Элис Бродвей

Шрам

Scholastic Children’s Books

An imprint of Scholastic Ltd.

Euston House, 24 Eversholt Street, London, NW1 1DB, UK

Registered office: Westfield Road, Southam, Warwickshire, CV47 0RA

SCHOLASTIC and associated logos are trademarks and/or registered trademarks of Scholastic Inc.

First published in the UK by Scholastic Ltd, 2019

Text copyright © Alice Broadway, 2019

The right of Alice Broadway to be identified as the author of this work has been asserted by her.

All rights reserved.

© ООО «Издательство Робинс», перевод, 2021

Посвящается Дейву, любимому

Глава первая

Я с размаху утыкаюсь подбородком в гравий. Зубы впиваются в язык.

На спину мне ставит ногу Джек Минноу и давит, наслаждаясь видом новой сторонницы, павшей перед ним ниц не по своей воле. Я сплёвываю пыль вперемешку с кровью, и на голой ступне мэра Лонгсайта расцветают алые брызги. Мэр склоняется ко мне и шепчет:

– Добро пожаловать домой, Леора. Нам будет о чём поговорить.

Я снова сплёвываю, на этот раз нарочно целясь ему в ногу.

Замершие в уважительном отдалении от властителя люди видят лишь, как я склоняюсь к самой земле. По толпе прокатывается радостный гул, однако приветствуют не меня – славят мэра Лонгсайта, возвышающегося надо мной и над ними правителя, человека, ставшего божеством.

Я думала, что нам нечего бояться, надеялась, что всё изменилось, ведь Лонгсайт умер.

Джек Минноу хватает меня сильными руками и ставит на ноги. Вцепившись в волосы, он поднимает мне голову и поворачивает лицом к горожанам – шум почти стих, люди готовы слушать. Я молча вглядываюсь в толпу, в тех, кого считала друзьями. С ними я выросла. Пытаюсь отыскать взглядом Галл, но её нигде нет.

– Вот она, изменница! – торжествующе объявляет Лонгсайт. – Она привела врага к нашей двери и убийцу на нашу площадь.

Над толпой разносится зловещее рычание. Мэр ждёт, пока гул немного стихнет.

– Друзья мои, пусть она и принесла нам зло, я обратил его во благо. Меня хотели уничтожить, однако я восстал, возродился. Есть высшая цель, и даже нечестивые намерения предателей не в силах изменить предначертанное судьбой. Не тревожьтесь и не поддавайтесь страху. Я победил.

Я качаю головой и тут же жалею, что шевельнулась: пальцы Минноу путаются у меня в волосах, саднят раны во рту. Минноу больше не придерживает мне голову, он хватает меня за локоть, тянет к тёмной двери, к зданию городского совета.

– Пришло время поговорить, – произносит мэр Лонгсайт, когда мы все вместе переступаем порог.

Глава вторая

В кабинете мэра Лонгсайта я уже бывала. Однако на этот раз в знакомой комнате я чувствую себя иначе. Раньше я была здесь желанным гостем, потому что была нужна мэру, чтобы отправиться в Фетерстоун. Я одна могла справиться с ролью шпионки. А потом я была ему нужна, чтобы показать меня всем – выставить послушной марионеткой, куклой. Боюсь, больше я ему не нужна.

От густого запаха в кабинете сводит живот. Пахнет кожей, пóтом, непрочитанными книгами и полированным деревом. Металлический привкус во рту напоминает о холодном оружии: об острых клинках, но, облизав распухшим языком губы, я понимаю, что это всего лишь вкус крови. К этому я скоро привыкну.

Я стою посреди кабинета на дрожащих, подгибающихся ногах. Джек Минноу горячо дышит мне в плечо, однако не пытается схватить, связать, пригвоздить к месту. Ведь я больше никому не угрожаю, так что меня бояться? Попытаюсь сбежать, так меня поймают, не дадут дойти и до двери. Да и устала я бегать – всё равно ничего хорошего не выходит.

Мэр Лонгсайт смотрит на меня, будто довольный кот. Завернулся в пурпурную накидку и уселся в кресло, закинув ногу на ногу. Локоть упирается в мягкий подлокотник, подбородок – в ладонь. Лонгсайт широко улыбается, лениво моргает, как будто знает тайну, скрытую от простых смертных. Он жив. Это невозможно, немыслимо, но всё же…

– Разве ты не хочешь узнать, в чём мой секрет? – Он поднимает брови и изучает меня пристальным взглядом, склонив голову к плечу. – Неужели ты не изумлена? Ни капельки? Всё-таки люди воскресают не каждый день.

– Ваша наглость и вправду изумительна, – произношу я на удивление спокойно и уверенно. Не хочется показывать мэру, что на самом деле я поражена, ведь произошло нечто невероятное. – Вы затеяли опасную игру. Хотя вам всегда нравилось обманывать. И вовсе вы не воскресли. – Я с трудом выдавливаю кислую улыбку. – Чудо только в том, что все вам поверили.

– Все… кроме тебя.

Он не спрашивает, просто сообщает, глядя на меня с задумчивым разочарованием. Потом встаёт и, обогнув стол, подходит ко мне. Из-под накидки на мгновение сверкает его восхитительная кожа. Лонгсайт будто бы светится, от него исходит тёмное сияние, как от тлеющих углей в жаровне. Кажется, стоит коснуться его кожи, и обожжёшься.

– Жаль, что ты во мне сомневаешься. – Он стоит близко, так близко, что я чувствую жар его тела. – Взгляни… – Скинув с плеч шёлковую мантию, он широко разводит руки, открывая передо мной все татуировки до последней точки, очертания всех мускулов. – Ты видела кровь. Ведь ты была там, когда на меня напали.

Я стараюсь не думать об этом, приказываю памяти не проигрывать снова те минуты, но тщетно – я вижу его, лежащего на земле после удара ножом в бок, истекающего кровью. Вижу закутанную в чёрное Сану. Она торжествует. Она убила его… Во всяком случае, я думала, что…

– Ты помнишь то утро. Вижу, что помнишь. Взгляни на меня, Леора. Посмотри сама.

Шрам сразу бросается в глаза.

Тёмная линия под рёбрами отсвечивает розовым. В три пальца шириной от края до края. След от жестокого, сильного удара. Он должен был умереть. Он и был мёртв.

– Но как? – едва слышно выдыхаю я и протягиваю к мэру руку.

Лонгсайт довольно смеётся.

Минноу подходит ко мне сзади почти вплотную.

– Не смей до него дотрагиваться, – предупреждает он.

– Да ладно, Джек, – отмахивается Лонгсайт. – Пусть сама убедится. В конце концов, только так мы заставим её поверить. Сам знаешь, как я люблю видеть в наших рядах новообращённых.

Он с вызовом смотрит на меня, провоцируя сказать «нет», призывая сказать «да».

Не успев осознать, что делаю, я касаюсь его тёплой кожи. Затем опускаюсь на колени, чтобы рассмотреть поближе, прижимаю ладонь к шраму и смотрю Лонгсайту в лицо.

«Интересно, он вздрогнет от боли или хотя бы поморщится?»

Однако мэр отвечает мне блаженной улыбкой, как будто я поклоняюсь обретённому божеству, а вовсе не ищу истину.

«Это всего лишь шрам», – говорю я себе.

Вот только это шрам на теле человека, которого убили у меня на глазах.

Глава третья

Хрупкое мгновение, когда мои пальцы прижимаются к коже мэра, разбивает резкий стук в дверь. Лонгсайт непринуждённо набрасывает накидку, как будто всего лишь показывал мне новую татуировку, и Минноу, приоткрыв дверь, что-то тихо говорит посетителю. Я поднимаюсь и отряхиваю колени от приставших ворсинок мягкого, пушистого ковра. Дверь закрывается, и Минноу набрасывается на меня, хватает за горло и прижимает к книжным полкам:

– Ты привела пустую в Сейнтстоун? Как ты смеешь осквернять наш город?

«Значит, они нашли Галл».

От страха меня бросает в жар, но боюсь я вовсе не Минноу… Галл не переживёт ярости Сейнтстоуна.

– Хватит, Джек! – резко приказывает Лонгсайт, и Минноу застывает, только его грудь ходит ходуном, а горячее дыхание обжигает моё лицо. Он по-прежнему держит меня за горло. Мэр приближается, будто рассматривая принесённую охотниками добычу.

– Пустая? Здесь? – удивлённо переспрашивает Лонгсайт. – Ай-яй-яй, Леора, я думал, ты умнее. Если ты привела пустую в город, значит, открыто заявляешь: я на стороне врагов.

Я судорожно пытаюсь сглотнуть, но шею больно сжимает рука Минноу. Мне не выговорить в ответ ни слова.

– Ты осквернила нашу чистоту и оказала дурную услугу своей подруге. Неужели ты думала, что наши люди её примут? И всё же… – Он задумчиво смотрит на меня. – Подержим её взаперти, подальше от горожан. Пока. Я сам с ней поговорю.

Джек Минноу неожиданно убирает руку, и я потираю шею. Мэр Лонгсайт давно и крепко опутал меня своей паутиной, но теперь, когда у него в руках Галл, я влипла по-настоящему.

Посмеиваясь, Лонгсайт усаживается за письменный стол. Он довольно наблюдает, как полыхают мои щёки и сверкают в глазах злые слёзы.

«Что он надеется получить от меня? Что ещё ему нужно? Люди и так преданы своему лидеру. Они любили мэра и раньше, а теперь, когда он обманул саму смерть, попросту обожают. У него в руках власть и сила, о каких мечтает любой правитель. Неужели ему мало?»

Лонгсайт склоняет голову набок, будто раздумывая о моей судьбе.

– Что же нам делать с тобой, Леора Флинт? Мы рассчитывали на твоё возвращение, ждали тебя. Ведь ты всегда приходишь домой. А теперь, когда ты здесь, я могу начать… Однако сейчас главное – терпение. Торопиться не стоит. – Он глубокомысленно кивает. Я нервно сглатываю и бросаю взгляд на Минноу. Тот молчит. Мэр Лонгсайт, холодно оглядев меня с головы до ног, наконец вздыхает. – Конечно, ты нам пригодишься. И даже очень пригодишься в своё время. А вот что нам делать с тобой сейчас – это вопрос.

Слегка повернув голову к Минноу, Лонгсайт командует:

– Отправь вестника к Мел, пусть ждёт нас у нижней двери.

Минноу выходит.

– Я хочу встретиться с матерью, – заявляю я.

В ответ раздаётся смех.

– Неплохо держишься, Леора. Однако, во-первых, твои желания никого не интересуют, и, во-вторых, твоя мать не придёт. Даже если мы её вызовем, она откажется тебя видеть.

«Слова, это просто слова, – мелькает у меня в голове. – Слова, призванные ранить меня и запугать».

– Я вам не верю, – невозмутимо отвечаю я, хотя сердце бешено колотится, а колени дрожат.

– В Сейнтстоуне ты вовсе не героиня, Леора. А всего лишь предательница, которая привела к нам пустых.

– Мама не поверит. Она меня знает.

– Из-за тебя она перенесла ужасные страдания. Её ненавидят и презирают. Она пария, отверженная в родном городе. И она отказалась от тебя, конечно. Что же тут удивительного? От такой дочери одни неприятности. Хоть сейчас оставь её в покое, Леора.

Я упрямо молчу. Мама никогда бы не отреклась от меня. Ни за что. Я точно знаю.

Мэр мягко улыбается:

– Пойми, Леора, у тебя больше нет матери. Смирись. Так всем будет проще. Ты поселишься там, где я прикажу.

– Я пленница?

Лонгсайт удивлённо приподнимает брови:

– Пленница… Это слишком сильно сказано. Гостья, пожалуй. И то, только если тебе небезразлична судьба твоей пустой подруги.

У меня в голове всё смешалось: мысли путаются, уплывают, как обломки погибшего корабля, которые уносит течением или тянет ко дну.

Минноу возвращается и коротко кивает Лонгсайту.

Мэр лениво улыбается мне и, поднявшись, разглаживает шёлковую накидку.

– Идём, Леора.

Минноу крепко сжимает одной рукой мои запястья, а другой – плечо. Я ожидала, что мэр пойдёт быстро и уверенно, однако он медленно ступает по коридорам, благосклонно кивает служащим, которые, низко опустив головы при его приближении, прижимаются к обитым деревянными панелями стенам. Рядом с безмятежным Лонгсайтом Минноу кажется неуклюжим и угловатым.

– Ты не представляешь, как это прекрасно – не бояться смерти, – мурлычет Лонгсайт в такт шагам.

– Вы верите, что вас ждёт вечная жизнь? – Несмотря на все старания, в моём голосе звенят насмешливые нотки. Но Лонгсайт лишь приподнимает плечо, будто говоря: «А ты посмотри на меня». – И… что же вы сделали? Как совершили это невероятное чудо? Произнесли заклинание или прошли ритуал посвящения?

Пусть мои слова и сочатся сарказмом, на самом деле мне отчаянно хочется узнать, что же произошло: как так вышло, что тот, с кого уже должны были снять кожу и сшить из неё книгу, шагает по коридору рядом со мной.

– Ага, наконец твоё любопытство разыгралось! Я так и знал, что долго тебе не выдержать. С радостью расскажу тебе, что произошло. От своих у меня секретов нет, Леора. Но сначала послушай одну историю.

Минуту-другую он молчит, пока мы проходим мимо застывших в поклоне сотрудников и слышим лишь их приглушённые голоса. Потом мы сворачиваем за угол, и мэр снова обращается ко мне:

– Знать свою судьбу – одно дело. Прожить жизнь, следуя предначертанному пути, – совсем другое. – Припоминаю, как часто мне говорили, что я рождена ради особой цели, называли меня символом, знаком, мостиком. – Свои самые сокровенные мысли я поверял только Джеку. А он, хоть и верный слушатель, всё же поглядывал на меня недоверчиво. – Лонгсайт улыбается. – Конечно, я тебя прощаю. Не так-то просто принять что-то новое.

Мэр останавливается, чтобы взглянуть на висящую на стене картину, и Джек застывает на месте, притянув меня к себе, не давая врезаться в Лонгсайта. На картине изображён Святой, наш спаситель, статуя которого стоит в самом центре города. Здесь он идёт по длинной дороге, к зрителю обращена его спина. Земля под ногами алеет. Может показаться, будто за Святым тянется красная торжественная ковровая дорожка, но на самом деле земля приобрела такой цвет из-за крови, сочащейся с каждым шагом из его тела. Он идёт домой, в Сейнтстоун, прочь от пустых, чья коварная предводительница заживо сняла с него кожу в наказание за то, что он принёс её людям надежду. Эту историю я знаю с детства. Рассказ о Святом звучал в моей жизни столько раз, что буквально отпечатался в каждой клетке моего тела.

Однако теперь я знаю и другую версию этой истории.

– Великая легенда, – произносит Лонгсайт, не сводя глаз с картины. – Вот только немногие задаются вопросом: «Что случилось потом?» Что стало со Святым, когда он пришёл в Сейнтстоун?

– Потому что мы и так знаем, – отвечаю я. – Он пришёл, завернувшись в свою кожу, как в королевскую мантию, и его встретили как героя. С тех пор в память о нём мы снимаем кожу с наших умерших и делаем из неё книги, – скучающим голосом добавляю я, опасно скучающим.

Минноу больно стискивает мне запястья. Предостерегает. Однако Лонгсайт лишь коротко усмехается:

– У тебя хорошая память. Но я о другом. Что случилось ещё позже, потом, после всего?

Я пожимаю плечами:

– Неужели его сделали мэром, и он стал совсем как вы? Не может быть.

Лонгсайт обожает объявлять себя новым Святым, и потому в слово «мэр» я вкладываю всю ненависть, что накопилась в душе.

Лонгсайт едва заметно кивает Минноу, и тот выворачивает мне руки с такой силой, что я падаю на колени.

– Не испытывай моё терпение, – ласково просит Лонгсайт, как будто увещевая шаловливого щенка.

Я поднимаюсь, прищурив затуманенные от боли глаза.

– Полагаю, он стал бы прекрасным мэром, Леора, – продолжает Лонгсайт. – Ему просто не хватило времени. Святой рассказал горожанам, что с ним произошло… а потом умер. Об этом не принято говорить, ведь в наших историях речь о героях, а не об обычных людях. – Мэр снова шагает вперёд. – Любой хороший рассказчик знает: оставь героя в живых, и слушатель ни на секунду не задумается, как персонаж умер. Такая вот маленькая хитрость, вроде и не обман, но и не вся правда.

«А ведь он прав, – проносится у меня в голове. – Все герои легенд живут долго и счастливо».

И тогда я вспоминаю кое-что ещё: пока я не знала, что у меня была другая мать, то и не думала о ней. И, только узнав о Миранде, услышав историю её жизни и смерти, я стала её оплакивать, горевать о ней. Ничего нового не произошло, всё осталось как было, но на меня вдруг навалилась тяжесть потери. Изменилась моя история, и больше ничего.

– Со мной всё иначе, – произносит Лонгсайт. – Моя история не окончилась смертью, о нет. Моя смерть – всего лишь начало. Когда рассказчики станут говорить обо мне, они не скажут «он был», в их устах я всегда буду жив, всегда в настоящем.

– И вы всё это предвидели? – любопытствую я. – Заранее знали, что… бессмертны?

– Да, я всегда чувствовал, что не похож на других, – кивает он. – Не такой, как все. Прародители будто готовили меня для особой цели. И люди это поняли. Они сами сказали, что я заново рождённый Святой, что я несу им новую эру надежды, силы и перемен.

Люди действительно говорили что-то такое во время выборов мэра, да и потом тоже. И я чувствовала тогда что-то похожее. Дэн Лонгсайт дарил ощущение перемен к лучшему. Когда-то я его за это обожала. Сказать бы, что даже тогда я видела его истинное лицо, предчувствовала обман, но к чему врать? Я поддалась общему настроению – Лонгсайтом восхищались все. Точнее, почти все. Вóроны всё видели и понимали: Коннор, Оскар, Обель и другие повстанцы. И папа. Почему он тогда ничего мне не сказал?

– Джек, а помнишь, как ты пытался меня отговорить? – вдруг спрашивает Лонгсайт. Минноу молчит, и мэр с улыбкой продолжает: – Когда я поделился с тобой своим планом – завлечь Сану, позволить ей нанести удар, о котором она так отчаянно мечтала, – ведь ты был потрясён? – Минноу на секунду приподнимает брови.

«Неужели он действительно был потрясён? Вроде бы Сана упоминала, что они с Джеком всё сделали вместе?»

– Я увидел в твоих глазах сомнение, – отвечает мэр на немой вопрос Минноу. – К чему звать врага к себе на порог? Зачем облегчать пустым задачу? Почему я выбрал смерть? Но теперь-то ты понимаешь. Я занял высокое положение, возглавил город, потому что я настойчив, умён и не трачу времени на жалость.

– А ещё вы особенный и необыкновенный, – вкрадчиво напоминаю я.

– Конечно. – Он улыбается. – Мы знали, что Сана не откажется покрасоваться на публике, и буквально скормили информацию вóронам, сообщили, где и когда я обращусь к народу. И Сана не устояла. Разве можно упустить такой шанс захватить противника врасплох. По её мнению, конечно. Ей представилась возможность не просто сразить вражеского лидера, но и сделать это на глазах его подданных.

Мне почти – почти! – жаль Сану. Её обманули. Осталось только выяснить как.

– На ноже, который я обнаружила в Фетерстоуне, были следы крови, – говорю я.

– Конечно, – соглашается Лонгсайт, – она воткнула лезвие мне в бок. Никаких фокусов. И кинжал был настоящий, и кровь, и смерть. У меня и сердце остановилось. Люди через несколько минут после нападения узнали правду – мэр расстался с жизнью. Моё тело даже выставили для прощания, и люди два дня приходили, чтобы выразить соболезнования. Меня натёрли благовониями, обернули в синюю ткань – подготовили тело к встрече с обрядчиком.

Уставившись на Лонгсайта, я выдавливаю сквозь зубы:

– Однако мёртвые, как правило, не оживают.

– Верно. Обычные люди не оживают.

И с этими словами мэр Лонгсайт отворачивается и идёт дальше по коридору. На мгновение мне кажется, что Джек бросает вслед мэру хмурый взгляд. Он смотрит на правителя не как на воскресшего Святого или чародея-чудотворца, а будто бы на дурака. Однако выражение лица Минноу тут же меняется, и он снова толкает меня в спину, приказывая следовать за Лонгсайтом.

Глава четвёртая

Мы идём вперёд, спускаемся по лестнице в цокольные этажи. Здесь пахнет иначе. Воздух как будто старый, из прошлого. И в этом подвале, глубоко под землёй, я вдруг вижу двухстворчатые деревянные двери. Это вход в тайное крыло мэрии, о существовании которого я и не подозревала.

Мел, рассказчица Сейнтстоуна, ждёт нас. Она с уважением кивает мэру, наши взгляды на мгновение встречаются, и я, как и прежде при встречах с Мел, ощущаю исходящий от неё мощный заряд энергии. Рассказчицу ни с кем не спутаешь. Каштановые кудри Мел заколоты на затылке. Искусные татуировки на её коже напоминают о детстве, когда я слушала наши истории. И хотя сейчас рядом с Мел мне скорее неуютно, всё же она напоминает о доме, и я тихонько вздыхаю с облегчением.

– Твоя новая подопечная, – сообщает рассказчице Минноу, указывая на меня преувеличенно театральным жестом.

– Ей не сделали татуировку? – Мел потрясённо оглядывает меня с головы до ног и задерживает взгляд на моей левой руке. – Но почему? Она преступница, и её следует отметить.

Лонгсайт недовольно поджимает губы: мэру не нравится, когда его решения не принимаются беспрекословно. Однако отвечает он спокойно и непринуждённо:

– Боишься, что я встану на пути справедливости? Поверь, рассказчица, преступница не избежит наказания. А пока Леора на твоём попечении.

Мел открывает было рот, но потом молча кивает.

Лонгсайт крепко сжимает ей руку:

– Я очень рассчитываю на тебя, Мел. И ценю твою преданность.

Мэр Лонгсайт и Минноу уходят, прикрыв за собой деревянные двери. Мел молча провожает их взглядом.

– Что ж, тебе, по крайней мере, не пришлось побывать в тюрьме. – Она смотрит на меня непроницаемым взглядом. Не поймёшь, что у Мел на уме. – Преступникам наносят метки неподалёку от тюремных камер. Оттуда доносятся не самые приятные звуки.

– Обель сейчас там? – Я всматриваюсь в длинный тёмный коридор, который, скорее всего, ведёт в тюрьму.

– Наверное. Если он жив, – отвечает Мел.

В следующую секунду она отворачивается и быстро направляется по коридору. Мне лишь остаётся шагать следом и стараться не потерять рассказчицу в полутёмном лабиринте, пробегая мимо зловещих закрытых дверей.

Наконец я вижу знакомые места и понимаю: мы прошли под землёй в здание на противоположной стороне площади и добрались до кабинета Мел в цокольном этаже музея. Я и не знала, что все административные здания соединены подземными переходами. Надо было следить, куда и когда мы поворачивали, может, удалось бы найти выход.

Я оглядываю кабинет Мел. Повсюду – полки с книгами, на полу – потёртый ковёр, на письменном столе – кипа бумаги. Сюда я приходила, чтобы узнать о результатах экзаменов. Здесь мне сообщили, что я стану ученицей в студии Обеля. В этот кабинет я бегала за помощью и советом к Мел, когда считала рассказчицу своей наставницей и думала, что я ей небезразлична. В прошлый раз я видела здесь воспитанницу Мел, девочку по имени Изольда. Интересно, где она теперь?

Мел показывает на две двери. За одной – маленькая ванная комната, за другой – спальня рассказчицы.

Кивнув на матрас и подушки в углу, Мел сообщает:

– Ты будешь спать здесь. Удобно, бока не отлежишь.

Окон нет, и, взбивая подушки, я с трудом соображаю, который сейчас час. Рядом с Лонгсайтом время всегда течёт очень странно.

«Долго ли мы сегодня разговаривали? Несколько минут? Или целый час? Как я устала…» Ведь мы с Галл всю ночь пробирались по лесу, в город пришли на рассвете.

«Бедняжка Галл, – закрыв глаза, я думаю о ней. – Она сейчас совсем одна, быть может, в тюрьме. Или в больнице, – нашёптывает злобный голосок. – Или мертва. Нет. Лонгсайт обещал, что с ней ничего не случится. По крайней мере… пока».

И я отчаянно цепляюсь за эту мысль.

От стола Мел доносится шелест бумаги, карандаш, убаюкивая, скребёт по странице. И я засыпаю.

* * *

Мне снится, что настала ночь. Кто-то зовёт меня по имени. Я бегу на звук, но никак не могу приблизиться к тому, кто зовёт на помощь. В спину мне впиваются острые пальцы, я бегу изо всех сил, но никак не могу вырваться, спастись. Преследователи не отстают, и я оборачиваюсь, чтобы взглянуть им в лицо. У них серая кожа, сквозь трещины в которой пробиваются лучи света. Я будто смотрю на разбитые глиняные фонари, испускающие свет. Их пальцы хватают меня и царапают, как сухие ветки, и я не знаю, бороться ли с ними или сдаться, сделать их трещины шире, выпустив больше света, или залепить те, что есть, закрыть путь ярким лучам. Там, где меня коснулись, моя кожа сереет. Однако боюсь, что во мне свет не разгорится.

* * *

Я просыпаюсь от собственного крика.

– А ты ворочаешься и бормочешь во сне, – говорит Мел из-за стола и придвигает к себе книгу.

Я отправляюсь в ванную, чтобы умыться. Заодно приподнимаю майку и разглядываю себя в зеркало. С тех пор как в Фетерстоуне меня цапнула собака, следы от укуса, кажется, ползут дальше. Ну конечно, по животу змеятся тонкие полоски – страшный знак будто просится наружу. Стараясь стереть тонкие линии влажным лоскутом мягкой ткани, в глубине души я понимаю, что ничего не получится, новый рисунок выступит на моей коже, как когда-то появился знак вóрона. С особыми метками так и бывает.

В кабинете разлит приятный, умиротворяющий аромат. Кожа Мел, натёртая цветочными маслами, благоухает розами, полевыми травами и лавандой. Книги на полках и на письменном столе будто дышат – ведь их так часто рассматривают и оставляют лежать с раскрытыми страницами, глядящими в небо. Я сажусь, распрямляю спину и смотрю, как работает Мел.

Сдвинув брови, рассказчица склонилась над книгой из кожи, каштановые завитки в беспорядке рассыпались по плечам, высвободившись из тисков заколок. Перед Мел не просто книга, а страницы из кожи рассказчика. На телах рассказчиков записывают только священные истории, на описание судьбы самого рассказчика места не хватает.

Судя по всему, эту книгу Мел взяла в потайной комнате на чердаке, под самой крышей музея, где однажды побывала и я. Неужели когда-то рассказчица так мне доверяла, что даже привела в самое сокровенное, священное место? Тогда я будто оказалась в другом мире. Имён рассказчиков мы не помним, они не звучат на поминальных чтениях, их не почитают и не вспоминают родственники, не чествуют их поступки и свершения, как всех прочих горожан. Вдоль позвоночника рассказчикам не пишут имён, не рисуют лиц родственников или семейное древо. На коже рассказчика лишь истории, которые они всю жизнь пересказывают слово в слово. Книги из кожи рассказчиков прошлых лет стоят бок о бок на полках в потайной комнате.

Почти никто в городе не знает их имён, и лишь для Мел они родственники, символы прошлого, семья.

Мы долго сидим в тишине. Мел переворачивает страницы, а я в полудрёме смотрю на неё.

– Ну где же ты? – хмуро бормочет под нос Мел. Она придвигает книгу ещё ближе и медленно рассматривает каждую страницу, вооружившись увеличительным стеклом. – Ведь было же… где-то здесь.

Потянувшись, я встаю, и Мел поднимает голову.

– Помочь? – спрашиваю я, растягивая губы в не самой искренней улыбке. – Глупо сидеть без дела.

Мел приподнимает брови:

– Искусство читать знаки не каждому дано, сама понимаешь.

Рассказчица немного отодвигается от стола.

– Что это за история? – спрашиваю я.

– Возьми стул и садись рядом.

Мел сдвигает кресло, освобождая место за столом, а я подтаскиваю деревянный табурет, маленький, низкий, явно сколоченный для ребёнка, и усаживаюсь рядом, склоняясь над книгой из кожи. Оказывается, Мел разглядывает всем известную историю о спящей принцессе – любой знает эту легенду с детства, знакомясь с ней ещё до первых уроков в школе.

– Но эти метки совсем не похожи на твои! – восклицаю я. – Разве рассказчики не должны хранить истории и пересказывать их слово в слово?

На коже Мел переливаются рисунки всех цветов. На руке – рисунок к легенде о спящей принцессе: девушка в переплетении зелёных колючек терновника склонилась над сломанной прялкой. На ноге, ниже колена, изображены влюблённые. Они стоят рядом, солнце и луна почти сливаются в одно целое. Образ Святого отчасти скрыт под юбкой, но я вижу его фигуру в золотистых тонах, в отблесках славы. Рисунки на теле Мел, как спелые фрукты, а книга перед ней на столе – серая с чёрным. Бесспорно, все рисунки прекрасны, но, только приглядевшись, я нахожу сходство между иллюстрациями в книге и на коже Мел. Рассказчица лукаво улыбается.

– Люблю такие вопросы, жаль, задают мне их очень редко. Да, с течением времени метки действительно очень изменились. – Она мягко проводит рукой над открытой книгой. – Если бы рассказчики всех поколений встретились и прочли какую-нибудь из всем известных легенд, наши голоса звучали бы в унисон. Мы произносили бы одни и те же слова, ведь мы давно научились передавать и ревностно хранить наши истории. А вот рисунки, иллюстрации… их мы вольны выбирать сами, лишь бы картинки точно отражали основные мысли легенд.

– А почему вам дали такую свободу выбора? – спрашиваю я. – Обычно в Сейнтстоуне всё подчинено строгим правилам.

Мел весело качает головой:

– Как цинично ты рассуждаешь. – Откинувшись на спинку кресла, она касается кончиками пальцев линий татуировки на предплечье. – Рассказчик призван не просто подробно пересказать историю. – Я удивлённо приподнимаю брови, но Мел продолжает, не давая сбить её с мысли. – И я не просто рассказываю, я помогаю слушателям верно воспринять сказанное. Глядя на мир, который нас окружает, я стараюсь сделать так, чтобы истории помогли нам осознать наше настоящее, как и где мы живём. Я должна помочь нашим гражданам увидеть, как мы все связаны с нашими легендами. Метки на моей коже – способ интерпретировать истории, сделать их ближе к нам сегодняшним. Разве не в этом цель любого творческого порыва? Искусство снова и снова обращается к старинным легендам и пересказывает их на новый лад, помогает нам осознать мир снаружи и духовное начало внутри нас.

Я подаюсь вперёд. Такое ощущение, что я снова на уроке.

– А если рассказчик ошибётся? Вдруг его толкование окажется неверным или даже он извратит легенду, чтобы добиться своих целей?

– И потому мы всегда возвращаемся к началу. Книги из нашей кожи – доказательство нашего служения поколениям граждан. Каждый новый рассказчик возвращается к давно известному – произносит те же слова, пересказывает те же легенды, делает пусть пугающее, но священное дело. – Мел пожимает плечами. – Мы просто добавляем кое-что от себя.

– А что ты привнесла в наши легенды?

Мне и правда любопытно.

Подумав, рассказчица отвечает:

– Когда я только начала свой путь, казалось, наступил золотой век. Вокруг было столько страсти, веры, новообретённой любви и покорности учениям наших предков…

– А что теперь? Ты думаешь иначе? – Я осторожно подталкиваю Мел к новым откровениям.

Она вздыхает:

– Теперь… сегодня я вижу, что люди испуганы куда сильнее, чем прежде, и, как ни парадоксально, в то же время более уверены в собственной правоте. Возможно, так всегда бывает. Наверное, я была слишком наивна или меня переполняли надежды, из-за которых я не видела недостатков.

Я снова бросаю пристальный взгляд на книгу на столе.

– Но почему ты взялась за старинные книги именно сейчас? – спрашиваю я. – Почему?

Мел тоже смотрит на раскрытые страницы.

– Мне всё время кажется, что я что-то упустила. Нечто очень важное. – Между бровями рассказчицы появляется морщинка. – Всякий раз, когда в нашей истории случалось что-то необычное, рассказчики и рассказчицы обращались к старинным книгам и находили в них предсказание произошедшему, какой-то намёк, спрятанный в известных всем легендах. Все самые важные события в истории – переселение пустых, например, – были так или иначе предсказаны. Но не… – Она отрешённо постукивает по столу пальцами. – Но не это.

Сердце в моей груди глухо стучит.

– Ты имеешь в виду мэра Лонгсайта и его возвращение из мира мёртвых? – тихо уточняю я.

Мел смотрит на меня в замешательстве, и я ей даже немного сочувствую. Рассказчица всегда была неколебима в вере.

– Должно быть что-то… Похожее событие должно быть описано: смерть и возрождение. Где-то в легендах и наставлениях должны быть скрыты намёки.

– Но ты не можешь ничего найти.

Какое облегчение слышать, что кто-то вслух высказывает, как потрясён невероятным чудом.

Беспокойные глаза Мел встречаются с моими:

– Ни в одной легенде не говорится о вожде, который победил бы смерть.

– А как же история о влюблённых? – спрашиваю я. – Королева вызывает героя из мира мёртвых своей любовью.

По губам Мел скользит мимолётная улыбка.

– Ты всегда была хорошей ученицей, Леора, – признаёт рассказчица. – Но здесь я отвечу тебе: «Нет». В той истории воскрешение было другим – герой изменился. Помнишь, хоть король был солнцем, в конце он предстаёт правителем подземного мира, царства мёртвых, а на земле властвует его сын. – Мел переворачивает страницу. – Того, что случилось с нашим мэром, не найти ни в одной легенде. – Она качает головой. – Люди придут ко мне за объяснением. Они нуждаются во мне больше, чем когда бы то ни было. – Мел смотрит на меня, и в её взгляде, когда-то таком уверенном, сейчас только страх. – Я долго училась и должна быть готова к таким испытаниям, но мне нечего сказать слушателям.

Глава пятая

Бывает, разобьётся что-нибудь, а обратно уже не склеить. Никак.

Вот, например, яйцо. Стоит ли разбить его и сотворить что-нибудь из золотистых внутренностей или оставить нетронутым и любоваться идеальной гладкостью скорлупы?

Прямо сейчас на моих глазах вера Мел даёт трещину. Может, сказать ей, что на свете есть и другие истории, кроме тех, что известны ей? И что тогда изменится? Или добрее и великодушнее сохранить скорлупу её мира идеально гладкой?

Вспоминается метка у меня на ноге – треснувшее яйцо, впускающее внутрь свет. Глубоко вздохнув, я вкрадчиво произношу:

– Помнишь, на взвешивании души моего отца ты рассказывала легенду о влюблённых?

Мел кивает.

– Так вот, в Фетерстоуне эта история звучит иначе. – Мел сдвигает брови. – Да, персонажи и события почти те же: есть влюблённые, сундук и смерть – всё почти как у нас.

– Они рассказывают истории? – недоверчиво спрашивает Мел.

– А что же, они – дикари? Да, их истории такие же, как наши, только перевёрнутые, как отражение в зеркале. Те же, но другие.

Мел хмуро качает головой.

– Выслушай хотя бы одну их легенду, – настаиваю я. – Вдруг новый взгляд на события тебе поможет.

Мел медленно кивает, и я начинаю свой рассказ.

«Вот эту легенду ты, скорее всего, не слышала», – когда-то давно сказала мне Сана таким тоном, как будто делиться со мной историями было не совсем законно. И сейчас, прежде чем произнести первые слова, я преодолеваю ощутимое сопротивление.

– Начинается всё так же, как у нас. Король и королева правят государством, и короля ненавидит родной брат. Однако в этой версии король и королева правят жестоко, они упиваются властью и не заботятся о подданных.

Король Метеус наслаждается властью и хочет стать ещё могущественнее. И однажды, по совету хитроумной жены, Метеус созывает придворных на пир и объявляет себя неуязвимым. Он забирается в сундук, сундук бросают в реку. Король и королева искусно разыгрывают смерть Метеуса, и, когда три дня спустя он возвращается живой и здоровый, подданные не верят своим глазам. Выходит, король не хвастался, а говорил правду. Правитель бессмертен, и, хотя он заставляет людей трудиться из последних сил и жить впроголодь, прародители ему благоволят. И подданные ещё усерднее возносят правителю хвалу.

Только один человек сомневается. Брат короля слышит, как королева рассказывает обо всём: народ обманут, а король так же смертен, как все вокруг. А ещё брат короля узнаёт, что сам король поверил в обман – он верит, что действительно восстал из мёртвых и пращуры к нему благосклонны. Он уверен, что не может умереть.

И брат Метеуса решается на обман. Он всего лишь хочет одурачить хвастливого короля и собирает гостей на пир – пусть люди увидят, как выставит себя на посмешище захмелевший король. Он только не учитывает, что Метеус сошёл с ума.

В конце концов Метеус срезает с себя кожу лоскутами и предлагает свою плоть в пищу подданным. И народ видит, что король – всего лишь человек, который обманул сам себя и нашёл свою гибель в луже крови.

– Отвратительно. – Мел кривит губы.

– Наверное, это такая ирония, – мягко говорю я, и Мел неодобрительно приподнимает брови. – Мне кажется, что Метеус похож на нас, отмеченных. Когда он хватает нож и принимается срезать с себя кожу, слушатели должны вспомнить о наших книгах из кожи и вечной жизни.

Мел так давно изучает легенды, что уж могла бы и сама увидеть этот смысл.

– Выходит, пустые считают нас дураками, – горько усмехается Мел.

– Но ты видишь, как похожи сюжеты? Король умирает и возвращается к жизни. Мэр Лонгсайт такой же, как Метеус.

Мел смотрит на меня округлившимися глазами.

– Но… в той легенде… это же враньё. Он не был бессмертным. Король просто поверил в обман.

Я не отвечаю, но и не отрываюсь от её задумчивого мрачнеющего взгляда.

Глава шестая

Мел рано ложится спать, не выпуская из рук записную книжку и карандаш.

– Дверь не запирается на замок, Леора. И мне вовсе не улыбается сторожить тебя всю ночь. Попытаешься сбежать, тебя непременно поймают и накажут, а вместе с тобой достанется и другим. Понятно?

Я киваю в ответ. Не собираюсь я бежать. Галл во власти Лонгсайта, и я никуда не денусь.

Лёжа на комковатых подушках под тонким одеялом, я гоню мысли о незапертой двери. Стараюсь не думать о Галл. Ведь я хотела оставить её совсем ненадолго.

Не даю себе думать и о маме. Неужели Лонгсайт сказал правду? Нет, мама никогда бы не предала меня. Никогда. Но, лёжа в темноте, я понимаю, почему она меня презирает. Как хочется снова стать маленькой – ребёнком в коконе материнской любви. Сейчас мне холодно и одиноко, никому здесь нет до меня дела.

Мел посапывает. Негромко, но стоит мне различить эти звуки, и они не дают мне покоя. Я не могу уснуть. Встану, пожалуй, пройдусь по коридору до угла и обратно: устану и тогда сразу засну.

«Я гостья, а не пленница», – едва слышно напоминаю я себе.

Дверь кабинета открывается беззвучно. За порогом мне сразу дышится свободнее. Я иду по коридору и вдруг вижу полоску света – она пробивается из-под двери, ведущей в музей…

«Я просто загляну туда на минутку».

Бесшумно прокравшись по ступенькам, я оказываюсь за стойкой приёма посетителей. Каменные ступени на противоположной стороне широкого фойе манят меня, и я мчусь по ним вверх, выглядывая по пути во все окна. Из окна на первой лестничной площадке я вижу перед музеем охранника. Отпрянув в сторону, чтобы меня не было видно с улицы, я пробираюсь к стендам, где собраны материалы о наших легендах. Меня тянуло именно сюда с того мгновения, как я вошла в музей.

Здесь призраки. Мерцающие бесплотные силуэты прошлого. Одного я мысленно вижу очень чётко – это отец, он ведёт меня за собой, улыбается, говорит: «Скорее, вот самое интересное». Папа ходил на выставку каждую субботу и видел её будто в первый раз: он смотрел вокруг любопытными глазами ребёнка и улыбался, как влюблённый.

Может, это и была любовь. Возможно, отец так встречался с ней: глядя на картинки к легенде о Белой Ведьме. Миранда, моя настоящая мать, – живое воплощение образа Белой Ведьмы. Говорят, она была очень красива. Я долго жила, даже не предполагая, сколько всего от меня скрывали. Правда оказалась куда сложнее любой выдумки. Я родилась среди пустых, а мою мать изгнали, потому что она полюбила отмеченного мужчину.

Теперь я стою перед Белой Ведьмой и искренне жалею, что не знала своей родной матери. Ведь она умерла почти сразу после того, как дала мне жизнь. Сквозь стеклянную крышу на изображение Белой Ведьмы падает лунный свет, и она кажется очень бледной. Странно, что я не замечала своего сходства с ней, пока Обель не велел мне нарисовать Белую Ведьму в тот день, в студии. Я будто рисовала автопортрет, но не глядя в зеркало. А Обель ещё сказал, что моя мать даже больше похожа на Белую Ведьму, чем иллюстрация в книге.

Я всегда знала только одну мать – мою строгую и немногословную маму, чья любовь всегда была со мной, и я думала, что так будет всегда. По этой маме я скучаю, стремлюсь в её объятия и мечтаю о её прощении. Для меня она навсегда связана с домом и надёжной защитой. А папа любил их обеих. Не представляю, каково это – любить двух женщин, как папа любил моих мам. Неужели воспоминания о них перепутались у него в голове? Жаждал ли он поцелуев одной, наслаждаясь ласками в объятиях другой?

Я прижимаю ладонь к стеклу, и появляется другой призрак. Оскар. Его ладонь рядом с моей, хотя мы едва знакомы. Как бы мне хотелось вернуться в прошлое, к тем минутам. Или, может быть, оказаться там на несколько дней. Знай я, что мы прощались чуть ли не навсегда, поступила бы я иначе?

Моя рука сжимается в кулак, и мне хочется пробить стекло на музейном стенде.

Эти истории, сказки, которые нам рассказывали, – всё из-за них! Мы, пустые и отмеченные, боремся, сражаемся из-за сестёр, из-за Святых… Вот бы избавиться от них. Быть может, прекратились бы и ссоры. Как бы мне хотелось встретиться с этими сёстрами наяву, как уже не раз бывало во сне. Я соединила бы их руки, рассказала, какой кавардак они нам устроили, и попросила бы их помириться и воссоединиться.

Мне говорят, что в этом-то и есть моё предназначение. Я – воплощение сестёр. Обеих: и Мории, и Белой Ведьмы. Я мостик, спасительная помощь, связующее звено, верёвка, переброшенная через бурный поток. Когда я шла в Фетерстоун, то думала, что несу пустым свет, что покажу им дорогу к правде, к истине Сейнтстоуна. Однако теперь я знаю о них куда больше. Повстречавшись с пустыми, я уверена: они вовсе не блуждают во тьме, не видя правды. Им достаточно собственной правды, они в ней захлёбываются. А объединить две правды, всё равно что смешать воду и электричество. Назревает буря, и, когда молния ударит в землю, вспыхнет огонь.

Глава седьмая

На холодном каменном полу коченеют ноги, ступни деревенеют, мышцы вот-вот сведёт судорогой. Пора возвращаться. Пробираясь назад, я краем глаза замечаю, как за окном, на площади, что-то движется. Прислонившись спиной к стене, я тайком выглядываю в окно, стараясь держаться в темноте. К охраннику подошёл другой человек – его походка и силуэт уже давно стали для меня сигналом опасности. Джек Минноу разговаривает со стражем, передаёт ему что-то и отпускает с поста.

Проводив взглядом уходящего охранника, Минноу ещё несколько минут напряжённо оглядывается в тишине. Странно, с чего бы это Минноу самому заступать в караул? Я-то думала, это работа для его подчинённых, куда ниже его по положению. Впрочем, Джек Минноу любит следить за всем лично. Я уже собираюсь красться дальше, обратно в кабинет Мел, когда Минноу, ещё раз оглядевшись, куда-то направляется. Вот он стремительно пересекает площадь. Настороженно оглядывается и исчезает в Зале поминовения – там наши городские чтецы по очереди произносят имена почивших.

Конечно, посещать Зал поминовения не запрещено. Имена читают постоянно, без остановки, зал всегда открыт для скорбящих и тех, кто желает вознести молитву.

Однако ходить в Зал поминовения посреди ночи по меньшей мере странно, даже для религиозных фанатиков. А Джек Минноу к тому же направился туда тайно. Значит, для него было действительно важно оказаться в Зале поминовения именно сейчас, оставив музей – да и меня тоже – без охраны.

Чем больше секретов, тем легче тебя поймать.

Прежде чем свернуться на подушках в кабинете Мел и уснуть, я стараюсь запомнить в деталях всё, что видела этой ночью.

Мне снятся кошка и мышь в лабиринте. Только мышь преследует кошку.

Глава восьмая

На рассвете меня будит Мел. Судя по виду, одевалась она в спешке.

– За тобой прислали, – сообщает она.

– Уже?

Протирая глаза, я незаметно зеваю.

– Сейчас быстро позавтракаем и пойдём, – кивает Мел.

Вот бы выйти через музей и прогуляться по площади – хоть ненадолго увидеть солнце. Но мы открываем дверь в ближайшем к кабинету торце коридора и идём по подземному туннелю, который проложен под площадью и ведёт к тюрьме.

Шагая по холодному каменному коридору, я думаю о Святом и статуе, которая стоит где-то над нами, воображаю, что меня вот-вот раздавят тяжёлые бронзовые ноги Святого. Герои детства нависают надо мной, будто жуткие страшилы из ночных кошмаров. А в кошмарах я знаю толк.

Джек Минноу ждёт нас у входа в тюрьму. Он держится очень уверенно и высокомерно, такое же выражение застыло и на его лице.

«Что же ты делал прошлой ночью?» – думаю я.

Он молча распахивает дверь, и мы следуем за ним.

«Понятно. Сегодня мне предстоит посетить тюрьму».

Охранники открывают тяжёлые, обычно запертые на замок двери, и с каждым новым поворотом я будто удаляюсь от света и надежды.

Наконец мы подходим к тюремным камерам, тёмным, будто пещеры. Здесь не спрячешься от чужого взгляда – мрачные каморки разделены металлическими прутьями. В некоторых камерах узников двое или трое. На нас никто не смотрит.

Это особое место – здесь веет безнадёжностью. Люди брошены в подземелье, оставлены гнить заживо, у них нет выхода.

В самом конце коридора мы упираемся в ряд дверей. За ними отдельные комнаты, скорее всего, для допросов. Последняя камера, у самой стены, темнее других. Это настоящий закоулок ада, сюда не проникает ни лучика света, всё черно.

Джек Минноу останавливается и всматривается в темноту.

– Эй, чернильщик, что спрятался? – язвительно бросает он. – Выходи, покажись нам.

Из глубины доносится шорох шагов, стон, шевелится какая-то тень. Это Обель. Он выползает на четвереньках, щурясь на жалкие отблески света.

Обель похож на ангела с ощипанными крыльями. У него длинные, тёмные, спутанные пряди, а губы сухие и потрескавшиеся. От Обеля исходит зловоние. Руки, которые когда-то без усилий держали машинку чернильщика, теперь серые и костлявые. Всё серое.

Любой яркий оттенок, всякое слово, форма и образ здесь зачахли, будто сорванный цветок, брошенный на медленную смерть. Метки Обеля почти стёрлись, пустота захватывает его кожу подобно лесному пожару.

А его рука, которая создавала целые миры, рука, которую раздавил в гневе Минноу… пальцы срослись неправильно, на месте переломов – застарелые опухоли, а шрам темнеет красно-синей полосой, как свидетельство ярости мучителя. Я вижу и новые метки, но не рисунки, не татуировки, а синяки, рубцы и кровоподтёки всех оттенков. Обель… Мой дорогой Обель сломлен. По коже легко прочесть его историю.

Опустившись на колени, я протягиваю к нему руки сквозь железные прутья, и он разрешает мне обнять его за плечи.

– Ты должна была бежать.

Голос хриплый, надтреснутый, от жажды или от крика – не знаю. Обель удивлён, сбит с толку, как маленький. Его душу будто заменила душа ребёнка, которой не по размеру взрослое тело.

– Всё хорошо, – шепчу я ему на ухо. Не знаю, правда это или нет, но Обелю нужна надежда. – Я помогу тебе. – Обещание, выполнить которое у меня нет ни малейшей возможности. Но я не могу сказать ему жестокую правду – мы с ним одинаково беспомощны.

Обель пытается встать, цепляясь за прутья решётки. Он очень слаб. Я заставляю себя снова на него взглянуть и с болью осознаю: он изменился, его сломили. Я вздрагиваю от ужаса: «Нельзя, чтобы с Галл случилось то же самое». Оглядываясь, я будто бы ищу путь к свободе, хоть какой-то выход, но вижу лишь тюремные решётки и запертые двери.

В соседней камере я вдруг замечаю Коннора Дрю, отца Оскара. Я не видела его с того самого дня, как будто много лет назад, а на самом деле с прошлой осени. В тот день ему на площади при всех поставили клеймо. Глядя на него тогда, я вспоминала отца и его метку забытых.

Наши взгляды встречаются, и он кивает.

Оскар говорил, что его отец рассказывал обо мне. Коннор пытался помочь моему отцу: это он скрыл его страшную метку.

Звук шагов разрывает нашу невидимую связь. Появляется человек в чёрном.

– Это не просто трогательная встреча со старыми друзьями. Для тебя есть дело… – говорит Минноу.

Глядя на опустошённого Обеля, Джек Минноу будто набирается жизненных сил. Он сияет во тьме – паразит, который питается страданием других.

Обель, почти не моргая, смотрит в пол. С каждым вздохом его тело будто теряет остатки сил. Даже в призрачном свете подземелья я вижу, как сияют от удовольствия глаза Минноу – он счастлив наблюдать унижение бывшего чернильщика.

– Он должен выглядеть прилично, – со змеиной улыбкой сообщает мне Минноу. – Вымой его и раскрась, обнови метки. Мне плевать, как ты это сделаешь. Просто выполняй приказ. У тебя три дня. – Я в замешательстве бросаю взгляд на Обеля и удивлённо смотрю на Минноу. Он злорадно ухмыляется. – Работай, чернильщица, покажи нам своё искусство.

Не добавив ни слова, Минноу уходит. Мел, заметно обескураженная, неотрывно смотрит вслед Минноу. Спустя всего несколько минут охранник приносит еду – хорошую, настоящую еду, не тюремную баланду.

– Я вернусь за тобой вечером, – произносит Мел.

Ей хочется сказать что-то ещё или даже остаться, однако она лишь качает головой и уходит. Охранник отпирает решётку, и я вхожу в камеру. Искренне надеюсь, что успею привести Обеля в порядок.

Но что ему предстоит, я даже не догадываюсь.

* * *

Я прошу принести горячую воду, чистые полотенца и маслá для кожи… и отмываю Обеля.

«Кожа. Как часто мне приходится заботиться о коже».

Я втирала душистое масло в папины ослабевшие руки, чтобы татуировки на его иссохшей, морщинистой коже не тускнели.

Помню, как Оскар коснулся моих пальцев в тот день, когда мы впервые встретились, как он сжал мою руку, повёл за собой, прочь от родившихся в музее вопросов. Мы пили кофе в маленькой кофейне с запотевшими окнами, говорили полунамёками, раздумывая, можно ли открыться друг другу.

«Хватит. Нельзя о нём думать».

Я помню первую метку, которую нарисовала под пристальным взглядом Обеля. Мне до сих пор приятно вспоминать, как пощёлкивал и жужжал аппарат, когда я левой рукой придерживала бледную кожу той женщины, а правой наносила чернилами рисунок – листик в память о младенце. Запретный знак в память о потерянной жизни. Обель закрыл глаза на правила. Сделал меня соучастницей. Вовлёк в паутину сопротивления в надежде, что я помогу ему сплести из разрозненных нитей нечто достойное.

Разбитая чашка порезала мне ладонь, в раковине с посудой – кровь…

Кожа Галл покрывается волдырями – девочка пыталась сделать себе татуировку золой и…

Карл сильной рукой тянет меня к себе, мы спорим, он стискивает моё плечо, а я оступаюсь и падаю…

Мама купает меня, ополаскивает нежную кожу. Пахнет лавандой…

Метки проявляются на мне сами собой, рассказывают мне мою же историю прежде, чем я понимаю, какой она будет…

Вот о чём я вспоминаю за работой, лишь бы не думать об Обеле.

Я ухаживаю за ним, как будто он незнакомец, клиент в студии чернильщика. Как будто я вернулась в прошлое, когда мы теряли папу, – он исчезал постепенно, пока совсем не пропал, не растворился, и нам остались лишь намёки, воспоминания об ароматах.

Но сейчас всё иначе. Обель не умирает. Два долгих дня я смываю грязь с его кожи, кормлю хлебом и кусочками яблок, даю пить воду и пиво. Когда уходит въевшаяся в кожу грязь и сажа, Обель понемногу возвращается к жизни. Он выпрямляет спину, вгрызается в яблоко, сок которого стекает и капает с его подбородка. И вот уже Обель расправил плечи, его взгляд прояснился, старый друг шепчет моё имя. Я угрюмо усмехаюсь: «Как тебе такое возвращение из мира мёртвых, Лонгсайт?»

Охранники приносят Обелю лечебную мазь для израненной кожи, щипчики для ногтей и чистую одежду.

На второй день я спрашиваю:

– Почему ты до сих пор в тюрьме. Зачем? Ради какой цели?

– Не знаю, – едва слышно бормочет он. – Не представляю.

В чернильной тьме раздаётся грубый смех – хохочет Коннор Дрю.

– Хватит прикидываться, Обель, – говорит Коннор. – К чему бы Лонгсайту держать под замком чернильщика? Художника, который целиком и полностью у него в руках и сделает всё, что прикажет мэр?

Он подходит ближе и прислоняется к решётке. Под грязью и щетиной я различаю на его лице черты Оскара. И отворачиваюсь.

– Чего хочет Лонгсайт? – мягко спрашиваю я обоих, старательно пряча страх. – Зачем он потребовал вымыть тебя и вернуть тебе метки, Обель? Что происходит?

Обель молча смотрит на Коннора. В его глазах сверкает гнев.

– Ничего не кончено. Ты им ещё покажешь, – уговариваю я Обеля, втирая бальзам в его правую руку.

Кости срослись криво, слабые пальцы растопырены. Я прошу его взять меня за руку, шевельнуть пальцами, и Обель отворачивается. Его рука дрожит в попытке сжать кулак – кончики пальцев никак не могут коснуться ладони.

– Это придётся исправить, – вздыхаю я.

Сейчас я играю роль матери и думаю о Тание. Она далеко, в Фетерстоуне. Как тяжело было бы ей узнать обо всём. Она потеряла обоих – и Обеля, и Галл.

«Интересно, где же Галл? Она жива? Я должна верить, что она жива. Лонгсайт обещал, что с ней ничего не случится. А если случится, то по моей вине».

* * *

В тот же день я беру ножницы и принимаюсь стричь Обелю отросшие волосы. Когда я впервые его увидела, Обель брил голову, потом отпустил короткий ёжик, а теперь у него на голове всклокоченные, перепутанные пряди.

Парикмахер из меня не очень – над ушами получается слишком коротко, надо лбом – криво, но я всё равно стригу Обеля, убираю спутанные клочья волос.

– Он хочет, чтобы я вернула тебе все метки, – говорю я Обелю. – Нарисовала всё, что было раньше. Зачем?

– Потому что он хочет устроить церемонию публичного нанесения знака. – Я едва не роняю ножницы, услышав такое, однако Обель успокаивающе поднимает руку. – Не тревожься, этот знак не для меня. Я не знаю, кому будут делать татуировку, какую и почему. Он говорил что-то о новом учении. Сказал… Как же он выразился?.. Он «заберёт страдания людские». – Обель пожимает плечами. – Я просто выполню приказ.

– Обель, – с упрёком охаю я.

Как ужасно слышать его голос – печальный, отрёкшийся от надежды. Мне страшно. Тот, кому нечего терять, способен на любые поступки. Это одновременно пугает и поражает до глубины души. Я хочу быть храброй. Я выкую себе новую броню и встану плечом к плечу с Обелем. Вот только против кого наша битва? Если б знать…

* * *

Когда за мной приходит Мел, мы с Обелем сидим рядом, прислонившись к каменной стене камеры. На сегодня я сделала достаточно. Завтра займусь метками. Остаётся надеяться, что за ночь его кожа достаточно восстановится, и утром чернила лягут без труда, и знаки скроют пробелы.

Ночью я снова гуляю по музею и вижу Джека Минноу. Он опять с виноватым видом направляется к Залу поминовения. Никто не ходит в это священное место каждую ночь, даже самые благочестивые граждане. А Джек Минноу и подавно.

Он что-то прячет в ночи. И что бы то ни было, я вытащу это на свет божий.

Глава девятая

Мне снится Оскар. Я вижу его лежащим на больничной койке. Сиделки качают головами и говорят, что он умер, затем накрывают его белой простынёй. Я кричу и стаскиваю ткань, но под ней лишь маска – вместо лица только маска. Срываю маску, и мне ухмыляется Сана.

– Мёртв? Жив? В Фетерстоуне это неважно. – Её губы растягиваются в отвратительной усмешке. – Иди ко мне, Леора. Возьми меня за руку и иди за мной.

Сана возвышается надо мной. Огромная, чудовищная… Воительница. Она протягивает мне руку.

И я протягиваю свою в ответ.

* * *

Я просыпаюсь, так и не увидев, что будет дальше, – соприкоснутся ли наши руки? Больше мне не уснуть. Я жду рассвета, мысленно разрисовывая кожу Обеля знакомыми метками. Я сделаю его идеальным.

* * *

На третий день Обель уже совсем другой. Он похож на себя прежнего. С чистотой к нему вернулось достоинство. Охранники уже принесли чернила, краски и кисточки всех размеров. Обель торопливо завтракает: ему не терпится начать. Я с облегчением выдыхаю. Вот таким я и помню Обеля.

Начинаю намечать контуры меток. Некоторые линии всё ещё видны на коже Обеля, а на пустых островках я делаю рисунки по памяти или следуя его подсказкам.

– Линии должны быть чёткими, Леора, – напоминает Обель, следя за каждым моим движением. – Ласточку сюда… Нет, чуть выше, на мышцу, тогда она будет двигаться. Теперь правильно.

Я чувствую, что Обелю хочется самому нарисовать все знаки, однако ему подрезали крылья и осталось только полагаться на меня.

Рисовать на коже совсем не то же самое, что делать татуировки. Я постоянно сдерживаюсь, чтобы не вытереть чернила, стоит мне отнять кисточку от тела. Я учусь по-новому работать с кожей, учу её язык, ощущаю её сопротивление и мягкость. Крови нет. Как и боли. И мне не хватает этих жгучих укусов, неизбежных спутников моей работы. Не хватает проникновения вглубь. Метка значит так много, потому что с каждым вздохом, прикушенной губой и сдавленным стоном мы сживаемся с новым знаком, становимся достойными новой метки. И боль очень важна.

Кожа вспухает, тело восстаёт против вторжения, раны затягиваются корочкой, а неловко коснувшись рукой, на которой недавно выбили метку, стола или просовывая её в рукав куртки, ты вспоминаешь о боли и новом знаке. Разве сравнить с вытатуированными линиями следы так быстро высыхающих чернил? Такие знаки не заслужены по-настоящему.

Однако Обель заслужил гораздо больше, чем эти рисунки.

Глава десятая

Утром Мел сама заплела мне волосы. Она туго стягивала пряди, приговаривая, что я должна выглядеть прилично.

– Прилично для чего? – спрашиваю я, но Мел не отвечает и дрожащими руками старается поскорее покончить с причёской.

Три дня прошли, и сегодня я узнаю, ради чего затеяли всю эту историю с Обелем.

Мне дали новую одежду. Ничего яркого и вычурного, не как кожаная с позолотой униформа Мел, которая так ей идёт и идеально на ней сидит. Зато чистую и опрятную. Меня одели неприметно, чтобы я не выделялась из толпы. Ну и хорошо.

Я слегка подправляю рисунки на Обеле, наношу последние штрихи, и вместе мы идём следом за Мел. Трое охранников ведут нас через лабиринт туннелей к правительственному зданию. По дороге к нашей маленькой процессии присоединяется служитель закона, чиновник. Взглянув ему в лицо, я с трудом сдерживаюсь, чтобы не охнуть в голос. Это Карл, Карл Новак, мой давний соперник. Когда-то мы вместе учились в студии у Обеля. Потом Карл в минуту ярости поднял на меня руку. И он же пытался предупредить меня перед церемонией взвешивания папиной души.

Когда наши взгляды встречаются, Карл едва заметно качает головой: просит сделать вид, будто мы не знакомы. И я послушно опускаю голову и смотрю под ноги.

«А Карл быстро сделал карьеру – ему доверяют сопровождать преступников вроде нас с Обелем».

Проходя по коридорам, я оглядываюсь в поисках Верити. Она принесла мне в Фетерстоун послание от Лонгсайта. Её покоробило моё сочувствие пустым. А я с ужасом слушала её дифирамбы мэру. В тот раз казалось, что мы расстались навсегда – окончилась дружба, которая так помогала мне в жизни.

«Что же теперь: мы всё ещё подруги или место добрых чувств заняла ненависть?»

Мы стоим перед массивными дверями, за которыми шумит городская площадь. Руки Обеля скованы за спиной, и я вижу, как он сжимает и разжимает левый кулак, будто готовится к драке. Сломанная правая кисть безвольно висит.

«Почему Лонгсайт выбрал Обеля? Да, когда-то он был лучшим чернильщиком в Сейнтстоуне, но сейчас не удержит иглу. Почему бы мэру не пригласить любого чернильщика из городской администрации?»

В мои мысли врывается музыка и приветственные возгласы толпы. На площади царит праздничное настроение. Солнце светит, в синем небе ни облачка. Всего неделю назад мэр Лонгсайт привёл меня сюда и показал всем как военный трофей. И тут же сам упал, залитый кровью.

«А потом он поднялся, забыла? – тихо напоминает голосок в моей голове, и я вздрагиваю. – Это обман, хитрость, – убеждаю я себя. – Но как он это сделал?»

Джек Минноу подходит и останавливается рядом с Обелем.

«Вот бы узнать его тайну. Он слишком силён, и мне слишком страшно».

Когда в окружении телохранителей прибывает мэр, двери распахиваются, и я едва не падаю навзничь от криков толпы.

На площади возвели помост, по его сторонам установили огромные колонки. Всюду, куда хватает взгляда, алый бархат. Похоже, намечается что-то важное.

Сначала выходит мэр со стражами, за ним по пятам ‒ Джек Минноу. А нас с Обелем и Мел Карл и другие охранники оттесняют к боковой двери. Через неё мы и выходим, часто моргая на ярком свету. Мы за сценой, толпа нас не видит, однако нам достались лучшие места на этом спектакле. Я не упущу ни единой детали, даже если очень захочу.

Джек Минноу подходит к микрофону, установленному у внешнего края сцены, точно посредине. Он просит тишины:

– Граждане Сейнтстоуна! Прошло совсем немного времени, с тех пор как всё изменилось. – Тёмные глаза Минноу рыскают по толпе. – С тех пор как случилось чудо. – Толпа сдавленно охает в унисон. Значит, они видят в этом чудо. – У вас наверняка есть вопросы. И наш лидер пришёл, чтобы на них ответить. Раскройте ваши сердца и умы – вы услышите новое слово от нашего великого вождя. Он, единственный из живущих, победил смерть!

Толпа ревёт, и я отступаю на полшага. Жители Сейнтстоуна всегда были в плену очарования Лонгсайта, но это что-то новенькое. Восхищение, безумное поклонение. Он стал их спасителем, воплощённым божеством. Люди смотрят на него с исступлённым обожанием.

Мэр Лонгсайт стоит неподвижно, как статуя, впитывает восхищение, одновременно жестом умоляя о тишине. Люди не умолкают, но стоит мэру произнести первые слова, как на площади воцаряется тишина.

– Вам многое пришлось вынести по моей вине, – произносит Лонгсайт. – Я с трудом представляю себе ужас, который вы испытали совсем недавно при виде вашего лидера в крови, павшего на площади от удара убийцы. – Из толпы доносится гул, грозный, разрастающийся. – И всё же, друзья мои, я жив. – Гул превращается в крики радости, и Лонгсайт благодушно оглядывает собравшихся. – Вы дали мне новую жизнь! – восклицает мэр. – Предки говорили со мной. Они увидели вашу веру и преданность и вознаградили вас. Наступает новая эра – время надежды, перемен и побед!

Толпа вновь взрывается приветственными криками, а я поворачиваю голову, чтобы взглянуть на Мел. Она хмурится – если Лонгсайт разговаривал с предками, ей он должен был сообщить об этом первой.

Мэр снова обращается к слушателям:

– Стиснутый в когтях смерти, я услышал голос, и он передал мне послание, очень ясное и простое. Я мечтал поделиться с вами новым откровением. Однако мне пришлось дождаться подходящего момента. Мне было ниспослано новое учение, а в нём – добрые вести для всех нас.

Рядом со мной замирает Мел, затаив дыхание. Мэр выжидает. Тишина множится, разрастается.

– Вы благочестивые люди, – наконец говорит мэр. – И всё же в вашей жизни есть страх. Вы боитесь, что однажды всех ваших меток окажется недостаточно. Что, несмотря на все наши знания и учёность, грехи нас настигнут. А что, если я скажу вам: «Впереди вас ждёт лишь мир, и я могу спасти вас, отпустить грехи до судилища, очистить ваши души»? Вы мне поверите? Пойдёте ли вы со мной, чтобы насладиться этой благословенной свободой?

В моей груди рождается предательская надежда, как червь, выползающий из трупа.

«Да, – думаю я. – Пусть будет ясность: план, указатели и чистая дорога».

Знай наверняка, что меня запомнят, а моя душа будет достойна вечности, я бы ухватилась за такую возможность обеими руками и ни за что не упустила бы её. Я вижу, как эта надежда сияет в глазах каждого на площади. Страждущие рты открываются в благоговейном трепете, готовые получить щедрый подарок, который предлагает им мэр Лонгсайт.

Я с трудом сглатываю подступивший к горлу ком. Яд бывает сладок, будто мёд, но всё равно убивает.

«Подожди и посмотри, что будет, Леора, – напоминаю я себе. – Потерпи».

– Что тяготит вас? – спрашивает мэр Лонгсайт и молчит так долго, что мне кажется, ему и не нужен ответ. – Мы ставим знаки на телах, чтобы освободить наши души. Но разве вы не чувствуете, как тяжелы чернила на коже, те, что говорят всем о вашем коварстве и обмане? Не чувствуете, как тяжело струится кровь по жилам?

Мэр бросает взгляд на левую руку – его кожа чиста, на ней нет ни единой метки наказания. Люди в толпе смотрят на свои руки, пересчитывают метки. Своим особым рассеянным взглядом из-под ресниц я смотрю на тех, кто стоит неподалёку.

У охранника справа на бицепсе вычернены имена детей. Я ясно вижу, как ему стыдно за то, что недавно он грубо накричал на сына.

У женщины в первом ряду на ключице татуировка – ряд драгоценных камней. Когда-то она украла браслет у родной сестры.

Мы все виновны.

Помню, как Обель говорил о метках и нашей жизни: «Не бывает плохого или хорошего, чёрного, белого или даже серого. Есть разноцветные полосы, и они складываются в нечто удивительное и прекрасное для каждого». Однако, оглядываясь вокруг, я вижу лишь топливо для огня во Дворце правосудия. Повсюду на коже запечатлены тайные грехи.

Эти души не заслуживают поминовения в вечности. Эти души не стоят спасения.

Мы виновны. Нас будут судить. Мы получим то, что заслужили.

«Нет, Леора, – говорю я себе, стряхивая оцепенение, в которое вогнал меня Лонгсайт против моей воли, – ты не просто листок со списком пороков и добродетелей. Знаки на коже не расскажут обо всём. Они не скажут и половины правды».

Я оборачиваюсь к помосту. Лонгсайт кивает кому-то, и двое охранников выводят на сцену человека.

«Это сцена, – напоминаю я себе, – обыкновенная сцена. Театр».

Измождённый мужчина дрожит от страха. Широко раскрытыми глазами он оглядывает толпу, его подбородок нервно дрожит. Мужчину подталкивают к мэру, и Лонгсайт отступает на шаг, давая пленнику подойти к микрофону с другой стороны.

– Как тебя зовут? – спрашивает Лонгсайт.

В его глазах таится улыбка.

– Филипп. Ф-филипп Ноулз, – склонившись к микрофону, произносит человек.

– Ты заключённый из тюрьмы Сейнтстоуна. Скажи мне, Филипп Ноулз. Скажи нам всем: что ты сделал? – Так разговаривает учитель с нерадивым учеником, спокойно и уверенно. – Не молчи, Филипп. Как ты оказался в тюрьме? Расскажи нам.

Мужчина бросает тревожный взгляд на толпу:

– Я… я украл еду… на рынке. Меня догнали, схватили… Я ударил Джонатана Делани, бакалейщика. Сломал ему челюсть. С тех пор он не может работать.

Люди неодобрительно ворчат: в Сейнтстоуне не приемлют насилие.

– Понимаете, моя дочь заболела, – отчаянно пытается объяснить мужчина. – Я должен был о ней заботиться, а работать не мог. У нас ничего нет. Я не хотел…

Однако оправдания тонут в свисте и улюлюканье зрителей. Жители Сейнтстоуна не сочувствуют тем, кто не может работать, не может за себя платить, не приносит пользы.

– Чего заслуживает Ноулз? – спрашивает мэр Лонгсайт, как будто входя в роль актёра в пантомиме или шоу иллюзионистов.

Из толпы доносятся выкрики:

– Метку! Метку! Метку!

Люди требуют пометить воришку широкой красной линией, как всегда метят за грабежи и разбой. Но вот слышится и другое слово, страшное:

– Знак вóрона!

Преступника хотят не просто пометить, его хотят забыть. Толпа будто превращается в стаю собак, выкрики звучат как лай и вой.

Лонгсайт с улыбкой поднимает руки, призывая к тишине.

– Знак вóрона? Прошу вас, будьте милосердны. – Он говорит с толпой, как с детишками, которых приходится успокаивать без особого желания, а не как со взрослыми мужчинами и женщинами, требующими уничтожить душу человека. – Однако вы правы, грех нельзя оставить безнаказанным. – Лонгсайт говорит медленно и очень чётко произносит каждое слово. Звук его голоса действует на толпу умиротворяюще, крики стихают, люди готовы выслушать решение лидера. – Что, если есть способ наказать этого человека за преступление, не отметив его знаком преступника? Указать ему путь через искупление к прощению и свободе?

Я сдвигаю брови. Лонгсайт говорит о невозможном. Единственный способ освободить человека – начертать его грех на коже, поставить на его теле метку.

Мел вдруг закрывает приоткрытый рот ладонью. Что же она такого увидела, я никак не пойму.

Двое стражей подходят к Обелю, снимают с него наручники и вежливо подталкивают за плечи к сцене.

«Как красиво получились метки на Обеле». – Гордость профессионала маленьким огоньком греет меня изнутри. При взгляде на Обеля никто не усомнится в его прекрасном самочувствии. Только я замечаю, как изменилась его осанка, как тяжело ему даётся каждый шаг.

Обель поднимается на сцену в сопровождении Джека Минноу. Там уже приготовлены все инструменты чернильщика и два стула. Обель садится на один из них и спокойно оглядывает толпу.

Пленник-воришка принимается тихо плакать.

Обель коротко кивает Минноу, давая понять, что готов к работе, и мэр Лонгсайт обращается к пленнику:

– Мистер Ноулз, вы признаёте свою вину?

– Да, мэр Лонгсайт. Я признаю свою вину, – едва слышно отвечает тот.

– И вы признаёте, что ваши действия заслуживают, а вернее сказать, требуют наказания?

– Да, признаю, – выдыхает Ноулз в микрофон, и его слова разносятся по всей площади.

– Ты веришь мне, Филипп Ноулз?

Странный вопрос. Филипп Ноулз медлит с ответом – очень храбрый поступок.

Люди переминаются с ноги на ногу и покашливают. Тишина их тревожит.

– Я… я верю вам, мэр Лонгсайт.

В этих словах звенит сталь. Правая бровь на лице Лонгсайта вздрагивает.

– Мудрый ответ. – Мэр загадочно улыбается. – А теперь скажи, Филипп, ты боготворишь меня? – Мужчина молчит, однако толпа разражается радостным рёвом, и Лонгсайту этого довольно. – Если другой заберёт ваши печали, возьмёт на себя вашу вину, потому что к нему предки благосклонны куда больше, чем к вам? Если вашу метку нанесут другому, поставят знак на его коже, и ваш грех войдёт в его кровь? Если другой сделает всё это, вы станете его боготворить?

Толпа уже вопит, люди топают, сцена раскачивается, а у меня в ушах звенит от хвалебных криков.

«Да. Его станут боготворить».

Глава одиннадцатая

Джек Минноу выходит вперёд:

– Народ Сейнтстоуна! Я призываю вас в свидетели и прошу рассказать всем, что вы увидите. Поведайте об этом дне вашим детям, а они передадут своим.

Филиппа Ноулза оттесняют в сторону, а мэру на плечи набрасывают пурпурную накидку. Голову Лонгсайту покрывают короной из алых роз. Мэра ведут к стулу, и лепестки роз падают ему под ноги.

Когда Лонгсайт опускается на стул рядом с Обелем, накидка струится по его плечам, будто потоки воды или, точнее, как реки крови. Обель высвобождает левую руку мэра и придвигается ближе. Я вижу, как он тянется за бритвой, чтобы подготовить кожу мэра. Обель действительно собирается сделать ему татуировку.

Джек Минноу умащивает ступни мэра благовонным маслом, и опустившаяся на колени толпа поднимается.

Пронзительно, будто насекомое, жужжит машинка чернильщика, и Обель опускает иглу в чернила. Он держит руку Лонгсайта, натягивает кожу. Несмотря на сломанные пальцы, у Обеля получается хорошо. Игла с тонким свистом вгрызается в кожу, и мэр Лонгсайт коротко втягивает воздух, ощутив укус.

На коже постепенно появляется широкая красная линия. Знак вора.

Я погружаюсь в аромат розовых лепестков, смешанный с ароматом благовоний – густой и чарующий. Машинка чернильщика стихает. Я знаю, что будет дальше, – Обель себе не изменит. Он протрёт татуировку дезинфицирующей жидкостью и наложит повязку. Вскоре мэр Лонгсайт поднимается, и вместе с ним встают остальные.

Люди видят руку мэра, обёрнутую прозрачной плёнкой. Они вдыхают аромат благовоний и растоптанных розовых лепестков и прославляют своего лидера. Он занял место преступника и принял его наказание. Настал новый день, новое учение, новая эра.

Глава двенадцатая

– И что он собирается делать? – горько спрашиваю я, когда мы с Мел входим в её кабинет. – Примет наказание за всех воришек, сидящих в тюрьме?

Я изо всех сил делаю вид, что меня не так уж и поразило произошедшее на площади. Хотя должна признаться, поступок Лонгсайта меня ошеломил. Мэру поставили знак преступника. Лонгсайт взял на себя грех другого человека. Однако теперь, вдали от площади, я мыслю более чётко. Толпе показали спектакль. Может, Лонгсайт и верит, что бессмертен, однако он всегда был очень прагматичен. А значит, у него есть серьёзные причины действовать так, а не иначе. Сегодняшнее представление непременно должно принести нашему мэру выгоду.

Мел безмолвно замерла за письменным столом. Она слышит меня, но будто бы издалека. Рассказчица смотрит прямо перед собой, её рука покоится на расписанном под мрамор блокноте. Мел как будто чего-то ждёт. Спустя несколько долгих минут она явно приходит к какому-то решению и пронзительно смотрит на меня.

– Помнишь ту легенду… – произносит она. – Ты рассказывала мне о короле по имени Метеус…

Я киваю.

– Ты говорила, что есть и другие истории. Легенды пустых.

В её взгляде смешались ожидание и беспокойство.

– Почему ты спрашиваешь? – Рассказчица не из тех, кто задаёт вопросы. Обычно она знает все ответы. И меня вдруг охватывает гнев. Я злюсь на Мел. – Я-то думала, ты сама всё знаешь.

Она молча смотрит на меня, уголки её губ приподнимаются в мимолётной улыбке.

– С чего бы мне доверять тебе эти легенды? – спрашиваю я.

– Я очень многого не знаю, Леора Флинт, – холодно отвечает Мел. – И готова это признать. Мудрость начинается именно с такого признания. Мир слишком велик, и на свете много такого, чего мы никогда не узнаем или не поймём. – Она проводит пятернёй по кудрям и насмешливо улыбается. – А вот ты, Леора, всего раз покинула родной город и уже считаешь себя умнее всех. Ты как пёрышко: считаешь, что свободна, однако летишь туда, куда несёт тебя ветер. И не говори мне о знаниях, страхе, правде и вере. Тебя влекут интересные истории, тепло очага, улыбка, симпатичное лицо. Ты порхаешь от друга к другу, а потом удивляешься, почему вдруг осталась одна.

В наступившей тишине черты лица Мел смягчаются:

– Ты мне нравишься. Мне нравится то, что я вижу в тебе. Ты дала мне надежду. Я говорила, что ты не такая, как все, и я верила… по-прежнему верю, что это так. Но теперь пришло твоё время действовать. Моих знаний не хватает. Я ищу правду, и мне нужна твоя помощь. – Рассказчица подаётся вперёд, её лицо вспыхивает. – Расскажи мне их легенды, – тихо просит она. – Мне кажется, в них есть что-то важное.

И тогда в маленькой комнате – Мел сидит за столом, я на подушках у стены – я мысленно открываю книгу, которая хранится в моей памяти, и рассказчица становится слушателем:

– В лесу, неподалёку от селения, стоял дом дровосека…

Глава тринадцатая

Я рассказываю Мел легенды, которые она и так знает, но с другой точки зрения. Историю о сёстрах, выросших в лесу. Одна из них стала принцессой, а другая удалилась в изгнание. Только на этот раз злая ведьма – сестра с татуированной кожей. Рассказываю о возлюбленных – во второй раз мои слова звучат даже страшнее. Нейт – наш Святой, но увиденный иначе, скорее шпион, чем спаситель. Спящая принцесса вырывается из-под власти родителей и рушит стены замка. Дар отдают братьям, которые ничего не знают о сердце обманщика.

Мел наливает чай из высокого чайника и опускает в каждую чашку по янтарному шарику мёда. В ожидании, когда мёд растает, она помешивает чай ложечкой.

– Этот напиток хорошо смягчает горло, – говорит она, протягивая мне чашку.

Я говорила долго, ощущая тепло в груди и желание не только щедро поделиться сокровенным словом, но и защитить легенды, рассказав их правильно. Мел слушала, прикрыв глаза, она улыбалась и кивала, смахивала слёзы – она всей душой принимала старинные трогательные истории, как могла их принять только рассказчица.

Мы молча пьём чай, а недавно произнесённые слова бурлят между нами океаном историй.

Осушив чашку, Мел убирает блокнот и ручку в ящик письменного стола, запирает его на ключ. Затем она встаёт из-за стола и подаёт мне руку, помогая подняться с подушек.

– Идём, – говорит Мел. – Я хочу тебе кое-что показать.

Мы подходим к потайной лестнице, и, мне кажется, я догадываюсь, куда мы направляемся, – в комнату, где хранятся книги из кожи рассказчиков. Дверь открывается со сдержанным вздохом: наверное, сюда не часто заходят гости. Комнату наполняет густой аромат старинных книг, от которого становится как-то теплее. Здесь на вечном хранении стоят драгоценные книги из кожи. Старинные легенды нужны нашему народу, мы должны помнить их и передавать из поколения в поколение.

Из года в год истории звучат одинаково, почти слово в слово. Однако каждый рассказчик или рассказчица носит на своей коже иллюстрации к легендам. В этих книгах отражена вся наша история. Легенды не меняются. И мы должны их помнить.

Однажды, ещё когда я была ученицей, Мел уже приводила меня в эту комнату. Тогда моя наставница считала, что у меня есть способности, даже размышляла, что могло бы получиться из меня в будущем. Помню, как в тот раз Мел поглаживала корешки книг, а я грустно думала, что после смерти от рассказчицы останутся только рисунки к историям, которые и придумала-то не она. Уже тогда моя вера дала трещину.

На этот раз Мел подходит к книжному шкафу, приседает и надавливает на нижнюю деревянную планку. Открывается потайной ящик, и Мел вынимает из него деревянный сундучок.

– Тебе захочется коснуться того, что внутри, – предупреждает она. – Но ты лучше не трогай.

Расстегнув металлическую пряжку, Мел поднимает крышку сундучка и очень осторожно убирает лоскут льняной ткани, под которым скрыто содержимое. Рассказчица отступает, давая мне рассмотреть то, что лежит в сундучке.

«Лоскут кожи», – молнией проносится в голове.

В потайном ящике лежит лоскут кожи размером не больше моей ладони. Если приглядеться, видны отметины там, где этот тонкий и выцветший лоскут с загнутыми кверху краями прижимали во время сушки. Мел была права: мне отчаянно захотелось до него дотронуться. Этот кусочек кожи не похож на те, из которых сшиты наши книги, – он толще и грубее выделан. На ощупь он наверняка шероховатый и жёсткий.

Я склоняюсь над ящиком, и Мел тут же предостерегающе придерживает его рукой. На коже видны тонкие волоски и мурашки, как будто человека охватил озноб. Этот лоскут почти не обработан – кожа не разглажена, волоски не удалены. Наверное, он лежит здесь очень давно или ему с самого начала не уделили внимания.

Но самое удивительное – рисунок на этом кусочке кожи. Потому что я его уже видела.

Я украдкой бросаю взгляд на свой живот, как будто опасаясь, что рядом с необычным лоскутком кожи моя одежда станет прозрачной. Ведь тогда Мел наверняка заметит проступивший на мне очень чёткий силуэт той же метки, на которую сейчас мы смотрим вместе.

Две женщины, стоя лицом к лицу, держатся за руки.

Сёстры.

Они часто мне снятся. Их лица одинаковые – ведь они близнецы, однако их тела разные, как день и ночь. Мория и Белия – сёстры, и выбранными ими судьбами мы следуем с давних времён. Одни покрывают тела знаками, подобно Мории, другие остаются пустыми, как Белия. Каждую из сестёр почитает один народ, а другой – проклинает. Когда я вижу их в снах, сёстры всегда очень печальны. Однако это лишь сны.

– Когда этот знак обнаружили, разразилась самая настоящая буря. – Мел улыбается, но в её взгляде тревога.

– Что означает эта метка?

– Это символ воссоединения сестёр. В конце концов они встретились: Мория (с кожей, покрытой знаками) и Белая Ведьма…

– Белия, – прерываю я Мел. – Её звали Белия.

– Белия… – кивает рассказчица. – Её кожа оставалась нетронутой, пустой. И всё же этот рисунок свидетельствует о том, что в конце жизни и владычества сёстры снова встретились. Быть может, даже помирились.

– Невероятно, – шепчу я. Мне так хочется коснуться этого лоскутка кожи, – хоть раз! – что кончики пальцев даже покалывает. – Ты полагаешь, что этот рисунок взят из книги?

– Да, из очень старой книги. Считается, что этот лоскут кожи из книги рассказчика, который жил во времена правления Мории, и это иллюстрация к последней главе легенды о сёстрах… Однако есть и другая теория, пожалуй, фантастическая, – стараясь говорить беспечно и даже легкомысленно, добавляет Мел. – Поговаривают, что этот лоскут из кожи самой Мории, и это было её последнее обращение к подданным.

Едва дыша, я молча смотрю на Мел.

– Послание Мории… Признание, – выговариваю я. – Знак того, что сёстры воссоединились в прошлом, а значит, пустые и отмеченные могут примириться снова.

Мел смотрит на меня, полуприкрыв голубые глаза.

– Но если сёстры помирились, – думаю я вслух, – то это было бы всем известно, правда? И мы не жили бы так, порознь, будь у нас другой, лучший путь…

Выговаривая эти слова, я вспоминаю о Сане – она морила свой народ голодом, чтобы склонить людей к войне. А есть и Джек Минноу, глаза которого вспыхивают, лишь стоит ему почуять кровопролитие. Даже если указать таким путь к миру, они всё равно выберут войну.

– А как ты думаешь, – спрашиваю я у Мел, – чья это кожа?

– В самых смелых мечтах мне хочется верить, что это рисунок с кожи Белии, – задумчиво отвечает Мел и пожимает плечами, заметив мой изумлённый взгляд. – Да, Белия пришла к сестре, покаялась и воссоединилась с Морией, признав её своей владычицей.

– И этого ты желаешь всем пустым? Даже теперь?..

– Я молюсь, чтобы они раскаялись, – кивает рассказчица. – В покаянии их надежда.

Я с удивлением ощущаю, как к горлу подкатывает ком.

– У пустых есть надежда, – отвечаю я, и в памяти всплывают камешки из Фетерстоуна, озеро и лицо Фенна, выходящего из воды. Я вспоминаю, как умерла Руфь, и голоса пустых взмыли ввысь, провожая её душу в последнее странствие. – У них своя жизнь, хоть и не такая, как у нас. У них тоже есть вера. Пусть их легенды немного другие, но неверно называть их ложными или ошибочными. Они просто другие.

– Иногда мне кажется, что в твоих словах есть смысл, Леора. – Прикусив губу, Мел закрывает сундучок и задвигает на место потайной ящик. – И когда я думаю, что это может значить для меня и моего народа, то прихожу в ужас.

Глава четырнадцатая

Лёжа в ночной тьме, я дожидаюсь, пока все уснут, весь мир погрузится в тишину, и думаю о Джеке Минноу: «Интересно, что он делает каждую ночь в Зале поминовения?»

Мел долго не ложилась, из-под двери её спальни выбивалась узкая полоска света, но в конце концов рассказчица уснула.

Я выскальзываю из кабинета Мел, неслышно прикрыв дверь, и направляюсь к лестнице в музей.

Вот и фойе. С площади в окна пробивается тусклый свет фонарей. Подёргав дверную ручку, я убеждаюсь, что здание заперто. Один за другим я выдвигаю и просматриваю ящички письменного стола, за которым обычно сидит смотрительница музея, но тщетно – ничего интересного не попадается.

Когда один из ящиков захлопывается слишком сильно, на столе падает стакан для ручек и карандашей. Среди скрепок и точилок мелькает ключ, и я сдерживаю рвущийся наружу смех.

Положив ключ на ладонь, я внимательно его рассматриваю. Ключик серебристый и необычной формы: «Интересно, какой замок он откроет?» Оглядевшись, я иду вглубь музея, пытаюсь открыть двери в библиотеку, но ключ не подходит. Медленно ступая по периметру зала, я чувствую, как меня переполняет надежда.

Одна комната за закрытой зелёной дверью манит меня. Как не хочется браться за дверную ручку… Я же знаю, что увижу. Там ничего не изменилось. Изменилась я. И оттого теперь всё иначе.

Дверная ручка холодная на ощупь. Даже не вставив ключ в замочную скважину, я знаю, что он подойдёт. Короткий поворот ключа, тихий щелчок, глубокий вдох – и я толкаю дверь, страх сгущается в моей груди упругим комком. Сухой, затхлый воздух коробит горло, и я откашливаюсь. Комната выглядит заброшенной, но сюда же приводят детей – вот и карандаши, и тетрадные листки на дощечках-пюпитрах, кто-то даже позабыл шапку. Конечно, никто не отменит школьные экскурсии, ведь это так важно, настоящий обряд посвящения, а теперь детям Сейнтстоуна ещё важнее услышать эту историю. Их необходимо убедить, они должны быть совершенно уверены, что враг у ворот. А врага следует рисовать страшным, бесчеловечным и невероятно жестоким, чтобы потом постоянно напоминать, как близок этот враг. Всё очень просто.

Стеклянные витрины расположились вдоль стен. За поблёскивающими стёклами тьма. Я знаю, что там лежит: нож с засохшими пятнами крови, отрезанная рука и письмо-проклятие – доказательства. Всё готово, чтобы убедить посетителей музея: пустые – злодеи, а отмеченные – невинно пострадавшие. Мне совсем не хочется подходить к грозным витринам, но и в середине зала стоять страшно.

Приблизившись к аквариуму в центре, я заставляю себя взглянуть на экспонат. Тело человека в тускло мерцающей жидкости раньше приводило меня в ужас, ведь это было не просто тело… а улика. Глядя на него, мы должны были убедиться в злодействе пустых и нашей победе. Я никогда не задумывалась, кем был этот человек при жизни, как он умер. Этот мужчина был всего лишь символом, призванным устрашить любого зрителя, и больше никем. «Бойтесь пустых!» – будто бы говорил он.

Я протягиваю руку и касаюсь холодного стекла. По моим щекам катятся слёзы и падают на верхнюю крышку аквариума. Как капли дождя на окно.

«Интересно, слышит ли он там, в воде, как стучат по стеклу мои слёзы: кап-кап-кап?»

На месте этого мужчины мог оказаться любой житель Фетерстоуна: Фенн, Соломон, Тания, Галл. Обыкновенный мужчина без единой метки на коже, а мы превратили его в чудовище. Похваляемся, что не боимся смерти, а сами упиваемся ужасом, в который нас вгоняет один взгляд на мёртвое тело этого человека. Помню, как ещё в школе мы склонялись над этим стеклянным саркофагом и опирались о него, будто об стол. Мы писали, болтали и прикусывали кончики карандашей и ручек. Могила этого человека была для нас не более чем мебелью, чем-то совершенно обыкновенным и даже полезным – ведь нам нужно было на чём-то писать.

Я прерывисто вздыхаю и шёпотом прошу у этой безымянной души прощения. В памяти вдруг всплывает кое-что из давно прошедших школьных дней, и, будто во сне, я направляюсь к тяжёлой чёрной шторе в углу. Учителя не раз напоминали нам, где в музее запасной выход, и рассказывали, что делать, если услышим пожарную тревогу.

Там, за шторой, дверь, я точно помню. Она запирается изнутри на засов, который легко отодвинуть даже моими дрожащими руками. Осторожно приоткрыв дверь, я застываю – там, снаружи, кто-то есть.

Паука замечаешь даже краем глаза, чувствуешь его, ещё не видя. Именно так я ощущаю присутствие Джека Минноу. Я его терпеть не могу, но очень хорошо знаю: как он говорит, как он двигается. От него всегда хочется убежать, спрятаться, скрыться, в то же время меня к нему тянет. Он загадочный. Наверное, таковы все хищники. Они приманивают жертву, и она идёт к ним в пасть, даже если разум кричит: «Беги!» Однако сейчас сила на моей стороне, ведь Минноу не догадывается, что я его вижу. Он спешит в Зал поминовения, и я бесшумно следую за ним. Пришло моё время.

В Сейнтстоуне верят, что ты не забыт, пока твоё имя произносят. Маме доверяли быть чтицей в Зале поминовения, произносить имена умерших. На пороге зала у меня перехватывает дыхание: «Что, если мама сейчас здесь и я её увижу?» Но нельзя показываться, выходить из укрытия, что бы ни произошло. Здесь я всего лишь тень – и больше ничего. Иначе нельзя.

Мама не раз брала меня в Зал поминовения, когда приходила её очередь читать имена. Иногда мне нравилось: меня охватывала сонная магия этого места. А порой я здесь просто скучала: уж лучше бы осталась поиграть дома.

За долгие часы, проведённые в Зале поминовения, я хорошо выучилась сидеть тихо и никому не мешать. Люди приходят в этот зал, чтобы услышать имена родных и друзей, зажечь свечу или вознести молитву. Им нельзя мешать, отрывать от размышлений и воспоминаний. И я привыкла прятаться в тёмных уголках, рисуя или придумывая себе игры. Забыть тайники, где скрывалась ребёнком, невозможно. А вот спрятаться в них теперь, взрослой, гораздо труднее.

Заглянув украдкой в Зал поминовения, я вижу чтецов – они негромко произносят имена. В детстве эти ритмичные звуки не раз меня убаюкивали. Вот и Минноу, на одном из последних рядов. Он склонился вперёд, упёрся локтями о колени: так обычно сидят все, возносящие здесь молитвы.

Стараясь ступать бесшумно, я пробираюсь поближе к нему. В зале для посетителей расставлены не длинные скамьи, как во Дворце правосудия, а небольшие табуреты. Скорбим мы поодиночке: никто не в силах разделить горе потери. У стен, неподалёку от выхода, ровными рядами составлены и уложены дополнительные табуреты и стулья, чтобы хватило на всех, если вдруг посетителей будет больше обычного. Я никогда не видела, чтобы эти запасные стулья расставляли, зато за ними было удобно прятаться. Можно незаметно застыть рядом, смотреть и слушать. Вскоре голоса чтецов отодвигаются на второй план, превращаясь в едва различимый негромкий шум. Губы Минноу шевелятся, и я подаюсь вперёд, навострив уши.

«Успокойся. Не слушай, как грохочет кузнечным молотом сердце», – мысленно говорю я себе. И вскоре до моих ушей доносится голос усталого, до предела измотанного человека.

Это голос души, потерявшей надежду. Молитва Минноу очень проста. Он снова и снова повторяет два слова:

– Дейви Минноу.

Незнакомое мне имя раз за разом срывается с губ Минноу.

«Кто это? Его брат? Сын? Отец?»

Читая мою книгу, мой список имён, я вспоминаю дорогие лица: Коннор Дрю, Мел, Миранда Флинт, давшая мне жизнь, Джоэл Флинт, мой отец.

Их имена я произнесла в тот день, когда отказалась от Сейнтстоуна. Я сказала вслух имена, стёртые из книги жизни, признанные недостойными, оставленные забвению. Тогда я вышла отсюда с высоко поднятой головой под сенью вóрона, вытатуированного на моей груди. Я была готова взлететь, как эта раскинувшая крылья птица, и оставить за спиной охи и выкрики. И самые злобные проклятия мне посылал в тот день Джек Минноу.

А теперь он здесь, что-то шепчет во тьме.

Каким-то животным инстинктом Минноу вдруг ощущает моё присутствие. Он поднимает голову, как будто знает, что я рядом. Рассуждать некогда. Набросив на голову капюшон, я срываюсь к двери. За спиной раздаются тяжёлые шаги. Он спешит следом, но я быстрее. Преследователь спотыкается о стулья, роняет их на пол. Собрав все силы, я мчусь через площадь.

У двери музея я оглядываюсь – Минноу едва поравнялся со статуей Святого. Я замираю на месте, и он тоже. Мы будто превращаемся в статуи. Невидимый магнит отталкивает нас друг от друга – Минноу не может сделать ко мне ни шагу.

Он видел меня, а я видела его. И слышала.

Мы знаем секреты друг друга и в любую секунду можем ими воспользоваться. Я не стану хранить его тайну вечно. Но пока подожду.

«Интересно, кто такой Дейви Минноу?»

Глава пятнадцатая

Во сне я птица.

Нет, две птицы. Сначала я ворон в иссиня-чёрном оперении, птица с умным взглядом, а потом я сорока, бело-чёрная, хитрая.

В обличье ворона и сороки я перелетаю с дерева на дерево, то и дело оборачиваясь, чтобы проверить, не потеряла ли меня девушка, которую я маню за собой. Я роняю к её ногам листья, камешки и семена. Я завлекаю её куда надо.

Темноволосая путешественница знает эту игру. Мы с ней играем не впервые. Я, ворон, роняю на тропинку белый камень, и девушка идёт по моим знакам. Она следит за мной с удивлением, а порой в её взгляде мелькает подозрение: как знать, враг я или друг?

Меня её сомнения не тревожат. Я не враг и не друг, а всего лишь гонец. Некоторые называют меня предвестником печали и смерти. Видят в моём появлении лишь злое предзнаменование. Они совсем меня не знают. А ведь я мудр: поднявшись над верхушками деревьев, я вижу далеко-далеко и веду за собой к новой жизни.

Та, кто сейчас идёт за мной, сама по себе очень хрупкая – тронь её, и разобьётся. У неё на коже линии, как трещинки на фарфоровой кукле. И я, сорока, должна увлечь её за собой и защитить на этом пути. Я зову её ясным, чистым голосом. Листья стелются ей под ноги золотистым ковром, прекраснее убранства в королевском дворце. Как и девушка, я люблю драгоценности и знаю, чем завоевать её сердце. Я несу не печаль, а любовь. И если девушка пойдёт за мной, то отыщет любовь бесконечную.

* * *

За ночь контуры метки на моём животе – очертания воссоединившихся сестёр – наверняка стали ещё темнее. Я в этом уверена.

Как странно, ведь сами собой метки возникали на коже Мории, а я должна бы по праву родства быть больше похожа на Белию: по крови я пустая, пустой была и моя мать, я родилась в Фетерстоуне. Однако я появилась на свет с меткой. Моё имя выступило на мне прежде, чем меня коснулись чьи бы то ни было руки.

Я была проклятием, угрозой, предупреждением. Или спасительницей. Всё зависит от того, кто рассказывает мою историю. И кто её слушает.

Мел заговаривает со мной, не дожидаясь, пока я сяду. По тому, как она произносит слова – медленно, осторожно, взвешенно, – легко догадаться: рассказчица давно собиралась задать свой вопрос, но решилась только сейчас.

– Что тебе известно о самопроизвольном письме?

Я сажусь и отвечаю ей удивлённым взглядом.

– Понятно. – Мел едва заметно улыбается. – Начнём издалека. – Я устраиваюсь поудобнее, и Мел придвигает свой стул поближе. – Помнишь, мы обсуждали рисунки к легендам, говорили, как рассказчики и рассказчицы выбирали, что и как запечатлеть на коже? – Я киваю. – Сейчас у нас всего одна рассказчица на весь город, но когда-то их было несколько, целое сообщество рассказчиков. Что-то вроде чтецов, которые произносят имена в Зале поминовений.

– Как моя мама, – говорю я.

– Правильно, как твоя мама. Среди рассказчиков были учёные, учителя, пророки и ясновидящие. Духи предков часто указывали им верный путь, особенно если требовалось объяснить старинную легенду в свете нового времени. Судя по дошедшим до нас записям, то были времена громких диспутов и нетривиальных творческих решений. Яркие личности предлагали новые пути и особое понимание мира. В то же время в Сейнтстоуне царило согласие. Была свобода. Различные взгляды сосуществовали. Многообразное общество бурно и успешно развивалось.

– Неужели? – удивлённо роняю я. – Мне всегда казалось, что в Сейнтстоуне на всё был только один правильный ответ.

Мел рассеянно улыбается.

«Понятно: сегодня она не собирается отвечать на мои колкости».

– Так вот, – безмятежно продолжает она, – самопроизвольное письмо применяли пророки и ясновидящие. Они входили в транс, а иногда просто чувствовали приближение откровения. Они записывали послание, не понимая, что пишут. Это были послания от предков.

Я широко раскрываю глаза и наконец выпаливаю:

– Но это опасно! Так кто угодно может притвориться, что с ним говорят предки. Хорошо, что сейчас ничего такого не происходит – это просто глупо!

– Именно так мне и объясняли в годы учёбы, – кивает Мел. – Я привыкла считать, что пророки и ясновидящие в лучшем случае простофили, в худшем – опасные преступники. – Рассказчица устало вздыхает. – Как и ты, я называла их глупцами. Была уверена в своей правоте, пока… – Мел откидывается на спинку стула, чтобы взять что-то с письменного стола… записную книжку, блокнот, который повсюду носит с собой. – Пока это не случилось со мной.

Я застываю с открытым ртом. Мел произносит последнюю фразу невозмутимо, однако в то же время явно смущена, гордится тем, что с ней случилось, и немного нервничает. Мел верит, что с ней действительно говорили предки.

– Всё началось в тот день, когда на мэра Лонгсайта напали. На столике возле кровати я всегда держу блокнот. Когда в голове роятся мысли, их хочется записать – так я легче засыпаю. Той ночью мне было о чём подумать. Я записала, что случилось: на мэра напал пустой – убийца, и Лонгсайт умер; горожане были опечалены, Сейнтстоун в потрясении замер. Потом я уснула. – Мел склоняется ко мне и продолжает: – Утром, когда я проснулась, блокнот оказался рядом со мной, несколько страниц были исписаны моей рукой.

Мел показывает мне рукописные строчки – она действительно исписала не одну страницу.

Помолчав, я отвечаю:

– Наверное, ты переволновалась и написала это в полусне, сама не подозревая. Чего только мы не делаем в таком забытьи. Моя мама, например, складывала высушенное бельё.

Не знаю, кому больше нужны мои объяснения, Мел или мне, но вся эта история выбивает меня из колеи.

– Я так себе и сказала, – кивает Мел. – И даже не стала читать те последние несколько страниц. Закрыла тетрадь и решила, что мне всё приснилось. В конце концов, мэра только что зарезали, к чему тратить время на пустяки? Однако прошлой ночью случилось то же самое.

– Какое совпадение! Как раз вчера мэр Лонгсайт устроил своё представление, – медленно выговариваю я.

– И тогда я прочитала все эти страницы, – тихо говорит Мел. – Это оказалась одна и та же история, написанная дважды. Слово в слово. – Побледневшая рассказчица умоляюще смотрит на меня округлившимися глазами. – Леора, я не выдумываю, это правда.

«Мел теряет куда больше, чем приобретает, так откровенничая со мной. Ей эта история может здорово повредить, люди усомнятся в её таланте и власти. Над ней станут насмехаться. Мэр вполне может лишить её титула рассказчицы и сделать так, чтобы её голос потерял всякое влияние на жизнь и учение Сейнтстоуна. Мел могла бы промолчать – это совсем несложно. Почему же она открылась мне?»

– Я тебе верю, – говорю я, и мы одновременно вздыхаем с облегчением.

Теперь это наша общая тайна. Нет больше наставницы и ученицы. Мы союзники. Подавшись вперёд, Мел берёт меня за руку.

– Спасибо. – Она усаживается рядом и кладёт блокнот на колени. – Мне страшно, – выдыхает она, – однако на этих страницах – важное послание, и, как мне кажется, в нём заключена надежда для всех нас. И свет.

– О чём эта история? – спрашиваю я.

– Я очень надеялась, что ты спросишь, – смущённо улыбается она. – Можно, я прочитаю её тебе?

Глава шестнадцатая

Сёстры

Они не понимали, что заставило их прийти, но так уж случилось. Мория и Белия, сёстры по крови, одна пустая, другая отмеченная, не встречались много лет. В волосах Белии серебрилась седина, в уголках нежных, будто розовые лепестки, губ Мории залегли морщинки.

Сначала близнецы решили, что кто-то заманил их в ловушку. Они обошли ветхий домик в лесу в поисках опасности, но обнаружили только колючие заросли чертополоха и пауков. Белия и Мория сошлись у неказистой двери дома, в котором выросли, настороженно переглянулись и толкнули дверную створку. Рассохшиеся доски заскрипели в унисон с проржавевшими петлями, и впервые за много лет в лесной домик проник свет.

Белия развела огонь в очаге и набрала в старом колодце чистой воды. Мория вымыла запылившиеся чашки и достала из походной сумки пакетик с чаем. Сёстры грели руки у очага и смотрели, как над закипающим эмалированным чайником поднимается пар.

– Мы обе покинули этот дом второпях, – прервала молчание Белия. Женщины огляделись, вспоминая былое. – Ты вышла замуж, а мне пришлось бежать, спасая свою жизнь.

– Тебя послушать, так я думала только о себе, – обиженно протянула Мория. – Я влюбилась. Отец обрадовался бы моему счастью.

– Отец радовался только нашим мучениям. А ты вышла замуж и сбежала после того, как он оставил нас, прокляв напоследок, – мягко произнесла Белия, но в её глазах таилась грусть.

– О каком проклятии ты говоришь? – Мория нахмурила прелестный лоб.

– Ты так ничего не поняла? – неодобрительно прищёлкнув языком, Белия разлила чай по чашкам.

– Я не понимаю тебя, Белия. Последнее желание отца я прекрасно помню – он благословил нас. И потому на моей коже появились рисунки, вехи моей жизни. Разве это проклятие?

– Мора, у тебя что-то с памятью. Отец желал нам лишь горя. Его жизнь не удалась, и нам он желал такой же жестокой судьбы. Взгляни на свои метки – нельзя же всерьёз считать эти чёрные картинки на коже благословением. Ты обнажена перед всем миром, твоё тело выдаёт все твои помыслы. Жить так бесцеремонно открыто просто неприлично. Где твоя гордость?

– Опять ты за своё, – вздохнула Мория. – Столько лет прошло, а ты по-прежнему мне завидуешь. Я не забыла, как ты пыталась отнять моё счастье и трон. Может, ты и проклята, но не пытайся испачкать меня своими глупостями. Я королева!

Они замолчали. Потрескивал огонь в очаге, пахло слежавшейся пылью, сёстры прихлёбывали чай. В затуманенное окно заглянуло солнце, залив ярким светом Морию. Белия осталась в тени. Две половинки, две тени, две сестры, некогда делившие материнское чрево, – их развела жизнь.

Белия подошла к окну и отдёрнула едва державшуюся на крючках штору. Теперь свет залил всю комнату, не оставив теней и холодных потайных уголков. Белия вернулась на место у очага, подлила себе чаю и задумчиво взглянула на сестру.

– Мория, расскажи мне твою историю, – тихо попросила Белия. – Что ты помнишь? Как мы жили в этом лесном домике? Давным-давно, в детстве?

Мория помолчала, глядя на огонь, а потом произнесла:

– Я помню маму, помню её голос. Она так чудесно пела по вечерам, укладывая нас спать. Я украдкой смотрела, как они с отцом танцевали под её песни. Если они натыкались на стол, я не могла сдержать смех. Они пытались меня отругать, но лишь смеялись и целовали, уговаривая уснуть. А потом мама умерла. Отец укладывал нас спать, но песен больше не было. Он рассказывал нам истории, помнишь? Когда я подросла, стала напевать мамины песни, и отец мне улыбался. Ты была такой тихоней. Иногда мне казалось, что ты так и не оправилась после маминой смерти. А когда ты начала записывать отцовские легенды, я решила, что надежда есть. У каждого появилась своя роль: отец рассказывал истории, ты их записывала, а я пела. Потом он умер, и ты тоже пропала – бродила целыми днями по лесной чаще. Отец хотел, чтобы мы несли наши истории с собой, но ты, судя по всему, не хотела этого. Когда возле нашего домика остановился принц, я с радостью отправилась с ним. Ты ведь меня презирала. Я чувствовала. Презирала, потому что я напоминала тебе обо всём, чего мы лишились. Мне казалось, что без меня ты получишь то, о чём мечтала, – перепишешь свою жизнь, как пожелаешь. Одна.

Мория взяла сестру за руку, провела пальцами по её чистой, пустой коже и заглянула в тёмные глаза:

– Белия, я не хотела, чтобы мы стали врагами. Я надеялась, что ты придёшь ко мне, встанешь на мою сторону. Однако ты упрямо пыталась уничтожить всё хорошее, что подарила мне судьба.

Стиснув руку сестры, Белия печально улыбнулась:

– Мне кажется, теперь я многое понимаю. Прости, что ушла тогда, бросила тебя. Наверное, всем показалось, что я из ненависти и зависти захотела лишить тебя счастья. А ведь я вовсе не желала враждовать с тобой, сестра. Теперь послушай ты мою историю. Интересно, хотел ли отец, чтобы мы стали врагами?..

Мория откинулась на спинку стула, не обращая внимания на скрип.

– Мора, я тоже помню, как пела нам мама. И помню, когда песни прекратились. Однако дальше наши воспоминания разнятся. Отец часто заставлял тебя петь, даже если ты жаловалась, что устала, или говорила, что от маминых песен становится грустно на душе.

– Просто он так отчаянно хотел помнить о ней, он… он не заставлял меня, – громко и уверенно ответила Мория.

– Сестра, ты, конечно, королева, но я не твоя подданная. Выслушай же мою историю, как я слушала твою.

Мория открыла было рот, будто собираясь позвать слуг, но передумала и кивнула, жестом приглашая Белию продолжать.

– Я была ему не нужна. Не напоминала о прошлом и не подавала надежд на будущее. Отец часто рассказывал мне, как обрадовался, когда родилась ты, а поняв, что скоро появится и сестра-близнец, запылал от ярости. Я вторглась в его дом, как незваный гость. Он шёпотом проклинал меня, говорил, что вторую дочь послали злые духи, что я стала кошмаром его жизни. Заставлял смотреть на тебя, красавицу. Заставлял слушать твои песни и говорил, что ты копия матери, его единственное дитя. Мория, скажи, ты помнишь, чтобы я когда-нибудь произнесла хоть слово? Неужели ты не замечала, что я всегда молчу? Отец запрещал мне говорить. Я должна была делать всю работу по дому и записывать за ним легенды слово в слово. За малейшую ошибку он лишал меня ужина. Я ненавидела его и всё же мечтала об отцовской любви. Когда он умирал, у меня клокотало в груди, и я едва сдерживала смех – ведь его смерть становилась началом моей жизни. – Белия отхлебнула чаю и положила в очаг ещё полено. – Но он не дал мне и такой малости. Отец проклял нас на смертном одре, и сегодня я здесь, с тобой, только потому, что мне удалось развеять проклятие.

Вытирая мокрые от слёз щёки, Мория ответила:

– Я не помню… Ничего не помню. Почему наши истории такие разные?

– Говоря о нас с тобой, сестра, многие задаются тем же вопросом: почему они такие разные? Ведь мы были тогда и по-прежнему остаёмся сёстрами.

– Во что же мне верить, если в моей истории нет правды? – заплакала Мория.

– Почему? Откуда такие мысли?

– Если отец так отвратительно поступал с тобой, значит… с моей памятью что-то не так, моя история неправильная.

Белия вздохнула:

– Сестра, наверное, об этом мы и спорим с тобой всю жизнь: каждая считает свою историю единственно верной – истинной. Мне стоило раньше узнать, каким тебе казалось наше детство. Ведь я полагала, что ты всегда ненавидела меня, как и наш отец.

– Я ничего не понимала, Белия, прости, мне так жаль. Я жила в своём мире и ни разу не подумала спросить, каков был твой мир.

– Что, если этого-то и желал отец? Намеренно держал нас подальше друг от друга и вмешивался в наши истории? Мория, мне кажется, довольно нам спорить о том, чья история вернее. И мои воспоминания вовсе не причина отказаться от твоей истории. Вместе мы обретаем новую правду, и она лучше, хоть и не такая ясная и прямолинейная.

– Я очень по тебе скучала. – Мория протянула руки к сестре.

– Мне тоже тебя не хватало, – ответила Белия.

Сёстры сплели пальцы.

* * *

Рассказ в блокноте заканчивается карандашным рисунком: две женщины – одна отмеченная, другая пустая – стоят, держась за руки и соприкоснувшись лбами. Их губы вот-вот встретятся в поцелуе.

Глава семнадцатая

Мел умолкает, и в комнате воцаряется тишина. Я чувствую, как быстро бьётся моё сердце. Эта история, мои сны, метка на старинном лоскутке кожи, рисунок, проявляющийся на моём теле, – разве это простое совпадение?

Упав на колени перед рассказчицей, быстро, не давая себе времени передумать, я приподнимаю рубашку.

У рассказчицы перехватывает дыхание, она безотчётно прикрывает рот ладонью. Дрожащими пальцами другой руки она касается моей метки. Сначала дотрагивается осторожно, едва ощутимо, потом трёт сильнее – хочет убедиться, что я её не обманываю.

Проходят минуты. Наконец Мел поднимает голову и смотрит мне прямо в глаза. Не знаю, чего мне больше хочется: плакать или смеяться. Меня трясёт не то от страха, не то от волнения. Всё это не просто так. И только время покажет, к добру всё это или к худу.

– Мне надо на воздух. – Мел, пошатываясь, направляется к стене, где с крючка свисает её шаль. – Идём.

Мы выходим на городскую площадь. Солнце согревает наши голые руки и целует щёки. Мел давно привыкла к вниманию прохожих, на неё всегда оборачиваются, особенно если рассказчица прогуливается без охраны или идёт по важному делу. Однако мне кажется, что на этот раз оглядываются и на меня. Через лужайку посреди городской площади протоптаны тропинки, все они сходятся у статуи Святого. После вчерашнего обращения мэра газон здорово помят – зрители стояли повсюду, до самого памятника. А статуя покрыта слоем липкой грязи и пыли – неожиданный покров для Святого без кожи. Раньше к памятнику не относились так пренебрежительно. Конечно, ведь теперь у людей новый спаситель.

Прохожие огибают нас, стараясь держаться подальше. Не знаю, из почтения ли к Мел или из страха передо мной, но так даже лучше. Мы спокойно усаживаемся на скамейку и смотрим на голубей, разговариваем, пытаясь получше понять то, что только что узнали.

– Как ты думаешь, твоя история правдива или это миф, красивая выдумка, легенда, в которой заключено важное послание для нас сегодняшних? – спрашиваю я.

– Почему ты противопоставляешь одно другому? Разве не может какое-то событие быть одновременно правдой и мифом? Мне кажется, что рисунок на старинном лоскутке кожи только подтверждает наши подозрения о воссоединении сестёр. И в некотором смысле легенда равна правде, потому что основана на реальном событии. Однако любая история – это не только рассказ о фактах. Легенды взрослеют вместе с нами, пока не превратятся в мощное оружие.

Что ж, Мел умеет растолковывать непонятное.

– Как бы то ни было, эта история не случайно нашла тебя именно в эти дни, – отвечаю я. – Вспомни: мэр Лонгсайт объявляет, что восстал из мёртвых, и ты записываешь легенду в первый раз. Мэр сообщает, что отныне берёт на себя грехи всех преступников, и снова к тебе приходит этот голос. Как будто… Как будто кто-то хочет, чтобы ты обязательно услышала другую историю.

Мел печально кивает.

– Мне страшно, Леора, – тихо признаётся она. – Я всегда рассказывала всем известные, знакомые с детских лет истории и, когда поддерживала решения наших лидеров, считала, что всё делаю правильно. Но эта легенда о сёстрах, которая оканчивается так странно… Никто не поддержит меня, если я решу поведать её людям, мой голос прозвучит одиноко, никто не захочет меня слушать. Ведь эта история противоречит всему, что нам дорого. Людям нравится противостояние с пустыми – они чувствуют себя частью общества, верят во что-то все вместе. Никто не поймёт, что делать с новым посланием мира. – Мел прикусывает губу. – Мэр Лонгсайт только что предложил нам нечто необыкновенное – шанс избавиться от греха без страданий и искуплений. Никто не захочет слышать о чём-то другом.

Заметив голубя, подобравшегося слишком близко, я слегка топаю, и птица вспархивает, распушив перья. Я больше не могу молчать и заговариваю о том, что давно меня мучает: «Пора сказать это вслух».

– Он ожил. Лонгсайт умер, а теперь он снова жив. Я видела рану – шрам выглядит одновременно свежим и давно зажившим. А ведь люди видели Лонгсайта мёртвым, приходили почтить его память. Если всё так и было, то почему предки не рассказали тебе историю о чудесном воскресении? Не подтвердили, что так бывает? – потирая лоб, спрашиваю я. – Нигде, ни в каких священных текстах не сказано, что избранные могут возвращаться из мира мёртвых. И вдруг предки впервые за столетия обращаются к рассказчице, но почему-то не с легендой о чудесном воскресении, а с историей о сёстрах. Почему?

Мел отвечает мне встревоженным взглядом:

– Леора, он действительно был мёртв. Я была там, видела и мэра, и горожан, когда их допустили к телу. Каждый день двери в здание правительства открывали на час и разрешали взглянуть на тело Лонгсайта. Тогда я поймала себя на мысли, что мэр напоминает статую Святого: холодный, возвышающийся над всеми. Таким мы его запомнили. А спустя всего несколько дней мэр снова вернулся к нам, будто призрак. Я не понимаю, как это произошло, но отрицать очевидное глупо.

– Нет, – я упрямо мотаю головой, – предки могли бы рассказать тебе историю о возрождении, однако почему-то обратились к легенде, которая подтверждает картинку на старинном лоскутке кожи. А тут ещё и моя метка проявляется. Выходит, предки поведали нам правду. Мел, я не знаю, как он это сделал, но Лонгсайт нас обманул.

Она качает головой, но я вижу, что в глубине души Мел со мной согласна. Мы просто не знаем, как он провернул этот фокус.

– Что же нам делать? – беспомощно спрашивает Мел. – Я рассказчица, у меня есть история… Я должна поведать её людям. Это мой долг.

Мел мучительно хмурится.

– Наверное, пока рано, – отвечаю я. – Давай подождём. Предки пытаются что-то сказать тебе. Ты дважды получила одно и то же послание. Они явно готовы повторять, пока к ним не прислушаются. Они тебя не оставят. – Стиснув руку Мел, я прошу: – Потерпи. Посмотрим, что будет дальше.

Глава восемнадцатая

«Потерпи…» Легко сказать. Когда призываешь на помощь терпение, время замедляется, об этом-то я забыла!

Мел позволяет мне гулять по зданию, запрещая лишь выходить на улицу. Теперь весь музей в моём распоряжении, бывает, что я пробираюсь к тюремным камерам, – навещаю Обеля. Сажусь на пол возле его решётки, и мы разговариваем. Обель всегда встречает меня улыбкой. Он чистый, его хорошо кормят, рисунки на коже целы, не попорчены – его не бьют.

– Наверное, тебя берегут для чего-то важного, – говорю я.

– Похоже на то. – Он пожимает плечами. – Мне ничего не рассказывают.

Из-за моей спины доносится хриплый голос:

– Тебе достаточно сказали, Обель.

Это Коннор. Его тёмная кожа потускнела, глаза остекленели, но в голосе слышится лукавство.

– Ты что-то не договариваешь? – нахмурившись, спрашиваю я Обеля.

– Я личный чернильщик мэра, и мне полагаются некоторые послабления в тюрьме. Мне приказывают наносить определённые метки, и я подчиняюсь. Вот и всё.

– Хватит, Обель, ты, конечно, давненько сидишь за решёткой, но мозги-то у тебя не совсем отказали, – добродушно ворчит Коннор. – Ты пустой, а жил в Сейнтстоуне как свой не один год. Обманул целый город! Стоит нашему мэру рассказать о твоих хитростях на площади, и все добрые жители Сейнтстоуна потребуют твоей крови. Однако Лонгсайт оставил тебя в живых и сохранил твою тайну. Почему? Думай, чернильщик, думай!

Обель криво усмехается. Я оглядываюсь на Коннора. Даже сквозь грязь на его тёмной коже проступают изысканные татуировки. Его метки напоминают о праздниках урожая. Я вижу, что его родители были фермерами. На коже Коннора отражена история тяжёлой работы, за которую воздаётся сполна зерном, овощами и фруктами. За рисунком тачки, наполненной кукурузными початками, скрыто воспоминание: вот Коннор, обрядчик, возвращается домой с работы, целует жену и сына Оскара. В такие мгновения сердце Коннора переполнено любовью и радостью. А рядом другая метка – закат солнца над убранным полем. Такой же пустой, как это поле, стала жизнь Коннора, когда умерла его жена, а счастье и удача от него отвернулись. Не знаю, как пережил те печальные дни Оскар. Представляю, насколько трудно было ему заполнить зияющую пустоту в сердце отца.

– Не молчи, гений ты наш, – тихо отвечает Обель, – поведай, зачем я здесь.

Коннор с широкой улыбкой усаживается поудобнее.

– Рад стараться, – сообщает он. – Наш мэр мог бы позвать любого чернильщика. В правительстве профессионалов достаточно – выбирай любого. Однако он позвал тебя, Обель. Потому что с тобой можно договориться. У тебя есть секрет. И мэр не хочет выпускать тебя из виду. Почему? Скорее всего, он что-то затевает.

Обель задумчиво кусает губы.

– Надо поговорить с Карлом, – наконец выговаривает он.

– С Карлом? – восклицаю я, и Обель недовольно шикает.

– Карл Новак? Он тоже наш? – едва слышно усмехается Коннор. – Он теперь с вóронами?

Пока я прихожу в себя от удивления, нас окликает охранник. Мне пора уходить, свидание окончено. Страж крепкой рукой подталкивает меня к выходу. Я оборачиваюсь, чтобы напоследок встретиться взглядом с Обелем. После слов Коннора Дрю нам обоим есть о чём поразмыслить.

* * *

Руки и огонь. Вместе они создают пляшущие картинки на стене – тени. Истории зарождаются в тенях.

Из мира теней поднимается фигурка мужчины, и огонь выплёвывает два слова: «спаситель» и «шпион».

Силуэт мужчины раздваивается, и каждая фигурка живёт своей жизнью. Один из персонажей жалеет врагов, идёт к ним и делится последним. Другой тоже отправляется к противникам, но путь себе прокладывает хитростью.

Первый терпит поражение, сорванная кожа лоскутами свисает с его тела, как потрёпанная шкура добытой на охоте дичи. Второй убегает и уводит с собой детей вражеского племени.

Как бы мне хотелось потушить огонь и остановить руки, которые отбрасывают на стену тени, – я не хочу видеть продолжение. Однако появляется новая фигура, и огонь выдыхает ещё одно слово: «герой».

Когда я тянусь, чтобы коснуться третьего силуэта, тени тают, огонь гаснет, и меня окутывает тьма. Тот, кто отбрасывал тень на стену, рассказывал историю, молча пробегает пальцами по моей спине – снизу вверх. Меня охватывает мелкая дрожь.

Глава девятнадцатая

Проснувшись среди ночи, я безотчётно дрожу, зубы выбивают дробь. Выхожу проветриться и вижу Джека Минноу. Он по-прежнему каждую ночь приходит в Зал поминовения. Залитый лунным светом на пустой площади, Минноу отыскивает меня взглядом – я стою у музейного окна. Мы молча смотрим друг на друга. Он улыбается. Я жду, точнее, выжидаю удобного случая. Прежде всего надо узнать, кто такой Дейви Минноу и зачем так рисковать ради поминовения!

Дни идут, новых историй в тетради Мел не появляется. Рассказчице не по себе, она с трудом сдерживается, храня молчание о новой легенде. Спустя неделю Мел всё-таки не выдерживает.

– Это просто глупо! – Она бросает ручку и с шумом отодвигает стул. – Я рассказчица. И никому не подчиняюсь. Идём. Я расскажу Лонгсайту новую историю.

– Нет, Мел, подожди…

Мне приходится догонять её бегом, огибая поворот за поворотом. Когда мы останавливаемся у двери в кабинет Лонгсайта, у меня кружится голова. Я хватаю Мел за локоть.

– Пожалуйста, подожди, – шепчу я. – Ещё совсем чуть-чуть…

Однако Мел жестом останавливает меня, и я вдруг замечаю, что дверь в кабинет мэра приоткрыта и оттуда долетают знакомые голоса. Подавшись вперёд, мы застываем и прислушиваемся.

– Расскажи-ка ещё раз, – говорит мэр Лонгсайт. – Как всё было?

И вскоре раздаётся звучный голос Джека Минноу:

– Объявили, что вы умерли. Перенесли тело в комнату скорби, и мы три дня приходили к вам. И вот настало время проводить вас в последний путь. Тело подготовили. А потом я услышал или скорее почувствовал ваш вздох. Едва слышный. Я выгнал всех из комнаты, и мы остались вдвоём – вы и я. Мне не верилось, но вскоре я убедился: вы дышали. Ваше предсказание сбылось, и я задрожал от счастья. Когда вы заговорили, я бросился записывать каждое слово. – Послышался лёгкий скрежет… В кабинете выдвинули ящик письменного стола, потом зашуршала бумага. – Всё здесь. Вы читали эти строки много раз. Послание из могилы, сэр.

– Мне трудно об этом вспоминать, – устало отвечает мэр и умолкает. Тишина длится так долго, что кажется, больше никто никогда не скажет ни слова. – Всё произошло, как ты говоришь. Иначе и быть не могло.

– Я верю вам, мэр Лонгсайт, – говорит Минноу. – Верьте себе и вы. Новое учение дано вам предками. Сомнений нет.

– Но пустые… – вздыхает Лонгсайт. – Наши люди всегда хотели их уничтожить, мечтали о победе.

– Победа обязательно будет, только другая. Не падайте духом.

Лонгсайт долго молчит, а потом отвечает совсем другим – холодным тоном:

– Я и не собираюсь падать духом, Минноу. В себе я уверен, просто тревожусь о людях.

– Понимаю.

Минноу откашливается.

Мел берёт меня за руку и стремительно ведёт обратно в свой кабинет. И, даже захлопнув дверь, отгородившись от любой опасности, мы не обсуждаем то, что услышали.

Мы прячем этот странный разговор в дальний уголок памяти. На потом. Когда-нибудь мы поймём, что всё это значило.

Вот только боюсь, что к тому времени будет слишком поздно.

Глава двадцатая

Спустя ровно неделю с того дня, когда мэр Лонгсайт получил метку вместо виновного горожанина, люди снова собрались на площади. Мне опять велели выйти на улицу. По коридорам мы идём вшестером – Мел, Обель и я, слева и справа – стражи, впереди – Карл Новак. В этот раз он на меня не смотрит.

Вот перед нами дверь на улицу, за ней – проход к местам за сценой, и вдруг Джек Минноу до боли стискивает мне локоть.

– Предупреждаю, – шипит он. – Если тебе вдруг захочется выкинуть какую-нибудь глупость, вспомни о своей маленькой пустой подружке. Делай то, что велено, Флинт. И больше ничего. – Впившись напоследок острыми ногтями мне в кожу, он выпускает мою руку.

В ожидании представления я замираю неподалёку от сцены. После слов Минноу мне не по себе.

Сегодня толпа настроена благожелательнее, чем всегда. Люди восхищены добротой мэра к преступнику по имени Филипп Ноулз. Быть может, каждый втихомолку надеется, что однажды повезёт и ему.

Мэр заставляет сограждан ждать, медлит за кулисами. День выдался жаркий и душный, отчего мухи летают медленно, гудят сонно, а люди теряют терпение. Множество голосов сливается в общий гул, люди выкрикивают имя мэра, будто совершая магический ритуал. И когда мне кажется, что толпа вот-вот окончательно потеряет разум, взорвётся или расплавится от жары, ожиданий и избытка чувств, из кулис доносится слабый звук – на площади тут же воцаряется тишина.

Стоит мэру показаться на сцене и сделать шаг к подданным, как воздух снова наполняется приветственными криками. Лонгсайт ждёт, он упивается преклонением. Мэр простирает руки, и шёлковые рукава длинной накидки соскальзывают к плечам. Лонгсайт будто греется в лучах восхищения. Никогда прежде он не был так любим жителями Сейнтстоуна. А с любовью подданных приходит и власть.

– Как вы добры ко мне, – произносит мэр. – Я знаю, вы многим пожертвовали, чтобы прийти сюда: закрыли магазины и прилавки на рынке, выключили станки и отменили собрания. Даже школы закрылись раньше обычного.

Последнее замечание мэра встречает особенно радостными воплями группа ребятишек у самой сцены. Взрослые понимающе улыбаются: пусть малыши порадуются, не каждый день такое везение, ведь их отпустили с уроков.

– Поверьте, я не просто так собрал вас здесь. О нет, я хочу, чтобы вы сами увидели нечто поистине удивительное. Сегодня, сейчас, этим утром, случилось чудо. Да, ещё одно! Скоро мы привыкнем к чудесам.

Губы мэра изгибаются в загадочной улыбке – он явно знает больше, чем говорит.

«Чудеса не должны случаться каждый день, – проносится у меня в голове. – В этом-то их главное свойство».

Лонгсайт выбирает в толпе женщину, стоящую у самой сцены, – у неё тёмные волосы и блестящие от восхищения глаза, она неотрывно смотрит на мэра.

– Поднимитесь на сцену, – приглашает её Лонгсайт.

Женщина удивлённо приподнимает брови и направляет на себя указательный палец, будто спрашивая: «Это вы мне? Точно?» Лонгсайт кивает ей в ответ и приглашает ещё нескольких зрителей:

– И вы поднимайтесь… И вы… И вы тоже…

Толпа возбуждённо гудит, охранники помогают улыбающимся, раскрасневшимся горожанам подняться на сцену. Люди останавливаются поодаль, удивлённо переглядываются, не веря своему счастью. Их выбрали! Но зачем? На сцене появляется Джек Минноу – он здесь как телохранитель или помощник? С непроницаемым видом Минноу застывает рядом с мэром.

– Всего неделю назад вы видели, как мне поставили знак, – продолжает мэр. – Видели собственными глазами. Я по своей воле подставил руку под иглу чернильщика, чтобы избавить от наказания нашего дорогого Филиппа.

Мэр знает, как привести толпу в волнение: повсюду уже хлопают в ладоши, топают и громогласно возносят хвалу.

Вытянув правую руку, Лонгсайт просит тишины.

– Я не заслуживаю такой овации, – тихо произносит он. – Я всего лишь подчинился приказу. Откликнулся на зов. Когда я вкушал пищу за столом смерти, предки сказали мне, как поступить.

Мне на плечи тяжким грузом опускается недоверие. Бросив взгляд на Мел, я вижу, что и её слова мэра не убедили.

Надо быть осторожнее.

– Сегодня утром я проснулся и понял, что видел самый прекрасный сон в жизни, – вещает мэр. – Мне снился водопад. Стоит закрыть глаза, и я снова слышу шум и рёв воды. Во сне я сбросил накидку… – Мэр развязывает пояс просторного одеяния. – И сделал шаг – ледяная вода обожгла мои нагие ступни. Однако я не остановился, не испугался холода. – Накидка распахивается, и мэр стряхивает одеяние с плеч и придерживает на локтях. Всем видна его открытая грудь, он дышит глубоко и ровно. Делает шаг вперёд. – Во сне я вошёл в бурный поток. – Накидка падает на сцену. – И вода смыла мой грех.

Лонгсайт молча проходит по краю сцены. Его тело говорит само за себя.

Метка, которую выбил чернильщик Обель на руке Лонгсайта, исчезла.

Все видят левую руку мэра – кожа на ней чистая, нетронутая. Лонгсайт приближается к четверым свидетелям, вызванным на сцену. Они потрясённо уставились на мэра, судя по всему, не отказались бы съёжиться в уголке, однако Лонгсайт заставляет каждого из них внимательно разглядеть руку. И они смотрят, им даже разрешается коснуться мэра. Меня вдруг пронзает воспоминание: я в кабинете мэра, касаюсь кончиками пальцев шрама на его коже. Мне никак не опровергнуть того чуда, и этого я отрицать тоже не могу.

Мэр сейчас совсем близко, я хорошо вижу его руку. На коже нет метки, нет следов от сведённой татуировки – нет ни царапины. Кожа чистая, смуглая. Как будто тело впитало чернила татуировки и оставило поверхность гладкой и чистой.

Я ищу взглядом Обеля. Он-то должен знать, как это произошло. Однако чернильщика нигде не видно. Когда напряжение сгущается в воздухе до того, что становится трудно дышать, в небе раздаётся гром, прокатывается над площадью, заглушая крики зрителей. Мэр выходит на середину и замирает, раскинув руки и подняв лицо к небу. Будто в ответ на его зов, начинается дождь. Большие капли падают одна за другой, будто в небесах открыли кран. Или как водопад. А мэр Лонгсайт стоит прямо под нескончаемым потоком. Его грех смыт, как грязь с усталых ног.

Джек Минноу со сцены подаёт знак Карлу, который стоит рядом со мной, и Карл подталкивает меня вперёд. Мел провожает меня полным страха взглядом. Минноу улыбается мне с каким-то извращённым удовольствием: он будто наблюдает, как загнанная добыча идёт прямиком в ловушку. Теперь ясно, о чём он меня предупреждал. В сегодняшнем представлении мне отведена особая роль.

На ступеньках возле сцены Карл останавливает меня, придерживая за плечо. Джек Минноу выходит вперёд, к краю залитой водой сцены, где Лонгсайт по-прежнему стоит, упиваясь восхищением горожан, останавливается у микрофона и произносит:

– В глубине души каждый из нас мечтает: пусть мэр Лонгсайт примет карающую метку за меня. Однако сегодня мэру нанесут знаки, которыми наказывают за самые отвратительные преступления. Вы увидите его силу и милосердие, когда он возьмёт на себя вину одного из самых безнравственных наших сограждан.

«И это всё обо мне», – со скукой думаю я. Стражи подталкивают меня на сцену, а Карл успевает что-то пробормотать на ухо. Кажется, что-то вроде: «Не бойся». Я застываю, будто от холода, а Карл бесстрастно смотрит прямо перед собой.

– Подойди, Леора, – приглашает Минноу. На его лице сияет жестокая улыбка. – Иди же.

Я делаю шаг, ещё один…

* * *

В толпе заметно какое-то движение. Сначала мне кажется, что люди переглядываются и перешёптываются, увидев меня, однако почти сразу я замечаю, что кто-то пробирается из задних рядов к сцене. И как тонкий ручеёк в одночасье становится бурлящим потоком, тихий шёпот превращается в крики – всего один человек, обыкновенный горожанин проталкивается сквозь толпу. Вроде бы я знаю эту женщину с растрёпанными, вьющимися, седыми волосами и вырубленным ветром лицом – у неё небольшая ферма на окраине города. Минноу смотрит на мэра, стражи не ожидают подвоха, и вот спустя всего несколько секунд женщина оказывается на сцене и устремляется мимо меня к микрофону.

– Они всё унесли! – кричит она, и слёзы бегут по её лицу быстрее, чем капли дождя. – Забрали мои книги!

В потрясённой тишине к женщине подходит Мел и доброжелательно, но крепко обнимает её за плечи.

Женщина оборачивается. Её лицо – безжизненная маска горя. Она обессиленно падает к рассказчице на грудь. Толпа обескураженно молчит. Слышен только стук капель и всхлипы. Губы женщины шевелятся, она что-то говорит, но слов я не слышу. Наконец Мел выпускает женщину из объятий и медленно, будто деревянная кукла, подходит к микрофону. Сглотнув подступивший к горлу ком, рассказчица произносит:

– Произошло ограбление. – Мел привыкла разговаривать с людьми. После особых тренировок её голос стал сильным, звучным, ей чаще всего и микрофон не нужен. Но сейчас её едва слышно, голос тихий, будто с трудом пробивается наружу. – На ферму Шонны Колиер напали. Ничего не тронули, кроме… – Мел протягивает руку плачущей женщине, и та с благодарностью её сжимает. – Кроме… книг предков.

– Забрали всю мою семью! – кричит женщина, и её слова пронзают грудь каждого на площади будто кинжалом.

Когда я была совсем маленькая, на нашей улице случился пожар – загорелся дом Куперов. Соседи вызвали пожарную команду, но, казалось, прошла целая вечность, пока та приехала. Помню, как стояла рядом с мамой, босая, в ночной рубашке, и меня обдавало жаром пылающего дома.

Папа удерживал мистера Купера, держал его изо всех сил, не пускал в горящий дом, а тот всё повторял:

– Они там… Я должен их спасти…

А его жена кричала:

– Дети! Мои дети!

Папа тогда встряхнул соседа за плечи, посмотрел ему в глаза и завопил, стараясь перекрыть рёв пламени:

– Их там нет, Джонатан! Давно нет! Они умерли.

Конечно, его слова можно назвать ересью и кощунством. Однако теперь я понимаю: отец спас жизнь мистера Купера, не дал ему погибнуть глупо и бессмысленно. Дети мистера Купера умерли совсем маленькими, даже не научились ходить. Он намеревался спасти книги из их кожи.

Без кожаной книги нет и души. Когда я позволила спалить папину книгу – а ведь тогда я верила, что на моих глазах бросили в огонь именно его книгу, – я уничтожила его душу. Вот почему мы храним семейные книги, перелистываем их – так наши предки живут после смерти. И так будем жить мы. Семейные книги – наша гарантия вечности. Ни разу в жизни я не слышала, что преступники крадут книги предков. Даже самый отъявленный негодяй не решился бы на такое. Это за гранью мерзости.

Все взгляды обращены на Лонгсайта, нашего великого лидера, но он ошарашен, стоит, раскрыв рот, и не издаёт ни звука. Мэр вдруг будто бы стал меньше ростом. Сегодняшний спектакль явно пошёл не по заранее написанному сценарию. Вместо мэра к микрофону подходит Джек Минноу. Они с Мел стоят рядом, умиротворяюще глядя на толпу.

– Расходитесь по домам, – говорит Минноу. – Без паники. Мы отыщем того, кто это сделал, и злоумышленник не уйдёт от правосудия. Клянусь!

Люди расходятся молча: не слышно ни единого радостного или приветственного восклицания. Горожане оглядываются, на их лицах – страх. Можно попросить людей не поддаваться панике, но их страх от этого только возрастёт. Ведь кто-то в нашем городе совершил страшное преступление, которому прощения нет и быть не может.

А что же мэр Лонгсайт? Он провожает взглядом своих почитателей, их будто смывает дождём. Восхищение толпы ушло сквозь пальцы, восторг превратился в ужас. В глазах мэра вспыхивает ярость: его триумф украден! И это ещё одно непростительное преступление пустых.

Глава двадцать первая

Вернувшись в кабинет Мел, я не нахожу себе места. Шагаю из угла в угол.

«Наверняка это дело рук пустых. Как же иначе? Только они способны на такое невообразимое святотатство. А кто привёл в Сейнтстоун пустых? Я. Странно, что за дверью не беснуется толпа, готовая разорвать меня на куски».

Входит запыхавшаяся Мел, её щёки пылают.

– Собирайся, – выпаливает она и бросает мне походную сумку.

– Что собирать? – Я недоумённо пожимаю плечами. – У меня ничего нет, разве ты забыла? Мы куда-то направляемся?

– В Фетерстоун. Куда же ещё! – невозмутимо сообщает Мел и, глянув на меня, бросает в сумку свой блокнот. – Ведь пустые украли книги предков! Или у тебя другая версия?

– Нет. – Приняв у Мел охапку одежды, я набиваю сумку. – Больше никто не посмел бы забрать книги из кожи. А вот Сана сделала бы это не задумываясь.

– И мне так кажется.

Мел передаёт мне брусок мыла.

– Как ты считаешь, чего мы добьёмся, отправившись в Фетерстоун? – с любопытством спрашиваю я.

Мел набрасывает на плечи шаль и закутывается в неё.

– Пожалуй, пойдём к пустым с миром. – В ответ на мой удивлённый взгляд она широко улыбается. – Новое учение Лонгсайта, хоть и совершенно невероятное, играет нам на руку: в Сейнтстоуне больше не твердят изо дня в день о пустых. Возможно, это наш шанс заключить мир, если Сана всё не испортит. – Мел нетерпеливо прикусывает губу. – Нельзя отступать, Леора. Пророчество требует мира.

Мне очень хочется возразить, сказать, что Сану убедить будет нелегко. Однако попробовать стоит. Мы должны хотя бы попытаться перебросить мостик через пропасть, которая сейчас разделяет отмеченных и пустых. Быть может, новую историю о сёстрах рассказали именно сейчас ради этого?

Интересно, как связана история о сёстрах со странным учением Лонгсайта и его новым могуществом?

– Мел, а ты и правда веришь, что он вернулся из мира мёртвых? – спрашиваю я. – И что его метки исчезли, тоже веришь? Неужели это было настоящее чудо?

Рассказчица вдруг застывает на месте, и я понимаю, что движет ею в последние дни – страх.

– Метку нанесли правильно, – тихо признаёт Мел. – Обель сделал татуировку как полагается. Мы видели, как игла пронзает кожу. А теперь от знака нет и следа. Это чудо? Не знаю. В одном я уверена: что бы ни задумали Лонгсайт и Минноу, в конце концов они получат больше власти, а людям останется меньше свободы. Какие бы прекрасные слова ни говорил мэр, как бы ни был он щедр, о себе он позаботится в первую очередь.

Кивнув, я продолжаю собирать сумку. Всего несколько секунд – и мы готовы.

– Разве нашего отсутствия не заметят? – осторожно интересуюсь я. – Мы же не можем просто встать и уйти?

– Можем, почему бы и нет! – Мел явно старается вселить в меня уверенность, которой сама не чувствует. – Я была в здании правительства, бродила по разным кабинетам, требовала внимания. Убеждала, что чрезвычайное положение требует принятия особых мер. В конце концов я объявила, что сама отправлюсь в Ривертон вместе с моей подопечной (с тобой, Леора) и попрошу у них совета и поддержки. Так мы выиграем время, и никто не посмеет задержать нас на границе Сейнтстоуна. Нам даже дали лошадей! – Мел хитро улыбается. – Знаешь, мэр ждёт не дождётся, когда же мы наконец-то уедем. А теперь вот что: ты хорошо помнишь дорогу в Фетерстоун?

Глава двадцать вторая

Лошади ступают уверенно, однако иногда я сворачиваю не туда, и нам приходится возвращаться. С Саной, конечно, мы скакали куда быстрее, ведь она прекрасно знает лес. А я, хоть и помню дорогу, но время от времени мешкаю, отыскивая ориентиры, что не так-то просто в слишком быстро сгущающейся мгле.

– Они знают, что мы направляемся к ним, – говорю я Мел. – Пустые следят за всеми дорогами из Сейнтстоуна.

Рассказчица пожимает плечами:

– На это я и надеюсь.

– Если ты думаешь, что, увидев меня, они обрадуются, то… лучше не рассчитывай на радушный приём. У меня и так-то была не самая лучшая репутация, а в последнее время Сана наверняка приложила усилия, чтобы её ещё подпортить.

Последние дни в Фетерстоуне я вспоминаю с содроганием. И как вытаскивала Галл из воды под осуждающие взгляды людей. И как узнала, что голод и болезни в городе – дело рук Саны (так она подталкивала жителей к войне с отмеченными). И окровавленный нож… смерть Лонгсайта. И как я уезжала от Оскара – с каждым шагом казалось, будто у меня из груди вырывают сердце. А ведь я оставила в Фетерстоуне Танию, Соломона и Фенна – добрых, хороших друзей, которым теперь приходится справляться без меня.

– Тебя по-прежнему тревожит их судьба? – Мел наклоняется и отодвигает ветку, норовящую ткнуть рассказчице в лицо.

– Конечно, – с жаром соглашаюсь я. – Ведь Сана ужасно обращается с жителями, а они этого даже не понимают. Она прячет еду, лекарства, одежду. Считает, что чем голоднее и несчастнее люди, тем скорее они возненавидят жителей Сейнтстоуна. Сане нужно, чтобы люди распалились. Она отчаянно хочет войны.

– Интересно, зачем ей это? – задумчиво роняет Мел. – Такую войну выиграть непросто. Хочет ли она победить или рвётся в бой ради самой битвы?

– Сану предали те, кого она любила, кому верила.

Я вспоминаю, как она рассказывала о моей родной матери, о своей лучшей подруге, Миранде, которая влюбилась в моего отца, и это стало для Саны худшим предательством.

– Тебе тоже пришлось нелегко в жизни, Леора, однако ты не стала такой, как Сана. Бывало, ты злилась, я помню, но твой гнев не превращался в ненависть. – Мел мимолётно улыбается. – Не считая, конечно, одного случая.

Нахмурившись, я внутренне сжимаюсь. Что ещё скажет Мел?

Рассказчица придерживает лошадь, и мы едем бок о бок.

– Тебя растили в ненависти к пустым. Нас всех воспитывали одинаково. В Сейнтстоуне с детства знают, что пустые – злодеи, которые только и стремятся украсть наши души. И потому нет ничего удивительного, что ты возненавидела отца, узнав о его женитьбе на пустой. А потом твоя ненависть разгорелась ещё сильнее: ты поняла, что сама – дочь той самой пустой женщины, а отец столько лет скрывал от тебя правду. Страх, гнев и отвращение к себе распалили твою ненависть до такой степени, что ты согласилась сжечь книгу родного отца.

Я с трудом сглатываю ком в горле и вспоминаю тот день, когда горько-сладкая ненависть струилась по моим жилам, будто вино.

– Однако та ненависть вскоре тебя оставила, – продолжает Мел, – а ты с тех пор изо всех сил сопротивляешься таким чувствам. Сана другая. Гнев в ней растёт, питаясь страхом и невежеством, горечью и упрёками. В конце концов ненависть сожжёт её целиком.

После этих слов мы скачем в тишине, а лес встречает нас знакомыми ароматами. Вот-вот лопнут почки, распустятся листья и цветы, повсюду проснётся жизнь. Из-под копыт поднимаются мелкие брызги влажной тёмной земли, пахнет дождём, и я вспоминаю, как Галл вела меня по лесу босиком и улыбалась деревьям и травам, будто единственным друзьям.

– Послушай, Леора, неужели Сана и правда убила Лонгсайта? – помолчав, спрашивает Мел.

– Она ударила его кинжалом. Это правда.

Я вспоминаю ту ночь, когда Галл смешала золу с водой, попыталась этой смесью сделать себе татуировку и сильно обожгла кожу. Оскар держал её руку под струёй воды. Фенн говорил, что нам нужно бежать. А потом и последний кусочек головоломки встал на своё место: нашёлся ящик Саны с чёрным одеянием и алым от крови ножом.

Она призналась нам той ночью, радуясь, что всех перехитрила. Она торжествовала. Изголодавшиеся люди доведены до отчаяния и готовы принять что угодно – и она решила, что принесёт им то, чего они желают. Она – истинный лидер, воительница – принесёт им победу. Люди надеялись, что наступит мир, однако Сана желала битвы.

С ужасом я воображаю город, в который мы направляемся. Остался ли там хоть кто-нибудь из моих добрых друзей? К тому же Мел так мало знает о Фетерстоуне и о жизни в городе… Как бы мне её подготовить? Её ожиданиям не суждено сбыться.

– Когда я в первый раз ехала с Саной по лесу, она рассказала о встречах с посланцами из Сейнтстоуна – вóронами. – Я настороженно оглядываюсь на Мел. Она, конечно, знает, что вóроны существуют, однако мы с ней ни разу о них не говорили. – Сану охотники из Фетерстоуна брали на эти встречи, ещё когда она была совсем маленькой. Вóроны собирали в Сейнтстоуне еду, лекарства, одежду и передавали всё это в Фетерстоун. Мне кажется, на этих встречах пустые и отмеченные порой собирались у костра, вместе ужинали, делились новостями, рассказывали легенды, будто они друзья или добрые знакомые.

При этих словах Мел неожиданно выпрямляется в седле.

– Что ещё ты знаешь о вóронах? – спрашивает она.

Голос рассказчицы звучит безучастно, и я снова бросаю на неё острый взгляд.

– Меньше, чем хотелось бы, – признаю я. – Обель, Оскар и Коннор были и остаются вóронами. Они верят, что пустые не заслуживают такого обращения. И раньше делились с ними едой, одеждой и новостями. Мне кажется, отец тоже был среди вóронов или, по крайней мере, помогал им чем мог. Поддерживал. Подробностей я не знаю, и кто ещё состоял в обществе – тоже.

Больше на Мел я не оглядываюсь, а она молчит. Бóльшую часть пути рассказчица погружена в собственные мысли, смотрит вокруг, восхищённо следит за игрой света на листьях, любуется пляской теней.

Глава двадцать третья

– Осталось перейти реку, – показываю я вперёд. – Вот здесь. Ты не передумала?

Мел качает головой, и мы направляем лошадей на мост. Мне вдруг вспоминается история, которую рассказывал отец: козы цокали копытами по мосту, а тролль рычал, что съест их. Мне не нравилась эта сказка – я пугалась, думала, кто или что ещё прячется под мостом, выжидая удобного момента, чтобы выпрыгнуть.

До города ещё далеко, однако теперь мы на землях Фетерстоуна. Я вздрагиваю от каждого звука и стараюсь не поддаваться убаюкивающему журчанию реки.

На удивление, останавливает нас не патруль, а друг. Он стоит, подняв руки, а на его лице сияет широкая улыбка.

«Оскар».

– Тпру! – мягко обращается он к лошадям, и они послушно замедляют шаг, ничуть не испугавшись.

Он точно знает, как себя вести. С ним всегда так. Оскар подходит к моей лошади и кладёт ладонь ей между глаз, что-то приговаривая шёпотом и поглаживая животному шею.

«Ох, мне бы сейчас на место лошадки».

Оскар смотрит мне в глаза, и я тут же заливаюсь краской.

– Вот уж кого не ожидал здесь встретить, – говорит он удивлённо.

На его улыбку нельзя не ответить, и я не сопротивляюсь.

Мы с Мел спешиваемся и ведём лошадей в поводу, следуя за Оскаром. У меня кружится голова. Все разговоры Оскар посоветовал отложить на потом. Быть может, голова моя кружится от долгого покачивания в седле, а может, от встречи с Оскаром и от радости – с ним всё в порядке. Оскар уводит нас в сторону от дороги, по которой я направилась бы в город. Говорит, что осторожность не помешает. Он часто оглядывается, смотрит на меня с той самой улыбкой, которая слепит сильнее солнца.

Мы выходим на небольшую полянку – когда-то здесь рухнуло дерево. Укоренившиеся ветви разрослись во все стороны, в пробивающихся к земле лучах солнца сучья и корни, покрытые пушистым мхом и бледными ростками лишайника, кажутся живыми. На поляне стоит шалаш, рядом с ним, у пылающего костра, сидят Тания и Соломон. Они встречают нас удивлёнными взглядами и вскакивают на ноги. Тания до боли крепко обнимает меня, и я с невероятным облегчением вздыхаю.

– Мне столько нужно тебе рассказать, – шепчу я, прижавшись к её плечу. – Галл жива, ничего страшного с ней не случилось. («Хоть бы всё так и было!») Вот только мне не удалось взять её с собой.

– Расскажи мне всё как есть, Леора, ничего не скрывай, – просит Тания.

От её волос пахнет древесным дымом, и я чувствую, будто вернулась домой. По крайней мере, в одно из тех мест, которые я называю домом.

Оскар привязывает лошадей, а Мел оглядывает всех с таким видом, будто ещё секунда – и она развернётся и сбежит: кулаки сжаты, костяшки пальцев побелели, дышит она часто и неровно. Странно. Я думала, что рассказчица и здесь не изменит своим величественным привычкам. Войдёт в Фетерстоун как королева, высоко подняв голову, и скинет плащ, представ во всей красе. Однако в лесу Мел сжалась и даже как будто сгорбилась. Она смотрит на чистую, без единой метки кожу Тании и Соломона, и я вижу, каких трудов рассказчице стоит не показать годами впитанные страх и отвращение.

Тания делает первый шаг.

– Мы рады вам. – Тания протягивает Мел обе руки. – Я Тания, это Соломон и Оскар. С Оскаром вы, наверное, уже знакомы. Леора нам как дочь. Мы счастливы, что она вернулась. И вдвойне рады видеть её с подругой.

Доброта Тании неизменна. На неё можно положиться, как на свет полярной звезды. Она никуда не денется, как мороз зимой. К глазам подступают слёзы, и я быстро опускаю голову: «Как там сейчас её дети, в Сейнтстоуне? Сын в тюремной камере, а дочь… Я даже не знаю, где она. Лонгсайт обещал, что с Галл ничего плохого не случится».

Мел опускается на колени, берёт Танию за руки и, коротко поклонившись, произносит:

– Меня зовут Мел. Я пришла с миром. Благодарю вас за радушие.

Только я понимаю, с каким трудом ей дались эти слова. Я вижу Белую Ведьму на коже рассказчицы и представляю, как она проклинает Мел за её предательство.

– Мы не богаты, – говорит Соломон, показывая на свёрнутые одеяла, на которых сидят у огня. – Но рады поделиться тем, что имеем. Проходите, садитесь. Вас, наверное, мучает жажда?

Вскипятив над костром воду, Соломон разливает и приносит нам что-то вроде чая – в чашках плавают жёлтые листья. Мел осторожно прихлёбывает горьковатый бодрящий напиток.

«Ах, Мел! Ей всегда доставалось всё самое лучшее. Вряд ли ей приходилось в гостях есть или пить что-то через силу, чтобы только доставить удовольствие хозяевам или чтобы выжить».

Тишина накрывает сидящих у костра будто покрывалом, идут минуты, и под кажущейся безмятежностью пульсирует невысказанный вопрос: «Где же Галл?»

– Галл жива, с ней всё в порядке, – торопливо произношу я и вдруг понимаю, что больше ничего о ней сказать просто не могу.

– Почему она не пришла с тобой? – спрашивает Тания. Её подбородок мелко дрожит. – Не хочет нас видеть? – Она стискивает мою руку, а я мучительно подбираю ответ.

– Лонгсайт жив, – сообщаю я, и мои собеседники умолкают, округлив глаза. – Меня схватили, как только я вошла в город. Галл тоже забрали.

Чтобы произнести последние слова, мне потребовались все силы и храбрость. Уитворты должны знать правду – они её заслужили.

– Тания, прости меня, я не знаю, где держат Галл, но мне сказали, что она жива и здорова.

«Да, жива, пока никто не обнаружил, что я натворила. Ушла в Фетерстоун. И здорова… если словам Джека Минноу можно верить».

Прижав руку к груди, Тания закрывает глаза. Она медленно кивает в такт моему рассказу, как будто знает, что произошло. Как будто она ждала этих слов.

У них почти нет еды. Уитворты угощают нас бульоном, а мы выкладываем перед ними наши припасы. Все восхищённо охают, увидев сыр, а Тания, взяв в руки хлеб, смеётся и говорит, что такой мягкой подушки у неё давно не было.

Кажется, в их первый день в лесу Оскар попытался наловить рыбы.

– В этой реке рыба не водится, – недовольно заявляет Оскар в ответ на подтрунивания Соломона.

– Конечно, ты ведь всех распугал, до последней рыбёшки! – уклоняясь от шутливого тычка Оскара, напоминает Соломон.

– Почему вы здесь? – спрашиваю я. – Почему не дома, в Фетерстоуне, с остальными?

Соломон, позабыв о веселье, хмурится:

– Всё изменилось, и очень быстро.

Кто-то вскрикивает от боли, и мы оглядываемся. Это Мел. Она решила собрать хворост в сумерках и занозила руку. Тания помогает рассказчице вытащить колючку и быстро готовит припарку из листьев.

– Приложи. Воспаление лечить будет нечем.

– Но это всего лишь царапина! Ничего, не умру! – отнекивается Мел.

– Любая царапина может привести к заражению крови. И что тогда? У нас нет лекарств, как в вашем городе. Не стоит рисковать.

Мел молча прикладывает к руке ком толчёных сухих листьев.

– Как же вы продержались здесь? – спрашивает она.

– В лесу или в Фетерстоуне? – приподняв брови, с улыбкой уточняет Тания.

– И тут и там. Я представить себе не могла, что у вас всё вот так… – Выбросив припарку в костёр, Мел отправляется собирать дрова – тонкие сухие ветки. – Честно говоря, я вообще никак себе вас не представляла. Специально отгоняла эти мысли: к чему воображать, как вы живёте, если на самом деле я мечтала, чтобы вас не было на свете?.. – В наступившей тишине проносится едва слышный вздох, как будто время втянуло воздух, оставив нас в вакууме. Под ногой Мел с хрустом ломается ветка, и звуки возвращаются. – Я была слепа. Мне ещё столько всего нужно увидеть. – Мел опускает собранный хворост к ногам Тании, как приношение. – И я надеюсь, что вы мне всё покажете.

– Мы не одиноки, нам помогают, – говорит Соломон. – Некоторые в Фетерстоуне нас не забывают. А что касается горожан… Вóроны приносят им еду. Теперь, правда, меньше, чем раньше: вóроны осторожничают. В Сейнтстоуне становится опасно.

– Откуда вы знаете? – спрашиваю я. – Фенн всё ещё в Фетерстоуне?

Соломон гордо кивает:

– В городе по многим причинам опаснее, чем за его пределами, однако Фенн остался. Как только Оскар рассказал нам, что творила Сана с нами все эти годы и что она сделала с Лонгсайтом, мы потребовали от неё ответа… перед всеми. Но ничего не вышло, горожане слишком ей доверяют.

– Скорее, она их запугала, – поправляет его Тания, и Соломон согласно кивает.

– У нас не было выбора, Сана сама изгнала нас. Она заставила всех поверить, что в наступившем голоде повинны мы, что это наказание за недостаток веры. Фенн убедил Сану, что поддерживает её, несмотря на всё, что видел той ночью, когда вы с Галл сбежали. Сказал, что станет ещё преданнее исполнять её приказы. И она поверила. А Джастус поручился за Фенна.

Тания стискивает руку Соломона.

– Фенн пытается помочь тем, кто остался в городе, обычным, ни в чём не повинным людям, – поясняет она. – Сана ничуть не изменилась, Леора. Она держит людей в неведении, горожане измучены голодом и отчаянием.

«Умная, жестокая Сана», – мелькает у меня в голове, но я молча слушаю.

– И у неё всё получилось, – заключает Тания.

– Что получилось? – с ужасом спрашиваю я.

– Скажи, Леора, ты помнишь, каково это – голодать? Помнишь постоянный безнадёжный голод, который не отступает никогда. И даже если на столе есть пища, то недостаточно, чтобы наесться досыта.

– Помню, – тихо отвечаю я.

На самом деле уже почти не помню. Странно, как быстро я забыла. Но во мне рождается страх от мысли о том, что мне, возможно, предстоит снова испытать тот грызущий голод, меня охватывает пронизывающий до костей ужас, хочется вскочить и бежать прочь без оглядки.

– Что ты думала о Сейнтстоуне и его жителях, когда тебе хотелось есть, Леора? – тихо спрашивает Тания. – Ты знала, как сыто они живут, пока ты жуёшь корку заплесневелого хлеба.

– Я ненавидела их, – шепчу я. И я не лгу. Я никогда не ощущала большего единения с жителями Фетерстоуна, чем в те дни, когда все голодали. Нас объединяла ненависть. – Я хотела, чтобы они страдали, как страдали по их вине мы.

Оскар грустно кивает, признавая мою правоту.

– Все винят нас, – чуть тише произносит Тания. – Согласно нашей веры, Галл должна была сгинуть в озере, когда проводили ритуал в день её рождения.

Закрыв глаза, я вспоминаю холодный рассвет, ледяную воду и ужас, который вселился в меня при виде неподвижной Галл.

– Говорят, что она должна была заплатить за свои грехи и за грехи всех нас, навеки оставшись в озере. Принести себя в жертву.

Я сглатываю подступивший к горлу ком. «В тот день я вытащила Галл из воды. Всё из-за меня». Будто читая мои мысли, Тания мимолётно касается моей руки.

– Я всегда буду тебе благодарна за спасение дочери, мы навечно у тебя в долгу. Но вера и традиции – могущественные властители, Леора, сама знаешь. Сана говорит людям, что бедность, неурожай, голод и болезни пришли не только по вине отмеченных. Мы виноваты, потому что утратили веру, и несчастья – наше наказание. Галл отказалась отдать жизнь, а значит, платить будет земля. Люди каждый день слышат, что живут во власти проклятия. Фетерстоун ещё никогда не был столь благочестив и бдителен, выискивая грешников среди своих.

Я вспоминаю Лонгсайта и его чудеса, возродившие веру и благочестие.

– Людям нужна надежда, – говорю я. В тишине мой голос звучит очень одиноко.

– Надежда нужна всем, – откликается Тания. – Настоящая, не ложная.

Глава двадцать четвёртая

Мы едим хлеб с добытыми где-то салатными листьями. Темнеет. Лето не за горами, ночи становятся короче. И всё же ещё холодно. После ужина Тания ведёт Мел умыться, Соломон устраивает на всех постели, а мы с Оскаром остаёмся у костра… вдвоём.

– Разве не опасно разводить огонь в лесу? – спрашиваю я.

– Иначе не обойтись. Да и в Фетерстоуне и так знают, где мы.

Я удивлённо приподнимаю брови.

– Они хотели, чтобы мы ушли из города, и им безразлично куда. Лишь бы не жили рядом с ними. Если бы на нас собирались напасть, не тянули бы.

Следующий вопрос я задаю гораздо тише:

– Почему бы тебе не вернуться? У тебя в Сейнтстоуне и дом, и вóроны. Тебе никто ничего не сделает.

Помолчав, Оскар смотрит мне в глаза. А когда он берёт меня за руку, моё сердце стучит так, будто готово выпрыгнуть из груди.

– Мой дом здесь. – Оскар стискивает зубы, и очертания его упрямого подбородка проступают чётче. – Здесь я нужен людям, это мой выбор. Когда кому-то нужна помощь, я не могу просто встать и уйти.

От его слов у меня саднит в груди. Как хочется услышать, что он остался из-за меня. Глупо, но очень хочется убедиться, что я значу для Оскара больше, чем все на свете, даже больше, чем голодающие жители Фетерстоуна.

Он гладит мою ладонь большим пальцем, и я вспыхиваю, как пламя костра.

– Отец с самого детства приучил меня думать о пустых, – тихо произносит Оскар. – Вóроны и их дело для него важнее всего на свете. Особенно близко он с ними сошёлся, когда умерла мама. Ну а я, когда попросился к его товарищам, знал, что, по крайней мере, буду делать что-то очень важное для отца. Он мечтает уничтожить Лонгсайта и объединить пустых и отмеченных. Вот и всё.

– Твой отец беспокоится о тебе, – говорю я. – Я видела его, прочла его метки. Он в тюрьме вместе с Обелем. Не падает духом. Самое главное в жизни для него – ты, а не вóроны.

– Неужели? – вымученно улыбается Оскар. – Он спрашивал тебя обо мне, Леора? Часто произносил моё имя?

Я мысленно возвращаюсь к нашим кратким беседам в тюрьме. Мы обсуждали планы Лонгсайта, говорили об Обеле. Заметив выражение моего лица, Оскар кивает.

– Он просто… Он пытался помочь Обелю, – говорю я, но слова звучат бессмысленно.

Оскар качает головой.

– Ничего. Я давно привык. – Он пожимает плечами. – Он всегда такой.

Взяв его за другую руку, я заглядываю Оскару в глаза.

– Ты нам нужен, – говорю я. – Твоему отцу и мне… – не закончив фразы, я умолкаю.

– И тебе? – Его низкий голос звучит так близко.

– Наверное, все видят то, что вижу я, и знают, что я чувствую.

Мысли путаются, в ушах звенит, и я остаюсь на плаву, лишь держась за его руки – они моя точка опоры.

– Что ты чувствуешь, Леора? – Оскар вглядывается в моё лицо, будто читая сокровенные мысли.

– Я…

– Постели готовы.

К костру возвращается Мел. Она наверняка видела, как мы с Оскаром разомкнули руки и отодвинулись друг от друга, но ничего не сказала. Не знаю, рада я или недовольна, что нас прервали, а Оскар, оглядываясь на меня, едва заметно лукаво улыбается.

Подходят Соломон и Тания, и мы все вместе греемся у огня в уютной тишине. А когда заговариваем, пламя разбрасывает искры в промежутках между нашими фразами.

– Наверное, сейчас в Фетерстоуне жители тоже собрались у костра, – говорю я, – ждут ужина или историю.

Когда-то и я приходила по вечерам к городскому костру. Иногда наши души будто сливались в одну, а бывало, от напряжения едва не сыпались искры.

– Не знаю, какие истории они слушают сейчас, о чём лжёт Сана. – Соломон говорит с грустью. Именно от него я услышала первую историю у костра. Всё в том рассказе было и знакомо, и совершенно непривычно, отчего я потеряла голову.

Нам тепло и уютно, как бывает только у костра. Убаюканные красотой пламени, мы будто забываем об остальном мире.

– Ты расскажешь сегодня историю, Соломон? – спрашиваю я, и он улыбается в ответ.

– Не я, Леора. – В отблесках пламени на его лице проступают морщины, следы улыбок и тревог. – Ты вернулась не просто так. И если я и хочу услышать сегодня историю, то пусть это будет рассказ о том, что привело тебя к нам. И тебя, рассказчица. – Тёмные глаза Соломона встречаются со взглядом Мел. – Всегда мечтал услышать историю из уст настоящей рассказчицы.

Мел вопросительно смотрит на меня, и я киваю. Она усаживается: ноги скрещены, спина выпрямлена. Глядя в глаза каждому из нас, Мел будто сплетает наши души воедино, притягивает нас, мы видим только её. И тогда она начинает рассказ.

* * *

Говорят, что с вершины есть только один путь – вниз. Так думал и мэр Лонгсайт – молодой лидер, плоть и кровь героев Сейнтстоуна. Мэр Лонгсайт завоевал любовь и доверие своего народа и, казалось, добился даже уважения врагов.

Однажды утром, когда жители Сейнтстоуна собрались на площади, внимая словам мэра, появился злоумышленник. Мэр стоял на возвышении – его видели все. Рядом с мэром возникла женщина в чёрном. Все видели, как она ударила мэра ножом. Видели кровь на его коже и на земле, видели, как Лонгсайт упал.

Со смертью Лонгсайта умерла и вера в его народе.

Пока враги радовались, народ Сейнтстоуна оплакивал павшего. Горожане оделись в чёрное и почтили память мэра, пришли с ним проститься. Близко к телу подходить не разрешалось, горожан держали поодаль, хотя многие желали броситься к Лонгсайту и омыть его слезами.

В свой срок кожу мэра умастили благовонными маслами, тело готовились перевезти к обрядчикам, где начинается путь книги в вечность. А потом произошло нечто неожиданное. Мэр начал дышать, шевельнул пальцами, губами и поведал историю о путешествии к предкам, которые поделились с ним сокровенным знанием. Недавно скончавшийся лидер ожил.

Его советник, Джек Минноу, попросил мэра подождать несколько дней, окрепнуть, а потом о чуде возрождения объявили на площади. Жителей города охватила неистовая радость: исполнилось самое невероятное их желание! Любимый мэр перестал быть просто человеком, он стал чем-то большим, победителем, покорителем последнего врага человечества – владыкой над смертью.

* * *

Тания в смятении пытается что-то сказать, но Мел решительно поднимает руку. Это её история, и она расскажет всё до конца. Мы прикованы к месту, не сводим с Мел глаз, а в её зрачках отражаются языки пламени нашего костра.

* * *

Одного чуда, однако, было мало. Забавно, как быстро нечто удивительное и невероятное теряет блеск. Признания недостаточно, если вы жаждете поклонения. Сцену снова тщательно приготовили и призвали лучшего чернильщика Сейнтстоуна, чтобы сделать мэру татуировку. И когда все собрались на площади, мэр торжественно принял наказание за преступника. За вину было заплачено чудом. Однако и этой жертвы оказалось мало. Спустя неделю мэр снова предстал перед горожанами и предъявил новое чудо. Метка, при всех вычерненная на его коже вместо кожи преступника, бесследно исчезла.

* * *

Оскар резко втягивает воздух, и шипящий звук разрушает магию слов. Мел обводит нас взглядом – перед нами опять просто Мел, не рассказчица. Остальное она договаривает очень спокойно, как будто растолковывая непонятное друзьям:

– Его следующей жертвой должна была стать Леора. Я могу лишь предполагать, каким образом мэр собирался привлечь внимание к метке вóрона – знаку забытых. Ему помешали, план не осуществился, потому что общее собрание прервали. Случилось страшное: неизвестный вломился в дом и украл кожаные книги. Книга из кожи человека – символ вечно живущей души. Украсть такую книгу – всё равно что похитить человека. Уничтожить же её – всё равно что совершить убийство. Никто в Сейнтстоуне не способен на такое отвратительное преступление. Но есть и другие. И они могли бы решиться. – Мел впивается в слушателей острым взглядом. – Мы знаем, что это преступление – дело рук Саны, и пришли её остановить.

– Её нужно остановить, – усталым эхом отзываюсь я. – Новое учение Лонгсайта впервые за многие годы отвлекло людей от ненависти к пустым. Сейчас самое время искать мира.

Я вопросительно смотрю на Мел: в нашей истории ещё многое осталось невысказанным – её сны, пророчество сестёр, моя стремительно проявляющаяся метка. Однако она чуть заметно качает головой.

– Завтра мы пойдём в Фетерстоун и скажем всё, что сочтём нужным. Захочет ли слушать нас Сана – другое дело.

Некоторое время все задумчиво молчат. А потом Тания наконец кивает:

– Если есть хоть малейший шанс заключить мир, нельзя его упускать. Но Сана очень далеко зашла в своей ненависти. Мы знаем, на что она способна.

– И всё же мы попробуем, – отвечает Мел. Рассказчица сонно трёт глаза. – Леора, нам надо поспать, впереди много работы.

– Утром я сам отведу вас к ней, – поднимаясь, произносит Оскар.

Мел улыбается мне, хитро приподняв брови, и шепчет, когда мы вдвоём идём к нашей постели из веток:

– А он храбрый, твой Оскар.

Укладываясь спать, я с наслаждением позволяю словам Мел кружиться у меня в голове: «Твой Оскар».

Глава двадцать пятая

Ранним утром в лесу всякий путник – чужак. В рассветные часы острее всего чувствуешь, что человеку в чаще не место: здесь резко вскрикивают и выводят музыкальные трели птицы, бесстрашно скачут белки, а у тропинки неподвижно замерла лиса, дожидаясь, пока мы пройдём мимо, шумно протопаем ногами. Фазан не обращает на нас внимания, а сорока смело порхает над головами, и мое сердце бьётся быстрее под шелест её крыльев.

По пути Мел собирает тонкие, короткие веточки и складывает их в походный мешок. Когда мы переходим вброд реку, рассказчица передаёт поводья своей лошади Оскару и, будто не замечая удивлённых взглядов, зачерпывает воду ведром, которое прихватила у лесной лачуги Тании и Соломона. И дальше мы с Оскаром ведём в поводу лошадей, а Мел бредёт, покачиваясь под тяжестью ведра. Мы совсем близко, почти на месте.

* * *

Когда мы подходим к городу, Фетерстоун ещё спит.

На бледно-розовом небе алеет рассвет. Мел поднимается на холм, на вершине которого всегда горит огонь. С каждым её шагом в ведре плещется вода. Почти у самого костра Мел оборачивается и бросает взгляд на город. Она стоит, крепко упершись в землю, держа в руке ведро с водой, а за её спиной яростно пылает негасимое пламя. Мел сейчас будто огненное божество, предостерегающее и вершащее суд.

Страж, хранитель ночного костра, приближается было к Мел, но, увидев её метки, убегает вниз по склону, в город. В огненном зареве рисунки на коже Мел рассказывают историю Сейнтстоуна. Тёмные линии чернил будто расплавленный металл, из которого выкуют оружие, будто серебро в плавильном тигеле. Как война и как мир.

Вместо разъярённой толпы, которую я уже видела в своём воображении, из города медленно выбираются одинокие любопытствующие и молча останавливаются у подножия холма, не сводя насторожённых глаз с Мел и с нас с Оскаром.

В первый ряд протискиваются дети.

А Мел времени не теряет. Не стоит на холме, дожидаясь зрителей. Она занята делом. Поставив ведро с водой на землю, рассказчица вытряхивает из заплечного мешка собранные веточки и строит из них небольшие пирамидки. Вскоре рядом с ней на земле вырастают попарно сложенные кучки веток, будто терпеливо чего-то ожидающие.

Любопытные голодные ребятишки подбираются ближе. К лицам с метками они успели привыкнуть, однако сейчас им предлагают кое-что новое – развлечение, и малыши, затаив дыхание, ждут, что же будет.

Не говоря ни слова, не глядя на обращённые к ней детские лица, Мел вынимает из костра ветку, а свободной рукой наполняет фляжку водой из ведра. Она медленно обходит сложенные из веток пирамидки: одну в каждой паре поджигает пылающим концом ветки, а другую поливает из фляжки. Горки одна за другой рассыпаются, и дети вскрикивают то весело, то разочарованно, встревоженные тем, как упорно Мел разрушает только что построенное.

Придвинувшиеся ближе родители с недоверием смотрят на отмеченную незнакомку, которая играет с огнём, – они тоже не в силах оторвать глаз от размеренного танца огня и воды в её руках.

Мел описывает ещё один круг, растаптывая крошечные костры и раскидывая кучки мокрых грязных веток. Дети не знают, присоединиться ли к разрушительнице или пожаловаться на неё родителям, маленькие зрители с осуждением кривят губы, однако никто не решается остановить странное действо.

На холме уже собрался почти весь город. Вот и Сана: она стоит в последних рядах. Руки скрещены на груди, голова чуть склонена набок, плечи развёрнуты – она будто бы говорит своим видом: «Я уверена в себе, я лидер, неважно, кто приходит в город, главная здесь всё равно я!» О да, жители послушаются Сану, а она вполне может отдать приказ наброситься на Мел. При взгляде на Сану у меня мороз бежит по коже, и я лишь надеюсь, что Мел действительно знает, во что ввязалась.

Рассказчица тем временем положила горящую ветку обратно в костёр, вытряхнула из мешка оставшиеся там тонкие веточки, гораздо длиннее предыдущих, и опять принялась строить. Она сложила две пирамидки, или конуса, совсем рядом друг с другом и оглядела собравшихся, будто впервые их заметив. Мел распрямляет плечи, поднимает голову, стряхнув со лба рыжие завитки, и начинает рассказывать:

– Давным-давно жили на свете два друга, и построили они свои дома совсем рядом. – Мел аккуратно поправляет палочки, из которых сложены домики, внося последние штрихи. – «Мы теперь соседи!» – радостно воскликнули друзья, счастливые и довольные.

Дети, улыбаясь, переглядываются: маленькие зрители явно рады, что успели на нежданное представление.

– Но однажды – и то был страшный день – налетел ужасный ураган. – Глаза Мел сверкают, и дети взвизгивают от страха и удовольствия: всем нравятся страшные истории. – И в тот страшный день молния ударила в один из домов. – Подражая грохоту грома и треску молнии, Мел снова берёт из костра длинную палку с пламенем на конце и касается ею верхушки правого домика.

Огонь лижет сухие ветки, и один из маленьких зрителей не выдерживает:

– Нет! – охает он, глядя на охватывающее «домик» пламя.

– И в тот ужасный день пошёл сильный дождь, и вода затопила второй дом. – Мел выплёскивает остатки воды из ведра на второй домик, и он тут же падает, а вода бежит дальше, дети расступаются, чтобы не замочить ноги, и провожают взглядами тонкие прутики, которые застревают в траве. Один малыш, поймав веточку, возвращает её Мел, как будто из неё можно заново построить дом.

Мел опускает голову, и зрители вслед за ней тоже смотрят на землю: с одной стороны от рассказчицы – горка обуглившихся веток, а с другой – лужица, в которой плавает одинокий прутик. Дети подозрительно рассматривают Мел, в их глазах мелькает гнев. Где же счастливый конец? Или история ещё не окончена? Поднявшийся было гвалт мгновенно стихает, стоит Мел заговорить:

– В тот страшный день огонь разрушил дом одного из друзей, а вода – дом другого. И с тех пор они дали клятву – каждый свою. Тот, чей дом сгорел дотла от удара молнии, поклялся, что никогда не подпустит огонь к своему жилищу или к себе. А тот, чей дом смыло водой, поклялся, что не подпустит ни к себе, ни к своей хижине воду. Каждый из них был твёрдо уверен в своей правоте. «Огонь разрушает», – говорил один. «Вода несёт смерть», – вторил ему другой. В одном они были согласны: «Теперь с нами ничего не случится».

Дети поднимают руки, подпрыгивают на месте, им не терпится подсказать, как правильно закончить историю, однако Мел продолжает сама:

– Вскоре друзья заболели. Один мучился от жажды. Едва ворочая распухшим языком, он упрямо твердил: «Ни капли воды не будет в моём доме». Другой умирал от голода. На столе перед ним лежали мясо и картофель, но он кричал: «Не будет в моём доме огня!», и мясо протухло, а картофелины сгнили.

Мне на память вдруг приходит странный сон, в котором я видела сестёр в разных домиках, и у каждой было нечто, необходимое другой. Я знаю, чем должна окончиться эта история.

Мел поднимает из лужи палочку и смешивает ею жидкую грязь и угли, превращая остатки двух домиков в этакий пирог – получается ком грязи.

– И они оба упали замертво.

Мел выпускает из рук палочку и пожимает плечами.

Толпа молча смотрит на рассказчицу, даже дети не издают ни звука. Однако в их взглядах я читаю удивление: всё не так, у истории должен быть другой конец.

Глава двадцать шестая

Медленные хлопки разбивают ошеломлённое, холодное безмолвие.

– Неплохо, совсем неплохо.

Сана неторопливо направляется к Мел, продолжая саркастически аплодировать. Каждый её хлопок будто пощёчина. Людское море раздаётся перед Саной, открывая дорогу.

– Замечательный спектакль. Очень трогательно.

Сана без колебаний топчет развалины домиков, которые построила и разрушила Мел, не удостаивая обугленные веточки и лужицы грязи даже взглядом.

– Теперь мы все дружно всплакнём и воскликнем, что друзьям надо было лишь поделиться друг с другом, не упрямиться…

Рядом с Мел Сана кажется хрупкой и невысокой. Она похожа на ту лису, которую мы недавно видели в чаще, – стоит уверенно, знает, что она здесь хозяйка, а мы всего лишь чужаки, вторгшиеся в её владения. Она сильная и хитрая. Мы недооцениваем Сану – она опасный противник.

Толпа придвигается ближе. Мел их больше не пленяет, её чары рассеялись. Да, рассказчица увлекла зрителей, покорила их, но ненадолго. Дети возвращаются к родителям и подозрительно рассматривают Мел с безопасного расстояния.

– Это ты хочешь сказать, ведь так? – продолжает Сана. – Если бы только пустые и отмеченные не упрямились! Если бы только осознали, что выжить можно только вместе! – Сана приподнимает брови. – Ну как, что скажешь? Я права? – Мел молчит. – Мы поняли мораль твоей истории, рассказчица.

Оскар напряжённо всматривается в разворачивающуюся у костра сцену. Мы с ним готовы в любой момент сорваться с места и бежать. А Мел, как ни странно, оглядывается уверенно, без тени страха. Она смотрит на Сану, и в её взгляде нет ни жалости, ни ненависти. Мне трудно поверить своим глазам, но лицо Мел светится любовью.

– Сана, мы тоже поняли, что ты хотела нам сообщить, – наконец отвечает рассказчица. – Ты всё сказала очень громко и ясно. Ты знаешь, как ударить побольнее. Лишиться книги из кожи родственника, всё равно что потерять возлюбленного. Ты умна. – Сана пожимает плечами. – Вот только твоё нападение прошло втуне. В Сейнтстоуне о ненависти к пустым почти забыли. Никто не требует мести, не призывает к войне. Пришло новое время. Время надежды. Пожалей людей, Сана. Выбери мир.

– И чьи же это слова? Минноу? – ухмыляется Сана.

– Это слова друга. – Мел оглядывается на нас с Оскаром. – Не советую дожидаться посланцев от мэра Лонгсайта, поверь.

– От мэра Лонгсайта? Кого ты обманываешь, рассказчица? Лонгсайт давно мёртв.

– Он жив, Сана, – говорю я, и воительница отыскивает меня пронзительным взглядом, прищурив глаза.

– Нет! Нет! Он мёртв. Я убедилась…

Ослеплённая яростью, Сана случайно проговаривается. По толпе пробегает ропот. Оскар пытался рассказать о том, что сделала в Сейнтстоуне Сана, но, наверное, только теперь многие поверили.

– Он умер. – Мелодичный голос рассказчицы звучит умиротворённо. – И восстал из мёртвых. На него молятся, как на Святого. Каждое его слово звучит весомее, чем раньше, и люди поклоняются ему и готовы служить ему беззаветно.

Сана оглядывается, смотрит на меня, Оскара и Мел, затем оборачивается к жителям Фетерстоуна. Спрятав усилием воли охватившее её смятение, Сана улыбается встревоженным людям.

– Эти разрисованные глупцы поверят чему угодно! – демонстративно фыркает она. – Они являются к нам со своими бредовыми идеями, предлагают стремиться к миру. Посмотрите на них! Им не приходилось голодать, они тепло одеты, у них удобные сапоги, не знавшие починки. Они думают, что мир наступит, когда мы, пустые, закроем голодные рты и перестанем сражаться за нашу землю. Это рабство, вечная кабала, но только не справедливость. – Сана плюёт под ноги Мел, и рассказчица отступает на шаг. – Ты зря потратила время на свои истории. И знаешь, что самое смешное? – В голосе Саны появляются странные нотки: кроме насмешки, звучат отголоски безумия. – Пока ты строила перед нами эти хлипкие домики, убаюкивала детишек своей нелепой историей, мои ребята во весь опор скакали к Сейнтстоуну. Пока ты бредишь перед нами, мои всадники – у вас, в городе, – несут нашу справедливость. Потому что мы огонь и вода. Мы молния и потоп. – Она зловеще хохочет, и ей отвечает эхо. – Бегите домой, детишки, и посмотрите сами, во что превратились ваши халупы.

В толпе действительно нет ни одного из прихвостней Саны. Фенна тоже нет. Она не врёт. Её всадники в Сейнтстоуне сеют хаос, а мы здесь и бессильны им помешать.

Не все встречают сообщение Саны радостными криками, но те, кто кричит, не жалеют глоток. Я лихорадочно оглядываюсь в поисках дружеской улыбки, намека на доброту и понимание. Вот Касия, её лицо перекошено ужасом, Пенни и Блейк… У Пенни скоро будет малыш. Они держатся с краю, стараясь не привлекать внимания. Перепуганные и несчастные, они и хотели бы нам помочь, но боятся. Пенни беззвучно выговаривает одно-единственное слово, однако Блейк находит в себе силы крикнуть, обращаясь к нам: «Бегите!»

Глава двадцать седьмая

Мы со всех ног бросаемся к лошадям, а вдогонку нам несётся смех Саны. Оскар отказывается скакать с нами, говорит, что не хочет задерживать. Не давая нам времени возразить, он хлопает наших лошадей по крупу, и они уносят нас в лес.

Мы натягиваем поводья, лишь оказавшись довольно далеко от холма.

– Нам всё равно не успеть в Сейнтстоун, – тяжело выдыхаю я, и Мел кивает, стирая со лба пот.

Она оглядывается, высматривая среди деревьев погоню, и наконец горестно качает головой. Мы скачем рядом, пытаясь отдышаться.

– Что теперь будет? – спрашиваю я.

«Что же будет с моими друзьями и знакомыми в Сейнтстоуне? С мамой? Ведь они не готовы к нападению».

– Не знаю, – отвечает Мел, взволнованно сжимая губы. – Минноу умён. Он защитит жителей города.

«Как интересно… Минноу защитит, не Лонгсайт, а Минноу. Такие разные, однако цель у них одна».

– Ты хорошо знаешь Джека Минноу? – спрашиваю я.

Ответа приходится ждать долго.

– Впервые я увидела его совсем маленькой, в самом начале обучения искусству рассказчицы. Он как раз приступил к работе в правительстве. Отвечал за наставничество вчерашних школьников, кажется. Он старше меня лет на десять. Когда мне было тринадцать лет, я млела при виде его вечно мрачной физиономии.

Не удержавшись, я тихо фыркаю от смеха: трудновато вообразить себе Мел в тисках подросткового романтического чувства.

– По-настоящему мы познакомились, когда после смерти наставницы я официально заняла место рассказчицы. Минноу всегда был очень сдержан в общении. Ты понимаешь, что я имею в виду? С тех пор наши дороги очень часто пересекаются.

– Только не говори, что он тебе до сих пор нравится… как тогда! – в ужасе уточняю я.

– Чего ты так испугалась? – смеётся Мел. – Нет, не беспокойся. Мне не положено влюбляться, заводить романтические отношения или выходить замуж. Таковы правила.

– Тебе не одиноко? Мне бы вряд ли понравилось выслушивать приказы о том, можно мне любить кого-то или нет.

– Понимаешь, правил о любви на самом деле нет. – Мел произносит эти слова отстранённо, глядя куда-то вдаль. – И любовь не всегда является нам такой, какой мы её ждём.

– Тебе известно, что Джек Минноу каждую ночь ходит в Зал поминовения? – спрашиваю я, но Мел молчит. – Я проследила за ним. – На эти слова Мел реагирует: слегка приподнимает одну бровь и удивлённо улыбается.

– Следует уважать право других на проявление скорби, – менторским тоном напоминает она.

– Неважно. Я слышала, как он повторял одно имя, и я почти уверена, что этого человека не вспоминают вместе с другими. Он забыт.

– Дейви Минноу? – тут же вопросительно произносит Мел, и мне остаётся только ошарашенно качать головой.

– Дейви Минноу, – подтверждаю я. – Его родственник? – Мел молчит. – Почему его объявили забытым?

Мел улыбается:

– Хочешь, чтобы я тебе обо всём рассказала?

– Очень хочу. Тогда мне не придётся вытягивать из тебя подробности тонкими и незаметными полунамёками.

– Ты не умеешь действовать тонко и незаметно, Леора. У тебя много достоинств, но скрывать свои намерения ты точно не умеешь. Даже не умея читать метки, любой разгадает, о чём ты думаешь, взглянув тебе в лицо.

– Ну не всем же быть такими таинственными, Мел, – смеюсь я в ответ.

– Ладно. Слушай. Дейви Минноу был одним из вóронов.

Я резко поворачиваюсь к Мел – она явно не шутит.

– Насколько мне известно, он был далеко не рядовым членом организации. Скорее, одним из основателей и лидеров.

– Но это… Такого я услышать не ожидала. С чего бы кому-то из Минноу стать вóроном?

– Точно не знаю. Переселение пустых прошло в Сейнтстоуне не так гладко, как пишут в школьных учебниках. – Я киваю, вспоминая ужасные истории, которые рассказывали мне Руфь и Сана. – Дейви Минноу, отец Джека, принадлежал как раз к тому поколению, которое появилось на свет вскоре после переселения, и память о произошедшем была ещё свежа. Ходили слухи, что и некоторых из Минноу выслали в Фетерстоун.

– Ты хочешь сказать, что среди предков Джека Минноу были пустые?

– Точно не знаю, всё возможно. Быть может, потому и Дейви Минноу ушёл к вóронам, чтобы помочь родным. А может, ему просто было не всё равно.

– Сын его этих качеств не унаследовал, – горько роняю я.

– Понимаю, ты его ненавидишь, но Джек Минноу такой же человек, как ты, как любой другой, – говорит Мел. – Когда знаешь историю чьей-то жизни и семьи, ненавидеть человека гораздо труднее.

– Ты произносишь такие правильные слова, Мел, а сама всю жизнь ненавидела пустых и вовсе не стремилась выслушать их историю.

Рассказчица кивает:

– Верно. Мне казалось, что я и так всё знаю. Я ошибалась. Была слепа. Я думала, что защищаю жителей Сейнтстоуна. Оправдание так себе, понимаю. Но люди меняются. Изменилась и я, и, возможно, в тебя это вселит надежду. – Мел задумывается и, помолчав немного, продолжает: – Однажды ночью, много лет назад, когда мы оба были молоды и Джек перебрал спиртного, он рассказал мне, как ездил вместе с отцом и вóронами в лес на встречу с пустыми, отвозил им продукты. Он был тогда совсем маленьким. Обычный мальчишка. Рассказывал, как пустые и отмеченные вместе сидели у костра и запросто беседовали. И вспоминать о той встрече ему явно было приятно.

Так вот откуда Джек Минноу и Сана знают друг друга! Сана ведь тоже говорила мне о встречах пустых и отмеченных в лесной глуши – тогда-то их пути и пересеклись, зародилась дружба.

Я представляю себе, как Минноу и Сана совсем маленькими сидели у костра, делились историями, пока взрослые танцевали. Сана наверняка рассказала Джеку ту легенду, свою любимую, о короле, который инсценировал свою смерть, а потом искренне уверовал в собственное воскрешение. Интересно… Интересно, почему Минноу рассказал Сане, когда планируется общее собрание на площади? Он наверняка понимал: она не откажется от соблазна сразить Лонгсайта на глазах всего города, устроит нападение как раз тогда, когда Сейнтстоун так уверенно заявлял о своём превосходстве. Почему? Этот вопрос не даёт мне покоя: зачем он так поступил?

– Мне кажется, ему нравились те времена, – говорит Мел. – Услышь он меня сейчас, возненавидел бы, но я всё же уверена, что он был рад состоять в тайной организации вóронов, гордился отцом, пока…

– Пока что? – подталкиваю я Мел к ответу.

– Пока отца Джека, Дейви Минноу, не убили, – хмурится Мел.

– Как это произошло?

– Я слышала несколько версий. Некоторые из вóронов утверждали, что он умер в лесу от сердечного приступа. Другие считали, что Дейви Минноу пал жертвой властей – правителей Сейнтстоуна, будто бы его смерть должна была стать предупреждением остальным: прекратить всякую помощь пустым. А вот Джек Минноу верил и верит, что его отца убили пустые. Он считает, что некоторые из пустых ненавидели даже вóронов за их метки и убили Минноу в назидание другим. Как бы то ни было, весёлые встречи у костра окончились с гибелью Дейви Минноу. Вóроны принесли его тело домой, и то был скорбный и тягостный путь. Нести мёртвый груз очень тяжело.

У меня перед глазами встаёт картинка: люди несут по пронизывающе сырому лесу человеческое тело, и я прогоняю это видение.

– С тех пор Джек держался от вóронов подальше, наверное, теперь никто и не помнит, что когда-то он сидел с ними у лесного костра. Быть может, только я и знаю.

«Знай о том мэр Лонгсайт, вряд ли он стал бы так слепо доверять своему помощнику. Что же касается причины, по которой Джек так рискует, каждую ночь отправляясь в Зал поминовения, то мне она известна: Дейви Минноу не удостоился церемонии взвешивания души. Он был забыт».

Слово «забыт» болью отдаётся в моём сердце.

Иногда, думая о папе, я вспоминаю, лишь каким он стал в самом конце, перед смертью, и вина за те воспоминания давит мне на плечи, будто миллион белых камешков. Мой папа – не тот иссохший старик, который едва мог говорить, от которого веяло смрадом разложения, а глаза походили на покрытые льдом озёра. Он другой: полный жизни, радостного смеха и весёлых розыгрышей. Я помню его голос и рассказы о том, как он подшучивал над мамой. Руки у него были сильные и уверенные, с коротко подстриженными ногтями, как того требовала работа. Этими руками он подхватывал меня, когда я училась переходить через дорогу, направлял карандаш, показывая, как правильно рисовать, крепко держался за меня, когда понял, что умирает. И так всегда. Как бы я ни старалась думать о детстве и счастливых днях с папой, в конце концов непременно вижу его на смертном одре. Помнить нужно всю жизнь целиком. Я всё ещё мечтаю отыскать его книгу и снова её прочесть. Быть может, Мел и поможет, как обещала.

Мы с Джеком Минноу чем-то похожи. Его отец дружил с вóронами, судя по всему, это был хороший, добрый человек. И всё же…

Долгие годы Минноу помнил о забытом по приказу властей отце, о его ранней и несправедливой смерти; тяжёлые мысли пожирали его изнутри – неудивительно, что от души Джека мало что осталось.

Глава двадцать восьмая

Чем ближе Сейнтстоун, тем настойчивее мы торопим лошадей. Страшно представить, что нас ждёт.

В город мы въезжаем посреди ночи, подковы наших лошадей в полной тишине постукивают по мостовой. Никто не кричит, не плачет, по улицам не разносится грохот битвы и разрушений. Спешившись, мы ведём лошадей в пустые конюшни, и плеск воды, звон и шелест снимаемой упряжи, шорох скребниц – все эти звуки кажутся слишком громкими в ночном безмолвии. Оставив лошадей, мы с Мел направляемся к центру города, ступаем настороженно, будто пытаясь не спугнуть добычу.

Окна и двери закрыты, город спокойно спит, и у меня вспыхивает мысль: «Сана нас попросту обманула». Однако едва ступив на городскую площадь, мы замираем, не в силах сделать следующий шаг.

От Зала поминовения бредут чтецы в золотистых одеждах. Они идут пошатываясь и низко склонив головы. Сегодня их широкие одеяния больше обычного похожи на язычки пламени, будто опалённые по краям, подёрнутые тонкими полосками пепла у подола. В Зале поминовения стоит тишина, двери распахнуты настежь, но не потому, что в здании читают имена, как читали день и ночь долгие годы, а потому, что массивные деревянные створки дверей сорваны с петель, как выбитые зубы на прекрасном лице. Витражи всех цветов радуги, украшавшие окна, разбиты, и я понимаю, почему здесь нет горожан, – им не за что сражаться, у них ничего не осталось. Город мёртв, потому что уничтожена половина его сердца.

Мел останавливается рядом со мной на пороге, а когда я шагаю вперёд, удерживает меня за руку.

По её лицу струятся слёзы.

– Не могу, – шепчет рассказчица, качая головой.

– Я должна туда войти.

Мы долго стоим рядом, вздрагивая от сдавленных всхлипов и страха. Прежде чем исчезнуть во тьме боковых улиц, Мел едва слышно произносит:

– Леора, найди свою мать. Тебе сказали о ней неправду.

Я настороженно оглядываю площадь в поисках преследователей.

Никого. Тёмные здания замерли в тишине. Я переступаю порог, и меня никто не останавливает.

Некоторые сиденья потемнели – они обожжены, но не разрушены.

«Повезло, – мелькает мысль, однако она тут же сменяется другой. – Возможно, зданию лучше было бы сгореть дотла, потому что смотреть на то, что осталось, нет сил».

И хуже всего тишина. В Зале поминовения никогда не бывало тихо. Каждую секунду здесь звучали имена достойных. Короткие паузы случались, только когда чтецу требовалось сделать вдох перед следующей вереницей имён. Однако чтецов больше нет, они умолкли не по своей воле, и кто же теперь произнесёт имена мертвых, достойных вечной памяти? Приспешники Саны справились на отлично – они отобрали у нас церемонию поминовения, а без памяти мы ничто.

Я медленно иду вперёд, к возвышению в конце зала, и едва не падаю, споткнувшись о верёвки, обгоревшей грудой сваленные на полу.

«Неужели чтецов связали и заставили смотреть на разорение нашей святыни?» ‒ от этой мысли меня пробирает дрожь.

Стоны и крики чтецов будто бы отдаются эхом от стен разграбленного зала. Книга мёртвых уничтожена, и если их заставили на это смотреть, наверное, они ощущали себя свидетелями убийства. Уж мне-то хорошо известно это чувство.

У невысокого помоста я останавливаюсь. Надо бы опуститься на колени, помолиться или хотя бы выплакаться, но я стою молча. Под ногами хрустит стекло, а ноздри наполняет запах горелой древесины и пролитых благовоний.

– Явиться сюда – рискованный шаг.

При звуке знакомого голоса кровь у меня в жилах превращается в лёд.

Он всегда таится во мраке. Я даже не оборачиваюсь, чтобы взглянуть ему в лицо. Так и стою, не сводя глаз с высокой подставки для книг.

– Минноу, – выдыхаю я.

Руки покрываются мурашками от запястий до плеч, крошечные волоски встают дыбом, когда я различаю звук его шагов. Он подходит ближе. До меня доносится аромат его мыла – пахнет лимоном и выделанной кожей. Минноу останавливается рядом, наши руки соприкасаются, тепло его тела волной стремится ко мне. Краем глаза я вижу, как он запрокидывает голову и смотрит на тёмные балки под крышей. Мы так и стоим, не издавая ни звука.

– Это сделали пустые. Какое страшное злодеяние, – нарушаю я тишину словами, которые рвались из меня с той минуты, как я переступила порог Зала поминовения.

Минноу тихо ухмыляется:

– Наконец-то ты признаёшь, что они способны совершить зло.

«Что за гадкая насмешка. Даже сейчас он холодный, как каменный истукан. Ненавижу. Пробить бы трещину в его твёрдом панцире».

– И что теперь? Произносить в этих стенах имя вашего отца больше не получится. – Минноу коротко, с шумом втягивает воздух. Мне бы испугаться. Убежать. Но я стою на месте, и сердце моё не ускоряет бег, а дыхание остаётся ровным. – Среди объявленных забытыми есть и невиновные. Я знаю, что вы тайком поминали в этом зале отца – Дейви Минноу. Его имя должно быть вписано в книгу мёртвых, он это заслужил, я знаю. – Носком ботинка я подцепляю лежащий на полу кусок пергамента. – Мы с вами чем-то похожи.

Стоя рядом, совсем близко, мы ждём. Не знаю, сколько мы так стоим, но я отчётливо слышу, как неподалёку поёт птица.

– Неужели так будет всегда? – спрашиваю я, глядя на обгоревшие лоскуты священной книги. – Пустые нападают, а мы мстим? Неужели вы не устали от всего этого: от ненависти, противостояния и смерти? Ответим ли мы снова жестокостью, принесём ли смерть или остановимся и вернёмся к жизни, пока возможно? – Он стоит не шелохнувшись. Джек Минноу ужасающе, непреклонно неподвижен. – Ещё есть время, Джек. Мой отец желал бы для меня счастливой жизни. Не знаю, каким хотел бы видеть будущее ваш отец, но уж точно не таким, как наше настоящее.

– Моего отца погубило милосердие, – произносит он. – С добрым сердцем долго не прожить, на всех сострадания не хватит. – Выдержав долгую, упрямую паузу, Минноу едва слышно шепчет: – Я намерен жить.

Мы так и стоим, плечом к плечу, пока за нашими спинами не раздаётся шорох, тогда мы одновременно оборачиваемся, напряжённые, готовые ко всему. И видим вóрона. Невесть как залетевшая в распахнутые двери птица смятенно хлопает крыльями, бьётся в уцелевшие в оконных проёмах стёкла. Мы не сводим с чёрного гостя глаз. Рассветные лучи указывают ему путь, и вóрон, минуту бесцельно побившись о преграды, находит разбитое окно, пол под которым усыпан красными, синими и зелёными осколками, и с победным криком улетает на свободу.

Мы с Минноу, шагая рядом, направляемся к пустому дверному проёму и выходим на улицу. Он поворачивает налево, я – направо, а вóрон парит над нами, в вышине.

Глава двадцать девятая

Я говорила отцу, что рисовать дом на камне, под которым собираешься прятать ключ от входной двери, по меньшей мере глупо.

– Давай уж просто напишем: «Грабители и взломщики! Добро пожаловать!», – скептически закатывая глаза, предлагала я.

– Ты не веришь в магию, огонёк? – Он улыбнулся тогда. – В домике поселятся феи. – Он поднял искусно разрисованный камень и показал мне картинку. – Вот увидишь, ключ будет в целости и сохранности.

Я покачала головой и сказала, что такая доверчивость выйдет нам боком, однако, как ни странно, тайник никто не нашёл и в дом не вломился. Теперь по городу и окрестностям бродят похитители книг, и никакие феи не защитят нас от Саны и её замыслов.

Камень тяжелее, чем я думала, и когда я поднимаю его с земли, во все стороны разбегаются мокрицы. Паук-охранник остаётся на месте и отступает, лишь когда я решительно беру ключ двумя пальцами. Холодный и грязный, чуть заржавевший у самой головки ключ у меня в руках – я возвращаюсь домой.

Дверь я открываю очень тихо и осторожно. На диване в гостиной кто-то есть? Или это чья-то тень, чёрно-серая, как памятная татуировка? И только когда этот кто-то произносит моё имя, я понимаю: это же мама! Она совсем не похожа на ту женщину, которая провожала меня в Фетерстоун со словами: «Пожалуйста, будь осторожнее, береги себя».

Передо мной её тень, будто плохой набросок на смятом листе. От самой страшной перемены в её внешности у меня перехватывает дыхание: мамино лицо жестоко изуродовано меткой – широкая чёрная полоса идёт от верхней части правой скулы к левой нижней челюсти, через нос. Ей вытатуировали какую-то новую метку, раньше таких не было, и я бессознательно считываю её значение: страшная метка кричит о насилии и бесчестье, о боли и наказании. Этот знак вверг маму в одиночество, страх, её почти причислили к забытым.

Подходя к дому, я думала: «Что же сказать маме при встрече?» Но сейчас не время и не место для слов. Я опускаюсь на колени у её ног, и мама молча нежно касается моего лица, чтобы смахнуть слёзы, и целует в щёки. Я осторожно дотрагиваюсь до диагональной метки – мама закрывает глаза, объятая болью и стыдом. Порывисто встав, я трижды целую чёрную полоску. Мама берёт меня за руку и увлекает вверх по лестнице.

Я дома.

* * *

В моей спальне всё по-прежнему, с того дня, как я ушла, ничего не изменилось, и мама, не слушая возражений, укладывает меня в кровать и закутывает в одеяло. Но мне не спится. Немного поворочавшись, я забираюсь в постель к маме и проваливаюсь в сон, держа её за руку.

Мне снится, что я качаю на руках ребёнка. Я стою на берегу реки, слушаю, как шепчется ветер в камышах, как вода журчит на камнях. Малыш не издаёт ни звука, даже когда я укладываю его в деревянный ящик. Крышку я не приколачиваю гвоздями, ведь этот малыш вовсе не король. И я не хочу, чтобы он вернулся через три дня и объявил себя Богом. Нет, этот кроха, так весело мне улыбающийся, не должен вернуться. По крайней мере до тех пор, пока не придёт его время.

– Не будь ни королём, ни королевой, – шепчу я. – И волшебником тоже не становись.

Приподняв корзину с ящиком, я опускаю её в воду у самого берега, в камышах. Течение медленно вытягивает плетёный кораблик на чистую воду.

– Будь храбрым, будь добрым, – говорю я вслед малышу. – Будь свободным от снов, легенд и битв. Познай мир и покой, а если отыщешь их, принеси обратно. Но не сейчас. Время ещё не настало.

Скользя вниз по течению, малыш отвечает мне заливистым смехом.

* * *

– Мне сказали, что ты не хочешь меня видеть, – говорю я маме утром, когда мы сидим за нашим деревянным кухонным столом и пьём несладкий чай. В доме нет ни молока, ни хлеба, ни масла для тостов. – Так сказал мэр Лонгсайт. Это я во всём виновата, мама, оставила тебя расплачиваться за мои ошибки.

– Ох, Леора, когда же ты научишься не верить этому человеку на слово?

Я застываю, не донеся чашку до рта.

«Как странно… мама всегда была почтительной, знала законы и следовала им. Ни разу я не слышала от неё таких слов о правителях».

– Когда ты ушла, все очень мне сочувствовали, поддерживали, кто чем мог. Мои настоящие друзья знали, что всё не так, как говорят. – В уголках маминых глаз собираются крошечные морщинки.

– Что же случилось? – осторожно спрашиваю я, многозначительно оглядывая пустую запущенную кухню – таких кухонь не бывает у тех, о ком заботятся.

– Мэр Лонгсайт пришёл в ярость: как же так, горожане преданы узам дружбы куда больше, чем ему! – Мамин голос, всегда такой ясный, звучит хрипло и надтреснуто. Мама отхлёбывает чай. – И он принял меры, – со вздохом добавляет она.

– Тебе нанесли метку? – спрашиваю я, и она кивает.

– Иногда мне кажется, что наш мэр просто глупец, как вдруг он демонстрирует чудеса расчётливости… – Мама печально вздыхает. – Это сделали в назидание другим на одном из общих собраний, на площади. Он устроил настоящее представление. Объявил, что ввёл в обиход новую метку – знак верности. Все так обрадовались, а он тут же добавил, что этим знаком будут отмечать только тех, кто его действительно заслужил. – Мама старается говорить беспечно, но рука, которой она откидывает со лба волосы, заметно дрожит. – Потом сообщил, что пока только я и могу быть удостоена знака верности. Этот знак будет служить предупреждением остальным, истинно верным. Перечислил мои прегрешения: я была замужем за мужчиной, который знался с пустыми, вырастила ребёнка пустых и всю жизнь презирала честных и непорочных граждан Сейнтстоуна. Мэр сказал, что я всех дурачила, вводила в заблуждение и сталкивала с истинного пути, а мои друзья, клиенты, коллеги-чтецы, помогавшие мне, продававшие мне еду и одежду, общались с преступницей. Их вины в том нет, добавил он, откуда им было знать. И ещё уверил всех, что знак вóрона мне наносить не станут, как будто явил несусветную милость. Даже предложил отменить наказание, если я при всех откажусь от тебя. – Она трясёт головой, будто удивляясь, как кому-то могла прийти в голову такая чушь. – Тогда мне и начернили метку. Прямо на помосте, на площади. – Мама пристально смотрит мне в глаза. – Леора, это было чудовищно. Меня как огнём опалило. И вот я живу с этим знаком, он всегда со мной, его не спрятать. С тех пор мне ничего не продают на рынке.

Я беру её за руку:

– А твои друзья? Ведь они…

– Они слишком многим рискуют. Если их увидят со мной, то отметят точно так же – мэр предупредил. Никому такого не пожелаю. И никого не виню, что боятся меня навещать.

Её голос звучит уверенно, но на лице печать глубокой грусти.

«Ненавижу Лонгсайта! Ненавижу, что дала себя убедить, будто мама меня не любит, и больше всего ненавижу за то, что он сделал с ней. Превратил в невидимку».

В заднюю дверь тихо стучат, и я вздрагиваю от страха, но мама, успокаивающе взмахнув рукой, идёт открывать. У порога, прижимая к себе большой бумажный пакет, стоит тот, кого я меньше всего ожидала увидеть – это Себ, старший брат Верити, не слишком способный к обучению, особенный юноша. Мы знакомы всю мою жизнь. Увидеть его добродушное лицо так приятно, что я едва сдерживаю радостный возглас. Просто подбегаю и бросаюсь Себу на шею, сплющивая тесным объятием бумажный пакет.

– Себ! Как тебя к нам занесло?

Улыбнувшись, он подходит к столу и опускает на него пакет. А потом оборачивается и широко раскидывает руки, чтобы обнять меня по-настоящему.

– Как меня занесло к вам? А тебя как? – спрашивает он и нагибается, чтобы посмотреть мне прямо в лицо. – Ты у нас ходячие неприятности, Леора Флинт, – ласково ероша мне волосы и грустно усмехаясь, говорит он, а потом опять весело смеётся и крепко сжимает меня в объятиях.

– Ты прав, от меня одни неприятности, – признаю я, когда мы наконец разжимаем руки. – И тебе опасно заходить к нам.

– Себ уже взрослый, – напоминает мама. – И не нуждается в твоих нотациях. Мы с ним уже всё обсудили. Миллион раз, не меньше. Он упрямее самого упрямого мула, и только благодаря ему я до сих пор жива.

Она рассказывает, как всё началось: Себ приносил ей по вечерам остатки хлеба из булочной, где он работает.

– Булки собирались выбросить, вот я и стал их забирать, – поясняет Себ.

– К тому же наш Себ такой милый, что его никто не отпускает без подарков, – со смехом добавляет мама.

Себ тем временем выкладывает на стол фрукты, конфеты, ставит две стеклянные бутылки: в одной – молоко, а в другой – вино. Показывая на вино, Себ сообщает:

– Меня наградили за отличную работу… опять, – последнее слово он произносит с таким выражением, как будто неимоверно устал от призов и благодарностей.

Глядя на него, я заливаюсь смехом и долго не могу остановиться.

– Себ, ты настоящий герой, – в изумлении качая головой, признаю я.

– Я знаю, – довольно улыбается он в ответ.

Глава тридцатая

Раскатывая тесто для сдобного печенья, Себ рассказывает о разорённом Зале поминовения:

– Это случилось прошлой ночью. Такой ужас! Когда мы прибежали на площадь, Зал поминовения уже был уничтожен. Пустые исчезли прежде, чем охранники поняли, что происходит. – Он качает головой. – Чтецы не пострадали, все ушли. А сегодня рано утром все опять собрались на площади. Люди кричали. А мэр сказал, что обо всём позаботится и скоро опять будет церемония нанесения знака.

«Что-то здесь не сходится», – проносится у меня в голове.

– И как они собираются мстить? Как Лонгсайт накажет пустых? – задумчиво хмурюсь я.

Собирая обрезки теста, чтобы слепить из них последнее печенье, Себ привычным жестом посыпает стол мукой и пожимает плечами:

– В толпе тоже кричали о мести. Очень громко кричали. Мне не понравилось там стоять. – Мама ласково похлопывает его по плечу. – Когда заговорил Джек Минноу, все замолчали. А потом ему хлопали.

Дождавшись, когда Себ осторожно поставит противень с печеньем в духовку, я спрашиваю:

– А что сказал Минноу?

– Сделал объявление. Очень важное. Украли ещё несколько книг, и он сказал, что надо принести семейные книги в музей: там есть охранники, которые всё сберегут.

Себ сообщает эту новость так буднично, как бы невзначай, что я даже не сразу понимаю смысл сказанного.

– То есть теперь все книги – все семейные книги из кожи – будут держать в музее?

Себ кивает:

– Ну да. Там их никто не украдёт. – Он отряхивает руки и снимает поварской фартук. – Когда прозвенит звонок, вынимайте печенье. Пусть полежит, остынет, а потом можно и есть.

Себ обнимает нас с мамой и уходит через заднюю дверь.

Мама благодарно улыбается, а у меня сердце стучит всё быстрее. Если забрать у людей книги, они осиротеют, останутся без ушедших родных и не смогут проводить привычные ритуалы – не перед чем будет поставить поминальную свечу и некого назвать по имени. Возможно, в музее книги будут под защитой, но за запертыми дверями, будто в тюрьме.

– Они забирают книги. – Несмотря на все усилия, мой голос дрожит. – И это делают не пустые, а наши правители.

– Ужасно, я понимаю, – кивает мама, – но что ещё можно сделать? В музее книги будут все вместе. Под охраной.

– Но тогда совсем ничего не останется, – пытаюсь объяснить я. – Зала поминовения больше нет. Чтецы замолчали, и мёртвых поминать некому. А теперь не будет и книг. Как же почитать предков?

– По крайней мере, их книги предков останутся целы. – Мама вскидывает голову, её глаза гневно сверкают. – Когда всё кончится, люди снова возьмут в руки семейные реликвии. А твой отец ушёл навсегда. Мне никогда его не обнять.

– Ох, мама… – Я раскрываю ей объятия и ласково глажу по спине.

Слова Себа не идут у меня из головы.

Мэр Лонгсайт молчит об ответном ударе на атаку пустых, и это меня тревожит. Нет, я вовсе не хочу, чтобы из-за бесконечной мстительности снова пострадали невинные люди. Вот только на Лонгсайта это не похоже. Став мэром Сейнтстоуна, он всегда вёл себя как «в старые времена», старался походить на вождей прошлого, и в его поступках был смысл. Все наши неприятности и злоключения произошли из-за того, что мы потеряли связь с прошлым, позабыли свои корни, религию и древние обряды, мы стали небрежны и безвольны, уронили гордость отмеченных. Лонгсайт обещал, что чистота и праведность приведут нас к твёрдости духа, достатку и счастью.

Суровое отношение к пустым было частью новой стратегии мэра. Казалось, недалеко до настоящей войны. Однако слабость, которую выказал мэр сегодня на площади, напомнила мне о совете школьного учителя: «Просто не обращай внимания на обидчиков». Можно подумать, если сделать вид, что ничего не замечаешь, тебя перестанут всякий раз при встрече толкать. Можно не обращать внимания на то, чего не существует, но не замечать налёт на Зал поминовения – слишком опасное упущение. Лонгсайт изменился, он поглощён новым учением, которое якобы получил от предков. Можно подумать, сейчас его волнует лишь собственное величие, и всё же… Сегодняшним пространным обращением к жителям уважения он себе явно не снискал.

– Когда ты в последний раз выходила из дома? – Отстранившись от мамы, я заглядываю в её усталое лицо.

– В тот день, когда убили мэра, – бесстрастно отвечает она. – Закуталась в лиловую шаль и понадеялась, что меня не заметят.

– Я тебя видела. – Лиловую шаль в толпе я разглядела, а вот новую мамину метку – нет. Наверное, она хорошо её спрятала. – Нельзя сдаваться, нужно жить дальше. Ты не в тюрьме, так к чему сидеть в четырёх стенах?

– Мне далеко до твоей храбрости, солнышко, – тихо отвечает она. – Зачем выходить из дома, если весь город меня ненавидит?

– Себ тебе друг.

Мама вымученно улыбается:

– Один только Себ. Даже Джулия ни разу не зашла с того дня, как мне вычернили эту метку. Меня как будто нет на свете – я уже забыта.

Джулия, мама Верити, – старинная мамина подруга. Поверить не могу, что она могла вот так бросить маму, и только Себ нашёл в себе достаточно смелости, чтобы остаться верным дружбе.

– Не говори так, – прошу я, и мама будто съёживается. Вздохнув, я снова её обнимаю. – Я вовсе не храбрая, – шепчу я ей на ухо. – Мне очень страшно. Ты же знаешь, как обрадовались бы Лонгсайт и Минноу, если бы я просто… исчезла. Но мы здесь не для того, да и что сказал бы папа?

Мама отстраняется и смотрит мне прямо в глаза, качая головой:

– Ох, Леора, он бы столько всего нам сказал! – Она вздыхает. – Наверняка сказал бы, что очень тобой гордится. – Я скептически хмыкаю. – И ещё сказал бы, что мы с тобой теперь вóроны. – Она смеётся. – Он всегда хотел, чтобы я вступила в их круг. Возможно, как раз пора.

– Чтобы найти вóронов, тебе придётся выйти из дома, – улыбаюсь я. – А кто они? И почему тебе не помогли?

– Я сама виновата, – признаётся мама. – Давно порвала с ними, потому что очень рассердилась, когда твой отец стал с ними заодно. Он так рисковал! А потом я понадеялась, что Коннор поможет мне с книгой твоего отца, и посмотри, как всё обернулось. Тогда-то я и сожгла все мосты, отказалась о них слышать.

У мамы такое выражение лица, какое бывало много лет назад, когда она распекала меня за оплошности и проступки – она смотрит на меня очень строго, даже сурово.

Звонит таймер у плиты, и мама открывает духовку. Кухня сразу наполняется ароматом сдобного печенья.

– Я всё-таки пойду прогуляюсь. Хочешь, идём вместе? – Мамино лицо искажается ужасом, и я понимающе киваю. – Ладно, я ненадолго, пока!

Закрывая парадную дверь, я вижу, как мама берёт ещё горячее печенье, но не успевает поднести ко рту – хрупкая сдоба трескается у неё в руках и падает на пол.

«Надо было слушаться Себа».

Глава тридцать первая

На улице мне быстро становится не по себе. В последний раз я шла по знакомым улицам к площади как будто сто лет назад: ещё до того, как впервые попала в Фетерстоун. Этой дорогой я ходила в студию Обеля, с папой в музей, в Зал поминовения с мамой. С тех пор всё очень изменилось.

Свернув на мощёную улочку, по обе стороны которой выстроились дома с террасами, я плотнее закутываюсь в шаль, хотя сегодня тепло. Нужно спрятать лицо. Лонгсайт уверял, что я не пленница, однако без присмотра не оставлял. Откуда мне знать, что случится, если меня обнаружат вот так, на прогулке? А мне обязательно надо найти Мел.

Лавка цветочника на углу встречает меня горьким ароматом вянущих цветов, будто подталкивая вперёд. На площади, кажется, собрался весь город: люди несут в музей книги предков. Под тяжестью коробок и сумок с книгами из кожи поникли плечи, а сердца скованы печалью. Чем ближе двери музея, тем тоскливее на душе, тем сильнее застилают глаза слёзы – ведь семейные книги как будто отправляются в тюрьму.

Никто не смотрит на закутанную в шаль девушку, которая идёт прямо к ступенькам главного входа. Я уверенно переступаю порог и миную приёмную незамеченной. Служители заняты, они принимают книги, и меня никто не останавливает. Вот так, без особых усилий, я и оказываюсь в здании.

Постучав в дверь кабинета Мел, я напрасно жду ответа и наконец вхожу без разрешения.

«Наверное, рассказчица занята, помогает принимать книги. Что ж, я подожду».

Однако в кабинете меня сразу охватывает неприятное ощущение: здесь что-то не так.

Стул лежит на боку, на письменном столе – перевёрнутая чашка, а на открытой книге засохли чаинки.

– Мел, ты здесь? – тихо зову я, закрывая дверь.

В ванной комнате пусто. Постель в спальне аккуратно заправлена, заплечный мешок, с которым Мел путешествовала в Фетерстоун, на полу, у изножья кровати. А возле подушек, на кровати, лежит знакомый блокнот. Затаив дыхание, я хватаю его. Вместо закладки – золотая ручка Мел, и я снова в замешательстве замираю. Опустившись наконец на кровать, я открываю заложенную страницу. Передо мной список дел, или заметки, план «на завтра», который набрасывают, если не спится.

Книга из Мортона. Обсудить с мэром Лонгсайтом.

Найдена золотая цепочка. Отдать в бюро находок.

Меня пригласили на школьное собрание. Уточнить день и время встречи.

Заметили лишние книги на музейной витрине. Принять меры.

Найти подходящих кандидатов для нового обряда нанесения меток.

Внизу покосились полки с книгами. Вызвать мастера.

Обычный список. Но я перечитываю его не раз, прежде чем вдруг понимаю: первые, едва заметно подчёркнутые слова складываются в три короткие фразы:

Книга найдена.

Меня заметили.

Найти внизу.

Опустившись на колени, я приподнимаю край покрывала и шарю под кроватью. Почти сразу упираюсь кончиками пальцев во что-то гладкое, не очень большое, с резко очерченными краями. Ложусь на пол и запускаю под кровать руку до самого плеча, а потом очень медленно и осторожно вытягиваю на свет находку.

Чихая и отряхиваясь, я не сразу понимаю, что у меня в руках. Это папина книга. Скорее всего, Мел отправилась за ней вчера ночью и только потом вернулась сюда, к себе. Счищая рукавом пылинки, я благоговейно переворачиваю страницы. Это действительно папа! Каждая метка будто говорит со мной его голосом после долгой разлуки.

Мел нашла папину книгу. Спасла его для меня.

Но какой ценой?

Глава тридцать вторая

Теми же широкими и уверенными шагами я беспрепятственно выхожу из музея. На площади по-прежнему людно, но большинство жителей стоят с пустыми руками: книги отправились во временное жилище, в музей. На меня никто не смотрит, все взгляды прикованы к сцене. Наверное, опять общее собрание.

Однако на помосте нет ни мэра, ни Минноу, только рабочие прикрепляют широкий плакат. Они тщательно привязывают длинный лоскут ткани к широкому основанию сцены веревками, продетыми в отверстия по углам, медленно, стараясь не измять и не перекосить, шаг за шагом разворачивают рулон.

«Интересно, что Лонгсайт придумал на этот раз?»

Слова появляются одно за другим.

РАЗЫСКИВАЕТСЯ

Леора Флинт

по подозрению в убийстве

рассказчицы Мел.

На площади один за другим звучат крики негодования, резкие и короткие, как взрывы петард. Ошарашенно моргнув, я ещё раз читаю плакат. Надо бежать, знаю, но стою, будто парализованная леденящим кровь словом… «убийство».

Наконец, будто расслышав призывы разума, тело вновь соглашается повиноваться, и я медленно ухожу с площади, сворачиваю на мощённую булыжником улицу и, оказавшись на безопасном расстоянии от толпы, пускаюсь бегом. Я мчусь домой, каждую минуту ожидая услышать за спиной топот погони.

* * *

– Мама, как же так? Она не умерла. Этого не может быть. Скажи мне, скажи, что этого не может быть, – бормочу я сквозь рыдания, уткнувшись маме в плечо.

Никому не спрятаться от проклятия, которое я несу в себе. Всем, кто мне дорог, я приношу зло. Но как же Мел? Она совсем другая – сильная, уверенная, её с детства растили и воспитывали как избранную, наравне с правителями. Отважная рассказчица хладнокровно шла на риск, потому что знала: она не такая, как все, с ней ничего не случится.

– Ты не оставишь меня, правда? – всхлипываю я.

И мама утешает меня, говорит то, что мне так хочется услышать.

– Я никуда не денусь. Я здесь, с тобой, и так будет всегда, – шепчет она.

Её слова нежные и мягкие, их хочется слушать бесконечно, от них тепло, однако, подобно сдобному печенью Себа, они могут вдруг рассыпаться в прах.

Меня ищут. Стучат в дверь и спрашивают маму, где я. Поспешно обыскивают дом. Я пережидаю налёт в потайном уголке, где пряталась в детстве: под самой крышей, в огромном пыльном сундуке.

Когда ищейки уходят, мама умоляет меня отдохнуть, остаться до утра, как следует подумать и решить, что делать дальше. Спорить не хочется, и я соглашаюсь. Мама вскоре засыпает, зарывшись головой в подушку.

«Когда же я в последний раз рисовала? Очень давно».

При свете настольной лампы я устраиваюсь на кровати, поджав ноги, и открываю блокнот Мел. Сглатываю слёзы и нежно касаюсь гладких страниц кончиками пальцев, прежде чем собираюсь с силами провести первую линию. Мне надо подумать. А когда я рисую, думается лучше всего. Прокручивая в голове новую историю о сёстрах, которую записала Мел, я набрасываю иллюстрации. Вот сёстры сидят рядом, и фрагменты их историй возникают один за другим, как в странном танце.

Сначала образы сталкиваются, звучат диссонансом, как разные мнения и противоположные взгляды на одни и те же события. На левой половине страницы – отец улыбается и трогательно взмахивает рукой в такт песне, которую поёт дочь. На другой половине – ужасный монстр неистово рычит над дрожащей всем телом девочкой. Чем дольше я думаю и рисую, тем больше возникает гармонии в образах на белых листах блокнота. Вот домик в лесу под сенью высоких деревьев, торчащие во все стороны ветви постепенно тянутся друг к другу, сплетаются в покрывало, в карандашных росчерках угадываются длинные локоны, волна за волной свитые в косы.

«Если плакат на площади лжёт в одном, то разве не может он лгать и в другом? Что, если Мел жива? Да, мэр Лонгсайт и Джек Минноу предпочли бы видеть рассказчицу мёртвой, и у них на то найдётся тысяча причин. Мел долгие годы пользовалась их доверием как равная. Рассказчица слишком много знает и о мэре, и о его помощнике, ей известны все их секреты. Конечно, они без колебаний заставили бы её замолчать. Однако, пока я не увижу тело или книгу из кожи рассказчицы, ничто не убедит меня в её смерти. Впрочем, строго говоря, у меня нет причин менять планы: будь Мел на том свете или на этом, она предпочла бы видеть, как я сражаюсь».

Вытирая мокрые от слёз щёки, я на цыпочках крадусь вниз, за сумкой. Потом так же осторожно проскальзываю в мамину спальню и кладу папину книгу на подушку. Пусть, открыв глаза, мама сразу же её увидит.

Глава тридцать третья

Мне снится, что я распутываю клубок шерстяных ниток.

Мне снится, что я выбираю единственный верный ключ из тысячи подобных.

Мне снится, что я отделяю крупинки сахара от соли.

Мне снится, что я растапливаю лёд и замораживаю воду.

Мне снится человек, ставший Богом, а потом снова превратившийся в человека, и так раз за разом.

* * *

Я просыпаюсь в предрассветных сумерках, точно зная, что делать. Всё из-за того, что правила изменились, а я всё та же. Я играю в другую игру. Глупо пытаться предугадать шаги мэра Лонгсайта, основываясь на том, каким он был раньше, когда власть означала для него превосходство во всём. Тогда мэр воплощал в себе силу, мудрость, всё самое лучшее. И его целью – что вполне логично – было уничтожение пустых. Разве это не отличный способ доказать силу и объявить о своих намерениях?

Однако теперь Лонгсайт стал другим. Он очень изменился, когда «воскрес» из мёртвых. Обновлённый Лонгсайт видит силу в чистоте души и держит ключ от двери к такому благоденствию. Он объявил себя единственным посредником между миром греха и миром чистоты и обещает неоспоримую реальность – вечное бытие.

И пусть я сомневаюсь в чудесах – воскресении Лонгсайта и его удивительном желании брать на себя метки преступников, – главное, что в них верит Лонгсайт. А более истово верующего, чем наш мэр, я не встречала. Он верит в себя даже сильнее, чем его придворный льстец Минноу.

К тому же у меня есть секрет, туз в рукаве: я знаю правду о Джеке Минноу. И я готова поднять ставки.

* * *

Себ, заглянувший к нам на другой день, сурово спрашивает:

– Что ты сделала с Мел?

– Себ, клянусь, я её пальцем не тронула. Мы с Мел друзья… были… друзья.

– Верити говорит, что тебе до друзей нет дела, – бесстрастно произносит Себ, раскладывая на столе принесённые продукты. – И ты думаешь только о себе.

Я изо всех сил сдерживаю слёзы, но Себ, заглянув мне в глаза, заключает меня в крепкие объятия.

– Верити тоже часто плачет, – произносит он. – Леора, мы друзья. Поэтому я вам и помогаю.

– Ты самый лучший друг на свете, Себ. Я очень постараюсь всё исправить.

Себ смахивает с моей щеки слезинку.

«Что, если передать с ним записку для Верити? Нет, слишком рискованно, опасно».

Наверное, по моему лицу действительно легко читать мысли, потому что Себ, явно что-то заметив, тут же спрашивает:

– Что ты придумала?

– Ты ведь умеешь передавать записки?

– Конечно, особенно тайные. – Себ гордо улыбается. – Никто не верит, что у меня могут быть секреты.

Не удержавшись, я фыркаю от смеха:

– Если я попрошу тебя передать кое-что одному человеку, ты справишься? Это не обязательно. Если не можешь, просто откажись, я не обижусь.

Поразмыслив, Себ с улыбкой уточняет:

– Кому надо что-то передать?

– Ты знаешь Карла Новака? – Себ кивает. – Сможешь отдать ему записку?

– Конечно, это просто, – отвечает Себ. – Каждое утро по дороге на работу он заходит в булочную.

– Так, значит, сделаешь?

– Завтра. Не беспокойся. Можешь на меня положиться.

Записка, которую я составляю для Карла, не требует ответа. Остаётся надеяться, что моему бывшему однокласснику можно доверять. Хотя у меня всё равно нет выбора.

Глава тридцать четвёртая

Раннее утро. Солнце уже встало, но ветер прохладный, и я плотнее кутаюсь в шаль, чтобы согреться и получше спрятать лицо. Я попросила Карла о встрече возле бывшей студии Обеля, и теперь, дрожа в проулке, очень надеюсь, что он придёт.

Долго ждать не приходится. Когда Карл выходит из-за угла и останавливается в конце улочки тёмным силуэтом, я сразу вспоминаю наш первый день в студии. В тот раз меня буквально скрутило от разочарования, а сейчас я готова броситься Карлу на шею.

Он молча коротко кивает, и я иду за ним.

– Ты в своём уме? – спрашивает Карл, увлекая меня к боковому входу в здание правительства. – Тебя разыскивают за убийство. Идти прямиком к тому, от кого тебе следовало бы скрываться, по меньшей мере глупо.

– Знаю. Это правда глупо. Но мне почему-то кажется, что это единственный способ выяснить, что происходит, и всё изменить. – Светлые волосы Карла зализаны назад чрезвычайно аккуратно. Из Новака получился отличный сотрудник правительства, он и на вид похож на честного помощника мэра. Глядя на него, трудно вообразить, что передо мной друг вóронов. Придётся поверить, а если Карл и не оправдает моего доверия, то мне всего-то нужно оказаться лицом к лицу с Минноу. – Ты ведь знаешь, что я не убивала Мел, правда?

Карл, вздохнув, усмехается:

– Да. Знаю.

– А ты хотя бы можешь предположить, что с ней произошло? – в надежде услышать хоть что-то полезное не отстаю я.

Карл внимательно смотрит на меня и, подумав, отвечает:

– Конечно, я же не вчера родился. Важные персоны не впервые так таинственно исчезают. А вот тела я не вижу в первый раз.

– Ты так изменился, Карл, – не удержавшись, признаю я. – Как это случилось? Почему ты стал одним из вóронов?

Карл опять умолкает, будто решая, чем можно со мной поделиться.

– Я кое-что усвоил насчёт верности. И научился этому в основном от тебя, – произносит он. Я удивлённо вскидываю на него глаза. – Ты всегда поступала честно, даже если знала, что придётся страдать. И я задумался. Когда-то мне хотелось просто жить, без особых сложностей: заработать денег, добиться успеха, но однажды я понял, что если совесть нечиста, то всё остальное не имеет значения.

Карл умолкает, и дальше мы идём молча.

По пустому, явно заброшенному коридору Карл приводит меня в комнату, которая раньше служила кому-то кабинетом, а теперь стала кладбищем сломанных столов и стульев. Я осторожно пробираюсь через обломки мебели, обходя угрожающе торчащие сломанные ножки стульев.

– Дверь я запру. Мне нужно представить всё так, будто я тебя поймал. Он не должен усомниться, на чьей я стороне. Я скажу Минноу, что нашёл убийцу, и приведу его сюда. Но ты не беспокойся, я буду рядом.

– Нет, лучше подожди за дверью, – прошу я. – Нам с ним надо поговорить наедине.

Карл понимающе кивает. И вот дверь закрыта, ключ щёлкает в замке, и я жду, припрятав мой секрет, во всеоружии.

* * *

Джек Минноу заставляет себя ждать. Скоро мне уже хочется, чтобы в груде сломанных стульев оказался хоть один целый. А когда дверь со скрипом открывается, я вздрагиваю от неожиданности. Минноу входит вальяжно, уверенно расправив плечи, а на его лице играет довольная улыбка. Он, видимо, и не предполагал, что всё получится так просто.

– Что, попалась? – усмехается он. – Не такая уж ты умная, Флинт, как тебе казалось. – Минноу разминает пальцы. Он похож на голодного хищника, и меня вдруг охватывает озноб. – Мэр будет в восторге. Картинка складывается идеально. – Он подходит ближе, и я делаю над собой усилие, чтобы не отшатнуться.

– Возможно, попалась не я, – откашлявшись, дрогнувшим голосом замечаю я. – Минноу, разве я могла о вас забыть?

Он кривит губы в неприятной улыбке:

– Дерзкая удаль тебе не идёт. На самом деле ты трусливая девчонка.

Неприятно сознавать, что он видит меня насквозь, знает мои слабости и умеет разрушить едва оформившиеся надежды. Но на этот раз ничего не выйдет.

– Вы меня не арестуете и Лонгсайту ничего не сообщите. А сейчас скажите мне: что вы сделали с Мел и где Галл?!

Джек Минноу заливается смехом.

– Наверное, ты забыла добавить к своему великолепному списку требований волшебное «а не то…»? – задумчиво тряхнув головой, скучным голосом осведомляется он.

– Вы что, забыли? – Я не смеюсь, но на улыбку у меня сил хватает. – Я всё о вас знаю, Минноу. У вас есть тайна, и, если мои требования не будут выполнены, я её выдам. Интересно, что скажут и сделают жители Сейнтстоуна, узнав, кем был ваш отец, как он предавал и крал у своих, отмеченных, чтобы помочь пустым? А если к тому же узнают, как вы изо дня в день оскверняли Зал поминовения, произнося там имя вашего отца? Сын забытого нагло попирает наши традиции и чистоту общества, пачкая священные места подлым именем. Что скажут люди, Минноу? Что они сделают, узнав о таких прегрешениях?

Минноу отводит глаза и утыкается взглядом в пол. Он крепко сжал челюсти, будто борясь с искушением меня ударить.

«Ничего, стоит мне крикнуть, и Карл придёт на помощь».

Проведя ладонью по бритой голове, Минноу бросает на меня острый взгляд и медленно поворачивается к двери. «Неужели сбежит?» Однако, остановившись вполоборота ко мне, он произносит:

– Входите.

Дверная ручка поворачивается, и вместо Карла, которого я уже приготовилась увидеть, на пороге возникают странные фигуры.

«У меня что, видения?»

Тряхнув головой, я отчаянно моргаю, но видение не исчезает. На пороге стоит Верити. И она пришла не одна.

Рядом с ней – Галл, высокая, грациозная, такая уверенная в себе.

– Верити! Галл! – восклицаю я и спешу к ним.

Однако они не торопятся раскрывать мне объятия. Девушки отступают на шаг. Галл хватается за руку Верити. А лицо Верити освещает улыбка, но не дружеская, не добрая, как у сестры… Так, наверное, усмехается лучник, зная, что сейчас попадёт в яблочко.

Оказавшись лицом к лицу с Верити и Галл, я наконец вижу их отчётливо.

Передо мной действительно Галл, но не та, с которой я подружилась в Фетерстоуне. Сейчас на ней праздничное платье женщин Сейнтстоуна, больше напоминающее боевые доспехи наших предков: кожаный нагрудник и юбка из того же материала. Но самое главное отличие в другом: на коже Галл ясно видны татуировки. Она стала отмеченной.

Когда мы расстались, на Галл были только следы неуклюжих отметин, которые она сама нанесла себе щёлоком и сильно обожглась. Теперь передо мной совсем другая Галл – новая, покрытая настоящими чернильными знаками.

Верити пустила стрелу и следит, что будет, когда острый наконечник вонзится мне в сердце. Она по-прежнему улыбается.

Я так боялась за Галл, так тревожилась, что её держат в тюрьме, мучают или даже уже убили, но подобного исхода я и вообразить не могла.

– Галл… что ты наделала? – Слова слетают с губ, прежде чем я успеваю их остановить, и в каждом из них звучит ужас.

– Вот видишь? – Галл поворачивается к Верити. – Смотри, как здорово она умеет обвинить другого!

– Но… о чём ты? – Я умоляюще протягиваю к ней руки. Пусть увидит: ведь это я, мы друзья, я спасла её, вытащила из озера, увела от опасностей Фетерстоуна. – Это же я, Галл! Посмотри на меня.

В её светло-голубых глазах лишь леденящий холод.

– Смотрю, – медленно произносит она. – А ты на себя часто смотришь, Леора? – Галл склоняет голову набок. – Скажи: ты искала меня? Или тебе было всё равно? Может, ты с самого начала хотела бросить меня в лесу, на милость диких зверей?

– Ты что, Галл? – в отчаянии шепчу я. – Меня схватили, посадили в тюрьму. Я так старалась выяснить, что с тобой случилось. Умоляла мне рассказать.

Галл молча смотрит на меня.

– Думаешь, я тебе поверю, Леора? – наконец произносит она. – С чего бы? – Услышав от Галл моё имя, мне хочется плакать. – Ты меня обманула, – без малейших сомнений продолжает Галл. Я слышала этот голос во сне, но никогда прежде он не звучал так громко и уверенно. – Ты лгала мне, сплела целую паутину лжи, а я тебе верила. – Я так и стою, с вытянутыми к Галл руками, всё ещё надеясь, что она протянет свои мне навстречу. – Я ожидала встретить в Сейнтстоуне дьяволов, а нашла ангела. – Галл сильнее сжимает руку Верити.

– Я… не обманывала тебя, – неуверенно выговариваю я. Голова кружится, пол качается под ногами. – Галл, я… мы же друзья. – Мой голос звучит так жалобно… как в детстве, во время ссоры в песочнице.

– Не слушай её рассказов о дружбе, – холодно вмешивается Верити и тоже сжимает руку Галл. – Она предаёт всех, кого называет друзьями.

– Верити, что ты, Ветти… – дрожащим голосом обращаюсь я к давней подруге и смахиваю слёзы. – Давай поговорим.

Верити скептически поднимает брови.

Я устало вглядываюсь в метки на коже Галл. Прочесть их просто. Знаков наказаний нет.

На правой руке благодарности, объявленные ей за переход на сторону отмеченных. Эти метки будто сияют золотом, хотя на самом деле вычернены обычными чернилами. Знаки мерцают и переливаются яркими виньетками. Вот Галл покидает дом и выходит на свободу из лесной чащи. Другая картинка рассказывает, как радостно Галл принимает метки, будто замёрзший малыш, получивший тёплый шарф. Боюсь даже представить себе, что нарисовано у Галл на спине. Ей бы ни за что не позволили вычернить семейное древо. От настоящей семьи Галл будет вынуждена отказаться, как и от всего, что знала и любила раньше.

– Ты меня обманула, – повторяет Галл.

– В чём? Что я рассказала тебе не так? – не выдержав, выкрикиваю я.

– Наговорила ужасов о Сейнтстоуне, – уверенно и самодовольно отвечает она.

«Странные у неё интонации, совсем не похоже на прежнюю Галл».

– Ты выставила себя жертвой, – продолжает Галл. – Говорила, что жестокие правители попирают твои права. Ты заставила меня усомниться в моей вере, и за это, вероятно, мне следует тебя поблагодарить. Потому что теперь я знаю, что бежала от неправильной и гнетущей жизни, как ты её всегда и называла.

«Неужели я действительно так говорила? Я знаю, кого мне напоминает Галл. Она говорит словами Лонгсайта!»

Вдруг накатывает тошнота, мысли путаются, в глазах туман, ещё и живот сводит судорогой.

– Ты никогда не любила Фетерстоун, но мне говорила, что в Сейнтстоуне жизнь не лучше, если не хуже. Рассказывала свои жалкие выдумки. Заставила меня поверить в то, во что верила сама.

Галл отпускает руку Верити и проводит по своей юбке, будто разглаживая складки.

Проследив за её движением, я замечаю то, что прежде ускользнуло от моего взгляда: ноги Галл тоже покрыты татуировками – изрисованы белыми чернилами, будто накрыты паутинкой из снежинок. Рисунки на коже рассказывают историю потерявшейся девочки, которую нашли и вывели из тёмного леса.

– Ты привела меня сюда, оторвала от всего, что я знала, во что верила, а потом бросила одну: оставила на поляне и ушла. Это у тебя хорошо получается, правда? Меня нашла Верити. – Галл снова берёт Ветти за руку.

– Я не хотела тебя бросать, – оправдываюсь я.

– Однако бросила… – угрюмо бросает Галл. – Тебе становится хорошо, только когда удаётся что-то сломать. Ты заставила меня поверить, будто у меня дома всё ложь, а Сейнтстоун ещё хуже. Верити протянула мне руку и вывела из тьмы. Я столько всего узнала! Я наконец увидела свет, Леора!

Отметины от неудавшейся татуировки до сих пор видны на руке Галл. Я хотела нарисовать на её коже созвездие и Вселенную за ним, но сейчас эти ямочки больше похожи на оспины, на следы страшной болезни, от которой пациентке повезло выздороветь.

Мне нечего сказать, и я ничего не могу сделать.

«Они мне не поверят».

Джек Минноу ждёт, прислушиваясь к каждому моему вздоху, радуясь гибели человеческой души, а тишина в комнате тем временем сгущается, как облако ядовитого газа.

– Ты ведь этого добивалась, Флинт? – От его голоса у меня по спине пробегают мурашки. – Я исполнил твоё желание, привёл твою… подругу. – Последнее слово он бросает мне будто раскалённый уголь в голую ладонь. – Неужели ты воображала, что сможешь отобрать у меня хоть толику власти? И как? Угрожая выдать мои тайны? – Он едва сдерживается, чтобы не расхохотаться мне в лицо. – Леора, у меня много секретов. Они все мои и всегда со мной. Поверь, мои тайны работают мне во благо. И ты ничего не сможешь мне сделать, я даже не замечу твоей глупой выходки, никто ничего не заметит.

– Но если люди узнают… – дрожащим голосом произношу я.

– И что с того? – Он пожимает плечами. – Тот, у кого в руках власть, сам распоряжается своими тайнами. Тебе меня не напугать. Ты ничтожество, на тебя даже охоту объявлять не стоит. – Он отступает на шаг, открывая мне путь к двери, к свободе. – Иди, Леора, а лучше беги. Погуляй на воле. Ты мне ещё понадобишься. Потом, позже.

И я направляюсь к двери. Когда до Минноу остаётся не больше шага, он вдруг восклицает: «Лови!» – и мне в ладонь падает что-то маленькое и холодное.

Разжав кулак, я вижу бутылочку знакомой формы – в таких хранят чернила. В этой бутылочке чернила красные. Странная этикетка. Не припомню названия. «Новая марка?» Минноу лениво усмехается в ответ на мой вопросительный взгляд.

– Да, новый вид чернил. Последнее достижение наших учёных. – Нахмурившись, я более пристально рассматриваю бутылочку. – Представляешь, мы получили нестабильную жидкость: чернила, которые растворяются в коже. Татуировки, сделанные этими чернилами, исчезают с тела спустя всего несколько дней. Просто… Да-да, так и хочется сказать: «Это чудо!»

Я перевожу взгляд с бутылочки на лицо Минноу.

– Метки мэра? – мёртвым голосом уточняю я.

– Сама видишь, Флинт. Я не боюсь раскрывать тебе секреты. Тебе всё равно никто не поверит. Понимаешь?

Я выбегаю из комнаты, и у меня в ушах ещё долго отдаётся эхом смех Джека Минноу.

Глава тридцать пятая

На площади снова собрались люди, целая толпа. «Опять собрание?» Прикрыв лицо шалью, я подхожу ближе. Рядом с разгорячёнными недовольными людьми, сгрудившимися в небольшом пространстве, как всегда пахнет пóтом. По моей спине тоже тонкой струйкой сбегают капли испарины.

Жителей Сейнтстоуна сейчас довольными не назовёшь. Им совсем не хочется быть здесь, они устали от слишком частых сборищ. Люди требуют действий, они хотят знать, как Лонгсайт предлагает остановить пустых.

«Когда же всё так изменилось? Совсем недавно мэра уважали, едва завидев его, толпа замирала в беззвучном восхищении. Почему же после потрясающего возрождения к жизни и других чудес Лонгсайт вдруг стал менее любим? Всё, что блестело, тускнеет со временем? Разве можно так быстро растерять власть и влияние? Страх сильно меняет людей, а Сана, видимо, сумела-таки напугать Сейнтстоун».

У меня ещё не прояснилось в голове после стычки с Минноу. Кончиками пальцев я поглаживаю спрятанную в глубине кармана бутылку чернил. Всё тело напряжено, как будто я долго бежала или готова к битве, чувства обострились.

Когда мэр Лонгсайт поднимается на сцену и протягивает руки, ожидая приветственных аплодисментов, его встречает полная тишина.

– Мой народ, – произносит он срывающимся голосом. – Мой народ, я услышал твои стенания. Жители Сейнтстоуна скованы страхом и душевной болью. Поверьте, я чувствую ваши мучения так же, как свои. Вы хотите знать, как пустым удалось набраться сил и почему мы не покажем им, что стали ещё сильнее.

В толпе звучат крики одобрения, громкие, раздражённые. Лонгсайт умолкает, склонив голову, будто тщательно изучая слушателей, выбирая, что и как сказать. Невысказанные желания людей витают в воздухе, будто собираясь в смерч. Собравшиеся стоят, сжав кулаки и крепко упершись ногами в брусчатку. Они готовы услышать призыв к битве. Никогда прежде люди не были так готовы сражаться. И мне кажется, что Лонгсайт сейчас сделает то, чего все ждут: возвысит голос и призовёт воинство к походу на пустых. Однако мэр лишь улыбается.

– Сегодня мы на краю нового, великого времени, – произносит Лонгсайт, и с каждым словом его голос крепнет. – Видели ли вы, как приходит смерть?

Необычный вопрос завладевает вниманием жителей. Задав его, мэр по-прежнему улыбается, и я недоумённо оглядываюсь.

– Смерть – будь то смерть человека или другого существа – приходит одинаково. И если вы её видели, то знаете, как выглядит агония, предсмертные судороги.

Вспомнив, как умирал в нашем маленьком доме отец, как мама держала его слабеющую руку, я безотчётно вздрагиваю.

«Да, я видела смерть».

– Предсмертные муки – это последние попытки человека или зверя уцепиться за жизнь. Тело дёргается, дыхание прерывается, пальцы скрючиваются, будто когти, воздух хрипло вырывается из груди. – При этих словах улыбка не сходит с лица мэра. – Предсмертные судороги порой напоминают проявления жизни, умирающий будто сражается за право остаться на этом свете, надо только выиграть битву. Агония может быть яростным всплеском невиданной силы. Впервые став свидетелем последнего сражения, можно ошибочно предположить, что умирающий возвращается к жизни. Однако набравшись опыта, нетрудно распознать за судорогами приближающийся конец.

Теперь люди не сводят с мэра глаз, никто не решается вздохнуть, переступить с ноги на ногу или кашлянуть.

– Не позволяйте пустым обмануть вас, друзья мои. – Мэр Лонгсайт прикладывает ладонь к груди, будто воздавая почести присутствующим. – Всё, что делают пустые – крадут наши книги, разрушают священные места, – всё это лишь отчаянные попытки уцепиться за жизнь, бесплодные потуги тех, чьё время ушло. Признаю, смотреть на предсмертные судороги неприятно, а иногда и страшно, но нам не стоит бояться последних лихорадочных усилий тех, чьи часы сочтены. Они умирают. И нам остаётся только ждать.

«Ждать?» – вспыхивает у меня в голове единственное слово. Но у собравшихся на площади совсем другие желания. Вокруг медленно поднимается недовольный ропот.

– Давайте будем помнить о главном, – простирая руки к толпе, произносит мэр. – Люди Сейнтстоуна живут не для битв. Наша цель – мир и процветание. Позвольте мне рассказать вам одну историю. – Кто-то в толпе громко фыркает – люди устали от историй. Однако мэр продолжает, будто не замечая недовольства: – Я помню, как наша дорогая рассказчица Мел говорила о будущем без войн и распрей. Ей открылась новая жизнь, в которой пустые вернулись в Сейнтстоун, попросили милости, пав на колени, и получили прощение. Мел сказала, что наступит день, когда все пустые откажутся от неправедных убеждений и узрят истинный свет. Пустые по собственной воле придут к нам, чтобы очиститься от греха и получить метки. И когда я говорю о будущем, я вижу то, что предсказала Мел. В наших руках правда, а путь к спасению на нашей коже. И сегодня я объявляю вам о грядущем пробуждении пустых. По правде говоря, наше общее возрождение уже началось.

И тогда я понимаю, что задумал наш мэр.

– Друзья мои! Позвольте показать вам… будущее! – с воодушевлением восклицает Лонгсайт и отступает, заглядывая за кулисы.

Я медленно и настойчиво пробираюсь к сцене. Толпа по-прежнему молчит.

Первой выходит Верити, а за ней идёт Галл, закутанная в длинную накидку. При виде застенчивой, полной надежд улыбки на губах Галл мне на глаза наворачиваются слёзы. Я подхожу ещё ближе.

«Ничего у него не получится. Лонгсайт ошибся, неправильно оценил настроение в толпе. О нет, только не это…»

– Вы помните день, когда к нам вернулась предательница Леора Флинт. Она до сих пор в бегах и угрожает миру и покою в нашем городе. – Я осторожно оглядываюсь: вот сейчас меня узнают и выдадут мэру. – Однако Леора пришла не одна. В тот же день в Сейнтстоун явилась и другая девушка. Флинт принесла тьму, но в ней мелькнул крошечный огонёк. Мы не сразу разглядели это пламя надежды, ведь девушка, пришедшая к нам вместе с Леорой Флинт, – пустая.

Толпа ворчит всё недовольнее. Меня будто окружает глухой рокот далёкого грома, предупреждающий о скорой буре.

«Нет, – едва слышно шепчет голос у меня в голове. – О нет, нет, нет…»

И всё же они обе на сцене, стоят рядом: гордая и верная идеалам Верити и храбрая глупышка Галл. Её метки скрыты до поры плотной накидкой.

Лонгсайт между тем продолжает свою речь:

– Сегодня я докажу вам, что Мел была права. Надежда есть, и эта надежда в единстве. Пустые вернутся, придут на землю предков, к традициям, которые отвергли. Они падут на колени и будут умолять о прощении, о даре истины.

– И тогда мы их уничтожим! – вопит одинокий голос в толпе.

Мэр Лонгсайт умолкает и делает глубокий вдох. Я уже возле сцены.

– Нет, мы их не уничтожим. – Он говорит тише, в его голосе ясно слышны зловещие нотки. – Мы их испытаем. – Лонгсайт обводит слушателей проницательным взглядом. – Каковы причины последних событий? Я восстал из мёртвых, моё тело стало бессмертным… Всё это знаки нового времени, нового начала. Пришло время пустым вернуться в лоно истины, отринуть зло и подставить кожу под иглы чернильщиков. И мы примем их, построим единое общество, потерянные души найдут дорогу домой.

«Неужели он не чувствует, как бурлит в толпе едва сдерживаемая ярость?»

Гнев накаляется, от его жара не скрыться. Лица блестят испариной, требуют крови. А Лонгсайт принимает тишину за согласие или поддержку и сбрасывает покров со своего шедевра.

Галл снимает накидку.

Вдали от сцены, в последних рядах поднимается ропот. Оттуда не видны белые линии татуировок на бледных ногах Галл. На летящие к сцене вопросы слышатся ответы:

– На пустой наши знаки, метки.

В то самое мгновение, когда я касаюсь сцены, толпа приходит в движение. Люди недовольны. Они видят пустую в праздничных одеждах Сейнтстоуна, перед ними самозванка, воплощённое кощунство.

Никто не намерен терпеть таких оскорблений. Первые ряды рвутся на сцену, сбивая с ног неуклюжих и медлительных. Охранник подходит к ступенькам, пытаясь перекрыть разгорячённым людям путь, но падает под ударами кулаков. У меня в запасе меньше секунды. Запрыгнув на сцену, я отталкиваю Лонгсайта и хватаю микрофон. Кроме меня, помочь Галл и Верити некому.

– Граждане Сейнтстоуна! – говорю я в микрофон, но в нарастающем хаосе меня не слышат. И тогда я кричу изо всех сил: – Граждане Сейнтстоуна! Остановитесь и взгляните на меня!

Интересная картина: люди застывают, оборачиваются, узнают меня и толкают соседей, показывая на сцену, – похоже на эффект домино. Вскоре все смотрят на меня, по-прежнему вопя, охваченные жаждой крови.

– Не спешите. Не совершайте поступков, за которые пришлось бы краснеть вашим предкам. – Каждое слово я выкрикиваю, прилагая неимоверные усилия. – Ваши дела навсегда останутся на вашей совести и в вашей душе.

Кажется, хоть немного подействовало. Охранникам удалось сдержать толпу, на сцену никто не пробрался. Галл ошарашенно смотрит на меня, в её глазах плещется безграничный ужас. Она словно сбросила маску – передо мной снова вечно испуганная девочка, которая всегда старалась всё делать правильно, а в ней видели лишь проклятие. И вот её снова отвергли. Она выполнила всё, что сказали, так старалась – и ничего не вышло.

Из правительственных зданий на площадь выбегают новые охранники, и теперь, когда толпа позабыла о недавнем всплеске ярости, стражи устремляются ко мне.

Я сбрасываю с головы шаль и открываю лицо:

– Я Леора Флинт. Ваша предательница и беглянка. – Охрана мэра медленно подбирается ко мне, окружая, будто верные псы, ожидая приказа хозяина. Лонгсайт довольно улыбается, поздравляя себя с победой. Ведь это он меня выкурил и поймал! – Я не прошу вас мне верить. Я лишь умоляю меня выслушать. – У меня за спиной раздаётся какой-то шорох, охранник отвлекается на шум. – Я пришла не затем, чтобы уничтожить Сейнтстоун или предать вас, я хочу сказать правду. А правда в том, что вашим правителям больше нельзя верить. Вам лгут изо дня в день. Все эти исчезающие метки на коже мэра, его восстание из мёртвых – это ложь!

И тогда они бросаются на меня. Все вместе. Человек десять или даже двадцать прыгают на меня со всех сторон, будто я медведь, или волк, или ведьма. Микрофон падает на сцену, и над площадью разносится шипение вперемешку с треском – достойный аккомпанемент схватке. Мою голову крепко прижимают к деревянному настилу. Сквозь просветы между сильными ногами и тяжёлыми ботинками я вижу то, ради чего всё затеяла, и это даёт мне надежду.

Галл и Верити исчезли.

Глава тридцать шестая

Ну вот и опять я в тюремной камере, где кроме меня только матрас да ведро – не слишком приятная компания. Но если это единственный способ помочь друзьям, то я готова возвращаться за решётку сколько угодно.

В соседней камере – Коннор, а Обель – напротив по диагонали. Я усаживаюсь у передней решётки, скрестив ноги и уткнувшись лбом в железные прутья, и Обель начинает длинный разговор:

– Я не могу назвать себя достойным человеком, Леора.

«К чему оборачиваться на голос? Пусть слова летят ко мне, как жужжание запертой в четырёх стенах мухи».

– Когда я пришёл в Сейнтстоун, – в его голосе была слышна боль, – мне показалось, что здесь я смогу стать по-настоящему свободным. В этом городе я стремился воплотить свою давнюю мечту, и она исполнилась в тот день, когда я открыл студию чернильщика. Но изо дня в день я жил в страхе. – При этих словах я поднимаю глаза на Обеля. – Стоило хоть одному человеку меня заподозрить, и всё, ради чего я столько лет трудился, всё, чего я достиг, было бы разрушено. Мне казалось, я нашёл город моей мечты, однако ради жизни в нём я был вынужден постоянно лгать. Когда я захотел стать чернильщиком, мне пришлось уйти из Фетерстоуна, а стоило мне найти дом, как я был вынужден прятаться под паутиной нарисованных татуировок и вранья. Каждый день моей жизни был пронизан риском, но я считал себя свободным. До меня доходили новости из Фетерстоуна. Я знал, в какой нищете и страданиях живут мои родные и друзья детства, но не мог за них вступиться, не мог бросить всё, ради чего работал столько лет. И когда я встретил тебя, мне показалось, что я нашёл ответ.

– Не надо, Обель. Не начинай. У меня нет сил слушать рассказ о том, какая я особенная. Сам видишь, куда меня эта «особенность» завела.

– В том-то и дело, девочка моя. Я и не думал считать тебя особенной, по крайней мере в самом начале. Но решил посмотреть, что будет, если удастся внушить эту мысль тебе, убедить тебя и немного подтолкнуть. Быть может, ты сделала бы то, на что у меня не хватало храбрости. Ты идеально подходила на выбранную роль: дочь пустых в отмеченной коже, отмеченная, но пустая по крови. Кто лучше тебя смог бы принести Фетерстоуну надежду и бороться за их свободу? Себя я в этом убедил без труда. И тебе я не лгал. Просто проследил, чтобы ты узнала о своём прошлом определённым образом. Я думал, что делаю всё ради родных и твой отец был бы рад узнать, куда ты отправилась, но всё же нельзя было направлять тебя так настойчиво. Я заставил тебя уйти в Фетерстоун, хотя на самом деле должен был сделать всё сам, это я должен был вернуться домой и помочь друзьям и родным. Каюсь, я навязал тебе чужую игру, Леора, и сделал это сознательно.

«Неужели это и есть манипуляция?»

Я прекрасно помню свои ощущения: мне лишь хотелось сделать приятное учителю и стать действительно хорошей чернильщицей. Ни разу я не почувствовала принуждения или обмана с его стороны. Мне казалось, что меня наконец оценили по достоинству, приняли в тайное общество. Было приятно знать, что мне доверяли чужие тайны, и очень интересно узнавать секреты своего рождения.

– Я позволил тебе рисковать, отправил навстречу опасности, потому что был трусом… Да и до сих пор им остаюсь. А ты, девочка моя, отлично справилась. Отважнее тебя нет никого на всём свете.

Твёрдые прутья решётки больно давят на лоб, но я сижу неподвижно.

«Так можно уснуть, – проносится в голове. – Так можно умереть».

* * *

Во сне я иду с Мел. Мы держимся за руки. Каждый шаг придаёт мне сил. Мел рассказывает историю:

– Говорят, что боги никогда не спят. Ведь если бы они спали, весь мир бы замер в ожидании их пробуждения. Все привычные мелочи нашей жизни, на которые мы так полагаемся, волшебная сила, которая заставляет наши лёгкие дышать, а сердце биться до самой смерти, всё это возможно лишь потому, что боги не спят.

Если Бог ляжет и укроется одеялом, закроет глаза и замрёт, к нему легко будет подобраться и убить. Потому что во сне любой беззащитен, даже Бог. А Бог не должен умереть.

Принцесса может уснуть крепким сном. И даже проспать сотню лет, если того пожелает. Но во сне она не сможет играть в куклы, очаровывать кавалеров и править королевством. Потому-то злые колдуньи и накладывают заклятие сна. Пока принцесса спит, колдунья будет вместо неё играть, очаровывать и править.

Что же делать, если вдруг набредёшь на спящую принцессу? Ну, сначала, конечно, любой остановится и восхищённо залюбуется такой красотой: у принцессы так изящно сложены руки на груди, так прелестно расчёсаны локоны, а губы алеют так, будто просят о поцелуе.

Принцесса всегда такая красивая, даже во сне! Вот только земли приходят в упадок, пока принцесса спит; жителей королевства убивают, пока она спит; зло гуляет на свободе, пока она спит.

Принцессу надо разбудить, но как это сделать?

Поцеловать? Как-то глупо.

Тряхнуть за плечо? Может, и сработает.

Дать пощёчину? Пожалуй, так нельзя.

А давай крикнем громко-прегромко, изо всех сил:

«ПРОСЫПАЙСЯ!

Проснись, принцесса, и взгляни на разорённые земли.

Проснись, принцесса, пока твои глаза были закрыты, в твой мир проникло зло.

Проснись принцесса. ПРОСНИСЬ!»

Когда принцесса проснётся, она заплачет от горя. Но потом возьмётся за дело.

Принцесса не может спать вечно.

Глава тридцать седьмая

Мне дали традиционный костюм для торжественных случаев: кожаную юбку в складку и нагрудник. В такой одежде видны все мои татуировки и знак, появившийся совсем недавно, – очертания сестёр, держащихся за руки после долгой разлуки, – видны очень чётко. Наша маленькая процессия мрачно шагает по коридорам: по обе стороны от меня охранники, Минноу идёт первым. От страха я с головы до ног покрываюсь мурашками. Мне разрешили надеть сапоги, и они тихо шелестят подошвами по каменному полу. Наш путь лежит во Дворец правосудия.

Мы входим в боковую дверь, и это очень кстати, потому что у главного входа выстроилась длинная очередь. Площадь перед Дворцом правосудия полна людей, всем желающим внутри не хватает места. Возможно, раньше здесь помещались все жители города, но с тех пор нас стало гораздо больше. А собственными глазами увидеть, какое наказание приготовил мэр Лонгсайт предательнице и убийце Леоре Флинт, хочется всё же очень многим.

После того как я вышла из этого зала в прошлый раз, моя жизнь навсегда изменилась: открылись тайны, давно известные другим. Ненависть к пустым, которую воспитывали во мне с пелёнок, да и страх перед ними заставили меня в тот день отказаться от родного отца.

Тогда я видела только половину мира. Земля казалась мне плоской. Мне пришлось отправиться на другую её сторону, обменять невежество на опыт, чтобы увидеть и осознать красоту земного шара. Он мерцает в моей памяти, будто хрустальный шар в руках гадалки, но я больше не хочу спрашивать, что ждёт меня в будущем. Я всего лишь хочу показать его во всём великолепии миру.

Мне указывают на возвышение, где я и стою, ожидая начала церемонии. Ждать приходится долго. Обелю и Коннору, которых тоже привели во Дворец правосудия – не знаю, правда, зачем, – приказывают встать подальше от меня, в глубине сцены. Мэр Лонгсайт усаживается на деревянный стул с причудливо вырезанными украшениями. Минноу замирает за его спиной, настороженный и бдительный. Лонгсайт явно наслаждается волнами взволнованного ожидания, которые исходят от собравшихся, постепенно нарастая.

Я смотрю в зал, упрямо отказываясь опустить глаза. Меня не испугать. И я не собираюсь делать вид, будто провинилась и умираю со стыда. Я пристально смотрю в глаза всем зрителям по очереди, пока не дохожу до сидящих на последних рядах и на балконе – они слишком далеко, их лиц не разглядеть. Галл и Верити в зале нет, это я замечаю сразу же, а вот Саймон и Джулия, родители Верити, пришли, и рядом с ними сидит Себ. Он приветливо поднимает руку, и мне стоит больших усилий сдержаться и не расплакаться перед всеми.

Мама тоже пришла. Увидев её, я едва не вскрикиваю. Представляю, чего ей стоило выйти из дома. Мама заняла место в первом ряду, чтобы не видеть обращённых на неё взглядов. Зато я вижу её светящееся любовью лицо.

От мамы исходит тёплая волна нежности, и моё сердце бьётся всё сильнее. Я вбираю взглядом её глаза, лицо, упрямую отважную улыбку. Крошечный кивок, которым она поддерживает меня, значит больше, чем громогласные вопли восторга. Она не сломлена. Не раздавлена. Я никогда и ни в ком не видела такой силы духа, такого благородства, такой красоты, как сегодня в моей маме. Я смотрю на неё, и мне легко и спокойно, её любовь защищает меня, как скала, как доспехи, как непреодолимый щит.

Джек Минноу выходит вперёд, и шум в зале смолкает.

«Не на это ли представление он намекал, когда говорил, что я ему ещё понадоблюсь?»

Минноу требует тишины, но без свойственных Лонгсайту драматических жестов. Он говорит спокойно и уверенно, однако его речь вовсе не кажется скучной и бесцветной.

– Спасибо, что пришли. Сегодня мы празднуем торжество правосудия. Мне доверено говорить от лица нашего великого лидера, лишь благодаря ему враг наших традиций, угрожающий устоям нашего общества, пойман и будет призван к ответу.

Не знаю, отчего так происходит, быть может, действует голос Минноу или люди наконец объединились в своей ненависти, но слова падают на благодатную почву. Слушатели поддерживают оратора тихими восклицаниями.

– Итак, мне выпала честь приветствовать в этом зале нашего непревзойдённого мэра Лонгсайта, чьи мудрость и преданность вере не имеют себе равных.

Раздаются аплодисменты. Не мощные овации, какими встречали мэра в дни его славы, но всё же одобрительные хлопки. Как быстро проходит народная любовь! Наверное, Лонгсайт всю жизнь дрожит от страха потерять восхищение и преклонение подданных.

Мэр Лонгсайт встаёт со стула и выходит вперёд. Сегодня на нём только набедренная повязка, накидки нет и в помине. Напоказ выставлены все татуировки и шрам. Глядя на рисунки на его коже, невозможно удержаться от восхищения: они прекрасны, слишком красивы для одержимого ненавистью. Тело Лонгсайта покрыто сложными геометрическими орнаментами: здесь и углы, и линии, и фигуры, говорящие о священных числах, о тайнах Вселенной, о бесконечности и изобилии. Однако сейчас узоры мелькают передо мной, будто в сумасшедшем танце скелеты, гладкие линии и острые углы напоминают об острых клинках. От Лонгсайта исходит уверенность и сила.

Речь его коротка:

– В соответствии с нашими традициями и законами я требую отметить Леору Флинт знаком вóрона и навечно объявить забытой.

Странно, я почти разочарована. Ведь я так долго ждала чего-то ужасного. Однако ответ собравшихся радует мэра. Объявленное наказание ошеломляет, да и применяется не так уж часто.

Вот только я в это больше не верю. Помню, как с ужасом смотрела на Коннора Дрю, которому наносили на площади знак вóрона, и искренне верила, что его душу больше ничто не спасёт. Мы все так думали: совершившему страшное преступление навечно отказывали в памяти и спасении души. Из его кожи сделают книгу, но только затем, чтобы сжечь её в огне правосудия. Тогда передо мной был человек, лишённый надежды, без будущего и цели в жизни. Я видела в нём своего отца, которого по нашим традициям следовало забыть сразу же после смерти. В тот день от ужасного зрелища у меня свело горло, я не могла дышать. Страх не давал мне уснуть, побуждал действовать, спасать отца.

Пришла моя очередь – мне нанесут знак вóрона. Однако никакого ужаса перед вечным проклятием я не испытываю. Возможно, зрители сейчас чувствуют себя так, как я в тот осенний день, в прошлом году, но мне всё равно. Обрейте мне голову, вытатуируйте знак вóрона чёрными чернилами, моей душе это безразлично.

Мне больно лишь оттого, что наносить рисунок будет Обель.

Он толкает меня, заставляя опуститься перед толпой на колени. Одной рукой давит мне на затылок, а другой, судя по звуку, состригает волосы на макушке. Представляю, как у него болит рука. Мне подкладывают под голову гладко отшлифованное полено, а Обель тем временем отрезает волосы ещё короче и сбривает оставшиеся бритвой. Тёплые пальцы Обеля касаются моей головы, острая бритва скользит по коже черепа. Он опытный чернильщик, и руки его не дрожат, хотя я могу только догадываться, сколько сил ему требуется, чтобы не кричать от боли, держа инструменты правой, изуродованной, рукой. Мой знак вóрона будет очень красивым. В этом я не сомневаюсь.

Жаль, что мне так нравится этот звук – жужжание машинки чернильщика. Я прислушиваюсь к знакомым ноткам, пока Обель набирает чернила и впускает их мне по капле в кожу. Каждый раз, когда он отрывает иглу, чтобы обмакнуть её в чернила, я вздыхаю с облегчением, но острый стальной кончик снова впивается в мою плоть. Боль приходит и уходит, будто короткие укусы, будто удары клюва вóрона.

Когда я, вся в испарине, шатаясь, поднимаюсь на ноги, меня встречает невероятная волна ненависти. Зрители вскакивают с мест, хлопают в ладоши, вопят, строят рожи, топают так, что дрожат стены. Всё, что они так долго ненавидели, все их обиды и печали брошены мне в лицо с торжеством и гневом.

«И что дальше?»

Мэр аплодирует вместе с толпой, но что-то в его взгляде подсказывает – представление не окончено. Пламя пылает, Лонгсайт жаждет возмездия.

Пытаясь прийти в себя, я делаю единственное, на что у меня хватает сил: встряхиваю головой, давая нетронутым прядям скрыть знак, вернуть себе подобие уверенности. Мама учила меня скромно смотреть в пол, но сейчас, бросив на неё взгляд, я вижу, что мы с ней больше не считаем покорность достоинством. Мы стоим прямо, решительно расправив плечи.

«Мы не подснежники и не прячемся застенчиво в траве, мы древние высокие деревья, мощные дубы».

Глядя в зал, я не замечаю, что происходит у меня за спиной, не вижу, как приносят какое-то новое приспособление. Зрители, напротив, всё видят, и крики постепенно стихают, пока в зале не воцаряется полная тишина.

Один из охранников поднимает за кольцо посреди сцены что-то вроде двери или панели шириной с мои раскинутые руки. К этой панели прислоняют деревянный каркас в форме буквы Т. Эта конструкция почти с меня ростом.

«И зачем я только что думала о деревьях?»

Буква Т напоминает о деревьях: на обструганных краях видны округлые отметины сучьев и линии годичных колец.

Странное приспособление укрепляют под небольшим наклоном, вместо коры и листьев я вижу кожаные ремни. Похоже, мои лёгкие вдруг забыли, как дышать, или кто-то сжал их, выдавив весь воздух.

Мэр Лонгсайт снова выходит вперёд, и я смотрю на него перепуганным, затравленным взглядом. Джек Минноу неслышно подкрадывается сзади и резко сжимает мои запястья. Я бы ни за что не сдалась без борьбы, и теперь лихорадочно пытаюсь вывернуться из стальных пальцев, однако Минноу всегда был сильнее. Мэр тем временем обращается к зрителям:

– С невыразимой радостью я вижу одобрение, с которым мы осуждаем преступника на забвение. Однако не кажется ли вам, что в нашем приговоре и наказании чего-то не хватает? Нет ощущения завершённости. Справедливость не торжествует. Согласны?

На лицах зрителей застыли кривые усмешки, на губах ещё свежи крики восхищения, однако в тишине зреет необычная напряжённость.

– Мы собрались здесь, чтобы свершить правосудие. И справедливость восторжествует.

Минноу подтаскивает меня к деревянным перекладинам, и подскочившие помощники мгновенно опутывают мои щиколотки кожаными ремнями, пристёгивая к основанию столба. Минноу, не выпуская моих запястий, саркастически ухмыляется мне в лицо.

«Что ж, они добились своего, выиграли».

Спустя несколько секунд мои запястья тоже намертво привязаны к поперечной перекладине, плечи болят, и я выгибаюсь, стараясь удержать равновесие. Деревянные перекладины наклонены под таким углом, что, обопрись я о них спиной, окажусь в той же позе, как на тренировке в школе, когда нас учили падать на руки тем, кому мы доверяем. Я решалась упасть только на руки Верити, и больше никому. Деревянный столб скрипит, но выдерживает мой вес, когда я всё же опускаюсь на него спиной. Каждый вдох в таком положении – испытание силы воли. Подошвы моих мягких сапог медленно скользят вперёд, тело сползает ниже, кожаные ремни на запястьях натягиваются, больно впиваясь в кожу.

– Мы исполним всё по традиции: сделаем книгу из кожи, прочтём её и увидим знак вóрона, знак забытых, и сожжём книгу в огне правосудия.

Я не вижу зрителей, но слышу их голоса: люди тихо переговариваются.

– Чтобы сделать книгу, с тела нужно снять кожу, – продолжает Лонгсайт.

Голоса звучат громче, всё отчётливее слышны нотки удивления и страха. У меня внутри всё застывает, как будто превращаясь в лёд. Я очень старалась быть храброй, сильной и отважной, но у меня больше нет сил. В общем шуме прорывается мамин голос, она что-то кричит, и я, не удержавшись, громко всхлипываю, вздрагивая всем телом, тяжело висну на стягивающих руки ремнях. Пытаясь успокоиться, я втягиваю побольше воздуха и задерживаю дыхание.

«Надо продержаться ещё чуть-чуть. Я не позволю им победить. Им меня не сломить. Даже если они заберут у меня кожу, достоинство я сохраню».

До боли сжав зубы, я глушу рвущийся из груди крик.

Сбоку, справа от меня, кто-то двигается, выходит вперёд. Отсвет огня правосудия падает на тёмную фигуру, и глаза мне обжигает металлическая вспышка. Зажмурившись на мгновение, я снова поднимаю веки.

«Знакомые метки. Это Коннор! Так вот какой удар мне приготовили напоследок: тот, кто пытался спасти моего отца, станет моим палачом».

Голос Лонгсайта гремит, набирая силу:

– Я ваш судья и вождь, а потому именно мне принадлежит великая честь сделать первый надрез.

– Нет! – кричит кто-то в первом ряду.

Зрители переговариваются громче, крики ужаса слышны всё чаще и яснее. Толпа вовсе не хочет такого наказания. Похоже, мэр снова неверно оценил настроение подданных. Когда Лонгсайт принимает из рук Коннора нож, до меня доносится мамин голос.

– Держись, огонёк! Не сдавайся! – отчаянно кричит она.

Но кожа такая тонкая, податливая. Будь она другой, разве могли бы мы накалывать себе татуировки? Тонкие волоски не поднимались бы на ней от возбуждения, касайся мы того, кого страстно желаем. Мы бы не смеялись от щекотки и не плакали бы, набивая синяки. А я лежу здесь, у всех на виду, горло открыто, живот без защиты. Мою кожу срежут с тела лоскут за лоскутом, как со Святого, но я не стану плакать от радости, зная, что освобождается моя душа. Я буду лишь истекать кровью.

Глава тридцать восьмая

Коннор Дрю тихо объясняет мэру, что нужно сделать, и я его слышу:

– Надрезать неглубоко, иначе кровь испачкает кожу и целый лоскут будет испорчен. Держите нож крепко, рука не должна дрожать. Видите, вот здесь, под грудиной, кожа очень гладкая? Нужно направить надрез чуть вверх, как будто рисуя улыбку. – Он проводит ногтем по оголённой коже, и моё горло перехватывает судорогой. – Режьте здесь, вот так, иначе не получится правильно выдубить кожу и придётся обрезать края.

Коннор говорит так же, как когда-то Обель, учивший меня разбираться в чернилах и метках, в его голосе спокойствие мастера своего дела.

– Коннор, – с мольбой шепчу я, и он смотрит мне в глаза. – Не надо. Помоги мне. – Он мог бы меня спасти. В его силах предпринять хоть что-нибудь. Неужели он сговорился с Лонгсайтом, встал на его сторону после всего, что делал раньше, за что боролся?

Ответом мне стал лишь угрюмый, тяжёлый взгляд, в его глазах нет ни искры яркой и всепоглощающей верности, присущей Оскару. Тряхнув головой, Коннор отворачивается.

– Или он, или ты, – глумливо скалится Лонгсайт. – Разве кто-нибудь согласится умереть вместо тебя?

Всё ясно. С надеждой на спасение можно распрощаться.

Коннор откашливается и снова обращается к мэру, завершая чудовищные пояснения:

– Сделаете один надрез, мэр Лонгсайт, а дальше я сам. Работа тонкая, здесь нужен профессионал.

Мэр поднимает нож высоко над головой. Толпа шумит, оставшиеся снаружи ломятся в двери, чтобы увидеть всё своими глазами. Мэр ставит ноги по обе стороны от основания столба, к которому я привязана, и смотрит мне в лицо. Смелая девушка плюнула бы ему в лицо, умная – сказала бы что-нибудь. Всё это не про меня. Лонгсайт кладёт руку мне на горло и сжимает, слегка придушивая. Я извиваюсь в бесплодной попытке отпрянуть, но Минноу, повинуясь кивку мэра, коротко и хлёстко бьёт меня по щеке. Не знаю, что брызжет во все стороны, мои слёзы или кровь, но я больше не сопротивляюсь. Папа говорил, что всё начинается с короткого надреза, а потом кожу аккуратно отделяют от плоти.

Упершись локтем мне в грудь, а ладонью в подбородок, Лонгсайт тяжело дышит возле моего уха. В уголках его губ блестит слюна, а глаза горят ярче пламени костра правосудия, который пылает за спиной.

– Всего один надрез, – шепчет он мне на ухо. – Я не стану торопиться.

Прикусив губу, он прерывисто дышит и сосредоточенно изучает кожу, которую собирается рассечь.

Говорят, что если резать чисто, то боли почти не чувствуешь. Если это правда, то надрез мэра чистым не назовёшь.

Порой боль похожа на мелодию, громкий и чистый перезвон. Иногда боль – это какофония воплей. Но эта – протяжный, бесконечный вой. Кончик ножа протыкает кожу, и это стон матери, у которой вырвали из рук ребёнка. Лезвие ползёт, как завывание плакальщика на похоронах. Клинок режет, и я будто слышу скулёж попавшего в капкан зверя. Надрез раскрывается, как стон разделённых стеной семей. Нож взмывает вверх, как плач ребёнка, за которым никто не придёт.

Но я не кричу и не плачу, ведь это только начало.

Сквозь застилающие глаза слёзы я вижу размытые очертания окровавленного лезвия, вижу, как Коннор берёт нож, и сильнее вжимаюсь скользкой от пота спиной в деревянный столб, готовясь к невыносимой боли. Коннор занимает место Лонгсайта, ставит ноги по обе стороны от основания бруса, только ладонью сжимает моё плечо, а не горло.

Голосом, так похожим на голос Оскара, он едва слышно произносит:

– Прости.

Зажмурившись, я беззвучно молюсь: «Хоть бы потерять сознание поскорее, уж лучше лежать без чувств, чем мучиться под ножом обрядчика, истекая кровью». Нож снова взмывает, блеснув в вышине, и опускается, падает слишком быстро и резко. Мгновение – и моя правая рука свободна. Перегнувшись к другой перекладине, Коннор одним движением перерезает ремни на моём левом запястье и разворачивается ко мне спиной, мгновенно принимая боевую стойку, готовый сражаться.

Глава тридцать девятая

Чтобы оглянуться и понять, что происходит, мне требуется не больше секунды. Едва не теряя сознание от боли, я складываюсь пополам и распутываю завязки на щиколотках. Ещё минута – и я свободна. Измученная и вся в крови, но я свободна. Обель прижал мэра к полу – ни один из стражей не пришёл правителю на помощь. А Коннор… что ж, давать нож в руки преступнику опасно. Коннор нависает над Лонгсайтом, приставив окровавленное лезвие ножа к горлу мэра.

Наверное, толпа сейчас бросится на нас. Однако никто не спешит спасать мэра. Люди ошарашенно переглядываются, но обращённой на нас ярости я не чувствую. Джек Минноу исчез, будто испарился, его нигде нет. Будь я змеёй, попробовала бы воздух на вкус, поняла, чего ждать. А так приходится полагаться на зрение и слух. Толпа в зале с облегчением выдыхает. Недоверчиво, потрясённо, но с облегчением.

К моему удивлению, на сцене появляется мама. Она решительно выходит на середину, такая маленькая, хрупкая, с сумкой на плече.

– Неужели вы собирались молча смотреть на это? – Мамин голос гулко разносится по залу. – Мы такие правильные, так кичимся нашей чистотой и праведностью, не стесняемся показать все наши поступки и достижения на коже, не боимся храбро уйти в вечность. А сегодня, устроившись поудобнее в креслах, вдруг решили посмотреть, как на наших глазах заживо свежуют человека. Нож держали не вы, но своим молчанием вы одобрили убийство. Убийство ребёнка. Моего ребёнка. Чего вы испугались? Почему не закричали в ужасе, поняв, что пытается сотворить ваш мэр? Если бы ему удалось довести дело до конца, на душе каждого из вас навечно остался бы грех. Но вы же добрые люди, праведники, и тем себя утешаете. А вот грешники и нечестивцы, объявленные преступниками, – взмахом руки она указывает на Обеля и Коннора, – не испугались. Они спасли и вас от вечных мук, и мою девочку от смерти, мою Леору. – Мама чуть не плачет, но, приложив ладонь к груди, собирается с силами. – Когда-то я встретила мужчину, который сказал мне, что жизнь гораздо важнее смерти. Так говорил мой муж, отец Леоры. Он мёртв и объявлен забытым. Он не хотел, чтобы из его кожи делали книгу, но я умоляла его согласиться, и он не стал спорить. Мне было страшно, очень страшно жить без него и представить себе, что такое стать забытым. – Мама достаёт из сумки папину книгу и показывает её залу. – Это не он, это лишь его часть. А будь он сегодня с нами, то с ужасом и изумлением увидел бы, как рабски покорно следуете вы за правителями. Вы слишком много думаете о мёртвых и о смерти, вот что он сказал бы вам. Пришло время позаботиться о живых. Обо всех, живущих на этом свете, и неважно, какая у них кожа – пустая или покрытая метками. Мы должны думать о живых и выбрать жизнь.

Тишина изменилась. Теперь это безмолвие мира, благочестия и покоя. Свершилось нечто мистическое, возвышенное, и в благословенной тишине мама на мгновение склоняется над книгой отца, чтобы запечатлеть на обложке поцелуй.

И бросает книгу в огонь.

Глава сороковая

Не слушая моих возражений, мама позволяет Саймону, отцу Верити, проводить нас и войти в дом. Меня укладывают на кровать, и Саймон промывает рану и зашивает длинный разрез. Отец Верити – врач, он знает о коже всё, что только можно, и, накладывая швы, говорит, что надрез неглубокий, уверяет, что ничего не знал о планах мэра. Саймон пытается меня утешить, я понимаю, но воспоминание о руках Лонгсайта, сжимающих мне горло и взрезающих кожу слишком свежо в памяти. А когда я спрашиваю о новых чернилах и исчезающих татуировках мэра, отец Верити заливается краской смущения. Поразительно, сколько же людей участвовало в общем обмане?

Когда Саймон уходит, я натягиваю всю одежду, какая только находится в спальне. Меня трясёт, я не хочу, чтобы даже тонкая полоска кожи осталась открытой. Всё тело будто пропитано грязью, тюремной вонью, запахом дыма и крови. Мне никак не избавиться от воспоминания о чужих, испачкавших меня прикосновениях. В конце концов я проваливаюсь в сон.

* * *

Всякие надежды на то, что люди восстанут и заявят о своих правах на власть, к утру рушатся. Мама приносит мне чай и рассказывает, что Джек Минноу выступил с заявлением. Тем, кто слушал его на городской площади, вручили письма, отпечатанные копии речи, чтобы передать соседям. Мама даёт мне страницу текста, и я читаю:

Сограждане!

Мысленно я много раз обращался к вам с этой речью и наконец с облегчением исполняю своё давнее желание. Последние месяцы стали самыми тяжёлыми и удручающими в истории нашего города.

С юных лет я поддерживал Дэна Лонгсайта, во всём следовал за ним. Он был моим идеалом, образцом для подражания, и день, когда меня назначили советником мэра, стал самым счастливым днём моей жизни. Лонгсайт был для меня не только несравненным и окрыляющим лидером, я считал его своим другом, более того, братом.

Боль, которую вы чувствуете сегодня, лишь отголосок жестоких мук, которые я испытывал, будучи свидетелем падения человека, которым я безраздельно восхищался. И, что особенно тяжело, был вынужден скрывать правду от вас, моих соотечественников.

Оглядываясь назад, я признаю, что, возможно, должен был раньше распознать признаки мании величия, но счёл их лишь уверенностью в правоте великого человека. Мэр не раз говорил, что верит в своё бессмертие, и я доверял чистоте его сердца, отражённой в знаках на его коже.

Мне стыдно признаться, что я ему помог. Вероятно, из желания поверить признанному лидеру, я не слышал голоса своей совести.

Что ж, мне был преподан жестокий урок. Наша разведка сообщила о готовящемся нападении пустых, о готовящемся покушении на нашего правителя, и признаю, я помог мэру обмануть и врагов, и друзей. Мы передали пустым нужные сведения, мы знали, что они придут. В сущности, мы сами их пригласили. Всё было подстроено. Жилет, который надел в тот день мэр Лонгсайт, был укреплён дополнительной подкладкой, почти непроницаемой для лезвий кинжалов. Его рана оказалась неглубокой, скорее похожей на порез. Потайные карманы жилета мы заранее наполнили кровью. Мэр отдал приказ, и я повиновался. Я заставил всех поверить в его смерть. И прошу за это прощения. Однако обман этим не ограничился. Когда вы приходили в последний раз взглянуть на мэра, считая его мёртвым, то видели человека, спящего под действием снотворного.

Вы вольны спросить, почему я согласился на обман, и на это у меня только один ответ: разве вы не помните, как легко мэр умел убеждать, как завораживал собеседников? Я пошёл бы за ним на край света. Даже тогда я ему верил, считал, что план достоин выполнения и непременно принесёт желанные плоды.

Я не был готов к проявлениям его болезни. Только так я могу описать то, что случилось с нашим правителем. Его настигла болезнь, его разум был захвачен неведомыми мыслями, а его человеческие чувства бесследно исчезли. Когда я понял, что в те дни, когда он изображал мертвеца, чтобы разыграть возвращение к жизни, с ним что-то произошло, то горько зарыдал. Мэр поверил в собственную ложь.

Врач, у которого я просил совета, поклялся молчать. Нельзя было позволить просочиться даже слухам о падении великого человека. Мне предложили подыграть правителю, полагая, что споры и разногласия лишь усугубят его состояние. Доктор сказал, что единственная надежда на выздоровление Дэна Лонгсайта – это поддержка соратников. Мы надеялись, что мэр поймёт свои ошибки, осознает своё безумие и стряхнёт морок.

Исчезающие метки наносили особыми чернилами, чудеса вершились одно за другим, однако Лонгсайт ничего не понимал. Он выкрал у пустых девушку, впустил её в наш город, велел нанести ей метки, полагая, что в силах изменить истину, в которую мы верили столько лет. Мэр считал себя вправе решать судьбу этой девушки, играть её будущим.

Даже слыша ваши призывы к возмездию, он отклонил мои советы, отказался мстить пустым за гнусные нападения и боль, которую они нам причинили. Лонгсайт счёл это ненужным. Он вообразил себя Богом.

Вчера мэр зашёл слишком далеко. Он попытался заживо снять кожу с девушки, с Леоры Флинт. Бывшие осуждённые преступники Обель Уитворт и Коннор Дрю сегодня объявлены героями. Стражей, которые могли помешать Обелю и Коннору остановить мэра, удержал лично я. В благодарность за спасение Леоры Флинт бывшие преступники освобождены из заключения и отпущены на свободу.

Хочу всех уверить, что Дэн Лонгсайт содержится в частной лечебнице, где с ним обращаются подобающим образом и лечат со всей возможной тщательностью. Мы будем молиться, чтобы предки нашего мэра явили ему прощение и милосердие.

Надеюсь, вы видите, что пришло время держаться вместе. Я понимаю ваш страх и боль, ваша скорбь отзывается печалью в моей душе. Вы не единственные жертвы безумного правления Дэна Лонгсайта. Я готов служить вам, сограждане, как равный. Почту за честь вести моих соотечественников в будущее, к миру и справедливости.

Я рву лист бумаги на мелкие клочки. Нет никакой справедливости. Лжецы всегда побеждают. Натянув на голову одеяло, я прячусь от мира, который оказался гораздо хуже, чем я воображала.

Глава сорок первая

Ночи и дни слились воедино. Время потеряло смысл. Дни проходят за днями, недели за неделями. Безжалостный холод проморозил меня до костей, а я всё сижу в своей комнате. Мама приносит мне еду и чай. Себ пытается угостить кексами.

Часто приходит Верити. Она молча сидит рядом со мной на кровати и держит меня за руку. Иногда мне кажется, что рядом с ней я начинаю оттаивать, но всякий раз к тому времени, когда ко мне возвращается желание заговорить, она уходит.

Так продолжается до того дня, когда Верити всё же нарушает молчание.

– Что с нами случилось? – вздыхает она. – Ты была мне сестрой, а я позволила превратить тебя во врага. – Верити берёт меня за руку и крепко сжимает безвольные пальцы. – Леора, я так тебя боялась, страшилась тебе поверить. Ведь если всё, что ты говорила о пустых, было правдой, значит, я всю жизнь жила во лжи. Да, теперь я вижу, что так и было. Нас окружала ложь. Лонгсайт был далёк от идеала, и чары, которыми опутал меня Джек Минноу, рассеялись. Ты была права: мир гораздо сложнее, чем я думала, а я боялась взглянуть правде в глаза.

Я не могу ей ответить, но слова Верити бальзамом льются на мою израненную душу. Коснувшись голой ступнёй моей ноги, Верити показывает на наши давние татуировки:

– Помнишь, как мы выбрали себе эти знаки, потому что хотели быть всегда вместе, сплестись неразлучно. – Татуировка на ноге Верити по-прежнему чёткая, тонкие плети виноградной лозы ясно видны на коже. – Однако не мы решали, чего ждать. Будущее нам не подвластно.

Подруга поглаживает смуглым большим пальцем ноги мою метку – яйцо с треснувшей скорлупой, и я неохотно улыбаюсь – щекотно! – и бросаю короткий взгляд на лицо Ветти. По её щекам струятся слёзы.

– Посмотри, Леора. Сравни свою метку с моей.

Разницу заметить легко. Моя метка потускнела, некогда чёрные линии выцвели. Яйцо будто бы треснуло много раз, ведь я подолгу ходила с Галл босиком по лесу, плавала в озере и пробиралась через ручьи и реки, уходила от погони.

– Мне никогда не узнать всего, что ты пережила, Леора, – произносит Верити. – Мне очень жаль. Быть может, когда-нибудь ты сможешь меня простить.

Я молча стискиваю её руку. Лёд в моей груди медленно тает.

* * *

Минноу занимает место правителя, как всегда и стремился, и на время воцаряется мир. Иногда я думаю о Лонгсайте: интересно, знает ли он, что его свёл с ума лучший друг Джек. Я не верю ни единому слову из письма, которое разослал горожанам Минноу. Это всё он, Джек Минноу, он всё придумал. Лонгсайт был куклой на верёвочках, тщеславный глупец, попавшийся в руки умному и расчётливому властолюбцу.

До меня долетают обрывки новостей.

Галл живёт в семье Верити. Наверное, так Саймон расплачивается за обман. Ведь это он оперировал мэра, дал ему снотворное и позволил делать ему татуировки новыми исчезающими чернилами. Порой мне хочется верить, что Саймон поступил так по глупости или доверчивости, но иногда он видится мне главным злодеем, дирижёром. Малейшие движения его рук приводили к какофонии и непостижимой разноголосице. Что, если Саймон не заходил к маме не потому, что страшился её, а потому, что не мог заставить себя посмотреть ей в глаза.

О Мел ничего не слышно. Карл пытается раскрыть эту тайну, но ему приходится действовать очень осторожно. Я искренне надеюсь, что он ничем себя не выдаст.

* * *

Сны снятся всем, это я точно знаю. Мне нравится верить, что сны объединяют нас, когда не остаётся ничего другого. Каждому известно странное чувство, когда, проснувшись, ты видишь мир иным, непривычным, будто окрашенным в новый цвет.

Быть может, кому-то снится, как он целует во сне кого-то, к кому не должен прикасаться, и потом, наяву, встречая того человека, изо дня в день наблюдает за движением его губ, так нежно смыкающихся при каждом слове. А прежде ничего особенного и не происходило.

Или кто-то видит во сне предательство лучшего друга, и, хотя при свете дня наваждение рассеивается, простить друга бывает слишком трудно, и навсегда остаётся память о том, что предательство возможно, – семена недоверия посеяны, сердце боится возможного зла.

Бывает, что спящий просыпается в страхе, чувствует, что опасность не ушла, осталась в реальности, пытается поделиться страхом, жаждет утешения, но встречает лишь удивление, на него смотрят, как на помешанного. И как теперь узнать, сон ли виноват или бессердечие окружающих? Но страх навсегда остаётся с проснувшимся, с утра до ночи.

Всякий, кому снятся сны, хоть раз да обнимал другого, шепча: «Это всего лишь сон». Четыре коротких слова, обман, в который так хочется верить.

В любом сне живёт древняя магия, и мои сны кажутся реальнее, чем жизнь за окном. И ещё меня держат на плаву старинные легенды и истории. Каждый день я перечитываю последнюю историю, которую записала Мел, ищу какой-то намёк, упущенную деталь.

Так продолжается до конца лета, до того дня, когда Джек Минноу произносит на площади речь. Присев на мою кровать, мама старательно пересказывает мне выступление нового правителя Сейнтстоуна.

Минноу уверяет, что получил достоверную информацию: пустые готовят новый удар. На этот раз они нацелились на наши метки – важнейшие знаки на коже.

Жителям Сейнтстоуна советуют не ходить к чернильщикам и не наносить новых меток. Стражи сообщают, что пустые хотят отравить чернила. Яд уже обнаружили в нескольких флаконах, и Минноу считает, что это дело рук пустых.

«Как интересно. Помнится, Минноу не прочь поэкспериментировать с чернилами. Верить ли ему теперь, когда он винит в очередной раз пустых?»

Для жителей Сейнтстоуна этот удар может оказаться очень чувствительным. Семейные книги по-прежнему хранятся в музее, а теперь всех призывают забыть о татуировках. Кто бы ни придумал эту атаку, здесь заметна рука Саны. Она всегда знала, как ударить больнее. Вот только на этот раз Сане противостоит не менее хитрый противник – Джек Минноу тоже умеет бить больно.

И Минноу находит решение.

Он просит нового рассказчика, юношу по имени Ной, поведать историю о сёстрах. Мама говорит, что ей не понравилось, как рассказывает Ной, у него неприятный голос. Как только Ной заканчивает рассказ, Минноу вновь обращается к собравшимся на площади:

– Пустые расползаются подобно гангрене. Врач не станет лечит поражённую гниением конечность, он отсечёт её, чтобы спасти пациента, потому что иначе – смерть. Первые вожди знали, как спасти народ от бесконечного противостояния. Они были мудры и ясно видели в пустых угрозу нашим традициям, нашему образу жизни. Я предлагаю вспомнить прошлое. Пустые не оставят нас в покое. Много лет, несмотря ни на что, они нападают на наш город, пытаются отравить нам жизнь. Что ж, пришло время распрощаться с ними навсегда. Граждане Сейнтстоуна… завтра мы начинаем возводить новую стену.

Вот так, камень за камнем вырастет новая крепостная стена. Какой смысл сражаться с судьбой? Будущее неотвратимо. История повторяется, и побеждают всё те же.

Глава сорок вторая

Я падаю с высоты в воду. Глубоко, до дна не достать. Я как камень, который оставляет рябь на гладкой поверхности озера. Вода холодная, но я не мёрзну, лишь погружаюсь в тёмную, зовущую глубину. На самом дне, в слое ила, белеют камни и кости – скелеты душ, пролетевших над водой. Их не сочли достойными спасения, принесли в жертву ради их же блага. Изогнутые кости грудной клетки манят в объятия, будто руки влюблённого, и я стремлюсь всё глубже.

Пальцы мертвецов поднимаются ко мне, хватают, и я с радостью подчиняюсь. Однако тёплые, живые руки тянут меня вверх, тащат тело из воды. Не хочу уходить от оскаленных черепов, лучше лечь на белеющие кости, бёдра к бёдрам, плечи к плечам, позвонки к позвонкам.

Глубина ждёт, зовёт на самое дно, но живые руки выхватывают меня из пучины. Я вырываюсь на воздух, будто перерезая пуповину, и кричу, наполняя лёгкие воздухом.

Где-то плачет ребёнок.

Значит, я ещё сплю. Сон продолжается.

Меня обнимают, укутывают в одеяла, приводят в лесной домик, где горит огонь. Одна хозяйка пустая, другая – отмеченная, обе смотрят на меня с любовью и заботой.

Меня кормят, поят, лечат. Огонь растапливает лёд, застывший в моей груди, и где-то в глубине раскрывается бутон надежды.

Сёстры возвращают меня к жизни чаем и тихими песнями.

Они говорят, что я спасена, что всё хорошо, и повторяют эти простые слова, даже когда я плачу: «Всё хорошо, всё хорошо, всё хорошо».

На столик рядом со мной ставят свечу, и она никогда не гаснет.

– Пусть светит огонёк, – говорят они, поднося к свече лучину, ждут, пока пламя не охватит тонкую щепку.

– Пусть светит огонёк, – говорят они, перекладывая горящую лучину в очаг.

– Пусть светит огонёк. – И дрова в очаге, подымив, разгораются.

– Пусть светит огонёк. – И пламя весело пляшет, вверх летят искры.

– Ах, какой большой огонь разгорелся из маленького огонька!

В камине пылает жаркое пламя, освещая и согревая всё вокруг. И я понимаю: пора, пусть я всего лишь огонёк.

Глава сорок третья

Утром, сразу после пробуждения, мне не лежится в постели. Впервые за последние недели я выхожу из комнаты и останавливаюсь на верхних ступеньках лестницы. Послышалось, или снизу доносятся голоса? Запахнувшись поплотнее в халат, я спускаюсь по лестнице и вхожу в кухню… полную пустых.

Споткнувшись, я едва не лечу на пол, но Оскар подхватывает меня, не давая упасть. Всё-таки я очень ослабла за последние недели, спрятавшись в коконе одиночества. Когда он обнимает меня, крепко прижимая к себе, я утыкаюсь лбом ему в грудь и позволяю себе расплакаться. Слёзы льются из моих глаз впервые с того дня, как Лонгсайт попытался заживо снять с меня кожу. Я рыдаю по той девушке, которая изо всех сил старалась быть храброй, сделать всё как надо и надеялась, что этого будет достаточно. Я плачу по разорванной дружбе и по тем, кого потеряла. Любовь к ним всегда со мной, потому что больше ей некуда деться. И ещё я плачу, потому что его сильные руки и тёплые объятия напоминают о недавнем сне, и я плачу из-за любви к тем сёстрам, что вытащили меня из тёмной глубины и показали свет.

Когда я пытаюсь отстраниться, Оскар приподнимает мою голову за подбородок и целует мокрые от слёз ресницы, отчего я ещё пуще заливаюсь слезами.

Наконец, устроившись вместе с гостями на нашей маленькой кухне, я спрашиваю, что произошло. И хотя они наверняка рассказывали эту историю много раз, по очереди возвращаются к ней снова: Соломон, Тания, Касия и Фенн, Блейк, Пенни и… младенец.

– Между нами снова возводят стену?! Мы решили, что не станем терпеть. Увидели, как отмеченные строители выкапывают древние камни, ещё те, самые первые, из которых велела сложить стену Мория, и поняли, что нас ждёт.

– Почему же вы не пришли раньше? Мы бы с радостью вас приняли, – говорит мама.

– Было опасно, – отвечает Блейк. В Фетерстоуне мы с ним не были близко знакомы, но я помню, что он никогда не отмалчивался и всегда защищал Пенни, свою жену, если требовалось. – Мы ждали, что малыш появится со дня на день, и я не хотел рисковать. Нельзя было позволить Пенни рожать ребёнка в лесной чаще одной, без помощи.

Дальше рассказывает Пенни:

– Конечно, знай мы заранее, как всё повернётся, наверняка поступили бы иначе. – Она застенчиво улыбается, порозовев под обращёнными на неё взглядами. – Скай родилась вечером, когда все собрались у костра. – Помолчав, чтобы слушатели осознали сказанное, и заметив недоумённый взгляд мамы, Пенни поясняет: – У нас верят, что если ребёнок рождается, когда все слушают у костра истории, то дитя станет или великим благословением, или… – Она тяжело вздыхает. – Проклятием.

– Можете не гадать, что заявила Сана, услышав о рождении девочки. – Фенн говорит мрачно, хрипло, у него взгляд человека, повидавшего многое. Он выполнял задания Саны, и это не прошло для него даром. – Она ни секунды не сомневалась. Вы с Пенни не раз набирались храбрости и бросали ей вызов, потому Сана и объявила, что малышка несёт проклятие. – Фенн угрюмо усмехается. – Вот мы и сбежали. Больше нам ничего не оставалось.

Пенни ласково кладёт руку на запястье Фенна:

– Ты спас нас, Фенн. Ты очень добрый и храбрый. – Из глаз Пенни текут слёзы, и Тания прячет лицо в ладонях. Соломон тоже плачет, не стесняясь слёз, и в его глазах сияют гордость и восхищение.

Рассказ продолжает Касия:

– Те, кто не хотел больше терпеть правление Саны, тоже ушли из города. Сана с приспешниками презирают отмеченных за то, что те снова принялись строить стену, однако ответ у них один: продолжать нападения на Сейнтстоун, лить кровь и кричать погромче. Их не тревожит глубокая пропасть между нашими городами, а ведь она становится всё шире. Мы понимаем, что заявиться к вам было глупо, и не собираемся задерживаться, но оставаться в Фетерстоуне мы больше не могли.

Оскар склоняется ко мне, его губы щекочут мою шею.

– Я скучал, – шепчет он так тихо, что слышу его только я.

День проходит как во сне, вечером к нашей компании присоединяются Обель, Себ и Коннор.

Коннор приветствует Оскара коротким кивком, и сын улыбается отцу в ответ, а потом долго и тщательно протирает очки. Это короткое приветствие ничуть не похоже на пылкую встречу Обеля с родителями. Сожаления сменяются воспоминаниями и извинениями, и к тому времени, как приготовленный Себом ужин кипит на плите, в нашем доме звенит смех. Мы с Оскаром сидим рядом, держась за руки. Мне очень не хочется его отпускать, но, когда Пенни просит показать ей укромное место, чтобы переодеть Скай, приходится встать и отвести её с малышкой в мою спальню.

Пенни разворачивает одеяло, в которое закутано крошечное тельце, и расстилает его на моей кровати. Осторожно опустив сверху Скай, она, напевая, стягивает с маленьких ножек вязаные носочки. Я стою чуть поодаль, зачарованно глядя на пухлые пальчики и прислушиваясь к младенческому сопению, и изумлённо пытаюсь понять, кто и когда успел научить Пенни, как быть мамой, откуда она знает, как любить это непонятное существо так нежно, всей душой? Я собираюсь было спросить, не принести ли воды, чтобы умыть Скай, как Пенни, стоя у кровати на коленях и щекоча ножки дочери, вдруг оборачивается и тихо произносит:

– Взгляни, Леора. Никто, кроме нас, об этом не знает. – Мимолётно улыбнувшись, она добавляет: – Мы с Блейком никому не сказали.

Распутав завязки на ползунках, Пенни коротко целует дочку в нос и оголяет крошечное тельце, со вздохом снова оборачиваясь ко мне. Я шагаю вперёд и тут же останавливаюсь, не успев издать ни звука. Что-то бурлит у меня в горле, не знаю – слёзы или смех. А вокруг благоухает счастьем – комнату наполняют ароматы цветущих ромашек, весенней воды, тостов с джемом и самых вкусных булочек, которые печёт Себ. На прелестном, идеально гладком животе Скай, который приподнимается и опадает с потрясающей равномерностью живого существа, я вижу силуэты двух сестёр – они держатся за руки, готовые соприкоснуться губами в поцелуе.

Легенды имеют смысл. История не повторяется. Сёстры снова пишут нам послание и обещают, что всё можно начать сначала.

– Я знала, что ты поймёшь, – шепчет Пенни, а я падаю на колени, заливаясь слезами и смеясь от радости при виде крошечного чуда, устроившегося на моей кровати.

Глава сорок четвёртая

Ящик

Ох! Будь то сундук, ларец или шкатулка…

Мы прекрасно знаем, что любой ящик может быть очень даже волшебным, хранилищем неведомой тайны.

Ящики я люблю разные, вот только не знаю, как относиться к их крышкам.

Не смейтесь! Уверяю вас, крышка любого ящика – худший из капканов, которые придумали люди, чтобы ловить чудовищ. И в то же время крышка прекраснее, чем губы, готовые разомкнуться, чтобы петь.

Если мне дадут закрытый ящик, я не скажу дарителю «спасибо». Во всяком случае, скажу не сразу, узнаю сначала, зачем на ящике крышка. Крышка таит в себе соблазн: разве легко удержаться и не отодвинуть засов, не расстегнуть застёжку, не вставить ключ в замок? Закрытая крышка приглашает, зовёт, зачаровывает. Она заставляет забыть обо всём.

Казалось бы, крышка нужна для того, чтобы отделить, не дать нам то, что находится внутри, в ящике, или, наоборот, удержать нечто, спрятанное там, не давая ему добраться до нас. Лишь откинув крышку, мы узнаем, для чего она служит, но будет слишком поздно.

Помните девушку, которой дали запертый ларец? Закрытая крышка свела её с ума, заставила забыть обо всём. Девушка и не предполагала, что крышка – самый настоящий щит, и, открыв её, выпустила на свободу зло, которое обожгло ей лицо, укусило в губы, хлестнуло по щекам и кольнуло в глаза. Ах, каков был бы свет, останься та крышка навечно закрытой!

А помните братьев, которые позволили открыть сундук, поддавшись жадности? Та крышка надёжно защищала их сердца: ведь хоть дары и были прекрасны, люди оставались слабы, и подарки повисли у них на шеях тяжёлыми, как мельничные жернова, камнями.

Есть ещё одна шкатулка… Я точно знаю, она есть. И крышку на ней откидывать нельзя не потому, что спрятанное навредит живущим на свете, помешает им идти вперёд, а потому, что людям нельзя доверить то, что в ней хранится.

Но что такое ящик с крышкой, которую никогда не открывают?

Конечно гроб.

Что за ларец у тебя в руках? Осмелишься ли ты его открыть?

Достанет ли в тебе отваги, великодушия и милосердия? Если колеблешься, умоляю, зарой этот ящик в землю, спрячь его – нам не вынести больше ни дня во власти зла.

* * *

Эта история приходит ко мне сама собой, когда я рисую. Слова возникают у меня в голове одно за другим, как будто рядом сидит Мел и рассказывает мне новую легенду. Оглянувшись, я недоумённо трясу головой. Видимо, воображение играет со мной странные шутки. Передо мной рисунок – ларец… украшенная драгоценностями шкатулка, и крышка на ней приоткрыта.

Глава сорок пятая

В ту ночь, едва задремав, я слышу во сне крики.

Я бегу по лесу, корни и дикий плющ цепляются за щиколотки, громкий топот погони не даёт остановиться. Недалеко впереди кричат в агонии люди. Мне не успеть: я слишком далеко. Надежды почти нет, но я всё же бегу – и вдруг оказываюсь на берегу широкой реки, слишком бурной, чтобы переплыть. Погоня всё ближе, а на другом берегу меня ждут, но тщетно. Глубоко вдохнув, я собираюсь броситься в воду – уж лучше попытаться, чем стоять на берегу и слушать вопли отчаяния, расписавшись в собственном бессилии.

Неожиданно рядом со мной появляются две женщины: одна по правую, другая по левую руку. У одной кожа вся в татуировках, у другой – чистая, пустая. В глазах у обеих – отчаянная решимость.

– Ты готова, огонёк? – спрашивают они.

Женщины берут меня за руки, отводят на шаг назад и вдруг с невиданной силой, вобравшей мощь ветра, волн, огня и грома, бросают вперёд и вверх – и я лечу.

* * *

Едва проснувшись и кое-как протерев глаза, я натягиваю сапоги. Надо спешить. Куда и зачем – узнаю позже. Меня необъяснимо влечёт прочь из дома, и я доверяю этому странному ощущению.

Шаг, ещё шаг, и я срываюсь на бег. Приближаясь к центру города, я с удивлением отмечаю: дымом не пахнет, а значит, огонь во Дворце правосудия не горит. И я бегу ещё быстрее.

Святой опутан верёвками, и сделали это те, кого я когда-то видела рядом с Саной, её приспешники. Статую Святого обмотали верёвками, как будто поймали страшного зверя. Подбадривая друг друга яростными воплями, они дёргают за путы, пока основание памятника не начинает крошиться. Ещё один триумфальный крик, ещё одно усилие – и Святой падает, его голова разбивается о каменные плиты центральной площади. Из Дворца правосудия, яростно галдя, выбегают люди, но вандалы смеются им в лицо, напоминая, что священное пламя потухло. Мимо меня бегут жители Сейнтстоуна, готовые защищать свои святыни, готовые драться.

Я не спешу присоединиться к толпе, не знаю, что меня держит. Прикрыв глаза, я мысленно возвращаюсь в сон, вспоминаю, как касались моих рук сёстры.

– Мория и Белия, – шепчу я, – куда вы меня направите?

Открыв глаза, я вижу распахнутую дверь – пожарный выход.

«Музей! Там кто-то есть».

Руки сестёр указывают мне путь, и я бегу к тёмному проёму двери.

Здесь нет вопящей толпы, никто ничего не крушит. Я беззвучно миную небольшую комнату у пожарного выхода и заглядываю в пустой вестибюль. Двери главного входа заперты и завалены соломой. Судя по запаху, огромные вязанки пропитаны горючим и вспыхнут от первой искры. Где-то рядом разговаривают, голоса слышны чётче, и я крадусь по каменным ступенькам вверх, надеясь скрыться за изгибом лестницы. Вот они – Сана и Джек. У ног Саны – масляный фонарь, в отсветах пламени пляшут угловатые тени. Горькие слова звучат, будто в театре:

– Мы с тобой всегда знали, чего хотим, правда, Джек? И желания наши совпадали. Я сразу тебя разгадала, ещё когда мы были детьми. Ни ты, ни я не выбираем правое дело, не думаем о людях, мы всегда сражаемся только за себя и больше ни за кого.

Силуэт Минноу светится в пламени фонаря – он стоит прямо, гордо расправив плечи, будто жалкое подобие статуи Святого.

– Когда-то ты любила своих сограждан, Сана. Угольки той любви ещё теплятся, я чувствую. Откуда мне знать, что они не вспыхнут ярким пламенем? Тебе нужна любовь твоего народа, Сана, и в этом твоя слабость. Ты жестока с подданными, знаешь, как заставить их повиноваться, и не стесняешься в средствах, но в то же время хочешь видеть обожание в обращённых на тебя взглядах. Их ненависти ты просто не вынесешь. Власти тебе недостаточно – нужна любовь. Такую же ошибку совершил Дэн Лонгсайт. Я её не повторю.

– Ты ничем не лучше меня, Джек. Давай действовать вместе – пожар выгоден нам обоим. Я стану единоличной спасительницей жителей Фетерстоуна, а ты получишь ярость отмеченных Сейнтстоуна, их беспредельный гнев, и сможешь повести их в любом направлении.

– Ты станешь спасительницей Фетерстоуна? Сана, что ты несёшь? Нет никакого Фетерстоуна, спасать уже нечего и некого – эту битву тебе не выиграть. Тебе нужна земля, покой и достаток. А поджигая наш музей, сбивая с пьедестала статую Святого, заливая огонь во Дворце правосудия, ты получишь лишь ненависть Сейнтстоуна. Отмеченные не сдадутся. Ты никогда не возьмёшь того, зачем пришла.

– Так останови меня силой, Джек! Ведь ты давно рвался в бой! Так давай! Пора! – Глаза Минноу яростно сверкают, он тянет руки к Сане, будто собираясь схватить её за горло и задушить, но в последний момент останавливается. – Так и будешь стоять, не двинешься с места? Только представь, сколько здесь книг! Ты сам велел сложить их в музее, правда? Мне и надо всего-то уронить фонарь рядом с пучками соломы у двери, и от твоего драгоценного музея останется только кучка пепла на развалинах. Ты же не станешь молча смотреть, как горят ваши книги, правда? Я слишком хорошо тебя знаю.

Сана откидывает длинные пряди волос с лица и усмехается, её глаза отчаянно поблёскивают. Она отступает на шаг, готовясь исполнить угрозу.

И тогда раздаётся знакомый смех. Точно так же Минноу смеялся, когда показал мне Галл. Это смех триумфальный, так смеются победители.

– Зачем мне тебя останавливать? – спрашивает он. – По-твоему, я выжил из ума? Твои истеричные нападения мне выгодны. Разве ты сама не видишь, Сана? Всякий раз, когда твои бандиты набрасываются на отмеченных, выигрываю я, в меня верят, мною восхищаются. Все твои победы – дело моих рук. Ты побеждаешь, лишь когда тебе разрешаю я, твоя жалкая попытка убить Лонгсайта – лучшее тому подтверждение. Ты слабеешь, а я становлюсь сильнее. Только представь, как отмеченные поддержат лидера, который укажет им путь к мести. Я пророню пару слезинок над сожжёнными книгами и получу в ответ безграничную любовь и доверие. – Минноу шагает к Сане. – Знаешь, всегда забавно иметь врагов, даже таких слабых и жалких, как ты, ведь люди действительно верят, что ты несёшь разрушения и смерть. А теми, кто живёт в страхе, легче управлять, их очень просто обмануть. Да ты и сама знаешь. – Джек Минноу расплывается в улыбке. – Сожги здесь всё, Сана, и я обращу пепел в триумф.

Она оглядывается в замешательстве, будто ожидая от кого-то помощи, и по выражению её лица я догадываюсь – Сана меня заметила. Её губы вздрагивают в полуулыбке, она поднимает фонарь, будто бы сдаваясь, собираясь уходить. Однако, выпрямляясь, Сана неожиданно резко бьёт Джека Минноу фонарём в лицо. Он падает, явно больно ударившись затылком о пол. Звенит разбитое стекло, пламя фонаря почти гаснет. Сана проносится мимо меня вниз по лестнице и быстро скользит разбитым фонарём по соломе у двери – с голодным шипением занимается пламя.

«Что ж, пришло время действовать».

Следом за Саной я вбегаю в особый зал, в ту самую комнату, где все экспонаты говорят о непомерной жестокости пустых, и вижу, как она останавливается и ставит фонарь на огромный аквариум. Ядовито ухмыльнувшись, Сана хватается обеими руками за край стеклянного ящика и начинает его раскачивать. Её лицо в кривых отблесках огня кажется злобной маской. Догадавшись, что сейчас будет, я бросаюсь к аквариуму и упираюсь в стеклянную стенку, пытаясь помешать Сане. Я не дам ей выиграть.

Однако Сана очень сильная, в её глазах плещется дикая ярость. Она упирается в стеклянную стену снизу, жидкость внутри покачивается, я слышу чудовищный плеск и скрип кожи о стекло – заспиртованное тело покачивается. Сана не сдаётся, она равномерно раскачивает аквариум, позабыв обо всём. Отчаяние придаёт ей сил. Неужели мне с ней не справиться? Стеклянный резервуар соскальзывает с деревянного основания.

– Сана, осторожнее! Фонарь! – бессвязно кричу я.

Но, судя по всему, именно этого она добивалась с самого начала.

Аквариум – стеклянный ящик – с грохотом, похожим на треск разбитого черепа, бьётся об пол. Время замедляется, и трещины медленно бегут по стеклу, покрывая его морозными узорами, осыпаясь в конце концов льдистыми осколками.

Хранившееся в резервуаре тело мужчины с отвратительным стуком бьётся об пол, и поток спирта заливает всё вокруг, подобно неудержимой волне. Сана отступает к открытой двери, а я – в другую сторону, в залы музея. Пахнет, как в медицинской лаборатории, химическими реактивами, и, когда фонарь падает, пламени не нужно даже касаться жидкости – достаточно густого облака частиц в воздухе. С оглушительным хлопком посреди комнаты вырастает огненный шар.

Глава сорок шестая

Я бегу к музейным залам, к многоэтажным галереям в главной части здания под куполом. Кто-то должен спасти книги. Выйти из музея всё равно не получится, тем более сейчас, ночью. Пламя ревёт у меня за спиной, дым летит клубами к потолку, стелется по полу. Глаза щиплет, горло сводит судорогой, похоже, моя история подходит к концу. Спасать меня некому. Есть только я, огонь и дым. Кое-что я ещё могу сделать. Закрыв лицо шалью, я мчусь вверх по лестнице сквозь дым, чуть не падаю, скольжу, теряя равновесие, но всё же бегу вперёд. Где-то здесь папа пересказывал легенды, здесь был наш укромный уголок. Дым всё гуще, уже почти ничего не разобрать. На мгновение я останавливаюсь, чтобы оглядеться, – и зря!

Непонятно откуда взявшийся Джек Минноу хватает меня за волосы и тянет к краю галереи, к поручням, куда сквозь огромные окна под куполом обычно падает солнечный свет. Минноу прижимает меня к парапету, и я отчаянно отбиваюсь, не давая поднять себя и швырнуть вниз, в огонь и дым. На израненном лице Минноу блестят осколки фонаря Саны, из рваной раны на лбу течёт кровь. Когда он пытается вытереть глаза и держит меня всего одной рукой, я отталкиваю его и вырываюсь. Надо бежать, но я стою, будто прилипнув к полу, не в силах отвести глаз от противника. Тёмная фигура снова поднимается, изрыгая проклятия, и я – хоть секунду назад не собиралась делать ничего подобного – отталкиваюсь и врезаюсь в Минноу всем телом, чтобы оттолкнуть, не дать снова броситься за мной, и он, потеряв равновесие и неуклюже пошатываясь, отступает и натыкается спиной на невысокий парапет, доходящий ему едва до пояса. В дымном тумане Минноу кажется чудовищем, его вопль на мгновение заглушает вой пламени. Бесконечно долгие секунды он пытается выпрямиться, размахивает руками. От едкого густого дыма слезятся глаза, и я отворачиваюсь, а когда чад рассеивается, Минноу на галерее больше нет. Там, где он только что стоял, пусто.

Единственное, на что я способна в охватившем меня ужасе, бежать дальше. Однако теперь передвигаться по музею гораздо труднее – огонь и дым захватывают новые залы и целые этажи. Не понимаю, куда меня занесло. Я на какой-то узкой лестнице, вдали от главных залов и хранилищ музея. Похоже, у меня начинаются галлюцинации, перед глазами встают картины совсем других мест, потому что реальность слишком страшна, невыносима. И тогда я слышу шум… Нет, не просто шум, а громкий стук, он доносится из-за двери, перед которой я стою. Теперь я знаю, где я и кто стучит в дверь.

Повернув торчащий в двери обжигающий ключ, я толкаю деревянную створку, и она поддаётся с болезненным скрипом – за ней мелькает женщина в лохмотьях со спутанными рыжими волосами. На её сером от пыли и пепла лице белеют дорожки слёз. Не говоря ни слова, я разворачиваюсь и спешу дальше, почти ползком, вперёд, к цели.

Вот она, та самая комната. Я добралась до неё на четвереньках, отыскивая глоток за глотком не отравленный дымом воздух. Я здесь, рядом с книгами.

* * *

Книги из кожи уложены в коробки, которыми уставлены все длинные полки в комнате. Схватив тяжёлый металлический держатель для книг, на котором выбиты буквы «Д – Е», я обеими руками тащу его, обжигая ладони, к окну. Снова и снова колочу по нему острым углом, пока не появляется трещина, ну а дальше за дело принимается невыносимый жар: оконное стекло лопается и осыпается мелкими осколками. Остаётся только ударить несколько раз по поперечным перекладинам рамы, и открывается пусть небольшой, но всё же выход из этого ада. Горло саднит, лёгкие умоляют о глотке воздуха, но я упрямо зажимаю рот уголком шали и задерживаю дыхание. Времени осталось совсем мало, меня уже качает, в глазах всё плывёт.

Я хватаю коробки с книгами с полок и выталкиваю их в окно. Кажется, даже успеваю заметить краем глаза, как книги летят вниз, раскрыв широкие страницы и хлопая ими, будто крыльями, в прохладном, пронизанном дымом воздухе. Одну за другой я выпускаю на волю охапки книг, тёмные крылья обложек дрожат, кружатся хлопья серого пепла, разлетаются белые лоскуты страниц.

И всё же я не в силах спасти все книги. Я умоляю их раскрыть обложки, вспорхнуть с полок и лететь к окну, на свободу. Густые потоки зловонного дыма опутывают меня, заключают в неумолимые объятия. Когда дым проникает мне в рот, шепчет что-то на ухо, я сдаюсь – падаю без сил.

Глава сорок седьмая

Девочка

Жила-была девочка.

Обычная девочка.

Она любила сказки, потому что в историях, которые ей рассказывал отец, всегда говорилось о девочке и её спасителях. Рыцарь убивает дракона. Принц целует принцессу, и она пробуждается ото сна. Прекрасный юноша взбирается на башню по длинной девичьей косе. А что же девочка? Она всё поймёт, всё узнает и будет жить долго и счастливо со своим спасителем.

Вот так девочка и выросла, не зная страха. Она ведь запомнила, что, даже если ей будут грозить драконы, проклятия и заключение в высокой башне, однажды непременно появится защитник и избавитель.

Когда отец умер, девочка будто бы оказалась в сказке – ведь в сказках всё самое ужасное происходит после смерти родителей.

Она ждала, что прилетит дракон, но он не появился. Его место заняло другое чудовище, тоже дышащее огнём.

Девочка ждала, что на неё наложат заклятие, от которого она провалится в сон, однако перед её глазами развернулись ужасные события, после которых девочка о сне позабыла вовсе.

Она мечтала о высокой башне, но пала под гнётом предательства и невзгод. А волосы ей отрезали ещё прежде, чем они отросли, чтобы сплести из них верёвку.

Очутившись в мрачной западне, она закричала и бросилась на стены глубокой ямы в надежде, что её услышит принц, который скоро проедет мимо, спеша к ней на помощь. Спина у неё ныла, ногти сломались, а одежда изорвалась в лохмотья.

И снова она закричала, но пришли к ней лишь хищные звери и, выжидая, окружили яму.

«Ну теперь-то, – думала она, – теперь-то придёт мой избавитель!»

Она закричала в третий раз, и кричала, пока не охрипла. Но пришёл дождь, вода стала быстро заливать лесную ловушку и девочку в ней.

Так она и стояла в глубокой яме, под дождём, и с зубастыми чудовищами совсем рядом. Она ждала.

Когда вода поднялась до щиколоток, девочка устремила взгляд в небо, ожидая спасителя.

Когда вода поднялась до колен, она по-прежнему тщетно ждала.

Ждала, когда вода залила её до пояса, и тогда девочка тяжело вздохнула.

У неё было два пути: смерть или спасение, однако герой не спешил к ней на помощь. И тогда девочка закрыла глаза и, стоя под бесконечным проливным дождём, принялась воображать новую историю.

В воображении девочка покорила дракона, и они подружились.

В воображении девочка завела будильник и проснулась сама, без чужой помощи.

В воображении высокая башня была райским уголком, и девочка всегда предпочитала короткую стрижку.

И пока она создавала в своём воображении новую историю, спина у девочки засаднила, потом зачесалась, а потом разболелась, как будто её обожгли. Открыв глаза, девочка взглянула на скользкие высокие стены, на зубастых чудовищ и на поднимающуюся воду. Но не заплакала, потому что она больше ничего не боялась. Девочка тряхнула плечами, и за её спиной с уверенным щелчком раскрылись большие чёрные крылья. Она глубоко вдохнула, точно зная, что крылья выдержат, не подведут.

Она взлетела, мерно хлопая чёрными крыльями, выпуская спрятанную до поры силу. Поднялась над водой, над ямой, над лесными зверями и полетела прочь, решительно взмахивая крыльями, за одно мгновение познав больше свободы, чем за всю предыдущую жизнь.

Девочка спасается сама. Взлетает. И когда никто не видит, взмывает к звёздам.

Глава сорок восьмая

Вдох.

Выдох.

Вдох.

Выдох.

И ещё.

Без остановки.

Вдох.

Выдох.

И так всю оставшуюся жизнь.

* * *

Слышишь меня? Голос совсем пропал из-за дыма.

Вдох.

Выдох.

Все говорят: дыши, не останавливайся, дыши, чтобы жить.

Трудно. Можно мне отдохнуть? Не дышать? Больно. Я ещё подышу, но потом. Оставьте меня в покое.

* * *

Видишь меня? Ко мне надо привыкнуть.

Вдох.

Выдох.

Говорят, всё заживёт. Откуда мне знать?

У меня взяли кожу со спины, живота и ног, чтобы залатать руки и плечи. Я как лоскутное одеяло. Как разобранная мозаика.

* * *

Коснёшься меня? На мне видны метки?

Вдох.

Выдох.

Или остались только шрамы? Кто знает, как собрать меня воедино? Кто сможет прочесть мою историю? Что говорят мои знаки?

* * *

Полюбишь меня? То, что от меня осталось?

Вдох.

Выдох.

Просто девочка. А вокруг неё прекрасные души. Я вижу твою душу. Добрую и честную.

А у меня есть крылья.

Глава сорок девятая

Год спустя

Я просыпаюсь от поцелуя – губы касаются тыльной стороны моей руки. Открыв глаза, я вижу его лицо и улыбаюсь, забыв о боли.

– Ничего, что я зашёл? – шепчет Оскар. – Я не хотел мешать, но твоя мама сказала, что можно.

Оскар приходил ко мне в больницу каждый день, мы с ним больше не расстаёмся. Он рассказывает о грандиозных планах Фенна отправиться в Фетерстоун и найти применение камням, оставшимся от стены. Фенн хочет проложить через лес дорогу, соединить два города. Когда-нибудь такое время настанет. А пока мы привыкаем к переменам.

Мы ждём нового нападения. Саны и её прихвостней давно не видно. Поговаривают, что они ушли навсегда. Но я знаю, чувствую, что они где-то бродят. Мы стали умнее, потому что больше не верим в свою исключительную силу и величие. Теперь мы такие, какие есть.

Мы – довольно странная компания.

Тело Джека Минноу так и не нашли. Ходили слухи, что кто-то видел, как доверенный помощник бывшего мэра бежал из горящего города. Мне до сих пор снятся кошмары, в которых я вижу лицо Минноу за мгновение до того, как он падает в огненную бездну. Нам пришлось найти нового лидера. Выбрать его всем миром.

Похоже, скоро у нас опять будет какое-никакое правительство. Оказалось, когда я потеряла сознание, Мел, увидев, что сбежавшиеся жители держат внизу растянутое одеяло, схватила меня в охапку и выпрыгнула из окна. Рассказчица несколько месяцев провела взаперти в комнате с книгами. Минноу приносил ей еду и воду, не давая умереть от голода и жажды. Когда рассказчица поправилась, решили единогласно – пока править Сейнтстоуном будет Мел.

Оскар забирается ко мне под одеяло, и мы лежим совсем близко, нос к носу, и шепчемся, обсуждая предстоящий день. Оскар проводит пальцами по моей руке от кисти до локтя.

– Ты что-нибудь чувствуешь? – спрашивает он, когда я вздрагиваю.

Прикусив нижнюю губу, я киваю. Чувствительность, хоть и медленно, возвращается. Он ведёт выше, от локтя к плечу, и я опять вздрагиваю. Мои щёки вспыхивают от тепла его тела, и я теснее прижимаюсь к Оскару. Он закрывает карие глаза, и я покрываю поцелуями его подбородок. От его вздоха во мне что-то вспыхивает, я жадно тянусь губами к его щекам, груди и рту. Между нами больше нет ни дюйма. Наконец-то я нашла тепло и покой.

Cтолько всего пришлось изменить, о стольком поспорить. Как соединить пустых и отмеченных спустя столько лет? Как изжить прошлую ненависть? Мы все ещё ищем решение. Тания и Соломон поселились неподалёку, на окраине Сейнтстоуна. Им нелегко, но они сказали маме, что больше нигде не чувствуют себя как дома. А так они хотя бы поблизости от Обеля и Галл.

Фенн переезжает с места на место, всегда в поисках новых приключений и важных дел. Уитворты добрые, милосердные и мудрые, жители Сейнтстоуна медленно к ним привыкают и принимают как своих. На прошлой неделе Джулия отправилась к Тании за советом. Кажется, её беспокоит тяга Себа к независимости. И Тания неподдельно обрадовалась этому визиту. Я учусь у них терпению.

Я рада, что Себ хочет быть самостоятельным и говорит об этом родителям. Он доказал, что мыслит ясно и умеет быть внимательным… И он такой добрый… Я бы была не прочь хоть немного на него походить. Он показал себя храбрее многих, заранее зная, что не получит никакой выгоды.

С мамой мы уживаемся гораздо лучше, чем я ожидала. Её прежний девиз «Не высовывайся» давно забыт, и мне кажется, что я впервые вижу мамину истинную сущность. Она по-прежнему читает знаки в самом полном смысле этих слов. Люди приходят к ней за советом, и она делится с ними добром, помогает жить в мире. Мама расцвела.

А Галл… просто Галл. Ей впервые по-настоящему хорошо. Иногда мы с ней играем в карты – так нам безопаснее всего заново навести мосты. Мне кажется, что мы обе играем в поддавки, позволяя другой выиграть. Вчера я её рассмешила – она беспомощно, будто задыхаясь, хихикнула, – наверное, это добрый знак. Недавно мы сидели вечером втроём, и Верити спросила Галл, во что она верит.

Я испугалась, вдруг Галл вспомнит страшные события из недавнего прошлого, но она, глубоко задумавшись, ответила, что не знает и счастлива и так. Девочка из Фетерстоуна так отчаянно искала свою веру, но столько потеряла, что теперь медленно обретает себя. Сейчас она здорова, а всё потому, что пока держится ото всех особняком. Каждый раз, думая о Галл, я улыбаюсь.

Карл и Обель работают вместе, в студии. Иногда они ссорятся, больше как братья, чем как собратья по ремеслу. Обелю сделали операцию, чтобы восстановить раненую руку, и он усердно разрабатывает пальцы, возвращая им былую гибкость. И выздоровление, и дела в студии идут хорошо. Карл часто заходит и рассказывает новости, чем очень меня веселит.

Обель как-то сказал, что путь к спасению, искуплению грехов всегда открыт. В его словах было столько благородства, они вселяли надежду. Однако события прошлого года заставили меня всерьёз задуматься: а верю ли я в право на вторую, третью, четвёртую попытку?

Обель попросил прощения за то, что вычернил мне знак вóрона в то утро, во Дворце правосудия. Открыв студию, мастер пригласил меня зайти. Решиться было нелегко, но с помощью Верити я справилась. Стул для клиентов ждал меня, а рядом почему-то лежали ножницы. Верити улыбнулась. Похоже, Обель посвятил её в свои планы.

– Знаешь, Леора, обычно одну и ту же татуировку не делают дважды. – Он улыбнулся. – Я уже нарисовал тебе одного вóрона, два – это слишком. Да и тебе такая метка не идёт, не в твоём это стиле.

Сгоревшие волосы ещё толком не отросли, и я без сожаления позволила Обелю обрить мне затылок.

Я гораздо лучше переношу боль, почти не замечаю уколов иглы чернильщика, да и Верити отвлекает меня рассказом о новом парне, который ей нравится. Впрочем, когда Обель закончил, я обрадовалась – хотелось увидеть, что же он сотворил. Я посмотрела в зеркало, а Обель поднёс другое к моему затылку, чтобы показать новый знак. Верити потрясённо охнула. Сначала я рассмотрела штрихи предыдущей метки, вóрона: чёрные когти и перья, но потом поняла – рисунок изменился. На обгоревших следах вспыхнули оранжевые, алые и изумрудные сполохи. Теперь меня охраняет птица феникс.

– Восставшего из пепла в плену не удержать. Ты, девочка моя, ожившее пламя.

Я рада, что живу. По крайней мере теперь. Я люблю новую кожу, которая растянулась, чтобы охватить израненное тело. Между новыми лоскутами проглядывают кусочки меня прежней, и я иногда расплываюсь в улыбке, увидев фрагменты татуировок, которых не замечала раньше. Силуэты сестёр пропали, и я по ним скучаю, но и привыкаю к своей лоскутной коже, похожей на мозаику. Некоторые говорят, что я символ, знак будущего, с метками, которые есть, и в то же время их нет. Честно говоря, я устала быть непонятно кем и хочу быть просто Леорой, о чём всем и сообщаю. Я регулярно хожу на процедуры, чтобы разработать руки, вернуть пальцам гибкость, а коже чувствительность. Когда-нибудь я снова стану чернильщицей. Обязательно.

Вчера в больнице я встретила девочку, и она спросила, грустно ли мне оттого, что у меня столько шрамов.

Оглядев руки, я увидела неровно соединённые лоскуты шероховатой и гладкой кожи, асимметричные рубцы – один сплошной шрам.

Девочке я ответила, что люблю свои шрамы. И это правда. Они рассказывают мою историю лучше, чем татуировки. Я разлетелась на осколки, но меня собрали заново. Остались, правда, трещинки, и сквозь них проглядывают вспышки молний, будто говоря: «Меня не покорить».

Потому что спасение есть. Путь к возрождению всегда открыт.

А с ним приходит и свобода – сила летать.

Благодарности

Я хочу поблагодарить Джо Унвин и всех сотрудников литературного агентства JULA.

Спасибо блестящей команде издательства Scholastic за то, что эта книга появилась на свет.

Джен Герр, Лорен Форчун, Эндрю Бискомб, Джейми Грегори, Хэрриет Данлеа, Таня Харрис-Браун, Эмили Лэнди, Пит Мэтьюс, Джессика Уайт, Эмма Джоблинг и Оливия Хоррокс – спасибо вам всем!

Scholastic стал прекрасным домом для этой трилогии. Меня, неопытного писателя, встретили с необыкновенной добротой и вниманием. Спасибо, что сделали мой путь к читателю таким незабываемым; лучших коллег я не могла бы и желать.

Спасибо друзьям и семье за вашу любовь, терпение и поддержку. Я очень рада, что вы есть в моей жизни. От всей души благодарю медсестёр восьмой палаты Королевской Престонской больницы, где я написала несколько глав этой книги, восхищаясь тем, как вы заботились о моём ребёнке. Да здравствует NHS (Национальная служба здравоохранения Великобритании. – Прим. пер.).

Хочу сказать огромное спасибо Дженни Солсбери и Шейле Ирвайн, которые поделились со мной бесценным опытом. Спасибо Дэйву Винну из «Татуировок на рынке» (Dave Winn at Market Quarter Tattoo). Я наконец-то почувствовала, каково это на самом деле.

Майки, Дэн и Джемайма, книги прекрасны, но вы трое – мои настоящие сокровища. Ваши истории будут необыкновенными и удивительными.

Элис Бродвей

Первая книга Элис, «Метка», стала бестселлером среди дебютных произведений для подростков 2017 года и была включена в шорт-лист многих премий, в том числе премии «Книги в моей сумке» (Books Are My Bag YA) и премии издательства Waterstone «Книги для детей старшего возраста» (Waterstones Children›s Book Prize Older Fiction).

Элис признаётся, что пьёт слишком много чая и любит писать, спрятавшись от всех в своем жёлтом фургоне для кемперов.

Content

Элис Бродвей
Шрам

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвёртая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвёртая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Глава сорок первая

Глава сорок вторая

Глава сорок третья

Глава сорок четвёртая

Глава сорок пятая

Глава сорок шестая

Глава сорок седьмая

Глава сорок восьмая

Глава сорок девятая

Благодарности

Элис Бродвей