кодрингтон

О Лондонской конвенции сами греки, за исключением разве что одного Маврокордато, впервые услышали, когда вице-адмирал Эдвард Кодрингтон, командовавший британским Средиземноморским флотом, привел эскадру в гавань Напфлиона. Оттуда он переместился в Наваринскую бухту, местом встречи с французской и русской эскадрами.

Турецко-египетский флот стоял на якоре внутри бухты. Ибрагим-паша понимал, что положение у союзников непростое. Был конец сентября, надвигалось время зимних штормов, препятствующее выходу флота в открытое море. Идея конвенции заключалась не в том, чтобы развязать новую войну, а в том, чтобы принудить конфликтующие стороны к миру — если будет необходимо, при помощи «мирного вмешательства» (значение этого выражения так и осталось нераскрытым). Ибрагим-паша рассчитывал, что ему нужно лишь потянуть время, а уж потом его армия сделает все остальное.

Однако Кодрингтон был человеком, далеким от словесной эквилибристики. Он сражался при Трафальгаре под командой Нельсона и любил, когда все излагалось просто и прямо. Более того, он был ярым филэллином. Ему нужен был лишь casus belli (повод к войне).

Гастингс и casus belli

Еще ни один человек не служил иностранному государству так беззаветно.

Джордж Финлей о Гастингсе

Из всех филэллинов самым популярным в Греции был Фрэнк Эбни Гастингс. Он дослужился до капитана королевского флота, сражался при Трафальгаре, а потом был уволен за то, что вызвал адмирала на дуэль, когда тот в порту прилюдно накричал на него. Тогда он предложил свои услуги грекам и вскоре завоевал их уважение и флотоводческим искусством, и выдержкой под огнем противника. Наверное, Гастингса и можно было назвать неудобным человеком, но никто не спорил с тем, что под парусом он ходил гениально. В 1824 г. ему стало ясно, что начинается эра пара, поэтому он вернулся на родину и почти полностью на собственные деньги построил судно нового типа. Это была 230-тонная парусно-паровая «Картериа» (по-гречески «выдержка», «настойчивость»). Предполагалось, что в сражение она вступит под парусами, затем при помощи двух огромных весел, работавших от пара, начнет маневрировать, а ее огромные гаубицы калибром 68 дюймов будут стрелять зажигательными снарядами во все, что может гореть.

Парусно-паровое судно «Картериа» на почтовой марке, выпущенной к 150-летию на чала войны за независимость Греции

© Zvonimir Atletic/Alamy

30 сентября 1827 г. Гастингс привел «Картериа» в бухту Итея Коринфского залива, где на якоре стояли десять турецких судов. Запустив паровой двигатель, он принялся гонять корабль кругами и стрелять из гигантских орудий по всем направлениям. Через час четыре вражеских судна сгорели, а два были захвачены. Впервые в истории сражение выиграло паровое судно, а Гастингс убедительно доказал его превосходные качества.

Памяти Фрэнка Эбни Гастингса: греческая почтовая открытка, выпущенная в год столетия со дня его смерти

© Society for Hellenism and Philhellenism Collection, www.eefshp.org

Через год он скончался от ран при попытке повторного взятия Месолонгиона. Греки похоронили его как героя, а сердце вынули и отправили на хранение в англиканскую церковь в Афинах. Во многих греческих городах в честь него названы улицы — причем англо-саксонская фамилия передается на греческий манер, Астиггос, — а в Великобритании он почти неизвестен.

Спровоцированный действиями Гастингса, Ибрагим-паша воспользовался отсутствием флота союзников — тот находился тогда на Ионических островах, — вывел свои суда из бухты и пошел на север, в Коринфский залив. Это было не особенно опасно (вскоре корабли к тому же вернулись из-за плохой погоды), но дало адмиралу Кодрингтону такой желанный casus belli.

Наваринское сражение

Тихим утром 20 октября 1827 г. русская, французская и британская эскадры общей численностью в двадцать судов медленно вошли в Наваринскую бухту, где, выстроившись полумесяцем, их уже ожидал гораздо более многочисленный турецко-египетский флот.

Что побудило Кодрингтона к этой колоссальной авантюре? Во-первых, он не сомневался, что выиграет битву, несмотря на численное превосходство противника. Он понимал, что превосходство в вооружении гораздо важнее. Во-вторых, он был доволен, что нашелся так нужный ему casus belli. А в-третьих, и это самое главное, он знал, что на родине ему простят нарушение конвенции — если он победит, конечно. И финансовые, и эмоциональные ставки британцев на независимость Греции были очень высоки.

Пока союзники выстраивались в боевой порядок с открытыми наполовину орудийными портами, флагманское судно Кодрингтона встало на якорь точно в центре. Был дан сигнал, обозначавший мирные намерения, но не все турки ему поверили. Чья-то рука неизбежно дрогнула, и раздался первый оглушительный бортовой залп. Через четыре часа от объединенного флота Османской империи остались только щепки. Это было последнее в истории сражение парусных судов.

В тот день греческая революция победила. Через пять лет французский экспедиционный корпус вытеснил Ибрагим-пашу с материка, но именно после Наварина победа стала неизбежной. Греки сумели сделать так, что туркам пришлось сражаться не с ними одними, а со всей Европой.

Часть III. Взлет и падение великой идеи (1830–1949)

Многотрудная задача

В феврале 1830 г. по Лондонскому протоколу, который подписали Великобритания, Российская империя и Франция, Греция была объявлена независимым, суверенным государством; она стала всего лишь второй страной в мире, отделившейся от империи. Первой — Америке — британцы оставили кое-какую инфраструктуру. Греции же предстояло строить все самой.

Многотрудная задача… создать современное европейское государство в довольно диком уголке мира, населенном неграмотными крестьянами, которые вели самое примитивное хозяйство и находились под ярмом вечно всем недовольных военачальников, демобилизованных ветеранов и разнообразных бандитов.

Статис Каливас, профессор государственного управления, Оксфордский университет

Самыми большими проблемами были размер страны и деньги. Греция, с ее 800 000 жителей, нуждалась в увеличении количества налогоплательщиков, чтобы сделаться современным государством, однако две трети греков проживали за ее границами. Все теперь зависело от расширения границ — ну и, само собой, от помощи в этом со стороны великих держав.

Нельзя сказать, чтобы помощь была обещана твердо. И Веллингтон, и многие другие желали бы, чтобы греки молча подождали, пока дирижеры новой системы международных отношений возьмут в руки палочки. Романтики, свято храня в сердцах светлый образ Байрона, не заморачивались такими мелочами, как границы. Им хотелось одного — чтобы Парфенон и дальше лил свет свободы с холма Акрополя.

Самым дальновидным наблюдателям молодое государство представлялось чем-то вроде испытательной лаборатории нового стиля европейской политики. Греция стала пионером современной представительной демократии, прямой наследницы той, которая существовала в древних Афинах. А так как в стране не было консервативного класса землевладельцев, способного чинить всяческие препоны на этом пути, она сумела сделать то, от чего отмахивались тогда другие европейские государства, и за 71 год до Великобритании наделила почти всех мужчин избирательным правом. Именно в Греции появились не только одни из первых в Европе политических партий, но и конституционная монархия, и этот «дуэт» оказался одним из лучших в истории Нового времени. Пройдет время, и демократия постепенно выродится в династическую олигархию, которая сначала приведет страну к величайшему триумфу, а потом ввергнет в глубочайшую пропасть. Из триумфа греки извлекли много уроков; из падения — куда как меньше.

Граф на покое

Но все это было впереди. Пока же за независимость Греция платила установлением контроля над ее делами. Как только на страницах Лондонского протокола высохли чернила, греки сделались пешкой в руках великих держав, а особенно своего крупнейшего кредитора — Великобритании. Первый руководитель вновь созданной страны неизбежно должен был войти с ними в контакт. Вот почему на этот пост был приглашен граф Иоаннис Каподистрия, до того бывший министром иностранных дел Российской империи.

В январе 1828 г., едва сойдя с корабля в городе Нафплионе, Каподистрия понял, что поставленная перед ним задача под силу разве что Гераклу. Военные бились за власть лишь в какой-то одной области, а не за благополучие всего государства, и были резко против введения единой системы налогов и законодательства в своих владениях. К Каподистрии они относились презрительно, видя в нем безродного аскета, лишь по случайности оказавшегося греком, но и он, в свою очередь, отвечал им тем же.

Особое мнение оказалось у Колокотрониса. Каподистрия мог казаться его антиподом, облаченным в гражданское одеяние, но старый вояка поддержал графа по той же причине, что и многие простые греки: он был искренне предан общему делу. Вставая в пять утра, он трудился до полуночи, строил школы, распределял земли, доставшиеся от турок, вел переговоры о закреплении за страной как можно бóльших территорий по условиям мирного договора с Блистательной Портой, подписанного в Стамбуле. Новое государство, появившееся в 1832 г., включало не только весь Пелопоннес, но и полосу земли севернее перешейка, от Арты до Волоса.

Презрение в отношениях между прочими военными и Каподистрией сохранялось. Утром 27 сентября 1831 г., на пороге небольшой церкви Святого Спиридона в Нафплионе, оно было выражено в смертоносной манере маниотов — обитателей горного Пелопоннеса. Их предводитель, Петро-бей, десять лет тому назад первым поднявший знамя борьбы на крохотной площади городка Ареополис, был заключен в тюрьму по подозрению в организации заговора. И вот теперь у церкви его сын и брат поджидали Каподистрию. Граф заметил их и, поколебавшись, все же сделал шаг вперед. Он был застрелен в упор. Пулевое отверстие сохранилось в стене церкви до наших дней.

Страна новая, но счеты старые: военные предводители маниотов убивают первого президента греческого государства. «Убийство Каподистрии», картина Хараламбоса Пахиса, ок. 1870–891 гг.

Муниципальная библиотека Корфу

© Wikimedia Commons

Новое государство сползло в анархию[55], и великие державы вынуждены были вмешаться. Все правившие дома Европы буквально «прошерстили» в поисках подходящей кандидатуры, и выбор пал на семнадцатилетнего Оттона, второго сына короля Баварии Людвига I. В яркий солнечный день, 6 февраля 1833 г., юный монарх морем прибыл в Нафплион (пока еще столицу) в сопровождении 25 судов. С собой он вез ссуду в сумме 2,4 миллиона фунтов стерлингов, трех регентов из родной страны и в подкрепление к ним 3000 солдат-баварцев.

Под баварцами

Став королем Греции, Оттон сделался абсолютным правителем. Прибывшие с ним офицеры-баварцы быстро выстроили современную, дисциплинированную армию для наведения в стране порядка, пусть даже при помощи штыков. Не была забыта ни одна из частей страны, даже самая дикая, Мани, куда вскоре перебросили артиллерию, чтобы стереть с лица земли башни, выстроенные клефтами — борцами против турецкого господства.

«Баварские уланы атакуют греческих повстанцев». Картина Ганса Ханке (1909) по акварели Людвига Кельнбергера 1830-х гг.

Национальный исторический музей Греции, Афины

© Historical and Ethnological Society of Greece

Колокотронис, для многих бывший символом движения клефтов, одним из первых пал жертвой новой политики. Он с самого начала не скрывал презрения к «баварократам», был арестован по обвинению в организации заговора и приговорен к смертной казни. Король его помиловал, как и было задумано, однако курс политики обозначился четко.

Стало ясно, что в стране о настоящей автономии не будет и речи, и греки обратили свои усилия вовне. Ведь именно грек Архимед, уроженец Сиракуз, в III в. до н. э. изобрел принцип рычага, с помощью которого нечто маленькое может сдвинуть с места нечто гораздо большее. Колокотронис очень рассчитывал на помощь Российской империи в создании греческого православного содружества на Балканах, а Маврокордато и его противник, более популярный политик Колеттис, смотрели в разные стороны: один на Великобританию, а другой на Францию.

Как и всегда, самыми мощными орудиями греческой дипломатии были география и историческое прошлое, но какое именно: классическое или византийское? Классический период в истории Греции всегда сильно влиял на воображение западного человека. Теперь, оставшись без своей самой радикальной идеи — в конце концов, именно оружием, а не демократией промышленная Европа завоевала весь мир, — это прошлое было подогнано под новое государство.

Афины стали столицей и постепенно их районы начали перестраивать, воссоздавая былое величие древнего города. 2000 лет запустения были решительно отринуты, вдоль вновь проложенных бульваров возводились новые здания в неоклассическом стиле[56]. В Акрополе снесли все ветхие сооружения, в том числе башню, выстроенную франками, и мечеть, поставленную прямо в Парфеноне. Одно время баварцы носились с идеей выстроить дворец Оттона прямо на вершине Акропольского холма, но, к счастью, их удалось от этого отговорить. Сегодня в бывшей королевской резиденции размещается греческий парламент.

Воспитание и образование были поставлены на службу этому классическому возрождению. В 1834 г. страна одной из первых ввела обязательное среднее образование, притом на искусственно созданном гибриде древнего и нового греческих языков, так называемой кафаревусе. Через три года был основан Афинский университет, и новая научная дисциплина, археология, помогала извлекать из недр земли свидетельства былой славы. Совсем скоро молодые греки, вооружившись инструментами, вместе с европейцами принялись за раскопки руин Олимпии, Дельф и Мессены.

Даже вернувшись в Баварию, Отто щеголял в греческом национальном костюме.

Фотография Оскара Кремера, 1863 или 1865 г.

Мало кто из подданных Оттона хоть что-то знал о своем давнем прошлом, а уж тем более почитал его. Колеттис настаивал, что столицей Греции должен быть только Константинополь, и многие греки соглашались с ним. Множество веков в их обычаях, песнях и церковных ритуалах сохранялась память о тех временах, когда Константинополь был «царственным городом».

С самого начала Оттон оказался между двух лагерей: теми, кто давал деньги, и теми, кто работал в его «команде», то есть между упрощенной версией классической Греции, сторонницами которой были великие державы, и весьма активным государством византийского типа, о котором мечталось его подданным. Когда в начале 1840-х гг. Фессалия и Крит поднялись против турок, он решительно встал на сторону греков и даже облачился в традиционный костюм клефтов, юбку-фустанеллу, демонстрируя пламенный патриотизм.

Вся загвоздка была в деньгах. Для поддержания только что построенного государства не хватало налогоплательщиков, а о том, чтобы создавать нечто более крупное, нечего было и говорить. Каждый год Греция была вынуждена обращаться к великим державам за новыми займами лишь для того, чтобы выплачивать процент по своему долгу. Ряд европейских держав явно не желали увеличения ее территории, ведь это влекло за собой ослабление Турции, а значит, усиление Российской империи.

С целью остудить экспансионистский пыл молодого государства и его монарха размеры финансовой помощи были уменьшены. Оттона вынудили согласиться на непопулярные меры жесткой экономии, а иностранные кредиторы начали полностью контролировать налоговые поступления.

Дело в свои руки взяла в итоге греческая армия при подстрекательстве недовольных политиков. В сентябре 1843 г. несколько офицеров решительно проследовали к дворцу и передали список требований через окно. Оттон мог сохранить трон, но править ему предстояло согласно новой конституции. Все остальные баварцы должны были собрать вещи и отправиться домой.

На Константинополь!

Конституция была готова к марту 1844 г. Пусть на бумаге, но Греция стала одной из наиболее продвинутых парламентских демократий того времени, а право участия в выборах получили почти все мужчины.

Первые политические партии формировались вокруг таких ветеранов войны, как Колеттис, и строились на системе покровительства, восходившей еще ко временам владычества Османской империи. Через них было удобно транслировать идеи расширения территории родины новой (и большой) базе избирателей. А их руководители прекрасно понимали, что на это у них будет демократический мандат, и не важно, как к этому отнесутся великие державы.

После нескольких десятилетий яростных междоусобиц вполне здравой казалась мысль о передаче управления страной выборным представителям, которые каждые несколько лет будут мирно соревноваться между собой за голоса избирателей. Однако со временем избиратели, оторванные от управления, подпали под чары популистов, певших не хуже древнегреческих сирен. От представительной демократии до националистического угара оказался всего один шаг.

Великая идея

В начале 1844 г. 70-летний Иоаннис Колеттис, как обычно облаченный в юбку, которую носили мужчины его родного Эпира, тогда еще находившегося под властью Османской империи, обратился к вновь избранному собранию.

В силу своего географического положения Греция — центр Европы; правой стороной она касается Востока, левой — Запада. Ее судьба служить примером: в годы упадка — Западу, в годы возрождения — Востоку. Первую из этих задач выполнили наши предки, вторую теперь выполняем мы.

Иоаннис Колеттис

Так впервые было высказано то, что позднее стали называть Великой идеей (Μεγάλη Ιδέα). Притязания — не менее, чем на возрождение Востока — были столь же обширны, сколь невнятно сформулированы, а значит, любой политик мог приспособить их под себя. Ясно было только одно: в сердцевине всего находился город на Босфоре. Уже вскоре афиняне скандировали на улицах: «На Константинополь!» Великие державы удивились и призадумались, как бы оправдать интервенцию, когда свою волю народ выражал более чем ясно.

Крымская война оказалась как нельзя кстати. В 1853 г. Российская и Османская империи в очередной раз столкнулись друг с другом из-за стратегически важного Крымского полуострова. Греческое правительство сделало ставку на русских — и земли, которые достались бы стране после раздела военных трофеев, — и выступило на их стороне. Оно закрыло глаза на то, что «добровольцы» и разбойники хлынули через северные границы, а в Эпире и на Крите вспыхнули восстания.

В начале 1854 г. Британия и Франция, испугавшись возможного распада Османской империи, вступили в войну на стороне Турции. Греки оказались втянуты в конфликт с двумя своими самыми крупными спонсорами, которые, не теряя времени, потребовали, чтобы они ушли с территории империи. Оттон отказался было это сделать, но после блокады Пирея ничего другого ему не осталось.

Король лишился всякой поддержки в народе. Министры Оттона оставили свои давнишние иллюзорные представления о том, что же такое независимость: европейские державы ни за что не поддержат Великую идею, пока представляют себе Грецию лишь как современную версию древних Афин. Настало время напомнить им, да и самим грекам, что у них было и другое прошлое.

Назад в будущее

Парадоксально, но немцы, сделавшие так много для возрождения классического прошлого Греции, сделали немало и для возрождения прошлого более недавнего — византийского. Историк и путешественник, профессор Филипп Фальмерайер решил доказать, будто современные ему греки ничем не напоминали своих античных пращуров. Многовековое иго радикально изменило состав их крови, а, следовательно, разговоры о «возрождении» были форменной чепухой.

Фальмерайер перекинул мост между тысячелетиями постклассического забвения и современной греческой идентичностью, но его расистская трактовка культуры не достигла своей цели. Другой известный немец, филолог и историк Курт Ваксмут, убедительно опроверг наличие связи между национальным самосознанием и кровью.

Сущность и характер нации заключаются в ее языке, мыслях и чувствах, во всем ее стиле и цивилизации…

Курт Ваксмут

Для Константиноса Папарригопулоса, историка и профессора вновь созданного Афинского университета, греками были «все те, кто говорит на греческом, как на родном языке». В фундаментальном пятитомном труде — пожалуй, крупнейшем достижении греческой мысли XIX в. — он рассказывает об исторической преемственности Греции и доказывает, что греки наследуют не одной, а двум великим цивилизациям. Не следует говорить об Афинах и Константинополе как о чем-то, существующем само по себе, — это части целого.

Греческий фольклор

В начале XIX в. братья Гримм установили, что дух немецкого народа (Volksgeist) находится в фольклоре, а не в расовой принадлежности. В Греции их примеру последовали фольклористы Спиридион Замбелиос и Николаос Политис: они собирали песни и рассказы, которые много веков передавали из уст в уста неграмотные греки. Особенно интересовало их творчество акритов — защитников границ во времена византийско-арабских войн VII–XI вв. Самым распространенным был эпос «Дигенис Акрит» (Διγενής Ακρίτας), воспевавший героя-воина, настоящего сверхчеловека:

Словно клекочущий орел, словно дракон шипящий,

Как лев рычащий, юношу хотел он уничтожить,

Но во мгновенье ока тот врага отважно встретил,

И сшиблись копьями они, и поломались копья,

И ни один из них не мог соперника осилить.

Вступили в рукопашную они, мечи извлекши,

Друг с другом продолжали бой, рубились час за часом,

Звучало эхо средь холмов, и грохотали горы,

И кровь сражавшихся лилась и обагряла землю,

И кони были в ярости, а зрители дивились:

Покрылись ранами бойцы, но ни один не дрогнул[57].

Записывали они и песни клефтов; особенно много их было в Эпире, диком горном районе на северо-западе Греции. «Мирологии» (буквально «песни судьбы»), вероятно, старейшую из сохранившихся в Европе музыкальных форм, часто экспромтом исполняют женщины на похоронах. Во многих из них упоминается Харон, перевозчик душ умерших через реку в подземное царство мертвых Аид:

Почему почернели горы, почему они точат слезы?

Ветер ли их хлещет, дождь ли поливает?

Нет, не ветер хлещет, не дождь поливает:

Харон едет мимо, мертвых перевозит.

Правление Оттона продлилось еще восемь лет. В 1861 г. он совершил большую ошибку, выступив на стороне австрийцев против итальянцев, которые и сами искали собственную версию классического возрождения и государственного строительства. Осенью 1862 г., когда он с королевой на собственной яхте совершал круиз вокруг Пелопоннеса, армия осуществила бескровный переворот. Супругов задержали, когда они возвращались в Пирей. Оттон покинул Грецию, но до конца жизни носил фустанеллу, а армия поняла, что правительство можно свергнуть очень легко, если оно ей не по нраву.

Король эллинов

Наступило время перемен. Оттон все время нарушал конституцию, а грекам нужен был монарх, который руководствовался бы новым, более либеральным основным законом страны.

Но где такого найти? Был проведен референдум, и 95 % греков проголосовали за второго сына королевы Виктории, принца Альфреда, представителя правящей династии, которая оставалась одним из сильнейших и богатейших спонсоров Греции, в чем и было его преимущество. Однако географическое положение страны было столь важным, что великие державы не могли допустить, чтобы там у власти оказался выходец из какой-либо из них. В конечном счете в Грецию отправился второй сын короля Дании Кристиана IX.

Оказалось, что это удачный выбор. Король Георг I был только рад действовать в полном согласии с новой конституцией. Он женился на племяннице русского императора Александра II, великой княжне Ольге Константиновне, а это значило, что его наследники будут православными. А Великобритания щедро подарила ему Ионические острова. Это было первое территориальное приобретение страны после получения независимости, явное признание того, что тогдашняя Греция была слишком мала, чтобы добиться успеха.

Курс определился сразу после того, как Георга короновали как короля эллинов (Βασιλεύς των Ελλήνων). Страну определяли теперь не границы, а народ. То же самое происходило по всей Европе. Революции 1848 г., вдохновлявшиеся триумфальным успехом греков двумя десятилетиями ранее, были решительно подавлены, но джинн национального самосознания успел выбраться из бутылки. К началу 1870-х гг. Германия и Италия с новой государственностью сумели объединить свое население в рамках национальной границы.

Разве Греция не могла пойти тем же путем?

Генрих и София Троянские

В 1869 г. Теоклетос Вимпос, архиепископ Мантинейи и Кинурии, в своем афинском особняке давал уроки греческого языка одному немецкому археологу-любителю. Сорокасемилетний Генрих Шлиман развелся с женой и теперь искал женщину, «которая любила бы Гомера и жаждала бы возрождения возлюбленной Греции». За помощью он обратился к архиепископу. Тот показал Шлиману фотографии трех красивых гречанок, среди которых была семнадцатилетняя София, чья мать приходилась Вим-посу кузиной. Генрих выбрал ее.

София Шлиман в ювелирных украшениях из «клада Приама», который обнаружил во время раскопок ее муж Генрих, 1870 г.

© Suddeutsche Zeitung/Alamy

Прошло четыре года, и, проводя раскопки на северо-западе Турции, в том месте, где, как считал Шлиман, находилась гомеровская Троя, он нашел «клад Приама» — богатейшее собрание золотых украшений и разнообразных предметов искусства. И уже совсем скоро весь мир увидел фотографии Софии Шлиман в троянских украшениях; она выглядела воплощением Елены Троянской, и это вызвало новый подъем филэллинизма.

Несмотря на тридцатилетнюю разницу в возрасте, брак Шлиманов, по-видимому, оказался счастливым. У них родилось двое детей, названных — что неудивительно — Андромахой и Агамемноном.

Партии, покровительство, Полибий

При новом режиме расплодилось множество крохотных политических партий, но это был лишь новый, демократический флер для старых сил, потому что влиятельные семьи, очень умело пользуясь давней сетью покровительства, манипулировали системой, как хотели. В цикле Полибия предполагалась смена демократии (власти граждан) на олигархию, но отнюдь не их сосуществование, а греческие олигархи начали думать, как бы приспособить демократию для собственных нужд.

В мае 1875 г. премьер-министром стал Харилаос Трикупис. Он покончил с правом короля назначать правительство; теперь это делал глава той партии, которая получала большинство мест в парламенте. Нововведение ослабило королевскую власть, зато усилило могущество олигархии. Сформировалось некое подобие двухпартийной системы, так как объединились маленькие партии, но, правда, основывалась эта система не только на политике, но и на личностях.

Греческими аналогами Гладстона и Дизраэли стали Трикупис и Делияннис, но тут были местные особенности: Харилаос Трикупис приходился племянником Маврокордато, а дядя Теодороса Делиянниса служил помощником Колокотрониса. В отличие от британцев, с избирателями их связывала плотная сеть родства и покровительства. Это были династии под личиной политических партий.

Делияннис известен такими словами: «Я против всего, за что выступает Трикупис». И тот и другой были ярыми сторонниками Великой идеи, но совершенно по-разному представляли, как воплотить ее в жизнь. Делияннис выступал за войну, Трикупис же хотел усилить существовавшую на тот момент страну, а потом уже двигаться дальше. И все-таки именно при Трикуписе произошло второе большое приращение греческой территории.

Фессалия

Возможность представилась в 1877 г., когда Российская империя в очередной раз воевала с Османской. Как и в годы Крымской войны, нерегулярные греческие части перешли северные границы и вторглись в Фессалию и Македонию, а на Крите вспыхнуло антитурецкое восстание. Через год наспех собранная греческая армия вошла в Фессалию. На Берлинском конгрессе 1878 г. великие державы позволили Греции оставить эту территорию за собой.

Плодородная Фессалия была безусловно ценным приобретением, но большинство греков, подзуженных политиками, считали, что это только начало. Существовала ведь еще и Македония с богатой столицей, Фессалониками, не говоря уже об островах и главном призе — самом Константинополе. Однако великие державы не желали больше угроз весьма шаткому европейском равновесию. До поры до времени дверь, за которой начинался путь к вожделенной Великой идее, оставалась крепко запертой.

«Прискорбно, но мы банкроты!»

Итак, внешнеполитические планы греков расстроились, и тогда они занялись крупным инфраструктурным проектом, который был им не по средствам. Попытки построить Коринфский канал предпринимались 2000 лет (одну из них в 67 г. совершил сам Нерон), но открыли его только в 1893 г., связав между собой Эгейское и Ионическое моря и избавив морские суда от необходимости в штормовую погоду огибать весь Пелопоннес.

Строительство Коринфского канала, 1890-е гг.

© History Collection/ Alamy

Закончиться все это могло только одним. В 1893 г. Трикупис на заседании парламента произнес самую знаменитую свою фразу.

Прискорбно, но мы банкроты!

Харилаос Трикупис

Время для проведения Олимпийских игр было, мягко скажем, не самым благоприятным.

Первые Олимпийские игры современности

Первые Олимпийские игры современности были детищем Пьера де Кубертена, французского аристократа, который, подобно античным грекам, страстно верил в духоподъемный эффект любительских спортивных состязаний не только для тех, кто в них участвует, но и для всего мира.

Серия почтовых марок с изображением Акрополя (10 драхм), выпущенных в 1896 г. для сбора средств на проведение Олимпийских игр. Гравюра Луи-Эжен Мушона, рисунок Эмиля Жильерона. © Wikimedia Commons

Известие, что первые игры пройдут в Афинах, обрадовало почти всех греков. Исключением стал благоразумный Трикупис, который дал согласие только при условии, что греческое правительство не понесет никаких расходов.

Под руководством принца Константина начался сбор средств: собирали деньги по подписке, выпускали почтовые марки, обращались к богатым грекам, проживавшим в других странах.

В первый понедельник после Пасхи в присутствии 80 000 зрителей король официально открыл Олимпийские игры на отремонтированном стадионе «Панатинаикос». Шесть дней по девяти видам спорта соревновались представители 14 стран (13 европейских и США). Участвовали в играх исключительно любители — так, почти вся британская команда состояла из персонала посольства, — а бюджет был очень и очень скромным. Теннисные матчи проходили в Афинском теннисном клубе, пловцы состязались в гавани Зея, известной холодными водами.

Более 65 % участников были греками, и понятно, почему им досталось 47 медалей, почти в два раза больше, чем главному сопернику Греции — США. Самым знаменитым участником игр стал двадцатичетырехлетний пастух Спиридон Луис, первый победитель в марафонском забеге, соревновавшийся в спортивных туфлях, подаренных ему односельчанами. Когда он появился на стадионе, принцы Константин и Георг вскочили со своих мест и добежали до финишной черты вместе с Луисом.

Черный девяносто седьмой

Олимпийские игры как нельзя лучше напомнили, как огромен долг Запада перед Грецией. Было ясно, что настал момент претворить Великую идею в жизнь. Огромные толпы людей на афинских улицах требовали войны с турками. Король и парламент услышали их. В феврале 1897 г. принц Георг во главе экспедиционного корпуса высадился на Крите, чтобы присоединить его к Греции. Великие державы отреагировали стремительно. Вместо этого остров был разделен между Великобританией, Францией, Российской империей и Италией.

История с Критом обернулась большой неудачей, но не охладила экспансионистского пыла. В марте 1897 г. пятидесятитысячная греческая армия пересекла северную границу страны и вторглась на территорию Османской империи. Все закончилось постыдно быстро. Со времен русско-турецкой войны армия султана успела модернизироваться. Не прошло и месяца, как греки бежали обратно через границу, а турки заняли всю Фессалию. Великие державы вмешались опять, настояли на заключении перемирия и согласовании сумм репараций, которые грекам предстояло выплатить. Фессалию возвратили Греции, но Международная финансовая комиссия лишила правительство страны контроля над ее экономикой. Это было что-то вроде Евротройки образца XIX в.

Тот год назвали «черным девяносто седьмым», и действительно, настроение в Греции было мрачнее тучи. А вдобавок к боли от поражения и унижению в результате действий комиссии греки начали понимать, что и другие балканские народы вынашивают собственные «великие идеи». Возникали раздоры не только из-за земли, но и из-за поддержки иностранных государств. И события не слишком обнадеживали. Российская империя, давний и верный союзник, склонялась к панславизму и посматривала в сторону Сербии и Болгарии.

На исходе века тысячи греков уехали из страны, причем многие перебирались на турецкие территории. Разразилась настоящая эпидемия самоубийств, особенно среди молодежи. Новая страна, казалось, умирала, не начав как следует жить.

Новый век

Первые годы нового века отлично подходят для подведения итогов, но большинству греков было не до самокопания. Северные соседки, Болгария и Сербия, не меньше, чем Греция, засматривались на турецкие земли, особенно на Македонию. Деревню за деревней постепенно охватывала необъявленная война, где нашлось место и принуждению, и мародерству, и устрашению, а простых людей заставляли выбирать этническую и религиозную принадлежность. Общее настроение ненависти к себе у греков начало сменяться ненавистью ко всему болгарскому.

За семьдесят лет, прошедших после революции, было немало и достижений. Ионические острова и плодородные равнины Фессалии отошли к Греции при содействии великих держав, которые, не поощряя активно расширение страны, тем не менее гарантировали сохранение уже сложившихся к тому времени границ.

Политиков интересовало только одно: как следует внедрять Великую идею — силой или дипломатическими ухищрениями? Последний вариант, казалось, имел больше преимуществ. Разве Фессалию не удалось заполучить, всего лишь пригрозив применением силы? И разве каждый лишний год ожидания не усиливал позиции болгар и прочих конкурентов с Балкан в борьбе за турецкие земли?

Прогнозы делались самые осторожные. Со стороны было хорошо видно, что новые политики, сражаясь каждые несколько лет за голоса легковерных избирателей, демонстрируют исключительное высокомерие и хитроумие. В теории монарх исполнял функцию тормоза, но новая конституция значительно ограничила его власть.

Младотурки

Вышло так, что греческий авантюризм был временно поставлен на паузу по другим, внешним причинам. В 1908 г., в Фесалониках, молодые офицеры османской армии организовали так называемую младотурецкую революцию. Они требовали проведения демократических реформ во всей империи, а слова одного из их руководителей, Энвера-паши, выражали чаяния не только подданных султана — мусульман, но и миллионов греков, все еще проживавших на территории Османской империи.

Мы все братья. Нет больше болгар, греков, сербов, румын, евреев, мусульман — синее небо одно для всех, и под ним все мы равны, все гордимся тем, что мы турки!

Энвер-паша (Исмаил Энвер)

А мог ли какой-то вариант Великой идеи реализоваться в Османской империи? В чем-то вроде Османского содружества? Нет, не мог. Балканы бурлили (Болгария объявила независимость, Австрия присоединила Боснию и Герцеговину), Крит требовал воссоединения (энозиса) с Грецией, и снова великие державы отказали ему в этом. Вскоре и с востока подул неблагоприятный ветер. Младотурки перестали говорить о братстве и мирном сосуществовании разных культур, сменив риторику на более религиозно окрашенную и националистическую, то есть более привлекательную для жителей провинциальной сельской Анатолии.

Турецкое руководство раздирали несогласия, а тем временем грекам на территории Османской империи становилось все неуютнее в новой, недружелюбной к ним обстановке, а притом что Болгария, прозванная в тех краях «Балканской Пруссией», стремительно вооружалась, казалось, что настало время решительных действий. Впрочем, король и правительство Греции не спешили. «Черный девяносто седьмой» тогда еще был свеж в памяти.

На сцену выходит Венизелос

Все было готово для эффектного появления из-за кулис человека, которого многие считают величайшим греком Нового времени — Элефтериоса Венизелоса, харизматичного лидера движения за объединение (энозис) Греции и Кипра. С просьбой возглавить страну к нему обратились офицеры афинского гарнизона, когда организовали заговор и свергли правительство. Он прибыл в Афины, создал новую Либеральную партию и на выборах 1910 г. прорвался во власть. Началась эра Венизелоса.

Стремительно принятые новые законы усовершенствовали работу правительства и сверху донизу перестроили систему налогообложения. Обширные земельные угодья в Фессалии разбили на участки поменьше, и это дало толчок развитию сельского хозяйства. Британских и французских специалистов пригласили реформировать греческую армию. В 1912 г. впервые в истории экономика сработала «в плюс», и у страны появились деньги на воплощение Великой идеи в жизнь.

Балканские войны

Дар Венизелоса заключался, по выражению Родерика Битона, в «соединении дипломатических приемов и терпения Маврокордато с умением нравиться народу, свойственному Колеттису и Делияннису». А теперь он был готов договариваться хоть с чертом, лишь бы получить то, чего ему хотелось. Пока турки отвлеклись на войну в Ливии, он договорился сначала с Болгарией, а потом и с Сербией.

В октябре 1912 г. три государства одновременно объявили войну Османской империи. 8 ноября принц Константин ввел армию в Фессалоники и провозгласил город греческим, всего на несколько часов опередив болгар. Через четыре дня король и Венизелос вместе с ним отметили крупнейшую, со времен революции, победу страны. В марте следующего года греки заняли столицу Эпира, Янину. За короткий срок Греция увеличила свою территорию больше чем в два раза.

Венизелос (справа) и премьер-министр Сербии Никола Пашич, 1913 г. Национальная библиотека Франции

© Agence Rol, Paris/Wikimedia Commons

Хотя победа была добыта без посторонней помощи, мирные переговоры состоялись в Лондоне в присутствии всех великих держав. Правда, теперь в переговорах участвовала и Греция, а представлял ее Венизелос, который не упустил возможности провести частные встречи с Дэвидом Ллойд Джорджем, министром финансов Великобритании, и Уинстоном Черчиллем, тогда Первым лордом Адмиралтейства. После них он уже не сомневался, что великие державы позволят ему идти до конца: говоря прямо, на Константинополь, а может, и дальше.

Венизелос понимал, что на эту восточную авантюру народ даст ему добро, если только в дело не вмешается осторожный король Георг. Ему не суждено было это сделать. 18 марта, за полгода до полувекового юбилея правления, на обычной утренней прогулке короля выстрелом в упор убил молодой алкоголик. Великолепное политическое партнерство оборвалось как раз тогда, когда было всего необходимее.

Сильная позиция?

Поначалу казалось, что новый король с честью продолжит дело своего отца. Константин только что одержал победу, получил опыт, женился на сестре немецкого кайзера, правителя государства, набиравшего силы в Европе. И вроде бы у него была сильная позиция. После Балканских войн границы Греции сильно расширились, а вскоре к ней присоединился и Крит, переданный, наконец, обессиленной Османской империей по условиям Афинского мирного договора. Константин принял мирное королевство с территорией и населением в два раза большими, чем в то время, когда на престол всходил его отец. В наследство ему достался и Венизелос, человек, который прошел почти полпути к воплощению Великой идеи и обеспечил (как он полагал) поддержку со стороны великих держав, чтобы сделать все остальное.

Взрыв пороховой бочки

Гибель Георга стала ударом для греков, но убийство, совершенное спустя год, потрясло до основания уже весь мир. В Сараеве 28 июня 1914 г. был застрелен эрцгерцог Франц Фердинанд, наследник австро-венгерского престола. Один-единственный выстрел сербского националиста Гаврилы Принципа начал отсчет кровавых тридцати лет в европейской истории.

Когда великие державы оказались вовлечены в Первую мировую войну, нейтралитет был признан самым рациональным вариантом для Греции, король которой был женат на сестре немецкого кайзера, а премьер-министр имел тесные дружественные связи с Британией и Францией. Война с Великобританией, безусловно господствовавшей на море, стала бы очевидным сумасшествием. Слабой Греции вообще ни к чему было ввязываться в сложный и дорогостоящий конфликт мирового масштаба: ее участие мало что бы изменило.

Великий раскол

Уже совсем скоро в отношениях между королем и премьер-министром наметились трещины. В следующие четыре года дело дошло до настоящего раскола, так что в стране сформировалось два правительства, появилось две столицы и две армии. Страна распалась надвое и оказалась в состоянии лютой, хоть и необъявленной, гражданской войны.

Через несколько недель после начала войны Венизелос, вдохновленный тайным «пониманием» между ним и британским истеблишментом, предложил, чтобы Греция вступила в мировой конфликт на стороне союзников. Это явно противоречило согласованной политике нейтралитета, а само заявление было сделано даже без предварительной беседы с королем. Предложение вежливо отклонили.

В январе 1915 г. Османская империя вступила в войну на стороне Германии и Австрии. Болгария пока не раскрывала карт, но, имея сравнительно крупную армию численностью свыше миллиона человек — почти четверть ее населения, — приобретала исключительно важное стратегическое значение. Стоило ей выступить на стороне великих держав, как образовался бы сухопутный «коридор» между Османской и Австрийской империями. Чтобы предотвратить такое развитие событий, Британия всячески убеждала Грецию уступить немного своей территории Болгарии в обмен на кусочек Албании и далекую перспективу послевоенных территориальных приобретений в Малой Азии. Венизелос склонялся к тому, чтобы согласиться. Король был против.

Через месяц, в феврале 1915 г., союзники открыли на Дарданеллах новый фронт против Османской империи. Венизелос всячески ратовал за то, чтобы Греция присоединилась к Дарданелльской операции. Сначала король соглашался, но передумал, когда в отставку подал начальник Генерального штаба, не любивший рисковать (и к тому же прогермански настроенный) генерал Иоаннис Метаксас. Вслед за ним ушел и Венизелос.

Правда, совсем скоро он вернулся и выиграл июньские выборы 1915 г. В сентябре Болгария все-таки вступила в войну на стороне великих держав, предварительно договорившись с Турцией, что в случае победы получит контроль над значительной частью Балкан. Венизелос снова проигнорировал официальный нейтралитет Греции, предложив поддержать Сербию в случае нападения на нее Болгарии. В этот раз король отправил его в отставку.

Венизелос отправился в Фессалоники. Этот город был центром Новой Греции и главной его базой; кроме того, он находился недалеко от Салоникского фронта, созданного союзниками для поддержки Сербии.

Новая Греция против Старой Греции

Греция оказалась в состоянии виртуальной гражданской войны: север страны стоял за новое и поддерживал Венизелоса, тогда как юг оставался на старых, роялистских позициях. В июне 1916 г. союзники, совершенно не доверяя греческой армии, направили королю ноту с требованием о ее роспуске. Константину только и оставалось, что подчиниться.

В августе Венизелос сформировал в Фессалониках правительство и собственную армию. В стране появилось две столицы, два правительства и две армии. В декабре британские и французские войска маршем вошли в Афины, чтобы захватить все оружие, находившееся в роялистских частях; между союзниками и греческими солдатами начались стычки. Через полгода союзники низложили Константина и сделали королем его второго сына — Александра. Кроме того, они формально признали правительство Венизелоса, находившееся в Фессалониках.

Никогда еще греческий суверенитет не унижали так оскорбительно. Вернувшись в Афины, Венизелос понял, что Старая Греция не скрывает презрения не только к союзникам, но и к нему лично как к их марионетке. Его сторонники быстро убрали всех роялистов с государственных постов, из судов и армии.

В сентябре 1918 г. союзники при помощи девяти дивизий греческой армии совершили прорыв в Македонии. Впервые за пятьсот лет греческие солдаты маршем вошли в Константинополь. Казалось, до Великой идеи рукой подать.

Греки приветствуют британского генерала Эдмунда Алленби и союзнические войска на улице Истикляль в Константинополе, январь 1919 г.

Два континента и пять морей

Как только война закончилась, Венизелос поспешил в Лондон. Там его «неистощимое красноречие», как выразился лорд Керзон, принесло Греции всю Фракию (за исключением Константинополя[58]), изрядную часть Западной Анатолии, мандат на занятие прибрежной Смирны с пригородами для проведения плебисцита о дальнейшей судьбе региона — и все это по условиям Севрского мирного договора 1920 г. Греческие войска уже высадились в Смирне и шли вглубь страны.

В Грецию Венизелос вернулся героем. Его представление о нации триумфально победило: вокруг Эгейского моря возрождалось нечто похожее на Византийскую империю. Британский политик Гарольд Николсон назвал его одним из «величайших людей Европы». В Греции с этим соглашались многие, но не все, особенно на юге и особенно в армии. Однако Венизелос настолько не сомневался в собственной популярности, что пригласил монархистскую оппозицию вернуться из-за границы и принять участие в выборах 1920 г.

Греция двух континентов и пяти морей, в верхнем левом углу — портрет Венизелоса. Открытка 1920/1921 г.

Ко всеобщему изумлению, оппозиция их выиграла. Возможно, то была реакция на постоянное нарушение великими державами суверенитета Греции. Возможно, причиной стала неожиданная смерть короля Александра от сепсиса после укуса обезьяны и возвращение к власти его отца, Константина.

Новому режиму сразу же пришлось принимать нелегкое решение. Как поступить с Малой Азией? В Анкаре возникло временное турецкое правительство во главе с Мустафой Кемалем (впоследствии Ататюрком[59]). Оно денонсировало Севрский мирный договор и жаждало избавить Турцию от греков. Вместо того чтобы встать на сторону Греции, официальной обладательницы мандата, великие державы, не простив Константина за то, что он, по их мнению, в военные годы их предал, вообще перестали поддерживать страну.

С учетом всего этого совершенно непонятно, почему король решил поторопиться с вторжением на турецкую территорию. Внешней поддержки у него не было никакой, а новое правительство, пока было в оппозиции, выступало решительно против. Может, на него повлиял порыв простых солдат, которые называли его «Константином XII» — наследником Константина XI Палеолога, последнего византийского императора, в 1453 г. погибшего на стенах своего города во время его захвата турками.

То, что последовало потом, греки до сих пор называют словом «катастрофа», и это никакое не преувеличение.

Катастрофа

Греческая армия продвигалась на восток. В конце лета 1921 г. она встретилась с турками на реке Сакарья, западнее Анкары. Ожесточенное сражение длилось с 23 августа по 13 сентября, наступление греков было остановлено. Война шла еще год. Собранные в тылу подкрепления дали туркам возможность продолжить натиск и разбить греческую армию, которая была вынуждена отступить назад к самому побережью.

Мирное население, оказавшееся на пути армий — как греческой, так и турецкой, — изгонялось из своих домов и часто истреблялось. Те греки, которые сумели добраться до Смирны, попали в адскую западню.

«Неверный» город

Турки называли Смирну (Измир) «неверным» городом, потому что больше половины ее населения составляли греки, армяне, евреи и много кто еще. В мае 1919 г. длинная история этого многонационального города, одного из важнейших торговых центров Средиземноморья, резко оборвалась, когда греческая армия расправилась с остатками его турецкого гарнизона.

После победы турок при Сакарье греки, жившие во внутренних областях страны, двинулись к ее западному побережью. В городе скопилось до полумиллиона беженцев, надеявшихся выбраться из Турции морем. Однако союзное командование строго распорядилось пускать на морские суда только граждан своих государств. Матросам оставалось лишь смотреть, как вернувшие себе город турки убивали женщин и детей.

То была жестокая кровавая бойня. Турецкая армия отомстила, вырезав около 300 000 греков и армян, а бешеная толпа до смерти забила православного архиепископа. А после всего этого город подожгли. Через четыре дня в нем остались лишь турецкие и еврейские кварталы. Под пеплом Смирны погибла не только Великая идея, но и 2500 лет греческой цивилизации в Малой Азии.

В боях за Западную Анатолию погибло около четверти миллиона греков. Мечта обернулась страшным кошмаром. Кто был в этом виноват? Вернувшаяся домой греческая армия знала ответ. Она потребовала отречения Константина и отставки всего правительства. Пятерых видных политиков и начальника штаба армии судили за государственную измену, признали виновными и расстреляли. «Процесс шести», как стали его называть, в следующие двадцать лет, будто гноящаяся рана, не давал покоя врагам Венизелоса.

Маленький принц и большой ящик

В первые месяцы после анатолийской катастрофы Афины походили на Париж времен Робеспьера. Перед революционным трибуналом, ведшим «процесс шести», предстал принц Андрей, четвертый сын Георга I и брат Константина. Его обвиняли в том, что он ослушался приказа и не отправил свой корпус в атаку во время сражения на Сакарье. Защиту принц строил на том, что не хотел подвергать жизнь людей бессмысленному риску.

Трибунал признал его виновным и чуть было не приговорил к смертной казни. До этого не дошло, и вместе с семьей его отправили в ссылку. Филипп, его младший ребенок и единственный сын, к счастью, не понимал, какая разыгралась драма — ему тогда было всего полтора года. На борт британского эсминца мальчика пронесли в ящике из-под апельсинов — весьма скромно для того, кто, став взрослым, женится на будущей королеве Великобритании[60].

Вину за катастрофу Черчилль возложил на обезьяну, укусившую Александра, из-за чего тот умер, а его отец вернулся в Грецию.

Пожалуй, не преувеличу, если скажу, что четверть миллиона человек погибли от укуса той обезьяны.

Уинстон Черчилль

Рассуждали так: если бы Константин не вернул себе престол, державы-победительницы могли бы вмешаться и предотвратить поражение Греции. Спорный вопрос. Они и без того были сильно заняты чуть ли не во всех уголках мира.

Есть и те, кто винит Венизелоса, что он тешил себя иллюзиями, будто анклав в Малой Азии поможет сдерживать напор турок. Разве акриты времен Византийской империи не считали, что восточную границу защитить невозможно? Ясно же, что требование возврата территорий был для куда более многочисленных турок всего лишь вопросом времени. Не был бы Константинополь более реалистичной целью, ведь Босфор служит естественной границей между Европой и Азией? Великие державы, наверное, не возражали бы; во всяком случае, все разговоры о Царьграде прекратились после того, как в России пришли к власти большевики.

Возможно, изъян заложен в самой политической системе страны, которая роковым образом склоняется к популистским крайностям. С обретения независимости Греция все повторяет и повторяет цикл Полибия, перемещаясь от анархии к олигархии через тиранию, аристократию и монархию. Однако она так и не добралась хоть до какой-то формы демократии — не говоря уже о политии, — которая пришлась бы по нраву Аристотелю. Избалованные граждане, не имевшие возможности прямо участвовать в управлении, превратились в неуправляемую толпу. «На Константинополь!» — таков был ее лозунг в 1844 г. К 1920 г. она уже не просто кричала, а вытаскивала своих противников из их машин и расстреливала в упор.

Лава

К октябрю 1922 г. греки Малой Азии или погибли, или попали в плен, или старались выбраться из морских портов страны, которая больше не желала видеть их у себя. События на реке Сакарья можно было сравнить с извержением вулкана, а беспорядочный поток растерявшихся людей — с лавой, которая, постепенно остывая, сползала в морские воды у Смирны. Последствия не заставили себя ждать. В Афинах после целой вереницы переворотов и контрпереворотов при поддержке раздираемой противоречиями армии возникла Вторая Греческая республика. С самого начала ее судьба оказалась в руках опасно политизированных военных.

Лозаннский мирный договор 1923 г. лишил Грецию всего, что она приобрела три года тому назад. Новые границы, проведенные без всякого учета больших притязаний Венизелоса, принесли одно только разочарование. Правда, по сравнению с крошечным королевством образца 1832 г. и это было неплохо. Новая Греция стала почти такой же, как страна в наши дни, и располагалась почти на той же территории, где и классические города-государства в V в. до н. э.

Все еще великая

Лозаннский договор не урегулировал гуманитарного кризиса, который разыгрывался на берегах Восточной Греции и Западной Турции. Венизелос первым предложил обменяться населением. Ему было совершенно ясно, что возврат к прежнему, многовековому мирному сосуществованию теперь просто немыслим. И он предвидел, что даже из жалкого на тот момент состояния его страны может появиться что-то хорошее.

Успешный [обмен населением] позволит нам за несколько лет сбросить тяжкое бремя, наложенное неудачным исходом войны, и гарантировать, что, хотя Великая Греция и распалась, новая Греция, чьи границы не будут надежными без признания Западной Фракии и Македонии греческими территориями, объединится не только политически, но и этнически.

Венизелос — Министерству иностранных дел Греческой республики

В письме к совсем юной Лиге Наций он потребовал, чтобы эту операцию возглавил ее первый верховный комиссар по делам беженцев, полярный исследователь Фритьоф Нансен.

Мы будем требовать, чтобы эвакуация проводилась под наблюдением доктора Нансена, который засвидетельствует, что она прошла совершенно цивилизованно… Нашему морально-политическому авторитету в цивилизованной семье государств очень сильно повредили поджоги и другие жестокости, которые греческая армия позволила себе в Малой Азии.

Венизелос — Лиге Наций

В основе обязательного обмена населением лежала религия; идея была в том, что разные сообщества сумеют выстроить между собой крепкие связи, чтобы интеграция «заработала». Однако тут открылось много неожиданного. В анатолийской глубинке население целых деревень составляли говорившие по-турецки христиане. На Крите жили говорившие по-гречески мусульмане, христианские предки которых приняли ислам, чтобы турки не облагали их налогом. Во многих местах Северной Греции грекоязычные мусульмане составляли большинство. Всех их вынудили против воли покинуть свои дома.

Молодому Эрнесту Хемингуэю довелось стать очевидцем всех ужасов греческого исхода из Восточной Фракии, тогда принадлежавшей Турции.

Дорога на Карачаг была на тридцать миль забита повозками. Волы и буйволы тащили их по непролазной грязи. Ни конца, ни начала. Одни повозки, груженные всяким скарбом. Старики и женщины, промокшие до костей, шли вдоль дороги, подгоняя скотину. Марица неслась, желтая, почти вровень с мостом. Мост был сплошь забит повозками, и верблюды, покачиваясь, пробирались между ними. Поток беженцев направляла греческая кавалерия. В повозках, среди узлов, матрацев, зеркал, швейных машин, ютились женщины с детьми. У одной начались роды, и сидевшая рядом с ней девушка прикрывала ее одеялом и плакала. Ей было страшно смотреть на это. Во время эвакуации не переставая лил дождь[61].

Эрнест Хемингуэй. Индейский поселок

Этим людям предстояло устроиться на северных землях, покинутых турками, которым, в свою очередь, нужно было обосноваться в Западной Анатолии и на черноморском побережье, где греки прожили без малого три тысячелетия.

Венизелос прекрасно знал, что почти нищая Греция никак не могла бы выполнить свои обязательства, а потому и он, и Нансен, не колеблясь, попросили помощи извне. Первыми отозвались американцы, чей Красный крест оказал гуманитарную помощь на сумму 2,6 миллиона долларов, а вскоре к ним присоединились и другие.

Эстер и Ольга

Вместе с разносторонним норвежцем, Фритьофом Нансеном, Эстер Лавджой стала олицетворением гуманитарной деятельности. Она — врач по профессии, одна из основательниц и первый президент Американской ассоциации женщин-медиков — почти всю войну провела во Франции, где помогала страдавшему мирному населению. В 1922 г. на ее глазах развернулись трагические события в Греции и Турции. Вернувшись в США, Эстер стала активно выступать на радио, рассказывая об увиденном и собирая финансовую помощь. Позднее она вернулась к руководству ассоциацией, которая отправляла медицинские группы, состоящие исключительно из женщин, в сложнейших условиях помогать огромному количеству беженцев на Эгейских островах.

На островке Макронисос, где организовали карантинное отделение, дела обстояли так ужасно, что женщинам посоветовали уехать, но коллега Лавджой, Ольга Щастны из штата Омаха, осталась. «Мои дети выросли, у них уже свои семьи, — говорила она. — Для меня самое важное — то, что я делаю здесь». Ольга провела на острове еще пять месяцев и осталась жива, а ее помощник, врач-грек, скончался от тифа.

Расселение

Вскоре денег стало не хватать, и на помощь пришел еще один американец — Генри Моргентау, бывший посол США в Константинополе. Он видел страдания переселенцев, прибывавших в Фессалоники.

Я видел, как 7000 человек разместились на пароходе, рассчитанном не более чем на 2000. Они набились, как сельди в бочке, и от этой шевелившейся, извивавшейся человеческой массы прямо веяло горем.

Генри Моргентау

Посол, воспользовавшись своими связями в мировых столицах, сумел получить заем на 10 миллионов долларов. Так началось восстановление Греции под эгидой комиссии Лиги Наций по делам беженцев. Все получилось как нельзя лучше. К 1926 г. около 625 000 беженцев получили жилье и имели средства к существованию.

Опыт тех лет объясняет отношение сегодняшней Греции к этой проблеме. В 2015 г. жителей островов Восточного Средиземноморья накрыла многотысячная волна беженцев-мусульман. Добровольными помощниками часто оказывались люди, чьи предки поселились там, пройдя через ад Смирны. Теперь настала их очередь ответить добром.

Осуществленный обмен увеличил население Греции на 1,4 миллиона человек: это равносильно тому, как если бы за один раз в США въехали восемьдесят миллионов. Естественно — хотя стародавнюю традицию гостеприимства никто не отменял — предубеждение существовало с обеих сторон. Вновь прибывших презрительно называли «крещенными в кислом молоке», а образованные турецкие греки едко именовали вновь обретенных соотечественников «палеоэлладитами» (то есть допотопными греками). Страх и недоверие держались несколько десятилетий, но все же это было лучше, чем иной исход, ведь, например, у более чем миллиона армян христианского вероисповедания такого выбора не было, и они пали жертвой одного из страшнейших геноцидов в истории.

В поисках убежища: палатки беженцев у храма Гефеста (Тесейона) в Афинах, ок. 1917–922 г.

© American Red Cross Photograph Collection / US Library of Congress Prints and Photographs Division, Washington D. C., http://hdl.loc.gov/loc.pnp/pp.print

Далеко не сразу, но Греция изменилась к лучшему. Почти все греки с Ближнего Востока оказались теперь в пределах ее границ, и этническое единообразие помогло стране избежать конфликтов, которые впоследствии сотрясали балканские страны. А вновь прибывшие принесли с собой дух предпринимательства и знания, которые способствовали перестройке экономики страны.

По данным переписи 1928 г., каждый пятый житель Греции был беженцем. Такая мощная избирательная база — почти все они поддерживали Венизелоса — только углубила великий греческий раскол. В 1923 г. эти люди помогли избавиться от монархии. Через четыре года, в апреле, они же помогли Венизелосу одержать самую крупную в греческой истории победу на выборах и тем самым вернули его во власть.

[Венизелос] получил возможность устранить раскол, к которому сам приложил руку.

Родерик Битон. Греция: Биография нации (Greece: Biography of a Nation)

Сумел ли он воспользоваться этой возможностью?

Второй золотой век венизелизма?

Не в полной мере. Четыре года после катастрофы страна жила в полном хаосе, когда периоды демократии чередовались с агрессивными и популистскими военными режимами, сулившими немедленную месть за унизительные условия Лозаннского договора. По результатам выборов 1926 г. — они впервые проводились по принципу пропорционального представительства — был сформирован «экуменический» парламент, соединивший все силы политического спектра. Однако по новой мажоритарной системе, которую Венизелос тщательно разрабатывал перед своим возвращением, получалось, что полученные им 47 % голосов избирателей давали его сторонникам 71 % мест в парламенте. А значит, его новый срок начался с того, что чуть ли не половина населения страны почувствовала себя обманутой.

Пакт о дружбе

И все же Венизелос приступил к реформам. Земля была перераспределена, болота осушены, появились зачатки государства всеобщего благосостояния. Он умело использовал дипломатические навыки для заключения новых союзов — с Италией и давними противниками Греции на Балканах, — которые отражали новую геополитическую реальность. А что самое удивительное, он протянул руку главнейшему из своих соперников. Подписание в октябре 1930 г. Пакта о дружбе с Турцией было поступком по-настоящему мудрого государственного деятеля. Он, конечно же, знал, что, скорее всего, лишится поддержки своих избирателей-беженцев, потому что формально пакт отменял все судебные иски против Турции в отношении имущества, потерянного во время катастрофы. Тем не менее для Венизелоса подписание пакта означало окончательное оформление границ страны. Немецкий канцлер Герман Мюллер сказал, что «это было величайшее достижение, какое только видела Европа после Первой мировой войны».

А в это время в Нью-Йорке обвалилась фондовая биржа. Великая депрессия ударила по Греции не так больно, как по более развитым странам Европы, однако экспорт табака, оливкового масла и коринфского изюма сократился наполовину, а поток денежных переводов от зарубежной диаспоры превратился в ручей. Венизелос отказался от экономического либерализма. Он оторвал Грецию от золотого стандарта и, нисколько не колеблясь, вмешивался в развитие экономики, чтобы реанимировать ее. Однако ничего из этого не помогло. В апреле 1932 г. страна снова объявила себя банкротом. А Венизелос проиграл выборы.

Конец демократии (1932–1941)

Левые и правые

На выборах 1932 г. вообще не было явных победителей. Две основные партии набрали почти поровну голосов и никак не могли прийти к консенсусу. Их споры о наилучших способах претворения Великой идеи в жизнь переродились в перебранку республиканцев и монархистов, фатально поддержанную армией, которая сама была глубоко расколота (за короткую историю Греции она уже четыре раза успела вмешаться в ее судьбу). Греческая демократия начинала напоминать средневековую междоусобицу маниотов. И несмотря на весь свой гений, Венизелос тоже нес за это ответственность.

Именно Венизелос усугубил Великий раскол, полностью проигнорировав соглашения о нейтралитете, достигнутые во время Первой мировой войны. Со всем своим «неистощимым красноречием» он озвучивал сверхамбициозную версию Великой идеи и в своей стране, и за ее пределами. «Экуменический» парламент 1926 г. был искренней попыткой объединения, которую мажоритарная система Венизелоса могла лишь подорвать. Аристотель, должно быть, волчком вертелся в могиле.

Как и во всей остальной Европе, греческая демократия начала делиться на левых и правых. Надо сказать, что греческие коммунисты тогда не представляли слишком уж большой угрозы — Советский Союз, настаивая на независимости Македонии, сильно снизил их привлекательность, — но Венизелос преувеличивал их опасность, чтобы заручиться еще большей поддержкой. По закону 1929 г., с энтузиазмом воспринятым позднейшими авторитарными режимами, любого человека, «высказывающего идеи, очевидно подразумевающие насильственное свержение существующей общественно-политической системы», ждала тюрьма. Было арестовано и брошено за решетку свыше тысячи человек. Можно сказать, что Венизелос умело вел государственный корабль к новым горизонтам в тихую погоду, но в шторм был не самым лучшим капитаном. Вторая Греческая республика, словно не имея компаса, металась в волнах политических бурь.

Когда выборы 1933 г. вернули власть роялистам, группа офицеров — сторонников Венизелоса попыталась совершить переворот. Он не удался, но в стране было введено чрезвычайное положение. Афинские улицы захлестнула волна жестокостей, а машину Венизелоса изрешетили пулями в попытке его убить. В марте 1935 г. он подлил еще больше масла в огонь, поддержав восстание в Северной Греции и на островах. Оно потерпело поражение, а уже пожилой к тому времени Венизелос был вынужден покинуть страну, где был заочно приговорен к смерти. Спустя год он скончался в Париже.

Конец республики

На референдуме, проведенном роялистами, 98 % греков высказались за восстановление монархии, и Вторая Греческая республика тихо отошла в прошлое. В ноябре 1935 г. вернувшийся в страну король Георг II попробовал навести порядок, но было уже слишком поздно. После январских выборов сторонники крупнейших партий снова раскололись почти поровну. В этот раз баланс власти удержали коммунисты.

По конституции король пока еще мог назначать премьер-министра. Теперь, при сильном давлении армии, он был запуган настолько, что сформировать правительство попросил военного. Генерал Иоаннис Метаксас стоял во главе партии, получившей всего семь мест в парламенте, и его назначение в августе 1936 г. вызвало вспышку всеобщего гнева. Он немедленно ввел военное положение, распустил парламент и урезал гражданские свободы. Так начался тоталитарный режим четвертого августа, весьма эксцентричный и не слишком убедительный эксперимент Греции по введению у себя фашизма.

Режим четвертого августа

Иоаннис Метаксас родился на Ионических островах в аристократической семье и чуть ли не с колыбели был ярым монархистом. Он закончил военную академию в Берлине, успел поучаствовать в Балканских войнах, а Первую мировую встретил заместителем начальника Генерального штаба армии, нисколько не сомневаясь в победе Центральных держав. Он подал в отставку, когда Венизелос попробовал склонить страну к участию в Дарданелльской операции, которую генерал считал слишком рискованной. Почти в одиночку он высказывался и против участия страны в Анатолийской кампании 1919–1920 гг.

Нацистское приветствие генералу Метаксасу — «первому крестьянину», как он сам себя называл, — стоящему на ступенях здания парламента, 1937 г.

© Picture Alliance/Getty Images 1058620176

Уход от риска и сдержанность были необычными качествами для европейского фашиста тех дней, но и в других отношениях Метаксас мало чем напоминал настоящего фюрера. Осанистый генерал в очках был даже больше, чем Муссолини, похож на вояку из какой-нибудь кинокомедии. Он не был расистом, а со временем и вовсе отменил некоторые ранее принятые антисемитские законы.

При всем этом он оставался заклятым врагом весьма хаотичной греческой демократии. На его взгляд, только стабильная монархия могла бы сдержать «необузданный парламентаризм» людей типа Венизелоса или коммунистическую угрозу.

При поддержке армии режим запретил политические партии, подчинил себе средства массовой информации и объявил незаконными забастовки рабочих. Министр безопасности, Константинос Маниадакис, будучи куда более, чем генерал, убежденным фашистом и поклонником Гитлера, создал греческую версию гестапо (так называемую асфалейю), сотрудники которой охотились за политическими противниками режима, кидали их в тюрьму, высылали из страны, а иногда и пытали.

Во всем остальном режим был не слишком строгим и не очень последовательным. Идеология, так называемая Третья греческая цивилизация, была объявлена наследием и Древней Греции, и Византии. При этом школы, где историю преподавали на димотике, а не на кафаревусе, обычно поддерживались правыми. Дух Спарты возродился в Национальной организации молодежи, где юношам прививали самодисциплину, а девушек учили быть образцово-показательными матерями новых поколений сильных и храбрых греков. В экономике режим стремился искоренить все коммунистическое. Систему социального обеспечения, введенную при Венизелосе, значительно расширили, сократили количество часов в рабочей неделе и ввели декретные отпуска. Забастовки объявили незаконными, но и локауты работодателей тоже.

В бастионе роялистов, Пелопоннесе, многим нравились консервативные ценности, предложенные «первым крестьянином», как любил называть себя Метаксас, и никто не спорил с греческой православной церковью, величавшей генерала «Божьим даром для Греции». В Афинах германофильская элита только приветствовала ужесточение дисциплины по всей стране.

Фашистский Родос

На острове Родос, который по Лозаннскому договору отошел к Италии, греки наблюдали гораздо более «настоящую» версию фашизма. Все морское побережье было застроено совершенно в новом архитектурном стиле — теперь там было предусмотрено место для масштабных военных парадов, — а в заливе, где когда-то возвышалась статуя Колосса, теперь встала гигантская вышка для прыжков в воду. Ее построили для нового пляжа, чтобы молодые итальянцы могли блеснуть спортивными умениями. В наши дни ее все еще можно увидеть.

Те греки, которым сложно было принять всерьез дурацкую форму и приветствия, введенные режимом, предпочитали держать язык за зубами. Все казалось лучше, чем прежний бесконечный круговорот насилия. А потом, несогласие всегда можно было выразить в переулках Пирея, куда и бедные, и богатые приходили слушать заводную музыку под названием «ребетика», объявленную вне закона.

Оркестр ребетики в Пирее (1933). В 2017 г. эту музыку внесли в список нематериального культурного наследия ЮНЕСКО. Чертвертый справа — Маркос Вамвакарис (стоит с бузуки), считающийся основателем жанра; в центре фотографии — другой музыкант из «Знаменитого квартета Пирея», Гиоргос Батис (с гитарой). © FAL/Wikimedia Commons

Ребетика

Ребетика появилась в стране благодаря репатриантам, прибывшим из портов Анатолийского побережья. Как и они сами, эта музыка была наследницей греческих, турецких и ближневосточных традиций. Характерное звучание ей придавали шестиструнный бузуки, инструмент типа лютни, и меньшего размера баглама, которую легко было спрятать в брючине, если вдруг нагрянет полиция.

Ребетика быстро стала музыкой оппозиции, сначала в среде репатриантов, а потом и в целом. Один из пирейских исполнителей с удовольствием вспоминал: «Каждый вечер творился просто сумасшедший дом… кого только здесь не перебывало. Аристократы из высшего общества, мангасы [полууголовная публика], уличные мальчишки развлекались до самого утра».

Слышишь, тренькает баглама,

Так зайдем в таверну мы.

А когда мы там покурим,

Будем очень осторожны.

А когда мы там напьемся,

Будем очень осторожны.

Если нас там вдруг увидят,

Сразу схватят, сразу схватят,

И без всяких лишних слов,

В тюрьму бросят, в тюрьму бросят.

Гиоргос Мицакис

Естественно, такой стиль был совсем не по вкусу Метаксасу и его режиму. Его считали нечистым, негреческим и провоцирующим на беспорядки. Были даже запрещены все граммофонные записи — просто так, на всякий случай.

К 1960-м гг. ребетика вышла из подполья, и репертуар стал более жизнеутверждающим, но эта музыка затем была снова запрещена военно-политической хунтой 1970-х гг., в результате чего в ней опять зазвучали протестные мотивы и начала ощущаться аура полусвета.

«Охи»

Почти все греки считали, что стране не нужно ввязываться в войну, которую, казалось, горели желанием начать другие фашистские режимы Европы. Вдоль границы с Болгарией генерал выстроил линию Метаксаса: систему пограничных укреплений и прочих оборонительных сооружений для защиты от возможного вторжения. Это был греческий вариант французской линии Мажино (и столь же бесполезный).

4 апреля 1939 г. Муссолини аннексировал Албанию. Утром 28 октября 1940 г. Метаксас, проснувшись, увидел у своей постели посла Италии, Эммануэле Грацци, который привез требование, чтобы Греция отдала его стране важнейшие стратегические точки, иначе ей грозит вторжение. На французском, языке дипломатов, Метаксас на этот ультиматум ответил: Non («нет»).

На следующий день, 29 октября, Метаксас неожиданно для себя сделался героем. День «Охи» (Επέτειος του «‘Οχι», годовщина «Нет») до сих пор отмечается как национальный праздник.

Вторая мировая война(1941–1945)

Свастика над Парфеноном

Из Албании армия Муссолини двинулась на юг. Для греков настал подходящий момент, чтобы объединиться. Всю зиму 1940/41 г. Греция была сплочена как никогда: тогда державам оси противостояли лишь она и Великобритания. Даже офицеры, бывшие когда-то сторонниками Венизелоса, рвались на фронт хотя бы рядовыми. Весь мир с изумлением наблюдал, как итальянцев сначала остановили, а потом и загнали обратно в Албанию.

Британия предоставила небольшую поддержку авиацией, но предложение Черчилля о посылке сухопутных частей Метаксас отклонил. Он всеми силами старался не допустить втягивания страны в войну и не делал ничего, что могло бы спровоцировать Гитлера. К январю, погибая от рака горла, он уже понимал, что проиграл: Германия волей-неволей должна была прийти на помощь бесполезному союзнику, потому что нельзя было наступать на СССР, оставив свой южный фланг совсем без защиты.

Вот почему Греция попросила Британию о помощи, но она пришла поздно и была совсем небольшой. 6 апреля немцы перешли греческо-болгарскую границу. Британцев, австрийцев и новозеландцев они обошли с фланга, и те вынуждены были отступить в Пелопоннес (молодой Роальд Даль[62] прикрывал их с воздуха на своем «Харрикейне»), и там, в порту Каламата, произошел «второй Дюнкерк».

Вторая танковая дивизия поднимает над Акрополем флаг со свастикой, апрель 1941 г. Фотография Теодора Шеерера

© Army and Airforce Propaganda Units, German Federal Archives, Bild 101I-164-0389-23A

Немцы стремительно продвигались к Афинам, где от отчаяния покончил с собой премьер-министр страны Александрос Коризис. Тем временем генерал Георгиос Цолакоглу, командир дивизии, расположенной на севере, подписал акт о капитуляции всех греческих войск, нарушив тем самым приказ главнокомандующего[63]. Король с правительством бежали на Кипр, но всего через месяц немецкий воздушный десант захватил остров, так что пришлось покинуть и его. Запросив убежища в Египте, правительство осталось там до конца войны.

27 апреля 1941 г. над Парфеноном взвился флаг со свастикой. Мало какой символ нагляднее показывает триумф тирании над демократией, но победы над Грецией Гитлер не планировал. С этой страной у него не было никаких конфликтов. Сюда его привел горе-полководец дуче — Бенито Муссолини.

Я, возможно, лучше, чем кто-либо другой, могу разделить Ваши чувства к тому месту, где начинается все то, что мы сегодня называем человеческой культурой.

Из письма Гитлера к Муссолини, 1942 г.

Голод

Что бы ни переживал лично Гитлер, оккупация Греции была недолгой, но вторжение оказалось безжалостным. Немцы лишили страну всех средств к существованию, а потом большинство своих частей перебросили для участия в операции «Барбаросса». Под их контролем осталось лишь несколько стратегически важных мест — часть Афин, Фессалоники, территория у границы с Турцией, — а почти все остальное отошло к Муссолини, которого греки считали уже побежденным. Восточная Македония и Западная Фракия были захвачены болгарами, которые устроили там жесточайшие этнические чистки.

Полностью разграбленная страна потеряла плодородные земли Македонии и Фракии, и зимой разразился небывалый голод. То немногое, что еще оставалось, пришлось распределять Цолакоглу и его коллаборационистскому правительству, но кабинет, состоявший почти сплошь из генералов, был столь же некомпетентен, сколь и непопулярен.

Никто не знает точно, сколько греков унесла страшная зима 1941/42 г., но принято считать, что одни только Афины лишились 200 000 человек. Вместе с голодом пришли и болезни, потому что незахороненные трупы лежали прямо на улицах. В покинутой загородной резиденции королевской семьи, Татой, на склоне горы Парнифа в Афинах, вырубили все деревья и скосили всю траву. В очередях за хлебом богатые и бедные стояли вместе.

Пароход «Куртулуш»

В тридцатые годы Венизелос протянул Турции оливковую ветвь мира. Ценой этого жеста был проигрыш на выборах 1932 г., но без него, возможно, не было бы и одного из самых поразительных эпизодов войны.

В октябре 1941 г., когда Афины погибали от голода, из Стамбула вышел турецкий пароход с грузом зерна. Он назывался «Куртулуш» («Освобождение»), а снарядило его турецкое правительство, чтобы под флагом Красного Полумесяца помочь своему давнему противнику.

Выполняя пятый рейс в феврале 1942 г., «Куртулуш» затонул во время шторма в Мраморном море, но турки до 1946 г. продолжали помогать Греции. На одном из своих пароходов они даже вывезли в Стамбул тысячу полуголодных и израненных греческих детей.

Греки и турки считаются врагами, но могут быть и добрыми соседями. Когда в 1999 г. от землетрясения сильно пострадал турецкий город Измит, первыми на помощь пришли греки. Через несколько месяцев такое же несчастье постигло Афины, и турки в свою очередь помогли первыми.

Оккупационные власти всячески старались ухудшить и без того тяжелейшее положение. Для начала было решено, что Греция обязана покрыть расходы на собственную оккупацию, и не придумали ничего лучше, чем напечатать как можно больше денег. Началась инфляция, потом гиперинфляция, стоимость хлеба подпрыгнула с семидесяти до двух миллионов драхм, и все накопления среднего класса моментально испарились. При полностью бессильном правительстве «черный рынок» проник во все отрасли экономики. На островах жилось чуть-чуть получше. Правда, реквизировали все лодки, поэтому прекратилось рыболовство и сообщение между островами.

Итальянцы умоляли немцев о помощи, но те велели им выкручиваться самостоятельно.

Немцы отобрали у греков даже шнурки, а теперь стараются возложить на нас вину за экономическое положение в стране.

Муссолини

Сопротивление

Сначала сопротивление было разрозненным и спонтанным. Когда британских военнопленных провозили через Афины, на улицах их приветствовали криками поддержки. Стены испещрили граффити. А самое главное — с Акрополя сорвали флаг со свастикой и повесили на его место греческий.

Флаг сорван

В ночь на 30 мая 1941 г. девятнадцатилетние Манолис Глезос и Апостолос Сантас взобрались на Акрополь и сорвали флаг со свастикой. Это открытое неповиновение вдохновило не только греков, но и все народы Европы, страдавшие от нацистской оккупации.

Обоим юношам грозил смертный приговор, и они бежали из города в горы, к партизанам. В марте 1942 г. Глезоса арестовали и пытали, но поразительным образом и он, и Сантас остались живы.

Оба прожили много лет, и после войны совершили еще немало смелых поступков. Глезос провел шестнадцать лет в тюрьме и ссылке, а за пять лет до смерти (умер он в 2020 г.) успел побывать депутатом парламента от крайне левой партии «Коалиция радикальных левых» (СИРИЗА, от Συνασπισμός Ριζοσπαστικής Αριστεράς).

Шло время, и разрозненные протесты оформились в организованное сопротивление. Король находился в изгнании, афинское правительство сотрудничало с оккупантами, и Коммунистическая партия Греции (КПГ) заполнила образовавшийся вакуум. В октябре 1941 г. она создала Греческий национально-освободительный фронт (ЭАМ, от Εθνιϰόν Απελευθερωτιϰόν Μέτωπον), а вскоре и его военное подразделение — Греческую народно-освободительную армию (ЭЛАС, от Εθνιϰός Λαϊϰός Απελευθερωτιϰός Στρατός). Молодые активисты из Афин ездили по всей стране, организуя питание, образование и местное управление, чего не в состоянии было сделать правительство.

Численность ЭАМ быстро росла и к 1944 г. достигла без малого двух миллионов человек. Своим лозунгом он теперь сделал не классовую борьбу, а освобождение страны (сокращение ЭЛАС созвучно с греческим названием страны — Эллада), а целью ставил привлечение в свои ряды всех, не желавших мириться с оккупацией, чтобы после войны вместе строить более справедливое государство. Мы еще увидим, что не все руководствовались истинными убеждениями, но… таковы были требования времени.

Гречанки на войне

В строго патриархальном обществе призывы ЭАМ к равенству особенно привлекали женщин.

С античных времен гречанки играли значительную роль в военных победах своей страны. Плутарх утверждал, что некая спартанка, провожая сына на битву, протянула ему щит со словами: «Или с ним, сын мой, или на нем»[64] (иными словами, он должен был победить или умереть). В годы борьбы за независимость капитанши, самой известной из которых была Ласкарина Бубулина с острова Спеце, отважно и умело командовали кораблями, а в области Мани женский военный отряд загнал египтян обратно на их суда, когда те сделали попытку высадиться на берег в Диросе.

В гражданской войне конца 1940-х гг. женщины впервые сражались бок о бок с мужчинами, деля с ними все тяготы, опасности, а нередко и спальные мешки. Когда партизаны ЭЛАС в 1944 г. шли по улицам Афин, женский батальон промаршировал по проспекту Андреа Сингру, скандируя «Девственность долой!».

Интервенции

Тем временем стратегическое значение Греции увеличилось. Гитлер был убежден, что союзники готовятся нанести удар из Северной Африки, а Черчилль всем, чем мог, поддерживал партизанское движение, чтобы не развеивать его заблуждений. ЭЛАС не так привлекала его, как меньшая по численности, антикоммунистическая Национально-республиканская греческая лига (ЭДЕС, от Εθνικός Δημοκρατικός Ελληνικός Σύνδεσμος). Руководители лиги были только рады выставить своих соперников этаким троянским конем, с помощью которого коммунисты потом захватят власть во всей Европе. Когда в октябре 1943 г. группировки пошли друг против друга, Черчилль прекратил всякую помощь ЭЛАС, хотя именно она, бесспорно, была крупнейшей и самой эффективной силой греческого сопротивления.

За пределами Греции обстановка постепенно менялась и мало-помалу начала приносить хорошие новости. В феврале 1943 г. немцы были разгромлены под Сталинградом; в мае та же участь постигла их в Северной Африке. В июле низложили Муссолини, и Италия сдалась. В Греции сложили оружие 90 000 итальянцев, которым, мягко говоря, надоели и упорное сопротивление греков, и насмешки союзников-немцев. К осени почти все вооружение перешло в руки ЭЛАС.

Демократия на войне

Флаг со свастикой, реявший над Акрополем, мог показаться символом торжества фашизма над демократией, но строй государства, захваченного нацистами, имел мало общего с политической системой, при которой строился Парфенон.

По иронии судьбы оккупация Греции вернула к жизни старое представление о демократии. Руководители ЭАМ и ЭЛАС не были демократами, но управление, которое они устанавливали в городах и деревнях по всей Греции, имело элементы прямой демократии полиса двух с половиной тысячелетней давности.

Преимущества демократии просочились впервые, пусть и очень тонкой струйкой. Снова заработали школы, местное самоуправление, суды, места общественного пользования, закрывшиеся во время войны. Театры, фабрики и парламент возобновили деятельность.

К. М. Вудхаус, глава военной миссии союзников в Греции. «Яблоко раздора: Обзор недавней греческой политики в ее международном контексте» (The Apple of Discord. A Survey of Recent Greek Politics in their International Setting), 1948 г.

После войны Манолис Глезос, тот девятнадцатилетний юноша, который сорвал флаг со свастикой с Акрополя и ушел в горы, к «андартес» (партизанам), вспомнил славную историю страны. Он отказался от места в парламенте, чтобы поэкспериментировать с прямой демократией в отдельно взятой деревне Аперату на его родном острове Наксос. Глезос написал конституцию, учредил собрание и пригласил местных жителей к участию во всех формах местного самоуправления. Все это продолжалось недолго, но стало отрадным исключением в ни к чему не способной, расколотой политической сфере тогдашней Греции.

Тотальная война приходит в Грецию

Эйфория оказалась недолгой. Гитлер заменил итальянцев частями, переброшенными с восточного фронта. Они, получив жестокий опыт сражений с русскими, принесли с собой совершенно другую манеру ведения войны.

Всех вооруженных людей расстреливать на месте. Деревни, из которых ведется огонь или в которых были обнаружены вооруженные люди, подлежат уничтожению.

Из инструкции Первой горной дивизии в Греции

За одного погибшего немецкого солдата следовало уничтожить пятьдесят греков, за одного раненого — десять, причем было не важно, причастны они к случившемуся или нет. Неподалеку от Афин заработал концентрационный лагерь Хайдари, начальником которого стал пьянчуга и член Национал-социалистической немецкой рабочей партии Пауль Радомски. Он продержался на своем посту год, оказавшись таким жестоким, что это было слишком даже для СС. Его сместили, когда он начал грозить расстрелом собственному адъютанту. «Крайне примитивная личность» — так выразился о нем трибунал.

В партизанских отрядах ЭЛАС мужчины и женщины сражались вместе. Фотография с выставки, посвященной 70-й годовщине объявления войны Греции державами оси 28 октября 1940 г.

© Greek Ministry of Foreign Affairs, Diplomatic and Historical Archive Department / Flickr.com / Wikimedia Commons

К началу 1944 г. немцы повели яростную борьбу против партизан, так что на деревьях закачались повешенные, а деревни оставались совсем без жителей. В небольших городках Комено и Калаврита и деревне Дистомо истребили почти всех, однако потерпели неудачу, как и Ибрагим-паша, который больше ста лет тому назад зверствовал в Пелопоннесе. Как тогда, греки покидали свои выжженные деревни и шли в горы, к «андартес» (партизанам).

Геноцид в Фессалониках

Во втором по численности городе Греции еврейская община составляла почти треть населения. Поначалу оккупанты ограничивались только захватом собственности и всяческими бесчинствами. 11 июля 1942 г., в день, потом названный «черным шаббатом», всем еврейским мужчинам приказали собраться на площади Элефтерия и заставили до изнеможения выполнять физические упражнения под хохот собравшегося начальства.

В феврале 1943 г. в город прибыл Дитер Вислицени, большой специалист в вопросах умерщвления[65]. Почти сразу же начались отправки в Освенцим, и к началу июня почти 50 000 мужчин, женщин и детей (все до единого человека еврейской национальности) были отправлены на север в вагонах для перевозки скота. В архивах Освенцима сохранилась статистика: из 48 974 прибывших в лагерь греческих евреев 37 387 человек сразу отправили в газовые камеры.

Мать Израиля

Около 90 % греческих евреев погибло в ходе «окончательного решения еврейского вопроса», и этот показатель был одним из самых высоких в Европе. Почти все они были сефардами и проживали в Фессалониках, где обосновались еще в 1492 г., после изгнания из Испании, а говорили на ладино — смеси средневекового испанского языка и иврита. Вскоре город стали называть «Матерью Израиля» (Madre de Israel) благодаря блестящей репутации тамошних ученых.

Евреи Фессалоник принесли городу огромные богатства. Они умело пряли шерсть по технологиям, вывезенным еще из Испании. Теплая водоотталкивающая ткань получалась такого высокого качества, что в XVI в. султан Селим II приказал шить из нее форму для своих янычар. С ростом количества заказов начало снижаться качество, так что в конце концов главного раввина города вызвали в Стамбул и там казнили.

Начало конца

К апрелю 1944 г. немцам стало совершенно ясно, что они не обойдутся без помощи так называемых батальонов безопасности, укомплектованных греками. Их использовали для борьбы с мирными соотечественниками, которых нужно было запугать до полного подчинения. Было уже поздно. В октябре 1944 г., когда немцы ушли из страны, ЭАМ и ЭЛАС контролировали «Свободную Грецию» (всю территорию страны, за исключением крупных городов), постепенно ужесточая политику. Расправы становились все более жестокими. Партизанские суды приговаривали реакционеров к суровым наказаниям, а расстрельные команды уничтожали «врагов народа», и вовсе не дожидаясь вынесения приговора.

Впрочем, вскоре коммунисты лишились своей главной поддержки. В Москве, в октябре 1944 г., после ужина Сталин и Черчилль на обороте салфетки составили печально знаменитое «Соглашение о процентах». Это был раздел сфер влияния в послевоенной Восточной Европе: Югославия и Венгрия делились поровну; 90 % Румынии отходило Советскому Союзу, 90 % Греции — Западу. Советская делегация почти тут же сообщила руководству ЭАМ эту плохую для него новость.

Поддержка со стороны Сталина оказалась теперь под вопросом, и ЭАМ был вынужден пойти на компромисс. Бесчинства «батальонов безопасности» привлекали в их ряды людей, весьма далеких от коммунизма. Теперь им просто хотелось мира. Командиры «батальонов» согласились перейти под руководство британцев и войти в новое правительство национального единства, хотя почти 60 000 партизан не спешили расставаться с оружием. А это значило, что почти за сто лет, с того времени как Грецию покинули баварцы, в ней мало что изменилось. Последнее слово по-прежнему оставалось за великими державами.

Сражение за Афины

В Афинах при этом не очень-то рвались сотрудничать с официальным правительством, вернувшимся из египетского изгнания. Именно в столице «батальоны безопасности» лютовали особенно сильно — и, по общему мнению, с разрешения короля.

«Батальоны безопасности»

«Батальоны безопасности» были созданы коллаборационистским правительством в 1943 г. Сначала немцы не слишком им доверяли, поэтому батальоны были плохо вооружены и представляли собой весьма пеструю смесь откровенных сторонников нацистов и умеренных, опасавшихся, как бы коммунисты не активизировались после войны.

Все изменилось, когда у ЭЛАС появилось итальянское оружие, а немцы заговорили о тотальной войне. «Батальоны» быстро стали хорошо вооруженными вспомогательными формированиями немцев и перешли под командование СС. Они должны были мешать мирному населению поддерживать партизан. Вступавшим в «батальоны» говорили, что им простят все преступления и жестокости, даже если войну выиграют союзники, потому что и король, и англичане втайне находятся на их стороне.

Летом 1944 г. «батальоны безопасности» оцепляли целые районы Афин и выстраивали жителей перед доносчиками, которые, с накинутыми на головы капюшонами, ходили вдоль рядов и указывали на возможных членов ЭАМ. Тех, кого таким образом выбирали, потом расстреливали без суда и следствия.

«К оружию! На баррикады!» Плакат ЭАМ, де кабрь 1944 г.

© Historic Collection/Alamy

И вот, когда война в Греции закончилась, афиняне увидели, что этих изменников не только не наказали, но и охотно принимают в новую структуру — Национальную гвардию. Естественно, партизаны приостановили демобилизацию, а два министра, назначенные от ЭАМ в новое правительство, ушли в отставку. Через три дня по Афинам прокатилась волна протестов. На площади Конституции полиция, запаниковав, открыла огонь по людям. Десять человек погибло, пятьдесят было ранено, и это вызвало взрыв возмущения.

Танки «Шерман» и Пятый шотландский (парашютный) батальон из Второй парашютной бригады ведут бой с ЭЛАС на улицах Афин, 18 декабря 1944 г. Фотограф: лейтенант Пауэлл Дэвис

No.2 Army Film & Photographic Unit: Photograph NA 20937, © Imperial War Museums

Для восстановления порядка Черчилль отправил в Грецию британские военные части. ЭЛАС взялась за оружие против них, и на улицах Афин стали проходить полномасштабные бои. На подкрепление спешно прислали британцев, расквартированных в Италии. Партизаны, теперь плохо вооруженные, ушли в горы, и через месяц все закончилось. К ужасу своих советников, Черчилль рискнул и в Рождество вылетел в Афины, чтобы лично оценить положение. Убедившись наконец, насколько непопулярен король, он уговорил его оставаться в Каире до тех пор, пока плебисцит не решит участь греческой монархии.

«Декабрьские события», или «Декемвриана» (Δεκεμβριανά), как называют сражение за Афины в Греции, закончились, но настроение оставалось опасно переменчивым. Британское военное присутствие гарантировало, что возврата ЭЛАС к активным действиям не произойдет, и греческие противники коммунистов принялись сводить счеты с их сторонниками. В феврале 1945 г. было подписано Варкизское соглашение, по которому ЭАМ мог вернуться в политическую жизнь при условии сложения оружия. Однако размах «белого террора» не уменьшался. Правительство разыскивало, пытало и высылало (часто в британские лагеря на Ближнем Востоке) всякого заподозренного в симпатиях к коммунистам. Страна явно скатывалась в очередную гражданскую войну.

Был ли Черчилль виноват?

«Декабрьские события» сильно настроили общество против Британии, и это отношение сохраняется до сих пор. Многие греки считают, что Черчилль, можно сказать, наплевал на волю, выраженную греческим народом после войны, и поддержал непопулярного и бесполезного короля, который в годы оккупации отсиделся за границей, а партизан, рисковавших жизнями в боях с немцами, презрительно называл бандитами.

Возможно, из-за слепой ненависти к коммунизму Черчилль не учел, что Греция была страной мелких землевладельцев, свято веривших в право собственности. Большинство деревенских жителей, вступавших в ЭЛАС, были столь же несговорчивы, как их предки-клефты, но при этом не считали себя коммунистами. Без мощной советской поддержки коммунизм никак бы не смог укорениться в Греции. Вполне возможно, что именно вмешательство Черчилля и спровоцировало губительную гражданскую войну, которая разрушила все надежды на послевоенное единство.

Если бы греки не сражались…

Вторая мировая война стала бедствием для Греции. Примерно каждый пятнадцатый погиб в бою, в тюрьме, в лагерях или от голода. Свыше миллиона человек остались без жилья. В Эпире, по данным Красного Креста, 40 % сельского населения находилось «на грани исчезновения». Страдания Греции возвысились до уровня трагедии. Гитлер вошел в нее лишь затем, чтобы подчистить все за своим союзником. Ради чего же так пострадала страна?

Возможно, если бы немцев не отвлекли события в Греции, они на месяц раньше начали бы военные действия против СССР. В декабре 1941 г. части вермахта остановились всего в 13 милях [26 км] от Москвы, когда в топливных баках танков стало замерзать горючее.

Сам Гитлер потом связывал Балканскую кампанию со срывом операции «Барбаросса». Разгром немцев на территории Советского Союза обернулся для него проигрышем всей войны.

Гражданская война

Когда в январе 1945 г. премьер-министром стал генерал Николаос Пластирас, греки совершенно справедливо полагали, что его кандидатуру выбрали в Лондоне. Это решение не было мудрым. Британия хотела стабилизировать положение в Греции и потом уйти, но генерал, герой турецкой кампании 1920 г., не сумел обеспечить стабильность. В ЭАМ его ненавидели за то, что в войну он стоял во главе ЭДЕС, а роялисты презирали за архиреспубликанские взгляды. На должности он находился всего три месяца, но напряжение успело вырасти. За Пластирасом пришло еще несколько неудачных руководителей, и наконец, на март 1946 г. были назначены первые за десять лет выборы.

Правые становились все более уверенными в себе (и вооруженными), и Британия не увидела никакого риска в том, что Никос Захариадис, когда-то Генеральный секретарь КПГ, прилетел из Германии, где в годы войны содержался в концентрационном лагере. Однако Захариадис предпочел бойкотировать выборы, не без основания утверждая, что в тогдашнем политическом климате они не могли быть справедливыми. Как и ожидалось, правые победили с большим перевесом. Позднее состоялся еще и референдум о судьбе монархии, на котором 70 % участников высказалось за возвращение в страну короля.

Для левых единственным вариантом теперь казалось вооруженное сопротивление. Коммунистические правительства Албании, Болгарии и Югославии пообещали поддержку, и несколько тысяч греческих «товарищей» перешли границу, чтобы пройти военную подготовку в организованных там лагерях. Страна, только что покончившая с одной ужасной войной, прямым ходом шла к следующей.

Стилианос Кириакидис

Во время гражданской войны тот патриотизм, который сплотил греков в годы оккупации, дал глубокие трещины, не до конца исчезнувшие и сегодня. История Стилианоса Кириакидиса помогает понять, чего лишилась страна.

Кириакидис родился в бедной семье, в горной кипрской деревне. Он был самым младшим ребенком, ушел из дома в шестнадцать лет и поступил слугой к британскому военному врачу, спортсмену-любителю, который научил его бегать. На Всекипрских играх 1932 г. Стилианос занял первое место на дистанциях 1500 и 10 000 метров в пятницу, а в воскресенье победил в забегах на 5000 и 20 000 метров. Он выступал за Грецию на берлинской Олимпиаде 1936 г., а затем, уже на родине, сражался против Гитлера и однажды избежал расстрела на месте, показав немецкому солдату свой пропуск на спортивные объекты тех игр.

В 1946 г. Кириакидис продал все, что у него было, купил билет на самолет и отправился в Бостон для участия в городском марафоне. Когда забег приближался к концу, он был третьим и тут услышал старческий голос из толпы: «Давай за Грецию! За своих детей!» Кириакидис поднял голову и начал прибавлять скорость. К финишу он пришел первым, с криком: «За Грецию!»

Герой Греции: Кириакидис в лавровом венке победителя

Разве можно победить такого человека? Ведь он бежал не за себя, а за свою страну.

Джонни Келли-старший, бегун, победитель Бостонского марафона 1945 г., в том забеге защищавший титул

Кириакидис воспользовался моментом и обратился к американцам с просьбой об оказании помощи грекам. Он вернулся домой с 25 000 тоннами гуманитарной помощи и 250 000 (по нынешнему курсу это три с половиной миллиона) долларов. Больше миллиона человек съехались со всей Греции в Афины, чтобы приветствовать его. На церемонии в храме Зевса он сказал просто: «Горжусь тем, что я грек».

Доктрина Трумэна

Гражданская война началась — или возобновилась — в конце 1946 г., когда коммунисты сумели развернуть наступление на севере. Поначалу оно казалось весьма стремительным в немалой степени потому, что Британия, в которой к власти пришли лейбористы, на март 1947 г. наметила вывод своего контингента. Однако за каких-то три недели до этого срока президент Трумэн обнародовал свою знаменитую доктрину с гарантией помощи любому государству, чтобы не допустить прихода там к власти коммунистов. Почти сразу же в Грецию рекой потекли деньги и оружие.

Постепенно, при полном самоустранении Сталина, успех в гражданской войне стал клониться в сторону правительства, правда, не так быстро, как хотелось бы Америке, потому что коммунисты всегда находили убежище в соседних коммунистических странах. Однако, когда в 1948 г. Тито разругался со Сталиным и Югославию вышвырнули из восточного блока, КПГ предпочла остаться лояльной Москве, а не искать поддержки у соседей. В июле 1949 г. Югославия закрыла свои границы и расформировала лагеря КПГ. К концу сентября гражданская война закончилась.

Последствия

Люди перестали гибнуть, но шрам от войны затянулся нескоро. За девять лет беспрерывных боев страна потеряла полмиллиона человек, а жилья лишились 700 000 граждан, то есть 10 % населения. Страна немало настрадалась от жестокостей, совершенных обеими сторонами, а насилие раскололо общество. Испания до сих пор изживает последствия гражданской войны, которая закончилась восемьдесят лет назад, а Америка не забыла своей, бушевавшей за семьдесят лет до испанской. Как и в тех войнах, в Греции брат шел на брата, муж на жену, сын на отца, грек на грека. Последствия войны ощущались еще очень долго.

Часть IV. Хилая демократия (1949 — настоящее время)

Период американского вмешательства(1947–1974)

Клиентское государство

Сразу же после гражданской войны в Греции, при поддержке Америки, начался невиданный экономический рост. С 1945 по 1950 г., в основном в рамках плана Маршалла, страна получила помощи на сумму свыше двух миллиардов долларов. Результаты получились впечатляющими. С середины 1950-х до конца 1970-х гг. валовой внутренний продукт ежегодно увеличивался на 7 %, а доход на душу населения утроился. Это было почти такое же чудо, как возрождение послевоенной Германии.

В 1947 г. Греция вернула себе острова Додеканес, забрав их у Италии и сформировав свою нынешнюю границу. Крупнейшие из них, вроде Родоса, с середины 1950-х гг. стали местами туристического бума. Однако за три десятилетия, с 1951 по 1980 г., примерно миллион греков — четверть экономически активного населения страны — выбрали эмиграцию. Насколько это было связано с последствиями гражданской войны, остается только гадать.

За широкий жест Америки Греция заплатила тем, что сделалась, по сути, клиентским государством. В таком «причинении добра» сверхдержавой не было ничего нового, только вот теперь никакое важное политическое решение нельзя было принять без санкции Вашингтона. Поднаторев в строительстве демократии у себя дома, американцы настояли на введении в Греции мажоритарной системы голосования и этим на десять лет обеспечили правым большинство в парламенте. Государственные рабочие места раздавались согласно политическим убеждениям, и если вы причисляли себя к левым, то вам не стоило о них и мечтать. Тысячи бывших партизан оказались в тюрьмах, выстроенных на отдаленных греческих островах.

Макронисос

С высоты птичьего полета небольшой остров Макронисос, расположенный вблизи побережья Аттики, напоминает наконечник копья: он такой же черный и суровый, как ножи из камня обсидиан, которые когда-то здесь изготавливали. После гражданской войны здесь появились первые политические заключенные, но остров издавна был юдолью печали и смерти. При строительстве бараков обнаружили несколько сотен турецких могил времен балканских войн начала XX в., когда на острове располагался лагерь военнопленных.

В 1922 г. Макронисос был приспособлен под карантинный пост для беженцев из Анатолии. Как раз оттуда отказалась уехать Ольга Щастны, уроженка штата Омаха, хотя болезнь косила всех, кто находился рядом с ней. В послевоенной Греции остров стал местом заточения тысяч людей, чьи политические взгляды не нравились государству. Среди них был и Апостолос Сантас, который вместе с другом сорвал нацистский флаг с Акрополя.

Послевоенный лагерь заключенных на острове Макронисос

© State Archives of the Republic of Macedonia/Wikimedia Commons

Множество инакомыслящих были вывезены в Ташкент, столицу Узбекистана. Там они соединились и с греками, которых Сталин насильно выслал из других районов СССР, и греками, которые жили на этой земле уже много веков и почти забыли, что они тоже греки.

В американском вмешательстве в тогдашнюю жизнь страны винили монархию, которую считали чуть ли не шестеркой «дяди Сэма». Ни для кого не были секретом правые политические симпатии короля Павла I, взошедшего на трон в 1947 г. после смерти своего старшего брата Георга II. Активные действия короля и его супруги Фредерики Ганноверской вызвали резкий рост республиканских настроений по всей стране.

Послевоенная Греция вовсе не была райским уголком либерализма, но цензура не лютовала, да и неприкрытой жестокости было сравнительно мало. К 1952 г. многие заключенные были освобождены из лагерей на островах Эгейского моря, а высланные вернулись домой. Премьер-министр Константинос Караманлис в первый срок на этом посту, с 1955 по 1963 г., провел в жизнь программу ускоренной индустриализации, привлек крупные инвестиции в развитие инфраструктуры, сельского хозяйства и туризма. На выборах 1956 г. женщины впервые получили полноценные избирательные права.

Как и в 1930-х гг., во времена Второй Греческой республики, несогласие с официальной политикой выражалось главным образом в сфере искусства. Композитор Микис Теодоракис писал тонкие, узнаваемо греческие мелодии на стихи поэта-коммуниста Янниса Рицоса. Звезда кино Мелина Меркури стяжала международную славу, играя новую греческую женщину, независимость и филотимо (достоинство, порядочность, гордость) которой были такими же, как у мужчин. Массовая культура сильнее политики влияла на настроения в обществе, и, в отличие от многих европейских стран, не подражала рабски Голливуду.

Мелина Меркури в роли Илии, проститутки в Пирейском порту, в греческом фильме 1960 г. «Только не в воскресенье»

© Keystone Press/Alamy E 0X3E 4

Кипр

С 1878 г. Кипр был британской колонией, а его население на 80 % состояло из греков и на 20 % — из турок. С незапамятных времен большинство греков были ярыми сторонниками энозиса (объединения с Грецией). Сначала этому мешало упорное нежелание британцев оставаться без своего колониального владения, потом — горячее желание американцев укрепить южный фланг НАТО, что было невозможно без сотрудничества с Турцией.

В 1955 г., при негласной поддержке предстоятеля Кипрской православной церкви архиепископа Макариоса на острове развернулась новая, уже более активная кампания за объединение с Грецией. Британия отказалась даже говорить об этом, и, всячески противодействуя Греции, втянула в спор Турцию. Это был ошибочный ход. В сентябре 1955 г. в Стамбуле произошел всплеск насилия, так что страну покинули почти все греки, еще проживавшие в ней тогда. А вскоре турки, вслед за призывами греков к энозису, и сами начали требовать разделения.

В 1959 г. Британия выступила посредником в создании независимого кипрского государства, хотя у Макариоса были серьезные опасения на этот счет. Он прозорливо заметил, что новая конституция получилась слишком протурецкой, а значит, не очень-то отвечавшей своей цели. Уже совсем скоро соглашения о разделе власти разлетелись в пух и прах, и на остров были введены миротворческие силы ООН. Они находятся там и по сей день.

Старый дурак и молодой жулик

После двух десятилетий правления правых разногласия все же взволновали политическое море. Георгиос Папандреу создал блок «Союз центра» — объединение старых венизелистов, либералов и недовольных всем консерваторов. Он объявил «беспощадный бой» паракратосу («глубинному государству») правых, а главной задачей поставил недопущение избрания Караманлиса на новый срок. Папандреу очень хорошо уловил настроения в обществе. Грекам давно уже надоели и фактически однопартийное правление, и вмешательство иностранцев в их внутренние дела, да и монархия, политические пристрастия которой были совершенно ясны. Иным его риторическим перлам мог бы позавидовать сам Дантон[66].

Они назвали это воплями толпы. Я же говорю — это голос греческого народа. Так пусть его услышат во дворце!

Георгиос Папандреу

Он с блеском выиграл выборы 1964 г. и стал премьер-министром. Однако, находясь политически левее Караманлиса, революционером он ни в коем случае не был. К власти пришел ярый антикоммунист, пронатовец, с весьма умеренной программой экономических реформ. С новым королем, Константином II, они, скорее всего, терпеть друг друга не могли, но у Папандреу и в мыслях не было покончить с монархией.

Его сын, Андреас, занявший пост министра финансов, был, что называется, из другого теста. Харизматичный, умелый «толкатель» популистских речей, он очень нервировал американцев, чья морская пехота должна была вот-вот высадиться на побережье Вьетнама. «Старый дурак и молодой жулик» — так прозвал отца и сына Папандреу госсекретарь США Дин Ачесон.

И вот в 1965 г. произошла некая мутная история под названием «заговор „Аспида“», которая закончилась отставкой Георгиса Папандреу.

Заговор «Аспида»

По-гречески ασπίδα (аспида) означает «щит»[67]. В 1965 г. это был пароль тайного общества младших офицеров, давших клятву не допустить правого военного переворота; в 1960-х гг. он трансформировался во вполне реальную угрозу. Пошли слухи — скорее всего, ложные, раздутые американцами, — что в заговоре замешан не кто иной, как Андреас Папандреу. Министр обороны объявил было о расследовании скандала, но после гневной отповеди отца и сына Папандреу был вынужден подать в отставку. Георгиос заявил, что займет пост министра обороны, но король это запретил. Состоялся напряженный разговор, и премьер-министр подал в отставку.

Афиняне высыпали на улицы. Бывший премьер-министр решительно настроился разжечь пламя республиканских настроений. «Царствует король, а правит народ!» — кричал он толпе. На фоне бесконечных забастовок и протестов король назначил несколько временных правительств подряд, но ни одно из них не продержалось долго. В конце концов на май 1967 г. были назначены выборы, но они так и не состоялись.

«Братья Маркс, но без таланта»

И раньше, и теперь бытует мнение, что ЦРУ приложило руку к военному перевороту, состоявшемуся в ночь на пятницу 21 апреля 1967 г. Как язвительно острили афиняне, без помощи американцев так эффектно не получилось бы.

А получилось и правда эффектно. Проснувшись утром, горожане увидели танки во всех стратегически важных местах, в том числе у парламента, дворца и национального телецентра, а армия начала арестовывать всех, кого подозревали в «левых» симпатиях. Георгиоса Папандреу буквально из постели поместили под вооруженную охрану, а Андреас выбрался на крышу своей виллы и сдался только тогда, когда какой-то военный схватил его маленького сына и приставил пистолет к голове мальчика.

Греческая хунта «черных полковников». Слева направо: бригадный генерал Стилианос Паттакос, премьер-министр Георгиос Пападопулос и полковник Николаос Макарезос в 1967 г.

© Keystone Press/Alamy E 13WF6

Однако, скорее всего, американцы знали обо всем этом не больше главнокомандующего греческой армией, который и сам оказался в числе арестованных. Это был заговор мало кому известных людей: двух полковников и одного бригадного генерала. Писатель и путешественник Питер Леви метко назвал их, имея в виду известное на Западе трио киноактеров-комиков, «Братья Маркс, но без таланта». С самого начала они оказались изгоями.

Король совершал один неверный ход за другим. В отличие от своего зятя Хуана Карлоса[68], который столкнулся с военным мятежом четырнадцать лет спустя в Испании, Константин даже не попробовал призвать страну к единению. Вместо этого он, хотя и без большой охоты, привел к присяге новое правительство, а значит, придал ему необходимую легитимность.

Неизвестно, насколько сильно американцы давили на Константина. Они довольно быстро оправились от первоначального удивления, и уже совсем скоро для демонстрации полной поддержки перевороту невдалеке от греческого берега встал на якорь американский авианосец. США совершенно не замечали (как в свое время британское правительство Гарольда Вильсона), насколько жестоко режим потом стал обращаться с инакомыслящими и как часто их пытали тюремщики, которые начинали свою карьеру еще во времена немецкой оккупации. «Черные полковники», может, и были сукиными детьми, но без Америки здесь не обошлось (вспоминаются приписываемые Рузвельту слова, относившиеся к никарагуанскому диктатору 1930-х гг. Анастасио Сомосе[69]).

Новый режим начинал в знакомом стиле. Ввели военное положение, запретили политические партии, разогнали парламент, арестовали политических противников — среди них снова оказался композитор Теодоракис. Актриса Мелина Меркури активно выступала против режима и была лишена греческого гражданства.

Я родилась гречанкой и умру гречанкой. А эти сволочи родились фашистами и умрут фашистами.

Мелина Меркури

Поначалу король старался сработаться с новым режимом, но, когда полная несовместимость с ним стала очевидной, сделал неудачную попытку организовать контрпереворот, после чего бежал в Великобританию.

Пациенту необходима операция

Жизнь при хунте — новый режим быстро стали называть этой презрительной кличкой правителей «банановых республик» Латинской Америки — была суровая, подчас жестокая и часто непонятная. Полковник Георгиос Пападопулос, глава режима, любил велеречиво порассуждать о «революции 21 апреля», но на деле правление «черных полковников» стало парадом всяческих фобий: ксенофобии, гомофобии, эфебифобии[70].

Пападопулос и его соратники представляли себе Грецию пациентом, которому требуется хирургическая операция. Недуг приключился якобы из-за перебора с потребительством, а лекарством должно было стать насаждение строгих ценностей православного христианства. Походы в церковь и традиционная народная музыка всячески превозносились; длинные волосы и короткие юбки (кроме тех, которые были формой Национальной гвардии) сурово порицались. Выборы предполагалось возвратить лишь после того, как лекарство возымеет эффект.

Вместе с коммунистами приказание собирать чемоданы получили нежелательные иностранцы; среди них оказался и художник Джон Кракстон, уже давно проживавший на Крите. Он воплощал собой все, чего панически боялись «черные полковники»: он был человеком искусства, не скрывавшим свою сексуальную ориентацию и открыто презиравшим режим, а довольно близкие связи Кракстона с военными давали некоторым основания подозревать его в шпионаже.

Хунта сумела продержаться отпущенное ей историей время во многом благодаря экономическому буму, но нельзя сбрасывать со счетов и 20 000 ее секретных осведомителей, работавших тогда в Афинах. Они внушали огромный страх, но и оппозиция все-таки существовала. В ее рядах было немало людей искусства, что можно назвать характерной чертой для Греции.

Йоргос Сеферис

Греки издавна почитают своих поэтов. Из представителей XX столетия больше других любят, пожалуй, Йоргоса Сефериса (1900–1971) и уроженца Александрии Константиноса Кавафиса (1863–1933). Семья Сефериса бежала из Смирны, и боль бесприютности и лишений пронизала всю его поэзию. Получив юридическое образование в Париже, он поступил на дипломатическую службу, и с 1957 по 1962 г. был послом Греции в Великобритании[71]. В марте 1969 г., уже в Греции, он выступил по Би-би-си, а копии своего заявления отправил во все афинские газеты. Он высказался так: «Все те интеллектуальные ценности, в которых нам удавалось поддерживать жизнь, хотя и с большими сложностями и трудностями, вот-вот уйдут в небытие… Я, человек, не имеющий никаких политических пристрастий, могу говорить об этом без опаски, спокойно. Впереди я вижу обрыв, к которому пододвигает нас гнет, задавивший страну. Это ненормальное положение должно прекратиться. В этом залог нашего дальнейшего развития».

Сеферис во время одного из выступлений на Би-би-си, 1951 г.

© BBC World Service

Через два года он умер, по слухам, из-за сильных переживаний. До последних его дней афиняне, бывало, завидев Сефериса, специально переходили улицу, чтобы пожать ему руку. На похоронах в Афинах тысячи молодых и пожилых людей шли за гробом и распевали положенное Микисом Теодоракисом на музыку стихотворение Сефериса «Отказ», запрещенное режимом. У открытой могилы его вдова, Маро, срезала свои волосы и бросила их на гроб.

Церемония открытия Олимпийских игр 2004 г. началась со строк Сефериса. Как только отзвучал государственный гимн, 72 000 зрителей, среди которых были главы пятидесяти государств, в полной тишине выслушали знаменитое четверостишие из «Мифосказа»:

Я проснулся с мраморной головой в руках,

она мучит мне руки, я не знаю, куда ее деть.

Она падала в сон, когда я вставал ото сна,

наши жизни стали одно, их уже не разъять[72].

Взрыв гнева на похоронах Сефериса не привел к свержению хунты, но время уже работало против «черных полковников».

Хлеба! Образования! Свободы!

Нефтяной кризис 1973 г. стряхнул с греков всю апатию. Двадцать лет экономика непрерывно росла и вдруг перестала, а инфляция достигла двузначных цифр. Греки недоуменно уставились сначала друг на друга, а потом на руководивших ими «братьев Маркс». Наставало время перемен.

Все началось со студентов. В ноябре центром волнений стал Афинский политехнический институт; студенты скандировали «Хлеба! Образования! Свободы!» и на весь мир сообщали новости через самодельный радиопередатчик. Через три дня на территории института находилось уже 100 000 человек, непрерывно сражавшихся с полицией. Для полковников это было уже чересчур. Они распорядились ввести танки. Первый же из них, проехав в ворота института, отрезал ноги девушке, оказавшейся на его пути. Студенческая радиостанция в прямом эфире обратилась за медицинской помощью, а потом наступила тишина. В кампус вошли морские пехотинцы и принялись громить тех, кто не успел скрыться.

Протестующие студенты в Афинском политехническом институте в ноябре 1973 г. «Хлеба! Образования! Свободы!»

https://en.protothema.gr

Неприкосновенные кампусы

17 ноября («Политехнео») в Греции до сих пор считается общенациональным днем памяти, когда дети не идут в школу, а руководство страны возлагает венки к памятнику 24 студентам, погибшим в ходе протестов, и многим другим, замученным в тюрьмах во времена режима «черных полковников». Массовая демонстрация идет потом к американскому посольству, а это значит, что множество греков до сих пор считают ЦРУ соучастником тех событий.

После свержения хунты был принят закон о запрете полицейского или военного присутствия в университетских кампусах. Несколько десятилетий после того, как танки сокрушили в 1973 г. студенческие баррикады, греки страдали от его уродливых последствий: в системе высшего образования наступил полный хаос, работу университетов в Афинах то и дело прерывали сидячие забастовки студентов-анархистов, прочие университеты становились рассадниками наркотиков и разнообразной контрабанды, и на них не было никакой управы.

В 2019 г. премьер-министр Кириакос Мицотакис отменил этот закон, и (почти) вся Греция на радостях подняла стаканчик узо.

Конец хунты

Жестокость, с которой хунта подавила выступление студентов, еще больше настроила против нее греческий народ. Ее теперь презирали во всех слоях общества, и «черные полковники» решили сыграть по-крупному. Пападопулос был смещен с поста, и его место занял куда более твердокаменный бригадный генерал Димитриос Иоаннидис. Он понимал, что удержаться может лишь чудом, и поэтому обратил свой взор на Кипр, где греки с турками расстреливали друг друга прямо на улицах. А вдруг, свергнув тамошнее правительство и ускорив процесс энозиса с родиной, он останется у власти? И вот как-то утром архиепископ Макариос проснулся и увидел у себя под окном греческие танки. А потом пришли турки.

Погибли тысячи человек, сотни тысяч были изгнаны из своих домов, между двумя членами НАТО чуть не началась война, но все же при посредничестве американцев был заключен мирный договор, разделивший остров на греческую и турецкую части.

Время «черных полковников» подходило к концу. Серьезные политики и армейский генералитет попросили Константиноса Караманлиса вернуться и возглавить процесс демонтажа хунты и поворота к демократии. С тех пор никакой серьезной угрозы от армии не исходит.

«Запад» = «Европа»

Караманлис проживал в Париже с тех пор, как проиграл выборы Георгиосу Папандреу в 1963 г. В ночь на 24 июля 1974 г. он прилетел в Афины, чтобы положить начало переменам, которых требовал греческий народ. Вплоть до самого переворота его партия «Новая демократия» точно выполняла указания американцев, но теперь для достижения консенсуса он вернулся к аристотелевскому правилу «золотой середины». За шесть следующих лет он избавился от монархии (по результатам референдума, на котором за это проголосовало 69 % участников), разрешил деятельность КПГ, освободил всех политических заключенных и призвал к ответу преступников времен режима «черных полковников».

Изменился и смысл понятия «Запад»: с тех пор оно стало обозначать не столько Америку, сколько Европу. Караманлис возобновил переговоры о полноправном членстве в Европейском союзе, и в 1981 г. Греция вступила в него на фоне риторики, не уступавшей филэллинским речам образца 1821 г.:

[Принятием Греции в ЕС] сегодняшняя Европа достойно расплачивается за политическую и культурную задолженность, которая накопилась у нее перед греками за прошедшие 3000 лет.

Речь заместителя министра иностранных дел ЕС накануне вступления Греции в Европейский союз, 1980 г.

Наверное, самым популярным решением Караманлиса был решительный отказ от кафаревусы. Образование должно было вестись только на димотике, и государственный язык наконец-то стал понятен всем.

Кафаревуса

Кафаревусу изобрел просветитель Адамантиос Кораис. Он хотел очистить греческий язык, более чем за 2000 лет с окончания классического периода значительно отошедший от античной нормы. По его мысли, сначала следовало создать письменный язык на основе античного наследия, со временем в том же направлении изменится устный язык, а потом уже этот новый язык изменит нравы и взгляды говорящих на нем.

Сердца и умы современных греков возвысит письменный язык древнего образца… с его помощью они узнают, что такое Истина и Свобода.

Поэт Панайотис Суцос (1806–1868), 1853 г.

Это были прекраснодушные мечтания. Без единой для всех политической культуры античной Греции новый искусственный язык мог так же легко разъединить, как и соединить. Ну а политикам, не желавшим передавать бразды правления народу, кафаревуса оказалась очень даже на руку.

Эти педанты говорят и пишут на языке, не понятном народу.

Поэт Андреас Ласкаратос (1811–1901)

К началу 1890-х гг. многие поэты и прозаики уже писали на димотике. Развитие событий достигло пика после греко-турецкой войны 1897 г., когда королева Ольга невольно подлила масла в огонь. Читая в госпитале Библию раненым греческим солдатам, она была неприятно поражена, что они почти не понимают слово Божье, изложенное кафаревусой. Когда одна газета опубликовала ее перевод Евангелия от Матфея на димотику, разразился самый настоящий бунт. Погибло восемь человек, и православная церковь немедленно запретила переводить Писание на разговорный язык.

Споры кипели весь XX в., притом что сама кафаревуса мало-помалу приходила в упадок, хотя никогда полностью не забывалась. При режиме «черных полковников» она взяла некоторый реванш: тех, кто пользовался димотикой, обвиняли в симпатиях к коммунистам. Однако все равно было ясно, что дни кафаревусы сочтены. В 1976 г. Караманлис окончательно ее отменил.

Со стороны степень накала дебатов могла показаться чрезмерной, но это был всего лишь «разогрев» перед решением более сложных вопросов, связанных с глубоким недовольством преклонением перед всем иностранным, характерным для прошлого и настоящего.

Борьба за родину и борьба за родной язык — это, по сути, одно и то же.

Языковед Яннис Психарис (1854–1929)

Запрет кафаверусы не был игрой на публику; он стоял в ряду множества реформ, проведенных при Караманлисе. Однако достаточно ли их, чтобы удовлетворить жажду перемен, назревших в стране?

Партия Андреаса Папандреу (1981–2004)

«На вид» и на самом деле

Оказалось, что нет. Выборы 1981 г. выиграла партия Андреаса Папандреу «Всегреческое социалистическое движение» (ПАСОК, от Πανελλήνιο Σοσιαλιστικό Κίνημα). Греция получила первого социалиста на посту премьер-министра; следующие 16 лет политику страны определял лидер-популист, политическое наследие которого раскалывает Грецию по сей день. Многим тот период казался временем изобилия, бесконечным и притом совершенно бесплатным праздником. Осознание истинного положения дел пришло слишком поздно.

Апогеем стала церемония закрытия афинских Олимпийских игр 2004 г. Тем, кто присутствовал на ней летним вечером, наверное, было очень лестно чувствовать себя греками. Президент МОК, один из тех, кто считал, что страна их «не потянет», назвал те три недели в августе временем «незабываемых, волшебных Олимпийских игр».

«Добро пожаловать домой!» — таков был официальный слоган, и дом украсили пышно, точно жертвенного быка. Афины получили новый аэропорт, кольцевую автодорогу и метро, в районе вокруг Акрополя навели лоск. По всей стране места спортивных соревнований тоже основательно отремонтировали. Все это обошлось примерно в девять миллиардов евро, но Греция могла себе такое позволить. Валовой внутренний продукт (ВВП) на душу населения никогда еще не поднимался выше. Экономика твердо стояла на ногах; ведь иначе разве разрешили бы Греции в 2001 г. вступить в Еврозону — своего рода элитный клуб?

В тот жаркий августовский вечер наверняка казалось, что мечта стать современным демократическим государством наконец воплотилась в жизнь. За шестьдесят лет после гражданской войны из нищей страны чуть ли не третьего мира Греция превратилась в одно из двадцати восьми богатейших государств Земли. Через тридцать лет после режима «черных полковников» одно правительство регулярно сменяло другое, а армия и пикнуть не смела. Недолго, но существовала даже коалиция коммунистов и консерваторов. Невероятно, но факт!

«На вид» было так, будто все идет как надо; на самом деле было уже совсем не так.

Глубокий раскол: корни популизма

К вершинам власти Андреаса Папандреу вознесло общество, уставшее от многолетнего доминирования правых. Тогда это воспринималось как реакция на жесткую политику, проводившуюся Караманлисом после нефтяного кризиса 1979 г., но корни успеха залегали гораздо глубже.

С 1821 г., когда борцы против турецкого господства, клефты, призвали народ к оружию, Греция оставалась все так же расколотой. За несколько веков турецкого ига греки с материка, островов, из Османской империи и греки, жившие далеко за границей, успели сильно отдалиться друг от друга. Без малого сто лет независимости, общее дело государственного строительства стали своего рода замазкой для глубоких трещин, потому что новые политические партии мирно состязались за симпатии избирателей. С началом Первой мировой войны, а особенно после катастрофической первой половины 1920-х гг., этому хрупкому единению пришел конец. На короткое время страна объединилась было в 1940 г., когда в нее вошли солдаты Муссолини, но уже в гражданскую войну греки снова пошли друг на друга. Все разногласия, старые и новые, переплавились в горниле ненависти, из которого вышли две главные действующие силы: левые и правые. А потом целых тридцать лет (включая девять лет военной диктатуры) Америка «доктрины Трумэна» активно сотрудничала с греческими правыми, вытесняя левых из демократического процесса.

«Перемен!»

К началу 1980-х гг. накопилось достаточно избирателей, готовых проголосовать за любого, кто обещал разнести на кирпичи давным-давно надоевшую всем систему. Как раз этому и учился Андреас Папандреу в Швеции и Париже, где проживал в годы правления хунты. Вернувшись в Грецию, он отказался возглавить партию своего отца и основал свою, новую. К 1977 г. ПАСОК стала главной силой оппозиции.

Андреас Папандреу (партия ПАСОК) выступает на митинге перед ноябрьскими выборами 1974 г.

© Keystone Press USA/Alamy E 110GM

Стиль и идеи Папандреу были куда более популистскими, чем у его предшественников. Количеству участников на его митингах и их громогласности позавидовал бы Трамп, а риторика Папандреу была зажигательной и вдохновенной. Он на чем свет стоит честил НАТО и проклинал иностранных тиранов. ПАСОК была партией «непривилегированных», тогда как ее оппоненты ставили на богатых. Эти последние были приспешниками США и кабального объединения капиталистов — Европейского экономического сообщества, ЕЭС. В партийной программе «Договор с народом» ПАСОК обещала справедливое перераспределение богатства и радикальные трансформации общества. Молчаливое большинство, на которое раньше и внимания никто не обращал, наконец обрело голос. «Перемен!» (Αλλαγή! — «Аллаги!») — отовсюду призывали политические плакаты.

У партии получилось. На октябрьских выборах 1981 г. ПАСОК получила вдвое больше голосов и 60 % мест в парламенте (одно из них досталось Мелине Меркури, уверенно вставшей во главе Министерства культуры). И все это стало возможным благодаря «Андреасу», как запросто его теперь называли. Он взял харизмой и талантом выражать чаяния простых греков. Поначалу с ним, а потом и без него ПАСОК выиграла шесть выборов подряд и почти три десятилетия определяла греческую политику.

Нужно признать, обещанные перемены были в основном к лучшему. Система прогрессивного налогообложения распределяла доход более справедливо, состояние социального и пенсионного обеспечения, медицинского обслуживания и занятости населения явно улучшилось. Открывались все новые и новые университеты, и к 1986 г. число студентов удвоилось. Женщины получили новые права, процедура развода упростилась и, к ужасу церкви, была введена государственная регистрация брака. Грекам все это так понравилось, что в 1985 г. они избрали Андреаса на второй срок.

Что же до ответа на простой вопрос «Чем платить будем?», прогрессивное обложение было далеко не всесильно, особенно потому, что множество граждан страны вообще не платили налогов. Одним из первых политических виражей Папандреу стал его осторожный интерес в отношениях с ЕЭС. Ведь чем же было это сообщество, как не огромным, континентального размера механизмом перераспределения доходов?

Почему все пошло не так

Закон № 1285, принятый в 1982 г., произвел большие перемены в греческом обществе. Бойцы ЭЛАС времен гражданской войны назывались теперь «партизанами» (а не повстанцами-коммунистами), а их потомки получили право на пенсию и работу в государственном секторе. Этим была восстановлена давно нарушенная справедливость, но, кроме того, закон обеспечил ПАСОК почти 400 000 пожизненно благодарных избирателей.

В Греции не понаслышке знали, что такое клиентела — всяческие бонусы, льготы, субсидии и прочие приятности в обмен на политическую лояльность. Со времен войны за независимость родственные связи решали в политике если и не все, то почти все. Папандреу и его ПАСОК мастерски использовали их для внедрения в каждую ячейку общества, от студенческих кружков до профсоюзов и представителей разных профессий. Карьерных чиновников сменили политические назначенцы, потому что государственная служба стала сердцевиной этой системы, залогом ее безудержного разрастания. Никогда еще на государство не работало столько людей. По некоторым оценкам, в 1984 г. около 89 % членов ПАСОК имело то или иное отношение к государственному сектору, где заработки были выше, чем в частном, пенсия назначалась раньше, а об увольнениях почти совсем не слышали.

А еще ведь существовали и государственные корпорации, где получали зарплату многочисленные сторонники правящей партии. Так, в 1990-х гг. государственные железные дороги принесли доход в 100 миллионов евро, причем их содержание обходилось в 700 миллионов, 400 из которых шло на оплату труда работников. Среднегодовой заработок в этой сфере составлял 65 000 евро. Некоторые экономисты утверждали, что дешевле перевозить людей на такси, чем на поездах. Более слабые отрасли попросту национализировали, и их работники пополняли список избирателей, которым предстояло обеспечить хорошую жизнь. Страна попала в спираль неэффективности, напрасных трат и коррупции.

В республике, возникшей после хунты, греки поняли, что все заслуги, усердие и оригинальность перевешивает одна-единственная вещь: принадлежность к партии… Люди буквально бились за блага, предлагавшиеся им государством.

Яннис Палеолог, автор книги «Тринадцатый подвиг Геракла: изнанка греческого кризиса» (The 13th Labour of Hercules: Inside the Greek Crisis)

1980-е гг. почти свели на нет достижения двух предыдущих десятилетий. Расходы государства росли как на дрожжах, дефицит рванул с 2,3 до 14 % ВВП, а государственный долг с 28 до 120 % — и все это при неслыханной щедрости ЕЭС. К концу десятилетия инфляция достигла 18 %, производительность труда буквально рухнула, а иностранные инвестиции утекали сквозь пальцы. Экономика оказалась на грани коллапса, и граждане читали об этом при свете свечей, потому что бастовали работники электростанций.

На выборах 1990 г. это незавидное наследие досталось правой партии «Новая демократия» (Νέα Δημοκρατία). Она попробовала было закрутить гайки, но ПАСОК организовала массовые демонстрации и забастовки несогласных. Джинна клиентелы было не так-то просто загнать обратно в бутылку. Коль скоро граждане сделались клиентами, не оставалось ничего иного, как добиваться их благосклонности. «Новая демократия» могла лишь одно — принять условия игры.

В 1993 г. Папандреу вернулся было во власть, но его начали преследовать болезни и неудачи, так что продержался он всего два года. Сменивший его на посту премьер-министра Костас Симитис попробовал сделать резкий поворот и, сыграв на стремлении страны войти в Еврозону, «продавил» программу ужесточения финансовой политики, за счет которой инфляция снизилась до 2,9 %. В 2001 г., благодаря творческому подходу Goldman Sachs к заключению сделок[73], Греция была признана соответствующей всем критериям, необходимым для присоединения к Еврозоне.

Снова предстояло тратить деньги и возрождать экономику. Еще во II в. до н. э. историк Полибий сделал меткое наблюдение, не потерявшее актуальности.

Дело в том, что толпа, привыкнув кормиться чужим и в получении средств к жизни рассчитывать на чужое состояние, выбирает себе в вожди отважного честолюбца…[74]

Полибий. Всеобщая история. Кн. VI, гл. 9

Андреас был как раз таким вождем, а теперь дешевый европейский кредит позволил греческому народу «кормиться чужим».

Период Меморандума (2010–2020)

Великий кризис

К середине 2000-х гг. только очередное заимствование могло ликвидировать брешь между доходом и расходом, но оно было возможно, лишь если кредиторы верили в кредитоспособность Греции. Вот почему, когда министры финансов ЕС первый раз заметили, что «греческое руководство намеренно искажает отчетность», весь финансовый мир слегка испугался. Ну а когда то же самое греческое руководство увеличило прогноз дефицита бюджета с 3,7 до 12,5 % ВВП, легкий испуг перерос в самую настоящую панику.

Греческие проценты по займам росли быстрыми темпами. Так называемый спред (разница между стоимостью кредита для Греции и Германии) в 2008 г. составил 35 базисных пунктов. К январю 2010 г. он вырос в десять раз. Греция была уже не в состоянии брать займы, необходимые ей для латания финансовых дыр. Член Еврозоны вдруг оказался почти неспособным выполнять долговые обязательства и этим угрожал всему союзу. Греция ворвалась в топ мировых новостей.

23 апреля 2010 г., когда спред давно уже перевалил за тысячу базисных пунктов, премьер-министр Георгиос Папандреу (сын Андреаса) официально обратился за финансовой помощью. 2 мая был подписан первый Меморандум о взаимопонимании между правительством Греции, Европейской комиссией, Европейским центральным банком (ЕЦБ) и Международным валютным фондом (МВФ). Этот договор стали называть просто Меморандумом, а трех кредиторов соответственно «тройкой». Для Греции настало время расплачиваться за грехи.

Из общей суммы 110 млрд евро Еврогруппа давала 80, а МВФ — все остальное. Правительство страны, не имея возможности прибегнуть к обычной в таких случаях мере — девальвации национальной денежной единицы, было вынуждено принять очень жесткие решения, которых не знала еще ни одна развитая экономика. Безжалостно урезали все: и зарплаты, и пенсии, и разнообразные расходы на государственные нужды. Вольфганг Шойбле, в то время министр финансов Германии, открытым текстом заявил, что никакого прощения долгов не будет, потому что никогда еще немецкие банки не страдали так сильно от греческого долга.

С 2010 по 2012 г. объем экономики страны сократился на целую четверть, больше, чем в Германии после Второй мировой войны. В 1945 г. мир смог придумать, как помочь немецкому народу перестроить страну. Дивному новому миру, сложившемуся после холодной войны, фантазии не хватило. Почти 90 % суммы для выкупа проблемных активов грекам предстояло отдать для обслуживания своего долга. Ликвидные средства выкачивались из страны именно тогда, когда они были крайне необходимы.

Кто виноват

Греки называют эти события Великим кризисом. И они не преувеличивают — случилась самая продолжительная в истории рецессия развитой экономики, длиннее даже американской Великой депрессии. Кого же обличить как виновного? Одному политику хватило мужества обвинить систему, которая привела его к власти.

Мы проели [эти деньги] все вместе, в обстановке… клиентелы, коррупции, взяточничества и обессмысливания самого понятия «политика».

Теодорос Пангалос, член парламента, октябрь 2010 г.

Как выразился Джеймс Мэдисон, один из отцов-основателей Америки, представительная демократия предназначена для создания лидеров, которые, «обладая высокой мудростью, понимают, в чем состоит всеобщее благо, и, обладая высокой добродетелью, способны добиваться его»[75]. Было очевидно, что в Греции такого не произошло.

Мало того, по словам Пангалоса, система сделала людей соучастниками своего «обессмысливания». 60 % греческих врачей, указывая годовой доход менее 12 000 евро, прекрасно понимали, что дурят налогового инспектора; точно так же поступали и парикмахеры, ссылаясь на «тяжелые» условия труда, чтобы раньше выйти на пенсию, и садовники, работавшие в больницах, где слыхом не слыхали о садах и парках. Однако немецкие, французские и голландские политики — а также многие граждане их стран — прекрасно понимали, что валютный союз увеличит объем их экспорта, потому что более слабым странам не останется ничего, кроме как тратить, тратить и тратить. А банкиры Goldman Sachs понимали, что Греция сумеет соответствовать критериям членства в Еврозоне, только скрыв солидную часть своего долга, и активно помогали ей делать это. Осталось только воскресить какого-нибудь сторукого потомка Геи и Урана, чтобы хватило пальцев указать на всех виновных. Никому не выбраться из греческого кризиса без потерь.

«Это не самоубийство, а убийство»

Греческая православная церковь, как правило, отказывает в отпевании тем, кто решился свести счеты с жизнью, поэтому официальная статистика, которая сообщает о 40 % роста числа самоубийств за период с 2010 по 2015 г. — в два раза больше, чем людей до 22 лет, — почти наверняка не отражает реальной картины, занижая цифры.

Бедолаг нетрудно было понять. Жесткие меры, навязанные «тройкой», подразумевали, что налоги увеличатся в двенадцать раз, а расходы будут последовательно уменьшаться шесть лет подряд. А это, в свою очередь, означало, что доходы упадут почти на треть, каждый третий грек останется без работы, безработица среди молодежи достигнет чуть ли не 60 %, а полмиллиона выпускников вузов будут пытать счастья за границей. Это означало, что пенсионерам придется исхитряться, чтобы с пенсий, которые с 2010 по 2012 г. урезали в двенадцать раз, теперь кормить еще и потомков.

Беспорядки в Афинах в дни Великого кризиса, когда в страну прибыла Ангела Меркель, октябрь 2012 г.

© EDB Image Archive/Alamy

Афины ответили протестами. Вскоре после подписания Меморандума на улицы вышли почти 100 000 человек. Подожгли один из банков, и в пожаре погибли трое его сотрудников. За следующие пять лет состоялось не менее 11 000 уличных протестов. Приметой городской жизни стали очереди — в банк, чтобы успеть снять разрешенные законом 60 евро в сутки; в суповые кухни за едой; в магазины сети пекарен Venetis, которая каждое утро бесплатно выдавала 10 000 буханок хлеба.

К вечеру в городе становилось по-настоящему опасно. Люди ночевали прямо на мостовых, спали на скамейках, ютились под дверями или в машинах, а иногда попадали «под раздачу» крайне правых боевиков, которые охотились на иммигрантов. Апрельским вечером 2012 г. 77-летний пенсионер, бывший аптекарь Димитрис Христулас застрелился на площади Синтагма, в самом центре Афин. Его предсмертная записка гласила: «Это не самоубийство, а убийство».

Греки выстояли не только потому, что больше им ничего не оставалось, но и потому, что сохранили то, чего давно лишились другие: общину. Молодежь возвращалась в родные деревни. Церкви открывали двери людям. В бедном афинском пригороде Керамикос священник Игнатиос Мохос кормил прихожан, среди которых была 93-летняя женщина, которая каждый день приезжала к нему на автобусе за едой для своих пяти внуков. Медики всей страны открывали «клиники солидарности», где докторам-волонтерам помогало местное население.

Церковь и общество

Для большинства греков в активной позиции церкви во время общенационального кризиса не было ничего удивительного: свыше 90 % считают себя христианами. Под многовековым игом Османской империи церковь объединяла и просвещала, помогая сохранять чувство национальной идентичности. В годы революционной борьбы священники на местах нередко поддерживали повстанцев, и поэтому во многих городах памятники епископам и их собратьям в юбках-фустанеллах стоят рядом. На острове Левкада (Левкас) близ Пелопоннеса в живописном монастыре святого Иоанна Богослова одно время скрывался сам Колокотронис, а его письмо к настоятелю до сих пор висит там на стене. В годы Второй мировой войны священники и монахи вступали в Сопротивление, а архиепископ Дамаскин, в миру Димитриос Папандреу, провел страну через хаос 1945 г. Даже во время гражданской войны, когда позиции коммунистов были очень сильны, ЭАМ не осмеливался задевать церковь.

Греческая православная церковь, основанная в 1833 г., всегда тесно сотрудничала с государством в вопросах национального строительства. Греческая конституция до сих написана «во имя Святой, Единосущной и Нераздельной Троицы», а архиепископ Афинский благословляет каждое новое правительство, точно так же, как местные священники «в головных уборах, похожих на печные трубы, с бородами, похожими на грязные реки», как пишет Питер Леви, благословляют школы в начале каждого учебного года. Несмотря на весь присущий ей мистицизм, церковь неразрывно связана с повседневной общественно-политической жизнью своих последователей.

Греческая церковь весьма консервативна, богата (ее можно назвать вторым, после государства, крупнейшим в стране землевладельцем), и подчас ее представители принимают не слишком разумные решения. Церковь всячески поддерживала кафаревусу, а в 2020 г. столь же неразумно было заявлено, будто COVID-19 не передается во время таинства святого причастия. Однако она вполне уверенно держит руку на пульсе жизни государства. Митрополит Николай, в миру Николаос Хадзиниколау, епископ Месогеи и Лавриотики, астрофизик, выпускник Гарварда, весьма красноречиво сказал о роли веры во время кризиса: «Жизнь без чуда — все равно что болезнь без лекарства».

Перелом

Мир смотрел на это жалкое зрелище и ожидал взрыва, но не дождался его. Произошло нечто более интересное. В следующее пятилетие греки повернулись спиной к своим основным политическим партиям, кинулись было в крайность, но все же проголосовали за здравый смысл.

Началось с крайне правых. К 2012 г. у неофашистской партии «Народное общество — Золотая заря» было уже с полмиллиона сторонников, а на майских и июльских выборах ей удалось привлечь на свою сторону 7 % избирателей. В следующем, 2013 г., душегубы из «Золотой зари» убили репера-антифашиста, и до греков наконец дошло, что они поддерживают партию, чуть ли не молившуюся на Адольфа Гитлера. В 2019 г. «Золотой заре» в парламенте не досталось уже ни одного места.

Потом страну сильно занесло влево. На майских выборах 2019 г. «Новая демократия» получила всего-навсего 19 % голосов, а ПАСОК — совсем уж обидные 13 %. Следующий тур выборов назначили на июнь. Главной оппозиционной силой была теперь СИРИЗА, коалиция радикальных левых партий во главе с весьма телегеничным молодым человеком без всякого управленческого опыта. Алексис Ципрас выставлял себя человеком сторонним, не связанным с коррумпированными политическими династиями, поставившими Грецию на колени. Среди партийных лидеров он один чувствовал, насколько разъярен народ несправедливостью всяческих уменьшений и сокращений. В бедственном положении Греции он винил иностранцев и их марионеток, засевших в министерствах. Правда, этот новый человек завел старую пластинку: то же самое в 1980-х гг. говорил Андреас Папандреу.

«Грекзит»

А тем временем в обиход входило новое слово — «Грекзит». В теории все было просто. Если пациент точно не перенесет операции, его нужно убрать с операционного стола. Другими словами, Греции следует отказаться от выполнения тяжелых долговых обязательств, вернуться к драхме и девальвировать ее. Однако это спровоцировало бы бегство капитала из страны. В феврале 2012 г. европейский Центробанк был вынужден закачать в Грецию 109 миллиардов евро срочной финансовой помощи только для того, чтобы не закрывались банки.

Брекзит и Грекзит

Британские сторонники Брекзита встретили новость о возможном Грекзите с энтузиазмом. Как и в 1940 г., две эти страны оказались лицом к лицу с обидчиками-европейцами, но большинству греков это было совсем неинтересно. В 2012 г. они проголосовали за «Новую демократию» как раз потому, что хотели остаться в ЕС. Они и Ципрасу отдали голоса только потому, что он убеждал, будто можно и отказаться от жестких мер, и остаться в союзе.

В отличие от Брекзита, идея Грекзита пришла извне: из Германии, а конкретно — от ее тогдашнего министра финансов, Вольфганга Шойбле. На публике он разглагольствовал о том, что выход из ЕС станет для Греции своеобразной передышкой, даст возможность привести дела в порядок, а потом она вернется. Однако расчет был на то, что при этом Греция неизбежно столкнется с трудностями и станет наглядным примером всем тем, кто думает, что справится сам.

Все это прикрывало неприятную правду: валютный союз не имеет никакого смысла без политического единства. Наставник Шойбле, канцлер Гельмут Коль, так и сказал еще в 1991 г., при выработке условий Маастрихтского договора: «Ясно одно. Если у такой Европы… будет общая валюта от Копенгагена до Мадрида… ни один европейский бюрократ не сумеет остановить процесс ее политического объединения».

Как и прочие богатые государства ЕС, Германия воспользовалась всеми выгодами обменного курса, «подкрученного» в ее пользу, но не приняла на себя никаких финансовых обязательств.

На июньских выборах 2012 г. по факту голосовали за то, выходить из ЕС или нет. Победившая «Новая демократия» создала не слишком устойчивую коалицию, которая поклялась приложить все силы, чтобы оставить Грецию в ЕС, а СИРИЗУ вышвырнуть из правительства. В теории Греция могла теперь начинать мучительный процесс реформ. На практике в правительстве ни у кого не хватало духа приступать к ним. Создавались комиссии, вырабатывали предложения, но их доклады без шума и пыли укладывали на полку по первой же команде понятно кого. Реформаторов приглашали и прогоняли. Эпидемия трусости распространялась так же стремительно, как раньше клиентела.

Да и само общество не слишком-то жаждало перемен. Возьмем хотя бы уход от налогов. Ясно, что это была проблема, и первым шагом к ее решению должен был стать розыск тех, кто это делал. Компьютерные гении засели за разработку программ перекрестной проверки, которые могли бы выявить расхождения между заявленными доходами и реальными тратами. Однако когда их передали в местные отделения налоговой службы, там даже не потрудились их изучить.

Родись Кафка в Греции, он уж точно написал бы шедевр под названием «Налоговая служба».

Яннис Палеолог

«Тройка» мало-помалу теряла терпение. В конце 2010 г. греки не заплатили налогов на сумму 39 миллиардов евро; к 2013 г. долг возрос уже до 62 миллиардов. Когда рабочая группа Евросоюза по Греции предложила помощь в разрешении ситуации, профсоюз работников налоговой службы даже отказался от встречи с ее представителями.

Да и сами греки дошли уже до предела. За четыре мучительных года — с самоубийствами и раздумьями о будущем без сыновей и дочерей — они хлебнули вполне достаточно. В начале 2014 г. премьер-министр Антонис Самарас попросил списать очередную часть задолженности, ведь страна все-таки сумела увеличить бюджет (до выплаты процентов) на год раньше запланированного срока. МВФ, обычно скупой на похвалы, поздравил Грецию с крупнейшим налоговым урегулированием в современной истории.

Многим казалось, что от лечения, предложенного «тройкой», стало только хуже. Резкое замедление хозяйственной деятельности, естественно, увеличивало задолженность и оставляло греков без будущего, но ни немцы, ни МВФ не желали слушать. Самарас сделал ставку на страх «тройки» перед крайне левыми и проиграл.

Момент истины

Раскрытия карт перед кредиторами теперь было не избежать, поэтому Ципрас со своим теневым министром финансов, марксистом Янисом Варуфакисом, стали «за сценой» руководить этим процессом. Возможность им представилась на выборах в январе 2015 г. СИРИЗА предложила грекам одновременно и простой, и вводящий в заблуждение вариант: покончить с весьма болезненными реформами и остаться в Евросоюзе.

Почему избиратели пошли за ней? Потому что им больше нечего было терять. Семидесятивосьмилетняя бабушка, заявившая в день выборов, что она «никому больше не верит, никакой партии», была не одинока. Другой опрошенный в день выборов выразился так:

Простые люди, такие, как мы с вами, копаются в мусорных баках, ища, чего бы поесть. Молодежь может найти работу только за границей. На СИРИЗУ вся надежда.

Цит. по статье «Выборы в Греции: партия СИРИЗА, выступающая против жесткой экономии, одерживает ошеломляющую победу» (Greece elections: anti-austerity Syriza party sweeps to stunning victory), Guardian, 26 января 2015 г.

В триумфальную для себя ночь представители «надежды Греции» со ступеней парламента кричали в толпу обнадеживающие лозунги.

Греческий народ вынес приговор: «тройка» — это прошлое.

Алексис Ципрас

О том, что «тройка» теперь уйдет в прошлое, хотелось думать всем, но она пока не собиралась говорить «до свидания».

Ненависть к немцам

Через шестьдесят лет после окончания Второй мировой войны греки снова яростно возненавидели немцев. Один таблоид поместил на странице фотографию Ангелы Меркель в форме штурмовика. Демонстранты жгли на улицах Афин немецкие флаги и на табличке у входа в национальный банк замазали слово «Греции» и написали поверх «Берлина».

Фотография Ангелы Меркель в нацистской форме, опубликованная греческим таблоидом «Демократия» (Δημοκρατία) 9 февраля 2012 г.

Алексис Ципрас мгновенно сыграл на этих настроениях. Через два месяца после победных выборов 2015 г. он на пресс-конференции повернулся к канцлеру Германии и потребовал выплаты репараций за зверства нацистов.

Это был популистский фортель, принесший некоторый тактический успех, но уж никак не поступок мудрого государственного мужа. Да, наверное, 115 миллионов немецких марок, выплаченных в 1960 г., были весьма скромной платой за страдания Греции в годы войны — а еще немцы хорошо поживились в центральном банке страны, — но проблему репараций уже давно решило двустороннее соглашение. Публичный выпад Ципраса в сторону немцев ничем не помог Греции.

Такое поведение больше пристало футбольным болельщикам. В 2012 г., на матчах четвертьфинала чемпионата Европы по футболу, немцы скандировали: «Не было бы Ангелы, не было бы здесь вас!» Греки отвечали не менее решительно: «Мы никогда вам не отплатим!»[76]

Только через пять непростых месяцев Ципрас понял, что ЕС не передумает. Еще не раз он вплотную подходил к «Грекзиту» и отступал, хорошо представляя себе, какой хаос ждет страну в этом случае. За финансовой помощью он обращался и к России, и к Китаю, но ничего не получилось. А время шло, и к концу июня 2015 г. Греции опять стало не хватать денег. Момент был критический. Последняя выплата по второму траншу финансовой помощи задерживалась до тех пор, пока Греция не согласится на новое ужесточение своей финансовой политики.

Вот тогда-то Ципрас и задумал провести референдум об условиях оказания финансовой помощи. Как и принятое через год решение Дэвида Кэмерона о референдуме по Брекзиту, этот план был весьма недобросовестным. Он просил граждан своей страны определить ее судьбу, не обладая для этого достаточными знаниями, — иначе говоря, просил их без всякой подготовки перепрыгнуть из представительной демократии в прямую.

5 июля 2015 г. 69 % греков проголосовали за отказ от жестких мер, на которых настаивала «тройка». Степень заблуждения стала очевидной, когда на другом опросе подавляющее большинство высказалось за то, чтобы остаться в ЕС. Все доверие между греческим правительством и его кредиторами испарилось. На следующий день, когда парламент собрался для утверждения итогов референдума, из Брюсселя пришло известие, что Варуфакиса не допустили на совещание министров финансов ЕС. Еще через два дня Греция стала первой развитой страной, не выполнившей обязательств перед МВФ, и Варуфакис подал в отставку.

И тогда Ципрас выполнил один из стремительнейших в политической истории разворот на 180°. 8 июля он наконец понял, что с ЕС шутки плохи, и новый министр финансов получил задание просить у Евросоюза третий транш на условиях еще более жестких, чем те, от которых отказались на референдуме. Это был совершенно исключительный шаг, но только достаточный ли?

Утром 12 июля в Брюсселе Алексис Ципрас вошел в зал заседаний вместе с главами других европейских государств. Через 17 часов он согласился со всеми условиями полной и безоговорочной капитуляции, но если его и унизили, он ничем этого не показал. Вернувшись в Грецию с победным видом (как Чемберлен, сказавший в свое время: «Я привез мир для нашего поколения»[77]), он тут же назначил внеочередные выборы и победил почти с тем же результатом, что и в январе. Впрочем, явка оказалась самой низкой в истории. Казалось, греки окончательно смирились со своей участью, и их мало волновало, по чьей вине все произошло.

После кризиса

Прошло три года, и в августе 2018 г. Греция официально вышла из программы оказания финансовой помощи, причем в лучшей форме, чем ей предсказывали. Превышение бюджетных доходов над расходами было примерно на 4 % выше, чем в других пораженных кризисом странах Еврозоны. Рост шел медленно, но уверенно, а уровень безработицы снизился до 18 %. В марте 2019 г. страна даже сумела выйти на финансовый рынок и успешно разместить десятилетние облигации на сумму 2,5 миллиарда евро.

Грекам предстоит оправдать кредит доверия. В последние тридцать пять лет политические лидеры-популисты нещадно эксплуатировали хилую политическую систему страны, превратив ее жителей в гомеровских лотофагов, настолько одурманенных, что они и не замечали, как медленно действующий яд подводил их к финансовому коллапсу. Когда же грянул кризис, они легко могли бы утешиться миражами Грекзита, национализма или революции, но предпочли повернуться спиной и к первому, и ко второму, и к третьему.

На выборах 2019 г. «Новая демократия» победила с большим отрывом, и Кириакос Мицотакис стал премьер-министром. Пока что все идет как надо. Мицотакис начал с того, что обратил внимание на поколение своих детей, слишком многие из которых до сих пор живут за пределами страны.

Птицы мои перелетные, как вы по миру рассеялись, как постарели вы в дальних, заморских краях.

Старинная песня греков-эпиротов

Затем в поисках талантов для своего кабинета он преодолел давние предубеждения и впервые в истории Греции выдвинул на должность президента кандидатуру женщины — Катерины Сакелларопулу, специалиста по экологическому праву[78]. С началом пандемии коронавируса он призвал соблюдать порядок и дисциплину, и греки послушались. На греческую Пасху, когда в Америке владельцы оружия с крыш пикапов кричали о нарушенных правах, колокола греческих православных храмов звонили на пустых улицах. Две первые волны страна прошла с одним из самых низких в Европе уровней смертности.

Что же до экономики, молодые вернутся домой, только если почувствуют, что там, дома, у них есть будущее. Долговое ярмо Греции все еще тяжело, но процентные ставки сейчас самые низкие в истории, и оно уже не так сильно давит. Преобладающая доля выделенного ЕС постковидного восстановительного бюджета в сумме 750 миллиардов евро направлена в Грецию. Перед самым началом пандемии объем прямых иностранных инвестиций в четыре раза превысил уровень 2015 г., а Афинская фондовая биржа стала лучшей в Европе.

В октябре 2020 г., после пятилетнего судебного разбирательства, афинский суд приговорил руководство «Золотой зари» к 13-летнему тюремному заключению, а саму партию объявил преступной организацией. Со времен Нюрнбергского процесса на скамье подсудимых не оказывалось такое количество фашистов. Неудивительно, что неонацистская партия не сумела пустить корни в стране, так сильно пострадавшей от немецкой оккупации. С 2015 г. границы Греции пересекли более миллиона беженцев, но все равно на выборах 2019 г. партия «Греческое решение», несколько более умеренная наследница «Золотой зари», получила всего 3,7 % голосов. Это было похоже на ситуацию 2017 г. в Германии, когда крайне правая «Альтернатива для Германии» получила 12,6 % голосов и стала третьей по численности партией страны.

Нацистов за решетку: греки приветствуют приговор «Золотой заре», октябрь 2020 г.

© Ioannis Mantas/Alamy

После вынесения приговора руководству «Золотой зари» Мицотакис сказал: «Сегодня демократия победила. От нас зависит, чтобы она побеждала каждый день». Это верно, но как мы можем защитить демократию от нападок беспринципных политиков, которых история ХХ в. знала множество, начиная с Гитлера?

История Греции — это повесть о двух демократиях, о единственной в мире стране, в которой она была и прямой, и представительной. Думается, такой опыт, единственный в своем роде, поможет нам найти ответ на этот вопрос.

Послесловие

Никогда не сомневайтесь, что небольшая группа думающих и неравнодушных граждан может изменить мир. На самом деле только так всегда и происходит.

Маргарет Мид, антрополог

Изменения климата, массовая миграция, пандемия, соперничество супердержав. Эти серьезные проблемы терзают мир, и мы теряем веру в демократию, или в то, что выдвинутые ею лидеры в состоянии их решить.

Демократия в античной Греции была другой. Она прямо вовлекала людей в организацию мира, в котором они живут, а не озадачивала этим какого-то далекого бога или его представителя. Для Аристотеля подлинная свобода — и счастье — возможны, когда позволяется «по очереди быть управляемым и править». Испробовав на себе реалии власти, люди не только приобретали уверенность, но и становились менее восприимчивы к измышлениям демагогов. Иначе говоря, настоящая свобода возникала из участия. Те же, кто забывал, что индивидуальные свободы зависели от общего блага, считались идиотами (отщепенцами).

Сердцевиной всего было воспитание. «Познай самого себя», — призывал Дельфийский оракул, и древнегреческая пайдейя позволяла гражданам ощущать неразрывную связь со всей общиной, в том числе и с будущими поколениями. Она обращалась к самым глубинным человеческим стремлениям, таким как филотимо (почитание, когда мы делаем что-то правильное), ксения (гостеприимство) и другие. Эти стремления сегодня важны не меньше, чем 2500 лет назад, хотя часто мы и не прислушиваемся к ним.

Контекст Античности тоже был важен. Для общего блага общинам приходилось быть сравнительно небольшими, и поэтому демократия (или нечто подобное ей) просуществовала еще три века после исчезновения классической Греции, в полисах времен эллинизма. Она стала прародительницей века прогресса и культурного взлета, неизвестного дотоле в истории человечества.

Потом появились римляне, которые присвоили все элементы греческой культуры, кроме самого важного: идеи о всемогуществе человека. Римское «гражданство» имели все, но оно было совсем не таким, каким его представляли себе Перикл и другие древнегреческие мыслители. Правили монархи и олигархи, а обычных людей («пониженных в звании» от демоса до толпы) держали в подчинении хлебом и зрелищами.

Исторически римляне стоят ближе к современности, и именно их версией демократии вдохновлялись американские отцы-основатели, когда создавали свою. И в Европе больше заимствовали у Рима, нежели у Греции. Люди назначали непрямых представителей править от их имени, полагая, что они мудрее и активнее, но создаваемые политические партии оказались идеальными платформами для правящих кругов и всякого рода популистов, которые часто объединялись и манипулировали избирателями. А так как люди потеряли связь с управлением и понятия не имели, как и что там делается, эти популисты часто добивались успеха.

Но разве так было не всегда? Разве демагогия не ровесница древнегреческим ценностям? У Папандреу и Трампа, безусловно, немало общего с Алкивиадом, который немало сделал для того, чтобы в V в. Афины потерпели поражение в Пелопоннесской войне. Различаются они тем, что древнегреческая демократия имела поддержку народа, без которой не смогла бы пережить кризиса, тогда как демократия наших дней, наоборот, лишь помогает создавать его. История современной Греции, представляющая собой постоянное чередование ὕβρις (хюбрис, дерзость, высокомерие) и νέμεσις (немезис, справедливое негодование), наглядно показывает этот процесс.

В V в. до н. э. Пелопоннесская война потрясла лучшие умы Греции и заставила их задуматься о способах «починки» демократии. То же самое нужно и нам. Сегодняшняя версия эксплуатируется уже достаточно давно и принесла много хорошего миллионам людей, но современных проблем она уже не решит.

Неплохо было бы задаться вопросом, откуда у прямой демократии взялись силы продержаться так долго. Тридцать лет ужасной войны закончились разгромным поражением, так почему же афиняне не отказались от нее? Да и позже, даже когда правители, пришедшие после Александра Македонского, провозглашали себя полубожественными властителями его империи, греки никогда не покупались на это. Почему? Потому что демократия была неотделима от них. Они сражались за нее потому, что демократия — это и были они. Сегодня многие считают, что демократия принадлежит не им. Если она окажется в опасности, многие ли из нас кинутся на ее защиту?

Окажется ли прямая демократия полисного типа по-настоящему работоспособной во времена национальных государств и стремительного увеличения населения? В бельгийской провинции Восточная Фландрия с населением 74 000 человек Совет граждан, состоящий из 24 членов, наподобие афинского буле, собирается на ежемесячные заседания, где обсуждает решения, вынесенные Ассамблеей. Оба органа избираются с помощью жребия; они представляют свои политические предложения в региональный парламент, работающий в Эйпене, а тот, в свою очередь, — в государственный, брюссельский парламент. Неужели нельзя представить себе Европу, управляемую такими буле, куда людей избирают по жребию, а их рекомендации передаются в общенациональные парламенты и далее, в наднациональные структуры, без чего мировые проблемы нельзя будет решить?

Пожалуй, в наш век индивидуализма говорить о желательности возрождении системы, необходимой для воспитания неравнодушия и способности служить общему благу, можно лишь с большой натяжкой. Ясно, что тогда необходимо было бы хорошо подумать, что мы, собственно, понимаем под образованием и воспитанием. Однако тут могут прийти на помощь современные коммуникационные технологии. Миллиардеры, разбогатевшие с помощью интернета, говорят, что хотят использовать его возможности для блага всего человечества. Сейчас у них есть такая возможность.

С чего же начать? Век Америки клонится к закату, а ее демократия сейчас похожа на сломанную машину. Для Европы настало время заново изобрести то, что она создала две с половиной тысячи лет назад — возможно, под бдительным надзором (полностью восстановленного) Парфенона, откуда все и пошло? В конце концов, ведь греки, скорее всего, сильнее других наций Европы, проявляют гостеприимство и порядочность, которые подпитывают жизнь общества и способствуют активному в ней участию. «Для грека филотимо — все равно что дыхание», — еще в VI в. до н. э. сказал Фалес Милетский, один из особо чтимых «семи мудрецов» античной Греции. А в самом начале пандемии коронавируса премьер-министр Греции выразился так: «Пусть филотимо станет нашей национальной вакциной».

И нам, всем остальным, пора задуматься об этом.

Джеймс Хенидж (Пелопоннес, сентябрь 2021 г.)

Благодарности

Эта книга была написана дважды; второй раз над ней вместе со мной работал блестящий редактор Бен Ярд-Буллер. Если от нее есть польза, то исключительно благодаря ему.

Дополнительная литература

Beaton Roderick. Greece: Biography of a Modern Nation. Penguin, 2020.

Brewer David. Greece, the Hidden Centuries: Turkish Rule from the Fall of Constantinople to Greek Independence. I. B. Tauris, 2009.

Cartledge Paul. Democracy: A Life. Oxford University Press, 2016.

Cartledge Paul. The Spartans: An Epic History. Picador, 2012.

Clark Bruce. Twice a Stranger. Granta Books, 2006.

Finlay George. History of the Greek Revolution. HardPress, 2018.

Green Peter. Alexander the Great and the Hellenistic Age. W&N, 2008.

Herrin Judith. Byzantium: The Surprising Life of a Medieval Empire. Princeton University Press, 2009.

Howarth David. The Greek Adventure: Lord Byron and other eccentrics in the War of Independence. Atheneum, 1976.

Kagan Donald. The Great Dialogue: History of Greek Political Thought from Homer to Polybius. Praeger, 1986.

Kalyvas Stathis. Modern Greece. Oxford University Press, 2015.

Lendon J. E. Song of Wrath: The Peloponnesian War Begins. Basic Books, 2010.

Mazower Mark. Inside Hitler’s Greece: The Experience of Occupation, 1941–44. Yale University Press, 1993.

Palaiologos Yannis. 13th Labour of Hercules: Inside the Greek Crisis. Granta Books, 2016.

Reybrouck David Van. Against Elections: the Case for Democracy. Random House UK, 2016.

Runciman Steven. 1453 — The Fall of Constantinople. Cambridge University Press, 1965.

Runciman Steven. Lost Capital of Byzantium: The History of Mistra and the Peloponnese. Harvard University Press, 2009.

Walbank F. W. The Hellenistic World. Humanities Press, 1981.

Примечания

1

Цит. по: Аристотель. Политика // Сочинения: В 4 т. М.: Мысль, 1983. Т. 4. — Здесь и далее, если не указано иное, примеч. ред.

2

Перевод Ю. А. Шичалина.

3

Перевод С. П. Маркиша.

4

Алиса Кобер была заядлой курильщицей и умерла от рака в 1950 г., в возрасте 43 лет. — Примеч. автора.

5

Перевод В. А. Жуковского.

6

Перевод Н. И. Гнедича.

7

Сибариты острили, что спартанцы потому и не боялись смерти, что она была предпочтительнее, чем перспектива питаться так всю свою жизнь. — Примеч. автора.

8

В Спарте периэки, как правило, были потомками коренного населения, покоренного дорийцами.

9

Платон. Протагор. Перевод В. С. Соловьева.

10

Перевод Г. Церетели.

11

Геродот. История. VII: 141. Перевод Г. А. Стратановского.

12

Геродот. История. V: 78. Перевод Г. А. Стратановского.

13

Цит. по: Любкер Ф. Реальный словарь классических древностей. Издание Общества классической филологии и педагогики. СПб., 1885.

14

Цит. по: Гиленсон Б. А. Античная литература. Древняя Греция. М.: Наука, 2001. Кн. 1.

15

В то время никакой эмоциональной окраски это слово не имело. Это было лишь обозначение людей, не принимавших участия в собрании граждан полиса и прочих формах государственного управления, то есть занятых лишь своей частной жизнью.

16

Этот и следующий отрывок цит. по: Гаспаров М. Л. Занимательная Греция: Рассказы о древнегреческой культуре. М.: Новое литературное обозрение, 2000.

17

В «Апологии Сократа», созданной Платоном, читаем: «Если вы меня убьете, то вам нелегко будет найти еще такого человека, который, смешно сказать, приставлен к городу как овод к лошади, большой и благородной, но обленившейся от тучности и нуждающейся в том, чтобы ее подгоняли» (перевод М. С. Соловьева).

18

Перевод С. П. Маркиша.

19

Перевод Ф.-А. Коган-Бернштейн.

20

Первым таким человеком Монтень в «Опытах» (кн. II, гл. XXXVI) назвал Гомера, а вторым — Александра Македонского.

21

Цит. по комментариям С. Лурье к изд.: Ксенофонт Афинский. Греческая история. Ленинград: ОГИЗ Соцэкгиз — Ленинградское отделение, 1935.

22

Цит. по: Руссо Ж.-Ж. Эмиль, или О воспитании // Педагогические сочинения: В 2 т. М.: Педагогика, 1981. Т. 1.

23

Здесь и далее цит. в переводе С. А. Жебелева.

24

Перевод С. Лурье.

25

Перевод В. Г. Боруховича.

26

Здесь и далее цит. в переводе Е. Солоновича.

27

Перевод Ф. Г. Мищенко.

28

Перевод С. Аверинцева.

29

В частности, Эпикур писал: «Предел величины наслаждений есть устранение всякой боли. Где есть наслаждение и пока оно есть, там нет ни боли, ни страдания, ни того и другого вместе»; «Когда мы говорим, что наслаждение есть конечная цель, то мы разумеем отнюдь не наслаждения распутства или чувственности, как полагают те, кто не знают, не разделяют или плохо понимают наше учение, — нет, мы разумеем свободу от страданий тела и от смятений души» (перевод М. Л. Гаспарова).

30

Перевод Г. Шмакова под ред. И. Бродского.

31

Пирр отправился в Италию в 280 г. для оказания помощи жителям города Тарент в войне против Рима. Выражение «Пиррова победа», вероятно, связано с битвой при Аускуле. Победа тогда была достигнута дорогой ценой и оказалась в итоге бесполезной, поскольку дальнейшие попытки провести переговоры провалились.

32

Перевод А. С. Бобовича.

33

Перевод В. М. Смирина.

34

Перевод Ф. Г. Мищенко.

35

В целом Джонсон всегда говорил о политических свободах с презрением. См. в кн. Джеймса Босуэлла «Жизнь Сэмюэля Джонсона»: «Что касается нашей собственной свободы, то чем больше ее у нас будет, тем лучше; зато свобода других не вызывает у нас такого же единодушия. Полагаю, нам едва ли пришлось бы по душе, если б черни была предоставлена полная свобода действовать по своему усмотрению»; «Рассуждают о всеобщей свободе, тогда как ценность для любого человека представляет лишь свобода индивидуальная. Политическая свобода хороша только в той степени, в какой она обеспечивает нашу с вами свободу… Представьте, что вас и меня, еще человек двести лишат права высказывать в печати свои мысли. И что с того? Каким образом ограничение это сможет повлиять на счастье отдельно взятых людей?» (все высказывания Джонсона даны в переводе А. Ливерганта).

36

Перевод М. Л. Гаспарова.

37

Перевод Н. С. Гинцбурга.

38

Перевод Г. А. Тароняна.

39

Перевод Н. С. Гинцбурга.

40

В ходе спортивных состязаний, приведем для сравнения, в Риме запрягали в колесницы две (это называлось бига), три (трига) или четыре лошади (квадрига).

41

Мф. 22: 21.

42

Отсюда и название «Царьград» в средневековых русских текстах.

43

Исх. 20: 4.

44

Цит. по: Журавлев В. К. Русский язык и русский характер. М.: Моск. Патриархат. Отд. религиоз. образования и катехизации. Лицей духов. культуры, 2002.

45

Это цитата из «Алексиады», подробного описания правления Алексея Комнина. Она принадлежит перу горячо любившей его дочери Анны, которая прекрасно, если не скрупулезно, разбиралась во всем тонком и изящном. — Примеч. автора.

46

Это был период после заключения венгерско-хорватской унии. В 1105 г. Задар признал власть венгерско-хорватского короля, сохранив широкую автономию. С тех пор он постоянно переходил из рук в руки, оказавшись втянутым в войну между королевством и Венецианской республикой.

47

По легенде, Тамерлан держал Баязида, как дикого зверя, в клетке, пока тот не умер от стыда. — Примеч. автора.

48

Оставался еще законный наследник византийского престола — Андрей Палеолог, племянник Константина XI. В 1494 г. он передал свои права на константинопольский престол французскому королю Карлу VIII.

49

Как и русское «баллотировка», «баллотирование». — Примеч. перев.

50

После османского завоевания Константинополя вошло в употребление просторечное название города — Истанбул. Вариант «Стамбул» распространился лишь с конца XVIII в. Для греков город так и оставался долгое время Константинополем. В 1930 г. турецкие власти постановили отказаться от названия Константинополь.

51

Он был женат на Мэри Шелли, авторе романа «Франкенштейн, или Современный Прометей».

52

После ряда поражений регулярного корпуса Балест был послан сражаться с турками на Крит, взят в плен и обезглавлен.

53

Там же умер тяжело раненный в бою Норман-Эренфельс.

54

Томас Кокрейн считается прототипом известных литературных персонажей: капитана Джека Обри, главного героя книг Патрика О’Брайана (в фильме «Хозяин морей» его сыграл Рассел Кроу), и Горацио Хорнблауэра, центральной фигуры историко-приключенческого цикла Сесила Скотта Форестера.

55

После убийства Иоанниса Каподистрии президентом временного правительства, а затем временным правителем Греции стал его брат Августинос Каподистрия, но он сложил с себя полномочия после нескольких восстаний в 1832 г.

56

В Северной Европе неоклассицизм символизировал приверженность универсальным идеалам Просвещения: разуму и прогрессу. В Греции его связывали с созданием национального стиля. — Примеч. автора.

57

Перевод А. Я. Сыркина.

58

Константинополь передавался под международное управление как демилитаризованная зона.

59

Фамилия Ататюрк была присвоена Мустафе Кемалю Великим национальным собранием Турции в 1934 г.

60

Речь идет о принце-консорте Филиппе Маунтбеттене, супруге Елизаветы II, скончавшемся в 2021 г.

61

Цит. по: Хемингуэй Э. В наше время. М.: АСТ, 2009.

62

После войны Роальд Даль стал писать рассказы, а известность получил как автор детских книг («Чарли и шоколадная фабрика», «Матильда» и др.).

63

После этого Георгиос Цолакоглу стал первым премьер-министром марионеточного правительства Греции, оккупированной немецкими войсками.

64

Перевод М. Н. Ботвинника.

65

Он работал под началом «архитектора Холокоста» Адольфа Эйхмана и причастен к уничтожению евреев не только в Греции, но и в Венгрии и Словакии.

66

Дантон Жорж Жак — деятель Великой французской революции, завоевавший популярность благодаря ораторскому таланту.

67

Именно это слово употребила председатель Еврокомиссии Урсула фон дер Ляйен, говоря о роли Греции в урегулировании миграционного кризиса, когда в 2020 г. посетила лагеря мигрантов на побережье Эгейского моря. — Примеч. автора.

68

Король Испании Хуан Карлос был женат на сестре Константина II, Софии. В 1981 г. он оказал успешное сопротивление попытке государственного переворота, устроенного военными, которые боролись против демократических реформ и хотели восстановить франкистский режим.

69

Установивший жесткий авторитарный режим Анастасио Сомоса Гарсиа пользовался политической поддержкой США. В 1939 г. Рузвельт якобы сказал: «Сомоса, может быть, и сукин сын, но это наш сукин сын» (доказательств, что такая фраза была произнесена американским президентом, не найдено).

70

Эфебифобия — боязнь молодежи и отвращение к ней, термин происходит от греч. ἔφηβος — «юность». — Примеч. перев.

71

В 1963 г. Йоргос Сеферис получил Нобелевскую премию по литературе.

72

Перевод М. Л. Гаспарова.

73

По Маастрихтскому договору к вступлению в Еврозону допускались только страны с дефицитом бюджета ниже 3 % ВВП и суверенным долгом не выше 60 % ВВП. Состояние экономики Греции не позволяло ей выполнить эти условия, и только благодаря специально разработанным сделкам с Goldman Sachs (одним из крупнейших инвестиционных банков) страна обменяла часть долга, номинированного в долларах и иенах, на долг в евро. В СМИ о подобном «камуфляже», который позволил стране скрывать долги и обходить правила, установленные Маастрихтским договором, стало известно через несколько лет после принятия ее в Еврозону.

74

Перевод Ф. Г. Мищенко.

75

Цит. по: Мэдисон Дж. Федералист. М.: Прогресс, 1994.

76

Немец Отто Рехагель, тренер сборной Греции по футболу, привел ее к победе на чемпионате Европы 2004 г., хотя ставки на него были всего лишь сто пятьдесят к одному. — Примеч. автора.

77

Имеется в виду заявление Невилла Чемберлена в сентябре 1938 г. о Мюнхенском соглашении, заключенном между ним и Гитлером. Менее чем через год войска последнего вторглись в Польшу, положив начало Второй мировой войне.

78

Катерина Сакелларопулу была избрана в январе и вступила в должность в марте 2020 г.

Content

Джеймс Хенидж
Наикратчайшая история Греции
От мифов к современным реалиям

Предисловие

Часть I. Правительница полумира (начало — 1453)

Гомеровский период

От мифа к истории

Илиада и Одиссея

Упадок

Архаический период (776–500 до н. э.)

Рост полисов

Спарта

Классический период (500–323 до н. э.)

Путь к свободе

Войны с Персией

Перикл

Пелопоннесская война

Последствия

Фивы и окончание господства Спарты

Филипп II Македонский

Конец демократии

Александр Македонский

Эллинистический период (323–30 до н. э.)

Обитаемый мир

Пятьдесят лет войны

Римляне на подходе

Восстание и кара за него

Все сложно

Греко-Римская империя(168 до н. э. — 330)

Греческая империя (330–1460)

Империя становится греческой

Император и патриарх

Новый бог

Новый золотой век

Ассимиляция варваров

Империя наносит ответный удар

Восток — Запад

Крестовые походы

Избиение латинян

Падение «царственного города»

Последний парад

Камелот Средиземноморья

Падение Константинополя

Часть II. Самый долгий сон (1453–1830)

Греция потеряла, Европа нашла

Разворот

На сцену выходит Российская империя

Второе открытие Греции

Слабый центр

Первые филэллины

Разочарованные филэллины

На сцену выходит Байрон

Давление растет

Последняя вспышка

Греческая революция (1821–1832)

На сцену выходят фанариоты

Сражающийся флот

На сцену выходят филэллины

Битва при Пета

Контрнаступление

Гражданские войны

Байрон и друзья

На сцену выходит Египет

Война на уничтожение

Акт подчинения

Месолонгион

Протоколы…

Появляется Кодрингтон

Гастингс и casus belli

Наваринское сражение

Часть III. Взлет и падение великой идеи (1830–1949)

Многотрудная задача

Граф на покое

Под баварцами

На Константинополь!

Великая идея

Назад в будущее

Король эллинов

Партии, покровительство, Полибий

Фессалия

«Прискорбно, но мы банкроты!»

Черный девяносто седьмой

Новый век

Младотурки

На сцену выходит Венизелос

Балканские войны

Сильная позиция?

Взрыв пороховой бочки

Великий раскол

Новая Греция против Старой Греции

Два континента и пять морей

Катастрофа

Лава

Все еще великая

Расселение

Второй золотой век венизелизма?

Пакт о дружбе

Конец демократии (1932–1941)

Левые и правые

Конец республики

Режим четвертого августа

«Охи»

Вторая мировая война(1941–1945)

Свастика над Парфеноном

Голод

Сопротивление

Интервенции

Тотальная война приходит в Грецию

Геноцид в Фессалониках

Начало конца

Сражение за Афины

Если бы греки не сражались…

Гражданская война

Доктрина Трумэна

Последствия

Часть IV. Хилая демократия (1949 — настоящее время)

Период американского вмешательства(1947–1974)

Клиентское государство

Старый дурак и молодой жулик

Заговор «Аспида»

«Братья Маркс, но без таланта»

Пациенту необходима операция

Хлеба! Образования! Свободы!

Конец хунты

«Запад» = «Европа»

Партия Андреаса Папандреу (1981–2004)

«На вид» и на самом деле

Глубокий раскол: корни популизма

«Перемен!»

Почему все пошло не так

Период Меморандума (2010–2020)

Великий кризис

«Это не самоубийство, а убийство»

Перелом

«Грекзит»

Момент истины

После кризиса

Послесловие

Благодарности

Дополнительная литература

Примечания