НОКАУТ НА ШЕСТОЙ МИНУТЕ

Питер Гент

СОРОК ИЗ СЕВЕРНОГО ДАЛЛАСА

Алистер Маклин

ПЫЛЬ НА ТРАССЕ

Вадим Корш

НОКАУТ НА ШЕСТОЙ МИНУТЕ

Леонид Моргун

КОРТ XXIII

Спортивный детектив

Выпуск 2

Питер Гент

СОРОК ИЗ СЕВЕРНОГО ДАЛЛАСА[1]

Питер Гент — в прошлом профессиональный игрок в американский футбол, много лет выступал за один из лучших клубов американской футбольной лиги «Даллас Ковбойз». Книга Гента, в силу художественных достоинств и тематики, явилась откровением для читающей публики и критики. Недаром еженедельник «Нью-Йорк таймс Бук Ревью» в течение нескольких месяцев ставил роман в число двадцати лучших книг года.

Роман, вероятно, трудно назвать детективом. Однако элементы этого жанра присутствуют в книге. Не в классической форме, а в глубине, за кадром. Они едва заметны, они незначительны в скоротечных натуралистических эпизодах, по существу, они не первозначны, хотя играют в судьбе героя определенную роль.

Истинным детективом в романе можно назвать самого автора. Именно он выявляет настоящего виновника сломанных костей и судеб. Индустрии профессионального спорта не важна сущность человека, ей необходимы крепкие тела, мышцы — все, приносящее прибыль.

Неверно было бы думать, что проблемы профессионального спорта только американские, связаны только с американским футболом. Они всечеловечны и всеспортивны. И нет разделения на «их» спорт и «наш» спорт. Не единожды можно приводить примеры недостойного поведения советских атлетов, употребления ими запрещенных стимуляторов. Естественно, что сам вид — американский футбол — определил фактуру текста. Наиболее злой и жестокий, отдаленно напоминающий регби, сквозь него мы видим лицо всего профессионального спорта — бездуховность и обезличивание.

Время действия романа — 60-е годы. Это начало борьбы против повсеместного употребления наркотиков, против монополий во всех сферах жизни. К 80-м Америка причесалась и побрилась, люди раздобрели в сытой жизни. Смягчился и футбол. Средства защиты — шлемы, щитки… стали более современными и прочными, но проблемы профессионального спорта остались. Они те же, что обрисовал в своем романе Питер Гент.

Автор не случайно выхватил из шеренги атлетов главного героя Филипа Эллиота — он неординарен. Его можно было бы назвать белой вороной, но это не совсем верная характеристика. Он такой же, как и все, вернее, он похож на всех, но и отличен. В нем отнюдь не океан разума, но зарождающийся родник. А это уже опасно. Индустрия спорта не потерпит даже потенциальную личность. Индивидуализм всегда опасен для империи (в данном случае спортивной). Человек не страшен, когда курит марихуану или напивается вусмерть, но страшен, когда выделяется из серого мышления и противопоставляет себя империи. Она давит таких…

Хотелось, чтобы читатель за всеми натуралистичными сексуальными сценами разглядел второй план, подводное течение — трагедию несостоявшегося, но обаятельного человека Фила Эллиота.

Понедельник

Грузовик резко свернул на обочину, поскакал по ухабам и остановился. Джо-Боб с хохотом вывалился в канаву, держа в руке бутылку виски. Поднявшись на колени, он швырнул ее мне:

— Лови, ублюдок! Допивай — и за дело! Где там наши стволы!

Моросил холодный мелкий дождь. Все вокруг было тускло-серым, желто-бурым. Лежать бы сейчас в теплой постели, подумал я, вместо того чтобы таскаться весь день под дождем по полям Техаса в компании трех пьяных придурков, заманивших меня на охоту. Но чего не сделаешь ради команды. Ради коллектива.

— Черт! — выбравшись наконец из-за руля, широко расставив ноги, Медоуз начал мочиться, но заметил диких голубей, садящихся на овсяное поле. — Ты глянь! Дай-ка пушку!

— Далеко слишком, — сказал я.

— Пушку!! — завопил Медоуз, и я бросил ему автоматическое ружье двенадцатого калибра с золотым спусковым крючком.

Грохнул выстрел — дробь срезала метелки овса на полпути между автомобилем и голубями. Несколько голубей поднялось в воздух, парни, расхватав ружья, патроны, побежали в поле, продираясь сквозь заросли овса. Я тоже взял свою дешевую двустволку, купленную в универмаге «Сиэрс», поспешил за ними, заряжая ружье на бегу.

— Овес мокрый, им будет трудно взлететь, — заметил Джо-Боб.

Прямо перед нами вспорхнул жаворонок, замахал отчаянно крыльями на ветру, Медоуз и Джо-Боб одновременно вскинули стволы, и два заряда дроби в клочья разнесли крошечную пятнистую птичку.

— А я уж думал, что совсем ослеп! — захохотал довольный Джо-Боб.

Медоуз переломил свой «Браунинг» и вложил новый патрон.

Сэт Максвелл посмотрел на меня и ухмыльнулся. Это он вытащил меня на охоту, он был уверен, что это будет хорошей терапией. Уже несколько лет я играл в одной футбольной команде с Медоузом и Джо-Бобом, но, несмотря на все мои усилия, отношения между нами можно было назвать лишь временным и очень ненадежным перемирием. Они не любили меня. Я их боялся. В раздевалке, голые, огромные, они вызывали во мне отвращение, страх, но здесь, на овсяном поле графства Паркер, пьяные, с ружьями, мокрые от дождя, расхристанные, оба гиганта выглядели как чудовища из ночного кошмара. И мне хотелось чем-нибудь угодить им, хотя и ненавидел я себя за это. Джо-Боб поднял окровавленную мякоть, которая минуту назад была жаворонком, бросил в меня.

— Спокойно, — сказал Максвелл. — Уверенность в себе сделала его одной из самых ярких звезд профессионального футбола. — Тебя никто не тронет. Главное, не лезь вперед.

Загрохотали выстрелы. Джо-Боб и Медоуз сбили трех голубей.

— Две птички мои! — крикнул Джо-Боб.

— Перебьешься, это я двух хлопнул! — возразил Медоуз. — А третья от страха померла!

— Хрен тебе в зубы! — сказал Джо-Боб, заряжая ружье. Потом он наклонился, поднял голубя, еще живого, трепещущего, сжал двумя пальцами ему шею и оторвал голову. Крылья судорожно дернулись, голубь затих. Джо-Боб вдруг резко развернулся и бросил голубиную голову в меня; я поймал ее и бросил обратно, на руке моей осталась кровь. Я вытер ладонь о джинсы, сжал в кулак, и пальцы слиплись. Медоуз поднял из овса другого голубя, он тоже трепыхался.

— Лови! — сказал Медоуз, бросая голубя в руки Джо-Боба. — Оторви ему башку, а я последнего поищу!

Раненая птица взлетела, словно бейсбольный мяч, но в воздухе ожила, замахала крыльями, полетела к нам.

— Ах, сучий потрох! — взревел Медоуз, вскидывая ружье и целясь.

— Не стреляй! — крикнул Максвелл, и мы оба бросились на землю.

Дважды прогремел браунинг — убитый голубь хлопнулся рядом со мной. Я тут же навалился на него, боясь, что птица снова оживет и Медоуз откроет пальбу.

Мы пошли дальше по полю. Стрельба не смолкала. Мы с Максвеллом сняли по одному голубю, Джо-Боб ухлопал двух и попутно разнес сову, спавшую на дереве рядом с изгородью. Медоуз тоже застрелил пару голубей, но больше был занят бутылкой виски. На краю поля он достал из кармана непочатую, открыл. Мы остановились и, отхлебывая виски, стали решать, что делать дальше.

Медоуз сказал, что примерно в миле отсюда есть озеро с укрытием для утиной охоты, там можно спрятаться от дождя и ветра и распить бутылку сидя. Мы согласились.

Недалеко от берега на воде качались пять крупных крякв. Не дав им взлететь, Джо-Боб и Медоуз убили четырех, а Максвелл сбил пятую, когда она, сделав круг в воздухе, вернулась.

— Видали, двух одним выстрелом! — воскликнул Медоуз.

— Они не успели взлететь, — сказал Джо-Боб.

— Успели! — Медоуз широко расставил руки и поднял ногу. — Они уже успели поднять по лапе!

— Но их не достанешь, — сказал я.

— А ты сплавай за ними! — сказал Джо-Боб. — Мне они на хрен не нужны.

По обеим сторонам озера были небольшие укрытия для охоты на уток. Мы с Максвеллом сели на одной стороне, Джо-Боб и Медоуз на другой. Плескалась в камышах свинцовая вода, шумели от ветра кусты. Высоко в пустынном сером техасском небе парил ястреб.

Прогрохотали один за другим два выстрела — забарабанила по фанерному щиту перед нами дробь.

— Максвелл, они стреляют по нам! — закричал я.

Мы прижались к земле. Выстрелы не прекращались, дробь барабанила по щиту и после каждого залпа слышался с той стороны безумный хохот Джо-Боба.

— Эфиоп твою мать, Джо-Боб! — крикнул Максвелл вне себя от ярости. — Недоноски паршивые, кончайте, а то я вам члены поотрываю!

Стрельба прекратилась, Джо-Боб и Медоуз хохотали. Через полчаса мы с Максвеллом пошли к грузовику. Опустела и вторая бутылка виски. Решили охотиться с машины — я сел за руль, Максвелл рядом, а Джо-Боб и Медоуз встали на передний бампер.

Медленно поехали по шоссе. Максвелл наклонился и вытащил из-под сиденья еще одну бутылку, глотнул и передал мне. Виски согрело меня и успокоило. Я решил, что худшее позади. В конце концов надо расслабиться! Ведь понедельник — наш выходной, а накануне в Сан-Луи мы выиграли во многом благодаря мне. Жизнь прекрасна, сказал я себе. И надо ею наслаждаться! Я протянул руку к бутылке с пятидесятиградусным виски, но линейные, стоявшие на бампере, открыли пальбу.

— Отлично! — ревел в восторге Джо-Боб. — Ты засадил ему прямо в задницу!

Полосатый кот, цепляясь передними лапами за траву, пытался сползти с дороги, задние лапы, искромсанные дробью, волоклись по песку. Я затормозил, Максвелл прицелился из окна и добил искалеченного кота.

— Не люди — звери, — сказал я.

— Развлекаются, — сказал Максвелл.

Я схватил бутылку и выпил почти треть.

— Пока у них ружья, мне не до развлечений.

— Скоро поедем обратно в Форт-Уэрт.

— И мне снова придется дрожать в кузове?

Максвелл пожал плечами.

К ресторану «Биг Бой» мы вернулись без голубей, потому что Джо-Боб бросал их по дороге во встречные машины.

— Ты поедешь в моей, — сказал Максвелл Джо-Бобу. — А я сяду к Филу. Встретимся у Кроуфорда.

Медоуз и Джо-Боб растерянно переглянулись — их удивляло желание Максвелла охотиться, пить со мной, а теперь и возвращаться в Даллас в моей машине. А мне стало веселей.

Близился вечер. Блеснув напоследок, сделав глубокий вдох, солнце скрылось в глубине техасской равнины. Потеплело. Я очень любил техасские сумерки, задумчивые, спокойные, полные какой-то скрытой силы, а не истерии, как в Нью-Йорке. Я отпер свой «бьюик-ривьеру», новенький, золотисто-бежевый, с кондиционером, стереофоническими динамиками, магнитофонами, радио и прочими делами. Мне было неловко ездить в такой машине. Я хотел купить подержанный «оппель», но Максвелл отправил меня к владельцу автомагазина, торгующего «бьюиками», — спонсору его телепрограммы, и тот заморочил мне голову, я выложил все деньги, которые у меня были, и потом еще даже за что-то благодарил.

— Ну-ка, бэби-и, — Максвелл перешел на негритянский диалект, как всегда, когда говорил о наркотиках. — Где там то, что ты называешь тра-авкой. — Он растягивал слова.

— Сэт, говори просто — травка.

— Не могу, бэ-би-и. Настроение не то. Ну, где твой сногсшибательный сорняк?

— В бардачке.

Я наклонился, выбрал среди разбросанных под ногами кассет «Вместе после пяти» Дугласа, всунул ее в плэйер, передвинул руль в более удобное положение и выехал со стоянки. Дуг Сэм пел о несчастной любви в Далласе.

Ее отцу не нравились

Ни его длинные волосы,

Ни его отношение к жизни…

Максвелл закурил, глубоко затянулся с протяжным шипящим звуком.

— Значит… это вот и есть то, что ты называешь сногсшибательным сорняком, бэ-би-и? — Максвелл достал сигарету изо рта и внимательно осмотрел ее. — Это, конечно, не Катти Сарк с тоником. Но сойдет. — Он протянул сигарету мне, и я сделал несколько коротких затяжек — по привычке, приобретенной в самолетах, общественных туалетах, на вечеринках, где не приходят в восторг от наркотиков. Из-за шумихи, поднятой телевидением и газетами, все опасней становится курить даже такую травку, как марихуана.

Три года назад, возвращаясь после матча в Вашингтоне, мы с Максвеллом то и дело бегали в туалет курить. Почувствовав запах, стюардесса решила, что на кухне загорелась проводка, началась паника… Обошлось, но курить марихуану в самолете клуба мы зареклись. Держались, правда, недолго — до следующей игры на чужом поле.

Впереди показались огни — там взималась плата за проезд по шоссе. Я сбавил скорость и опустил боковое стекло. Плотный мужчина лет сорока пяти, в серой форменной рубашке, стоял у дверей будки. В одной руке у него была квитанция, в другой — бутерброд с арахисовым маслом. Табличка с надписью «Билли Уэйн Робинсон» приколота к его нагрудному карману.

— Хелло, Билли Уэйн! — подмигнул ему Максвелл, в то время как я вытягивал из пальцев квитанцию. — Как здоровье? Семья как?

Узнав знаменитую улыбку, служащий остолбенел, а потом, словно сумасшедший, замахал руками, замотал головой, выплюнул половину бутерброда на багажник, пытаясь что-то сказать, ответить знаменитому Максвеллу.

— Ты его знаешь?

— Не-ет, просто люблю общаться с народом. Надо было предложить ему курнуть марихуанки.

Я нажал на акселератор, и крошечный островок под крышей, заполненный обнаженными чувствами и стереофоническими звуками, со скоростью девяносто миль в час помчался навстречу будущему по трассе Форт-Уэрт — Даллас. По обеим сторонам лежащего на покатых холмах шоссе тянулись фабрики, склады, дома.

Вьется дымок

В небе над Далласом.

Я мчусь к тебе,

Моя Эллис…

— Держи, — кашляя, Максвелл протянул мне сигарету. Глаза его слезились, лицо побагровело и жилы на шее вздулись. Я взял сигарету.

— Б. А. вызывает меня завтра в десять, — сказал я.

— Скорей всего скажет, что ставит тебя на воскресную игру в основной состав.

— Сомневаюсь. Если бы так, то он вызвал бы Гилла и сказал, что его в стартовом составе не будет.

— Ты вчера классно занес мяч в зону. Это решило исход матча.

— Да, но это был единственный пас, который мне удалось поймать.

— Ты и вышел лишь в четвертом периоде. А я бросил тебе только один мяч.

— Кстати, — я повернулся к Максвеллу, — почему ты не бросаешь мне чаще?

— Потому что ты мало играешь, кретин.

— А! Но теперь, после моего фантастического прохода, ты уж, конечно, пригласишь меня участвовать в твоем телешоу. Дашь мне шанс пролезть в лучшие дома Далласа и Форт-Уэрта. Ведь это тебе ничего не стоит.

— Напрасно ты так думаешь, — ответил Максвелл. — К тому же я уже пригласил на эту неделю Джо-Боба.

— Ну а если я дам интервью? Расскажу, например, о том, как мне удалось справиться со стригучим лишаем, который был у меня в детстве, и с результатами воспитания на Среднем Западе. Может быть, оператору удастся снять крупным планом мои руки, палец, ковыряющий в носу.

— Это семейная программа, — сказал Максвелл.

— А почему бы не сделать футбольное шоу для закоренелых извращенцев?

— Что ты думаешь про ОСХ? — помолчав, задумчиво спросил Максвелл.

— ОСХ?

— Общество спортсменов-христиан. — Он говорил хрипло, медленно, стараясь удержать дым марихуаны в легких.

Б. А. попросил меня принять участие в национальном слете, который они организуют в мае. На Хлопковом Кубке.

— Надеюсь, ты согласен, что все их идеи — дерьмо! Или нет?

— Как тебе сказать, — покачал головой Максвелл. — В конце концов, это ведь все для общего блага…

— Тебе Б. А. это сказал?

— За что ты его не любишь? Ведь он христианин. И гораздо лучше тебя.

— Разумеется. Есть деньги, он преуспевает, жизнь его рассчитана до мелочей, и все идет как по маслу. Бог на его стороне.

— А ты рассуждаешь как последний неудачник, — заметил Максвелл. — Что плохого в его предложении?

— Да плевать я хотел! Давай, трудись на общее благо… — Я понизил голос, наполнил его хрипотцой, подражая Максвеллу. — Привет, парни, добрый вечер! Если хотите, Сэт Максвелл даст вам несколько добрых советов. Вместо того чтобы ловить кайф от марихуаны и прочего, отправляйтесь-ка вы лучше на стадион и калечьте друг друга за милую душу. Поверьте, это куда приятней!

Максвелл, глядя на дорогу, молчал. Я тоже задумался, но оглушительный кашель и судорожные жесты Максвелла прервали мои размышления.

— Черт, окурок проглотил! — Он тряхнул головой, отхаркался. — Чуть не сжег себе горло.

— Я ведь говорил, не стоит так затягиваться.

— Говорил… Проклятье! — Он снова харкнул на пол. — А еще у тебя есть?

— В бардачке.

Максвелл достал самокрутку. Марихуана была завернута в копию стодолларовой банкноты.

— Сукин сын! — улыбаясь, Максвелл разглядывал самокрутку. — Немалый куш взял старикан, который это придумал, а?

Дуглас запел «Сегуин». Я нажал кнопку, кассета упала мне на ладонь. Я поставил кассету «Роллинг Стоунз», начинавшуюся с «Женщин из кабака».

— Знаешь, — сказал Максвелл, затягиваясь и глядя вперед отсутствующим взглядом, — я всегда мечтал поездить по Техасу с полгодика, из одного кабака в другой, послушать хорошую музыку и женщин с самыми печальными воспоминаниями послушать.

— А не боишься, что морду набьют, в Джексборо, например?

В кабаках от Форт-Уэрта до Джексборо по традиции Старого Запада вечера не проходило без драк с поножовщиной и пальбой.

— Ты-то чего все боишься? — помолчав, спросил Максвелл.

— Боли, — сказал я. — Боли. В ужас прихожу, когда вижу, как калечат мое тело, льется на искусственную траву кровь, а миллионы болельщиков орут, свистят, хлопают…

— И часто видишь? Это, старина, часть жизни. Боль и Наслаждение. Я пришел к выводу, что одного не бывает без другого. Только так по-настоящему живешь, а не существуешь.

Я вспомнил, как в начале прошлой весны, когда Максвелл получил травму, мы хорошо посидели в каком-то кабаке, взяли виски с собой и отправились в Санта-Фе. В гостинице в три часа утра Максвелл завалил ночную дежурную на широкий кожаный диван в вестибюле. Я хотел уйти в номер, но она, пышная брюнетка лет сорока пяти, заговорила со мной и все время, пока мой приятель над ней трудился, рассказывала о том, как обожает ее сын Максвелла, не пропускает ни одного матча с его участием, вырезает все из газет и будет счастлив, когда узнает, что она и Максвелл стали такими близкими друзьями; а у того на лице была гримаса то ли наслаждения, то ли дикой боли.

— Ты знаешь, — заговорил Максвелл, — мне кажется, что я почти уже перестал чувствовать боль. Помнишь, мне выбили локоть? Сперва боль была такая, что казалось, я сойду с ума. Или копыта отброшу тут же. И вдруг… Я не могу этого объяснить. — Он сморщил лоб, подбирая слова. — Понимаешь, мне было больно… но мне не было уже больно. Я хочу сказать, что было страшно больно, но я мог терпеть и… и даже какое-то удовольствие получать от боли. Понимаешь?

— Не совсем, — сказал я. Но в глубине души, однако, у меня шевельнулось смутное чувство близости к тому, что он пытался описать.

— Боль не дает мне забыть, что я живу и действую. Боль придает мне уверенность. Сильная боль снимает нечеловеческое напряжение, которое давит и которое гораздо страшней любой боли. Странно, да?

— Слово «странно» здесь, по-моему, не подходит.

Впереди показались огни небоскребов Далласа. Я остановился, заплатил за проезд и свернул к мосту Тринити на сто тридцать пятое шоссе. Пересекая Коммерс, Мейн и Элм-стрит, взглянул на гигантскую рекламу фирмы «Хертц» на крыше склада учебников, на то место, где застрелили Кеннеди. Сотни раз я проезжал здесь, но не мог представить, как это произошло. Теперь в Белом доме другой президент. И он любит футбол. Он даже приезжал на тренировки столичной команды и учил ребят, как ставить заслоны, давать пас и делать обманные движения. Президент, питающий слабость к обманным действиям, — что может быть лучше? Б. А. его чуть ли не боготворил.

Я свернул на Моутор-стрит, проехал мимо Парклэндского госпиталя, куда привезли умирающего Кеннеди, выскочил на Мейпл-стрит и повернул направо. Стоянка была забита машинами, но я нашел место у пожарного гидранта.

Максвелл вылез из машины, сделал последнюю затяжку, широко раскинул руки и запел хриплым баритоном:

Гасите свет, все по домам,

Окончена гулянка…

Медленными широкими шагами он обогнул кусты и пошел по дорожке к ступеням, ведущим к бассейну. Я потянулся, глядя на звезды.

— Мир дому сему! — крикнул Максвелл, подойдя к открытой двери дома Энди Кроуфорда, подняв руки и прыгая на одной ноге. — Мир вам!

— И тебя тем же! — отозвался кто-то изнутри. Засмеялись.

Подождав, пока встречающие Сэта уйдут в глубь дома, я незаметно проскользнул на кухню и оттуда заглянул в комнату. В ней было человек тридцать, большинство знакомых по другим вечеринкам, но имен я почти не помнил. Джо-Боб и Медоуз приехали раньше и сидели рядом с крупной рыжеволосой девушкой. Хохоча, они запускали руки к ней под юбку, хватали за огромные, будто ненастоящие груди. Она отбивалась, не слишком много возмущения вкладывая в свои удары.

На кухне кроме меня была пара — демонстрирующий загар мужчина в розовой шелковой рубашке, расстегнутой до пояса, и очаровательная блондинка лет двадцати, вся в слезах.

— Не надо, киска, — успокаивал ее он. — Он хороший парень.

— Зачем ему это надо было! Я ненавижу его!

— Тихо, тихо.

— Никогда больше, Стив!.. — Она подняла глаза и увидела меня. И мужчина повернулся.

— Здорово, Фил, дружище, как дела? — Он протянул мне руку. — Стив Петерсон, мы познакомились на прошлой вечеринке у Энди.

Я пожал его руку, не сводя глаз с девушки.

— А это Брэнда. Она почему-то рассердилась на Энди.

Девушка отвернулась к холодильнику.

— Фил, ты играл просто фантастически! — Стив Петерсон хлопнул меня по плечу, потом стал поглаживать мою ключицу. — Твой перехват был великолепен! Ты мой любимый ресивер, Фил! Билл Гилл и Делма Хадл с тобой не сравнятся!

Я кивнул, глядя в пол.

— Слушай, — продолжал он гладить мою ключицу. — Мне надо успокоить ее. — Он полез в карман за бумажником. — Звякни мне, когда будет время. Пообедаем вместе. У меня есть к тебе одно любопытное предложение. — Он сунул мне свою визитную карточку, не глядя, я положил ее на стол.

— Еще увидимся. — Он посмотрел на Брэнду, снова на меня. — Не забудь позвонить. У меня много знакомых девочек, и все высокого класса.

Не ответив на его кивок, я посмотрел в гостиную. Хозяин, Лучший Новичок Профессионального футбола за прошлый год Энди Кроуфорд, стоял, опершись на кованую железную перегородку, отделявшую гостиную от столовой, и оживленно о чем-то разговаривал с Аланом Клариджем, новым защитником из Техаса. Оба были красивыми здоровенными мужиками ростом за сто девяносто, весом за сто, с мускулатурой культуристов. Они были похожи, их нередко принимали за братьев. Кроуфорд показывал на рубашку Клариджа. Едва лишь Кларидж опустил глаза, Кроуфорд сунул ему в нос палец. Опешив, Кларидж отшатнулся, а Кроуфорд залился хохотом, Кларидж тут же бросился на него, и, сцепившись, они с оглушительным грохотом рухнули на пол, опрокинув кресло и стулья. Кларидж упал на Кроуфорда, так они лежали, тяжело дыша, Кларидж что-то прошептал приятелю, нежно погладил по волосам, обнял, и губы их слились в долгом страстном поцелуе.

— Боже мой, куда я попала! — вскрикнула Брэнда и выбежала в сад.

— Она из Методистского университета, — сказал мне Стив Петерсон.

— Привет, Фил! — воскликнул Энди Кроуфорд, заметив меня. — Рад, что ты зашел. — Он поднялся с пола, мы пожали друг другу руки.

Кларидж тоже встал и пошел в спальню Кроуфорда, чтобы сменить разорванную рубашку.

— Фил, старина, — спросил у меня Кроуфорд, — ты с девочкой?

Я отрицательно качнул головой.

— Погоди, я сейчас найду какую-нибудь.

Вечеринка, судя по всему, началась давно, в середине дня, но еще не достигла апогея. Это была обычная вечеринка — не чета тем, которые мы устраивали по воскресеньям после матчей. За неделю тренировок перед игрой и во время игры накапливается столько страха, боли, усталости, разочарования, отчаяния, злости, ненависти, а вдобавок и допинга, что разрядка необходима, иначе все это, вместе взятое, может разорвать изнутри. Смешайте допинг, спиртное, марихуану с тем, что накапливается за неделю в стодвадцатипятикилограммовом теле игрока, а затем помножьте все на двадцать — и вы поймете, что такое послематчевая вечеринка. Можно ожидать любых сюрпризов. Были у этих вечеринок и дополнительные катализаторы — жены. Моя вера в развод как единственную здоровую Американскую Традицию укреплялась после каждой вечеринки все больше, каждый раз я убеждался, что одним из немногих триумфов в моей жизни был развод с женой. Массивные граненые вазы и пепельницы были любимым оружием жен, рваные кровоточащие раны — результатом ссор. Порой жены объединялись и вместе пытались противостоять безумию наших послематчевых вечеринок. У нас была своя жизнь, свои секреты — раздевалок, тренировочных лагерей, отелей, и никогда наши секреты, наши тайны, как бы мы друг к другу ни относились, не доходили до жен. И у них была своя жизнь: вечерами за игрой в бридж или у телевизора они вырабатывали стратегию и тактику борьбы с мужским шовинизмом — с нами. Подобно большинству женщин, наши жены мечтали не о безумных пьяных оргиях, которые устраивали мы, а о светских балах, известных им по книгам и фильмам.

Однажды в конце ноября, в воскресенье, измученный, я вернулся домой после досадного проигрыша в Балтиморе. На пороге меня встретила жена, одетая в костюм кролика. Был День всех святых, и жены готовили костюмированный бал.

— Скорей одевайся и поехали! — В руках она держала такой же костюм для меня.

Я сказал, что никуда не поеду. Отдав матчу все силы, пот и много крови — и все ради поражения, я не собирался теперь пить со своими партнерами, щеголяя пушистым белым хвостом и длинными ушами.

— Ты не любишь, не любишь меня! — зарыдала она. — Ты никого, кроме себя, не любишь! Мне поручили бар, ты просто обязан надеть костюм!

— Ради всего святого, пощади, я не хочу появляться в зале «Шератона» в виде рождественского кролика!

— Это не рождество, а День всех святых! — Она вытерла нос маленькой белой лапкой.

— Послушай, я уже свалял дурака перед семьюдесятью тысячами зрителей! (Получив пас, я не удержал мяч, а мой проход мог бы решить исход матча.) Оставь меня в покое! Я устал.

— Ты всегда дома усталый! И у тебя ни на что нет сил! А вот на то, чтобы пьянствовать и спать с этими стервами из Рок-Сити, у тебя есть силы, да еще сколько! — Она дернула себя за висящее ухо. — Ты понимаешь, что я тоже человек, женщина, и я хочу быть… со всеми, быть, как все.

— Давай обсудим это в другой раз.

— Ты всегда делаешь то, чего не хочу я, и наоборот! — На лице ее выступил пот, кроличий костюм был теплый. — И я знаю, ты бы никогда не женился на мне, если бы… Сознайся! Скажи хоть раз правду!

Я должен был возразить (хотя причиной женитьбы была все-таки беременность, закончившаяся, кстати, выкидышем), я должен был тут же, не теряя ни секунды, возразить, а я потерял и секунду, и пять — возможно, оттого, что слишком устал. Или намеренно.

— Нет-нет, что ты, — сказал я, помолчав. — Я бы в любом случае на тебе женился…

Было поздно.

— Сволочь! — взвизгнула она. — Сейчас ты узнаешь!.. — Она бросилась на кухню, начала судорожно искать что-то в шкафу. За месяц это была четвертая попытка покончить с собой. Уже использовались в этих целях огромный кухонный нож, снотворное, а на прошлой неделе — картофелечистка. Я пошел наверх, потому что не держался уже на ногах от усталости. Такой был пас. Редкостный был пас. — Подонок! — завопила жена, когда я поднялся на верхнюю площадку. — Тебе плевать на меня, пусть я сдохну! Мразь, дрянь! Черт бы тебя побрал, скотина!

Мяч был уже у меня на кончиках пальцев. Должно быть, я споткнулся. Или меня сбили. Так или иначе — мяч вылетел у меня из рук. А пас был редкостный.

Я умывался, а внизу она хлопала дверьми и била посуду. Больше всего ее заводило то, что я не обращал внимания на истерику. Но я не собирался драться с ней — царапины от ногтей долго не заживают. Когда я спустился, Тони Беннетт пел о сердце, которое он оставил в Сан-Франциско. Это была песня нашего колледжа.

Она сидела на полу в гостиной и листала альбом с нашими свадебными фотографиями. Лицо ее было заплаканным, кроличьи уши свисали вниз. Она подняла красные глаза.

— Дурак. — Слеза скользнула по кроличьему усу и повисла на конце. — Дурак. Я люблю тебя.

Я засмеялся — и это было последней каплей. Она вскочила, сорвала с себя костюм, схватила мой со стола, выбежала во двор, швырнула на землю, облила костюмы бензином и подожгла. Почти голая, с вздымающейся грудью, с бешено сверкающими глазами, она смотрела, как кроличьи костюмы превращаются в пепел.

Через несколько минут, храня хрупкое перемирие, мы ехали на вечеринку в обычной одежде. Она молчала.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил я.

— Замечательно!

— Прости, но я правда чудовищно устал и…

— Ты всегда приходишь домой усталым, другим я тебя не помню. А когда Б. А. делает что-то такое, что тебе не по душе, ты вообще домой не приходишь. Мне это до смерти надоело. Я не могу больше. — Она спрятала лицо в меховой воротник. — Я хочу ребенка, — сказала погодя очень тихо.

— Ты же знаешь, у нас пока нет для этого денег.

— Почему? Ты же много получаешь.

— Шестнадцать тысяч долларов — это не много. Если учесть, что мы платим за дом по триста долларов и держим горничную. А после сегодняшнего матча меня вообще могут выгнать. О, черт! Ведь он же был у меня в руках! И защитник упал… Проклятье!

— Ты думаешь только о своем футболе.

— Это не мой, а наш футбол. Если ты не хочешь идти работать. Впереди меня никого не было до самой лицевой линии! Как я его упустил!

— Если б ты не бросил работу у Брукса, нам бы не пришлось думать о деньгах.

— Я не бросил. Меня уволили. — В промежутках между футбольными сезонами два года я работал у Брукса Харриса, «используя свою известность, чтобы доказывать клиентам выгоду приобретения недвижимости у фирмы». Но потом выяснилось, что я был неспособен на последний толчок, по словам Брукса, после которого «клиент сделает шаг от нерешительности к стремлению подписать бумаги». Доводы клиентов, отказывающихся купить недвижимость, казались мне вполне разумными. Да… Черт возьми! Я же помню, что не спускал с него глаз! Какой был пас, а! Б. А. теперь посадит меня на скамейку.

— Дарлен Медоуз сказала мне, что ее муж собирается принять предложение Брукса и… — Она резко повернулась ко мне. — Джудит Максвелл утверждает, что вы с Сэтом опять курили марихуану. Это правда?

— Нет, неправда. — Когда-то мы с Максвеллом пытались заставить жен курить марихуану вместе с нами, но они пришли в ужас и с тех пор следили за мной с Сэтом, шарили по карманам. Нет, все же я сам скорей всего потерял равновесие, когда рванулся вперед. Ведь он же был у меня в руках!

На вечеринке мы были единственной парой без маскарадного костюма. Я сказал, что мы одеты в костюмы знаменитого крайнего с женой, но это не помогло. Жена от меня сразу отошла, села между Дарлен Медоуз, одетой в стиле Скарлетт О’Хара из «Унесенные ветром», и Джудит Энн Максвелл, изображавшей Жаклин Кеннеди-Онассис. Джудит была третьей женой Сэта. Сидя в баре, я думал о том, что весьма неплохо было бы переспать с Дарлен Медоуз. Муж ее явился в балахоне Великого Дракона Ку-Клукс-Клана, и несколько чернокожих игроков из-за этого ушли с вечеринки. Джудит одела Сэта в костюм бандита времен Дикого Запада, и он выглядел немного смущенным, но разошелся и вступил в «перестрелку» с Джо-Бобом Уильямсом, изображавшим, с пулеметными лентами на груди, Панчо Вилью. В результате оба повалились на пол замертво. После полуночи появился Алан Кларидж в женском платье. Он утверждал, что он и есть настоящая Глория Стейнем. А минут через сорок вечеринка закончилась — мужчины напились, как свиньи.

По дороге домой я спал на заднем сиденье. Когда машина остановилась, я проснулся. Жена выключила мотор, повернулась и трахнула мне кулаком в нос.

— Пьяная скотина! — Дверца хлопнула, и я слышал, как высокие каблуки процокали по тротуару к дому. Из носа у меня текла кровь и все кружилось, двоилось перед глазами.

…Невеселые мысли о женах вернули меня на землю, и я пошел в спальню, чтобы курнуть травки. Энди пускал к себе в спальню только близких друзей, а я считал себя одним из них. Я сел на кровать, закурил сигарету, глубоко затянулся и задержал дым в легких. «Во всяком случае, — подумалось, — лучше, чем выпивка».

Постель Кроуфорда была смята. На столике рядом лежала половинка сэндвича с арахисовым маслом и тарелка из-под супа. Красное покрывало гармонировало с ковром и обоями. Простыни и наволочки были шелковыми. На одной из подушек лежал маленький цветной «Сони», рядом валялся вибратор. В ногах постели лежали три чековые книжки на разные банки и куча старых счетов. Энди не раз говорил, что из-за беспорядка в счетах он часто превышал банковский кредит на тысячу, а то и на две. Как и я, впрочем. Но банкиры с готовностью дают в кредит деньги, если ты числишься в основном составе. Не из чистой любви к футболу, разумеется. На комоде лежало пять телеграмм с одинаковым текстом: «Дай им как следует!!!» — и подписью: Сьюзан Б. Она отправляла телеграммы к каждому нашему матчу. Сейчас Сьюзан Бринкерман училась на художника-портретиста, а раньше была студенткой Методистского университета и во время футбольных матчей дирижировала трибунами. Жила она по моральным законам прошлого века, хотя бывали и исключения, после которых ее мучили угрызения совести. С Энди у них давно уже тянулась своеобразная игра — он делал вид, что ее невинность для него священна, но примерно дважды в неделю они «теряли над собой контроль и заходили слишком далеко», а наутро непременно каялись. На сегодняшнюю вечеринку Сьюзан не пришла, дав Энди возможность — одну из последних, так как вскоре они собирались пожениться — отдать дань грехам молодости.

Окурок обжег мне пальцы, я смял его и проглотил. Вытянулся на постели и уставился в потолок, стараясь расслабиться. Обычно марихуана действовала как успокаивающее, казалось, что я плыву. Однако сейчас я не мог успокоиться. Мысли метались между вчерашней игрой, Б. А. и завтрашним днем. Мне отчаянно хотелось вновь оказаться в стартовом составе. Я только и думал об этом.

Чудом я справился с тремя серьезными травмами, но забыть их не мог. Они повредили великолепный футбольный механизм, и если в ближайшее время я не смогу снова стать незаменимой частью нападения, руководство клуба начнет подыскивать новый механизм. Время играло против меня.

Когда Б. А. заменил меня Билли Гиллом — из-за моей травмы колена, — мне показалось, что я рехнусь. Сперва я считал замену временной, в любом матче готов был войти в игру и показать, на что способен. Когда травма совсем прошла, я с большим трудом удерживал себя, вышагивая вдоль линии поля и поглядывая на Б. А., ожидая его команды — ноги, казалось, сами стремились в атаку. В перерывах я сидел в раздевалке вместе с другими игроками, внимательно слушал тренера, а потом подходил к Максвеллу и спрашивал, как идет игра, клеится ли. Его рассеянный, дежурный, торопливый ответ напоминал мне, что я к игре отношения не имею. К концу третьего периода я уставал от ходьбы, садился на скамью, готовый разрыдаться. Накопленная энергия рвала меня на части изнутри, рев зрителей, совсем еще недавно считавших меня своим кумиром, убивал. Они все — тысячи и тысячи — словно и не помнили, что я когда-то был, когда-то тоже играл. К середине четвертого периода мне уже не хотелось играть. Согнувшись, обхватив плечи руками, я сидел на краю скамьи и ждал, когда придет конец мучениям и я смогу вернуться в раздевалку, срезать с гетр липкую ленту, оказавшуюся ненужной, сдать чистую форму, принять бессмысленный душ и напиться так, чтобы забыть про унижение.

Две победы одержала команда после того, как меня заменили Гиллом и я не ступил на поле. Третий матч был в Чикаго. К середине матча мы проигрывали, и Б. А. выпустил на поле меня вместо Гилла. В течение двух минут я перехватил два длинных паса и после того пробитого штрафного, мною же и заработанного, игра закончилась вничью. В следующее воскресенье мы играли в Атланте и выиграли со счетом 36:6, ведя с первых минут. Но я опять просидел на скамье.

Постепенно вошло в норму, что выпускают меня на поле, когда команда проигрывает. И, сидя на скамье запасных, я незаметно для себя стал болеть за другие команды, радовался промахам своих товарищей. Несколько раз я даже вскакивал с места и радостно кричал, когда в наши ворота забивали гол.

Есть ли смысл в успехе команды, если ее игроку не дают возможности разделить счастье победы? Когда атлет, цвета какого бы клуба он ни носил, начинает понимать, что и соперники и партнеры в равной степени ему враждебны и бороться ему надо против тех и других, — он начинает понимать профессиональный спорт. Спортсмен всегда и везде одинок, ему никто не поможет, если он сам себе не поможет. И это закон.

Даже само понятие «команда» — фикция, обман, и игра под руководством Б. А. убедила меня в этом. Для Б. А. успех или неуспех команды были его личным успехом или неуспехом. Он не думал ни собственно о футболе как таковом, ни о Боге — он думал только о себе, о своей карьере и своих деньгах.

Поэтому я знал, что хотя Максвелл и Б. А. нынче ценят и уважают друг друга, но придет день и Б. А. уничтожит Максвелла. Потому что Максвелл — индивидуалист и рано или поздно встанет на пути тренера.

У меня болела спина. Я повернулся на правый бок, потом на левый. Опустил ноги, встал и пошел в гостиную. Томас Ричардсон сидел на полу, скрестив ноги. Я сел рядом с ним. Он не повернул головы, его взгляд скользил по гостям, толпившимся в гостиной. «Вчера у тебя получился отличный проход», — сказал он тихо.

— Спасибо. — Я покраснел от удовольствия. Похвала Ричардсона говорила о многом, и мне всегда казалось, что я недостоин ее. — Завтра иду к тренеру, вызывает, — сказал я. — Начинается следующая глава в моей неравной борьбе за славу и благоденствие.

— Желаю успеха. — Ричардсон засмеялся, поворачиваясь ко мне. — Я встретил его в Сан-Луи и спросил, подписал ли он мое письмо с протестом против войны. Он ответил, что я сую нос не в свое дело и лучше бы сосредоточился на футболе. — Чернокожий атлет фыркнул и уставился в пол. — Проклятая война во Вьетнаме — не мое дело! Он сидел, закинув ногу на ногу, и глядел на меня с презрением. Мол, куда я лезу, я — цветной? Я был готов задушить его!

Ричардсон был активистом антивоенного движения, и я уважал его за это. Все, что мне хотелось знать о войне, умещалось в несколько фраз, которые один пьяный профессор-политолог доверительно прошептал мне на ухо на пикнике преподавателей Мичиганского университета. После нескольких стаканов он сообщил мне по секрету, что не только выполнял регулярные задания ЦРУ, но и принимал участие в подготовке убийств. «Вот что я тебе скажу, — говорил профессор про какого-то политического деятеля, — сукин сын не протянет и полутора месяцев». Убили «сукина сына» через три недели. А вообще я старался держаться от политики подальше.

— Не расстраивайся, Томас. Помни, что Господь Бог так и не решил вопрос, как остановить фланговый прорыв. — С трудом встав на ноги, я дружески похлопал Ричардсона по плечу и пошел на кухню. Через открытую дверь я видел танцующих у бассейна.

Джо-Боб стоял посреди гостиной с детским футбольным шлемом на голове и уже без штанов. Шлем был мал ему, лицо превратилось в нелепую маску. Если Джо-Боб не изменит себе, подумал я, то скоро начнется.

Большинство мужчин старались не замечать или не обращать особого внимания на выходки Джо-Боба, мол, любит парень выпить и повеселиться, — никто не хотел быть побитым и униженным при всех. Трудно не замечать, как двухметровый гигант, без штанов, возбужденный, лапает твою спутницу, но характерной чертой гостей на таких вечеринках со знаменитыми футболистами была терпимость, я бы сказал — супертерпимость.

Я снова забрался на стол. Оттуда было удобней наблюдать за общим раскладом. Мне удалось насчитать пятерых девиц, достойных внимания. Тройка, сидевшая на диване с одинаково крепко сжатыми коленями, состояла скорей всего из стюардесс, не расстававшихся друг с другом с момента поступления в летную школу. Чтобы отделить их друг от друга, надо было затратить слишком много интеллекта и эмоций. Худенькая девушка в джинсах, с длинными густыми каштановыми волосами, в очках с тонкой металлической оправой оживленно беседовала с Томасом Ричардсоном. Она выглядела многообещающе, но, судя по ее оживлению, предпочитала негров, и особенно ей нравился Ричардсон. Оставалась лишь девушка Боба Бодроу. Она сидела одна в окружении грязной посуды.

Отпрыск богатых нефтепромышленников, Бодроу стал преуспевающим страховым агентом и основал фирму еще совсем молодым человеком. Не так давно он побывал на «отдыхе» в Фэйрхейвене, где за сто долларов в день лечились представители высшего света Далласа. До этого Бодроу дважды задерживала полиция ранним утром в центре Далласа — голый, он палил из револьвера и орал, что это он убил Мартина Лютера Кинга. Ему поставили диагноз «крайнее истощение», отвезли в Фэйрхейвен и накачали торазином.

Бодроу и Кроуфорд были друзьями. Они носились в новеньком роскошном «Континентале» Бодроу, пили, названивали знакомым по телефону из машины, палили из «магнума» 0,357 калибра. Страховой агент страдал манией преследования и был всегда при оружии.

Как и Стив Петерсон, Бодроу часто приводил с собой на вечеринки нескольких девиц. И, как Петерсон, имел неприятную привычку то и дело трогать своего собеседника, поглаживать и похлопывать, не переставая болтать обо всем на свете — от страхования недвижимого имущества до нигеров, захватывающих ведущие позиции в спорте. Сейчас Бодроу стоял у входа со стаканом в одной руке, положив вторую на плечо Сэта Максвелла. На лице Сэта застыла гримаса раздражения и скуки, но он все терпел из почтения к богатству Бодроу.

Я решил заговорить с его девушкой. Она была шатенкой с идеально ровными белыми зубами.

— Принести вам что-нибудь? — осведомился я.

Она вздрогнула от неожиданности, но улыбнулась и протянула мне стакан.

— Пепси, пожалуйста. Побольше льда, если можно, и наливайте по краю стакана, чтобы не вышел газ.

— Хорошо, постараюсь.

Алан Кларидж стоял в кухне и сосредоточенно колотил кулаком по дверце буфета. Его суставы были разбиты и кровоточили, а рубашка, которую он занял у Кроуфорда, забрызгана кровью.

— Ты сегодня слишком уж жесток к себе, Алан, — сказал я.

— Эта малышка, — он указал на одну из стюардесс, сидящих на диване, — обожает футбол. — Он посмотрел на окровавленную руку. — Она разрешила мне пощупать ее, когда я показал ей этот синяк на голени. — Он подтянул штанину, демонстрируя кровоподтек размером с мяч. — Бедненький, сказала она. Я надеюсь, увидев кровь, она еще больше пожалеет и ляжет со мной. Как полагаешь?

Зрачки его были безумно расширены, сжатые губы искривились в ухмылке. Говорили, что Алан живет на таблетках. Я в этом не сомневался.

— Смотри, не потеряй слишком много крови, — сказал я. — А то разочаруешь ее в постели.

Он взглянул на искалеченные суставы, удовлетворенно хмыкнул и направился в гостиную.

В раковине стояла большая бутылка пепси. Медленно я наполнил два стакана. Она не из тех, подумал я, которых Бодроу привозит с собой в качестве подстилок для своих любимых игроков. Слишком независима и уверена в себе. Если у нее с Бодроу и было что-то, то только потому, что она хотела этого.

Вернувшись в гостиную, я заметил, что вечеринка близится к апогею. Уже ушли те, кто не был пьян или не набрался наркотиков. Гостиная была наполнена почти осязаемым ожиданием.

— Похоже, курс выбран, — сказал я, протягивая девушке стакан. — Скоро будет на что поглядеть.

— Что вы имеете в виду? — Она взяла стакан и посмотрела на меня.

— Нечто необычное. Но точно не знаю.

Она улыбнулась и откинулась на спинку стула.

— Извините, я не знаю вашего имени.

Она протянула мне тонкую нежную руку.

— Шарлотта Каулдер. Шарлотта Энн Каулдер.

— Шарлотта Энн Каулдер, я рад знакомству. — Когда ее мягкие теплые пальцы утонули в моей руке, я почувствовал, как по загривку у меня пробежал холодок. Истинная женственность в женщинах всегда вызывала у меня непередаваемое волнение. — А меня зовут Филип Эллиот. Филип Ю. Эллиот.

— Что означает Ю.?

— Юриспруденция. Я крайне законопослушен.

Я заглянул в ее глубокие карие глаза, почувствовал, что мой взгляд тонет в них, Шарлотта прищурилась, улыбка исчезла с ее лица, она отвернулась.

— Давайте уедем отсюда, — предложил я.

— Нет, я не одна.

— Я знаю. Но ведь совсем не обязательно уезжать с тем, с кем приезжаешь.

— Вы так считаете? Но я не хочу ехать с вами только потому, что вы стоите рядом и смотрите на меня блестящими глазами.

— Но со мной намного веселее, уверяю вас. К тому же я владею искусством иглоукалывания, — сказал я, понимая, что отступление равносильно поражению.

— Не сомневаюсь, — насмешливо промолвила она.

Я оказался в дурацком положении. Молчание затягивалось.

— У вас фантастические глаза. — На большее у меня фантазии не хватило.

— Дымчатые контактные линзы. — Она нахмурилась и посмотрела на меня искоса. — У вас довольно неуклюжий подход к женщинам.

— Мало практики.

— А… Понятно. Какими же еще достоинствами вы можете похвастаться?

—. Ну, — я задумался на мгновение, — закончил колледж с отличием. Все еще имею собственные зубы, за исключением передних, вот этих — их выбивают в первую очередь. Никогда не бил женщин, хотя моя первая жена дважды пыталась убить меня… А вы чем можете похвастаться, кроме фантастических глаз?

— Я веду независимый образ жизни, у меня только две пломбы, девчонкой я мечтала о большом бюсте и хотела впрыскивать силикон, но теперь об этом не думаю, признаю все способы любви, хотя некоторые кажутся мне извращенными, родилась в Калифорнии и неплохо вожу «мерседес-бенц».

— Мама миа! — воскликнул я, протягивая к ней руки. Она увернулась.

— И еще: профессиональные футболисты кажутся мне самовлюбленными и скучными.

Смутившись, я отступил. В это мгновение в гостиной разразился скандал.

— Черт побери, Джо-Боб, ты считаешь, что весь мир принадлежит тебе! — вскрикнул Стив Петерсон.

Джо-Боб, задрав юбку новой невесте Петерсона, Жанет Гилрой, только что коронованной Мисс Техас, прижался к ней сзади, огромными узловатыми ручищами схватив за груди. Мисс Техас пыталась вырваться, но это еще больше возбуждало Джо-Боба, да и всех, как мне показалось, присутствующих.

Петерсон хотел оторвать руку Джо-Боба от прелестной груди девушки, но Джо-Боб с недоумением взглянул на маленькие розовые пальцы, вцепившиеся в его громадную волосатую кисть, взглянул на пухлую физиономию Петерсона, но так и не понял, что это за человек такой и почему он мешает развлекаться, в последний раз стиснул груди девушки, отпустил и всей гигантской пятерней взял Петерсона за рубаху. Загорелое лицо биржевого маклера будто мгновенно вылиняло — он позеленел от страха. Джо-Боб, улыбаясь, принялся шлепать его по лысине ладонью, другой рукой вздергивая маклера вверх и резко отпуская, заставляя Петерсона подпрыгивать, как баскетбольный мяч.

— Ты не мог бы вмешаться? — спросила Шарлотта.

— Ты шутишь?

— Пожалуй, да. Ты прав.

— Петерсон был уверен, что Джо-Боб его близкий друг, снабжал его курочками…

— Какое отвратительное слово. — Шарлотта нахмурилась.

— Извините, но это не мое. Бедняга думал, — сказал я, указывая на подпрыгивающего маклера, — что, если он будет поставлять девушек и хлопать игроков по спине, они станут его близкими друзьями. Но мы даже друг друга ненавидим в команде…

— Вы ненавидите друг друга? — Она с удивлением на меня посмотрела. — Странно. Почему?

— По-моему, от страха. Я так думаю, по крайней мере.

Наконец Джо-Боб отпустил измочаленного Петерсона. Тот вместе с Мисс Техас бросились к двери.

— Здесь он наверняка уж больше никогда не появится, — сказала Шарлотта.

— Вы его не знаете. Это один из молодых магов и волшебников Далласа. Вроде вашего друга Бодроу. — Она взглянула на меня, точно собираясь что-то сказать, но промолчала. — Будет у себя в конторе покупать и продавать акции Америки, определяя ее экономическое будущее, и явится на первую же вечеринку, утверждая, что был так пьян, что ничего не помнит. Приведет с собой следующую невесту — вместо Мисс Техас, — и, наверное, если он не совсем дурак, прихватит с собой девочку для Джо-Боба.

Пьяный Джо-Боб расхаживал, шатаясь, по гостиной.

— Ублюдки! — хрипло вопил он. — Все вы ублюдки!

Вдруг его глаза остановились на Шарлотте. Я замер.

— Сэт! — крикнул я. — Найди рукам Джо-Боба какое-нибудь занятие!

Максвелл, радуясь возможности спастись от объятий Бодроу, схватил Джо-Боба за руку и пошел с ним к бассейну.

— Ты здорово играл, Фил! — Бодроу хлопнул меня по плечу. — Нам на поле нужны вы с Гиллом — вместо этого черного подонка.

Бодроу имел в виду Делму Хадла. Я понимал, что мне нужно разбить его жирную ухмыляющуюся морду. Но я сдерживал себя, вышел к бассейну подышать. В темноте оглянулся, ища Максвелла. Сзади чья-то стальная рука сдавила мне шею, словно тисками. Я не мог пошевелиться.

— Ну, ублюдок, с каких это пор ты начал командовать?

— Черт, Джо-Боб, отпусти! — Я пытался выбрать тон, гневный и примирительный, как бы полушутливый, одновременно. Но Джо-Боб сжал мне шею еще сильнее. — Отпусти, Джо-Боб, — проговорил я, едва не теряя сознания от боли.

— Джо-Боб, кончай! — Я узнал голос Максвелла.

Тиски ослабли, превратились в нечто вроде швабры, поглаживающей меня грубо, и потом Джо-Боб отошел. Я попытался повернуть голову — от боли на глаза навернулись слезы. Я зажмурился.

— Что-то ты не очень нравишься Джо-Бобу, — сказал Максвелл.

— А кому я очень нравлюсь? — спросил я, чувствуя, как потрескивают шейные позвонки.

— Он считает тебя слишком самоуверенным и высокомерным.

— Не он один. — Потирая шею, я думал о том, что могло быть, если бы Джо-Боб не отпустил меня. В схватке с ним мои шансы были не лучше, чем Петерсона и Мисс Техас, вместе взятых. Я вспомнил, как только пришел в команду и Джо-Боб с Медоузом обмотали мне голову липкой лентой. Особой радости по этому поводу я не выказал, и они, повалив меня на пол, обмотали мне голову пятью рулонами липкой ленты. Понадобилось больше часа и две банки растворителя, чтобы снять ее. Я с корнями вырывал баки, ресницы, брови, множество волос — и почти всю гордость.

Максвелл предложил перейти на другую сторону бассейна — «вдохнуть еще немного сногсшибательного сорняка».

— Придется за ним сходить в машину. Ты иди, встретимся у раздевалок. — Я указал пальцем на противоположную сторону.

«Чем же мне нравится Максвелл? — думал я, шагая к стоянке. — Несомненно, большего эгоиста в жизни я не встречал. Он считает жизнь игрой, и люди, которыми он себя окружает, для него — фишки. Или карты. Но я — другое. Или мне кажется? Однажды он сказал мне, что дружит со мной «наперекор советам многих» только потому, что не может понять моих жизненных целей».

— Ты считаешь себя чем-то особенным, верно? — спросил он тогда. — Все эти книги и всяческое барахло, которое читаешь… Сколько бы ты ни читал, старикан, все равно не изменишься. Это я тебе говорю. Так что не теряй лучше времени.

Я уважал его и старался доказать, что стремлюсь к чему-то, скрывая хаос, царивший в моей душе. Я не видел более талантливого футболиста, чем Максвелл. Он был безупречным полузащитником, полностью отдававшим себя игре и готовым в любое мгновение принести в жертву жизнь — как свою, так и чужую — ради победы. Соперники чувствовали это, видели в его глазах и потому боялись; партнеры боготворили его. Едкие замечания Максвелла в адрес линейных, не сумевших поставить заслон, доводили до слез; беспощадно он наказывал защитников, по своей вине не справившихся с нападающими противника. Два года назад во время товарищеского матча в Питтсбурге в четвертом периоде он дал два фантастических паса, закончившихся заносами в зону противника, и мы выиграли. А сразу после игры Максвелла отвезли в больницу со сломанной челюстью.

Он мог вынести любую боль, давал идеально точные пасы и брал любую женщину, какую только хотел. Так он жил — казалось, независимо от обстоятельств. И я гордился дружбой с ним, хотя никому в этом не признавался.

Я и с другими игроками в команде дружил, однако у большинства были семьи, и они жили в просторных домах с тремя спальнями. Кроме биржевых сводок, они ничего не читали и каждую свободную минуту отдавали торговле недвижимостью — за что им платили. Жен своих они заставляли рожать как можно чаще, чтобы хоть чем-то занять их и не тратить собственные нервы на ревность. Они платили триста долларов в месяц за дом с кирпичной облицовкой, центральным отоплением и кондиционированным воздухом, из автомобилей предпочитали девятиместные фургоны, позволяющие вывозить всю семью за город или в Хайлендский торговый центр.

— В футбол играешь не вечно, — учили они меня. — Надо пользоваться тем, что твое имя что-то значит.

Это «что-то» всегда озадачивало меня.

Нет, Максвеллу нельзя было отказать в оригинальности, а в мире, яростно, неумолимо стремящемся к серой одинаковости, это было большой ценностью.

— Ты посмотри на них, — сказал Максвелл, показывая на дико пляшущих, визжащих гостей. — Они сумасшедшие.

— Ну и что? Ты тоже.

— Да, но я осознаю это. Они считают, — продолжал Максвелл, — что все нормально.

— А ты так не считаешь?

Он долго молчал.

— Иногда мне кажется, — сказал он тихо и странным каким-то тоном, — что я точно знаю, чего хочу и к чему стремлюсь. Но когда, потратив массу усилий, я достигаю цели, чувствую, что все… бессмысленно… все как-то… — Он опустил голову.

— Дело в том, — сказал я голосом то ли священника, то ли профессора, — что жизнь часто идет параллельно с тобой. Ускользает. А ты…

Максвелл посмотрел на меня с нескрываемым презрением. Какая-то девушка выскочила из двери и упала в бассейн. За ней вышел Джо-Боб в одних трусах.

— Они любят футбол, — сказал я, кивая в сторону дома Энди, — потому что все просто и ясно: победа или поражение. А самое неприятное для болельщика — ничья.

Джо-Боб наклонился, протянул руку и вытащил девушку из бассейна. Потом поднял ее над головой, как куклу, и снова бросил в воду.

— Мы марионетки, зарабатывающие на жизнь тем, что нас бьют по голове, а на табло появляются новые и новые цифры. Мы чем-то похожи и на цыплят, которым впрыскивают гормоны для увеличения белого мяса.

— А еще на кого мы похожи? — спросил Максвелл. — Хватит туфту гнать. Скучно.

Девушка вылезла из бассейна и ударила Джо-Боба табуретом по голове. Он расхохотался, отвесил ей пару оплеух и, схватив за волосы, поставил на четвереньки. Потом он в третий раз столкнул ее в воду.

— О чем ты думаешь? — спросил Максвелл.

Я посмотрел на него. Неужели ему нужен серьезный ответ? По-видимому, да.

— Мне не дает покоя мысль о завтрашнем дне. Мания. Страх.

— Чего ты боишься?

— Того же, что и ты, Сэт. Что вышибут из команды — и все дела. И никому ты не будешь нужен.

— Ерунда. Конкуренция, наоборот, придает мне силы.

— Мне тоже, Сэт. Но конкуренция — это страх и ненависть, и это придает нам силы. Страх и ненависть, — повторил я.

Он потянулся, не вставая, покачал головой, посмотрел на ноги.

— Я не боюсь, — сказал.

— Чего не боишься?

— Так… просто — не боюсь.

— Чепуха! Ты так боишься проиграть, что… — Он посмотрел на меня, и я, не найдя нужного слова, замолчал.

— И на кой черт все это нужно! — пробормотал я минут пять, а может, полчаса спустя.

— Это можно понять, только выйдя из игры, — отозвался Максвелл.

Он был прав. Но я не собирался выходить из игры. Я посмотрел на ту сторону бассейна. Девушка исчезла. Или ей удалось ускользнуть от Джо-Боба, или она уже лежала на дне.

Максвелл засопел и уронил голову на грудь. Я обогнул бассейн и вошел в дом. Все куда-то исчезли, я пожалел, что Шарлотта Каулдер уехала. Из спальни доносились странные приглушенные звуки.

— Тс-с-с, — приложил палец к губам Кроуфорд, едва я заглянул туда.

Справа от Энди лежала высокая блондинка, совершенно голая. Две стюардессы сидели по-турецки на полу, как в театре, когда не хватает кресел. А на туалетном столике, расставив ноги, сидел Алан Кларидж, тоже голый, в одной лишь бейсбольной шапочке, и в самом непосредственном смысле слова пользовался услугами третьей стюардессы, стоявшей перед ним на коленях.

— Мы время засекли, — прошептал Кроуфорд, показывая секундомер, которым Б. А. засекал ускорения полузащитников.

— Четырех минут он не продержится, — сказала блондинка, не отрывая взгляда от искажающегося лица Клариджа.

— Да, похоже он вышел на финишную прямую, — согласился я.

Поглощенная своим делом, стюардесса слегка наклонила лохматую голову и скосила глаза, чтобы увидеть, кто вошел.

— Не отвлекайтесь, пожалуйста, — сказал я, подняв руку.

— Ее мечта — обслужить всех профессиональных футболистов, — прошептал Кроуфорд. — И каждому дать шанс побить рекорд. Поможем девочке — возьмем ее с собой в лагерь?

Я посмотрел на блондинку, распростертую на кровати. Во взгляде у нее была скука, она не видела ничего необычного в происходившем. Я вышел, слыша стон Клариджа.

— Где веселье? — спросил у меня Сэт в дверях гостиной.

— В спальне. Бьют рекорды лиги.

— Пожалуй, надо показать им, почему я стал звездой.

— Желаю успеха.

Я пошел к машине, напевая вместе с Бобом Диланом, обреченным петь у Энди всю ночь:

и ты мне сказала потом,

Когда я просил прощения,

Что ты пошутила…

Вторник

Меня разбудил луч солнца, проникший сквозь щели между шторами. Чувствовал я себя чудовищно. Болели ноги, спина онемела и болела так, что я не мог повернуться, и носовые пазухи были заполнены цементом. Я осторожно соскользнул с постели, с трудом дотащился до туалета и сел на унитаз. Отец считал, что это полезно для здоровья, и это был единственный совет отца, которому я следовал каждое утро.

Все попытки прочистить нос были тщетны. Потекла кровь, а дышать носом я так и не мог. Нос мой ломали несколько раз, и хрящ заполнил носовой проход.

Я засунул глубоко в нос фломастер — удалось извлечь несколько кусков окровавленной плоти. Дышать стало немного легче. Утренние часы всегда были самыми мучительными — пока не удавалось согреть и размять изуродованные суставы, порванные мышцы и травмированные сухожилия.

Я встал под душ. Горячие струи немного притупили боль.

Зазвонил телефон.

Этим утром колени болели особенно сильно, и я с трудом выбрался из ванны. Завернувшись в банное полотенце, ступая на пятки и стараясь не сгибать колен, я подошел к телефону.

— Привет, Филип. — Это была Джоана. — Вчера вечером я скучала по тебе.

— И я. Ты извини. Был весь день с Максвеллом, а потом он затащил меня к Энди, и вернулся я домой в пятом часу утра.

— Я тебя не разбудила?

— Нет, я уже встал.

— Ты придешь ко мне?

— Приду. Он в городе?

— Нет, еще в Чикаго. Только что звонил и сказал, что не сможет приехать до среды.

— Я буду часов в восемь.

— Целую и жду.

На кухне был обычный бардак. В раковине громоздилась гора немытой посуды. Из помойного ведра, которое я забыл вчера вынести, тошнотворно воняло. Слышно было, как шуршали тараканы. Стена над плитой была забрызгана кофе.

На подоконнике рядом с раковиной стоял пузырек с кодеином. Я проглотил пару таблеток. Кодеин заглушал боль в спине и ногах, и его было достаточно для тренировок и большинства игр, но часто приходилось прибегать и к более сильным средствам. И в последнее время мне требовались все более крупные дозы кодеина. Это превратилось в ежедневный ритуал.

Я решил выкурить сигарету с марихуаной. Медленно затягиваясь, оделся. Хлопнула наружная дверь. Это пришла моя прислуга, Джонни. Я вышел из дома, сел в машину и поехал к Норт Даллас Тауэрз, где на десятом этаже размещалось руководство клуба.

На прошлой неделе Б. А. вызывал меня к себе, потому что я пришел на тренировку в накладной бороде, парике и цилиндре. К концу недели и другие игроки начали приходить на тренировки в карнавальных костюмах.

Джим Джонсон, тренер оборонительной линии, был вне себя от ярости.

— Будь я главным тренером команды, вышиб бы тебя к такой-то матери.

— Но ты — не главный тренер, — напомнил я ему, поглаживая бороду.

— Эфиоп твою бабушку! — Джонсон, задыхаясь от злобы, хотел схватить меня за бороду, но раздался свисток к началу тренировки, я увернулся и побежал на другой конец поля. Борода развевалась на ветру.

Огромное здание из черного стекла и стали появилось справа. Я свернул с шоссе, подъехал к небоскребу и остановился у пожарного выхода. Мозг мой был замкнут первой дозой наркотика, а в теле появилась легкость.

Дверцы лифта раздвинулись на десятом этаже. Стены были украшены гигантскими фотографиями игровых моментов, с фигурами атлетов большими, чем в натуральную величину, с гримасами страха и боли, которых зрители с трибун не видят. Я прибыл в страну футбола, где все подчинено статьям контракта.

— Скажи шефу — я прибыл.

Секретарша набрала номер личного секретаря Б. А.

— Приехал Фил Эллиот… Он здесь, в приемной… Руфь спрашивает, — девушка посмотрела на меня, — Б. А. вызывал?

— Нет, — солгал я, — но передай ей, что у меня в портфеле штучка, без которой не может обойтись ни одна американская семья. — Я попытался отбить чечетку под музыку, доносящуюся из скрытых динамиков. Легкость от кодеина заполнила мое тело. Мысли порхали радостно, как бабочки над цветочной поляной.

Билл Нидхэм, управляющий делами клуба, вышел из своего кабинета.

— Эй, Фил! — сказал он и, подняв для большей значительности палец, пошел ко мне. — Пришел счет из гостиницы в Филадельфии. Ты заказал в номер пятнадцать банок пива и десять гамбургеров с куриным салатом.

— Серьезно?

— Ты получаешь суточные, их вполне должно хватать. — Нидхэм перевел дыхание. Его огромный живот задрожал. — Неужели ты съел все эти гамбургеры и выпил все пиво?

— Больше всего на свете я боюсь похудеть. — Я улыбнулся и сделал довольно-таки изящный пируэт.

— Клинтон оторвет тебе…

Клинтон Фут был главным менеджером клуба.

— Передай Клинтону, — сказал я, — что куриный салат на вкус был гораздо хуже дерьма, так что за него можно не платить. Эти городские ловкачи, они уверены, что провинциал вроде меня не сможет отличить настоящий куриный салат от собачьего дерьма.

На самом деле Максвелл сделал этот заказ по телефону и потом подделал мою подпись. В нашей комнате допоздна играли в карты. Но говорить об этом бессмысленно. Все равно сумма будет вычтена из моей зарплаты.

В приемной зазвонил телефон.

— Проходи, Фил, — сказала девушка.

— Спасибо. — Я подмигнул ей, она в ответ чуть заметно улыбнулась ярко накрашенными губами.

Я шел мимо небольших квадратных кабинетов, обклеенных фотографиями звезд НФЛ. Все кабинеты были одинаково обставлены, а почти все служащие одинаково строго одеты. «Связь с общественностью». «Коммерческий отдел». «Заместитель главного менеджера». «Главный менеджер». Далее находился кабинет Б. А., а за ним зал, в который выходили двери маленьких комнатушек для помощников тренера. Коридор заканчивался кинозалом.

— Привет, Руфь! Отлично выглядишь! Можно войти?

— Подожди.

Я опустился на один из стульев, стоявших вдоль стены. На журнальном столике вместо журналов лежало довольно своеобразное чтиво для развлечения посетителей.

— «Лечение растяжений», том I, — прочитал я вслух. — «Нервы и сухожилия голеностопа». — Я рассмеялся.

— Что? — Руфь подняла серьезные глаза.

— «История паса на выход» — не читала? Похлеще детектива, должно быть.

Она пожала плечами. Дверь кабинета Б. А. распахнулась и оттуда вышел Клинтон Фут, главный менеджер и распорядитель.

— Б. А. сказал, что ты можешь войти, — процедил он сквозь зубы, не глядя на меня.

Клинтон Фут был безобразен до невероятности. Его огромное лицо было усеяно прыщами и угрями, и все гадали, зачем он намеренно подчеркивает свое уродство. Преобладало мнение, что он не хочет, чтобы на него смотрели, когда он расхваливает тот или иной надувательский контракт.

Понятия чести и совести у Клинтона Фута начисто отсутствовали. Отношение к нему было единственным, в чем игроки команды были солидарны, — его все дружно ненавидели.

Бывший бухгалтер, Клинтон проявил себя волшебником переговоров — как с игроками, так и с телевидением. Он был самым преуспевающим менеджером в лиге. После моей первой встречи с Клинтоном я постиг одно из основных условий профессионального футбола — внимательное изучение контракта гораздо важнее, чем прорыв и гол, пусть даже в финальном матче. Игрок, умеющий вести дела, зарабатывает гораздо больше, чем самый лучший нападающий.

Б. А., стоя спиной к двери, писал что-то на доске. Услышав мои шаги, он повернулся, задернул шторки, отряхнул руки от мела и показал мне на стул.

У него были холодные глаза с наполовину опущенными веками, темное от загара, ничего не выражающее лицо. Бывший полузащитник, Б. А. поддерживал свое большое тело в великолепной форме и гордился тем, что, несмотря ни на что, ежедневно делает гимнастику. Живот был едва заметен под рубашкой с короткими рукавами, плотно облегающей торс. На левой стороне было вышито: «Тренерский состав Далласа».

Б. А. начал перебирать стопку «Характеристик игровых качеств футболистов». Помощники тренера просматривали видеозаписи каждой игры, оценивали действия игроков и выставляли им оценки. Полученные данные накапливались в памяти компьютера. В любой момент тренер мог затребовать и немедленно получить печатные данные на каждого игрока, характеризующие его действия в любом матче, серии матчей или отдельном игровом эпизоде. Не могла ускользнуть ни одна, даже малейшая деталь. Тренер взял мою характеристику и внимательно прочитал ее.

— Ну, Фил, — сказал он, не отрываясь от листа, — как настроение? — Он поднял глаза, облокотился на стол и улыбнулся.

— Б. А., — начал я, — что я могу сказать? Мне не нравится сидеть на скамье запасных. Я считаю, что мое место на поле. Но вы думаете по-другому. Так что, — я выразительно пожал плечами, — буду ждать своей очереди.

— Фил, я знаю, что тебе не нравился сидеть на скамье. — Он прищурил глаза. — И мне не нужны игроки, которым это нравится. — Тренер замолчал на мгновение. — Однако нужно уметь терпеть и приспосабливаться. В таком положении немало игроков. Посмотри, например, на Ларри Костелло. — Он ткнул пальцем налево, в пустоту. — Ему тоже не хотелось сперва сидеть на скамье. Как и тебе. Но, когда я объяснил, что это для пользы нашего общего дела, на благо команды, он понял. И знаешь, мне даже кажется, что теперь ему нравится сидеть на скамейке запасных.

— Вряд ли мне когда-нибудь понравится сидеть на скамейке, — медленно произнес я. — Но я готов примириться с этим и ждать своего часа.

— Запомни, — тренер выразительно поднял указательный палец, — не всем быть звездами. Я знаю, ты считаешь себя чем-то особенным, но уверяю тебя… — Он помолчал. — Уверяю тебя — напрасно.

Б. А. попытался заглянуть мне в глаза, это ему не удалось, его взгляд рикошетом отлетел от моей скулы.

— Ты молишься когда-нибудь? — спросил он.

— Редко. — Не понимая, куда он клонит, я нахмурился и потряс головой.

— Я часто нахожу ответы на мои многочисленные вопросы в священном писании. — Он снова попытался взглянуть на меня добрыми глазами, но я наклонился, и взгляд его отскочил от моего лба. — Ты католик?

— Нет, но моя жена была католичкой. А меня выгнали из шестого класса воскресной школы. — Не понимаю, зачем я сказал ему это.

Его лицо вдруг покраснело.

— Хорошо, карты на стол. О’кей?

— О’кей, — согласился я, вспомнив, как Максвелл постоянно сравнивает, соизмеряет жизнь с карточной игрой.

— Итак, Фил. — Интонации Б. А. означали, что сейчас, независимо от моего желания, я вовлекаюсь в карточную игру. — Знаю, у тебя было немало трудностей. Твоя жена… развод. Я не считаю тебя виноватым, нет. Мы закаляемся в жизненной борьбе. Она делает нас сильней. И умней. Однако на прошлой неделе мне пришлось беседовать с тобой по поводу этого дурацкого маскарада — бороды… — Он замолчал и уперся в меня жестким взглядом. — А в тренировочном лагере ты написал на доске объявлений: «Клинтон Фут — педераст».

Я ответил, что мое авторство не было установлено.

— Дай мне закончить. Во всем этом видно одно — твое мальчишество. Ты просто отказываешься воспринимать жизнь с должной серьезностью. Я думал, что развод хоть чему-то научит тебя, ты одумаешься.

Про себя я отметил, что логика последней фразы Б. А. весьма сомнительна.

— Твои партнеры по команде, — продолжал он, — жалуются, что в раздевалке перед играми ты смешишь их. И даже на поле. Этому нужно немедленно положить конец, ты меня понял? Нельзя играть шута всю жизнь!

— Перед вами моя характеристика, — сказал я. — Посмотрите, какую оценку дают моей игре. Сравните с Гиллом или любым другим игроком.

— Я прекрасно все помню. Я сказал тебе три недели тому назад, что твоя игра статистически оценивается лучше всех. Однако… — Я громко, демонстративно вздохнул, прервав тренера на середине фразы. — Я этого не потерплю! — ударил он кулаком по столу.

— Извините.

— Итак, — продолжал он, мгновенно успокоившись, — твои оценки выше, но у Гилла есть нечто, не поддающееся оценке, делающее его истинным профессионалом. И часть этого «нечто», мистер Эллиот, зрелость. Чувство ответственности. Глядя на руины, в которые ты превратил свою жизнь, я думаю, что это чувство и тебе не помешало бы. Как и тому, чтобы продолжать играть у меня в команде.

Наступила тишина. Разглядывая свои ногти, я тихо вздохнул, пытаясь успокоиться.

— Б. А., — сказал я наконец. — Если вы на меня в претензии из-за моей незрелости, извините. Обещаю, что приложу все усилия, чтобы как можно скорее созреть. Но мне действительно не нравится быть запасным. И я буду ждать. Буду надеяться, что придет время — мое время. — Я замолчал и посмотрел на тренера. — Что я могу еще сказать?

Мой виноватый тон смутил его. Пытаясь скрыть это, он взял со стола мою характеристику и снова стал читать.

— Да, и еще, — сказал он, не поднимая глаз. — Мне кажется, что ты слегка теряешь скорость. Постарайся сбросить фунтов пять.

Я кивнул.

— Ну, я рад, что мы поняли друг друга. Играй, как играл последние недели, и ты здорово поможешь команде. И не забывай — команда не может состоять только из звезд первой величины. Тренировка сегодня в час дня.

Я встал, повернулся и вышел из кабинета. Тренер прав. Мне действительно недостает зрелости. Вдобавок мое тело искалечено и я стремительно старею. Ничего не попишешь.

По дороге на тренировку я мысленно прокручивал разговор с Б. А. и думал о своем будущем в футболе.

Да, поведение мое было не безупречным. Но что мое поведение по сравнению с моими травмами? Пять серьезных операций, бесчисленные растяжения, разрывы мышц, вывихи. Я знал, что все это заложено в памяти компьютера и — как на суде присяжных — может быть в любой момент обращено против меня. Правда, мне удалось немного исказить диагностическую картину моих травм. Я придумывал незначительные, мелкие травмы, чтобы скрыть серьезные. Но и мелких набралось уже достаточно.

Было без пятнадцати одиннадцать, когда я остановился на стоянке у здания клуба. Просмотр фильмов был назначен на половину двенадцатого. Оставалось время, чтобы принять горячую ванну со стремительно мчащейся по кругу водой, размять мышцы и убедить массажистов и тренеров, что я в великолепной форме. Боль, пронзившая спину и ноги, как только я начал вылезать из машины, напомнила об обратном. Я остановился у доски объявлений и в стотысячный, должно быть, раз прочитал текст, висевший на доске с незапамятных времен:

ВНИМАНИЕ!!!

Все игроки обязаны носить костюмы и галстуки в гостиницах, аэропортах и т. д. Давайте поддерживать репутацию Команды.

Клинтон Фут, главный менеджер.

Пять чернокожих игроков сидели на покрытом синим ковром полу раздевалки. Как всегда, они играли в карты. Денег видно не было, однако игра, по всей вероятности, приносила им массу удовольствия. Они то и дело взрывались хохотом и шлепали друг друга по ладоням. Казалось, жизнь у негров веселее некуда.

Мне пришлось перешагнуть через них на пути к своему шкафчику.

— Эй, приятель, смотри под ноги!

— Извините, ребята.

— Ничего, топчи красные масти сколько угодно, но попробуй наступить на черные! — Раздался взрыв хохота и звучные хлопки ладоней. Да, они действительно умели веселиться.

Я опустился на скамейку перед своим шкафчиком и разделся. На дне шкафчика валялась куча грязных сырых маек, гетр, трусов, несколько старых планов игр и полдюжины писем от поклонников. Я выбрал чистую майку, натянул на себя, пересек раздевалку и пошел в массажную.

Глухой рев водоворотов в ваннах, завывающая музыка, доносящаяся из приемника массажиста, то и дело прерываемая треском помех, громкие голоса игроков, что-то кричащих друг другу, и непрерывное движение — сюр в чистом виде, да и только.

Это было место, где гасили одни чувства и возбуждали другие. Комната, в которой почти зримо присутствовали ярость, боль и страх. Физическую боль глушили болеутоляющими средствами, успокаивали наркотиками, а через поры, открывающиеся после разогревания и массажа, выходила ярость. Воздух пульсировал неукротимой человеческой энергией.

Обе ванны были заняты. Я подошел к шкафчику с медикаментами. Он был заперт.

— Эй, Эдди! — позвал я массажиста Эдди Рэнда.

— Ну? — Эдди поднял голову, оторвавшись от наполовину забинтованного голеностопа.

— Мне нужны таблетки, — сказал я. — Кодеин номер четыре.

— Минутку. — Он снова принялся за голеностоп.

— Да брось мне просто ключи, — сказал я.

— На прошлой неделе бросил одному — потом пришлось брать рецепты и заново получать все лекарства.

— Ну-ну. — Я принялся танцевать под песню Лоретты Линн, звучащую из приемника и постоянно прерываемую помехами.

— Классная певица, — сказал я Рэнду, не прекращая танца.

— Кто? — Рэнд вытащил из кармана связку ключей и искал нужный.

Я кивнул в сторону радио. Рэнд покачал головой.

— Мне встречалось немало игроков со странностями, Филип, сказал он, отпирая шкафчик, — но ты, вне всякого сомнения, превосходишь… черт побери, прекрати дурацкую пляску! Сколько тебе?

— Чтобы до воскресенья хватило. Перед игрой я снова к тебе подойду. — Я протянул руку, он положил мне на ладонь пакетик с двадцатью таблетками кодеина номер четыре.

Одна из ванн освободилась. Я положил таблетки на полку, снял майку и опустился в горячую бурлящую воду. Нервные окончания стали понемногу успокаиваться, смягчались растяжения и прочие травмы, давние и недавние, но тупая боль в нижней части спины не уходила.

— Привет, парни! — появился в дверях Конрад Хантер.

Он был владельцем футбольного клуба. Десять лет назад он заплатил за него полмиллиона долларов. Сейчас цена превышала тринадцать миллионов. Штаб-квартира «КРХ Холдинг, Инкорпорейтед» находилась на тринадцатом этаже небоскреба в центре города. Большая цифра «13» на дверях его компании показывала, что Конрад не суеверен. Имея двести миллионов долларов, он мог себе это позволить.

Конрад Хантер относился к своей команде, как к семье. Во время тренировочных сборов пятеро его детей жили на одном этаже с ветеранами команды. После двух лет пребывания в команде игрок автоматически становился членом семьи — но ни одному из игроков, чем-то не угодивших Конраду или кому-то из его детей, не удавалось дотянуть до этого срока. Я заслужил это право несколько лет назад, однако всячески старался не пользоваться семейными привилегиями. Я предпочитал взбираться на этаж выше и жить вместе с новичками, чем рядом с его детьми, страдающими манией величия. Я часто видел, как они подслушивали у дверей, чтобы передать затем новости своему отцу.

Я играл в футбол тогда и там, когда и где этого хотел Конрад Хантер. Это было делом моей жизни. Но порой меня удручала мысль, что дело моей жизни — принадлежать пятидесятилетнему набожному католику и мультимиллионеру, обожающему бродить по раздевалкам.

— Привет, Фил! — Конрад подошел к моей ванне. На нем был белый, без единого пятнышка тренировочный костюм и новые адидасовские кроссовки. — Как спина?

— Отлично, Кон, — ответил я. — Никогда не чувствовал себя лучше.

Он кивнул и несколько раз подпрыгнул на носках.

— Не пробовал такие? — спросил он, показывая на новые кроссовки.

Я покачал головой.

— Подарок Билла Бобертса из «Адидас». — Он сделал несколько боковых движений, проверяя сцепление зелено-белых кроссовок с полом. — Легкие. Плотно обхватывают ногу. Попробуй как-нибудь.

Я кивнул.

— Ты здорово играл в прошлое воскресенье. Я гордился тобой. Даже сегодня утром, по дороге в церковь, дети говорили о твоем потрясающем перехвате. — Конрад с семьей ежедневно ходил к причастию.

— Эммет звонил сегодня утром из Чикаго, — продолжал Конрад. — По-моему, он собирается жениться.

— Прекрасно, — сказал я. — Прекрасно.

Эммет Джон Хантер был на пятнадцать лет моложе своего брата Конрада. По-отцовски Хантер-старший прощал Хантеру-младшему его промахи, его провалы. Эммет был жирным и неприятным. Его исключали по очереди из каждого колледжа на Среднем Западе.

Наконец ему удалось закончить вечерние курсы по управлению коммерческой деятельностью. В награду за это Конрад назначил Эммета президентом клуба.

— Ты нравишься Эммету, — сказал Хантер. — Да и мы с детьми любим тебя. Почему бы тебе не подумать серьезно о том, чтобы остепениться и все же стать членом нашей семьи?

— Ты хочешь, чтобы я женился на Эммете?

— Боюсь, он слишком влюблен в Джоанну, — засмеялся Конрад. Девушка Эммета нравилась Конраду, и он гордился выбором младшего брата.

— Это чудесная девушка, — продолжал Конрад. — Ты, кажется, знаком с ней?

Я кивнул.

— Она — именно то, что не хватает Эммету, чтобы взяться за ум, — задумчиво сказал он. — Может быть, тогда я перестал бы посылать его на эти идиотские заседания руководства лиги. Пусть помогает мне управлять клубом в Далласе.

Я поднял правую ногу, направил струю воды на подколенное сухожилие, причинявшее мне постоянную боль.

— И тебе бы пора снова подумать о женитьбе, — сказал Хантер, рассеянно проводя пальцем по извилистому шраму на внутренней стороне моего правого колена. — Она была католичкой, не так ли?

— Да, но это…

— У вас был церковный брак?

— Да, но было бы несправедливо винить ее одну. Знаешь, ведь у нас нелегкая жизнь, — сказал я и подумал: откуда ему знать?

— Это не оправдание. Если она была католической веры, то должна была понимать, что брачный обет вечен. Вся эта история очень неприятна. — Взгляд Конрада упал на белую морщинистую линию, проходящую от моей правой икры через лодыжку до ступни. — Как твой голеностоп?

— Лучше быть не может! — соврал я. — Поразительно, но я чувствую себя гораздо лучше, чем когда впервые вышел на футбольное поле.

— Рад, очень рад. — Его глаза внимательно, ничего не упуская, осмотрели мое обнаженное тело. — Не забудь серьезно подумать о моем предложении. Я ничего не обещаю, но для хорошего парня место в семье найдется.

Я опустил ногу в воду, подальше от его любопытного взгляда.

— Ладно. — Он отодвинулся от ванны и потянулся. — Пойду займусь гимнастикой. — Он хлопнул себя по животу обеими руками, повернулся и пересек раздевалку.

Я облегченно вздохнул. За все годы, которые я провел в Далласе, Хантер так и не понял, что я собой представляю.

Конрад Хантер приходил почти на каждую тренировку, пробегал несколько кругов, делал упражнения во время разминки, работал с тяжестями. Затем, стоя у бровки, окруженный помощниками тренера и сотрудниками клуба, он наблюдал за пасами, пробежками, ударами, обсуждая действия отдельных игроков и команды, указывая на ошибки, подбадривая или критикуя игроков и тренеров. Конрад Хантер и его брат Эммет владели 90 процентами акций клуба. Остальные десять процентов делили между собой Б. А. и Клинтон Фут.

Глубоко религиозный человек, Хантер каждый день ходил в церковь Святого Сердца, в двух кварталах от стадиона, и обсуждал с монсиньором Твиллем самые разные вопросы — от спасения души до покупки хорошего защитника. Твилль был приветливым грузным священником лет шестидесяти. Он ездил с командой на каждый матч, и Хантер часто обращался к нему с просьбой «сказать несколько слов для вдохновения игроков независимо от их религиозной принадлежности» перед особо важными играми.

В трудные для команды времена ходили слухи, что отцу Твиллю было нелегко объяснить Господу тонкости эшелонированной атаки.

Я взглянул через пенящуюся воду на ноги, которые только что разглядывал Хантер. Тонкие белые шрамы были едва заметны. Не считая длинного шрама на колене, напоминающего об операции после обширного разрыва связок, вокруг коленной чашечки виднелись три небольших надреза. Они были нужны для того, чтобы легче удалять кусочки суставных хрящей, время от времени отрывающихся под чашечкой. Бежишь на полной скорости и вдруг в коленный сустав попадает кусок хряща размером с монетку в двадцать пять центов — от боли и собственное имя забываешь. К счастью, это случалось во время матчей всего дважды, и мне удавалось выдавить их из сустава прежде, чем кто-то успевал заметить.

Шрам вокруг голеностопа был результатом сложного перелома со смещением кости, произошедшего из-за глупого столкновения со свободным защитником нью-йоркской команды и штангой ворот на стадионе «Янки». Ни защитник, ни штанга не пострадали.

Встав в ванне, я взял полотенце из стопки, лежащей рядом на скамейке. Ноги все еще болели. И то место в нижней части спины, куда врезалось колено линейного защитника, пульсировало острой болью. Придется снова принять кодеин.

Во вторник мы просматривали фильмы, снятые на матче в воскресенье. Сидеть в темном зале на холодном металлическом складном кресле и видеть, как твоя ошибка мелькает на шестифутовом экране вперед, назад, в замедленном темпе и останавливаясь в стоп-кадре, было мучением. Каждый неудачный шаг, падение, упущенный мяч тщательно рассматривались и анализировались. И монотонный голос Б. А. мог самых сильных мужиков превратить в трусов.

— А теперь вот что посмотрим. — Б. А. прокрутил ленту обратно, так что игроки пролетели в воздухе и встали на ноги, образовав нашу наступательную линию, приготовившуюся к схватке.

— Ричардсон, о чем ты думал в этот момент? — Тренер остановил фильм, едва игроки сделали шаг вперед. Томас Ричардсон занимал место получетвертного. Непокорный чернокожий в этом эпизоде заменил Энди Кроуфорда. — И чем ты, интересно, думал?

В темноте раздался нервный смех.

— Да, сэр, — сказал Ричардсон. — Я не был уверен, мне казалось…

— Ты знаешь, что надо делать, когда кажется, — перебил его Б. А. и снова пустил фильм. Ричардсон не понял плана атаки и не успел поставить заслон бегущему крайнему линейному. Главный тренер молча прокрутил эпизод пять раз. Тишина была мучительной.

Мне нечего было беспокоиться в первой половине фильма, потому что меня выпустили на поле только в четвертом периоде.

Б. А. придерживался мнения, что во время просмотра нужно отмечать только ошибки, а «за хорошую игру нам платят». Он также считал, что игроки «должны знать, кто подвел команду» во время матча.

Мой перехват мяча в прыжке прошел почти незамеченным, хотя некоторые из игроков не удержались от вздоха восхищения. Я покоился на облаке удовлетворения собой, фильм почти уже кончился, когда от голоса Б. А. все внутренности у меня свело вдруг.

— Эллиот, — сказал он негромко. — Погляди-ка.

Мы наклонились, готовясь к атаке крылом. Я стоял в двух ярдах от правого края. Мне нужно было поставить заслон крайнему линейному и дать возможность Энди Кроуфорду обойти его с внутренней стороны.

— Ты даешь ему возможность выбрать позицию, — прокомментировал тренер мои перемещения и стойку возле огромного линейного, намеревавшегося достать Энди. Я стоял почти выпрямившись. Это было опасно.

— Видишь, что происходит, когда начинается звездная болезнь, — холодно заметил Б. А.

Я позволил линейному подойти слишком близко, он схватил меня за щитки на плечах и стал толкать перед собой, прикрываясь и ожидая нужного момента, и когда Кроуфорд попытался обойти его, гигант-линейный оторвал меня от земли и телом моим сбил Энди. Это было унизительным зрелищем. Глядя, как противник размахивает мною, словно бейсбольной битой, весь зал покатывался от хохота.

— Я не вижу ничего смешного, — холодный голос Б. А. восстановил тишину. — Подобная глупость может стоить нам чемпионского звания. И десятков тысяч долларов.

Он прокрутил сцену пять раз. Она начала походить на отрывок из балаганного спектакля.

Просмотр фильмов завершился, и в зале зажегся свет.

— Теперь, — Б. А. вышел вперед и повернулся к нам, — внимание! Всем быть на поле в трусах и шлемах. Разминка и силовые упражнения через десять минут. Сталлмон, останься, я хочу поговорить с тобой.

Мы пошли к своим шкафчикам, а Сталлмон, полузащитник, игравший в команде третий год, остался сидеть.

В раздевалке заведующий снаряжением очищал шкафчик Сталлмона. Мы молча переглянулись.

— Карта и сэндвич на дорогу, — пробормотал кто-то едва слышно.

Когда мы вернемся в раздевалку после тренировки, Сталлмона уже не будет.

— Приготовились… Начали! Раз… два… три…

Двадцать лиц налились кровью от напряжения (точнее, девятнадцать — я притворялся). Команда принялась за парные упражнения. Процедура была простой: десять секунд упора или тяги с преодолением сопротивления, чтобы истощить отдельные группы мышц, затем еще десять секунд движений для укрепления мышц. Всего было пятнадцать различных упражнений. Подобная разминка использовалась перед тренировками во многих командах национальной футбольной лиги.

— Восемь… девять… десять… закончили!

Максвелл отпустил канат, и я, изображая, что напрягаюсь изо всех сил, начал проделывать серию движений. Мы с Максвеллом на разминках и тренировках чаще всего были партнерами и давали друг другу возможность сачкануть, лишь делая вид, что затрачиваем огромные усилия.

Раньше Б. А. использовал другую систему разминки и укрепления мышц. Мы работали с тяжестями и глотали кучу разных витаминов и стероидных препаратов для наращивания мышечной массы. Но после того как у двоих игроков обнаружили камни в почках, а третий начал мочиться кровью, тренер отказался от этой системы.

— Следующее положение. Приготовились… Начали! Раз… два… три…

Мы с Максвеллом сдерживали дыхание, отчего кровь приливала к лицам, со стороны казалось, что мы вот-вот лопнем от напряжения. Когда эта часть разминки завершилась, мы даже не вспотели.

Затем были гимнастические упражнения. Затем перебрасывание мячей ногами и несколько ускорений. Тренировка во вторник была короткой. Ее целью было размять и разогреть мышцы после воскресного матча. Завершалась тренировка отработкой пасов и их приемом для защитников и игроков второй линии, тогда как линейные занимались постановкой заслонов. Мне доставляло удовольствие получать пасы, и я до изнеможения работал над пробежками с мячом.

— Прорыв направо. Внутренняя атака. На счет два…

Я подбежал к пятнадцатиярдовой линии, стараясь не смотреть на то место, где мяч должен опуститься мне в руки.

— Четыре, три. — Максвелл называл воображаемое расположение защитной линии.

Я предпочитал широкое поле зрения более быстрому старту с трех точек и стоял выпрямившись.

— Раз… два…

Я сорвался с линии, глядя защитнику прямо в глаза и уклоняясь вправо, стараясь заставить его защищать свою позицию, перемещаясь вместе со мной. Он поддался на мой финт и сделал пару шагов к боковой линии.

Три, четыре, пять шагов. Я продолжал смещаться, он отступал и двигался к краю поля.

Я сделал толчок правой ногой и, без всяких финтов, резко повернулся и проскочил внутрь под углом в сорок пять градусов. Внешний линейный, старающийся закрыть свою зону, промелькнул рядом. Еще четыре шага, и я буду рядом со средним линейным. Я оглянулся, ища мяча — Максвелл уже бросил его, — через мгновение он опустился мне в руки, за целый шаг до линейного, бесполезно размахивающего рукой, поднятой вверх. Черт побери, до чего мне нравится ловить мяч!

— О’кей! — Глаза Максвелла сияли. — Сейчас сделаем шестерку и прорыв в зачетное поле. Прорываемся справа. Правым крылом наружу. На счет раз!

Когда я занял исходную позицию, все тело мое дрожало от нетерпения. Да, в напряжении нервов, сил, воли есть радость, оно может пьянить почище алкоголя и наркотиков.

— Раз! — Опустив голову, я рванулся с линии, слыша только свист воздуха в прорезях шлема. Один шаг… второй… третий… Я снова смещался вправо. На этот раз защитник отступал назад, защищая свою позицию с внутренней стороны и отдавая мне боковую линию.

Еще два шага — и я провел ложный финт, делая вид, что намереваюсь прорываться с внутренней стороны. Защитник сместился внутрь поля и наклонился, готовясь рвануться к мячу.

На третьем шаге я повернул голову и оглянулся, ища мяч. Максвелл поднял его высоко над головой и сделал ложный замах в моем направлении. Мгновенно я оттолкнулся левой и помчался к боковой линии, проскочив мимо защитника, старающегося закрыть мне дорогу по центру.

Три стремительных шага к боковой линии, и я снова оглянулся на Максвелла. Мяч был уже в воздухе, я поднял руки и принял его на кончики пальцев, прижал к боку одной рукой и небрежно пробежал в зачетную зону. Мне хотелось прыгать, колесом ходить от радости. Я уже много лет проделывал это — прорывался в зачетную зону, — но никак не мог привыкнуть, для меня это не становилось обыденным тренировочным упражнением.

Даже в массажной чувство этакой телячьей радости не покидало меня. Я знал, что, как только действие кодеина кончится, снова наступит депрессия. К тому же я вспомнил, что не включен в стартовый состав. Я походил вокруг шкафчика с медикаментами, но он был заперт. Эдди Рэнд наполнял ванну, только что продезинфицированную.

— Ноги?

— И нос, — ответил я.

— Заниматься твоей красотой уже поздно. Забирайся в ванну, погрей ноги в горячей воде минут двадцать, потом двадцать минут контрастной ванны, и, если останется время, я обработаю твое подколенное сухожилие ультразвуком.

— Эдди, у меня болит кисть, когда я делаю вот так. — Я продемонстрировал кольцевое движение кистью. — Иногда очень болит. Что мне делать?

Рэнд внимательно посмотрел, как я вращаю кистью, и нахмурился. Покачал головой.

— Не делай, как ты показал. Лезь в ванну.

Через полтора часа я вышел из массажной. Я чуть не сварился в кипятке, промерз до мозга костей в контрастной ледяной ванне и попал под стерилизующий ультразвук. Все двадцать четыре удовольствия.

Я свернул за угол и вошел в сауну. Все полки маленькой комнатушки со стенами из кедра и температурой в сто двадцать градусов были заняты массивными бело-розовыми потными телами. Я поднял руки и, взмахнув, запел «Благослови вас Господь, веселые господа», делая отчаянные жесты в стиле Фреда Уоринга.

Никто даже не улыбнулся. Я откашлялся и сел на пол около двери. Откинувшись на кедровую стенку, я почувствовал, как обжигающий сухой жар понемногу открывает мои забитые поры. Горячий воздух входил в носовые пазухи, облегчая дыхание. Я сделал несколько глубоких вдохов. Казалось, воздух проникает в легкие и тут же исчезает через открывшиеся поры. Мне не хватало кислорода. Я вцепился зубами в полотенце. Первые минуты в сауне всегда были самыми трудными.

— Мне в голову пришла мысль, — сообщил всем Медоуз. Ему в голову каждую неделю приходила мысль, и она зависела от результатов предыдущей игры и его личных успехов. — Мы слишком мало работаем на тренировках — потому сдыхаем уже в третьем периоде.

Неделей раньше ему пришла мысль, что, наоборот, мы устаем на тренировках и поэтому не выдерживаем до конца игры высокий темп.

— Черт бы тебя побрал, Медоуз, к тебе в башку всегда забираются самые идиотские мысли, — донеслось с верхней полки. Там расположился Тони Дуглас, центральный линейный.

— Нужно сделать по крайней мере десять ускорений для постановки дыхания в конце каждой тренировки, — закончил Медоуз.

— Туфта! — раздраженно отозвался Дуглас.

Наступила тишина. Игроки, исходя потом, о чем-то думали.

Ларри Костелло, который, по словам Б. А., «любил сидеть на скамейке», сидел на нижней полке, подперев голову руками и глядел вниз.

— Что случилось, Ларри, неужели ты превысил вес? — в голосе Дугласа звучало злорадство.

— Да, я превысил долбанный вес! — Костелло был защитником из второго состава. Ему было за тридцать, у него часто болели колени. Поскольку он редко играл по воскресеньям, вынужденный трехдневный отдых приводил к тому, что ему было трудно сохранять предписанный вес.

— И намного?

— На четыре фунта. — В голосе Костелло было отчаяние. Ему приходилось содержать семью — жену и троих детей. Никаких надежд на будущее у него не было, потому что ничего, кроме футбола, он не знал.

— Черт побери, двести долларов!

Костелло ходил в сауну каждый день. При штрафе в пятьдесят долларов за каждый лишний фунт, ему ничего другого не оставалось.

— У меня все рассчитано, — пробормотал Костелло, уставившись в пол. — Я считаю капли, падающие с кончика носа. Сто капель — один фунт веса. Сижу и считаю.

Я встал и бросился в душевую. У меня едва проступил пот. Прохладный душ освежил меня. Одеваясь, я испытывал чувство приятной усталости, всегда приходящее после хорошей нагрузки.

Автомобиль мчался по центральному шоссе, гремела музыка, окна были закрыты, и кондиционер включен на максимальный холод. Казалось, я плыву по направлению к центру Далласа. Был вечерний час пик, и я ехал навстречу потоку машин, мчавшихся на север, в пригород. Мимо проносились сотни, тысячи остекленевших глаз, стиснутых челюстей и рук, сжимающих руль. Они, благодарные, что прошел еще один день и мир не рухнул, торопились домой: выпить мартини, поджарить вырезку на лужайке за домом, накричать на детей, лечь с женой в постель, сделать попытку и потерпеть неудачу, смириться и, отвернувшись, заснуть.

Я кивал головой в такт Мику Джэггеру:

Я сказочно богат и знаменит…

Я мчался к пятьдесят второму этажу небоскреба Хантера, где размещался «Клуб Королевских Рыцарей».

Огромные окна, занимающие все пространство от пола до потолка, делали клуб самым приятным местом в городе для того, чтобы сидеть и пить сколько душе угодно, наслаждаясь панорамой Далласа в вечерний час коктейлей делового мира.

Небоскреб КРХ назывался по имени владельца — Конрада Р. Хантера. В нем размещался штаб корпорации «КРХ Системз Инкорпорейтед», электронной фирмы Хантера, являющейся главным источником его богатства. «Системз Инкорпорейтед» производила истребители и системы наведения реактивных снарядов для министерства обороны и была основным поставщиком вооружения, применявшегося в Юго-Восточной Азии.

Я вошел в лифт, идущий без остановок до последнего этажа. Двое мужчин в одинаковых серых костюмах оборвали разговор и угрюмо молчали в течение всего подъема, так как я напевал про себя и вообще почти непроизвольно старался смягчить напряженку, возникшую почему-то в лифте. Двери лифта раздвинулись, мы вышли в полумрак вестибюля клуба.

— Что будем пить? — бармен, коротко стриженный, в клетчатом жилете, положил передо мной салфетку.

— Пиво.

— «Куэрз»?

— Нет, «Будвайзер».

Я посмотрел в окно на северную часть Далласа. Ландшафт был плоским, без каких-либо заметных топографических отличий, если не считать пары маленьких прудиков, именуемых озерами. Небо было ясным, но пиковый час смог делал панораму города нечеткой, расплывчатой. Темнело, по шоссе тянулись гирлянды фар.

Тут и там в зале клуба стояли группы безупречно одетых, холеных, уверенных в себе мужчин.

— …Я так и сказал мерзавцу: замечу у него хоть грамм, отведу в полицию, — говорил мужчина с седыми бачками, стоявший с тремя своими собеседниками позади меня. — Я поступлю так же, как Джон Готье.

Джон Готье, крупный биржевой маклер, недавно застал свою пятнадцатилетнюю дочь занимающейся любовью и курящей при этом марихуану. Он немедленно отвез ее в психиатрическую лечебницу, где ее подвергли серии электрических шоков. Недавно преуспевающий маклер, как сообщили в местном журнале, с удовлетворением отозвался о результатах лечения, сказал, что его дочь вернулась домой «неузнаваемо тихой».

— А вы знаете, как с ними поступают в Испании?

Услышав знакомый голос, я обернулся, и тут же пожалел об этом.

— Фил Эллиот! — Голос принадлежал Луи Лефлеру, богатому торговцу недвижимостью и близкому другу Конрада Хантера. Я встречался с ним на нескольких ленчах, организованных нашим клубом. — Давай к нам, — пригласил он.

Я повернулся, четверка подошла ближе к бару и окружила меня.

Лефлер представил меня остальным. Я приподнялся со стула, крепко пожал руки. Имена промелькнули мимо моих ушей.

— Так вот, — продолжал Лефлер, — мы с Мартой были в Мадриде месяц назад — хиппи там приговаривают к шести годам тюрьмы за курение марихуаны.

— Я тоже слышал об этом, — подтвердил толстый мужчина с красным лицом, испещренным лопнувшими кровеносными сосудами. — Да, там знают, как с ними обращаться.

— Могут говорить что угодно о Франко, — продолжал толстяк, — но я был там в прошлом году и остался очень доволен. Все дешево. Улицы чистые, и поезда ходят точно по расписанию. Он знает, как держать в руках народ, уж поверьте.

— То же самое говорили о Гитлере, — выпалил я не думая.

— Что? — Толстяк посмотрел на меня в замешательстве. — Да, конечно. Ты прав, он тоже умел делать это. — Его глаза засияли. — Можно говорить о диктаторах что угодно, но порядок они наводить и поддерживать умеют.

— Это уж точно, — кивнул я, подмигивая Лефлеру.

Когда я был еще женат, Лефлер пригласил меня с женой к себе домой на коктейль. Как только мы вошли, Луи протянул нам два коктейля, представил присутствующим и произнес клятву преданности американскому флагу.

В конце нам раздали бумагу и карандаши, попросив назвать всех, кто, по нашему мнению, был коммунистом, употреблял наркотики или просто подозрительно себя вел. Я не решился отдать обратно чистый лист бумаги, поэтому написал имя своей жены.

— А ты что об этом думаешь, Фил? — Мужчина с бачками вопросительно смотрел на меня. Он был похож на рождественского поросенка.

— О чем? — заметив, что мой стакан опустел, я повернулся к бармену. — Еще одно пиво, пожалуйста.

— О смертной казни, — не отставал мужчина с бачками. — Какое у тебя мнение о смертной казни?

— Что-что? — Я слышал его голос совершенно отчетливо, но показалось на мгновение, что он говорит на каком-то другом языке. Должно быть, марихуана тому виной.

— Я говорю о смертной казни тех, кто продает наркотики.

Замечательно! Смертная казнь. Во рту у меня пересохло — когда же он принесет мое пиво? Я оглянулся, но бармена не было.

— Видите ли… я бы не стал приравнивать марихуану к героину… Черт! Неужели я не мог сказать что-нибудь поумней?

Сзади послышались спасительные шаги бармена. Мое пиво. Я взял бокал и выпил половину. Все постепенно становилось на свои места. Я сделал еще глоток и сказал:

— Мне кажется, что смертная казнь — это слишком, независимо от преступления. — Ни к чему не обязывающее и гуманное заявление — им можно гордиться.

— Да, пожалуй, Фил прав, — согласился кто-то.

— Хватит о казни, давайте о футболе, — вмешался краснолицый. — Что твои ребята говорят о предстоящем матче в Нью-Йорке?

— Наверное, выиграем. Хотя загад, как говорится, не богат.

— Мне не забыть, как ты в Нью-Йорке столкнулся со штангой, — сказал мужчина с бачками, кивая головой. — Я думал, ты уже не встанешь.

— Я тоже так думал. Просто уверен был.

Все засмеялись. Меня всегда удивляло, как ведут себя в присутствии известных футболистов бизнесмены, распоряжающиеся миллионами долларов и тысячами человеческих жизней. Они напоминали чем-то молоденьких девушек.

— Да, в прошлом году тебе пришлось несладко.

— Сладкого мне досталось мало и в этом году.

Они снова почему-то рассмеялись — и перешли на мои травмы.

— Скажи, Фил, а что у тебя больше всего болело?

— Геморрой несколько лет назад.

Опять хохот. Да, и я могу веселиться со сливками делового мира Далласа.

— А если серьезно?

— Спина, пожалуй.

— В матче против Кливленда?

— Да, я порвал мышцы и сломал несколько ребер.

— Тебе сломали, — поправил Лефлер.

— Когда болит спина, — заметил мужчина с бачками, — даже на бабу не влезешь. Кто тебе больше нравится, Юнитас или Старр?

— Оба играют здорово. — Сравнивать игроков мне представлялось дурацким занятием.

— Мне Юнитас больше нравится, — сказал Лефлер.

Я дал знак бармену и спросил остальных, не хотят ли они еще. У всех были полные стаканы, поэтому я заказал пиво только себе.

— «Куэрз»? — Новый бармен сменил коротко стриженного.

— Нет. — Я хотел заказать «Будвайзер», но передумал. — «Перлз».

— У нас его нет, — ответил бармен. — Может, «Куэрз»?

— Нет, тогда «Будвайзер». — Я почувствовал укол ностальгии. Легенда Среднего Запада угасала, и вместе с ней наступил конец монополии техасского пива. Все это печально.

— Как вам нравятся мои брюки? — внезапно произнес Луи. Он вышел на середину нашего полукруга и повернулся, демонстрируя их. Такие брюки, сшитые из хлопчатобумажной полосатой ткани, были в моде в Ист-Лэнсинге в конце пятидесятых.

— Здесь, в универмаге Джека, они стоят сорок пять долларов, — продолжал он. — А когда мне приходится бывать в Гонконге, я покупаю их за пятнадцать долларов.

— Когда будешь там в следующий раз, купи мне две пары, — проявил интерес мужчина с бачками.

— Две пары?

— Одну пару, чтобы накласть на нее, а другую, чтобы прикрыть сверху.

Смех. В чувстве здорового бизнесменского юмора, подумал я, им не откажешь.

— Я встретил Конрада в «Уиндвуд Хиллз» в прошлое воскресенье, — сменил тему мужчина с бачками. «Уиндвуд Хиллз» был самым богатым клубом Далласа. Он открылся недавно. Конрад Р. Хантер был одним из основателей. — Он пробовал новые клюшки для гольфа, ожидая партнеров.

— Да, мы играли с ним в прошлый уик-энд, — сказал Луи. — С нами был Чарли Стаффорд. Он завел старика Кона на пятой лунке, и тот загнал свой мяч в воду.

Взрыв хохота.

Я извинился и вышел. Стоя перед черным писсуаром с позолоченной арматурой, я разглядывал роскошный, как дворец, сортир, с кранами, покрытыми накладным золотом, огромными дверями ручной работы и настенными панелями из ореха.

Сзади ко мне неслышно подкрался крохотный чернокожий и стал энергично смахивать щеткой пылинки с моих плеч. Не обращая на него внимания, я продолжал осмотр туалета. «Да, — думал я, — в галерею ходить не надо». Прямо над писсуаром на ореховой панели было нацарапано: «Конрад Хантер — козел!»

Было уже пятнадцать минут восьмого, когда я выехал на шоссе, направляясь к Джоанне. По радио передавали последние известия. Один из жителей Далласа был признан невиновным в убийстве шестнадцатилетнего юноши, забравшегося в его гараж за инструментами, — он дважды выстрелил юноше в голову и ушел, оставив труп. Начальник городской полиции предупредил, что в тех районах, где преступность особенно высока, полиция будет применять оружие «более активно». За последние 24 часа в городе было совершено двенадцать вооруженных ограблений.

Я проехал мимо «Норд Даллас Тауэрз». Окна десятого этажа были освещены. Там просматривали фильмы о нью-йоркской команде и разрабатывали стратегию игры, готовясь к воскресенью.

В кабинете Клинтона Фута горел свет. Главный менеджер тоже работал допоздна. Я вспомнил разговор в его кабинете. В конце марта пришло письмо (на бланке, начинающемся словами «Уважаемый игрок!»), извещающее меня о том, что срок моего контракта истек и клуб намеревается его продлить. Я тоже ответил на бланке и тут же был вызван по телефону в «Норд Даллас Тауэрз». Кабинет Клинтона, пахнущий свежей краской, был расположен на углу здания. Одна стена была завешена огромной фотографией билета на финал Суперкубка. Мебель была из нержавеющей стали. На кофейном столике лежал полный набор футбольных программ за прошлый год.

Когда секретарша впустила меня в кабинет, Клинтон говорил по телефону. Жестом он пригласил меня сесть, продолжая разговор.

— Нет. Нет. Ни в коем случае. — Он постукивал по полу ногой. Клинтон проводил в кабинете много времени и часто прибегал к допингу, которым снабжал его врач клуба. То, как часто стучала его нога, было верным признаком, что таблетки действовали. — Нет. Нет. — Он бросил трубку и взял со стола лист бумаги. Это было мое письмо на бланке.

— Перед тем как перейдем к делу, скажи, зачем ты прислал этот дурацкий бланк?

Напечатанный на ротаторе бланк начинался словами «Уважаемый менеджер!»

— Вы прислали мне бланк. Можно было просто позвонить по телефону.

— Слишком у меня много дел, чтобы думать об этакой ерунде. — Он смял мое письмо и бросил в корзину.

Я не предполагал, что бланк так его рассердит. И уж никак не хотелось пропускать мяч в свои ворота накануне важных для меня переговоров.

Переговоры с Клинтоном всегда были исключительно трудными по трем причинам. Во-первых, ему принадлежала часть акций клуба, и он получал процент от прибыли. То есть часть денег, сэкономленных Клинтоном на заработке игроков, поступала в его карман. Во-вторых, Клинтон никогда не говорил игрокам правду по поводу их положения в клубе — он считал, что игроку не нужно знать больше, чем требуется для успешной игры в ближайшем матче. И в-третьих, Клинтон был непревзойденным мастером наводить тень на плетень.

Переговоры об условиях контракта были неприятным и бесчестным делом. В них не было правил, ход переговоров разительно менялся в зависимости от того, с кем они велись.

— Ну что ж, Фил, — Клинтон смотрел на записи в блокноте. Затем он положил его на стол и посмотрел мне прямо в глаза. Человек, славящийся умением извлекать миллионные прибыли чуть ли не из воздуха, собирался надуть дурака на несколько жалких тысяч. — Сколько ты хочешь получить?

— Видите ли, Клинтон… — У меня сел голос, я беспокойно заерзал в кресле. Откашлявшись, я начал снова: — Видите ли, в прошлом сезоне я был в стартовом составе. Мы заняли первое место в лиге, я сделал тридцать перехватов, так что…

— Из них только два закончились прорывами в зачетную зону. — Я был уверен, что он не забудет об этом. Его глаза были прикованы к блокноту.

— Совершенно верно, — ответил я, — но двадцать из тридцати привели к пасам, завершившимся заносами в зону, поэтому…

— Я вижу, ты потратил немало времени, чтобы вызубрить статистику своих успехов. — С отвращением он взглянул на меня и вернулся к блокноту. Что-то записал. Я слышал стук его ступни по полу. Казалось, удары стали сильней. — Итак… — Клинтон всегда говорил твердым размеренным голосом, каждое слово у него было тщательно отобрано и четко произнесено. — Сколько же ты хочешь?

Я хотел двадцать пять тысяч долларов. В обзоре, составленном по поручению Ассоциации профессиональных футболистов, говорилось, что средний заработок крайнего форварда, входящего в стартовый состав, был двадцать пять тысяч в год. Я начну с этой цифры, сброшу пять тысяч на счет моей недостаточной популярности и скупости Клинтона, и мы сойдемся на двадцати тысячах. Мне это казалось справедливым. Билли Гилл получал двадцать четыре пятьсот, а я доказал, еще до травмы, что играю лучше.

— Двадцать пять тысяч.

Клинтон рассмеялся мне прямо в лицо.

— Исключено.

— Что вы хотите этим сказать?

— Хочу сказать, — он провел пальцем по полям своего блокнота, палец остановился на чем-то, и губы Клинтона вытянулись в кривой безобразной ухмылке, — что ты не стоишь этого.

Что-то было здесь не чисто. Я попробовал собраться с мыслями. Гриффит Ли, негр из Грэмблинга только он был реальным претендентом на мое место в стартовом составе. Однако в стартовом составе уже были Делма Хадл в полузащите и Фримэн Вашингтон во второй защитной линии. Вряд ли тренер решится ввести еще одного негра — разве что выдающегося. А Гриффит Ли явно не подходил под это определение. Значит, опасность исходила не отсюда.

— Вы платили этому молокососу из Нью-Мехико тридцать пять тысяч, а он даже не попал в команду. — Я знал, что это было плохим доводом.

— Заработки других игроков не имеют к тебе никакого отношения. — Нога застучала еще громче. Господи, неужели врач сунул ему пятнадцатимиллиграммовую таблетку! Вот тогда мне действительно не повезло. Я раздумал ссылаться на Гилла, получающего двадцать четыре пятьсот. — Да и не можем мы платить тебе двадцать пять тысяч. На жалованье игроков выделяется определенная сумма, и я не имею права выходить за ее пределы.

Я не знал, что ответить на это. Конкуренция. Игроки должны отталкивать друг друга локтями, чтобы урвать кусок пожирнее. Я сидел сбитый с толку и не знал, что делать дальше.

— Тогда, Клинтон… сколько вы можете платить?

Главный менеджер и ответственный за кадры внимательно просматривал записи в блокноте. Он делал вид, что ведет тщательные подсчеты. Наконец он выпрямился и откашлялся.

— Тринадцать тысяч.

Мое сердце остановилось.

— Побойтесь Бога, Клинтон! Вы платили мне одиннадцать тысяч только за то, что я сидел на скамейке запасных. И теперь собираетесь платить игроку основного состава в команде, завоевавшей чемпионское звание, всего на две тысячи больше?

— Ты не стоишь больше тринадцати. К тому же, если прибавить за переигровки и за победу в лиге…

— Но, Клинтон, средний заработок игрока основного состава двадцать пять тысяч долларов.

— Не верь тому, что пишут в газетах. А если это и так, игроки, получающие столько, имели первоначальные контракты на гораздо большую сумму, чем у тебя.

— Вы хотите сказать, что мой заработок зависит от суммы контракта, подписанного мной еще в колледже?

— Естественно. Я не могу выходить за пределы бюджета. Так что твой заработок я мог бы повысить только за счет твоих товарищей по команде. Справедливо это будет, по-твоему? А? И только из-за того, что тебе не хватило ума подписать свой первый контракт на большую сумму.

Когда меня приглашали в команду, переговоры велись по телефону. Я был восемнадцатым в списке новичков и согласился подписать контракт после того, как Клинтон дал мне слово, что Даллас подписывает контракты еще только с тремя молодыми ресиверами. А в тренировочный лагерь приехало девятнадцать крайних. Однако Клинтон тут же указал мне на то, что только трое из них белые. Логика у него всегда была железобетонной.

— Черт возьми, Клинтон, я стою больше тринадцати тысяч. Ведь я в стартовом составе.

— Это еще не факт. — Он снова посмотрел в блокнот. Что все это значит? Ведь я доказал, что я лучше Гилла. Заменить меня Гриффитом Ли они не решатся, иначе в команде будет три негра, принимающих пасы, а это для Далласа слишком много. — Б. А. думает Гилла поставить вместо тебя в стартовый состав. Он хочет сперва проверить, как ты чувствуешь себя после травмы.

Мне показалось, что рушится потолок. Я был в стартовом составе! Я начинал все игры! Они не могут, не имеют права усадить меня на скамейку! Или имеют? Я потерял самообладание.

— Мое колено в полном порядке, спросите у врача. — Голос у меня дрожал, срывался. — Я не буду играть за гроши. Обменяйте меня.

— Сомневаюсь, что за тебя много дадут. Только что была операция…

— Хорошо. — Самообладание начало возвращаться ко мне. — А если я не буду подписывать контракт, приеду в лагерь и все увидят, что нога в полном порядке? Тогда и обсудим условия контракта. — Я знал, что Гилл хуже меня. А поставить Ли на место крайнего никто не решится.

— Ты стоишь не больше тринадцати тысяч. — Он снова посмотрел в блокнот. — Я мог вы повысить эту сумму, если контракт будет заключен на три года.

— На сколько?

И снова взгляд в блокнот.

— Боюсь, что Конрад сдерет с меня шкуру, но я рискну дать тебе шестнадцать тысяч в год, если ты подпишешь контракт на три года.

— Но средний заработок выше на девять тысяч, Клинтон!

— Твое дело, — он равнодушно пожал плечами. — Решай быстрей, у меня много дел. — Он взглянул на часы и начал приводить стол в порядок.

— Я отказываюсь. Можете ставить Гилла на место крайнего. И не поеду в лагерь.

— Штраф — сто долларов в день, — напомнил Клинтон. — Твое письменное обязательство сохраняет силу. Клуб имеет право выбора. Я мог бы заставить тебя играть за девяносто процентов той суммы, которую тебе платили в прошлом году. И не думай, что найдешь себе посредника. С посредниками я дел не имею. — Он закрыл блокнот и постучал им по столу. — Я уже обсудил с Б. А. условия твоего контракта, и он согласен со мной. Ты переоцениваешь себя.

— Я не буду подписывать. — Я встал и пошел к двери. Голос Клинтона остановил меня в дверях.

— Фил, — сказал он, улыбаясь и опуская блокнот в ящик стола. — Лично я ничего против тебя не имею…

Клинтон больше не звонил мне. Перед тренировочными сборами мне позвонил Билл Нидхэм, управляющий делами клуба.

— Мне нужно знать, понадобится ли тебе билет на самолет. Завтра вылет.

— Я не лечу.

В трубке послышался голос Б. А.

— Фил, это Б. А. Меня не интересуют твои разногласия с Клинтоном. Это ваши дела. Я никогда в них не вмешиваюсь. Если удастся выбить из него больше денег — честь тебе и хвала. Но я жду тебя в лагере, и тебе придется платить сто долларов за каждый пропущенный день. На твоем месте я бы не терял времени.

На следующий день я прибыл в лагерь. Вечером я подписал контракт сроком на три года с основной суммой годового заработка в пятнадцать тысяч плюс тысяча в случае включения в основной состав. Узнал бы мир, как мне хотелось напиться!

Я ехал в тишине, и меня не оставляло чувство, что я что-то забыл.

— Я ждала тебя и не одевалась, — сказала Джоанна, открывая дверь.

— Ты уверена, что по телевидению нет ничего интересного? — Я прошел мимо нее к лестнице из кованого железа, ведущей наверх, в спальню.

Познавать Джоанну было не просто, но интересно, каждый раз она показывала нечто новое. При ее росте за метр восемьдесят и вообще крупном сложении приходилось соблюдать осторожность в маневрах на постели. У нее была отменная фигура, просто слишком большая. Вдобавок ее густые каштановые волосы ниже пояса — нам то и дело приходилось из них выпутываться. Не раз, осуществляя очередную ее фантазию, на которые она была горазда, я вдруг вскакивал или падал с кровати, испуганный ее воплем, — но оказывалось, что я просто прижал коленом ее распущенные волосы. Мне вспоминались слова врача команды, говорившего, что растущие параметры и скорость футболистов обгоняли способность суставов противостоять возникающим перегрузкам. Это относилось и к нам с Джоанной. Она неистовствовала, а я даже в самые пиковые мгновения не мог забыть о профессии, о контракте, и как бы со стороны следил за тем, чтобы наша борьба противоположностей не привела к вывиху или серьезному растяжению. Я не мог забыть, как в первую же нашу ночь Джоанна сломала мне ребро.

Поднявшись в спальню, она сбросила халат и улеглась на кровать. Покрывало было уже снято; простыни были ярко-желтого цвета с огромными белыми цветами, наволочки — белые, с желтыми цветами. Ее голова покоилась на подушке в середине маргаритки; нос, подбородок и скулы подчеркивали идеальную форму выразительного и удивительно тонкого лица. Глаза ее под густыми бровями были подобны темным глубоким озерам. Косметикой Джоанна не слишком увлекалась, но у нее всегда были чудесные духи, запах которых отбивал у меня желание думать о чем бы то ни было постороннем.

— Не обижай меня, — скулил я, залезая в постель. — Меня так легко обидеть.

— Бедняжка.

— Можешь поздравить меня. — Джоанна курила, а я рассматривал синяк на бедре, появившийся неизвестно откуда. — Я официально обручилась.

— Мне уже сказали, — ответил я, морщась. — Ты сделала мне больно.

Не обращая на меня внимания, она подняла левую руку, стала разглядывать безымянный палец.

— В четверг мы собираемся за обручальным кольцом к Нойману.

Джоанна встречалась с Эмметом уже два года. Замужество не было ее главной целью, но предложение Эммета она приняла.

Три года тому назад Джоанна переехала в Даллас из Дентона, где училась в Северотехасском университете, а туда в свое время попала, убежав от тупости жизни в Чилдрессе, маленьком городке на равнине западного Техаса, славившемся хлопком и отсутствием дождей.

Эммет уже давно содержал ее, хотя Джоанна продолжала работать в авиакомпании и каждый месяц клала в банк всю свою зарплату.

— Что ж, поздравляю, — сказал я. — И когда?

— Ну, не раньше чем через несколько месяцев. Я сказала ему, что хочу оставить за собой квартиру, чтобы оставаться независимой. Он согласился.

— Ну и дурак, — заметил я, кашлянув, потянулся и сел, опершись о спинку кровати.

Окно в спальне было во всю стену, и я смотрел на небоскреб Конрада Хантера. Северная и южная стороны здания были усеяны рядами электрических ламп, посылавших обращения к горожанам. Сегодня горели двадцатиэтажные буквы «ВП» (военнопленные). Буквы этой рекламной компании охватили весь Даллас — «Помощь соотечественникам, проливающим кровь в Юго-Восточной Азии». Война для далласцев занимала по своему значению третье место — после матча Техаса с Оклахомой и приобретения Хантером еще одного белого защитника.

Я громко рассмеялся.

— Ты что? — спросила Джоанна.

— Видишь небоскреб Хантера? Посмотри на буквы.

— Ну и?

— Большинство военнопленных — летчики, верно?

— По-видимому.

— А тебе не кажется это странным? Ведь если бы Хантер не занимался производством систем наведения, эти «ВП» не были бы «ВП». Я вижу, ты не понимаешь космического значения всего этого.

Джоанна посмотрела на меня с недоумением и покачала головой.

— Понимаешь, Конрад и его партнеры хотят договориться о поставке продуктов и подарков этим же военнопленным. Неужели тебе не кажется это странным, даже несколько абсурдным.

— С ума сойти. — Она зевнула, встала и голой пошла к серванту, куда был встроен стереопроигрыватель и где хранились пластинки. Поставила «Милая на родео», и комната наполнилась голосом Боба Дилана.

Забравшись обратно в постель, она наклонилась и поцеловала меня в низ живота.

— Устал, бедняжка, — сказала. — Ну, отдохни еще чуть-чуть. Как прошла тренировка? — спросила она, откинувшись. Джоанна была единственным человеком в мире, перед которым я мог исповедоваться.

— Как всегда, — ответил я. — А Б. А. снова меня вызывал. И состоялся еще один из наших классических разговоров. Он посоветовал мне привыкать сидеть на скамье запасных. Представляешь?

В тот период жизни, когда большинство мужчин делает себе карьеру, моя, казалось, стремительно летела в тупик.

Но все приводит в тупик. К этому выводу я пришел однажды в воскресенье, лежа около зачетной линии с переломанной правой ногой. Торчали из кожи обломки костей, гетра на глазах краснела от крови. И я понял, что успех — дело субъективное, тогда как неуспех — самая что ни на есть объективная реальность, с которой не поспоришь. У меня в жизни были успехи. Но все они оказывались пустыми и недолгими.

— Я соскучилась, — прошептала Джоанна, поднимаясь на четвереньки. — А он? — Она поцеловала меня так, как только она одна умела. — Он тоже соскучился уже. Знаешь, я тут недавно видела один любопытный фильм… Подожди, не торопись. Ложись туда головой. Ты ни с кем так не пробовал?..

Потом мы долго лежали, тупо глядя в потолок.

— Почему бы тебе не бросить футбол? — Голос Джоанны прозвучал настолько обыденно, что показался мне оскорбительным.

— А что еще я умею делать? Даже в постели ты меня всему учишь. Футбол — это единственное, что у меня получается, и, черт побери, я горжусь, что умею играть в футбол! — Я взглянул на свое правое колено, испещренное шрамами. — И Гилл ничуть не лучше меня. Просто здоровее.

— Давай выпьем что-нибудь. — Джоанна встала, накинула на себя голубой махровый халат, едва прикрывший ее широкие круглые бедра.

— Ты иди, я сейчас спущусь, — сказал я.

Я снова вытянул перед собой руки и внимательно осмотрел их. Поднял руки над головой и принял воображаемый пас. Повернулся к углу поля и опередил Эддерли по пути к зачетной зоне — все в замедленном темпе, как в кино. Швырнув мяч за спину, в руки судье, я направился к скамейке команды. Натягивая джинсы, я все еще слышал рев трибун. Хромая, я пошел вниз по лестнице. Нога по-прежнему болела.

Среда

— …этот старый мерзавец, Джонни Риверс… — Часы автоматически включили радио. Шла программа «Час дяди Билли Банка», в которой вели беседу девяностолетний фермер дядя Билли Банк и его племянник Карл; обоих персонажей играл местный диск-жокей Карл Джоунз.

— В рот тебе кило печенья, Билли. — Я сунул руку под кровать, где стояло радио, и выключил его. Год тому назад я познакомился с Карлом Джоунзом. Он оказался отчаянным болельщиком и превозносил меня до небес. Джоунз со своей женой Донной Мэй пришли в ресторан «Каса Домингес», где Томас Ричардсон, я и наши девушки наслаждались мексиканской кухней. Я представил Джоунзов остальным, и Карл с женой присоединились к нам.

Донна Мэй родилась в богатой семье в Джексоне, штат Миссисипи, и была рада знакомству с Томасом, который раньше жил в Геттисберге.

— Вы только подумайте, приехать из Джексона в Даллас, — ворковала она, голос у нее был высоким и приторным, как патока, — и сидеть с нигрой из моего родного штата — фантастика!

Я заказал еще вина, налил бокал и запил им пару пирожков. Мне запомнились глаза Ричардсона, наполненные отчаянием. А Донна Мэй не умолкала, уверяя всех, что никаких предрассудков по отношению к неграм и вообще цветным у нее нет и она запросто может сидеть с ними за одним столом.

— Надеюсь, правда, — с улыбкой добавила она, — что моя старенькая бабушка никогда об этом не узнает.

— Ты знаешь, Донна Мэй, — сказала наконец девушка Ричардсона, высокая блондинка, стюардесса на линии Даллас — Хьюстон, — а вот я лично совсем не люблю сидеть с нигерами за одним столом. — Она наклонилась и сказала тише, но все слышали. — Но обожаю лежать с ними в одной постели — они меня с ума сводят своими мужскими достоинствами. Ты много потеряешь, если не попробуешь.

Лицо Донны Мэй побагровело, она откинулась назад. Казалось, невидимые руки схватили ее за горло и медленно душат. Она попыталась вскочить и ударилась коленом о край стола. Карл вынес ее из ресторана на руках.

— В рот тебе кило печенья, Билли, — повторил я. — Тебе и лошади, на которой ты приехал.

Я попробовал вылезти из кровати, но острая боль, пронзившая ноги и спину, приковала меня.

— О, черт, — простонал я.

Обычно я просыпался от боли несколько раз за ночь. Но вчера Джоанна меня так измочалила и я так набрался, что спал до утра, не меняя положения. И теперь сам себе напоминал мокрую кожу, высохшую на солнце. Голову будто в тиски зажали. Скатившись с кровати, я пошел, хромая, в ванную и включил горячую воду.

Джоанна вошла, держа в руке чашку кофе и утреннюю газету.

— Здесь статья о тебе, — сказала она. — Они называют тебя шутом команды.

— Интересно, найдется ли для меня помещение в Кантоне? Величайший шут профессионального футбола, Дик Буткус и я. В зале славы, рядом с обладателями призов за справедливую игру.

Я просмотрел газету. Ее первая страница была куда интереснее спортивного раздела. Она напоминала военную сводку. «ПО МНЕНИЮ ЦРУ, ВЬЕТКОНГ МОЖЕТ ОСТАВИТЬ США В ДУРАКАХ» — гласил огромный заголовок передовой статьи. Но действия вьетнамцев мне казались вполне логичными. Две другие статьи были посвящены триумфам техасского правосудия. Заголовок первой из них сообщал о приговоре к тюремному заключению на несколько сот лет за хранение марихуаны. Во втором говорилось об условном приговоре сроком на семь лет, вынесенном агенту Федерального бюро наркотиков за похищение, изнасилование и жестокое убийство двадцатилетней стюардессы в присутствии свидетелей.

Американская Богиня правосудия в действии.

Я бросил газету на пол и уставился в потолок.

— О семье мексиканцев, которых перестреляла по недоразумению полиция, ты прочитал? — Джоанна сидела на унитазе, держа в руке стакан овощного сока — любимого своего утреннего напитка, и, наклонившись, читала газету. — Они даже не знали английского языка и не могли ничего объяснить.

— Всех насмерть?

— Некоторых ранили.

— Больно им, наверно, было. — Я откинулся назад и погрузился в воду, из которой теперь высовывались только мои глаза и нос. Пульсирующая боль несколько утихла от горячей воды, но железный обруч продолжал стягивать мне череп. Внезапно вспыхнула боль за левым глазом — и я выпрямился в ванне. Вода перехлестнула через край.

— Эй! — Джоанна вскочила.

— Извини. — Я отбросил мокрые волосы со лба.

— Почему ты никогда не стрижешься?

— У меня слишком болит голова. — Я осторожно потер больное место на лбу. Казалось, костные ткани поражены злокачественной опухолью. — Послушай, чем ты меня долбанула вчера? — спросил я, вылезая из ванны.

— Бедный крошка! — Присев на корточки, Джоанна обняла меня за бедра и поцеловала. — Что ты хочешь на завтрак? Меня?

— Ты кого спрашиваешь. — Я взял полотенце и стал энергично растираться. — Его?

— Вас обоих, — сказала Джоанна, подняв глаза. — Я ем шоколадный пудинг.

— А как относительно яичницы с ветчиной?

— Нет ветчины.

— А просто яйца?

— И их нет.

— Жареный хлеб?

— Нет масла.

— Ну ладно, — сдался я. — Съем пудинг.

— У меня только одна порция, но я отдам вам половину, если он еще разок…

— Нет-нет, я лучше уж выпью кофе. А зачем ты меня спрашивала?

— Не могла же я выпроводить вас голодными. — Она засмеялась, как радостный колокольчик. — Вы же работали.

— Черт побери! — я засмеялся вместе с Джоанной, несмотря на свою торжественную клятву не улыбаться до полудня, а по дождливым дням не смеяться совсем.

Было 9.15 утра. У меня еще было время заехать домой за пальто. Еще чашка кофе и сигарета с марихуаной — и мне хватит сил выбраться из квартиры Джоанны.

Утро было серым, пасмурным. Шел дождь. Порывы ветра пронизывали меня до костей. В такой день приятно ехать на лошади, завернувшись в теплый макинтош, надвинув шляпу на прищуренные глаза и уткнув нос в шерстяной шарф.

Выехав на шоссе, ведущее на запад к Северному Далласу, я включил радио.

— …И я сказал Кону, — донесся скрипучий голос дяди Билли, — дай мне поговорить с ребятами… они не пожалеют сил для старого Билли. Я доведу их до Суперкубка… — Нажатием пальца я прервал дядю Билли и сунул кассету в плэйер.

Автомобиль взлетел на пригорок и передо мной открылся горизонт; над головой мчались кучи серых облаков. За ними, где-то над Форт-Уэртом, нависала черная масса туч. Надвигался сокрушительный ливень.

Выехав на платное шоссе, я тут же увеличил скорость до ста двадцати километров. Я подвергал себя риску из-за скрытых радаров и утреннего часа пик. Впрочем, транспорт пугал меня больше, чем полицейские локаторы. Водители из Далласа — странный народ. Избалованные широкими ровными автострадами и убежденные, что умение водить машину автоматически дается каждому, у кого хватает на нее денег, они врезаются друг в друга с потрясающей регулярностью. Несмотря на все мои страхи, музыка, льющаяся из динамиков и шелест покрышек по мокрому асфальту, оказали гипнотическое действие, и я чуть не врезался в ворота, где взималась плата за проезд по шоссе. Марихуана расслабила мои мышцы, усилила головную боль и одновременно я почувствовал усталость.

Дверь моего дома была распахнута. Я решил, что пришла уборщица или ее распахнул ветер. Оказалось, ни то ни другое. В доме все было перевернуто. Мебель опрокинута, и содержимое ящиков выброшено на пол. Я попытался выяснить, что украдено, и не смог, потому что не знал, что и где у меня лежало. Спальня выглядела еще хуже, хотя все дорогие вещи — телевизор, фотоаппараты, стереоаппаратура и охотничьи ружья — были на месте. С туалетного столика исчезло двадцать долларов. Итак, меня ограбили на двадцать долларов. Привести квартиру в порядок обойдется мне куда дороже. Я решил не вызывать полицию, чтобы случайно обнаруженный детективами окурок марихуаны не превратил мой дом в преступление века. Мне уже виделись газетные заголовки: «НАРКОМАН-ФУТБОЛИСТ ПРИГОВОРЕН К КАЗНИ НА ЭЛЕКТРИЧЕСКОМ СТУЛЕ!»

Я махнул рукой на царящий беспорядок и пошел в чуланчик за своей дубленкой. Вытащив дубленку и снова вернувшись в спальню, я до смерти напугал Джонни, приходящую уборщицу.

— А-а-а! — Она только что вошла в комнату и мое внезапное появление из чулана ужасно напугало ее. Выпученные от страха белки глаз на пурпурно-черном лице и пальцы, прижатые к изломанному криком рту, напоминали карикатуру.

— Черт побери, Джонни, не смей так вопить! — крикнул я, тоже перепуганный.

— Но, мистер Фил, вы напугали бедную Джонни до середины будущей недели. — Она прижала руку к сердцу. — Я увидела этот беспорядок и не знала, что и подумать.

— Меня ограбили.

— Вас что?

— Ограбили. Ограбили. Ну, обворовали.

Она медленно кивнула головой, всё еще не понимая.

— Боюсь, что это имеет какое-то отношение к мистеру Джону Дэвиду.

— А что случилось с Джоном Дэвидом?

— Он умер.

Джон Дэвид был моим ручным вороном. Мне подарил его Дон Вилли Диммитт, один из легендарных Диммиттов Техасского университета. Джонни, из какого-то причудливого уважения, всегда называла его «Мистер Джон Дэвид».

— Умер! — Джон Дэвид всегда казался мне бессмертным. Однажды вечером, после дня, полного неудач, завершившегося пятью бутылками дешевого сотерна в «Королевских Рыцарях», я вернулся домой и в ярости разрядил тридцатизарядный карабин в свой темный двор, случайно разнеся в щепки деревянную клетку Джона Дэвида. Я был уверен, что больше не увижу его. Однако рано утром он отомстил мне громким карканьем, подняв меня со дна чудовищного похмелья. С этого утра я перестал его кормить — для его же блага, — надеясь, что он вернется к своим диким сородичам. Однако, подобно всем воронам, он проявил невероятную способность копаться в помойках и почти каждым вечером, когда я открывал заднюю дверь, он тут же входил со двора, держа в клюве целую куриную ногу, печенье или несколько ломтиков жареного картофеля. Я не мог понять, где он их находил.

— Как это произошло? — спросил я у Джонни.

— Не знаю, мистер Фил, клянусь вам. — Она говорила быстро, вращая широко раскрытыми глазами. — Я была в доме, убирала вашу постель, и вдруг услышала ужасный клекот. Я выбежала во двор, и там лежал мистер Джон Дэвид, мертвый. — Она остановилась на мгновение и поджала губы. — Наверно, он упал с гаража и сломал себе шею. Священник полагает, что он покончил с собой. С животными это случается.

— Да, наверно, это было самоубийство, — согласился я. Вполне возможно, так оно и было.

— И мы похоронили его в цветочной клумбе.

Я подошел к окну и заглянул во двор. В свежевскопанную землю рядом с некрашеным штакетником был воткнут крест, сделанный из проволочной вешалки. Мне стало стыдно за свое отношение к Джону Дэвиду.

Снова повернувшись к Джонни, я впервые обратил внимание на то, что у нее в руках был огромный магнитофон марки «Уолленсак».

— Что это у тебя, Джонни?

— Я, сестра и священник записали песню. Сестра играет на пианино.

Священник сидел в «кадиллаке» выпуска 1963 года, стоящем рядом с домом. Всякий раз, когда Джонни приезжала убирать у меня, он подвозил ее. Но, несмотря на это, я подозревал, что Джонни не слишком заботилась о том, чтобы попасть в рай.

Она принимала активное участие в жизни евангелической церкви в Южном Далласе — и часто за мой счет. Работала она у меня чуть больше года и успела за это время похоронить большую часть ближайших родственников, чуть ли не каждую неделю отмечала религиозные праздники, о которых я никогда не слышал. Она уговорила меня регулярно снабжать ее как моими фотографиями, так и снимками моих партнеров по команде. Подделывая затем на них автографы, она продавала фотографии по доллару за штуку в женском туалете местного ночного клуба.

— Сядьте на минуту и послушайте, мистер Фил. — Она пригласила меня в гостиную.

— Послушай, Джонни, мне нужно… — Я последовал за ней, пытаясь возразить.

— Всего минутку. — Ее глаза стали печальными и умоляющими.

— Ну ладно, Джонни, только недолго. Мне нужно убраться здесь и ехать на тренировку.

— Не беспокойтесь, мистер Фил, Джонни сделает все для своего мальчика.

Я поднял подушки с пола, уложил их на диван и улегся поудобнее. Посмотрел в окно. В машине сидел священник, крупный мужчина килограммов на сто двадцать, и курил сигару. Окна «кадиллака» были закрыты, и мотор работал на холостом ходу. Небо темнело.

— Я послала эту песню дяде Билли, — сообщила она, нажимая на клавишу магнитофона.

Мистер Фил Эллиот — хороший человек,

Никому он плохого не делает…

— Джонни, черт побери, что это значит? — Я выпрямился. Был отчетливо слышен густой бас священника.

Да, никому ничего плохого…

— Ш-ш-ш, — Джонни прижала палец к губам, укоризненно глядя на меня.

Мистер Фил Эллиот — чистый человек

Не подается городским соблазнам…

— …собла-а-азнам! — Громкий вопль принадлежал сестре Джонни.

— Да, она действительно высоко берет.

— Черт побери, Джонни, ты… — Я начал подниматься с дивана.

— Ш-ш-ш…

Да, сэр, он достойный человек

И никогда не грешит против Господа,

Никогда… не-е… греши-и-ит…

Сестра Джонни начала изо всех сил лупить по клавишам.

— Последний раз говорю, Джонни, прекрати немедленно. — Я направился к магнитофону. — Я запрещаю посылать эту галиматью на радиостанцию.

— Я уже послала. — Она успела к «Уолленсаку» раньше меня.

— Уже послала копию дяде Билли Банку… он всегда о вас говорит.

Я понял, что все мои возражения бесполезны, и с трудом подавил улыбку.

— Ладно, Джонни, мне нужно ехать. Убери как следует, хорошо? Я тебе заплачу. — Максвелл утверждал, что я переплачиваю Джонни, но, в конце концов, она была у меня единственной уборщицей. — И вот что, Джонни, спасибо тебе за то, что ты похоронила Джона Дэвида.

Я повернулся и пошел к выходу, думая уже только о предстоящей тренировке.

— Если не успею закончить сегодня — приду завтра, — крикнула она вдогонку. — У нас в церкви готовится…

— Хорошо, Джонни, хорошо. — Я махнул рукой, не останавливаясь, и направился к машине.

Небо было совсем черным. Падали редкие крупные капли дождя. Когда я выехал на шоссе, дождь лил уже как из ведра.

Я ехал осторожно, не больше восьмидесяти километров в час. Джон Дэвид скончался. С горечью и стыдом я вспоминал о той безумной ночи, когда чуть его не убил. Тогда была кульминация недели, начавшейся с того, что меня посадили на скамейку запасных, и закончившейся исчезновением бухгалтера, занимавшегося уплатой моих налогов и прихватившего с собой все квитанции за три года и восемь тысяч долларов моих денег. Бедняга Джон Дэвид, он был верен мне в самые трудные времена. Он понимал меня, как я сам себя не понимаю. Потому что был умнее меня раз в двадцать.

Простившись с Джоном Дэвидом, я стал думать об ограблении. Из гаража и раньше исчезали вещи, в этом не было ничего удивительного — район, где я жил, не принадлежал к самым тихим и респектабельным. Рядом с моим домом выросли десятки новых зданий, и количество преступлений возросло. Так что не жаловаться нужно, рассудил я, а судьбу благодарить, что меня еще не изнасиловали.

Проблески красных огней вернули мое внимание к дороге. Ветер утих, однако дождь шел с неослабевающей силой. Автомобили, мчавшиеся на юг, сбавляли скорость, но не останавливались. Две крайние полосы, ближе к обочине, занимал древний черный пикап «шевроле», развернувшийся поперек шоссе. Его задняя ось переломилась пополам. Полицейские машины стояли впереди и позади неподвижного пикапа, вращающиеся красные проблесковые маяки рассекали дождевые струи. У заднего борта «шевроле» стоял седой негр в полосатом комбинезоне, промокшем насквозь. Он разговаривал с полицейским. Двое других полицейских регулировали движение. Негр выглядел несчастным. Он вез на рынок собранный урожай, и теперь его кукуруза, баклажаны, помидоры были рассыпаны по всему шоссе. Проезжая мимо, водители смотрели на беднягу, по губам их бродила едва заметная улыбка. А выбравшись на простор автострады, они снова нажимали изо всех сил на акселераторы, думая лишь о том, как наверстать время, которое, как известно, деньги.

— Итак, мы раздаем вам схемы ввода мяча. Особое внимание игрокам специальных линий. — Б. А. заговорил, едва успев пересечь порог аудитории. — Бадди еще раз повторит распределение обязанностей.

— Так, ребята! — Бадди Уилкс встал перед игроками. — Надеюсь, в этом матче вы не будете стесняться. — Визг мела по доске заставил меня вспомнить о хирургической пиле.

— Проклятье! — Мел сломался, Бадди швырнул огрызок на пол. На лицах игроков появились улыбки. Разъяренный Бадди повернулся к аудитории, ткнул в нас для большей убедительности Дрожащим пальцем. — Пишите! — потребовал он. — Контратаки противника на прошлой неделе были в среднем пять и четыре десятых ярда вблизи нашей зачетной линии и девять и шесть десятых — на их половине. С такой защитой вам не видать первого места как своих ушей!

Бадди был честолюбивым профессионалом в прошлом и не раз признавался лучшим защитником лиги. По его мнению, должность главного тренера была бы достойным завершением спортивной карьеры — и жизни. Пять лет тому назад он был назначен тренером защитной линии нашей команды, и с тех пор его движение по нисходящей не прекращалось. В настоящее время он был тренером специальных линий и отвечал за сбор статистических данных. Три года назад Б. А. подготовил анкету для того, чтобы выяснить причину последних неудач команды. В тридцати из тридцати пяти розданных анкет Бадди был назван главной причиной неудачных выступлений. Несколько игроков, включая меня, не поверили заверениям тренера в анонимности анкеты и отказались участвовать. После окончания сезона три игрока были неожиданно отчислены из команды, а Бадди получил первое понижение. Оказалось, приложенные к анкетам конверты были помечены наколотыми на них точками.

— Вы увидите, — продолжал Бадди, сжимая руки в кулаки и снова разжимая их, — что я сперва перечислил их способы перехвата наших вводов мяча в игру, а не наоборот, как мы это делаем обычно. И могу объяснить почему. Их команда одна из самых лучших в лиге по контратакам после передач ногами. И если вы не будете готовы к этому, они запрыгнут вам в глотку и выбегут через… — Игроки, притворяясь испуганными, вскрикивали полушепотом: «Ой, мама!»

— Ребята! — Лицо Бадди было малиновым. Он не любил, когда его не принимали всерьез. — Вам все равно придется все это выучить, потому что в пятницу у нас будет письменный тест.

Из глубины зала донеслись стоны и хихиканье. Бадди уставился на лежащие перед ним бумаги, пытаясь сдержаться. Его руки дрожали.

— У меня все, Б. А. — голос Бадди выдавал его ярость. — Этим парням просто не хочется выиграть. — Он повернулся и пошел на свое место.

— Надеюсь, вы будете все это знать назубок. — Б. А. вышел вперед, понимая, что разволновавшийся Бадди не сможет закончить. — С этим все.

Игроки защитных линий перешли в другую комнату. Нападающие остались, чтобы выслушать наставления Б. А.

Он роздал нам листы бумаги.

— Я хочу кое-что прочитать вам. — Голос Б. А. был серьезным. — Мне кажется, это важно.

— Без уверенности в себе нет победы… — Тихим, но сильным голосом он произносил ритмические фразы. — Если вам кажется, что близко поражение, вы уже проиграли…

В трудные для нас времена Б. А. вырезал это из каталога какой-то фирмы, торгующей спортивным снаряжением, отдал перепечатать и велел наклеить на первую страницу в тетради каждого из игроков.

Я оглянулся. Несколько игроков хмурились, стараясь скрыть усмешку. Большинство смотрели в свои тетради отсутствующим взглядом или постукивали карандашами по столу в такт какому-то скрытому внутреннему ритму.

— …А главное — воля и вера в победу. — Б. А. замолчал.

— Надеюсь, что вы, ребята, понимаете смысл этих слов, — сказал он, помолчав. Его глаза, казалось, подернулись какой-то странной пеленой.

— Оно означает, что ты, старикан, медленно, но верно выживаешь из ума, — прошептал Сэт Максвелл, сидевший позади меня. Я закашлялся, стараясь подавить смех.

— Вы все, ребята, талантливые, вы великие игроки, иначе вас не было бы здесь, — продолжал Б. А. — Разница между хорошим и великим совсем невелика. — Он поднял вверх руку с прижатыми друг к другу большим и указательным пальцами. — И эта разница исходит вот отсюда. — Он постучал себя по правому виску.

— А я думал, что она исходит от всех этих таблеток, которыми нас пичкают, — продолжал свой комментарий Максвелл едва слышным голосом. Я снова закашлялся. Если я не выдержу напряжения, переполняющего комнату, мне не удастся укротить смех в течение нескольких минут. Я кашлянул еще раз и попытался взять себя в руки.

— Ты простудился, Эллиот, или что-нибудь еще? — Голос Б. А. заставил меня задрожать. Несмотря на страх, мгновенно охвативший меня, я все еще был на грани истерического смеха.

— Нет, сэр, — ответил я, раздувая ноздри. Я провел рукой по лицу, чтобы скрыть ухмылку. — Что-то в горле запершило. Извините. — Я снова прочистил горло, глядя в сторону.

— Тебе это все нужней, чем кому бы то ни было.

Все еще лил дождь, когда мы вышли, сели в автобус и поехали на тренировку в соседний спортивный центр, чтобы размяться на баскетбольной площадке. Недостаточные ее размеры заставили нас ограничиться работой в три четверти скорости и исключали контактную борьбу.

Схема пасов для игры в Нью-Йорке состояла из обычных прорывов по боковой линии и поворотов внутрь поля, за исключением прорыва крайних форвардов вдоль боевой линии с последующим получением паса и резким броском направо.

Пас отдавался на небольшое расстояние после коротких атак на оборону, состоящую из линейных и защитников второй линии. Потеряв ориентировку в новой для меня обстановке, я не заметил адресованного мне низкого паса и принял мяч на самые кончики пальцев. Раздался громкий, глухой удар, и моя рука онемела. Я понял, что выбил себе пальцы. Посмотрев на правую руку, я увидел, что безымянный палец и мизинец торчат перпендикулярно остальным. Затем руку пронзила боль.

— Черт побери… черт побери, — завопил я, обращаясь к Джону Вильсону, игравшему на месте свободного защитника. — Дерни быстро за них, дерни…

Мое лицо исказилось от боли, по щекам текли слезы. Вильсон схватил пальцы и потянул изо всей силы. Раздался щелчок, и острая боль сменилась тупой пульсирующей.

— Черт побери… проклятье! — Я энергично махал рукой, направляясь к центру поля.

Массажист перехватил меня по дороге и сжал больную руку.

— Какой?

— А ты сам не видишь?

Поврежденные пальцы уже распухли и были вдвое толще остальных. Массажист достал рулон липкой ленты телесного цвета и прибинтовал оба пальца к среднему.

— Как сейчас?

Я попытался согнуть пальцы. Можно терпеть. Я кивнул и снова вступил в игру.

— Вот к чему приводит рассеянность! — крикнул Б. А. с трибуны. Я помахал в его сторону распухшими пальцами и пожал плечами. Он улыбнулся и что-то сказал Бадди Уилксу.

— Потребуй другой мяч, — с улыбкой порекомендовал Энди Кроуфорд, когда я присоединился к остальным игрокам. — И принимай мяч не кончиками пальцев, а на ладони.

— И тебе того же. — Я сделал неприличный жест средним пальцем в его сторону. При забинтованных вместе пальцах этот жест больше походил на приветствие бойскаутов.

— Хорош! — Максвелл глянул в сторону трибуны, где сидели тренеры. — Маневр справа. Крылом к линии и затем к центру. На счет два. — Приняв стартовое положение, он посмотрел на меня. — Можешь играть?

Я кивнул.

— Хорошо, на этот раз постарайся не упустить мяч.

Я рванулся вперед, затем повернул вправо и оглянулся. Мяч, описывая плавную дугу, летел ко мне. В матче или на тренировке на стадионе этот пас был бы легко перехвачен. Крайний защитник прыгнул вверх, в последний момент пропустил мяч и дал возможность мне получить пас. Я уже вытянул руки, принимая его, когда центральный линейный Тони Дуглас ударил меня локтем в горло. Я перевернулся в воздухе и ударился об пол затылком. В глазах потемнело.

Я задыхался. Я не решался открыть глаза, опасаясь, что глазные яблоки выпадут из глазниц. Когда наконец я пришел в себя, рядом стоял массажист, Б. А. перенес тренировку на другую половину поля.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Эдди Рэнд, протягивая мне руку.

— Вроде ничего, — ответил я, стараясь проглотить слюну. Комок, застрявший в горле, уменьшился до размеров домино, все как будто было на месте и было даже не очень больно. Я был смущен и рассержен. Схватив протянутую руку Рэнда, я встал и направился, хромая, к сиденьям на трибуне.

— Фил, — крикнул Б. А., сидящий на несколько рядов выше меня. — Вот это была группировка!

Мне не оставалось ничего другого, как рассмеяться.

Тренировка на этот раз была короткой, и таблетки кодеина, принятой мною перед инструктажем, оказалось достаточно. По пути к своему шкафчику я заметил, как Джо-Боб Уилльямс засовывает живую лягушку в шлем, принадлежащий чернокожему линейному, Монро Уайту. Монро не выносил склизких, чешуйчатых, ползающих тварей не меньше, чем я боялся пауков.

Я влез в ванну и одновременно опустил травмированную руку в ледяную воду. И хотя тупая боль достигала плеча, это была незначительная травма. Никаких оснований для беспокойства. И все-таки было больно.

Через полчаса я пошел в душевую, наскоро помылся, оделся и уже был у выхода, когда Монро Уайт швырнул в Джо-Боба своим шлемом.

— Черт бы тебя побрал, Уилльямс! — кричал разъяренный Монро. — Недоносок вонючий! — Он стоял, выпрямившись во весь свой двухметровый рост, его могучее стотридцатикилограммовое черное тело блестело от пота. Упершись одной рукой в бедро, второй он размахивал перед лицом Джо-Боба, который выглядел как-то странно растерянным. Два гиганта стояли, молча глядя друг на друга. Раздавленная лягушка валялась на полу.

Наконец Монро махнул рукой, плюнул и повернулся к своему шкафчику. Джо-Боб направился в массажную. Я вышел наружу.

Дождь прекратился. Несколько игроков, белых и черных, собрались у «корветта» Джона Уилсона, пили пиво из коробки со льдом, которую он возил в багажнике, шутили и смеялись. Меня согрела дружеская атмосфера, столь редкая, и я был расстроен, когда пиво кончилось. С Максвеллом, Кроуфордом, Ричардсоном, Следжем и Уилсоном мы договорились встретиться вечером в Рок-Сити, в дискотеке в Западном Далласе.

Максвелл готовился к выступлению на банкете в Ассоциации молодых христиан и попросил у меня сигарету с марихуаной.

Я заглянул в бардачок. Запас марихуаны подходил к концу. Я протянул пару сигарет Максвеллу.

— Увидимся в дискотеке, — кивнул он и пошел к своему голубому «кадиллаку».

Я решил съездить к Харвею, купить еще травки и пополнить свои знания в области антикультуры.

Харвей Ле Рой Белдинг был преподавателем психологии в Южном методистском университете. После того как его отстранили от преподавания за участие в запрещенных демонстрациях, дом Харвея, расположенный в квартале богемы Далласа, превратился в место сборищ левой молодежи.

Когда я впервые встретился с Харви, я был единственным игроком в команде, за исключением, может быть, нескольких чернокожих, курившим марихуану. Однако каждый год команда пополнялась новичками, многие из которых пристрастились к наркотикам еще в средней школе. Марихуана настолько распространилась среди игроков лиги, что ее официальные представители отказались от преследования виновных. Отдел внутренней безопасности лиги прибегал к помощи бывших агентов ФБР, работавших в контакте с федеральными учреждениями и полицией штатов для того, чтобы не допустить утечки информации в прессу и скандала. Несмотря на это, немало беспечных или просто неудачливых игроков арестовывали за употребление наркотиков. В этом случае лига категорически отрицала, что ей было известно о преступных действиях игроков. У нас курение марихуаны раскололо команду на два противоборствующих лагеря. Все, без исключения, игроки прибегали к наркотикам, однако такие, как Джо-Боб и Медоуз, поглощавшие допинг в огромном количестве, резко выступали против травки. Главным для них было то, что марихуана запрещена законом. Их рассуждения о том, что курение марихуаны пагубно влияет на мозг и толкает к более сильнодействующим наркотикам, сошли на нет, когда я привез летом в лагерь полторы сотни таблеток амилнитрита. Поскольку ами можно было приобрести вполне законно и в любой форме без рецепта, Джо-Боб, Дуглас и несколько других игроков всюду носили с собой ингаляторы. Бывали случаи, когда на вечернем инструктаже вдруг сзади раздавался громкий протяжный вздох и — тяжелый удар. Б. А. делал вид, что ничего не произошло, но все знали, что это Джо-Боб или Медоуз, выведенный из строя солидной дозой, долбанулся лицом о стол. Шея и уши становились ярко-малиновыми, а гигантское тело сотрясалось в приступах безумного хохота, вызванного излишком кислорода.

Но марихуану они не признавали, а как только амилнитрит стал продаваться строго по рецептам, они перестали признавать и его. Так что теперь приходилось опасаться всех игроков, не курящих травку, — они могли пойти к Б. А. или Конраду, а те жестоко карали игроков, употребляющих марихуану. Наказание, естественно, зависело от ценности игрока для клуба.

По пути к Харви я слушал радио. Прошлым вечером были совершены вооруженные нападения на три супермаркета. Четырехлетняя девочка была случайно убита человеком, стрелявшим из винтовки в юношу, которого он заподозрил в воровстве. Полицейский, одетый в штатское, застрелил молодого человека с длинной прической, делавшего «неприличные и подозрительные жесты». Жертвой оказался механик из соседнего гаража, направлявшийся домой после работы.

Наконец, управляющий магазином нанес торговавшемуся с ним по поводу ящика пива клиенту тяжелое ножевое ранение в живот. Но клиенту все же в последний момент удалось в упор застрелить управляющего. Слушать новости спорта и сводку погоды мне расхотелось.

Харви сидел в гостиной, читая журнал «Роллинг Стоунз».

— А это ты, Филип. — Харви встал с дивана. Его глаза светились. Мы пожали руки. — Хочешь? — На его раскрытой ладони лежали три белые капсулы.

— Почем?

— Бесплатно. Бери.

— Возьму парочку про запас.

— Бери все. — Он положил капсулы мне в руку.

— Спасибо, Харви. Можно позвонить?

— Давай. Я приглушу магнитофон.

Я набрал телефон Джоанны. Она подняла трубку после третьего звонка.

— Привет, — произнес я.

— А, здравствуй. Как прошел день?

— Как обычно. Кто-то перевернул все у меня в доме и украл двадцать долларов. А так ничего особенного. — Я поднял травмированную руку и пошевелил пальцами. Они все еще были прибинтованы друг к другу. — А у тебя как?

— Звонил Эммет. Он прилетает из Чикаго поздно вечером. Приедет около полуночи. Ты не хочешь заглянуть ко мне до этого?

— Я сейчас у Харви. Не стоит, пожалуй. Он может прилететь и раньше. Зачем рисковать? Завтра я позвоню тебе.

— Джоанна? — спросил Харви. Мы с Джоанной не раз проводили время в его спальне.

— Да. — Я сунул руку в карман и достал белые капсулы, обдумывая преимущества временного безумия. Приняв решение, я быстро проглотил все три и запил их водой из-под крана.

— Сейчас проверим благодать, нисходящую на нас в виде белых кристаллов в оболочке из желатина, — сказал я, вытирая рукавом губы.

Через несколько минут меня затошнило, накатила волна усталости. Захотелось лечь, и я пошел в спальню.

Лежа на диване, я продолжал бороться с приступами рвоты. Я чувствовал себя ужасно. Приступ за приступом сотрясали тело, голову разрывала боль. Когда я закрыл глаза, вспышки ярчайшего желтого света начали появляться и проскакивать одна за другой, совершенно меня ослепляя. Я вскочил, побежал к унитазу, как заправский спринтер. Ноги не слушались, и глаза я открыть не решался, на ощупь достиг цели. А минут десять спустя, когда я вышел из туалета, боль, не оставлявшая меня много дней, много лет, с тех пор, как я стал играть в футбол, исчезла. Я будто заново родился.

Я поднял руки, с интересом стал рассматривать каждый палец, складки на сгибах. От пальцев исходила энергия, они светились. Это были мои руки, часть моего существа. Раньше они казались мне чужими, подобно ногам: всего лишь инструменты, служившие моей голове. Теперь же я весь был мозгом, мыслил всем своим телом. Годы травм, переломов, вывихов и растяжений остались где-то далеко.

Я чувствовал свою мощь и начал двигаться из головы через шею, плечи и руки по направлению к своим отдаленным ногам. Я проник в туловище, бедра и наконец добрался до ступней. Уже много лет мне не приходилось бывать в ногах, и они немного болели. Чтобы легче было дышать, я снял ботинки.

Свет из коридора казался необычно ярким и резким, все вокруг было четким и прозрачным. Поток неисчерпаемой энергии проносился через меня. Я был погружен в стремительно мчащуюся реку, увлекающую меня вперед. Я чувствовал, как Земля несется через пространство — со скоростью в триста тысяч километров в секунду. Я был светом.

Звуки чьих-то шагов заставили меня очнуться. Я сел. Это был Харви.

— А, ты здесь, — заметил он, сжимая правой рукой фаянсовую кружку с кофе. — Я думал, ты ушел.

— Я уходил. Только что вернулся, — ответил я, натягивая ботинки.

В соседней комнате зазвонил телефон. Это был Максвелл.

— Фил, слушай, — быстро заговорил он. — Я задержался тут в Ассоциации молодых христиан с одним парнем. Я не смогу приехать в Рок-Сити. Извини. — В голосе Максвелла звучала напряженность.

— А, хорошо. Отлично. — Я кивнул телефону.

— Погоди, не клади трубку. Давай встретимся завтра в восемь в раздевалке. Погреемся в сауне. — Он вдргу заговорил шепотом. — Слушай, я хочу что-то рассказать тебе. Ты не поверишь.

— Хорошо. — Я быстро повесил трубку. Я не любил говорить, не видя лица собеседника.

Я не знал, что делать дальше. Немного подождав, я вышел из кухни и направился в спальню Харви. Достав пакет с марихуаной — один из шести, лежавших в тумбочке рядом с кроватью, — я положил на тумбочку десять долларов и спустился вниз.

Харви лежал на полу с закрытыми глазами. Огромные динамики были прижаты к его ушам. Джордж Хариссон пел «Боже, я тебя люблю». Я махнул рукой в сторону ничего не видящего Харви и вышел на улицу.

Как только я открыл дверь машины, сразу заметил, что в ней кто-то побывал. Бардачок был открыт и внутри все перевернуто. Я заглянул внутрь. Вроде ничего не пропало. Я сунул туда новый запас и закрыл крышку.

Я не заметил, как добрался до дома, где провел со своей бывшей женой месяцы короткой и бурной семейной жизни. Вскоре после того как мы переехали сюда, я вернулся с банкета, на который меня пригласили выступить за двадцать пять долларов. Банкет закончился необычно рано, и в полумраке над диваном в гостиной я прежде всего увидел задранные к потолку, на широченных черных плечах лежащие белые ноги, а потом уж разглядел и свою жену, едва заметную под распростершейся на ней громадной лоснящейся голой массой Джо-Боба Уилльямса и услышал протяжный стон, которого никогда не удостаивался. С тех пор я испытывал к Джо-Бобу чувство благодарности — наряду с другими теплыми чувствами — за то, что он предоставил мне неоспоримую причину для развода.

Потом выяснилось, что Джо-Боб был лишь одним из многих партнеров по команде, прошедших через постель моей жены. Большинство были женаты и имели детей. Одностороннее урегулирование развода позволило избежать шумного судебного процесса и нарушило план Клинтона Фута обменять меня с командой Лос-Анджелеса. Но я остался без денег.

Позднее я начал подозревать даже Максвелла, однако старался избегать этой темы, ибо знал, что результатом может стать мой переезд по крайней мере в Лос-Анджелес и даже в Питтсбург. Она заявила судье, что я — гомосексуалист. Вполне возможно, теперь меня трудно чем-либо удивить.

Первый приступ блаженства, вызванного допингом, улетучился. Я сидел в автомобиле, глядя на поля и домики, проносящиеся мимо окон. Внезапно передо мной возникло здание Рок-Сити. Интересно, как я попал сюда?

— Они уже приехали, мистер Эллиот. — Чернокожий швейцар предупредительно раскрыл дверь. Я вошел в фойе.

Крупный мужчина с прилизанными волосами и дряблой кожей на белом лице распахнул мне навстречу руки. Пластырь телесного цвета, приклеенный на подбородке, не мог скрыть огромного фурункула.

— Фил… Фил, бэби… Добро пожаловать. Я — Тони, — продолжал он, — Тони Перелли. Мы встречались в Лас-Вегасе. Работаю здесь распорядителем.

Я сделал шаг назад. Попытка улыбнуться не удалась. Отозвалась только половина лица.

— Они все в зале, — сказал он, хватая меня за руку и энергично пожимая ее. — Сколько, по-твоему, мы выиграем у Нью-Йорка?

Я выдернул руку, криво улыбнулся и направился мимо него к двери, ведущей в темноту зала.

— Сколько очков… — звучал сзади, утихая, его голос.

Представление еще не началось. Свет на сцене и в зале был выключен, и кромешная темнота нарушалась только огоньками свечей на столах. Я узнал смех, доносящийся от столика рядом с маленькой сценой, и пошел туда. Через несколько секунд я уже сидел рядом с Энди Кроуфордом и его «ДАЙ ИМ КАК СЛЕДУЕТ» — невестой Сьюзан Бринкерман.

Я различал и другие знакомые лица за столом. Кларидж и Фрэн, рыжеволосая стюардесса из «Техас интернейшнл», с которой он часто встречался. Стив Петерсон, биржевой маклер, безжалостно униженный Джо-Бобом на вечеринке у Энди, сидел на противоположном конце стола, окруженный двумя очень красивыми девушками. Я напряженно улыбнулся, опустил голову и молчал, ожидая, когда внимание, привлеченное моим появлением, обратится куда-нибудь еще.

Откинувшись в кресле, я оглянулся вокруг. На большинстве женских лиц, за исключением белокурой подруги Ричардсона, так напугавшей Донну Мэй Джоунз в «Каса Домингес», было выражение страха или по крайней мере боязливого ожидания. Кларидж, без сомнения, наглотался таблеток; его резкие, отрывистые движения и непрерывная болтовня казались почти безумными, вдобавок он много пил. Энди был уже пьян в стельку, и Сьюзан поглядывала на него с тревогой. Петерсон выглядел просто сумасшедшим.

— Выпьем за моих друзей! — Кларидж вскочил и махнул рукой в сторону бара. — И дайте пить нашим коням. — К столу поспешила официантка и начала записывать заказы. Я попросил принести мне кока-колу.

— Кока-колу? Кока-колу? — завопил Кларидж. На его лице расплылась широкая улыбка. Он ткнул пальцем в мою сторону и оглянулся по сторонам. — Этот парень — наркоман! Слышите — наркоман. Он сумасшедший!

Я заерзал в кресле, стараясь съехать пониже.

— Берегитесь! — Кларидж залез под стол. — У него топор. Он — ритуальный убийца! — Звуки его голоса, доносящегося из-под стола, показались мне невероятно смешными, и я захихикал. Все остальные молча переглянулись.

К счастью, над сценой вспыхнул свет и невидимый голос с техасским гнусавым выговором произнес:

— Единственный чистокровный индеец рок-н-ролла, маленький Ричард!

Под звуки музыки крошечный занавес распахнулся. За белым роялем на сцене сидел Гайавата из Гарлема. Он был великолепен в своем костюме из белой оленьей кожи, украшенной бисером. Его лоб пересекала кожаная повязка с воткнутым пером. Глаза и губы Ричарда были очерчены карандашом для бровей, что придавало его лицу и гримасам несколько кошмарное выражение.

Кларидж выглянул из-под стола, повертел головой, изучая лица собравшихся друзей. Внезапно он вскочил на ноги и издал пронзительный вопль. Маленький Ричард повернулся к Клариджу и вяло махнул ему рукой. Кларидж издал новый вопль. Присутствующие, за исключением девушки Клариджа, Фрэн, расхохотались. Фрэн потянула Клариджа за рукав.

Ричард начал играть старую песню Хэнка Уильямся в новой аранжировке. В этот момент двери распахнулись, и в зал вошли Боб Бодроу и Шарлотта Энн Каулдер. Мой взгляд не отрывался от них, пока они не сели за маленький столик в углу. Направленные на девушку телепатические волны заставили ее наконец поднять глаза. Она улыбнулась мне.

Ричард закончил мелодию бравурным проигрышем. Все зааплодировали, топая ногами от восторга. Кларидж издал очередной пронзительный вопль. Как только занавес закрылся, Стив Петерсон покинул своих спутниц и сел рядом с Клариджем. Обняв его за плечо, Петерсон начал шептать что-то ему на ухо. Пока они беседовали, склонившись друг к другу, Кроуфорд заказал всем по рюмке и начал сосать свой мизинец. Когда мизинец достаточно намок от слюней, Кроуфорд извлек его изо рта и внимательно осмотрел. Затем наклонился через стол и воткнул мизинец в ухо Петерсона.

— Мокрый Вилли! — Кроуфорд с Клариджем разразились кудахтающим смехом. Женщины с отвращением смотрели на слюну, капающую из уха Петерсона.

— Черт побери, Энди! — воскликнул Петерсон, вытирая пострадавшее ухо. — Не смей больше! — Он чуть не плакал.

Ричардсон со своей девушкой поднялись из-за стола, сказав, что им нужно успеть в клуб в Южном Далласе, и исчезли.

— Мокрый Вилли! — внезапно завопил Кларидж, втыкая слюнявый палец в ухо Кроуфорда.

Кроуфорд сидел, повернувшись к кому-то, и не успел увернуться. Содержимое его стакана вылилось на Сьюзан Бринкерман, сидевшую рядом.

— О-о-о! — Девушка вскочила и начала вытирать свою юбку. — Энди, смотри, что ты наделал!

— Пошла ты… — Кроуфорд выругался, наклонился и сунул в ухо свой палец, очищая слуховой канал от слюней. Его лицо неузнаваемо исказилось.

— Что ты сказал? — спросила она дрожащим голосом.

— Я сказал, — заговорил Кроуфорд, медленно и отчетливо выговаривая каждое слово, не отрывая взгляда от ее лица, — пошла ты на…

Она коротко вскрикнула. Королева красоты Южного методистского университета, воспитанная в богатой семье, Сьюзан вскочила и попыталась бежать, но пальцы Кроуфорда стиснули ее шею.

Девушка послушно опустилась в кресло, закрыв глаза. Пальцы Кроуфорда все еще стискивали ее шею. По-видимому, ей было очень больно, но она молчала. Как только Энди отпустил ее, Сьюзан закрыла лицо руками и зарыдала.

Бедная девушка, подумал я. Наконец-то она познакомилась с настоящим Энди «ДАЙ ИМ КАК СЛЕДУЕТ».

Я ждал, что кто-нибудь попытается успокоить рыдающую девушку. Никто не сдвинулся с места.

Кларидж поднял свой пустой стакан и издал вопль. Кроуфорд последовал его примеру.

— Проклятые суки! — вопил Кларидж. Оба захохотали.

Официантка принесла полные стаканы, и все, за исключением рыдающей девушки и меня, продолжали веселиться как ни в чем не бывало.

Вставая из-за стола, я заметил, как Кроуфорд сунул в рот палец и внимательно разглядывает Клариджа. Я даже не повернулся, когда донесшийся сзади шум обозначил появление третьего, но наверняка не последнего «Мокрого Вилли».

Столик, за которым сидели Шарлотта Каулдер и Бодроу, находился у стенки. Рядом стоял пустой стул; я повернул его и сел, опершись локтями о спинку. Бодроу был счастлив.

— Привет, Фил, как жизнь? — Его жирное лицо просияло.

— Спасибо, все в порядке, — спокойно ответил я, стараясь не обращать внимания на чудовищные формы его лица, возникающие в моем воображении.

— Крошка, — сказал Бодроу, делая жест в мою сторону. — Это Фил Эванс.

— Эллиот. — Я поднял вверх два пальца и помахал ими. — Эллиот.

— Что? — Бодроу сконфузился. — Ну, конечно. Господи, о чем я думаю — Фил Эллиот. Он играет в футбол.

На губах Шарлотты появилась едва заметная улыбка.

— Я подошел, чтобы пригласить вас за наш стол, — солгал я, показывая в сторону все нарастающего шума перед сценой.

— Отличная мысль. — Бодроу схватил свой стакан и встал. — Мне нужно поговорить с Энди относительно продажи акций. — Он сделал шаг, повернулся и посмотрел на Шарлотту. — Ты идешь?

— Да, я пойду.

— Конечно… конечно, — добавил я. — Мы сейчас.

— Хорошо. — Бодроу направился к сцене. Полы его пиджака откинулись, и я заметил металлический отблеск револьвера, торчащего из-за пояса его красных брюк.

— Почему ты встречаешься с этим подонком? — Я знал, что мои глаза блестят.

— Вряд ли можно отнести меня к членам королевской семьи.

— Я знаю. Я знаю. — Бодроу подошел к столу и пожал руки. — По крайней мере, остальные не носят оружия. У него есть разрешение?

— Да. Его отец жертвует крупные суммы на избирательную кампанию шерифа. Шериф назначил Боба своим помощником.

От стола донесся взрыв хохота и звон бьющегося стекла.

— Что там происходит?

— «Мокрый Вилли».

— Что?

— «Мокрый Вилли», — объяснил я. — Они облизывают пальцы и суют их затем в уши друг другу. Это испытание. Нечто вроде поединка.

Шарлотта сморщила нос в гримасе отвращения и сделала жест, как будто ее тошнит.

— Противно, — сказала она.

— Люди двадцатого века. — Я пожал плечами.

Я посмотрел ей в глаза. Казалось, она испытывает весьма смешанные чувства по отношению ко мне.

— Ты меня боишься? — спросил я, следя за выражением ее лица.

— Нет, — быстро ответила она. Но глаза говорили о другом, и она опустила взгляд. Наступила неловкая тишина. Наконец она снова заговорила.

— Да, боюсь, — сказала она. — Ты подумаешь, что это глупо. — Она посмотрела мне прямо в глаза. — Но с момента нашей первой встречи меня не оставляет странное предчувствие.

— С вечеринки у Энди?

— Нет-нет, гораздо раньше — более шести месяцев назад, здесь.

Я с трудом мог бы вспомнить и то, что было сегодня утром.

— Ты был с Жанет Саймонс, — продолжала она. — С вами был Чак Берри, а ты ходил на костылях.

Образ Жанет Саймонс возник в моем воображении с болезненной четкостью.

— Она лесбиянка, — сказал я.

— Да, я знаю.

— Тогда почему же никто не сказал мне об этом? Я думал, что месячные у нее затянулись на полтора месяца.

Грохот, донесшийся со стороны сцены, привлек наше внимание. Алан Кларидж вскочил на сцену, опрокинув микрофон, и начал поспешно снимать с себя брюки.

Когда официанты побежали к извивающемуся на сцене Клариджу, Кроуфорд перехватил ближайшего и ударом в грудь сбил его с ног. Удар отбросил официанта на несколько метров. Упав, он прокатился по полу и застрял в ногах посетителей под одним из столов.

Остальные остановились, когда громадный Кроуфорд встал между ними и эксцентричным стриптизом на сцене.

К этому времени Кларидж снял брюки, трусы и пиджак, начал расстегивать сорочку, свернул ее в комок и бросил. Сорочка попала прямо в лицо Фрэн. Она даже не шелохнулась.

— Фрэн, черт побери, — вопил Кларидж. — Смотри на меня, несчастная проститутка! Ты видишь, какой у меня…

Он спрыгнул со сцены, схватил ее за волосы. Вырываясь, Фрэн рухнула на пол.

Казалось, звуки пощечин оживили застывших официантов, и они бросились на помощь девушке. Кроуфорд схватил первого из них и перебросил его через стол. Взметнувшиеся в воздух ноги официанта ударили в лицо женщину средних лет, сидевшую за соседним столом. Она бесчувственно соскользнула с кресла.

— Господи, — прошептала, поднимаясь, Шарлотта.

Я схватил ее за руку и побежал к двери. Через мгновение мы сидели в моем автомобиле, мчавшемся на север по Гринвилл Авеню.

Наконец Шарлотта нарушила тишину.

— Я должна вернуться. Боб начнет беспокоиться.

— Не тревожься. Приедет полиция, и ему будет не до тебя.

— Их арестуют?

— Вряд ли, — ответил я. — Если только твой друг не откроет пальбу, полицейские увезут их, чтобы успокоить остальных, и отпустят. Если, конечно, женщина не пострадала серьезно. — Я видел, как она головой ударилась о пол.

— Тогда зачем мы убежали? — спросила она, повернувшись ко мне.

— Потому что я «нахожусь под влиянием наркотиков» и имею с собой пакет марихуаны, — ответил я. — Раздеться догола и избить женщину при свидетелях — одно дело. А за наркотики полагается от двух лет до пожизненного заключения. К тому же это был хороший повод, чтобы остаться с тобой наедине.

— А-а. — Она замолчала. Я чувствовал, что она обдумывает ситуацию. — Тогда мне нужно домой.

— А где дом?

— В Лакоте.

— В Лакоте? Но это восемьдесят километров отсюда!

— Тогда отвези меня назад в Рок-Сити.

Через двадцать минут мы ехали на юго-восток по направлению к Лакоте, маленькому техасскому городку, центру одноименного графства.

— Значит, ты из Лакоты? — Я наклонился к ветровому стеклу, стараясь увидеть, откуда возникла яркая голубая вспышка, только что мелькнувшая перед машиной.

— Нет. Мой муж… Два года назад он был убит в Да Нанге, — ответила она на вопрос, который, как она догадалась, возник у меня.

— Сочувствую. — Это было все, что мне пришло в голову.

— Не ври. И не старайся быть вежливым. — Она была права. Казалось, читала мои мысли. — Впрочем, быть вежливым не так уж плохо. Я благодарна тебе. Ему не нравилась война, но он не знал, как выйти из нее.

— А разве кто-нибудь знает? — Я ловко объехал огромного мохнатого зверя, расположившегося на середине шоссе. — Не имеет значения, выживешь ты или нет. Важна только победа. Знаешь, нужно решить, какой лягушкой в каком пруду тебе хочется стать. — Боже, что я говорю! Ну и кайф же я словил! Шарлотта посмотрела на меня с изумлением. — Не смотри на меня, — пожал я плечами. — Я просто болтаю. Произношу слова, не понимая, что они значат.

— И он решил уйти… Написал прошение об отставке. Пока оно рассматривалось, его убили.

— Грязная война. — Слова сами выскочили из моего рта. Я слишком набрался, чтобы рассуждать о вещах, которые она не хотела называть. Жизнь, смерть и политика были слишком сложны для моего мозга, одурманенного наркотиками.

— Слушай, ты напрасно расстраиваешься. — Она заметила мое смятение. — Я не в трауре по нему. Он был хорошим парнем, и мы могли быть счастливы. Но что случилось то случилось, и то, счастлива я или нет, зависит только от меня, а не от того, что случилось в десяти тысячах миль отсюда. — Она посмотрела на меня и улыбнулась. — И я решила быть счастливой.

— Отлично. — Я улыбнулся в ответ. — Нужно уметь делать выбор в жизни. Я где-то слышал это. Или сам придумал. Теперь уж не помню.

Ряд почтовых ящиков, вытянувшихся вдоль обочины, превратился в банду мотоциклистов, гнавшихся за нами, а затем снова в почтовые ящики. Я сконцентрировал все внимание на дороге. Чем быстрее мы ехали, тем лучше я себя чувствовал.

— Не понимаю, как тебе удалось прожить так долго. Будь добр, поезжай медленнее.

— Конечно. — Я сбавил газ. В это мгновение прямо перед машиной пролетела большая пятнистая птица.

— И выключи дворники.

— Что?

Дворники ерзали взад и вперед по ветровому стеклу, размазывая по нему разбившихся насекомых.

— Знаешь, Фил, я надеюсь, что твой автомобиль — заколдованный. Это мой единственный шанс вернуться домой невредимой.

— Извини. — Я снова сбавил скорость и уставился на дорогу. Внезапно дорога кончилась, и перед нами открылась пропасть. Не успею затормозить, подумал я в панике. Не может быть, мелькнула у меня мысль. В Техасе все могло быть, но не было пока случая, чтобы шоссе кончалось пропастью. Я затаил дыхание. Автомашина промчалась через пропасть.

— Все не так уж плохо, — улыбнулась Шарлотта.

— Ты хочешь сказать, что я в полном порядке. — Мы миновали пропасть, но перед нами был мост вдвое уже автомашины.

В шести милях за Дакотой Шарлотта сказала:

— На следующей развилке сверни направо.

Это был въезд на ее ранчо, и он привел нас к белым деревянным воротам. За воротами виднелся небольшой дом.

Из него вышел молодой негр в клетчатой рубахе и джинсах. На голове у парня была мятая коричневая шляпа.

— Это ты, Шарлотта?

— Да, — отозвалась она из машины. — Я приехала с другом. Не хочешь проводить нас в дом?

— Конечно.

Шарлотта подвинулась ко мне. Негр открыл ворота, сел в машину и протянул мне руку через колени Шарлотты.

— Очень рад. Я — Дэвид Кларк.

— Филип Эллиот, — ответил я, пожимая его руку. Его сильное теплое рукопожатие удивило меня.

— Футболист? — Он не скрывал радости.

— По этому вопросу есть разные мнения.

— Мне нравится смотреть, как ты играешь.

— Тебя не смущают длительные перерывы?

Он рассмеялся. Его внимание было мне приятно.

Фары «бьюика» осветили двухэтажный дом и несколько других крупных строений. Это было большое ранчо. Со стороны дома к нам подбежали две белые овчарки. В открытом гараже рядом с домом стоял белый «Мерседес-220-СЛ» с голубыми калифорнийскими номерами. Номера не менялись два года. Там же был потрепанный красный пикап «шевроле». Белая щебеночная дорога огибала дом и, пройдя через еще одни ворота, скрывалась в темноте. Я остановился у дома.

— Пойду загоню собак, — сказал Дэвид, выпрыгивая из машины и подзывая их к себе.

Я выключил двигатель и вылез из машины. Шарлотта последовала за мной. Мы вошли в кухню через заднюю дверь. Дэвид пришел через несколько секунд.

— Дэвид, проводи Филипа в кабинет. Я сейчас приготовлю кофе.

Кабинет был огромен. Дальняя стена была занята гигантским окном, от одной стены до другой и от каменного пола до грубо отесанных балок потолка. Вдоль внутренних стен протянулись книжные полки. У массивного камина стояли два больших дивана, на полу между ними лежал огромный индейский ковер.

Дэвид подошел к камину и начал разводить огонь.

Он чиркнул длинную кухонную спичку и поднес ее к дровам, затем повернул рычажок в камине. Внутри заревело пламя.

— Ты давно живешь здесь?

— Чуть больше двух лет. Я учился в колледже вместе с Шарлоттой и, когда Джон уехал, сразу переселился сюда. Ей не хотелось жить одной. Родственники приехали сюда после отъезда Джона, увидели меня и исчезли. С тех пор о них ничего не слышно. Даже на похороны и то не приехали. — Дэвид покачал головой и уставился в ревущий огонь. — Я сказал им, что я мексиканец. Даже это не помогло.

Он подбросил в огонь еще полено. Я смотрел на языки пламени, зачарованный их гипнотическим мельканием. Наркотик все еще действовал. Постоянно меняющиеся цвета и формы огня рисовали в моем мозгу картины из прошлого и будущего. Мне хотелось сунуть руку в пламя и смотреть, как его языки обтекают кожу подобно воде.

Дэвид подошел к окну и повернул выключатель. Мгновенно ландшафт снаружи осветился. Передо мной раскинулось пастбище, покрытое густой травой. Здесь и там виднелись группы огромных дубов. Я тут же представил себе упитанных коров, пасущихся на просторе между деревьев.

— Это действующее ранчо?

— Более или менее. Джону принадлежало несколько больших участков, где добывали нефть. Он сдавал их в аренду. Перед отъездом Джон перевел их на нее. Так что в деньгах она не нуждается. Однако ей нравится работать. Главным образом мы выкармливаем бычков и, когда им исполняется пять-семь месяцев, продаем их.

— А кто у вас ведает размещением коров? — спросил я. — Буду рад взяться за этот участок.

— Коров что? — спросила Шарлотта, входя в кабинет. В руках она держала поднос с кофейником и тремя большими кружками.

— Размещением коров, — пояснил я. — Расстановкой коров в строго определенных местах на пастбище для создания нужного эстетического впечатления. Чтобы они гармонировали с деревьями, небом и облаками. Это работа, о которой многие мечтают. Разместить их небольшими группами, стоящих и лежащих, на вершинах низких плавных холмов, чтобы они выделялись на горизонте.

— И что, были предложения? — спросила Шарлотта с улыбкой.

— Не слышал ни разу. Эта работа вроде королевского попечительства, и, если удается заполучить ее, с нее не уходят. Она становится наследственной, переходит от отца к сыну. От этого в мире все неприятности, власть и привилегии. — Я подмигнул Дэвиду. — В нем нет места настоящему художнику. Действительно, задумывался ли кто-нибудь над тем, как освещает солнце коровий зад?

— Мне такая мысль не приходила в голову, это уж точно, — улыбнулась Шарлотта. — Выпей-ка лучше кофе, оно опустит тебя на землю.

— Неужели так заметно?

Она приподняла бровь и начала разливать кофе.

— Тебе сливки или сахар? — посмотрела на меня Шарлотта.

— Сахар. Один кусок.

Снаружи залаяли собаки. Дэвид встал и направился к выходу.

— Пойду проверю ворота и запру их на ночь.

— Дэвид — писатель, — заметила Шарлотта, глядя вслед ему.

— Да, он показался мне очень приятным парнем.

— Он — настоящий мужчина. — Шарлотта подчеркнула слово «мужчина».

— Именно это я и хотел сказать.

— Все его братья женились на белых девушках. Это привело его в смятение.

— Странно, мои поступили точно так же, и это ничуть меня не смутило.

Шарлотта сделала вид, что не расслышала моих слов. Она подошла к книжному шкафу, выбрала пластинку Уилли Нелсона, и поставила ее на проигрыватель.

Мы молча смотрели друг на друга. Я сделал попытку мысленной телепатии, но не смог напрячься. Ее лицо смягчилось, засветилось каким-то внутренним сиянием. Она была печальна и прекрасна. Ее глаза говорили мне, что я ей нравлюсь; я это знал. Из-за моих зрачков выползло безумие; я не выдержал ее взгляда и отвернулся. Подойдя к проигрывателю, я посмотрел на вращающуюся пластинку. Затем вернулся к дивану и сел.

Хлопнула дверь, ведущая в кухню. Звук спас меня от опасности заблудиться в лабиринте мыслей. И вдруг я почувствовал себя лучше; страх исчез. На пороге появился Дэвид.

— У ворот стоял автомобиль, но, когда я подошел, он уехал. Наверно, молодежь из школы. Я все запер. Пойду спать, пожалуй. Спокойной ночи. — Он бросил на стол связку ключей и направился по коридору к спальням.

— Спокойной ночи, — отозвались мы хором.

— Разве Дэвид живет не в маленьком доме? — поинтересовался я после, как мне казалось, достаточно продолжительного молчания.

— Только когда работает над чем-то. — Она слегка прищурилась. — Он там пишет и ночует, когда меня нет.

— Он кажется мне настоящим другом.

— Да.

Мы снова посмотрели друг на друга. Шарлотта облизнула губы, которые, казалось, засверкали в свете огня из камина. Она провела рукой по длинным каштановым волосам, падающим на спину.

— Кем тебе приходится Бодроу?

— Что?

— Он тоже твой друг?

— Нет.

— Тогда почему ты так часто встречаешься с ним?

— Я не встречаюсь с ним часто. — В ее голосе прозвучала злоба — против Бодроу или меня, не знаю. — Ему принадлежит земля недалеко от моей. Однажды он приехал, чтобы спросить, не сможет ли он арендовать ее для скота. Затем несколько раз приглашал меня с собой.

— Понятно.

— Не могу же я все время прятаться от людей! — вспылила она.

— Прости, я не хотел обидеть тебя.

— Во всяком случае, я больше не собираюсь встречаться с ним. — Она говорила более спокойным голосом. — По дороге в Рок-Сити он рассказывал отвратительные вещи о Дэвиде.

— По-моему, Бодроу — психопат.

— Если верить его словам, вы с ним близкие друзья — что-то вроде армейских товарищей.

— Я едва знаком с этим сукиным сыном. Он любит ездить с командой и отираться вокруг игроков. Ходит на все вечеринки, даже если его не приглашают.

Музыка кончилась. Шарлотта встала и перевернула пластинку. Когда она подошла к окну, в свете, падающем снаружи, я отчетливо видел контуры ее тела под легкой тканью платья. Девушка щелкнула выключателем. Наружное освещение погасло. Теперь комната наполнилась мелькающими отблесками пламени. Она опустилась на диван.

— Ты женат?

— Был. Мы развелись. — Я подошел к камину и подбросил дров. — Обычная история. Звезда футбола из бедной семьи пробивает себе дорогу в жизни. Он не может рассчитывать на чью-то помощь. Упорство приносит свои плоды. Он заканчивает колледж, становится знаменитым атлетом и женится на девушке из богатой семьи. Но даже дома звезда не может забыть о трудностях своей профессии. Неприятности заставляют его все чаще заглядывать в бутылку. Жена начинает искать утешение на стороне и находит его… в линии нападения… в полузащите… у трехчетвертных… и так далее. Все забавно до отвращения.

Я потер нос — нервная привычка, приобретенная мной в школьной баскетбольной команде. Мне казалось, что сотни зрителей не сводят с меня глаз, с нетерпением ожидая промахов. Обычно им не приходилось ждать слишком долго.

— Хочешь марихуаны?

— Да, — тут же ответил я.

Шарлотта встала и вышла из кабинета. Ее не было довольно долго. Она вернулась в выцветших джинсах и просторной мексиканской блузке, которые надела вместо платья.

— Это моя одежда для курения.

Я неуклюже опустился на пол около нее, вытянул ноги и застонал, отчасти от боли и отчасти от жалости к себе. Сверху ко мне опустилась горящая сигарета. Я взял ее, глубоко затянулся и передал обратно. После двух или трех затяжек я заметил, как быстро она действует.

— Черт, — пробормотал я, стараясь удержать дым, обжигающий мне легкие. — Если цитировать… отсутствующих друзей… это… настоящий динамит. — Мой голос превратился в какой-то хрип.

— Джон прислал мне из Вьетнама целый рюкзак, — объяснила Шарлотта. — Не кури слишком много — тебе станет нехорошо. — Она глубоко затянулась и передала сигарету мне.

Меня бросило в дрожь от того, что я курил марихуану, принадлежащую мертвому.

— Тебе надолго хватит.

Я встал, подошел к окну. Тени деревьев превратились во вьетконговцев и поползли к дому.

— Чем ты занимаешься кроме телят? — спросил я, не оборачиваясь. Вьетконговцы были уже рядом с домом, маленькие желтые человечки с автоматами в руках.

— Особенно ничем. Люблю читать и ездить на лошади.

Солдаты исчезли за углом дома. Залаяли собаки. Я повернулся к Шарлотте.

— Ты ведешь приятную жизнь.

— Да, у меня большой участок, и я люблю бродить по нему. Я подошел к дивану и наклонился. Она поднесла сигарету к моим губам. Я Затянулся, прижал губы к ее рту и выдохнул дым.

Я просунул руку под блузку и начал ласкать ее пышную грудь. Шарлотта задрожала, отпрянула, затем снова прижалась ко мне. Я снял блузку через голову, стал целовать груди, соски призывно набухали. Джинсы соскользнули вниз и застряли на бедрах, обнажив белую полоску тела. Я наклонился и поцеловал ее. Ее ответный поцелуй был нежным. Затем она встала и вышла. Через мгновение вернулась с большим пледом, который разостлала на полу около камина. Я снял рубашку, ботинки и лег на плед, рядом с Шарлоттой.

Наркотик превратил нашу любовь в галлюцинацию. Все мое тело обрело зрение. Когда она содрогнулась и застонала, я так и не понял, где была реальность, а где — фантазия.

Огонь в камине погас. Светились одни угли. Я подполз к камину и подбросил еще дров. Я был спокоен и счастлив. Шарлотта повернулась на бок, глядя в огонь невидящими глазами. Я опустился рядом.

Мне чудилось, что я еду по шоссе вслед за грузовиком. В кузове был скот. Коровы и бычки, прижавшиеся друг к другу, то и дело ударялись о борта грузовика, водитель которого торопился скорее добраться до бойни.

Я подумал, а знают ли бессловесные животные, куда их везут, куда торопится мужчина, чья волосатая, татуированная рука свисает из окна кабины. Вряд ли. Возможно, они беспокоятся, испытывают неясную тревогу. Но откуда им знать, что скоро их встретит мокрый от пота чернокожий мужчина, который, беседуя с ними ласковым, тихим голосом, внезапно, с точностью скульптора, нанесет им сильный удар между глаз. Когда я начал обгонять грузовик, на мне остановился взгляд коричневых глаз, смотрящих через деревянные планки. Это были мои глаза, и я стоял в грузовике, глядя на Шарлотту в моем автомобиле. Она плакала. Б. А. сидел за рулем, а на заднем сиденьи я увидел Максвелла, машущего мне рукой и поднимающего вверх банку с пивом. Я проснулся.

Голова разрывалась от боли. Часы на стене показывали пять утра. Я попытался собраться с мыслями. Боль начала возвращаться в мое тело вместе с чувством реальности.

Шарлотта лежала на боку, сжав мою руку. Ее прекрасное лицо выглядело мирным и спокойным во сне. Я долго смотрел на нее. Что она думает обо мне? Что вообще она обо мне знает? Чего она ждет от меня? Надеюсь, ничего. Я ничего не мог дать ей. Я огляделся вокруг. Все казалось нереальным, каким-то фантастическим сном. Огонь погас и даже угли превратились в пепел. В комнате было холодно.

От волнения и прилива сил, охвативших меня вчера, не оставалось и следа. Неужели я действительно был близок с этой женщиной? Или все это — фантазия наркомана?

Я давно понял, что главное в жизни — выживание и что страх и ненависть — всего лишь эмоции. Если ты не можешь преодолеть чего-то с помощью ненависти, ты должен испытывать страх. И с каждым днем становилось все труднее ненавидеть и все легче бояться. Я накрыл Шарлотту пледом; она застонала и пошевелилась. Она не казалась испуганной, и уж ее-то я не мог ненавидеть. Я нашел блокнот и написал, что позвоню ей.

Положив записку с ней рядом, я взял со стола связку ключей, прошел в кухню, открыл дверь и вышел наружу.

Предрассветная тишина нарушалась время от времени птичьими голосами. Я стоял рядом с автомобилем и смотрел на пурпурно-розовое сияние, обещавшее стать четвергом. Там, за горизонтом, ожидали меня бесчисленные события. Пусть приходят. Я никогда не забуду среду.

Четверг

Были еще сумерки, когда я въехал в Южный Даллас и остановился у придорожного кафе.

Заказав завтрак, я купил газету. Подойдя к музыкальному автомату, выбрал Джерри Льюиса «Она даже разбудила меня, чтобы попрощаться». Сейчас мне особенно нравились первые слова: «Наступило утро… Боже, боже, как я страдаю…» Я выпил шесть чашек кофе и прочитал газету. Ученый, принимающий участие в секретном исследовании, был найден мертвым в одном из центральных отелей. Подозревалась его связь с гомосексуалистами. Молодая домашняя хозяйка была изнасилована и обнаружена с перерезанным горлом. Это был третий подобный случай за неделю. Муниципальный советник, связанный с мафией, обвиняется в биржевых спекуляциях. Я редко читаю раздел спорта.

Яичница из трех яиц, картошка, ветчина и два толстых куска техасского жареного хлеба вернули мне силы. Я мог продолжать путь.

Неуклюже шагая, я подошел к машине; солнце и далласский воздух превратили пурпурно-розовый рассвет во флуоресцирующее зарево. Утро пахло дизельным топливом.

Если я и превысил скорость, то действительно не замечал этого до тех пор, пока полицейский автомобиль не включил сирену. Рыдающие звуки напугали меня до смерти, и я тут же свернул на обочину, лихорадочно разыскивая водительское удостоверение. Когда полицейский подошел к машине, я уже протягивал документы в окно. Он не обратил на них внимания.

— Выйдите из машины, пожалуйста, — сказал он, глядя через темные очки, скрывающие глаза.

Я последовал за полицейским. Мы остановились между нашими машинами. Мимо мчался утренний поток автомобилей. Он посмотрел на меня, сравнивая мое лицо с фотографией. Это был старый снимок, волосы у меня отросли, и полицейский был в замешательстве.

— Дата рождения? — спросил он меня, положив правую руку на рукоятку никелированного пистолета 45-го калибра, висящего сбоку.

— Вы что, хотите предсказать мне будущее? — раздраженно заметил я.

Он снял очки и пристально посмотрел на меня.

— 12 августа 1942 года. Под созвездием Льва.

— Вы ехали со скоростью сто километров в час в зоне, где ограничение семьдесят километров, Бертран.

Мое полное имя Бертран Филип Эллиот, но я скрываю это.

— Я не знал, извините, — сказал я, стараясь казаться раскаявшимся, но без подхалимажа.

Полицейский осмотрел меня с ног до головы. Я был немного помятым. Он попытался заглянуть в машину.

— Пили спиртное?

— Очень жаль, но не пил. — Я потер глаза и почесал в затылке. — Я ехал всю ночь из Нового Орлеана. Я выступал там на футбольном банкете.

Полицейский уставился на меня, затем снова посмотрел в удостоверение. Его лицо расплылось в широкой улыбке.

— Только ты, Фил, — сказал он, протягивая мне удостоверение, — избегай садиться за руль, когда настолько устал, что не замечаешь происходящего вокруг. Ты нужен нам на поле.

— Понимаю. В следующий раз буду внимательнее. Это уж точно.

— Как ты думаешь, вы выиграете в Нью-Йорке?

Я утвердительно кивнул, засовывая удостоверение обратно в бумажник.

— Хорошо бы в этом году добраться до Суперкубка, а? Я обещал жене взять ее с собой, если попадем в финал. — Улыбка стала еще шире. — Ты не мог бы достать мне билеты?

— Конечно. Позвони мне за десять дней до матча. Я достану парочку. — Я протянул руку и мы обменялись рукопожатием. — Спасибо.

— О чем ты говоришь, — сказал он. — Только поезжай осторожнее, ладно? Если с тобой что-нибудь случится, я буду винить себя.

Когда я подъехал к тренировочному полю, солнце уже встало и низкая дымка, висевшая над городом, окрасила его в искусственно-оранжевый цвет. Открытый автомобиль Максвелла, с мокрыми от росы сиденьями, уже сверкал на стоянке. Было чуть больше восьми.

Дверь клубного помещения заперта. Я обошел вокруг и обнаружил разбитое окно. В кинозале на скамейке спал Лучший атлет профессионального спорта и обладатель приза Лучшему американцу за прошлый год.

Я неуклюже полез в окно. Шум разбудил Максвелла. Он проснулся и сел.

— Кто это? — пробормотал он, протирая глаза.

— Зубастый эльф. — Я повис на окне, пытаясь нащупать ногами пол.

— Убирайся вон, — сказал Максвелл и снова рухнул на скамейку.

Я отряхнулся и посмотрел на его измученное лицо.

— Господи, надеюсь, что я выгляжу не так плохо.

Максвелл убрал руку, прикрывающую лицо, и с трудом открыл один воспаленный глаз, прищуриваясь от света.

— Ты ошибаешься. — Он закрыл глаз и накрыл рукой лицо.

— Боюсь, что ты прав. Я только что вернулся из длительного путешествия в черные тайники своей души.

— Надеюсь, тебе там понравилось, — буркнул он, не двигаясь.

— Вставай, пора браться за шкафчик с медикаментами. — Я вышел в коридор и направился в массажную. — Скорая помощь — лучшая помощь… врач — исцели себя… лучше рано… — Я остановился, перекинул рубильник сауны, включив обогрев, затем пошел дальше. Когда Сэт, спотыкаясь, вошел в массажную, я уже трудился над шкафчиком с большими ножницами в руках.

— Мы нарываемся на скандал, — сказал он с опаской, такой необычной для него.

— Никто не решится обвинять тебя. — Я засунул ножницы под язычок замка.

— Меня! — воскликнул Максвелл. — Ведь это ты ломаешь шкафчик.

— Верно. Но ты делишь со мной добычу, и это превращает тебя в сообщника. Если им захочется обвинить меня, придется обвинить и тебя, а на это никто не решится.

Раздался треск, и шкафчик открылся.

— Черт побери, — застонал Максвелл. — Ты его сломал.

— Никто не заметит этого. Заметит массажист, но он будет молчать. Ты только посмотри на это богатство. — Я увлеченно копался в шкафчике. — Как говорит старик Эм Джей, бери то, что необходимо, а не то, чего тебе хочется.

— Кто это — Эм Джей?

— Мик Джэггер.

— Этот педераст?

— Он всегда отзывается о тебе с уважением. — Я выпрямился, держа в руке два пузырька с таблетками. Именно то, что нужно.

Я высыпал по четыре таблетки из каждого пузырька в ладонь и дал по две Максвеллу, который проглотил все сразу. Я вытряхнул несколько таблеток кодеина номер четыре из белой пластмассовой коробочки, две сунул в рот, остальные спрятал в карман про запас.

Через десять минут мы оба стояли под холодными струями душа, ожидая, когда прогреется сауна и медикаменты начнут битву в наших разрушенных мозгах.

— Прошлым вечером со мной случилось нечто, — начал Максвелл, выходя из-под душа и направляясь в сауну. По пути он прихватил пачку полотенец.

Было приятно стоять под дождем, барабанящим по спине и шее, которая начала неметь.

Покинув душевую, я заглянул в массажную и пришел в сауну. Максвелл, увидев меня, спрыгнул с полка, скрылся за дверью и тут же вернулся с двумя банками «Куэрз».

— В холодильнике у тренеров стояло шесть банок пива. Мне показалось, это хорошая идея.

Чувствуя огромные черные дыры, прожженные у меня в мозгу, я готов был попробовать что угодно. Главное, чтобы не чувствовать себя так, как сейчас. Пиво было холодным, но мне не понравилось. Я начал энергично растирать шею, пытаясь избавиться от боли и тяжести.

— Почему я так жестоко обращаюсь со своим телом? — Максвелл провел пальцем по тонким белым шрамам, превратившим его торс в дорожную карту.

Хотя верхняя половина тела перенесла невероятное количество травм, вывихов и переломов, у Максвелла по-прежнему были отличные сильные ноги. Только строгое запрещение Б. А. удерживало Максвелла от попыток прорваться между двумя защитниками. А иногда он не обращал внимания на все запреты и приносил победу безнадежно проигрывающей команде. Он любил прорываться и приносить очки.

— Ты — единственный человек, у которого тело выглядит старше, чем у меня, — заметил Максвелл, разглядывая мой голеностоп.

На лодыжке правой ноги у меня была большая шишка — след перелома и вывиха. Врачи утверждали, что причина заключается в том, что после травмы я успел сделать еще несколько шагов. Я же всегда считал, что им просто не хотелось заниматься слишком сложной операцией. Впрочем, это ничуть мне не мешало.

Мне казалось, что братство наших изуродованных тел было значительной частью наших дружеских уз. Каждый из нас переносил боль со стоическим юмором. Когда один из нас падал, другой всегда был первым, кто приходил на помощь, если, конечно, его не унесли с поля раньше — что происходило довольно часто. Наш наркотический ритуал — с применением кодеина — возник задолго до того, как мы обратились к марихуане.

Это была странная, но тем не менее прочная дружба. В нашей жизни, подверженной постоянным переменам, я находил утешение в ее надежности.

— Да, такое бывает только один раз, — повторил Максвелл, лежа в удушающем жаре сауны на верхней полке.

— Ну-ну, — вставил я, надеясь, что рассказ сдвинется наконец с исходной точки.

— Ты знаешь Джерри Дрэйка? — Максвелл опустил ноги, сел и глянул вниз, где лежал я, распростершись на полу. — Ему принадлежит агентство по снабжению автомобильными частями и электрооборудованием.

— Да, верно, — кивнул я.

— Так вот. — Максвелл снова улегся. — Я выступал в Ассоциации молодых христиан перед его парнями. — Он вытер потное лицо полотенцем. — Я выкурил обе твои сигареты по пути и был под большим кайфом. Когда я приехал, они уже закончили обед, поэтому я просто встал и обратился к ним с речью по поводу того, что футбол не должен быть единственной целью в жизни, что это — всего лишь временное занятие, по крайней мере для них, и что нужно посвящать больше времени другому…

Я расхохотался.

— Их папочки были в восторге!

— Да, им мое выступление не слишком понравилось. Но какого черта, ведь я — звезда. Дрэйк встал потом и сказал, что не следует принимать мои слова слишком буквально — я так и не понял, что он хотел сказать этим, — и что предстоящий чемпионат Ассоциации молодых христиан — одно из самых важных событий в их молодой жизни. Что это дисциплинирует, воспитывает волю к победе, укрепляет характер — все такое. Потом он подошел ко мне и попросил не курить перед его ребятами. Я чуть в штаны не наложил с перепугу. А он имел в виду обычные сигареты.

Максвелл слез с полка и похромал в душевую. Я терпеливо ждал его возвращения, лежа на полу.

— Затем, — продолжал он, перешагивая через меня, — затем он пригласил меня к себе выпить пару стаканчиков. Поскольку мое выступление длилось меньше часа, я подумал, что за триста долларов можно и поехать. Мы приехали к нему домой, он познакомил меня с женой. Вот тогда я тебе и позвонил. Он хотел, чтобы ты приехал и тоже слегка поимел его жену.

— Что? — Потрясенный, я сел слишком быстро. Голову снова пронзила боль.

— Знаю, знаю. — Максвелл продолжал рассказ с притворной гримасой раскаяния на лице. — Мне не следовало так поступать. — Он нахмурился и потряс головой. — Я знаю, как ты относишься к подобным делам — когда на женщину лезут целой оравой, именно потому я тебя и не пригласил. Но она отлично выглядела для своего возраста.

— Сколько ей? — спросил я снизу.

— Около тридцати пяти. А он сидел в ногах кровати и дирижировал, указывал ей, в каком ритме работать, как повернуться, какое положение принять, за что взяться. Мне казалось, что я в операционной. К тому же он совал нам в нос какую-то пахучую гадость. Затем мы пошли в душ. Вернувшись в спальню, она достала такой большой искусственный…

— Дилдо. — Я улыбнулся. — Максвелл был мастером-практиком, но слаб в теории.

— Да, этот самый. — Максвелл спешил продолжить рассказ. Казалось, что он переживает по-настоящему то, что случилось с ним, только тогда, когда рассказывает об этом. Его рассказы всегда вызывали у меня интерес — еще один аспект странного паразитически-симбиотического содружества, скреплявшего нас.

— Примерно вот такого размера. — Он раздвинул ладони приблизительно на фут и затем сделал кольцо своим большим и указательными пальцами. — Джерри надел его и принялся за работу. Что за вечер!

— И когда ты уехал?

— Это уже глава вторая.

Жар сауны и волнение, вызванное рассказом Максвелла, оказались выше моих сил. Я встал и пошел под душ, чтобы остыть. Стоя под душем, я впервые почувствовал действие медикаментов. Похоже, что мне удастся прожить еще один день.

В двери душевой показался Руфус Браун, сорокалетний негр, обслуживающий здание клуба.

— Как вы попали сюда?

— Привет, Руфус, как дела?

— Отлично, как вы попали сюда?

— Максвелл разбил окно сзади. Сделай что-нибудь, ладно?

— Хорошо, — сказал он, нахмурившись. — Но если мне придется платить за окно, вы должны дать мне деньги. Ты же знаешь, как мало я получаю.

Он был совершенно прав. Разведчики клуба, разъезжающие по разным городам, проливали виски на большую сумму, чем Руфус получал за год. Клинтон Фут бился с ним за каждый цент. В прошлом году, после завоевания первого места в лиге, мы проголосовали за выдачу Руфусу двух тысяч ста долларов из причитающихся нам чемпионских, но Клинтон сделал по-своему и снизил премию до пятисот долларов на том основании, что «решение не было единогласным и нельзя давать цветному премию больше, чем служащим клуба».

— Обязательно, Руфус, — сказал я. — Спасибо.

— Сделаю, не беспокойся. — Он улыбнулся и пошел обратно в раздевалку собирать вчерашние грязные носки и суппортеры. Я сунул в нос фломастер и попытался прочистить отверстие. В результате из левой ноздри потекла кровь, а из правой — светлая, как вода, жидкость. Мое левое ухо было чем-то забито уже давно и отчаянно болело, когда я двигал челюстями. В результате я не ел по-настоящему уже несколько дней.

— Примерно около полуночи, — продолжал Максвелл, — когда его изможденная жена заснула, мы пошли в кухню выпить пива, и он позвонил жене какого-то врача в Лейквуде. Она пригласила нас к себе. Муж куда-то уехал. Джерри сказал мне, что она — нимфоманка и проходит курс лечения. Ее муж не возражает, чтобы его жену… развлекали, только настаивает на предварительном знакомстве. — Губы Максвелла искривились в циничной улыбке. — Для меня она сделала исключение — все-таки я звезда и все такое. Она настоящая красавица — лет двадцати пяти. И визжала так, что…

— Не надо больше. — Я умоляюще поднял руки.

— А после того как мы потрудились на славу и были на грани издыхания, она открывает ящик в своем туалетном столике и показывает мне шприц с морфием…

— Морфием?

— По крайней мере так она сказала. — Лицо Максвелла ничего не выражало. — Она объяснила, что муж, уезжая, оставил ей этот шприц. И потом принудила нас к таким извращениям, которые я только в кино видел.

Максвелл улегся на спину и стал что-то мурлыкать.

Дверь распахнулась. На пороге стоял Эдди Рэнд, массажист, растерянно глядя на меня взглядом.

— О’кей, — завопил он. — Кто?

Я немедленно указал на Максвелла.

— Он, — сказал я.

— Это правда, Сэт? — Голос Рэнда зазвучал гораздо спокойнее.

— Что правда? — равнодушно спросил Максвелл, по-прежнему уставившись в потолок.

— Шкафчик с медикаментами, — объяснил Рэнд. — Если Б. А. узнает об этом, не миновать скандала.

— А ты не говори ему, — предложил я. — Не подводи парня. Я был рядом и все видел. Он неимоверно страдал. Посмотри на это, как на исключительный случай.

— А ты всего лишь стоял и наблюдал? — с подозрением спросил Рэнд.

— Он повалил меня и силой заставил проглотить пару. — Я раскинулся на полу, держа руки за головой. — Но я не сержусь на него. Почему ты не хочешь его простить?

— Чтоб больше этого не было, — произнес Рэнд. — Слышали, ребята?

— Ни в коем случае, Эдди, можешь быть уверен, — сказал я, переворачиваясь на бок, спиной к сердитому мужчине в белых брюках. — Надеюсь, за пиво ты тоже не рассердишься?

— Подонки! — взвизгнул Рэнд. — Выпили мое пиво!

Его нога, обутая в туфлю на резиновой подошве, с размаха пнула меня в зад. Дверь захлопнулась.

— Черт, — пробормотал я, потирая пострадавшую ягодицу, — как больно.

— А ты чем занимался вчера? — Голос Максвелла разбудил меня. Я застонал, пытаясь сесть.

— Ничем. Обычный вечер среды.

Вчерашние события исчезли куда-то. Я напрягся, пытаясь вспомнить. Казалось, с тех пор прошли годы.

— Ах да, я словил невероятный кайф. Набрался кактусового сока у Харви и посмотрел на то, что я собой представляю на самом деле. И убедился еще раз, что я полный чудак на букву «м». — Я вздохнул, понимая, что это правда.

— Да, еще, — вспомнил я. Вчерашние события начали понемногу возвращаться. — Совсем забыл. Кроуфорд и Кларидж устроили Драку.

— Друг с другом?

— Нет. Со всеми остальными. Кларидж снова разделся догола, на этот раз прямо на сцене в Рок-Сити. Когда дело зашло слишком далеко, я схватил подругу Бодроу и сбежал.

— Узнаю бесстрашного Фила Эллиота, — сказал Максвелл. Прозвище родилось в далеком прошлом, когда на поле в одном из матчей разразилась драка. Все наши повскакивали со скамьи и бросились в бой. В следующий вторник на просмотре фильма воскресной игры камера показала наплывом панораму покинутой скамейки нашей команды, где остались только двое: Б. А., стоящий у боковой линии и размахивающий кулаком, и я, сидевший рядом с телефоном, завернувшись в теплую куртку.

— Интересно, не арестовали их, как ты думаешь? — Я так торопился скрыться с Шарлоттой, что даже не подумал о судьбе своих партнеров по команде.

— Вряд ли, если только они не искалечили кого-нибудь.

— Женщину ударили ногой в голову.

— Тогда жди неприятностей, если, конечно, она не болельщица. Тогда она будет гордиться этим.

Мы дружно рассмеялись. Открылась дверь, и в сауну вошел Арт Хартман, наш трехчетвертной номер два.

— Привет, ребята. — Арт сощурился от обжигающего легкие воздуха. — Сколько же здесь градусов?

— Как дела, Арт? — отозвался Максвелл.

— Устал до смерти, — сказал Хартман, осторожно перешагивая через меня и пожимая протянутую руку Максвелла. — Ребенок плакал всю ночь. А ты как?

— Лучше всех.

Арт Хартман был в команде второй год. Играя в Мэриленде, он зарекомендовал себя лучшим распасовывающим в Национальной любительской футбольной ассоциации. В команде его считали наследником Сэта. По своим физическим данным он заметно превосходил Максвелла. Ему не хватало только опыта, чтобы стать лучшим трехчетвертным в профессиональной лиге.

— Вы слышали о Кларидже? — спросил Хартман, опуская свое почти двухметровое тело на нижний полок.

— Да, — ответил я. — А тебе откуда известно?

— Встретил Джона утром в конторе. Он сказал, что был там.

Арт Хартман и Джон Вильсон, свободный полузащитник, жили в Лейк Хайлдженс, ухоженном пригороде для зажиточных семей, и подрабатывали у одного торговца недвижимостью. Прошлой весной Хартман заработал больше двадцати шести тысяч долларов, продав два земельных участка для промышленного строительства. Во время игрового сезона он заезжал в контору каждое утро перед тренировкой и каждый вечер после ее окончания.

— Никого не арестовали? — спросил Максвелл.

— По-моему, нет. А вот Вильсону не повезло. Его жена провела полночи у нас дома. Она обнаружила у него на трусах губную помаду… Как самочувствие, Сэт? — Хартман перевел взгляд на Максвелла, который улегся на спину, закрыв рукой лицо.

— Я уже сказал тебе, малыш, что лучше всех, — ответил Максвелл, не двигаясь. — Однако в присутствии таких молодых жеребцов, как ты, я начинаю чувствовать тяжесть прожитых лет.

— Количество которых сегодня утром достигло шестидесяти одного, — вмешался я.

— Меня уже давно не будет в команде, босс, а ты все будешь играть, — заметил Хартман, улыбаясь.

— И никогда не забывай этого, малыш, — Максвелл сел и усмехнулся, глядя вниз.

Многие считали, что Хартман мог бы заменить Максвелла уже в начале сезона, и уж точно на будущий год. Я не был в этом уверен. Конечно, отрицать физическое превосходство Хартмана было бессмысленно, но я верил в голову Максвелла. Хартман мог дальше бросить мяч, быстрее бежать и был физически намного сильнее. Высокий, мощный и симпатичный, женатый на девушке, с которой он учился в колледже, он был олицетворением профессионального трехчетвертного. Ему принадлежали кирпичный дом с тремя спальнями, два автомобиля. Хартман входил в Общество христианских атлетов и был прихожанином Методической церкви в Окридже, как и Б. А.

— Это уже который раз у Клариджа? — спросил Максвелл.

— По-моему, третий или четвертый, — ответил Хартман. — Если считать только те случаи, когда он раздевался догола. А не совсем догола, я не помню. — Он улыбнулся и пожал плечами.

— А что там было дальше? — спросил я Хартмана.

— Не знаю, мне нужно было срочно ехать, чтобы показать участок клиенту.

— Черт побери, — удивился Максвелл, — когда же ты приходишь в контору?

— Часов в шесть.

— Господи! — произнесли мы с Максвеллом хором. Максвелл снова опустился на полку. — Мистер Бизнесмен, — пробормотал он.

Достаточно прогревшись и приняв душ, мы вернулись в раздевалку. Максвелл забрался на весы. Стрелка показала сто один килограмм.

— Проклятье! — простонал он, качая головой. — Ну скажи, как это можно объяснить? Я прибавил целый килограмм в сауне!

Вытершись насухо, я потянулся. Сзади хлопнула дверь. Обернувшись, я увидел Томаса Ричардсона. Он стоял у доски объявлений.

— Я слышал, вчера вечером было весело? — спросил он.

— А ты как думаешь?

— Я так и думал. — Он сунул руку в карман пиджака, достал лист бумаги и приколол его кнопками.

Я подошел и прочитал.

СОВРЕМЕННЫЙ ЧЕЛОВЕК БОЛЬШЕ НЕ ЧУВСТВУЕТ, ОН ТОЛЬКО РЕАГИРУЕТ. ТВОРЧЕСКИЙ ДУХ СМЕНИЛСЯ ДУХОМ КОНФОРМИЗМА. ЖИЗНЬ УТРАТИЛА СВОЮ НЕПОСРЕДСТВЕННОСТЬ: НАМИ УПРАВЛЯЮТ НАШИ МАШИНЫ. ЛИЧНОСТЬ МЕРТВА.

— Черт. Кто это сделал? — Сзади стоял Максвелл, вытирая волосы.

— Ричардсон.

— Он чокнутый, это точно.

— Разве ты не чувствуешь, Сэт, что тобой управляют машины? — заметил я, поворачиваясь и глядя на него. — Скажи, Сэт, ты любил когда-нибудь? — спросил я.

— Что?

— Ты любил кого-нибудь? — спросил я снова. — Ну, испытывал ли ты глубокое чувство? Не считая Марту и Дьюэна.

Марта и Дьюэн были родителями Максвелла. Сэт родился в западном Техасе, в семье баптистов, и если не оговаривать заранее, он автоматически включал родителей и двух сестер в число любимых людей. В действительности он едва выносил их.

— Билли Шарлей и Норма Джин?

Я отрицательно покачал головой.

— Ладно, — сказал он. — Черри Лейн Родент?

— Черри Лейн? Похоже на название улицы.

— Да, это к ней подходит, — заметил Максвелл. — Моя первая девушка. Она уводила в кусты мальчишку и возвращалась с мужчиной.

— Ты любил ее?

— Нет, что ты. Я пошутил. Никто не приходит в голову. — Он задумался. — Раньше я думал, что любил первую жену, но сейчас сомневаюсь. Нет. Наверно, я никого не любил.

— И я тоже.

Я подошел к своему шкафчику. На нем лежало несколько писем от моих болельщиков, счета и уведомления из банка.

Дорогой Фил Эллиот

Ты — мой любимый игрок, а «Даллас» — моя любимая команда. По-моему, ты лучший футболист в мире. Пришли мне, пожалуйста, фотографию Билли Гилла с его автографом. Моя сестра передает тебе привет.

Твой друг Джералд Уолкер

— Проклятье, — проворчал я, бросая письмо на шкафчик Гилла.

Рэнд стоял у торца массажного стола, держа меня за лодыжку и колено и ритмически сгибая и разгибая мою травмированную ногу. Он постепенно увеличивал давление, пока я не застонал, не в силах выдерживать боль. Тогда он опустил ногу на стол и начал массировать поврежденные мышцы. Затем Рэнд снова принялся сгибать и разгибать ее, стараясь восстановить гибкость. Мне было отчаянно больно.

— О-о-о, Эдди, — застонал я. — Эта стерва болит нестерпимо.

Массажист погрузил пальцы в разорванные ткани чуть ниже ягодиц.

— У тебя здесь соединительная ткань вместо мускулов, вот такая. — Рэнд показал мне стиснутый кулак. — Соединительная ткань не растягивается. Всякий раз, когда ты чувствуешь острую боль, это рвутся ткани. Когда я разрабатываю твою ногу вот таким образом, по крайней мере, я сохраняю ее гибкость.

— А что еще можно сделать?

— Держи ее в тепле, делай упражнения на растягивание и принимай таблетки, снимающие боль, — объяснил он, снова принимаясь за ногу. — А теперь скажи мне, когда станет слишком больно.

— О-о-о, — простонал я. — Сволочь!

— Привет, Бубба. — Надо мной нависла широкая, пурпурно-черная физиономия Делмы Хадла. — Болит?

— Хуже некуда. Но если мне будет лучше, я сделаю тебя звездой.

Год за годом Делма выбирался в десятку лучших атлетов лиги, хотя Б. А. и Клинтон Фут неоднократно пытались бороться с его кандидатурой. Они надеялись исправить «его неправильное поведение и невероятные требования при заключении контракта».

В начале прошлого сезона Б. А. посадил Хадла на скамейку, заменив его Донни Даниэльсом, игроком из технологического института Джорджии, занимавшего первое место в списке новичков. После четырех подряд поражений Б. А. внезапно заметил «огромное улучшение в тренировочных играх» у Делмы Хадла и вернул его в стартовый состав.

По словам Б. А., Даниэльс заменил Хадла потому, что «статистически Даниэльс был лучшим ресивером в нашей команде». Даниэльс так и не покинул скамейку запасных. Он часто спрашивал меня во время тренировок, почему был так неожиданно прерван его путь к славе. Я пытался объяснить ему политические и экономические причины действий тренера, однако двадцатидвухлетний белый игрок, признанный лучшим в любительской лиге, был просто не готов к реальностям профессионального спорта.

Он ожесточался все больше и больше и в конце сезона публично потребовал, чтобы его обменяли с другой командой. Его немедленно отослали в Питтсбург. Прошлым августом имя Даниэльса появилось в списке игроков, не претендующих на возобновление контракта.

А в прошлом же сезоне Хадл установил рекорд клуба по пробежке после приема мяча и снова попал в десятку лучших атлетов.

Делма Хадл был лучшим игроком, которого мне приходилось встречать. Его легкость, манера играть, не прилагая, казалось, усилий, часто вызывали критику, а Б. А. считал его лентяем.

Хотя мы оба были ресиверами, с самого начала я признал, что не могу с ним конкурировать. Единственным фактором в мою пользу был цвет кожи.

— Скажи, Бубба, ты не слушал сегодня утром дядю Билли? — спросил Хадл, бросая в рот витаминную таблетку.

— Нет, а что?

— Мать Клариджа приняла участие в конкурсе.

Конкурс был придуман Карлом Джоунзом, диск-жокеем. Его условием была посылка письма на имя дяди Билли Банка, в котором автор описывал не более чем в двадцати пяти словах лучшего игрока предстоящего матча и его будущие успехи на пути к славе. Победитель получал пять долгоиграющих пластинок.

Мне было жалко Клариджа. Его мать, разведенная с мужем, переехала в Даллас, как только Клариджа приняли в команду. Она страдала от нервного расстройства, если ей не удавалось поговорить со своим «бэби» хотя бы раз в день. Обычно она звонила на тренировочный стадион. Услышав чей-нибудь голос, фальцет, зовущий Клариджа к телефону: «Бэби, тебя зовет мамочка», — он багровел от ярости и мчался с аппарату, чтобы просить мать оставить его в покое.

Делма Хадл и Алан Кларидж были друзьями. Ценность Клариджа и Хадла для команды намного превышала степень нарушения существующих обычаев их дружбой — негра и белого, и странную дружбу старались не замечать.

— Перевернись. — Эдди Рэнд хлопнул меня по заду, чтобы ускорить маневр. Я послушно лег на живот. Максвелл стоял ко мне спиной. Он был единственным, кому разрешалось входить в массажную без чистого суппортера. Его одеждой на этот раз было полотенце, накинутое на плечи.

— Максвелл, говнюк, — сказал я, — убери свой зад от моего лица.

Не обращая внимания на мою просьбу, Максвелл сел поудобнее.

В комнату вошел Арт Хартман в чистом суппортере и майке с надписью «Чудесный кабан» на груди.

— Здорово, Сэт, — сказал он, подходя к Максвеллу и обнимая его. — Ты видел, как подскочили акции авиалинии «Бранифф»?

Максвелл кивнул, обхватив его бицепс своими руками. Пальцы едва коснулись друг друга.

— Ты только посмотри на это! — воскликнул Максвелл, поворачиваясь ко мне.

— Здоровая жизнь и непрерывные тренировки, — ответил Хартман, сгибая руку в локте так, что бицепс превратился в огромный шар. — И время от времени — небольшие развлечения.

— Малыш, конечно, бросает мяч дальше старика Сэта, — начал Максвелл, подмигнув мне, — но чемпионом становятся не на тренировках, а в барах и спальнях. Успех атлета измеряется количеством девок и выпитых бутылок.

Максвелл повернулся к Хартману и ласково похлопал его по руке. Тот удовлетворенно улыбнулся, подошел к ванне, сделал воду погорячее и погрузился в нее до самого подбородка.

— Все читают бумажку, которую Ричардсон прикрепил на доске объявлений, — сказал мне Максвелл. Его голос был серьезным и доверительным. — Джонсон сорвал ее, чтобы показать Б. А. Вне всяких сомнений, он подозревает тебя.

Джим Джонсон, тренер защитной линии, так и не простил меня за появление на тренировке с накладной бородой. Ему страшно не нравилось мое вроде бы несерьезное отношение к игре настоящих мужчин. Десять лет, проведенных Джонсоном в корпусе морской пехоты, тоже не содействовали нашей дружбе.

— Почему? — спросил я, изумленный тем, что кто-то нашел время прочесть ее.

— Не знаю, — продолжал Максвелл, — но он страшно разозлен на тебя.

— Господи боже, но ведь я…

Улыбающаяся черная физиономия Хадла просунулась в дверь.

— Я ненавижу ниггеров! — взвизгнул он и исчез.

— Я тоже! — крикнул я в сторону закрывшейся двери.

— Вставай, — распорядился Рэнд, закончив массаж.

Я застонал, с трудом поднимаясь на колени. Вставать было сущей мукой. Эдди положил на стол два эластичных бинта.

— Я не вешал ничего на доску, — сказал я Максвеллу, который ковырял в носу и смотрел на сидящего в ванне Хартмана, — и мне нечего беспокоиться. Да и к чему раздувать это?

— Не знаю, — ответил Максвелл, — я только сообщил тебе. — Он повернулся и пошел к выходу.

— Я ни в чем не виноват! — крикнул я вслед Максвеллу.

— А кто выпил мое пиво? — укоризненно заметил Рэнд. Не знаю, почему я занимаюсь твоими ногами.

Он забинтовал меня эластичной лентой от коленей до бедер. Я походил на голого ковбоя, перепоясанного ремнями и с кобурами на бедрах.

Бросив по куску вазелина на пятки обеих ног, Рэнд принялся бинтовать голеностопы с быстротой и искусством, пришедшими в результате ежедневного занятия восемьюдесятью голеностопами шесть раз в неделю в течение шестнадцати лет.

Помощники тренеров, массажисты и врач отвечали за здоровье игроков. Дело, однако, было в том, что их мнение мало влияло на решения администрации. Медицинские рекомендации часто отвергались из-за необходимости принятия тактических решений. Каждое воскресенье приносило массу проблем, успешно решить которые можно было только победой. Если помощники тренеров и массажисты, физиотерапевты высочайшей квалификации не соглашались изменить свои медицинские рекомендации и привести их в соответствие с текущими требованиями администрации, очень скоро им приходилось ставить клизмы в больницах для престарелых. В результате игрок, нуждающийся, по мнению медицинского персонала, в отдыхе или даже в хирургической операции, получал новокаиновую блокаду на травмированной части тела и имел таким образом возможность продемонстрировать самую главную черту профессионала — способность выносить боль.

Помощники тренеров и массажисты были техническими работниками, в задачу которых входил ремонт собственности клуба по мере того, как эта собственность медленно, но верно двигалась по направлению к мусорной яме. Не беспокойся о здоровье, внушали игроку, — в конце концов, твое тело принадлежит клубу. Обходите все правила, отключайте это беспокойное оборудование, причиняющее боль, бинтуйте, обезболивайте, делайте что угодно, но заставьте собственность клуба работать и приносить прибыль. То, что чувствует собственность, — это всего лишь боль. А вот то, что чувствует корпорация, — это убыток.

— Как у тебя с коленом?

— Ничего не надо. Оно и так отлично работает, — соврал я, внося дополнительную дезинформацию в память компьютера. — Я просто надену эластичный чулок.

— А как пальцы?

— Я поднял руку и пошевелил вывихнутыми вчера пальцами. Они все еще были прибинтованы друг к другу.

— Спина? — продолжал он проверку оборудования. — Хочешь, наложу щиток?

— Нет, не надо. — Мне не хотелось привлекать интерес к порванным мышцам и сломанным ребрам. На тренировке я стараюсь быть поосторожнее и избегать столкновений. На матчи я надеваю легкий щиток, скрывая это от всех.

— Витаминный укол?

— Давай. Парочку.

Игла вонзилась мне в плечо. Я следил, как в шприце понижается уровень красной жидкости, и тут же почувствовал себя куда здоровее.

— После тренировки не забудь о расслабляющем уколе.

— Ладно. — Я нахмурился. Укол мышечного релаксанта походил на удар штыком в ягодицу. Но он снимал напряжение в мышцах спины и ног, и к тому же после него я лучше спал.

Я направился обратно к своему шкафчику. Меня не покидало ощущение, что, если бинты, скрепляющие меня, соскользнут, я расплывусь по полу.

Перед соседним шкафчиком сидел Джон Вильсон и пил лимонад из банки. Я взял банку из его рук и запил лимонадом очередную таблетку кодеина номер четыре. Затем разостлал на полу полотенце и вытянулся на нем, сунув голову в шкафчик, ожидая начало инструктажа и наслаждаясь теплом от обезболивающей растирки.

Поспав несколько минут, я встал и позвонил Джоанне, чтобы договориться о встрече в Нью-Йорке. Вместе с Эмметом она летела на самолете команды.

— Джим Джонсон вошел в раздевалку и объявил, что собрание начнется на десять минут раньше.

Я поспешно бросил трубку и побежал за тетрадью и тренировочным костюмом, затем рванул в зал.

Максвелл занял мне место, и я тихонько проскользнул в чашеобразное сиденье. Джим Джонсон проверил, все ли на месте, бросил на меня взгляд, полный ненависти, и отошел от переносной трибуны, уступая место Б. А. Тренер держал в руке листок с откровениями Ричардсона. Максвелл пихнул меня в бок.

— Теперь держись, — ухмыльнулся он.

— Этого не может быть, — пробормотал я.

— Ты хочешь что-то сказать? — Б. А. стоял у трибуны, глядя на меня бесстрастным взглядом. Его голос был полон льда.

— Нет, сэр, это я про себя.

— Может быть, ты хочешь нам что-нибудь рассказать? — не отставал он. Его глаза остекленели и казались мертвыми. Меня охватило чувство вины, сменившееся гневом. Губы сжались.

Боже мой, подумал я, теперь я даже чувствую себя виноватым.

— Ты что-то еще сказал?

— Нет, сэр. — Я попытался говорить примирительным тоном, но без унижения. Вместо этого в голосе прозвучала растерянность.

— Мне кажется, ты всегда считаешь, что людям интересно твое мнение. — Б. А. поднял вверх смятый листок. — Наверно, многие из вас видели это? Среди нас, по-видимому, есть игрок, считающий, что индивидуальность выше команды.

Серьезность голоса Б. А. испугала меня. Я видел много раз, как игроки исчезали за проступки такие же пустячные.

— …любой, кто ставит себя выше команды…

Страх стиснул меня в своих объятиях. Но у меня все еще был козырь. Я знал, кто прикрепил листок, и, если ситуация ухудшится, я был уверен, что Ричардсон признается. По крайней мере, я надеялся на это.

— …не нуждается в любом, кто…

Последний раз, когда Б. А. произнес слова «не нуждается», исчез Дон Уэбстер.

Исчезновение Уэбстера необходимо было для того, чтобы скрыть один из самых больших промахов тренера. Мы играли против «Детройта» в решающем матче чемпионата. До конца оставались секунды, все тайм-ауты кончились. Мяч был на пятой линии «Дейтройта», когда Максвелл быстро использовал последнюю возможность и перенес мяч на правый фланг. По плану Элан Фримэн, заменивший Делму Хадла в нападении, должен был сблизиться с крайним линейным «Дейтройта» и поставить ему заслон. Это позволило бы Максвеллу оказаться свободным — он мог или прорываться сам, или отдать пас. Когда мы уже разошлись и выстроились в линию, готовые к возобновлению игры, и секундомер отсчитывал последние секунды, Б. А. неожиданно вернул на поле Делму Хадла. Никто не понял почему. Хадл, из-за своих относительно небольших параметров, никогда не играл вблизи зачетного поля противника, не был знаком с планом игры и не мог рассчитывать на то, чтобы блокировать стодесятикилограммового линейного. В результате линейный опрокинул Максвелла, отбросившего в отчаянии мяч. «Детройт» перехватил его, и матч закончился, а свободный нападающий «Детройта» в восторге прыгал в нашем зачетном поле, прижимая к груди мяч. «Детройт» выиграл у нас семь очков.

На пресс-конференции после матча Б. А. не сказал ни слова об этом заключительном эпизоде, но указал на то, что несколько ранее Дон Уэбстер выскочил с мячом за боковую линию. Это, неохотно признался Б. А., стоило нам победы. Никому не пришло в голову оспаривать мнение тренера по поводу того, что наказание в пять ярдов оказалось решающим.

В течение последующих шести месяцев Уэбстер был звездой на каждом просмотре фильмов. Замедленный повтор кадров с Уэбстером, выскакивающим в аут, телефотографии Уэбстера, выскакивающего в аут, отдельные моменты игры, заканчивающиеся показом Уэбстера, выскакивающего в аут, замечания специалистов, комментирующих значение Уэбстера, выскакивающего в аут, панорама нахмурившегося Б. А., наблюдающего, как Уэбстер выскакивает в аут. В Уэбстере не было нужды. Команда не нуждалась в нем.

— Нам предстоит самый важный матч в судьбе нашей команды, и подобные разговоры… — Он положил листок рядом и наклонился вперед. — Ребята, вы знаете, что политика меня не интересует. Когда у меня возникают вопросы, я нахожу ответ на них в Священном писании, но я озабочен, так же как и все вы, трудностями, переживаемыми нашей великой нацией. Наркотики, вседозволенность, отсутствие уважения, насилие. Некоторые считают, что это — коммунистический заговор. Я, может быть, и не согласен с такой точкой зрения, но когда я вижу подобное у нас в клубе… — Б. А. окинул взглядом присутствующих. — Как бы то ни было, этому не место у нас. Мы — команда, и тот, который сделал это, — он поднял мятый листок высоко над головой, — должен найти в себе мужество встать и извиниться перед командой. — Лицо Б. А. оставалось спокойным; его невидящие глаза обежали зал, искусно избегая места, где сидел я.

— Б. А., — начал я. Бесстрастное лицо повернулось в мою сторону, и его водянистые голубые глаза внезапно ожили. Б. А. кивнул и повернулся к аудитории, как бы приглашая всех участвовать в зрелище моего унижения. Это должно было стать мероприятием, направленным на укрепление дисциплины в команде.

— Б. А., я не знаю, что произошло. Я хочу сказать, что я прочитал это. — Я замолчал, не зная, что дальше сорвется с моего языка. — Я признаю, что я прочитал это…

— Ты уже сказал это один раз, — прервал меня тренер.

— Раздался нервный смех.

— Я хочу сказать, — продолжал я, не в силах остановиться, — что, может быть, это не так уж и плохо…

— Не вам судить, мистер, что здесь хорошо и что плохо, — снова прервал меня Б. А.

— Извините, я хотел сказать совсем другое, — сказал я, подавляя улыбку, так как мне в голову пришло идеальное решение проблемы. — Когда мы с Сэтом пришли утром сюда, листок уже висел на доске. Не представляю себе, кто мог сделать это. А ты, Сэт?

Максвелл кашлянул и покачал головой, не отрывая глаз от пола.

На лбу Б. А. появились морщины. Он чувствовал, что его план провалился. Б. А. попытался обнаружить сговор между мной и Сэтом, но это было безнадежно. Хорошей стороной тупого равнодушия Б. А. к окружающим его людям было то, что ему можно было беззастенчиво лгать, и он ничего не замечал. Единственное, что ему было нужно от футболистов, игравших в его команде, — это проценты и статистические данные, касающиеся роста, веса и психологических тестов.

Как только я упомянул Максвелла, дисциплинарное мероприятие столкнулось с трудностями. Единственным человеком в команде, которого Б. А. старался понять и в котором нуждался, был его трехчетвертной. Оба они хотели от футбола одного — власти и успеха. Для достижения этих целей оба они манипулировали командой, только пользуясь разными методами. Обоим был нужен успех команды, дававший им право на личный триумф. И хотя они были, в конце концов, соперниками в борьбе за окончательную власть и контроль над командой, они были союзниками, борющимися против меня и других игроков. Они были участниками одного заговора, и Б. А. понимал, что Максвелл не позволит ни мне, ни кому-то другому подорвать мощь команды, в которой оба нуждались. Так что я знал, что, упомянув Максвелла, освобождаю себя ото всех подозрений.

Я обернулся и улыбнулся Джонсону. Он взглянул на меня с ненавистью и вышел из зала, хлопнув дверью. Б. А. посмотрел в спину уходящему тренеру защитной линии и продолжил.

— Я созвал это собрание, — сказал он, комкая листок, — не для того, чтобы искать виновного. Если никто не хочет ничего сказать, будем считать вопрос закрытым.

Меня охватило чувство облегчения. У меня дрожали ноги, но я был опьянен победой.

— О’кей, — сказал Б. А. — Перерыв на пять минут.

Господи, что это за способ зарабатывать на жизнь?

Алан Кларидж выскочил из зала, спеша к телефону. Кто-то успел рассказать ему о письме, посланном его матерью. Томас Ричардсон благодарно улыбнулся мне, а Энди Кроуфорд жестом показал, что хочет встретиться со мной в раздевалке. Вместе с Делмой Хадлом, Артом Хартманом и Максвеллом мы собрались около комнаты ответственного за снаряжение. Рядом лежала гора мячей, на которых нужно было расписаться. Максвелл взял мяч и фломастер и принялся за работу. Нам нужно было поставить автографы на пятидесяти мячах в неделю, и мы получали десять центов за автограф. Клуб продавал мячи с нашими автографами мужским клубам, больницам и детским домам по цене от двадцати пяти до пятидесяти долларов за штуку. Каждый мяч стоил клубу около шести долларов, включая автографы. Я взял фломастер и начал зарабатывать деньги.

— Полиция или еще кто-то поднял Б. А. прошлой ночью с постели, — сказал Кларидж. — Он позвонил нам сегодня утром в ярости. Обошлось без штрафа, будет оплачен только причиненный ущерб.

— Ты уехал вчера с девушкой Бодроу? — спросил Кроуфорд.

— Угу, — буркнул я, не обращая внимания на вопрос и продолжая расписываться.

— Бодроу был очень расстроен, — пояснил Кроуфорд, — плакал и кричал, что ты предал его.

— Я предал его? Да я почти не знаю этого говнюка.

— Ну зачем ты так, — сказал Кроуфорд, — не надо. Он хороший парень.

— Все равно говнюк. — Мне до смерти надоели маленькие людишки, считавшие, что между нами существуют узы дружбы на том основании, что им известен мой рост, вес и номер на футболке. Меня пугала мысль, что моя жизнь может быть связана с людьми, подобными Бодроу.

По дороге в зал я спросил Максвелла, что он думает о реакции тренера на инцидент в Рок-Сити.

— Я уже все это слышал, — сказал Максвелл.

— Откуда? Я был здесь и ничего не слышал.

— Б. А. заезжал сюда в одиннадцать или двенадцать и рассказал мне. Ты, наверное, спал… или еще что.

Тренеры отдельных линий уже вернулись в зал, по одному или парами. Б. А. вошел в зал один, через соответствующее его положению время, после последнего из них, и закрыл дверь.

— А он спросил тебя относительно бумажки? — спросил я шепотом, так как Б. А. уже встал на свое место позади трибуны.

— Да, — едва слышно оветил Максвелл.

— Итак, — скомандовал Б. А., — разделимся на группы. Защитники и крайние остаются здесь. Оборонительные линии идут с тренером Джонсоном. Линейные — со своими тренерами.

Мы только что закончили просматривать фильм об игре нью-йоркской команды. Теперь мы разобьемся на группы в соответствии со специальностями и обсудим роль, которую будет играть каждый из нас в воскресном матче. Из фильма мы узнали, что главная слабость их команды — недостаточная организованность. Дважды, когда они готовились вводить мяч в игру, на поле было только десять игроков, а один раз центр нападения забыл остаться на поле при попытке взятия ворот. Их игрок, пробивающий штрафные и свободные, обладал сильным ударом, однако ему редко удавалось пробить с удобного расстояния или воспользоваться заслонами, поставленными другими игроками.

— Начнем, — сказал Б. А., когда в комнате остались только трехчетвертные, ресиверы и свободные защитники. — Возьмите бумагу и карандаш. Сейчас мы проведем тест. Закончив, готовьтесь к тренировке.

Проверки знакомства с планом игры были обязательной частью процедуры подготовки к очередному матчу, установленной Б. А. Они страшно нам надоели, но служили гарантией для тренера в том, что каждый игрок ознакомился с игровой стратегией.

Вопросы, размноженные на ротапринте, были розданы игрокам, и после нескольких стонов и бесцельных реплик в комнате воцарилась тишина. Атлеты склонились над столами, решая задачи.

Я постарался как можно быстрее ответить на вопросы, изумляясь, несмотря ни на что, изобретательности Б. А. в построении теории футбола с многоэшелонированным нападением. Атака, организованная по его системе, была сокрушительной, и против нее не было защиты — если, конечно, атака развивалась должным образом. Наконец я добрался до последнего вопроса. Я хихикнул. Ресиверы отвечали на один вопрос, свободные защитники — на другой. Трехчетвертные должны были ответить на оба.

— Сэт, Сэт. — Сзади послышался тихий шепот Хартмана. — Шестой вопрос. Двадцать или тридцать?

Максвелл опустил руку вниз и вытянул два пальца.

— Спасибо.

Максвелл кивнул.

Итак, я прочитал последний вопрос: кого вы предполагаете обойти в глубине поля и как? Перечислите особенности игры защитников, которых вы предполагаете обыграть в глубине.

Спеша закончить первым, я написал:

«Левый полузащитник Элай: слишком часто смотрит назад, может быть обманут двойным маневром, если трехчетвертной сделает обманное движение при первом прорыве, т. е. уклоне вправо, вправо и вперед, влево и вперед, к боковой линии и вперед. Если он почувствует, что его обходят, он попытается свалить тебя… он тяжелый и сильный, может это сделать, нужно выставить плечо, опустеть пониже перед столкновением, раньше, чем он нападет на тебя. Он отступит, но постарается закрыть все. Подставить его и обмануть рывками к центру и к линии — вытянуть его на себя. Трехчетвертной важен на двойном обманном движении.

Правый полузащитник Уэйт: отличная скорость, но, подобно Элаю, часто смотрит назад, легко поддается на обманные движения, зиг к линии хорош из-за его быстрого сближения, обманный бросок четвертного опять важен. Реальны также неожиданные отрывы. Он не спешит покрывать глубину поля, и можно обойти его на пути к зоне.

Защитник Льюис: лучший атлет команды, но увлекается прорывами в зачетное поле, нужно набегать на него и останавливать. Легко поддается на передачу пасов в глубину, можно прорываться между ним и слабым крайним.

Свободный защитник Моррис: хороший, опытный игрок, хитрый футболист, всегда надежен. Не хватает скорости… Крайний может обойти его прорывом в глубину, уйдя от внутреннего линейного, сделав короткое движение внутрь и затем под ним прямо к углу. Фланговый должен освободиться, чтобы удержать углового защитника от набегания и перехвата».

Я еще раз прочитал свои ответы. Они касались всего, что упомянул Б. А. в течение недели. Превосходно.

Я встал со стула, едва не застонав, стараясь не выпрямляться слишком быстро, и направился к трибуне. Б. А. погрузился в чтение своих записей. Я наклонился и посмотрел через его плечо. Он поднял взгляд на меня.

— Отличная книга, — сказал я с улыбкой, — вот только все ее герои в конце гибнут.

Казалось, его лицо стало еще равнодушнее. Я положил свои ответы рядом с ним.

— Если уж это не обеспечит мне стипендию, придется уйти из колледжа, — сказал я, направляясь к выходу. Остальные еще писали, согнувшись над столами.

Я подошел к телефону, набрал номер справочной Дакоты и узнал телефонный номер Джона Каулдера. Затем позвонил на ранчо, но к телефону никто не подошел. По дороге к массажной я столкнулся с Максвеллом, только что вышедшим из зала.

— Послушай, Сэт, — спросил я, — почему ты не вступился за меня, когда утром говорил с Б. А.?

— Он всего лишь упомянул, что Джонсон сорвал листок и страшно разозлился. И к тому же он сказал, что собирается выпустить тебя на поле в предстоящем матче.

Мое сердце радостно забилось.

— Я уговорил его разрешить мне вызывать тебя со скамейки.

— Фантастика! — завопил я, не в силах удержаться от улыбки, расплывшейся на лице. Глаза у меня слезились.

— Только не подведи меня, — предостерег Максвелл строгим и одновременно отеческим голосом.

— Ни в коем случае. Господи, никогда. Черт побери. Никогда.

Я подошел к полке и взял рулон полудюймового бинта, чтобы сменить повязку на вывихнутых пальцах.

Решение Б. А. выпустить меня на поле в воскресном матче было вполне объяснимо. Победа могла принести нам звание чемпионов лиги, а команда Нью-Йорка всегда здорово играла у себя дома. Из-за необходимости бороться за победу Б. А. был готов немного поступиться дисциплиной. На прошлой неделе я был в отличной форме; стоит мне ухудшить игру, и он тут же усадит меня на скамейку.

Однако сейчас это мало меня интересовало. Предвкушение участия в матче и охватившее меня возбуждение не поддавались описанию. Нет ничего прекраснее, чем выступать перед миллионами зрителей, делая то, что ты умеешь лучше других.

Мы уже заканчивали отрабатывать прорыв в зачетную зону противника с точки, расположенной в нескольких ярдах, когда началась драка. Я стоял позади группы нападающих и видел, как она назревала. Джо-Боб играл на месте правого атакующего защитника против Монро Уайта на левом фланге обороны. Монро, я был уверен, все еще не отошел от унижения, связанного с лягушкой в его шлеме. Тренировка по отработке маневров должна была проходить в три четверти скорости, однако Монро двигался чуть-чуть быстрее, и Джо-Боб все время не успевал блокировать его.

Максвелл объявил атаку клином — хорошая комбинация, которая могла принести ярд-другой, не больше. По команде Монро нырнул в ноги Джо-Бобу, и атакующий защитник, застигнутый врасплох, упал на чернокожего атлета. Атака захлебнулась, и Кроуфорд не смог ничего сделать.

— Черт побери, Джо-Боб, — завопил Джим Джонсон усталому, потному футболисту, поднимающемуся на ноги, — ты что, позволишь ему гонять тебя по всему полю? Может быть, вас поменять местами?

Джо-Боб вернулся на место с опущенной головой, ругаясь сквозь стиснутые зубы. Тренировка шла уже долго, и усталые, измученные нервы были натянуты до предела.

— Не расстраивайся, Джо-Боб, — успокоил его Максвелл. — Сейчас мы обманем этого нахала. Прорыв направо на счет два.

Это были простая передача из рук и прорыв между защитником и полузащитником. Наш крайний должен был поставить заслон Уайту, чтобы заставить его вступить в борьбу и не пустить к мячу. Джо-Боб оттеснит его назад или к линии. Как только прозвучала команда, Монро кинулся в освободившееся пространство и повалил игрока, только что получившего мяч. Джо-Боб, ожидавший, что Монро попытается обойти его снаружи, бросился на место, где уже никого не было, и упал, беспомощно размахивая руками.

— Джо-Боб, — голос Джонсона был оскорбительно покровительственным, — если ты не можешь удержать его, может быть, попробовать в полную силу?

Глаза у Джо-Боба остекленели. Ноздри раздулись, тело сотрясали приступы неконтролируемой ярости. Пока Максвелл объяснял следующий маневр, Джо-Боб стоял и смотрел на Монро, сжимая и разжимая кулаки. И Монро не отрывал от него взгляда, полного ненависти. Я понял, что предстоит драка.

Как только прозвучала команда, Джо-Боб вскочил, ударил Монро по голове кулаком, и началась драка. Игроки, стоявшие поблизости, были ошарашены зрелищем и звуками, которые издавали два гиганта, одетые в защитное снаряжение. Удары кулаков по шлемам и защитным маскам были оглушающими — словно по телеграфным столбам били бейсбольными битами. Джонсон и Б. А. с улыбкой посмотрели друг на друга, довольные проявлением готовности — как им казалось — игроков к матчу.

Через несколько секунд Б. А. подал знак Джонсону, и тот направился к месту драки.

— Хватит, ребята. — Тренер защитной линии подошел к драчунам с уверенностью сержанта, ведущего строевую подготовку. — Расходитесь.

Улыбаясь, он встал между ними. Джо-Боб ударил его кулаком в грудь, и Джонсон, выпучив глаза и задохнувшись, опустился на землю. Игроки издали одобрительный крик.

Джо-Боб сорвал с себя шлем и начал колотить им Уайта, ловко парировавшего удары налокотниками. В ответ Уайт пнул Джо-Боба бутсой по голени. Из раны размером с полдоллара потекла кровь. Джо-Боб размахнулся и швырнул в негра свой шлем. Монро уклонился, шлем пролетел мимо его уха и ударил Медоуза по руке.

— Черт бы тебя побрал, Джо-Боб, проклятый недоносок! — завопил Медоуз и набросился на Джо-Боба. Оба упали на землю. Джонсон с трудом поднялся и пытался удержать Уайта, норовившего пнуть лежащего Джо-Боба.

— Хватит, Монро, хватит, — старался успокоить разъяренного негра Джонсон. Тренер уперся рукой в грудь Монро Уайта, не подпуская его к Джо-Бобу.

— Убери руки, ублюдок! — Монро пытался обойти Джонсона, но тот бесстрашно преграждал ему дорогу.

— Успокойся, Монро, я… — начал Джонсон, и в это мгновение огромный негр схватил его за горло. Джонсон походил на обреченного цыпленка, его ноги болтались в воздухе, а глаза вылезли из орбит. Резким движением он вырвался и побежал, перепуганный до смерти, через толпу игроков. Зрелище тренера, спасающегося бегством, было настолько забавно, что раздался общий взрыв хохота. Джонсон остановился и посмотрел назад. Он покраснел и пошел к зданию клуба. Б. А. объявил тренировку законченной, и мы пошли в раздевалку, не переставая хихикать, вспоминая, как бежал тренер в разорванной в клочья рубашке, спасаясь от Монро Уайта.

В прекрасном настроении, вызванном большой дозой кодеина, я решил пропустить обычный ритуал массажа и душа, следовавших за тренировкой. Я решил потратить только десять минут на ледяную ванну для ног. Было очень больно, зато увеличивалась вероятность того, что нигде ничего не распухнет.

— Как насчет пива? — спросил Максвелл, стоя рядом с ванной. — Мы с Хартманом идем в бар. — В голосе Максвелла появилась хрипота много пьющего человека. — Я решил посвятить малыша в таинство подготовки трехчетвертного.

— Извини, на этот раз должен пропустить, — ответил я.

— Ладно, — сказал Максвелл. — Увидимся завтра утром.

Оставив позади Южный Даллас, я повернул на восток и поехал по шоссе, извивающемуся среди холмов, покрытых густой зеленой травой. Впереди показался шпиль здания суда Лакоты, окрашенный в буро-красный цвет. Рядом стояло три автомобиля местной полиции. Я потушил сигарету и проглотил окурок. Подъехав к городской площади, я сбросил скорость и повернул налево, объезжая ее, и резко прибавил газ, как только площадь осталась позади.

У ворот, ведущих к дому Шарлотты, стоял оранжевый «линкольн континентал» Боба Бодроу. Сам Бодроу у ворот спорил с Дэвидом Кларком.

— Открой ворота, тебе говорят. — Багровое от ярости лицо Бодроу гармонировало с его красной спортивной курткой и брюками.

— Я уже сказал, она не хочет видеть тебя. — В голосе Дэвида звучали страх и гнев. Сдвинув мятую ковбойскую шляпу на затылок, он оперся локтями на ворота.

Я подошел к «линкольну» и сел на передний буфер. Никто из них не обратил на меня внимания.

— Черт побери. — Багрово-красный жирный мужчина ходил перед воротами, опустив голову и разговаривая сам с собой. — Какой-то негритянский ковбой не разрешает мне увидеться с моей девушкой!

— Садись в машину и уезжай. — Дэвид засунул большие пальцы за пояс джинсов. — Я не хочу неприятностей.

— Если ты не хочешь неприятностей, пропусти меня.

Внезапно Дэвид схватил Бодроу за лацканы куртки и начал трясти его, как тряпичную куклу.

— Слушай, ты, жирный ублюдок, убирайся вон, пока я не вытряхнул из тебя все мозги.

Бодроу побледнел. Ярость сменилась ужасом. Дэвид презрительно отпихнул его от себя, Бодроу попятился и сел на землю.

Поднявшись и отряхнув пыль, Бодроу повернулся ко мне.

— Это ты во всем виноват! — закричал он, указывая на меня трясущимся пальцем. — Ты выставил меня дураком перед всеми, сделал посмешищем. И это награда за то, что я был твоим другом.

— Бодроу, кретин. — Предположение, что я мог быть среди его друзей, привело меня в ярость. — Я тебе не друг. Никогда им не был. И никогда не буду. А если ты сейчас не уберешься отсюда, я сам тебя убью. — Я пихнул его к автомобилю.

Бодроу сел в машину, развернулся и поехал к шоссе. Подъехав к моему «бьюику» он затормозил, вышел из машины и пнул задний бампер «бьюика».

— Проклятый футболист. Подумаешь, звезда! — завопил он. — Ты — говнюк, как и все! — Он нырнул в свой «Континентал» и рванул с места, осыпав мою машину дождем гравия из-под задних колес.

— Вот болван! — Я недоуменно покачал головой.

— Извини, что вовлек тебя в ссору. Я благодарен тебе.

— Пустяки. Я приехал к Шарлотте. Она дома?

— Да. Решает, нужно ли кастрировать теленка.

— Надеюсь, я с ним не знаком. Как ты считаешь, она не обидится, если я прерву ее размышления?

— Думаю, что нет. К тому же, если она решит избавить теленка от беспокойств и жизненных тревог, отрезав ему яйца, мне придется его держать. Так что буду благодарен, если ты меня подвезешь к дому. Только не говори ничего про Бодроу. Ладно?

— Конечно, — ответил я. — Садись.

— И часто она этим занимается? — спросил я.

— Чем?

— Холощением божьих созданий. — Я невольно вздрогнул.

— Время от времени.

Шарлотта сидела на ступеньках крыльца, ведущего в кухню. Рядом лежал нож и точильный камень.

— Ну как, решила? — спросил Дэвид.

— Да, — ответила она с мрачным лицом. Затем на нем появилась улыбка. — Привет!

— Привет, — отозвался я. Мне было приятно быть с ней рядом, хотя предстоящая операция не вызывала у меня восторга.

Она встала, взяла нож и направилась к загону. Мы последовали за ней.

— Помоги мне надеть веревку ему на шею, — попросил Дэвид. — Я не умею бросать аркан.

Чувствуя себя как-то по-дурацки, я последовал за ним внутрь загона. Как только мы приблизились к бычку, он мгновенно кинулся на меня.

Инстинктивно я опустил плечо, готовясь охватить руками бычью шею и удержать его, пока Дэвид накинет веревку. Однако бычок столкнулся со мной как линейный из лос-анджелесской команды. Годы футбола подсказывали мне, что я должен не отпускать бычка, однако инстинкт самосохранения победил, и я рухнул на землю.

Пока Дэвид и Шарлотта смеялись и спрашивали о моем самочувствии, я попытался успокоиться. Наконец я встал и отряхнул с брюк пыль.

— Солнце светило мне в глаза, — сказал я величественно.

Новый взрыв хохота заставил улыбнуться и меня. Я решил, что за такой проступок теленка даже мало кастрировать, и сообщил им об этом.

Дэвид оказался неплохим ковбоем. Скоро бычок лежал на боку, опутанный веревкой. Мы с Дэвидом удерживали его, а Шарлотта принялась за работу с острым ножом в руке.

Операция завершилась довольно быстро. Шарлотта обрызгала рану ярко-пурпурным дезинфицирующим составом и дала нам знак. Мы развязали бычка. Несколько мгновений он продолжал неподвижно лежать, затем поднялся на ноги и потрусил в другой конец загона.

Подойдя к дому, Шарлотта бросила уже ненужную бычку часть его тела двум котам, сидевшим под крыльцом. Коты подошли и внимательно обнюхали приношение, затем принялись есть. И больше никаких проблем, подумал я.

Луна висела над нашими головами. Мы сидели в патио позади дома. Стало прохладно, и Шарлотта завернулась в большое индейское одеяло. Тарелки, оставшиеся после ужина, были сложены рядом.

— Я рада, что ты приехал, — сказала Шарлотта. — Мне хорошо с тобой.

Пока Шарлотта жарила бифштексы, мы с Дэвидом сидели, курили и говорили о Фуллере, Никсоне и предстоящем матче. Особого интереса эти темы у меня не вызывали, но помогали провести время.

После ужина Дэвид попрощался и отправился в свой домик поработать над книгой.

Из темноты доносились ночные звуки — крик птицы, отдаленный лай собак, фырканье животных в близлежащих загонах. Было слышно, как в нескольких милях от нас хлопнула дверь автомобиля. Усилившийся ветер со странным свистом проносился через ветки и иглы огромной сосны, растущей недалеко от патио.

Я откинулся назад и улыбнулся небу. Оно было полно сверкающими, блистающими, все время меняющимися точками света. Говорят, что невооруженным глазом видно не больше пяти тысяч звезд. Сейчас передо мной было никак не меньше. Метеорит промчался в сторону Далласа и исчез в красно-зеленом сиянии.

— Господи, как здесь красиво! — вырвалось у меня. Я почувствовал, что Шарлотта повернулась и смотрит на меня. Я глубоко затянулся и посмотрел ей в глаза. — Можно, я останусь у тебя на ночь? — спросил я.

Закутавшись в одеяло, она улыбнулась, встала и пошла к дому.

Я лежал на животе, упершись подбородком в подушку. Шарлотта кончила расчесывать волосы, падающие на ее голые плечи, подошла к кровати и легла рядом, опираясь рукой о мою спину. Я почувствовал тепло ее ноги, прижавшейся к моей. Она легко провела ногтями по моей руке. По спине у меня пробежали мурашки. Она приподнялась, скользнула вдоль моей спины и поцеловала мое плечо, ее твердые соски коснулись моих лопаток.

Мы двигались не торопясь, осторожно, иногда меняя положение. Время от времени мы останавливались и смотрели друг другу в широко раскрытые глаза. Я пытался предугадать высшую точку ее наслаждения.

— О-о-о, — простонала она, задрожав, стиснув меня руками и пятками.

Когда все кончилось, я испытал чувство одиночества и разочарования.

Я сидел в кровати, откинувшись на несколько высоких подушек. Голова Шарлотты лежала у меня на животе.

— Скалов, тебе здесь нравится? — раздался ее голос.

— Очень. — Я старался не думать о предстоящем возвращении в Даллас и полете в Нью-Йорк. — Мне хотелось бы остаться здесь навсегда. Я мог бы задумчиво бродить и помогать отрезать яйца всем в округе. Кроме Дэвида, конечно.

— Если ты переедешь сюда, — заметила она, — что будет с твоей футбольной карьерой?

— Ну уж и карьера. Но кому нужен чокнутый наркоман, слоняющийся по ранчо и бездельничающий?

— Мне. Это ранчо — если работать как следует — может приносить немалую прибыль.

— Да, здесь придется потрудиться.

— Это должен решить ты сам. Мне страшно смотреть, что делает с тобой футбол. Ты несчастный человек. Я знаю. Я была близка с тобой.

— Ты действительно хочешь, чтобы я жил здесь?

— Да. Если тебе не хочется, совсем не обязательно работать на ранчо. — Ее голос звучал взволнованно и счастливо.

— Неужели ты хочешь жить со мной?

— Да, очень, — убежденно сказала она. — У меня есть деньги. Ты — известный человек. Мы можем попробовать привыкнуть друг к другу. Это единственный способ выжить в этом безумном мире.

— То есть начать наверху и постепенно стремиться вниз?

— Что-то вроде этого. И если один из нас устанет от другого, он свободен.

Ее логика поразила меня.

Мне кажется, что у меня могут возникнуть по отношению к тебе по-настоящему теплые чувства.

— И у меня тоже. — Она прижалась ко мне и положила голову мне на грудь.

Пятница

Утро было прохладным и бодрящим. Когда я подошел к машине, мои ботинки намокли от росы. Осеннее солнце было необычно теплым. Я направил машину к воротам. Шарлотта, стоявшая на ступеньках крыльца, махая мне рукой и говоря, что будет ждать меня, была прелестна. Я никак не мог победить предчувствие, подсказывающее мне не уезжать, остаться здесь прямо сейчас, выращивать скот и любоваться восходом солнца. Сначала, однако, мне нужно разобраться с Нью-Йорком, Сэтом Максвеллом, Б. А., Клинтоном Футом, Конрадом Хантером, страхом и самим собой. И тогда я вернусь сюда, чтобы больше не уезжать.

Я выехал на асфальт шоссе и помчался в сторону Самого Американского Города.

Я заехал домой, чтобы переодеться и взять самое необходимое, включая портативный проигрыватель.

В зале была толпа народа, пришедшего пожелать нам успеха.

В углу сидел Арт Хартман. Голова свисала ему на грудь, и серая шляпа, надвинутая на лоб, закрывала глаза.

— Арт? — сказал я, останавливаясь перед ним и заглядывая под поля его шляпы.

— Угу. — Его тело вздрогнуло.

— Арт?

— Ну? — Он чуть-чуть поднял голову и сдвинул шляпу на затылок. Он был небрит и смотрел на меня одним ужасным, воспаленным глазом.

— Боже мой, — невольно произнес я. — Что случилось?

— Вчера вечером я провел целую неделю с Максвеллом, — застонал он, пытаясь сесть попрямее. — Мы пошли в бар выпить пива и встретили там двух девок, — с трудом продолжал он. — Оказалось, что они замужем за парнями, работающими в ночную смену на заводе «Тексас Инструменте». Господи! Что за ночь! Ты только взгляни на это. — Он поднял шляпу и показал мне едва запекшуюся рану с почтовую марку на середине лба.

— Подрались с кем-нибудь?

— Подрались… — он болезненно хмыкнул, морщась от боли, пульсирующей в голове. — Она меня укусила.

— За что? Ты пытался изнасиловать ее?

— Я! — воскликнул он. — Это она меня изнасиловала. Боже мой, она никак не могла остановиться и так вопила, что разбудила детей.

— Господи, Арт, это действительно низко.

— Да разве я не знаю? Ты посмотрел бы на мою спину. Мне пришлось сказать Джулии, что меня избили. Не знаю, поверила она мне или нет.

— А что случилось с Сэтом?

— Мы ушли от баб где-то около полуночи. Он отвез меня в ресторан на Индастриэл Роуд. Когда я пришел в себя, было три часа утра, и он уехал на машине. Пришлось вызвать такси. — Хартман съехал вниз, жалобно застонал и надвинул шляпу на глаза.

— Добро пожаловать в профессиональный футбол, Арт, — сказал я, повернулся и пошел к девушке, раздававшей прохладительные напитки. Я взял стакан кока-колы, направился к свободному креслу, как вдруг меня остановил Скуп Золин. Он хотел взять у меня интервью.

Золин работал в утренней газете, и наша команда была одним из источников его откровений. Настоящее его имя было Сеймур Золинковски, и мне не приходилось встречать репортера хуже него. Он славился тем, что обычно напивался перед матчем и пропускал три первых периода. Затем он вваливался в ложу для прессы где-то в середине четвертого периода и начинал собирать материалы для отчета. В прошлом году он получил три национальные премии за выдающиеся статьи о спорте. Невероятный пьяница и наркоман, Скуп был очень забавен. Дело в том, однако, что я страдал от его журналистских потуг. Часто после проведенной с ним вечеринки я открывал газету и читал вещи, сказанные мной в угаре алкоголя и марихуаны. Если же он не получал от меня что-нибудь сенсационное, Скуп выдумывал цитаты сам и приписывал мне.

— Оставь меня в покое, Скуп, — сказал я, как только он приблизился.

— В спортивных кругах ходят слухи, что у тебя никуда не годные ноги и что твоя карьера подходит к концу. Хочешь добавить что-нибудь?

— Не трогай меня, Скуп, — повторил я, пятясь от него.

— Услышав вопросы о его плохом здоровье и ускользающем спортивном счастье, Эллиот потребовал, чтобы журналист оставил его в покое, угрожая физической расправой.

— Я не угрожал тебе расправой.

— Журналист имеет право на свободное толкование ответов.

— Скуп, ради Бога, отстань. Ну что плохого я сделал тебе?

— Что ты, Фил, ведь я превращаю тебя в живую легенду. Ни о ком столько не пишут, разве что о Максвелле.

— Ну конечно, со всем остроумием, теплотой и шармом Ли Харви Освальда. Ты знаешь, Скуп, Б. А. все еще злится на меня за твою последнюю статью.

— Какую статью?

— Ту, где я будто бы сказал, что Ларри Вилсон самый безобразный игрок профессионального футбола.

— Ах да. Видишь ли, тогда я проглотил какую-то таблетку и, еще не пришел в себя, когда принялся за статью. Но ведь рядом была твоя великолепная фотография!

— Скуп, мне нечего тебе сказать. Ни сейчас, ни в будущем.

— Ну ладно, не лезь в бутылку. — Он оглянулся вокруг. — А где Максвелл?

Я пожал плечами и направился к выходу. Была объявлена посадка. Я закрыл глаза, наслаждаясь звуком двигателей «Боинга-727». Я люблю летать. На высоте в тридцать тысяч футов, окруженный ревущими двигателями и жидким топливом, я уверен, что никто не сможет свалить на меня ответственность за происходящее.

Максвелл спал в соседнем кресле. Исходивший от него запах напоминал мне о дедушке, страдавшем алкоголизмом. И все-таки в воскресенье на поле он, как всегда, будет неподражаем. Однажды Максвелл сказал мне, что только на поле он испытывает к себе уважение.

Занавес, отделявший нас от первого класса, был раскрыт, и в проходе виднелись изящные ноги Джоанны Ремингтон.

Джоанна тайком пожала мне плечо, проходя мимо меня в первый класс. За ней шел Эммет Хантер, прятавший свой живот под просторным красным блейзером с эмблемой команды. Проходя, он кивнул мне.

Через некоторое время я заснул. Меня разбудил Билл Нидхэм, который так расстроился из-за того, что я заказал сэндвичи и пиво в Филадельфии. Он пытался сунуть конверт мне во внутренний карман.

— Суточные?

Он кивнул.

Нидхэм был одним из младших служащих клуба, и обвинения сыпались на него с обеих сторон. Я любил подначивать его.

— Сколько на этот раз? — спросил я, разрывая конверт. — Двенадцать долларов? На два дня?

Нидхэм кивнул, глядя на меня виноватым взглядом.

— Два дня. Два обеда и два ужина. Боже мой, неужели ты не знаешь, что нельзя прожить два дня в Нью-Йорке на двенадцать долларов?

Я махнул рукой, откинулся на спинку кресла и попытался уснуть снова.

Самолет приземлился в Нью-Йорке и остановился у дальнего конца поля, где нас ждали три заказанных автобуса. Я разбудил Максвелла, помог ему спуститься по трапу и подняться в последний автобус. Он снова погрузился в забытье.

Сидящие в нашем автобусе увлеченно следили за тем, как Джоанна поднимается по ступенькам автобуса, стоящего перед нами. Я не мог не улыбнуться, прислушиваясь к комментариям и тяжелому дыханию моих партнеров. Эммет сел перед ней, а позади стоял Скуп Золин. Стараясь помочь ей подняться по ступенькам, Скуп уперся ладонями в ее ягодицы, соблазнительно очерченные под платьем. Джоанна обернулась и двинула ему сумочкой по лицу. Наш автобус закачался от взрыва хохота.

Когда мы въехали в Манхэттен, Максвелл проснулся и посмотрел в окно.

— На этот раз она от меня не уйдет, — прохрипел Максвелл.

— Кто? — не понял я.

— Она. — От ткнул пальцем в проносящиеся мимо нас небоскребы. — За последние пять лет я проигрывал ей слишком часто. Но не на этот раз. — Внезапно лицо его перекосилось и он рухнул в кресло.

— Голова! — пробормотал он, закрывая глаза.

Мы прибыли в отель в семь часов вечера по местному времени.

Ключи от комнат были разложены, на столе в вестибюле. Пока я пробивался к столу и искал наш ключ, Максвелл подошел к портье. Мы встретились у лифта и обменялись добычей.

— Тебе письмо, — сказал он. — Встретимся в номере. — Я передал ему проигрыватель и пластинки.

Я сел в глубокое кресло. Укрывшись от любопытных глаз, стал читать письмо Джоанны. Она приглашала меня встретиться в Саттон Плэйс в 9.30. Подписалась она буквой «Д».

Я скомкал письмо и бросил его в стоящую рядом корзину. Попасть удалось только с третьего раза. Затем поднялся и направился к лифту.

Максвелл лежал в одних трусах на крошечной кровати. Я опустился на свою, по традиции ближнюю к двери. Таково было разделение обязанностей — я отвечал на стук в дверь, а Максвелл на телефонные звонки.

— Какие у тебя планы? — спросил я его.

— Жду звонка от Хута.

Хут был старым приятелем Максвелла, четыре года тому назад переехавшем в Нью-Йорк. Никто не знал, чем занимается Хут, но у него была хорошая квартира и много денег. Я думал, что он путается с гангстерами, тогда как Максвелл считал его мужчиной-проституткой, обслуживающим пожилых дам из богатых семей.

— Слушай-ка, Сэт, — неожиданно вспомнил я. — Что ты сделал с Хартманом?

— Я ведь сказал, что быть трехчетвертным совсем не просто, — засмеялся Максвелл. — Знаешь, мне кажется, что этот парень не годится для нашего дела. Слаб. Я уморю его девками и барами.

Он снова закрыл глаза. Я пошел в ванную, включил горячую воду и, когда ванна наполнилась, со стоном опустился в нее. Меня не покидало чувство, что когда-нибудь я умру в ванне отеля.

Занавеска отодвинулась, и появившийся Максвелл протянул мне горящую сигарету. Я вдохнул дым марихуаны и вернул сигарету Максвеллу.

— Спасибо, — сказал я. — Именно то, что мне было нужно. Тебя искал Скуп.

— Что нужно этому ублюдку?

— Не знаю. Я сказал ему: единственное, что он может обо мне напечатать, это слова «отказываюсь отвечать».

— Этот говнюк написал, что три величайших неудачника в мире — это Джо Кухарич, Шарль де Голль и я.

— Ну, он не прав. По-моему, де Голль был не так уж плох.

— Вот это видел, запасной?! Я вызову тебя со скамейки, когда рак свистнет.

— Сэт, зачем же переходить на личности. Я нужен тебе для блага команды.

Дверь захлопнулась, и я остался один. Горячая вода била меня по спине и шее. Я решил, что, если перееду к Шарлотте на ранчо, мы будем проводить больше времени в постели и меньше — занимаясь философией.

Когда я вошел в спальню, Максвелл опускал телефонную трубку.

— Хут?

— Да. Он высылает за мной лимузин. Хочешь, поедем вместе?

— Нет, спасибо. У меня свидание.

— На Саттон Плэйс? — Он прочитал письмо Джоанны.

— Да.

— Будь поосторожнее, — предостерег Максвелл. — Для деревенского парня вроде тебя воевать с деньгами — безнадежное дело.

— Я надену теплое белье, — ответил я, выковыривая из носа запекшуюся кровь.

Максвелл достал из чемодана тетрадь игрока и принялся за чтение.

— Не забудь про заслон и фланговый прорыв, — напомнил я ему.

— Точно, — кивнул он. — Гиллу придется здорово потрудиться на поле.

— Это уж точно.

Таксист вез меня на Саттон Плэйс через Сентрал-Парк. Я знал, что это не самый короткий путь, но не возражал. Мне всегда нравилось в парке, я любил смотреть на конные экипажи, торжественно едущие вдоль обочины. В Далласе нет лошадей.

Было девять часов сорок минут, когда такси остановилось у подъезда. Джоанна ждала меня у лифта. На ней было мини-платье из сетчатой ткани и высокие, до бедер, сапоги. Я подошел поближе и увидел острые соски ее грудей под платьем; единственным, что разделяло ее и нью-йоркскую осень, были трусики телесного цвета: мини-платье — всего лишь сетка, простая иллюзия. Коричневое кожаное пальто, отороченное шиншиллой, было переброшено через плечо. Джоанна выглядела неправдоподобно прекрасной и до безумия желанной.

Мы вошли в лифт и начали подниматься.

— Ты потрясающе выглядишь, — сказал я с восхищением, — хотя немного непристойно.

— Спасибо, ты тоже. Хотя недостаточно непристойно.

В дверях нас встретила приветливо улыбающаяся женщина с седыми волосами.

— Добро пожаловать. Я — Маргарет Мак-Найт. Проходите и чувствуйте себя как дома.

Квартира состояла из двух этажей. В углу была винтовая лестница, ведущая в гостиную. По лестнице поднимались и спускались люди.

К нам подошел высокий худой мужчина с растрепанными волосами.

— Хэлло, Джоанна, — сказал он. — Я так рад, что ты пришла.

— Гэри, — после механического поцелуя сказала Джоанна. — Познакомься, это Филип Эллиот.

Он сжал мою ладонь с такой силой, что ясно было — на отработку рукопожатия ушло немало времени. Я решил было упасть на колени и завопить от боли, но потом передумал.

— Меня зовут Гэри Кэссэди, Филип, — сказал он, сморщив лоб. — Я много раз следил за твоей игрой. — И он начал описывать эпизоды матчей, которые видел по телевидению. Я сразу понял, что он говорит о Вилли Эллисоне из Лос-Анджелеса. Не прерывая его рассказа, я кивал и улыбался, когда Гэри описывал мои сверхчеловеческие усилия по пути к неугасимой славе.

Время близилось к полуночи, когда из прихожей раздался неподражаемый техасский выговор Максвелла.

— Очень рад, мадам, что вы пригласили к себе простого деревенского парня, — говорил он.

С ним были Хут и толстая девушка, на голове которой покачивалась ковбойская шляпа Максвелла. Наконец на вечеринке образовался центр притяжения. К Максвеллу подходили, обменивались рукопожатиями, похлопывали по плечу.

Низенький коренастый мужчина, оказавшийся писателем, пробился через толпу и пожал руку Хуту, который представил его Максвеллу. Они заговорили о чем-то.

Внезапно мужчина подпрыгнул в воздух, поразительно неуклюже имитируя пас в прыжке. Его движения — по грациозности и элегантности — напоминали предсмертные судороги курицы, которой только что отрубили голову. Максвелл и Хут вопросительно посмотрели друг на друга, перевели взгляд на писателя, потом снова друг на друга. Хут пожал плечами.

Максвелл заметил меня и Джоанну.

— А-а-а, — замычал он. — Привет. Познакомьтесь с моей подругой. Скажи им «хэлло», крошка. А где тут туалет?

— По-моему, вон там, — показал я.

Максвелл сорвал свою шляпу с головы девушки и дружески подтолкнул ее в нужном направлении.

— Хочу убедиться, что твоя репутация — не пустой звук. — Он подмигнул мне, и они скрылись в коридоре.

Хут подошел к нам. Он был пьян не меньше Максвелла, однако лучше владел собой.

— Привет, мистер Эллиот, — прохрипел он, доставая изо рта огромную изжеванную сигару. Максвелл рассказывал, что Хут — близкий друг Клинтона Фута и хорошо знаком с руководством лиги, регулярно снабжает их девочками.

Минут через двадцать в дверях показался Максвелл, обнимая девушку, на голове которой снова красовалась его шляпа. На их лицах были широкие улыбки.

— Хут, ты был совершенно прав, — сказал Максвелл и повернулся к нам. — Поехали, — пригласил он. — У подъезда нас ждет большой черный «кадиллак» с большим черным шофером. Будем веселиться. — Он наклонился к девушке и снял шляпу с ее головы. — Видишь того парня, крошка? — сказал он, указывая на коренастого писателя. — Это — знаменитый драматург, и он хочет познакомиться с тобой. А завтра я тебе позвоню. — Не обращая внимания на ее расстроенное лицо, Максвелл пошел к лифту.

Через несколько минут мы сидели в автомобиле, мчавшемся по ночным улицам Нью-Йорка. Сначала мы заехали в изысканную дискотеку, где встретили Алана Клариджа. С рубашкой, расстегнутой до пояса и открытой ширинкой, он отчаянно отплясывал с сорокалетней женщиной. За соседним столом сидел Энди Кроуфорд, щупая чью-то девушку. Когда мы вошли в зал, музыка и танцы прекратились. Глаза всех были прикованы к Максвеллу.

Кларидж приветливо махнул нам рукой и начал снимать с себя брюки.

— Вон там сидит Кроуфорд, — сказал я Сэту. — Они уже дошли до точки. Хорошо бы отправить их в отель.

Максвелл помог Клариджу одеться, затем проводил его и Кроуфорда к лимузину, пообещав встретиться в отеле.

Когда Максвелл вернулся к столу, Хут достал капсулу с наркотиком и раздавил ее. Мы передавали ее из рук в руки, глубоко вдыхая пары. Через мгновение мы все покраснели и начали хохотать, как безумные. Как только веселье уменьшалось, Хут доставал очередную капсулу, и истерический смех продолжался. Джоанна вскочила на стол и завопила, что все в зале, кроме нас, дерьмо. Мы уже истощили весь запас, когда к нам подошел официант и предложил или прекратить швырять в окружающих раздавленными капсулами, или покинуть дискотеку.

Максвеллу принесли записку. Сидящие за длинным столом в глубине зала приглашали его выпить вместе с ними.

— Ага, они хотят выпить с Королем, верно? — произнес хриплым голосом Максвелл. — Разве я могу отказаться? Ведь я — простой человек.

Он поднялся и двинулся, пошатываясь, к пригласившим. Пожилой мужчина встал и пожал ему руку. Затем Сэт вскарабкался на стол и пошел по нему, стараясь ступить ковбойскими сапогами из крокодиловой кожи в каждую тарелку. То и дело он наклонялся, пожимал руки и называл себя «любимым мальчиком Марты и Дьюана». Кто-то нервно засмеялся. Сэт добрался до конца стола и спрыгнул на пол.

— Рад был с вами всеми познакомиться, — сказал он и запрыгал к нам на одной ноге.

— Теперь они могут рассказывать детям, что познакомились со звездой, — засмеялся Максвелл, опускаясь в кресло и вытирая сапоги скатертью.

После дискотеки мы заехали в бар. Он был празднично украшен, и на сцене играл оркестр. Выпивка стоила 3,75 за стакан. После нескольких стаканов (я потерял счет после пяти) мы выбежали из бара и умчались, не заплатив по счету.

Около пяти утра мы подъехали к отелю, высадили Джоанну перед входом и несколько раз объехали квартал. Затем мы с Максвеллом с трудом вылезли из «кадиллака» перед въездом в гараж. Пока я прощался с уже бесчувственным Хутом, Максвелл сел на бордюр тротуара и начал стаскивать сапоги, потом подарил их шоферу.

— Ты — превосходный нигер, — сказал Максвелл. — Посылай всех, кто с этим не согласен.

— Спасибо, мистер Максвелл, — улыбнулся чернокожий водитель.

Огромный черный автомобиль исчез в грязных предрассветных сумерках, унося с собой спящего Хута.

Мы пересекли вестибюль и остановились у лифта. Когда двери раздвинулись, мы увидели на полу тренера Бадди Уилкса. Бывший свободный защитник, включенный в символическую команду Америки, сидел в углу. Он был настолько пьян, что не мог двигаться. Невидящие глаза Бадди были широко открыты и наполнены слезами.

— Мерзавцы, — бормотал он. — Мерзавцы.

— Привет, Бадди, — сказал Максвелл, входя в лифт и хлопая его по плечу.

Тренер поднял голову и попытался посмотреть на трехчетвертного.

— …ребята ненавидят меня, верно? — едва выговорил Бадди. Из его рта на подбородок текли слюни.

— Нет, Бадди, — успокоил его Максвелл, — мы тебя любим.

— …они… ненавидят меня… паршивые ублюдки… завидуют. — Уилкс вытер нос тыльной частью руки. Когда он убрал ее, из носа к руке потянулись сопли.

— И Б. А. тоже… — Он медленно соскользнул на бок. — Я им покажу… всем покажу…

Дверь открылась на нашем этаже, и мы вышли, оставив Бадди спать в лифте.

Суббота

После нескольких телефонных звонков я понял, что Максвелл не собирается выполнять свои обязанности, и снял трубку.

— Доброе утро. Десять часов. — Телефонистка мгновенно исчезла, и я понял, что ее пожелание не было искренним.

Стоящая рядом кровать пустовала, и я вспомнил, что где-то в середине наполненного болью тумана, именуемого сном, Максвелл встал и пошел в туалет. Постанывая от боли, я медленно поднялся. Похмелье увеличило мои обычные утренние страдания по крайней мере раз в десять.

Максвелл лежал на ванном коврике, упершись головой в унитаз и накрывшись полотенцами. Его лицо было измазано кровью. Я устал стоять и опустился на унитаз, обхватив голову руками. Собравшись с силами, я пнул неподвижное тело большим пальцем ноги. Не открывая глаза, Максвелл быстро сел. Он прижал колени к груди и положил на них голову.

— Господи, зачем только я покинул родной Гудспет? — Он провел рукой по лицу, открыл глаза и увидел кровь. — Язва желудка, — сказал он.

— Боже мой, это правда?

— Не знаю, по крайней мере, кровотечение остановилось. — Он посмотрел вокруг, пытаясь понять, где мы находимся. — Неужели я действительно нажрался червей?

Я кивнул.

— А-а-а, — застонал он. — И кто-то мощно оправился мне в рот.

— А ты не спи в туалете. Вставай, автобус уходит в одиннадцать.

Мы поделились таблеткой кодеина. Затем мы оделись и отправились искать кофе. С утренним туалетом придется подождать до окончания тренировки.

Я любил бродить по стадиону «Янкиз», разглядывая фотографии великих игроков, висящие на стенах, — Рут, Гериг, Ди Маджио, Мэнтл. Сам стадион быстро приходил в упадок, но память о прошлой славе жила в гниющих деревянных перегородках и вонючих лужах.

Мой шкафчик был помечен белым куском пластыря с моим именем, написанным фломастером. Под новым куском пластыря был старый, с именем, оставшимся от предыдущего матча.

— Юнитас, — произнес я вслух. — Подумать только! Старик Джон и я переодевались у одного и того же шкафчика.

— Что ты сказал? — спросил меня Джон Вильсон, наш защитник и торговец недвижимостью, расположившийся рядом.

— Я — воплощение американской мечты. Человек, которого в другое время и в другом месте без колебаний приговорили бы к смертной казни, раздевается в том же шкафчике, что и великий Джонни Ю.

— Невероятно, — с усмешкой отозвался Вильсон.

— Скажи, а жена все еще сердится на тебя из-за губной помады на трусах?

Вильсон расстроенно покачал головой.

Я быстро разделся и направился к деревянным столам, стоящим около душевой, осторожно ступая по сырому холодному полу.

— Ты не мог бы растереть меня как следует, Эдди? — попросил я. — Прошлой ночью меня избили в Сентрал-Парке. У меня все болит.

— Только не вздумай бежать, не закончив разминку, — предупредил меня массажист, не отрывая глаз от голеностопа, который он бинтовал. — Сам знаешь, какой за это штраф. — Он взглянул на меня. — Дай мне закончить. Я не хочу пачкать руки растиркой, потом не отмоешь.

Я вернулся обратно и вывалил свои вещи в металлический ящик в шкафчике. Разминка будет короткой, только для специальных линий, а я к ним не относился. Меня разотрут и разогреют, но не будут бинтовать. Во время тренировки специальных линий я немного побегаю и постараюсь размяться, но не в полную силу. Все это займет не более сорока пяти минут.

Массажист намазал меня обезболивающей жидкостью и растирал мои ноги и спину до тех пор, пока они на запылали как в огне. Когда он закончил, в раздевалке уже никого не было.

Я быстро натянул тренировочный костюм и выбежал на поле. Команда уже строилась для гимнастических упражнений. Джим Джонсон, тренер защитных линий, подстерегал меня в засаде, но мне удалось избежать двадцати пяти долларов штрафа, так как я успел встать в строй до начала упражнений. Глядя на его огорченное лицо, я улыбнулся и приветливо махнул рукой. На шее Джонсона вздулись вены.

Мы уже закончили упражнения и начали расходиться по группам, когда по стадиону прогремел сержантский голос Джонсона.

— Еще раз! — выкрикнул он. — Полагается считать, выполняя прыжки. Ты считал вслух, Эллиот?

Он накрыл меня на месте преступления. Делая прыжки на месте, мы все должны были считать вслух. Этого требовал дух команды.

— Да, ты меня накрыл, Джимми, — признался я.

— Нам не нужны шуты, Эллиот, — раздался голос Б. А. — Если не хочешь работать вместе с командой, уходи с поля.

Я замолчал и опустил голову.

— Итак, все сначала, — крикнул Джонсон. — Благодарите Эллиота за лишнюю работу.

— Встали! — скомандовал Максвелл, с упреком глядя на меня за то, что я попался. — Начали!

Прыжки были выполнены под сопровождение голосов, раздающихся над пустыми трибунами стадиона. Когда мы разбились на группы, я специально пробежал рядом с Джонсоном.

— А ведь я так и не считал, — громко прошептал я. — Только открывал рот.

— Ах ты подонок! — завопил он и бросил в меня мячом. Я увернулся, засмеялся и побежал по стадиону.

Тренировка быстро закончилась. Б. А. объявил, что все, кто хочет, могут возвращаться в отель на метро. Это было настолько странно, что я рассмеялся. Еще более странным было то, что только Максвелл, Кроуфорд и я ехали на автобусе.

Остаток субботы был занят инструктажем, собраниями и отдыхом. Максвелл взял с собой своего подопечного, Арта Хартмана, и уехал вместе с Хутом, пообещав вернуться к одиннадцати и успеть к проверке.

Джоанна пробралась ко мне в комнату около шести, до встречи с Эмметом, и тут же мы залезли в постель. Нам обоим было хорошо, однако на этот раз чего-то не хватало. После того как она ушла, я решил, что это конец. Я чувствовал себя виноватым. Не знаю почему.

В одиннадцать часов помощники тренеров раздали нам снотворное и приняли заявки на таблетки для завтрашней игры. Я попробовал дважды позвонить Шарлотте, но оба раза неудачно. Телевизионный комментатор сообщил, что завтра ожидается сухая и прохладная погода.

В половине двенадцатого Максвелла все еще не было. Он пришел через полчаса.

— Проверка прошла? — спросил он, запирая дверь.

— Нет еще.

Проверки так и не было, и, глядя, как Джон Уэйн в пух и прах разбивает благородных индейцев, мы мирно, как херувимы, уснули.

Воскресенье

На этот раз Максвелл поднял трубку после первого же звонка. Он застонал в микрофон и с грохотом опустил телефонную трубку.

— Который час? — спросил я, не отрывая голову от подушки.

— Восемь. Завтрак в восемь тридцать, инструктаж в девять, религиозное обращение в девять тридцать, дядюшка Лось в десять. Как видишь, для тех, кто повинуется воле Всевышнего, все идет по расписанию.

Максвелл любил дядюшку Лося, как будто это был его близкий родственник, и, когда мы играли в другой временной зоне, всегда старался, чтобы ничто не мешало ему посмотреть передачу про любимого мультипликационного героя.

Пока Максвелл кашлял и стонал в туалете, я лежал и думал про свой сон.

Мне приснилось, что я опоздал и автобус уехал без меня. Я никак не мог найти стадион, хотя отчетливо слышал доносящийся с него шум. Наконец мне удалось остановить едущего туда Микки Мэнтла, объяснившего, что стадион очень интересен, но что сам он не хотел бы жить на нем. Он высадил меня у стадиона и уехал. Я отправился в раздевалку, прорываясь через гигантскую паутину. То и дело мне на шею падали волосатые желто-черные пауки.

Наконец я добрался до выхода на поле. Стадион был переполнен, и игра уже началась. Я стоял у края поля голый. С другой стороны меня звал Руфус Браун, обслуживающий здание нашего клуба. Он держал в руках мою форму и шлем. Я побежал через поле и оказался вовлеченным в игру. Максвелл дал мне пас, но я не мог поднять руки, которыми прикрывал свою наготу. Мяч попал мне в лицо и сломал нос. Мне стало легче дышать. Внезапно бинт, обмотанный вокруг бедра, развязался, и нога отвалилась. У меня в руках был мяч, и я полз к зачетному полю. Затем Б. А. крикнул мне, чтобы я кончил дурачиться, и посадил меня на скамейку. Я все еще был голым, и из носа текла кровь. Все окружающие смотрели на меня…

— Давай быстрее, цыпленок, — сказал Максвелл, вытирая свое свежевыбритое лицо.

Я быстро вскочил с кровати и натянул штаны.

— Б. А. разрешил надевать водолазки?

— Да, — кивнул Максвелл, поднимая руку и брызгая дезодорантом под мышкой. Принимая во внимание расписание сегодняшнего дня, это казалось несколько странным.

Объявление у лифтов гласило, что нам отведены залы № 1 и № 2 для завтрака, инструктажа и религиозной службы. Там же будут бинтоваться колени и голеностопы у игроков, еще не имеющих серьезных травм.

— М-м-м… какой приятный запах, — сказал я, останавливаясь у входа в зал № 1. — Как дома у мамы.

Большинство игроков уже сидели за столиками, ожидая завтрака. Стоя у входа, я ждал, пока Максвелл выберет столик, который он осчастливит своим присутствием. Это было важной деталью ритуала подготовки к матчу. Всякий раз он выбирал столик в соответствии с критериями, известными только ему. Сидя со своими избранниками, он будет пить кофе, шутить и стараться ободрить перепуганных игроков, сидящих рядом.

В зале № 2 уже стояли стулья, классная доска, вездесущая переносная трибуна Б. А. Здесь состоится последний инструктаж перед матчем и религиозная служба.

Максвелл сел за столик вместе с Джо-Бобом, Тони Дугласом, Медоузом и еще двумя игроками. Я подошел к ближайшему столику и присоединился к чернокожим атлетам, среди которых были Делма Хадл и непокорный свободный защитник Томас Ричардсон.

— Привет, Бубба, — произнес Хадл. На нем была белая шелковая рубашка с монограммой на левой стороне груди, широкий зеленый галстук, светло-зеленая кашемировая куртка и боксерские трусы. На нем не было ни брюк, ни ботинок.

— Садись, — пригласил он с улыбкой, но его глаза были серьезными. — Как нога?

— Уже лучше, — сообщил я, рассеянно сжимая четырехглавую мышцу на правой ноге. — Если станет еще лучше, придется ее отрезать.

Хадл засмеялся своим странным, высоким смехом.

Полная официантка в грязном белом халате поставила на середину нашего стола блюдо с омлетом и бифштексами. Традиционная пища перед игрой состояла из заранее приготовленных, разогретых бифштексов и омлета из яичного порошка. Всем было известно, что это один из худших видов пищи для людей, готовящихся к тяжелой физической работе. Бифштексы и омлет, попав в желудок, не перевариваются, потому что предматчевое напряжение вытесняет кровь из желудка, направляя ее в другие части тела.

— Ты только посмотри, Бубба, — сказал Хадл, показывая на блюдо. Омлет был светло-зеленого цвета. В кухнях отелей часто добавляют пищевые красители к яичному порошку, чтобы омлет выглядел желтым. Зеленый и желтый цвета стоят рядом в цветовом спектре. В Питтсбурге омлет был настолько ярко-желтым, что Хадл перед едой надел солнечные очки.

Полная официантка поставила такое же блюдо в середину каждого стола, выслушивая стоны и комментарии игроков.

— Эй, леди! — завопил Джо-Боб. — Скажи, а курица действительно их снесла? Мне кажется, они еще не созрели.

Официантка не отвечала, сжав зубы, но ее губы что-то шептали.

Процедура завтрака сопровождалась недовольным ворчанием, но скоро изумрудный омлет был съеден. Он будет неподвижно лежать в желудках игроков, ожидая, когда организм приступит к работе. Или до того невероятно напряженного момента, когда перед самым началом игры тело выбросит его из себя на пол раздевалки и на посторонних, стоящих рядом.

Было девять часов утра. Я проглотил свою первую таблетку кодеина. Следующую я приму в одиннадцать и еще одну — перед самой игрой.

— Кодеин? — спросил Хадл, глядя мне в глаза.

Я кивнул.

— А тебе не хочется от них спать?

— Нет. Скорее наоборот, я испытываю возбуждение. Только тело немеет.

— Ты помнишь Джейка?

— Угу. — Джейк был чернокожим полузащитником. Он перенес неимоверное количество травм, но продолжал играть, если не блестяще, то надежно.

— Джейк принимал кодеин и всякую мерзость, — продолжал Хадл. — Тогда он чувствовал себя молодым и неуязвимым. По его словам, ему казалось, что между ним и окружающим миром — прозрачная стена. Единственно, у него жгло глаза.

— А что за мерзость он принимал? — спросил я.

— Не знаю. Я не увлекаюсь этим дерьмом.

— Не у всех такой идеальный организм. Некоторым из нас постоянно приходится исправлять ошибки Создателя, иначе мы просто не сможем играть. Послушай, — внезапно вспомнил я. — Ведь у нас в девять инструктаж.

— Босс пригласил специального оратора для религиозной службы, — объяснил Хадл, — а тот может приехать на завтрак не раньше девяти.

— А кто это?

Лицо Хадла расплылось в насмешливой улыбке.

— Господи, — застонал я. — Неужели доктор Том?

Хадл поднял свою чашку в торжественном тосте и кивнул.

Доктор Том Беннет был таинственным человеком. Он появился у нас в тренировочном лагере три года тому назад. Щегольски одетый в модный джемпер с застежками и шапочку для гольфа, он бродил по лагерю и навязывал всем свою дружбу. Беннет был доктором богословия, и Б. А. часто приглашал его рассказывать игрокам о чудесах Создателя, Христе, вечном блаженстве и религии.

Пользуясь собой как примером, доктор Том объяснял нам опасности, стоящие на пути тех, кто недостаточно верует в Господа. Он рассказывал, как в ранние годы его службы во славу Спасителя недостаточная вера во Всевышнего привела к тому, что ему достался крохотный бедный приход на севере штата Вашингтон. Доктор Том сразу понял: чтобы добиться успеха, ему нужно больше верить в чудеса Создателя нашего. Успех не заставил себя ждать. Скоро доктор Том встал во главе большого богатого прихода во Флориде и уверенно повел своих прихожан за собой в борьбе за вечное блаженство, против всеобщего цинизма и постоянно растущей инфляции. Наградой было огромное моральное удовлетворение и небольшая доля в прибылях фирмы, занимающейся освоением огромных земельных участков на океанском побережье.

Разбогатев, доктор Том принялся за осуществление обязательств, которые он дал Господу в заключенной между ними сделке. В обмен на жизненный успех и материальное благополучие доктор Том поклялся на крови распятого Христа, что понесет знамя христианства — безо всякой денежной компенсации — туда, где есть люди, отчаянно нуждающиеся в его духовном руководстве. И он выбрал Национальную футбольную лигу.

Б. А. и доктор Том стали неразлучными друзьями. Доктор Том хотел быть в компании игроков, а Б. А. хотел быть в компании Бога.

Доктор Том несколько раз пытался заманить меня на свои религиозные проповеди. Я объяснил ему, что существуют люди, нуждающиеся в Боге больше, чем игроки, живущие в отеле Миннеаполиса, и что есть более интересные занятия, чем выслушивать напыщенного дурака, сравнивающего Бога с Великим Тренером на Небе. С тех пор доктор Том изменил тактику, говорил больше о девушках и виски.

Б. А. встал за столом, где сидело руководство клуба и, не замечая кусочка зеленой яичницы в углу рта, объявил, что доктор Том не сможет приехать в намеченное для проповеди время, ввиду чего наше расписание будет изменено и инструктаж переносится на девять тридцать пять, а проповедь начнется в десять.

Я посмотрел на Максвелла. На его лице отражалось мучительное раздумье. Он взвешивал преимущества доктора Тома и его проповеди по сравнению с вечными ценностями дядюшки Лося и его друзей.

В десять часов, после окончания собрания команды, я встал и вышел из зала, как обычно отклонив приглашение тренера «остаться и выслушать слова, обращенные к Всевышнему». Проходя мимо доктора Тома, уже стоявшего за переносной трибуной, я улыбнулся и кивнул. За мной встал Максвелл.

— Боже мой, — застонал Максвелл, как только мы вышли в коридор. — Как он посмотрел на меня!

— Теперь он поручит Арту Хартману произнести молитву. Сначала утрата благодати, затем утрата должности.

Посмотрев мультфильм о приключениях дядюшки Лося, я уложил сумку, взял проигрыватель и направился к стадиону на такси. Из-за серьезных травм девять игроков, включая меня, приезжали на стадион за несколько часов до матча. Это позволяло массажистам, помощникам тренеров и врачам команды заблаговременно взяться за ремонт искалеченных тел. Десятый игрок, недавно приобретенный клубом из лос-анджелесской команды, Джино Мачадо, приезжал раньше других, чтобы набраться стимуляторов и приготовиться «бить по мордам». Мачадо обычно сидел перед своим шкафчиком с трясущимися от лошадиных доз допинга ногами и губами, белыми оттого, что он их непрерывно облизывал. Чуть ли не каждую минуту он зевал, до предела раскрывая рот, закатывал глаза, сжимал и разжимал кулаки. Часто после игры приходилось обкладывать его льдом, чтобы как-то охладить невероятно горячее тело.

В первый день после приезда в тренировочный лагерь все игроки должны были бежать четыре круга по стадиону — «тренерскую милю». Линейным нужно было пробежать эти четыре круга быстрее шести минут тридцати секунд, чтобы продемонстрировать свою физическую готовность. Джино принял двадцать миллиграммов еще в раздевалке. На третьем круге он утратил зрение и падал шесть раз на пути к финишу. Ему понадобилось более восьми минут, чтобы пробежать тысячу шестьсот метров, но он добежал до финиша.

Таксист поинтересовался, почему я так рано еду на стадион.

— Боюсь опоздать, — ответил я.

Вместо того чтобы идти прямо в раздевалку, я поднялся на трибуну и внимательно осмотрел поле, стараясь понять, мягкое оно или жесткое. Подумал о том, чтобы надеть бутсы с длинными шипами, но потом решил подождать до конца разминки. Спортивные поля, вроде стадиона «Янкиз», рассчитанные на футбольные и бейсбольные матчи, в сырую погоду часто преподносят сюрпризы. Некоторые их участки — сырые и мягкие, тогда как другие — сухие и жесткие. Это было связано с системой дренажа, необходимого для бейсбола.

Длинные шипы, хорошие для игры на мягком грунте, были опасны на жестком. Один раз в Кливленде, играя в бутсах с длинными шипами, я внезапно на полном ходу выбежал на твердый участок поля и растянул голеностоп.

Неожиданно я почувствовал боль в шее и опустился на сиденье. Говорят, что пора уходить из футбола, если в воскресенье у тебя еще болит тело с предыдущего матча. По-моему, у меня все болело еще с показательных выступлений весной.

Когда боль слегка утихла, я спустился в раздевалку. Чувство крайней усталости охватило меня. Мне хотелось лечь, укрыться с головой одеялом и больше не вставать. Я начал раздеваться.

Прыгая с ноги на ногу на холодном бетонном полу, я оглянулся. На одном из деревянных столов стоял голый Тони Дуглас. Массажист туго бинтовал его правое колено, в котором не было ни переднего, ни заднего хряща, а сухожилие было полностью заменено тканью, взятой из бедра. Без тщательно перебинтованного колена Тони не сможет даже выйти на поле. Это было великим изобретением. Я играл уже пять лет с помощью эластичных бинтов и кодеина.

Джино Мачадо сидел у своего шкафчика. Судя по его глазам и непрерывно дергающимся ступням, он уже погрузился в туман.

Снаряжение было аккуратно разложено в моем шкафчике — щитки, наплечники, налокотники, костюм для игры, тщательно вычищенные бутсы и до блеска отполированный шлем. Многие щитки я сделал сам. Если травма произойдет в месте, защищенном самодельными щитками, угрожал штраф до пятисот долларов. Но мои щитки были легче, и по мере того как я терял скорость из-за травм, мне приходилось компенсировать это или более легкими щитками, или вообще отказываться от них. Если события будут так развиваться и дальше, скоро мне придется играть совершенно голым.

— Ты готов, Фил? — спросил Эдди Рэнд.

С привычной быстротой он перебинтовал голеностопы, туго обхватив левый и дав некоторую свободу правому. Для большей подвижности он сначала пользовался эластичным бинтом, закрепляя его натуго широкой липкой лентой. Закончив бинтовать голеностопы, он шлепнул меня по пятке. Я перевернулся на живот, и Эдди начал энергично растирать меня обезболивающим и разогревающим составом. Подняв рубашку, он втер горячий коричный раствор в травмированную спину. Затем он дал знак, я встал, и он принялся бинтовать ноги и бедра эластичными бинтами. Это делалось для того, чтобы сохранить тепло и придать дополнительную жесткость. Когда он закончил, я спрыгнул со стола, натянул новый эластичный наколенник, захватил рулон белой ленты и пошел обратно к шкафчику. Там я снял с крючков игровой костюм и вставил щитки в предназначенные для этого места. Затем, оглянувшись, достал из сумки самодельный щиток, наложил его на спину и туго закрепил пластырем.

Дверь, ведущая в раздевалку, распахнулась, и поток игроков, приехавших на автобусе, хлынул внутрь. В суматохе переодевания и последних приготовлений я старался вспомнить все тонкости эшелонированной атаки, делавшей систему Б. А. такой эффективной.

— Трехчетвертные, свободные защитники и ресиверы на поле через пятнадцать минут.

Натянув бутсы из кожи кенгуру на забинтованные ноги, я начал тщательно шнуровать их. Бутсы, туго обтягивающие ступни, придавали чувство уверенности. Дополнительные несколько сантиметров роста еще более увеличили ощущение, что вот-вот начнется матч.

Я направился к столам, около которых толпились игроки.

— Черт побери, док! — застонал Джон Вильсон, стоящий у одного из столов. Врач команды всадил в вершину его бедра трехдюймовую иглу шприца, затем вытащил ее, снова погрузил в крупную мышцу. Каждый раз он впрыскивал внутрь мышцы несколько кубиков новокаина. Таким образом ему удалось обезболить почти все бедро.

— Ну как? — спросил врач Вильсона.

Опираясь рукой о стол, Вильсон осторожно ступил на ногу.

— Отлично, — отозвался он. — Я ничего не чувствую.

— Следующий! — позвал доктор.

Я повернулся и пошел к выходу.

— Фил, погоди минутку! — окликнул меня доктор. Отдав помощнику использованный шприц, он подхватил меня под руку и отвел в сторону.

— Слушай, — наклонился он ко мне. — С твоей ногой все в порядке. Ничего серьезного. Я знаю, что тебе больно, однако ее состояние не ухудшится от физического напряжения.

— То же самое ты говорил и о спине.

— Но ведь ты продолжаешь играть, верно? К тому же я случайно подслушал разговор тренеров. Они считают, что ты притворяешься. Мы с тобой знаем, что это не так. Но покажи сегодня, на что ты способен.

— Ладно. — Я кивнул, не поднимая глаз. Доктор хлопнул меня по плечу и пошел обратно. Когда я был уже у выхода, раздался вопль Джо-Боба, которому врач воткнул иглу шприца в плечо.

Я подпрыгнул и сел на один из огромных ящиков, в котором было привезено снаряжение. Рядом сидело несколько игроков, уже начавших чувствовать влияние мощного допинга. Медоуз расположился на полу, то и дело поводя плечами и поворачивая голову из стороны в сторону. Тони Дуглас, сидящий рядом, с ним, потирал руки, как будто ему было холодно. Глаза у обоих остекленели.

С поля в раздевалку вошел Конрад Хантер. Его щеки покраснели от холода. Рядом с ним шел монсиньор Твилль из католической церкви Священного Сердца. Они хлопали игроков по плечам и подбадривали. По пути монсиньор Твилль ловким движением выловил из ящика со льдом бутылку кока-колы и осушил ее одним махом. Душа горит — верный признак часов, проведенных за бутылками виски.

Я встал и пошел в уборную. Все кабины были заняты. Ряды ног в гетрах, с опущенными суппортерами и спортивными брюками, лежащими на бутсах, красноречиво говорили о влиянии страха на состояние желудков.

В раздевалке меня окликнул Джино Мачадо. Он пытался закрепить защитный щиток на локте.

— Помоги мне, а? — попросил он, тяжело дыша. Он скрипел зубами и притопывал ногой.

— Затяни потуже, — сказал он, глядя на меня огромными зрачками. — Туже, еще туже.

— Боже мой, Джино, — возразил я. — У тебя будет гангрена!

— Давай туже, сукин сын, — застонал он. — Тяни до отказа.

Я затянул бинт так туго, что вены на его руке выступили синими веревками.

— Первая группа на поле!

Мы с Максвеллом переступили через лужу с вонючей водой и вышли на поле. Раздались аплодисменты. Максвелл был любимцем Нью-Йорка.

Перебрасывая мяч друг другу, мы медленно отходили назад, пока расстояние не увеличилось до пятнадцати ярдов. Максвелл разминал руку, а я пробовал разные захваты.

Раздался новый взрыв аплодисментов. На поле выбежали футболисты «Нью-Йорк Джайэнтс». Таркентон и Максвелл помахали друг другу, а Бобби Джо Патнэм подбежал, чтобы пожать нам руки. Мы разошлись пошире и начали перебрасываться мячом.

— Как новый тренер? — спросил Максвелл. В начале сезона Джерел Сэнфорд Дэвис, владелец «Джайэнтс», уволил предыдущего тренера и взял другого. Новый тренер, бывший игрок и хороший парень, имел один недостаток. Ему никак не удавалось одерживать победы.

— Ничего. После того как мы проиграли «Джетс», он сказал, что мы проиграли из-за того, что неправильно сидим на скамейке. С тех пор на скамейке появились номера и мы сидим на ней строго по порядку.

Он бросил мне мяч и побежал к своей команде.

— Хороший парень, — заметил я, глядя в удаляющуюся спину.

— В футболе нет хороших парней, — возразил Максвелл холодно.

На поле появились остальные игроки нашей команды. Я отошел в сторону и начал разминать мышцы спины и ног. Боль стала какой-то тупой, нервные окончания онемели от кодеина, но боль все-таки не исчезла. Я решил проглотить еще таблетку, как только мы вернемся в раздевалку.

— Фил, — окликнул меня Максвелл. — Давай попробуем. Я брошу мяч тебе на шестерку.

Он собрал игроков, назвал счет, на какой мы начнем двигаться, и отошел на десять ярдов. Я бросился прямо на Джона Вильсона, затем свернул, заставив его изменить позицию. Пробежав пятнадцать ярдов, я резко повернул налево, и Вильсон повернулся вслед за мной, готовясь перехватить меня. В то же мгновение я свернул вправо и просто убежал от застигнутого врасплох защитника. Мяч стремительно пролетел ко мне, не поднимаясь больше чем на два метра от земли. Я принял его на грудь, почувствовав сильный удар. Мяч пролетел более двадцати пяти ярдов и попал точно в цифру шесть на моем номере — восемьдесят шесть — на футболке.

— Поразительно! — воскликнул я, отдавая должное идеальному пасу. Максвелл не смог бы повторить подобный бросок даже на спор. Но в этом и заключался его секрет. Он знал, когда и что нужно делать.

После нескольких пробежек, пасов и комбинаций Б. А. позвал нас в раздевалку для заключительного инструктажа.

— И последнее, — закончил он. — Не забудьте снять шлемы во время исполнения гимна. И у вас ничего не отвалится, если вы присоединитесь к пению.

Раньше во время исполнения национального гимна мы сидели в раздевалке, ожидая, когда кончится представление игроков, розыгрыш ворот и так далее. Но теперь гимн исполнялся в конце церемонии, и всем командам было разослано письмо президента лиги, предписывающее, что можно и что нельзя делать во время исполнения гимна — ковырять в носу, чесать зад и прочее. Из чувства противоречия я старался поступать наоборот.

— Фил, — позвал меня Б. А., отыскав среди других игроков. — Не уходи далеко, ты можешь мне понадобиться.

Я заметил, как перекосилось лицо Билли Гилла. Тренер даже не подумал поставить его в известность о своих намерениях. Я не выносил Гилла, поэтому не имел возражений.

— О’кей, ребята. Склоним головы, — приказал тренер.

Тут же половина игроков опустилась на одно колено, прижав руку к переносице жестом глубокой задумчивости. Остальные продолжали сидеть или стоять, склонив голову и закрыв глаза.

— Итак, ребята, сегодня утром к вам обращался доктор Том Беннет, — загрохотал бас монсиньора Твилля. — Надо дать шанс и его сопернику, верно?

Игроки хихикнули.

— Всемогущий Господь наш, не оставляй своей благодатью этих парней, которые сейчас пойдут в бой. — Священник был одет в обычную черную рясу и скользил по комнате, будто на роликовых коньках. Глаза его были закрыты и голова поднята. Время от времени он приоткрывал правый или левый глаз и менял курс, чтобы не столкнуться с одним из коленопреклоненных игроков.

Молитва возносила хвалу Создателю за то, что Он позволил нам играть в футбол в Соединенных Штатах Америки, и обращалась к Нему за покровительством. Упоминание о наших здоровых телах и душах чуть не заставило меня засмеяться. Наконец, монсиньор благословил семью Хантеров и призвал нас всех произнести несколько слов молитвы.

Мне не хотелось, чтобы меня накрыли и обвинили в том, что я не молился, поэтому я не закрывал глаза и оглядывался по сторонам. Из-за ящика для снаряжения поднималась струйка дыма. Это Максвелл, удобно расположившийся на полу, курил сигарету и смотрел вверх.

— …и царство небесное во веки веков. Ааа-минь.

Молящиеся вскочили на ноги, готовясь идти в бой. Раздался дружный звериный рев.

— Раздавим этих ублюдков! — завопил Тони Дуглас, выпрямляясь. — Извините, святой отец, — заметил он монсиньора, стоящего рядом.

— Ничего, Тони, я понимаю твои чувства, — ободрил его монсиньор.

— О’кей, — выкрикнул тренер. — Защитная команда на поле. Мы проиграли розыгрыш ворот, так что нам придется начинать с обороны.

Медоуз подошел к двери, распахнул ее, и защитная команда вышла на поле. Жирный лысый мужчина с дурным запахом изо рта, стоящий рядом с выходом, выстроил игроков в соответствии со списком. Затем он громко рыгнул и что-то сказал в микрофон. Через мгновение мощный электронный голос объявил по стадиону состав нашей защитной команды.

После представления игроков мы тоже вышли на поле и начали перебрасывать мяч, стоя за скамейками.

По радио объявили, что подразделение национальной гвардии из Нью-Джерси будет стоять в почетном карауле около знамени, а певец из ночного клуба в Стэмфорде, штат Коннектикут, исполнит национальный гимн.

Команды выстроились вдоль боковой линии. Я и Максвелл остались за скамейками. Я начал перебрасывать мяч из руки в руку и дважды его уронил. Мне не удавалось вспомнить ни одной из задуманных комбинаций, и я решил, что напрасно не привинтил длинные шипы к бутсам. Несомненно, к концу игры поле будет совсем разбито.

Мяч снова выпал из моих рук. Я наклонился за ним, и острая боль в спине напомнила, что я забыл о кодеине. Меня пронзила паника, и я уже направился было к массажистам, как вдруг понял, что певец добрался только до слов «красный отблеск у стен». Один лишь я на всем стадионе не стоял по стойке «смирно». Я испугался, что национальная гвардия откроет по мне огонь.

Толпа на трибунах, закончившая пение на целую строчку раньше певца, заволновалась. В ее шуме потонули последние четыре слова гимна, и бесчисленные миллионы зрителей, прильнувших к телевизорам, с опозданием поднесли ко рту банки с пивом.

Я успел добыть две таблетки кодеина, запил их кока-колой и вернулся к Максвеллу. Мы снова принялись за игру.

Трибуны заревели. Наш кикер подбежал к мячу и сильным ударом послал его в поле. Нью-йоркский ресивер поймал мяч и побежал вперед, но наши защитники опрокинули его на поле.

Когда одиннадцать полевых игроков «Нью-Йорка» собрались на короткое совещание, я увидел, как остальные двадцать девять футболистов команды подошли к своей скамейке и заняли места в соответствии с номерами. Максвелл не проявил к этому никакого интереса.

Во время своей первой попытки прорваться к нашему зачетному полю «Нью-Йорк» безуспешно пытался заманить нас в ловушку и потерял два ярда. Максвелл отбросил мне мяч, взял шлем и подошел к боковой линии. Я встал позади Б. А. Медоуз остановил вторую попытку. Во время третьей попытки «Нью-Йорк» потерял еще два ярда, когда защитник выронил мяч еще на своей половине. Зрители проводили свою атакующую линию, вернувшуюся на скамейку, насмешливыми возгласами.

«Нью-Йорк» выстроился для ввода мяча в игру. Алан Кларидж и Делма Хадл оттянулись назад для приема мяча, посланного Бобби Джо Патнэмом со своей двадцатипятиярдовой линии. Алан поймал мяч и бросился вперед. Он резко повернул, пытаясь обойти защитников позади заслона своих игроков, прикрывающих его, когда свободный полузащитник из «Нью-Йорка» столкнулся с ним. Мяч выскочил из рук Алана прямо вверх, завис в воздухе и опустился в руки другого игрока местной команды. Пораженный, тот оглянулся вокруг, затем пробежал оставшиеся тридцать ярдов до нашего зачетного поля совершенно беспрепятственно. Б. А. вскинул руки к небу, швырнул на землю шапочку и вернул Клариджа на скамейку.

После перерыва, необходимого для рекламы пива и крема для бритья, толпа успокоилась. Б. А. снова надел шапочку, и нью-йоркская команда ввела мяч в игру. Удар оказался неудачным, и, описав короткую траекторию, мяч опустился на поле. Хадл рванулся наперехват. Недооценив свою скорость и состояние поля, он пробежал мимо, попытался остановиться, поскользнулся и упал. Мяч отскочил от его плеча. Ньюйоркцы остановились на нашей линии девятнадцати ярдов. Б. А. хлопнул ладонью по лбу, подошел к столу, взял микрофон и завопил на одного из своих помощников в ложе прессы.

«Нью-Йорк» выстроился для схватки, оттеснил наших игроков, схватил мяч и быстро перебросил его назад. Мяч тут же перешел в руки крайнего форварда, схватившего его и промчавшегося оставшиеся девятнадцать ярдов до нашего зачетного поля. Восторг форварда не имел границ. Он подбежал к скамейке и прыгнул на спину Таркентону. Оба рухнули на землю. «Нью-Йорк» — 14, «Даллас» — 0.

— Эллиот! — Б. А. подозвал меня к себе, обнял за плечи и наклонился, готовясь послать меня на поле с указаниями Максвеллу.

Быстро подбежав к нашим игрокам, Максвелл дал команду. Его неожиданные действия застали противника врасплох. Оба наших защитника устремились вперед, отвлекая на себя внимание обороны «Нью-Йорка», а Максвелл перебросил мяч на слабую сторону за спину второй линии обороны. Делма Хадл подхватил мяч, пробежал вперед и был вытолкнут с поля в пяти ярдах от лицевой линии.

Предвкушая успешное завершение атаки, Б. А. оттолкнул меня и подошел к боковой линии, ободряя своих игроков.

На этот раз попытка обмануть противника не удалась. Мяч, посланный Максвеллом, пролетел середину поля и попал в лицо Билли Гиллу. Тот не успел его подхватить, и мяч упал на поле. Набежавший Максвелл едва успел прижать его, прервав этим молниеносную атаку противника.

По расстановке игроков я понял, что пас снова будет отдан Гиллу. Максвелл любил давать мяч на выход игроку, который только что потерпел неудачу. На этот раз пас был трудным для приема, и Гилл снова уронил мяч.

На поле выбежали наши защитные линии. Проходя мимо Максвелла, Гилл развел руками и показал, насколько плохо тот отдал пас.

Попытка прорыва оказалась неудачной, и нью-йоркская команда остановила наступление на своей четырнадцатиярдовой линии.

Таркентону не удалось организовать атаку в течение двух первых попыток, а во время третьей дальний пас на угол был перехвачен Джоном Вильсоном и возвращен в зону глубокой защиты «Джайэнтс».

Максвелл вывел на поле линии атаки, повернулся, крикнул Б. А. и показал на меня. Первая атака была фронтальным прорывом, после которого мяч попал к Энди Кроуфорду, попытавшемуся рвануться по флангу. Моррис, опорный защитник «Нью-Йорка», быстро обежал своего линейного, увернулся от нашего заслона и остановил Кроуфорда на линии схватки.

— Эллиот! Эллиот! — Б. А. подавал мне сигналы. — На поле и предупреди Сэта, чтобы он остерегался прорыва по флангу, где у них больше игроков.

Гилл увидел, как я выбегаю на поле, и направился к скамейке, опустив голову.

Я подбежал к группе тяжело дышащих игроков. Максвелл опустился на одно колено и ожидающе смотрел на меня.

— Б. А. сказал, чтобы ты остерегался прорыва по сильной стороне, — сказал я, пожав плечами.

— Хорошо, — ответил он. — Пас на фланг после прорыва к боковой линии.

Это был отлично задуманный маневр. Обманный замах, заставляющий центрального защитника отступить к своей линии, затем Кроуфорд набегает с позиции полузащитника, имитируя атаку, а наш свободный защитник ставит заслон. Если Моррис, опорный защитник, поддастся на обман, передо мной окажется только Элай, крайний защитник. Привычка Элая постоянно оглядываться назад сделает его идеальной целью для первого замаха Максвелла в направлении справа от Элая.

Шмидт, наш центральный защитник, схватил мяч. Свободный защитник, два наших полузащитника и Максвелл осуществили свои обманные движения, заставив их центрального защитника и Морриса поверить, что игра пойдет по центру. Я остался один на один с Элаем.

Я стремительно рванулся во внутреннюю сторону от крайнего защитника, заставив его сместиться вправо. Глядя на меня, он продолжал двигаться к центру, прикрывая самый опасный путь прорыва. Обманный замах Максвелла привел к тому, что там образовалась пустота, и Элай спешил прикрыть ее. В шести ярдах от него я стремительно повернул к центру. Элай рванулся ко мне, стараясь сблизиться как можно быстрее. Я повернулся, глядя назад. Максвелл размахнулся и послал мяч на выход к боковой линии. Я резко остановился и тут же бросился влево от Элая.

— Проклятье! — услышал я, пробегая рядом с ним и устремляясь к опускающемуся мячу.

В тот момент, когда Максвелл выпустил мяч, его опрокинули на землю с той стороны, нападения откуда он никак не ожидал. Пас получился не совсем удачным, на несколько ярдов ближе, чем я рассчитывал. Мне удалось резко повернуть к мячу, отскочившему от поверхности поля, захватить его правой рукой и упасть в зачетную зону, приземлившись на левое плечо и голову. Сидя, я посмотрел на судью. Убедившись, что он поднял руки, фиксируя взятие зачетного поля, я медленно поднялся и побежал к скамейке, где уже стоял улыбающийся Максвелл руками на бедрах.

Б. А. оставит меня на поле до тех пор, пока я не начну ошибаться. Я постараюсь не дать ему такой возможности.

В течение следующего эпизода наша защита сдержала нападение хозяев поля, и после удачного перехвата мяча Делмой Хадлом мы получили право на удар с нашей тридцатипятиярдовой линии.

После рекламного перерыва мы снова выбежали на поле. Теперь Максвелл играл как Бог, перемежая свои пасы с прорывами, и завершил атаку великолепным пасом Хадлу. Наш полусредний выхватил мяч из рук Дэви Уэйта, правого защитника нью-йоркской команды, пробежал пятнадцать ярдов до зачетного поля и приземлил мяч. Мне тоже удалось сделать два перехвата, и я пробежал в первый раз восемь и во второй — пятнадцать ярдов. Последний перехват был трудным и завершился отличным прорывом между двумя защитниками хозяев поля. Оба мои перехвата привели к развитию атаки. У меня сегодня получалось буквально все.

Мы отправились на перерыв при ничейном счете 14:14.

Ящики для снаряжения были уставлены банками кока-колы и «Доктор Пеппер». Первые быстро исчезли. «Доктора Пеппера» пили только Максвелл, Джо-Боб и Медоуз.

Максвелл сел рядом со мной, держа в руках горящую сигарету и банку своего любимого напитка.

— Теперь мне нужно лишь луну в подарок, — произнес он хриплым голосом. Его уверенность была заразительной.

Наши оборонительные линии собрались в углу раздевалки и обсуждали, как остановить прорывы Таркентона. За исключением его атак и действий еще одного игрока, нападение хозяев поля было бессильно против нашей обороны.

Массажисты и врачи трудились изо всех сил, исправляя урон, нанесенный футболистам в первой половине. Сигаретный дым стал настолько густым, что было трудно дышать. Я принял еще две таблетки кодеина.

Перерыв затянулся — Америка следила за тем, как Дик Буткус бреется сухой бритвой. На моих глазах Медоуз проглотил две таблетки, каждая по пятнадцать миллиграммов. Их действие начнется не раньше последней четверти игры, и вполне возможно, только после ее окончания.

Алан Кларидж лежал вниз лицом на столе. Доктор ощупывал его подколенное сухожилие. Отыскав образовавшийся узел, он взял шприц, глубоко всадил иглу в ногу Клариджа и впрыснул новокаин. Повторив операцию еще дважды, он обезболил значительную часть сухожилия. Если Клариджу не повезет и он снова растянет сухожилие, то, когда он заметит это, будет уже слишком поздно. Вполне возможно, однако, что ему удастся доиграть матч без дальнейших травм.

Судья сунул в дверь голову и предупредил, что осталось пять минут.

— Теперь послушайте меня, — сказал Б. А., выходя на середину раздевалки. — Сначала нам не повезло, но мы сумели перехватить инициативу, и теперь игра начинается с нуля. На этот раз подают они, так что давайте атаковать. На поле выходит тот же состав, который начинал матч.

Поскольку в первой половине была только одна замена, когда Гилла заменили мной, проще было бы сказать только нам. Но Б. А. не любил сантиментов.

Перекусив, зрители заполнили трибуны. Америка тоже благополучно, хотя и с некоторым замешательством, пережила серию реклам, появившихся на экране телевизоров благодаря щедрости компании «Си-би-эс». Похолодало, и тень от трибун стадиона резкой линией пересекла поле.

Третий период миновал незаметно. Я смотрел то на поле, то на часы, надеясь, что «Нью-Йорк» добьется успеха и тогда я вступлю в игру. Тень неумолимо продвигалась по полю.

В самом конце третьего периода Кроуфорд выронил мяч и у меня улучшилось настроение. «Джайэнтс» достиг нашей линии тридцати пяти ярдов. Нам удалось оттеснить их на сорокаярдовую линию. Мяч, посланный их кикером, ударился о перекладину наших ворот и перепрыгнул ее. «Нью-Йорк» — 17, «Даллас» — 14.

— Эллиот, — раздался знакомый голос.

Я направился к тренеру, всем своим видом выражая преданность команде.

— В следующей серии заменишь Гилла, — сказал он, не отрывая взгляда от поля.

— Хорошо, сэр, — ответил я, разыскивая Максвелла, чтобы обсудить, как нам спасти игру. Максвелл сидел на столике, разговаривая по телефону с тренером в ложе прессы. Его лицо было пепельно-серым. Закончив говорить, он с проклятием бросил трубку.

— Ты выходишь? — спросил он, тяжело дыша. Я кивнул.

— Отлично. Я хочу попробовать прорыв по другому флангу. А ты возьмешь на себя Уитмэна.

Слова Максвелла погасили мое ликование. Меня пугала не опасность столкновения со стопятнадцатикилограммовым линейным, а страх, что я упущу его. Я решил, что единственный способ остановить Уитмэна будет кинуться на него головой вперед. Я всегда считал этот метод самым надежным. Я брошусь ему в ноги. Тогда ему никак не удастся увернуться. Опасность заключалась в том, что я не знал, куда он ударит меня — в голову, лицо, шею или по спине. Все зависело от того, насколько рано он заметит меня и какие действия предпримет, чтобы избежать столкновения.

Я смотрел, как Кларидж начал разбег для удара по мячу ногой. В середине разбега он внезапно остановился и схватился руками за колено. Когда он стал падать вперед, набежавший Бобби Джо Патнэм изо всех сил ударил его головой в лицо.

Начался заключительный, четвертый период. Мы проигрывали 14:17. Мяч был у хозяев поля. Им удалось потеснить нас, и, когда «Нью-Йорк» достиг линии девятнадцати ярдов, хозяева решили не рисковать и пробили мяч с игры. «Нью-Йорк» — 20, «Даллас» — 14.

Во время очередного рекламного перерыва я пробегал вдоль боковой линии. У скамейки, на которой лицом вниз лежал Кларидж, стояло несколько человек. Доктор указывал на подколенное сухожилие, которое он подверг местной анестезии во время перерыва.

— Смотрите, — сказал он. — Видите впадину? Туда входит четыре моих пальца. Тяжелый разрыв сухожилия.

Я остановился рядом с Клариджем, присел на корточки и хотел сказать, что ничего страшного не случилось, что «Нью-Йорк» получил лишь три очка за удар с игры и что мы постараемся в предстоящей серии восстановить равновесие.

Кларидж повернулся ко мне лицом. Зрелище было ужасным. Его защитная сетка разлетелась на части от удара, лицо страшно распухло и было пурпурно-черного цвета. Нос был раздавлен и рассечен, раздвинут в стороны, как будто кто-то провел по его переносице острой бритвой. Белый хрящ резко выделялся на фоне кровавой маски. Он попытался что-то сказать и захлебнулся кровью, хлынувшей изо рта.

— Скорее подойдите сюда! — закричал я. — Да скорее же!

— А он не откусил себе язык? — Врач сунул палец в рот Клариджа и нащупал язык, убедившись, что тот не откусил его и не проглотил. — Его нужно в больницу.

— Что случилось? — спросил Б. А., заглядывая через спины и плечи.

— У него здорово разбито лицо, — сказал доктор. — Лучше бы отправить его в больницу.

— А-а, — отозвался тренер и снова повернулся к полю.

По доносящемуся шуму было ясно, что Америка вернулась в свои кресла, к своему пиву.

Максвелл и я медленно подошли к группе наших игроков у десятиярдовой линии.

— Господи, — сказал я, вспомнив лицо, так не похожее на Клариджа. — Ты видел, что с ним случилось?

— У меня нет времени заниматься ерундой, — ответил он усталым голосом. — Если это выше твоих сил… — Он побежал, так и не закончив фразы.

Собравшиеся игроки смертельно устали и ненавидели друг друга. Их боевой дух и настроение резко изменились по сравнению с первой половиной игры.

— Черт побери, Энди. Если уж тебе дали мяч, постарайся его не ронять.

— Не суй свой нос куда тебя не просят, Шмидт. Ты передай мяч, о себе я сам позабочусь.

— Хватит, успокойтесь, — раздался сердитый голос Максвелла. — Только я имею право разговаривать здесь.

Я посмотрел на окружающих меня измученных, избитых атлетов, покрытых синяками и кровоподтеками, которые уже начали беспокоиться о том, как им удастся объяснить свои ошибки в следующий вторник. Будет поистине чудом, если эти перепуганные, усталые, разозленные друг на друга люди смогут подняться, не говоря уже о том, чтобы опередить, обмануть или оттеснить ни в чем не уступающих им игроков другой команды.

— О’кей, — скомандовал Максвелл. — Правый зиг. На счет «два».

Это был простой маневр по центру. Джо-Боб почти сразу выскочил в аут. Мы отступили на пять ярдов.

— Джо-Боб, паршивый ублюдок, ты умеешь считать?

— Тебя забыл спросить, Шмидт. Кто-то умер, и ты стал начальником?

— Еще раз говорю, кретины, заткнитесь, — завопил Максвелл.

Футболисты замолчали. Максвелл обвел взглядом их грязные, потные лица. Рана на переносице Джо-Боба снова открылась, и по щекам текла кровь. Казалось, он плачет кровавыми слезами.

— О’кей. Направо под защитника. На счет три.

Максвелл планировал боковой пас между двумя защитниками за линией схватки. Мы начали его со своей половины, и главную роль играл наш защитник, ставящий заслон Дайеру, их крайнему в защите. Дайер миновал заслон и уложил Кроуфорда. Мы потеряли еще два ярда.

— Что здесь происходит?! — крикнул Энди, поднимаясь на ноги и поправляя шлем, и пошел обратно, выплевывая изо рта траву и глину.

— Извини, Энди.

— Ну, извиню. Нам стало лучше?

— Хватит. Не лезь в бутылку…

— Ладно! — завопил разъяренный Максвелл. — Предупреждаю последний раз.

— Если бы эти недоноски умели играть, — Билл Шмидт, центральный защитник, продолжал свое. Поскольку он был «членом семьи» Конрада Хантера и работал в его фирме во время каникул, Шмидт считал себя чем-то вроде играющего тренера и главным в линиях атаки.

— Заткнись, Шмидт, — приказал Максвелл. — Еще слово, и ты Идешь на скамейку.

— Сам заткнись, — огрызнулся Шмидт, глядя на трехчетвертного зверскими глазами.

Максвелл, пораженный, остановился, посмотрел на Шмидта и покачал головой. Размеренными шагами он подошел к рефери и затем направился к скамейке.

Рефери объявил тайм-аут «Далласа». Игроки поснимали шлемы, чтобы вытереть лица. Делма Хадл широко улыбнулся и поднял большой палец. Внезапно я подумал о том, как странно выглядим мы со стороны. Люди платят по шесть долларов для того, чтобы наблюдать мечущихся в панике и злобе мышей.

Б. А. вышел на поле, навстречу Максвеллу. Ни тот ни другой не смотрели друг на друга. Максвелл отвернулся от тренера. Казалось, он разглядывает табло. Внезапно он повернулся кругом и ткнул пальцем в сторону тренера. Б. А. на мгновение опустил голову, затем кивнул и вернулся на скамейку.

Максвелл подошел к нам.

— Шмидт, — заметил он равнодушно. — Вон с поля.

Марион Конклин, опорный защитник, игравший центра только на тренировках, выбежал на поле.

Шмидт уставился на Максвелла взглядом, полным животной ярости.

Максвелл повернулся к нему спиной и присоединился к группе игроков, уже собравшейся вокруг Конклина.

— Хватит, забыли обо всем, — скомандовал Максвелл. — На этот раз мы прорвемся. Я вызвал тебя на поле, Конклин. Не подведи меня.

Перепуганный центр кивнул.

Когда Максвелл разъяснил замысел и выстроил игроков, Конклин дрожал. Он швырнул мяч в руки Максвелла и тут же бросился на среднего линейного. Конклин даже забыл имитировать рывок в сторону. Маневр получился настолько идеально, как будто был заранее обдуман. Стремительный рывок застал линейного врасплох, и он рухнул на спину. Конклин упал на него. Кроуфорд подхватил мяч и пронес его четырнадцать ярдов.

— Отлично, отлично. Неплохое начало, — уверенно произнес Максвелл, хлопая руками и широко улыбаясь. — Сейчас мы загоним мяч прямо им в горло.

Игроки хлопали Конклина по спине, поздравляя его с блестящей игрой. Уверенность вернулась к нам.

— За дело, парни. — Максвелл обнял соседних игроков за плечи и наклонился вперед. — Ставим заслон. Прорыв к боковой линии. А вы, линейные, закройте их на сильной стороне. На счет Два.

Сердце у меня куда-то упало, и пересохло во рту. Мне придется атаковать Уитмэна, крайнего линейного, при прорыве правым флангом. Кроуфорд постарается двинуться вперед под прикрытием моего заслона, страхуемый свободным защитником на сильной стороне.

Уитмэн низко согнулся, выставил вперед руки и двинулся к боковой линии. Его взгляд был прикован к Энди и ведущему его защитнику. В последнее мгновение он почувствовал, что я совсем рядом. Он попытался повернуться, и я тут же бросился ему в ноги. Попытка отпрыгнуть в сторону оказалась неудачной, и он рухнул, ударив меня коленями по лбу и шее. Мое плечо онемело, и острая боль пронзила шею и голову. Мы продвинулись еще на восемь ярдов.

— Отлично, отлично. А сейчас вот что. — Он посмотрел на меня. — Все в порядке?

— Да, ничего страшного.

— Хорошо. Теперь направо, крылом внутрь и Вперед. Поставьте заслон будто для атаки по боковой линии, но придержите их, чтобы у меня было время.

Перед самым стартом Элай двинулся к боковой линии, держась рядом со мной. Я устремился по флангу. На этот раз Элай внимательно следил, чтобы не пропустить мой рывок вдоль линии, как я это сделал раньше. Я сделал три мощных шага по флангу, оглянулся, будто ожидая пас, и тут же рванул к середине поля, убегая от него.

— Сукин сын! — завопил он, поняв, что замах Максвелла был обманом и ему уже не удастся перехватить пас.

Я поймал мяч на линии пяти ярдов и вбежал в зачетное поле. «Даллас» — 21, «Нью-Йорк» — 20.

Наши защитные линии заперли их нападение в зоне, и после дальнего удара Бобби Джо Патнэма мы перехватили мяч на своей линии тридцати пяти ярдов. Оставалось меньше двух минут до конца матча.

Тренер подозвал меня к себе.

— Скажи ему: прорываться по слабой стороне и дать пас Делме на фланг. Или пусть попробует сам.

Я вернулся на поле и повторил указание тренера.

— Ладно, — кивнул Максвелл. — Левый зиг. Пас на правый фланг на двенадцать. Понял, Делма?

— Ты отдай мне пас, Бубба, а я его приму.

«Джайэнтс» отступил в зону, перекрывая Хадла. Он увернулся от блока крайнего защитника и свернул к боковой линии, пробегая перед свободным полузащитником. Максвелл бросил мяч, опустившийся перед Хадлом. Делма увернулся от набегающего на него игрока и выбежал на середину поля, направляясь к зачетной зоне. Средний линейный сделал отчаянный рывок и схватил Хадла за руку. Мяч выскочил из рук Хадла и запрыгал по полю. Льюис, свободный защитник «Нью-Йорка», сумел поймать беспорядочно прыгающий мяч и послал его к нашей двадцатиярдовой линии. Гоголак подхватил его и пробил свой третий полевой гол матча. Оставалось пятнадцать секунд.

«Нью-Йорк» — 23, «Даллас» — 21.

В раздевалке не было почти никого. Грязные и окровавленные игровые костюмы были уложены, и служащие в последний раз проверяли шкафчики. В одном из них валялся шлем Джо-Боба.

— Черт бы побрал этого Уильямса, — в сердцах сказал служащий. — Он наверняка забыл бы свой зад, если бы зад не был прикреплен намертво.

Пресс-конференция, на которой Б. А. с неохотой признался, что вина за поражение падает на нескольких игроков, и в первую очередь на Хадла и Клариджа, закончилась.

Последний автобус стоял у выхода. Из выхлопной трубы в холодный воздух Нью-Йорка поднимался белый дымок. Я только что получил укол, расслабляющий мышцы. Эдди растер мне ноги и спину и прибинтовал травмированное при столкновении с Уитмэном плечо к груди.

Из душевой доносился шум падающей воды. Я заглянул внутрь. На складном стуле под душем сидел Сэт Максвелл, опустив голову. Вода барабанила по шее и плечам.

— Сэт, последний автобус уходит через двадцать минут. Максвелл мгновенно поднял голову.

— Хорошо, хорошо, — отозвался он. — Брось мне ножницы.

Максвелл быстро разрезал липкую ленту, затем бинты, фиксировавшие его голеностопы.

— Пошли одеваться, и найдем место покурить травки, — сказал Максвелл.

Когда мы вышли из раздевалки, массажисты и помощники тренеров принимали душ. Персонал, ответственный за снаряжение, руководил погрузкой ящиков в крытый грузовик, который доставит их прямо в аэропорт Кеннеди, где стоял, ожидая нас, оранжевый «Боинг-727» с кухней, полной сухих куриных сэндвичей и восьмьюдесятью банками теплого пива.

У выхода на стоянку Максвелл неожиданно повернул и направился на трибуну стадиона. Проверив, не уехал ли автобус, я последовал за ним.

— Дай сигарету, — попросил Максвелл.

В его голосе звучало отчаяние.

Я сунул руку за сигаретой. Проигрыши редко расстраивали меня, если, конечно, я сам играл хорошо. Максвелл, наоборот, принимал поражения близко к сердцу, независимо от его личного вклада.

Я закурил и глубоко затянулся дымом марихуаны, затем наклонился и передал сигарету Максвеллу, одновременно внимательно рассматривая трибуны в поисках полиции. Я знал, что за каждым сиденьем прячется полицейский. Максвелл сдвинул на затылок свою ковбойскую шляпу, положил ноги на спинку сиденья, затянулся и передал сигарету обратно. Мы докурили ее в тишине. Наконец Максвелл поднялся и отбросил окурок.

— Ну что ж, — сказал он, спускаясь к автобусу. — Она снова побила меня.

Мэри Джейн придержала для нас те же кресла и наполнила карманы на обратной стороне передних сидений крохотными бутылочками «Катти Сарк» и «Джека Даниэльса». Нам пришлось ждать разрешения на взлет более часа. За это время мы выпили по восемь бутылочек. Кроме того, я принял две таблетки кодеина, а Максвелл одну. Комбинированное воздействие кодеина, марихуаны, алкоголя и тяжелого рева двигателей погрузило Максвелла в сон, а меня — в транс.

«Скорая помощь» привезла к трапу самолета Алана Клариджа, с зашитым лицом и в полубессознательном состоянии. Врач предложил поместить его в первом классе, где было больше места, однако постоянные потуги Клариджа на рвоту и капающая изо рта кровь вызвали отвращение у жены Хантера, и Клариджа перенесли к нам.

Б. А. включит Клариджа скорее всего в список травмированных игроков, которых, по условиям контракта, клуб имеет право уволить. При этом Б. А. обязательно подчеркнет, что это не имеет никакого отношения к неудачной игре Клариджа в Нью-Йорке. Алан представлял всего лишь сломанную деталь, которую требовалось заменить. И тренер был прав, всегда прав — аналитически, научно, технически и психокибернетически прав. Футбол превратился в промышленность, а тренер был главным инженером.

— Все в порядке? — Мэри Джейн опустилась в кресло позади нас. Вопрос был адресован мне, но ее внимание было поглощено спящим трехчетвертным. Наклонившись вперед, она провела кончиками пальцев по его густым каштановым волосам.

— Как он чувствует себя?

— Вроде ничего, — ответил я, не задумываясь над вопросом. К тому же я никогда не знал, как чувствует себя Максвелл. — Конечно, он немного подавлен, — добавил я.

— Как он играл! — сказала стюардесса.

— Но мы проиграли, — напомнил я.

— Да, это верно, — заметила она, поднимаясь из кресла.

Я откинул назад спинку и погрузился в сон.

«Боинг» резко наклонился, заходя на посадку, и я проснулся. Под крыльями самолета мелькали огоньки Далласа. Я потряс Максвелла за плечо.

Пилот нацелил самолет вдоль Леммон Авеню, и мы, снижаясь, пронеслись над крышами небоскребов, отелей, затем ресторанов, парикмахерских и над стоянками автомашин.

Когда самолет подрулил к воротам компании «Бранифф», там уже ожидала большая толпа болельщиков и друзей. Когда мы спустились на бетонную поверхность поля, Максвелл и я свернули в сторону, прошли вдоль здания аэровокзала и влезли через багажное отделение внутрь.

— Привет, как поживаете? — Максвелл пожимал руки потрясенных пассажиров, одновременно перешагивая через их чемоданы. Я следовал за ним в нескольких шагах, стараясь выглядеть похожим на агента ФБР.

На платной стоянке служащий взял у Максвелла корешок билета и снял трубку телефона.

— Ты здорово играл, Сэт. Очень жаль, что этот чернокожий не сумел удержать мяч. Номер пять четыре шесть восемь. Голубой «кадиллак», верно, Сэт? — Максвелл кивнул.

Сзади нас выстроилась очередь ожидавших свои автомобили.

Хорошо одетый мужчина лет пятидесяти схватил Сэта за плечо.

— Сэт Максвелл? — спросил он, всовывая свою руку в ладонь Максвелла. — Я — Харлен Куэйд. Из Тайлера. У нас общие знакомые. — Его глаза блестели от возбуждения.

— Ах да, — ответил Максвелл слабым голосом. Он напрягал все силы, чтобы сохранить самообладание.

— Бибби и Гордон Мерсер. Я был у них только вчера.

— Очень рад. Как поживают Бибби и Гордон? — Максвелл пытался понять, что нужно этому мужчине.

— У них все в порядке. Я видел также Франсин и мальчика. Очень похож на тебя. — Улыбка на лице мужчины стала еще шире, если это было физически возможно. Возбуждение переполняло его.

Глаза Максвелла наполнились болью. Он тщетно пытался заговорить.

— Послушай, приятель, — сказал я, наклоняясь к нефтепромышленнику из Тайлера. — Пошел вон, пока еще в состоянии передвигаться без костылей!

— Чего ты орешь? И вообще, кто ты такой? — сердито огрызнулся мужчина.

Подъехал автомобиль Максвелла. Сэт все еще стоял, опираясь на стенку; его лицо было белым. Я подтолкнул его в сторону машины. Он направился к ней, спотыкаясь. Затем я повернулся и изо всех сил пнул мужчину из Тайлера в голень.

Мой автомобиль стоял уже рядом с «кадиллаком». Я подошел к Максвеллу, сидевшему на месте водителя. Его ноги и голова высовывались наружу. Его сотрясали судороги.

С помощью водителя, подогнавшего наши машины, мы перетащили Максвелла в мой «бьюик» и отогнали «кадиллак» Сэта обратно на стоянку.

По дороге мне пришлось несколько раз останавливаться. Сэт высовывался наружу, и из его рта извергался фонтан пены, пахнущей виски. К тому времени, когда мы подъехали к Северному Далласу, ему было гораздо лучше и он пригласил меня зайти.

У дверей нас встретил приятель Сэта по дому, нестриженный пудель Билли Уэйн. Он был единственным, что осталось Сэту от его предыдущей женитьбы на Джудит-Энн. Пудель прыгал вокруг Сэта и норовил лизнуть его в лицо.

Я набросил пальто на плечи и направился к выходу.

— До встречи во вторник, — сказал я.

— До встречи.

Ветер усилился. Я подошел к машине, открыл дверцу и сел за руль. За последние семь дней моя жизнь резко изменилась. И я знал, что все хорошее принесла в нее Шарлотта. Это она помогла мне разобраться в моих чувствах. После нашей встречи я стал каким-то другим, больше похожим на самого себя. Девушку окружал какой-то магический ореол. Даже находясь от нее вдали, я чувствовал ее присутствие. Мне хотелось погрузить лицо в ее густые волосы и вдыхать их запах. А больше мне ничего в жизни не хотелось.

Понедельник

Зазвонил телефон. Десять утра. Мне снилось, что я все еще в Нью-Йорке. Телефон не умолкал. Я открыл глаза и поднял трубку.

— Тренер приглашает вас приехать к одиннадцати. — Это был голос Руфи, секретаря тренера.

— Передай ему, что обязательно приеду, как только заработает сердце.

— Что?

— Да так. Хорошо, Руфь, я сейчас.

Вылезти из кровати оказалось нелегким делом. За ночь плечо онемело, и процедура утреннего подъема превратилась в испытание воли. Травмированное колено снова наполнилось жидкостью, и опираться на него было очень больно. Я решил проблему, просто скатившись на пол.

Я направился в туалет, с трудом передвигая ноги. Как всегда по понедельникам, я не переставал удивляться, какие страдания может вынести человеческое тело. Когда я согрелся в ванне, стараясь не погружать в воду больное колено, очистил носовые полости от засохшей крови и слизи и вообще пришел в себя, было уже без пятнадцати одиннадцать.

Я сумел добраться до клуба за пятнадцать минут вместо обычных двадцати и ровно в одиннадцать стоял в приемной, беспокойно переминаясь с ноги на ногу.

Тренер не торопился принять меня, и я завязал разговор с новой секретаршей, красивой чернокожей девушкой.

— Как поживаете? — спросил я, прибегая к своему испытанному приему.

— Отлично, — ответила она, не отрывая глаз от раскрытой книги — «Мандинго», романа о рабовладельческой ферме начала XIX века.

— Вы уже прочитали то место, где хозяин фермы бросает в котел с кипятком темнокожего парня, спавшего с его женой?

Ответа не последовало. Я продолжал односторонний разговор.

— А как вам понравилось то место, где хозяин находит свою дочь обнаженной в объятиях негра на кукурузном поле и отрубает ему мотыгой ягодицу? Впрочем, это из другой книги.

Раздался телефонный звонок. Девушка подняла трубку и кивнула мне.

— Можете проходить. — Ее равнодушие было поразительным.

По дороге к кабинету тренера я заметил, что все остальные помещения или пустовали или двери, ведущие в них, были плотно закрыты. Я пришел к выводу, что кругом подозрительно тихо.

Руфь торжественно распахнула дверь в святилище главного тренера, и я увидел отряд кровожадных апачей, одетых в строгие костюмы бизнесменов.

Тренер восседал у одного конца длинного овального стола. Представитель клуба и футбольной лиги сидели у стола и в креслах, разбросанных по комнате. Все это было весьма тревожно.

На другом конце стола, напротив тренера, стояло пустое кресло. Он предложил мне сесть. Я оглянулся вокруг. Враждебные, равнодушные лица. Все сидевшие в комнате были мне знакомы, за исключением плотного мужчины с коротко остриженными, редеющими волосами. Ему было за сорок, и, в отличие от остальных, на нем был кричаще безвкусный костюм спортивного покроя.

Справа от тренера сидел Конрад Хантер, слева — Клинтон Фут. Я отчетливо слышал постукивание его ноги. Предстоял долгий день, и он напичкал себя наркотиками. Рядом с Футом сидел Рэй Марч, отвечающий за внутренние дела и безопасность футбольной лиги. До этого он прослужил десять лет в ФБР. Рядом с ним также сидели бывшие агенты ФБР. Их обязанности заключались в слежке за игроками и в расследовании их поведения, если оно могло нанести ущерб репутации лиги.

Тренер перелистал несколько страниц из пачки документов, лежащих перед ним. Наконец он выбрал один из них и начал внимательно читать его, держа перед собой двумя руками.

— Фил, — спросил он, не поднимая глаз, — где ты был во вторник на прошлой неделе? С вечера вторника до утра среды?

— Как? — не понял я.

— Вечером, в прошлый вторник, — терпеливо повторил тренер. — Где ты был в это время?

Я посмотрел вокруг еще раз. В кресле Эммета Хантера сидел О’Мэлли, адвокат клуба и старинный друг семьи Хантеров. Это был отталкивающий, жирный человек с багровым лицом. Казалось, что он все время сдерживает дыхание. Сетка кровеносных сосудов, лопнувших от алкоголя, покрывала его толстые щеки.

— Не помню, — ответил я наполовину правдиво. Одно было ясно — им это было известно и не нравилось. — А зачем это вам?

— Отвечай на вопрос, — вмешался Клинтон Фут, глядя на меня свирепым взглядом. Я надеялся, что врач не дал ему слишком много допинга; говорить тогда с ним будет трудно, почти невозможно.

— Что случилось? В чем меня обвиняют?

— Лучше отвечайте на вопросы, молодой человек. — Голос Марча напомнил мне голос директора школы, узнавшего, что это я написал «говно» на дверях туалета для девочек. Сравнение заставило меня усмехнуться. Напряжение в комнате еще увеличилось.

— Не сомневаюсь, что это вам хорошо известно, — заметил я.

— И все-таки нам хотелось выслушать твои объяснения, — сказал тренер. Наверно, ему хотелось показать свое сочувствие и беспристрастность.

— К тому же это будет лучше для тебя самого. — Клинтон Фут представил необходимость ответа на вопросы как мудрое решение проблемы. Постукивание его ноги отдавалось у меня в висках. Я понял, что не миновать крупных неприятностей.

Я покачал головой, прибегая к единственной защите — безразличию.

— Мистер Риндквист, — нарушил тишину Клинтон Фут.

Плотный незнакомец пересек комнату и встал за спиной тренера. У него было морщинистое, с резкими чертами лицо и большие мясистые руки. Узкие, бегающие глазки имели трудноуловимый цвет — светло-карий. Он выглядел опасным противником.

— Меня зовут Джордж Риндквист. Я работаю в полиции нравов города Далласа. В свободное время я помогаю мистеру Марчу расследовать случаи недостойного поведения игроков.

Голова Клинтона Фута кивала в такт словам Риндквиста. Выступление было тщательно отрепетировано.

— Несколько недель тому назад мистер Марч поручил мне наблюдение за Филипом Эллиотом, служащим футбольного клуба.

И тут я вспомнил, где видел Риндквиста. Несколько месяцев тому назад он уговорил меня выступать на банкете в пользу семей двух полицейских, погибших в автомобильной катастрофе.

— …я следил за подозреваемым с того момента, когда получил указание мистера Марча и до его посадки в самолет, якобы вылетавший в Нью-Йорк.

— Самолет и вправду прилетел туда, — заметил я. Глаза Клинтона Фута сверкнули. Он с трудом подавлял ярость.

— Продолжайте, мистер Риндквист, — сказал главный менеджер.

— Я прочту вам записи моих наблюдений за последнюю неделю. — Риндквист говорил с тщательной дикцией профессионального свидетеля. — В понедельник я начал следить за подозреваемым в восемь утра, когда он проследовал в Форт-Уэрт, к ресторану «Биг Бой», где встретился с несколькими мужчинами…

— Извините меня, — прервал я, машинально поднимая руку. — А вам удалось опознать кого-нибудь из них?

— Нет, не удалось.

— И вы не заметили абсолютно никаких примет?

— Никаких, — быстро ответил Риндквист, нервно переводя взгляд на Клинтона Фута.

— Продолжайте, Джордж, — ободряюще сказал Фут.

— Трое вышеупомянутых мужчин вместе с подозреваемым погрузили охотничьи ружья и другое снаряжение в кузов грузовика и поехали по старому Уэзерфордскому шоссе. Я решил, что они отправились на охоту и прекратил слежку, опасаясь быть обнаруженным.

— Ну разумеется, — подал я реплику.

— Заткнись! — рявкнул Фут, ударяя ладонью по столу. Лицо у него покраснело.

— Ждал на стоянке рядом с рестораном. Вернулись они после обеда. — Риндквист посмотрел сначала на Марча, потом на Клинтона. Я пожал плечами.

— Выехав из Форт-Уэрта, подозреваемый вернулся в Даллас и поехал к дому на Мейпл-стрит, где принял участие в вечеринке. Я опять держался на расстоянии, чтобы…

— В чьей квартире была вечеринка? — спросил я.

— Сам знаешь, — буркнул полицейский. — Ты был на ней.

Раздался смех.

— Это верно, — заметил я. — Но ведь у тебя все записано. Тебе платят за это.

— Не знаю, — огрызнулся Риндквист.

— Мистер Эллиот, — прервал Марч, опуская ладонь на руку Клинтона Фута, когда тот был уже готов в ярости вскочить из-за стола. — Это не суд. Мистер Риндквист информирует нас о том, что, по его мнению, относится к делу.

Я закрыл глаза и опустил голову на грудь.

— Продолжайте, Джордж.

Полицейский продолжал свой рассказ, избегая всех подробностей.

— Я видел, как подозреваемый курил марихуану вместе с другим неопознанным мужчиной. — С присущей ему деликатностью Риндквист не сумел опознать Сэта Максвелла — самого знаменитого атлета в спортивной истории Техаса.

— Вы говорите, он курил марихуану? — спросил Клинтон Фут, не отрывая взгляда от поверхности стола.

— Дело в том, что курильщики марихуаны, — Риндквист произнес эти слова с таким же отвращением, с каким говорил о неграх, прокаженных или мексиканцах, — держат сигарету в ладонях, собранных в горсть, делают короткие частые затяжки, задерживая дым в легких. Их легко опознать. Именно так курил сигарету подозреваемый.

Я чувствовал, что мир вокруг меня рушится, но не мог ни остановить, ни даже замедлить этот процесс.

— Вскоре после того как подозреваемый выкурил сигарету с марихуаной, — продолжал Риндквист, — он…

Я вскочил на ноги и ткнул в полицейского пальцем.

— Ты уверен, жирный недоносок, что это была марихуана? Паршивый… — Мой голос и гнев затихали по мере того, как я искал и не мог найти подходящего оскорбления.

— Ну смотри, парень! — завопил полицейский и шагнул ко мне, сжимая кулаки. Затем он оглянулся вокруг, ища поддержку. Рэй Марч пришел на выручку.

— Мы хорошо понимаем, мистер Эллиот, — его голос звучал бесстрастно, — что мистер Риндквист высказывает лишь свое предположение. Но вы должны признать, что он имеет огромный опыт. Именно поэтому мы наняли его.

— Почему бы вам не застрелить меня сразу?

— Вы можете дерзить, однако вам предъявлены серьезные обвинения. Продолжайте, Джордж.

Полицейский взглянул на Клинтона Фута, который ободряюще кивнул.

— Как я уже сказал, — Риндквист снова посмотрел в блокнот, — вскоре после того как подозреваемый выкурил сигарету с марихуаной, я прекратил наблюдения и возобновил их во вторник, когда он вышел с тренировочного поля и проследовал к небоскребу Конрада Хантера, где пробыл около двух часов. Затем он поехал к Твин Тауэрз, где провел ночь.

— В какой квартире провел ночь мистер Эллиот? — Клинтон злобно посмотрел на меня, затем откинулся на спинку кресла. Его правая нога нервно подрагивала.

— В квартире двести сорок пять, сэр. — Риндквист даже не посмотрел в свои записи. — Там проживает…

— Это неважно, — впервые заговорил О’Мэлли. — К делу это не имеет никакого отношения.

Губы Риндквиста уже сложились в слово «Джоанна». Сбитый с толку, он начал запинаться:

— Подозреваемый часто там ночует. — Риндквист перевел взгляд с Клинтона на Марча, затем на О’Мэлли, не понимая, где допустил ошибку.

— Знаете, кто вы все? Паршивые ублюдки, — заметил я. Оскорбление идеально подходило к каждому из присутствующих, включая меня самого.

— Около полуночи, — продолжал Риндквист, снова обретя спокойствие, — я поехал к дому подозреваемого и произвел там обыск, обнаружив наркотики и множество порнографических изданий.

— И прихватил двадцать долларов, — добавил я.

На мое замечание никто не обратил внимания.

Я понял всю бессмысленность сопротивления и начал готовиться к завершению дела.

— На следующий день, — Риндквист спешил закончить свои показания, гордясь успешно проведенным расследованием моих похождений. Я понимал, что выводы уже сделаны, оставалось только объявить приговор, — я возобновил наблюдения, когда подозреваемый вышел со стадиона после тренировки. Он поехал к дому некоего Харви Лероя Белдинга, подозреваемого в употреблении и продаже наркотиков, известного революционера и агитатора.

— Настоящий Че Гевара, — пробормотал я.

— Пока подозреваемый находился там, я обыскал его автомобиль и сфотографировал найденные там наркотики. Фотографии я передал вам. — Клинтон Фут поднял два поляроидных снимка над головой. Его рука заметно дрожала.

Детектив закончил описывать события моей недели, упомянув драку в Рок-Сити и снова не сумев опознать ни одного из присутствующих, за исключением Шарлотты. Он не забыл упомянуть о ее странных отношениях «с молодым ниггером».

— Я рад, что все это было на самом деле, — улыбнулся я. — Мне начало казаться, что у меня мания преследования.

Клинтон Фут перевел глаза с Риндквиста на меня. Его глаза блестели.

Риндквист закончил свое повествование тем, что я поднялся по трапу самолета, «якобы вылетавшего в Нью-Йорк», и сел. Клинтон взглянул на него и показал глазами на дверь. Полицейский встал и вышел из кабинета.

— Спасибо, Джордж, — сказал Клинтон в сторону закрывшихся дверей и повернулся ко мне. — Хочешь добавить что-нибудь?

— Во-первых, — медленно начал я, — мне хотелось бы поблагодарить всех присутствующих за их хлопоты.

Клинтон Фут потерял самообладание.

— Да кто же ты такой, ради всего святого? — завопил он. Его лицо перекосилось от ярости. — Всего лишь игрок с неисчислимым количеством травм. Такие продаются за полтинник дюжина. Ты полагаешь, что на тебя снизошла благодать?

У меня пересохло во рту.

— Ты здесь потому, что мы тебя купили, — продолжал он, обведя рукой собравшихся в комнате. — Мы, и никто другой. И шестьдесят миллионов болельщиков согласятся со мной. — Он показал жестом на Даллас за окнами комнаты.

— Может быть, лучше спросить их самих? — ответил я, придя в себя после взрыва его ярости.

— Что? — Голова Клинтона повернулась ко мне. На его лице была гримаса удивления и гнева. — Мы дали тебе работу, платили хорошие деньги. — Из кучи бумаг, лежащих перед ним, Клинтон вытащил мой стандартный контракт игрока. — Попробуй где-нибудь это заработать.

Марч схватил его за руку. Клинтон попытался вырваться, затем посмотрел на Марча.

— Ну ладно, — сказал он наконец и опустился в кресло.

— Так вы хотите что-нибудь добавить? — спросил Марч.

Я покачал головой.

— Фил, — заговорил тренер, — ведь я беседовал с тобой за те годы, которые ты провел в клубе, не один раз?

Я кивнул.

— О чем мы говорили?

— Ну, главным образом о том, почему мне лучше сидеть на скамейке запасных.

— По моему мнению, ты, Фил, превосходный ресивер, — продолжал он. — Ни у кого в лиге нет таких рук, как у тебя. Ты — отличный игрок, но и остальные ребята в клубе ничем не хуже. Именно поэтому все вы играете в нашей команде. Однако для футбола нужен не только талант. Он требует дисциплины и преданности. Нужно не только брать у спорта, но и что-то давать взамен.

— Б. А., — произнес я. — Мне трудно стоять, я не могу дышать носом, ни разу за последние два года я не спал более трех часов подряд — и все из-за того, что части моего тела разбросаны по футбольным полям отсюда до Кливленда. Разве я не отдал что-то спорту?

— Я имел в виду нечто другое, — возразил тренер. — Ты должен жить по правилам, созданными теми, кто любит игру и многое принес в жертву ради нее. Нельзя менять то, что не нравится тебе.

— Это действительно забавно, Б. А., — прервал я. — Вы меняете все по своей прихоти, превратили футбол в деловое предприятие ради одного — денег.

Тренер нахмурился.

— Ты считаешь себя умнее других, — сказал он. — Мне знакомы все бесконечные аргументы о коррупции в профессиональном спорте. Я им не верю. И к тому же я слишком хорошо знаю тебя.

Он взял со стола папку с результатами моих психологических тестов.

— Ты стремишься достичь спортивных вершин, полагаясь только на себя. У тебя нет близких друзей или родственников. Тебе никто не нужен. Ты представляешь угрозу для команды именно по той причине, по какой ты полезен для нее. Стремясь достичь многого, в случае неудачи ты приходишь к выводу, что тебя предали. Если тебя не сдерживать, ты разрушишь все, что кажется причиной твоих неудач. — Он посмотрел на меня. — Нам нужен способ контролировать людей, подобных тебе.

— Почему бы вам не прибегнуть к фронтальной лоботомии?

— Ты упорно не хочешь понять меня, — продолжал тренер. — Тебе претит мой холодный, логический подход к футболу. Но ты не можешь подавить в себе личные чувства. Ты отказываешься жить по правилам.

— Ну разве вы не видите это сами? — Я начал терять самообладание. — Вы контролируете мою жизнь, но не хотите считать меня человеком. Я — ваша собственность, но иметь со мной что-то общее вы отказываетесь. Как должен я понимать это?

Лицо тренера оставалось бесстрастным.

— Мое дело — выигрывать футбольные матчи, а не заниматься чьими-то личными чувствами, — равнодушно сказал он. — Мне наплевать, нравлюсь я тебе или нет, но я настаиваю, чтобы меня уважали.

— Б. А., нельзя заставить людей уважать себя. У вас нет равных в искусстве выигрывать матчи, но это еще не делает вас исключительным существом, исполненным божьей благодати.

— Самое главное в футболе — это побеждать! — Тренер старался скрыть эмоции за маской равнодушия. — Для этого многое приносится в жертву. Но именно это превращает игроков в настоящих мужчин, превратило нашу страну в величайшую страну мира. Нас боятся и уважают. А ты отказываешься идти на жертвы.

— Если для этого нужно походить на вас, то я действительно отказываюсь. Если вы полагаете, что это простое расхождение во взглядах на жизнь, тогда вы глупы. — Я опустился в кресло, измученный битвой, которой даже не было.

— Ну что ж, — сказал тренер. Его глаза были холодны, как кусочки льда. — Вопрос прост. Люди должны, и я подчеркиваю — должны, поддаваться контролю. Ты не хочешь. Значит, ты должен уйти.

Рэй Марч достал из кармана сложенный лист бумаги и внимательно прочитал его. Затем посмотрел на меня.

— Когда президенту лиги впервые сообщили о выдвинутых против вас обвинениях…

— Обвинениях? Я не слышал никаких обвинений. Всего лишь отрывки из дневника жирного соглядатая.

— Мистер Эллиот, вы все еще думаете, что это суд. Вы ошибаетесь. Нас интересует только одно — поведение игрока, подрывающее репутацию профессионального футбола. Именно в этом вы обвиняетесь, и не без оснований.

— Так чем же вам не нравится мое поведение?

— Вы курите марихуану.

— И что еще?

— Близкие отношения с девушкой, — ответил Марч, подобострастно глядя на Конрада Хантера, сидящего напротив.

— Но ведь она не замужем. — Я видел, насколько все это бесполезно.

Наступила тишина. Присутствующие смотрели друг на друга усталыми глазами. Всем давно надоела эта комедия. Меня охватило предчувствие неминуемого конца. Я начал задыхаться.

— Послушайте, — начал я, стараясь овладеть собой. — Вы не можете не понимать, что этого слишком мало. Значит, есть какие-то другие причины. Мне искренне жаль, если я причинил вам неприятности. Но, черт побери, до начала прошлой недели девушка даже не была обручена. Что касается марихуаны — господи, я вынужден принимать куда более сильные наркотики только для того, чтобы выйти на поле. И вы сами даете их мне.

— Курение марихуаны преследуется по закону, — прервал меня Клинтон Фут.

— О, бросьте, — простонал я. — Вы отлично знаете, что большинство игроков курят марихуану, принимают наркотики. Один парень из Бостона сказал мне, что способен играть только благодаря им. А что девушка? У нас игроки спят с женами друг друга. И каждый…

— Поведение других нас не интересует, — вмешался Марч. — Только ваше.

— Но почему именно мое? Почему? Может быть, вы просто ошибаетесь?

— Мы не ошибаемся! — Клинтон Фут вскочил на ноги. В руке он держал мой смятый контракт. Ему тоже надоела игра, и он хотел покончить с ней как можно скорее. — У нас есть свидетели, и в соответствии с контрактом президент лиги имеет право дисквалифицировать тебя, что он и сделал сегодня в восемь утра. — Он разорвал контракт, смял его и бросил на стол.

— Ты выброшен на улицу, приятель. — Главный менеджер опустился в кресло, довольный собой.

О’Мэлли, юрисконсульт клуба, развернул смятый контракт, сложил разорванные куски, передал мне какой-то документ.

— Подпишите, мистер Эллиот. Это — ваш добровольный отказ от всех обязательств клуба. Нам хотелось, чтобы все обошлось без скандала.

— Клинтон, ты не имеешь права, — запротестовал я.

— Имею. — Он постучал карандашом по столу. — Хочу напомнить тебе, что у Риндквиста масса доказательств. На твоем месте я постарался бы исчезнуть.

— Мистер Эллиот. — Равнодушие Марча было поразительным. — Когда президенту лиги сообщили о выдвинутых против вас обвинениях, он сразу принял меры, чтобы защитить ваши права. Когда он убедился, что гарантирована полная объективность, он дал согласие на расследование.

Марч продолжал говорить, но я не слышал его слов. Перед моими глазами проносилась вереница образов. Я глубоко вздохнул, пытаясь взять себя в руки.

— …президент попросил меня зачитать следующее заявление от его имени.

Бывший агент ФБР начал читать.

— Моя задача, как президента лиги, состоит в том, чтобы руководить ею и гарантировать ее безупречную репутацию. Руководство лиги считает, что с точки зрения сохранения доброго имени профессионального спорта желательно обнаружить и изгнать нарушителя из нашей среды, не привлекая к этому внимания общественности…

Я примирился с безумием происходящего. Вот я сижу и пытаюсь убедить людей, которых не интересует правда. Им хочется изгнать меня из профессионального футбола и лишить права обратиться в суд. Я подписал расписку и передал ее О’Мэлли. Толстяк улыбнулся и кивнул.

— Вы нарушили привилегии профессионального атлета и больше не можете рассчитывать на нашу защиту. Я твердо убежден, что ваше вероломное поведение наносит вред профессиональному футболу и тем идеалам и ценностям, которые мы отстаиваем.

Внезапно я почувствовал, что непосильный груз, давивший меня, исчез. Мне показалось, что я впервые вижу эту комнату. Игра подошла к своему закономерному концу. Меня подловили на пустяке. Я не был побежден и не ушел с поля. Меня просто дисквалифицировали. Фактически это означало, что я побил рекорд, но его отказались признать. А это было уже их проблемой. Потому что единственная реальная часть игры — это я сам, и только я один могу оценивать свои поступки. Все. Мне не нужно больше бороться за право на жизнь. Сейчас я спущусь вниз, сяду в машину и поеду в Лакоту. Там я спрошу, хочет ли Шарлотта, чтобы я остался с ней. Теперь я свободен. Видит Бог, я наконец свободен.

— Поэтому с девяти утра сегодня вы отстраняетесь от игры в профессиональный футбол. Ваш контракт объявляется недействительным, и ваш клуб не будет выплачивать вам деньги.

По сути дела, им был нужен не я. Им требовался мой трехлетний контракт. Восстановить его через суд было безнадежным делом. Только по-настоящему верующий или безумец может обратиться с гражданским иском в техасский суд, ища управу на монополию, права которой защищает государство.

Рэй Марч уже заканчивал, когда я встал и направился к выходу. У двери я повернулся и еще раз посмотрел на людей, обращающихся с другими людьми, как со скотом. Я улыбнулся им, покачал головой и вышел.

— Подписано президентом футбольной лиги, — крикнул Марч вдогонку.

Где-то в прериях недалеко от Амарильо образовалась область пониженного давления, и воздух из Далласа устремился туда. Как только я вошел на стоянку, порыв ветра распахнул полы моего пиджака.

Холодный декабрьский ветер пронизывал до костей, однако его всемогущая сила действовала как-то успокаивающе. Я чувствовал, что в природе назревают перемены.

Наклонившись вперед и преодолевая давление ветра, я пошел к машине. Рядом остановился «кадиллак» Максвелла.

— Привет, Сэт.

Он нажал на кнопку, и стекло с правой стороны плавно опустилось. Глаза Сэта были скрыты за темными очками. Он смотрел вперед и молчал.

— Ты уже пришел в себя после вчерашнего? — спросил я.

Сэт кивнул. Я подошел к «кадиллаку», наклонился и пробежал отсутствующим взглядом по сиденьям машины, обтянутым белой и синей кожей.

— Что случилось? — спросил он наконец. — Тебя вызывал тренер?

— Да, — ответил я, не понимая, как он попал сюда. — Он не поставил меня в стартовый состав.

— Это мне известно. О чем был разговор? — раздраженно спросил он.

— Откуда это тебе известно? — спросил я. — Ведь ты не можешь знать, что случилось утром.

— Ты что-нибудь говорил обо мне?

— О тебе? Господи, Хантер, Куинлэн, Фут и этот Марч из президентского гестапо. Они все были там. Меня вышвырнули на улицу.

Я замолчал, ожидая ответа Максвелла. Молчание.

— Откуда ты узнал, что я буду утром у тренера?

Не отвечая, он молча смотрел вперед. Затем он нахмурился и почесал затылок.

— Спасибо, старик, что ты ничего не сказал обо мне.

Он включил автоматическое сцепление. Коробка передач едва слышно загудела, и огромная машина плавно двинулась с места.

— Эй! — крикнул я, делая шаг назад. — Как ты узнал, что я буду здесь? Сэт! Как ты узнал?

«Кадиллак» с ревом промчался по дороге, ведущей к шоссе и влился в поток машин, мчащихся на север.

— Подонок, — тихо сказал я.

Сел в машину, выехал на Мокингбёрд и направился домой. Мне было тяжело, но одновременно я испытывал и чувство облегчения, почти ликования. Как сказал тренер, футбол учит преодолевать жизненные трудности. Должно быть, я овладел этим искусством.

В футболе я находил спасение от одиночества и никчемности. Но теперь я начал понимать, что имела в виду Шарлотта. У меня должна быть своя внутренняя ценность, человеческое достоинство, присущее мне одному.

Я свернул с Мокингбёрд и поехал через Хайлэнд-Парк, где жили избранные. Вдоль улицы и за воротами особняков стояли автомобили, на покупку которых не хватило бы моего заработка за год. Я подумал о том, сколько разорванных связок, растянутых мышц и кровавых царапин нужно заиметь, чтобы заработать на один из этих «мерседесов» или «роллс-ройсов», принадлежащих мистеру Бизнесмену. Я и он не были равными. Для него я был всего лишь развлечением.

У моего дома стоял, стуча мотором, «кадиллак» священника. Наверно, Джонни была внутри, распевала церковные гимны и очищала пепельницы. Ей требовалось на это немного времени. Я никогда не курил дома, а окурки с марихуаной проглатывал.

Наружная дверь была приоткрыта. Я с трудом распахнул ее, и она заскрипела по паркету гостиной. В сырую погоду дверь так перекашивалась, что мне не удавалось ее запереть. Я был рад, что уезжаю отсюда.

— Как поживаете, мистер Фил? — спросила она, выбрасывая мусор в камин.

— Отлично, Джонни, — рассеянно ответил я. — Отлично. — Меня поразила правдивость ответа. Действительно, я испытывал чувство какой-то радости, предвкушения счастья. В мою жизнь вошло что-то новое — трепетное ожидание.

Да, я был хорошим футболистом и трудился на поле, не жалея сил. Но я играл, потому что это мне нравилось, и не в их силах лишить меня этой радости. Для меня этого было достаточно.

— Джонни, мне придется отказаться от твоих услуг. Я переезжаю.

— О-о-о, — на мгновение ее лицо нахмурилось, затем расплылось в широкой улыбке. — Ничего, мистер Фил. Мистер Энди и мистер Кларидж приглашали меня работать в их новом доме. Я хотела поговорить с вами.

— Ну, тогда отлично, Джонни. Передай им, что можешь взяться за работу уже сегодня. И вот еще, Джонни. — Я вытащил из кармана несколько смятых банкнот. — Вот пятьдесят долларов. Я хочу заплатить за первую страницу в вашей церковной программе. Только постарайся уж на этот раз правильно написать мое имя.

— Большое спасибо, мистер Фил. Священник будет очень доволен. Большое спасибо. — Она широко улыбнулась и начала снимать фартук.

Я вошел в спальню, чтобы решить, что взять с собой и что оставить. Я опустился на кровать, вспоминая проведенные здесь бессонные ночи. Иногда я не мог уснуть из-за боли, но в основном из-за страха, подползающего к горлу и ждущего, когда я закрою глаза. Все мои ужасы, все еще висевшие под потолком и вдоль стен, казались теперь бессмысленными и глупыми. Мало хорошего я видел здесь; разве что какая-нибудь девушка, проходящая через мою жизнь, дарила краткие мгновения счастья.

Я вытащил из-под кровати старый чемодан, бросил туда три пары джинсов и несколько свитеров и отнес в машину.

Затем я вернулся обратно, выдернул вилку цветного телевизора из розетки и поставил его на кровать. Потом написал записку домовладельцу, вложил в конверт плату за месяц и добавил, что он может забрать себе все, что ему понравится. По дороге к машине я остановился и положил письмо в почтовый ящик.

— Мистер Фил.

Я сложил вещи на заднее сиденье «ривьеры» и повернулся к Джонни, которая смотрела на меня из машины священника.

— Да, Джонни, — отозвался я.

— Дядя Билли Бэнк вернул кассету обратно.

Старый «кадиллак» развернулся и выехал на улицу.

Я кивнул, вспомнив о кассете. Громкий металлический щелчок, донесшийся из-под машины, говорил о том, что священник переключил сцепление с заднего хода на передний.

— Дядя Билли сказал, что он не сможет использовать ее в своей программе, — выкрикивала Джонни, высовываясь из окна и поворачиваясь ко мне. — Он сказал, что вы…

Священник прибавил скорость, и дребезжащий, дымящий автомобиль скрылся за поворотом. Последние слова Джонни утонули в облаке голубого дыма.

— Конечно, не может, — сказал я. — Никак не может.

Я положил руки на крышу машины и посмотрел на ветхий дом напротив. Старость уже поглотила передние ступеньки. Развалюха была занята стариком, которого я видел несколько раз, когда он, шаркая ногами, шел к почтовому ящику. Ящик всегда оказывался пустым. Я пожалел, что был для старика плохим соседом.

— Ну что ж, старина, — произнес я, обращаясь к умирающему дому. — По-видимому, никто из нас не услышит звонка от президента.

Я сел в кресло водителя, приподнял руль поудобнее и отъехал от тротуара, даже не посмотрев, закрыта ли наружная дверь.

Машина с ревом неслась по бетонной автостраде, ведущей к Лакоте. Шарлотта ждет меня. Стоя во дворе ранчо, в своей свободной рубашке, туго обтягивающей грудь, сунув руки в карманы джинсов, она улыбнется мягкой, нежной улыбкой, начинающейся скорее от глаз, чем от губ. Мы сразу отправимся в постель. А может быть, устроимся прямо на прохладной траве и покажем несчастному теленку, что он потерял.

Я даже не обратил внимания на то, что передние ворота были распахнуты настежь — так мне хотелось увидеть Шарлотту. У дома стоял «Континенталь» Боба Бодроу. Наверно, он в доме, уговаривает ее вернуться. Я набью ему морду, стоит Шарлотте моргнуть глазом.

Дверь «Континенталя» была открыта, и шум работающего двигателя мрачно сливался с резким гудом, означающим, что водитель оставил ключи в машине. Я протянул внутрь руку, выключил двигатель и положил ключи на сиденье.

Два кота лениво валялись у входа в кухню. Они посмотрели на меня голодным взглядом, очевидно ожидая очередную порцию бычьих яичек.

В доме была тишина. Моя тревога нарастала. Может быть, их даже нет в доме. Следовало бы заглянуть в амбар.

Я вошел в кабинет.

На диване сидел Бодроу. Он был щегольски одет в светло-синий костюм с широким галстуком в красно-голубую полоску. Он спокойно посмотрел на меня.

— Мне показалось, что кто-то приехал, — сказал он. На брюках были большие темно-коричневые пятна. — Они в спальне, — добавил он и почесал щеку.

На кофейном столике лежал сине-стальной «магнум» 0,357 калибра. Бодроу подложил под него журнал, чтобы не исцарапать лакированную поверхность столика.

Теперь они были всего лишь рваными кусками белой и коричневой плоти. Крупнокалиберные пули разорвали на части их тела. Смерть Шарлотты была, по-видимому, мгновенной. Пуля пробила ей щеку и разнесла половину головы. Другая пуля ударила ее в грудь, свисавшую окровавленным лоскутом кожи.

Дэвид скончался от потери крови. Огромная кровавая полоса тянулась за ним к углу, где он лежал, скорчившись. Кисть левой руки была почти оторвана, и повернутая вверх ладонь смотрела умоляюще. Через спину и ягодицы были пропаханы две глубокие борозды.

— Я застал их в постели рано утром, — спокойно объяснил подошедший Бодроу. Его дикие глаза бегали по моему лицу. Он хихикнул. — А ты и не знал, что она спала с ниггером.

Я подошел к столику, взял револьвер и повернулся к нему.

— Ты думал, что обманул меня, — глядя мне в лицо снизу вверх и не переставая хихикать, сказал он. Его белые мокасины были пропитаны кровью и стали коричневыми. — Вы оба смеялись надо мной. Теперь я буду смеяться! — он замолчал и посмотрел мне прямо в глаза. — Я хотел быть твоим другом! — выкрикнул он, указывая на меня пальцем. — Ты мне нравился!

Я поднял руку и прицелился ему в лицо. Он даже не моргнул глазом. Я отвернулся, стараясь, чтобы брызги не попали на меня.

— Он не заряжен, — сказал Бодроу.

Боек опустился на стреляную гильзу с громким щелчком. Бессильная ярость охватила меня. Я перепрыгнул через столик, подняв револьвер высоко над головой, зацепился за что-то и упал на Бодроу. Он завопил, как резаная свинья. Я снова замахнулся. На этот раз ствол револьвера скользнул по его лбу, и мушка прочертила глубокую царапину, из которой потекла кровь.

— Прекрати! — завизжал он и быстро пополз в сторону от дивана. — Ты сошел с ума!

Я размахнулся изо всех сил. Тяжесть револьвера придавала удару убийственную силу. Каким-то образом указательный палец оказался между спусковой скобой и его черепом. Раздался хруст. Бодроу рухнул на пол. Моя рука онемела, и револьвер выпал из бессильных пальцев.

Я начал бить его ногами — чтобы убить. Но он был слишком жирным и свернулся в клубок.

— Дерись, сукин сын, сволочь! Вставай и дерись!

Я повернулся и побежал в кухню за ножом. У меня перехватило горло. Я не мог дышать. Рыдания сотрясали меня. Я опустился на пол, и меня вырвало.

Я лежал на полу довольно долго. В дверях появился Бодроу. Он поправил галстук и разгладил пиджак. Кровь все еще капала из раны, и плечо пиджака было красным. Револьвер был засунут за пояс.

Он посмотрел на меня, с сожалением покачал головой и подошел к телефону.

— Старина, — произнес он, набирая номер. — Ты — ненормальный.

Когда шериф со своими помощниками закончили осмотр, уже стемнело. Бодроу увели. Трупы были отправлены в морги в Лакоте — для белых и черных.

После того как шериф записал мои показания, а врач наложил шину на сломанную кисть, я вышел из дома и сел на землю в амбаре. Я ни о чем не думал, просто сидел и смотрел. Бычок с любопытством поглядывал на меня из соседнего стойла.

Когда я наконец вышел из амбара, около моей «ривьеры» стоял лишь автомобиль шерифа. В темноте смутно виднелись очертания его фигуры с сапогом на бампере «форда».

— Он что — твой друг?

— Нет.

— Так вот. Мы нашли рюкзак с марихуаной в спальне убитой, и к тому же этот Бодроу застал ее в кровати с ниггером. Если он купит себе хорошего адвоката, вряд ли его посадят. — Шериф задумчиво покачал головой. — Такая красивая девушка, — пробормотал он. — Зачем она это сделала?

Потом он выпрямился и подошел к двери «форда».

— Ну, до встречи. — Он помахал рукой.

Шериф включил двигатель. Мгновенно ночь озарилась красными и синими огнями. Машина тронулась с места, потом вдруг остановилась, словно шериф что-то вспомнил.

— Эй! — крикнул он. — Желаю успеха в воскресном матче! Автомобиль с ревом умчался по дороге, разбрасывая гравий. Я слышал, как завизжали шины, когда он свернул на шоссе. Рев сирены стих.

Облокотившись на забор, я смотрел на молчаливое пастбище и прислушивался к отдаленным звукам жизни.

Алистер Маклин

ПЫЛЬ НА ТРАССЕ[2]

Алистер Маклин (1922–1987) — один из наиболее популярных романистов Великобритании. У нас переведен его роман «Пушки острова Наваррон». Из тридцати произведений двадцать семь стали бестселлерами, по многим поставили фильмы. Маклин свой первый роман «Корабль его величества «Улисс» написал в 1955 году. Автор тяготеет к изображению сильных личностей, которые нередко встречаются в спорте.

1

День был жаркий, на небе — ни облачка. Харлоу сидел рядом с гоночной дорожкой, его длинные волосы развевались на свежем ветерке и спадали на лицо, руки в крагах сжимали золотистый шлем так яростно, словно хотели его раздавить; при этом они заметно подрагивали, а самого Харлоу временами трясло, будто через него пропускали ток.

Его машина, из которой он вылетел и чудом остался цел и невредим, лежала перевернутая, лениво вращая колесами, возле своей собственной — надо же! — ремонтной зоны «Коронадо». Над двигателем, залитым пористыми холмиками пены из огнетушителей, еще курился дымок, но было ясно, что топливные баки уже не взорвутся — опасность миновала.

Алексис Даннет, первым подбежавший к Харлоу, увидел: тот смотрит совсем не на свою машину, его застывший взгляд уходит вдаль, где ярдах в двухстах по трассе уже умерший гонщик Изак Жету сгорал на погребальном костре, охватившем белым пламенем обломки его гоночной машины, машины «формулы-1» для гонок «Гран-при». Над этой раскаленной добела теперь уже грудой металла было на удивление мало дыма — возможно, интенсивно выделяли тепло колеса из сплава магния, — и когда порыв ветра изредка раздвигал огненную завесу, был виден Жету, неестественно прямо сидевший в кабине, кажется, единственной неповрежденной части машины, в остальном жутко, до неузнаваемости покореженной и исковерканной; вернее, Даннет знал, что это был Жету, но видел он почерневшую и обуглившуюся головешку — все, что осталось от человека.

Тысячи зрителей на трибунах и вдоль трассы стояли не шевелясь, не произнося ни звука, застывшие от ужаса и потрясенные, взирали они на горящую машину. Судьи яростно махали флажками, требуя прервать гонку, и неподалеку от ремонтной базы «Коронадо» остановились девять машин — участниц «Гран-при», водители заглушили двигатели и вылезли из своих гоночных снарядов.

Затих гудевший над стадионом голос диктора, смолк вой сирены — скрипнув тормозами, на благоразумном расстоянии от машины Жету затормозила карета «скорой помощи», свет ее мигалки мгновенно растворился на фоне слепящей огненной белизны. Спасатели в алюминиево-асбестовых костюмах, кто-то управляя огнетушителями на гигантских колесах, кто-то с ломиками и топорами, отчаянно пытались, словно вопреки логике, приблизиться к машине и вытащить из нее тлеющий труп, но пламя, и не думавшее утихать, словно издевалось над ними, делало их отчаянные попытки тщетными. Столь же тщетным, сколь бессмысленным было присутствие «скорой помощи». В этом мире помочь Жету не мог уже никто и ничто.

Даннет перевел взгляд на сидевшего рядом человека в комбинезоне. Руки, сжимавшие золотистый шлем, беспрестанно дрожали, глаза все так же недвижно глядели на пламя, огненными простынями укрывшее машину Изака Жету, и это были глаза ослепшего орла. Даннет протянул руку и легонько встряхнул Харлоу за плечо, но тот не повернул головы. Не ранен ли он, спросил Даннет, ведь лицо и дрожащие руки Харлоу были в крови; вылетев из машины, он несколько раз кувыркнулся по земле, а его «коронадо» швырнуло к ремонтной зоне. Харлоу шевельнулся, взглянул на Даннета, сморгнул, как человек, медленно стряхивающий с себя ночной кошмар, и отрицательно покачал головой.

К ним подлетели два санитара с носилками, но Харлоу, несмотря на дрожь в ногах, поднялся сам и только махнул им — ничего не надо. Но от помощи Даннета — тот поддерживал его под руку — не отказался, и они медленно пошли к зоне «Коронадо»: Харлоу с затуманенным взором, совершенно выбитый из колеи, и Даннет, высокий, поджарый, темноволосый, пробор посредине, тонкие, словно наведенные карандашом усики, очки без оправы — эдакий городской бухгалтер, хотя из документов следовало, что он журналист.

У ремонтной базы с огнетушителем в руке их встретил Макалпин, пятидесятилетний хозяин и администратор команды автогонщиков «Коронадо». Тяжелая челюсть, массивные плечи, впечатляющая серебристо-черная грива волос, лицо избороздили глубокие морщины. Его коричневатый габардиновый костюм был сейчас слегка заляпан. За ним Джейкобсон, старший механик, и его два рыжеволосых помощника, близнецы Рафферти, известные в мире автогонок как Бим и Бом, хлопотали у дымящейся «коронадо», а еще дальше двое мужчин в белых халатах оказывали помощь куда более серьезного порядка: на земле, без сознания, но с карандашом и блокнотом в руках — в ее обязанности входило регистрировать время на каждом круге — лежала темноволосая Мэри Макалпин, двадцатилетняя дочь хозяина. Врачи скорой помощи склонились над ее левой ногой и взрезали ножницами словно налившуюся красным вином брючину, еще недавно ослепительно белую. Макалпин взял Харлоу за руку и, загораживая собой дочь, увел его к маленькому навесу в конце ремонтной зоны. Макалпин был человеком исключительно деловым, компетентным и крепким, как и большинство миллионеров, но за жесткостью этой скрывалась истинная доброта, желание помочь ближнему, хотя едва ли кто-то набрался бы смелости сказать ему об этом.

У дальнего угла навеса стоял небольшой деревянный ящик, по сути дела переносной бар. Большая часть его содержимого перекочевала в холодильник, набитый маленькими бутылками с пивом и прохладительными напитками главным образом для механиков, потому что как не промочить горло, если работаешь под палящим солнцем? Тут же стояли две бутылки шампанского — если человек выиграл пять «Гран-при» подряд, резонно предположить, что удача улыбнется ему и в шестой раз. Харлоу открыл крышку ящика, не обращая внимания на холодильник, вытащил бутылку бренди и наполовину наполнил стакан, при этом горлышко бутылки отчаянно звякало о край емкости, на землю вылилось больше, чем попало внутрь. Двумя руками поднес стакан ко рту, и ее край выстукивал кастаньетную дробь о его зубы, сумбурную и беспорядочную. Что-то ему удалось влить в себя, остальная жидкость потекла мимо рта вниз, по окровавленному подбородку и окрасила белый гоночный комбинезон в тот же цвет, в какой окрасились брюки пострадавшей девушки. Харлоу невидяще поглядел на пустой стакан, опустился на скамью и снова потянулся за бутылкой.

С каменным лицом Макалпин взглянул на Даннета. За всю свою карьеру автогонщика Харлоу попал в три крупные аварии, последний раз, два года назад, он едва остался в живых; боль тогда была нестерпимой, его носилки загружали в санитарный самолет, чтобы отвезти в Лондон, но он заставил себя улыбаться, даже поднял кверху большой палец левой руки — правая была сломана в двух местах, — и она вовсе не дрожала, была как мраморная. Но больше Макалпина пугало другое: если не считать символического глотка шампанского в честь одержанной победы, Харлоу в жизни не прикасался к алкоголю.

Что ж, рано или поздно это случается с каждым из них, Макалпин считал так всегда. С самыми хладнокровными, мужественными и одаренными, а те, у кого с виду нервы — канаты и сами крепче кремня, оказываются порой совсем хрупкими. Если честно, за Макалпином водилась склонность к преувеличениям и, вообще-то говоря, было несколько — но все-таки несколько — выдающихся в прошлом участников «Гран-при», которые прекратили выступать, оставаясь на вершине своей физической и психической формы, во всяком случае, их состояние могло опровергнуть теорию Макалпина. В то же время многим было известно, что есть гонщики высшего класса, начисто потерявшие себя, их психика и нервная система не выдержали перегрузок и от их прежнего «я» остались лишь пустые оболочки, что даже среди нынешних двадцати четырех участников «Гран-при» было четыре или пять, которые уже никогда не выиграют гонку, потому что не будут и пытаться, которые продолжают участвовать в гонках исключительно по инерции, чтобы сохранить когда-то выстроенный фасад, за ним теперь нет ничего, тем более былого честолюбия. Но есть вещи, которые в мире автогонок просто не приняты, в частности не принято исключать гонщика из числа участников «Гран-при» только потому, что у него сдали нервы.

И все же, глядя на трясущегося человека, сгорбившегося на скамье, приходилось делать печальный вывод — скорее всего теория Макалпина верна. Если и был человек, который преодолел непреодолимое, прошел все мыслимые испытания на прочность, который, стоя на краю пропасти, никогда не отрекался от себя и никогда не признавал себя побежденным, этим человеком был Джонни Харлоу, «золотой» мальчик гонок «Гран-при», конечно же он выдающийся гонщик своего времени и, как утверждалось все чаще, всех времен, ведь он без больших усилий выиграл чемпионат мира в прошлом году, да и в нынешнем, если рассуждать здраво, пальма первенства должна была достаться ему, хотя половина этапов «Гран-при» еще впереди… и вот стальная воля Харлоу, его канаты-нервы, судя по всему, безвозвратно утеряны. Макалпину и Даннету было ясно, что обуглившееся существо, когда-то бывшее Изаком Жету, будет преследовать Джонни Харлоу до конца жизни.

Тем, у кого есть глаза, признаки краха были заметны и раньше, а среди гонщиков и механиков таких глазастых хватало. Эти признаки стали проявляться после второго этапа в этом сезоне, который Харлоу легко и убедительно выиграл, понятия не имея о том, что его младший брат, подающий большие надежды гонщик, вылетел с трассы и на треть вогнал свою машину в основание сосны на скорости сто пятьдесят миль в час. Харлоу никогда не отличался чрезмерной общительностью, теперь же он все чаще уходил в себя, отмалчивался, а когда все-таки улыбался, это была пустая улыбка человека, которому в этой жизни улыбаться нечему. Обычно наиболее расчетливый среди гонщиков, наиболее безупречный и не идущий на неоправданный риск, он вдруг стал лихачом, которому море по колено и жизнь свою он не ставит ни в грош, при этом во время гонок по всей Европе он последовательно бил рекорды, преодолевал гоночные кольца все с большей и большей скоростью. Так он и продолжал завоевывать один «Гран-при» за другим, подвергая растущему риску и себя, и своих товарищей-конкурентов; он стал бесшабашным и очень опасным водителем, и другие гонщики, крепкие парни и видавшие виды профессионалы, просто начали его бояться: вместо того чтобы потягаться с ним на повороте, как оно обычно и бывало, почти все они теперь чуть сторонились и прижимали тормоз, когда видели в зеркальце, что к ним приближается его бледно-зеленая «коронадо». Впрочем, такое случалось достаточно редко, потому что Харлоу взял на вооружение предельно простую формулу — он захватывал лидерство с самого начала и уже никому его не уступал.

Все чаще доносились разговоры о том, что его самоубийственная езда означает: он ведет борьбу не с соперниками, а с самим собой. Открывалась прискорбная истина: эту борьбу ему не выиграть никогда, принцип «пан или пропал» хоть однажды, да подведет, однажды удача от него отвернется. Так оно и произошло, и жертвой пал Изак Жету, а он, Джонни Харлоу, на глазах всего мира проиграл свой последний бой на трассах «Гран-при» Европы и Америки. Может, он еще и сядет за руль гоночной машины, снова помчится по трассе, но сейчас вид Харлоу говорил, что он сам, как никто другой, с ужасающей ясностью осознал: как боец он кончился.

Харлоу в третий раз неверными руками потянулся к горлышку бутылки. Она опустела уже на треть, но руки совсем не слушались его, и в рот попало лишь несколько капель. Макалпин хмуро посмотрел на Даннета, пожал массивными плечами, то ли отчаявшись, то ли смирившись, потом перевел взгляд в глубь ремонтной зоны. За его дочерью только что подъехала «скорая», и Макалпин поспешил туда, а Даннет, взяв губку и ведро воды, занялся лицом Харлоу. Джонни отнесся к этому с полнейшим равнодушием: каковы бы ни были его мысли — хотя не угадать их сейчас мог только полный идиот, — все свое внимание он, казалось, сосредоточил на бутылке мартеля и олицетворял собой человека, который жаждет как можно скорее утопить беду в алкоголе и предаться забвению.

Пожалуй, не удивительно, что и Харлоу и Макалпин не обратили внимания на человека, стоявшего в сторонке, между тем по лицу его было ясно, что он с радостью помог бы Харлоу забыться навсегда. Это был Рори, сын Макалпина, курчавый темноволосый парень, обычно дружелюбный и даже обаятельный, но сейчас он был мрачнее тучи — немыслимое выражение лица для человека, многие годы и вплоть до недавних минут считавшего Харлоу своим идолом. Рори посмотрел на «скорую», где, окровавленная, лежала без сознания его сестра. Он еще раз повернулся к Харлоу, и в глазах его читалась ненависть, какой могут гореть только глаза шестнадцатилетнего.

Официальное расследование, проведенное почти немедленно, как и ожидалось, не указало на какого-то конкретного виновника. Конкретных виновников подобные комиссии не выявляли практически никогда, включая постыдное расследование не имевшей себе равных катастрофы, когда были убиты семьдесят три зрителя, и никого конкретно не обвинили, хотя всем и каждому известно, что один человек, и только он — теперь перебравшийся на тот свет, — был причиной этой трагедии.

Итак, виновник не назван, хотя две или три тысячи зрителей на трибунах, не колеблясь, положили бы обвинение к ногам Джонни Харлоу. А еще более губительным для него было неопровержимое доказательство — телезапись аварии. Экран для проекции маленький и в пятнах, но изображение получилось достаточно резким, а звук — подлинным и реальным. Пленку, длившуюся двадцать секунд, комиссия прокрутила пять раз, съемка велась сзади телеобъективом с переменным фокусом. Три машины — участницы «Гран-при» подъезжали к зоне «Коронадо». Харлоу нагонял идущую впереди «феррари» старой модели, заявленную индивидуально, и шла она впереди по той простой причине, что отстала на целый круг. Еще быстрее Харлоу вдоль другого края дорожки мчалась огненно-красная «феррари», за рулем которой сидел блестящий гонщик из Калифорнии Изак Жету. На прямой двенадцать цилиндров Жету имели заметное преимущество перед восемью цилиндрами Харлоу, и было ясно, что Жету решился на обгон. Видимо, это намерение не укрылось и от Харлоу, потому что на его машине зажглись тормозные огни, он чуть сбросил скорость и приткнулся за идущей медленнее первой машиной, пропуская Жету.

Но вот внезапно, непостижимо тормозные огни Харлоу погасли, и его «коронадо» бешено вильнула в сторону, словно Харлоу решил, что сумеет обогнать переднюю машину прежде, чем Жету обгонит его. Если решение было именно таково, это было самое необъяснимое и безрассудное решение в его жизни, потому что машина Харлоу перекрыла путь Жету, который на прямой выжимал никак не меньше 180 миль в час и в предоставленную ему долю секунды не имел и тени возможности нажать на тормоза или как-то сманеврировать, чтобы уйти от столкновения.

Столкновение произошло — передним колесом Жету ударил сбоку в переднее колесо Харлоу. Для Харлоу последствия столкновения были весьма серьезными, его машина вышла из-под контроля и завертелась, но для Жету они оказались катастрофическими. Сквозь какофонию двигателей, гудевших на максимальных оборотах, сквозь визг заклинивших колес, протираемых о бетон, взрыв переднего колеса Жету прозвучал винтовочным выстрелом, и с этой секунды Жету был обречен. Его «феррари», начисто потерявшая управление, превратилась в бессмысленного механического монстра, охваченного жаждой самоуничтожения, зацепила боковой барьер безопасности, отскочила от него рикошетом и, уже изрыгая языки красного пламени и черного маслянистого дыма, во весь опор понеслась поперек трассы к противоположному барьеру и врезалась в него задом на скорости никак не меньше 100 миль в час. Дико вращаясь, «феррари» проскользила по трассе еще ярдов двести, дважды перевернулась и наконец застыла на исковерканных колесах, а Жету так и сидел, плененный кабиной, уже наверняка мертвый. Жаркие языки пламени из красных стали белыми.

В смерти Жету был виноват Харлоу, и обсуждать тут нечего, но Харлоу за семнадцать месяцев одержал в гонках «Гран-при» одиннадцать побед и считался лучшим гонщиком в мире, а лучшего гонщика в мире суду не предают. Такого просто не бывает. Трагическое событие объяснили актом воли господней, вернее, ее эквивалентом в мире автогонок, и занавес стыдливо опустился, знаменуя конец трагедии.

2

Французы, даже когда они с виду расслабленны и неэмоциональны, не считают нужным скрывать чувства, а уж многочисленные болельщики, собравшиеся в тот день в Клермон-Ферране, люди весьма эмоциональные и экспансивные, в полной мере придерживались своих латинских норм поведения. Когда Харлоу с опущенной головой не прошел даже, а протащился вдоль дорожки к ремонтной базе «Коронадо» после окончания расследования, толпа заявила о себе во весь голос. Люди улюлюкали, свистели, топали ногами, просто кричали в ярости, по-галльски махали стиснутыми кулаками, и в этом было что-то пугающее. Сцена была не просто отвратительная, казалось, подай кто-нибудь сигнал — и толпа, полная жажды мщения, кинется на Джонни Харлоу, это не укрылось и от полицейских, они сомкнули свои ряды, чтобы в случае чего обеспечить Харлоу защиту. По лицам стражей порядка, однако, было ясно, что от своей миссии они не в восторге, да и отворачивались они от Харлоу, то есть разделяли чувства болельщиков.

В нескольких шагах за Харлоу, между Даннетом и Макалпином шел еще один человек, явно бывший одного мнения с полицией и зрителями. На нем был такой же комбинезон, как и на Харлоу, гневно сверкая глазами, он вращал за ремешок свой гоночный шлем. Это — Николо Траккья, по сути дела, гонщик номер два в команде «Коронадо». Как всегда вызывающе красив — темные курчавые волосы, сияющий и идеально ровный ряд зубов, который сгодился бы для рекламы самому знаменитому протезисту, загар, рядом с которым померкнет загар спасателя на водах. В эту минуту вид у Траккьи был не особенно счастливый — он вовсю хмурился. Его взгляд — почти легендарный — надолго оставался в памяти, в ком-то будил уважение, в ком-то поклонение, а в ком-то и просто страх, но никого не оставлял равнодушным. О ближних Траккья был невысокого мнения и считал, что большинство, в особенности большинство его коллег по «Гран-при», — это задержавшиеся в развитии молокососы.

Круг его общения, разумеется, был ограничен. Траккья страдал еще и оттого, что прекрасно сознавал: гонщик он хоть и блестящий, но Харлоу чуть-чуть лучше. Сознавал он и другое: как ни старайся, как ни выкладывайся, а это «чуть-чуть» ему не преодолеть. Сейчас, разговаривая с Макалпином, он даже не пытался понизить голос, хотя в данных обстоятельствах это не имело никакого значения — толпа ревела так, что услышать его Харлоу все равно не мог. Впрочем, было ясно, что Траккья не стал бы понижать голос при любых условиях.

— Акт воли господней! — с неподдельной горечью вскричал он. — С ума сойти! Вы слышали, какое объяснение дали эти кретины? Акт воли господней! Акт убийства, вот что это такое!

— Успокойся, малыш, успокойся. — Макалпин положил руку на плечо Траккьи, но тот сердито стряхнул ее. Макалпин вздохнул. — На самый худой конец — непредумышленное убийство. И даже это чересчур. Ты прекрасно знаешь, сколько гонщиков «Гран-при» погибло за прошлые четыре года, потому что их машины потеряли управление.

— Потеряли управление? — Траккья на миг лишился дара речи, что было ему совсем не свойственно, и поднял голову, безмолвно взывая к небесам. — Господи, Мак, мы же все видели на экране! Пять раз! Он убрал ногу с тормоза и перегородил дорогу Жету. Акт воли господней! Ну да, конечно. Это акт воли господней, потому что он выиграл одиннадцать «Гран-при» за семнадцать месяцев, выиграл прошлогодний чемпионат и, похоже, выиграет и этот.

— Что ты хочешь сказать?

— Прекрасно знаете что. Снимите его с гонок, и заодно можно снимать всех нас. Ведь он же чемпион! Если уж он так ездит, чего ждать от остальных, да? Мы-то знаем, что это неправда, а зрители? Такой шум поднимут, только держись. Господь свидетель, уже полно боссов и начальников всех мастей, которые мечтают прикрыть гонки «Гран-при» во всем мире, а многие страны ищут благовидный предлог, чтобы улизнуть от своих обязательств перед чемпионатом. Вот он, предлог, лучше не придумаешь. Так что наши Джонни Харлоу нам нужны, верно, Мак? Даже если иногда они оставляют за собой трупы.

— Мне казалось, Никки, что он твой друг.

— Конечно, Мак. Он мой друг. Но моим другом был и Жету.

На это Макалпину ответить было нечего, Траккья, видимо, выговорился, смолк и снова стал хмуриться. Так в молчании и под защитой все растущего эскорта полицейских эти четверо дошли до ремонтной базы «Коронадо». Ни на кого не глядя, не произнося ни слова, Харлоу направился к маленькому навесу в дальнем конце зоны. Со своей стороны никто — там были еще Джейкобсон и два его помощника — не попытался заговорить с ним или остановить его, никто не обменялся многозначительными взглядами: подчеркивать очевидное не требуется. Джейкобсон, вовсе не глядя на Харлоу, подошел к Макалпину. Старший механик — общепризнанный гений своего дела — человек худощавый, высокий и крепко сбитый. Лицо темное, с глубокими морщинами, казалось, он давно не улыбался, не собирался делать исключения из правила и сейчас.

Он спросил:

— Харлоу, конечно, оправдали?

— Конечно? Не понимаю.

— Это вам я должен растолковывать? Обвинить Харлоу — значит отбросить гонки на десять лет назад. Кто же такое позволит — слишком много миллионов вложено. Или не так, мистер Макалпин?

Макалпин задумчиво посмотрел на него, ничего не ответил, бросил короткий взгляд на все еще хмурого Траккью, отвернулся и пошел к разбитой и обгоревшей до пузырей «коронадо», которую уже поставили на четыре колеса. Он неспешно, как бы созерцающе, оглядел ее, задержался у кабины, покрутил руль, не оказавший ни малейшего сопротивления, потом выпрямился.

— Да, — произнес он. — Дела.

Джейкобсон холодно посмотрел на него. Глаза его умели быть такими же пугающе-грозными, как хмурый взгляд Траккьи. Он сказал:

— Машину готовил я, мистер Макалпин.

Плечи Макалпина приподнялись и тут же опустились, он выдержал долгую паузу.

— Знаю, Джейкобсон, знаю. В своем деле вам нет равных. У вас огромный опыт, и вести пустые разговоры я не собираюсь. Сломаться может любая машина. Сколько времени понадобится?

— Хотите, чтобы я начал сейчас же?

— Да.

— Четыре часа. — Джейкобсон был немногословен, все-таки чувствовал себя уязвленным. — Максимум шесть.

Макалпин кивнул, взял Даннета под руку, чтобы уйти вместе с ним, потом остановился. Траккья и Рори стояли рядом, они говорили полушепотом и неразборчиво, но слов не требовалось — на их лицах читалась красноречивая враждебность, а смотрели они в сторону навеса, на Харлоу и его бутылку бренди. Макалпин вздохнул и вместе с Даннетом пошел к выходу.

— Джонни сейчас на друзей не богат, да?

— Не сейчас, а уже давно. Вот и еще один его несостоявшийся друг.

— О господи. — Похоже, вздохи становились неотъемлемой чертой Макалпина. — Боюсь, Нойбауэр собрался метать громы и молнии.

К ним с видом громовержца широким шагом приближался человек в небесно-голубом гоночном комбинезоне. Высокий блондин, Нойбауэр внешне очень походил на скандинава, хотя на самом деле был австрийцем. Гонщик номер один в команде «Кальяри» — слово «Кальяри» было яркой краской написано поперек груди его комбинезона, — он постоянно блистал на трассах «Гран-при» и стал признанным коронованным принцем этих гонок, его считали неизбежным преемником Харлоу. Как и Траккья, он был человеком холодным, малообщительным, терпеть не мог дураков и не скрывал этой своей неприязни. Как и у Траккьи, круг близких знакомых был ограничен очень маленькой группой; и никого не удивляло, что эти два индивидуалиста, яростно соперничавшие на трассе, за ее пределами — близкие друзья.

Нойбауэр, с холодно-голубыми сверкающими глазами и поджатыми губами, был явно не в себе, и настроение его не улучшилось, когда массивный торс Макалпина загородил ему дорогу. Нойбауэру пришлось остановиться, человек внушительных размеров, Макалпину он все же уступал. Сквозь стиснутые зубы он бросил:

— Дайте дорогу.

Макалпин посмотрел на него с легким удивлением.

— Что ты сказал?

— Извините, мистер Макалпин. Где этот мерзавец Харлоу?

— Не трогай его. Он нездоров.

— А Жету здоров? Не знаю, что за птица ваш Харлоу, кого он из себя возомнил, не знаю и знать не хочу. Но почему этому маньяку такое должно сходить с рук? Он же маньяк. Вы знаете это не хуже меня. Все знают. Только сегодня он меня два раза оттеснил, я тоже мог бы сгореть до смерти, как Жету. Предупреждаю вас, мистер Макалпин. Я созову заседание правления директоров «Гран-при» и добьюсь, чтобы с кольцевых гонок его сняли.

— Именно ты этого сделать не сможешь, Вилли. — Макалпин положил руку на плечо Нойбауэра. — Тебе обвинять Джонни никак нельзя. Если Харлоу снимут с гонок, кто будет следующим чемпионом?

Нойбауэр уставился на него. Пылу у него сразу поубавилось, настолько он был ошарашен. Когда он заговорил, голос его понизился до неуверенного шепота.

— Вы думаете, я ради этого, мистер Макалпин?

— Нет, Вилли. Не думаю. Просто подсказываю тебе, что так подумают очень многие.

Последовала долгая пауза, и гнев Нойбауэра начисто улетучился. Он спокойно произнес:

— Харлоу убийца. И убьет кого-нибудь снова.

Он легонько снял со своего плеча руку Макалпина, повернулся и пошел к выходу. Даннет задумчиво и обеспокоенно смотрел ему вслед.

— Может, он и прав, Джеймс. Конечно, он выиграл четыре этапа подряд, но после того, как у Харлоу в испанском «Гран-при» погиб его брат… Ты же сам все знаешь.

— На его счету четыре «Гран-при» подряд, и ты пытаешься меня уверить, что у него сдали нервы?

— Не знаю, что у него сдало. Просто не знаю. Но я вижу одно: самый надежный кольцевик стал ездить так безрассудно и рискованно, так самоубийственно, если хочешь, что соперники просто начали его бояться. И они считают: пусть он будет хозяином дороги, лучше остаться в живых, чем препираться с ним из-за ярда трассы. Вот почему он выигрывает один этап за другим.

Макалпин окинул Даннета пристальным взглядом и обеспокоенно покачал головой. Макалпин сам был признанным экспертом, но мнение Даннета ценил очень высоко. Даннета отличала исключительная трезвость суждений, цепкость ума и находчивость. Журналист, и весьма компетентный, он начинал политическим обозревателем, но переключился на спорт, переключился по причине, против которой, кажется, нечего возразить: нет на земле темы более нудной и скучной, чем политика. Умение добираться до сути, отменные способности к наблюдению и анализу, сделавшие его заметной фигурой в парламентских кругах, он без труда и с большим успехом перенес в мир автогонок. Он был штатным корреспондентом центральной английской еженедельной газеты и двух автомобильных журналов, английского и американского, при этом постоянно публиковался на стороне и быстро завоевал репутацию одного из самых блестящих журналистов в мире, пишущих об автогонках. Добиться такого за два года — было выдающимся достижением по любым меркам. Успех этот у многих его менее одаренных коллег вызывал зависть, неудовольствие, а то и открытую злобу.

Их мнение о нем ничуть не улучшилось в связи с тем, что он, как выражались, банным листом прилепился к команде «Коронадо». На этот счет не существовало никаких писаных и неписаных законов, потому что до сих пор среди независимых журналистов подобного прецедента не было. Но теперь собратья по перу дружно заявили — такого быть не должно. Его работа, недовольно утверждали они, — писать непредвзято и честно о всех машинах и всех гонщиках «Гран-при», на что он резонно и не греша против истины отвечал, что именно это он и делает, но коллеги оставались при своем мнении. Им не давало покоя, разумеется, другое: информацию о команде «Коронадо», команде наиболее процветающей и самой яркой на общем фоне, он черпал изнутри, из первых рук. Действительно, число статей, написанных о команде, а в особенности о Харлоу, так сказать, вне трассы, было весьма внушительным. Не улучшила отношение к нему коллег и книга, которую Даннет написал в соавторстве с Харлоу.

— Боюсь, Алексис, ты прав, — сказал Макалпин. — То есть я знаю, что ты прав, но не хочу признаться в этом себе самому. Он всех повергает в ужас. И меня в том числе. А теперь еще это.

Они повернулись к навесу, возле которого на скамейке сидел Харлоу. Нимало не заботясь о том, смотрит на него кто-то или нет, он налил полстакана из быстро пустевшей бутылки бренди. Даже близорукий увидел бы, что руки его дрожат. Протестующий шум толпы уменьшился, хотя говорить приходилось на повышенных тонах — тем не менее кастаньетный перестук стекла о стекло был слышен четко. Харлоу быстро отхлебнул из стакана, потом упер локти в колени и, не мигая, с неподвижным лицом уставился на свою покореженную машину.

— А ведь еще два месяца назад, — заметил Даннет, — он крепких напитков и в рот не брал. Что собираешься делать, Джеймс?

— Сейчас? — Макалпин слабо улыбнулся. — Собираюсь повидать Мэри. Надеюсь, меня к ней уже пустят.

Коротким, внешне бесстрастным взглядом он окинул ремонтную базу: Харлоу, снова поднявшего стакан, пригорюнившихся рыжеволосых близнецов Рафферти, Джейкобсона, Траккью и Рори, одинаково хмурых и глядящих в одном направлении, последний раз вздохнул и тяжело пошел прочь.

Мэри Макалпин была двадцатилетней белокожей (хотя проводила много времени на солнце) красоткой, обладательницей больших карих глаз, зачесанных назад черных как смоль волос и самой чарующей улыбки, когда-либо сиявшей на трассах «Гран-при»; улыбка выходила чарующей сама, Мэри просто ничего не могла с ней поделать. Все в команде, даже молчаливый и вспыльчивый Джейкобсон, так или иначе были в нее влюблены, а уж поклонников вне команды было и вовсе не счесть. Это обожание Мэри принимала с похвальным достоинством, но без насмешки или снисхождения — снисходительность была ей чужда. Во всяком случае, отношение к себе она считала естественной реакцией на свое отношение к окружающим — Мэри Макалпин, девушка толковая и сообразительная, была все-таки очень молода.

В палате, среди ослепительно бездушной белизны, Мэри Макалпин выглядела совсем юной. И совсем больной, что, безусловно, соответствовало истине. Приятный светловатый цвет лица сменился смертельной бледностью, а большие карие глаза, которые она изредка и неохотно распахивала, погрустнели от боли. Страдал и Макалпин, глядя сверху на дочь, на ее сильно раздробленную и перебинтованную левую ногу, лежавшую поверх простыни. Макалпин наклонился и поцеловал дочь в лоб.

— Постарайся заснуть, милая, — сказал он. — Спокойной ночи.

Она выдавила из себя улыбку.

— В меня столько таблеток впихнули. Наверное, засну. Знаешь что, папа?

— Что, милая?

— Джонни не виноват. Я точно знаю. Это его машина. Точно.

— Мы это выясняем. Джейкобсон сейчас разбирает машину.

— Вот увидишь. Попроси Джонни, пусть придет ко мне, ладно?

— Не сегодня, милая. Боюсь, сегодня он не совсем здоров.

— Но он не…

— Нет, нет. Просто шок. — Макалпин улыбнулся. — Ему дали те же таблетки, что и тебе.

— Джонни Харлоу? В шоке? Ни за что не поверю. Три раза только чудо спасало его от смерти, и никогда…

— Он видел тебя, милая. — Макалпин сжал руку дочери. — Я еще заеду, попозже.

Выйдя из палаты, Макалпин заглянул в приемное отделение. С дежурной разговаривал доктор. Седовласый, с усталыми глазами и лицом аристократа. Макалпин спросил:

— Моя дочь на вашем попечении?

— Мистер Макалпин? Да, я доктор Шолле.

— Выглядит она ужасно.

— Ничего страшного, мистер Макалпин, уверяю вас. Просто ей дали сильное успокаивающее. Чтобы утихла боль.

— Понимаю. А долго она…

— Две недели. Может быть, три. Не больше.

— Один вопрос, доктор Шолле. Почему ее нога не на вытяжении?

— Мистер Макалпин, мне кажется, вы не из тех, кто боится правды.

— Почему ее нога не на вытяжении?

— Вытяжение, мистер Макалпин, хорошо при переломах. Но левая лодыжка вашей дочери, к сожалению, не просто сломана, она — как бы это точнее сказать по-английски? — размолота, да, это самое подходящее слово, размолота, и восстановительная хирургия тут не поможет. Остатки кости придется составлять воедино.

— Вы хотите сказать, что ее лодыжка никогда не будет сгибаться? — Шолле наклонил голову. — Значит, хромота? На всю жизнь?

— Можете проконсультироваться с кем-нибудь еще, мистер Макалпин. С лучшим ортопедом в Париже. Это ваше право…

— Нет. В этом нет необходимости. Правда очевидна, доктор Шолле. А с очевидным приходится мириться.

— Весьма сожалею, мистер Макалпин. Она очаровательная девушка. Но я всего лишь хирург. Чудо? Увы, чудес не бывает.

— Спасибо, доктор. Вы очень любезны. Я вернусь… скажем, часа через два?

— Лучше не надо. Она будет спать самое малое двенадцать часов. А то и все шестнадцать.

Макалпин понимающе кивнул и вышел.

Даннет отодвинул от себя нетронутую тарелку с едой, посмотрел на тарелку Макалпина, тоже нетронутую, потом на самого Макалпина, погруженного в мрачные мысли.

— Наверное, Джеймс, — сказал Даннет, — не такие мы с тобой крепкие парни, какими себя считали.

— Возраст, Алексис. Он настигает всех.

— Да. И с огромной скоростью. — Даннет пододвинул к себе тарелку, горестно посмотрел в нее, снова отставил в сторону.

— Все же это лучше, чем ампутация.

— Это верно. Это верно. — Макалпин поднялся. — Что ж, Алексис, пройдемся.

— Нагулять аппетит? Ничего не выйдет. У меня, во всяком случае.

— У меня тоже. Но интересно узнать, не обнаружил ли чего Джейкобсон.

Гараж был длинным сооружением с низким потолком, множеством потолочных окон, прекрасно освещенным висячими прожекторами, вообще, для гаража здесь было исключительно чисто и опрятно. Когда металлическая дверь со скрипом отворилась, Джейкобсон находился в дальнем конце гаража, колдовал над разбитым «коронадо» Харлоу. Он выпрямился, поприветствовал взмахом руки Макалпина и Даннета и снова склонился над машиной.

Прикрыв дверь, Даннет негромко спросил:

— А где другие механики?

— Пора бы тебе знать, — ответил Макалпин. — Аварийную машину Джейкобсон всегда разбирает один. Других механиков ни во что не ставит. Либо, говорит, проглядят важный след, либо по бестолковости его уничтожат.

Они подошли и стали молча наблюдать, как Джейкобсон затягивает соединитель гидравлического тормоза. Между тем на месте действия уже присутствовал один наблюдатель. Прямо над ними в открытом окне крыши поблескивало что-то металлическое. Этим металлическим предметом была ручная восьмимиллиметровая камера, и державшие ее руки отнюдь не дрожали. Это были руки Джонни Харлоу. Бесстрастного, сосредоточенного, спокойного и очень внимательного. И совершенно трезвого.

— Ну, что? — спросил Макалпин.

Джейкобсон выпрямился и легонько помассировал затекшую спину.

— Ничего. Абсолютно ничего. Подвеска, тормоза, двигатель, трансмиссия, шины, рулевая колонка — все в полном порядке.

— Но рулевое…

— Да, руль смещен. Трещина от удара. Ничего другого тут быть не может. Когда он выскочил перед Жету, руль работал нормально. Не могла же рулевая колонка отказать в эту самую секунду, мистер Макалпин. Совпадения, конечно, случаются, но это было бы чересчур.

— Значит, никакой ясности нет? — спросил Даннет.

— По-моему, так яснее некуда. Причина в нашем деле самая известная. Ошибся водитель.

— Ошибся водитель. — Даннет покачал головой. — Джонни Харлоу в жизни таких ошибок не совершал.

Джейкобсон чуть осклабился, от глаз веяло холодом.

— Хотел бы я услышать, что скажет об этом призрак Жету.

— Это едва ли что-то прояснит, — возразил Макалпин. — Ладно. Поехали в гостиницу. Вы ведь, Джейкобсон, даже не перекусили. — Он взглянул на Даннета. — Пропустим по рюмочке в баре, потом заглянем к Джонни, так я думаю.

— Только время потратите, сэр, — заметил Джейкобсон. — Наверняка лежит в ступоре.

Макалпин взглянул на Джейкобсона, словно что-то взвешивая, потом, после долгой паузы, медленно произнес:

— Пока что он чемпион мира. Пока что он первый гонщик команды «Коронадо».

— Вы так на это смотрите?

— А вы хотите, чтобы было иначе?

Джейкобсон отошел к умывальнику и начал споласкивать руки. Не поворачиваясь, пробурчал:

— Вы хозяин, мистер Макалпин.

Макалпин не ответил. Когда Джейкобсон вытер руки, все трое молча вышли из гаража и закрыли за собой тяжелую металлическую дверь.

Вцепившись в коньковый брус треугольной крыши гаража, Харлоу смотрел, как трое мужчин шагают по ярко освещенной главной улице. Едва они свернули за угол и скрылись из виду, он осторожно соскользнул вниз через открытое окно и ногами нащупал металлическую балку-поперечину. Отцепившись от подоконника, он едва не потерял равновесие, но все же устоял, достал из внутреннего кармана маленький фонарик — уходя, Джейкобсон выключил весь свет — и направил его луч вниз. До бетонного пола было девять футов.

Харлоу наклонился, взялся за балку руками, сполз с нее и, вытянувшись во весь рост, повис на руках — потом ослабил хватку. Приземлился он легко и уверенно, у двери зажег свет и сразу пошел к «коронадо». На Харлоу висела не только восьмимиллиметровая кинокамера, но и маленький фотоаппарат со вспышкой.

Он нашел промасленную ветошь и начисто протер ею часть правой подвески, топливную трубку, рулевую тягу и один из карбюраторов двигателя. Все эти узлы он несколько раз сфотографировал со вспышкой. Потом снова взял ветошь, вывалял ее на полу в грязи и масле, быстро заляпал сфотографированные узлы и выбросил ветошь в предназначенный для этого металлический бак.

У двери он потянул за ручку, но безрезультатно. Тяжелая дверь была заперта снаружи, а о том, чтобы ее выломать, не могло быть и речи. К тому же в планы Харлоу не входило оставлять следы. Зорким взглядом он окинул гараж.

Слева на двух крюках висела легкая деревянная лестница для чистки потолочных окон. В углу под ней лежал наспех скрученный моток буксирного троса.

Харлоу подобрал моток, снял с крюков лестницу, обвязал трос вокруг ее верхнего пролета и приставил ее к металлической поперечине. Вернулся к двери и выключил свет. Подсвечивая себе фонариком, взобрался по лестнице и оседлал перекладину. Крепко держа лестницу и маневрируя тросом, ему удалось водрузить лестницу на один из крюков в стене, а потом и на второй, хотя это оказалось значительно труднее. Он выпустил из рук один конец троса, смотал его в моток и бросил в угол на место. С трудом удерживая равновесие, он выпрямился на балке, протиснул голову и плечи в открытое окно, подтянулся и исчез в ночной тьме.

Макалпин и Даннет молча сидели в совершенно пустом гостиничном баре. Официант принес им по порции виски. Макалпин поднял стакан и невесело улыбнулся.

— За окончание прекрасного дня. Господи, как я устал.

— Итак, Джеймс, решение ты принял. Харлоу продолжает выступать.

— Благодаря Джейкобсону. Ведь он не оставил мне никакого выбора, так?

Харлоу, бежавший по ярко освещенной центральной улице, резко остановился. Навстречу ему шли двое высоких мужчин. Поколебавшись секунду, Харлоу быстро оглянулся и прижался к дверям магазина, находившегося чуть в углублении. Он замер, и вскоре мимо него прошли двое: товарищ Харлоу по команде Николо Траккья и Вилли Нойбауэр, они негромко, но довольно оживленно беседовали. Ни один из них не заметил Харлоу. Харлоу отделился от дверей, внимательно глянул по сторонам, убедился, что Траккья и Нойбауэр свернули за угол, и побежал дальше.

Макалпин и Даннет осушили свои стаканы. Макалпин вопросительно посмотрел на Даннета. Тот сказал:

— От этого все равно никуда не уйти, так я понимаю.

— Все равно, — согласился Макалпин.

Они поднялись, кивнули бармену и вышли.

Харлоу, уже перешедший на быстрый шаг, направился через улицу к неоновой вывеске гостиницы. Но ко входу не пошел, а обогнул здание справа и начал взбираться по пожарной лестнице, через две ступеньки враз. Ступал он твердо и уверенно, как горный козел, равновесие держал прекрасно, лицо спокойно-бесстрастное. Взгляд был осмысленным, в нем ясно читались сосредоточенность и расчет. Такой взгляд бывает у человека, который точно знает, что делает.

Макалпин и Даннет стояли возле двери номера 412. Макалпин был рассержен и встревожен. Даннету, судя по выражению лица, происходящее было безразлично. Впрочем, у Даннета была такая привычка — с безразличным видом поджимать губы. Макалпин громко постучал в дверь. Никакого ответа. Рассерженный Макалпин взглянул на посиневшие костяшки пальцев, потом на Даннета и снова набросился на дверь. Даннет свое отношение к этой сцене не выражал ни словом, ни жестом.

Харлоу добрался до платформы на четвертом этаже пожарной лестницы. Перелез через оградительные перила, сделал длинный шаг к открытому окну и благополучно проник внутрь. Комната была маленькая. На полу лежал чемодан, содержимое в беспорядке вывалилось наружу. На прикроватном столике горела слабенькая лампа — единственный источник света в комнате, — стояла наполовину пустая бутылка виски. Под аккомпанемент бешеных стуков в дверь Харлоу закрыл и запер окно. Разгневанный голос Макалпина звучал громко и ясно:

— Открой! Джонни! Открой или я выломаю дверь ко всем чертям!

Харлоу запихал под кровать фотоаппарат и кинокамеру. За ними последовали его черная кожаная куртка и черный свитер под горло, которые он сорвал с себя. Потом схватил бутылку виски, вылил немного себе на ладонь и протер огненной жидкостью лицо.

Дверь распахнулась, и в проеме показалась правая вытянутая нога Макалпина — он явно саданул каблуком в замок. Макалпин и Даннет остановились на пороге. Харлоу, в рубашке, брюках и даже в туфлях, вытянувшись, лежал на кровати, видимо, почти в коматозном состоянии. Одна рука свешивалась с кровати, другая вцепилась в горлышко бутылки. Макалпин, еще больше помрачневший, будто не веря собственным глазам, подошел к кровати и наклонился над Харлоу, с отвращением повел носом и забрал бутылку из обессиленной руки Харлоу. Даннет, как прежде, хранил полную невозмутимость.

— Величайший гонщик в мире, — сокрушенно произнес Макалпин.

— Не надо, Джеймс. Ты уже сам все сказал. Это не минует ни одного. Помнишь? Рано или поздно это случается с каждым из них.

— Но Джонни Харлоу?

— И с Джонни Харлоу.

Макалпин кивнул. Они повернулись и вышли из комнаты, прикрыв за собой выломанную дверь. Харлоу открыл глаза, задумчиво потер подбородок. Задержал руку у носа, понюхал ладонь. И неприязненно поморщился.

3

Насыщенные недели после этапа в Клермон-Ферране наслаивались одна на другую, но в поведении Джонни Харлоу особых перемен не замечалось. Всегда замкнутый, недоступный и одинокий, теперь он и вовсе никого к себе не подпускал. В свои лучшие дни, когда он был в блестящей форме, в зените славы, его отличали исключительное, железное самообладание и почти немыслимое спокойствие; тихая отстраненность и замкнутость характеризовали его и теперь, а его удивительные глаза — удивительные в смысле остроты зрения, а не внешней красоты, — оставались, как всегда, ясными, спокойными и немигающими, а выражение лица с орлиным профилем — бесстрастным.

Если судить по рукам — недвижным, застывшим, — он пребывал в полном согласии с собой, но вероятно, руки эти заставляли наблюдателя ошибаться, потому что в согласии с собой Харлоу не был и скорее всего не будет никогда. Ведь после дня, когда он убил Жету и искалечил Мэри, удача не просто перестала ему сопутствовать, она отвернулась от него — и этого не мог не понимать он сам, его многочисленные знакомые, поклонники и обожатели, — отвернулась решительно и бесповоротно.

Через две недели после смерти Жету ему пришлось испытать унижение, чтобы не сказать позор, — на первом же круге он выехал за дорожку и сошел с дистанции. Случилось это дома, на глазах у британских болельщиков, которые стройными рядами пришли показать ему, что не принимают жуткие оскорбления и обвинения французской прессы в его адрес, подбодрить своего кумира в борьбе за победу. Не пострадал ни он, ни кто-то из болельщиков, но его «коронадо» можно было списывать в тираж. Лопнули обе передние шины, по крайней мере одна из них до того, как машина съехала с дорожки, — иначе никак не объяснить внезапное решение Харлоу сойти с дистанции. Таково было общее мнение. Но Джейкобсон, как и следовало ожидать, высказался в частном порядке, что принятая версия — лишь акт благотворительности. Самого Джейкобсона больше устраивала формулировка «ошибся водитель».

Две недели спустя состоялся немецкий этап «Гран-при», пожалуй, это самое трудное кольцо в Европе, но именно на нем Харлоу всегда считался признанным фаворитом. Но когда гонка закончилась, над ремонтной зоной «Коронадо» грозовым облаком нависло мрачное уныние, казалось, это облако можно пощупать и отодвинуть в сторону, но, увы, оно почему-то не отодвигалось. Последние машины только что скрылись из виду — после финиша промчаться по кольцу еще раз, а уже потом разъехаться по своим зонам.

Макалпин огорченно взглянул на Даннета, но тот опустил глаза, прикусил нижнюю губу и покачал головой. Макалпин, отвернувшись, погрузился в мрачные мысли. Позади Макалпина и Даннета в брезентовом кресле сидела Мэри. Ее левая нога до сих пор была в мощном гипсе, рядом с креслом приткнулись костыли. В одной руке она держала блокнот, куда записывала время по кругам, в другой — секундомер и карандаш. Она грызла кончик карандаша, и казалось, вот-вот расплачется. За ее спиной стояли Джейкобсон, два его механика и Рори. Лицо Джейкобсона, по обыкновению, было угрюмым и невыразительным. На лицах рыжеволосых близнецов Рафферти, как всегда, застыло схожее выражение, на сей раз безнадежного отчаяния. Рори излучал холодное презрение.

— Одиннадцатый из двенадцати! — воскликнул он. — Ай да гонщик! Чемпион мира поехал совершать круг почета.

Джейкобсон оценивающе посмотрел на него.

— Месяц назад он был твоим идолом, Рори.

Рори бросил взгляд на сестру. Она все еще грызла карандаш, плечи опущены, в глазах слезы. Повернувшись к Джейкобсону, Рори обронил:

— Это было месяц назад.

В зону их команды влетела лимонная «коронадо», взвизгнула тормозами и замерла, выхлоп чуть пострекотал и замолк. Николо Траккья снял шлем, достал большой шелковый носовой платок, вытер свое лицо эстрадного кумира и начал снимать перчатки. Он был явно собой доволен, и не без причины, потому что пришел к финишу вторым, отстав от победителя всего на длину машины. Макалпин подошел к Траккье, еще сидевшему за баранкой, и похлопал по спине.

— Молодец, Никки. Ехал здорово, как никогда — да еще на таком тяжелом кольце. За последние пять этапов приходишь вторым уже третий раз. — Он улыбнулся. — Подозреваю, из тебя может получиться хороший гонщик.

Траккья расплылся в улыбке и вылез из машины.

— На следующем этапе я своего не упущу. Пока Николо Траккья по-настоящему не выкладывался, так, пытался что-то выжать из машин, которые старший механик портит для нас между этапами. — Он улыбнулся Джейкобсону, тот ухмыльнулся в ответ: они были дружны, хотя по темпераменту, да и по интересам сильно отличались друг от друга. — Через две недели австрийский «Гран-при» — думаю, пару бутылок шампанского вам придется выставить.

Макалпин снова улыбнулся, не без натуги, но виной тому был не Траккья. За один короткий месяц Макалпин, хотя и не стал худым, заметно сбавил в весе, морщины стали глубже, да и серебра прибавилось в его роскошной шевелюре. Неужели такая редкая перемена объяснялась падением с пьедестала его суперзвезды? Но другой причины как будто не было. Макалпин сказал:

— А мы не забываем, что в австрийском «Гран-при» будет выступать гражданин Австрии? Некто Вилли Нойбауэр. Не слышали про такого?

Траккью это не смутило.

— Может, Вилли и австриец, но австрийский «Гран-при» — это не его кольцо. Четвертое место — вот его лучший результат. А я в прошлом и позапрошлом году приходил вторым. — Он глянул на еще одну подъехавшую «коронадо», потом перевел глаза на Макалпина. — А кто был первым, знаете сами.

— Знаю. — Макалпин, явно тяготясь, повернулся и пошел к другой машине, из которой вылез Харлоу. Гонщик снял шлем, взглянул на свою машину и покачал головой. В голосе Макалпина, когда он заговорил, не было горечи, злости или обвинения, лишь едва заметная отрешенность.

— Что ж, Джонни, выиграть все гонки не удавалось никому.

— Уж никак не на такой машине, — буркнул Харлоу.

— В смысле?

— На высоких оборотах перестает тянуть.

Подошел Джейкобсон, и последние слова Харлоу он услышал, но лицо его, как обычно, оставалось непроницаемым.

— Что, с самого старта? — спросил он.

— Нет. Я знаю, Джейк, вы здесь ни при чем. Но мне от этого не легче. Смех и грех. То тянет, то не тянет. Наверное, раз десять удавалось выжать из нее максимум. Но всякий раз мощность падала. — Он снова повернулся к машине, с мрачным видом поднял капот и склонился над двигателем. Джейкобсон коротко взглянул на Макалпина, тот едва заметно, но многозначительно кивнул.

С наступлением сумерек автодром опустел, разошлись и болельщики, и официальные лица. У входа в зону «Коронадо», глубоко засунув руки в карманы габардинового кофейного цвета костюма, одиноко стоял погруженный в безрадостные мысли Макалпин. Он, однако, был не так одинок, как ему казалось. В соседней зоне «Кальяри», в затененном углу прятался человек в черном под горло свитере и черной кожаной куртке. Джонни Харлоу обладал замечательным свойством — мог сохранять полную неподвижность, и сейчас это свойство он использовал в полной мере. Других признаков жизни на автодроме как будто не было.

Но вот тишину нарушил какой-то звук. Это был густой рев двигателя гоночной машины, и вскоре из темноты с включенными фарами вынырнула «коронадо», сбросила обороты и убавила ход возле базы «Кальяри» и наконец остановилась перед въездом в зону «Коронадо». Из машины выбрался Джейкобсон и снял шлем.

— Ну, что? — спросил Макалпин.

— На машину валить нечего. — Голос Джейкобсона звучал нейтрально, но взгляд был колючим. — Летает как ветер. Наш Джонни — человек с воображением. Тут, мистер Макалпин, ошибкой водителя все не объяснишь.

Макалпин заколебался. Тот факт, что Джейкобсон прокатился по кольцу и двигатель работал без сучка без задоринки, сам по себе еще ничего не доказывал. Ведь скорость езды ничего общего не имела со скоростью, на которой гонял «коронадо» Харлоу. Опять же, возможно, что двигатель начинал барахлить при максимальном нагреве, вряд ли одного круга было для этого достаточно; наконец, двигатели для гоночных машин были все создания норовистые и капризные, неисправности в них могли возникать и устраняться сами, без вмешательства человека. Макалпин молчал, и Джейкобсон истолковал его молчание так: либо шеф разделяет его опасения по поводу случившегося, либо полностью с ним согласен. Поэтому механик подытожил:

— Похоже, мистер Макалпин, вы начинаете меня понимать.

Макалпин ничего на это не ответил. Лишь распорядился:

— Оставьте машину здесь. Пошлем Генри и двух помощников с трейлером, они сами ее заберут. Поехали. Время ужина. Думаю, мы его заслужили. Да и пропустить стаканчик не грех. Кажется, в прошлом месяце поводы для стаканчиков возникали один за другим.

— Да, мистер Макалпин, что правда, то правда.

Голубой «Астон Мартин» Макалпина был припаркован здесь же. Сев в машину, Макалпин и Джейкобсон уехали с автодрома.

Харлоу смотрел им вслед. Если выводы Джейкобсона и отношение к ним Макалпина как-то его встревожили, на лице это не отразилось. Он подождал, пока машина скрылась в густевших сумерках, осторожно огляделся — убедиться, что он совершенно один и никто за ним не наблюдает, — потом отошел в глубь зоны «Кальяри». Там он открыл свою брезентовую сумку, достал плоский фонарь с большой подвижной головкой, молоток, долото, отвертку и положил все это на ближайший ящик. Он нажал кнопку на рукоятке фонарика, и мощный белый луч осветил тыльную стену ремонтной зоны «Кальяри». Поворот рычажка у основания вращающейся головки — и белый слепящий свет тотчас сменился приглушенным красным сиянием. Взяв молоток и долото, Харлоу решительно принялся за работу.

Большинство ящиков и коробов взламывать не потребовалось: лежавшие в них запчасти для двигателей и шасси были столь экзотические, что для случайного вора представлять интереса не могли — он просто не знал бы, что брать, а если бы и знал, не нашел бы, куда сбыть украденное. Несколько ящиков Харлоу все же пришлось вскрыть, он сделал это очень аккуратно и почти без шума.

Харлоу не тратил время понапрасну — к чему рисковать? Надо действовать быстро. Тем более он явно знал, что ищет. Некоторые коробки он окидывал лишь мимолетным взглядом, даже на самые крупные ящики у него уходило не больше минуты. Через полчаса после начала операции он принялся закрывать ящики и коробы. Вскрытые заколачивал обернутым в тряпку молотком — свести шум к минимуму и не оставить никаких следов взлома. Закончив, он положил в свою брезентовую сумку фонарь и инструменты, вышел с территории зоны «Кальяри» и скрылся во тьме. По его виду трудно было определить, доволен он результатами проверки или нет; впрочем, Харлоу всегда скрывал свои истинные чувства.

Через две недели Николо Траккья добился обещанного успеха, свершилась мечта его жизни. Он выиграл австрийский Гран-При. Харлоу не выиграл ничего, но теперь это уже никого не удивило. Он не просто не закончил гонку, он едва ее начал, проехал лишь на четыре круга больше, чем в Англии, а там потерпел аварию на первом же круге.

Начал он совсем неплохо. По любым меркам, даже его собственным, стартовал он блестяще и к концу пятого круга заметно оторвался от соперников. Еще круг — и он завел свою «коронадо» в ремонтную зону. Он вышел из машины, внешне совершенно спокойный, ни чрезмерного волнения, ни холодного пота. Но руки его были глубоко засунуты в карманы комбинезона и сжаты в тугие кулаки: так никто не увидит, дрожат они или нет. Одну руку он все же чуть вытащил из кармана, чтобы жестом успокоить механиков и свободных членов команды, дружно рванувшихся к нему, — сидеть осталась одна Мэри.

— Без паники. — Он покачал головой. — И можно не торопиться. Четвертая передача отрубилась.

Мрачным взглядом он окинул автодром. Макалпин пристально вгляделся в него, потом перевел взгляд на Даннета, и тот кивнул, даже не глядя в его сторону. Даннет смотрел на стиснутые кулаки в карманах Харлоу.

— Сейчас мы остановим Никки. Возьмешь его машину.

Харлоу ответил не сразу. Вскоре раздался звук приближающейся гоночной машины, и Харлоу кивнул в сторону дорожки. Туда посмотрели и остальные. Мимо стрелой промчалась лимонная «коронадо», но Харлоу продолжал смотреть на дорожку. Лишь через пятнадцать секунд появилась следующая машина, голубая «кальяри» Нойбауэра. Тогда Харлоу повернулся к Макалпину и недоверчиво посмотрел на него.

— Остановить его? Господи, Мак, вы в своем уме? Теперь без меня Никки лидирует с отрывом в пятнадцать секунд. И лидерства уже не уступит. Наш синьор Траккья никогда мне этого не простит и вам тоже — если вы сейчас его остановите. Это же будет его первый «Гран-при» и, кстати, самый желанный.

Харлоу отвернулся и пошел прочь, считая вопрос решенным. Мэри и Рори смотрели ему вслед, она со щемящей болью, он с нескрываемым торжеством и презрением. Макалпин, кажется, хотел что-то сказать, передумал и тоже отошел, но в другую сторону. За ним последовал Даннет. У дальнего угла зоны они остановились.

— Ну? — произнес Макалпин.

— Что «ну», Джеймс? — спросил Даннет.

— Перестань. Ты меня прекрасно понимаешь.

— В смысле, видел ли я то, что видел ты? Его руки?

— Они опять дрожали. — Макалпин сделал длинную паузу, потом вздохнул и покачал головой. — Те самые симптомы. Это случается с каждым из них. С самыми хладнокровными, отважными, самыми блестящими — все, как я говорил, черт возьми. И если у гонщика железные нервы и крепчайшее самообладание, как у Джонни, — срыв, как правило, бывает катастрофическим.

— И когда произойдет этот срыв?

— Боюсь, очень скоро. Еще один «Гран-при», не больше.

— Знаешь, чем он сейчас займется? Вернее, ближе к вечеру — он так искусно пытается это скрыть.

— Не знаю и знать не хочу.

— Присосется к горлышку.

Чей-то голос с сильным шотландским акцентом произнес:

— Говорят, уже присосался.

Макалпин и Даннет медленно обернулись. Из тени сарая у них за спиной вышел человечек с удивительно сморщенным лицом, а его седые бесформенные усы странно контрастировали с по-монашески выбритой лысиной. Еще страннее выглядела длинная, тонкая и диковинным образом изогнутая черная сигара, торчавшая из угла его беззубого рта. Это был Генри, старый водитель трейлера, давно перешагнувший рубеж пенсионного возраста, а сигара была его фирменным знаком. Говорили, что иногда он даже ел, не вынимая сигару изо рта.

— Подслушиваем, да? — спросил Макалпин, не повышая голоса.

— Подслушиваем! — Трудно сказать, что именно прозвучало в голосе Генри — негодование или удивление, но прозвучало сильно и явственно. Вы, мистер Макалпин, прекрасно знаете, что я никогда не подслушиваю. Я просто слушал. Тут есть разница.

— Что вы сейчас сказали?

— Вы отлично все слышали. — Генри сохранял олимпийское спокойствие. — Вам отлично известно, что он ездит, как сумасшедший, и остальные гонщики кидаются от него врассыпную. У них из-за него поджилки трясутся. Нельзя его на трассу выпускать, вот и весь сказ. Его просто повело, и вы это видите не хуже меня. А если мы в Глазго говорим, что человека повело, это значит…

— Мы знаем, что это значит, — перебил его Даннет. — Я думал, Генри, вы с ним друзья?

— Так и есть. В жизни такого истинного джентльмена не встречал, вы, джентльмены, уж меня простите. Да, я его друг, потому и не хочу, чтобы он убился… или сел в тюрьму за непредумышленное убийство.

Макалпин устало произнес:

— Генри, вы делайте свое дело, управляйте трейлером, а я буду делать свое дело — управлять командой «Коронадо».

Генри мрачно кивнул, отвернулся и зашагал, сдерживая гнев, он выполнил свой долг, предупредил о грядущей напасти, и если к этому предупреждению не прислушаются, он, Генри, за последствия не отвечает. Макалпин, с лицом не менее мрачным, задумчиво потер щеку и сказал:

— Не исключено, что он прав. Во всяком случае, у меня нет основания не думать, что Харлоу катится под уклон.

— В смысле, Джеймс?

— В болото. Что его, как сказал Генри, повело.

— Кто повел? Куда?

— Один малый по имени Бахус. Слышал про такого, Алексис? Он уводит людей с истинного пути, заманивает их алкоголем.

— У тебя есть доказательства?

— Доказательств его пьянства нет, скорее отсутствуют доказательства его трезвости. Но хрен редьки не слаще.

— Извини, я не совсем понимаю. Или ты от меня что-то скрывал, Джеймс?

Макалпин кивнул и вкратце поведал истину — да, ему пришлось немного лукавить в интересах команды. Впервые Макалпин заподозрил, что Харлоу нарушил обет воздержания от спиртного, в день смерти Жету, когда Харлоу не мог нормально разлить и выпить бренди. Разумеется, откровенных запоев не было, тогда его автоматически отстранили бы от всех крупных гонок. Он же, всегда умело избегавший общества, пил тихо, регулярно, целеустремленно и тайком: всегда в одиночку, почти всегда в каких-то трудно доступных местах, где засечь его за этим занятием было крайне сложно. Это Макалпин знал точно, потому что нанял профессионала вести за Харлоу постоянную слежку, но тому либо жутко не везло, либо Харлоу обнаружил детектива — человек с головой вполне мог заподозрить, что за ним следят, — во всяком случае, он уходил от слежки весьма коварно и искусно, лишь три раза его удалось заметить около маленьких винных магазинчиков, затерянных в лесах неподалеку от хоккенхаймского кольца. Но и в этих случаях он лишь пристойно потягивал рейнвейн из маленького стакана — не та доза, чтобы притупить остроту реакции первоклассного гонщика, выбить его из колеи. Совершенно непонятно, как ему удавалось улизнуть от наблюдения, потому что Харлоу везде ездил в своей огненно-красной «феррари», самой заметной машине на дорогах Европы. Выходит, он принимал чрезвычайные — и чрезвычайно успешные — меры, чтобы уйти от «хвоста», а это было для Макалпина достаточной косвенной уликой: он пришел к твердому убеждению, что частые, загадочные и необъяснимые отлучки Харлоу означают частые выпивки без свидетелей. Последние сведения носили совсем зловещий характер: Харлоу явно пристрастился к виски.

Даннет молча слушал, пока Макалпин не выговорился.

— А чем это подтверждается? — спросил он.

— Обонянием.

Даннет обдумал сказанное, пожал плечами:

— Лично я ни разу не чувствовал, чтобы от него пахло.

— Это потому, Алексис, — мягко объяснил Макалпин, — что ты вообще не чувствителен к запахам. Запахи масла, бензина, подгоревших от торможения шин тебе неведомы. Значит, и запах виски тебе не учуять.

Даннет согласно наклонил голову. Он спросил:

— А ты что-нибудь учуял?

Макалпин покачал головой.

— Так в чем же дело?

— Он бежит от меня, как от чумы, — признался Макалпин, — а ты ведь знаешь, как мы с Джонни были близки. А когда он ко мне все-таки приближается, от него разит ментоловыми таблетками от кашля. Тебе это ни о чем не говорит?

— Брось, Джеймс. Это не доказательство.

— Может, и нет, но Траккья, Джейкобсон и Рори клянутся, что он заливает за галстук.

— Это свидетели необъективные. Если Джонни придется уйти, кто будет первым гонщиком «Коронадо» с хорошими шансами на чемпионский титул? Конечно, Никки. Между Джейкобсоном и Джонни особой дружбы не было никогда, а сейчас их отношения и вовсе испортились: Джейкобсону не нравится, что его машины бьются, к тому же Харлоу заявляет, что в этих авариях не виноват — получается, что Джейкобсон не может как следует подготовить машину! А Рори просто ненавидит Джонни Харлоу: во-первых, из-за того, что случилось с Мэри, во-вторых, из-за того, что она при этом к Джонни совершенно не переменилась. Боюсь, Джеймс, твоя дочь — единственный человек в команде, до сих пор преданный Джонни Харлоу.

— Да, знаю. — Секунду помолчав, Макалпин устало добавил: — Первой мне сказала она.

— Черт! — Даннет с тоской во взгляде посмотрел на трассу и, не поворачиваясь к Макалпину, сказал; — Выходит, у тебя нет выбора. Тебе придется отстранить его от гонок. Лучше прямо сегодня.

— Учти, Алексис, ты узнал это только сейчас, а я — гораздо раньше. Поэтому решение я уже принял. Я позволю ему участвовать еще в одном «Гран-при».

В угасающем свете дня стоянка походила на последнее прибежище мамонтов из давно ушедших веков. Гигантские трейлеры, возившие вокруг Европы гоночные машины, запасные части и передвижные пункты ремонта, припаркованные как Бог на душу положит, грозными и причудливыми фигурами возвышались на фоне тьмы. Они были начисто лишены признаков жизни, ни одна из них не светилась. Пустынно было и на стоянке для легковых машин, но вот из мрака появился человек и направился прямо к трейлерам.

Джонни Харлоу не пытался скрывать свое присутствие от какого-нибудь случайного наблюдателя. Покачивая брезентовой сумкой, он пересек стоянку по диагонали и остановился около одного из громадных мамонтов: по бокам и сзади крупными буквами были написано слово «ФЕРРАРИ». Он не стал проверять, заперта дверь трейлера или нет, но сразу достал связку диковинно изогнутых ключей — и через несколько секунд дверь распахнулась. Войдя внутрь, он запер дверь за собой. Минут пять он ходил от окна к окну, терпеливо проверяя, не заметил ли кто его незаконное вторжение. На всякий случай убедившись, что свидетелей нет, Харлоу достал из сумки фонарь, включил красный луч, склонился над ближайшей «феррари» и принялся тщательно ее осматривать.

В вестибюле гостиницы толпилось человек тридцать. Среди них были Мэри Макалпин и ее брат, Генри, и рыжие близнецы Рафферти. Стоял настоящий гомон: в гостинице на уик-энд разместились несколько команд — участниц «Гран-при», а гонщики — народ шумный. Все они, гонщики и механики, убрали рабочую одежду подальше и облачились в туалеты для ужина, до которого, однако, оставался еще час. Особенно блистал Генри — на нем был костюм в тонкую полоску с красной розой в петлице. Он даже удосужился причесать усы. Рядом с ним сидела Мэри, а в нескольких футах от нее — Рори, он читал журнал или делал вид, что читает. Мэри сидела молча, не улыбалась, только стискивала и вертела в руках палки, ходить без которых пока не могла. Внезапно она повернулась к Генри.

— Интересно, где вечерами пропадает Джонни? После ужина его почти никогда не видно.

— Джонни? — Генри поправил цветок в петлице. — Понятия не имею, мисс. Может, ему одному лучше всякого общества. Может, нашел, где лучше кормят. Да мало ли что.

Рори держал перед собой журнал, но было ясно, что он его не читает — глаза не бегали по строчкам. Не мудрено — он весь обратился в слух.

— Может, — предположила Мэри, — он нашел, где лучше не только кормят.

— Имеете в виду девушек, мисс? Джонни Харлоу не по этой части. — Генри не без лукавства осклабился, как бы играя роль, соответствующую его шикарному туалету. — За исключением сами знаете кого.

— Да ну вас. — Мэри Макалпин, если хотела, бывала строптивой. — Вы же знаете, о чем я.

— О чем, мисс?

— Не надо со мной умничать, Генри.

Генри сделал грустную мину человека, которого никак не хотят понять.

— Я не такой умный, чтоб с кем-нибудь умничать.

Мэри холодно, оценивающе взглянула на него, потом резко отвернулась. Тут же переменил позу и Рори. Видно было, что его одолевают какие-то мысли, и далеко не самые приятные.

Харлоу, чуть подсвечивая себе красным затененным светом, нащупал дно ящика с запчастями. Внезапно он выпрямился, чуть склонил голову набок, вслушиваясь, выключил фонарь, подошел к окну и осторожно выглянул. Вечерний полумрак переплавился в темную ночь, но желтоватый полумесяц, плывущий за беспорядочно разбросанными по небу облаками, все-таки позволял что-то видеть. Через стоянку шли двое, шли к трейлеру «коронадо», стоявшему в двадцати футах от места, где находился Харлоу. Он без труда узнал Макалпина и Джейкобсона. Харлоу проскользнул к двери трейлера «феррари», отпер ее и осторожно приоткрыл, чуть-чуть, чтобы видеть дверь трейлера «коронадо». Макалпин вставлял ключ в замок. Он сказал:

— Выходит, сомнений нет. Харлоу ничего не выдумывал. Четвертая передача полетела.

— Начисто.

— Так, может, мы зря на него бочку катим? — В голосе Макалпина слышалась почти мольба.

— Отчего она полетела — вот вопрос. — Тон Джейкобсона не очень обнадеживал.

— Что верно, то верно. Ладно, идемте, посмотрим эту чертову коробку передач.

Они вошли в трейлер и зажгли свет. На лице Харлоу появилась несвойственная ему полуулыбка, он медленно кивнул, стараясь не шуметь, запер дверь и возобновил поиски. Он действовал столь же осмотрительно, что и в ремонтной зоне «Кальяри», ящики или коробки вскрывал с величайшей осторожностью, чтобы не осталось абсолютно никаких следов взлома. Работал он быстро и сосредоточенно, остановившись только раз, когда с улицы донесся какой-то шум. Это Макалпин и Джейкобсон спускались по ступеням трейлера «коронадо», скоро они растворились во тьме. Харлоу опять занялся поисками.

4

Когда Харлоу возвратился в гостиницу, вестибюль, служивший одновременно и баром, был заполнен до предела, сесть было буквально некуда, с десяток человек толпились около стойки. Макалпин и Джейкобсон сидели за столом вместе с Даннетом. Мэри, Генри и Рори оставались на прежних местах. Едва Харлоу закрыл за собой дверь с улицы, раздался гонг, приглашающий на ужин, — в этой маленькой провинциальной гостинице был заведен строгий порядок: вы едите вместе со всеми либо не едите вообще. Для персонала гостиницы это было очень удобно, чего нельзя сказать о гостях.

Гости стали подниматься со своих мест, а Харлоу пересек вестибюль и направился к лестнице. Никто его не приветствовал, можно сказать, его приход вообще остался без внимания. Макалпин, Джейкобсон и Даннет и головы не повернули в его сторону. Рори метнул на него взгляд, полный нескрываемого презрения. Мельком взглянула на него и Мэри, прикусила губу и тут же отвела глаза. Два месяца назад Джонни Харлоу потребовалось бы минимум пять минут, чтобы преодолеть расстояние от входа до лестницы. В этот вечер он преодолел его за десять секунд. Если подобная встреча его и обескуражила, он это искусно скрыл. Лицо было непроницаемым, как у вырубленного из дерева индейца.

В номере он на скорую руку умылся, провел расческой по волосам, потом подошел к шкафу и достал с верхней полки бутылку виски, пошел в ванную, чуть-чуть отлил из бутылки, прополоскал содержимым рот, поморщился и выплюнул. Поставил стакан, почти не тронутый, на край раковины, бутылку отнес обратно в шкаф и спустился в столовую.

Он пришел последним. Человек посторонний удостоился бы большего внимания, чем он. Общество Харлоу перестало считаться престижным. Народу в столовой хватало, но свободные места имелись. В основном столики были сервированы на четверых, некоторые — на двоих. Лишь за тремя столиками для четверых, сидело по трое. За столиками для двоих один сидел только Генри. Рот Харлоу дернулся в ехидной усмешке, столь короткой, что ее словно и не было, потом, не колеблясь, Харлоу прошел через зал и сел рядом с Генри.

— Не возражаете? — спросил он.

— Милости просим, мистер Харлоу.

Генри расточал дружелюбие во время всего ужина, многословно распространялся на самые разные, но незначительные темы, к которым Харлоу при всем желании мог проявить лишь минимальный интерес. Увы, особым интеллектом господь Генри не наградил, и вскоре оказалось, что Харлоу стоит больших усилий выслушивать пошловато-примитивные сентенции Генри и отвечать впопад. К тому же вести беседу приходилось на расстоянии шести дюймов, а это само по себе было эстетической пыткой, потому что даже с расстояния в несколько ярдов Генри никак нельзя было назвать фотогеничным. Но Генри, видимо, считал, что их разговор должен носить интимно-доверительный оттенок, и в данных обстоятельствах Харлоу было трудно с ним не согласиться. Тишина в столовой напоминала кафедральную, и объяснялась она отнюдь не тем, что гостей кормят исключительной вкуснятиной; увы, в конкурсе кулинаров шансы австрийцев котировались бы очень низко. Харлоу, как и всем окружающим, было ясно, что сам факт его присутствия в зале оказывает почти гипнотическое воздействие на разговоры за столами. Поэтому Генри счел благоразумным снизить голос до кладбищенского шепота, не слышного за пределами их стола, что, в свою очередь, требовало физически близкого общения. Харлоу с облегчением вздохнул, когда ужин был съеден: ко всему прочему у Генри дурно пахло изо рта.

Харлоу поднялся одним из последних. Бесцельно проследовал в вестибюль, опять-таки забитый до предела. Там он остановился в явной нерешительности, праздно поглядывая по сторонам. Никто не обращал на него внимания. Взгляд его набрел на Мэри, Рори, потом наткнулся на Макалпина — в дальнем конце вестибюля тот вел какую-то обрывочную беседу с Генри.

— Ну, что? — спросил Макалпин.

Лицо Генри выражало свойственное ему самодовольство.

— Пахло как от винной бочки, сэр.

Макалпин слабо улыбнулся.

— Если человек из Глазго, он в таких вещах разбирается. Что ж, прекрасно. Я должен перед вами извиниться, Генри.

Генри примирительно наклонил голову.

— Принимается, мистер Макалпин.

Харлоу отвернулся от этой пары. Он не слышал ни слова из сказанного, но нимало не огорчился. Внезапно, как человек, принявший какое-то решение, он направился к выходу. Увидев это, Мэри огляделась — не наблюдает ли кто за ней, — взяла палки и, прихрамывая, пошла за ним. В свою очередь Рори, выждав десять секунд после ухода сестры, с праздным видом вышел на улицу.

Через пять минут Харлоу открыл дверь кафе и сел за пустой столик, откуда просматривался вход. К нему приблизилась хорошенькая официантка и, широко распахнув глаза, одарила его очаровательной вопросительной улыбкой. Европейские юноши и девушки, как правило, узнавали Джонни Харлоу в лицо.

Харлоу улыбнулся в ответ.

— Тоник и воду, пожалуйста.

Глаза девушки распахнулись еще шире.

— Простите, сэр?

— Тоник и воду.

Официантка, чье высокое мнение о чемпионах мира по автогонкам явно пошатнулось, принесла заказ. Он не спеша тянул напиток, поглядывая на вход, потом нахмурился: в кафе, явно встревоженная, вошла Мэри. Она сразу увидела Харлоу, прохромала к его столику и села рядом.

— Привет, Джонни, — сказала она неуверенно.

— Признаться, я ждал, что придет кто-то другой.

— Что?

— Кто-то другой.

— Не понимаю. Кого ты…

— Неважно. — Харлоу говорил резко, чеканя слова. — Кто прислал тебя шпионить за мной?

— Шпионить за тобой? Шпионить за тобой? — Она уставилась на него, не в удивлении даже, а просто не в силах постичь смысл сказанного. — Как тебя прикажешь понимать?

Харлоу и бровью не повел.

— Разве ты не знаешь, что означает слово «шпионить»?

— Ой, Джонни! — В больших карих глазах вспыхнула обида, она же звучала и в голосе. — Ты же знаешь, я никогда не стала бы за тобой шпионить.

Харлоу смягчился, но лишь отчасти.

— Тогда почему ты здесь?

— Тебе разве не приятно просто видеть меня?

— Это не ответ. Как ты сюда попала?

— Я… просто шла мимо и…

— Увидела меня и зашла. — Он резко оттолкнул стул и поднялся. — Подожди.

Харлоу подошел к входной двери, глянул сквозь нее, открыл и сделал шаг на улицу. Он несколько секунд смотрел направо — он пришел с этой стороны, потом оглядел другую часть улицы. Но интересующий его человек стоял в дверях на противоположной стороне. Стоял, замерев в углублении. Не подав виду, что заметил его, Харлоу вернулся в кафе и сел за свой столик.

— У тебя не глаза, а рентгеновские лучи, — сказал он. — Стекло-то замерзло, а ты меня сквозь него разглядела.

— Ну хорошо, Джонни. — Голос у нее был усталый. — Я шла за тобой. Просто у меня душа не на месте. Я жутко беспокоюсь.

— Все мы время от времени беспокоимся. Ты бы видела меня на трассе. — Он смолк, потом без видимой связи спросил: — А Рори был в вестибюле, когда ты уходила?

Она от удивления заморгала.

— Да. Был. Я его видела. Перед самым уходом.

— А он тебя?

— Занятный вопрос.

— Я вообще парень занятный. Это тебе на автодроме любой скажет. Так он мог видеть, как ты уходила?

— Ну, мог, наверное. А в чем дело, при чем тут Рори?

— Слишком молод он еще, чтобы в такое время шляться по улицам чужих городов, да и простуду можно подхватить. А то, не ровен час, еще и ограбят. — Харлоу смолк, задумавшись. — Всякое может случиться.

— Ой, перестань, Джонни! Перестань! Знаю, он тебя возненавидел, слова тебе не говорит, после того… после того…

— Как я тебя искалечил.

— Ой, господи! — Она искренне огорчилась. — Он мой брат, Джонни, но все-таки не я. Ну, хочешь, я с ним… ну, пусть себе злится, ты-то можешь не обращать на это внимания? Ты же самый добрый человек в мире, Джонни Харлоу…

— Доброта нынче не в цене, Мэри.

— А ты все равно добрый. Я знаю. Неужели ты не можешь простить его? С твоим-то великодушием? Ведь он еще совсем мальчишка. А ты — мужчина. Тебе ли его опасаться? Что он тебе может сделать?

— Видела бы ты, что устраивали во Вьетнаме девятилетние дети, когда в руках у них были винтовки.

Она отодвинулась вместе со стулом. В глазах стояли слезы, но по возможности ровным голосом она сказала:

— Прости, пожалуйста. Зря я тебя побеспокоила. До свидания, Джонни.

Он мягко накрыл ее кисть ладонью, она не стала отдергивать руку, просто сидела и ждала с немым отчаянием в глазах.

— Не уходи, — попросил он. — Я просто хотел кое в чем убедиться.

— Что?

— Самое смешное, что сейчас это уже не важно. Давай забудем о Рори. Поговорим о тебе. — Он подозвал официантку. — Повторите, пожалуйста.

Официантка выполнила заказ, и Мэри посмотрела на содержимое стакана.

— Что это? Джин? Водка?

— Тоник с водой.

— Ой, Джонни!

— Что ты все «Ой, Джонни» да «Ой, Джонни»! — Трудно было определить, раздражен он или просто притворяется. — Ну ладно. Ты говоришь, у тебя душа не на месте — хотя это и так ясно любому, мне тем более. Хочешь, назову причины твоего беспокойства? Их пять: Рори, ты сама, твой отец, мать и я. — Она хотела что-то сказать, но он жестом остановил ее. — Насчет Рори и его ненависти ко мне можешь забыть. Через месяц он будет вспоминать это как дурной сон. Теперь ты сама: тебя беспокоят наши, скажем так, взаимоотношения, не отрицай, что есть, то есть. Они наладятся, но на это нужно время. Остаются родители, ну, и твой покорный слуга. Я более или менее прав?

— Я уже и забыла, когда ты со мной вот так разговаривал.

— Значит, я более или менее прав?

Она молча кивнула.

— Твой отец. Да, вид у него сейчас не самый цветущий, он заметно похудел. Причина — он тоже беспокоится, о твоей маме и обо мне, именно в таком порядке.

— Моя мама, — прошептала она. — Откуда тебе о ней что-то известно? Про нее не знает никто, кроме папы и меня.

— Подозреваю, про нее знает и Алексис Даннет, ведь твой отец с ним сдружился, но утверждать не буду. А мне мистер Макалпин все рассказал сам, месяца два назад. Раньше он мне доверял, до того, как стал чураться.

— Ну зачем так, Джонни?

— Это уже лучше, чем «Ой, Джонни». Надеюсь, он доверяет мне и сейчас. Только не говори ему о том, что я тебе сейчас сказал, — я обещал держать это в тайне. Даешь слово?

— Даю.

— Последние два месяца твой отец был не очень общителен. Его можно понять. Я не считал себя вправе приставать к нему с расспросами. С тех пор как твоя мама выехала из вашей марсельской квартиры три месяца назад, от нее так ничего и нет — никаких сообщений, звонков, писем?

— Ничего, абсолютно ничего. — Будь она из тех, кто заламывает пальцы, сейчас для этого был бы самый подходящий момент. — Ведь раньше, если она не с нами, она звонила каждый день, минимум раз в неделю писала, а сейчас…

— Отец испробовал все средства?

— Ведь папа — миллионер. Неужели ты думаешь, что он не испробовал все?

— Да, конечно. Итак, у тебя душа не на месте. Чем я могу помочь?

Мэри легонько побарабанила пальцами по столу. Глаза наполнились слезами. Она сказала:

— Сделай так, чтобы вторая причина его беспокойства отпала сама собой.

— Ты имеешь в виду меня?

Мэри кивнула.

В эту самую минуту Макалпин проводил активное расследование, связанное с пятой причиной его беспокойства. Вместе с Даннетом он стоял перед гостиничной дверью и всовывал ключ в замочную скважину. Даннет, мучимый дурными предчувствиями, огляделся по сторонам и сказал:

— Боюсь, дежурная не поверила ни одному твоему слову.

— Какая разница? — Макалпин отомкнул замок. — Ведь ключ от номера Джонни у меня, так?

— А если бы его у тебя не было?

— Высадил бы эту дверь к чертовой матери. Слава богу, не впервой.

Они вошли в комнату, закрыли и заперли за собой дверь. Молча, методично они начали обыскивать номер Харлоу, заглядывая в самые невероятные места, — впрочем, в гостиничном номере не так уж много мест, где можно что-то спрятать, даже человеку с богатой фантазией. Поиски заняли три минуты и принесли довольно пугающий результат. Ошарашенные мужчины безмолвно взирали на трофеи, разложенные на кровати Харлоу, — четыре непочатые бутылки виски и одна наполовину опустошенная. Они переглянулись, и Даннет обобщил их чувства кратчайшей репликой:

— Вот это да!

Макалпин кивнул. У него словно язык отнялся, хотя такое случалось с ним очень редко. Но Даннет и без того прекрасно понял, какая неприятная дилемма стоит перед Макалпином, понял и сочувствовал ему. Ведь Макалпин уже решил, что предоставит Харлоу последний шанс, и вот перед ним лежали улики, вполне достаточные для того, чтобы немедленно отстранить Харлоу от выступлений и вывести из команды.

— Что будем делать? — спросил Даннет.

— Заберем это чертово зелье с собой, вот что. — Глаза Макалпина потускнели, низкий голос звучал с натужной хрипотцой.

— Так он же заметит. Причем сразу. Придет и первым делом потянется за ближайшей бутылкой, это ясно, как божий день.

— Пусть замечает, пусть тянется — кому какое дело? Что он будет делать дальше? Не кинется же к портье с воплями: «Я Джонни Харлоу, у меня из номера только что украли пять бутылок виски». Будет молчать, как миленький.

— Ну, будет. Но бутылки ведь исчезли. Что он об этом подумает?

— Пусть думает что хочет, забулдыга несчастный. И потом, почему он должен подозревать нас? Будь это наших рук дело, ему бы не поздоровилось, едва он переступил бы порог гостиницы. Но ничего такого не случится. Мы все сохраним в тайне — до поры до времени. Может, в номер под видом сотрудника гостиницы забрался вор. Кстати, вполне возможно, что среди персонала гостиницы нечистые на руку уже встречались.

— Значит, наша пташечка петь не будет?

— Не будет. Пташечка! Черт бы его драл!

— Слишком поздно, милая Мэри, — сказал Харлоу. — Джонни Харлоу как гонщик кончился. Он катится по наклонной плоскости. Любой тебе скажет.

— Ты же знаешь, я не про это. Я про то, что ты пристрастился к выпивке.

— К выпивке? — Лицо Харлоу было как обычно непроницаемым. — Кто это сказал?

— Все говорят.

— Брехня.

Кажется, трудно было придумать лучшую реплику, чтобы закончить разговор. По щеке Мэри покатилась слеза, капля сорвалась на ее часы, но Харлоу, если и заметил, не подал виду. Наконец Мэри вздохнула и выдавила из себя:

— Все, больше не могу. Зря я затеяла этот разговор. А на прием к мэру ты сегодня идешь, Джонни?

— Нет.

— Я думала, ты захочешь меня пригласить. Пойдем, а?

— Сделать из тебя жертвенницу? Ни за что.

— А сам почему не хочешь? Все другие гонщики там будут.

— Я — не другие. Я Джонни Харлоу. Пария, изгнанник. Человек я чувствительный, ранимый, и мне неприятно, когда меня все сторонятся.

Мэри положила руки на его кисть.

— Тебя не сторонюсь я, Джонни. И не буду сторониться никогда, сам знаешь.

— Знаю. — Харлоу говорил без горечи, без иронии. — Я сделал тебя на всю жизнь калекой, и ты не будешь меня сторониться никогда. Держись от меня подальше, малышка Мэри. Я натуральный яд.

— Некоторые яды мне даже очень нравятся.

Харлоу сжал ее руку и поднялся.

— Идем. Тебе надо переодеться для приема. Я провожу тебя до гостиницы.

Они вышли из кафе, одной рукой Мэри опиралась на палку, другой — на локоть Харлоу. Вторую палку нес Харлоу, он шел медленнее обычного, подстраиваясь под хромающую Мэри. Они неторопливо шли по улице, а за их спинами, от дверей напротив входа в кафе, из тени появился Рори Макалпин. Он здорово продрог на холодном ночном воздухе, но совершенно этого не замечал. Судя по довольному выражению лица, погода его не занимала. На безопасном расстоянии он проследовал за Харлоу и Мэри, у первого перекрестка свернул направо и побежал.

Когда он добрался до гостиницы, его уже не колотила дрожь, наоборот, с него тек пот, потому что он мчался бегом всю дорогу. Размеренным шагом он пересек вестибюль, поднялся по лестнице, у себя в номере умылся, причесался, поправил галстук, несколько мгновений провел перед зеркалом, придавая лицу чуть скорбное, но почтительное выражение, остался собой доволен, потом постучал в дверь напротив, в комнату отца. Услышав какое-то невразумительное бурчание, он вошел.

Люкс Джеймса Макалпина был самым удобным местом в отеле. Будучи миллионером, Макалпин мог такое себе позволить — почему бы нет? Но в эту минуту Макалпину было не до радостей земных, он явно не наслаждался комфортом, сидя в своем сверхмягком кресле. Его мучили и тяготили какие-то мрачные мысли, и даже появление сына заставило его лишь с вялым равнодушием поднять голову.

— Что такое, сынок? Что-то очень срочное, не могло подождать до утра?

— Нет, папа, не могло.

— Тогда выкладывай. Видишь, я здорово занят.

— Да, папа, я знаю. — Скорбно-почтительное выражение лица было тут как тут. — Но я должен тебе кое-что сказать. — Он заколебался, словно в смущении. — Насчет Джонни Харлоу, папа.

— Твое отношение к Харлоу известно всем, так что слушать, разинув рот, не собираюсь. — Однако на похудевшем лице Макалпина отразился интерес к словам сына.

— Знаю, папа. Я сам об этом думал, когда шел к тебе. — Рори снова заколебался. — Ты ведь знаешь, папа, что про него говорят? Что он в запой ударился?

— Ну? — Голос Макалпина звучал нейтрально и сухо. Рори с трудом сохранил на лице выражение уважительного почтения: он не ожидал, что разговор окажется таким нелегким.

— Это правда. Насчет того, что он запил. Сегодня вечером я видел его в баре.

— Спасибо, Рори, ты можешь идти. — Он помедлил. — Ты тоже был в этом баре?

— Я? Ну что ты, папа. Я стоял на улице. Но все видел.

— Выходит, шпионил?

— Просто шел мимо. — В тоне послышалась легкая обида.

Макалпин махнул рукой, отпуская сына. Рори повернулся, чтобы выйти, но снова взглянул на отца — прямо в глаза.

— Может, я и не люблю Джонни Харлоу. Но я люблю Мэри. Никого в мире так не люблю, как ее. — Макалпин кивнул, он знал, что это правда. — И не хочу, чтобы она страдала. Поэтому я и пришел к тебе. В баре вместе с Харлоу была она.

— Что? — Лицо Макалпина потемнело от гнева.

— Голову даю на отсечение.

— Ты уверен?

— Да, папа. Конечно, уверен. На зрение пока не жалуюсь.

— Да, зрение у тебя в порядке, — машинально согласился Макалпин. Сверкавший в его глазах гнев поутих, но совсем не исчез. — Просто не хочется мне это выслушивать. Не люблю я, когда шпионят.

— Я не шпионил, папа! — негодующе воскликнул Рори. — Я поработал детективом. Когда на карте доброе имя «Коронадо»…

Макалпин поднял руку, чтобы остановить это словоизвержение — праведность сына иногда становилась тошнотворной, — и тяжело вздохнул.

— Хорошо, хорошо, злой мальчик, добродетельный монстр. Скажи Мэри, что я хочу ее видеть. Сейчас же. Но ничего не объясняй.

Через пять минут место Рори заняла Мэри, она смотрела на отца с испугом, но и с вызовом.

— Кто тебе это сказал? — спросила она.

— Не имеет значения. Я хочу знать: правда это или нет?

— Мне двадцать лет, папа. — Она вдруг успокоилась, взяла себя в руки. — Я не обязана тебе отвечать. Сама могу о себе позаботиться.

— Сама? Ты так считаешь? А если я уволю тебя из команды «Коронадо»? Денег у тебя нет и, пока я не умру, не будет. Уехать тебе некуда. Матери теперь у тебя нет, а если и есть, то неизвестно где. Никакому делу ты не обучена. Кто возьмет на работу ни к чему не приспособленную калеку?

— Хотела бы я, чтобы этот кошмар ты высказал мне в присутствии Джонни Харлоу!

— Самое удивительное, что твое нахальство я нахожу естественным. В твоем возрасте я был еще независимее и самостоятельнее, а уж о родительском авторитете и слышать ничего не хотел. — Он помолчал, потом с любопытством добавил: — Ты влюблена в этого типа?

— Он никакой не тип. Он Джонни Харлоу. — Голос ее вдруг набрал силу, и Макалпин даже поднял бровь. — А что до твоего вопроса, я тоже хочу тебя спросить: я имею право на личную жизнь?

— Ладно, ладно, — вздохнул Макалпин. — Давай договоримся. Если ответишь на мои вопросы, я скажу тебе, почему я их задаю. Идет?

Она кивнула.

— Прекрасно. Так это правда или нет?

— Если твои шпионы преподносят тебе факты на тарелочке, зачем еще спрашивать меня?

— Что ты плетешь! — «Шпионы» задели Макалпина за живое.

— Что я плету? Извинись, пожалуйста!

— Господи! — Макалпин озадаченно взглянул на дочь, и раздражение в его взгляде соседствовало с восхищением. — Все-таки ты — моя дочь. Ладно, извини. А теперь — он пил?

— Да.

— Что?

— Не знаю. Что-то прозрачное. Он сказал, что тоник с водой.

— И ты хороводишься с таким лжецом! Тоник с водой, вот это здорово! Держись от него подальше, Мэри. Не будешь меня слушаться, тебе придется вернуться домой, в Марсель.

— Но почему, папа? Почему? Объясни, почему?

— Да потому что, Бог свидетель, у меня и без того забот хватает, и я не допущу, чтобы моя единственная дочь якшалась с алкоголиком, который катится по наклонной плоскости.

— Это кто алкоголик? Джонни? Послушай, папа, я знаю, что он иногда…

Макалпин жестом остановил ее, подняв телефонную трубку.

— Это Макалпин. Попросите, пожалуйста, мистера Даннета зайти ко мне. Да. Прямо сейчас. — Он повесил трубку. — Я обещал сказать, почему задаю эти вопросы. Не хотелось говорить тебе правду. Но придется.

Вошел Даннет и прикрыл за собой дверь. Он понимал, что ближайшие минуты принесут ему мало радости. Предложив Даннету сесть, Макалпин попросил:

— Пожалуйста, Алексис, расскажи ей.

Лицо Даннета совсем вытянулось.

— Стоит ли, Джеймс?

— Боюсь, стоит. Если о том, что мы нашли в номере Джонни, поведаю я, она не поверит.

Мэри в изумлении перевела взгляд с одного на другого. Потом сказала:

— Вы рылись в комнате Джонни.

Даннет глубоко вздохнул.

— На то были серьезные причины, Мэри. И слава Богу, что мы обыскали его комнату. Я сам до сих пор с трудом в это верю, но в его номере было припрятано пять бутылок виски. Одна из них наполовину пустая.

Мэри, пораженная, смотрела на них. Как она могла им не верить? Макалпин заговорил — мягко, ласково.

— Жаль, конечно. Мы знаем, как ты его боготворишь. Бутылки, кстати говоря, мы забрали.

— Вы забрали бутылки. — Голос ее как-то увял, потускнел, она словно не могла постичь смысл сказанного. — Но ведь он об этом узнает. Заявит о краже в полицию. Найдут отпечатки пальцев… ваших пальцев. И тогда…

— Неужели ты думаешь, — перебил ее Макалпин, — что Джонни Харлоу хоть одному человеку в мире признается, что у него в номере хранилось пять бутылок виски? Поспеши, милая, тебе надо переодеться. Через двадцать минут пора ехать на этот чертов прием — кажется, без твоего драгоценного Джонни.

С окаменевшим лицом она продолжала сидеть, не мигая глядя на Макалпина. Через несколько мгновений лицо его смягчилось, на нем появилась улыбка.

— Прости меня, — извинился он. — Это уж я ляпнул лишнее.

Она проковыляла к выходу, Даннет придержал для нее дверь. Мужчины с жалостью смотрели ей вслед.

5

Для гонщиков «Гран-При», как и для бывших туристов, гостиница — это лишь место, где можно поспать, поесть, передохнуть на пути к следующей безликой перевалочной базе. Но вновь отстроенный отель «Чессни» на окраине Монцы вполне можно было считать на то, что является исключением из этого правила. Блестяще спроектированный и отстроенный, блестяще вписанный в ландшафт, в просторных наполненных воздухом комнатах — безукоризненная мебель, шикарные ванные, роскошные балконы, изысканная пища и предупредительная прислуга — пожалуй, этот караван-сарай был раем для миллионеров.

Но нет, еще не был, а только собирался им стать. Отелю «Чессни» еще предстояло обзавестись клиентурой, славным именем, репутацией и, надо надеяться, традициями, но, чтобы воплотить эти планы в жизнь, покорить эти желанные горизонты, требуется реклама, шикарным отелям она нужна так же, как и лоткам, с которых продают пирожки с сосисками. Нет другого вида спорта, за которым весь мир следит так пристально, как за автогонками, и вот администрация нового отеля сочла благоразумным принять у себя ведущие команды гонщиков и разместить их в этом дворце за смехотворно низкую плату на все время итальянского «Гран-при». Приглашение приняли почти все команды, нимало не интересуясь философской и психологической подоплекой, мотивами гостиничной администрации, их волновало лишь одно: отель «Чессни» был бесконечно шикарнее и чуточку дешевле нескольких австрийских отелей, из которых они благополучно выехали всего двенадцать дней назад. На следующий год их, скорее всего, не пустят ночевать сюда даже в подсобное помещение, даже вповалку — но это на следующий год.

Стоял конец августа, и было тепло, но не настолько, чтобы пользоваться кондиционером. Однако кондиционеры в вестибюле гостиницы «Чессни» работали на полную мощь, и температура в этом благоустроенном раю была явно ниже нормы. Здравый смысл подсказывал, что искусственное кондиционирование воздуха сейчас излишне, но соображения престижа и статуса диктовали другое. Престиж для администрации был в данном случае превыше всего, и кондиционеры продолжали работать. Когда надо будет укрыться от палящего солнца, места лучше «Чессни» не найти.

Макалпин и Даннет сидели рядом, но были почти скрыты друг от друга массивных форм гигантскими креслами с бархатной обивкой, в которых они даже не сидели, а полулежали. Их занимали более серьезные проблемы, нежели перепад температур в ту или иную сторону. Изредка они перебрасывались вялыми репликами. Казалось, ничто на свете не может их по-настоящему растормошить. Даннет пошевелился.

— Наш странник до сих пор в пути.

— У него есть оправдание, — возразил Макалпин. — Надеюсь, по крайней мере, что он нас не надувает. На его добросовестность до сих пор никто не жаловался. Он сказал, что хочет проехать еще несколько кругов, отрегулировать подвеску и переключение передач на новой машине.

Даннет был мрачен.

— А нельзя было отдать эту машину Траккье?

— Ни в коем случае, Алексис, и ты это прекрасно знаешь. Всемогущий закон протокола. Джонни пока что гонщик номер один не только в команде «Коронадо», но и во всем мире. Наши дорогие спонсоры, без которых нам не обойтись — обойтись-то можно, но выкладывать такие денежки я не готов, — народ уж больно чувствительный. Я имею в виду — к общественному мнению. Почему они малюют названия своих чертовых товаров на наших машинах? Потому что рассчитывают, что зрители сразу кинутся их покупать. Так что гонки для них за редким исключением — никакая не благотворительность, а возможность разрекламировать свой товар. И как можно шире. Их рынок на девяносто девять и девять десятых лежит за пределами мира автогонок, и они могут ни черта не знать о том, что происходит в пределах этого мира. Важно, во что они верят. А верят они в то, что Харлоу как был, так и остается первым номером. Вот он и получает самую лучшую и самую новую машину. Если ее дать не ему, зрители разуверятся в Харлоу, в «Коронадо» и в тех, кто разрисовывает наши машины своей рекламой, и еще неизвестно, в чем они разочаруются сначала.

— Ну что ж. Может, дни чудес еще не миновали. Во всяком случае, за последние двенадцать дней никто не слышал и не видел, чтобы он пил. А вдруг он готовит всем нам сюрприз? До начала итальянского «Гран-при» всего два дня.

— Тогда почему два часа назад у него в номере ты нашел две бутылки виски?

— Может, он хочет проверить себя на стойкость? Впрочем, ты едва ли в это поверишь.

— А ты?

— Если честно, Джеймс, то нет. — Даннет снова погрузился в мрачное раздумье, потом спросил: — От твоих агентов с юга ничего нет, Джеймс?

— Ничего. Боюсь, Алексис, я уже потерял надежду. Четыре с половиной месяца прошло, как Мари исчезла. Это слишком долго, очень долго. О несчастном случае давно стало бы известно. Если бы она ушла к другому, слухи бы тоже просочились. Похищение, выкуп — смешно говорить, естественно, я давно бы об этом узнал. А она исчезла, и все. Может, упала в воду и утонула — не знаю.

— Может, потеря памяти, мы ведь часто об этом говорили.

— А я тебе отвечал, без ложной скромности, что Мари Макалпин достаточно известна и будь она даже не в своем уме, потеряться просто так она не может — кто-нибудь обязательно ее бы нашел.

— Знаю. Мэри сильно переживает, да?

— Особенно последние двенадцать дней. Из-за Харлоу. В Австрии, Алексис, мы разбили ей сердце — нет, это несправедливо, не мы, а я. Если бы я знал, как сильно она в него… впрочем, у меня не было выбора.

— Возьмешь ее сегодня на прием?

— Да. Я настоял. Она, словно улитка, забилась в раковину, и надо ее оттуда вытащить — так я сам себе говорю, но, может, меня просто мучают угрызения совести? Не знаю. Возможно, я совершаю очередную ошибку.

— По-моему, на нашем бравом Харлоу слишком много грехов. И это его последний шанс, так, Джеймс? Еще раз лихая езда, еще одно фиаско, еще один выпивон — и ты ставишь точку. Так?

— Именно так. — Макалпин кивнул в сторону вращающихся входных дверей. — Как думаешь, скажем ему сейчас?

В воротца из мраморного стекла входил Харлоу. На нем был его как всегда безупречно чистый белый гоночный комбинезон. Молодая и довольно симпатичная девушка улыбнулась ему, когда он проходил мимо. Харлоу взглянул на нее, словно на пустое место, и улыбка ее застыла. Он шел через огромный вестибюль, и все разговоры как по команде стихли — люди поклоняются богам, когда те ступают по земле. Харлоу смотрел прямо перед собой, казалось, никого вокруг не замечая, и все же эти замечательные глаза не упускали ничего, потому что, идя словно вслепую, он направился точно туда, где сидели Макалпин и Даннет. Макалпин обронил:

— Ни виски, ни ментола, это точно. Иначе он бежал бы от меня, как от чумы.

Харлоу остановился перед ними. Безо всякой иронии или насмешки он спросил:

— Наслаждаетесь тихим вечером, джентльмены?

— Можно и так сказать, — ответил Макалпин. — Насладимся еще больше, если расскажешь, как бегает новая «коронадо».

— Обкатывается. Джейкобсон для разнообразия согласился со мной, что нужно чуть подрегулировать коробку передач и заднюю подвеску, больше ничего не требуется. К воскресенью будет в полном порядке.

— То есть серьезных жалоб нет?

— Нет, машина — просто чудо. Таких «коронадо» еще не было. И бегает быстро.

— Как быстро?

— Еще не выяснил. Во всяком случае, я сейчас два раза подряд повторил рекордное время на круге.

— Понятно. — Макалпин взглянул на часы. — Тебе лучше поторопиться. Через полчаса уезжаем на прием.

— Я устал. Приму душ, пару часиков посплю, потом спущусь поужинаю. Я приехал сюда, чтобы выиграть «Гран-при», а не вращаться в светском обществе.

— Ты категорически отказываешься?

— Я и в прошлый раз не ходил. Создаю прецедент.

— Но этот прием обязателен для всех.

— Насколько я понимаю, обязательный и принудительный — не одно и то же.

— Там будут три или четыре важные персоны — специально, чтобы повидаться с тобой.

— Знаю.

Макалпин чуть помедлил, потом сказал:

— Откуда ты можешь знать? Об этом знают только Алексис и я.

— Мне сказала Мэри. — Харлоу повернулся и ушел.

— Ну и ну. — Даннет поджал губы. — Такая самоуверенность, куда там. Мимоходом бросает, что только что повторил мировой рекорд, даже особенно не выкладываясь. Главное, я ему верю. Ведь он из-за этого к нам и подошел, а?

— Сказать, что все равно остается лучшим гонщиком? Отчасти. И еще чтобы я катился со своим приемом. И что он разговаривает с Мэри, нравится мне это или нет. И на закуску — что у нее нет от него секретов. Где она, эта моя дочь, черт возьми?

— Интересно будет посмотреть.

— В смысле?

— Хватит ли у тебя духу разбить ей сердце второй раз подряд.

Макалпин вздохнул, еще глубже забрался в кресло.

— Пожалуй, ты прав, Алексис, пожалуй, ты прав. Но все равно я хочу эту молодую парочку столкнуть лбами.

Приняв душ, Харлоу в белом халате вышел из ванной и открыл дверцу платяного шкафа. Достал выглаженный костюм и пошарил на полке. Но не нашел того, что искал, и брови его удивленно поднялись. Заглянул в шкаф для посуды — результат тот же. Остановившись посреди комнаты, он задумался, потом широко улыбнулся.

— Так, так, — произнес он негромко. — Опять за свое. Ловкие ребята.

Но улыбка не исчезла с его лица, и было ясно, что Харлоу не особенно расстроился. Он поднял матрас, сунул под него руку и извлек на свет плоскую флягу с виски, наполовину полную, осмотрел ее и положил на место. Потом пошел в ванную, снял крышку унитазного бачка и вытащил изнутри бутылку эля, проверил уровень — она была полна на три четверти, — поставил ее назад, следя за тем, чтобы она не опрокинулась, и закрыл бачок крышкой, положив ее чуть наискось. В спальне он надел светло-серый костюм и уже поправлял галстук, когда снизу донесся звук мощного двигателя. Он выключил свет, отдернул занавески и осторожно выглянул в окно.

К входу в отель подкатил большой автобус, вокруг него толпились гонщики, менеджеры, старшие механики и журналисты, приглашенные на официальный прием. Харлоу проверил, здесь ли те, чье отсутствие в гостинице этим вечером было для него крайне желательным. Все они — Даннет, Траккья, Нойбауэр, Джейкобсон и Макалпин, последнего держала под руку бледная и сильно огорченная Мэри, — были здесь, садились в автобус. Двери закрылись, и автобус укатил в ночь.

Через пять минут Харлоу ленивой походкой спустился в вестибюль. За стойкой сидела хорошенькая девушка, которую он обделил вниманием раньше. Сейчас он широко ей улыбнулся — его коллеги просто не поверили бы своим глазам, — и она, быстро придя в себя после шока от неудачного общения с Харлоу, расплылась в улыбке и даже покраснела от приятного смущения. Для непосвященных Харлоу все еще оставался лучшим автогонщиком мира.

— Добрый вечер, — поздоровался Харлоу.

— Добрый вечер, мистер Харлоу. — Улыбка чуть поблекла. — Боюсь, ваш автобус уже ушел.

— У меня своя машина.

Улыбка снова засияла на лице девушки.

— Ну конечно, мистер Харлоу. Какая я глупая. Ваша красная «феррари». Вам что-нибудь…

— Да, будьте любезны. У меня здесь четыре фамилии: Макалпин, Нойбауэр, Траккья и Джейкобсон. Я хотел бы знать, в каких номерах они живут.

— Разумеется, мистер Харлоу. Но, боюсь, все эти джентльмены уехали.

— Знаю. Я ждал, когда они уедут.

— Я вас не понимаю, сэр.

— Я хочу кое-что сунуть им под дверь. Это такая традиция, перед началом гонок.

— Вы, автогонщики, любители подшучивать друг над другом. — До этого вечера она наверняка не встречала ни одного автогонщика, но тем не менее посмотрела на Харлоу с понимающим лукавством. — Вот нужные вам номера: 202, 208, 204 и 206.

— В том порядке, в каком я назвал фамилии?

— Да, сэр.

— Спасибо. — Харлоу приложил палец к губам. — Никому ни слова.

— Конечно, мистер Харлоу. — Она заговорщицки улыбнулась. Харлоу знал истинную цену своей славы и не сомневался, что об этой краткой встрече она будет рассказывать не один месяц; но до их отъезда из гостиницы тайну будет хранить.

Он вернулся в номер, достал из чемодана кинокамеру, отвинтил заднюю стенку, намеренно царапая при этом матовую металлическую поверхность, достал миниатюрный фотоаппарат размером с пачку сигарет. Он положил его в карман, привинтил на место заднюю стенку кинокамеры, убрал ее обратно в чемодан и задумчиво посмотрел на лежавшую там маленькую брезентовую сумку с инструментами. Сегодня она ему не потребуется: он идет туда, где есть и фонари, и все необходимые инструменты. Взяв сумку, он вышел из номера.

По коридору он прошел к комнате 202 — номер Макалпина. В отличие от Макалпина, Харлоу не приходилось проявлять коварство, чтобы добыть ключи от гостиничных номеров — у него было несколько своих прекрасных комплектов ключей. С четвертой попытки дверь открылась. Харлоу вошел в номер и заперся изнутри.

Положив брезентовую сумку на верхнюю и практически недосягаемую полку в стенном шкафу, Харлоу приступил к тщательному осмотру комнаты. Внимательному изучению подверглось все: одежда Макалпина, платяные и посудные шкафы, чемоданы. Наконец, черед дошел до запертого чемодана, можно сказать, даже кейса, на котором были по-настоящему прочные наборные замки. У Харлоу, однако, нашелся комплект ключей и к таким замкам. Открыть кейс не составило труда.

Внутри оказался небольшой переносной кабинет со множеством бумаг: счета, квитанции, чековые книжки и контракты. Было ясно, что владелец команды «Коронадо» заодно выполняет и обязанности бухгалтера. Внимание Харлоу привлекли использованные чековые книжки в гибком переплете. Он быстро пролистал их, вдруг замер и уставился на первые страницы одной из книжек, где были зарегистрированы все выплаты. Эти четыре страницы он изучил с особым пристрастием, покачал головой, словно не веря своим глазам, едва слышно присвистнул, достал миниатюрный фотоаппарат и сделал восемь снимков, каждую страницу сняв дважды. Полностью устранив следы своего визита, он вышел.

В коридоре никого не было. Дверь номера 204, где жил Траккья, Харлоу открыл тем же ключом, что и дверь Макалпина: гостиничные ключи отличаются друг от друга минимально, чтобы ко всем скважинам подходил общий гостиничный ключ. У Харлоу, по сути дела, и был такой ключ — отмычка.

Скарб Траккьи оказался гораздо меньше, чем Макалпина, соответственно меньше времени заняли и поиски. Харлоу опять-таки наткнулся на кейс, еще меньших размеров, и открыть его также не составило труда. Там лежали какие-то бумаги. Харлоу заинтересовала тоненькая книжечка в красно-черном переплете, видимо, это был зашифрованный перечень адресов. Каждый адрес (или не адрес?) был обозначен одной буквой, за ней следовали две или три совершенно не поддающиеся расшифровке строчки букв. Может, это что-то и значило, а может, и нет. Харлоу заколебался, потом пожал плечами, достал аппарат и сфотографировал страницы. Приведя комнату в безупречный порядок, Харлоу вышел.

Две минуты спустя он сидел на кровати в номере Нойбауэра, а на коленях у него лежал очередной кейс. На сей раз никаких колебаний не было: миниатюрная фотокамера щелкала без устали. В руках его была красно-черная тоненькая книжечка, как две капли воды похожая на ту, что он нашел в вещах Траккьи.

Остался последний из четырех запланированных визитов — к Джейкобсону. Джейкобсон, в отличие от Нойбауэра или Траккьи, либо не видел нужды что-то скрывать, либо был наивнее их. У него оказались две банковские книжки, и когда Харлоу открыл их, он оцепенел. Выходило, что доходы Джейкобсона по крайней мере в двадцать раз превышают сумму, которую он мог отложить с заработков старшего механика. В одной из книжек лежал список адресов, на английском, безо всякой шифровки, адресов в разных странах Европы. Все эти подробности Харлоу старательно запечатлел на пленку своей фотокамеры. Он положил бумаги в кейс, поставил его на место и уже собирался выйти, как вдруг в коридоре послышались шаги. Он замер в нерешительности, пока не понял, что к номеру Джейкобсона кто-то подошел. Харлоу вытащил из кармана платок, собираясь повязать его вокруг лица, как маску, но тут в замке начал поворачиваться ключ. Харлоу успел лишь быстро и бесшумно спрятаться в платяной шкаф и тихонько прикрыть за собой дверь — и в номер кто-то вошел.

Харлоу окружала кромешная тьма. Он слышал шаги, но чем занимается вошедший, определить не мог, поди узнай, возможно, кто-то пришел сюда по тому же делу, что и он сам. Действуя на ощупь, Харлоу сложил носовой платок треугольником, основание его выровнял чуть ниже глаз и завязал свободные концы на затылке.

Дверь шкафа открылась, и глазам Харлоу предстала дородная средних лет горничная, в руках она держала диванный валик — вне всякого сомнения, хотела убрать его в шкаф, а взамен положить подушки. Ей, в свою очередь, предстала затененная и зловещая фигура мужчины в белой маске. Закатив глаза и не проронив ни звука, горничная качнулась и начала оседать на пол. Харлоу шагнул вперед и подхватил женщину, не дав удариться о мраморные плитки, мягко опустил ее и подложил под голову валик. Потом метнулся к открытой настежь двери в коридор, закрыл ее, снял носовой платок и принялся вытирать все поверхности, к которым прикасался, в том числе крышку и ручку кейса. Уже выходя из номера, Харлоу поднял телефонную трубку и положил ее на стол. Дверь за собой прикрыл неплотно.

Быстро миновав коридор, праздной походкой он спустился по ступеням, вошел в бар и заказал себе выпить. Бармен взглянул на него с нескрываемым удивлением.

— Как вы сказали, сэр?

— Двойной джин с тоником.

— Понял, мистер Харлоу. Сейчас сделаем, мистер Харлоу.

Бармен с невозмутимым видом приготовил напиток, и Харлоу унес его к столику у стены, между двумя большими растениями в горшках. Потом окинул заинтересованным взглядом вестибюль.

Девушка-телефонистка была явно чем-то недовольна. На панели перед ней мигала лампочка, но связаться с комнатой, из которой поступал сигнал, ей никак не удавалось. Наконец, отчаявшись, она подозвала посыльного и что-то негромко ему сказала. Тот кивнул и пошел по вестибюлю степенной походкой, какая вполне соответствовала неспешной атмосфере отеля «Чессни».

Однако когда он вернулся, походку его никак нельзя было назвать степенной. Через вестибюль он пробежал запыхавшись и что-то взволнованно зашептал телефонистке на ухо. Она оставила свой пост, и уже несколько секунд спустя собственной персоной появился хозяин гостиницы и торопливо поднялся наверх. Харлоу терпеливо ждал, делая вид, что потягивает жидкость из своего стакана. Он знал, что почти все, кто находится в вестибюле, украдкой наблюдают за ним, но это его ничуть не беспокоило. Издалека ведь не видно, что именно он пьет — вполне возможно, безвредный лимонад или тоник. Если кто и знал правду, так это бармен, и можно было не сомневаться, что Макалпин, как только вернется, первым делом попросит в баре счет Джонни Харлоу, попросит под весьма благовидным предлогом — не будет же чемпион из-за всякой мелочи лезть в карман.

Снова появился хозяин, спеша, отнюдь не по-хозяйски, он схватил телефонную трубку и начал лихорадочно крутить диск. Сидевшие в вестибюле просто сгорали от любопытства — что же будет дальше. Их внимание целиком и полностью было приковано к столу дежурного администратора, и Харлоу, воспользовавшись этим, вылил содержимое своего стакана в цветочный горшок. Он поднялся и неторопливо зашагал к вращающимся дверям. Нужно было пройти мимо хозяина гостиницы. Харлоу замедлил шаг.

— Что-нибудь случилось? — сочувственно спросил он.

— Очень даже случилось, мистер Харлоу. — Хозяин прижимал к уху телефонную трубку, ожидая, когда его соединят, но внимание Джонни явно ему польстило. — Взломщики! Убийцы! Только что какие-то дикари напали на одну из наших горничных.

— Господи! Где?

— В номере мистера Джейкобсона.

— Джейкобсона! Но он всего лишь наш старший механик. Вряд ли у него есть что похищать.

— Ага! Резонно, мистер Харлоу. Но взломщик мог этого и не знать, верно?

— Надеюсь, горничная сумеет опознать нападавшего? — проявляя интерес, спросил Харлоу.

— Исключено. Она помнит лишь, что какой-то гигант в маске выпрыгнул из шкафа и напал на нее. В руке у него была палка. — Он приложил руку к трубке. — Извините. Полиция.

Харлоу повернулся к выходу, с облегчением перевел дух, прошел через вращающиеся двери, свернул направо, еще раз направо, вошел в гостиницу через боковую дверь и, никем не замеченный, вернулся к себе в номер. Там он извлек из миниатюрной фотокамеры кассету с отснятой пленкой, заменил ее на другую, снял заднюю стенку кинокамеры, положил фотоаппарат внутрь и привел кинокамеру в порядок. На всякий случай добавил еще несколько царапин на черную матовую поверхность. Отснятую кассету положил в конверт, написал на нем свою фамилию и номер комнаты, отнес его к стойке дежурной, где паника, судя по всему, уже улеглась, попросил положить конверт в сейф и вернулся к себе в номер.

Прошел час. Свой традиционный наряд Харлоу сменил на темно-синий свитер под горло и кожаную куртку. Он терпеливо сидел на краю кровати. Второй раз за вечер он услышал звук мощного дизельного двигателя, второй раз выключил свет, раздвинул занавески, приоткрыл окно и выглянул наружу. Вернулся автобус, возивший участников «Гран-при» на банкет. Он задернул занавески, включил свет, вытащил из-под матраса плоскую флягу с виски, прополоскал им рот и вышел.

Он спускался по ступеням, когда вестибюль стал наполняться приехавшими. Мэри, обходившаяся теперь одной палкой, другой рукой держалась за локоть отца, но, увидев Харлоу, Макалпин передал ее на попечение Даннета. Мэри окинула Харлоу ровным и спокойным взглядом, тщательно маскируя свои чувства. Харлоу хотел проскользнуть мимо, но Макалпин загородил ему дорогу.

— Мэр был очень недоволен твоим отсутствием, — сказал Макалпин.

Харлоу, однако же, реакция мэра ничуть не обеспокоила.

— Готов спорить, других недовольных моим отсутствием не нашлось, — заметил он.

— Помнишь, завтра с утра у тебя несколько тренировочных кругов?

— Как я могу забыть, если ехать — мне?

Харлоу хотел пройти, но Макалпин снова перекрыл ему путь.

— Куда ты? — спросил он.

— Погулять.

— Я тебе запрещаю…

— Вы можете запретить мне только то, что оговорено в моем контракте.

Харлоу вышел. Даннет взглянул на Макалпина и потянул носом.

— Атмосфера, кажется, сгустилась, а?

— Мы что-то упустили, — сказал Макалпин. — Пожалуй, надо пойти и посмотреть, что именно.

Мэри пристально взглянула сначала на одного, потом на другого.

— Вы уже обыскали его номер, пока он обкатывал машину. Теперь, стоило ему уйти, вы готовы рыться в его вещах снова. Это мерзко. Отвратительно. Вы ничуть не лучше пары… пары дешевых воришек. — Она отстранилась от Даннета. — Оставьте меня. Сама доберусь.

Она, прихрамывая, пошла по лестнице, а мужчины смотрели ей вслед. Даннет, словно жалуясь, сказал:

— Речь, между прочим, идет о жизни и смерти. И вести себя так — это чистое безрассудство.

— Любовь безрассудна. — Макалпин вздохнул. — Всегда.

Выходя из гостиницы, Харлоу нос к носу столкнулся с Нойбауэром и Траккьей. Он не только не перебросился с ними словом — до сих пор они держались друг с другом в рамках вежливости, — но, казалось, просто их не заметил. Они повернулись и посмотрели Харлоу вслед. Он шел, чересчур распрямив спину, напыжившись — так выглядят слегка подвыпившие, когда изо всех сил хотят показать, что чувствуют себя отменно. Под их взглядами Харлоу едва заметно и вроде бы непроизвольно качнулся в сторону, но тут же выпрямился и снова продолжал идти строго по прямой. Нойбауэр и Траккья переглянулись и понимающе кивнули друг другу.

Нойбауэр вошел в гостиницу, а Траккья отправился за Харлоу.

В воздухе заметно похолодало, впридачу заморосил легкий дождик. Траккье это было на руку. Горожане терпеть не могут повышенную влажность, и хотя отель «Чессни» располагался, по сути дела, в небольшой деревушке, здесь действовал тот же городской принцип: при первых признаках дождя улицы начали быстро пустеть, и опасность потерять Харлоу в толпе свелась почти к нулю. Дождь усиливался, и вскоре Траккья шел за Харлоу по совсем безлюдным улицам. Разумеется, Харлоу сможет обнаружить преследование, если вздумает оглянуться назад, но было очевидно, что оглядываться назад в его намерения не входит: у него был вид человека решительного, который движется к конкретной цели и все помыслы которого устремлены вперед. Почувствовав это, Траккья сократил расстояние между ними до десяти ярдов.

Между тем движения Харлоу становились все более беспорядочными. Он уже не мог идти по прямой линии, его заметно заносило то в одну, то в другую сторону. Один раз он чуть не упал на витрину магазина, и Траккья узрел отражение лица Харлоу, голова его покачивалась, а глаза, казалось, были закрыты. Оттолкнувшись от стекла, он, однако же, решительным, хотя и неверным, шагом продолжил путь. Траккья совсем приблизился к нему, и лицо его выражало брезгливое удивление. Харлоу, передвигаясь тем же манером, нырнул за угол налево.

Скрывшись из поля зрения Траккьи, Харлоу мгновенно отрезвел и быстро скрылся в первом дверном проеме. Из заднего кармана он извлек предмет, какой никак не назовешь типичным для автогонщиков — оплетенную кожей дубинку с петлей для кисти. Просунув руку в петлю, Харлоу стал ждать.

Ждать пришлось недолго. Траккья вышел из-за угла, и брезгливость на его лице сменилась озадаченностью — тускло освещенная улица перед ним была пуста. Встревоженный, он прибавил ходу и через десяток шагов оказался возле окутанного тенью дверного пролета, где его поджидал Харлоу. Автогонщик мирового класса должен обладать прекрасной координацией, глазомером, движения его должны быть точны и выверены. Этими качествами Харлоу был наделен в избытке. К тому же он был в блестящей форме. Траккья потерял сознание мгновенно. Харлоу не глядя переступил через распростертое тело и деловито зашагал прочь. Но не в ту сторону, в какую шел, а назад. Пройдя с четверть мили, он повернул налево и почти сразу оказался на автостоянке трейлеров. Траккья, когда придет в сознание, нипочем не догадается, где искать Харлоу.

Харлоу прямиком направился к ближайшему трейлеру. Сквозь дождь и тьму на нем все равно легко читалась надпись, сделанная двухфутовыми ярко-желтыми буквами: «КОРОНАДО». Он отпер дверь, вошел внутрь и зажег свет. Освещение было довольно мощным — оно предназначалось для механиков, имевших дело с тонкой и капризной техникой. Здесь не было нужды в приглушенном красном свете, не нужно было красться и таиться: Джонни Харлоу имел полное право находиться в собственном трейлере. Все же он запер за собой дверь и оставил ключ в замке, чтобы сюда не смогли попасть снаружи. Потом завесил окна и лишь тогда шагнул к стойке с инструментами у боковой стенки и начал выбирать необходимое.

Макалпин и Даннет в который уже раз незаконным путем проникли в номер Харлоу; большой радости они не испытали, и смущала их вовсе не незаконность вторжения, а то, что они обнаружили в туалетной комнате Харлоу. Даннет держал в руках крышку смывного бачка, а Макалпин извлек из него бутылку виски, с которой капала вода. Мужчины посмотрели друг на друга, на мгновение лишившись дара речи, потом Даннет сказал:

— Да, наш Джонни — парень изобретательный. Наверное, под водительским сиденьем своего «коронадо» он держит целый ящик. Но мне кажется, эту бутылку лучше положить на место.

— С какой стати? Зачем?

— Узнать, какова его дневная доза. Он свое возьмет, не из этой бутылки, так из другой, газанет куда-нибудь на своей «феррари», только его и видели. А мы так и будем гадать, сколько же он пьет.

— Пожалуй. — Макалпин горестно посмотрел на бутылку. — Самый одаренный гонщик нашего времени, может быть, самый одаренный гонщик всех времен — и вот поди ж ты… Почему боги пригибают к земле таких людей, как Джонни Харлоу, Алексис? Потому что те позволяют себе подойти к богам слишком близко.

— Поставь бутылку на место, Джеймс.

Через две двери от них находилось еще двое страждущих мужчин, один страдал особенно явно. Судя по тому, как Траккья беспрерывно массировал шею, боль он испытывал сильную. Нойбауэр наблюдал за ним, и сострадание в его взгляде перемешивалось с яростью.

— А ты уверен, что это был ублюдок Харлоу? — спросил он.

— Уверен. Кто еще не забрал бы у меня бумажник?

— Да, это было легкомысленно с его стороны. Пожалуй, я потеряю ключ от моего номера и на время попрошу общий гостиничный.

Траккья моментально перестал массировать шею, хотя боль и не думала утихать.

— За каким чертом?

— Увидишь. Оставайся здесь.

Через две минуты Нойбауэр вернулся, на пальце у него висело кольцо с ключами.

— С блондинкой, что дежурит внизу, я в воскресенье вечером иду в ресторан, — объявил он. — Ключи от сейфа попрошу в следующий раз.

Траккья, терпеливо превозмогая боль, проворчал:

— Вилли, сейчас не время устраивать комедию.

— Не переживай.

Нойбауэр открыл дверь, и они вышли в коридор. Там никого не было. За десять секунд они проникли в номер Харлоу и заперли за собой дверь.

— А вдруг Харлоу объявится, — спросил Траккья, — что тогда?

— А ты как думаешь? Он нас или мы его?

Не прошло и минуты, как Нойбауэр воскликнул:

— Ты был прав, Никки! Наш дорогой Джонни ведет себя чуть-чуть легкомысленно.

Он показал Траккье кинокамеру с перекрестными царапинами вокруг винтов, крепящих заднюю стенку, достал перочинный ножик, с помощью маленькой отвертки снял крышку и вытащил микрофотоаппарат. Извлек из него кассету и внимательно ее оглядел. Наконец спросил:

— Забираем?

Траккья покачал головой и тут же скривился от боли. Оправившись, он сказал:

— Нет. Он сразу поймет, что это мы.

— Тогда выход один? — спросил Нойбауэр.

Траккья кивнул и снова скорчил. гримасу. Нойбауэр снял крышку кассеты, вытянул пленку и поднес ее к сильной настольной лампе, потом, не без труда, смотал пленку в кассету, вложил ее в фотоаппарат, а фотоаппарат — в кинокамеру.

— Но это ничего не доказывает, — обронил Траккья. — Будем звонить в Марсель?

Нойбауэр кивнул. Они вышли из номера.

Харлоу сдвинул автомобиль «коронадо» назад примерно на фут. Он достал мощный фонарь, опустился на колени и стал сосредоточенно изучать открывшийся участок дощатого настила. На одной из продольных досок он обнаружил две поперечные линии, дюймах в пятнадцати одна от другой. Взяв ветошь, Харлоу принялся тереть переднюю линию, пока не оказалось, что это вовсе не линия, а очень тонкий надрез. Две шляпки скрепляющих гвоздей были совершенно целыми и нетронутыми, безо всяких следов. Стамеской Харлоу поддел доску, и передняя часть настила поднялась с удивительной легкостью. Он просунул руку внутрь, померить глубину и длину пространства под настилом. Брови едва заметно поползли вверх — пространство оказалось куда больше ожидаемого. Харлоу вытащил руку и поднес кончики пальцев к носу и рту. Положив доски настила на место, тыльной стороной стамески он легонько постучал по сияющим шляпкам гвоздей. Потом вымазал гвозди и надрезы промасленной ветошью.

В отеле «Чессни» Харлоу отсутствовал сорок пять минут. Огромный вестибюль выглядел полупустынным, но в нем находилось человек сто с лишним, многие недавно вернулись с официального приема и почти все собирались на ужин. Первыми Харлоу увидел Макалпина и Даннета, они устроились вдвоем за маленьким столиком, на нем стояли стаканы с неразбавленным виски. Через два стола в одиночестве сидела Мэри, перед ней лежал журнал, а в руке она держала стакан с кока-колой. Похоже, журнал она не читала, и во всей ее осанке была какая-то застывшая отчужденность. Интересно, подумал Харлоу, кто это ее так опечалил? Возможно, именно он, Харлоу, а возможно, и Макалпин — он и дочь все меньше понимали друг друга. Рори не было видно. Наверное, опять где-нибудь шпионит.

Все трое увидели Харлоу одновременно. Макалпин тотчас поднялся.

— Алексис, будь любезен, отведи Мэри в ее номер и закажи ей ужин туда. Я пойду в ресторан. Боюсь, если придется там остаться…

— Хорошо, Джеймс, я понимаю.

С каменным выражением на лице Харлоу смотрел на удаляющуюся, демонстративно-надменную спину Даннета, но в глазах его мелькнула какая-то искра, когда он встретился взглядом с Мэри. Вопрос о том, на кого она сердится и дуется, отпал сам собой. Было ясно, что Мэри ждала его. Но чарующая улыбка, делавшая ее любимицей автодромов, никак не хотела освещать лицо. Харлоу знал, что сейчас услышит тихий, но жесткий голос ее отца и заранее приготовился.

— Неужели нужно, чтобы все видели тебя в таком виде? И в таком месте. — Харлоу с удивлением нахмурился. — Опять за свое.

— Понятно, — ответил ему Харлоу. — Что же, давайте. Оскорбляйте невинного. Я ведь дал вам честное слово… вернее, слово чести…

— Где оно, это слово? Трезвые не падают прямо на улице как подкошенные. Посмотри на свою одежду, на руки! В чем ты вывалялся? Давай, давай! Посмотри на себя!

Харлоу посмотрел на себя.

— Ну что, нравится? А теперь спокойной ночи, приятного сна.

Харлоу повернулся к лестнице, преодолел пять ступенек и внезапно остановился — на пути его возник Даннет. Секунду они смотрели друг на друга, потом бровь Даннета едва заметно поднялась. Харлоу процедил сквозь зубы:

— Порядок.

— «Коронадо»?

— Да.

— Порядок.

6

Харлоу осушил чашку с кофе — последнее время он взял за правило завтракать в одиночестве, в своем номере, — и подошел к окну. Знаменитое итальянское сентябрьское солнце в это утро решило отдохнуть. Низко нависали густые облака, но почва была сухой, а видимость — исключительной, для автогонок лучше погоды и не придумаешь. Он вошел в туалет, полностью раскрыл окно, снял крышку унитазного бачка, вытащил бутылку виски, повернул кран с горячей водой и половину содержимого бутылки вылил в раковину. Потом убрал бутылку обратно в тайник, как следует побрызгал комнату освежителем воздуха и вышел.

Он поехал на автодром один — пассажирское сиденье его красной «феррари» теперь почти всегда было свободно, его уже ждали Джейкобсон, его два механика и Даннет. Обменявшись с ними кратким приветствием, он быстро натянул комбинезон, надел шлем и вскоре уже сидел в кабине своего нового «коронадо». Джейкобсон, как всегда унылый и мрачный, постарался ободрить его.

— Надеюсь, Джонни, — сказал он, — сегодня ты прокатишь круг с приличным временем.

— Мне показалось, что и вчера было неплохо, — мягко заметил Харлоу. — Ладно, будем стараться. — Прижав палец к кнопке стартера, он взглянул на Даннета. — А где сегодня наш достопочтенный наниматель? Не помню, чтобы он пропускал обкатку.

— В гостинице. Нашлись кое-какие дела.

Дела у Макалпина действительно нашлись. В данную минуту он занимался делом, ставшим для него каждодневной и неприятной обязанностью — изучал уровень алкогольных запасов Харлоу. Едва войдя в туалет Харлоу, он понял, что проверять уровень виски в бутылке, хранившейся в смывном бачке, — чистая формальность: раскрытое настежь окно и густой запах освежителя воздуха говорили сами за себя. Все же он сделал то, за чем пришел, и лицо его потемнело от гнева, когда он извлек из бачка наполовину опорожненную бутылку. Тут же сунув ее на место, он почти выбежал из комнаты Харлоу, из гостиницы, вскочил в свой «Астон» и умчался с такой скоростью, что у случайных свидетелей могло сложиться впечатление — передний двор отеля «Чессни» он перепутал с гоночным кольцом на автодроме Монца.

Подкатив на всех парах к базе «Коронадо», Макалпин, запыхавшись, выскочил из машины. Навстречу ему к выходу шел Даннет. Макалпин все никак не мог отдышаться.

— Где этот мерзавец Харлоу? — вскричал он.

Даннет ответил не сразу. Казалось, его больше занимает что-то другое, он медленно покачивал головой из стороны в сторону.

— Черт дери, я тебя спрашиваю, где этот спивающийся бездельник? — Макалпин почти кричал. — Его к гоночной дорожке и близко подпускать нельзя.

— Многие гонщики в Монце с тобой бы согласились.

— Как это понимать?

— А так, что этот спивающийся бездельник только что перекрыл рекорд на круге на две и одну десятую секунды. — Даннет продолжал покачивать головой, будто сам себе не верил. — С ума сойти!

— На две и одну? На две и одну? — Теперь пришел черед Макалпина качать головой. — Не может быть. С таким запасом? Невозможно.

— Спроси хронометристов. Он показал этот результат дважды.

— Господи!

— По-моему, Джеймс, ты не особенно доволен.

— Доволен! Я просто в ужасе. Да, конечно, он и сейчас лучший гонщик в мире — если не считать, что во время официальных заездов у него не выдерживают нервы. Но на сей раз рекорд объясняется отнюдь не мастерством гонщика. Пьяная удаль — вот чему спасибо. Бесшабашная удаль на грани самоубийства.

— Не понимаю.

— У него в желудке полбутылки виски, Алексис.

Даннет уставился на него. Потом произнес:

— Не верю. Не может быть. Да, он несся, будто за ним черти гонятся, но машину вел, как ангел. Полбутылки виски? Он бы наверняка убился.

— Слава богу, что на дорожке больше никого не было. Сам не убился, убил бы других.

— Полбутылки виски!

— Если желаешь, проверь бачок у него в туалете.

— Нет, нет. Конечно, я тебе верю. Но понять отказываюсь.

— Да, мне тоже это непонятно. И где же наш чемпион мира?

— Уехал. Сказал, на сегодня с него хватит. Сказал, что внутренняя сторона круга завтра его и никаких гвоздей, а если кто попытается его оттеснить, тому несдобровать. Такое у нашего Джонни сегодня настроение, решил немного порисоваться.

— Это совсем не в его духе. Да и не рисовка это, Алексис, а эйфория, черт ее дери, когда пляшут на вершине, с которой вот-вот сорвутся. Господи, за что мне такое наказание?!

— Да, Джеймс, задал он тебе задачку.

Окажись Макалпин в тот же день на одной из убогих улочек Монцы, он не без основания решил бы, что судьба явно испытывает его на прочность. На узкой улочке друг на друга смотрели два ничем не примечательных кафе. Облупленная краска на фасаде, висячие занавески из тростника, на улицах столы с клетчатыми скатертями, а внутри все голо, по-деловому. И еще, как часто бывает в кафе такого типа, — кабинки с высокими перегородками.

В кабинке на южной и затененной стороне улочки, отодвинувшись от окна, сидели Нойбауэр и Траккья, перед ними на столах — нетронутые напитки. Напитки не тронуты, потому что Нойбауэру и Траккье не до них. Все их внимание сосредоточено на кафе напротив; там возле окна сидят Харлоу и Даннет, в руках они держат стаканы и ведут в кабинке исключительно оживленную беседу.

— Ладно, Никки, — сказал Нойбауэр, — вот мы их отследили, и что дальше? Ты ведь по губам читать не умеешь?

— Что нам остается? Посмотрим, подождем. А дальше как получится. Эх, Вилли, много бы я сейчас дал, чтобы уметь читать по губам. И еще хотелось бы знать, почему эти двое вдруг так сдружились — на людях-то и словом не перемолвятся. И почему для разговора они выбрали такой закоулок? Харлоу ведет какую-то хитрую игру — у меня шея до сих пор будто сломанная, сегодня утром еле шлем напялил. А если они с Даннетом такие закадычные дружки, значит, в эту хитрую игру они играют вместе. Но Даннет всего лишь журналист. Что за пакость могут придумать журналист и бывший автогонщик?

— Бывший! Видел, какое время он показал сегодня утром?

— Все равно бывший, я за свои слова отвечаю. Завтра сам увидишь — он сломается, как и на четырех последних этапах.

— Тоже, кстати говоря, странно. На тренировках ему нет равных, а что ни гонка — то провал.

— Чему удивляться? Все знают, что Харлоу почти законченный алкоголик — а то и без «почти». Ну хорошо, он может классно проехать одно кольцо, пусть даже три. Но восемьдесят восемь — откуда у алкаша возьмется столько выдержки, нервов, реакции, чтобы удержать темп? Сломается, и сомневаться нечего. — Он отвел глаза от кафе напротив и с мрачным видом отхлебнул из стакана. — Господи, кажется все отдал бы, чтобы сидеть в соседней с ними кабинке.

Траккья положил руку на кисть Нойбауэру.

— Похоже, нам подфартило, Вилли. Для нас все подслушают другие уши. Смотри!

Нойбауэр повернул голову к окну. В кабинку по соседству с той, где сидели Харлоу и Даннет, тайком прокрадывался Рори Макалпин. В руке он держал стакан с какой-то подкрашенной жидкостью. Усевшись, он оказался спина к спине с Харлоу, их разделял максимум один фут. Рори, как мог, распрямился, крепко вжался в разделительную перегородку и весь превратился в слух. Прямо тебе резидент или двойной агент. Бесспорно, он обладал редким даром наблюдать и слушать, не будучи замеченным.

— И что, по-твоему, на уме у молодого Макалпина? — спросил Нойбауэр.

— Что угодно. — Траккья простер руки в стороны. — В любом случае это никак не на пользу Харлоу. Его устроит все, что может скомпрометировать Харлоу. Что угодно. Этот дьяволенок — малый решительный, а Харлоу он ненавидит. Не хотел бы я попасть к нему в черные списки.

— Выходит, Никки, у нас появился союзник?

— Почему бы нет? Давай сочиним для него какую-нибудь симпатичную басенку. — Он глянул через улицу. — Похоже, молодой Рори чем-то недоволен.

Действительно, вид у Рори был сразу и раздосадованный, и рассерженный, и озабоченный: из-за высоких спинок перегородки, из-за общего шума в кафе он мог уловить только обрывки разговора в соседней кабинке.

К тому же Харлоу и Даннет вели разговор почти шепотом. Перед ними стояли стаканы с прозрачной жидкостью, в каждом плавал кусочек льда и лимон. Но джин был только в одном из них. Даннет оценивающе посмотрел на крошечную кассету с пленкой, покатал ее на ладони, потом убрал во внутренний карман куртки.

— Код? Ты уверен?

— Абсолютно. Может, какой-нибудь неведомый иностранный язык. В этих делах я не силен.

— Я тоже. Но специалистов мы найдем. И насчет трейлера «Коронадо» уверен?

— Сто процентов.

— Выходит, мы пригрели на груди змею — кажется, это выражение сюда в самый раз.

— Да, неприятная история.

— Ты считаешь, Генри тут ни при чем?

— Генри? — Харлоу решительно покачал головой. — Голову ставлю, он в это не замешан.

— А ведь он при трейлере во всех поездках.

— Все равно.

— И что, Генри придется уйти?

— А какой у нас выбор?

— Значит, Генри уходит — слава богу, временно, а пока что он получит свою старую работу. Конечно, он расстроится, но лучше пусть один пострадает недолго, чем тысячи будут страдать всю жизнь.

— А если он откажется?

— Я его выкраду, — обыденным тоном заявил Даннет. — Или еще как-нибудь уберу — безболезненно, разумеется. Но он уйдет и сам. Доктор уже подписал свой приговор.

— А врачебная этика?

— Подлинная кардиограмма с шумами в сердце + 500 фунтов — и его угрызения совести растаяли, как снежинка в реке.

Опустошив стаканы, мужчины поднялись и вышли. Выждав необходимую паузу, покинул кафе и Рори. В кафе напротив Нойбауэр и Траккья поспешно встали со своих мест, быстро пошли следом за Рори и через полминуты его перехватили. Рори не скрывал удивления.

Траккья доверительным тоном начал:

— Рори, нам надо поговорить. Тайну хранить умеешь?

Видно было, что Рори заинтригован, но природная осторожность покидала его крайне редко.

— Какую тайну?

— Ну, ты человек подозрительный.

— Какую тайну?

— Джонни Харлоу.

— Так бы сразу и говорили. — Рори мгновенно сосредоточился, приготовился слушать. — Конечно, хранить тайну я умею.

— Тогда никому ни слова, — велел Нойбауэр. — Ни словечка, иначе все пропало. Понимаешь?

— Конечно, понимаю. — Рори и представления не имел, о чем вел речь Нойбауэр.

— Когда-нибудь слышал об АГГП?

— Конечно. Ассоциация гонщиков «Гран-при».

— Правильно. Так вот, АГГП приняла решение: чтобы обезопасить всех нас, то есть гонщиков, да и зрителей, Харлоу надо от участия в «Гран-при» отстранить. Мы хотим, чтобы ему запретили выступать на всех автотрассах Европы. Ты знаешь, что он стал пить?

— Кто же этого не знает?

— Он пьет так, что стал самым опасным водителем в Европе. — Голос Нойбауэра звучал глухо, заговорщицки и очень убедительно. — Гонщики боятся стартовать с ним в одном заезде. Каждый из нас думает: вдруг следующим Жету окажусь я?

— Вы… вы хотите сказать…

— Да, он был тогда под газом. И ни в чем не повинный человек умер, Рори, потому что другому вздумалось выпить на полбутылки больше, чем ему положено. Как думаешь, такой любитель выпить сильно отличается от убийцы?

— Нет, совсем даже не сильно!

— Поэтому АГГП попросила Вилли и меня собрать нужные улики. Насчет его пристрастия к спиртному. Особенно перед крупными гонками. Ты нам поможешь?

— Вы еще спрашиваете?

— Мы все знаем, мальчик, мы все знаем. — Нойбауэр положил руку на плечо Рори — тут и сочувствие, и понимание. — Мэри ведь и наша любимица. Ты только что видел в кафе Харлоу и мистера Даннета. Харлоу пил?

— Я вообще-то их не видел. Просто сидел в соседней кабинке. Но слышал, как мистер Даннет попросил джин, а потом официант принес два высоких стакана, в них было что-то, похожее на воду.

— На воду! — Траккья грустно покачал головой. — Что ж, как будто все сходится. Но не могу поверить, что Даннет… хотя кто знает? А насчет выпивки они ничего не говорили?

— Мистер Даннет? А что, его тоже в чем-то подозревают?

Траккья ответил уклончиво, прекрасно зная, что это лучший способ заинтриговать Рори:

— Про мистера Даннета я ничего не знаю. Так что насчет выпивки?

— Они говорили очень тихо. Кое-что я уловил, но не много. Насчет выпивки ничего. Харлоу передал мистеру Даннету кассету с фотопленкой, которую он подменил, — кажется, так. Я толком не понял, о чем речь.

— Это нас вряд ли интересует, — сказал Траккья. — А вот все остальное — да. Так что теперь смотри в оба, ладно?

Рори мгновенно вырос в собственных глазах, но, тщательно это скрывая, по-мужски кивнул гонщикам и ушел. Нойбауэр и Траккья поглядели друг на друга с перекошенными от ярости лицами.

Сквозь стиснутые зубы Траккья прошипел:

— Каналья! Он подменил кассеты! И мы засветили пустую пленку.

Вечером того же дня Даннет и Генри сидели в укромном уголке вестибюля гостиницы «Чессни». Вид у Даннета, как обычно, был загадочно-бесстрастный. Генри выглядел слегка озадаченным, хотя, призвав на помощь всю свою природную смекалку и проницательность, пытался реально оценить ситуацию, понять, что стоит за конкретными словами. При этом изображал из себя простачка.

— Да, мистер Даннет, вы знаете, как подать свой товар. — В тоне слышалось уважительное восхищение более высоким интеллектом, но Даннет не попался на эту удочку.

— Если вы имеете в виду, Генри, что свою мысль я изложил ясно и четко, тогда будем считать, что я с вами согласен. Что скажете: да или нет?

— Господи, мистер Даннет, вы что же, и подумать мне не дадите?

— Едва ли тут есть о чем думать, Генри, — терпеливо объяснил Даннет. — Все очень просто: да или нет. И никаких проблем.

Генри продолжал играть в простачка.

— А если я скажу «нет»?

— Не надо торопить события. Всему свой черед.

Генри стало как-то неуютно.

— Не очень мне это нравится, мистер Даннет.

— Что именно, Генри?

— Ну, как бы… вы ведь не шантажируете меня, не угрожаете мне, а?

Казалось, Даннет мысленно считает до десяти.

— Вы ищете там, где ничего нет, Генри. Извините, но это просто чушь. Как можно шантажировать человека с безупречной репутацией? А ведь у вас, Генри, репутация безупречная, верно? И с какой стати я буду вам угрожать? Как я могу вам угрожать? — Он сделал долгую паузу. — Да или нет?

Генри вздохнул, признавая поражение.

— Да, черт подери. Что я, собственно, теряю? За 5000 фунтов и работу в нашем марсельском гараже я могу запродать и собственную бабушку, упокой господь ее душу.

— Это не потребуется, даже будь такое возможно. Единственная просьба — полное молчание. Вот справка о здоровье от местного доктора. Здесь сказано, что у вас предынфарктное состояние, и вам нельзя заниматься тяжелой работой, например водить трейлер.

— Последнее время я и вправду чувствую себя не бог весть как.

Даннет позволил себе едва заметную улыбку.

— Я так и думал.

— А мистеру Макалпину про это известно?

— Станет известно, когда вы расскажете. Покажете ему заключение врача.

— И что, он на это клюнет?

— Если вы имеете в виду, будет ли этого достаточно, то да. Он просто не сможет вас не отпустить.

— А можно спросить, из-за чего весь этот сыр-бор?

— Нет. Вы получаете 5000 фунтов за то, чтобы не задавать вопросов. И держать язык за зубами. Отныне и вовек.

— Вы очень занятный журналист, мистер Даннет.

— Очень.

— Я слышал, вы работали бухгалтером в Сити. Почему вы оттуда ушли?

— Эмфизема. Болезнь легких, Генри, болезнь легких.

— Что-то вроде моего предынфарктного состояния?

— В наши дни стрессов и перегрузок, Генри, идеальным здоровьем могут похвастаться немногие, это прямо благословение господне. А теперь вам надо повидаться с мистером Макалпином.

Генри ушел. Даннет что-то черкнул на листке бумаги, написал адрес на вместительном светло-коричневом конверте, сделал пометку «СРОЧНО» в верхнем левом углу, положил внутрь листок и микропленку и направился к выходу. Идя по коридору, он не заметил, что соседняя с его комнатой дверь чуть приоткрыта; соответственно, он не заметил, что сквозь узкую щель за ним наблюдает чей-то глаз.

Это был глаз Траккьи. Он закрыл дверь, вышел на балкон и взмахом руки подал сигнал. Где-то в отдалении, далеко за гостиничным двором, принимая сигнал, поднялась чья-то рука. Траккья поспешил вниз и там нашел Нойбауэра. Вместе они отправились в бар и заказали себе по стакану сока. По крайней мере два десятка человек увидели их и узнали, потому что Нойбауэр и Траккья были известны ничуть не меньше Харлоу. Но Траккья был не из тех, кто удовлетворяется половинчатым алиби. И он сказал бармену:

— В пять часов мне должны звонить из Милана. Который сейчас час?

— Ровно пять, мистер Траккья.

— Передайте портье, что я здесь.

Прямой путь к почте лежал через узкий переулок, по обе его стороны тянулись какие-то сараи да гаражи. Дорога была практически пуста, что вполне естественно для субботы, решил Даннет. Переулок тянулся ярдов двести, и на всем этом отрезке находился только один человек, он склонился над двигателем легковой машины у открытых ворот гаража. Он был в комбинезоне, на голове красовался темно-синий берет, надвинутый на самые глаза, — скорее на французский, чем на итальянский манер, — а видимая часть лица вся была испачкана маслом, и какова внешность этого человека, оставалось только догадываться. В команде гонщиков «Коронадо», машинально подумал Даннет, такого грязнулю-механика не потерпели бы и пяти секунд. Но одно дело обслуживать «коронадо» и совсем другое — старый разбитый «фиат».

Когда Даннет проходил мимо «фиата», механик внезапно выпрямился. Даннет вежливо шагнул в сторону, чтобы обойти его, но в эту секунду механик, оттолкнувшись от переднего крыла машины, всем телом навалился на Даннета. Даннет не удержался и начал падать в сторону открытых дверей гаража. В этом ему подсобили, бесцеремонно подтолкнув в спину, два очень крупных и сильных мужчины в чулках-масках, явно не признававших других методов убеждения. Двери гаража захлопнулись.

Когда Даннет вернулся в гостиницу, Рори был поглощен изучением какого-то зловещего комикса, а Траккья и Нойбауэр все еще сидели в баре — надежнее алиби не придумаешь. Появление Даннета мгновенно привлекло внимание всех, кто был в вестибюле, да иначе и быть не могло. Даннет не просто вошел, он ввалился как пьяный и наверняка прямо здесь бы и рухнул, если бы с обеих сторон под руку его не поддерживали полицейские. Нос его и рот сильно кровоточили, правый глаз опух и превратился в узкую щелочку, выше тянулся неприятный рубец от удара, и вообще все лицо являло собой один сплошной синяк. Траккья, Нойбауэр, Рори и портье одновременно бросились к нему.

Траккья, казалось, был совершенно шокирован.

— Боже правый, — вскричал он, — что с вами случилось, мистер Даннет?

Даннет хотел выдавить из себя улыбку, поморщился от боли, решил, что сейчас не время думать о производимом впечатлении и не очень внятно произнес:

— Боюсь, я стал жертвой покушения.

— Но кто… то есть где? — вопросил Нойбауэр. — И почему, мистер Даннет? Почему?

Один из полицейских поднял руку и обратился к портье:

— Попрошу прислать доктора. Немедленно.

— Через минуту будет. Меньше чем через минуту. В гостинице сейчас проживает семь докторов. — Дежурная повернулась к Траккье. — Вы знаете номер мистера Даннета, мистер Траккья. Может быть, вы и мистер Нойбауэр покажете представителям власти…

— Ничего не нужно. Мы с мистером Нойбауэром сами доведем его до номера.

— Простите, — вмешался другой полицейский. — Нам потребуется официальное заявление…

Он остановился на полуслове, как и большинство людей, которым приходилось столкнуться с пугающе-хмурым взглядом Траккьи. Тот скомандовал:

— Оставьте у дежурной номер телефона вашего участка. Вас вызовут, когда доктор позволит мистеру Даннету разговаривать. И ни секундой раньше. А сейчас ему нужно немедленно лечь. Вы меня поняли?

Они все поняли, кивнули и ушли, не сказав ни единого слова. Траккья и Нойбауэр, за которыми следовал озадаченный и в равной степени испуганный Рори, отвели Даннета в его номер и помогли ему улечься, потом пришел доктор.

Это был молодой итальянец, судя по всему, довольно компетентный и крайне вежливый, первым делом он попросил всех выйти из комнаты.

В коридоре Рори спросил:

— Кто же мог так отделать мистера Даннета?

— Мало ли. — Траккья пожал плечами. — Воры, грабители, те, кто скорее ограбит человека или изобьет его до полусмерти, чем будет честно трудиться. — Он метнул взгляд на Нойбауэра, зная, что на них во все глаза смотрит Рори. — В мире плохих людей хватает, Рори. Пусть этим занимается полиция.

— Вы что же, не собираетесь…

— Мы автогонщики, мальчик мой, — сказал Нойбауэр. — А не детективы.

— Я не мальчик! Мне скоро семнадцать! И я не дурак. — Рори взял себя в руки и окинул их задумчивым взглядом. — Вся эта история дурно пахнет, тут что-то не так. Спорить готов, тут замешан Харлоу.

— Харлоу? — Траккья в изумлении поднял бровь, но так, что Рори это не понравилось. — Перестань валять дурака, Рори. Ведь именно ты подслушал разговор Харлоу и Даннета, который они вели тет-а-тет.

— Вот! В том-то и дело! Я же не слышал, о чем они говорили. Слышал только голоса, и все. Мало ли что они там обсуждали. Может, Харлоу ему угрожал. — Эта свежая и интригующая идея явно пришлась Рори по вкусу и мгновенно обернулась убеждением. Конечно, так оно и было. Харлоу угрожал Даннету, потому что тот пытался его шантажировать либо надуть.

— Рори, ты начитался комиксов, — добродушно заметил Траккья, — они тебе не идут на пользу. Даже если бы Даннет и пытался надуть или шантажировать Харлоу, чего бы тот добился, избив Даннета? Ведь Даннет никуда не делся. И вполне может продолжать и шантаж, и надувательство. Придется тебе, Рори, придумать что-нибудь поостроумнее.

— Могу и поостроумнее, — размеренно произнес Рори. — Даннет сказал, что избили его в узком переулке, который выходит на главную улицу. А вы знаете, что стоит в конце этого переулка? Почта. Может, Даннет хотел переправить какие-нибудь улики против Харлоу. Может, он считал, что держать их при себе опасно. Вот Харлоу и приложил его как следует, чтобы тот уже ничего не смог отправить.

Нойбауэр взглянул на Траккью, потом снова на Рори. Улыбку с его лица будто ветром сдуло.

— О каких уликах ты говоришь, Рори? — спросил он.

— Откуда мне знать? — Рори не скрывал раздражения. — Пока что идеи подбрасываю только я. Может, и вы что-нибудь предложите для разнообразия?

— Может, и предложим. — Траккья, как и Нойбауэр, внезапно посерьезнел, задумался. — Для начала лучше об этом не болтай, парень. Во-первых, у нас нет ни на грош доказательств, во-вторых, существует такая штука, как привлечение к судебной ответственности за клевету.

— Я уже сказал, — насупившись, буркнул Рори. — Я не дурак. К тому же вы будете выглядеть не лучшим образом, если станет известно, что тень подозрения на Харлоу бросили вы.

— Вот уж что верно, то верно, — согласился Траккья. — Худые вести не лежат на месте. Вон идет мистер Макалпин.

Макалпин появился у основания лестницы. За два последних месяца он заметно похудел, на лице прибавилось морщин. Он был мрачен и с трудом сдерживался.

— Это правда? — спросил он. — Насчет Даннета?

— Боюсь, что да, — ответил Траккья. — Кто-то его здорово отделал… или отделали.

— Боже ты мой, но почему?

— Похоже на ограбление.

— Ограбление! Средь бела дня. Вот они, милые шалости цивилизации. Когда это случилось?

— Минут десять назад. Мы с Вилли сидели в баре, когда он вышел. Было ровно пять часов, я как раз ждал звонка и спросил у бармена, который час. Когда он вернулся, мы все еще сидели в баре, и я взглянул на часы — решил, может, пригодится для полиции. Было ровно двенадцать минут шестого. За такое время он не мог уйти далеко.

— Где он сейчас?

— В своем номере.

— А что же вы тогда…

— С ним доктор. Нас он выгнал.

— Меня, — уверенно предсказал Макалпин, — он не выгонит.

И оказался прав. Пять минут спустя первым из номера вышел доктор, а еще через пять минут — Макалпин, глубоко обеспокоенный, глаза его метали молнии. Он зашагал прямо к себе в номер.

Когда появился Харлоу, Траккья, Нойбауэр и Рори сидели в вестибюле за столиком у стенки. Если он их и заметил, то не подал виду, прошел прямо к лестнице. Раз-другой он едва заметно улыбнулся в ответ на заискивающие или почтительные улыбки, в целом же лицо его, как обычно, оставалось непроницаемым.

— Надо признать, — заметил Нойбауэр, — что в особом жизнелюбии нашего Джонни не упрекнешь.

— Да уж куда там. — Не сказать, что Рори эти слова прорычал, ибо этому искусству еще не обучился, но пройдет год-другой, и… — Если что, он и свою родную бабушку…

— Рори. — Траккья предупреждающе поднял руку. — Твоя фантазия чересчур разгулялась. Ассоциация гонщиков «Гран-при» — организация солидная. Общественность относится к нам с уважением, и мы совсем не хотим, чтобы о нас думали плохо. Мы, конечно, рады, что ты готов нам помочь, но от таких безответственных разговоров пострадать могут все.

Рори бросил хмурый взгляд на одного гонщика, потом на другого, поднялся и с непреклонным видом зашагал прочь. Нойбауэр сказал почти с грустью:

— Боюсь, Никки, что нашего молодого смутьяна ждут исключительно болезненные минуты.

— Ничего ему не сделается, — возразил Траккья. — Как и нам с тобой.

Однако пророчество Нойбауэра подтвердилось с пугающей быстротой.

Харлоу закрыл за собой дверь и взглянул на распростертую фигуру Даннета, все его раны и ушибы тщательно и квалифицированно обработали, но лицо выглядело так, словно он попал в страшнейшую автомобильную катастрофу. Лица практически не было видно — либо синяки, либо разнообразные полоски пластыря, нос удвоился в размере, правый глаз совершенно заплыл и переливался всеми цветами радуги, на лбу и верхней губе красовались швы. Харлоу сочувственно и как-то даже небрежно прищелкнул языком, сделал два бесшумных шага к двери и распахнул ее настежь. Рори буквально упал в комнату и растянулся во весь рост на роскошных мраморных плитах отеля «Чессни».

Не говоря ни слова, Харлоу склонился над ним, сгреб в горсть густую шевелюру Рори и рывком поставил его на ноги. У Рори тоже не нашлось слов, он лишь отчаянно и пронзительно завизжал от боли. Продолжая хранить молчание, Харлоу крепко схватил Рори за ухо и повел его по коридору к номеру Макалпина, постучал и вошел туда, волоча за собой Рори. По лицу несчастного парня катились слезы боли. Макалпин, лежавший на кровати поверх покрывала, приподнялся на локте. Он был готов возмутиться, увидев столь жестокое обращение с сыном, но, вглядевшись в Харлоу, решил подождать.

— Я знаю, — сказал Харлоу, — что сейчас мои акции в команде «Коронадо» не очень высоки. Я знаю также, что он — ваш сын. Но если этот негодник будет подслушивать за дверьми комнаты, в которой я нахожусь, я здорово надеру ему уши.

Макалпин взглянул на Харлоу, потом на Рори, потом снова на Харлоу.

— Не верю. Не желаю верить. — Голос звучал глухо, без убежденности.

— Верить или нет — дело хозяйское. — Харлоу уже успокоился, надел привычную для себя маску безразличия. — Но Алексису Даннету вы поверите. Идите, спросите его. Я был в его комнате, а потом взял и открыл дверь — немного неожиданно для нашего молодого друга. Он так на нее навалился, что упал и растянулся на полу. Я помог ему подняться. Взяв за волосы. Поэтому в глазах у него слезы.

Макалпин снова взглянул на Рори, на сей раз родительского тепла в его глазах не было.

— Это правда?

Рори вытер рукавом глаза, угрюмо уставился на концы своих туфель и благоразумно промолчал.

— Я сам с ним разберусь, Джонни. — Макалпин как будто не был сильно расстроен или разгневан, он просто безумно устал. — Извини, если тебе показалось, что я усомнился в твоих словах, — это не так.

Харлоу кивнул, вышел и вернулся в комнату Даннета, запер за собой дверь, затем под молчаливым взглядом Даннета принялся тщательно обыскивать номер. Через несколько минут, видимо, не удовлетворившись результатами поисков, он перебрался в соседнюю ванную комнату, на полную мощность включил воду в раковине и душе, после чего вернулся в номер, оставив дверь широко открытой. Даже самому чувствительному микрофону трудно с достаточной четкостью уловить звук человеческого голоса на фоне бегущей воды.

Не спрашивая разрешения, он обыскал одежду Даннета, в которой тот подвергся нападению. Положив ее на место, он взглянул на разорванную рубашку Даннета и белую полоску на загорелой кисти — часов не было.

— Тебе не приходило в голову, Алексис, — спросил Харлоу, — что кое-кто не в восторге от некоторой твоей деятельности, и эти люди пытаются охладить твой пыл?

— Остроумно. Очень остроумно. — Голос Даннета по понятным причинам звучал так глухо и неразборчиво, что меры предосторожности против подслушивания были явно излишни. — Почему им было не охладить мой пыл навсегда?

— Только дураки идут на убийство без крайней необходимости. А мы имеем дело не с дураками. Хотя кто знает, что нас ждет впереди? Ладно. Значит, бумажник, мелочь, часы, запонки, полдюжины твоих авторучек, ключи от машины — в общем, подчистую. Похоже, орудовали профессионалы, а?

— Черт с ним, со всем этим барахлом. — Даннет выплюнул сгусток крови в бумажную салфетку. — Кассета пропала — вот главное.

Харлоу, поколебавшись, негромко прокашлялся.

— Скажем так, ее нет на месте.

Единственным местом на лице Даннета, сохранившимся в целости и сохранности, был левый глаз; на секунду в нем мелькнуло удивление, потом он воззрился на Харлоу с крайней подозрительностью.

— Как тебя прикажешь понимать?

Харлоу смотрел куда-то вдаль.

— Алексис, мне перед тобой немножко неудобно, но кассета с отснятым материалом лежит в гостиничном сейфе. Та, которую заполучили наши друзья — которую я дал тебе, — липа.

Избитое и искромсанное лицо Даннета, насколько можно было судить, начало темнеть от гнева; он попытался сесть, но Харлоу мягко и вместе с тем решительно заставил его опуститься на подушки.

— Не кипятись, Алексис, — попытался успокоить его Харлоу. — А то еще себе навредишь. Тебе ведь и так пришлось не сладко. Они меня засекли, и мне надо было как-то снять с себя подозрения, иначе мне крышка — хотя, бог свидетель, я и подумать не мог, что они так обойдутся с тобой. — Он помолчал. — Но теперь я для них вне подозрений.

— Ты в этом уверен, приятель? — Внешне Даннет успокоился, хотя гнев в нем еще клокотал.

— Уверен. Когда они проявят микропленку, они найдут около ста снимков рабочих чертежей нового газотурбинного двигателя. Они решат, что я такой же преступник, как и они, но, поскольку я занимаюсь промышленным шпионажем, столкновения интересов не предвидится. И они сразу ко мне остынут.

Даннет исподлобья посмотрел на него.

— Умнее всех, да?

— Стараюсь. — Он подошел к двери, открыл ее и обернулся. — Особенно если за чужой счет.

7

На следующий день в ремонтной зоне «Коронадо» произошел негромкий, но жаркий спор между пыхтевшим от ярости Макалпином и еще не оправившимся от жестоких побоев Даннетом. У обоих были встревоженные лица.

Макалпин в бешенстве произнес:

— Но бутылка-то пуста. Выцедил все до капли. Я только что проверил. Нельзя же выпускать его в таком состоянии, он опять кого-нибудь угробит.

— Если ты отстранишь его, тебе придется объясняться с журналистами. Это будет сенсация, скандал, какого спортивный мир не знал лет десять. Тогда Джонни конец. Я имею в виду как профессионалу.

— Пусть лучше он погибнет как профессионал, чем хоронить еще одного гонщика.

— Дай ему два круга, — предложил Даннет. — Если он поведет в заезде, не трогай его. Впереди он не опасен. А если нет, то снимешь с дистанции. Для журналистов что-нибудь придумаем. Ведь вчера он тоже порядком нагрузился, а помнишь, как прошел трассу?

— Вчера ему повезло. Сегодня…

— А сегодня уже поздно.

Хотя они находились за несколько сот футов от старта, неистовый рев двадцати четырех гоночных автомобилей, сорвавшихся с места, заставил их вздрогнуть от неожиданности, такой он был оглушительный. Макалпин и Даннет переглянулись и дружно пожали плечами. Теперь им оставалось только ждать.

Первым мимо ремонтной зоны, уже немного оторвавшись от Николо Траккьи, пронесся Харлоу в своем ярко-зеленом «коронадо». Макалпин обернулся к Даннету и процедил:

— Один круг погоды не делает.

Через восемь кругов Макалпин начал сомневаться в точности своего метеорологического прогноза. Он недоумевал, Даннет изумленно таращил глаза, лицо Джейкобсона выражало что угодно, только не радость, а Рори так и распирало от злости, хотя он изо всех сил старался скрыть это. Одна лишь Мэри дала волю своим чувствам — она сияла от счастья.

— Рекордное время на трех кругах, — восхитилась она. — Три рекорда за восемь кругов.

К исходу девятого круга настроение тех, кто следил за гонками из зоны «Коронадо», судя по выражению лиц, круто изменилось. Джейкобсона и Рори переполняло с трудом сдерживаемое злорадство. Мэри озабоченно грызла карандаш. Макалпин был мрачнее тучи, но разразиться грозе мешала тревога за Харлоу.

— Отстает на сорок секунд! — сокрушался он. — Сорок секунд! Все уже проехали, а его нет и в помине. Что там с ним стряслось?

— Может, связаться с судьями на промежуточных финишах? — вызвался Даннет.

Макалпин кивнул, и Даннет взялся за дело. Первые два звонка ничего не дали, а когда он уже собрался звонить на третий контрольный пункт, в ремонтную зону въехал Харлоу. Двигатель «коронадо» ровно гудел, не вызывая сомнений в своей великолепной спортивной форме, которой явно не мог похвастать Харлоу, — это стало ясно, когда он вылез из машины и снял шлем и защитные очки. У него были мутные, воспаленные глаза. Он огляделся и развел руками — руки дрожали.

— Извините. Пришлось сойти с дистанции. Двоится в глазах. Почти не разбирал дороги. Да и сейчас не очень…

— Переодевайся. — Всех кольнула холодная резкость в голосе Макалпина. — Поедем в больницу.

Харлоу помялся, хотел было сказать что-то, пожал плечами, повернулся и ушел. Даннет тихо спросил:

— Ты не собираешься отправить его к врачу соревнований?

— Я покажу его своему знакомому. Он известный окулист, но к тому же сведущ во многих других областях медицины. Попрошу его о маленьком одолжении, потому что сделать это на автодроме без огласки невозможно.

— Анализ крови? — грустно спросил Даннет.

— Простенький анализ крови.

— И это будет конец пути для чемпиона всех времен?

— Да, конец пути.

Для человека, у которого есть веские причины считать свою карьеру загубленной, Харлоу, развалившись на стуле в больничном коридоре, выглядел на редкость невозмутимым. Он курил, чего не случалось с ним прежде, и рука с сигаретой была тверда, словно высечена из мрамора. Харлоу задумчиво поглядывал на дверь в конце коридора.

За этой дверью Макалпин со смешанным чувством изумления и недоверия смотрел на сидящего за столом обходительного пожилого врача с бородкой.

— Невероятно, — промолвил Макалпин. — Просто невероятно. Вы хотите сказать, что у него в крови нет алкоголя?

— Не знаю, насколько это невероятно, но это так. Только что один из моих опытных коллег перепроверил анализ. У него кровь, как у младенца.

Макалпин покачал головой.

— Невероятно, — повторил он. — Послушайте, профессор, у меня есть доказательства…

— Мы, врачи, всякого навидались и перестали удивляться. Вы не поверите, с какой скоростью у некоторых людей перегорает в организме алкоголь. А такой тренированный молодой человек…

— Но глаза! Вы видели его глаза. Мутные, воспаленные…

— Тому могут быть разные причины.

— А двоение?

— Глаза у него вроде бы в норме. Насколько хорошо он видит, сказать трудно. Бывает, что глаза здоровы, а поражен глазной нерв. — Врач встал. — Обычной проверки недостаточно. Нужно всестороннее, комплексное обследование. К сожалению, сейчас нельзя… я уже опаздываю в театр. Он мог бы зайти сегодня вечером, часов в семь?

Макалпин ответил, что мог бы, поблагодарил и вышел из кабинета. Подойдя к Харлоу, он взглянул на сигарету, потом — на Харлоу, потом — снова на сигарету, однако ничего не сказал. Они молча вышли из больницы, сели в машину Макалпина и поехали обратно в Монцу.

Молчание нарушил Харлоу. Он мягко спросил:

— Вы не считаете нужным сообщить мне как главному виновнику, что сказал врач?

— Он не уверен, — буркнул Макалпин. — Хочет обследовать тебя. Начнете сегодня в семь вечера.

Харлоу так же мягко сказал:

— Думаю, обследования не потребуется.

Макалпин бросил на него косой взгляд.

— Это еще что значит?

— Метров через пятьсот будет место для стоянки. Остановитесь, пожалуйста. Я хочу вам сказать кое-что.

В семь часов вечера, когда Харлоу надлежало быть в больнице, Даннет сидел в номере у Макалпина. Настроение было похоронное. Оба держали в руках по большому стакану виски.

— Господи! — ужаснулся Даннет. — Прямо так и сказал? Сдали нервы, ему конец и нельзя ли расторгнуть контракт?

— Так и сказал. Пора, говорит, посмотреть правде в глаза. Хватит врать, особенно самому себе. Бог свидетель, с каким трудом дались ему эти слова.

— А виски?

Макалпин отхлебнул из своего стакана и тяжко вздохнул, скорее от грусти, чем от усталости.

— Отшучивается, да и только. Говорит, терпеть его не может и рад поводу никогда больше не брать в рот эту гадость.

Настала очередь Даннета приложиться к виски.

— И что же теперь будет с бедным парнем? Не думай, Джеймс, я понимаю сложность твоего положения — ты лишился лучшего в мире гонщика. Но сейчас меня больше волнует судьба Джонни.

— Меня тоже. Но что делать? Что делать?

Между тем человек, вызвавший столь неподдельную тревогу, вел себя на удивление беззаботно. Джонни Харлоу, ниспровергнутый с пьедестала стремительнее всех своих предшественников, пребывал в отличном расположении духа. Он поправлял перед зеркалом галстук и весело насвистывал, хотя и подвирая мотав, и лишь изредка смолкал и улыбался своим мыслям. Он надел пиджак, вышел из комнаты, спустился в холл, взял в баре стакан оранжада и сел за ближайший столик. Не успел он поднести стакан к губам, как пришла Мэри и села рядом. Она взяла его руки в свои.

— Джонни, ах, Джонни!

Харлоу печально посмотрел на нее.

— Папа все рассказал мне, — продолжала Мэри. — Ах, Джонни, что же нам делать?

— Нам?

Она долго смотрела на него, не говоря ни слова, потом отвернулась и вымолвила:

— Потерять в один день двух самых близких друзей!

Глаза у нее были сухие, но в голосе слышались слезы.

— Двух самых… о чем ты?

— Я думала, ты знаешь. — Теперь уже слезы потекли у нее по щекам. — У Генри очень плохо с сердцем. Он увольняется.

— У Генри? Вот бедняга. — Харлоу сжал ее руки и уставился в одну точку. — Не повезло старине Генри. Что же с ним будет?

— Да с ним все будет в порядке. — Она шмыгнула носом. — Папа переводит его в Марсель.

— Вот оно что. Тогда это даже к лучшему, ведь Генри все равно пора на покой.

Харлоу ненадолго задумался, потом свободной ладонью похлопал Мэри по рукам.

— Я люблю тебя, Мэри. Посиди здесь, ладно. Я мигом вернусь.

Спустя минуту Харлоу стоял в комнате Макалпина. Там же находился очень сердитый на вид Даннет. Лицо Макалпина выражало крайнее недовольство. Он упрямо качал головой.

— Ни за что на свете. Ни под каким видом. Нет, нет и нет. Даже слышать не хочу. Вчерашний чемпион мира — за баранкой неуклюжего трейлера. Да над тобой будет потешаться вся Европа.

— Возможно, — спокойно, без тени горечи проговорил Харлоу. — Однако надо мной будут потешаться еще больше, если узнают истинную причину моего ухода, мистер Макалпин.

— Мистер Макалпин? Мистер Макалпин? Для тебя, мой мальчик, я всегда был и останусь Джеймсом.

— Теперь уже нет, сэр. Вы могли бы объяснить все моим так называемым двоением, сказать, что оставляете меня в качестве консультанта. Чего проще? К тому же вам на самом деле нужен водитель трейлера.

Макалпин снова покачал головой — веско и непререкаемо.

— Джонни Харлоу никогда не сядет за баранку моего трейлера — и точка.

Макалпин закрыл руками лицо. Харлоу взглянул на Даннета, тот показал ему глазами на дверь. Харлоу кивнул и вышел из комнаты.

Даннет выждал некоторое время, потом заговорил безучастно и с расстановкой:

— В таком случае я тоже ставлю точку. Счастливо оставаться, Джеймс Макалпин. Работа с тобой доставляла мне удовольствие. Если не считать этой последней минуты.

Макалпин отнял руки от лица, медленно поднял голову и в недоумении уставился на Даннета.

— Что ты такое мелешь?

— А вот что. Неужели не понятно? Мне слишком дорого собственное здоровье, и я не хочу оставаться с тобой и мучаться всякий раз, как вспомню о том, что ты натворил. У этого парня вся жизнь в автогонках, он больше ничего не умеет, а теперь ему и податься некуда. Хочу напомнить тебе, Джеймс Макалпин, что всего за четыре года «коронадо» выкарабкалась из глухой безвестности и стала самой престижной и уважаемой гоночной автомашиной в мире — и все это лишь благодаря выдающимся способностям того парня, которому ты только что указал на дверь. Не ты, Джеймс, не ты, а Джонни Харлоу сделал «коронадо». Но ты не можешь позволить себе якшаться с неудачником, он тебе больше не нужен, и ты вышвырнул его вон. Желаю вам спокойной ночи, мистер Макалпин. Вы ее заслужили. У вас есть все основания гордиться собой.

Даннет шагнул к двери. Макалпин с мольбой в голосе тихо позвал:

— Алексис.

Даннет обернулся.

— Если ты еще хоть раз заговоришь со мной в таком тоне, я сверну тебе шею, — обессиленно произнес Макалпин. — Я устал, смертельно устал и хочу поспать перед ужином. Пойди и скажи ему, что он может получить в «Коронадо» любую должность — хоть мою, мне не жалко.

— Я был чертовски груб, — сказал Даннет. — Извини, пожалуйста. И огромное тебе спасибо, Джеймс.

— Не мистер Макалпин? — сдержанно улыбнулся Макалпин.

— Я сказал: «Спасибо, Джеймс».

Оба просияли. Даннет вышел, притворив за собой дверь, и спустился в холл, где перед нетронутым оранжадом сидели бок о бок Харлоу и Мэри. Над их столиком висела почти зримая пелена уныния.

Даннет взял в баре виски, подсел к Харлоу и Мэри, расплылся в улыбке, поднял стакан и провозгласил:

— Выпьем за здоровье самого быстрого водителя трейлера в Европе.

Харлоу не притронулся к своему напитку.

— Мне сегодня не до шуток, Алексис.

— Мистер Джеймс Макалпин внезапно и круто изменил свое решение, — весело сообщил Даннет. — Вот его последние слова: «Пойди и скажи ему, что он может получить в «Коронадо» любую должность — хоть мою, мне не жалко». — Харлоу покачал головой. Даннет продолжал: — Ей-богу, Джонни, я тебя не разыгрываю.

Харлоу снова покачал головой.

— Да я тебе верю, Алексис. Просто у меня в голове это не укладывается. Как тебе удалось… а впрочем, лучше не рассказывай. — Его губы тронула улыбка. — Меня что-то не тянет на должность мистера Макалпина.

— Ах, Джонни! — На глазах у Мэри заблестели слезы, но то были слезы радости. Она встала, обняла его за шею и поцеловала в щеку. Харлоу это слегка удивило, однако он не особенно смутился.

— Вот и умница, — похвалил ее Даннет. — Прощальный поцелуй перед отъездом самого быстрого водителя грузовика в Европе.

— Какой еще отъезд? — обомлела Мэри.

— Сегодня трейлер уходит в Марсель. Кто-то должен перегнать его туда. Обычно эту работу выполняет водитель.

— Фу ты, черт! — досадливо поморщился Харлоу. — Это я упустил из виду. Сию минуту?

— Как всегда. Дело, кажется, весьма срочное. Пожалуй, тебе следует немедленно переговорить с Джеймсом.

Харлоу кивнул и пошел в свой номер, где переоделся в черные брюки, темно-синий свитер под горло и кожаную куртку. Потом заглянул к Макалпину; тот лежал на кровати бледный, изможденный, словом, едва живой.

— Знаешь, Джонни, — признался Макалпин, — я передумал в основном из эгоистических побуждений. Ведь Биму и Бому, хоть они и хорошие механики, не под силу перегнать такую махину. Джейкобсон уже уехал в Марсель, чтобы подготовить все к утренней погрузке. Я понимаю, это очень трудно, но завтра к полудню необходимо доставить в Виньоль четвертый номер, новую опытную модель и запасной двигатель, ведь мы арендовали трассу только на два дня. Путь не близкий, и поспать тебе вряд ли удастся. Погрузку в Марселе нужно начать в шесть утра.

— Ясно. А что мне делать со своей машиной?

— Ах да, ты же у нас единственный водитель грузовика в Европе, который разъезжает на собственной «феррари»! Алексис возьмет мой «Астон», а я сам перегоню твою ржавую колымагу в Виньоль. Потом тебе придется переправить ее в Марсель и оставить в нашем гараже. И, боюсь, надолго.

— Понимаю, мистер Макалпин.

— Мистер Макалпин, мистер Макалпин… Джонни, ты уверен, что эта работа тебе по душе?

— Совершенно уверен, сэр.

Спустившись в холл, Харлоу обнаружил, что Мэри и Даннета там уже нет. Он снова поднялся наверх, нашел Даннета в его номере и спросил, куда подевалась Мэри.

— Пошла прогуляться.

— Холодновато для прогулок.

— Она сейчас в таком состоянии, что холод ей нипочем, — сухо заметил Даннет. — Кажется, это называется эйфорией. Говорил со стариком?

— Да. Старик, как ты его прозвал, в самом деле начинает сдавать. За последние полгода он постарел лет на пять.

— Если не на все десять. А попробуй тут не постареть, когда жена как в воду канула. Вот потерял бы ты человека, с которым прожил двадцать пять лет…

— Он потерял не только жену.

— То есть?

— Я и сам точно не знаю. Выдержку, что ли, уверенность в себе, напористость, желание бороться и побеждать. — Харлоу улыбнулся. — На днях мы вернем ему эти потерянные десять лет.

— В жизни не встречал такого самонадеянного нахала, как ты, — восхитился Даннет. Харлоу пропустил его слова мимо ушей, тогда он пожал плечами и вздохнул. — Что ж, вероятно, чемпиону мира необходима некоторая доля самоуверенности. Куда ты теперь?

— В путь. А по дороге заберу из гостиничного сейфа ту маленькую безделушку, которую я должен отвезти нашему знакомому на улицу Сен-Пьер — похоже, это гораздо безопасней, чем ходить на почту. Не хочешь пропустить рюмочку в баре и заодно посмотреть, не вызову ли я у кого-нибудь интереса?

— С какой стати они будут интересоваться тобой? Нужная кассета у них в руках, вернее, они так думают, а это одно и то же.

— Возможно. Однако не исключено, что эти нечестивцы начнут думать иначе, когда увидят, как я беру из сейфа конверт, вскрываю его, достаю кассету, осматриваю и кладу ее в карман. Один раз они уже остались в дураках. Держу пари, они охотно поверят, что их снова одурачили.

На мгновение Даннет замер, не веря своим ушам. Потом раздался его шепот:

— Это уже не просто игра с огнем, а верный способ сыграть в сосновый ящик.

— Чемпионам мира полагаются дубовые, с позолоченными ручками. Пошли.

Они вместе спустились по лестнице. Даннет повернул к бару, а Харлоу направился к регистратуре. Пока Даннет оглядывал холл, Харлоу получил свой конверт, вскрыл его, достал кассету и, тщательно осмотрев ее, сунул во внутренний карман кожаной куртки. Тут к нему как бы невзначай подошел Даннет и произнес вполголоса:

— Траккья. У него чуть глаза не вылезли на лоб. Он со всех ног бросился к телефону-автомату.

Харлоу молча кивнул, вышел через вращающиеся двери и остановился, так как путь ему преградила фигура в кожаном пальто.

— Мэри, что ты здесь делаешь? — спросил, он. — На улице очень холодно.

— Просто хотела попрощаться с тобой, вот и все.

— Попрощаться можно было и в гостинице.

— Я не люблю, когда на нас глазеют.

— И потом, ведь завтра мы снова увидимся в Виньоле.

— Увидимся ли, Джонни?

— Ну вот! И ты разуверилась в моих водительских способностях.

— Оставь шутки, Джонни, мне не до них. Я мучаюсь. Меня не покидает предчувствие, что должна случиться беда. С тобой.

— Это в тебе заговорили предки по шотландской линии, — весело возразил Харлоу. — Неотвратимость рока, ясновидение и прочие суеверия. Между прочим, ясновидящие почти всегда попадают пальцем в небо.

— Не смейся надо мной, Джонни, — всхлипнула Мэри.

Он обнял ее за плечи.

— Чтоб я смеялся над тобой? С тобой — пожалуйста, а над тобой — никогда.

— Возвращайся ко мне, Джонни.

— Мэри, я всегда буду возвращаться к тебе.

— Что? Что ты сказал, Джонни?

— Я оговорился.

Он прижал ее к себе, чмокнул в щеку и ушел в сгущающиеся сумерки.

8

Темная громада трейлера «коронадо», расцвеченная десятком габаритных огней, не считая четырех мощных фар, с ревом мчалась по ночным пустынным дорогам на бешеной скорости — такая езда наверняка вызвала бы неудовольствие итальянской автоинспекции, но, к счастью, автоинспекция дремала в ту ночь.

Харлоу проехал по автостраде на Турин, затем свернул к югу на Кунео и теперь приближался к Тендскому перевалу, то есть к тому грозному горному перевалу с туннелем на вершине, через который проходит итало-французская граница. Здешняя дорога требует предельной осторожности и внимания, даже если едешь на легковом автомобиле днем и в сухую погоду, ибо по обе стороны туннеля водителя подстерегают крутые спуски, подъемы и головокружительные повороты. А вести тяжелый трейлер, да еще в дождь, который все усиливался, было весьма рискованным предприятием.

Кое-кому эта поездка показалась, мягко говоря, более чем рискованной. Рыжие близнецы-механики, один из которых вжался в сиденье рядом с Харлоу, а второй растянулся на узкой лежанке за сиденьями, хоть и изрядно вымотались, но сна у них не было ни в одном глазу. Да что там скрывать, они попросту стучали зубами от страха и либо переглядывались в ужасе, либо жмурились, когда их бросало и качало из стороны в сторону на очередном вираже. Ведь случись грузовику вылететь с дороги, тогда грозили не синяки да шишки на ухабах, а верная смерть на дне пропасти. Близнецы начали понимать разницу между стариной Генри и настоящим гонщиком.

Если Харлоу и подозревал, какие невыносимые муки он причиняет, то не подавал виду. Он целиком сосредоточился на дороге и старался просчитать ее на два, а то и на три поворота вперед. Траккья, а теперь уже и его сообщники, знали, что он везет кассету, и наверняка — в этом Харлоу не сомневался — попытаются завладеть ею. А вот когда и где — пойди-ка угадай. Казалось бы, лучшего места для засады, чем крутые повороты на подъеме к перевалу, не найти. Однако Харлоу был убежден, что его противники действуют из Марселя, а следовательно, они вряд ли осмелятся орудовать на чужой территории. Слежки за ним не было от самой Монцы. Не исключено, что они даже не знают, по какому маршруту он едет. Возможно, они решили подождать, пока он приблизится к их вотчине, а то и вовсе доберется до места. С другой стороны, они должны учесть, что он может избавиться от кассеты по пути. Строить догадки в таких обстоятельствах показалось Харлоу делом не только неблагодарным, но и бессмысленным. Он выбросил из головы все возможные варианты и решил просто держать ухо востро. Между тем до перевала они добрались без происшествий, прошли итальянскую и французскую таможни и начали извилистый спуск по противоположному склону.

Доехав до Ла Джиандолы, Харлоу ненадолго замешкался. Он мог двинуться к Вентимилье и тем самым воспользоваться новыми автострадами, проложенными вдоль Ривьеры, либо ехать более трудным, но коротким путем на Ниццу. На маршруте через Вентимилью пришлось бы дважды иметь дело с итальянскими и французскими таможенниками, и он выбрал короткий путь.

До Ниццы добрались без помех, свернули на шоссе к Канну, прибыли в Тулон и поехали по шоссе на Марсель.

Это произошло милях в двадцати за Канном, у деревушки Боссе.

Они прошли поворот и увидели впереди огни четырех фонарей: два неподвижных и два пляшущих. Пляшущие огни были красного цвета; кто-то, видно, размахивал фонарями.

Харлоу переключил скорость, и двигатель тотчас отозвался более низким урчанием. От этой смены звуков дремавшие близнецы очнулись и как раз успели вслед за Харлоу разобрать надписи на двух — красном и синем — неподвижных, поочередно мигающих фонарях: на одном было написано «СТОП», на другом — «ПОЛИЦИЯ». Позади «маяков» виднелись по меньшей мере пять человек, двое из них стояли посреди дороги.

Харлоу подался вперед и силился получше разглядеть, что там происходит. В следующий миг он принял решение: неуловимым выверенным движением включил вторую передачу, и большой дизель заурчал еще басовитей. Двое на дороге перестали размахивать красными фонарями. По всему было видно, что трейлер сейчас затормозит.

За пятьдесят ярдов до поста Харлоу выжал педаль акселератора до отказа. Грузовик начал быстро набирать скорость, и расстояние между машиной и «маяками» стремительно таяло. Двое с красными фонарями, сообразив в последнюю секунду, что водитель грузовика и не думает останавливаться, бросились в разные стороны.

Бим и Бом оцепенели с одинаковым выражением изумленного испуга на лицах. Харлоу невозмутимо проводил взглядом две темные фигуры, которые так по-хозяйски стояли посреди дороги, а потом в панике отскочили к обочинам. За шумом набирающего обороты дизеля послышался звон разбитого стекла и скрежет металла — это грузовик подмял фонари, установленные на дороге. Через двадцать ярдов несколько раз что-то глухо ударило в торец кузова, и эта барабанная дробь продолжалась еще ярдов сорок, пока Харлоу не вписал машину в очередной поворот. После этого он снова переключил скорость. Случившееся, казалось, не произвело на него ни малейшего впечатления, чего никак нельзя было сказать о близнецах.

— Ты что, Джонни, рехнулся? — сдавленно произнес Бим. — Мы с тобой в тюрьму загремим. Это же полиция!

— Ну да, полиция без полицейских машин, мотоциклов и формы. Интересно, зачем только господь Бог дал вам четыре глаза на двоих?

— Но там же стояли полицейские «маяки», — возразил Бом.

— Ладно уж, не буду вас журить, — великодушно сказал Харлоу. — И не напрягайте чрезмерно свои мозги. Замечу вам, что во Франции полицейские не ходят в масках и не навинчивают на пистолеты глушители.

— Глушители? — хором переспросили близнецы.

— Вы слышали удары в кузов? Думаете, это они кидали камни нам вслед?

— Так кто же они? — спросил Бим.

— Угонщики. Представители почетной и уважаемой в здешних краях профессии. — Харлоу надеялся, что ему простится эта заведомая клевета на добропорядочных жителей Прованса. Ничего более подходящего сразу не пришло в голову, и к тому же близнецы, хоть и были хорошими механиками, но не отличались особой проницательностью и охотно верили всему, что исходило от такого человека, как Джон Харлоу.

— Откуда же они узнали, что мы здесь проедем?

— А они и не знали, — выдумывал на ходу Харлоу. — Обычно они высылают на шоссе дозорных и держат с ними связь по рации. Когда подворачивается подходящий объект вроде нас, они в два счета устанавливают и зажигают свои фальшивые фонари.

— Ну и дикари эти лягушатники, — заметил Бим.

— И не говори. Они еще и поезда-то не научились как следует грабить.

Близнецы собрались прикорнуть. Неутомимый Харлоу был по-прежнему начеку. Спустя несколько минут в зеркале заднего вида он заметил яркие фары быстро приближающегося автомобиля. Когда машины почти поравнялись, Харлоу хотел было занять середину шоссе и помешать обгону на тот случай, если автомобиль принадлежит той же шайке, но тотчас передумал. Нападающим достаточно прострелить задние шины, и грузовик станет.

Между тем человек или люди, обогнавшие грузовик, не проявили никакой враждебности, хотя одну странную деталь Харлоу все же отметил. Как только легковая машина оказалась перед грузовиком, у нее погасли фары и габаритные огни, и дорогу ей освещал грузовик, а зажглись они, когда легковушка оторвалась уже ярдов на сто и нельзя было различить ее номера.

Не прошло и минуты, как Харлоу увидел в зеркале фары другой, настигающей его машины. У нее не погасли огни при обгоне грузовика, да и странно было бы ожидать этого от полицейской машины с включенной сиреной и синей «мигалкой». Харлоу довольно улыбнулся, а еще через милю с небольшим слегка притормозил в предвкушении приятного зрелища.

Впереди, у обочины, по-прежнему мигая сигнальным фонарем, стояла полицейская машина. Прямо перед ней к обочине прижалась другая машина, и полицейский с блокнотом в руке беседовал через открытое окно с ее водителем. Нетрудно было догадаться, о чем шла беседа. На дорогах Франции, за исключением скоростных автострад, максимальная разрешенная скорость — 110 километров в час; водитель, с которым беседовал полицейский, ехал со скоростью не менее 150 километров в час. Подав грузовик чуть влево, Харлоу медленно объехал обе машины, и ему не составило труда разглядеть номерной знак переднего автомобиля: PN 111K.

В Марселе, как во всех крупных городах, есть красивые места, а есть и такие, что нагоняют тоску. К этим последним, безусловно, относятся некоторые районы на северо-западе Марселя: унылые, невзрачные, они сплошь застроены предприятиями, и там почти нет жилых домов. Именно в таком районе была расположена улица Жерар. Ее облюбовали в основном мелкие фабрики и большие гаражи, и нельзя сказать, что улица эта вызывала отвращение, но и уютной ее не назовешь. Самым большим на улице было чудовищное строение из кирпича и рифленого железа, занимавшее чуть ли не половину левой стороны. Над огромными рифлеными воротами виднелась крупная надпись: «КОРОНАДО».

Безучастно поглядывая на дорогу, Харлоу медленно катил по улице Жерар. Близнецы крепко спали. Когда грузовик подъехал к гаражу, ворота поползли вверх и внутри зажегся свет.

За воротами открылось просторное помещение длиной футов восемьдесят, а шириной — около пятидесяти. Возвели его, как видно, в незапамятные времена, но содержали в чистоте и полном порядке. Вдоль правой стены выстроились в ряд целых три гоночных автомобиля «коронадо» класса «Формула I», а подальше на возвышении, виднелись три двигателя «Форд — Косуорт» типа У-8. У самых ворот с этой же стороны стоял черный «ситроен Б8 21». По левую руку протянулись ряды верстаков с инструментами на любой вкус, а торцевая стена была заставлена в человеческий рост десятками ящиков с запасными частями и покрышками. Над головой вдоль и поперек гаража были перекинуты балки для перемещения двигателей и загрузки трейлера.

Харлоу въехал в гараж и остановился как раз под главной погрузочной балкой. Он заглушил двигатель, растолкал близнецов и вылез из кабины. Тут его встретил Джейкобсон. При виде Харлоу Джейкобсон не выразил особой радости, но все уже привыкли, что он никому не рад. Он взглянул на часы и нехотя буркнул:

— Два часа. Быстро доехали.

— На дорогах пусто. Что теперь?

— Спать. У нас тут старый особняк за углом. Не бог весть какой роскошный, но для отдыха годится. Утром начнем погрузку. Нам помогут два здешних механика.

— Жак и Гарри?

— Они уехали… — Джейкобсон недовольно скривился. — По дому, видите ли, заскучали. Они всегда начинают скучать по дому, когда надо вкалывать. Новые парни — итальянцы. Ничуть не хуже прежних.

Тут Джейкобсон заметил вмятины на торце кузова.

— Это еще что за художество?

— Следы от пуль. За Тулоном на нас напали угонщики. Во всяком случае, я решил, что это была попытка угона, правда, очень неумелая.

— С какой стати угонщикам нападать на вас? На что им сдались наши машины?

— Понятия не имею. Может, ошибка наводчика? В таких грузовиках перевозят большие партии виски и сигарет. Сразу можно взять товара на миллион, а то и на два миллиона франков. Ну, обошлось, и ладно. А кузов за пятнадцать минут отрихтовать и покрасить — будет как новенький.

— Утром сообщу в полицию, — сказал Джейкобсон. — По французским законам сокрытие таких фактов считается преступлением. Правда, — желчно добавил он, — толку от этого не будет никакого.

Когда четверо мужчин выходили из гаража, Харлоу как бы невзначай бросил взгляд на черный «ситроен». Его номер был PN 111K.

Как справедливо заметил Джейкобсон, старый особняк за углом был не бог весть каким роскошным, но для отдыха — короткого — годился. Харлоу сидел на стуле в скудно обставленной комнате, где, помимо узкой кровати да вытертого линолеума, был только еще один стул, служивший прикроватной тумбочкой. Комната находилась на низком первом этаже, и голое, без занавесей, окно, забранное тонкой марлей, выходило на убогую, тесную улочку, по сравнению с которой улица Жерар могла сойти за шикарный проспект. Лампа в комнате не горела, но снаружи пробивался тусклый свет уличных фонарей. Харлоу немного сдвинул марлю и выглянул в окно. На улице не было ни души.

Харлоу взглянул на часы. Светящиеся стрелки показывали два пятнадцать. Внезапно Харлоу насторожился и прислушался. То ли ему показалось, то ли из коридора донеслись легкие шаги. Он бесшумно подкрался к кровати и лег. Всякое видавший на своем долгом веку волосяной матрас не скрипнул под ним. Харлоу сунул руку под подушку — ровесницу матраса — и достал свою зашитую в кожу свинчатку. Он продел правую руку в кожаную петлю и снова сунул ее под подушку.

Дверь осторожно отворили. Глубоко и ровно дыша, Харлоу приоткрыл глаза. На пороге стояла смутная тень, но он не мог разглядеть лица. Харлоу притворился, что спит мертвецким сном. Спустя несколько секунд пришелец так же осторожно затворил дверь, и Харлоу чутким ухом уловил звук удаляющихся шагов. Он сел, в нерешительности потер подбородок, потом встал и занял свой наблюдательный пункт у окна.

Из особняка вышел мужчина, в котором Харлоу сразу узнал Джейкобсона. Тот пересек улицу, и одновременно из-за угла выехал маленький темный «рено» и остановился как раз напротив. Джейкобсон нагнулся и переговорил с водителем, который открыл дверцу, и вылез из машины. Он снял темный плащ, бережно свернул его, положил на заднее сиденье — причем во всех его движениях сквозила какая-то неприятная, зловещая целеустремленность, — похлопал себя по карманам, словно проверяя, все ли на месте, кивнул Джейкобсону и направился к особняку. Джейкобсон зашагал прочь.

Харлоу вернулся к кровати и лег лицом к окну, спрятав руку со свинчаткой под подушку. Почти тотчас в окне возник темный силуэт человека с неразличимыми чертами лица, так как свет падал на него сзади. Человек заглянул в окно, потом поднял правую руку, и тут уж Харлоу не пришлось напрягать зрение и гадать, что у него в руке, — это был здоровенный пистолет, встреча с которым не сулила ничего хорошего. Человек снял пистолет с предохранителя, и Харлоу заметил, что к стволу привинчен продолговатый цилиндр, проще говоря, глушитель, дабы выстрел, а вместе с ним и Харлоу бесшумно канули в вечность. Силуэт исчез.

Харлоу проворно вскочил с кровати. Все-таки свинчатка — не слишком надежная защита против пистолета с глушителем. Он притаился у стены за дверью.

В течение десяти секунд, показавшихся мучительными даже Харлоу с его выдержкой, стояла мертвая тишина. Потом из коридора донесся слабый скрип половицы — с коврами в особняке было бедновато. Дверная ручка едва заметно опустилась, и дверь начала медленно-медленно отворяться. Наконец, между дверью и косяком образовалась щель шириной дюймов десять, и дверь замерла. В щель осторожно просунулась голова. У нового пришельца было худощавое смуглое лицо, прилизанные черные волосы и тонкие усики.

Харлоу оперся на левую ногу, замахнулся правой и со всей силы саданул каблуком по двери, чуть ниже замочной скважины, из которой заранее вынули ключ. Раздался то ли глухой кашель, то ли сдавленный крик. Харлоу рывком распахнул дверь настежь, и в комнату ввалился низкорослый щуплый мужчина в темном костюме. Не выпуская пистолета, он прижал обе руки к разбитому в кровь лицу. Нос у него был сломан, а в какой мере пострадали скулы и зубы, оставалось только гадать.

Харлоу это ничуть не заботило. На лице его не было и тени жалости. Он занес свинчатку и отвесил незваному гостю тяжелую оплеуху. Тот со стоном упал на колени. Харлоу выхватил из его бессильной руки пистолет и обыскал. За поясом у него оказалась шестидюймовая обоюдоострая финка, наточенная как бритва. Харлоу опустил ее в карман своей кожаной куртки, потом передумал и вооружился финкой, а пистолет спрятал, ухватил гостя за сальные черные волосы и бесцеремонно поставил на ноги. Затем столь же бесцеремонно ткнул его ножом в спину, чтобы тот ощутил кончик лезвия.

— На улицу, — приказал Харлоу.

Финка колола все больнее, и несостоявшемуся убийце Харлоу пришлось подчиниться. Они вышли из особняка, пересекли пустынную улочку и приблизились к маленькому черному «рено». Харлоу втолкнул пленника за руль, а сам сел назад.

— Езжай. В полицию, — велел он.

— Ехать могу нет, — с трудом прошамкал пленник.

Харлоу вытащил свинчатку и отвесил ему еще одну тяжелую оплеуху. Тот обмяк и повис на руле.

— Езжай. В полицию, — повторил Харлоу.

Он поехал, если это можно назвать ездой. Харлоу впервые угодил пассажиром к столь беспомощному и опасному водителю. Мало того что он был едва в сознании, ему приходилось вести машину одной рукой и отпускать руль, чтобы переключать скорости, а другой рукой он прижимал к разбитому лицу набухший от крови платок. На их счастье улицы были безлюдны, а полицейский участок оказался в десяти минутах езды от особняка.

Харлоу втащил несчастного итальянца в участок, не слишком бережно бросил его на скамью и подошел к перегородке. За ней сидели двое дюжих, крепких, добродушных на вид полицейских в форме: один — инспектор, другой — сержант. Они удивленно и с живым интересом разглядывали мужчину на скамье, который уже окончательно впал в забытье, но по-прежнему не отнимал рук от окровавленного лица.

— Я хочу подать иск против этого человека, — заявил Харлоу.

— На мой взгляд, это ему самое время подавать иск против вас, — мягко возразил инспектор.

— Вероятно, я должен удостоверить свою личность, — сказал Харлоу, вынимая паспорт и водительские права, однако инспектор не глядя отмахнулся от них.

— Даже полицейские знают вас в лицо лучше, чем любого преступника в Европе. Но мне всегда казалось, мистер Харлоу, что вы занимаетесь автогонками, а не боксом.

Сержант, который все это время с любопытством приглядывался к итальянцу, тронул инспектора за руку.

— Вот тебе раз, а ведь это наш старый знакомый Луиджи Ловкач. Правда, узнать его мудрено. — Сержант обратился к Харлоу: — Как же вы с ним познакомились, сэр?

— Он пришел ко мне в гости. К сожалению, пришлось употребить силу.

— Сожаление здесь не уместно, — сказал инспектор. — Луиджи нуждается в профилактической взбучке не реже одного раза в неделю. Однако сегодняшнего урока ему хватит месяца на два. Это было… хм… необходимо?

Харлоу молча выложил на стол финку и пистолет. Инспектор кивнул.

— Вы, конечно, предъявите обвинение?

— Сделайте это, пожалуйста, за меня. У меня срочное дело. А я загляну попозже, если успею. Между прочим, по-моему, Луиджи пришел не ограбить меня, а убить. Хотелось бы узнать, кто подослал его.

— Думаю, это можно выяснить, мистер Харлоу. — В лице у инспектора появилась хмурая сосредоточенность, явно не сулившая добра Луиджи.

Харлоу поблагодарил их, сел в «рено» и уехал. Машиной Луиджи он воспользовался без малейших угрызений совести, да и вряд ли она могла пригодиться своему хозяину в ближайшем будущем. Луиджи доехал от особняка до полицейского участка за десять минут. У Харлоу это заняло около четырех минут, а еще через тридцать секунд он остановился в пятидесяти ярдах от гаража «Коронадо». Ворота были закрыты, но сквозь щели изнутри пробивался свет.

Спустя пятнадцать минут Харлоу насторожился и подался всем телом вперед. В воротах открылась небольшая дверь, и из нее вышли четверо. Несмотря на бедное освещение улицы Жерар, Харлоу без труда узнал Джейкобсона, Нойбауэра и Траккью. Четвертого он видел впервые, возможно это был один из механиков Джейкобсона. Джейкобсон предоставил остальным запереть дверь, а сам быстро пошел в направлении особняка. Поравнявшись с Харлоу, который находился на другой стороне улицы, он даже не взглянул в его сторону: мало ли в Марселе черных «рено»!

Трое других заперли дверь, сели в «ситроен» и уехали. Харлоу, не зажигая огней, поехал следом. Это была не погоня, не захватывающее дух преследование, просто две машины неторопливо ехали по городской окраине, причем вторая машина неизменно держалась на почтительном расстоянии от первой, но в пределах видимости. Лишь однажды Харлоу пришлось отстать и включить габаритные огни при виде встречного полицейского автомобиля, но он без труда наверстал упущенное.

Наконец они оказались на довольно широком, обсаженном деревьями бульваре в зажиточном районе. По обеим сторонам дороги высились кирпичные стены, за которыми спрятались большие виллы. «Ситроен» свернул за угол. Пятнадцать секунд спустя то же самое сделал Харлоу и тотчас включил габаритные огни. «Ситроен» остановился ярдах в ста пятидесяти от виллы, и один из его пассажиров — это был Траккья — уже вылез из автомобиля и открывал ворота. Харлоу объехал припаркованную к тротуару машину, и как раз в этот миг распахнулись ворота. Двое мужчин, оставшихся в «ситроене», не обратили внимания на проехавший мимо «рено».

Харлоу свернул в первую же боковую улочку и остановился. Он вылез из машины, надел темный плащ Луиджи и поднял воротник. Потом вернулся пешком на бульвар, вернее, на улицу Жорж Санд, как гласила табличка на углу, и дошел до ворот виллы, за которыми исчез «ситроен». Название виллы — «Приют отшельника» — показалось ему весьма нелепым. Стены поднимались футов на десять, не меньше, а по верху были усыпаны осколками битых бутылок, схваченными бетоном. Ворота не уступали по высоте стенам и были увенчаны острыми, как у пик, наконечниками. Ярдах в двадцати за воротами виднелась вилла: вычурный старомодный дом начала века, сплошь увешанный балконами. На обоих этажах сквозь щели в шторах пробивался свет.

Харлоу легонько тронул ворота. Они оказались заперты. Он огляделся по сторонам и, убедившись, что бульвар пуст, вынул из кармана связку больших ключей. Осмотрел замок, выбрал на пробу ключ и вставил в скважину. Ключ подошел с первого раза. Он спрятал связку в карман и ушел.

Через четверть часа Харлоу остановил машину на неприметной улочке. Он поднялся по ступеням к подъезду, и ему даже не пришлось звонить или стучать. Дверь открылась, и пожилой дородный мужчина с седой головой, укутанный в китайский халат, пригласил его в дом. Помещение, в которое он провел Харлоу, представляло собой нечто среднее между электронной лабораторией и темной комнатой фотографа. Оно было до отказа напичкано всякого рода мудреными приборами, вероятно, самой современной конструкции. Правда, там нашлось место и для двух удобных кресел. Пожилой мужчина указал Харлоу на одно из них.

— Алексис Даннет предупредил меня, — вымолвил он, — однако в такой час я не ждал вас, Джон Харлоу. Прошу садиться.

— Дело, по которому я пришел, тоже не ждет, Джанкарло, и у меня нет времени рассиживаться. — Он протянул кассету с фотопленкой. — Когда вы сможете проявить ее и дать мне увеличенные отпечатки?

— Сколько?

— Вы имеете в виду, сколько кадров?

Джанкарло кивнул.

— Ровно шестьдесят.

— Всего-навсего, — ехидно заметил Джанкарло. — Сегодня во второй половине дня.

— Жан-Клод в городе? — спросил Харлоу.

— Так-так, шифр?

Харлоу кивнул.

— В городе. Я поручу ему заняться этим.

Харлоу ушел. По пути в особняк он прикидывал, как быть с Джейкобсоном. Почти наверняка первое, что сделал Джейкобсон по возвращении в особняк, — заглянул в комнату Харлоу. Отсутствие Харлоу его, конечно, не удивило: никакой уважающий себя убийца не подведет под монастырь своего нанимателя и не бросит труп в соседней с ним комнате, тем более что в Марселе и его окрестностях хватает водоемов, а найти подходящий груз не трудно, если знать, где искать, а Луиджи Ловкач производил впечатление человека, понимающего толк в таких делах.

Произойдет ли встреча с Харлоу сейчас или в шесть утра, как они условились, — в любом случае Джейкобсона ждет легкое потрясение. Но если они увидятся только утром, Джейкобсон решит, что Харлоу отсутствовал всю ночь, и тогда его обычная подозрительность примет устрашающие размеры, и он будет беситься, что не знает, где и почему Харлоу проболтался до самого утра. Уж лучше не откладывать эту встречу.

Как выяснилось, у него и не было выбора. При входе в особняк он столкнулся с идущим навстречу Джейкобсоном. Харлоу отметил про себя две интересные детали: связку ключей в руках у Джейкобсона — наверняка он собрался в гараж, чтобы сотворить очередную пакость своим товарищам и коллегам, и смертельный ужас у него в глазах в тот миг, когда ему, видно, почудилось, что за ним явился призрак Харлоу. Однако Джейкобсон был не робкого десятка и быстро оправился от испуга.

— Черт возьми, четыре часа утра! — дрогнувший и чересчур громкий голос выдал замешательство Джейкобсона. — Где вы шляетесь, Харлоу?

— Ты не нянька мне, Джейкобсон.

— А вот и нянька. Здесь я командую, Харлоу. Целый час вас жду, обыскался. Хотел сейчас идти в полицию.

— Вот это было бы смешно. Я как раз оттуда.

— Вы… что это значит, Харлоу?

— То и значит. Только что сдал в полицию одного подонка, решил навестить меня темной ночкой с пистолетом и ножом в придачу. Вряд ли он пришел спеть мне колыбельную. Да ничего у него не вышло. Теперь полежит в койке, больничной конечно, под надзором полиции.

— Зайдем в дом, — сказал Джейкобсон. — Расскажите подробно.

Они зашли в дом, и Харлоу рассказал Джейкобсону ровно столько, сколько считал нужным, о своих ночных приключениях.

— Ох и устал же я, — закончил он. — Сейчас усну без задних ног.

Харлоу вернулся в свое спартанское жилище и встал у окна. Не прошло и трех минут, как на улице показался Джейкобсон все с той же связкой ключей в руках и направился в сторону улицы Жерар, вероятно, в гараж. Харлоу решил до поры до времени выбросить его из головы.

Он вышел из дома, сел в «рено» Луиджи и поехал в противоположную сторону. Через несколько кварталов он свернул в узкий переулок, заглушил двигатель, проверил, надежно ли заперты изнутри двери, поставил будильник на своих часах на 5.45 и позволил себе немного вздремнуть. После событий минувшей ночи мысль о том, чтобы преклонить свою усталую голову в особняке «Коронадо», вызывала у Джонни Харлоу устойчивую неприязнь.

9

На рассвете Харлоу с близнецами вошел в гараж «Коронадо». Джейкобсон и незнакомый механик были уже там. Харлоу обратил внимание, что на вид они такие же измученные, как и он.

— Вы ведь, кажется, говорили, что наняли двух новых механиков? — спросил Харлоу.

— Один не пришел, — буркнул в ответ Джейкобсон. — Как появится, сразу получит расчет. Ладно, начинаем разгружать, потом — погрузка.

Когда Харлоу вывел грузовик из гаража на улицу Жерар, над крышами домов ярко светило утреннее солнце и ничто не предвещало дождя, который пошел позже.

— Ну все, — напутствовал его и близнецов Джейкобсон, — езжайте. Я буду в Виньоле часа через два после вас. Есть тут еще одно дельце.

Харлоу даже не проявил естественного любопытства и не спросил, что это за дельце. Во-первых, понимал, что ему все равно соврут. Во-вторых, и сам знал ответ: Джейкобсон поспешит к своим дружкам в «Приют отшельника» на улице Жорж Санд, дабы сообщить им о злоключениях Луиджи Ловкача. А потому он попросту кивнул и тронулся в путь.

К вящей радости близнецов переезд в Виньоль ничем не походил на адскую гонку от Монцы до Марселя. Харлоу ехал чуть ли «не шагом». Во-первых, не поджимало время. И, потом, он понимал, что очень устал и не в состоянии как следует сосредоточиться. К тому же через час после выезда из Марселя начал накрапывать дождь, потом он усилился, и видимость была очень плохая. Тем не менее в половине двенадцатого грузовик прибыл в пункт назначения.

Харлоу припарковал грузовик между трибунами автодрома и большим строением наподобие шале и вылез из кабины, вслед за ним вылезли близнецы. По-прежнему лил дождь, и небо было обложено тучами. Харлоу оглядел унылый и безлюдный виньольский автодром, потянулся и зевнул.

— Вот мы и дома. Ох и устал же я. И проголодался. Посмотрим, чем потчуют в столовой.

Меню в столовой оказалось весьма скудным, но все трое так проголодались, что были рады и этому. Пока они ели, столовая постепенно заполнилась, в основном рабочими и служащими автодрома. Все знали Харлоу, но словно не замечали его. Харлоу сохранял невозмутимость. Ровно в двенадцать он встал из-за стола и пошел к выходу, и, когда уже взялся за ручку, дверь открылась и вошла Мэри. Тут он был с лихвой вознагражден за холодный прием окружающих. Ее лицо осветилось счастливой улыбкой, и она крепко обняла его за шею. Он откашлялся и оглядел столовую, посетители которой теперь все как один с любопытством смотрели в их сторону.

— Помнится, ты говорила, что не любишь, когда на нас глазеют, — произнес Харлоу.

— Правильно. Но ты же знаешь, я всех обнимаю.

— Спасибо на добром слове.

Она потерлась о его щеку.

— Немытый, нечесаный, небритый.

— Чего же ты хочешь от физиономии, которую уже целые сутки не мыли и не брили?

Она улыбнулась.

— Джонни, в шале тебя ждет мистер Даннет. Странно, почему он не мог прийти в столовую?..

— У мистера Даннета наверняка есть на то свои причины. Может, он не хочет показываться в моем обществе.

Мэри недоверчиво сморщила носик и повела Харлоу за собой на улицу. Повиснув у него на руке, она сказала:

— Я так боялась, Джонни. Так боялась.

— И правильно делала, — важно изрек Харлоу. — Ох опасная эта работа — перегонять грузовик в Марсель и обратно.

— Джонни.

— Прости.

Они торопливо пошли под дождем к шале, поднялись по деревянным ступеням на крыльцо и юркнули в просторную прихожую. Закрыв за собой дверь, Мэри притянула Харлоу и поцеловала. Поцеловала совсем не по-дружески, не по-родственному. Харлоу изумленно вытаращил глаза.

— А вот это я делаю не со всеми, — сказала она. — И вообще ни с кем.

— Ты, Мэри, проказница.

— Не спорю. Но милая проказница.

— Да уж конечно, конечно.

Сверху, стоя на лестнице, эту сцену наблюдал Рори. Он чуть не задохнулся от злости, но как только Мэри и Харлоу повернулись, у него хватило ума исчезнуть с глаз долой: еще отзывалось болью в шевелюре воспоминание о последней встрече с Харлоу.

Спустя двадцать минут, приняв душ, побрившись, но так и не отдохнув, Харлоу сидел в комнате Даннета. Сжато, лаконично, однако не упустив ни одной важной подробности, он поведал о событиях последней ночи.

— Что же дальше? — спросил Даннет.

— Сейчас возьму «феррари» и вернусь в Марсель. Заскочу к Джанкарло за фотографиями, потом поезду выразить сочувствие Луиджи Ловкачу.

— Он запоет?

— Как соловей. Если даст показания, полиция простит ему пистолет и финку, и тогда нашему знакомому не придется пять лет шить почтовые сумки или горбатиться в каменоломне. Луиджи не произвел на меня впечатления благороднейшего из римлян.

— Как же ты доберешься обратно?

— На «феррари».

— Но ведь Джеймс велел…

— Оставить машину в Марселе? А я оставлю ее на заброшенной ферме у дороги. Она мне понадобится сегодня ночью. Я хочу проникнуть в «Приют отшельника». Мне нужен пистолет.

Целых пятнадцать секунд Даннет сидел без движения, не глядя на Харлоу, потом достал из-под кровати свою пишущую машинку, перевернул ее вверх дном и снял нижнюю крышку. Она была выложена изнутри войлоком и снабжена шестью парами пружинных зажимов. Под зажимами лежали два автоматических пистолета, два глушителя и две запасные обоймы. Харлоу взял пистолет поменьше, глушитель и запасную обойму. Он проверил ту обойму, что была в пистолете, и вставил ее на место. Все это он спрятал во внутренний карман куртки и застегнул молнию. Не сказав больше ни слова, Харлоу вышел из комнаты.

Он тотчас отправился к Макалпину.

Макалпин побледнел и осунулся: без сомнения, его точил тяжелый недуг, только медицина была тут бессильна.

— Едешь прямо сейчас? — спросил он. — Ты ведь, наверно, валишься с ног.

— До утра, надеюсь, дотяну, — ответил Харлоу.

Макалпин выглянул в окно. Дождь лил как из ведра. Он обернулся к Харлоу.

— Не позавидуешь — ехать в такую погоду. Правда, к вечеру, говорят, прояснится. Тогда мы и займемся разгрузкой.

— Похоже, вы что-то не договариваете, сэр.

— Да, верно, — Макалпин замялся. — Ты, кажется, целовал мою дочь.

— Бессовестное вранье. Это она целовала меня. Кстати, ваш сынок дождется, что я задам ему хорошую трепку.

— В добрый час, — устало промолвил Макалпин. — Джонни, ты имеешь виды на мою дочь?

— Не знаю. А вот она уж точно имеет виды на меня.

Харлоу вышел от Макалпина и тут же столкнулся нос к носу с Рори. Они уставились друг на друга: Харлоу — испытующе, Рори — с тревогой.

— Ага! Опять подслушиваешь, — заговорил первым Харлоу. — А ведь шпионить некрасиво, а, Рори?

— Кто? Я? Подслушиваю? Никогда!

Харлоу ласково положил руку ему на плечо.

— Рори, малыш, у меня новость. Твой отец не только согласен с моим намерением задать тебе трепку, он горячо его одобряет. День я выберу, конечно, по своему усмотрению.

Харлоу дружески похлопал Рори по плечу — в этом напускном дружелюбии сквозила угроза. Улыбнувшись, он спустился в прихожую, где его ждала Мэри.

— Джонни, поговорим?

— Давай. Только на крыльце. А то вдруг у этого юного разбойника по всему дому натыканы микрофоны — с него станется.

Они вышли на крыльцо, затворили за собой дверь. Холодный дождь сеял так часто, что половина бывшего летного поля исчезла в густой пелене.

— Джонни, обними меня, — попросила Мэри.

— Подчиняюсь и обнимаю. И даже не одной рукой, а сразу обеими.

— Не надо так разговаривать со мной, Джонни. Я боюсь. Я все время боюсь за тебя. Ведь происходит что-то ужасное, да, Джонни?

— С чего ты взяла?

— Ты просто невыносим! — Для отвода глаз она перевела разговор на другую тему. — Ты едешь в Марсель?

— Да.

— Возьми меня с собой.

— Нет.

— Не очень учтиво с твоей стороны.

— Нет.

— Кто ты такой, Джонни? Чем ты занимаешься?

Мэри стояла крепко прижавшись к нему и вдруг медленно, с удивлением отстранилась. Она протянула руку к внутреннему карману его куртки, расстегнула молнию, вынула пистолет и завороженно уставилась на вороненую, с синеватым отливом сталь.

— Милая Мэри, я не делаю ничего дурного.

Она снова сунула руку ему в карман, достала глушитель, и лицо ее помертвело от страха.

— Это глушитель, да? С ним можно убивать людей без лишнего шума.

— Я же сказал, милая Мэри, что не делаю ничего дурного.

— Знаю. Знаю, ты не способен на дурное. Но… я должна рассказать папе.

— Если хочешь свести своего отца в могилу, тогда рассказывай. — Харлоу понимал всю жестокость своих слов, однако не видел другого выхода. — Беги, рассказывай.

— Свести в… что это значит?

— Я кое-что задумал. Если твой отец узнает, он помешает мне. Он сломлен. А я пока еще нет, хотя все уверены в обратном.

— Но почему ты сказал «свести в могилу»?

— Вряд ли он долго протянет в случае гибели твоей матери.

— Моей матери? — Она впилась в него глазами. — Но мама…

— Твоя мать жива. Я точно знаю. Думаю, я могу выяснить, где она находится. Если мне это удастся, то сегодня вечером я привезу ее.

— Ты уверен? — Мэри беззвучно плакала. — Уверен?

— Уверен, милая моя Мэри. — Про себя Харлоу пожалел, что уверен только на словах.

— Но ведь есть полиция, Джонни.

— Отпадает. Я мог бы сказать им, где добыть информацию, но у них ничего не выйдет. Они вынуждены действовать в рамках закона.

Мэри невольно уронила взгляд на пистолет и глушитель, которые по-прежнему держала в руке. Потом снова подняла на Харлоу заплаканные глаза. Тот кивнул, взял у нее оружие, спрятал в карман и застегнул молнию. Еще несколько мгновений она вглядывалась в его лицо, потом взялась за лацканы кожаной куртки.

— Джонни, возвращайся ко мне.

— Мэри, я всегда буду возвращаться к тебе.

Она попробовала улыбнуться сквозь слезы. У нее это плохо получилось.

— Опять оговорился?

— Я не оговорился, — ответил Харлоу, поднял воротник, сбежал с крыльца и, не оборачиваясь, быстро зашагал под проливным дождем.

Не прошло и часа, как Харлоу оказался в лаборатории Джанкарло. Сидя в кресле, он просматривал толстую пачку сверкающих фотографий.

— Хоть и нескромно хвалить самого себя, но, надо сказать, фотограф я отменный.

— Безусловно, — кивнул Джанкарло. — И в выборе объектов чувствуется неподдельный интерес к людям. К сожалению, мы пока не разобрались в записях Траккьи и Нойбауэра, однако тем больший интерес они представляют для нас, не правда ли? Впрочем, то же самое в полной мере относится к Макалпину и Джейкобсону. Известно ли вам, что за последние полгода Макалпин выплатил более ста сорока тысяч фунтов стерлингов?

— Я догадывался, что из него вытянули много, но столько! Это накладно даже для миллионера. А можно установить личность счастливого получателя?

— Пока нет. Деньги переводятся на банковский счет в Цюрихе. Но если представить доказательства совершенных преступлений, особенно убийств, то швейцарские банки раскроют тайну вклада.

— Они получат доказательства, — заверил Харлоу.

Джанкарло окинул его внимательным взглядом и кивнул.

— Судя по всему, получат. Теперь что касается нашего друга Джейкобсона, он, вероятно, самый состоятельный механик в Европе. Между прочим, на листке из его чековой книжки записаны адреса ведущих европейских букмекеров.

— Поигрывает?

— Это было нетрудно установить по датам. Всякий раз он вносил деньги на второй или третий день после очередного этапа соревнований.

— Так-так. Предприимчивый мужик этот Джейкобсон. Настоящую золотую жилу откопал, а?

— Еще бы! Можете взять эти отпечатки. У меня есть дубликаты.

— Благодарю покорно. — Харлоу вернул фотографии. — Думаете, я горю желанием попасться с такими картинками в кармане?

Харлоу попрощался и поехал в полицейский участок. Дежурил тот же инспектор, что и ночью. Прежнего добродушия в нем как не бывало, теперь он сидел насупленный и мрачный.

— Ну что, Луиджи Ловкач спел вам свои нежные песенки? — спросил Харлоу.

— Увы, — с грустью покачал головой инспектор, — наш маленький кенар лишился голоса.

— То есть?

— Ему лекарство пришлось не по нутру. Боюсь, мистер Харлоу, вы проучили его чересчур усердно, и пришлось каждый час давать ему болеутоляющие таблетки. Я выделил для охраны четырех человек: двое стояли у входа в палату и еще двое — в палате. Минут за десять до полудня молодая белокурая медицинская сестра ослепительной красоты — так ее описали эти кретины…

— Кретины?

— Да, сержант и трое его подчиненных. Она оставила две таблетки и стакан воды и попросила сержанта проследить, чтобы ровно в двенадцать задержанный принял лекарство. Такого бабьего угодника, как сержант Флери, еще поискать, вот он в двенадцать, минута в минуту, и дал Луиджи это лекарство.

— Что за лекарство?

— Цианистый калий.

Уже под вечер Харлоу въехал на красной «феррари» во двор заброшенной фермы к югу от бывшего виньольского аэродрома. Ворота пустого, без окон, амбара были открыты. Харлоу загнал машину внутрь, заглушил двигатель и вылез, с трудом различая в сумраке предметы. Он все еще беспомощно озирался, когда из темноты возникла фигура человека с натянутым на лицо чулком. Несмотря на свою знаменитую реакцию, Харлоу не успел выхватить пистолет, ибо человек находился от него менее чем в шести футах и уже замахнулся каким-то орудием вроде топорища. Харлоу метнулся вперед, нырнув под безжалостно занесенную дубинку, и нанес нападавшему сокрушительный удар плечом под дых. У того перехватило дыхание, он подавился собственным криком, попятился и тяжело рухнул под Харлоу, который ухватил его одной рукой за горло, а другой потянулся за пистолетом.

Ему не удалось даже вытащить пистолет из кармана. За спиной раздался легкий шорох, и, обернувшись, он успел только разглядеть еще одну фигуру в чулке и занесенную дубинку и в следующее мгновение получил жестокий удар в правый висок. Харлоу беззвучно повалился набок. Человек, которого он сшиб, корчась от боли, с трудом встал и с размаху пнул потерявшего сознание Харлоу ногой в незащищенное лицо. Харлоу еще повезло, что его обидчик сам едва дышал, иначе ему пришел бы конец. А тот, явно не удовлетворенный первой попыткой, снова замахнулся ногой, однако напарник помешал ему добить Харлоу и оттащил в сторону. Согнувшись пополам, он кое-как доплелся до скамьи и сел, а второй принялся тщательно обыскивать Харлоу.

Тьма в амбаре заметно сгустилась, когда Харлоу начал понемногу приходить в себя. Он шевельнулся, застонал, потом приподнял плечи и отжался от пола. Отдохнув некоторое время в таком положении, неимоверным усилием поднялся на подгибающиеся ноги и закачался как пьяный. До лица невозможно было дотронуться, он словно бодался с «коронадо». Минуты через две, полагаясь скорее на чутье, чем на рассудок, он выбрался из амбара, пересек, спотыкаясь и падая, двор и заковылял к летному полю.

Дождь утих, и небо начало проясняться. Даннет только что вышел из столовой и хотел было идти в шале, как вдруг заметил ярдах в пятидесяти пьяно бредущего по летному полю человека. На мгновение Даннет остановился как вкопанный, потом помчался что было духу. В считанные секунды он добежал до Харлоу, обхватил его рукой за плечи и заглянул в лицо, в котором с трудом узнал знакомые черты. Лоб был рассечен и покрыт синяками, кровь, сочащаяся из ран, залила правую половину лица, так что даже закрылся глаз. Левая сторона оказалась в лучшем состоянии. Левая щека являла собой один огромный кровоподтек, рассеченный надвое. Губы и нос были разбиты, по меньшей мере два зуба пропало без вести.

— Черт возьми! — ахнул Даннет. — Хорошенькое дело!

Даннет довел спотыкающегося Харлоу до шале, помог ему взобраться по лестнице на крыльцо, и они вошли в прихожую. Даннет чертыхнулся про себя при виде Мэри, которую угораздило именно в этот миг выйти из гостиной. Она обмерла, побледнела, в больших карих глазах застыл ужас.

— Джонни! — едва слышно пролепетала она. — Джонни, Джонни, Джонни. Что с тобой?

Она протянула руки и легонько прикоснулась к залитому кровью лицу, ее затрясло, из глаз в три ручья хлынули слезы.

— Мэри, дорогая, некогда плакать, — намеренно строгим тоном произнес Даннет. — Живо давай теплую воду, губку, полотенце. Потом принеси аптечку. Ни в коем случае не рассказывай отцу. Мы будем в гостиной.

Спустя пять минут в гостиной у ног Харлоу стоял тазик с розоватой водой и валялось окровавленное полотенце. С его лица исчезли кровавые подтеки, и оно выглядело еще страшнее прежнего, так как теперь синяки и ссадины выступили во всей красе. Даннет решительно смазывал ранки йодом, заклеивал пластырем, и судя по тому, как часто морщился его пациент, ему было совсем не сладко. Харлоу залез пальцами в рот и, сморщившись в очередной раз, выдернул зуб, который затем неодобрительно оглядел и выбросил в таз.

Когда раздался его пусть не очень внятный из-за разбитых губ голос, стало ясно, что, несмотря на тяжелые побои, Харлоу вновь обрел ясность рассудка и хладнокровие.

— Мы с тобой славная парочка, Алексис. Надо бы сфотографироваться для семейных альбомов. Кто из нас краше?

Даннет окинул его придирчивым взглядом.

— Пожалуй, оба хороши.

— Точно-точно. Ладно, будем считать, что мы квиты.

— Да перестаньте же вы, — снова расплакалась Мэри. — Он ранен, ведь это опасно. Я вызову врача.

— Не вздумай. — Харлоу оставил иронический тон, и в его голосе послышались железные нотки. — Никаких врачей. Никаких швов. Потом. Не сегодня.

Мэри уставилась заплаканными глазами на стакан бренди, который Харлоу держал в руке. Рука была тверда как камень. Лицо Мэри осветилось догадкой.

— Ты нас дурачил. Чемпион-неврастеник с трясущимися руками. Все это время ты дурачил нас. Я угадала, Джонни?

— Да. Мэри, выйди, пожалуйста.

— Клянусь, я никому не скажу. Даже папе.

— Выйди из комнаты.

— Пусть остается, — вмешался Даннет. — Если проболтаешься, Мэри, он даже в твою сторону больше не посмотрит. Ох, верно говорят, беда не приходит одна. Происшествие с тобой — уже второе за сегодняшний день. Пока тебя не было, пропали Бим и Бом.

Даннет ждал от Харлоу какой-нибудь реакции, но так и не дождался.

— Они в это время работали на трейлере, — сказал Харлоу. Это был не вопрос, а утверждение.

— А ты откуда знаешь?

— В южном ангаре. С Джейкобсоном.

Даннет задумчиво кивнул.

— Они слишком много увидели, — предположил Харлоу. — Слишком. Скорее всего это вышло случайно, потому что, видит Бог, они не страдали от избытка сообразительности. Однако слишком много увидели. А какая версия у Джейкобсона?

— Близнецы пошли выпить чаю. Он ждал их сорок минут, потом пошел искать. Они как в воду канули.

— Они в самом деле ходили в столовую?

Даннет покачал головой.

— Значит, если их когда-нибудь и найдут, то на дне оврага или в канале. Помнишь Жака и Генри из гаража «Коронадо»?

Даннет кивнул.

— Джейкобсон сказал, что они заскучали по дому и уехали. Верно — уехали, только туда же, куда уехали Бим и Бом. Он нанял там двух новых механиков, но сегодня утром на работу вышел только один. Второй не явился. У меня пока нет доказательств, но я добуду их. Второй парень не явился, потому что накануне ночью я упек его в больницу.

Даннет хладнокровно слушал. Мэри в ужасе смотрела на Харлоу и не верила своим ушам.

— Извини, Мэри, — продолжал Харлоу. — Джейкобсон — убийца. Он не остановится ни перед чем ради своей корысти. Мне точно известно, что по его вине на первом этапе гонок в этом сезоне погиб мой младший брат. Именно это побудило Алексиса предложить мне работать на него.

— Ты работаешь на Алексиса? — изумилась Мэри. — На журналиста?

Харлоу пропустил ее вопрос мимо ушей и рассказывал дальше.

— Он пытался убить меня во время гонок во Франции. У меня есть улики — фотографии. Он повинен в смерти Жету. Он попробовал разделаться со мной прошлой ночью, устроив засаду на грузовик под видом полицейского патруля. Сегодня по его указке убили человека в Марселе.

— Кого? — спокойно спросил Даннет.

— Луиджи Ловкача. Сегодня в больнице ему дали болеутоляющее. Больше он никогда не почувствует боли. Это был цианистый калий. Джейкобсон один знал про случай с Луиджи, вот он и убрал его, пока тот не раскололся. Моя вина — это я рассказал Джейкобсону. Моя вина. Но тогда у меня не было выбора.

— Не верю, — ошарашенно промолвила Мэри. — Я не верю. Это какое-то наваждение.

— Можешь не верить. Только держись подальше от Джейкобсона. Он раскусит тебя с первого взгляда и начнет проявлять к тебе нездоровый интерес. А я категорически против того, чтобы Джейкобсон интересовался тобой, так как не хочу в один прекрасный день обнаружить твое тело в каменоломне. И не забывай: твое увечье — дело рук Джейкобсона.

Пока длился этот разговор, Харлоу тщательно проверил свои карманы.

— Все вытащили, — сообщил он. — Подчистую. Бумажник, паспорт, права, деньги, ключи от машины — хорошо, у меня есть запасные — и все мои отмычки. — Он ненадолго задумался. — Значит, мне понадобятся канат, крюк и брезент из грузовика. И еще…

— Ты… тебе нельзя никуда сегодня! — испуганно перебила его Мэри. — Тебе надо в больницу.

Харлоу скользнул по ней отсутствующим взглядом.

— И еще, — продолжал он, — разумеется, они прихватили мой пистолет. Мне нужен новый, Алексис. И немного денег.

Харлоу встал, быстро и тихо подошел к двери и рванул ее на себя. В комнату ввалился Рори, который, по всей видимости, подслушивал, налегая снаружи ухом на дверь. Харлоу поймал его за волосы и поставил прямо, заставив взвизгнуть от боли.

— Рори, — сказал он, — взгляни на мое лицо.

Рори поднял глаза, вздрогнул и побелел.

— Это все из-за тебя, Рори.

Вдруг, без всякого предупреждения, Харлоу влепил ему пощечину. От такого удара Рори полагалось бы лететь кувырком, но Харлоу крепко держал его левой рукой за волосы. Он ударил еще раз: теперь тыльной стороной ладони по другой щеке; и принялся повторять эту процедуру с методичностью метронома.

— Джонни! Джонни! — вскричала Мэри. — Ты что, с ума сошел? — Она кинулась было к Харлоу, но Даннет проворно схватил ее сзади за руки. Даннета, вероятно, ничуть не смущал такой оборот дела.

— Я буду продолжать до тех пор, — пообещал Харлоу, — пока твоя физиономия не сравняется с моей.

И Харлоу продолжал. Рори не делал попыток увернуться или вырваться. Под градом пощечин его голова начала беспомощно болтаться из стороны в сторону. Тогда, решив, что Рори получил достаточно хороший урок, Харлоу остановился.

— Говори, — потребовал он. — Выкладывай всю правду. Сию же минуту. Ты подслушал сегодня днем мой разговор с мистером Даннетом, верно?

— Нет! Нет! — с дрожью в голосе прошептал в ответ Рори. — Я не подслушивал. Клянусь…

Он осекся и взвыл от боли под новым градом пощечин. Через несколько секунд Харлоу опять сделал перерыв. Мэри, по-прежнему надежно удерживаемая Даннетом, всхлипывала и следила за Харлоу глазами, полными ужаса.

— Меня избили, — сказал Харлоу, — некие люди, знавшие, что я ездил в Марсель за очень важными фотографиями. Им позарез нужны были эти фотографии. Знали они и то, что я собираюсь оставить «феррари» на заброшенной ферме у дороги. Кроме меня, про фотографии и ферму знал только мистер Даннет. По-твоему, он выдал меня?

— Может быть. — По щекам Рори, совсем как у его сестры, обильно текли слезы. — Не знаю. Да, да, наверное, он.

Харлоу заговорил медленно, с расстановкой, перемежая слова звонкими оплеухами.

— Мистер Даннет — не журналист. Мистер Даннет никогда не был бухгалтером. Мистер Даннет — старший офицер в спецотделе Нью-Скотленд-Ярда и член Интерпола, и у него скопилось достаточно улик, доказывающих, что ты помогал преступникам, чтобы упечь тебя в исправительный дом лет на пять. Он убрал руку, которой держал Рори за волосы. — Кому ты сказал, Рори?

— Траккье.

Харлоу толкнул его в кресло, и он скрючился там, закрыв ладонями саднящее, пунцовое лицо.

— Где Траккья? — спросил Харлоу у Даннета.

— Поехал в Марсель. По его словам. С Нойбауэром.

— Значит, он тоже был здесь? Ну да, конечно. А Джейкобсон?

— Уехал на своей машине. Искать близнецов. Так он сам сказал.

— И, наверное, захватил с собой лопату. Я возьму запасные ключи и пригоню «феррари». Через пятнадцать минут встретимся у трейлера. Не забудь пистолет. И деньги.

Харлоу повернулся и ушел. Следом, пошатываясь, вышел Рори. Даннет обнял Мэри за плечи, достал из нагрудного кармана платок и утер ей глаза. Она смотрела на него во все глаза.

— Это правда, то, что сказал про вас Джонни? Спецотдел? Интерпол?

— Хм, да, я в некотором роде работник полиции.

— Тогда остановите его, мистер Даннет. Умоляю, остановите его.

— Неужели ты до сих пор не знаешь своего Джонни?

Мэри жалобно вздохнула, подождала, пока Даннет приведет в порядок свой костюм, и спросила:

— Он охотится за Траккьей, да?

— За Траккьей и за многими другими, но главным образом за Джейкобсоном. Если Джонни говорит, что Джейкобсон повинен в смерти семи человек, стало быть, так оно и есть. К тому же у него есть две личные причины посчитаться с Джейкобсоном.

— За младшего брата?

Даннет кивнул.

— А еще?

— Взгляни на свою левую ногу, Мэри.

10

На кольцевом участке с односторонним движением южнее Виньоля черный «ситроен» притормозил, чтобы пропустить красную «феррари» Харлоу. Когда «феррари» пронеслась мимо, Джейкобсон, сидевший за рулем «ситроена», озадаченно потер подбородок, повернул машину на Виньоль и остановился у первой же телефонной будки.

В Виньоле Макалпин и Даннет доедали ужин почти в пустом зале столовой. Оба поглядывали на дверь вслед уходящей Мэри.

— У моей дочери сегодня хандра, — вздохнул Макалпин.

— Твоя дочь влюблена.

— Боюсь, ты прав. А куда запропастился этот чертенок Рори?

— Не стану скрывать: Харлоу застал этого чертенка за подслушиванием.

— Быть того не может! Опять?

— Опять. Затем состоялась экзекуция. Я был там. Думаю, Рори боялся попасть здесь на глаза Джонни. А Джонни-то в постели, ведь он совсем не спал прошлой ночью.

— Это очень хорошая мысль. Я имею в виду насчет постели. Что-то я смертельно устал сегодня. Ты уж извини меня, Алексис, я пойду.

Он было встал и тут же сел при виде Джейкобсона, который вошел в столовую и направился к их столику. Он выглядел очень усталым.

— Как успехи? — спросил Макалпин.

— Плохо. Обыскал все на пять миль в округе. Никаких следов. Правда, сейчас мне сообщили из полиции, что двух человек с похожими приметами видели в Ле Боссе, а этих ротозеев трудно с кем-нибудь спутать. Вот заморю червячка и поеду туда. Только надо раздобыть машину, а то моя сломалась — гидравлика полетела.

Макалпин протянул Джейкобсону ключи.

— Возьмите мой «Астон».

— Спасибо, мистер Макалпин. А страховые документы?

— Все в «бардачке». Вы столько хлопочете, я очень вам признателен за это.

— Я ведь тоже за них отвечаю, мистер Макалпин.

Даннет холодно слушал, уставившись в пустоту.

Спидометр «феррари» показывал сто восемьдесят километров в час. Харлоу явно пренебрег установленным во Франции стодесятикилометровым ограничением скорости, но время от времени по привычке поглядывал в зеркало заднего вида, хотя во французской полиции вряд ли нашелся бы автомобиль, способный догнать его. В зеркале не отражалось ничего, кроме каната, крюка и аптечки на заднем сиденье да брошенного на пол грязно-белого брезента.

Всего сорок минут спустя после отъезда из Виньоля «феррари» миновала дорожный щит с надписью «МАРСЕЛЬ». Еще через километр «феррари» остановилась на красный сигнал светофора. О выражении лица Харлоу невозможно было судить из-за множества ссадин, синяков и заклеек. Зато глаза смотрели, как всегда, спокойно, ровно и внимательно, в осанке ощущалась прежняя твердость: ни малейших признаков нетерпения, никакого постукивания пальцами по рулю. Однако и хваленой невозмутимости Харлоу существовал известный предел.

— Мистер Харлоу, — раздался голос сзади.

Харлоу круто обернулся и увидел Рори, который только что высунул голову из брезентового кокона.

— Какого черта ты здесь делаешь? — медленно, с расстановкой спросил он.

— Я решил, а вдруг вам нужна помощь, — оправдался Рори.

Харлоу собрал волю в кулак и сдержал гнев.

— Я мог бы сказать: «Помощь — единственное, что мне нужно», только какой от этого прок. — Он достал из внутреннего кармана часть денег, которые дал ему Даннет. — Вот триста франков. Сними номер в гостинице, позвони в Виньоль и вызови на утро машину.

— Нет, спасибо, мистер Харлоу. Я очень виноват перед вами. Не разобрался, дурья башка. Я не прошу прощения, потому что словами мою вину не загладишь. Лучше я помогу. Пожалуйста, мистер Харлоу.

— Послушай, парень, я еду на встречу с людьми, которым убить человека — раз плюнуть. А мне теперь отвечать за тебя перед твоим отцом.

Светофор переключился, и «феррари» тронулась с места. Даже по израненному лицу было заметно, что Харлоу несколько озадачен.

— Кстати, я хотел спросить, — сказал Рори. — Что с ним происходит? Ну, с моим отцом.

— Его шантажируют.

— Папу? Шантажируют? — Рори выпучил глаза.

— За ним никаких грехов нет. Как-нибудь расскажу.

— А вы собираетесь заставить этих людей оставить его в покое?

— Надеюсь.

— А Джейкобсон? Он сделал Мэри калекой. А я, как последний дурак, решил, что виноваты вы. Вы его тоже поймаете?

— Да.

— Теперь вы не сказали: «Надеюсь», вы сказали: «Да».

— Совершенно верно.

Рори откашлялся и спросил смущенно:

— Мистер Харлоу, вы собираетесь жениться на Мэри?

— Если все хорошо кончится.

— Знаете, я тоже ее люблю. По-другому, конечно, но очень сильно. Если вы будете ловить этого ублюдка, который покалечил Мэри, я хочу с вами.

— Не ругайся, — рассеянно одернул его Харлоу. Некоторое время он ехал молча, потом уступчиво вздохнул. — Ладно. Только обещай вести себя тихо и не лезть на рожон.

— Обещаю вести себя тихо и не лезть на рожон.

Харлоу прикусил верхнюю губу и поморщился, задев ранку. Он глянул в зеркало заднего вида. Рори уже устроился на сиденье и довольно улыбался. Харлоу то ли в недоумении, то ли в отчаянии покачал головой.

Спустя десять минут Харлоу припарковал машину в переулке, ярдах в трехстах от улицы Жорж Санд, сложил все свое снаряжение в холщовую сумку, перекинул ее через плечо и зашагал к вилле в сопровождении Рори, с которого мигом слетела самоуверенность, уступив место нешуточной тревоге. Помимо всего прочего, у Рори была объективная причина для нервозности. Для того дела, которое задумал Харлоу, выдалась совсем неподходящая ночь. Высоко в безоблачном, звездном небе Ривьеры висела полная луна. Видимость была, как пасмурным зимним днем, с той только разницей, что на земле лежали густые тени.

Харлоу и Рори стояли, прижавшись к десятифутовой стене, которая тянулась вокруг «Приюта отшельника». Харлоу заглянул в сумку.

— Так, посмотрим. Канат, крюк, брезент, бечевка, заизолированные кусачки, стамески, аптечка — да, все на месте.

— Мистер Харлоу, а зачем это?

— Первые три предмета — чтобы перелезть через стену. Бечевка — чтобы связывать, например, руки. Кусачки — для сигнализации, если удастся найти проводку. Стамески — что-нибудь открывать. Аптечка — просто на всякий случай. Рори, будь добр, не стучи зубами. Наши друзья на вилле услышат тебя за сорок футов.

— Никак не выходит, мистер Харлоу.

— Так, запомни, ты остаешься здесь. Очень не хотелось бы впутывать в это дело полицию, но если через полчаса я не вернусь, ступай в телефонную будку на углу и скажи им, чтобы мчались сюда во весь опор.

Харлоу привязал крюк к канату. Хоть тут пригодился лунный свет. С первого же броска удалось перекинуть крюк через толстую ветку росшего за стеной дерева. Харлоу осторожно потянул канат на себя, чтобы крюк зацепился покрепче, перекинул через плечо брезент, подтянулся на несколько футов, накрыл брезентом бутылочные осколки, вскарабкался выше и, опасливо сев на стену верхом, оглядел дерево, которое так помогло, нижние его ветки росли футах в четырех от земли.

Харлоу обернулся к Рори.

— Сумку!

Сумка взмыла вверх. Харлоу поймал ее и бросил под дерево. Он ухватился за ветку, оттолкнулся от стены и в считанные секунды оказался на земле.

Он миновал небольшую рощицу. Занавешенные окна в нижнем этаже светились. Массивная дубовая дверь была заперта да еще наверняка закрыта на щеколду. Так или иначе, Харлоу решил, что идти через парадный вход равносильно самоубийству. Укрываясь по возможности в тени, он обогнул дом с торца. Окна нижнего этажа оказались неприступны — они были забраны толстыми решетками. Дверь черного хода, разумеется, заперта, и Харлоу подумал с горькой иронией, что отмычки, которыми ее можно отпереть, находятся как раз внутри.

Он обогнул дом с другой стороны. Посмотрев вверх, он обратил внимание на чуть приоткрытое окно. Совсем немного, дюйма на три, но все-таки приоткрытое. Харлоу огляделся вокруг. Примерно в двадцати ярдах виднелось несколько теплиц и оранжерея. Харлоу решительно направился в их сторону.

Тем временем Рори ходил взад-вперед вдоль стены и, раздираемый сомнениями, то и дело поглядывал на канат. Внезапно ухватился за него и начал карабкаться наверх.

Пока он перелезал через стену, Харлоу уже приставил к дому лестницу и добрался до верхнего окна. Он вытащил фонарик и тщательно осмотрел раму. С обеих сторон по ней тянулись электрические провода. Харлоу выудил из сумки кусачки, перекусил оба провода, толкнул вверх скользящую раму и проник внутрь.

В течение двух минут он установил, что на верхнем этаже никого нет. С сумкой, погашенным фонариком в левой руке и с пистолетом в правой он крадучись спустился в прихожую. За приоткрытой дверью виднелся яркий свет, оттуда явственно доносились голоса, один из которых принадлежал женщине. До поры Харлоу обошел эту комнату стороной. Он обыскал нижний этаж и убедился, что остальные комнаты пусты. В кухне фонарик высветил ступени, ведущие вниз. Харлоу спустился по ним и оказался в бетонированном подвальном помещении. В него выходило четыре двери. Три были двери как двери, а четвертая — с двумя увесистыми засовами и здоровенным ключом, которым впору запирать средневековую темницу. Харлоу отодвинул засовы, повернул ключ, вошел внутрь, нашел выключатель и зажег свет.

Это оказалась вовсе не темница, а очень современная и со знанием дела оборудованная лаборатория, хотя для чего именно она предназначена, определить сразу было трудно. Харлоу подошел к шеренге алюминиевых банок, открыл одну из них, понюхал белый порошок, с отвращением поморщился и опустил крышку. Уходя, он заметил на стене телефон, судя по наборному диску — городской. Задержался возле него, пожал плечами и вышел, не погасив света и оставив дверь открытой.

В те самые мгновения, когда Харлоу поднимался из подвала, Рори притаился в густой тени на опушке рощицы. Со своего места он видел одновременно фасад и торец дома. Его обуревала тревога — тревога, которая неожиданно превратилась в страх.

Из-за дома возник вдруг коренастый, широкоплечий человек в темных брюках и темном свитере под горло — сторож, которого не рассчитывал встретить здесь Харлоу. На миг сторож замер как вкопанный перед лестницей, приставленной к стене дома. Потом побежал к парадному входу. В руках у него, откуда ни возьмись, появились большой ключ и длиннющий нож.

Харлоу стоял в прихожей возле обитаемой комнаты, сосредоточенно глядя на полоску света, упавшую в незатворенную дверь, и прислушивался к голосам. Он потуже затянул глушитель на стволе пистолета, сделал два стремительных шага вперед и с такой силой двинул ногой в дверь, что едва не сорвал ее с петель.

В комнате оказалось пять человек. Трое из них были на редкость похожи между собой, вылитые братья: дюжие смуглые брюнеты в отличных костюмах, вероятно, состоятельные люди. Четвертой была смазливая блондинка. Пятым — Вилли Нойбауэр. Они как завороженные уставились на Харлоу, которому побитая физиономия и пистолет в руках придали весьма свирепый вид.

— Пожалуйста, руки вверх, — приказал Харлоу.

Все пятеро подняли руки.

— Выше, выше.

Пятеро обитателей комнаты вытянули руки до отказа.

— Какого черта, Харлоу? — Нойбауэр хотел произнести это самоуверенно, с угрозой, однако голос дрогнул и выдал его испуг. — Я пришел в гости к друзьям…

— Заткнись! — властно перебил его Харлоу. — Расскажешь эту сказку судье.

— Берегитесь! — В отчаянном вопле с большим трудом можно было узнать голос Рори.

Харлоу недаром слыл выдающимся гонщиком: он обладал звериной реакцией. Разворот и выстрел слились в одно движение. Человек в черном, уже изготовившийся было нанести неотразимый удар, болезненно вскрикнул и с удивлением уставился на свою раздробленную руку. Не успел его нож стукнуться о пол, как Харлоу снова обернулся лицом к остальным. Один из брюнетов опустил правую руку и полез в карман пиджака.

— Ну-ну, — подбодрил его Харлоу.

Рука мигом вернулась в исходное положение. Харлоу расчетливо шагнул в сторону и направил пистолет на раненого.

— Ступай к своим дружкам.

Кряхтя от боли, придерживая окровавленную правую руку, человек в черном подчинился. Тут в комнату вошел Рори.

— Ну, спасибо, Рори. Прощаю тебе все прегрешения. Достань из сумки аптечку. Я же говорил, она может пригодиться. — Он обвел компанию холодным взглядом. — Однако, надеюсь, это в последний раз. — Он направил пистолет на блондинку. — Ты, иди сюда.

Блондинка поднялась со стула и медленно приблизилась. Харлоу улыбнулся ей леденящей улыбкой; но то ли со страху, то ли по глупости она не поняла, что кроется за этой улыбкой.

— Сдается мне, — произнес Харлоу, — у тебя есть тяга к профессии медсестры, хотя у покойного и неоплаканного Луиджи, вероятно, нашлись бы возражения на этот счет. Вон аптечка. Перевяжи руку своему дружку.

Она плюнула в него.

— Сам перевязывай.

Харлоу не дал ей опомниться. Он взмахнул рукой и смазал ее по лицу глушителем пистолета. Она вскрикнула, отпрянула и повалилась на стул. На щеке и губах выступила кровь.

— Мистер Харлоу! — ужаснулся Рори. — Зачем так!

— Не сокрушайся, Рори, эта красотка разыскивается за умышленное убийство. — Он без тени жалости посмотрел на блондинку. — Встань и перевяжи своего дружка. Потом можешь заняться собственным личиком. Хотя, по правде говоря, мне начхать на него. Остальным лечь на пол лицом вниз, руки — за спину. Рори, взгляни, как у них с оружием. Первый же, кто вздумает пошевелиться, получит пулю в затылок.

Рори обыскал их. Закончив, он обалдело уставился на четыре пистолета.

— У всех было по пистолету, — вымолвил он.

— А ты думал, у них в карманах пудреницы? Так, Рори, теперь давай бечевку. Сам знаешь, что делать. Узлов вяжи сколько угодно, затягивай потуже — пусть хоть занемеют к черту.

Рори с воодушевлением взялся за дело и очень скоро связал руки за спиной всем шестерым, включая небрежно забинтованного человека в черном.

— Где ключи от ворот? — спросил Харлоу у Нойбауэра.

Нойбауэр злобно сощурился и промолчал. Харлоу сунул пистолет в карман, подобрал нож, который выронил покушавшийся на него сторож, и приставил Нойбауэру к горлу, чуть проткнув кончиком кожу.

— Считаю до трех, потом всажу по самую рукоятку. Раз. Два.

— В прихожей, в ящике стола. — Нойбауэр позеленел от страха.

— Всем встать. В подвал.

Беспокойно озираясь, они гуськом спустились в подвал. Замыкающий, один из трех брюнетов, до того разнервничался, что неожиданно с яростью набросился на Харлоу, вероятно, в надежде сбить его с ног и затоптать, однако это было глупо с его стороны, ибо он уже имел случай убедиться в мгновенной реакции противника. Харлоу проворно посторонился, нанес пистолетным стволом удар в висок, брюнет рухнул и прокатился кубарем до середины лестницы. Тогда Харлоу ухватил его за ногу и потащил вниз, по дороге пересчитывая его головой бетонные ступеньки.

— Да ты что, Харлоу, спятил? — возмутился один из двух других брюнетов. — Ты же убьешь его!

Харлоу дотащил свою жертву до самого низа и равнодушно посмотрел на того, кто возмущался.

— Ну и что? Может, мне все равно придется вас пристукнуть.

Он загнал их в подвальную лабораторию и с помощью Рори втащил следом потерявшего сознание брюнета.

— Лечь на пол, — распорядился Харлоу. — Рори, свяжи им ноги. Потуже, пожалуйста. — Рори выполнил поручение не только с готовностью, но и с явным удовольствием. Когда он закончил, Харлоу попросил: — Пошарь у них по карманам. Посмотри, какие есть документы. Нойбауэра не трогай. Все мы знаем нашего дорогого Вилли.

Рори набрал целую пачку бумаг. Он нерешительно покосился на женщину.

— Мистер Харлоу, а как быть с дамой?

— Ни в коем случае не называй эту ядовитую гадину дамой. — Харлоу повернул к ней голову. — Где твоя сумочка?

— Нет у меня сумочки.

Харлоу вздохнул, подошел к ней и присел на корточки.

— Если я обработаю твое личико с другой стороны, мужчины будут обходить тебя за милю. Правда, теперь тебе в любом случае придется надолго забыть, как выглядят мужчины, поскольку ни один суд не закроет глаза на показания четырех полицейских, которые могут тебя опознать, и на отпечатки пальцев на стаканчике. — Он многозначительно посмотрел на нее и вскинул пистолет. — А надсмотрщикам, наверное, плевать, какое у тебя лицо. Где сумочка?

— В моей спальне. — Дрожь в голосе выдала страх, притаившийся в глазах.

— Точнее.

— В шкафу.

— Рори, сделай одолжение, — обернулся к нему Харлоу.

— А как узнать, где чья спальня?

Харлоу терпеливо объяснил:

— В ее спальне есть туалетный столик с зеркалом, похожий на перевязочную стойку в аптеке. И захвати в гостиной их пистолеты.

Рори убежал. Харлоу поднялся, подошел к столу, где он оставил документы, и начал с интересом изучать их. Спустя минуту он поднял глаза.

— Так, так, так. Марцио, Марцио и Марцио. Звучит, как название солидной адвокатской конторы. И все с Корсики. Кажется, мне уже приходилось слышать о братьях Марцио. А полиции и подавно, они будут в восторге от этих корочек. — Харлоу отложил документы, отмотал с укрепленной на столе бобины шесть дюймов клейкой ленты и легонько пришлепнул ее к краю стола.

— Ни за что не угадаете, для чего это.

Рори вернулся, неся в руках вместительную дамскую сумку, больше похожую размером на портфель, и оружие. Харлоу открыл сумку, осмотрел ее содержимое, включая паспорт, затем расстегнул молнию на боковом отделении и вынул пистолет.

— Ой-ой-ой! Стало быть, Анна-Мария Пуччелли носит с собой огнестрельное оружие. Разумеется, для защиты от негодяев, которые могут напасть на нее и похитить таблетки цианистого калия, вроде тех, что она скормила покойному Луиджи. — Харлоу вернул пистолет на место, сгреб в сумку остальные документы и сложил туда же четыре пистолета, принесенные Рори. Потом достал из сумки аптечку, извлек из нее крошечный пузырек и высыпал на ладонь белые таблетки.

— Как удобно! Ровно шесть таблеток. Каждому по штучке. Я желаю знать, где прячут миссис Макалпин, и узнаю в два счета. Ваша сестрица милосердия может растолковать, что это за снадобье.

Сестра милосердия точно воды в рот набрала. Лицо у нее побелело как бумага и вытянулось, на глазах она состарилась лет на десять.

— А что за снадобье? — спросил Рори.

— Цианистый калий в сахарной оболочке. Весьма приятный на вкус. Растворяется за какие-нибудь три минуты.

— Не надо! Вы не сделаете этого! — У потрясенного Рори не осталось ни кровинки в лице. — Так нельзя. Это… это же убийство.

— Но ты ведь хочешь снова увидеться со своей матерью? И потом, это не убийство, а истребление, ибо мы имеем дело не с людьми, а со зверьем. Оглянись вокруг. Как думаешь, что за товар выпускала эта милая надомная артель?

Рори растерянно пожал плечами.

— Героин. Представь, сколько сотен, а вернее всего, тысяч людей они загубили. Да, я обидел животных, назвав эти существа зверьем. Их следует отнести к низшей форме паразитов. Я с удовольствием сотру с лица земли всех шестерых.

Лежащие, связанные пленники обильно потели и облизывали сухие губы. Их объял смертельный страх. Такая прозвучала в словах Харлоу безжалостная неумолимость, что они поняли — он не шутит.

С таблеткой в одной руке и с пистолетом в другой Харлоу уперся коленями в грудь Нойбауэра. Ткнул его пальцем в солнечное сплетение, тот ахнул, и Харлоу сунул ему в рот глушитель, чтобы не сжал зубы. Таблетку Харлоу поднес к самому глушителю.

— Где миссис Макалпин? — спросил он и убрал пистолет. Сам не свой от страха, Нойбауэр пролепетал:

— Бандоль! Бандоль! Бандоль! На судне.

— Что за судно? Где?

— В заливе. Моторная яхта. Футов сорок. Синяя с белым верхом. Называется «Шевалье».

Харлоу обратился, к Рори:

— Принеси мне тот кусочек ленты, что прилеплен к краю стола. — Он снова ткнул Нойбауэра в солнечное сплетение и сунул ему в рот ствол пистолета. Потом отправил туда же таблетку. — Я тебе не верю. — Он убрал пистолет и склеил Нойбауэру губы. — Чтобы не выплюнул цианистый калий.

Харлоу перешел к тому из брюнетов, который еще в гостиной полез в карман за пистолетом. С таблеткой в пальцах он присел на корточки. Харлоу и рта не успел раскрыть, как брюнет затараторил, срываясь со страху на визг:

— Ты что, псих? Псих, да? Он ведь правду сказал! «Шевалье». Бандоль. Синяя с белым. Стоит на якоре ярдах в двухстах от берега.

Харлоу бросил на брюнета внимательный взгляд, кивнул, поднялся, подошел к телефону, снял трубку и набрал номер Police secours — неотложной полицейской помощи. Ему тотчас ответили.

— Я говорю с виллы «Приют отшельника» на улице Жорж Санд, — сообщил Харлоу. — Да, верно. В подвальном помещении вы найдете целый склад героина. В том же помещении находится оборудование для промышленного производства героина. Еще вас там будут ждать шесть человек, которые занимались производством и распространением этого героина. Они надежно связаны, так что не окажут сопротивления. Трое из них — братья Марцио. Их документы, а также паспорт подозреваемой в убийстве Анны-Марии Пуччелли я забираю с собой. Вы получите их сегодня вечером. — Из трубки послышалась настойчивая скороговорка, но Харлоу перебил ее. — Повторять я не стану. Я знаю, что наш разговор записывается на магнитофон, поэтому не пытайтесь задерживать меня до приезда полиции. — Он повесил трубку, и тут в руку ему вцепился Рори.

— Вы узнали, что хотели, — с мольбой в голосе выпалил он. — Три минуты еще не истекли. Вы успеете вынуть таблетку изо рта Нойбауэра.

— Ах, это. — Харлоу всыпал четыре таблетки обратно в пузырек, а пятую торжественно поднял вверх. — Ацетилсалициловая кислота. Аспирин. Для того я и заклеил ему рот, чтобы он не проболтался своим дружкам, что ему скормили всего-навсего таблетку аспирина, вкус-то знакомый. Взгляни на него: он уже не трясется от страха, зато готов лопнуть от злости. Впрочем, они все готовы лопнуть от злости. Ну да ладно. — Он подхватил дамскую сумку и посмотрел на ее хозяйку. — Берем взаймы на время, лет на пятнадцать, двадцать — это уж как суд решит.

Они вышли, заперев за собой дверь на засовы и на замок, взяли из ящика стола в прихожей ключ от ворот, выскочили в открытую парадную дверь, добежали до ворот и открыли их настежь. Харлоу увлек Рори в тень под сосну.

— Долго нам здесь стоять? — спросил Рори.

— Пока не убедимся, что первыми сюда приехали те, кому следует.

Всего через несколько секунд раздалось пронзительное улюлюканье сирен. В следующее мгновение две полицейские машины и полицейский автофургон с включенными сиренами и маяками влетели в ворота, лихо затормозили у дома — так, что брызнул из-под колес гравий, — и человек семь полицейских ринулись в распахнутую дверь. Несмотря на заверение Харлоу, что преступники обезврежены, полицейские сочли необходимым взять оружие наизготовку.

— Первыми приехали те, кому следует, — успокоился Харлоу.

Спустя пятнадцать минут Харлоу сидел в кресле в лаборатории Джанкарло. Тот полистал пачку документов и глубоко вздохнул.

— Должен признать, Джон, вы ведете интересную жизнь. Наш пострел везде поспел. Сегодня вы оказали нам большую услугу. Те трое, о которых вы говорите, и в самом деле пресловутые братья Марцио. Многие принимают их за сицилийцев и мафиози, но это не так. Вы правильно установили, что они корсиканцы. А корсиканцы считают сицилийскую мафию шайкой мелких хулиганов. Уже много лет мы охотимся за этой троицей, да все не хватало улик. Но теперь они влипли крепко: шутка ли, угодить в руки правосудия с героином на сумму в несколько миллионов франков. Ну что же, и я отплачу вам доброй вестью. — Он протянул Харлоу несколько исписанных листов бумаги. — Жан-Клод не уронил чести мундира. Вчера вечером он нашел ключ к шифру. Любопытное чтение, не правда ли?

— Да, — через минуту-другую согласился Харлоу. — Список перекупщиков Траккьи и Нойбауэра в Европе.

— Именно.

— К Даннету долго дозваниваться?

Джанкарло смерил его снисходительным взглядом.

— В течение тридцати секунд я могу связаться с любым уголком Франции.

В дежурной комнате вместе с Нойбауэром и остальными злоумышленниками находилось с десяток полицейских. Нойбауэр подошел к сержанту, сидевшему за столом.

— Мне предъявлено обвинение. Я хочу позвонить своему адвокату. Имею на это право.

— Имеете. — Сержант кивнул на телефон, стоящий у него под рукой.

— Переговоры между адвокатом и подзащитным ведутся без посторонних. — Нойбауэр показал на телефонную будку в углу. — Я знаю, для чего она здесь: чтобы обвиняемые могли разговаривать со своими адвокатами. Вы позволите?

Сержант снова кивнул.

В роскошной квартире совсем рядом с полицейским участком раздался телефонный звонок. Траккья нежился на диване в гостиной. У него под боком лежала соблазнительная брюнетка, очевидно питавшая отвращение к верхнему платью. Траккья недовольно скривился и снял трубку.

— Вилли, дорогой мой! Я очень сожалею, но меня задержали неотложные дела…

— Ты один? — строго спросил Нойбауэр.

— Нет.

— Так останься один.

— Жоржетт, дорогуша, — обратился Траккья к девице, — ступай, попудри носик. — Та встала, капризно надув губы, и вышла из комнаты. Он произнес в трубку: — Путь свободен.

— Благодари бога, что тебя задержали неотложные дела, иначе ты оказался бы сейчас там же, где и я, — у дверей тюремной камеры. Теперь слушай. — Траккья внимательно слушал и по ходу краткого рассказа Нойбауэра его обычно красивое лицо все более искажалось злобой. — Так вот, — заключил Нойбауэр, — возьми наш «Ли Энфилд» и бинокль. Если он опередит тебя, подстрели его, когда он сойдет на берег, если прежде его не приголубит Паули. Если ты попадешь на борт первым, подстереги его. После выбросишь винтовку в море. Кто сейчас на «Шевалье»?

— Только Паули. Я прихвачу с собой Сучка. Вдруг придется постоять на стреме или понадобится связной. А ты, Вилли, не вешай носа. Завтра же тебя освободят. Общение с преступниками — это еще не преступление, а против тебя никаких улик.

— Откуда такая уверенность? Почем ты знаешь, что сам не на крючке? От этого подонка Харлоу можно всего ожидать. Сделай одолжение, прикончи его.

— С превеликим удовольствием, Вилли.

Харлоу говорил по телефону из лаборатории Джанкарло.

— Итак. Одновременные аресты завтра в пять утра. К десяти минутам шестого в Европе будет уйма людей с кислыми рожами. Я спешу, поэтому передаю трубку Джанкарло, он расскажет подробности. Надеюсь, увидимся сегодня вечером. У меня сейчас свидание.

11

— Мистер Харлоу, — спросил Рори, — вы что, из спецслужбы или секретный агент?

Харлоу покосился на него, потом снова стал смотреть на дорогу. Он ехал быстро, но далеко не на пределе своих возможностей — вроде бы спешить было некуда.

— Я безработный гонщик, — ответил он.

— Да ладно, кого вы хотите провести?

— Никого. Выражаясь твоими словами, я просто помогаю мистеру Даннету, вот и все.

— В чем это, мистер Харлоу? Разве мистер Даннет что-нибудь делает?

— Мистер Даннет осуществляет общее руководство. А меня, пожалуй, можно назвать его оперативным сотрудником.

— Да, но чем вы занимаетесь?

— Расследуем деятельность других гонщиков, которые участвуют в соревнованиях «Гран-при». Вернее, следим за ними. И за механиками — за всеми, кто имеет отношение к гонкам.

— Понятно. — Рори явно ничего не понял. — Не обижайтесь, мистер Харлоу, но почему выбрали вас? Почему за вами не следят?

— Законный вопрос. Вероятно, потому, что в последние два года мне здорово везло, и там прикинули, что честным путем я могу заработать больше, чем нечестным.

— Логично, — с видом знатока согласился Рори. — А зачем расследовать-то?

— Затем, что еще год назад на трассах «Гран-при» запахло уголовщиной. Гонщики, считавшиеся бесспорными фаворитами, начали проигрывать. А выигрывали безнадежные аутсайдеры. Машины попадали в загадочные аварии. Они вылетали с трассы без малейшей видимой причины. Ни с того ни с сего вдруг кончался бензин. Из двигателей таинственным образом вытекало масло либо охлаждающая жидкость, либо и то и другое, и они перегревались. Гонщики начали заболевать в самое неподходящее время. А поскольку содержание преуспевающего гоночного автомобиля — дело престижное, приносит его владельцу много чести и к тому же немалый доход, то сначала предположили, что некий заводчик или — того вернее — хозяин автогоночной команды пытается прибрать рынок к рукам.

— А это оказалось не так?

— Как ты мудро подметил, это оказалось не так. Выяснилось, что жертвами интриг стали все заводчики и все команды. Они обратились в Скотленд-ярд, но там ответили, что Скотленд-Ярд бессилен. Тогда подключили к делу Интерпол в лице мистера Даннета.

— А как же вы добрались до людей вроде Траккьи и Нойбауэра?

— Всякими незаконными путями. Круглосуточное подслушивание телефонных разговоров, дотошный надзор за подозреваемыми на всех соревнованиях, перехват всей поступающей и уходящей почты. Мы выявили пять гонщиков и семь-восемь механиков, которые загребают столько денег, сколько им в жизни не заработать. Но большинство из них получают крупные суммы от случая к случаю. Ведь нельзя же подстроить все заезды. А вот Траккья и Нойбауэр срывают куш регулярно. Тогда мы решили, что они чем-то торгуют, а за такие бешеные деньги можно продать только один товар.

— Наркотики. Героин.

— Совершенно верно. — Харлоу показал вперед, и Рори успел разглядеть в свете фар щит с надписью: «БАНДОЛЬ». Харлоу сбавил ход, опустил боковое стекло, высунул голову и поглядел на небо. Там начали появляться стаи облаков, но звездных участков по-прежнему было гораздо больше. Харлоу убрал голову в кабину.

— Не слишком подходящая ночка для нашего предприятия, — посетовал он. — Чересчур светло. К твоей матери наверняка приставлен охранник, а то и два. Весь вопрос в том, как они несут охрану: присматривают только за миссис Макалпин или следят, чтобы на борт не забрались посторонние? В общем, у них нет оснований ждать непрошеных гостей — ведь они никак не могли проведать о несчастье, постигшем Нойбауэра и компанию. Но такие ушлые ребята, как братья Марцио, потому и гуляют по земле долго, что никогда зря не рискуют.

— Значит, мистер Харлоу, будем считать, что есть охрана?

— Будем считать, что есть.

Харлоу проехал в глубь городка и загнал машину на пустующую территорию обнесенного высокой стеной портового склада, где ее нельзя было заметить с улицы. Там они оставили машину и вскоре, стараясь держаться в тени, уже пробирались осторожно вдоль небольшой гавани. Они остановились, окинули взглядом бухту.

— А это не она? — Хотя поблизости никого не было, Рори говорил сдавленным шепотом. — Это не она?

— Точно, «Шевалье».

На сверкающей в лунном свете, почти зеркальной глади бухты стояло на якоре с десяток яхт и катеров. Ближе всех к берегу была роскошная моторная яхта длиной скорее футов пятьдесят, а не сорок, с синим до ватерлинии и белым поверх ватерлинии корпусом.

— А теперь? — спросил Рори. — Что нам теперь делать? — Его охватила дрожь, но не от холода и не от страха, как у «Приюта отшельника», а просто от охотничьего азарта.

Харлоу задумчиво поглядел вверх. Небо по-прежнему было довольно ясным, хотя на луну издалека надвигалась большая туча.

— Поедим. Я проголодался.

— Поедим? Но… но я думал… — Рори повел рукой в сторону яхты.

— Всему свое время. За час твоя мама никуда не денется. К тому же, если мы намерены… хм… воспользоваться лодкой и плыть на «Шевалье»… Словом, я не хочу, чтобы меня подстрелили как зайца в такую светлынь. Вон собираются тучи. Не гони лошадей.

— Каких лошадей?

— Это старое присловье. Не будем торопиться. Festina lente.

— Festina что? — вовсе растерялся Рори.

— До чего же ты невежественный оболтус, — улыбнулся Харлоу, дабы смягчить грубость своих слов. — Это уж совсем древнее латинское выражение. Поспешай медленно.

Они зашагали прочь от берега и подошли к портовому кафе. Харлоу пригляделся к нему, покачал головой, и они направились к другому кафе, которое также его не устроило. В третье кафе они вошли. В нем было почти пусто. Они сели у занавешенного окна.

— А чем эта забегаловка лучше других? — спросил Рори.

— Хороший вид, — ответил Харлоу, отдергивая занавеску. Отсюда ему был отлично виден «Шевалье».

— Понятно. — Рори равнодушно открыл меню. — Не могу даже думать о еде.

— Давай все-таки попробуем перекусить.

Через пять минут перед ними поставили по огромному блюду рыбы, тушенной в винном соусе. А еще через пять минут Рори уплел свою порцию без остатка. Харлоу улыбнулся при виде пустой тарелки и довольного Рори, и вдруг улыбка сползла с его лица.

— Рори, смотри на меня. Не озирайся по сторонам. Главное, не оборачивайся к бару. Держись и разговаривай как ни в чем не бывало. Сейчас вошел тип, которого я немного знал когда-то. Механик, он убрался из команды через несколько недель после моего прихода. Твой отец выгнал его за воровство. Он водил дружбу с Траккьей, и раз мы встретили его в Бандоле, значит, дружба продолжается.

У стойки бара сидел смуглый человечек в коричневом комбинезоне, до того худой и костлявый, что походил на сушеного кузнечика, перед ним стояла непочатая кружка пива. Он сделал первый глоток и невзначай глянул в зеркало на стене. Его глазам предстало отчетливое отражение Харлоу, увлеченно беседующего с Рори. Он поперхнулся и расплескал пиво. Потом опустил кружку, положил на стойку мелочь и тихонько улизнул.

— Все звали его Сучком. Настоящего имени я не знаю. Думаю, он уверен, что остался незамеченным. Если он заодно с Траккьей, а это наверняка так, значит, тот уже на яхте. Траккья либо отпустил его на берег промочить горло, либо отослал вовсе, чтобы убрать меня без свидетелей, когда я окажусь на борту.

Харлоу раздвинул занавески, и они выглянули в окно. Небольшая лодка с подвесным мотором шла прямым курсом к «Шевалье». Рори посмотрел вопросительно на Харлоу.

Харлоу сказал:

— У нашего Николо Траккьи слишком нетерпеливый, я сказал бы даже, вспыльчивый характер, поэтому из него и не получилось выдающегося гонщика. Через пять минут он притаится поблизости в укромном месте, чтобы подстрелить меня, как только я покажусь в дверях. Рори, сбегай к машине. Принеси мне бечевку и клейкую ленту. Они могут пригодиться нам. Жди меня на набережной, у причальной лестницы.

Харлоу подозвал официанта, чтобы оплатить счет, а Рори нарочито степенным шагом направился к выходу. Однако, едва юркнув за плетеную ширму, служившую дверью, он побежал со всех ног. Прибежав к «феррари», он открыл багажник, сунул в карман бечевку с клейкой лентой, помялся в нерешительности, потом отпер дверцу водителя и вытащил из-под сиденья четыре автоматических пистолета. Выбрал самый маленький, остальные положил на место, хорошенько рассмотрел пистолет, снял его с предохранителя и спрятал во внутренний карман. Потом торопливо зашагал к набережной.

У лестницы, спускающейся к причалу, двухэтажными шеренгами стояли бочки. Харлоу с пистолетом в руке и Рори укрылись в их тени. Они видели и слышали, как подплывает моторная лодка. Мотор затарахтел реже, потом заглох; по деревянным ступеням причальной лестницы затопали ноги, и на набережную поднялись двое: Траккья и Сучок. В руках у Траккьи была винтовка. Харлоу вышел из тени.

— Стоять смирно, — приказал он. — Траккья, брось винтовку. Руки вверх, кругом. Я уже устал повторять, но придется: первый, кто сделает хоть одно подозрительное движение, получит пулю в затылок. Вряд ли я промахнусь с четырех футов. Рори, взгляни, чем запаслись твой бывший друг и его приятель.

Рори обыскал их и нашел два пистолета.

— Выброси в воду. Эй вы, марш за бочки. Лечь лицом вниз, руки за спину. Рори, займись Сучком.

Не прошло и двух минут, как Рори, обогащенный недавним опытом, упаковал Сучка, точно индейку.

— Для чего лента, знаешь? — спросил Харлоу.

Да, Рори знал это. Двумя футами черной изоленты он напрочь лишил Сучка способности издавать звуки.

— Дышать-то он может? — поинтересовался Харлоу.

— Чуть-чуть.

— Ну и ладно. Впрочем, это не так важно. Мы оставим его здесь. Глядишь, утром кто-нибудь найдет. Хотя и это мелочи жизни. Траккья, встать.

— А разве вы…

— Мистер Траккья нам нужен. А вдруг на яхте есть еще один охранник? Уважаемый Траккья — крупный специалист по заложникам, так что понимает, для чего он нам понадобится.

Рори поглядел на небо.

— Что-то медленно эта туча ползет к луне.

— Да, не торопится, — согласился Харлоу. — Но мы рискнем. Траккья прикроет нас.

Моторка заскользила по лунной дорожке. Траккья правил на корме, Харлоу с пистолетом в руке сидел на средней банке лицом к Траккье, Рори, на носу, был впередсмотрящим. До сине-белой яхты оставалась всего сотня ярдов.

Высоченный силач в рубке поднес к глазам бинокль и нахмурился. Он отложил бинокль, достал из ящика пистолет, вышел, вскарабкался по лестнице наверх и распластался на крыше.

Моторка причалила к трапу, и Рори привязал ее к поручню. По знаку Харлоу, державшего Траккью на мушке, тот первым влез на борт и посторонился, чтобы дать дорогу Джонни. Рори взобрался на яхту последним. Харлоу велел ему оставаться на месте, а сам подтолкнул Траккью дулом пистолета в спину и пошел осматривать судно.

Спустя несколько минут Харлоу, Рори и мрачный как туча Траккья собрались в ярко освещенной кают-компании.

— На борту вроде бы никого, — сказал Харлоу. — Миссис Макалпин, как я понимаю, в той запертой каюте внизу. Давай ключ, Траккья.

Раздался густой бас:

— Стоять. Не оглядываться. Брось пистолет.

Харлоу выполнил все команды. Через кормовую дверь в кают-компанию вошел матрос.

— Чистая работа, Паули, — хищно улыбнулся Траккья.

— Рад стараться, синьор Траккья, — ответил матрос. Он шагнул вперед, по дороге небрежно пихнув Рори на диван, и нагнулся за пистолетом Харлоу.

— Теперь ты брось пистолет. Быстро! — срывающимся от волнения голосом прокричал Рори.

Не веря своим ушам, Паули круто обернулся. В трясущихся руках Рори плясал пистолет.

— Ишь ты, как распетушился, малявка, — просиял Паули и вскинул свой пистолет.

Рори трепетал как осиновый лист на студеном ветру. Он сжал губы, зажмурился и спустил курок. В замкнутом помещении кают-компании оглушительно громыхнул выстрел, но и в этом грохоте было слышно, как Паули взвыл от боли. Он с обидой и удивлением уставился на кровь, сочившуюся из-под пальцев, которыми он вцепился в раненое правое плечо. Траккья тоже изумленно взирал на Паули, но Харлоу сильнейшим левым хуком в живот вывел его из задумчивости. Тот согнулся пополам, Харлоу ударил его сверху по шее, но Траккья не сломался, выдюжил. Не разгибаясь, метнулся через кормовую дверь на палубу. Рори, мимо которого он проскочил, уже не помышлял о стрельбе: он был бледен и близок к обмороку. Оно и к лучшему, ибо Харлоу кинулся вслед за Траккьей и свободно мог пасть жертвой своего не слишком меткого помощника.

Рори взглянул на раненого Паули, потом на два пистолета у его ног. Встал, навел свой пистолет на Паули и сказал:

— Сядь.

Несмотря на мучительную рану, Паули живо повиновался: с таким стрелком, как Рори, лучше не спорить, а то еще убьет ненароком. Он прошел в угол кают-компании, а с палубы тем временем доносился шум драки. Рори подхватил с пола оружие и выбежал в кормовую дверь.

В схватке на палубе наступили решающие мгновения. Траккья, упершись спиной в ограждение и изогнувшись, как лук, висел над водой и отчаянно брыкался ногами. Харлоу обеими руками сдавил ему горло. Траккья в свою очередь молотил Харлоу по израненному лицу, но все его старания были тщетны. Харлоу выпихивал его все дальше за борт. Внезапно он переменил тактику: убрал правую руку с горла, поддел Траккью между ног и начал переваливать через ограждение.

— Я не умею плавать! Я не умею плавать! — всполошился Траккья. Однако Харлоу и бровью не повел. Он сделал последний рывок, в воздухе мелькнули ноги вразброс, и Траккья звучно плюхнулся в воду, так, что брызги долетели до Харлоу. Прерывистая туча наползла наконец на луну. Харлоу вгляделся в темноту, потом достал фонарик и тщательно осмотрел поверхность воды вокруг яхты. Снова вернулся к тому месту, куда упал Траккья, и, ничего не увидев, обернулся к Рори.

— Может, он и не врал. Может, и вправду не умеет плавать.

Рори сорвал с себя куртку.

— Я умею плавать, мистер Харлоу. Я здорово плаваю.

Харлоу железной рукой ухватил его за ворот рубахи.

— Да ты спятил, Рори.

Рори бросил на него долгий взгляд, кивнул, подобрал куртку и оделся.

— Так ему и надо?

— Конечно.

Они вернулись в кают-компанию. Паули, скорчившись, сидел на диване и стонал.

— Ключ от каюты миссис Макалпин, — потребовал Харлоу. Паули кивнул на секретер. Харлоу нашел ключ, снял с переборки аптечку, под дулом пистолета отвел Паули вниз, загнал его в первую же каюту и бросил вслед аптечку.

— Через полчаса приедет врач. А пока хоть помирай — мне плевать. — И Харлоу запер каюту снаружи.

В соседней каюте на табурете у койки сидела женщина лет сорока. Бледная и худая от долгой неволи, она все же не утратила красоты. Бросалось в глаза поразительное сходство с дочерью. Женщина была вялой, равнодушной — воплощение безысходности и отчаяния. Наверняка она слышала и выстрелы, и возню на верхней палубе, но это никак не отразилось на ее настроении.

Щелкнул замок, открылась дверь, и вошел Харлоу. Она не шелохнулась. Он подошел ближе, но она по-прежнему сидела, безразлично уставясь в пол, тронул ее за плечо и мягко произнес:

— Я пришел, чтобы забрать вас домой, Мари.

Она медленно, с удивлением подняла голову и не узнала с первого взгляда стоящего перед ней человека с избитым лицом. Потом глаза постепенно оживились узнаванием, в которое она боялась поверить. Она встала пошатываясь, слабо улыбнулась, шагнула навстречу, обвила тонкими руками его шею и уткнулась в плечо.

— Джонни Харлоу, — прошептала она. — Милый, милый мой Джонни. Что они сделали с вашим лицом?

— Ничего, до свадьбы заживет, — бодро отозвался Харлоу. — Да и не так уж мне досталось. — Он похлопал ее по спине, словно убеждая, что это не сон, потом тихонько высвободился из объятий. — Думаю, Мари, вас с удовольствием повидает еще кое-кто.

Для человека, утверждавшего, что он не умеет плавать, Траккья бороздил воду с завидной скоростью. Он доплыл до причальной лестницы, поднялся на набережную и зашел в ближайшую телефонную будку. Заказал разговор с Виньолем и прождал минут пять — телефонная связь во Франции не из лучших в мире, — пока его соединили с Джейкобсоном. Рассказ Траккьи о событиях минувшего вечера был краток и точен, хотя и изрядно перегружен богатым набором крепких выражений.

— Вот так, Джейк, — заключил Траккья. — Этот ублюдок обставил нас.

Джейкобсон сидел в кровати с перекошенным от злости лицом, но не терял самообладания.

— Это мы еще посмотрим, — процедил он. — Да, мы упустили золотую рыбку. Значит, надо поймать другую, понял? В течение часа я буду в Бандоле. Встретимся на старом месте.

— Паспорт возьмешь?

— Да.

— Он в ящике ночного столика. И захвати, ради бога, сухую одежду, иначе к утру я схвачу воспаление легких.

Траккья вышел из будки. На губах у него играла улыбка. Он направился к составленным у причальной лестницы бочкам и ящикам в поисках укромного места для наблюдения за «Шевалье» и там споткнулся о лежащего Сучка.

— Фу ты, черт, Сучок, а я и забыл, где мы тебя оставили. — Связанный посмотрел на него с мольбой в глазах. Траккья покачал головой. — Извини, развязать пока не могу. Этот подонок Харлоу, вернее, мальчишка Макаплин ранил Паули. Мне пришлось удирать вплавь. В любую минуту они могут явиться сюда. Вдруг Харлоу проверит, на месте ли ты. Если тебя не будет, он сразу поднимет шум, а если ты останешься здесь, тогда он решит, что тебя можно помариновать до утра. И мы выиграем время. Когда они высадятся на берег и уйдут, возьми моторку и плыви на «Шевалье». В штурманской рубке выгреби из двух верхних ящиков стола все бумаги. Не дай бог, попадут в лапы полиции! Между прочим, ты тоже загремишь тогда под фанфары. На моей машине отвезешь бумаги к себе домой в Марсель и будешь ждать там. Спасешь их — считай, вышел сухим из воды. Усвоил?

Сучок хмуро взглянул на него и повернул голову к морю. Траккья кивнул. Явственно донеслось тарахтенье подвесного мотора, и вскоре из-за яхты появилась лодка. Траккья предусмотрительно отошел по набережной ярдов на тридцать. Лодка пристала к берегу, и Рори, держа в руке трос, первым выскочил на причал. Как только он привязал лодку, на берег с помощью Харлоу сошла Мари, а следом и сам Харлоу с ее чемоданом в одной руке и с пистолетом — в другой. Траккья прикинул, не напасть ли на Харлоу из засады, но тотчас благоразумно отказался от этой мысли. Он понимал, что Харлоу не станет рисковать и в случае чего пристрелит его без малейших колебаний.

Харлоу прямым ходом направился к Сучку, склонился над ним и сказал: «Протянет». Потом все трое пересекли улицу, и Харлоу вошел в ближайшую телефонную будку — ту самую, из которой недавно звонил Траккья. Под прикрытием бочек и ящиков Траккья подкрался к Сучку и ножом перерезал путы. Сучок сел, и на лице его отразилось лишь одно-единственное желание — закричать от боли. Кусая губы, он растер кисти рук: Рори выполнил порученное дело на совесть. Постепенно, морщась и постанывая, он отклеил от лица изоленту и разинул было рот, но Траккья тут же заткнул его ладонью и тем самым предотвратил извержение потока проклятий.

— Тихо, — шепнул Траккья. — Они на той стороне. Харлоу в телефонной будке. — Он убрал ладонь. — Когда они уйдут, я прослежу за ними, надо посмотреть, уедут ли они из Бандоля. А ты, как они скроются из виду, дуй в лодку. Придется сесть на весла. Не хватало, чтобы Харлоу услышал мотор и вернулся разнюхивать, что к чему.

— Мне на весла? — возмущенно просипел Сучок. Он с трудом шевельнул пальцами. — У меня руки онемели.

— Ну так разомни их и побыстрей, — без тени сочувствия посоветовал Траккья, — иначе вовсе распрощаешься с жизнью. Ага, вот он. — Траккья заговорил. еще тише. — Вышел из будки. Смотри — чтоб ни звука. Этот мерзавец слышит шорох за милю.

Харлоу, Рори и миссис Макалпин пошли по улице, ведущей в глубь городка. Они свернули за угол и пропали из виду.

— Отправляйся, — сказал Траккья.

Он выждал, когда Сучок начал спускаться к воде, затем кинулся вдогонку за беглецами. Минуты три он шел за ними по пятам на безопасном расстоянии, потом они снова свернули, и он потерял их. Он украдкой заглянул за угол, увидел перед собой тупик и тотчас насторожился, заслышав урчание автомобильного двигателя, в котором без труда узнал «феррари». Дрожа от холода в промокшей насквозь одежде, Траккья притаился во мраке глухого, неосвещенного переулка. «Феррари» выехала из тупика, повернула налево и покатила к северному выезду из Бандоля. Траккья проводил машину взглядом и поспешил к телефонной будке.

Опять пришлось терять время в ожидании, пока дадут разговор с Виньолем. Наконец в трубке раздался голос Джейкобсона.

— Харлоу, Рори и миссис Макалпин, — сказал ему Траккья, — только что уехали. Перед отъездом он звонил по телефону, скорей всего в Виньоль, Макалпину, предупредить, что вызволил его жену. На твоем месте я уходил бы втихаря.

— Не волнуйся, — успокоил его Джейкобсон, — я уйду незаметно. На то и существует пожарная лестница. Чемоданы уже в машине, паспорта — у меня в кармане. Сейчас пойду за нашим третьим паспортом. Пока.

Траккья повесил трубку. Он собрался было выйти из будки, как вдруг замер. На набережную бесшумно выплыл большой черный «ситроен» с потушенными фарами. Перед самой остановкой у него погасли и габаритные огни. Не мигали сигнальные «маяки», не выли сирены, но и так было ясно, что это полицейская машина и что она здесь по делу. Из машины вылезли четверо полицейских в форме. Траккья приоткрыл дверцу будки, чтобы погасла лампочка и вжался в заднюю стенку, только бы остаться незамеченным. Ему повезло. Четверо полицейских тотчас нырнули за бочки, где еще недавно валялся Сучок, двое зажгли фонарики, а через десять секунд появились вновь, причем один из них что-то нес в руке. Траккья и не глядя мог сказать, что он несет: бечевку и черную изоленту, которые остались от Сучка. После недолгого совещания полицейские направились к причальной лестнице. Вскоре к «Шевалье» заскользила гребная шлюпка.

Вне себя от ярости, со сжатыми кулаками, Траккья вышел из телефонной будки, тихо, но разборчиво посылая проклятья по адресу Харлоу, — его имя было единственным цензурным словом в потоке черной брани. Траккья с горечью сообразил, что Харлоу звонил не в Виньоль, а в местную полицию.

В Виньоле Мэри в своей комнате готовилась выйти к ужину, как вдруг раздался стук в дверь. Она открыла и увидела на пороге Джейкобсона.

— Мэри, можно поговорить с вами наедине? — спросил он. — Это очень важно.

Она окинула его удивленным взглядом, потом пригласила войти. Джейкобсон вошел и закрыл дверь.

— В чем дело? — с любопытством поинтересовалась она. — Что вам нужно?

Джейкобсон выхватил из-за пояса пистолет.

— Мне нужны вы. У меня неприятности, и я нуждаюсь в защите, чтобы оградить себя от новых неприятностей. Вот вы меня и защитите. Соберите дорожную сумку и дайте мне свой паспорт.

Она отдала ему паспорт и собрала сумку.

— Пошли быстрей, — сказал Джейкобсон.

— Куда вы меня повезете?

— Я сказал, быстрей. — Он угрожающе вскинул пистолет.

— Тогда лучше стреляйте. Буду восьмой.

— В Кунео. А там — куда глаза глядят. С женщинами я не воюю. Через двадцать четыре часа вы будете на свободе.

— Через двадцать четыре часа я буду убита. — Она взяла свою сумочку. — Могу я пройти в ванную? Мне дурно.

Джейкобсон заглянул в ванную комнату.

— Окон нет. Телефона нет. Идите.

Мэри заперлась в ванной, достала из сумочки ручку, нетвердым почерком написала несколько слов на обрывке бумаги, положила его на пол и вышла. Джейкобсон ждал ее с дорожной сумкой в левой руке. Правую руку — с пистолетом — он держал в кармане куртки.

Сучок побросал в большой портфель последние документы из штурманского стола, побежал в кают-компанию, положил портфель на диван и спустился на нижнюю жилую палубу. Там зашел в свою каюту и покидал в брезентовую сумку самое необходимое. Потом обежал другие каюты, впопыхах рыская по ящикам в поисках денег и ценностей. Набрал кругленькую сумму, вернулся к себе и запихал находки в сумку. Потом поднялся с сумкой наверх. На пороге кают-компании он остолбенел. У другого на его месте вытянулось бы лицо и глаза вылезли на лоб от неожиданности и страха. Но Сучку уже не хватало сил на простые человеческие чувства.

На диване в кают-компании, уютно развалясь, сидели четверо дюжих вооруженных полицейских. Сержант с заветным портфелем на коленях и с пистолетом в руке, нацеленным в Сучка, примерно в область сердца, добродушно спросил:

— Куда намылился, Сучок?

12

«Феррари» снова мчалась сквозь ночь. Харлоу ехал быстро, но без превышения скорости. Как и во время переезда из Марселя в Бандоль, казалось, спешить особенно некуда. Миссис Макалпин сидела впереди, пристегнутая по настоянию Харлоу двойным ремнем безопасности. Рори растянулся на заднем сиденье и дремал.

— Все оказалось довольно просто, — рассказывал Харлоу. — Задумал эту аферу Джейкобсон. Исполнение организовали братья Марцио. Идея обогатиться на гонках «Гран-при» тоже принадлежит Джейкобсону, и он немало преуспел в этом, заманив в свои сети пять гонщиков, а механиков и того больше. Платил им щедро, но и сам сколотил целое состояние. Я был у него как кость в горле: он отлично знал, что со мной на эту тему лучше не заговаривать, а ведь я выигрывал почти все гонки, и это страшно мешало ему. Вот он и попытался прикончить меня в Клермон-Ферране. У меня есть улики — фотографии и кинопленка.

— А как же он мог покушаться на вас, если вы были на трассе? — Это Рори сонно заворочался на заднем сиденье.

— На меня? И на многих других? У него было два способа: радиоуправляемое взрывное устройство на стойке подвески либо взрывное устройство на гидравлической тормозной системе. В обоих случаях, думаю, эти устройства полностью уничтожались во время взрыва, не оставляя никаких следов. Как бы то ни было, на пленке зафиксировано, что Джейкобсон заменял и стойку, и тормозную систему.

— Так вот почему он требовал, чтобы ему не мешали осматривать разбитые машины? — догадался Рори.

Харлоу рассеянно кивнул.

— Но как… как вы могли так уронить себя в глазах окружающих? — спросила миссис Макалпин.

— Не скажу, что это было очень приятно. Но сами знаете, какая вокруг меня шумиха. Зубы почистить и то не дадут спокойно, что уж говорить о деле, которое мне поручили. Пришлось распрощаться со славой, отступить в тень и стать одиночкой. Меня это не тяготило. Что же касается моего разжалования в шоферы грузовика… ведь надо было убедиться, что товар поступает из гаража «Коронадо». И я убедился.

— Товар?

— Пыль. Так на европейском жаргоне называется героин. Вот видите, дорогая Мари, даже пыль на трассе грозит гонщику смертью.

— Пыль на трассе. — Ее передернуло, и она повторила зловещие слова. — Пыль на трассе. Джеймс знал про это?

— Полгода назад он узнал, что в деле замешан наш трейлер… как ни странно, ему даже не пришло в голову заподозрить Джейкобсона. Наверное, потому, что они очень давно работают вместе. Преступники решили любой ценой заручиться его молчанием. Вот вы и поплатились. Заодно его шантажировали: он выплачивал примерно по двадцать пять тысяч фунтов стерлингов в месяц.

Она с минуту помолчала, потом спросила:

— А Джеймс знал, что я жива?

— Да.

— Но ведь он знал про героин… знал все эти месяцы. Представляете, сколько людей покалечено, загублено. Представляете…

Харлоу взял ее за руку.

— Видно, он любит вас, Мари.

В это время показалась встречная машина с притушенным фарами. Харлоу тоже притушил фары. Тогда, словно по ошибке, водитель встречной машины ненадолго включил дальний свет. Едва они разъехались, он повернулся к сидевшей рядом девушке со связанными руками.

— Ай-ай-ай! — весело покачал головой Джейкобсон. — Наш юный рыцарь поскакал совсем в другую сторону.

В «феррари» миссис Макалпин спросила Харлоу:

— А Джеймса будут судить за… соучастие в торговле героином?

— Джеймса не за что судить.

— Но ведь героин…

— Героин? Какой героин? Рори, ты слыхал что-нибудь про героин?

— На мамину долю выпали тяжелые испытания, мистер Харлоу. Ей просто послышалось.

«Астон Мартин» подкатил к темному кафе на окраине Бандоля. Из тени, поеживаясь от озноба, вышел Траккья и влез на заднее сиденье.

— Я вижу, ты подстраховался. Умоляю, Джейк, как только выедем из Бандоля, остановись у первого же куста, а то до смерти закоченею, если не переоденусь.

— Ладно. Где Сучок?

— В тюряге.

— Проклятье! — Новость вывела из равновесия даже флегматичного Джейкобсона. — Какого черта, почему?

— Я послал его на яхту, а сам стал звонить тебе. Он должен был привезти документы из двух верхних ящиков штурманского стола. Ты ведь понимаешь, насколько это важно?

— Понимаю, — надтреснутым от волнения голосом ответил Джейкобсон.

— Помнишь, я сказал, что, по-моему, Харлоу звонил в Виньоль? Оказалось, не в Виньоль. Этот гад позвонил в бандольскую полицию. Я даже не успел выйти из телефонной будки, как они подъехали. Я ничего не мог поделать. Они переправились на «Шевалье» и там застукали Сучка.

— А документы?

— Один из полицейских нес большой портфель.

— Надо убираться отсюда подобру-поздорову. — К Джейкобсону вернулось самообладание. Он повел машину быстро, но без особого лихачества, чтобы не привлекать внимания посторонних. — Стало быть, приехали. Раз документы и кассета у них, значит, всему делу крышка. Дальше дороги нет. — Он казался на удивление спокойным.

— И что теперь?

— Операция «Побег». Я уже давно ее продумал. Первая остановка — на нашей квартире в Кунео.

— А про нее никто не знает?

— Никто. Кроме Вилли. А он не проболтается. К тому же квартира оформлена не на нас. — Выехав за черту города, он притормозил возле купы деревьев. — Багажник не заперт, твой чемодан — серый. А ту одежду, что на тебе… брось за деревьями.

— Зачем? Великолепный костюм и…

— А вдруг нас обыщут на таможне и найдут промокшие вещи?

— Убедил, — сказал Траккья и вылез из машины. Когда он вернулся минуты через три, Джейкобсон перебрался на заднее сиденье.

— Хочешь, чтобы я сел за руль? — спросил Траккья.

— Мы ведь спешим, а ты все-таки Николо Траккья. — Машина тронулась с места, а Джейкобсон продолжал: — На Тендском перевале никаких осложнений с таможней и полицией быть не должно. Тревогу поднимут еще не скоро. Очень возможно, что они пока даже не хватились Мэри. И, потом, им неизвестно, куда мы едем. Вряд ли им придет в голову оповещать пограничную полицию. Зато, когда мы доберемся до швейцарской границы, могут начаться неприятности.

— Ну и..?

— На Кунео у нас два часа. Сменим машину: «Астон» бросим в гараже и возьмем «пежо». Прихватим кое-какие шмотки, заберем другие паспорта, потом созвонимся с Эритой и нашим фотографом. За час Эрита сделает из Мэри блондинку, а фотограф соорудит ей новенький английский паспорт. Потом едем в Швейцарию. В случае тревоги пограничники будут начеку. Ну, мы-то знаем, как эти лежебоки охраняют границу глубокой ночью. К тому же они будут искать «Астон Мартин» с одним мужчиной и брюнеткой — это при условии, что наши друзья в Виньоле смекнули, как обстоит дело, в чем я сильно сомневаюсь. А мимо них проедут двое мужчин и блондинка на «пежо» с паспортами, где значатся совершенно другие имена.

Траккья выжал педаль газа почти до пола, и Джейкобсону приходилось едва ли не кричать, чтобы тот услышал его. «Астон Мартин» — отличный автомобиль, но по шуму двигателя, как утверждают порой злые языки, может соперничать с бульдозером. А владельцы «феррари» и «ламборджини» называют его самым быстроходным грузовиком в Европе.

— На словах все гладко, Джейк.

— И на деле будет гладко.

Траккья покосился на девушку, сидящую рядом.

— А как с Мэри? Видит Бог, мы не ангелы, но я не хочу причинять ей вреда.

— Ничего ей не будет. Я уже сказал, что не воюю с женщинами, и сдержу слово. Она послужит нам пропуском, если вмешается полиция.

— Или Джон Харлоу?

— Или Харлоу. Когда приедем в Цюрих, по очереди сходим в банк, получим и переведем деньги, а ее тем временем будем держать как заложницу. Потом взмахнем крылышками и упорхнем.

— А в Цюрихе не будет осложнений?

— Никаких. Мы ведь не осужденные, нас даже не задержали, так что наши цюрихские друзья сохранят тайну вклада. К тому же мы под другими именами, а счета зашифрованы.

— Упорхнем? А вдруг во все аэропорты разошлют по телетайпу наши фотографии?

— Только в крупные, откуда совершаются рейсовые полеты. А вокруг предостаточно маленьких аэродромов. В Клотенском аэропорту работает отдел воздушных перевозок по заказу, у меня там есть знакомый летчик. Он запишет рейс на Женеву, и нам не придется проходить таможенный досмотр. А приземлимся мы далеко за пределами Швейцарии. Он всегда может сослаться на угон. Десять тысяч швейцарских франков облегчат эту задачу.

— Ну, Джейк, все предусмотрел! — восхищенно произнес Траккья.

— Стараемся. — В голосе Джейкобсона прозвучало непривычное самодовольство. — Стараемся.

Красная «феррари» стояла возле шале. Макалпин обнимал плачущую жену, но лицо его не сияло от счастья, хотя к тому, казалось, были все основания. К Харлоу подошел Даннет.

— Как самочувствие, юноша?

— На последнем издыхании.

— У меня плохие новости, Джонни. Исчез Джейкобсон.

— Не к спеху. Он от меня не уйдет.

— Тут, Джонни, дело серьезнее.

— Почему?

— Он взял с собой Мэри.

Харлоу замер, осунувшееся, усталое лицо ни единой черточкой не выдало его чувств.

— Джеймс знает? — спросил он.

— Я только что сказал ему. Вероятно, сейчас он сообщает это жене. — Даннет протянул Харлоу записку. — Я нашел ее у Мэри в ванной.

Харлоу пробежал глазами записку: «Джейкобсон везет меня в Кунео».

— Я поехал, — не раздумывая, объявил он.

— Тебе нельзя! Ты на последнем издыхании. Сам же говорил.

— Уже не на последнем. Ты едешь?

Чему быть, того не миновать, решил про себя Даннет.

— Попробуй не взять меня с собой. Только я не вооружен.

— Оружия у нас хватает, — подал голос Рори и в подтверждение показал четыре пистолета.

— У нас? — переспросил Харлоу. — Ты не поедешь.

— Позвольте напомнить, мистер Харлоу, — с некоторой заносчивостью произнес Рори, — что я дважды за сегодняшнюю ночь спас вам жизнь. — Бог любит троицу. Я имею на это право.

— Имеешь, — кивнул Харлоу.

Макалпин с женой оцепенело смотрели на них. Их лица выражали одновременно радость и тревожную растерянность.

Со слезами на глазах Макалпин обратился к Харлоу:

— Алексис все рассказал мне. Не знаю, как благодарить тебя, никогда не прощу себе этой ошибки, мне и целой жизни не хватит, чтобы искупить свою вину перед тобой. Ты пожертвовал карьерой, погубил себя ради возвращения Мари.

— Погубил себя? — спокойно переспросил Харлоу. — Чепуха. Будет еще и на моей улице праздник. — Он холодно улыбнулся. — Правда, кое-кто из моих именитых соперников его не увидит. — Он снова улыбнулся, но уже теплее. — Я верну Мэри. Только с вашей помощью, Джеймс. Вас все знают, вы всех знаете, и к тому же вы миллионер. В Кунео отсюда ведет только одна дорога. Созвонитесь с кем-нибудь, желательно — с фирмой междугородных автоперевозок в Ницце. Посулите им десять тысяч фунтов, пусть заблокируют Тендский перевал со стороны Франции. Я сейчас без паспорта. Вы понимаете?

— В Ницце у меня есть друг, который сделает это бесплатно. Но какой смысл, Джонни? Это дело полиции.

— Нет. И я не собираюсь следовать европейской привычке сначала изрешетить разыскиваемую машину пулями, а потом допрашивать трупы. Я…

— Джонни, безразлично, кто первым настигнет их — ты или полиция. Я знаю, что тебе давно все известно. Эти двое все равно погубят меня.

— Есть еще и третий, — мягко уточнил Харлоу. — Вилли Нойбауэр. Но он будет держать язык за зубами. За соучастие в похищении ему накинут еще лет десять. Вы плохо слушали меня, Джеймс. Позвоните в Ниццу. Позвоните немедленно. Я ведь сказал только, что верну Мэри.

Макалпин с женой стояли, прислушиваясь к удаляющемуся рокоту «феррари».

— Что означают его слова? — почему-то шепотом спросила Мари Макалпин. — «Я ведь сказал только, что верну Мэри».

— Надо срочно позвонить в Ниццу. Потом как следует выпьем, легко поужинаем и спать. Больше нам ничего не остается. — Он помолчал и грустно добавил: — Выше головы не прыгнешь. До Джонни Харлоу мне далеко.

— Что он хотел этим сказать, Джеймс?

— То, что сказал. — Макалпин крепче обнял жену за плечи. — Он же вернул тебя, да? Вернет и нашу Мэри. Они любят друг друга, разве ты не знаешь?

— Что он хотел этим сказать, Джеймс?

— Он хотел сказать, — глухо ответил Макалпин, — что мы никогда больше не увидим Траккью и Джейкобсона.

Бешеная гонка до Тендского перевала, которая запомнилась Даннету и Рори на всю жизнь, проходила в полном, только раз нарушенном, безмолвии, отчасти потому, что Харлоу не хотел отвлекаться, а отчасти потому, что у Даннета и Рори от страха языки присохли к нёбу. Харлоу выжимал из «феррари» все, что мог, и даже более того, как считали двое его пассажиров. На шоссе между Канном и Ниццей Даннет взглянул на спидометр. Он показывал двести шестьдесят километров в час.

— Можно сказать? — спросил Даннет.

— Разумеется, — удивленно покосился на него Харлоу.

— Надо же! Вот оказывается, как ездит лучший гонщик всех времен. Ни хрена себе…

— Не выражаться, — мягко предостерег Харлоу. — Сзади сидит мой будущий юный шурин.

— Вот так ты зарабатываешь на жизнь?

— Ну да.

Тут пристегнутый ремнем Даннет начал отчаянно искать рукой, за что бы зацепиться, а Харлоу притормозил, перевел рычаг на более низкую передачу, автомобиль занесло, и, взвизгнув всеми четырьмя колесами, он почти на ста милях в час вписался в поворот, который мало кто решился бы пройти и на семидесяти.

— Но согласись, что это лучше, чем ходить на работу.

— Черт побери! — Даннет умолк и прикрыл глаза, точно предался молитве. Не исключено, что так оно и было.

Дорога от Ниццы до Ла Джиандолы, где она соединяется с дорогой из Вентимильи, очень извилиста, местами делает головокружительные виражи и поднимается на высоту более трех тысяч футов, но Харлоу несся по ней, словно по прямой магистрали. Даннет и Рори сидели с закрытыми глазами: возможно, их сморило, но скорей всего просто расхотелось смотреть в окно.

На дороге было пусто. Они миновали перевал Бро; нарушая все правила, вихрем промчались через Соспель; прошли перевал Бруи и достигли Ла Джиандолы, не встретив ни одной машины, — большая удача для тех водителей, которые не попались им навстречу и сберегли свои нервы. Затем они двинулись на север через Сарж, Фонтан и, наконец, Тенд. Сразу за Тендом Даннет очнулся.

— Я еще живой? — спросил он.

— Вроде бы.

Даннет протер глаза.

— А что ты сейчас сказал насчет шурина?

— Не сейчас, а уже давно, — ответил Харлоу. — Я вот думаю, раз семейство Макалпинов все равно нуждается в присмотре, почему бы не заняться этим на законном основании.

— Ах ты какой скрытный. Уже помолвлен?

— Да нет. Еще и предложения не сделал. Я хочу сообщить тебе новость, Алексис. На обратном пути машину поведешь ты, а я буду заслуженно дрыхнуть на заднем сиденье. С Мэри.

— Предложения ей не сделал, о ее возвращении говоришь так, будто иначе и быть не может. — Даннет бросил на Харлоу укоризненный взгляд и покачал головой. — Ох, Джонни, в жизни не встречал более самонадеянного типа, чем ты.

— Не обижайте моего будущего зятя, мистер Даннет, — сонно промямлил Рори с заднего сиденья. — Кстати, мистер Харлоу, раз я ваш будущий шурин, можно я буду звать вас Джонни?

— Зови как хочешь, — улыбнулся Харлоу. — Только на том условии, что ты будешь произносить мое имя с должным уважением.

— Конечно, мистер Харлоу. То есть Джонни. — Вдруг он словно проснулся. — А вы видите то, что вижу я?

Впереди мелькали фары машины, петлявшей по коварным извилинам дороги на ближних подступах к Тендскому перевалу.

— Я давно ее заметил. Траккья.

— Откуда ты знаешь? — повернулся к нему Даннет.

— Во-первых, — ответил Харлоу, сбрасывая скорость перед первым крутым поворотом, — в Европе не наберется и полдесятка людей, которые умеют так водить машину. — Он резко повернул руль и миновал поворот со спокойствием прихожанина, слушающего воскресную проповедь. — Во-вторых, если показать искусствоведу пятьдесят разных картин, он сразу определит, кто их написал. Я не имею в виду таких разных художников, как Рембрандт и Ренуар. А мастеров одной школы. Так вот, по манере вождения я могу узнать любого гонщика, участвующего в соревнованиях «Гран-при». Все же таких гонщиков меньше, чем художников. У Траккьи есть привычка чуть притормаживать перед поворотом, а потом проходить его на скорости. — Под недовольный визг шин Харлоу вписался в очередной поворот. — Это Траккья.

И это в самом деле был Траккья. Сидящий рядом Джейкобсон беспокойно поглядывал в зеркало заднего вида.

— Нас догоняют, — предупредил он.

— Здесь не частная дорога. Мало ли кто там едет.

— Уверяю тебя, Никки, это не случайный попутчик.

Тем временем в «феррари» Харлоу сказал:

— По-моему, пора приготовиться. — Он нажал кнопку, и боковые стекла опустились. Потом достал пистолет и положил рядом. — Буду очень признателен, если вы не подстрелите Мэри.

— Хоть бы успели заблокировать туннель, — проговорил Даннет и вытащил пистолет.

Туннель успели заблокировать — наглухо. У самого въезда в него поперек дороги прочно застрял огромный мебельный фургон.

«Астон Мартин» прошел последний поворот. Траккья от досады ругнулся. Затормозил. Оба испуганно смотрели в зеркало заднего вида. Мэри тоже смотрела, но не испуганно, а с надеждой.

— Да, неспроста застрял тут этот чертов фургон. Никки, разворачивай машину. Черт, вон они!

Из-за последнего поворота вынырнула и устремилась к ним «феррари». Траккья в последний миг попытался развернуть машину, но ему помешал Харлоу, который резко затормозил и врезался в борт «Астона». Джейкобсон выхватил пистолет и открыл беспорядочную пальбу.

— Цель в Джейкобсона, — предупредил Харлоу. — Не в Траккью. А то попадешь в Мэри.

Оба высунулись в окна, выстрелили, и как раз в это мгновение у них пробило и затянуло «паутиной» лобовое стекло. Джейкобсон было нырнул вниз, но — поздно. Две пули угодили ему в плечо, и он громко вскрикнул. В грохоте выстрелов и неразберихе Мэри открыла дверцу и проворно, насколько позволяла искалеченная нога, выскочила из машины. Никто из похитителей даже не заметил ее побега.

Траккье все же удалось наконец развернуться, он дал полный газ и бросился наутек. Не прошло и несколько секунд, как Даннет буквально втащил Мэри в машину, и «феррари» помчалась в погоню. Харлоу разбил кулаком простреленное лобовое стекло, не обращая внимания на порезы, Даннет довершил дело рукояткой пистолета.

Несколько раз на крутых поворотах Мэри вскрикивала, Рори обнял сестру, и хотя его страх не прорывался криком, на лице у него был написан смертельный ужас. Несладко приходилось, видно, и Даннету, стрелявшему вдогонку беглецам. Лицо Харлоу, как всегда, было спокойно, бесстрастно. Посторонний наблюдатель наверняка решил бы, что машину ведет одержимый, но Харлоу вполне владел собой. Под визг шин и рев двигателя на низких передачах он несся вниз с невиданной скоростью. После шестого поворота всего несколько футов отделяло их от «Астона».

— Перестань стрелять, — гаркнул Харлоу, силясь перекричать ревущий двигатель.

— Почему?

— Потому что с ними надо покончить раз и навсегда.

«Астон», опережавший их теперь лишь на корпус, вильнул вправо за поворот. Харлоу вместо тормоза вдавил в пол педаль газа, резко крутанул руль вправо, и автомобиль, развернув на девяносто градусов, пронесло до середины поворота, точно он потерял управление. Но Харлоу, несмотря на смертельный риск, рассчитал все точно: они крепко стукнули «Астон» в борт. «Феррари» отбросило, и она остановилась на самом краю дороги. «Астон» от толчка потерял управление, и его потащило наискось к обочине. За обочиной зияла шестисотфутовая пропасть, в непроглядных глубинах которой лежало окутанное мглой ущелье.

За миг до того, как «Астон» клюнул носом и нырнул с обрыва, Харлоу выскочил из «феррари». Следом из машины высыпали и остальные. Они заглянули в пропасть.

«Астон» падал неправдоподобно медленно и так же медленно кувыркался в падении. Наконец он исчез во мраке ущелья. Раздался взрыв, и со дна высоко взметнулся столб ярко-оранжевого пламени.

Они стояли на дороге молча и неподвижно, как завороженные; но вот Мэри зябко поежилась и уткнулась лицом в плечо Харлоу. Он обнял ее, но по-прежнему, словно слепой, смотрел вниз, в темную утробу ущелья.

Вадим Корш

НОКАУТ НА ШЕСТОЙ МИНУТЕ

Вадим Корш до последней поры работал главным выпускающим Азербайджанского информационного агентства, корреспондент ТАСС. Увлекается плаванием и парусным спортом. Участвовал в регатах.

Публиковался в альманахе «Истоки». Участник Всесоюзного совещания молодых литераторов, работающих в жанре приключений и научной фантастики.

1

Воскресенье (вечер)

«На ринг приглашаются боксеры второго среднего веса…» Голос диктора на мгновение перекрыл ровный гул, который висел под сводами Дворца спорта. Прожекторы, освещавшие ринг, вспыхнули ярче, зрители заторопились вверх и вниз по проходам, занимая места.

Обозреватель еженедельника «Спорт» Муслим Адигезалов сложил газету и поудобнее устроился в кресле литерного ряда — за судейскими столиками.

— Предвкушаешь? — толкнул Муслима в бок сидящий рядом главный врач соревнований Рамиз Джавадов. Он нервно потирал полные ладони и дергал себя за отворот белого халата, открывая яркий значок на лацкане пиджака. — Сколько мы ждали этот бой!

— Да, бой может получиться, — равнодушно кивнул Адигезалов и достал блокнот. — Если Ахундов прилично сработает, он может в первой сборной закрепиться. Попов готов его на чемпионат Европы взять. Он мне сегодня сам сказал.

— Интервью с ним писать будешь? — Джавадов уважительно посмотрел на соседа.

— Вряд ли. Если Ахундов проиграет — смысла нет.

— А если выиграет?

— У Бауэрса не выиграет. Все-таки чемпион мира.

По проходам на ринг поднялись боксеры. Адигезалов пристально вгляделся в Бауэрса, разминающегося в своем углу.

— Смотри, Рамиз, он весит всего на полкило больше Ахундова, а кажется намного здоровее.

— Ничего, — азартно бросил Джавадов, которого уже захватил предстоящий бой. — Ахундов также не доходяга. И готовился он серьезно. Будут Бауэрсу сюрпризы.

Встреча сборной СССР и сборной лучших боксеров Европы в Баку была предпоследней в турне гостей по Советскому Союзу. Они неожиданно проиграли первый матч сборной Российской Федерации, выиграли у сборной Москвы, и теперь встреча в Баку и предстоящий матч в Ташкенте с олимпийской сборной страны были для них делом престижа. Бакинский матч складывался для сборной СССР неудачно. Чемпион страны и победитель Кубка Европы во втором наилегчайшем весе ереванец Армен Загирян вдруг занервничал и проиграл своему давнему сопернику — боксеру из Венгрии Лайошу Тотту. Такая неудача на старте выбила из колеи остальных боксеров. Досадные ошибки пошли одна за другой, и перед боем Ахундова с Бауэрсом счет был 5:3 в пользу гостей. Поражение Ахундова лишало советских боксеров шансов на победу в матче. И потому трибуны ждали от единственного представителя своего города в сборной только победы, не желая принимать во внимание то обстоятельство, что его соперником был чемпион мира Рудольф Бауэрс.

Коротко звякнул гонг. Ахундов, подбадриваемый ревущими в едином порыве зрителями, бросился вперед. Но ошеломить соперника градом ударов не удалось. Опытный Бауэрс был начеку. Он встретил советского боксера коротким ударом в голову и отступил, не желая ввязываться в обмен ударами. Секунды бежали. Бауэрс вел бой неторопливо, Ахундов же — наоборот. Сказывалось предматчевое волнение и желание отличиться перед своими болельщиками. Он раз за разом налетал на соперника и, встреченный точным ударом, откатывался назад.

— Ну, что скажешь, что? — азартно шептал Джавадов, вскакивая со скамейки и пихая Адигезалова в бок. — Видишь, как атакует!

— Брось, Рамиз, — отмахнулся журналист. — Он выдохнется и во втором раунде будет ползать.

Но Джавадов не слышал, приветствуя еще одну безрезультатную атаку Ахундова. Бауэрс отбил ее спокойно, подставляя под удары плечи и перчатки. И вдруг он, словно распрямившаяся пружина, бросился вперед. Молниеносно нанес не ожидавшему штурма Ахундову два мощных удара. Тот рухнул как подкошенный на бок. Рефери, энергично размахивая рукой, начал отсчитывать секунды. Трибуны напряженно молчали, переживая неудачу своего любимца. При счете «восемь» Ахундов поднял руки, показывая, что готов продолжать бой. Трибуны облегченно вздохнули. «Бокс», — скомандовал рефери. Боксеры сошлись в центре ринга, но тут же звякнул гонг. Чуть толкнув друг друга плечами, боксеры отправились отдыхать.

«В синем углу ринга — победитель прошлогоднего первенства мира в Мексике Рудольф Бауэрс. Его рост — 171 сантиметр, вес — семьдесят четыре с половиной килограмма…» — разнесся над трибунами бесстрастный голос.

— Ну, что скажешь? — Адигезалов тронул за плечо соседа.

— Бауэрс, конечно, класс, — оценил Джавадов. — Но все может быть. Чем черт не шутит.

— Оптимист ты, Рамиз, неисправимый, — рассмеялся Адигезалов. — Или в боксе ничего не смыслишь. Хорошо, если явного преимущества не будет.

Джавадов надулся и упрямо буркнул:

— Все может быть.

…Второй раунд не изменил общей картины боя. Боксеры ловко маневрировали. Ахундов горячился, а Бауэрс, чувствуя свое превосходство в классе, спокойно вел схватку к победному концу. Трибуны недовольно шумели, требуя активных действий. Наконец Ахундов решился. Обманным финтом он заставил Бауэрса раскрыться, нырнул под руку и, выпрямляясь, нанес сильный удар в подбородок. Трибуны ахнули. Бауэрс на мгновение опешил, однако успел защититься от следующего удара. Но, видно, апперкот потряс его. Он упал на одно колено и медленно сполз на помост.

— Какой удар! Какой удар! — вопил Джавадов.

Рефери решительным жестом отправил советского боксера в угол и склонился над его соперником. «Раз, два, три…» Трибуны кричали не умолкая. Бауэрс попытался встать, но упал на спину. На трибунах началось что-то невообразимое. Пять тысяч человек ревели. Рефери закончил счет и развел руки, фиксируя нокаут. Задыхающийся от усталости и счастья, Ахундов бросился в объятия тренеров. Секундант Бауэрса, невзирая на протесты рефери на ринге, перелез через канаты и склонился над боксером.

Адигезалов, не сводивший глаз с ринга, дернул Джавадова за рукав. Тот, словно скинув с себя какое-то оцепенение, подхватил сумку и бросился на ринг. Присев возле боксера, он пощупал пульс Бауэрса, достал из сумки бутыль с водой и отвинтил пробку. С трудом шевеля губами, боксер сделал несколько глотков, попытался что-то сказать, но горло его свела судорога и он откинулся на спину.

Носилки появились почти мгновенно. Бауэрса осторожно уложили на них и перенесли через канаты. Носилки поплыли на виду у восторженных трибун к раздевалке. Там Бауэрса уложили на узкий массажный диванчик, на котором он через двадцать секунд скончался.

2

Понедельник (день)

Стрелки больших часов на улице показывали полдень, когда оперуполномоченный отдела уголовного розыска управления внутренних дел капитан Ариф Шахбеков, предъявив вахтеру служебное удостоверение, прошел в вестибюль центральной городской больницы. Пройдя по коридору первого этажа, капитан спустился в полуподвал, во владения патологоанатомов. Здесь он нашел дверь с табличкой: «Профессор 3. А. Тахмазов».

Навстречу Шахбекову из-за стола поднялся высокий мужчина в халате с закатанными по локоть рукавами. Каждое движение доктора было точным и выверенным, словно он стоял у операционного стола.

— Добрый день, дорогой, — он приветствовал капитана, как старого знакомого. — Что у вас за работа? Видимся только по печальным случаям.

— Не говори, Зия, — кивнул Шахбеков. — Толком и поговорить не удается. Выбрались бы как-нибудь, посидели бы в кабачке, вспомнили годы молодые. А то, гляди, уже седеть начал.

— Выберешься, как же, — махнул рукой Тахмазов, задетый за живое замечанием Шахбекова о седине. — В субботу — на работе, в воскресенье — на работе. Забыл, как сын выглядит. Да что тебе объяснять? Сам знаешь.

Мужчины сели за стол.

— Чем порадуешь, доктор?

— Уж порадую. — Тахмазов хмыкнул и придвинул к себе пухлую папку. — Получил данные судебно-химического исследования.

— Твои подозрения подтвердились?

— Подожди, Ариф, — Тахмазов развязал тесемки. — Давай по порядку, а то я обязательно что-нибудь забуду. Итак, тело Рудольфа Бауэрса поступило в отделение в четырнадцать ноль восемь. Вскрытие проводилось по постановлению следователя городской прокуратуры Султанова доктором Тахмазовым в присутствии оперуполномоченного УВПД капитана Шахбекова и понятых — представителя Спорткомитета республики Гасанова и врача сборной Европы по боксу Ральфа ван Рейхена. Так?

— Так, — кивнул Шахбеков.

— Дальше — мое заключение. — Доктор перевернул лист. — Но с ним ты знаком. И наконец: «По требованию эксперта по результатам судебно-медицинского исследования провести судебно-химическое исследование». Вот его данные.

Тахмазов перевернул еще один лист и поднял голову.

— Короче, его отравили, Ариф. Он получил сильный удар, но причина смерти — не кровоизлияние, а яд. В этом нет сомнений. Ребята провели исследование очень тщательно.

— Ах ты черт! — Шахбеков хлопнул ладонью по столу. — Я все-таки надеялся, что ты ошибся. Только этого нам не хватало. Чем отравили?

— Яд на основе синильной кислоты. Только доза была очень маленькой, и потому смерть наступила не мгновенно, а через минуты полторы после приема яда.

— Ты уверен, что яд попал в организм через пищевод?

— Уверен. На теле нет никаких уколов.

— Подожди, Зия, подожди. Давай разберемся. У тебя есть копия моего вчерашнего протокола?

Шахбеков вытер со лба испарину.

— Есть, конечно. — Тахмазов раскрыл папку на первой странице.

— Смотри, — капитал придвинул бумаги к себе и пробежал глазами по строчкам. — Бауэрса, уже лежавшего на ринге, напоил водой главный врач соревнований Джавадов. Выходит, вода в его бутылке была отравлена?

— Выходит, так, — кивнул Тахмазов.

— Не торопись. Мне важно с точностью до секунды определить время, которое прошло от момента, когда яд попал в организм, до момента гибели боксера. Ведь Бауэрс пил воду и в перерыве между раундами. Его могли отравить и тогда.

— Отпадает, — твердо сказал Тахмазов после секундного раздумья. — Конечно, время с точностью до секунды тебе никто не определит, но могу сказать точно: после того как яд попал в организм, у боксера началось стеснение дыхания, упала сердечная деятельность. Он не смог бы боксировать и пяти секунд. А ведь во втором раунде он дрался больше двух минут.

Шахбеков был горяч, но не упрям.

— Я понял, — кивнул он. — Значит, злополучная бутылка. Спасибо тебе, Зия. Подготовь, пожалуйста, для меня все документы. И дай нам бог в следующий раз увидеться по более радостному поводу.

* * *

Доктор Джавадов принадлежал к тому типу нервных и легковозбудимых людей, для которых любая мелочь может стать поводом как к разудалому веселью, так и к полному отчаянию. Получив самое незначительное замечание начальства, доктор мог часами в скорбном молчании представлять себе жуткие картины увольнения с работы. В конце концов он убеждал себя, что это случится со дня на день, и приходил в ужасное состояние от мысли, что его троим детям придется влачить с таким отцом жалкое, полуголодное существование. И наоборот, одобрение рецензента, прочитавшего его очередную статью в медицинском журнале, найденный удачный вариант лечения грудного пациента, — и доктор весь вечер носил на плечах своих мальчишек, уверенный, что жизнь удалась и теперь у него все будет получаться.

Известие о том, что в бутылке, из которой он напоил боксера на ринге, оказался яд, подействовало на доктора удручающе.

«Теперь меня расстреляют, — думал он. — Поставят к стенке и расстреляют. Перед иностранцами решат выслужиться. Тут и доказывать ничего не надо. Бутылка моя. Значит, я и убил».

Перед Джавадовым проплывал мрачный тюремный двор, шеренга солдат и прокурор, зачитывающий приговор, почему-то свернутый как свиток. Допрос, для которого его вызвали в милицию, был, по его мнению, первым шагом к такому концу, и потому Джавадов сидел в кабинете заместителя начальника отдела уголовного розыска подполковника Горина мрачный и холодный, похожий на еретика перед сожжением.

Подполковник говорил по телефону. Он крепко сжимал в кулаке трубку и далеко отставлял ее от губ. Даже по его скупым ответам ведущий протокол капитан Шахбеков понял, что речь идет о погибшем боксере.

Дождавшись, пока подполковник положит трубку, он поднял на него вопросительный взгляд.

— Все по тому же вопросу, — буркнул Горин и подпер ладонью широкий подбородок с ямочкой посередине. — Все утро трезвонят. Все кому не лень. — Он повернулся к Джавадову, словно желая разъяснить ему причину столь настойчивых звонков: — А что делать? Международный скандал. И требование одно — торопитесь, торопитесь. Так что давайте спешить.

«Давайте спешить, — с тоской подумал Джавадов. — Как бы им не пришлось прямо отсюда отправить меня в камеру».

— Вернемся к бутылке. — Горин кивнул Шахбекову, и тот склонился к бумагам. — Вы утверждаете, что собственноручно заполнили ее кипяченой водой. Когда и где?

— Вчера я приехал во Дворец спорта за три часа до начала матча. И сразу пошел в медпункт. Там уже были медсестры. Они кипятили чайник. Мы выпили чай, и заодно я наполнил бутылку. Понимаете, из того же чайника, из которого мы наливали себе чай. Положил бутылку в сумку и ушел.

— Ушли в зал?

— Нет. До начала еще было время. Я пошел в одну из комнат оргкомитета. Мы ее называем судейской. Меня должен был ждать приятель — спортивный журналист Муслим Адигезалов. Но его в комнате не было. За столом сидел Намик Гасанов — работник нашего Спорткомитета и что-то писал. Я оставил сумку в судейской и пошел искать Муслима.

— Долго искали?

— Не очень. Минут пять, может, десять. Вошел в зал, обошел вокруг ринга и пошел обратно. Вижу, Гасанов стоит у судейской и разговаривает с Ахундовым.

— С боксером?

— Нет. С его отцом. Его все знают. Он выполняет при сыне обязанности менеджера. Гасанов меня заметил и говорит: «Адигезалов тебя ждет». Я вошел в судейскую. Муслим был там один. Ходил из угла в угол. Я спросил, что он мечется? Говорит: «Думаю». Мы еще немного посидели и пошли на свои места к рингу. Больше я со своей сумкой не расставался.

— На соревнованиях у вас всегда при себе бутылка с водой?

— Конечно. Только обычно эта вода для питья не используется. Она — на всякий случай, если вдруг придется промыть ранку, смыть кровь с рассеченной брови.

— Скажите… — Горин прищурился. — А где ваша бутылка сейчас? Мы искали ее и во Дворце спорта, и в больнице, но она как сквозь землю провалилась.

— Я не знаю, где бутылка. — Джавадов прижал руки к груди. — В раздевалке, когда Бауэрс скончался, она была у меня в руке. Знаете, это был ужасный момент. У меня в прямом смысле слова опустились руки. Я даже не заметил, как вода вылилась на пол.

— Вы хотите сказать, что вылили воду из бутылки на пол в раздевалке.

— Я не вылил, — смутился Джавадов. — Я случайно. Поверьте мне.

— А где же сама бутылка? Уж не разбили ли вы ее?

— Нет, нет. Я поставил ее на стол в раздевалке. Да, кажется, так. И там забыл.

— Значит, бутылка осталась в раздевалке?

— Во всяком случае, я ее оттуда не брал. Конечно, если бы я знал, что она… что вода в ней… но я не знал, что там яд. Клянусь вам. Товарищ подполковник, зачем мне травить Бауэрса?

— Вроде незачем, — согласился Горин.

— Конечно. — Джавадов недоверчиво взглянул на него, будто проверяя, действительно ли подполковник с ним согласен. Ни слова не говоря, Горин взял пропуск доктора и сделал на нем пометку.

— Я могу идти? — Джавадов кивнул на пропуск.

— Подпишите протокол и можете быть свободным. Только, думаю, нам придется еще раз встретиться.

— Конечно, конечно, — забормотал Джавадов, которому слова о грядущей встрече испортили настроение. Он хотел что-то спросить у подполковника, но передумал, махнул рукой и взял ручку.

3

Понедельник (вечер)

В мраморном вестибюле гостиницы «Интурист» Шахбекова встретил администратор.

— Меня предупредили о вашем приезде, — шепнул он и заговорщицки склонил голову.

— Прекрасно, — громко сказал капитан, с интересом разглядывая группу иностранцев у скоростных лифтов гостиницы.

— С кем бы вы хотели побеседовать? — Администратор отвел капитана к своей конторке.

— С менеджером сборной Европы. — Шахбеков заглянул в блокнот. — Мишелем Эндоссе.

— Четвертый этаж, номер 443, — сказал администратор, проведя пальцем по странице канцелярской книги.

Шахбеков небрежно кивнул и пошел к лифтам.

Наверх он поднимался с французами. Капитан неодобрительно покосился на шорты двух бородатых мужчин, а короткие юбочки девушек заставили его отвести глаза. Две старушки, одетые, слава богу, в брюки, оживленно обсуждали подробности экскурсии. Шахбеков, вспоминая отдельные слова французского, понял, что в Баку жарко и есть море. Наконец лифт остановился на четвертом этаже, и капитан вышел.

Мишель Эндоссе, седой и стройный мужчина, оказался совсем не похож на известные по кинокартинам образы испанцев — черноволосых крепышей с кушаками на талии. Он пожал Шахбекову руку и пригласил в гостиную своего номера. Капитан вошел, с уважением оглядел стены, обитые толстым сукном. «Ишь ты, — вздохнул он. — Можем, же создавать интерьер, когда хотим».

Из кресел навстречу Шахбекову поднялись двое.

— Наш доктор Ральф ван Рейхен. С ним вы, кажется, знакомы. И секундант Бауэрса Отто Мюллер, — представил своих товарищей Эндоссе, вполне прилично владея русским.

— С доктором мы виделись в больнице у профессора Тахмазова. А с господином Мюллером мне приятно познакомиться, — учтиво проговорил капитан, пожимая протянутые руки.

— Прошу садиться. — Эндоссе первым опустился в кресло. — Я подумал, что будет лучше, если в нашем разговоре не примут участия посторонние. И потому попросил нашего переводчика временно передать мне свои обязанности. Если вы не возражаете, конечно.

— Отчего же, — пожал плечами Шахбеков, стараясь сообразить, нет ли в желании Эндоссе избавиться от переводчика подвоха. — Если вы не будете возражать против того, что я запишу наш разговор на магнитофон, думаю, мы быстро найдем общий язык.

Эти слова чем-то не понравились Эндоссе. Он нахмурился, бросил быстрый взгляд на Мюллера и ван Рейхена, повернулся к Шахбекову.

— Я не против магнитофона. Что касается общего языка, то мы приступим к его поиску лишь после уточнения наших позиций. — Эндоссе подождал, пока капитан наладит аппаратуру. — Позвольте мне спросить, что вы сделали для задержания убийцы Бауэрса?

Шахбеков помедлил, размышляя, стоит ли пространно отвечать на этот вопрос.

— К сожалению, я не могу по известным соображениям рассказывать о ходе следствия, но хочу заверить, что мы прикладываем все усилия…

— Все усилия! — вспылил Эндоссе. — Неужели требуется много усилий для ареста того, кто отравил боксера на глазах тысяч людей? Неужели уголовному розыску не ясно, кто, выполняя приказ ваших спортивных деятелей, убрал сильного соперника перед чемпионатом Европы?

— Вы имеете в виду доктора Джавадова?

Эндоссе кивнул.

— У вас есть доказательства его виновности?

— Искать доказательства — ваше дело. Но есть ли у вас другое объяснение этого убийства?

— Другого объяснения у меня пока нет. Но и ваше мне кажется, простите, надуманным. Спортивные деятели… Заговор против боксера… В нашу страну приезжают лучшие спортсмены мира, и их до сих пор никто не травил. Неужели двадцативосьмилетний Бауэрс, который через год-два сойдет с ринга, вызвал у наших спортивных деятелей такой ужас. И зачем травить его на ринге, на глазах, как вы справедливо заметили, тысяч людей? Неужели нет для этого укромного уголка? Если вы хотите знать мое мнение, то, думаю, мы имеем дело с преступной неосторожностью. Очевидно, Джавадов налил воду в бутылку, в которой прежде хранил яд.

— Прекрасно, — горько усмехнулся Эндоссе. — Я не сомневался, что мне предложат подобную версию, и не удивлюсь, если вы ее быстро докажете. Наверное, на нее очень рассчитывают те, кто убил Бауэрса. Бедный неосторожный врач получит два-три года тюрьмы, которые будут окрашены круглой суммой компенсации и сносным содержанием. Довольны все.

— Вы преувеличиваете, господин Эндоссе.

— Я не преувеличиваю, инспектор. В вашей версии я вижу лишь желание выгородить убийцу.

— Прежде всего, надо доказать, что Джавадов — убийца. Ведь мы до сих пор не знаем, был ли в бутылке яд, — буркнул капитан, раздосадованный ходом разговора. — Бутылку мы пока не нашли.

— Ну, это поправимо, — улыбнулся Эндоссе. — Бутылка у меня.

— У вас?

— Да. Хоть это, очевидно, вас огорчит.

Капитан пропустил колкость мимо ушей. Эндоссе что-то шепнул Мюллеру. Тот кивнул и вышел в соседнюю комнату. На мгновение в гостиной стало тихо. Но вот скрипнула половица и появился Мюллер, держа в руке бутылку с красной завинчивающейся пробкой.

— Как видите, случай помог нам. — Эндоссе поставил бутылку на стол. — Ваш врач забыл ее в раздевалке, а рабочие Дворца спорта, помогая собирать вещи, сунули ее в сумку Бауэрса, где ее и нашел господин Мюллер.

— Отличная находка. — Шахбеков протянул руку к бутылке, но Эндоссе не отпустил ее.

— Простите, инспектор, но мне нужны гарантии, что бутылка не разобьется и не исчезнет до того, как будет сделан анализ.

Капитан отдернул руку.

— Вы подозреваете меня в пособничестве убийце? Не слишком ли вы…

— О, не обижайтесь, инспектор, — мягко перебил его Эндоссе. — Вы должны меня понять. Я, прошу извинить еще раз, не могу доверять вам полностью. Ведь вы ведете дело против своего соотечественника. У меня нет сомнений в вашей честности и в вашем профессионализме, но на вас могут оказать давление.

— Я хотел бы заметить, господин Эндоссе, — капитан заговорил, тщательно подбирая каждое слово, — что я веду дело не против моего соотечественника, а против убийцы. Это, согласитесь, не одно и то же?

Эндоссе кивнул.

— Что касается давления, то хочу вас заверить: мое руководство заинтересовано в скорейшем розыске убийцы не меньше вас. Вы убеждены, что виновен доктор Джавадов? Что ж, если это так, он предстанет перед судом. Но его вину необходимо доказать. По-моему, закон каждой цивилизованной страны требует того же.

— Конечно, инспектор, — кивнул смущенный Эндоссе и налил в стоящие на столике бокалы пенящийся лимонад. — Может, выпьете что-нибудь покрепче?

— Я на службе. — Капитан рассердился на себя за эту нелепую фразу и крепко сжал в ладони запотевший бокал. — Вы требуете гарантий сохранности бутылки. Я могу лишь дать вам свое честное слово. Ну, и составить, разумеется, акт передачи вещественного доказательства.

Эндоссе помолчал, потом едва уловимым движением подвинул бутылку капитану. Шахбеков, стараясь действовать осторожнее, завернул бутылку в газету, предварительно положив под донышко и на горло картонные подставки, на которых стояли бокалы.

— Какие у вас к нам вопросы? — Эндоссе внимательно следил за руками капитана.

— Меня интересует, не было ли у Бауэрса в команде врагов? — Шахбеков неловко повернулся и чуть было не свалил драгоценную бутылку. — Может, кто-то завидовал ему, соперничал с ним?

— Нет, нет, инспектор, — быстро ответил Эндоссе. — Соперничать с ним было некому. Он — единственный в команде представитель своего веса. Не было у него и врагов. Бауэрс был всеобщим любимцем. Он был прямым и честным парнем, влюбленным в бокс. Поверьте мне, я в спорте не новичок, но редко можно встретить человека, столь преданного боксу. Всю жизнь Бауэрс боролся против взяток, договорных боев, подкупа. Потому он и не стал профессионалом, хотя заключить с ним контракт хотели многие.

— Был ли Бауэрс в Баку, в СССР? Есть ли у него здесь какие-нибудь знакомые?

Эндоссе склонился к Мюллеру, перевел вопрос, выслушал ответ и повернулся к капитану.

— В СССР он был несколько раз. В последний — на Кубке Европы. В Баку он впервые. И знакомых у него здесь не было.

— Благодарю. — Капитан перелистал блокнот. — Скажите, господин Эндоссе, вы и господин Мюллер были возле Бауэрса в его последние секунды? Он ничего не сказал перед смертью?

Эндоссе посовещался с Мюллером.

— Пока Бауэрс лежал на ринге, он ничего не сказал. А в раздевалке попытался. Я наклонился к нему, но у Бауэрса начались судороги, и я разобрал лишь одно слово. Его можно перевести с немецкого, как «перепутать» или «перепутали». Но не исключено, что я ошибся.

' Шахбеков попросил записать на отдельном листке слово «перепутать» в немецкой транскрипции, забрал со столика сверток с бутылкой и откланялся.

* * *

Примерно в то время, когда капитан Шахбеков получил у Мишеля Эндоссе бутылку с красной завинчивающейся пробкой, в кабинет подполковника Горина вошел Муслим Адигезалов. Собственно, подполковник ждал его только завтра, но Муслим после бесполезного выяснения по телефону, зачем он понадобился уголовному розыску, пожелал приехать немедленно. «Нервничает, — думал подполковник, глядя на бледного журналиста, устраивающегося на стуле. — Впрочем, ничего удивительного. В милиции нервничают даже те, кто не чувствует за собой никакой вины».

После первых вопросов — анкетные данные и место работы — Адигезалов почувствовал себя свободнее и попросил разрешения закурить.

— Курите, курите. — Подполковник кивнул на пепельницу. — Вы впервые даете показания в милиции?

— Опыта в этом деле никакого, — улыбнулся Адигезалов, но улыбка получилась вымученной. — Волнуюсь.

— Вот это напрасно. — Подполковник сорвал обертку с жевательной резинки и отправил в рот пластинку, пахнущую клубникой. — Это я вместо сигарет, — пояснил он. — Курить бросил.

— Так, может, я зря? — Адигезалов ткнул сигаретой в пепельницу.

— Курите. — Горин махнул рукой. — Стану пассивным курильщиком, если активным больше нельзя. Но вернемся во Дворец спорта. Вы приехали на матч задолго до его начала?

— Часа за полтора.

— И что делали все это время?

— Сначала нашел старшего тренера нашей сборной Попова. Я с ним договорился встретиться перед матчем. Беседовали мы минут тридцать. Потом, примерно за сорок минут до начала матча, я пошел в судейскую комнату. Там меня должен был ждать врач соревнований Джавадов.

— Джавадов был в комнате?

— Нет. За столом сидел Намик Гасанов из Спорткомитета. Мы поздоровались, поговорили минуты две. Потом в комнату заглянул Ахундов — отец нашего боксера, который нокаутировал Бауэрса, и Гасанов сразу вышел.

— В это время в комнате стояла сумка доктора Джавадова. Вы видели ее?

— А я вообще не знаю, какая у него сумка. Там по всей комнате были разбросаны какие-то вещи, сумки, сетки. Я не приглядывался. А что, вы меня подозреваете в убийстве боксера?

— Скажу вам откровенно. — Подполковник исподлобья взглянул на журналиста. — Такую возможность я исключить не могу. Ведь вы оставались в комнате один, а там была сумка Джавадова. Значит, возможность всыпать яд в бутылку у вас была.

— Вот так влип! — Адигезалов откинулся на спинку стула. — Только этого мне не хватало. Поймите, это же смешно. Зачем мне сдался этот Бауэрс? Какой мне резон его убивать? Я его и знать-то не знал.

— А кому был резон его убивать?

— Не знаю… — Адигезалов замялся. — Но если убили, значит, кому-то был. Как раз об этом я и хотел с вами поговорить. Только вы не подумайте, что я это сейчас придумал, чтобы отвести от себя подозрение. Дело в том, что нокаут Бауэрса показался мне очень странным.

— Странным? Что же вы заметили?

— Понимаете, мне показалось, что он упал на ринге нарочно. Причем так, чтобы всем, кто хоть что-то понимает в боксе, стало ясно, что он имитирует нокаут. Примерно шесть лет назад на одном из турниров боксеров Закавказья была такая история. Одного парня заставили проиграть бой…

— Прямо так и заставили?

— Ну, не силой, конечно. Были у нас ловчилы, которые все это делали очень тонко. Сначала пообещают за поражение поездку за рубеж на турнир. В случае отказа могут пригрозить испортить спортивную карьеру — не приглашать на турниры, обрабатывать судей и так далее. Только очень уверенные в себе спортсмены могут справиться с таким давлением. Те, кто послабее, ломаются и идут на сделки. Так вот, на том закавказском турнире парень вроде согласился проиграть бой. Но затаился и решил выразить протест против нажима на него. Он вышел на ринг, пробоксировал первый раунд, причем дважды отправлял соперника в нокдаун. А во втором раунде, секунд через десять после начала, получив легкий удар, причем не в голову, а в плечо, упал и пролежал до счета «десять». Нокаут. Но все видели, что никакого нокаута быть не могло. Сначала решили, что у боксера что-то с сердцем. Проверили — все в порядке. Получился мощный скандал. Несколько человек были вынуждены уйти из спортивного общества. А вчера мне показалось, что Бауэрс сыграл в ту же игру, только менее явно. Тоньше, если хотите. Получив сильный удар, он не упал. Вроде бы устоял, а через несколько секунд лег. Разве такое может быть? После нокаутирующего удара боксер летит с ног мгновенно. Специалисты должны были заметить эту странность. Тем более что первый раунд Бауэрс выиграл. И довольно легко.

Подполковник задумался. Несколько секунд он машинально крутил заводную головку часов. Его взгляд остановился на Адигезалове. Муслим чувствовал себя неловко. Он опустил голову и водил пальцами по узорам стола.

— Вы хотите сказать, что Бауэрса заставили проиграть Ахундову?

— Ну, заставить Бауэрса не так-то легко. Он — не начинающий мальчишка, а чемпион мира. Но его могли уговорить или, скорее, купить. Представьте себе ситуацию: под давлением неизвестных нам сил Бауэрс согласился проиграть, но на душе у него скребли кошки. Еще бы! Он, сильнейший в мире, должен проиграть боксеру, не участвовавшему ни в одном крупном турнире. И Бауэрс решил показать, хотя бы специалистам, что он проигрывает нарочно. Вот и сыграл в нокаут.

— А его гибель? Тоже оговорена?

— Кто-то мог заметить, что боксер блефует, имитирует нокаут. Испугался скандала и убрал Бауэрса.

— Может быть, может быть. — Подполковник погладил чисто выбритый подбородок. — Только почему этот кто-то заранее отравил воду именно в бутылке Джавадова?

— Этого я не знаю, — пожал плечами Адигезалов. — Я просто рассказал вам о своих впечатлениях от увиденного вчера.

Подполковник проводил журналиста и долго стоял у окна задумавшись.

* * *

Дежурный администратор шестого этажа гостиницы «Интурист», полная блондинка лет сорока, назвалась Ниной Александровной Королевой. Она внимательно рассмотрела удостоверение Шахбекова, переводя взгляд с фотографии на лицо, и наконец сказала:

— Да, к Бауэрсу приходил один человек. Такой, знаете, представительный мужчина в очках. У него большое родимое пятно. Вот здесь. — Королева дотронулась пальцем до щеки.

— Даже родимое пятно? — Шахбеков щелкнул авторучкой. А когда он приходил?

— Позавчера. Я как раз дежурила вечером. Боксеры только вселились. Бауэрс вошел в номер, а минут через пятнадцать пришел этот мужчина. Сидел в номере недолго. Минут десять, не больше. — Королева кокетливо поправила прическу. — Потом вышел, вызвал лифт и уехал. Бауэрс вышел вслед за ним и пошел на ужин.

— Почему вы думаете, что именно на ужин?

— Он был в спортивном свитере. Это во-первых. Во-вторых, у лифта он встретился с другими боксерами. Они все ехали в ресторан. И все вместе вернулись.

— Не был ли Бауэрс чем-то расстроен? Или взволнован?

— Нет, скорее наоборот. Шел, смеялся. А вот через полчаса…

— Что через полчаса? — не выдержал капитан.

Королева облизнула губы.

— Через полчаса он вдруг выскочил из номера с чемоданом в руке и помчался вниз по лестнице, не дожидаясь лифта. Я не знала, что и думать. Позвонила администратору, но на первом этаже Бауэрс не появился. Минут через двадцать он вернулся в номер.

— А чемодан?

— Чемодан был у него в руке.

— И вы не узнали, куда он ходил?

— Нет. Я спрашивала у девочек, которые дежурили в этот вечер, но его никто не видел. До второго этажа он не дошел, а на третьем, четвертом и пятом шла пересменка, и администраторов на месте не было. Я решила, что у Бауэрса какие-то претензии к номеру, и директор наш подумал так же. Он позвонил Бауэрсу, но тот сказал, что все в порядке.

Шахбеков аккуратно записал в блокнот все рассказанное Королевой, оставил ей свой телефон с просьбой звонить, если что-нибудь вспомнит, и откланялся.

4

Вторник (утро)

Порывом ветра газетный лист едва не вырвало из рук Горина. Подполковник придавил газету тяжелым пресс-папье, вышел из-за стола и закрыл окно.

— Удивительная у нас все-таки пресса, — усмехнулся он, возвращаясь за стол. — Произошло такое ЧП. Убит иностранный боксер. И никто — ни звука. В отчетах о матче — сплошное «ура» Ахундову, нокаутировавшему чемпиона мира. А о том, что чемпиона мира больше нет в живых, не написали нигде. Вот вам и гласность. Когда наконец кончится эта круговерть недомолвок?

Подполковник сел на место и развернул «Спорт». Там заметка о матче была подписана Муслимом Адигезаловым.

— Черт, и этот молчит, — чертыхнулся он. — А ведь наверняка по городу ходят самые нелепые слухи.

Подполковник скомкал газету и швырнул на стол.

— Газетчики вчера звонили шефу, спрашивали, можно ли писать о смерти Бауэрса, — сказал Шахбеков. — Шеф на всякий случай не разрешил.

— Вот оно что, — проворчал Горин. — Я об этом не знал.

— Они поздно звонили. Вы уже уехали в министерство.

Подполковник кивнул и принялся складывать газеты.

— Какого дьявола они на все спрашивают разрешения, — не выдержал он. — Своей головы нет?

Шахбеков пожал плечами.

— Они привыкли все с нами согласовывать. Вот и…

— Согласовывать, — перебил подполковник. — Надо правду писать. Что знаешь, то и пиши. И нечего согласовывать. Ладно, займемся делами. — Горин достал из ящика стола папку. — Получил заключение экспертов. На внешней поверхности бутылки в числе прочих есть отпечатки пальцев Джавадова. На внутренней поверхности стекла, как и ожидали, следы яда. Я попросил Джавадова заглянуть ко мне. Он опознал бутылку.

— Следователь предъявил ему обвинение?

— Пока решили повременить. Я со вчерашнего дня пытаюсь ответить себе на вопрос: откуда человек, отравивший воду в бутылке, знал, что Бауэрс окажется в нокауте? Откуда он знал, что Бауэрс будет пить именно из нее? Ну скажи, откуда? Не знал и не мог знать. Тогда зачем всыпал яд? Для кого он предназначался?

Капитан неопределенно качнул головой.

— И в этой связи, — продолжил подполковник, — мне нужен как можно скорее человек, побывавший в номере Бауэрса.

— Человек в очках и с родимым пятном на щеке?

— Он самый. Как думаешь его искать?

— Начну со Спорткомитета. Может, тамошние руководители вспомнят такого приметного товарища.

— Начни. Это — первое. Второе. Ты установил, куда бегал Бауэрс с чемоданом?

— Нет. Постояльцы ничего не видели. А у дежурных была пересменка.

— Надо же, — буркнул Горин. — Будто специально время выбрал. И наконец, третье. Если Бауэрс был в СССР в последний раз на Кубке Европы, то это — июль позапрошлого года. Я попросил девочек из библиотеки найти мне газеты того периода. И вот что обнаружил. — Горин выложил на стол пачку газет и развернул верхнюю. — Читай.

Шахбеков осторожно взял чуть пожелтевший лист. В центре чернел заголовок: РУДОЛЬФ БАУЭРС: «Я ПРИЕХАЛ ПОБЕЖДАТЬ».

— Ну как? — спросил подполковник.

— Надо прочесть, — пожал плечами капитан.

— Я имею в виду не содержание, а подпись.

Капитан поднял газету и прочел: М. Адигезалов, спецкор «Спорта».

— Значит, они встречались раньше? — удивился капитан.

— Как утверждает автор, они два часа беседовали в номере Бауэрса. Вполне достаточно для знакомства.

— А Адигезалов говорил, что они не знакомы. Помните его слова: «Я его и знать-то не знаю». Это интересно.

— Пока не очень, — усмехнулся подполковник. — Ведь Адигезалов не мог знать, что Бауэрс окажется в нокауте и будет пить воду из бутылки доктора Джавадова.

Горин вышел из-за стола и зашагал по кабинету. Шахбеков подумал, что ему еще надо успеть до поездки в Спорткомитет хоть немного перекусить.

* * *

Час спустя в кабинете Горина зазвонил телефон.

— Товарищ подполковник, — голос Шахбекова слегка дрожал. — Я звоню из Спорткомитета. Намик Гасанов, тот самый, который сидел в судейской комнате, носит очки и на щеке у него большое родимое пятно. Понимаете, тот самый…

— Я понимаю, понимаю, — спокойно сказал подполковник. — Ты его ко мне вызвал?

— Повестку еще вчера отправили. Сегодня после обеда он должен быть у вас.

— Где сейчас Гасанов? В Спорткомитете?

— Нет. Он отпросился. Сказал, что вызвали в милицию. И ушел на весь день.

— Хитер, — подполковник усмехнулся и повесил трубку.

5

Вторник (день)

Намик Гасанов был очень расстроен. Он сидел в кабинете Горина за столом, барабанил пальцами по пепельнице и бубнил:

— Во всем оказался виноват я. Это же неправильно, товарищ подполковник. Говорят, ты отвечал за организацию матча и не обеспечил. Что я мог сделать? Проверять каждую бутылку?

— Наверное, ответственный за матч должен проверять все.

— Вот видите, и вы говорите, как все. А что я мог сделать? Все в последний момент. Этого нет, того нет. Э-э, да что говорить. А я виноват.

— Да, не повезло вам. — Горин усмехнулся. — Но расскажите мне подробней обо всех передвижениях команды боксеров. Начните с их приезда.

— Да, да, хорошо, — заторопился Гасанов. — Значит, они приехали в субботу утром. Я их встречал в аэропорту. Привез в гостиницу. Вечером они тренировались во Дворце спорта. В воскресенье утром тоже провели разминку. А после матча должен был быть прием. Но все сорвалось. В понедельник они должны были вылететь в Ташкент на последний матч турне. Да, теперь, видно, и он сорвется. Тут я вам принес фотографии. — Гасанов достал из папки черный пакет. — Наш фотограф снимал боксеров в аэропорту и в автобусе. Может, вам они пригодятся. На всякий случай.

— Спасибо. Это интересно. — Горин разложил фотографии на столе.

— Вот это — приезд. — Гасанов сделал ладонью круг над снимками. — Это мы все у трапа. Вот Бауэрс. Вот Эндоссе. Это — я, а вот Адигезалов — корреспондент из «Спорта». Он их тоже встречал. А здесь мы садимся в автобусы. — Гасанов отделил фотографии от других. — И здесь Бауэрс. Видите. А вот его секундант Мюллер, доктор ван Рейхен, Эндоссе.

— А это кто? — подполковник ткнул пальцем в едва заметное на заднем плане лицо.

— Это? — Гасанов вгляделся в снимок. — Это отец Ахундова. Нашего боксера. — Что он там делает? Я его и не заметил.

Подполковник сгреб фотографии со стола.

— Там еще съемка на экскурсии.

— Я все внимательно посмотрю. — Подполковник запер пакет в стол. — А вы мне лучше расскажите, зачем вы приходили в номер к Бауэрсу после того, как команда вселилась в гостиницу?

— Я приходил к Бауэрсу? — Гасанов поднял глаза на подполковника. Наткнулся на жесткий взгляд. — Ах да! Когда он вселился. Зашел узнать, как он устроился.

— Зашли только к Бауэрсу? А почему выбрали именно его? Почему не Эндоссе? Вы, наверное, хорошо знакомы с Баэурсом?

— Совсем я с ним не знаком. И никогда раньше не виделся, — испугался Гасанов.

— Но почему тогда зашли именно к нему? К незнакомому человеку, сразу после того, как он вошел в свой номер? — Горин сложил руки на столе. — Намик Алиевич, я хочу, чтобы вы поняли: дело слишком серьезное. Речь идет об убийстве, и потому за каждое неверное слово, сказанное вами, придется отвечать. Я прошу вас: не вводите меня в заблуждение.

— Я не ввожу, — вставил Гасанов.

— Если вы действительно непричастны к убийству, расскажите мне всю правду. Ну, а если вам есть чего бояться…

— Мне нечего бояться, — выпалил Гасанов. — Я был у него, товарищ подполковник, по делу, не имеющему никакого отношения к убийству.

— Позвольте мне определить, что имеет, а что не имеет отношения к убийству. Я повторяю вопрос: зачем вы были в номере у Бауэрса?

— Я отвечу, — покорно кивнул Гасанов. — Я вам все расскажу. Но только с самого начала. Две недели назад ко мне пришел отец Ахундова. «Намик, — сказал он мне, — мой мальчик будет выступать за сборную СССР. Я рад, что дожил до такого события, что наша семья дала республике такого боксера. Но это счастье не должно уплыть из наших рук. Ты понимаешь, как важно, чтобы мальчик закрепился в сборной. Но для этого нужна победа, и только победа».

— Это действительно так?

— Да. Ахундов в своем весе далеко не сильнейший в стране. Но у чемпиона СССР Логинова травма. Он на первенство Европы не поедет. Вторая перчатка — ленинградец Денисов дрался с Бауэрсом в прошлый понедельник за сборную России. Денисов проиграл, причем довольно легко, так что победа над Бауэрсом могла открыть Ахундову путь на первенство Европы. Так вот, Ахундов-старший просил меня помочь его сыну победить Бауэрса. Ни больше ни меньше.

— Помочь победить? Но чем?

— Уговорить Бауэрса проиграть бой.

— Уговорить или купить?

— Да какая разница, — отмахнулся Гасанов, но, заметив тяжелый взгляд подполковник, буркнул: — Если понадобится, то и купить.

— На чьи деньги?

— Ахундова, разумеется. Он оставил мне три тысячи. Сказал, что я могут тратить деньги по своему усмотрению, лишь бы сын выиграл.

— Вы взялись за эту сделку?

— Я, конечно, понимал, что это не тот путь, что Бауэрс на эти деньги и не взглянет, но, знаете, в интересах республики… — Гасанов замялся.

— Вряд ли интересы республики состоят в том, чтобы ее граждане совершали подобное. Лучше проиграть в честном бою, чем вот так… На мой взгляд, конечно. Ваша-то сделка, судя по всему, увенчалась успехом.

— Представьте себе, нет. Бауэрс выслушал меня спокойно и также спокойно отказал. Он заявил, что никогда в жизни не участвовал в махинациях и не собирается менять свои привычки. И попросил, чтобы я покинул номер.

— Вы его уговаривали?

— Немного. Но понял, что это бесполезно. Когда я заговорил о деньгах, он расхохотался и сказал, что достаточно богат для того, чтобы оставаться честным человеком. С тем я и ушел.

— На каком языке вы говорили?

— На английском. Понимали друг друга неплохо.

— Вы сообщили Ахундову о неудаче?

— Конечно. В тот же вечер. И деньги вернул.

— Больше он ни к кому не обращался с просьбой о помощи?

— Не знаю. Может, к кому-нибудь и ходил. Он старикан дошлый. Если что решил — разобьется, но сделает.

— Намик Алиевич, не показался ли вам нокаут Бауэрса странным?

— Странным? Что значит странным? Получил удар, упал и не смог подняться. Вот вам и нокаут. В чем же тут странность?

— Скажу вам откровенно. Кое-кому из специалистов показалось, что Бауэрс имитировал нокаут, упал нарочно.

— Что? — взвился Гасанов. — Нарочно? Что это за специалисты рассказали вам такую сказку? Ничего себе нарочно. Да Ахундов прошил его апперкотом. Нет, нет, товарищ подполковник. Это был настоящий нокаутирующий удар. Эти ваши специалисты, вы меня извините, не специалисты, а простофили.

— Я понял, понял, Намик Алиевич. Не стоит принимать это так близко к сердцу. — Жестом подполковник усадил Гасанова на место. — Вспомните-ка лучше, когда вы сидели в судейской и вошел Джавадов, была ли у него в руках сумка?

— Не помню я его сумку. Мне было не до нее. Я готовил документы для судьи-информатора. И вообще там был десяток разных сумок, а в дверь кто-нибудь заглядывал каждые две минуты. Так что ничего я не знаю.

— Не знаете так не знаете, — покорно согласился подполковник и закончил допрос.

* * *

Когда зазвонил телефон, капитан Шахбеков, сидя за столом, размышлял над тем, хочет ли он есть. Выслушав четыре долгих звонка, капитан снял трубку.

— Слушаю.

— Мне товарища Шахбекова.

Незнакомый женский голос был чуть хриплым, как бывает у заядлых курильщиц.

— Это я. Здравствуйте, — вздохнул капитан. — Кто со мной говорит.

— Это Королева. Помните, из «Интуриста». Вы мне оставили номер телефона и попросили звонить, если что-нибудь произойдет.

— Да, да. Нина… — Капитан не мог вспомнить отчество Королевой, но решил не акцентировать на этом внимание. — Спасибо, что не забыли. Что у вас случилось?

— Ничего особенного. Просто сейчас какой-то человек принес на четвертый этаж коробку и попросил передать ее Эндоссе. Он хотел сам передать, но Эндоссе не было. Тогда он оставил коробку дежурной по этажу и ушел. Дежурная сообщила администратору, а он попросил меня позвонить вам. Мы думали, может, это будет вам интересно.

— Конечно, конечно, — затряс головой Шахбеков. — А что за коробка? Деревянная?

— Картонная.

— Она запечатана?

— Крышка заклеена изоляционной лентой.

— Большая коробка?

— Чуть меньше, чем от цветного телевизора.

— Ого, — невольно присвистнул капитан. — А Эндоссе не вернулся?

— Пока нет. Только что нам делать, если он придет? Передать посылку?

— Не надо. — Шахбеков принял решение. — Пусть коробку спустят на первый этаж администратору. Если Эндоссе придет, не говорите ему о коробке ничего. Я лечу к вам. Ждите.

И капитан бросил трубку.

6

Вторник (вечер)

— Я все-таки считаю, что Гасанов был откровенен не до конца. — Шахбеков размял сигарету и положил ее в пепельницу, не решаясь закурить.

— Считаешь, он пытался уговорить Бауэрса еще раз?

— Да. Ведь ему за услуги была обещана некая сумма. Только действовал он не прямо, а в обход — через Эндоссе.

— Почему именно через Эндоссе?

— Не зря же неизвестный гражданин оставил ему в гостинице подарок. Да еще какой! В коробке были и коньяки всех видов, и икра в любых банках, и мужской перстень, и цепочка с медальоном. Рублей на восемьсот подарочек.

— Неплохо. — Подполковник перевернул пепельницу вверх дном и щелкнул по ней ногтем. — Кстати, насколько я понимаю, ты влез в чужую коробку без санкции.

— Товарищ подполковник, но я же…

— Готовься к выговору. И очень серьезному.

— Когда мне было брать разрешение? — выпалил капитан. — Эндоссе мог вернуться в любую минуту.

— Ну и что? Мы бы официально задержали посылку для ее осмотра. А что касается процессуальных норм, то мое отношение к ним тебе известно. И все об этом. После поговорим. Давай дальше.

— Дальше… — Капитан собрался с мыслями. — Дальше Эндоссе нажал на Бауэрса и заставил его проиграть. Не знаю уж, чем он смог его взять. Бауэрс проигрывает, но решает пойти на скандал. Он имитирует нокаут. Но эту возможность предусмотрел тот, кто все организовал и убрал Бауэрса руками доктора Джавадова, который скорее всего знал о яде в бутылке.

— Убрал прямо на ринге?

— Именно на ринге. Чтобы не дать Бауэрсу возможности встретиться после боя с журналистами. Думаю, что Эндоссе о готовящемся убийстве ничего не знал.

— Мне не нравится эта версия, — после непродолжительного раздумья сказал подполковник.

— Почему? — Голос капитана потух.

— Потому что в ней нет главного — побудительного мотива, связывающего всех ее участников. Начну с того, что Гасанову совершенно не нужна была вся эта кутерьма!. Он пришел к Бауэрсу поговорить. Выйдет — хорошо, не получится — не надо. Но чтобы идти на убийство, ставя под удар самого себя!.. Ведь он — ответственный за матч. Нет, не верю. И из-за чего? Из-за четырех тысяч?

— Случалось, убивали из-за ста рублей.

— Возможно, но не чемпиона мира. Второе. Все это совершенно не нужно Эндоссе. Кстати, он отказался принять этот ящик с икрой и коньяком. Эндоссе — состоятельный человек. Он, к твоему сведению, один из совладельцев фирмы спортинвентаря и ввязываться в скандалы не станет. Третье. Я далеко не уверен, что Бауэрс имитировал нокаут. Здесь я больше верю Гасанову, чем Адигезалову. И наконец, четвертое. В твою версию не вписывается беготня Бауэрса по гостинице с чемоданом. А это очень важно. Нельзя отмахиваться от деталей и фактов. Иначе версия будет подтасованной.

— Гасанов мог, выйдя от Бауэрса, зайти к Эндоссе, а тот позвонил Бауэрсу и попросил его зайти.

— С чемоданом?! Ты уже просто фантазируешь.

— Товарищ подполковник, я уверен, что мы просто не знаем каких-то деталей, которые расставят все по местам. Но я уверен, что искать надо в направлении моей версии. Разрешите мне проверить ее до конца.

— Проверяй, — пожал плечами Горин. — Если выяснишь что-нибудь интересное, заходи.

Кивком головы подполковник отпустил капитана.

7

Вторник (поздний вечер)

Черный пакет с фотографиями Горин взял домой. Он решил сдержать слово, данное Гасанову, — просмотреть все снимки. Тем более что фотографии не были включены в список вещественных доказательств и хранить их в сейфе было не обязательно.

Покончив с ужином, подполковник заперся в кабинете и разложил снимки на столе. Вглядываясь в улыбающиеся лица боксеров, тренеров и радушных хозяев, подполковник не мог отделаться от мысли, что кто-то очень предусмотрительный ловко ведет его по ложному пути, направляет его энергию на пустяки и мелочи, отвлекая от главного — того, что под рукой, да не удается взять. Отгоняя эту мысль, Горин вновь и вновь разглядывал ровные кусочки глянцевой бумаги, машинально стирал с них присохшие крошки, следы чьих-то пальцев, перекладывал с места на место, словно искал комбинацию, способную заставить людей на фотографии заговорить. Вот Бауэрс перед боем. Спокойный взгляд. А жить ему осталось чуть больше семи минут. Вот поездка по городу. Боксеры у памятника Зорге. И опять на заднем плане чье-то лицо. Наверное, случайный прохожий. Встреча в аэропорту. Групповая фотография команды у трапа. А вот все возле автобуса. Укладывают вещи в багажное отделение. Бауэрс и Гасанов обмениваются рукопожатиями. Подполковник еще раз пробежал взглядом по снимкам. И вдруг он увидел. Увидел и удивился, как же он не обратил внимания раньше. Подполковник взял фотографию со стола, отодвинул остальные на край.

— Так вот что они перепутали, — пробормотал он.

Стоп. Теперь только не спешить. Нашелся только кончик нити. Надо спокойно подумать. Еще многое, очень многое не ясно. Только бы не оборвалась ниточка.

Подполковник поднес фотографию ближе к глазам и еще раз удивился, как же он не обратил на нее внимания сразу.

8

Среда (утро)

Подполковника Горина срочно вызвали в министерство. Провел он там час, вернулся озабоченный и хмурый, вызвал к себе Шахбекова.

— Это дело, — начал он, не дожидаясь, пока капитан устроится за столом, — держат на контроле все, кто только может. Я сейчас от министра. Ему обрывают телефон. Требуют назвать сроки окончания следствия. Следователь прокуратуры просил неделю. Я предложил сократить этот срок до трех дней.

— Ну и отлично, — не сдержался Шахбеков. — Я сегодня утром получил доказательства своей версии.

— Вот как? — брови подполковника удивленно изогнулись. — Что-нибудь нашел в гостинице?

— Нет. Просто могу доказать, что Бауэрс имитировал нокаут.

— Интересно. — Горин откинулся на спинку кресла.

— По моей просьбе ребята из НТО еще раз посмотрели форму, в которой выступал боксер. Так вот, специалисты утверждают, что после удара снизу в челюсть на резиновой прокладке, защищающей зубы боксера, — капе — остаются следы зубов. После удара, который получил Бауэрс, его капа должна была быть прокушена чуть ли не насквозь. Тем более что у Бауэрса один из передних зубов сломан и торчит, как острый нож.

— Ну и что же?

— А на капе, в которой боксировал Бауэрс, нет вообще следов. Если нет следов, значит, не было и удара. Значит, боксеры на ринге ломали комедию, которую кто-то поставил и кто-то завершил. Неожиданным ударом.

Подполковник задумался. Он опустил голову к самому столу и, поглаживая ладонью затылок, угрюмо молчал. Шахбеков смотрел на начальство, едва скрывая улыбку.

— Молодец! — Подполковник поднял голову. Капитан от неожиданности вздрогнул. — Это прекрасная находка. Просто молодчина. Именно этого звена мне недоставало.

— Какого еще звена? — растерялся капитан.

— Знаешь, надо было просить у министра не три дня. А два. Или даже один.

9

Среда (день)

Горину показалось, что Эндоссе задремал. Подполковник кашлянул, скрипнул креслом и уронил на пол ключ. Эндоссе приоткрыл глаза и удивленно посмотрел на Горина, елозившего ладонью по полу.

— Вам придется за все это ответить. Вы это, надеюсь, понимаете? — Эндоссе поднес ко рту бокал с лимонадом, но делать глоток не спешил — ждал ответа Горина. Подполковник молчал.

Эндоссе отхлебнул бурлящую пузырьками жидкость и поставил бокал на столик.

— Я отвечаю за команду, доверенную мне Европейской ассоциацией любительского бокса, и буду вынужден придать дело огласке. С гостями так не обращаются. Все ваши домыслы не стоят выеденного яйца. Я не верю ни одному вашему слову.

Подполковник наконец нашел ключ, отряхнул его от пыли и показал Эндессе.

— Вот, нашел. А то я без этого ключа, как без рук. — Он положил ключ в карман. — А что касается огласки, то это ваше право.

Он хотел еще что-то добавить, но из соседней комнаты вышел мужчина в темно-синем костюме и остановился у стола. Подполковник поднял на него глаза.

— Нашли, товарищ подполковник, — кивнул мужчина. — Двойное дно.

— Вот видите. — Горин встал. — Теперь и огласке придавать не придется. Мы сами придадим. Пойдем посмотрим, что они там нашли.

Эндоссе опустил мощные ладони на подлокотники кресла и крикнул ему в спину:

— Этого не может быть.

Подполковник, не оборачиваясь, пожал плечами.

10

Четверг (утро)

— Садись, Лев Борисович, садись. Сегодня ты у нас именинник. Тебе — лучшее место.

Начальник управления внутренних дел — невысокий коренастый мужчина, на котором чуть мешковато сидел серый костюм, вышел из-за стола и сел напротив Горина.

— Как настроение? Победное?

— Нормальное, товарищ полковник, — усмехнулся Горин. Он считал себя вышедшим из того возраста, когда похвалы и знаки внимания начальства трогают до слез. — Как всегда.

— Эндоссе очень возмущался?

— Сначала очень. Но после того, как нашли тайник, даже принес официальные извинения.

— Официальные это хорошо. — Полковник хохотнул и одобрительно взглянул на секретаршу, появившуюся в дверях с двумя стаканами чая. — Теперь давай по порядку и не торопись. А то нам сейчас на доклад к министру, а я кое-какие моменты не уяснил до конца.

— Итак. — Горин достал блокнот и раскрыл его на первой странице. — Бауэрс погиб пять дней назад, в воскресенье, через полторы-две минуты после того, как получил небольшую дозу яда. В этот промежуток времени боксер пил воду из бутылки, поднесенной ему главным врачом соревнований Джавадовым. Это обстоятельство обусловило не только направление наших поисков, но и простоту, и сложность дела одновременно. Простоту, потому что убийство произошло на глазах тысяч людей. Момент, когда Бауэрса поили водой, снят на несколько кино- и видеокамер. Но в то же время я понимал, что найти достаточные для суда доказательства виновности человека, отравившего воду в бутылке, будет очень непросто. Непонятны были и мотивы преступления. Вся моя надежда была на некоторые появившиеся в деле странности, на первый взгляд труднообъяснимые. Первая из них — слово «перепутали», сказанное боксером за секунды до смерти. Вторая — путешествие боксера по гостинице с чемоданом. Интуитивно я чувствовал, что разгадка причин необычного поведения Бауэрса приведет скорее всего к выяснению мотивов убийства, а может, и личности убийцы.

Долгое время мы топтались на месте. Первый реальный шаг к раскрытию убийства был сделан позавчера вечером, когда я дома просматривал фотографии боксеров в аэропорту. Я обратил внимание на то, что у Бауэрса и его секунданта Мюллера одинаковые чемоданы. Не к ним ли относилось слово «перепутали»? Я предположил, что это так, и задумался над тем, что же могло произойти дальше. В своем номере Бауэрс должен был открыть чемодан, обнаружить ошибку и побежать к секунданту. Вот вам и объяснение путешествия боксера по гостинице с чемоданом. Но почему Бауэрс был так расстроен и взволнован, когда выскочил с чемоданом из своего номера? Я предположил, что в чемодане Мюллера он обнаружил нечто такое, чего видеть не должен был никто. А тогда Мюллер может пожелать избавиться от своего боксера. В этой версии, построенной в тот момент на одних лишь предположениях, не хватало одного звена — связи Мюллера с одним из тех, кто мог отравить воду в бутылке — Джавадовым, Гасановым или Адигезаловым. Это недостающее звено мне вчера утром доставил на блюдечке капитан Шахбеков. Занимаясь разработкой своей версии, он обнаружил, что на капе Бауэрса нет следов зубов. А ведь боксер был нокаутирован мощным апперкотом. Но из этого факта мы с капитаном сделали разные выводы. Он — что боксеры на ринге ломали комедию, зная заранее, чем кончится бой, я — что капу после боя заменили. Кстати, позже эксперты подтвердили мое предположение. Они не обнаружили на капе следов слюны Бауэрса.

— Подменили резиновую прокладку. Зачем? — хрипло спросил полковник.

— А вот зачем. — Горин жестом фокусника достал из кармана сверточек, развернул его и протянул полковнику резиновую прокладку. — Вот капа. Она, как видите, изготовлена из эластичной резины. В ней можно сделать небольшую прорезь, в которую легко вставить стеклянную или пластиковую капсулу с ядом. Резина надежно скрывает капсулу и не раздавит ее. Но стоит боксеру получить удар в челюсть, капсула лопнет и яд со слюной попадет в пищевод. Именно так Мюллер и отравил своего подопечного Рудольфа Бауэрса. До шестнадцатой минуты Бауэрс не пропустил ни одного удара в лицо. Потом этот злосчастный апперкот. Очевидно, Бауэрс удержался бы на ногах и продолжил бой, но спустя буквально несколько мгновений у него началось стеснение дыхания, участилось сердцебиение, и Бауэрс упал. Жить ему оставалось полторы минуты, в течение которых Мюллер успел подменить капу, а доктор Джавадов — напоить боксера из своей бутылки и навлечь на себя подозрение в убийстве.

— Погоди, Лев Борисович. А следы яда на стенках бутылки?

— Ложный след, по которому нас пытался пустить Мюллер. После смерти Бауэрса в раздевалке он подобрал бутылку доктора Джавадова. У себя в номере Мюллер растворил в воде еще одну порцию яда и заполнил вновь бутылку. Спустя несколько часов он вылил отравленную воду в раковину и отнес бутылку Эндоссе, только что вернувшемуся со вскрытия. Затем бутылка попала к Шахбекову и стала фигурировать в качестве вещественного доказательства виновности доктора Джавадова. Ход, несомненно, хитрый и, по мнению Мюллера, дающий ему стопроцентное алиби. Он не учел одного: следы яда остались не только на внутренней стороне бутылки, но и на внутренней стороне сифона под раковиной в номере Мюллера. Это обнаружили наши химики, и это стало еще одним подтверждением виновности Мюллера. Впрочем, когда мы нашли в его чемодане то, чего не должен был видеть Бауэрс, Мюллер и отпираться перестал.

— Контрабанда?

— Примерно. Только целенаправленная. Вот список. — Горин пододвинул полковнику несколько листочков. — Наркотики, советские деньги, кстати, пластиковые ампулы с ядом, одной из которых и был убит Бауэрс. Мюллер рассказал, что провезти все это в Союз его попросили друзья. Разумеется, не бесплатно. Он и соблазнился. Эти же друзья помогли сделать в чемодане двойное дно. Через границу Мюллер вез это хозяйство в тайнике. В Москве посчитал дело сделанным, часть груза отдал, а остальное не стал даже прятать в тайник. Сложил в чемодане. До Ташкента, где должен был отдать все. Когда Бауэрс в аэропорту по ошибке взял чемодан Мюллера и, приехав в гостиницу, открыл его, он понял все сразу. Боксер бросился к Мюллеру, требуя уничтожить весь груз. По словам самого Мюллера, Бауэрс кричал, что не позволит никому, ни единому человеку пользоваться доброжелательностью таможенников к спортивной делегации и проворачивать грязные делишки. Мюллер едва уговорил его не поднимать шума, но пообещал уничтожить груз сразу после матча на глазах Бауэрса. Да, видно, испугался своих шефов, а может, просто деньги не хотел терять. Решил убрать Бауэрса.

— Так, так. А что с получателями груза Мюллера?

— Я поставил в известность КГБ. Они сами свяжутся с Москвой и Ташкентом.

— Значит, Лев Борисович, попытка Гасанова договориться с Бауэрсом не имеет никакого отношения к убийству? А как вы объясните тогда посылку для Эндоссе?

— Очень просто. Когда Гасанов не договорился с Бауэрсом и отказался от дальнейших переговоров, отец Ахундова, человек упрямый и недалекий, решил действовать самостоятельно. Он отправился прямо к Эндоссе с просьбой воздействовать на боксера. Тот, желая отделаться от Ахундова, сначала делал вид, будто не понимает по-русски, но когда Ахундов пообещал привести переводчика, Эндоссе сказал, что поговорит с Бауэрсом. Конечно, с Бауэрсом он не говорил. Ахундов же после победы сына решил на всякий случай отблагодарить Эндоссе. Позвонил и назначил ему встречу. Эндоссе не пошел. Тогда Ахундов притащил коробку с подарками в гостиницу. Вот и вся загадка.

Горин захлопнул блокнот. Собственный доклад показался ему легковесным, а все дело об убийстве Бауэрса совсем не таким сложным, каким казалось утром в понедельник.

11

Пятница (утро)

Шахбеков бежал по приморской аллее, старательно дыша в нос. Он пошел уже на пятый полукилометровый круг, когда его окликнули.

— Ариф!

Капитан оглянулся. Его догонял сосед в новеньком спортивном костюме.

— Привет!

Шахбеков кивнул.

— Слышал, этот боксер, которого нокаутировал Ахундов, умер.

— Ну да? — бросил Шахбеков.

— Точно. Мне такие ребята говорили, они врать не станут. А еще говорят, что его в раздевалке убили. Кто-то из наших тренеров. Не слышал?

Шахбеков, не сбавляя хода, качнул головой.

— Эх ты, — упрекнул сосед. — В таком месте работаешь… Постарайся сегодня узнать. Интересно, за что его.

— Узнаю. Узнаю и вечером расскажу, — выдохнул капитан и перешел на шаг.

Леонид Моргун

КОРТ XXIII

Моргун Леонид Иванович родился в городе Баку. Окончил Педагогический институт русского языка им. Ахундова. Выступал в республиканской печати с рассказами и повестями. Участник Всесоюзного совещания молодых писателей-фантастов. Увлекается парусным спортом и фехтованием.

Пролог

Каждое утро, проходя по этому коридору, широкоплечий мужчина с невыразительным лицом слегка втягивал голову в плечи. Казалось, он опасается поднять глаза и встретиться взглядом с сотнями глаз, которые, не мигая, глядели на него с портретов. Этими портретами, цветными, объемными, удивительно похожими на живые лица, увешан весь коридор.

Это портреты людей, пропавших без вести на планете за последние 10 лет: с января 2222 года по май 2232-го. Под фотографиями зелененькими буковками аккуратно написано, кто был этот человек, чем занимался, где встречен в последний раз. Надписи горели днями и ночами, из месяца в месяц, годами и десятилетиями. Иногда, правда, они сменялись торжественной алой надписью: «Человек найден!», и через день-другой портрет исчезал со стены. А его место занимал другой…

Люди исчезали по разным причинам. Дети сбегали от педагогов, жены от мужей, зятья от тещ, преступники от наказания. Люди исчезали в результате несчастных случаев, преступлений и просто так. Так было, есть и будет.

Мужчина, проходивший каждое утро по этому коридору, всегда останавливался у фотографий найденных. Вот и теперь его привлекло милое девичье лицо. Светлая шатенка со слабой улыбкой на бледных губах. У нее были зеленоватые глаза с какими-то пронзительно печальными искорками в глубине зрачка. Надпись под портретом гласила:

ЭЛЬЗА ЛАЙМЕНС — УЧЕНИЦА КОЛЛЕДЖА № 147 — 2215 ГОДА РОЖДЕНИЯ

ИСЧЕЗЛА 12-04-2232 — НАЙДЕНА 13-05-2232

«А при каких обстоятельствах найдена?» — подумал мужчина.

ОБНАРУЖЕНА КВ 64–29 ПРИЗНАКОВ ЖИЗНИ — МНЕНИЕ ЭКСПЕРТИЗЫ — ЛЕТАЛЬНЫЙ ИСХОД РЕЗУЛЬТАТЕ НЕСЧАСТНОГО СЛУЧАЯ — ПРОНИКНОВЕНИЕ МОРСКОЙ ВОДЫ ОБЛАСТЬ ГОРТАНИ — ЛЕГКИХ — БРЮШНОЙ ПОЛОСТИ.

— Вот и хорошо, — сказал мужчина, повернулся и пошел своей дорогой.

Глава первая

ДЕТЕКТИВ № 1

…Как всегда по утрам, войдя в свой кабинет, Андрон Гурилин отбросил в стороны тяжелые гардины и взглянул на город.

В эти часы окно выходило на север. Солнце озаряло прятавшиеся в утренней дымке пилоны трансъевропейской магистрали. Возвышавшиеся же над ними громады зданий — Совета космоса, Совета интеграции, Дома просвещения — казались исполинскими хрустальными пузырями, парящими в воздухе.

Спустя час-другой, когда башня Совета права повернется на 15°, вдали появятся города-спутники — Радость и Надежда. Ближе к полудню замерцает над горизонтом сверкающая громада Дворца Труда. И так в течение суток, поворачиваясь вокруг своей оси, башня предоставит своим служащим возможность полюбоваться многообразием города с 50-миллиардным населением.

Гурилин любил этот город-гигант, необъятные просторы прирученных морей и обжитых океанов, тенистый полумрак и свежесть его лесопарков, суету и оживление центральных улиц и площадей. Любил безграничность его проспектов, величественные и смелые архитектурные ансамбли и чудесные фонтаны изысканных парков, любил какой-то странной, болезненной любовью, какой, верно, беспутная мать любит свое увечное дитя, плод разгульной ночи. Любил и ненавидел.

Он был первым и единственным детективом этого города. Полностью эта должность именовалась — «главный юридический инспектор по делам насильственных и антиобщественных деяний при Совете права». По роду своей деятельности ему приходилось совмещать порой функции полицейского, следователя и прокурора, что, согласитесь, для одного человека несколько многовато.

В описываемое утро, а именно в четверг, 14 мая 2232 года, придя на работу как обычно в седьмом часу утра, он откинул гардины и открыл форточку, впустив в комнату струю свежего воздуха и немного городского шума.

— Рад видеть вас в добром здоровье, — сказал пульт, когда Андрон опустился в кресло. Этот обряд ввел его предшественник. Он был чудаковатый малый, этот Шенбрунн, и на досуге любил поболтать со своим компьютером. Вероятно, в те времена в городе жилось поспокойнее, так что инспектору ведомо было слово «досуг»… Бедняга Шенбрунн. Когда город захлестнула волна преступности, он просто взял и исчез, бежал от суеты, упреков и следствия, бросив на произвол судьбы свое любимое детище: универсальную кибернетическую систему следственной работы и охраны порядка.

— Благодарю, — ответил Гурилин, пробегая пальцами по клавишам и тумблерам пульта и готовя его к работе. Взглянул на экран, на котором высветились логические цепи, схемы, и сказал:

— Главный инспектор приступил к работе. Вызываю Систему-1.

Секундная пауза, во время которой он почти физически ощутил, как миллиарды импульсов двинулись по электронным цепям и контурам, складываясь в символы, которые затем сгруппировались в слова всем понятного языка.

Затем внутри естества раздался сухой и глуховатый женский голос. Иногда Гурилину рисовался портрет этой дамочки, пятьдесят лет тому назад послужившей образцом для синтезатора Системы. Наверняка она была старой девой, затюканной очкастой мымрой лет сорока восьми, с пустым тусклым взглядом и шишом на затылке. Синтезатор Системы мог воспроизвести любой из мыслимых голосов всех тембров, окрасок и оттенков. Но неведомый чинуша отдал предпочтение убожеству, столь же блеклому, как и его фантазия, а Система со своими служащими разговаривала тоном, от которого хотелось плеваться.

— Система-1 к работе готова, — бубнит голос. — Слушаю.

«Прошу дать мне сводку происшествий с 13 мая эс-ге с 21 часа 52 минут по 14 мая эс-ге 6 часов 47 минут», — думает Гурилин, поглядывая на таймер.

Пискнул сигнал.

Андрон глубоко вздохнул и уперся взглядом в экран, на котором началась его ежеутренняя, ежедневная пытка, его работа. Информация, от которой любой нормальный человек бежал бы, закрыв лицо руками, как от ночного кошмара.

1.1. СМЕРТЕЙ — 655 201.

1.2. ИЗ НИХ НАСИЛЬСТВЕННЫХ — 11 254.

1.3. ИЗ НИХ САМОУБИЙСТВ — 1390.

1.4. ИЗ НИХ В РЕЗУЛЬТАТЕ АВАРИЙ — 872.

1.5. ИЗ НИХ УТОНУЛО — 968.

1.6. ИЗ НИХ В РЕЗУЛЬТАТЕ ПОЖАРОВ — 17.

1.7. ИЗ НИХ НА ПРОИЗВОДСТВЕ — 155.

1.8. ИЗ НИХ ОТ РУКИ ЧЕЛОВЕКА — 377.

За каждым из этих пунктов, светящихся зелененькими цифрами и буквами на метровом экране, стояли слезы, отчаяние, безудержное горе людей, потерявших своих детей, родных, близких, друзей… К этому нельзя было привыкнуть. Но за двенадцать лет работы он научился автоматически отсеивать все лишнее, не относящееся к сфере его компетенции, и фиксировать внимание на преступлениях против личности, каковыми и призван был заниматься по роду службы.

— По пункту 1.8 расшифровку, — потребовал он.

1.8.1. КАТРИН ДЕ ЛАННУА, КИНОАКТРИСА, 32 ГОДА, НЕ ЗАМУЖЕМ, ПОГИБЛА В РАЙОНЕ 144-27-12 НА СЪЕМКАХ ОТ ПРАВОЙ РУКИ КАСКАДЕРА ПИТЕРА ДАНОВИЦА. УБИЙЦА АРЕСТОВАН…

Как легко человеку попасть в убийцы. Снимался боевик из мушкетерской жизни. Красотка Катрин, как всегда, работала без подмены. И, прыгая со своей лошади на лошадь Дановица, не рассчитала и угодила виском по локтю его правой руки. Падение. Перелом позвоночника. Мгновенная смерть. «Бедная девочка, — подумал инспектор. — Кто бы мог подумать, что ей уже тридцать два? Выглядела она на восемнадцать…» — и распорядился перевести дело в пункт 1.7, которым отмечались погибшие на производстве. За это на него нехорошо покосятся ребята из института Техники Безопасности, у них и так работы хватает.

1.8.2. РОДЖЕР МИЛИШКЕВИЧ, 56 ЛЕТ, ПЕНСИОНЕР, НАЙДЕН МЕРТВЫМ В РАЙОНЕ 371-40-40. ПРИЧИНА СМЕРТИ — КРОВОИЗЛИЯНИЕ В МОЗГ В РЕЗУЛЬТАТЕ УДАРА ТВЕРДЫМ ТУПЫМ ПРЕДМЕТОМ. ИСКОМЫЙ ПРЕДМЕТ — ПИВНАЯ БУТЫЛКА. ОСТАВШИЕСЯ НА БУТЫЛКЕ ОТПЕЧАТКИ ПАЛЬЦЕВ ПРИНАДЛЕЖАТ БРАЙАНУ ДЖИНСОНУ, 31 ГОД, БЕЗ ОПРЕДЕЛЕННЫХ ЗАНЯТИЙ. ДЖИНСОН АРЕСТОВАН И ПЕРЕДАН В ИНСТИТУТ ПСИХИАТРИИ…

«Еще одна пьяная драка, — безо всякого интереса констатировал Гурилин, — когда уж только люди поймут, что пиво очень даже алкогольный напиток…»

Третьим оказался семилетний ребенок, которому отец задал порку за разбитую вазочку. Мальчонку поразил инфаркт. Инспектор утвердил передачу дела в суд, отметив необходимость подключения к нему экспертов из Института педагогики, Института детства и Института воспитания.

И вновь на экране замелькали цифры, числа, слова, сливавшиеся в один грандиозный реестр бед и несчастий.

23.55. ВАГОН ПОДВЕСНОЙ ДОРОГИ № 232 004 СОРВАЛСЯ С ПУТИ В РАЙОНЕ 549-20-75. ПАССАЖИРОВ — 16. ПОФАМИЛЬНО…

— Не надо.

ПОГИБЛО — 5. РАНЕНЫ ТЯЖЕЛО — 7. РАНЕНЫ ЛЕГКО — 3. ЗДОРОВ — 1.

— Повезло бедняге… — пробормотал инспектор.

КОММЕНТАРИЙ НЕ ЯСЕН.

— Продолжение.

ХАРАКТЕР ПРОИСШЕСТВИЯ — НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ. ПРИЧИНА — ПАДЕНИЕ НАПРЯЖЕННОСТИ МАГНИТНОГО ПОЛЯ НА УЧАСТКЕ. ПЕРВОПРИЧИНА — РАССЛОЕНИЕ 2–6 КОНТАКТОВ НА ДИПОЛЯХ. ВЕДЕТСЯ ЭКСПЕРТИЗА.

— Подключить к экспертизе Институт физики. И, пожалуй, энергетики.

24.00. ВЗРЫВ ТУРБОЛЕТА ПРИ СТАРТЕ СО ЗДАНИЯ № 5445 В РАЙОНЕ 377-22-25. ПРИЧИНА ВЗРЫВА — СТОЛКНОВЕНИЕ С БОРТИКОМ ЗДАНИЯ.

— Дальше… — рассеянно машет рукой инспектор.

01.15. ПОЖАР В ЗДАНИИ № 124. ЖЕРТВ НЕТ. ПРИЧИНА — ПОВРЕЖДЕНИЕ ЭЛЕКТРОПРОВОДКИ…

— Дальше… дальше…

В городе, где постоянно проживает 50 миллиардов человек, в котором ежедневно переезжает 20 миллионов, в громадном городе, раскинувшемся на шести материках, перебросившем мосты через четыре океана, в прекрасном городе, над которым никогда не заходит солнце, в котором одновременно наступают полночь и полдень, зима и лето, в городе, который стал вершиной, центром сосредоточения и венцом творения человеческой цивилизации, в этом городе — постоянно что-то случалось.

И справиться с могучей лавиной трагедий, аварий, смертей, несчастных случаев, уследить за всеми болванами, ротозеями, идиотами и подлецами не было бы никакой возможности, если бы не Система-1.

Начало Системе было положено в результате внедрения в государственных, а позже и в мировых масштабах автоматизированной системы управления транспортом (АСУ «Движение»). На всех континентах планеты в беспрерывном движении находились десятки миллионов грузовых и легковых автомобилей, поездов, катеров, кораблей, самолетов. И все это двигалось спонтанно, импульсивно, мешая друг другу, неэкономно расходуя топливо, сталкиваясь, взаиморазрушаясь и унося ежегодно сотни тысяч жизней. Самые свирепые меры, применяемые полициями мира против пьяниц и лихачей, самые новые средства управления транспортом, самые экономичные двигатели — все это не могло дать того эффекта, какой дало внедрение на Евроазиатском, а затем и на прочих континентах АСУ «Движение».

Разместив датчики в мини-компьютерах автомобилей, поездов и кораблей, АСУ могла не только управлять транспортными потоками, но и составлять расписание движения всех транспортных средств, выбирая при этом самые экономичные и выгодные режимы работы двигателей, руководить погрузкой и выгрузкой товаров, вовремя и бесперебойно обеспечивать их доставку. АСУ «Движение» явилась одним из величайших достижений XXI века наряду с разоружением и постройкой орбитального завода по производству звездолетов.

К середине XXII века на нет сошло ручное управление транспортными средствами, правила уличного движения сохранились лишь в памяти Системы, которая доставляла грузы и пассажиров в любое угодное им место земного шара. Канула в Лету профессия шофера вместе с шоферской баранкой. Компьютер встал на смену человеческим рукам, как некогда стальной конь сменил верную лошадь.

Спустя некоторое время Система-1 сосредоточила в себе весь механизм жизнеобеспечения человечества, открыла перед нашей цивилизацией безграничные перспективы. Освобожденный от тяжелого, монотонного физического труда человек получил максимум возможностей для занятия творчеством, расширения своего кругозора, общеобразовательного уровня…

— Стервецы… ох, стервецы, — сквозь зубы бормочет Гурилин, разглядывая фотографии задержанных ночью за различные нарушения. Снимки с информацией мелькают на экране, сменяясь каждые две секунды. Красная точка мелькает в углу, показывая рецидивистов.

Войцех Кислевский — 17 лет, 12 угонов, 32 драки, 56 оскорблений личности. Нынче арестован за нарушение общественного порядка — снял штаны и так танцевал на дискотеке…

Аркаша Нефедов — 13 лет, 27 краж, 12 драк, оскорбления личности, задержан за грабеж. Отнял у первоклассника игрушечную собаку и расколотил ее на мелкие кусочки… (тут Система предполагает еще и врожденную ненависть к кибернетическим системам — собака-то была роботизированная).

Инспектор пожал плечами. В конце концов он здесь ничего не решает. Он лишь контролирует ход следствия. Человек совершил деяние. Их не так уж много, уголовно наказуемых, антиобщественных и противоправных. Они легко кодируются. Их легко обнаруживают патрульные роботы-клюги. Их рецепторы не хуже собачьих носов улавливают вопли, кровь и пот человеческие. Подлетев к жертве преступления, робот вызывает службу «Скорой помощи», а сам тем временем фотографирует изображение преступника в сетчатке глаза жертвы, собирает все имеющиеся в радиусе 10–15 метров следы, окурки и отпечатки пальцев (в этом ему помогают десятки скрытых телекамер, разбросанных по кварталам), вручает возможным свидетелям бланки-карточки с вопросами, на которые предлагается ответить «да» или «нет» и опустить в приемный ящичек. Система сама разберется. И она разбирается. Раскрываемость преступлений на планете составляет 99,99 процента. Предъявив же искомого правонарушителя детективу № 1, Система поступает согласно инструкции. То есть передает в органы судебные, медицинские либо педагогические. Сам Гурилин не интересовался судьбами своих подопечных, уж очень много их было. Внимательно знакомился лишь с теми, кто попадался неоднократно — верными кандидатами на переселение или «коренное перевоспитание».

Грейс Летерье — 16 лет, карманные кражи, наркотики, разврат, милая девочка с опустошенным взором.

Гарри Краммер — 25 лет, рецидивист, на прошлой неделе он допустил переход улицы в неположенном месте, но тогда его не задержали, теперь проехал в вагоне скоростного экспресса по фальшивой кредитной карточке… Гурилин уже собрался бросить привычное «дальше», но вгляделся в фотографию и присвистнул.

Вот нахал! Не потрудился сменить даже имя и фамилию. Переправил код в карточке и решил, что его не найдут. Пристально вглядевшись в физиономию доморощенного гуру, духовного наставника банды распущенных подростков, инспектор нажал клавишу «Срочный арест» и закодировал мотивы. Генри Краммер находился в бегах. Не высидел положенного ему трехмесячного срока в исправительном доме — и вот опять отличился.

Взглянув на следующую фотографию, появившуюся на экране, инспектор поискал глазами исходные данные, подал запрос на пульт. Немолодая женщина с опухшими красными глазами шмыгнула носом и сказала:

— Не трудитесь, инспектор. Я не преступница. Я пострадавшая. Я долгое время пыталась поймать вас по телефону, но вас невозможно найти. Ваши номера не отвечают.

Инспектор кивнул. Его личный номер был известен очень немногим, и посторонним, как правило, отвечал киберсекретарь. Для того чтобы поговорить лично с инспектором, надо было набрать еще дополнительный индекс.

— Поэтому я решила воспользоваться своим служебным положением, — виновато улыбнулась женщина, — я работаю главным программистом в Юго-Западном вычислительном центре. Меня зовут Синтия Лайменс.

— Слушаю вас, — терпеливо сказал инспектор.

— У меня… пропала дочь, Эльза, — тихо сказала женщина, и на глаза ее навернулись слезы.

— Она найдена вчера утром. Разве вам не сообщили? — ответил он через десять секунд после того, как мысленно запросил Систему.

— Она найдена мертвой, — уточнила женщина.

— Да, мертвой, — согласился Гурилин. — Утонула, кажется.

— Я… подозреваю, что ее убили, — сказала Синтия Лайменс, нервно теребя в руках платочек.

— Кто?

— Те, кто ее похитил.

— А кто ее похитил?

— Не знаю… Не имею ни малейшего понятия. Они держали ее взаперти. А я… я делала все, что они требовали.

— Что же, например?

— Я понимаю, что это звучит глупо, но… — Она пожала плечами. — От меня потребовали вычислить «формулу Импера»… У меня это не получилось и они…

— Я сочувствую вашему горю, — серьезно сказал инспектор, — но не вижу здесь оснований для открытия уголовного дела. Ваша дочь утонула месяц назад. — Из щели принтера вывалился бланк с текстом. — Вот передо мной врачебное заключение. Его писал опытный эксперт, которому я не могу не доверять. И он утверждает, что смерть произошла во время купания. Но даже если бы это дело было действительно нечистым, если бы кто-то похитил вашу дочь, он мог бы потребовать от вас чего угодно: сертификатов, драгоценностей, антиквариата. Но для чего ему, скажите, искать подтверждение нелепой и несбыточной легенде? — И видя, что женщина открывает рот для того, чтобы что-то сказать, он заторопился: — Я попросил бы вас больше никогда не злоупотреблять своими знаниями для того, чтобы отрывать людей от работы. Подобные действия квалифицируются как служебное преступление.

— Я… я смотрела ваше выступление по телевидению, — сказала женщина, дрожа от гнева, — и я думала, что вы — смелый, честный человек. А вы… вы либо идиот, либо сообщник этих подонков!

Ее изображение на экране сменилось привычным рядом фотографий рецидивистов в фас и в профиль. Но трудно поверить, чтобы кто-то из них польстился на мифическую «формулу Импера», которая якобы могла дать ключ к абсолютной власти над Системой-1. Слишком уж много было таких попыток, однако все они окончились крахом и чаще всего наказанием компьютерных бандитов. Были и попытки заразить систему вирусом, но она была надежно защищена. Впрочем, всем этим занималась служба Машинной безопасности. У Андрона же были иные подопечные. И сколько же их здесь! Безбилетников, воришек, угонщиков, драчунов, наркоманов, алкоголиков, хулиганов, матерщинников и нарушителей правил уличного движения. Просто голова идет кругом! А тут еще…

— К вам посетитель, — информировал компьютер.

Инспектор недовольно вскинул брови.

Глава вторая

ПОСЕТИТЕЛЬ

Посетители у инспектора бывали редко. Прежде всего потому, что его трудно застать дома или на службе. Он был из тех, кто не сидит на одном месте. Помимо этого, он, как правило, не контактировал с людьми. Все разбирательства производились во Дворце Правосудия. Львиную долю работы нынешних следователей выполняла адвокатура, служебные преступления разбирались на местах комиссиями по трудовым спорам. Мотивы преступлений, смягчающие обстоятельства помогали находить службы Здравоохранения, Педагогики, Психологии и Социологии. И, смею вас заверить, все эти службы работали с полной нагрузкой.

— Кто такой? — осведомился Гурилин.

— В каталогах не значится, — «отрапортовала» картотека.

На экране высветился коридор и сутулая фигура, которая, пошатываясь, бродила от двери к двери, дергала за ручки, озирала помещение и брела к следующей двери.

Старик. Высохшее морщинистое лицо, потухший бесцветный взгляд, мятая полотняная шляпа, затасканный пиджак, брюки, вытертые на коленях… Не хватает только сумасшедшего для начала веселого дня. Взялся за дверную ручку… Ну! смелее!..

Старик замешкался. Постоял немного, пошевелил губами, читая надпись на табличке. Снял шляпу, пригладил жидкую седую поросль на черепе и робко постучал.

— Да-да. Войдите.

— Разрешите? — спросил старик, просунув голову в кабинет.

— Конечно. Заходите. Присаживайтесь, пожалуйста.

Он вошел, прижимая к груди шляпу, не зная, куда девать руки, и отпрянул от подъехавшего кресла, чуть не упал, но кресло, совершив изящный пируэт, приняло его в свои объятия.

— Извините… — пробормотал старик, выбираясь из мягкой полусферы.

— Ничего, бывает, — с доброжелательной улыбкой сказал инспектор. — Я слушаю вас.

— Я… у меня к вам очень важное дело. — И старик замолчал ненадолго, видимо, не зная, как начать. И вдруг полез вовнутрь пиджака. — Вот моя карточка.

Взглянув на номер, Гурилин вернул карточку.

— Я слушаю вас, — повторил он.

— Видите ли… я не знаю, находится ли этот вопрос в вашей компетенции, но… мне больше не к кому обратиться… Я вчера смотрел передачу по телевидению…

Будь она трижды неладна эта передача. Записана она была два месяца назад, после раскрытия дела Нуэля. Откровенно говоря, он надеялся, что про нее забудут, отменят. Он тогда накричал на социолога Доната Райта, вступил в острый спор с комментатором. Сандра сказала, что держался он молодцом. Вчерашней передачи он не видел. Но с сегодняшнего утра уже поймал на себе несколько любопытных взглядов. Это его раздражало.

— Вы показались мне человеком смелым, решительным, — продолжал старик. — Из тех рыцарей без страха и упрека, которых не так уж много осталось на белом свете.

— Вы ошибаетесь, — сказал Гурилин. — Я обычный человек.

— Но… вы ведь ловите бандитов? Или я ошибся? Вы — Гурилин?

— Это моя фамилия. Но я вовсе не сыщик и не рыцарь. Я обычный чиновник. Занимаюсь исследованиями правонарушений, преступлений против личности…

— Вот-вот, именно против личности. А ведь тут не на одну личность, на целый народ замахнулись.

— Простите? На что замахнулись?

— Готовится страшное преступление. Хуже того — убийство. — Старик перешел на страшный шепот.

— Чье убийство? Народа? — осведомился инспектор.

— Сердца народного… — тихо сказал старик и, закусив губу, закачал головой.

Мысленно Андрон давно уже назвал номер его карточки и на небольшом экране слева появилась фотография пришельца и его основные данные: Неходов Егор Христофорович, 86 лет, до пенсии работал старшим бухгалтером треста «Главмонтажспецстрой-автоматика», никогда под следствием не был, имел двоих детей, они работали в космосе. Инспектор уже положил было палец на клавишу вызова Службы здравоохранения, но помедлил и спросил:

— Вы это серьезно?

— Вполне, — ответил Неходов. — Мне стало известно, что группа злоумышленников собирается разрушить Москву.

Откинувшись в кресле, Гурилин шумно вздохнул и спросил:

— Вы отдаете себе отчет в своих словах?

Сердито засопев, старик вновь полез в необъятные глубины своего пиджака.

— Вы принимаете меня за сумасшедшего. Вот… — Он достал ворох бумаг. — Вот, прочтите! Это справка, что я нахожусь в здравом уме и твердой памяти. Психика и нервы мои в полном порядке. Вот еще справка! И еще!.. Меня уже столько раз подозревали в безумии, что поневоле пришлось пройти обследование у всех светил психиатрии. Вот, посмотрите. Это удостоверение ветерана труда, характеристика с места работы, справка… а вот это — письмо от жителей нашего квартала — видите? — триста подписей!

— Мне эти бумаги не нужны, — нервно сказал Гурилин. — Будьте любезны коротко и ясно изложить, кто, когда и как собирается погубить э-э-э… Москву.

— Если б я только мог это знать! — всплеснул руками старик. — Я ведь обегал всю планету, обошел сотни учреждений и нигде ничего не смог узнать. Никто ни за что не отвечает, а между тем время не терпит. Не сегодня-завтра Москва погибнет!

— Да соображайте же, что говорите! — гневно воскликнул Гурилин и, подойдя к окну, распахнул его одним прикосновением к панели.

В комнату хлынул свежий утренний воздух, она стала как будто просторнее и светлее, наполнилась гомоном и шумом проспектов, мерным гудением экспрессов, музыкой обычного трудового дня. По эскалаторам и подвижным подвесным тротуарам спешили школьники и студенты на занятия, люди постарше — на работу в учреждения, на заседания, лекции; толпы очередников выстроились подле универмагов.

— Вот она Москва — перед вами!

Старик поднялся из кресла, подошел к окну, взглянул на пилоны и ажурные арки восхитительных зданий и покачал головой:

— Вам кажется, что это — Москва… А это — просто скопление более или менее красивых коробок. Какая же это Москва — от Лондона до Канберры, от Рио до Аляски… Это же целая планета. А Москва — это Тверской бульвар, это Арбат, Кузнецкий мост, Тверская… — Глаза его наполнились слезами. С неожиданной яростью он схватил инспектора за грудки и, притянув к себе, закричал: — Москва — это Красная площадь, это Кремль, Спасская башня, вы… вы понимаете, на что они замахнулись?

— Кто — они?

— Все… Вот, взгляните… — Старик достал из кармана и раскрыл потрепанный журнал. — Вот здесь все нарисовано. Вот схема комплекса, вот его координаты, вы только взгляните, где они устроят этот чудовищный корт, вы только…

Гурилин внимательно изучил цветную вкладку и вложенную в нее карту-схему. На ней было изображено грандиозное сооружение из стекла и полимеробетона, похожее на исполинскую птицу, раскинувшую крылья над несколькими тысячами квадратных километров городской площади. В далекие последние десятилетия XXI века, когда в результате повальной роботизации и компьютеризации рабочих мест воочию замаячил призрак глобальной безработицы и вырождения цивилизации, ни у кого и мысли не возникало о целесообразности подобных проектов — они были просто необходимы. Изречение философа о том, что «человека создал труд», получило практическое подтверждение в зеркальной формуле: «безделье делает его скотиной»… Когда мир затопила первая волна преступности, мафия обнажила клыки и подонок едва не короновался в качестве фараона, на планете разразился первый правительственный кризис, тогда мудрые люди из Объединенного Совета Мира приняли решение возвести в закон старинные олимпийские принципы: «Быстрее, выше, сильнее!» По всей планете развернулось невиданное строительство спортивных сооружений. Спорт и все, связанное с ним, стали основным занятием многомиллиардного человечества. Пейзажи городов разительным образом переменились: жилые здания ушли под землю или взметнулись ввысь, основную же площадь поверхности занимали поля, поля… Великолепие подстриженных лужаек для гольфа перемежалось роскошью теннисных кортов, бейсбольные площадки сменялись футбольными, а те — трассами мотодромов. Уникальный план превращения всей планеты в один огромный стадион был спроектирован Системой-1 и последовательно претворялся в жизнь. Завершающим штрихом этого плана должно было явиться сооружение Суперкорта — иначе как с заглавной буквы слово это уже и не писалось. Необъятное глазом, оригинальное по конструкции и инженерным решениям сооружение вмещало в себя не только комплекс тренировочных и игровых теннисных кортов, но и велотреки различных степеней сложности, и плавательные бассейны, и стадион ручных игр, и гостиницы, и рестораны. Словом, Суперкорт должен был стать вершиной мировой спортивно-инженерной мысли, местом, куда допускалась бы лишь элита профессионального спорта. Об этом не говорилось, но само собой разумелось, что с открытием Суперкорта отныне и навеки будет определено единое и постоянное место проведения всех будущих летних и зимних Олимпиад…

— А вы-то сами как относитесь к спорту? — осведомился Гурилин.

Неходов пожал плечами.

— Я — никак. Ну, хотят люди, так и пусть себе бегают или там… прыгают, мячи колотят, но не во вред же главному, основному…

«Ай-яй-яй, — с огорчением подумал инспектор, поглядев на шкалу благонадежности гражданина, — что же это ты так, голубчик? Ведь за такие высказывания тебя можно и того, на Меркурий упечь… Ибо если не это для вас главное, то что же?»

И как будто услышав его мысли, старик заговорил торопливо:

— Да вы поймите, рекорд — он сегодня есть, а завтра — нет. И человечья плоть тленна, но есть же ценности вековечные…

— Так вы что же, против проекта Суперкорта? Так? — устало спросил Гурилин.

— Я не против корта, — с тихим отчаянием в голосе сказал Неходов. — Я просто не понимаю, почему для этого нужно разрушать Москву.

— А вы считаете, что историческая часть города пострадает?

— Пострадает? — Старик всплеснул руками. — Что значит «пострадает»? Да ее просто снесут. Ее уже сейчас сносят! Да посмотрите же! Вот здесь памятник Пушкину, вот — Манеж, вот — Третьяковская галерея… — Его палец ерзал по схеме. — И на этом же месте ведется эта ужасная стройка. И не просто стройка — там же все сжигают, расплавляют, ни камешка, ни речушки не остается… Это хуже Мамая, хуже Наполеона… это… это… фашизм! фашизм! — пискнул он. — И вы такой же фашист, как все эти…

— Хватит! — оборвал его инспектор. — За такие слова я могу привлечь вас к суду.

— Привлекайте!.. — устало махнул рукой Неходов. — Мне уже все равно.

Нервно заверещал зуммер.

— Преступление, — объявил компьютер. — Взрыв в районе 32а-12Д. Террористический акт с применением технических сре…

— Машину, живо! — скомандовал Гурилин и обернулся к старику. — Я очень сочувствую, поверьте, но ничем не могу помочь.

— Все так говорят… — тихо промолвил тот.

В дверях появился бодрый толстячок в белом халате.

— «Скорую» вызывали? — с улыбкой осведомился он. — Кто тут у нас больной?

— Вы! — закричал Неходов. — Вы больной! И он — больной! И все вы вокруг неизлечимо больные!.. Сумасшедшие!.. У всех у вас опаснейший склероз! Амнезия с элементами шизофрении и врожденный кретинизм! — И выбежал из кабинета.

К карнизу подрулил турболет с мигалкой.

Махнув рукой врачу, инспектор вышел из окна, сел в кресло турболета и вызвал в памяти код места происшествия.

Глава третья

ПРЕСТУПЛЕНИЕ

Пока турболет разворачивался над городом, набирая скорость для решительного рывка к берегам Балтики, инспектор постарался успокоиться, сосредоточиться для проведения тщательного расследования. Но последние слова старика не давали ему покоя. Безумец.

Нелегко сохранить рассудок и спокойствие в стремительном, переменчивом мире. Можно подумать, что нынешние поколения состязаются между собой в попытках шокировать друг друга. Модное прошлогоднее бесстыдство сменяется пуританством нынешней весны. В откровенной проповеди женственности мода то низводит женщин до уровня гетер, то воспевает прекрасных дам средневековья. В мужской моде энергично внедряются штаны-колготы с гульфиками, при этом желательно, чтобы штанины были разных цветов. Налетели и схлынули моды на групповой брак, на отшельничество, на обезьянничанье (жизнь в лесу и на деревьях), на христианство, на ламаизм, на тотемистические и оргиастические культуры, на инфра-, ультра-, импульт-, шукс-, секс- и пакс-музыку, возродился и умер рок-н-ролл, люди охладели к движению «Наше будущее — космос», с большим интересом рвутся к глубинам океана… словом, vanitas, vanitatum vanitas, omnia vanitas…[3] Все течет, и все изменяется… И нет ничего нового под солнцем… И мыслимо ли одному-единственному человеку осилить могучее течение этой суеты?

Патрульная клюга[4] была искорежена взрывом. Ее могучее серебристое тело, начиненное самой совершенной вычислительной техникой, оснащенное антигравитационным двигателем и умеренным интеллектом, представляло собой мешанину проводов, обгорелого металла и вспученного пластика.

Поглазеть на это зрелище собралась большая толпа. Киберы держали круговое оцепление, оградив место преступления силовым барьером.

Пропуск инспектора автоматически прерывал силовое поле. Подлетев к нему, кибердетектив информировал:

— Причина неисправности патрульного аппарата не ясна. При взрыве ранено пять человек. Ведется опрос свидетелей. Преступники скрылись.

Тротуар вокруг был усеян множеством мелких пластиковых карточек. Гурилин поднял одну. Обычная кредитная карточка, размером примерно три на пять сантиметров, на которую можно приобрести товары в магазинах. Но почему их здесь так много?

— Свериться с данными по делу № 144-13. Необходимо провести сравнения… — распорядился он и, почувствовав, что его кто-то дергает за рукав, обернулся и встретился взглядом с худой некрасивой женщиной в сером суконном платье. Единственным, что могло привлечь в ее лице, были большие черные глаза, смотревшие на мир с тоской и немым укором.

— Что вам угодно? — резко осведомился инспектор.

Она смешалась.

— Простите, вы не заняты?

— Вы же видите, что занят. Как вы прошли сквозь барьер?

— Я пошла следом за вами.

— Тогда прошу вас тем же путем покинуть место происшествия.

— Но я…

— Никаких «но»…

— У меня очень важное дело… это не займет много времени, — просила женщина, но инспектор был неумолим:

— Прошу вас пройти во Дворец Правосудия и обратиться в бюро жалоб, вам выделят квалифицированного адвоката, направят дело на расследование, и, если его поручат мне, я им займусь, а сейчас прошу вас покинуть место происшествия… — С этими словами он взял женщину за локоть и вывел за пределы барьера.

— А мне вы разрешите осмотреть место происшествия? — прозвучал до боли знакомый голос.

Сандра! Этого еще только не хватало.

— Вам — тем более! — отрезал инспектор и отвернулся.

Но, поворачиваясь, он заметил испуганный взгляд из толпы. Большие черные глаза незнакомки, казалось, молили о пощаде.

Невысокий лысоватый мужчина заявил, что слышал в толпе разговор, который мог бы иметь отношение к происшедшему. Кибер снял показания, но Гурилин захотел познакомиться со свидетелем поближе. Мужчину звали Джордж Лэзэби. За двадцать минут до взрыва он стоял в очереди за тульскими самоварами и услышал разговор двух мальчишек.

— Каких примерно лет?

— По шестнадцать, семнадцать. Один маленький, лохматый такой крепыш. Глаза подведены. Другой повыше, светловолосый. В волосах красный шнурок.

— Шнурок или ленточка?

— Скорее узенькая ленточка.

— Они показались вам подозрительными?

— Тогда я об этом не думал. Просто они ругались. Один сказал: «А вдруг эта сучара, простите, не прилетит?» А другой ему: «А куда она, извиняюсь, на фиг денется?» Я повернулся, и они замолчали.

— Большое спасибо, — сказал Гурилин и протянул свидетелю бланк. — Вот, пожалуйста, возьмите бланк и отнесите его во Дворец Здравоохранения.

— Но я не болен, — удивился свидетель.

— Да, я знаю, мне хотелось бы, чтобы вы подробнее описали этих парней экспертам. Экспертиза на шестнадцатом этаже. Вас проводят…

Конечно, проводят. И побеседуют. И снимут энцефалограмму. Так, что он даже этого не заметит. И на основе данных, запечатленных биоэлектрическими импульсами на зрительном нерве, воссоздадут с фотографической точностью портреты всех, кого он видел в последние полтора часа, запишут каждый звук и каждое услышанное им слово. И не только его, а еще десятки и сотни людей проверят сегодня парни из экспертизы. И найдут этих мальчиков, обязательно найдут.

Спустя пять минут автоматы расчистили место происшествия. И многотысячный поток пешеходов вновь двинулся по своим делам. Улица приняла привычный облик. И мало кто задумался о том, что колесо следствия уже бешено завертелось.

Все патрульные автоматы были брошены на поиски парня с ленточкой в волосах. От рук его должен был исходить четкий запах взрывчатки и машинного масла. Киберы, вернувшиеся с крыши, доставили пригоршни мусора, камешки, стекляшки, конфетные обертки, фольгу. Каждый миллиметр поверхности крыши, и лестничных перил, и ступеней был сфотографирован в лучах жесткого гравитационного поля, и все похожее на отпечатки пальцев будет в мгновение ока идентифицировано, вещественные доказательства войдут в банк уникальной памяти Системы.

Внимание Гурилина привлек обрывок бумаги, похожий на прокламацию. От обгорелого текста остались лишь две буквы в заголовке: O и W.

Турболет взмыл в воздух.

— Облет пунктов 12, 16, 14, 42, — скомандовал инспектор.

Строго говоря, подобные инспекционные обходы мало что давали. Патрульные автоматы несли службу достаточно бдительно, сменяясь каждые восемь часов для дозаправки и профилактики. Размеренно и, казалось, неторопливо крейсировали они над улицами города, внешне смахивая на короткие толстые серебристые сигары с небольшими, оттянутыми назад крыльями. Честные бессловесные трудяги, они были лишены даже подобия индивидуальности. Гурилин искренне не понимал, почему подобные аппараты должны были вызывать у кого-то ненависть, патологическое отвращение, доходящее до прямых террористических актов. Еще больше тревожило его, что кто-то сумел приспособить их для перевозки фальшивых карточек…

— Драка в кафетерии «Заяц и Волк», ярус 8,65…

— Туда, — коротко бросил инспектор.

Они поспорили из-за девчонки. Какой-то замухрышки с невинным взглядом из-под белобрысой челки. Наверное, вчера она ходила на танцы с одним. Сегодня пошла с другим. Видно, они после кино зашли в кафе, где вчерашний воздыхатель вызвал ее друга на задушевную беседу. Тому, наверное, было лень выходить, и он просто плеснул в лицо сопернику кофе. В кафе находились знакомые и того, и другого. В результате выяснения отношений выбито три зуба, рассечена бровь, проломлен череп. Сейчас девчонку крепко обхватил верзила с «конским хвостом» на затылке. На руке его болтался кожаный чулок, набитый песком.

При виде инспектора все бросились к дверям.

— Стоять! — заорал он, выдернув из кобуры «пугалку».

Низкий густой рев, переходящий в инфразвук, наполнил помещение и отбросил всех к противоположной стене.

— Хорош тебе, дяинька! — захныкал кто-то. — Брось пугать-то!

— Разрешите нам идти, — загомонили другие, — мы ведь не дрались!..

— Всем стоять на местах, — повторил инспектор. — Вам тоже, девушка.

Первопричина инцидента взглянула на него, как на говорящего орангутанга, и решительно освободилась из рук верзилы.

— Вы — мне? — спросила она с видом безграничного удивления.

— Да, вам, вернитесь на место.

— И не подумаю, — сказала она, твердо и прямо глядя ему в глаза.

— А я говорю…

— А я говорю — немедленно отойдите от двери, — взгляд ее был полон удивительной силы и достоинства.

«Ай да замухрышка», — подумал Гурилин. Гнев сделал ее поразительно красивой. От такой не мудрено было потерять голову и броситься в драку.

Он, наверное, отступил бы, если бы мимо его уха не просвистел чулок. Гурилин поймал на блок бросившегося на него верзилу, и тот осел, сдавленно хрипя. Публика бросилась к выходу — в темные недра подоспевшей кареты скорой помощи. Она доставит пострадавших в больницу, прочих для разбирательства во Дворец Правосудия, или в Бюро конфликтов, или на заседания подкомиссии…

— Ты-то сам не пострадал, Вик? — спросила Нелли, дежурная по корпусу.

— Цел как огурчик, — бросил он. — Разве что малость надкусанный.

Она засмеялась.

— Кто тебя куснет — зубы обломает. Вчера видела тебя по телеку — Шерлок Холмс, да и только.

— Ему было труднее, — сказал он, садясь в машину.

— Если устанешь — переходи в нашу контору. Отдохнешь. Сплошное ничегонеделание.

— Договорились, — усмехнулся он. И резко обернулся, услышав тревожный писк зуммера.

— Ограбление и ранение в квартале 154/17, ярус 11, коридор 10. Применено холодное оружие, — сообщил кибер.

— Живо туда!

Глава четвертая

ДЕНЬ И НОЧЬ

Сандра пришла поздним вечером, когда он сидел за столом и ужинал в одиночестве. Не говоря ни слова, она прошла в комнату.

— Кушать будешь? — спросил Андрон.

Не отвечая, она включила телевизор. Квартира наполнилась громыханием духового оркестра.

— Сделай тише! — крикнул он. Еще с минуту после этого он ковырял вилкой в холодной вермишели, силясь подавить в себе раздражение. Музыка не утихала.

В гневе швырнув тарелки в мойку, он направился в единственную комнату их квартиры, служившую и гостиной, и спальней, и кабинетом, но никогда — детской. В ней горел большой, во все стены экран, по которому со всех сторон в комнату сходились два батальона тамбурмажореток. Они лихо выстукивали каблуками, вертели жезлами, наяривали марши. Сандра сидела в центре комнаты, глядя в одну точку. Андрон сверкнул взглядом в сторону пульта. Звук пропал. По экрану пошла крупная рябь.

— Не забывай, что в этом доме ты живешь не одна! — крикнул он. — У меня на эту квартиру такие же права, как и у тебя, и я хочу хоть по вечерам иметь возможность спокойно отдохнуть!..

Она не отвечала. Подойдя, Андрон взглянул в ее лицо, и сердце его томительно сжалось. По щекам Сандры градом текли слезы.

— Что-нибудь случилось? — спросил он.

Еле заметное движение головой, которое можно истолковать как угодно.

— Ты чем-то расстроена? — Он погладил ей волосы.

Не ответив, она зарылась лицом в его рубашку и зарыдала.

— Я не могу так больше!.. — шептала она сквозь слезы. — Не могу! Я не выдержу, я сойду с ума! Ведь это же пытка, пытка! За что ты меня так ненавидишь?

— Почему ты так думаешь?

— Ненавидишь, ненавидишь, я знаю. Я тебе давно осточертела, ты был бы рад от меня избавиться, но куда мне уйти, куда?!

— Не говори глупости, — убеждал он ее, — я ведь тебя не гоню! Скорее ты меня прогонишь…

Они разошлись семь лет тому назад. Но разъехаться не смогли. Он только получил назначение на новую должность, она обнаружила в себе призвание к журналистике. Эта квартира была выделена лишь на их семью, однако разведенные супруги были бы обречены жить в многоместных общежитиях, и потому, рассудив здраво, оба пришли к выводу о необходимости терпеть присутствие друг друга до лучших времен. Но времена эти все не наступали. И они уже свыклись с этой непонятной совместной жизнью людей одновременно близких и далеких, родных и чужих, иногда врагов, но порой и любовников. Андрон был слишком занят работой, слишком поглощен водоворотом текущих дел, чтобы пытаться хоть как-то изменить это положение. Сандра же страдала от этой двойственности, иногда молча, иногда, как сейчас, разражаясь истерикой.

— Я дрянь, я подлая дрянь! — стонала она. — Ты должен меня ненавидеть!..

— Все это глупости, — тихо отвечал он. — Это у тебя просто нервы. И у меня нервы. А я так вообще скоро психом стану на этой дурной работе.

— А я на своей… — призналась она. — Сколько можно слушать болтовню этих гусынь? Все притворяются друг перед другом, лебезят, а за спиной каждая норовит ушат грязи вылить…

— Бросала бы ты свою работу, — заметил он.

— А ты — свою, — предложила она.

— Издеваешься?

— А ты? По-твоему, только твоя работа самая важная?

— Откровенно говоря, — сказал он, — мои «летучие сосиски» вполне могут обойтись и без меня.

— А зачем ты им мешаешь?

— Из-за одной сотой. Я не доверяю им ровно на одну сотую процента…

Некоторое время они сидели обнявшись. Наступили поразительные мгновения полного, безграничного взаимопонимания, доверия и нежности друг к другу, которые так редко посещали их. Он перебирал складки ее платья, тихо гладил ее тонкие длинные пальцы, опасаясь спугнуть то робкое, нарождающееся чувство, которое порой объединяло их в такие минуты.

— Пора спать, — шепнул он.

Отведя взгляд, она кивнула головой.

Он попросил:

— Только выключим телек, ладно?

Она перевела экран на видовой канал.

С небес упал мягкий полумрак. Вся комната, казалось, преобразилась в тенистую лесную лужайку. Сквозь листву могучих старых вязов пробивались рассеянные пучки солнечного света.

— Ну я же просил! — с упреком сказал Андрон, повернувшись. Ее платье серебристым облачком лежало у щиколоток.

— Ну выключи! — капризно потребовал он.

— Ни за что на свете… — засмеялась она. Он залюбовался ее телом, таким же стройным, манящим, как и десять и пятнадцать лет тому назад.

— Ах ты, старый развратник!..

Она бросается к нему, он падает на пол и увлекает ее за собой. Минуту-другую продолжается их борьба, пока она не припечатывает его лопатки к полу. И начинает стягивать с него комбинезон. Он сопротивляется робко.

— Ну что? — спрашивает она. — Полная победа?

— И безоговорочная капитуляция, — бормочет он. — Тебе хорошо?

Вместо ответа она закидывает руки за голову, стягивает заколку, и волосы волной растекаются по ее плечам и груди. Лицо ее спокойно, взгляд затуманен, сквозь стиснутые зубы с легким присвистом вырывается жаркое сдавленное дыхание, а тело ее сотрясает крупная дрожь.

Ночь. Они не спят. Лежат рядом и думают каждый о чем-то своем.

— А ты знаешь… — шепчет она, — я думала, что сегодня мы с тобой расстанемся. Навсегда. Думала, вот приду, уложу чемодан и… — Она всхлипывает.

— Ну зачем ты? Зачем нам расставаться?

— Так… Ты иногда совершенно невыносим. Вот сегодня — так нахамил мне при всех.

— Но ты же прекрасно знаешь, я вел следствие…

— Следствие вела твоя Система. А ты при ней был, прости, вроде собачки при велосипедисте…

— Ну знаешь… — вскипел он.

— А что, разве не так? Вот, скажем, сегодня ты арестовал прекрасного парня по вздорному обвинению в подделке карточки.

— Какого парня? Краммера? Это он-то прекрасный?

— Он — великолепный, талантливый молодой режиссер, представитель нового направления этих, как их, «разъяренных».

— Правильнее было бы назвать их распущенными.

— В тебе говорит ханжеская мораль прошлого поколения, — фыркнула Сандра. — Для нынешней молодежи то, что он показывает в своих фильмах, — давно пройденный этап. И то, чем он шокирует старых моралистов, — это своеобразное выражение протеста против прогнившей морали нашего обветшалого общества. Или ты хочешь, чтобы я стала причислять тебя к ретроградам? Ты должен завтра же его освободить.

— Я хочу, чтобы ты причисляла меня к числу честных людей, — устало бросил он, — пойми меня правильно, ведь не я арестовал его, а Система-1. За вполне конкретное, серьезное правонарушение — подделку кредитной карточки…

И тут же сердце его неприятно ёкнуло. Фальшивые карточки, найденные на клюге, и карточка Краммера — нет ли здесь взаимосвязи? Пожалуй, стоило бы подать запрос на Пульт. Он расслабился, сосредоточиваясь (это было одно из основных условий для экстренной связи с Пультом), но слова жены отвлекли его.

— Когда уж вы только поймете, — выговаривала она ему, — что это не может считаться преступлением. Ведь в последний раз нормы пересматривались семьдесят лет назад. Люди стали умнее, образованнее, разностороннее, что ли? Во всяком случае, сейчас уже никого не может устроить один костюм, пара ботинок и фетровая шляпа, которые твоя обожаемая Система выдает каждому из нас ежегодно. По-моему, она вообще не подозревает, что человечество делится на мужчин и женщин…

Он насупился.

— Ты обладаешь удивительной способностью портить хорошее настроение.

— Ну, не дуйся! — приподнявшись, она поцеловала его. — Просто мне всегда хотелось верить в то, что ты — самый лучший из мужчин, сильный, добрый, отважный, умный, а ты… Везде и всюду твердишь про свою Систему…

— Но зачем я должен приписывать себе чужие заслуги? — удивился он. — Какой я тебе, к черту, детектив? Времена переменились. Я не ползаю по полу с лупой в руке, не гоняюсь за гангстерами, не провожу допросы. Все функции следователя успешно выполняют психологи, педагоги, эксперты, вещдоки собирают киберы, а Система анализирует и выдает результаты. И вполне успешно.

— А тебе не кажется, что это она делает чересчур успешно? Недавно я читала рукопись одного молодого автора. Там описывается, как электронному мозгу доверили управление обществом, вывели модель идеальной общественной структуры. А мозг пришел к выводу, что самое лучшее общество — это общество без всяких проблем. Разделил людей по стойлам и стал их откармливать. А руки и ноги вообще связывал зелеными шелковыми ленточками, чтобы жирок не растрясли…

— Твой парень идиот, графоман и плагиатор, — сердито сказал Андрон. — Такими опусами кишмя кишит литература со времен Винера. Давно уже доказано, что машина не может быть умнее человека.

— Но ведь она может быть сильнее. Чисто физически. Да ведь твоя Система уже сейчас решает за нас большую часть проблем.

— Ты знаешь, я думаю, если бы она взяла на себя решение всех наших проблем, было бы лучше. А то ведь сплошь и рядом самые сложнейшие вопросы поручают решать дуракам. И каким дуракам — набитым! Представляешь, узнал сегодня, что какие-то бестолочи решили начать строить Суперкорт на месте исторической части города.

И Гурилин рассказал жене об утреннем посетителе.

— Ну, — спросил он спустя некоторое время — что ты на это скажешь?

— Странные вы люди, русские, — сонно отозвалась она. — Больше всех кричите о необходимости охраны природы, сохранении национальной культуры, спасении исторических памятников… и сами свирепей всех ваших врагов все это разрушаете… Спокойной ночи, милый…

— Спокойной ночи, — отозвался он.

Но не заснул. Слова Сандры, сказанные ею спросонок, небрежно, абсолютно безразлично, потрясли его… «Свирепей всех ваших врагов…»

«При чем здесь враги? — недоумевал он. — Какие враги? Татары? Фашисты? С тех пор прошла целая историческая эпоха, люди освоили Солнечную систему. Вырвались к звездам. Хайсмит получил Нобелевскую премию за теорию совмещенных пространств. Гарольд Ланский, киборг с человеческим мозгом, пишет прекрасные стихи. Человеческая цивилизация достигла таких высот, о которых даже мечтать не могли утописты. Правда, остались недостатки. Временные трудности. С жильем, предметами роскоши. Но питаемся-то мы нормально. Призрак голода не маячит над миллионами людей, как в старину…»

«А дальше? — ехидствовал внутри его незримый собеседник. — Оказалось, что людям мало наедаться до отвала, тепло одеваться и плясать до упаду. Им хочется избивать друг друга, ломать что-то, унижать, извращаться в немыслимых наслаждениях…»

«Лень-матушка заела! — упорствовал он. — С жиру бесятся бездельники, нахальные недоросли, болтуны, не желающие работать».

«А для чего работать, когда Система все сделает за них, для них и так, как им хочется? Остается только изыскивать развлечения, острые ощущения…»

«Бред, бред, бред… — настаивал первый. — Веками человек мечтал избавиться от необходимости тяжелого, изнурительного труда, от беспрестанной борьбы за существование…»

«…от той самой борьбы, которая поставила его на две конечности, возвысила над природой, наделила знаниями…»

В ту ночь ему приснилось, что он лежит в уютной маленькой комнатке, на подстилке из мягчайшего душистого сена. Руки и ноги его были связаны зеленой шелковой ленточкой с кокетливым бантиком. Ему не трудно было высвободиться, но он не пытался это сделать. С гораздо большим удовольствием он взирал на движущийся перед ним транспортер с горами всякой вкусной снеди. Он ел и ел, сыто отфыркивался и принимался жевать вновь.

Одно лишь вносило некоторый дискомфорт в общую симфонию блаженства — тревожный и томительный взгляд больших черных глаз.

Взгляд женщины, которую он выгнал сегодня.

Глава пятая

ЗАМУХРЫШКА

Как обычно, он поднялся с первыми лучами Солнца. Сандра еще спала. Андрон поправил на ней сползшее одеяло, заботливо подоткнул его и отправился в ванную. Стоя под резким, массирующим душем, он, как всегда, прослушал новости. Мир продолжал жить своей нервной, насыщенной, стремительной жизнью.

Пущена в эксплуатацию первая очередь Тихоокеанского пищевого комплекса. Уже в начале следующего месяца земляне смогут отведать первые миллионы тонн мяса, компотов, овощей, не отличимых от настоящих…

Звездолет «Конкуэйтер» достиг Альфы Центавра. Состояние здоровья экипажа — отличное. Все бортовые системы работают исправно…

Экспериментальные посевы хлопчатника в Антарктиде дают прекрасные результаты. Под лучами космических солнцеотражающих зеркал выращен невиданный урожай…

Шелтон Мармадьюк из Дуйсбурга приглашает всех заинтересованных лиц на пресс-конференцию, где он представит неопровержимые доказательства существования лох-несского чудовища…

И прочая, прочая, прочая…

Одеваясь, он бросил взгляд в зеркало. Все в порядке. Для своих сорока двух лет он держится молодцом. Почти ни одного бракованного органа. Сердце, зрение, пищеварение — в полном порядке. В плечах — сажень, живот втянут, взгляд уверенный, походка пружинистая. Серые с проседью волосы, карие глаза, прямой нос — не мудрено, что на него еще частенько заглядываются женщины. И лишь одна из них знает его тайну. Но она мирно дремлет в соседней комнате.

В почтовом ящике его ожидала гора писем и одна открытка. Письма он, не читая, сунул в анализатор. На 70 % там просьбы принять в помощники (цы), два-три объяснения в любви, могут быть анонимные доносы. Со всем этим кибер прекрасно разберется, составит грамотные ответы. Сообщит корреспондентам, что личная жизнь инспектора вполне устроена, что помощники ему по штату не предусмотрены, что данные, о которых сообщают, будут проверены…

Повернув открытку с видом Большого Барьерного Рифа, Гурилин опешил. В ней было написано одно-единственное слово «сволочь». Без обратного адреса. Усмехнувшись, он послал открытку на экспертизу и, сев в машину, постарался забыть о ней. Просматривая поступившую за ночь информацию, послал запрос о расследовании вчерашнего взрыва. Но в душе все же неприятно саднило. День начался дурно.

В холле Дворца Правосудия его встретил Шарль Дюбуа, старшина 12-й судейской коллегии по делам несовершеннолетних. 12-я коллегия расследовала служебные преступления. Они поздоровались.

— Решил заранее увидеть тебя и подстраховаться против твоего будущего намерения превратить меня в бифштекс, думаю, оно у тебя вскоре появится.

— Ты опять решил пригласить Сандру в ресторан? — со смешком осведомился Андрон, вспомнив давнюю размолвку.

— Этого я не сделаю даже под дулом пистолета, — поднял руки судья. — Просто я… вызываю тебя в суд. Завтра в 15.50 в 38-м зале на 114-м этаже. В качестве обвиняемого, — уточнил он. — Ты понимаешь, я не имею права говорить с тобой на эту тему, но памятуя о нашей старой дружбе…

— В чем меня обвиняют?

— Некто Краммер заявил, что твой ордер на его арест выдан незаконно.

— Но он был в розыске.

— Его мать представила документы, в которых указано, что он освобожден досрочно за примерное поведение.

— Ах даже за примерное…

— Дело усугубляется тем, что киберы во время ареста грубо с ним обошлись. Теперь он жалуется на нанесенную ему моральную и психическую травму.

— Пусть скажет спасибо, что роботы его не кастрировали! — вспылил Гурилин.

— Будем считать, что я этого не слышал, — замахал руками Шарль. — Обвинения обоснованные, но я постараюсь свести дело к извинениям…

— Извиняться перед этим подонком?!

Он прекрасно помнил Генри Краммера. Плюгавый типчик с длинными лоснящимися черными волосами. Одевался он подчеркнуто старомодно. Галоши, макинтош, шляпа-котелок, трость-зонтик и пенсне были непременными атрибутами этого наглого двадцатипятилетного бездельника. Ловкий демагог, невероятно циничный и распущенный, он умело пользовался своей начитанностью и сколотил вокруг себя кружок восторженной молодежи, мечтавшей о сценической славе. Ходили слухи о том, что он держал их в повиновении при помощи гипноза. Но инспектор в это не верил. Для того чтобы заморочить головы десятку молокососов, особенных парапсихологических способностей не требовалось.

— Привет, Ан! — Моника Адамс втиснулась в кабину лифта вместе с ним. Она работала в прокурорском надзоре. Гурилин почтительно поцеловал ей руку. Ее полное курносое личико мгновенно порозовело.

— Ты — сама галантность! — засмеялась она. — Слушай, в 14.20 тебя вызывают в суд. Зал № 523, этаж 2.

— Что я еще натворил?

— Бэрглери[5] с целью фелонии. Плюс моральный ущерб. На тебя подали в суд эти двое супругов, которым ты помешал подраться.

— Ишь ты… — Он мотнул головой. — Я ведь извинился. Что им теперь, в ножки прикажешь кланяться? Кто обвинитель?

— Я… Ну, не расстраивайся, Ан.

Лифт остановился. Людской водоворот разъединил их.

— Моника! — крикнул он на прощание. — Я, наверное, не приду. Но ты постарайся, чтобы меня приговорили к изгнанию на Цереру. Годика на два-три, ладно?!

Она засмеялась и помахала растопыренной пятерней.

Выйдя на свой ярус, он бодро зашагал по свежевымытым коридорам, на ходу здороваясь с друзьями, раскланиваясь с юридическими светилами, бросая «привет-привет» и пожимая руки. Прокуроры, судьи, адвокаты, эксперты, консультанты — всех их было слишком много на одного-единственного детектива.

Вот коридор «без вести пропавших». И тут удача. Сразу над пятью ребячьими мордашками надпись: «Найдены службой розыска»… Все живы-здоровы. Прятались в багажном отделении космического порта. Собирались бежать на Марс.

Дверь его кабинета была последней по коридору. За ней был небольшой тупичок, ниша в стене, в которой проходила вентиляционная труба.

Подойдя к двери, он взялся за ручку. Почувствовав прикосновение знакомых пальцев, дверь распахнулась. И в ту же секунду он краем глаза заметил метнувшуюся к нему тень, резко повернулся и, перехватив занесенную над ним руку, заломил ее назад и швырнул нападавшего в кабинет.

На пол с грохотом упал обломок кирпича, обернутый платком. Закрыв за собой дверь, Гурилин встал на пороге и скрестил руки на груди.

Ошеломленная, она сидела на полу, прислонившись к стене. Худенькая девушка лет шестнадцати. Бледная. С очень светлыми, будто седыми волосами. В коротком платьице, которое при падении задралось, обнажив стройные, крепкие ноги.

«Интересно, — подумал он, узнав в ней вчерашнюю замухрышку из кафетерия «Заяц и Волк». — Никак счеты пришла сводить?»

Спустя некоторое время девушка пришла в себя, встала, одернула платье, перебросила через плечо сумочку и с независимым видом направилась к двери. Делая вид, что не замечает стоящего перед ней человека, взялась за ручку.

Гурилин улыбнулся.

— Пройдите, — резко сказала она.

— И не подумаю, — ответил он. — Вы думаете, каждый имеет право покушаться на жизнь инспектора юстиции и потом так вот, запросто, уходить, даже не извинившись?

— А я не собираюсь перед вами извиняться, — сказала она, холодно глядя ему в глаза. — Я считаю, таких, как вы, надо убивать без всякой жалости, как микробов.

— Что же такого плохого я вам сделал?

— Вы? Вы издеваетесь над людьми! Корчите из себя защитника справедливости, а сами, сами… Выпустите меня немедленно! — закричала она.

— Нет.

— Ах так!.. — Подбежав к окну, она вскочила на подоконник, двинула раму, которая свободно поддалась…

У Гурилина оставались секунды. Одним прыжком он преодолел разделявшее их пространство и в падении отбросил девушку назад, больно ударившись при этом затылком о панель отопления.

Из глаз его брызнули искры. Спустя минуту-другую он пришел в себя и потрогал затылок. Крови не было. Но шишка обещала быть знатной. Радужные круги перед глазами мало-помалу рассеялись, обстановка приняла привычные очертания. Одно лишь тревожило его. Непонятный тонкий звук. Как будто назойливая муха выводила танец на стекле, томительно жужжа. Подняв голову, он посмотрел в ее сторону. Это хныкала девчонка. Двумя грязными струйками тушь стекала по ее щекам.

— Хватит реветь! — буркнул он, поднимаясь.

— Да-а-а… ва-ас бы та-ак стукнули-ии!..

— Если бы не я, тебе бы уже не было больно.

— Вы что? Решили, что я уже совсем рехнулась, да? Что, думали, я прыгать собралась?

— А кто тебя знает?

— Так там же барьерчик есть. И пожарная лестница. Я по ним сюда забралась.

— Чтобы раскроить мне череп? У тебя это получилось.

— А зачем вы деда обидели?

— Кого?

— Дед мой, Егор Христофорович, к вам вчера пришел, как с человеком хотел с вами поговорить, а вы на него психиатричку вызвали. Что, скажете, не было этого?

— Было, — признался он. — Ошибся я. Хотел даже извиниться перед ним, да не успел. Но и он, прости, нашел к кому обращаться. Это же совершенно не мой вопрос. Мало у меня своей работы, осталось только заниматься спасением вашей…

— Нашей! — крикнула она. — Нашей Москвы!

— Послушайте… Как вас зовут? — Подойдя, он протянул ей руку.

— Марина, — ответила она, поднимаясь без его помощи.

— Это вы мне открытку прислали?

Она не ответила.

— А потом решили, что этого мало?

— Но ведь нельзя же так с людьми обращаться! — воскликнула она, всплеснув руками. — К вам же старый человек пришел. Он вам, между прочим, в деды годится, а вы…

— Мариночка…

— Не называйте меня так!

— …если б он пришел ко мне домой, вечером, мы посидели бы с ним за чаем, поговорили о том о сем. Но он пришел ко мне в рабочее время. А на работе я должен заниматься только работой. Вот, взгляните! — Одна из стен озарилась голубоватым сиянием. На ней возникла карта-схема земного шара. — Это наш город. Он называется не Москва, не Ленинград, не Лондон, не Париж, не Сидней. Он называется Земля. На ней проживает пятьдесят миллиардов человек, большинство из которых хочет мирно трудиться, заниматься спортом, наукой, искусством, веселиться, любить друг друга. Но среди них попадаются и такие, которые мешают жить. Большинство из них ваши ровесники. Начитавшись запрещенной литературы, насмотревшись пакостных фильмов, которые иногда всплывают из частных коллекций, они пускаются на дешевые подвиги во имя ложной славы. Видите красные точки на карте? Это преступления, которые совершены нынешней ночью. Смотрите, две из них сменились зелеными и погасли. Это означает, что преступники найдены и переданы в руки правосудия. И то же случится с подавляющим большинством этих точек. Но некоторые из них будут продолжать гореть и сегодня, и завтра, и всегда. И их обязан гасить лично я. Я один, ибо престиж планеты не позволяет расширять штат полицейской службы. Вы меня понимаете?

Она кивнула.

— А сейчас простите, мы с вами беседуем уже полчаса, а время мое расписано по минутам. Я уже пропустил утреннюю сводку. Сейчас мне пора на обход.

— А… можно мне с вами? — несмело попросила она.

— Пожалуйста, — сказал он и улыбнулся.

Глава шестая

МОСКВИЧИ

— А правда, что ваш турболет самый быстрый в городе? — спросила Марина, когда они пролетали над Средиземным морем.

— Правда.

— А какая у него скорость? Самая большая?

— Четыре, — рассеянно ответил он, глядя на дисплей.

— Четыреста километров в час?

— Четыре километра в секунду.

— Ух ты… — с уважением протянула она. — Прямо как ракета. Вы и в космос на нем летать можете?

— Могу, но не хочу.

— А на звездолетах тоже такие моторы стоят?

— Нет, это гравитационный двигатель. Он действует за счет поля притяжения планеты… «Этих двоих арестовать и на допрос», — подумал он, получив текущую сводку. — Под полиграфом[6], — быстро произнес он, взглянув на экран.

— Это вы кому?

— Не вам. Казино накрыли в Лас-Вегасе. Знакомые ребята, сделали пластическую операцию и решили заняться старым бизнесом.

— Но у нас же нет денег, — удивилась она. — На что же они играют?

— Персональные карточки — тоже своего рода валюта, — пояснил он. — Да и играть можно на что угодно. На драгоценности, произведения искусства, на дефицитные товары.

— И вы так вот запросто можете кого угодно арестовать?

— Зачем же «кого угодно»? Тех, кто внушает подозрения. Вот, например, этого типа, — сказал он, взглянув на одутловатое мужское лицо на экране, и нажал кнопку «арест». Он мог бы этого не делать, ибо давно мысленно отдал приказ.

— А этого за что?

— Убийство. Тщательно подготовленное и с блеском исполненное. Вчера вечером он в Рио-де-Жанейро убил мужа своей подруги. Подложил миниатюрную бомбу в его вертолет. И никаких следов и отпечатков пальцев, ни писем с угрозами.

— И вы так быстро его поймали?

— А по-вашему, я даром нажимаю все эти кнопки? И для чего у меня на голове этот шлем, как не для того, чтобы получать прямую информацию о ходе расследования? Компьютер определил круг знакомых погибшего и знакомых его знакомых, сопоставил все возможные мотивы: психологические, социальные и экономические. Проверил, кто из этих людей куда ездил накануне убийства. Вы никогда не удивлялись, для чего существуют карточки, которые вы вкладываете в турникеты перед посадкой в поезд или на самолет?

— Я думала, признаться, что это какой-то анахронизм. Денег нет, а билеты требуют…

— А Система прекрасно знает, кто из нас где находится в любую минуту своей жизни. Она и указала мне, кто из подозреваемых заезжал в Рио в момент, предшествующий убийству.

— А почему вы решили, что это именно он убил? Почему не подумали, что это могла подстроить его любовница?

— Интуиция, — отшутился он.

Эта милая девочка еще слишком юна и наивна. Она свято верит в прописные истины. И ни к чему ей пока знать, что бесплатное питание, одежда, жилье, обучение и медицина — все это еще не означает, что денег нет на свете. Нет на свете валюты, но есть карточки, которые дают право на получение весьма значительных и не всем доступных материальных благ: роскошных вилл, деликатесов, яхт, путешествий. Они выдавались весьма заслуженным и ценным работникам, к числу каковых относился и погибший. Все эти блага по наследству переходили к его супруге, которая, кстати, по роду работы имела доступ к взрывчатым веществам… Но степень ее вины установит суд.

В эту минуту он связался с отделом Машинной безопасности. Отвечал ему Главный кибернетик планеты Чон Легуан.

— Благодарим за находку, Андрон, это очень интересная разновидность вируса. По сути, каждая такая карточка — это новая программа, которая после употребления не уменьшает, а увеличивает счет вполне конкретного абонента.

— Вы его установили?

— Да, он зашифрован глубоко в недрах памяти Системы-1 под индексом «Большой-Охотник-За-Головами». Вам что-нибудь говорит этот пароль?

— Да, — сказал Андрон, помедлив.

— Могу ли я узнать носителя этой клички? — напряженно спросил кибернетик.

— Нет, это служебная тайна, — отрезал он и, отключившись, задумался.

Под индексом «Большой-Охотник-За-Головами» в памяти числился он, Андрон Гурилин собственной персоной. И этот вопрос они должны были решать с Системой-1 с глазу на глаз. Без свидетелей.

— А где мы сейчас? — спросила Марина.

— В квадрате Е-32. Раньше это называлось Западной Сибирью.

— Мы снижаемся?

— Да, я хочу навестить молодежный комплекс.

Дома, дома… Здания-шары, здания-деревья, здания, стремительными ракетами взмывающие ввысь, здания, парящие над землей, разрисованные во все цвета радуги, прозрачные и грязно-серые, каменные, пластиковые и композитные. Двойные, тройные, десятерные ярусы улиц, стоячих и бегущих, превращающихся в лестницы, опускающиеся к подземным туннелям метро или взлетающие к станциям монорельса. И всюду люди, и все торопятся, суетятся, спешат куда-то. Над их головами время от времени неторопливо проплывают полные серебристые сигары патрульных аппаратов. Они уже настолько примелькались, что на них не обращают внимания. Но они обращают внимание. Абсолютно на все.

— Нарушение общественного порядка с применением насилия на углу улиц А-14 и НДТ.

— Вижу. — И хоть зеленая лампочка на табло быстро погасла, он направил машину к месту, где зависла патрульная клюга и быстро собиралась людская толпа.

Анри Декомт назвал Селию Филгуд «дурой». Та влепила ему пощечину, получила от патрульного квитанцию и отправилась в суд с гордой поднятой головой. Обидчик плелся за ней, лепеча извинения. Марина хохотала от души.

— Не всегда так легко обходится, — смущенно сказал инспектор. — Система реагирует на любое насильственное деяние.

— Но ведь это ужасно! — воскликнула Марина. — Получается, что за каждым из нас в каждую минуту жизни следят эти ваши летучие сосиски.

— Это делается исключительно в ваших интересах…

— Я и сама себя защитить сумею, — заявила девушка.

— Не сомневаюсь. Этак вы каждый день с кирпичом под мышкой ходите?

— А что? Зато уважают.

— Если утром вы будете гулять с одним, а вечером с другим…

— То что? — дерзко осведомилась она. — Кто мне это может запретить.

— Боюсь, что тогда вас уважать перестанут.

— Вот еще! — фыркнула она. — Нужно мне их уважение! Пусть еще спасибо скажут, что не гоню. А что мы встали?

— Приехали, — буркнул Гурилин, нажимая кнопки вызова патрульных и «Скорой помощи».

Неподалеку от них, в глубине мрачного сырого двора, группа юношей и девушек, казалось, затеяла веселую игру или акробатическое представление. Кто-то кружился, выписывая пируэты на месте, другие ходили на голове, третьи высоко взмывали в воздух, несколько человек, изысканно извиваясь и прикасаясь друг к другу лишь кончиками пальцев, содрогались от блаженства. И все это в абсолютном молчании. Без единого звука.

— Что, брать будете? — спросила Марина.

— Будем, — кивнул он.

— А за что? За «жучков», да? Мешают они вам, да? Что вам завидно, что люди музыку слушают, танцуют, никому не мешают? Громко музыку врубать — нельзя, тихо слушать — тоже нельзя. А что можно? У, сатрапы!.. — сказала она враждебно.

Внутренне он был с ней согласен. Но человеком он был подневольным, а миниатюрные музыкальные автоматы, в просторечии прозванные «жучками», были запрещены Советом Здравоохранения, заклеймены Советом Педагогики и Советом Нравственного воспитания. Считалось, что непосредственное воздействие на слуховой нерв расстраивает психику.

— А еще жалуетесь, что люди автоматы разбивают, — с досадой говорила Марина, рассеянно глядя в окно. — Правильно делают, что их взрывают.

— Да автоматы-то в чем виноваты? — нервничал Андрон, увеличивая скорость. — Не все ли им равно, подо что вы танцуете. Какую им программу зададут — такую они и выполняют. Обяжут их завтра мух ловить — и это будут делать. На то они и автоматы.

— Куда это мы мчимся? — спросила Марина.

— На кудыкину… Извини. Турболет угнали.

До недавнего времени угонщиков задерживали с поступлением жалобы хозяина. Система просто подавала на компьютер машины приказ опуститься в указанном месте (как правило, в ближайшем пункте охраны порядка). Затем, в целях предотвращения угонов, все частные турболеты были снабжены рецепторами, позволяющими компьютеру реагировать только на присутствие хозяина. Но юноши, с шестилетнего возраста изучавшие телемеханику, с легкостью выламывали мешающие блоки, переводили машины на ручное управление и до умопомрачения гоняли на головокружительных скоростях. И все бы ничего, но далеко не каждый из молодых лихачей мог удержать машину на этой скорости. Потому-то, когда угонщики, заметив инспекторский приметный турболет, пустились на немыслимой скорости петлять между домами, поминутно рискуя врезаться в здание, либо в надземку, либо в навесной тротуар, Гурилин, махнув на них рукой, поручил Системе, чтобы не рисковать людскими жизнями, наблюдать за угнанной машиной через спутник, на своем же пульте он нажал кнопку «посадка».

— Вот мы и дома, — сказал он, взглянув на девушку.

— Кстати, неподалеку отсюда я живу, — заявила она.

— Вот как? — он изобразил на своем лице изумление.

Он с первой минуты получения открытки знал, из какого квартала она отправлена. Ему доводилось бывать в этом районе. Остряки прозвали его жителей «носорогами». Очень уж не вписывались в окружающее тяжеловесные панцири их мрачных, приземистых жилищ, однотонных, порою украшенных декоративным бордюром, зачастую лишенных самых элементарных удобств. В них не было ни спортзалов с искусственной невесомостью, ни игровых комплексов, ни движущихся тротуаров, порой даже лифтов и тех не имелось. И тем не менее «носороги» любили свой район и свои древние домики, свыклись с неудобствами и чувствовали себя среди пестрой толпы жителей новостроек этакой аристократией. Себя они именовали «коренными». Коренные лондонцы, токийцы, вашингтонцы, парижане, неаполитанцы были прочно сплочены вокруг своей родовой вотчины. Коренные москвичи — тоже.

— Хотите, зайдем ко мне домой? — спросила Марина. — Дедуля будет очень рад. Мы вас кофе напоим. Кофе любите?

— Обожаю, — не моргнув глазом, соврал он.

Увидев их, Неходов вскинул брови и укоризненно покачал головой.

— Привела-таки вас, бедовая голова, — сказал он, пригрозив девушке пальцем. — С вечера собиралась. Я уж ей говорил: не надо мешать человеку, занят он денно и нощно, а она…

— Не стоит упрекать вашу внучку, — вступился Гурилин. — Мы с ней очень мило побеседовали.

— Какая там внучка, Мариша мне уж правнучка… С младенческих лет у меня живет.

— А родители?

Старик болезненно поморщился.

— Не знаете вы нынешних родителей? Все ученые, все первопроходцы. Ее вон — герои космоса. Покорители звезд. Бросили дите на деда с бабкой. А те вздумали разводиться. У каждого — новый супруг, новая семья. Ну и взял я Маришку к себе. Не в приют же ребенку идти при живом-то прадеде.

— Ну и отвел бы — ничего не случилось, — сказала Марина, входя в комнату с подносом, уставленным чашечками, вазочками с вареньем, конфетами.

— Ешьте варенье — клубничное, — сказал Неходов. — Со своего огорода. Узнал бы дед мой, что на Тверском будут грядки с клубникой — в гробу бы перевернулся… Все, все порушили…

Комната, в которой они находились, была просторная, светлая, но какая-то очень ветхая. Древность ее, казалось, подчеркивала мрачная старинная мебель — шкафы со множеством книг, массивные резные кресла с прохудившейся обивкой. В дальнем углу обвалилась штукатурка с потолка и торчала грубая дранка.

— В позапрошлом году упал кусочек… так до сих пор и не соберемся замазать. Да, впрочем, все без толку, крыша-то течет. Уж сколько мы ходили по начальникам — все без толку. «Дом ваш под снос идет, говорят, переселяйтесь». А нам и здесь неплохо. Комнаты светлые, просторные, у Мариши своя и у меня тоже. И вон потолки какие высокие, окна большие. Все бы ничего, одно плохо: когда дожди идут, на картины льется. Так мы их к осени кутаем и прячем.

Картин в комнате было великое множество. Всех размеров, в массивных золоченых рамах.

— Это — Суриков. А вот — Брюллов. Очень редкая акварель. А это — узнаете? Наброски Репина к «Ивану Грозному»…

Гурилин смотрел и кивал головой. Стены его квартиры в мгновение ока могли бы превратиться в любой зал Лувра, Эрмитажа, Дрезденской галереи или Мюнхенский пинакотеки. Он и сам при помощи дисплея мог бы нарисовать на них что угодно, мог даже заставить двигаться как свои рисунки, так и героев Рубенса или Гойи… кого угодно…

— Думаете, это все копии? — с гордостью спросил Неходов. — Оригиналы. Мы с Маришей собирали. Каждой из них по пятьсот-шестьсот лет.

— Правда? — из вежливости удивился инспектор.

Старик кивнул.

— В Третьяковку зашли мы как-то. Ее как раз тогда в этот ваш… Дворец Изящных Искусств перевозили. Глядим, залы пустые. Машинки там разные ездят, белят, штукатурят. Прошли мы во двор — батюшки-светы! Лежат. В грязи, в слякоти, под дождем… У «Купчихи» видите — нос побит. Это от сырости. Стал я трезвонить по инстанциям: так, мол, и так. Пропадает, говорю, достояние народное. Обещали приехать, да так и не приехали. Ну и перетащили мы их сюда. Снова звоним: приезжайте, заберите. Опять не едут. Ну, думаю, пусть висят.

— А я деда просила, давай я ей нос подправлю, да он не дал, — вставила Марина.

— И правильно сделал, что не дал. Реставрация — искусство тонкое, оно души требует. Великие художники для себя за честь считали картину мастера восстановить, а у тебя два курса художественного да ветер в голове…

— Вы учитесь в Школе искусств? — спросил Гурилин.

— Училась, пока не осточертели все эти эстетики с оттопыренными мизинцами. «Ах, синкретизм! Ах, неореализм, квазинатурализм!» — передразнила она кого-то. — Много толку — писать картины, кнопки нажимая.

— Она у меня по старинке работает, — с одобрением заметил старик. — Маслом да кистями.

— Ваша работа? — Гурилин указал на небольшой картон.

Девушка кивнула.

— Подружка моя, Эльза. Умерла она. Утопилась из-за одной сволочи. — И быстро вышла из комнаты.

— Эх, молодость, молодость… — Неходов покачал головой. — Вы, небось, такие случаи тоже расследуете?

— Нет, это не мое ведомство. Самоубийствами ведает Бюро конфликтов, Институт человека. Но вы не сомневайтесь, каждый такой случай очень тщательно расследуется. И если это не приступ психопатии, то обидчик ее очень скоро предстанет перед судом.

— Какие уж нынче суды… — махнул рукой старик. — Отсидит он в санатории два месяца…

— Не стоит поспешно судить о том, чего не знаете, — прервал его инспектор. — К исполнению судебных обязанностей мы привлекаем опытнейших педагогов, психологов, юристов. И если они видят, что человеческая психика надломлена, вывихнута, если она понесла травму и ее еще можно спасти — человека спасают. Если же человек поставил себя над общечеловеческой моралью, если творил злодеяния, уверовав в свое право на это, то… Вы слышали об Абсолютной изоляции?

— Нет. Это… что-то вроде пожизненного заключения?

Гурилин задумчиво покачал головой.

— Нет. Наше общество слишком гуманно для подобного варварства. Я, пожалуй, пойду.

— Позвольте, я вас немного провожу, нет-нет, не возражайте, мне все равно надо сходить в булочную.

Они неторопливо шли по улице, поросшей травой, заглядывали в зияющие провалы окон.

— Видите?.. Вон в том доме Пушкин жил, — указал старик.

Гурилин взглянул. Дом как дом. Двухэтажный. С колоннами. Хотел было сказать: «Красивый», — но воздержался. Старик в сердцах плюнул и сказал:

— Срамота. Гордость России, слава России, поэт наипервейший — и лишен последнего крова. И кем? Сородичами!

Андрону вспомнились слова Сандры: «свирепей всех своих врагов». Он поморщился, как от зубной боли, и сказал, как будто повторяя чьи-то чужие, давно слышанные слова:

— Мир не стоит на месте. Цивилизация развивается, строит…

— Но разрушать-то зачем? — возразил Неходов. — Зачем предавать забвению все то лучшее, святое, чем жили наши предки? Ведь по этому булыжнику некогда ступали Карамзин, Грибоедов, Толстой… Они жили в этом городе, они любили его, он вдохновлял их на создание прекраснейших произведений.

— Искусство тоже ищет новые формы…

— Вы называете искусством все эти ожившие фотографии? Кукольный театр, — брезгливо бросил Неходов.

— Но…

— Да знаю я, знаю. И про театр нынешний знаю, и про кино, где Смоктуновский играет вместе с Чаплином. И про музыку эту, где Шаляпин поет вместе с «Битлз». Воруют лица, голоса, таланты у предков. Но ведь все это — неправда, ненастоящее, выжимка какая-то. А настоящее мастерство — где оно? Оно рождалось в этих домах, в подвалах… Вон в том доме творил Глинка. И хоть ваша машина в минуту может создать сотни симфоний по его мотивам, но ни одна из них не выбьет слез восторга из очей современников, ни одна не подарит людям того счастья соприкосновения с прекрасным, которое дарили нам старые мастера, вкладывавшие душу в каждый свой мазок, в каждую строчку и каждую ноту…

— По-вашему выходит, что настоящее искусство похоронено на рубеже XXII века?

— Нет, но закапывают его именно сейчас. Взгляните…

Они подходили к руинам, из которых взмывала ввысь мощная опора монорельсовой дороги.

— На этом месте некогда стояла церковь. Так сказать, храм Божий. У меня сохранились фотографии. Удивительный образчик древнерусского зодчества. Вообще, в Москве в старину было множество церквей. Сорок сороков. Потом их начали рушить. Ну, время было такое, не нам судить. Люди другие. Аж на Василия Блаженного замахнулись. Однако тогда еще много было коренных москвичей, были люди, готовые костьми лечь за нашу национальную культуру. Остановились. Нам надо строить новую жизнь. И стали ее строить. И выросла новая Москва, захватившая вначале целую область, затем полконтинента, потом слившаяся с другими столицами. А про старину забыли. И стала она ветшать и рушиться сама собой. И некому уж стало ходить по инстанциям, звонить в колокола, требовать. И коренных уж почти не осталось.

Неожиданно Гурилину показалось, что за ними наблюдают. Он резко обернулся.

Их было человек двадцать. Мальчишки лет пятнадцати-шестнадцати. Две девочки, также смахивающие на мальчишек. Они настороженно глядели на них из разбитых окон старого здания.

Неходов обернулся и сказал:

— Здравствуйте, дети.

— Здравствуйте, дядя Жора, — сказал высокий юноша со светлыми прямыми волосами.

— Гуляете?

— Гуляем. А вы экскурсии водите?

— Да вот, решил показать товарищу уголок старой Москвы, — он повернулся к Гурилину. — Это Саша, товарищ нашей Мариночки, и ее друзья. А это, ребята, очень интересный человек…

— Мы знаем, кто этот человек, — сказал Саша. — Пусть он походит и полюбуется, пока есть время. А потом он явится сюда с оравой своих железных летучек — и от всех этих развалин не останется даже воспоминания. Пусть приходят. — Повернувшись, он взглянул на своих друзей.

И тогда в его волосах инспектор заметил тонкий красный шнурок.

— А вы, очевидно, хранители этого музея под открытым небом? — осведомился он.

— Мы его защитники! — твердо сказал юноша. — И передайте им всем «там»! — Он ткнул пальцем в небо. — Мы не позволим разрушить наш город. Мы будем сражаться до последнего!

Он коротко свистнул и со всей своей ватагой исчез из поля зрения.

— Эх, молодо-зелено… — покачал головой Неходов. — Однако есть, есть в них наша жилка.

— Какая еще жилка? — бросил Гурилин. — Что они могут знать обо всем этом?

— Скучно им в вашем мире. Им еще надо учиться, изучать родную историю, литературу. Вот деда еще учили по старинке. В первом классе он родную речь изучал. Чистописание. Стихи учил. А эти — даже писать не умеют. Ручку в пальцы взять не могут. Только кнопки нажимают. Деды в их возрасте мишками играли да зайчиками, а они на компьютерах логические игры осваивают. В пять лет — уже программист. И знаниями их накачивают под гипнозом. Учи не учи — все равно знать будешь. А ведь во время учения человек должен пропитаться человечностью. Даром, что ли, наши прадеды по десять-пятнадцать лет у-чи-лись! — Это слово он произнес тихо, с благоговением. — Знали бы вы, какое это счастье — познавать! Открывать для себя все богатство нашей духовной культуры! Соприкасаться с дыханием вечности… А им вместо этого дают разложенную по полочкам информацию. Такой-то. Тогда-то. Занимался тем-то. Чацкий любит Софью, которая любит Молчалина… Они-то и слова еще этого не понимают — «любовь», а им уже технику половых отношений втолковывают. Так сказать, походя. Им надо читать, читать книги, умные, смешные, добрые, с картинками. Им надо выдумывать, фантазировать, проживать жизни Пьера, Андрея, осмыслять Раскольникова, а их пичкают кинофильмами «по мотивам», с музычкой да с танцами, чтобы не скучали… И вырастают недоросли, лишенные воображения, мысли, чувства… Их слабые головы набиты знаниями, но истинного Познания они-то так и не изведали. А ведь тянутся, тянутся все они к прекрасному. На днях моя собрала их у нас на вечеринку. Ну, бузили они, горланили, тряслись по-новомодному. И меня позвали, видно, посмеяться. А я стал им читать стихи. Блока. «О Прекрасной Даме». И знаете, многие из них плакали. А один — так даже своей подружке пощечину влепил. Да вы уж разбирательства-то не начинайте. Молодые они. Не конформисты. Что думают, то и говорят. И делают. Девочку только жалко. Утонула она потом. Марина, правда, говорила, что утопилась она. Только это ведь не по вашему ведомству?

— Да, — согласился Гурилин. — Не по моему. А кто ее ударил?

— Да мальчик этот, вы его сейчас видели. Саша Минасов. Он и сам после этого переживал, ходил сам не свой. Дикие они все какие-то. А вы этих дикарей, которых надо еще элементарно учить думать, сразу за уши втаскиваете в дебри современной электроники. Вот и вырастают у нас люди беспринципные, циничные, злобные, лишенные чувства прекрасного. Они рвутся к самоутверждению, готовые на что угодно, лишь бы выделиться из общей массы.

— Вы считаете, что эти две проблемы взаимосвязаны? — задумчиво спросил инспектор. — Я имею в виду проблему молодежной преступности и забвение истории?

Неходов пожал плечами.

— Молодежь я бы сравнил с новыми свежими побегами могучего древа. Они рвутся ввысь, к солнцу. Да, мы многого добились. У нас единая общественно-политическая структура, выборное правительство, исключительные технические достижения. Но корни свои мы обрубили. И теперь… достаточно одного крепкого толчка — снаружи или изнутри — и все будут решать они — молодые. В итоге судьба планеты зависит от них — невежественных, озлобившихся, безжалостных к себе и близким своим…

— А где Красная площадь? — спросил Гурилин.

— Немного дальше. А вот эта улица — Арбат. Старый Арбат. Слыхали о таком? Да где вам. Когда-то это был оживленный проспект, излюбленное место народных гуляний. Карнавалы здесь устраивали. Наверное, я и в самом деле не понимаю нынешней жизни. И не мое это дело. Много ли мне осталось? Вам решать, что строить, а что разрушать. Да только… что ж вы детям своим передадите? Ну, извините, я пойду, булочная тут рядом… Завел я вас в такую глухомань.

— Ничего страшного, машина следует за мной, — успокоил его Гурилин. И спросил: — Скажите, вы узнали, от кого конкретно исходят указания о разрушении исторического центра.

Старик развел руками:

— Никто ничего не знает. Все говорят — «там» решили. А кто решил? Зачем решил? С кого спросить? Ведь я когда шел к вам — что думал? Что вы известный человек, может, просто спросите у «них» — кому это все понадобилось ломать? Зачем на этом святом месте что-то понадобилось строить? Что им, земли вокруг мало? Я ведь сердцем чувствую — снесут они здесь все! Подчистую снесут! И что тогда делать будем? Ведь еще спохватятся, возьмутся за головы бедовые — ан уже поздно будет.

— Не снесут, — твердо сказал Андрон Гурилин. — Можете считать, что я взялся за это дело. И я его распутаю.

Глава седьмая

ПАЛАЧИ

В древности на то, чтобы раскрыть финансовую аферу, требовались месяцы кропотливейшего труда. Десятки людей перебирали тонны бумажных квитанций и накладных, допрашивали сотни и тысячи свидетелей, сличали почерки и отпечатки пальцев, выискивали клады и подпольные хранилища сырья и продукции. С тех пор как Система-1 взяла на себя функции Международного банка, надобность в бумажной документации отпала. Машина зорко контролировала все финансовые операции. Но и преступники стали гораздо изощреннее.

В принципе кредитная карточка давала право на приобретение в течение года одной из «крупных» вещей домашнего обихода: самовара, стула… Либо же до десяти мелких: подставки для чайника, салфеток, ножниц и т. п. Однако с функцией перераспределения ценностей кибернетические продавцы давно не справлялись. Система никак не могла уяснить, почему людям одного региона требовались в огромном количестве носовые платки, когда в других они лежали навалом, но там люди давились в очередях за мылом, которого соседи почти не покупали.

Ловкие маклеры зарабатывали лишь на том, что сообщали, в каких магазинах и чем отоваривали сегодня карточки. Однако если эти операции и были полузаконными (передача своей карточки в чужие руки строго наказывалась), то операция с индексом «Большой Охотник» была самой настоящей уголовщиной. Индекс «Большой Охотник» на право временного пользования различными необходимыми для следствия товарами был глубоко зашифрован и использовался Андроном крайне редко. Если бы злоумышленники просто воспользовались им, то просто скопили бы себе немалое количество товаров. Но воры поступили гораздо хитрее: они запустили в Систему-1 под индексом «Охотник» самый настоящий вирус. Отныне каждый воспользовавшийся фальшивой карточкой мог быть уверен, что его счет в банке не уменьшится, а возрастет. Значит, можно приобретать еще и еще. Можно даже открыть торговлю этими карточками.

Когда Система-1 информировала, на какую сумму он в настоящее время держит у себя во временном пользовании товары, у Андрона потемнело в глазах. Сто сорок миллиардов кредитов! Он мог бы уже трижды купить всю планету, если бы… Если бы имел хоть самое отдаленное представление о том, куда девались все эти вещи. Ясно одно: человек, сконцентрировавший в своих руках такие средства, получил колоссальную власть над миром. Слово же «власть» по-латыни «импер»…

Синтии Лайменс было тридцать пять лет, но сейчас она выглядела на все пятьдесят. Опухшее, покрасневшее лицо, заплаканные глаза, резко обозначившиеся морщины состарили ее.

— Что вам еще от меня нужно? — устало спросила она.

— Я разыскиваю похитителей вашей дочери. Что вам известно о них?

— Ничего.

— Как они сообщались с вами? — Андрон был настойчив и терпелив.

— Они посылали кодированные сообщения ко мне домой, мой компьютер их принимал.

— Вы не пытались установить обратный код?

— Конечно пыталась. Это какая-то секретная правительственная линия Ю-117-А-2. Вам это что-нибудь говорит?

«Еще бы, — подумал он, — я уже двенадцать лет пользуюсь этим каналом…»

— Скажите, — спросил он, — это вам принадлежит идея с фальшивыми карточками?

Она поджала губы.

— Нет, им.

— Для чего вы сделали это?

— А вы не понимаете! — воскликнула она. — Да потому лишь, что хотела спасти свою девочку! А к кому мне еще оставалось обратиться, если единственный детектив день-деньской гоняет по планете и дерется с хулиганами? Кто же нас защитит от настоящих бандитов? И если б я сама, слышите, сама добралась до этого «Охотника», я своими руками вырвала бы ему глаза…

— Да-да, — торопливо сказал он, — конечно. — И поспешил отключиться.

Особенности индекса «Большого Охотника» заключались в том, что он располагал огромными привилегиями перед простыми потребителями. И в частности, пользовался неограниченным кредитом у Системы-1. Более практически невозможно было проследить дальнейший путь приобретенных им товаров. Однако в недрах машинной памяти хранилась масса ненужной информации. В частности, о том, где, когда и в каких количествах был приобретен тот или иной товар по данному индексу. Например, для дома 212/841-А-А7 по этому индексу было закуплено неимоверное количество цветных пластмассовых серег, множество столов и стульев, скатерти, постельные принадлежности, а также продукты, относящиеся к разряду наиболее дефицитных: галеты из натуральной муки, соки, хайпонные фрукты.

Дом этот располагался на территории бывшей Мексики, неподалеку от полуострова Юкатан, стоял несколько поодаль от прочих строений и был окружен живописным садом, накрытым сетью, под которой порхали, звонко щебеча, разноцветные птахи.

Едва лишь турболет показался в пределах видимости этого странного дома, имевшего внешность громадного тропического бунгало, как его тут же засекли радары и чей-то нахальный голос потребовал, чтобы пришелец убрался. Андрон помедлил, потом его машина резко спикировала и остановилась у въездной аппарели бунгало. Для хозяев столь стремительное его появление было полной неожиданностью. Двое громил, стоявших у входной двери, проводили его недоуменными взглядами. Один из них поднес ко рту браслет интеркома, но Андрон успел войти в лифт раньше, чем тот успел получить какие-либо указания.

Внутри довольно обширной залы множество броско и элегантно одетых мужчин и женщин окружали застланные зеленым сукном столы, на которых вертелись колеса рулеток, рассыпались кости и выкладывались карты. На тех же столах возвышались столбики разноцветных серег-фишек.

Ему хватило мгновения, чтобы обвести глазами зал. И тут же к нему с разных сторон направились широкоплечие парни в черных смокингах. Но всех опередила женщина в роскошном вечернем туалете. Подойдя, она взяла его за руку и спросила:

— Как ты сюда попал, милый?

Тогда лишь он узнал в ней Сандру и, несколько сбитый с толку, спросил:

— А ты?

— Я? — Брови ее удивленно взлетели. — Я здесь случайно. Если хочешь — уйдем отсюда.

— Кому принадлежит это помещение? — осведомился он уже в турболете.

— Благотворительному комитету помощи марсианским колонистам, — не задумываясь ответила Сандра.

— Все это больше смахивает на вульгарный игорный дом.

— Конечно, — согласилась она, — но ведь и мы, пойми, не можем ничего требовать у людей просто так.

Он хотел еще что-то спросить, но смолчал. Не стоило говорить ей сейчас о своих подозрениях, тем более что, приняв его мысленный приказ, следственная машина стала набирать обороты, и в кибернетических недрах Системы-1 полным ходом шло установление личностей истинных владельцев казино.

Тогда она спросила:

— Что-нибудь случилось? Зачем ты меня искал?

Он пожал плечами:

— Ничего. Просто ты не ночевала дома, и я решил, что с тобой что-то стряслось.

— Я думаю, если бы со мной что-нибудь стряслось, твоя драгоценная Система первым информировала бы именно тебя. А кроме того, разве тебе не все равно, где я и что со мной?

— Не понимаю.

— Эта малютка выбила из тебя все дедуктивные способности? Правда, боюсь, что она слишком юна для тебя.

Он пожал плечами. Его всегда поражала ее информированность во всех делах.

— Если тебе кто-то сказал, что видел девушку в моей машине, то это действительно так. Но мне ее присутствие было необходимо для работы, — сказал он и покраснел.

Сандра улыбнулась.

— Знаешь, за что я всегда тебя ценила? За то, что ты совершенно не умеешь лгать. И лучше будет, если ты не станешь этому учиться. Итак, что тебе от меня надо? Версию о том, что ты пришел справиться о моем здоровье, я отметаю как нереальную.

— Ладно, — он махнул рукой. — Тебя все равно не переубедишь. Ты помнишь, о чем мы говорили позавчерашней ночью?

Сандра наморщила лоб.

— О планах разрушения Москвы, — напомнил он. — Знаешь, мне кажется, это не просто чья-то глупость. Все это больше смахивает на хитроумную идеологическую диверсию. Я собираюсь поглубже разобраться в этом деле, и считай, что исполнилась твоя давняя мечта. Я беру тебя в помощники.

Сандра просияла.

— Погоди радоваться, — предупредил Андрон. — Работа предстоит сложная, придется побегать. Для начала нужно как минимум сделать хороший сенсационный репортаж. Такой, чтобы он взорвался подобно бомбе.

— Но… в городе ежедневно рушат тысячи старых зданий, — задумчиво проговорила она. — Ты думаешь, эта тема заинтересует публику?

— Ты должна будешь сделать так, чтобы это ее заинтересовало. Ну что тебе непонятно?! — неожиданно для себя крикнул он. — Готовится преступление против целого народа! Русского народа!

— Не так громко, — сухо сказала Сандра. — Ты твердо уверен, что этот народ еще остался? Русских в городе примерно столько же, сколько американцев, индусов, африканцев; китайцев гораздо больше. Я прекрасно понимаю твои чувства, но сама-то я родом из Италии. И если бы у нас кто-то вздумал сломать Дворец дожей, его бы живьем в землю закопали. А впрочем, в наши дни судьбы народов взаимосвязаны.

— При чем здесь это?

— А при том. Надо доказать всем, что, потеряв ваше, они потеряют часть своей, общечеловеческой культуры, которой, видит Бог, у нас не так уж много осталось. Что ж… — она улыбнулась, — как говорится в старинных детективах: я берусь за это дело, сэр!

Андрон потрепал ее по плечу и, притянув, поцеловал. При этом в глубине его души зашевелилось какое-то неприятное чувство. Отчего-то ему показалось, что он в чем-то обманул ее.

В кабинете его ждал вызов из Института энергетики. Когда Гурилин принял вызов, к экрану подошел старший эксперт Оадзаки Сато.

— У нас интересные новости, — сообщил он. — Ты знаешь, старина, эта клюга вовсе не должна была появиться на месте происшествия.

— Я не понимаю.

— Я тоже. Она из тех, пропавших. Помнишь?

Инспектор кивнул. С недавнего времени патрульные аппараты стали пропадать. Всего было 57 исчезновений. Бесследных. Поиски осложнялись тем, что маршруты клюгам задавались генератором случайных чисел и были практически непредсказуемы. Именно это позволяло им появляться в самых неожиданных местах и быть грозой преступников. Однако клюги периодически возвращались на свою базу.

— Значит, ее не сбили ракетой.

— Нет, — уверенно сказал эксперт. — Никаких ракет. Клюгу нагрузили хорошим запасом карточек и пустили по новому маршруту. Сам понимаешь, почтой такой груз не пошлешь.

— Что же ей помешало добраться до места?

— С генератора бозонов кто-то снял шукер-парализатор. А отверстие генератора просто прикрыли листом бумаги. Так что достаточно было попасть в камеру обычному радарному лучу от пролетавшей мимо такой же клюги, как немедленно началась цепная реакция. Мы давно говорили, что это довольно опасная конструкция, но практически вероятность скрещения двух однозарядных лучей равна одному на миллион, так что…

— С бумагой что-нибудь удалось выяснить?.. Сохранились ли товарные индексы, код или…

Сато пожал плечами:

— Разве что самую малость. Бумага плотная, из рисовального альбома, краски — акварель художественная, нанесена щетинной кистью через трафарет, читаются две буквы — О и W…

— Пальчики? — затаив дыхание спросил Гурилин.

— Послушай, — удивился Сато. — Для чего тебе вообще служит киберсекретарь? Я же еще вчера днем послал тебе информацию, что пальчики нами сличены. Они принадлежат одной девице, которая позавчера была задержана в кафетерии «Заяц и Волк».

— Та-ак! — сказал инспектор и почесал в затылке.

Воспитателей было семь человек. Они сидели полукругом в мягких, удобных креслах. Напротив них в таких же креслах разместились Краммер, его адвокат, Гурилин и его обвинитель Глория Боевич. Слушая обвинительное заключение, старший судья Шарль Дюбуа неодобрительно качает головой.

— Истец был осужден к трем месяцам исправительного дома, откуда девятого мая текущего года его освободили за примерное поведение… — бойко тараторила Глория.

— Несправедливо осужден, — вставил Краммер.

— Да-да, мы подали апелляцию, — добавила его мать, полная самоуверенная женщина в манто из натурального меха, что подчеркивало ее принадлежность к высшему свету.

— Вопрос о справедливости или несправедливости приговора мы будем рассматривать после вердикта Верховного Суда, — ворчливо заметил судья.

— Вечером тринадцатого мая истец направлялся в гости к своей знакомой Клавдии Эрнандес. Проходя сквозь двери скоростного лифта, он воспользовался подобранной на улице чужой карточкой. Истец провел ночь в квартире своей подруги, но не будем торопиться его осуждать. Все мы знаем, как трепетны, как ранимы юные души. Когда перед суровым оком закона встают такие темы, как любовь, нежность, первое чувство, мы должны быть особенно деликатными. Юноша и девушка любят друг друга. Однако они до поры не решаются связать себя браком. Их любовь требует проверки перед лицом грядущих испытаний, которые, возможно, преподнесет им жизнь. И они вступают во взаимоотношения, которые осуждаются общественной моралью, но они столь же просты и безыскусны, как и сама молодость. И вот в тот момент, когда, возможно, решается судьба будущей молодой семьи, когда мужчина и женщина обнажены и беззащитны, этот человек, — Глория метнула гневный взгляд на Андрона, — этот человек без каких бы то ни было оснований, взглянув лишь на регистрационное табло, не узнав, в чем обвиняется истец, посылает своих чудовищных роботов с приказанием…

— Прошу обвинителя взять назад слово «чудовищные», — строго заметил Шарль Дюбуа. — Этим вы ставите под сомнение правомочность всей нашей правоохранительной системы.

— Я беру свои слова назад, — согласилась Глория после некоторой паузы. — Но от этого преступление не становится менее чудовищным. Ворвавшись в квартиру Эрнандес в момент, когда юноша и девушка отдались порыву охватившей их страсти, автоматы нанесли обоим тяжелейшую моральную и психическую травму. Стоит ли говорить, что эта душевная рана надолго отравила их жизнь. Все это поставило под сомнение возможность их дальнейшего совместного проживания.

— Регламент, — напомнил судья, взглянув на таймер.

— Я завершаю свою речь. И требую, чтобы должностное лицо, грубо нарушившее свои полномочия, понесло суровое наказание. Он должен принести истцу публичные извинения и в течение двух месяцев прослушать курс лекции по нравственному воспитанию молодежи, который я читаю в Кембриджском университете.

— Ответчик, вы не потрудились пригласить сюда адвоката? — осведомился судья.

— Нет, — сказал Гурилин. — Ни один адвокат не разберется в этом деле лучше меня. И вас, разумеется. Я просил бы разрешения задать истцу несколько вопросов.

Посовещавшись, судьи разрешили это.

— Скажите, Краммер, за что вас арестовали в марте нынешнего года?

— Это был полицейский произвол, — заявил Краммер.

— Выбирайте выражения! — рявкнул Дюбуа. — Вам задали вопрос — извольте на него отвечать.

— Хорошо, — встав, Краммер отставил ногу и, сцепив руки на груди, негромко и проникновенно сказал: — С юных лет меня, человека, воспитанного на лучших образцах мировой драматургии и киноискусства, шокировала та легкость, с которой наше общество попирает самые заветные эстетические критерии. Некогда к большой сцене, к постановке фильмов допускались лишь глубоко талантливые люди, настоящие асы своего нелегкого ремесла. И это естественно, ведь постановка сценических зрелищ требовала больших средств. Но главное — эти зрелища должны были трогать сердца людей, расширять их мировоззрение, нести «разумное, доброе, вечное». Годы непосильного труда, каждодневного и кропотливого, требовались актерам, чтобы достичь вершин профессионального мастерства. Ныне же кино и сцена совершенно извратились. Нажав клавишу, мы можем создать на экране персонального компьютера облик любого великого актера: Марлона Брандо мы можем наделить ужимками Фернанделя и походкой Чаплина. Мы можем заставить его ползать на четвереньках и блеять козой. Сотни миллионов подобных поделок поступают в тиражную комиссию. И разумеется, худсоветы просто захлебываются в мутном потоке бездарщины. И попросту выбрасывают все в корзину, направляя авторам стандартные ответы. Кого же нам показывают на экранах? Маститых бездарей, которые не могут выдать ничего свежего и оригинального. И наше Товарищество молодых защитников свободы творчества, не соглашаясь с подобными порядками, приняло решение о съемке самостоятельных, независимых фильмов…

— Во время которой вы и были арестованы четвертого марта нынешнего года, — закончил Гурилин. — Честно признаюсь, что до этого времени я не подозревал о деятельности данного Товарищества. Патрульный робот передал информацию о поджоге в подвале жилого здания. К сожалению, видеозапись задержания оказалась стертой. Однако… Разрешите продемонстрировать суду другую запись, которая произведена этой «фирмой» и демонстрировалась в притонах.

— Разрешаем.

— Прошу прощения у присутствующих дам, — Гурилин нажал кнопку своего походного пульта. — Учтите, что актерам от 8 до 14 лет.

Большой настенный экран неожиданно словно провалился, открыв присутствующим внутренность мрачного подземелья. Яркие языки пламени рвались в помещение, будто опаляя присутствующих своим жарким дыханием. Гремела лихорадочная визгливая музыка, неистовый дробный ритм, под который через костер перепрыгивали обнаженные, стремительно извивающиеся фигуры, раскрашенные во все цвета радуги. Затем камера отъехала, продемонстрировав собравшимся копошащуюся груду обнаженных тел: затуманенные страстью взгляды, распаленное дыхание, томные стоны, лоснящиеся тела, бесстыдно оголенные бедра, груди. Большеглазые детские мордашки…

Стоп-кадр.

— Обратите внимание, это — Клавдия Эрнандес. Не самая целомудренная поза. Впрочем, если учесть, что ей нет еще и тринадцати…

Вновь мелькание лиц, трепещущая в остервенелом желании грешная человеческая плоть…

— Да прекратите же! — кричали судьи. — Выключите это скотство!

— Минуточку, — Гурилин остановил кадр и обернулся к Краммеру. — Вам знакома эта девушка? Вот эта, которая в центре.

— Н-нет, — заикаясь, ответил тот. — Не знаю. Она мало ходила.

— И тем не менее вы склонили ее к участию в этих съемках.

— Я никого не заставлял! И вообще, это репетиция! Всего лишь репетиция! — кричал Краммер визгливым голосом. — Актер должен быть раскован, отрешен от меркантильных суетностей нашего бытия…

— Обращаю внимание суда на то, что Эльза Лайменс, которую вы видите на экране, погибла примерно месяц тому назад. Есть лица, считающие, что это самоубийство. — Экран погас. Андрон продолжал: — На основании подобных документов я принял решение об аресте Краммера и предании его суду за растление молодежи. Однако суд проявил неожиданное снисхождение к этому человеку, а органы, ведающие исполнением приговора, проявили поразительную мягкость. И поэтому, увидев на регистрационном листке его фотографию да еще обнаружив, что его документы подделаны, я принял решение о незамедлительном аресте, который и был произведен патрульными аппаратами. Я завершил речь в свою защиту и прошу суд вынести свое решение. Еще просил бы учесть, что город наводнен фальшивыми карточками, — он умолчал, что и эта принадлежала «Охотнику».

— У обвинения есть вопросы к ответчику? — осведомился Дюбуа. — Обвинитель!

— А?.. Что? Вы ко мне? — встрепенулась Глория.

— Суд желает выслушать ваше мнение. Если вы считаете…

Она пожала плечами. И с беспомощной улыбкой поглядела на судей.

— Я считаю?.. Я ничего не считаю. Мне кажется, что вообще пора прекратить всю эту комедию. Это трагедия наших детей. Я… я снимаю все пункты обвинения. Я признаю свою ошибку, я неглубоко вникла в сущность порученного мне дела, — поднявшись, она направилась было к выходу, но остановилась и с ненавистью взглянула на Краммера. — А вообще-то я считаю, — из глаз ее брызнули слезы, — я считаю, что этого типа мало было просто арестовать! Таких надо травить собаками! Собаками!.. — неожиданно она схватила Краммера за шевелюру и принялась лупить его сумочкой, приговаривая:

— Собаками!.. Собаками тебя, подлеца!..

— Ма-а-мааа! — заревел «режиссер».

— Драка в помещении суда, — бесстрастно информировала Система. — Высылаю патрульный автомат.

— Отставить! — весело скомандовал Гурилин, глядя, как Краммера уводят санитары. — Преступник в надежных руках.

— Ну вот… — расстроенно говорила Глория, когда они возвращались из суда. — Теперь его мамочка наверняка подаст на меня в суд.

— Не подаст, — успокаивал ее Андрон. — Ей теперь надо вытащить из-под суда своего слюнтяя. — И пояснил: — Я потребовал его двухдневного домашнего ареста из-за одного дела.

— А если даже его осудят? — Глория криво усмехнулась. — Что ему грозит в наш гуманный век? Год перевоспитания в роскошном интернате? «Покой, забота и внимание — вот основной лекарь надломленных душ»! — продекламировала она девиз Института педагогики, в чьем ведении находились колонии для юных преступников.

По роду работы Гурилину приходилось бывать в исправительных учреждениях. Построены они были в курортных зонах с мягким, континентальным климатом, как правило, на берегу моря, в сени раскидистых дубрав. Для молодых преступников там было организовано усиленное питание. Их здоровьем занимались десятки сиделок и врачей. Им рекомендовалось больше времени проводить на воздухе, заниматься активными физическими упражнениями. С ними проводили беседы опытные психиатры, знатоки своего дела. Осторожно и бережно они пытались нащупать тончайшие струны детской души, вселить в подопечных веру в прекрасные гуманистические идеалы, убедить их отречься от прошлых ошибок и встать на путь добродетели. Иногда им это удавалось. Но 90 % правонарушителей, вышедших из подобных заведений, в течение года-двух неизменно вновь в них возвращались.

— Что поделаешь? — развел руками инспектор. — Мы живем в гуманный век.

— Почему-то мы более гуманны к преступникам, чем к их жертвам, — жестко заметила Глория. — Ну, прощай, мне налево. — И она двинулась наверх по эскалатору.

Гурилин же перешел на другую дорожку и вернулся в свой кабинет. Там его ждала очередная сводка. Еще 20 000 угонов, 39 704 кражи, 28 043 ограбления.

Но в настоящее время Гурилина больше интересовала Марина и ее подозрительные друзья. Если предположить, что они неведомым способом смогли похитить ключи, то… можно не сомневаться в том, что в любое угодное им время террористы смогут взорвать их в самых людных местах планеты. Инспектор просмотрел пленку с видеозаписью событий вчерашнего дня и сверился в каталоге.

Александр Минасов учился на последнем курсе техникума связи по специальности «Эксплуатация и ремонт астронавигационных систем». Отличник. Победитель нескольких физико-математических олимпиад, верный кандидат в МГУ. Правда не без грешка. Два года назад он задал компьютеру найти решение теоремы Ферма, в результате чего районный вычислительный центр вышел из строя. Система-1 расценила это преступление как «особо общественно опасное», «выполненное с исключительной жестокостью противоправное деяние с применением технических средств»… Если у нее были какие-либо чувства, их можно было понять. Воистину, она не делала различий между людьми и машинами. Право же, стоило бы слегка усовершенствовать ее программу, дабы она тщательнее отличала удар кулаком по игральному автомату от удара по человеческому лицу и не квалифицировала бы угон турбомобиля как «киднэппинг с садистскими целями». Остальные друзья Минасова в каталоге не значились.

К 16.00 ему позвонила Сандра и назначила встречу в 19 часов в ресторане «Савой», где обещала познакомить с «оч-чень интересным человеком».

Гурилин болезненно поморщился. Он не любил сверхшикарных ресторанов, к которым относился «Савой», где подавались деликатесы, натуральное мясо и даже допускался алкоголь. Для посещавших эти заведения мужчин обязательным предметом туалета являлся фрак к ужину или белый смокинг к обеду, галстук-бабочка, для женщин — открытые вечерние платья, меха, там можно было щегольнуть драгоценностями. В те времена, когда инспектор и его супруга были еще молодоженами, Сандра часто просила сводить ее в одно из подобных заведений для дипломатов и бизнесменов международного масштаба, однако тот постоянно находил какие-либо отговорки. Инспектор знал, что текущий счет на карточке у посетившего «Савой», «Максим» или «Метрополь» уменьшается на трех-четырехзначную сумму.

Он опоздал примерно на полчаса из-за того, что не хотел пользоваться для подобных поездок казенной машиной. В скоростном экспрессе среди людской толчеи ходить в вечернем фраке казалось ему вызывающим, поэтому он добрался на авиатакси.

«Савой» блистал над районом ХА-37-14 (юго-западнее Брюсселя). Он был заметен издали — яркое пятно на фоне пылающего заката то развевалось многоцветным знаменем, то сжималось хрустальным ромбом, то разворачивалось в гармошку, а порой взвивалось языками огня. Вокруг, как всегда, было много зевак, любующихся неповторяющейся голографической рекламой. Выходя из такси, Гурилин почти физически ощущал на себе хмурые, неприветливые взгляды.

— Еще один денди! — съязвил кто-то.

— А где монокль и тросточка? — поддержал другой. — Без этого туда не пускают.

Кто-то засвистал «Карманьолу». Андрон пошел чуть быстрее, поскользнулся и едва не упал. Вслед ему раздался хохот.

При выходе из лифта его ожидала шеренга вышколенных официантов, которые проводили его пытливыми взглядами. Сивобородый швейцар распахнул двери, согнувшись в глубоком поклоне.

— Прошу, — с чувством сказал он.

Зал с зеркальными сияющими стенами и колоннами был почти пуст. Метрдотель с голубой шелковой лентой через плечо, выглядевший импозантнее принца крови, проводил его к столику, за которым сидела Сандра с каким-то лысоватым плюгавеньким типчиком во фраке явно с чужого плеча.

— Скрёбышев, — представился он, снимая пенсне. — Весьма рад столь лестному для меня знакомству.

— Майк Михайлович работает в главном реставрационном управлении Москвы, — сообщила Сандра. — Научный консультант. Ответственный референт министра культуры.

— Прекрасно! — обрадовался Гурилин. — Значит, вы и есть тот, кто нам нужен. Видите ли, нам совершенно случайно стало известно…

— Милый, — с легкой укоризной прощебетала Сандра, — может быть, сначала что-нибудь скушаем? И закажи, пожалуйста, шампанское.

Из спиртного кроме «Дом Периньон», «Шабли», «Вдовы Клико» «Савой» предлагал посетителям «Абрау-Дюрсо» и «Арес-Амонтильядо» (марсианское изобретение головокружительной крепости и стоимости). Скрепя сердце Андрон заказал два бокала «Шабли» и бутылку кока-колы для себя.

Без всякого аппетита анатомируя седло барашка под белым соусом с трюфелями и прихлебывая свою колу, он вполуха слушал беседу Скрёбышева с Сандрой. Быстро опустошив свой бокал, тот заказал еще и продолжал говорить, вдохновенно размахивая вилкой:

— Мы — общество накопителей. Изо дня в день, из века в век мы все копим и копим. Что? Богатства, энергию, знания. И все это ветшает, истлевает, валяясь мертвым грузом на пепелище истории. Совершив гигантский прыжок сквозь звездные пространства, мы задумались о том, до какой же степени многое оставили на старушке Земле. И мы возвращаемся к сени лазоревых берез, приобщаемся к монолитным твердыням пирамид, и перед нашим мысленным взором предстает исполинский облик нашего предка-творца, демиурга, жившего в полном согласии с величественной Матерью-Природой. Не дать забыть все это, оживить каменную музыку прошедших эпох, воссоздать в первозданной чистоте и свежести художественные образы мастеров прошлого — в этом видит свою задачу современная реставрация.

— Простите, — вмешался Гурилин, — а в вашем управлении ничего не слышно о планах разрушения исторического центра?

Скрёбышев воззрился на него с удивлением, с каким энтомолог воззрился бы на неизвестное науке, из ряда вон выходящее насекомое, скажем бабочку с зелеными ушами.

— Простите, что вы сказали? — осторожно спросил он.

— Вам известно, что, согласно проекту так называемого Суперкорта, большая часть исторического центра Москвы должна быть уничтожена?

Неожиданно свет в зале погас, затем вновь зажегся, и все вокруг погрузилось в пучину волн. Громадные океанские валы падали со всех сторон в центр зала и рассыпались алмазными искрами. При этом посетители, сидевшие за столиками, казались утопавшими в неистовой ярости прибоя. На одной из волн показалась хрупкая полуобнаженная смуглянка, которая, танцуя на играющей под ней доске, исполнила популярную песенку «Верни мне мое сердце, ого-го!..»

Видя, что Скрёбышев загляделся, Гурилин тронул его за рукав:

— Я спрашивал…

— Простите, я подумал, что у вас такая оригинальная манера шутить, — ответил тот. — Но ведь ваш вопрос, извиняюсь, полная ахинея. И у кого рука поднимется на матерь городов русских?

— Вчера я своими глазами видел полуразвалившиеся здания, разбитые дороги, заросшие тротуары, опоры магистралей, выросшие на месте церквей.

— Обычно разрушается то, что не имеет исторической ценности. Памятники культуры мы тщательно сохраняем и восстанавливаем. Так, недавно мы отреставрировали уникальный пятиэтажный дом середины XX века, так называемую «хрущобу», — шедевр примитивизма и рационализма. Представляете, обыватели тех времен предпочитали совмещать ванные с, пардон, мадам, туалетом. А порою там оборудовали еще и кухню, и кладовую. Оригинальные нравы, не правда ли?

— Думаю, на это они пошли не от хорошей жизни, — заметила Сандра. — И тем не менее, как мне удалось узнать, стройка уже приближается к Москве. Линия строительства представляет собой идеальную прямую по широте 55 градусов 59 минут 05 секунд северной широты.

— Но мы же с вами говорим о совершенно разных вещах! — воскликнул Скрёбышев. — Я — о реставрации, вы — о строительстве. Нет уж, подождите тысчонку-другую лет, пока ваш стадион придет в негодность — и тогда мы его отреставрируем… Батюшки светы! — неожиданно возопил он. — Это что еще за пакость!..

Обернувшись, Сандра тихо взвизгнула. С различных сторон зала раздались тревожные крики.

Казалось, что исчезли хрустальные люстры и помпезные канделябры, растворились сверкающие колонны и зал погрузился во влажную чащу тропического леса. Из густых непроходимых зарослей в самый центр зала выползала огромная змея. Холодные глаза ее, каждый диаметром с суповую тарелку, глядели завораживающим, немигающим взглядом, из разинутого рта, блестя слюной, высовывался гибкий раздвоенный язык.

Загремели торжественные гитарные аккорды, затрещали кастаньеты, и на центр поляны выскочил стройный мужчина в расшитом блестками костюме тореро и принялся исполнять изящные пируэты, размахивая мулетой. Змея же пыталась поразить его неожиданными бросками, от которых он каким-то чудом увертывался…

— Послушайте, — не отставал Гурилин, — а если все же это правда и историческая часть города находится под угрозой? Ну, хотя бы не сноса, а частичных разрушений. Сами понимаете, современная техника…

— Но я же не архитектор…

— Но у кого я мог бы узнать?

— Да у вашей же машины! — пожал плечами Скрёбышев. — В наше время все стройки роботизированы. Но, уверяю вас, все ваши опасения абсолютно беспочвенны.

— Лично мне кажется абсолютно беспочвенным ваше спокойствие! — вспылил Гурилин. — Лично я, если бы мне кто-либо сообщил о готовящемся угоне звездолета или покушении на лидера парламентского меньшинства, давно бы уже поднял на ноги весь полицейский аппарат… А вы здесь жрете за троих и в ус не дуете, хотя я вам с полной ответственностью заявляю: если сейчас не взяться за спасение города, реставрация ему не потребуется. Нечего будет реставрировать. Понимаете? Не-че-го!..

— Вы уже уходите? — перепугался метрдотель, встретив их у выхода. — Вам что-то не понравилось, госпожа Хантер?..

— Да, — сверкнула глазами Сандра. — Любуйтесь сами на своих монстров. Мне вполне достаточно своего!

Возвращались оба расстроенные и недовольные друг другом.

— В первый и в последний раз, — возмущалась Сандра, — я собралась с тобой куда-то пойти, и ты… Если я еще хоть когда-нибудь…

— А что я такого сказал? — оправдывался Андрон. — По-твоему, это правильно, что какой-то болтун будет учить нас уважению к святому искусству, хотя самому ему на это искусство в высшей степени наплевать? Он, видите ли, пятиэтажку отреставрировал! Но ведь я своими глазами видел, как разрушаются действительно памятники древней истории.

— Он же тебе ясно сказал, его ведомство этим не занимается. Они восстанавливают то, что уже разрушено. Значит, надо обращаться в органы, ведающие разрушением, то есть в строительные организации, в Архитектурный надзор, наконец, в Общество охраны памятников культуры. А для начала выяснить, существовал ли вообще проект или это просто утка. Разве можно, закрыв глаза, доверять журнальной публикации?

— Но ты сказала, что стройка движется по прямой, проходящей через центр…

— Мне могли дать неверную информацию.

— Все это я выясню за две минуты, — пообещал Андрон. — На твоих глазах, — и в сердцах выругал себя за то, что раньше не додумался до столь простого и действенного ответа на все наболевшие вопросы.

Вернувшись домой, даже не переодеваясь, он потребовал у Системы-1 всю документацию по проекту «Суперкорт».

Когда Сандра, переодевшись и приняв душ, вкатила в комнату столик с кофе и крекерами, он сидел в кресле, утопая в облаках тяжелого сизого дыма.

— Ты куришь? — перепугалась она.

— Это из конфискованных, — бросил он. — Можешь выбежать на лестницу и во весь голос кричать, что твой супруг — наркоман. Да, я курил два раза в жизни. Это — третий и, надеюсь, последний.

— Но Служба здоровья…

— При чем здесь здоровье?! — взорвался он. — Ты сюда, сюда посмотри!..

Взглянув на экран, Сандра внутренне поежилась. Из глубины на нее медленно надвигалась зияющая огненная пасть. Приглядевшись, можно было различить движущиеся по ее ободку крохотные тележки строительных, сварочных и монтажных роботов. Это колоссальная труба охватила собой почти весь горизонт и должна была по плану возникнуть на местах древних строений, идеально вписавшись в окружающий индустриальный ландшафт, не повредив жилым зданиям. Строительные материалы черпались прямо на месте. Впереди трубы сплошной колонной двигалась армия роботизированных бульдозеров и скреперов, у которых вместо ножей стояли плазменные горелки. Миллионноградусное пламя расплавляло на своем пути гранитные валуны, щебень, срезало холмы, кручи, превращая землю в бурлящую лаву. Потоки ее поступали в подвижной формовочный комплекс, откуда готовые блоки по конвейеру подавались монтажным роботам. Труба вырастала на глазах.

— Скорость проходки 70 метров в час. Метр двадцать в минуту! — мрачно констатировал Гурилин. — Сейчас стройка в восьмидесяти километрах от Москвы. И через трое суток…

— Но… надо же что-то делать? — растерянно пролепетала Сандра.

— Надо, — сказал Гурилин, взяв в руки интерком. — И немедленно.

Глава восьмая

ПОДРУЧНЫЕ

Всю ночь он связывался с самыми высокими инстанциями, на которые только имел выход, будил ответственных лиц, сообщал им страшную новость, которая вначале принималась со смешками и недоверием. Ему выговаривали за розыгрыш в неурочное время и обещали тотчас же разобраться и прояснить недоразумение, которое поставило под угрозу один из красивейших городов мира.

Заснул он под утро, всего на час. Поднялся через силу, ввел себе биостимулятор и отправился с тяжелой головой во Дворец Правосудия. Его слегка мутило.

На работе он, как всегда, прослушал сводку, просмотрел списки задержанных и в списке «прочих происшествий» отметил пропажу еще одной клюги. Он связался с Сато. Тот, разведя руками, сознался, что весь институт вторые сутки пытается разыскать потерянные аппараты и не может обнаружить никаких следов.

— Послушай, старик, — спросил Гурилин, — представь, что тебе потребовалось увести с маршрута клюгу. Что бы ты сделал?

— Я? — переспросил эксперт. — А зачем мне это надо?

— Просто так, покататься на ней верхом. Меня интересует сама принципиальная возможность совершить это.

— В принципе… — Сато пожал плечами. — Клюга ведь управляется по радио, командами из главного центра. И если сконструировать передатчик и настроить его на нужную частоту…

— Это мог бы сделать учащийся астронавигационного колледжа?

— Почему бы и нет? Они проходят и более сложные системы…

— Вы уже пробовали подсчитать, сколько над городом таких бесхозных клюг?

— Уже за 60, — со вздохом сказал Сато. — Похоже, что у наших детей зарождается новый и на редкость увлекательный вид спорта: охота на патрульные аппараты. И скоро этот спорт станет поистине массовым.

— Что вы можете предложить?

Сато пожал плечами.

— Конструкция клюг настолько унифицирована, что внести в нее какие-либо серьезные изменения в такое короткое время не представляется возможным, придется разрабатывать новую конструкцию, на это могут уйти недели и месяцы.

— Внесите изменения в частоту, на которой работают клюги, — предложил Гурилин.

— Это не проблема для грамотного электронщика, — заявил Сато. — Кроме того, выстрелом из такого же, снятого с клюги, шукера-парализатора угонщик способен на 15–20 минут полностью оглушить компьютер патрульного аппарата.

— А если он ответит им тем же? — загорелся инспектор неожиданной идеей. — Мгновенным и ответным парализующим лучом!

Сато замялся.

— Конечно, сделать это возможно, но… Парализующая волна неадекватно воздействует на организм человека. У некоторых она может вызвать мгновенный мозговой инсульт, закупорку сосудов, остановку сердца, тем более у детей. Институт медицины давно уже требует снять шукеры с патрульных. Ведь дети…

— Какие это дети?! — загремел Гурилин, тяжелыми шагами меряя свой кабинет. — Это ведь самые настоящие…

— Помимо этого, — продолжал Сато, — клюга может просто не успеть отреагировать на выстрел из-за угла, ведь клюги никогда не начинают первыми…

— Вы не договариваете, Сато, — заявил Гурилин. — Говорите, у вас ведь есть какие-то предложения.

— Да, — помедлив, сказал инженер. — Мгновенная самоаннигиляция аппарата при попытке механически воздействовать на него, вскрыть или…

— Что должно произойти при этом?

— Небольшой взрыв, ударная волна в радиусе пяти метров, световое излучение, слабая радиация.

— А если и при этом пострадают дети? Уж лучше парализующий луч, чем…

— Мы можем должным образом закодировать аппарат, — продолжал уговаривать его инженер. — Он будет реагировать не на каждый удар по нему, а лишь на точечный, направленный, например, удар кувалды, сжатие пресса, давление сверла или выстрел. Больше того, нам думается, что новая программа подействует и на уже угнанные аппараты, они начнут взрываться в руках похитителей — и это сразу же выведет нас, то есть вас, на след преступников.

— Не знаю, — пробормотал инспектор. — Это слишком сложный вопрос. Его хорошо бы согласовать с…

— Система-1 не возражает против эксперимента, — с легкой улыбкой заявил Сато. — Более того, даже настаивает на нем, мне думается, ей и самой не по себе от всей этой волны угонов.

— Вы полагаете, ей свойственны материнские чувства по отношению к патрульным роботам? — инспектор усмехнулся.

— Отнюдь, Система ведь не столь уж многим отличается от обычного кибердворника, в нее просто вложена программа, обязующая ее к стопроцентному исполнению всех своих обязанностей. Назовите ее, если хотите, «блоком добросовестности». И она, естественно, испытывает некоторый дискомфорт, когда ей пытаются в этом помешать. Итак, я приступаю к перекодированию.

С легкой почтительной улыбкой и обычным своим полупоклоном электронщик исчез с экрана, оставив инспектора в глубоком размышлении. Вот уже несколько часов ни одна телекамера не могла обнаружить ни Минасова, ни его друзей, ни Марины. Инспектор нервничал. И неожиданно она появилась сама. Вошла и встала на пороге, запыхавшаяся, раскрасневшаяся от быстрой ходьбы.

Встретив ее задорную улыбку, он и сам улыбнулся и, поднявшись, сказал:

— Наконец-то! А уж я-то искал вас, искал по всей планете…

— А я — вас, — засмеялась она.

— Ну, меня-то найти несложно…

— А вот и сложно. Нашла в справочном ваш домашний номер, так мне какая-то особа устроила форменный допрос. Ваша жена?

Он непонятно почему смутился.

— Бывшая. Но это неважно… А я в поисках вас обыскал всю картотеку. Вашего личного телефона я на знаю, Георгия Христофоровича дома нет, а Марина Неходова ни в одном каталоге не значится.

— Я вообще-то Марсианна Тищенко. Это мамина фамилия. А имечко — папина причуда. Ну и я, чтоб «марсианкой» не дразнили, взяла да перекрестилась.

— Но вас нет в регистрационных списках планеты.

— Так ведь прописана я на Марсе. Предки постарались, чтобы я в случае чего квартиру не потеряла. А что нельзя, да?

— Почему же? Я искал вас для того, чтобы сказать, что уже напал на след «преступников». Один ретивый трест перестарался в выполнении и перевыполнении планов. Сейчас я собираюсь к его начальнику. Он отзовет своих рабочих — и все проблемы будут решены.

— Здорово! — просияла она. — Мы с дедом три года по этим начальникам бродили, а вы — раз-два… А можно я с вами?

— Карета подана! — важно произнес он, сделав величавый жест в сторону окна, где его уже поджидал турболет.

Когда она уселась на место пассажира, он направил машину на одну из крыш ближайшего здания и, убрав газ, повернулся к девушке.

Взглянув на него, она улыбнулась и отвела взгляд.

«Интересно, чему она улыбается?» — с досадой подумал он и сказал:

— Перед тем как лететь дальше, я хотел бы задать вам несколько вопросов.

Она присвистнула:

— Вот это да! Р-раз — и на допрос!

— Это не допрос. Просто взятие показаний.

— В неофициальной обстановке?

— Я не хочу, чтобы нас подслушивали.

— Боитесь своих же киберов?

— Мне бояться нечего. Сейчас я расследую одно странное дело, в которое вы оказались случайно замешанной.

— Что еще за дело?

— Неважно. Итак, первый вопрос: припомните, когда, какого числа в прошлом месяце в вашей квартире состоялась пирушка?

— Какая еще пирушка? — насупилась она.

— Ну, вечеринка, гулянка… как вы еще это называете? Не знаю.

— Просто маленький собирон, — сказала она, пожав плечами. — Похипповали, похохмили, побалдели, поборзели…

— Не надо, — прервал он ее, — вам это не идет.

— А это не ваше дело, что мне идет, а что нет, — отрезала Марина. — Ну да, собирались мы у меня. Мы каждую неделю у кого-нибудь собираемся. Это дед вам настучал? — догадалась она. — Ну старый, я ему еще…

— Послушайте, девушка, — рассвирепел Андрон. — Я вызвал вас не для легкой светской болтовни. Я провожу расследование. И меня интересует та вечеринка, на которой присутствовала Эльза Лаймонс. Какого числа это было?

— Двенадцатого апреля.

— Точно?

— Точно. Я же «марсиянка». Вот предки и подгадали день моего рождения ко Дню Космонавтики.

— А тринадцатого она исчезла.

— Вы думаете, что…

— Я не думаю, я констатирую факты.

— Так надо же думать, а не констатировать! Что мы, по-вашему, ее убили, да?

— Я этого не говорил.

— Так вот, я вам скажу: Лизку никто из нас не обижал, она среди нас… самая безобидная, самая добрая была…

— И за это ваш Саша ударил ее?

Она промолчала.

— Я спрашиваю: за это? Повторяю…

— Если хотите знать, Сашка среди них самый кристальный парень! Задаром он никого не обидит. И если он бьет, то за дело.

— За какое дело?

— Не знаю.

— Врешь.

— Правда не знаю… Дура она была. Царство ей небесное. Я ей говорила: Лизка, не связывайся ты с этой богемой. Нечего тебе там делать. Нет, только там полный простор для ее артистической натуры. Ну и Краммер ей нравился.

— Кто?

— Не знаю. Прилизанный такой, с черными волосами. Вечно про святое искусство нам задвигал.

— Значит, ты ее отговаривала, а она пошла?

— Ну да, так я ее одну и отпустила. Мы вместе пошли.

— А дальше?

— Что дальше?

— Что там было дальше? Рассказывай! — крикнул он.

— Что было? Ничего не было. Люди как люди. Сидят на лавках, киряют. Сценки всякие показывают. А потом их шеф…

— Генри?

— Какой еще Генри? Бабуля одна. В очках и с зелеными волосами. Бигги ее звали. Тетя Бигги.

— Какая из себя?

— Ну, ей под сорок, но еще бодренькая, на женушку вашу смахивает… Объявила она «танец откровения». Мы думали, в чем там дело, а они, Оказывается, раздеваться начали. Тут и на меня начало действовать.

— Что начало?

— Ой, какие вы вещи спрашиваете…

— Обычные! Что начало?

— Не знаю, — сказала она, опустив голову. — Чертовщина какая-то. Даже сказать неудобно. Короче, сбежала я оттуда. И Лизку с собой уволокла. Еле добрались. Теперь все?

— Какого числа это было? В каком месяце?

— В марте.

— До праздников?

— Ка… кажется… — она наморщила лоб. — На праздники я уезжала… Числа второго-третьего…

— Может быть, четвертого?

— Точно! — обрадовалась она. И тут же посерьезнела. — Но что-то вечно ее тревожило. А потом на вечере они с Сашкой повздорили, он ее и ударил. Она плакала. Потом ее вызвал кто-то по интеркому. Она ушла и… Больше мы ее не видели… Скажите, вы думаете, Лизку убили?

— Не знаю, — сказал он, вздохнув. — Официальная версия — самоубийство. Ну хорошо, разберемся. Поехали.

— Куда? — удивилась она. — Разве… допрос не окончен?

— Допрос окончен. Но вы, мадемуазель, обладаете поразительной способностью впутываться в разные уголовные ситуации. Сейчас вы замешаны в трех преступлениях, в два из которых мы уже внесли кое-какую ясность.

— Какое же третье?

— О нем разговор впереди, — уклончиво ответил он, поднимая в воздух турболет. Ей вовсе не обязательно было знать, что ее показания позволили Системе-1 выстроить вполне логичную версию преступления и она начала розыск похитителей.

Заведующий трестом «Главспортстрой» Арчибальд Миловзоров встретил их у дверей кабинета, проводил и посадил в мягкие кресла у просторного полированного стола.

— Рад, безумно рад видеть человека героической профессии, — говорил он, пока секретарша разливала по чашечкам чай. — Мой сынишка, увидев вас на экране, теперь бредит сыщиками и каждый вечер в новостях ищет отчеты о ваших подвигах.

— Какие уж подвиги, — смутился Гурилин. — Просто работа, нудная и кропотливая.

— Да-да, конечно, — согласился Миловзоров. — Но и у нас — тоже не сахар. Казалось, уже все возложили на плечи машин — документацию, расчеты, сметы, и все равно вся канцелярская братия пашет, голов не подымая. И ведь что поразительно, сколько ни гвоздим бюрократизм, а он с каждым годом все крепнет и крепнет. Правда, сейчас на смену бумажному электронный бюрократизм пришел. Все кругом кибернетики да программисты. А грамотного инженера где взять? Где найдешь плановика, чтобы с одной и той же цифирью чудеса творил? Где трудовики, из абсолютного нуля рост производительности труда вышибающие? Нет их. Нетути. Вот и вертишься тут один за всех… — И при этих словах заведующий тяжело вздохнул.

— Скажите, проектированием спортивных объектов ваша организация занимается? — осведомился Гурилин.

— Смотря каких объектов. Если, скажем, пункты обслуживания, временные постройки, подземные кабеля, то своими силами управляемся. Ну, а если крупные объекты, трассы, корты, стадионы, то на это есть Главморстройпроект, Главгражданстройпроект, Госкультпроект, Главкультпроспроект, Глав…

— Нас интересует проект Суперкорта.

— А-а-а, как же, как же! «Стройка века». Да, работаем мы. Рук не покладая. Спин не разгибая. Его проектировал… — Заведующий почесал свой могучий голый лоб. — Дай бог памяти, кто же его проектировал? — нажав кнопку селектора, он спросил появившуюся на экране седовласую даму. — Софья Петровна, вы не помните, кто транскосмический комплекс проектировал.

Та немало удивилась:

— Господь с вами, Арчибальд Рихардович, где же мне упомнить? Этому проекту уж лет двести будет. Вы бы у технологов спросили. Вся документация у них.

— Видите? — обернулся к Гурилину заведующий. — Вот с кем приходится работать! Стройка века, а проекта нет.

Затем он вызвал отдел главного технолога. Но главный был на объекте, его заместитель на обеде, а девочка-практикантка ничего не знала.

Миловзоров развел руками.

— Вы не сомневайтесь, проект-то у нас есть, куда же мы без проекта-то. А в чем, собственно, дело?

— Дело в том, что стройка идет по прямой. Нигде не сворачивая, — пояснил Гурилин. — Точно по пятьдесят пятой параллели.

— Ну и что?

— А то, что эта параллель проходит через центр Москвы.

— Что вы говорите? — расхохотался директор. — Ай да умники! Ай да отчебучили! Сонечка! — гаркнул он в селектор. — Передай моему заместителю по производству, что если через пять минут проект Суперкорта не будет лежать на моем столе!.. Нет, что удумали! На что покусились! — возмущался он, утирая пот со лба. — Москву-матушку с землей сравнять! Знаете, что я вам скажу? В прежние времена этого бы не случилось…

В этот момент дверь распахнулась и тонкий голосок пискнул:

— Помогите, пожалуйста!

Гурилин бросился на помощь и подхватил протискивающуюся в дверь гору запыленных бумаг, которые тащил крохотный человечек. Гору уложили на стол. За ней появилась еще одна такая же и четыре горки калек, чертежей и рулонов поменьше.

— Вот, — сказал человечек, утирая пот со лба. — Вот вам все документы по Суперкорту. Проектировал Главкосмос.

— А почему именно они?

— Как? Разве вы не видите? Ведь Суперкорт только строится здесь, а на самом деле будет висеть в воздухе, а еще точнее — в безвоздушном пространстве. После сооружения он будет поднят в небо по принципу «космического лифта» и займет свое достойное место на орбите Земли.

— Но почему вы начали строительство именно на этом месте? — еле сдерживаясь спросил его Гурилин.

— Место, — назидательным голосом объяснил ему собеседник, — избрано специально, с учетом громадного значения столицы нашей родины для всего прогрессивного человечества…

— И с учетом этой важности столицу решено было разрушить?

— Ну, знаете ли, меня в те времена еще и на свете-то не было…

— А кто был?

— А вот кто был, тот пускай и отвечает!

— Постойте! — вдруг вмешалась Марина и показала им щиток своего переносного компьютера, где виднелась какая-то высчитанная только что формула. — Я читала про проект «космического лифта», — продолжала девочка. — Но ведь его, кажется, надо строить именно на экваторе, и там, на высоте нескольких километров, возникнет достаточная подъемная сила, чтобы унести объект в безвоздушное пространство…

— На что интересно это вы намекаете, милая барышня! — глаза человека из-под очков гневно сверкнули. — По-вашему, вы одна тута грамотная, а мы все, значится, неучи, так, что ли, выходит?

— А ну тихо! — гаркнул заведующий. — Нечего тут рассусоливать. Давайте лучше искать.

Примерно с полчаса все рылись в бумагах, разыскивая основополагающий документ. И наконец нашли.

— Вот! — воскликнул Миловзоров, хлопнув по папке, с которой взметнулось облако пыли. — Видите здесь? Ноль градусов, ноль минут. А тут? На что похоже? Верхняя закорючка не пропечаталась, а на бумажке пятнышко… Вот. И машина приняла эту цифру за пятерку. И принялась делать увязку на местности, отталкиваясь от этой цифры.

— Но неужели же не видели, что машина ошиблась! — воскликнул Андрон. — На целых пятьдесят градусов!

— Так вы что не видели? — рявкнул Миловзоров на человечка.

Тот развел руками.

— Я, извиняюсь, здесь всего пятый год, а проект, извиняюсь, середины XXII века. Но с другой стороны, извиняюсь, наверно, люди учитывали, что эта магистраль будет, извиняюсь, летать в воздухе и…

— Но пока ее построят, все будет разрушено! — объяснил ему Гурилин. — Неужели вы не знаете, что строительный поезд движется, сметая все на своем пути. И потом, этот проект может быть успешен, если будет выстроен по экватору! По эк-ва-то-ру, ясно?

— Откуда мне, я ведь не физик, а строитель.

— Но раз вы главный инженер, вы могли просто провести линию по линейке и убедиться, что она упирается прямо в…

— А я, извиняюсь, не для того сюда назначен, чтобы линии водить, — заявил человечек. — Я поставлен руководить строительством. Я и руковожу строительством. Так или не так?

— Дур-рак ты, братец! — громыхнул заведующий, пытаясь испепелить его взглядом. — Уйди отсюда, чтоб глаза мои тебя не видели. Вот ведь навязали работничков. А я один тут за всех отдувайся. Нет, это же надо, на 50 градусов ошиблась!

— Я рад, что все наконец прояснилось, — сказал Гурилин, пожимая на прощание руку заведующему.

— А я — так просто счастлив! — сиял тот. — Даже подумать страшно, вот так снесли бы и сами бы не знали, что снесли.

— Но теперь, надеюсь, вы остановите стройку?

— Почему вы так считаете? — удивился Миловзоров.

— Но ведь… неужели неясно?

— А что мне должно быть ясно?

— Что стройку необходимо немедленно прекратить!

— Как прекратить? — возмутился Миловзоров. — Вы с ума сошли — прекратить стройку века! Да меня за это под суд…

— Но ведь вы можете задержать ее на месяц-другой?

— Ни на одну минуту. У меня каждый день сведения о проходке требуют. И если я хоть метр недодам…

— Послушайте, или вы черствый, равнодушный человек…

— Да я самый обычный человек! — в отчаянии воскликнул заведующий. — Вы думаете, мы руководим стройкой? Стройка — нами! Она ж идет сама по себе, все работы ведет автоматика, а мы сидим — кубометры подсчитываем. И что же, я, по-вашему, могу нажать кнопку, и все остановится? Нет у меня таких кнопок.

— А у кого есть? — осведомился Гурилин.

— Только в министерстве.

Министр промышленного строительства находился на симпозиуме, посвященном открытию нового железнорудного месторождения на дне Тихого океана. Принял их заместитель министра, Антуан Шамарин, молодой человек лет тридцати пяти с вытянутым яйцеобразным черепом и гладкими, будто прилизанными волосами. Он выслушал их, кивая головой и тарабаня пальцами по столу. По мере того как Гурилин излагал свои соображения по поводу строительства, барабанная дробь, выстукиваемая заместителем, становилась все тверже, размереннее, и когда инспектор кончил, Шамарин сказал, неожиданно попадая в такт своему постукиванию:

— Вопросы, поставленные вами, будут рассмотрены, прошу вас изложить их в письменном виде и передать в канцелярию. Я вынесу их на обсуждение коллегии. Она состоится в сентябре, и там мы примем решение по вашему вопросу.

— Но мы не можем ждать до сентября! — воскликнула Марина. — Сейчас счет идет на часы. Через два-три дня будет уже поздно!

— Даже если коллегия состоится сегодня, хотя ближайшая намечена на первый четверг июня, мы все равно не сможем собрать кворум, необходимый для принятия столь важного решения.

— Но для разрушения города вы ухитрились его собрать?

— Да никто не собирался разрушать ваш город! Да, я знаю, произошла ошибка. Чисто механическая опечатка. Тогдашняя коллегия упустила ее из виду. И никто не думал трогать Москву. Наоборот, вся страна была воодушевлена тем, что через Московскую область, так тогда назывался квадрат АДТ-32-75, будет проходить важная часть строительства, его основное звено. Сам корт, конечно, повиснет над экватором, но космические «поезда» к нему пойдут по уплотненному графику. Где-то их надо будет собирать и разгонять. В Европе должны были быть смонтированы электромагнитные ускорители, сооружено депо для космических «поездов». Проект передали для проектирования в Систему-1. Сами понимаете, осилить такой объем работ не смогла бы даже армия чертежников, трудись они два столетия, не разгибаясь. И Система составила проект, увязала его к местности, произвела сотни миллиардов расчетов и выкладок, провела ряд дополнительных подготовительных мероприятий. Да вы знаете, что последние пятьдесят лет вся планета работает исключительно на проект Суперкорта.

— Но мы не просим вообще отменить стройку, — убеждал его Гурилин. — Надо просто пересмотреть проект…

— Да вы знаете, что значит «просто пересмотреть»? Это значит составить его заново. На это как минимум уйдет лет двадцать. И на эти годы придется заморозить все строительство, в которое вложены многомиллиардные капиталовложения и труд сотен тысяч наших соотечественников…

— Но ведь речь идет не о том, чтобы отменить стройку, а просто перенести ее, километров на тридцать-сорок…

Шамарин взглянул на него со скепсисом, с каким профессионал смотрит на дилетанта:

— Во-первых, линия магистрали должна быть идеально прямой. Никакие отклонения недопустимы. Построено уже двенадцать тысяч километров — и вдруг она вильнет в сторону… Но не это главное. Главное то, что все эти десятилетия Система-1 вела жилищное, культурно-бытовое и промышленное строительство с учетом маршрута прохождения стройки. Сдвинуть ее хотя бы на километр означает обречь на разрушение сотни тысяч зданий, дворцов, общежитий, заводов, где также живут и работают ваши соотечественники.

— Вы думаете, они поблагодарят вас за гибель одного из прекраснейших городов мира? — спросил Гурилин и направился к выходу.

На стартовой площадке их догнал Шамарин.

— Послушайте, — торопливо заговорил он, просунув голову в окошко турболета. — Не поймите меня превратно. Я тоже патриот, но что я могу сделать? Мы лишь контролирующая организация. Госплан повесил на нас эту стройку, не спрашивая нашего мнения. Но я вам подскажу два пути. Первый — обратиться в Общество охраны памятников культуры…

— Туда мы уже обращались…

— Вы, девушка, частное лицо, а товарищ — официальное. И потому к нему отнесутся с большим почтением. Общество имеет право наложить вето на любое строительство, если опасается повреждения исторических памятников. А второй путь — обратитесь в Главкосмоспроект. Они подадут в Госплан заявление о допущенной оплошности, а там примут решение о пересмотре проекта…

— Мне думается, первый путь короче, — заявил Андрон, взглянув на Марину. Она пожала плечами.

В вестибюле Общества, разместившегося в помпезном здании с завитушками на колоннах, было тихо и пустынно. Они долго бродили по просторным коридорам, которые были увешаны диаграммами, показывающими неуклонный из года в год рост членов Общества, собранных ими безвозмездных взносов, количества спасенных памятников, перспективных планов. Особенно Гурилина заинтересовали обязательства, в которых члены общества заявляли о намерении в грядущем пятилетии спасти от разрушения на 3,7 % больше памятников мировой культуры, нежели в прошлом. Марина заглядывала в пустые кабинеты и беспомощно разводила руками.

Когда загудел зуммер телефона, Гурилин сделал ей знак, чтобы она шла дальше, а сам остановился и нажал кнопку приема. На миниатюрном экране появилось лицо молодого человека.

— Доктор Уиллис Коннингам, — представился он. — Вы меня разыскивали?

— Да. Меня интересуют обстоятельства, при которых вами было проведено обследование тела девушки, найденного 13 мая в районе КГ-25.

— Утром, в 10.15, мы получили вызов. Звонила какая-то женщина. Сообщила, что прибоем к скалам вынесло труп. Мы выехали на место происшествия. Доставили тело в морг, произвели вскрытие и передали данные в Систему-1.

— На теле погибшей обнаружены какие-либо повреждения?

— Нет, ничего особенного. Сами посудите, месяц в море…

— Посторонние предметы, ну, кольца, брошки, бусы?..

— Нет. Разве что шнурочек…

— Какой еще шнурочек? — насторожился Гурилин.

— Красный такой, похоже, что из капроэластика. Он был замотан на ее ногах.

— Так какого же черта… — сдавленно произнес инспектор. — Какого же дьявола вы дали заключение о самоубийстве?

— Во-первых, я попросил бы вас не выражаться, — оскорбился врач. — А во-вторых, наше дело выдать заключение о смерти, а уж Система-1 сама решает, убийство это или нет.

— Но вы же взрослый, грамотный человек, неужели вам не ясно, что самоубийцы не завязывают себе ноги?

— Знаете что? Мотивы, двигающие самоубийцами, рассматривает психиатрия. А мы — физиологи. Это совершенно не наше ведомство.

Экран погас. Гурилин закрыл глаза и прижался лбом к холодной колонне. Буря мыслей и переживаний, сложных, подчас противоречивых, поднялась в его душе. Система-1 дала сбой. Какие-то внутренние электронные процессы, падение мощности какого-нибудь конденсатора, присутствие в стерильном воздухе приборных отсеков нескольких молекул примесей, какая-то ничтожная поломка привела к разрушению логических связей во всем сложнейшем комплексе анализаторов. А он слепо доверился ее идеальному логическому мышлению, целиком положился на клюг-полицейских, которые, возможно, вместо того, чтобы спасать людей… Холодный пот прошиб его при мысли о том, что может натворить в городе обезумевшая четырехметровая торпеда. Почувствовав прикосновение к рукаву, он резко обернулся. Марина с тревогой смотрела на него.

— Что-нибудь случилось? — спросил он.

— Просто… там кто-то стучит на машинке. И я подумала, что вы… что вам…

— Да, конечно, — сказал он. — Идемте, посмотрим.

За дверью, обитой дерматином, сидела средних лет женщина и, отчаянно дымя папиросой, стучала на видавшем виды «Роботроне». Если она и заметила их, то не подала никакого виду.

— Нам хотелось бы… — начал было Гурилин.

— Никого нет, — отрезала она, не поднимая головы от клавиатуры.

— Его тоже нет.

— А если…

— Тем более.

— Но как же…

— Не знаю.

Тогда инспектор решительно подошел к столу и положил перед ней свое удостоверение. Женщина отключила машинку, откинулась в кресле и воззрилась на него без всякого интереса.

— Слушаю вас, — сухо произнесла она.

— Мне нужен председатель Общества.

— Он на торжественном собрании, посвященном трехсотлетию со дня рождения основателя нашего Общества.

— А заместитель, ответственный секретарь, члены правления?

— Все там же. Ответственный секретарь на проверке. Еще вопросы будут?

— Скажите… — Марина подошла к столу. — Вам-то хоть известно, что город наш разрушают? Я же вас прекрасно помню, вы жили на соседней улице. Разве вам не жалко нашей…

— Жалко не жалко, кто с этим считается? — ответила та, отвернувшись. — Общество одно, а памятников много. За всеми не уследишь.

— Но ведь Москва — тоже одна! И другой у нас не будет! — в отчаянии воскликнула девушка. — Если вы, я, другой, третий будем так вот спокойно смотреть, как бездушные стальные чудовища разрушают все самое что ни на есть святое, прекрасное и вечное на свете, то мы сами превратимся в бесчувственных киберов! Мы погибнем! Выродимся! — кричала она со слезами на глазах.

— А что это вы со мной так разговариваете? — возмутилась женщина. — Я, что ли, все это ломать затеяла? Извольте немедленно очистить помещение. Мне к завтрему надо доклад закончить и отчет за полстолетия. И я одна здесь работаю за шестерых! Потому что уселись тут, в президиумах зубами щелкают, а я за всех надрывайся! — вопила она, уперев руки в крутые бока. — А еще ходют тут, меня нервирывают! Хулиганье! Погодите, я еще на вас патрульного вызову! — пообещала она, взяв в руки телефон.

— Да это на вас надо патрулей вызывать! — рванулась к ней Марина, которую Андрон с трудом удержал. — Я бы памятник поставила тому, кто ваше Общество закроет, а вас всех разгонит!

— Бесстыжая девка! — кричала женщина им вслед, выйдя в коридор. — И этот тоже, шастает тут! Хамье!

В машине Марина дала волю слезам, пока Гурилин пытался по всем справочным найти трест Главкосмоспроект. Однако, как ему сообщили, трест закрылся еще сто лет тому назад, и за его проекты никто ответственности не несет. Одновременно он получил телетайпограмму из муниципалитета. Через сорок минут его ждали на сессии в экспресс-канцелярии мэра города.

— Ну вот и отлично, — утомленно сказал он. — На сессии депутатов я и поставлю этот вопрос.

— А вы уверены, что они поймут вас? — с горечью прошептала Марина. — Разве вы не поняли, что всем надо только одного. Чтобы им никто не мешал, никто не беспокоил, чтобы все они могли сидеть в своем теплом болоте и обмениваться бумажками… А вы всколыхнуть это болото не в состоянии.

— Но я же пытаюсь…

— Вы пытаетесь. А надо делать. Прощайте, — она открыла дверцу.

— Куда вы?

— К тем, кто умеет не только говорить.

Она вознамерилась выйти из машины, но Гурилин поймал ее за руку и насильно втянул внутрь.

— Сидеть! — грозно прикрикнул он. — Никуда вы не пойдете! Если вы имеете в виду банду Минасова, то на всех ее членов уже объявлен розыск. Они опасные террористы, а вы их сообщница.

— Нет!

Вместо ответа он показал ей неровно обрезанную бумагу с латинскими буквами O и W.

— Ваша работа?

— Ну, моя.

— Зачем вы это сделали? Что означают эти индексы? Зачем вы их размножали?

— Валера попросил. Это не индексы, а буквы. Первые буквы слова «Москва». Мы разбрасывали по городу листовки и…

— Имя, фамилия? Какой еще Валера?

— Не скажу! — надулась она.

— Скажешь, — уверенно пообещал Гурилин. — Все скажешь.

В это время прозвучал вызов из экспресс-канцелярии.

— Вы задерживаетесь, — предупредила секретарша.

— Я уже вылетаю.

Глава девятая

ЗРИТЕЛИ

Неторопливо и величаво дирижабль пробивался сквозь пелену облаков. Изготовлен он был в форме «летающей тарелки» километрового диаметра. Такие габариты вполне позволяли ему служить залой для совещаний 525 депутатов всепланетного муниципалитета, и еще оставалось место для канцелярии, буфета и комнаты отдыха с сауной, бильярдом и плавательным бассейном.

Введя турболет в ангар и припарковав его возле других машин, Гурилин отключил двигатель и повернулся к Марине. Притихшая, она сидела рядом, не поднимая головы.

— Если вы обещаете мне, что будете сидеть спокойно и не попытаетесь сбежать, я не надену наручники и не застегну ремни.

Презрительно взглянув на него, девушка тихо и ясно произнесла:

— Я даю вам честное, благородное слово, что сбегу от вас при первой возможности. А потом мои мальчики подкараулят вас и разукрасят вам физию, как фестивальную ромашку, во все цвета радуги…

— И так красивый, — буркнул он, бросив взгляд в зеркало. И как его только угораздило забыть, что эта девчонка не расстается с кирпичом? Когда она полезла в сумочку, он, признаться, подумал, что достанет она носовой платочек, чтобы промокнуть глаза и нос. Вера в человечество стоила ему синяка под глазом и расцарапанной физиономии.

К началу заседания он опоздал и пробирался на свое место, ступая по ногам депутатов.

— Голосуем! — объявил председательствующий. — Кто за, против, воздержался?

Взметнулся лес рук.

— За что голосуем? — спросил Гурилин соседа справа. Тот спросонок поглядел на него непонимающим взором.

— Спросите что-нибудь полегче, — отозвался сосед слева.

— Что-то о сокращении ассигнований, — сказал сосед спереди.

— На что?

— А кто его знает. При нынешней новой системе заседаний…

Новая система заключалась в том, что депутаты вынуждены были голосовать не по итогам речей, а конкретно за каждое из предложений того или иного оратора, сколько бы их в речи ни прозвучало.

— Продолжайте, — предложил оратору председатель.

Оратор, заместитель председателя Верховного суда планеты Гленуар Сен-Эклер, вновь уткнулся в ворох бумаг.

— Таким образом, — возвестил он, — мы, депутаты населения Земли, проголосовав за сокращение ассигнований на содержание воспитательного аппарата, должны еще решительнее проголосовать за сокращение судейского аппарата. На позапрошлой сессии муниципалитета Министерство юстиции было подвергнуто острой критике за неимоверно разбухший судебно-исполнительный аппарат. Прошло двадцать лет с тех пор, как мы провели коренную реорганизацию полицейского аппарата. Нынче Земля — единственная планета в Солнечной системе и ее окрестностях, где количество полицейских сведено к одному человеку. Однако мы допустили неимоверное разбухание прочих юридических институтов. И если представить себе, что завтра сверхзвездная экспедиция привезет нам привет от собратьев по разуму, то не зададут ли он вопрос: а готова ли к контакту и взаимовыгодному сотрудничеству цивилизация, которая в значительной части состоит из лиц, следящих за нарушениями законов? Таким образом, вопрос сокращения судейского аппарата из частного приобретает общеполитический и глобально-исторический характер.

— Вопрос к докладчику! — поднял руку Гурилин.

— Все вопросы по окончании речи, — заявил председатель.

— Но тогда и голосовать давайте по окончании речи! — потребовал инспектор. — Кому может потребоваться дебатирование уже принятого постановления?

— Я готов ответить на любой вопрос инспектора, — вмешался Сен-Эклер. — Прошу вас.

— Насколько мне известно, сейчас суды и адвокатура работают круглосуточно, в четыре смены. И при этом не справляются с работой. Обвиняемые должны по три-четыре дня ждать обвинительного заключения, по неделе и более — суда. Какое право мы имеем содержать под арестом невинного человека?

— Но ведь арест домашний… — вставил кто-то.

— Все равно лишение свободы передвижения — тяжкое душевное бремя для невинного человека.

— Говоря откровенно, что есть суд? — спросил Сен-Эклер. — Обычная логическая операция. Судья знакомится с материалами дела, делает вывод, имел или не имел место факт нарушения закона, и выносит приговор согласно соответствующим статьям Уголовного кодекса. Обычная электронная машина справится со всем этим в считанные минуты. И при этом не будет ни нарушения законодательства, ни предвзятого отношения к подсудимым. Ведь уже сейчас, положа руку на сердце, инспектор, она проводит за вас следственную работу и раскрывает… сколько процентов правонарушений?

— Не знаю, — признался Гурилин. — Сейчас уже не знаю. Возможно, что ни одного.

В зале, неожиданно притихшем, разбуженном перепалкой спорщиков, прокатился смешок.

— Смейтесь! — с неожиданной злостью воскликнул инспектор. — Громче смейтесь. Позже вы будете вспоминать этот смех со слезами. Я повторяю, возможно, ни одного процента. Функции Системы-1 заключаются в сборе информации о правонарушениях. Всю следовательскую работу как таковую проводят эксперты. И, анализируя их мнение, Система выдает заключение о характере преступлений. И зачастую неверные. Я не знаю, в чем причина ошибок, но боюсь, что данные о допущенных правонарушениях нуждаются в дополнительных проверках. Людьми. Необходимо создать дополнительный орган, ведающий раскрытием преступлений, набрать для этой службы несколько сотен, а возможно, и тысяч грамотных и инициативных людей…

— То есть создать ту же полицию, от которой человечество давно отказалось? — съязвил председатель.

— Все равно, как вы это назовете.

— Но тогда мы навеки уроним престиж планеты в глазах колоний! — с возмущением воскликнул Сен-Эклер. — И что скажут собратья по разуму, когда они узнают, что мы еще не изжили у себя пережитки старого быта?

— Для этого их сначала надо найти! — веско заметил инспектор. — Я имею в виду «собратьев».

— Позвольте, позвольте! — вмешался главный кибернетик Чон Легуан. — Я несколько не понял сути ваших возражений. Вы что же, ставите под сомнение аналитические способности Системы-1?

— Вы правильно поняли.

— Но это же нонсенс! — развел руками кибернетик и беспомощно оглядел зал. — О чем он говорит, этот человек? Как может испортиться аналитическая машина? Электроны, что ли, скрипят? Или полупроводники заедают? — Эти слова, сказанные с видом полнейшего недоумения, вызвали в зале улыбки.

— Да поймите же вы, инспектор, — продолжал кибернетик, — такой крупный компьютер, как Система-1, не может просто так взять и испортиться. В ней может быть неисправной одна деталь, вторая. Но все остальные немедленно дадут об этом знать. Что же вы думаете, Система-1 спрятана где-то под землей, в пещере, в океане? Ничего подобного. Она — везде. Система-1 — это комплекс взаимосвязанных вычислительных машин, разбросанных по всей планете, снабженных миллиардами датчиков и информационных точек. При этом все машины независимы друг от друга. Вы можете уничтожить одну, две, десять таких машин, но Система-1 все равно будет работать, может быть, чуть медленнее, чем раньше, но абсолютно верно. И если один компьютер допустит ошибку, то остальные ее обязательно уловят, выдадут независимое суждение, и таким образом, истина восторжествует! Простая, строгая математическая истина!

— Ну хорошо, — устало сказал Гурилин. — Будем считать, что вы меня убедили. И что статистика, выдаваемая машиной, абсолютно верная. И что количество преступлений у нас стремительно катится к нулю. Сокращайте судейский аппарат, увольняйте судей, адвокатов, прокуроров, но Москву-то оставьте в покое! Вы слышите? Почему за ошибку в вычислениях мы должны расплачиваться ценой нашей истории?

В зале наступила тишина. И тогда инспектор как можно доступнее и подробнее изложил обстоятельства ошибки проектировщиков, которая грозила обернуться необратимыми последствиями. Однако с каждой минутой он видел, что теряет внимание своих слушателей, когда он закончил, в зале уже царил оживленный шумок.

— Я хочу призвать к порядку почтенных депутатов, — объявил председатель. — С немалым сожалением вынужден констатировать пренебрежение к своим депутатским обязанностям депутата Гурилина. Если бы он соизволил чуть чаще присутствовать на сессиях муниципалитета, которые, как известно, проходят круглосуточно…

— Простите, но большую часть суток я работаю, а оставшуюся — сплю, — резко бросил инспектор.

— …или хотя бы читал по утрам бюллетень сессии, который рассылается всем депутатам, — продолжал председатель, — он конечно бы знал, что, отозвавшись на мнение общественности, сессия приняла соответствующее постановление и обратилась в правительство с категорическим запросом, который будет рассмотрен всепланетным парламентом сразу же после каникул, то есть в начале июля нынешнего года.

— Боюсь, что к тому моменту будет уже поздно, — сказал инспектор. — Через двое суток стройка ворвется на территорию исторического центра и сметет его с лица земли. Неужели же и тогда все вы будете сидеть здесь так же спокойно и невозмутимо? И будете так же покорно спать и вытягивать руки, когда надо? И в вас не пробудится ни запоздалое раскаяние, ни муки совести, и вопль душевный не исторгнется из ваших глоток? Да люди ли вы после этого или бездушные роботы?..

— Прекратите! — возмутился председатель. — Никто не давал вам права оскорблять доверенных лиц планеты.

— А тем более роботов, — заметил кибернетик.

Сойдя со своего места, Гурилин подошел к нему и схватил за руку:

— Послушайте, Чон, я всегда вас уважал. Я знаю, вы обожаете киберов, но ведь не больше, чем людей?.. Заклинаю вас, остановите стройку, потушите плазменные горелки, выключите Систему!..

— Да понимаете ли вы, что говорите, безумный вы человек! — воскликнул Легуан. — Остановить стройку в настоящий момент возможно, только выключив энергопитание всей Системы-1. Вы понимаете, что это значит? На всей планете моментально остановятся все поезда, пароходы, автомашины, обрушатся вниз самолеты, взорвутся на старте ракеты! Это значит, что вмиг встанут все комбайны, элеваторы, все металлообрабатывающие комплексы, рыбные и планктонные базы, отключится электроэнергия, климатические, силовые и радиолокационные станции! Тайфуны, мрак, холод, голод, катастрофы и аварии обрушатся на планету. Это главная причина, по которой я не могу отключить Систему-1, как бы я ни уважал вас и вашу историю. Но есть и еще одна причина. Пока светит Солнце, пока дуют ветры, пока Луна вызывает приливы и отливы океанов, пока текут реки, вращающие турбины, короче, пока на десятки тысяч вычислительных машин, из которых состоит Система-1, подается электроэнергия, Система будет действовать. И неукоснительно выполнять поставленные перед ней задачи.

Медленно повернувшись, инспектор побрел к выходу, механически переставляя непослушные, будто ватные ноги.

— Ставится на голосование второе предложение докладчика, — возвестил председатель. — Передача судебного разбирательства в ведение Системы-1. Ваши предложения, контрпредложения?

— Временная передача, — воскликнул кто-то.

— В порядке эксперимента, — поддержал его другой.

— Сроком на неделю, — дополнил третий.

— Еще будут предложения? — призывал председатель. — Нет? Ставим вопрос на голосование, кто за-против-воздержался-единогласно!..

Выйдя в ангар, Гурилин без особого огорчения констатировал, что его турболет исчез вместе с содержимым. Домой пришлось добираться общественным транспортом.

Глава десятая

ОЧЕВИДЦЫ

Возвращаясь домой в кабине аэробуса, затем вагонами скоростных надземных экспрессов, сидя на лавочках движущихся с черепашьей скоростью эскалаторов, Андрон Гурилин впервые за долгие годы увидел город как бы изнутри, соприкоснулся с жизнью и бытом многомиллионного людского муравейника. До сегодняшнего дня непроницаемые стекла турболета, всевидящий экран персонального пульта ставили его над этой жизнью, порой в глубине души ему даже казалось, что, если бы не его недреманное око, мир охватила бы волна безумия и хаоса. Но сейчас, когда его функции были переданы автоматам, когда сами люди отреклись от человека как меры всех вещей, сотни и тысячи встреченных им сегодня людей стали ему намного ближе, чем ранее, когда он был лишь исполнительным и расторопным слугой при Системе-1.

Он про никся трепетом и жалостью к молодым, которые, отгородившись от всего мира газеткой, целовались на заднем сиденье вагона; он новыми глазами взглянул на вечернее скопище народа на улицах, на толпы людей, штурмующих вагоны. Кряхтя и весело переругиваясь, они втискивались, образуя единую, монолитно сплоченную армию, основной целью которой, казалось, было не допустить людей к выходу. И между двумя группами разыгрывались веселые побоища, в которых трещали одежды и градом сыпались пуговицы.

И на несколько минут каждый вновь становился самим собой — чиновником, студентом, просто обывателем, кто-то слушал радио, другой — «жучка», третий смотрел видеорекламу, четвертый — программу новостей в матовом проеме окна. Но спустя некоторое время все сходящие вновь соединялись в единый кулак, дабы проложить себе путь к выходу сквозь осадившие вагоны толпы.

И видел он буйную, ключом кипящую молодость и неприглядную и жалкую во все времена старость. Неожиданно открылось ему и новое административно-территориальное деление города. Оказалось, что людям совершенно наплевать на цифробуквенную индексацию районов, из-за принятия которой было сломано столько копий на сессиях муниципалитета. Москвичи оставались москвичами, парижане не желали именовать себя иначе, англичане и американцы прилежно держались за свои штаты и графства. Но при этом все они называли себя «горожанами» или «землянами» в отличие от жителей малонаселенных районов, океанских подводных и плавучих городков, гостей с других планет, которых всегда можно было легко узнать. Они всегда ходили группами — мужчины и женщины, увешанные сумками, баулами, чемоданами, они постоянно что-то жевали, обменивались неясными односложными словосочетаниями на неведомых диалектах, осаждали прилавки продовольственных и вещевых раздаточных пунктов. Называли их «марсианами» или просто «марси». Их не грешно было обругать, лягнуть побольнее, посвистать вслед хулиганский мотивчик «марси-марси-марси, где твоя канарси?», обозвать «жлобами» и «дармоедами», хотя и сами горожане ни сном ни духом не были причастны к царившему вокруг них изобилию. Ежедневно и даром раздаваемые им продукты, наряды, вещи были изготовлены Системой-1 на роботизированных заводах-комплексах, расположенных в пустынных и нежилых районах города, в сухопутных, морских и космических пустынях, так что у «марси» было гораздо больше оснований для недовольства, чем у горожан. Во всяком случае, селениты за своей же, особо точной, на Луне изготовленной аппаратурой ехали именно на Землю, как и настоящие жители Марса, которые за консервами из марсианской колючки также вынуждены были гоняться по всей метрополии.

Уступив место какой-то дряхлой старушке, увешанной кошелками, Гурилин поднялся и уперся взглядом в экран, по которому транслировались новости.

— Встав на трудовую вахту в честь 28-й годовщины первого межзвездного перелета, героические труженики планеты полны решимости завершить строительство европейского участка транскосмического Суперкорта в намеченные сроки, — бодро вещал диктор. — Наш специальный корреспондент побывал сегодня на переднем крае трудового фронта и взял интервью у прораба Эпаминонда Дементьевича Невеселого.

Невеселый оказался бравым мужичком с широкими плечами и румянцем во все плечо.

— Работы по наладке и монтажу роботизированного строительного комплекса были нами выполнены досрочно, — бодро сообщил он Сандре, которая прохаживалась с ним на фоне кипящей, оживленно суетящейся стройки. — Одновременно с монтажом секций ведется прокладка магнитных путей будущих космических поездов, прокладываются кабели, ведутся отделочные работы. — Сандра обаятельно улыбалась, ее эластичный комбинезон выгодно обрисовывал фигуру, из-под козырька строительной каски загадочно мерцали черные глаза. — Новая прогрессивная технология позволяет нам вести строительство невиданными доселе темпами, штурмовать рекорды проходки, значительно перекрывать намеченные рубежи…

— Что-нибудь случилось? — осведомилась Сандра, вернувшись по своему обыкновению поздним вечером и встретившись с испепеляющим взглядом мужа.

— Ты была сегодня на стройке?

— С чего ты взял? — удивилась она.

— Только что смотрел твой репортаж.

— Ой, правда? — обрадовалась она. — А я пропустила. Ничего, сейчас закажем просмотр.

— Да-да, — согласился он, — закажи, полюбуйся плодами своих трудов.

— Да в чем же дело? — искренне недоумевала она. — Я пришла вся вымотанная, после напряженного рабочего дня.

— К твоей щеке прилип песочек с Багамских островов, — усмехнулся Андрон. — Уж не туда ли ты покатила с этим прорабом после интервью.

— Я его даже не видела.

— А по-моему, вы с ним очень мило побеседовали.

Сандра прыснула, а потом расхохоталась.

— Да ведь меня на стройке даже не было!

— Но я своими глазами…

— Ты совершенно не знаком с техникой современного газетного дела, — заявила его супруга. — Или ты не знаешь, что всеми органами массовой информации заведует Система-1? Как ты мне и заказывал, я пробила для тебя тему репортажа, даже сфотографировалась, а все остальное Система сделала сама.

— Не может быть! — воскликнул инспектор.

— Что значит «не может быть»? — в свою очередь удивилась Сандра. — А как ты пишешь письма? Сообщаешь своему киберу, кому собираешься писать и о чем примерно, а он сам набрасывает гладкий, грамматически выверенный текст. Ну пойми — что есть слово, как не закодированная в звуках информация? А тем более слово газетное. С давних пор во всех газетах имелись рубрики, в которых из номера в номер печатались более или менее сходные сообщения. Тогда же родились знаменитые газетные штампы, то есть слова, выражения, целые фразы, которые кочевали из номера в номер, из корреспонденции в корреспонденцию. Ведь газета — это не книга. В ней не требуется авторская стилевая индивидуальность, газета — это информация, голая информация. Тем более сейчас, когда все вокруг оснащено датчиками, соединенными с Системой-1, достаточно задать киберу тему…

— И он состряпает спортивный, производственный или видовой репортаж, начинит его набором штампов и преподнесет толпе, которая проглотит его как очередную питательную жвачку, — закончил Гурилин. — Ты понимаешь, к чему мы пришли? Ведь Система-1 теперь не только перевозит нас, кормит, поит, одевает и обувает, она навязывает нам и образ жизни, поведения, мышления. Боюсь, что твой молодой балбес был прав — нам действительно не хватает только связать конечности зеленой шелковой ленточкой… — Поднявшись, он подошел к экрану, на котором давно уже мерцала фраза: «Вас вызывают».

Нажав кнопку, он неожиданно опешил, увидев глубокие черные глаза, которые с недавних пор буквально преследовали его. Их тяжелый немигающий взгляд настигал его во сне, каждую минуту он ожидал увидеть его наяву.

— Что вам угодно? — резко спросил он.

— Я хотела бы встретиться с вами.

— Зачем?

— Это… очень, очень важно…

— Зачем?..

— По поводу той девушки, которая была найдена два дня тому назад.

— Когда вы хотели бы встретиться со мной?

— Сейчас, немедленно.

— Хорошо.

— Выходите на площадку эскалатора № 11 яруса Д, на углу 144-й и 215-й улиц. Скажите мне номер вашего интеркома.

— Это обязательно?

— Да, обязательно.

— Ты скоро придешь? — спросила Сандра, когда он выходил из дому.

— Не знаю, — сказал он, пожав плечами. И пошутил: — Возможно, никогда.

Порою шутки удивительно точно попадают в цель…

Когда он подошел на эскалаторную площадку, неизвестная вновь связалась с ним и потребовала, чтобы он спустился вниз, на платформу Западного экспресса и сел в двенадцатый вагон. В вагоне она предложила ему пройти к последней двери и быть наготове, чтобы на следующей станции перейти на юго-восточную линию 368 и пересесть на монорельс. Так продолжалось долгие три часа. Постепенно Гурилин потерял всякую ориентацию. Перед его глазами слились в единую мелькающую полосу лица, руки, одежды, проносящиеся за окнами гирлянды огней. Он засыпал и просыпался, разбуженный настойчивым телефонным зуммером и новым требованием незнакомки, чей голос и взгляд вновь и вновь казались ему подозрительно знакомыми.

К девяти часам утра он взбунтовался и решительно заявил, что больше не двинется с места.

— А мы уже приехали, — заявила женщина. — Идите в музей, придерживаясь указателей. Я подойду к вам сама. В мушкетерском Париже.

Музей был выстроен на месте, где некогда находилось обширное подземное озеро. Теперь, осушенное, оно предоставило свои необъятные полости для экспозиций Музея истории цивилизации. Введенный в строй в позапрошлом году, Музей стал излюбленным местом народных гуляний. О его экспозициях ходили легенды, но до сих пор у Андрона не оказывалось свободного времени, чтобы посетить одно из новых чудес Ойкумены.

Несмотря на ранний час, у дверей уже толпились десятки экскурсантов, явившихся группами и поодиночке. Оглядевшись, Андрон понял, что в такой очереди простоит не менее часа, и отправился в комнатку дежурного администратора. Увидев его, администратор вскочил, всплеснул руками и воскликнул: «Вах!»

Это оказался старый его знакомый, Герберт Мамиконян.

— Вот это встреча! — громко говорил Мамиконян, пожимая руку инспектору. — Наш знаменитый сыщик собственной персоной! Какими судьбами?! Или ищешь у нас какую-нибудь пропажу?

— А много у вас пропало? — усмехнулся Гурилин.

— Если откровенно, то в моем музее пропадать нечему, ведь История — вещь нетленная, она принадлежит грядущим поколениям, — заявил Герберт.

— Ты сказал, в «твоем музее»?

— Конечно, раз я его директор, то это мой музей.

— Поздравляю.

— На твоем месте я бы принес мне соболезнования. Адская работенка. Столько оборудования, аппаратуры, экспозиций, и все надо монтировать, состыковывать, подгонять, мне одних лазерщиков двадцать человек требуется, а у меня штат всего на семнадцать. Веришь ли, мне ежедневно одних экскурсоводов 75 человек позарез нужно, а выделяют всего 22. И каждый день кто-нибудь да потеряется, порой целые группы. Послушай, а что мы стоим? — вдруг спросил он. — Ты ведь в музей пришел? Ну и пошли, покажу тебе наше хозяйство.

Он завел друга в служебный лифт, который понесся вниз так стремительно, что у Гурилина замерло сердце.

— Ну, что бы ты хотел посмотреть? — спросил Герберт.

— Как что? У вас там как? По разделам? Отдельно наука, искусство?..

— Ну нет, мы давно уже заклеймили, как порочную, практику организации тематических музеев. Музей истории цивилизации охватывает целиком и полностью всю историю всего человечества. Историю отдельных наук, искусств, народов, течений, учений, стран, городов.

— Меня, скажем, интересует история Москвы.

— Прекрасно, — директор довольно потер руки. — Эта экспозиция у нас представлена наиболее полно. Повесь себе на грудь этот «поводок», — он протянул прибор на ремешке, похожий на древние фотоаппараты, и научил им пользоваться. — Вот видишь, это клавиатура с цифрами и буквами. А это указатель. На нем представлены абсолютно все экспозиции нашего музея. Скажем, тебе хочется побывать в…

— В древней Москве.

— Допустим. Ищем в указателе историю отдельных стран, историю городов, в графе эпох разыскиваем примерный век, нажимаем кнопочку, и загорится лампочка, которая будет мигать до тех пор, пока мы не придем на место. А «поводок» ты уже подстраиваешь на месте, по конкретным датам. Ну вот мы и пришли.

Двери лифта распахнулись, Андрон шагнул вперед и замер, пораженный красотой открывшейся перед ним картины.

Необычно чистый воздух буквально распирал грудь. Им можно было дышать и дышать, и сердце бойко стучало, а душа радовалась, видя отрадный сердцу каждого человека буколический пейзаж: лесистые, покрытые кустарниками холмы, лениво петляющая между ними речушка, в которой бабы полоскали белье и резвились голые ребятишки. А чуть подалее рослые бородачи двухаршинными пилами раскраивали бревна, ладили избы, многопудовыми кувалдами вколачивали сваи крепостных стен. Мимо рысью проскакивали несколько человек в латах, верхом на гнедых конях. Резко ударили в нос запахи конского пота, навоза, стружки, еды. Вон собравшаяся толпа с хохотом приветствует Петрушку, выскочившего из-за ширмы. А невдалеке жарко дышит кузница и чернобородый атлет огромным молотом бьет по раскаленной болванке, которая буквально на глазах превращается в изящный обоюдоострый клинок.

— Что это? — с трудом переводя дыхание, спросил Гурилин.

— Это? — Директор музея не скрывал тщеславной улыбки. — Это Москва первых веков своего существования.

Они прошли буквально несколько шагов, и картина неуловимо изменилась. Исчезли землянки, дома стали выше, украсились резным деревянным кружевом коньки и наличники, больше стало на улицах пешего и конного люда. Но вот звонко запел с вышины колокол, его медную трель подхватил второй, третий, и их голоса слились в одной мощной симфонии тревоги и ужаса. Все сразу же засуетились, куда-то побежали.

— Сейчас сюда ворвутся татары, — пояснил директор. — Если хочешь, можем остаться, посмотреть, масса трупов.

— Благодарю, — усмехнулся инспектор, — мне достаточно и своих.

Они свернули за угол, и вновь декорация неуловимо, но разительно изменилась. На площади стояли белокаменные строения, перед храмом с золочеными куполами бурлила толпа. У врат собора стрельцы с бердышами и в красных кафтанах держали оцепление. По ступеням, устланным дорогими коврами, чинно всходили бояре в высоких шапках.

— Коронация Ивана Грозного, — сказал директор. — Если хочешь, зайдем.

— А… можно?

Удушливый пряный дым кадил, сладкоголосые рулады певчих, громоподобный бас дьяка — и тощий маленький человечек с изможденным желтоватым лицом, буквально раздавленный помпезной чинностью и благолепием…

Вышли они с заднего крыльца собора. Площадь была пустынна. Сильный ветер гнал обрывки соломы, тряпок, мусора. Столбы дыма поднимались с разных сторон города.

Неожиданно из-за поворота прямо на них вынесся эскадрон всадников в латах и шлемах, за спинами их были прикреплены нелепо раскачивающиеся крылья. Перекинувшись несколькими словами с подбежавшими пищальниками, гусары пришпорили коней. Из соседнего переулка прямо на них выбежали люди с копьями и топорами. Хлопнуло два-три выстрела. И началась свалка…

— Это — примерно спустя сто лет, — объяснял Мамиконян. — Оккупация Москвы поляками. Так называемая Великая смута.

— Да-да, — пробормотал Андрон, — припоминаю. Начало семнадцатого века.

Они прошли еще десять-двенадцать метров, и перед их глазами вырос Кремль, весело зазвонили колокола златоглавых соборов, на площади раскинулись сотни, тысячи лавок и лавчонок, загорланила, загомонила многоголосая толпа, где-то грянула музыка. Гулянье.

Как зачарованный бродил Гурилин между оживленно расхваливающими свой товар торговками, крестьянами, работным людом, порой попадались солдаты в зеленых мундирах и треуголках. Идя следом, Герберт все говорил и говорил. Андрон вначале пропускал его слова мимо ушей, а потом прислушался:

— Сто сорок семь тысяч пятьсот двадцать два человека были заняты в массовках. Пять тысяч восемьсот восемьдесят один актер из трехсот шестидесяти четырех театров. При этом перспектива выполнена по новейшей технологии с применением новейших прогрессивных разработок…

— Каких еще разработок? — рассеянно переспросил Гурилин.

— Технология фирмы «Конверс интернешнл», — с готовностью ответил директор. — Прямая съемка объекта в отраженных лучах гелиевого лазера. Полная иллюзия объема.

— Иллюзия? — поразился Гурилин.

— Конечно, иллюзия.

Резко обернувшись, Гурилин схватил за руку проходившую мимо барышню. Та кокетливо захихикала, прикрываясь веером. Рука ее была теплой и мягкой.

— Все ближние фигуры — роботы. Мы постарались как можно точнее воспроизвести походку, манеру, мимику людей разных времен.

Следующая барышня, которую инспектор попытался взять за руку, оказала неожиданное сопротивление и площадно обругала его.

— Фигуры второго ряда — настоящие люди, — засмеялся директор.

— Настоящие?

— Конечно. Каждого посетителя сопровождает собственная голограмма, которая меняется с изменением экспозиции…

— Погоди, — пробормотал инспектор, — так выходит, что мы сейчас тоже выглядим как эти… — И указал на разряженную толпу Москвы начала девятнадцатого века.

— Конечно, — подтвердил Мамиконян, — только на фокусном расстоянии. Ага, а вот и оккупация Москвы французами. Показать тебе Наполеона?

— Не надо.

— А въезд Кутузова? Парад русских войск?

— Благодарю.

— Ага, значит, тебя больше интересует новое время…

— Меня больше интересует другое, — грубовато сказал Гурилин. — Кому это пришло в голову сделать из Музея истории человечества подобный балаган?

— Ну, знаешь, — возмутился Мамиконян, — может, как сыщик ты чего-то и стоишь, но в истории и культуре ты безнадежен.

Они сидели на набережной Москвы-реки, мимо которой маршировали революционные солдаты.

— Начнем с того, что люди стали забывать истоки своего Я, — развивал свои мысли Мамиконян, — развив индустрию, поднявшись на верхнюю ступеньку научно-технического прогресса, человек неожиданно начал вымирать. Как гомо сапиенс, как вид. Его необходимо было спасать от самого себя. Слишком уж большая лавина информации, впечатлений, образов обрушилась на наше поколение. Ведь мы не знаем, что такое книги, театр — мы смотрим голофильмы, сами рисуем их, сами в них участвуем. А некоторые так и живут в ирреальном, нарисованном ими же мире. Многие из нас не работают и бесплатно питаются, сидят на шее у общества, паразитируя и разлагаясь. Наш друг, сосед, развлекатель, информатор, наш лекарь и повар, прачка и горничная — это домашний компьютер. И мы вложили такие громадные капиталы в этот музей для того, чтобы человек смог найти здесь то, чего не сможет компьютер, чтобы он заново осмыслил самое себя и свое место в этом мире. И история перед ним предстает в своем нагом, трепещущем, первозданном виде, он соучастник и активное действующее лицо эпохи, а не пассивный зритель на развалинах прошлого.

Говоря так, он отошел метра на два-два с половиной, и Гурилин с удивлением увидел, что его шелковистые кюлоты превратились в длинную шинель, а взбитый кок волос на затылке неожиданно стал походить на фуражку. Он расхохотался.

— Смейся, смейся, — язвительно проговорил Герберт. — Знал бы ты, как сам сейчас выглядишь. Кстати, по желанию посетителя фирма изготовляет видеофильм о его приключениях в любых эпохах. Некоторые на основе этих фильмов делают собственные художественные сериалы.

— А ты говоришь, что это музей.

— А что же?

— Да это же дешевый балаган с кукольным театром.

— А по-моему, только таким и должен быть настоящий музей! — с гневом воскликнул директор. — Вы все привыкли снимать в музеях туфли и надевать уродливые тапки, бродить по пустым залам, слушать сухую трескотню экскурсоводов, глазеть на наряды, оружие, доспехи, упрятанные под стекло, лениво разглядывать пожелтевшие фотографии под витринами. Что обретет для себя человек после подобной встречи с историей? Что кто-то где-то когда-то что-то сделал? Для чего ему забивать себе голову лишней информацией? В нашем же музее человек — зритель, чувствует себя как хозяин, как соучастник интереснейших исторических событий. На его глазах пишется история всего народа, всего многонационального человечества. Да, это аттракцион, это куклы, это голография. Но о вещах надо судить не по тому, из чего они сделаны, а чему они служат. Десятки городов, сотни различных народов во всем многообразии представлены в нашем музее, над его созданием работали лучшие ученые мира, армии актеров, кинематографистов, историков, они вложили в это дело годы упорного труда — а ты говоришь «балаган».

— Извини, — примирительно сказал Гурилин, — я не хотел тебя обидеть. Но… я подумал, как здорово было бы, если бы всеми этими фигурами населить настоящие исторические центры нашего города: Москву, Лондон, Мехико, Париж.

— Господи, да конечно, так было бы проще и дешевле. Но разве тебе неизвестно, что все эти старые кварталы идут под снос?

— Как под снос? — поразился Гурилин. — Кто разрешил?

— Да уж не мы с тобой, — пожал плечами Мамиконян. — Очнись, мил человек, в каком ты веке живешь? В двадцать третьем. Людям жилья, воды, не только еды не хватает, а ты говоришь: История. На месте этих ветхих городов Система-1 завтра выстроит нам парник-оранжерею на полтора кубокилометра водоросли в день, белковую фабрику, кислородный или консервный завод. А через пятьсот лет потомки на нынешних подстанциях напишут: «Памятник архитектуры. Охраняется законом».

Гурилин покачал головой.

— Нет. Не напишут. Некому писать будет. Разжиреют наши потомки, будут лежать на боку и жрать свое сено.

— Ну и фантазия у тебя… — скептически заметил Герберт.

— Нет у меня никакой фантазии. Просто недавно я своими глазами увидел дом, где жил Пушкин.

— Да если хочешь, я тебе живого Пушкина сейчас покажу, — предложил директор, — он тут неподалеку вместе с Львом Толстым обсуждает «Дни Турбиных».

— Да не о том я, — поморщился Гурилин. — Опять ты мне кукол да фотографии предложишь. Но я говорю про другие места. В которых активно действует не физическое, а духовное око человека. То есть ты входишь в дом, в котором действительно жил он, неважно, кто именно, но жил, действовал, творил, любил. Он сидел за этим столом, он пел в этих комнатах, он плакал в них…

— Муляжи, — скептически заметил директор, — на девяносто процентов все, что ты видишь в музеях, — муляжи. Или вещицы, подобранные на свалках, собранные из других домов, отремонтированные и выдаваемые за настоящие. Я тоже как-то раз был в музее Исаковского. И что я там увидел? — ту же мертвенную сухость, солидность, помпезность, столы и табуреты под стеклом… Ну нет, ты пойди со мной по литературно-исторической тематике, и я покажу тебе настоящего Исаковского. Я введу тебя в настоящую коммунальную квартиру, где он жил, я познакомлю тебя с толпой скандалящих соседей в коридоре, ты увидишь кухню с чадящими примусами и мокрым бельем. А потом ты зайдешь в комнатку самого поэта и увидишь, как они тихо сидят с Сергеем Есениным и под гитару поют романс: «Выхожу один я на дорогу в старомодном ветхом шушуне…»

— Слышь, Гера, — прервал его Гурилин, — ты какой институт кончал?

— Молочной промышленности, а что?

— А то, что занимался бы ты лучше своими коровами. Чего это тебя в историю да в поэзию потянуло? — с удивлением спросил Гурилин и крутнул колесико на шкале «поводка».

Глава одиннадцатая

ЖЕРТВЫ

И сразу же пейзаж переменился. Невесть куда исчезла набережная и появились спешащие автомобили. Вскоре высотный дом превратился в древний замок, а одиноко стоящий директор музея — в стражника, закованного в латы, с алебардой в руках. Стражник озадаченно таращил глаза и смешно топорщил усы. Мимо пронесся отряд рыцарской конницы. Гурилин брел по улицам города, бесцельно вращая ручку настройки. Площадь постепенно превращалась в римский форум, где толпа поручала Помпею спасение Рима от пиратов. Только что по улицам Вечного города пронеслась орда гуннов, ан нет, то уже раскрашенные индейцы штурмуют городок на дальнем североамериканском Западе, и ковбои отчаянно в них палят из своих длинноствольных револьверов. Только что плясала на площади парижская чернь, празднуя падение монархии, и неожиданно все это сменилось панорамой необозримого поля, изрытого воронками и окопами. По нему с надрывным скрежетом осторожно пробирались танки.

Залюбовавшись всей этой мешаниной из древних эпох, Гурилин совсем забыл, зачем сюда пришел, пока настойчивый зуммер не вывел его из оцепенения.

— Ну сколько вас можно ждать! — выговаривала ему незнакомка. — Найдите в указателе Париж начала семнадцатого века, и вы сразу окажетесь у Лувра. Следуйте по улице, которой проедет отряд гвардейцев. Там будет маленький кабачок. Заходите внутрь, садитесь и ждите.

Так инспектор и сделал. И влился в шумную парижскую толпу, которая оживленно переговаривалась, гомонила, ругалась, спорила, торговалась. И кабачок «Сидящий лев» в самом деле оказался самым натуральным кабачком, мрачным полуподвальчиком с сырыми, закопченными стенами, исписанными стихами и непристойностями. Там весело горланила песенки компания мушкетеров, и разбитные девицы подсаживались на колени гулякам. Но в глубине помещения за столом сидела одинокая закутанная в черный плащ фигура. Гурилин направился к ней.

Женщина подняла на него глаза и со вздохом произнесла:

— Наконец-то!

Затем она взяла правую руку инспектора в свою, повертела ее, погладила и со странной улыбкой сказала:

— А ведь когда-то эта рука не могла даже защелкнуть наручники.

Гурилин не ответил. Он внимательно разглядывал лицо женщины, которое казалось ему все более и более знакомым.

— А ведь когда-то ты, — продолжала женщина, — раскрыв рот слушал, как я преподавал методику сыскной работы. У меня ты учился перекрестному допросу, проведению очных ставок и следственных экспериментов, и ты пришел мне на смену, когда я исчез…

— Шенбрунн! — воскликнул Гурилин. — Витольд Шенбрунн.

— Тише! — зашипел тот, весь съежившись. — Неужели тебе не ясно, что нас подстерегает опасность? Иначе я не стал бы гонять тебя по всей планете. За мной охотятся.

— Так, значит, весь этот маскарад ты придумал, чтобы спасти свою жизнь? — растерянно пробормотал Андрон.

Шенбрунн покачал головой.

— Это не маскарад, дружок. Это гораздо хуже.

Наступила недолгая пауза, во время которой подошел рыжий здоровяк в засаленном фартуке и поставил на стол кувшин и два глиняных стакана. Вскоре к ним прибавился поднос с бифштексами.

— Давай выпьем, старина, — предложил Шенбрунн. — Все равно здесь ни в одной из эпох, кроме кока-колы, ничего не наливают.

Он жадно налил себе стакан и выпил, а Гурилин смотрел на него и думал, какая же нелепая случайность, какая насмешка судьбы могла одеть этого некогда бравого детектива в женское платье и заставить прятаться от людей долгие десять лет.

— Видишь ли, — пробормотал Шенбрунн, поставив стакан на дощатый некрашеный стол, — как-то так получилось, что я пал жертвой мною же вызванного джинна. Ты, наверное, помнишь, когда я принял командование службой охраны порядка, вас было тридцать пять человек. Вы были разбиты на семь следственных групп, каждая занималась своим видом преступлений, и при этом координировали свою работу, а порой и помогали друг другу. Нам в помощь были приставлены миллиард двести шестнадцать тысяч семьсот семьдесят пять полицейских и шесть миллиардов пятьдесят миллионов членов добровольной народной милиции. По-твоему, тогда это не было многовато для нашей благословенной планеты?

— Тогда преступлений совершалось гораздо больше, — сказал Гурилин.

— Ты думаешь? — удивился Шенбрунн.

— Это — статистика.

— Ах, статистика! — засмеялся Шенбрунн, — ты еще не отучился слепо доверять всеведущей статистике? Эх, мальчик мой, — вздохнул он тяжело и полез в карман за сигаретами.

— Здесь не курят, — предупредил Гурилин. И указал на табличку.

— А?.. что? — отозвался тот. — Ах, все равно. Так вот, Энди, я тоже когда-то так думал. Я был уверен, что все у нас движется поступательно, по пути прогресса и процветания, что трудности, которые нас преследуют, — временные, что во всех наших неудачах виноваты нытики и негодяи, которые тащат нас назад. Я стремился раскрыть как можно больше преступлений, арестовать всех преступников, потому что свято верил: стоит их всех пересажать — и мир обретет благо! Но они оказались сильнее меня. Я не знаю, что нужно было от жизни этим обеспеченным ворам, мальчикам из благополучных семей, которые грабили на больших дорогах, и ученицам образцовых школ, которые устраивали сексуальные состязания. Я не понимал, что тянет людей к опьянению, самоубийству и насилию. Для меня главным был арест. Поимка преступника. Его изобличение. И вдруг я увидел, что не очень дорогой набор электронных мозгов и антигравитационный двигатель вполне способны заменить пятнадцать-двадцать тысяч полицейских. И тогда по моему специальному заказу создали первые клюги. Вначале они подчинялись участковым уполномоченным, но затем число их стало расти, да и ни один человек не мог разом уследить за двадцатью экранами, определить характер преступления и отдать команду, пусть даже для этого нужно было нажать одну кнопку. Мы в порядке эксперимента подключили клюги к Системе-1, думали, раз она как-то справляется с транспортом и у нее еще остаются резервные мощности, то справится и с этим. И вот в воздух взмыли первые два миллиона клюг. И я был потрясен, ошарашен, уничтожен. Количество преступлений скакнуло вверх сразу же в семь раз. На следующий же день — еще на двенадцать процентов. Спустя месяц — еще на сорок. В первые дни мы пытались объяснить это тем, что роботы, будучи существами исполнительными, рьяно хватают всех, кто только мыслит совершить преступления. Однако видеокамеры каждого аппарата показали, что необоснованных арестов было не более двух-трех процентов от общего количества. И тогда-то в дело вмешался наш благословенный муниципалитет. Все начальство, включая и меня, вызвали «наверх» и так дали по шапке, что до сих пор вспоминать противно. И сменили министра нравственных взаимоотношений. Собрав нас на совещание, новый заявил, что количество преступлений должно резко упасть. А как? Это, мол, ваше личное дело. Он со своей стороны собрал с десяток программистов и распорядился, чтобы они вложили в Систему-1 принципиально новую программу. Он хотел, чтобы в машину было заложено стремление к снижению количества преступлений, и от этого, мол, будет зависеть оценка ее работоспособности, надежности и пригодности. С этого дня статотчетность стала пестреть розовыми цифрами. Преступность упала настолько, что в верхах решили сократить следственный аппарат сначала вполовину, через год — еще в два раза, затем — еще на тридцать процентов, и наконец на белом свете остался лишь один детектив — это я. Вначале я, как и ты сейчас, аккуратно слушал по утрам сводку, затем совершал облет планеты, раскрывал по пути два-три преступления, из тех, что машина преподносила мне на блюдечке. Но затем случилась очень странная вещь. Убили человека. Моего знакомого. И каково же было мое удивление, когда я обнаружил, что машина зарегистрировала обычный несчастный случай. Я подал запрос на пульт. Я собрал энергетиков и кибернетиков, и мы заново просчитали все исходные данные. И никто так и не понял, почему явное убийство, произведенное выстрелом в упор из револьвера, наша умница машина сочла несчастным случаем на производстве. Кибернетики тогда запудрили мне мозги своей робопсихологией, но я уже был настороже. В те дни я расследовал преступления одной бандитской группы, я шел по их следам, я уже готов был схватить их предводительницу, неукротимую Бигги. И вдруг я обнаружил, что не я, а они идут по моим следам, что они с легкостью уничтожают все оставшиеся после себя или даже найденные мною улики. И помогает им в этом Система-1!

Завершив эту длинную речь, Шенбрунн откинулся на стуле и затянулся сигаретой.

— Ты много выпил сегодня? — осведомился Гурилин.

— Не веришь… — грустно усмехнулся Шенбрунн. — И я не верил. А все оказалось до смешного просто. До страшного просто. Обрати внимание, какое количество преступлений совершается в начале месяца, и сравни это число с затишьем в конце. А в декабре — вообще благодать. Редкая драка может чуть подпортить отчетность. Но порою машина и ее не регистрирует. И, по данным Системы, количество преступлений из года в год неуклонно снижалось. А по моим — оно катастрофически росло. И шайка Бигги научилась в совершенстве пользоваться этой слепотой машины. Вплоть до того, что они подговаривали мальчишек чаще хулиганить на улицах, чтобы вволю порезвиться к концу отчетного периода. И когда я воочию доказал Системе-1, что обнаружил нарушения в ее работе, она просто взяла и выдала меня убийцам. Да-да, не таращь на меня свои прелестные голубые глаза, я абсолютно трезв. На меня устроили настоящую охоту. В меня семь раз стреляли, дважды били ножом, подложили бомбу в турболет и своротили с пути поезд, в котором я чуть было не поехал. И все, кому я сообщал об этом, смотрели на меня как на идиота и сочувственно кивали головой. И тогда я решил бежать. От всего. От людей, от машин. Я спрятался, затаился, отрастил волосы, принял гормональные препараты, подделал документы. А они… искали меня все эти годы. Но я их выследил. Их немного. Не более двадцати-тридцати человек. Отъявленные подонки. У каждого из них есть вполне респектабельное занятие, но главное их призвание — растление людей.

— Но для чего им это нужно?

Шенбрунн усмехнулся и похлопал Андрона по плечу:

— Старина, шантаж — древнейшее и подлейшее из злодеяний. Преступники заманивают в свои сети высокопоставленных особ, их детей, близких им людей, а потом предъявляют счет. По самым высоким расценкам. И в обмен требуют если не денег, то власти, влияния, покорности…

В кабачок вошли несколько гвардейцев. Один из них провозгласил тост за здоровье кардинала. Мушкетеры скорчили кислые мины. Гвардейцы схватились за шпаги. Началась веселая потасовка с беготней по столам и швырянием лавок и бочонков. Не обращая внимания на эту кутерьму, Шенбрунн продолжал:

— Однажды ночью я увидел, как трое балбесов запихивают в машину истошно кричавшую девушку. Я попытался вмешаться, но меня так огрели песочной дубинкой, что у меня из глаз искры посыпались. Однако я успел сорвать с одного из нападавших вот это… — Он раскрыл ладонь, на которой лежала кредитная карточка. — И я вернулся к себе, на Средиземноморье. Я ведь работаю смотрительницей маяка.

Гурилин усмехнулся. Полосочный код с карточки уже по невидимым каналам поступил в передатчик его мозга, а оттуда в Систему-1.

— Ну что ты смеешься? Уверяю тебя, нормальная работа. От людей далеко, от роботов — еще дальше. А потом я восстановил в памяти лицо девушки, решил разыскать ее и обнаружил, что она мертва. Я поговорил с ее матерью и решил обратиться к тебе.

— Я тоже говорил с ее матерью, — сказал Андрон, с интересом наблюдая перипетии отчаянной фехтовальной схватки. — Она говорила, что похитители хотели, чтобы она вычислила им «формулу Импера»; с таким же успехом они могли заказать ей решение квадратуры круга или теоремы Ферма.

Шенбрунн пожал плечами.

— Кстати, карточка, которую я подобрал на месте взрыва и хотел показать тебе, идентична той, которую я сорвал с похитителя… На ней твой личный индекс. Но выдана она некоему Краммеру. Он не твой сотрудник?

Андрон резко повернулся к нему и твердо сказал:

— Не говори глупостей.

— Нет, дружок, это не глупости, — язвительно улыбнулся Шенбрунн. — Банда знала, что в тебе живет комплекс неполноценности, что ты очень хочешь самоутвердиться как личность, как стопроцентный человек, мужчина. Они подставили тебе шпионку, которая запеленговала частоту радиостанции, той самой, что сидит в твоем мозге и напрямую связана с системой. Так они узнали о существовании кода «Большой Охотник»…

Фехтовальщики носились вокруг, гремя клинками, промчались по столам, топоча сапогами со шпорами…

— Кучка мерзавцев собирается захватить власть над миром, они уже сколотили себе целое состояние — и ты ничего не знаешь. У тебя закрыты глаза на все, что не исходит от машины. Слепец! Ты даже не подозреваешь, что главарь этой банды… О! Боже!.. — неожиданно вскрикнул он, прижался грудью к столу и сполз на пол.

Фехтовальщики прыгали рядом, звенели шпаги. Андрон пролез под стол, нашел Шенбрунна и перевернул его на живот. На спине экс-детектива расплывалось влажное багровое пятно.

Схватив одного из мушкетеров за шиворот, Гурилин бросил его в угол, но тот моментально поднялся и продолжал махать рапирой.

Андрон крутанул ручку настройки «поводка». И немедленно вокруг него заплясала задорная фарандола, праздничный хоровод венецианского карнавала окружил его, осыпал конфетти… Он рванулся вбок — и попал на состязание поэтов при дворе герцога Миланского. Он в растерянности крутил и крутил ручку, стервенея от ежесекундно меняющихся вокруг него одежд, обычаев, строений, от призраков, которые окружали его глумливой толпой, или ходили поодаль, подбоченясь, не замечая его, или в недоумении таращили глаза.

И тогда он набросился на толпу разряженных фантомов и стал расшвыривать их в разные стороны, колотил по лицам сенаторов и рыцарей, крестьян и феодалов, греков и илотов, громя и сокрушая все, что попадалось ему под руку, пока резкий широкий сноп света не ударил ему в глаза, ослепляя мертвенно-белым сиянием, и в наступившей гробовой тишине не прогремел унылый голос клюги:

— Человек! Стоять! Вы совершили преступление!

Глава двенадцатая

ПРЕСТУПНИК

— Стоять, человек, стоять, — монотонно и даже немного нараспев повторяла клюга. — Не делайте никаких движений, не пытайтесь бежать…

Гурилин сделал шаг вперед.

— Стоять!!! — загремел тот же голос. — В случае сопротивления вы будете поражены парализующим лучом!

Инспектор огляделся. Внутренность огромного зала была залита мертвенно-белым светом. В голубоватом мерцании светильников потеряли свои очертания сказочные замки, рассеялись умиротворяющие пейзажи. Декорации различных эпох превратились в хаотические нагромождения металла, пластика, ткани. Вокруг него беспорядочно блуждали и время от времени странно подергивались надувные роботы, вздымали руки, гримасничали. Невдалеке растерянно озиралась кучка людей, истерически, навзрыд заплакал ребенок.

К инспектору подошли несколько человек.

— В чем дело? — спросил один из них.

— Я… не знаю.

— Для чего вы начали ломать роботов, бить людей, хулиганить?

— Я… — инспектор оглядел людей, которые смотрели на него спокойно и настороженно. — Только что здесь был убит человек. Мы сидели за столом в мушкетерском кабачке, — торопливо объяснял он, пока они шли за ним на место происшествия, — как вдруг началась драка. И он вдруг упал… Я думаю, это один из роботов ударил его…

— Чем? — спросил один из служителей музея, подойдя к перевернутому столу. — Чем мог зарезать вашего приятеля этот прыгающий матрац?

Какое-то бесформенное чучело колыхалось над перевернутым столом, над трупом человека, плавающего в луже крови.

— Но я же ясно видел, здесь только что дрались мушкетеры! — воскликнул Гурилин.

— Это иллюзия. Оптический обман. Если проекцию производить под одним углом, вы увидите мушкетеров, под другим — наполеоновских гвардейцев, под третьим — дикарей, дерущихся с тиграми. Для этого у вас на груди и висит «поводок», чтобы любой видел только то, что ему вздумается.

Мало-помалу вокруг них собирались люди.

— Пропустите! Пропустите меня!.. — Сквозь плотный слой зевак к месту происшествия пробился директор музея. Увидев труп, он всплеснул руками и поглядел на Гурилина:

— Ты?.. — с ужасом прошептал он. — Зачем ты убил ее?

— Кого? — закричал инспектор, рванувшись к нему, но его держали несколько крепких рук.

— Да-да, — топорщил брови Шарль Дебуа, — я все понимаю, все это, конечно, ужасно, жуткая трагедия, удар по престижу нашего правосудия…

— При чем здесь престиж правосудия? — убеждал его Андрон. — Я в третий раз объясняю тебе, почему бежал Шенбрунн. Он был одинок перед бандой преступников и боялся за свою жизнь. Я думаю, что тебе стоит отправиться на маяк, где он служил смотрителем, и хорошенько обыскать все помещения. Он уже напал на след преступников…

Дюбуа замялся.

— Я думаю, тебе все же лучше сознаться. Видишь ли, мне будет проще квалифицировать это преступление как служебное, и я потребую максимального смягчения приговора. Годика два-три оттрубишь на Церере, накачаешь мускулы, а?..

— Ты идиот! — закричал Гурилин.

Повернувшись к кому-то, судья сказал:

— Он совершенно невменяем. Может, хоть вас послушает?

На экране появилась заплаканная Сандра.

— Энни, — прошептала она сквозь слезы. — Я… никогда не смогу осудить тебя… никогда. Я клянусь, что поеду в ссылку вместе с тобой. Понимаешь, пока что есть возможность представить, что все это произошло в результате аффекта. Ты ведь не любил этого извращенца, да? Как можно уважать мужчину, который наряжается в женское платье и вообще ведет себя как женщина?

— Не пори чушь! — прикрикнул на нее инспектор. — Я никого не убивал. Мне просто нечем было его убить!

— А это? — спросил один из дежурных, сидящих в кабинете директора музея. Двумя пальцами он поднял и продемонстрировал всем находящимся в комнате и присутствующим на экране большой обоюдоострый нож. — На нем отпечатки именно ваших пальцев.

— Я разрезал им бифштекс.

— Но лезвие его в крови.

— Он мог упасть в кровь, когда перевернулся стол.

— И тем не менее убийство произведено именно этим ножом, — заявил врач, который производил вскрытие. — Кстати, эксперты обнаружили в ране атомы железа. Где вы взяли этот нож?

— Мне его подал бармен… ну, прислужник в этом кабачке…

Все взоры обернулись к Герберту Мамиконяну, который заявил, потирая руки:

— Во всех кабачках такого типа у нас предусмотрено самообслуживание. Кока-колу каждый себе наливает сколько хочет, а если проголодается, ему дают сандвичи. Вы пробовали этот бифштекс? — спросил он у Андрона.

— Нет.

— Ну, а говорите, что разрезали.

— Я не успел его попробовать, потому что Шенбрунн начал рассказывать такие вещи…

— Успокойся, старина, не волнуйся! — заявил Дюбуа с экрана. — Мы тебе верим. Нам неясно только одно, зачем ты за ним всю ночь гонялся? Твой и его транспортный талон переполнены отметками о пересадках в одних и тех же местах.

— Я же объяснял вам, он опасался слежки…

— Так не избавляются от слежки, — заявил какой-то самоуверенный юноша из общественной службы охраны порядка. — Так заметают следы преступники.

— Меньше смотрите пошлых детективов, юноша! — огрызнулся инспектор.

— Так, мне все совершенно ясно, — заявил судья. — Инспектор, вы обвиняетесь в серьезном служебном преступлении. Вы обнаружили человека, находящегося в розыске, узнали его, но не оповестили об этом службу контроля. Вопрос о вашей виновности в убийстве решается кибернетическим Следователем. А я пока выдаю санкцию на ваш арест и немедленную доставку во Дворец Правосудия.

Аккуратно отпечатанная санкция выскользнула из щели принтера.

— Ну вот, так бы и давно, — с облегчением сказал начальник пункта охраны. — Мальчики, Глен, Сайрус и Джабер, доставьте этого Шерлока во Дворец Правосудия и сдайте с рук на руки тому бровеносцу.

Студенты, а именно они чаще всего несли службу в пунктах охраны порядка, хохотнули и повели инспектора к выходу.

На площади студенты поспорили, каким транспортом воспользоваться для доставки преступника. На площади перед музеем было множество авиатакси, чуть поодаль стояли аэробусы. Но проездные талоны давали студентам возможность воспользоваться таким роскошным видом транспорта лишь четыре раза в год. Их разумно было приберечь для поездок на каникулах с подружками. Поэтому инспектора было решено везти на скоростном экспрессе, который приходилось брать с боем.

Полчаса для Гурилина пролетели незаметно. Мыслями он все еще находился в призрачном, непрерывно изменяющемся Музее иллюзий, в ушах его вновь и вновь звучали взволнованные, страшные и язвительные речи бывшего инспектора. Порою в проходящих женщинах он видел его некрасивое, сумрачное лицо, оно растекалось, расползалось в гримасе улыбки, он порывался вперед — и протирал глаза, разбуженный крепко держащими его руками. Он приходил в себя — и руки ослабевали, готовые в любую секунду крепко сжаться. Студенты были здоровыми ребятами.

Зажав арестованного в угол, они образовали вокруг него живой забор и стояли крепко прижавшись плечом к плечу, болтая о том о сем, о девчонках, о лекциях, о предстоящих каникулах, о чьей-то заваленной сессии.

До Дворца Правосудия оставалась одна остановка, когда толпы штурмующих вагоны стали особенно настойчивыми. Тяжелая волна человеческих тел нахлынула и откатилась, унося с собой Сайруса. Друзья попытались его удержать в кипящем водовороте спин, рук, голов, грудей. Проводив их взглядом, Гурилин опустил голову. Теперь ему предоставилась прекрасная возможность бежать. Но куда? Куда мог скрыться он от недреманного ока бесчисленных телекамер, датчиков, турникетов, от цепких рук Системы-1?

— Остановка Дворец Правосудия, — затараторил диктор. — Переход на линии Эй-Джей, Кью, Зет, ярусы с первого по тринадцатый, линии Би, Ди, Эс, Тэ, ярусы со второго по шестнадцатый.

Он двинулся вперед. Но спины стоящих впереди были плотно сомкнуты. Гурилин попытался обойти их, но стена людских тел была несокрушима. Инспектор начал протискиваться к дверям, но неожиданно получил крепкий удар локтем под ложечку, которого он, впрочем, почти не ощутил. Затем что-то тяжелое и мягкое обрушилось на его голову, ослепило его, вышибло искры из глаз. На следующей остановке он был вынесен плотной людской толпой.

Придя в себя, он обнаружил, что его тащат вниз по лестницам несколько парней. Он попытался зашевелиться, застонал.

— Тише, дядя, — предупредил один из юнцов. — Вот огреют тебя «песочной колбаской», живо присмиреешь. — И он выразительно крутнул перед носом инспектора чулок, набитый песком.

Чем глубже они спускались, тем меньше становилось освещенных пролетов. Редкие лампочки светили тусклым мерцанием. Вскоре наступила кромешная тьма, время от времени разрезаемая лучами карманных фонариков.

Наконец остановились. Засовещались.

— Не успеем, — сказал кто-то. — Трынчик пройдет через семь минут.

— Успеем, если газу поддадим, — возражали другие.

В редких бликах фонариков инспектор разглядел блики полированного металла внизу, длинные ряды толстых кабелей. Метро. Старое метро.

От этого вида транспорта они уже давно отказались. Слишком уж дороги были подземные города. Поезда на магнитной подушке ходили гораздо быстрее и стоили намного дешевле. Но старым метро все еще пользовались для различных погрузочно-разгрузочных работ. И, как выяснилось, не только для них.

Вскоре послышался далекий гул. Перрон под ногами завибрировал.

— Какой же это трынчик? — спросил кто-то. — Это «ползушка».

— И верно, «ползушка», — обрадовались они. — Вот здорово!

Гул приближался, нарастал и вскоре перешел в надсадный лязгающий грохот. Из черноты вынеслись три ярких фонаря, а за ними — громыхающая череда платформ с какими-то острыми холмами. Подхватив инспектора под руки, двое парней швырнули его на платформу и перескочили вместе с ним. Платформа оказалась нагруженной песком, смешанным со щебнем.

— Послушай, дядя, — объяснял ему парень, который пугал его «песочной колбаской», — если ты и в штабе будешь так прыгать, ты расквасишь себе нос, переломаешь руки-ноги, да еще и извозюкаешься. Прыгать надо вперед и попытаться удержаться на ногах. А руки — вытягивай перед собой, чтобы, значит, голову не раскроить об колонну.

— Какую колонну?

— Любую. Там их много.

Поезд неторопливо двигался вперед со скоростью 35–40 километров в час. Спустя минут пять все начали готовиться к высадке.

— И часто ты играешь с подобными игрушками? — спросил инспектор у своего «инструктора», указав на «колбаску».

— Когда скучно становится, — осклабился тот.

— Есть прекрасная английская игра, живо разгоняющая скуку, — сообщил ему Гурилин. — Сказать тебе на ушко, как она называется?

— Как?

— Фейсом-об-тэйбл… — С этими словами инспектор крепко стукнул его носом об колено и провел свой излюбленный хук левой по корпусу его дружку.

В это время поезд вынесся на станцию. На перроне собрались еще человек двадцать-тридцать. Андрон не собирался сходить на этой станции. Однако он слишком поздно заметил, как один из сопровождавших его похитителей на соседней платформе нацелился в него из какого-то странного прибора, напоминающего старый радиоприемник без корпуса. Мелкая судорога, зародившаяся где-то в глубине его естества, сотрясла тело, потом стегнула, подбросила вверх и швырнула на перрон.

Несколько секунд (минут? часов?) Гурилин приходил в себя после удара, прогонял круги, плывущие перед глазами, пытался сфокусировать мутное бледноватое пятно, маячившее перед самым его носом.

Пятно оказалось ладонью, которой водили перед его глазами, чтобы проверить, реагируют ли на свет зрачки. Резко пахнуло нашатырем. Инспектор отдернул голову.

— Ну вот, — с удовлетворением отметил Саша Минасов, отведя ладонь. — А я уже боялся, что у него будет сотрясение мозга.

Глава тринадцатая

ВЕРИТАНЕ

Мрак, мрак… Мутная серая пелена перед глазами. Будто все вокруг плотно забито ватой, будто сунул голову в плотный, непроницаемый ватный мешок. Сквозь вату с трудом пробивается нестройный гул голосов. И если напрячь слух, можно уловить отдельные фразы.

— Ну я прошу тебя, слышишь? Я умоляю! Ты должен поклясться, что не сделаешь ему ничего плохого…

Марина… она тоже с ними. Ягненок в волчьем логове. Как же он в ней ошибался…

— А я ему и не собирался делать ничего плохого. Сколько жил — ни сном, ни духом не ведал, что он есть на свете. А он на нас травлю устроил!.. Что мы ему плохого сделали?

— Но, видно, он считал, что выполняет свой долг.

— Слишком много подлостей совершено теми, кто считал, что выполняют свой долг… — отрезал Минасов. — Ну как он?

— Еще одну иглу сломала, — отвечает какая-то девушка. — Железный он, что ли?

Гурилин открыл глаза. Он лежал в небольшой комнатке, на низкой клеенчатой кушетке. На стуле перед ним сидел юноша со светлыми волосами, перетянутыми алым шнурком. В комнате кроме него находились еще несколько человек, но инспектор не обратил на них внимание. Он глядел и глядел на шнурок.

— Александр Минасов, — с трудом произнес инспектор. Язык его будто одеревенел и плохо слушался. — Ты арестован.

В комнате послышались смешки. Минасов тоже развеселился.

— Ну и в чем же, интересно знать, меня обвиняют?

— В хищении казенных транспортных средств. В террористической акции, в которой были ранены пятеро ни в чем не повинных людей. В похищении и убийстве Эльзы Лайменс и убийстве или организации такового, Витольда Шенбрунна.

Опять засмеялись. Но Минасов так на них посмотрел, что смешки осеклись. Он встал и наклонился к Гурилину.

— Послушайте, господин бывший инспектор, — сказал он сквозь зубы. — Я не знаю, в чем может меня обвинять человек, на которого пять минут назад объявлен всепланетный розыск. Я не представляю себе, в чем может упрекнуть меня человек, при чьем попустительстве в городе развелось столько жулья, что и шагу нельзя ступить, не заплатив. Я не собираюсь оправдываться перед тобой — твои обвинения настолько вздорные, что невольно думаешь, не повредился ли ты в уме после того, как так хорошо треснулся кумполом об колонну. Но одно я тебе заявляю совершенно точно — я за Лизку любому бы глотку перегрыз. И перегрызу еще, — твердо пообещал он.

— Ты лжешь, — сказал Гурилин, — я знаю это. И докажу это тебе и твоим друзьям, которые, возможно, не знают, с каким подонком связались. Ты заманил Эльзу и ее подругу в подвал, где устраивали оргии Краммер и его дружки. Ты снял ее на пленку и пытался шантажировать девочку, однако она оказалась тверже, чем ты думал. Тогда ты стал избивать ее. А когда она убежала — догнал и, связав вот этим шнурком, утопил.

— Если бы мне не хотелось плакать, я рассмеялся бы тебе в лицо, — скрипнул зубами Саша. — Да, все знают, я ударил Эльзу и выбежал вслед за ней. Но я ее не нашел в ту ночь…

— Лжешь!

— Это правда, — сказала, подойдя к койке, немолодая усталая женщина с большим рыхлым лицом.

— Госпожа Лайменс? — удивился Гурилин.

— В ту ночь он прибежал ко мне. И это видели младшие дети. Он плакал и просил у меня прощения за то, что ударил мою девочку. Ему подсунули какие-то грязные пленки с ее участием. А я рассказала ему, какая у меня правдивая, добрая и честная была дочка, как она любила его и верила ему. А потом мы искали ее по всему миру и подавали запросы на все станции слежения, но все было безрезультатно. Негодяи, похитившие ее, смеялись над нами. И, когда я узнала, что дочь моя погибла, я пришла к вам, инспектор, но вы не пожелали даже выслушать меня. Вы были очень заняты. Вы настолько доверяли своим вычислительным машинам, вы настолько были уверены в непогрешимости Системы-1, что я, которая отдала ей всю жизнь, возненавидела ее. И я пришла к этим детям, потому что они — единственные из всего мира не желают больше терпеть произвол холодной машинной логики и бездушного математического расчета. Они хотят освободить человечество от машинного рабства — и я клянусь, что помогу им в этом!

— Что вы хотите от меня? — тихо произнес инспектор.

— Вы отдали Системе-1 приказ на арест меня и всех веритан…

— Не знаю, кого вы имеете в виду.

— Себя мы именуем веританами. От латинского «веритас» — истина. Мы несем людям правду. И верим, что она восторжествует, как бы горька ни была. Мы просим, чтобы вы отменили приказ. Вы один знаете свой код. Вы сделаете это?

— Ни за что! — заявил Гурилин и отвернулся к стене.

— Послушайте, мы не знаем, в каких преступлениях вы нас обвиняете. Не знаю, знаете ли вы или нет, но сегодня ночью разрушители обрушатся на город. Мы готовим акцию протеста. Должны быть десятки тысяч людей, но они готовятся на завтра, а завтра уже будет поздно. По телефону мы с ними связаться не можем: наши карточки на учете, наружу выйти тоже не можем, нас тут же арестуют…

Но Гурилин ничего ей не ответил.

Саша оглядел свою маленькую армию. Двадцать восемь человек. Их примерно поровну — мальчишек и девчонок. И еще четверо арестовано по приказу ретивого детектива. Неподалеку готовые к старту семь серебристых торпед с короткими широкими крыльями-плавниками.

— Поскольку сейчас мы выступаем, я изложу вам план операции «Веритас», — негромко сказал Саша. — Раньше я этого не делал, опасаясь предательства. Наш план заключается в постановке перед Системой-1 совершенно невыполнимой задачи, на которую будут брошены все ресурсы вычислительных машин планеты. Таньша с Григором пробираются в Центральную Юго-Западную, которую мама Эльзы обещала полностью подготовить к работе. И задают машине задачу.

— Мы знаем, — кивнула головой девочка с зачесанными назад волосами.

— Мы не знаем только, как пробраться к Юго-Западной, — вставил ее спутник, щуплый мальчик с большими, близко поставленными глазами. — Его ищейки дежурят повсюду. Из пятерых, вышедших наружу, четверо не вернулись.

— Ну сколько его можно просить? — с возмущением воскликнула Ирина, вставая. — И хватит вам с ним цацкаться. Я вот сейчас пойду к нему, и, если он мне не скажет кода, я ему…

— И что ты ему? — осведомилась Марина, поднимаясь.

— Ничего, — хмуро сказала Ирина и села.

— Если ты его так защищаешь, сама пошла бы к нему и попросила, — сказал Саша.

— Да не скажет он никогда! Не скажет, хоть убейте. Я же знаю его… — Оглядев друзей, она сказала: — Хорошо. Попробую сагитировать. — И вышла из помещения.

— А чего там его агитировать! — возмутился Антошка. — Его летучки на что реагируют? На лица наши? А мы им лиц показывать не будем. И все!

— Как не будем?.. — послышались голоса. — Занавесим, что ли?

— И занавесим! — заявил Антоша. — Очень просто, возьмем и занавесим. Что они будут под них заглядывать? Они же машины! А значит, дуры.

— Ай да Тошка! — обрадовались ребята. — Молоток пацан!.. А что, как и в самом деле летучкам нос натянем!

— Тишина! — объявил Саша. — Антошке от имени отряда «Веритас» объявляю благодарность. Думаю, что этот план удастся. Если тряпок не найдем головы обмотать, рубахи да куртки натянем. Тогда Петрухиной команде проще будет проскочить в Информэйшн. Только особенно шукерами не размахивайте.

— Постараемся, — лаконично сказал Петруха.

— Никанорыч съездит на Кузьминки и переключит стрелки. Помнишь, как мы с тобой говорили?

— Помню, — кивнул головой маленький белобрысый Никанорыч.

— Тогда… — помедлив сказал Саша. — Тогда останется вывести из строя КИВЦ. И этим займусь я.

— Думаешь, это очень важно? — осведомилась Таньша. — Что может решить какой-то там КИВЦ.

— В конечном итоге — все, — уверенно заявил Саша. — Остальные расходятся по районам и собирают всех наших в пикеты. В шесть утра.

— А куда ты нас поставишь? — осведомился Толяра, лениво поигрывая своим увесистым чулком.

— Видишь ли… — замялся Саша, — для тебя с твоими головорезами все это — слишком интеллектуальные задачи. Надо кому-то еще и охранять наш штаб. И этого типа. А к шести подходите и становитесь в пикеты со всеми вместе. Это тоже важно.

— Вот еще! — вскочил Толяра. За ним поднялись Гога, Кок, Шэр и Клэнси — его закадычные друзья и соучастники всех уголовных проделок, которые только могла изобрести его бедовая голова. — Кто вам преподнес на блюдечке эту метруху, когда вы собирались по комнаткам да подвалам? Кто доставал кабели, лампы, подводил питание? Мы. И вот — благодарность! Когда закручивается шухер — нас культурненько лягают, вы, мол, недостаточно умные!..

— Никто не говорил про твои мозги, — сказал Петруха. — Но ты и в самом деле не сможешь работать с компьютером, даже задать простейшей программы.

— А кроме того, — добавил Саша, — никто из нас не собирается погибать. Мы вернемся часа через два-три. И все вместе начнем штурм самого важного объекта. — Он указал пальцем в потолок. — Дворца Правосудия. И там вы будете заводилами.

— Ладно, — хмуро согласился Толяра. — Только ты хоть один шукер нам оставь.

— Для чего?

— Пригодится…

— Индюк! — в сердцах говорила Марина, протирая шприцы. — Тупой напыщенный павлин. Я-то думала, что ты…

Гурилин молчал. Сознание его было будто заторможено. Мысли вились вялой спутанной вереницей. Он пытался связаться с Системой, но радиоволны не проникали сквозь толщу, экранированную железными тюбингами.

— Что они собираются делать с Юго-Западным?

— Не знаю, — сердито ответила девушка.

— Все равно у них ничего не получится. Главный кибернетик говорил мне, что Система-1 неуязвима. Поражение одной, пусть даже очень крупной, машины не вызовет остановки всех остальных.

— Можно подумать, что Лизкина мама в этом понимает меньше ваших главных, — презрительно сказала девушка. — Она объясняла ребятам, я, правда, не поняла точно. Но повреждение Юго-Западной вызовет сбой в работе.

— Что, ее взрывать собираетесь?

— Да не взрывать, а занять. И так занять, чтобы она ни о чем другом думать не могла.

— Детский лепет! — сердито сказал инспектор. — Можно подумать, эта женщина не знает, что на всех основных цепях стоят логические предохранители. Система-1 никогда не решает отдельно взятые задачи, а только все в комплексе.

— Сам увидишь, — с уверенностью сказала Марина. — А ребята тем временем приберут к рукам Информационный центр и обратятся с воззванием ко всему населению планеты. И объяснят людям, до чего они докатились со всей своей машинерией…

— Глупости все это, — убежденно заявил Андрон. — То, что они собираются сделать, — не что иное, как революция. А революции не делаются кучкой молокососов. Революционные идеи должны созреть в сознании масс.

— Ты шпаришь прямо как по учебнику, — рассмеялась она. — Но учебники пишутся самой жизнью.

— Пишите, — устало сказал Гурилин. — О черт, голова-то как раскалывается. Ты не знаешь, чем это они меня стукнули?

— Шукером, — просто сказала она. — Чем еще ваши сосиски всех нас долбают?

— Так это парализующий луч? — удивился Андрон. — Кто это, интересно, додумался снимать его с патрульных?

— Тот же, кто додумался их уводить, — с гордостью сообщила Марина, — наш Сашуля.

— И что он с ними теперь будет делать?

— Как что? — удивилась она. — Ребята на них седла приделали, штурвальчики наверх вывели и гоняют теперь похлеще, чем на мотоциклах.

— Вы сумасшедшие! — воскликнул Андрон. — Это же очень опасно!

В дверях показался Толяра.

— Лежит гад? — осведомился он с видимым удовлетворением.

— Ребята уже ушли? — спросила Марина.

— А как же? — хмуро ответил он. — Все поскакали. А я тут по милости этого… — Проверив узлы на руках и ногах инспектора, он резко обернулся к Марине: — Ты ослабила? Жалеешь гада?!. — Он взмахнул тяжелым чулком. Девушка вскрикнула и прикрылась рукой.

— Не смей ее трогать! — крикнул Гурилин, порываясь встать.

В дверь просунулась кудлатая голова Шэра.

— Ты чего здесь хипиш наводишь? — осведомился он.

— А вы не суйтесь, а то и у вас наведу! — рявкнул Толяра.

Дверь захлопнулась. Когда Толяра решил продолжить разговор, негромкой трелью зазвонил интерком, сделанный в виде небольшого брелка. Он находился в заднем кармане Толяриных брюк. Тот вынул брелок и с интересом осмотрел.

— Ну и штучка — в первый раз такую вижу.

— Это меня, — сказал инспектор.

— Ясное дело, что тебя. Он уже битых три часа трезвонит. А вот я его сейчас об твою головешку — хрясть!

— Подожди! — крикнула Марина. — Может, это что-то важное.

— Что — важное? Кому — важное? Ему — важное?

— Давай послушаем.

— А вдруг нас засекут?

— Мой интерком бесконтрольный, — заверил инспектор. — У меня ведь количество разговоров не регламентируется. Я обещаю, что ни с кем разговаривать не буду, только выслушаю. Просто поднесите его к моему уху. И учтите, что по маловажным вещам мне не звонят.

Немного поколебавшись, парень поднес брелок и предупредил:

— Если скажешь хоть слово…

— Нажми желтую кнопку, — ответил Гурилин.

На миниатюрном экране появилось лицо Глории.

— Это безобразие, Ан, — с возмущением сказала она, — сколько тебя можно искать? Я уже весь город на ноги подняла. Я связалась с исправительным домом, где содержался Краммер. Знаешь, где он находится? В Пицунде. Это квадрат Эм-Эйч-111.

Андрон кивнул.

— Ой, как тебя плохо видно. Ты бы хоть телефон держал подальше… Я устроила всему персоналу очные ставки, а главврачу — допрос «третьей степени» и выяснила, что этого донжуана выпустили оттуда со скрипом. Точнее, он сам оттуда бежал. Одиннадцатого апреля. А на следующий день туда заявилась его мамаша и, не знаю уж, какими правдами-неправдами убедила их выпустить сыночка под честное слово. И ему подписали освобождение этим же одиннадцатым числом. А в его документах вторая единица переправлена на четверку, а римская «четыре» сделана пятеркой. Очень остроумным способом. Переднюю палочку вытянули, так что это просто получилось как черта. И получилось, что вышел он на свободу четырнадцатого мая. Но теперь я не знаю, что делать со всеми данными. Сейчас ведь судебное разбирательство длится считанные минуты. Эксперимент начался. А за ним ничего серьезного не числится. Его могут выпустить с минуты на минуту.

— Задержи его, Глория! — воскликнул Андрон. — Под каким угодно предлогом!

Толяра отдернул брелок и влепил инспектору звонкую пощечину:

— Я ведь предупреждал тебя — не отвечай.

— Какая же ты все же сволочь! — Бросилась к нему Марина. — Убирайся отсюда, ты слышишь? Не трогай его!..

— Ага! — довольно ухмыльнулся Толяра. — А я-то думал, и чего это наша марсианочка с этим типом так носится? А у них тут, оказывается, шуры-муры пошли…

Его большой слюнявый рот был растянут в улыбке, но глаза смотрели на девушку холодно и презрительно. Рука его начала медленно подниматься.

— Не прикасайся ко мне! — дрожа от страха, закричала девушка. — Не прикасайся!..

— Ах какие мы гордые!.. — засмеялся Толяра и схватил ее раскрытой пятерней за лицо. — Ах какие мы недотроги!..

Резким движением он отшвырнул ее в сторону и склонился над Гурилиным, который глядел на него с бессильной ненавистью.

— Мало тебе своей Бигги, да? — спросил Толяра, с силой ударив его по щеке. — На мою позарился? — Еще одна пощечина. — По сладенькому соскучился? — Третья. — Я-а т-тебе покажу, фейсом-об… — он занес руку для следующего удара.

Гурилин невольно зажмурился. Однако удара не последовало. Лишь послышался звук грузно осевшего тела. Инспектор открыл глаза. Перед ним, виновато потупив взор, стояла вся зареванная Марина, теребя в руках увесистый предмет, обернутый в платочек.

Он улыбнулся. Она засмеялась сквозь слезы и, упав на колени у изголовья, принялась целовать его бледное, изможденное лицо.

— Дверь… — шепнул он.

— Что?

— Дверь на крючок. И развяжи мне руки.

Она затрясла головой:

— Нет, нельзя… Ты должен лежать.

— Хватит, — твердо сказал инспектор. — Уже належался. Пора заниматься делом.

Перед уходом инспектор похлопал по плечу Толяру, который лежал на кушетке, связанный по рукам и ногам, и что-то мычал сквозь кляп.

— Постарайся не задохнуться, дружок, — сказал Андрон. — Я скоро вернусь, и мы с тобой доиграем эту древнюю и мудрую английскую игру…

— Тс-ссс! — Марина, выглянув в дверь, махнула рукой. — Они сидят у главной лестницы. Мы пойдем тоннелем.

— Там же поезда…

— Нет. Рядом боковая ветка. По ней ничего не ходит. Здесь ходьбы с полкилометра. А потом — наверх.

— Разве выход не закрыт воротами?

— Закрыт, конечно. Просто там, сбоку, есть одна дверка…

Они шли по шпалам, освещая путь карманным фонариком. Бледный луч света плясал на ржавых, будто покрытых мхом сводах. Сверху капала вода, лужи хлюпали под ногами.

— Так ты говоришь, ребята не планировали взрыва в центре города?

— Конечно, нет. Эта Бигги пообещала поискать Лизку по своим каналам. Она — заправила всего Верхнего Города. А взамен она попросила одну-две клюги. Зачем — не знаю.

— Не надо было твоим изобретателям залезать в машинные потроха, — хмуро сказал Гурилин. — Не их это ума дело. Там ведь стоят антигравитационные двигатели. Мало ли что… И шукеры с ними напрямую связаны… Там же бозонная камера, там частицы в слабо связанном состоянии… А вы ее — рисовальной бумагой… Ну? Что ты остановилась?

Марина вдруг уселась прямо на рельсу и горько заплакала.

— Я — предательница! — причитала она. — Подлая предательница. Всех, всех предала. И ребят. И деда…

— Ну, полно, полно, а дед-то тут при чем? — утешал ее Андрон, присев рядом.

— Он сказал, что, если завтра утром стройка не будет остановлена, он бросится прямо под машину. Пошел в общественную приемную Системы и так прямо и заявил.

Гурилин вздохнул. С тех пор как Служба социального здоровья стала работать под эгидой Системы-1, таких приемных было открыто великое множество. Их посещали толпы наивных людей, которые подавали свои предложения по улучшению жизни общества. Считалось, что Система-1 сама отберет наилучшие и воплотит их в жизнь. Однако единственным положительным эффектом от внедрения приемных было снижение потока писем с подобными предложениями в центральные органы управления.

— Постараемся спасти Егора Христофоровича, — сказал он, не представляя себе, как это можно сделать.

— Так ведь не он один там будет. Все наши. Да еще все «коренные», кого сможем собрать. Истфак соберется, весь факультет архитектуры…

— Вы думаете, это остановит машину?

— Но ведь если она увидит, что столько людей против, да еще Юго-Западная перестанет работать… Ведь должно же быть в ней заложено какое-то уважение к человеку! Ведь есть же законы робототехники, по которым ни один робот не имеет права причинить вреда человеку!

— Нет таких законов, милая моя девочка, — терпеливо втолковывал ей Андрон. — Насилие над личностью — это моральная категория. Она свойственна только человеческому сознанию. И в разное время эти категории менялись. В древней Спарте воровство было в порядке вещей, но пойманных воров убивали. Убийство слабых детей тоже там практиковалось. В древней Скандинавии убийства, грабеж и разбой были обычным делом. На Востоке некогда купля и продажа женщин были заурядным явлением. И лишь с ростом общественного самосознания человечество заклеймило все эти пороки. Но для Системы-1 какие-либо нравственные категории попросту не существуют. Она обеспечивает движение транспорта. Лишь для этого она была создана и прекрасно с этим справлялась. А мы навесили на нее решение наших проблем…

— Тише!.. — прошептала Марина, вся напрягшись. — Дрожит!

— Кто дрожит? — не понял Андрон.

— Рельса дрожит…

Теперь и он ощутил слабую вибрацию. В отдалении послышался слабый звук.

— Может быть, поезд? — встревожился он.

— Нет, поезда здесь не ходят… — ответила Марина. И вдруг вздрогнула. — Дрезина! У них же есть дрезина!..

Они бросились бежать. Гул все нарастал. Вдали показались блики света.

— Скорее! Наверх! — крикнула девушка. — Здесь перрон.

Он вскочил наверх и протянул ей руку, помогая забраться. В ту же минуту фары осветили ее и пустынная станция наполнилась заливистым свистом и радостными криками:

— Вот они, голубчики!.. Удрать хотели!.. Вот я т-тя щас фейсом-об-рельс!..

Схватив Андрона за руку, Марина перебежала платформу и укрылась в закутке на противоположной стороне.

Преследователи бросились к эскалаторам. Топот их ног, ругань и смех громовым эхом отзывались под сводами безжизненной станции.

— Ну, все, — шепнула Марина, переведя дух. — Теперь — наверх.

— Куда?

— Там дальше есть решетка, а за ней — вентиляционная труба. С лесенкой… Я не лазила, но Никодимыч ходил, говорит — пролезть можно.

«Лесенка» оказалась проржавевшими скобами, но труба действительно была. И пролезть по ней было возможно, если только хорошенько втянуть живот. Они карабкались вверх, все выше и выше, насквозь продуваемые гулким студеным ветром. Останавливались на минутку-другую, чтобы передохнуть, прижать к губам, к прохладным щекам кровоточащие ладони — и лезть снова.

И неожиданно, как все кошмарные сны, кончился и этот кошмар — они лежат на полу, на грубом, неровно замазанном бетонном полу неглубокого колодца, над которым искрится звездами ночное небо. И можно отдышаться, и прижаться лбом к сладостной прохладе бетона, и говорить…

— Ты не обиделся на меня? — шепчет Марина.

— За что?

— Так… За то, что флаер твой угнала. Да еще и синяк наставила.

— Сама угнала?

— Нет. Мальчишкам шепнула по телефону. Они и помогли.

— Ну и правильно сделала. И синяк правильно нарисовала. На самом нужном и видном месте.

Она прыснула:

— Какой ты смешной!.. Ну, что? Будем выбираться? Подсадишь?

— Нет, я первый.

Она хмыкнула:

— Куда тебе, инвалиду! А ну, сцепи руки и стой смирно!

Вскоре снаружи послышался ее громкий шепот:

— Давай сюда!.. Здесь никого нет!..

Подпрыгнув, он достал карниз и, подтянувшись, забросил на него колено, рывком перекинул тело. Колодец был окружен высокой чугунной решеткой, в которой имелась небольшая полуоткрытая дверь.

— Марина! Где ты? — позвал он. Ответом ему было молчание.

Андрон выбежал наружу и замер на месте.

Девушка стояла поодаль от него, освещенная широким лучом света, который бил из тяжелого лоснящегося брюха зависшей над ней клюги.

Переулок наполнял унылый, монотонный голос:

— Человек! Стоять! Вы задержаны…

Глава четырнадцатая

ЛЮДИ И МАШИНЫ

Когда Синтия Лайменс вошла в комнату, Таня и Гриша сидели в уголке, на одной табуретке, нахохлившиеся, не по-детски серьезные. Они с надеждой посмотрели на нее.

— Не знаю, — призналась женщина, — ничего не знаю. Машина приняла ваш вопрос. А это уже много.

— А она могла и не принять? — с вызовом спросил Гриша.

— А как же? Машины любят корректное обращение.

Оба засмеялись.

— Может быть, еще расшаркиваться перед ней прикажете? — фыркнула Таня. — «Многоуважаемая госпожа машина…»

— Ну, этого она, пожалуй, не поймет, а вот некорректно поставленную задачу вернет с уничтожающей рецензией. Сколько на этом наших кандидатов погорело…

— Тетя Синти, — с тревогой спросил Гриша, — а вдруг она и наш вопрос…

— Может быть, — призналась она. — Обычно перед ней таких абстрактных вопросов не ставят. Но память об этом вопросе у ней останется. И все свои последующие действия она будет согласовывать с этим пунктом. Понимаете, раньше все ее действия выполнялись с точки зрения экономической целесообразности. Она рубила леса в местах, близких от деревообрабатывающих комплексов, сажала их в местах, нуждающихся в кислороде, строила металлургические комбинаты поблизости от рудников, белковые заводы в местах скопления рыбы и водорослей. Все было подчинено только выгоде. Причем выгоде для человечества. Теперь же мы с вами ввели в нее требования нравственной целесообразности, потребовали оценить свои действия с моральной стороны. И тут она должна призадуматься. Понимаешь?

Мальчик встрепенулся и захлопал слипающимися глазами.

— Да… в общем я… Мы пойдем, да? — Он толкнул Таню локтем.

— Куда это вы пойдете?

— Нам надо еще в пикетах стоять, правда, Таньш?

Вместо ответа девочка сонно застонала.

— Хорошо, — согласилась Синтия. — Вы обязательно пойдете, только через полчаса. А пока идите в мою комнату, прилягте и отдохните.

Она властно завела их, сонных и упирающихся, в комнату, уложила на диванчик и погасила свет. Когда спустя несколько минут она принесла им свой плед, они уже сладко спали. Синтия укрыла их и еще несколько минут стояла рядом, ласково убрав с девичьего лба спутанную прядь русых волос. Слезы текли из ее глаз, рука дрожала, она кусала губы, чтобы не разрыдаться в голос. И выбежала наружу, услышав короткий мерный зуммер, возвещавший дежурным, что нагрузка на основные логические блоки резко возросла. Требовалось вводить запасные подстанции.

— Пошла, пошла родимая! — весело закричал маленький Веня Корольков, которого для солидности и с легкой иронией прозвали Никодимычем. Провожая свернувший в сторону от основной магистрали поезд с платформами, груженными песком, он сорвал шапку и резко подбросил ее вверх, сопровождая это громким разбойничьим посвистом.

Он знал, что сделал большое и нужное дело, хотя и не представлял себе, для чего именно потребовалось переводить на другой путь груженый поезд.

Состав не достиг нужной станции. Приемники остались пустыми. Захваты работали вхолостую. Первое звено завода-автомата по производству полупроводников осталось без работы. Завод подал информацию в ближайший центр об остановке конвейера. Вся Восточная-Главная бросила силы на поиски пропавшего поезда и компенсацию недостачи исходного сырья.

Маленькая эскадрилья из семи патрульных аппаратов легко воспарила в небо и полетела, лавируя между высотными зданиями.

Над городом вставало солнце. Его первые лучи ударили в низко нависшие далекие багровые тучи и, казалось, придали синему небу особую яркость и глубину. В загорающемся рассвете медленно гасли звезды. Саша Минасов скинул с голову рубашку и тряхнул головой, огибая угол Дворца Счастья. При этом он не обратил внимания на блеснувший неподалеку фиолетовый глазок телекамеры. Информация поступила в вычислительный центр. Служба розыска отреагировала немедленно.

На пустыре горели костры. Весело потрескивали сухие сучья, обломки досок, с треском взлетали ввысь и гасли пучки искр. У костров сидели люди. И жались поближе друг к другу и к уютному, живому теплу. Они вовсе не потому, что им было холодно, хотя утренний майский ветерок и забирался под одежды. Многие из этих людей были совершенно незнакомы друг другу, однако чувствовали они небывалую общность, и близость, и единение душ и сердец. Они пели старые и добрые песни. Вспомнили и «Арбат, мой Арбат…», и «Комсомольскую площадь», и «Друга я никогда не забуду…» и читали стихи у огня. Их было несколько сотен. Но с ближайших станций монорельса сходили все новые и новые толпы людей, разбивали палатки, зажигали костры, вооружались кистями и красками и писали все новые и новые лозунги, которые не смогли бы оставить равнодушными ни одного человека.

Одинокий старик медленно бродил между кострами, слушал песни, грустно улыбаясь чему-то своему.

— Здрррась, дядя Жор! — рявкнула молодежная компания, расположившаяся у стены ветхого строения, которое видело и Петра, и Суворова и Наполеона пережило, а теперь стояло первым в списке сносящихся.

— Здравствуйте, дети, — ответил историк. — А что моя-то Маришка, не с вами?

Замялись, переглянулись.

— Нет, она в оргкомитете задержалась, — смело заявила Ирина. — Она попозже придет.

— Видите, какую мы вам армию собрали! — вступил в разговор юноша, которого звали Эриком. — Весь цвет российского студенчества!

— Да… — сказал Неходов. — Не думал я, что столько народу придет. Думал, признаться, только «коренные» соберутся. И то старики да бабки. А ведь это что значит? Это значит, что помнят люди. И не Москву, что с ней, с белокаменной, сделается, стояла она, стоит и стоять будет, горела, рушилась и еще краше вырастала. Человечность свою люди вспомнили! Душа народная в них пробудилась. И краса эта душевная в каждом из вас. Вновь сплотила, соединила всех нас Москва-матушка! И за то ей всенародное спасибо!.. — лепетал сквозь слезы старик, обнимая и целуя кого попало. А за спиной его занимался рассвет. И розовато-сапфировые нежные краски где-то вдалеке вспарывали резкие проблески электросварки и изжелта-белое плазменное пламя, стелющееся по самой земле.

Стройка приближалась со скоростью семьдесят метров в час…

— Слушай! — сказал Генка, когда они опустили клюги на крышу кустового информационно-вычислительного центра. — Я вот что боюсь: а они нас не обвинят потом в порче государственной собственности?

— Мы и так ее вон сколько попортили, — усмехнулся Саша. — Целых семь штук. Ничего, дело закончим, поставим шукеры на место — и ищи ветра в поле. Валите все на меня.

— А мы тебя одного не оставим, — сказал Михоня. — Если отвечать, то всем и за все сразу. А о казенном добре им надо было думать раньше, когда город под нож пускали. Ну что там?

— Готово! — крышка люка со звоном откинулась.

— Значит, так, ребята, — предупреждал их Саша, когда они пробирались по чердаку. — Никакие кнопки не нажимайте. Мы не ломать пришли. Мы пришли спрашивать…

Ребята засмеялись.

— Вот она нам весь курс начерталки и сопромата вычислит…

Двенадцать патрульных аппаратов стремительно приближались к зданию КИВЦа. Телекамеры, установленные на лестницах, информировали Систему-1, что преступники проникли в самое сердце координирующего узла.

Глава пятнадцатая

СВИДЕТЕЛИ И СУДЬИ

— Стоять, человек. Вы обязаны стоять, — приговаривала клюга. — Вы обвиняетесь в совершении общественно опасного деяния.

По опыту Гурилин знал, что когда аппарат начинает разглагольствовать, он вызвал подмогу и ожидает ее с минуты на минуту. Мысль лихорадочно металась в поисках выхода. Броситься на помощь девушке значило быть немедленно пораженным парализующим лучом. Второго удара он бы не пережил. Отвлечь внимание клюги на себя? Но аппарат способен одновременно держать в поле зрения трех-четырех человек и в случае необходимости принудить их к повиновению.

В этот момент послышался топот ног и из-за угла показались их преследователи.

— Попалась! Попалась, маська-мышка! — заорал Толяра, увидев Марину. И пробежал еще несколько шагов, пока не остановился, ослепленный светом фар.

— Стоять! — приказала клюга. — Человеки! Стоять! Вы обвиняетесь в совершении общественно опас…

— …твою-бога-душу… — Толяра вскинул пистолет. — Я т-тебе д-дам д-деян-ния. — В ночи загремели выстрелы.

Клюга двинулась к ним. В ту же секунду сверкнула вспышка мертвенно-белого света и окрестности потряс гулкий взрыв. Ощутив направленное физическое воздействие, аппарат послушно самоликвидировался.

— Ну поднимись же… привстань на секундочку… — стонала Марина, пытаясь выбраться из-под его тяжелого, внезапно обмякшего тела. Вылезла. Перевернула на спину, вгляделась в лицо. — Ты живой? Миленький, ты живой?!.

Он с трудом открыл глаза и вяло пробормотал:

— Пока…

Она вздохнула с облегчением:

— Ой, какой же ты глупый!.. Слушай, эта штука так страшно взорвалась…

— Плюс на минус… — сказал он, садясь.

— Что? Ой, у тебя, кажется, опять рана на голове открылась.

— Голова — это пустяк, — сказал он, пытаясь расстегнуть сорочку. — Посмотри, что у меня на спине.

Она помогла ему снять пиджак и рубашку и тихо вскрикнула.

— Ну что там?

— Там что-то вроде масла. И… какая-то железка торчит…

— Расстегни молнию на подкладке… до конца дергай, сильнее. Аэрозолем обработаешь рану, потом наложишь пластырь, сверху еще один. Приготовила?..

— Да.

— Дергай железку… Сильнее…

— Не выходит… она скользит…

— Зубами дергай… — Он зарычал от боли, поражаясь, до какой же степени громким может быть скрежет собственных зубов.

Отдышавшись он сказал:

— Теперь доставай ампулы. Две красные положи на левую руку, одну желтую прилепи под сердце, еще одну на правый висок… А теперь достань две такие большие таблетки…

Он почувствовал тепловатую кислоту на языке, медленно расползавшуюся по нёбу. С трудом, через силу заставил себя тщательно разжевать таблетки.

Силы возвращались к нему быстро, гигантскими скачками, переполняли грудь, дыхание стало глубоким и резким, вены напряглись от потока крови, сердце гулко колотилось, с трудом вынося невиданный режим работы.

— Слушай меня внимательно, — говорил он ей, быстро шагая по мостовой. — Засеки время. Допинг действует не больше часа. Ровно через пятьдесят минут сломай этот брелок, а если помощь запоздает, вкатаешь мне еще одну ампулу. Даст бог, мой насос ее выдержит.

Они перешли на движущуюся мостовую, и через три минуты перед их глазами открылась сверкающая громада Дворца Правосудия.

Лежавшие на крыше вычислительного центра клюги работали. Но ни одна из похищенных клюг не теряла связи с другими аппаратами, и хотя в силу изменений программы они не могли сообщить о своем местонахождении, однако каждая из них сразу же уловила изменение в основной программе и соответствующим образом перепрограммировалась. Таким образом, механическое воздействие на их корпусы немедленно стало смертельно опасным для похитителя.

Но здоровый рослый Митяй, дежуривший на крыше вычислительного центра, не знал всей этой хитрой механики. И когда над ним зависли толстобрюхие машины и на все голоса загундосили свое: «Человек! Стоять!» — вскинул обрез, который с гордостью носил под курткой.

Первая клюга, взорвавшись после получения заряда из мелко нарубленного провода, поразила своими осколками вторую, та — третью, и вскоре вся крыша здания превратилась в пылающий ад.

Дворец Правосудия, несмотря на ранний час, было полон. Эксперимент по применению электронного судейства продолжался. Из длинной вереницы молодых людей, ожидавших разбирательства, Андрон выдернул Краммера и потащил к лифту, не обращая внимания на возгласы и недоуменные взгляды сослуживцев. К нему поспешил возмущенный заместитель председателя Верховного Суда.

— Стыдитесь, инспектор! — с глубоким возмущением произнес он. — Мало того что вы оскорбили депутатов муниципалитета, набезобразничали в Музее истории…

— Минуточку, — прервал его Гурилин. — Вы сказали «набезобразничали»…

— Лично я квалифицировал бы ваше поведение как хулиганское.

— Значит, меня не разыскивают по обвинению в убийстве бедняги Шенбрунна?

— Насколько мне известно, электронная система квалифицировала это как несчастный случай, не связанный с производством…

Гурилин расхохотался.

— Значит, я все еще инспектор юстиции?

— Да, но только до восьми часов утра. Потом вы пойдете под суд. Видите, какая здесь очередь преступников?

— И я еще пользуюсь правами государственного обвинителя?

— Я повторю, до восьми…

— Прекрасно, — заявил Гурилин, — тогда я забираю этого молодого человека на доследование и собираюсь через двадцать минут передать его дело в суд. Допрашивать его я буду в своем кабинете. Можете вести контроль по внутренним камерам.

Они с Мариной втолкнули Краммера в лифт, провожаемые изумленными взглядами сотрудников.

— Безобразие! — возмутился Верховный Судья. — Разве можно появляться в храме юстиции в таком виде?..

Вид полуобнаженного инспектора, с окровавленной повязкой на голове, с телом, усеянным пластырем и нашлепками биостимуляторов, и в самом деле был ужасен.

Усадив Краммера в кресло, Гурилин сел напротив и несколько секунд изучал его хмурое лицо, растерянный бегающий взгляд. Затем он спросил:

— Скажите, Краммер, вы когда-нибудь задумывались над тем, отчего наше общество столь гуманно к преступникам? Почему вас перевоспитывают в курортных зонах, читают лекции, беседуют с вами, пытаются убедить в необходимости соблюдения правил человеческого общежития?..

Ничего не ответив, тот пожал плечами.

— Многие думают, что в этом воплощена слабость нашего общества, — продолжал инспектор. — А между тем здесь особенно убедительно проявляется его сила. Мы ценим человеческую личность как уникальное явление природы. Дорожа каждым человеком, мы пытаемся вернуть вас к нормальной жизни, сделать полноценными членами нашего общества. И поэтому крайняя мера наказания в судейской практике применяется очень редко. Лишь к самым подлым и отъявленным злодеям, которые уверены в своем праве попирать человеческие законы, убивать и калечить людей. Эта мера — Абсолютная изоляция. Мало кто знает, что это такое. Считается, чем меньше знают о негативных сторонах нашей жизни, тем лучше. Но это не так. Абсолютная изоляция личности — это не смертная казнь, не пожизненное заключение в одиночке. Это — когда общество, признавшись в своей неспособности излечить человека и опасаясь содержать его среди людей, лишает его дееспособности…

Инспектор ненадолго задумался и продолжал:

— Я всего лишь раз присутствовал при этой процедуре, и она на всю жизнь врезалась в мою память. Во время сна преступнику, подлому убийце, ввели лекарство. И перевезли в другое отделение. Там его раздели и положили в ванну с физиологическим раствором. Подключили питание, кислород и… ушли. А он остался. Он не спал. Он не будет спать еще сотню, другую, третью лет, не в силах пошевелить и пальцем и следя за всем происходящим полными слез глазами, пока потомки вновь не разбудят его и не призовут на суд. И уж они будут решать, достоин этот человек жизни среди людей или и дальше должен находиться в состоянии, подобном параличу…

— Для чего вы мне это рассказываете? — вскричал Краммер.

— Для того, чтобы ты понял, до какой степени близко находишься от анабиозной ванны. На тебе висят два убийства, и спасти тебя может только полная откровенность. Ты готов отвечать мне? Помни, каждое твое слово записывает и анализирует электронный судья. Холодный и беспристрастный. И ему решать — какому наказанию тебя подвергнуть. Итак, первый вопрос: для чего, когда и при каких обстоятельствах была убита Эльза Лайменс?

— Я ее не убивал… Она сама…

— Расскажи подробнее.

— Она… они… — Он бросил взгляд на Марину. — Они в тот день удрали от нас…

— В какой день?

— Третьего марта. А потом нагрянули ищейки…

— И вы сочли, что эти девочки вас выдали?

Он кивнул.

— Дальше. Как лицо Эльзы попало на пленку?

— Бигги засняла их в начале репетиции, для пробы. А когда мы отделались от ищеек, она сказала, что при помощи монтажа ее можно хорошенько наказать.

— И вы смонтировали эти кадры и пустили по городу?

— Нет, в день вечеринки мы вызвали ее из дому и показали ей… Она очень испугалась… И стала просить… Угрожала даже!

— Чем же это, интересно, могла она вам угрожать?

— Пойти и заложить Бигги.

Инспектор взглянул на Марину. Она кивнула головой:

— Она не хотела, чтобы мы с нею связывались. За это Саша и дал ей по шее.

— Что же произошло после того, как она пробовала вам угрожать?

— Мы посадили ее в турбо.

— Это случилось одиннадцатого марта? Когда ты удрал из своего санатория. Тебя вытащили специально для того, чтобы ты выманил ее?

— Да. — Это прозвучало еле слышно.

— И вы погнались за ней? И встретили Шенбрунна?

— Не знаю, какую-то тетку. Она здорово дралась. Но Толяра огрел ее чулком, и она…

— Толяра был из вашей компании?

— Конечно.

— Вы доставили ее на берег моря, где связали ей ноги красным шнурком, где, черт возьми, вы его взяли?

— Она носила его в волосах, — прошептала Марина. — Точно такой же, как и Саша…

— Понятно. — Инспектор нервно взглянул на часы.

— Мы не хотели ее убивать! — запричитал Краммер. — Мы привезли ее на яхту и хотели допросить, а она сама перегнулась и…

— И тогда вы решили начать шантажировать ее мать.

— Это не я. Это Бигги. Она хотела чего-то получить от девчонкиной матери.

— И потому велела тебе с ней познакомиться?

— Да… — еле слышно прошептал Краммер.

— А теперь… — Инспектор схватил Краммера за грудки и встряхнул. — Теперь ты скажешь мне, кто такая эта Бигги…

— Нет!

— Ты скажешь мне, кто прячется под этим именем, иначе я вытрясу из тебя всю душу…

«Драка в помещении № 1178» — определили бесстрастные датчики. На схеме города зажглась крохотная красная точка.

В разгаре допроса Гурилин не обратил внимания на то, что погасли контрольные экраны. Потемнело в комнате. Зажглось аварийное освещение. Оконная рама отъехала в сторону, и на подоконнике показался стройный силуэт в серебристом плаще.

— Отпусти его немедленно, слышишь?

Инспектор обернулся и остолбенел.

— Тетя Бигги… — пролепетала Марина.

КИВЦ горел. Взрыв, прогремевший на крыше, охватил почти все аппараты, и они, превратившись в комья бушующей плазмы, обрушились сквозь крышу во внутренние помещения центра, разгромили, раздавили, расплавили миллионы полупроводников и микросхем, разрушили тончайшие электронные логические связи. Главный кабель отошел от защиты. На ближайшей энергетической подстанции выбило масленники…

Завод-автомат не произвел вовремя необходимые детали. Из-за этого строительные роботы, которые должны были отправляться на профилактику, остались на своих местах и, выработав свой ресурс, остановились.

Почти половина вычислительных машин Системы-1 работали, пытаясь перевести в математические символы, выразить в электрических сигналах такие нелегкие понятия, как «память», «прошлое», «прогресс»…

Скорость проходки понизилась. Но оставалась достаточно высокой для того, чтобы к утру смести с лица земли весь старый город…

— Вы сошли с ума! — кричал прораб, подбегая к людям, сидевшим на земле. — Вы все сошли с ума!

— Скажите это в камеру, — попросил его юноша, протянув «удочку», — скажите это миллиардам людей, которые смотрят на вас с экранов.

— Пожалуйста! — заявил прораб. — Я з-заа-являю, что эт-то п-полное безумие — так вот с-сидеть перед стройкой! Она не остановится!

— Так остановите же ее!

— Мы не можем это сделать! Там же работают автоматы! Автоматы! Отключить их мы не в состоянии… Вставайте!.. Ну вставайте же!.. — Он бегал и тормошил, пытался поднять людей, которые упрямо сидели и сидели, прижавшись плечами, и поднимали высоко над головами плакаты, призывавшие остановить механический кошмар, оглянуться, увидеть и оценить то, что бездушные чинуши собрались уничтожить, не считаясь ни со здравым смыслом, ни с мнением целого народа. Плакаты эти призывали к человечности, напоминали о любви к Родине, призывали сохранить памятники истории для грядущих поколений.

Плакаты эти могли бы растрогать и переубедить любого человека.

Но на противоположном конце пустыря, там, где медленно ползли скреперы, расплавляя все на своем пути, где громадной алчной пастью над древней столицей разинулась мрачная труба и движущиеся печи формовали все новые и новые блоки, — там людей не было.

Стройка приближалась.

Она сошла вниз, неотразимо элегантная, уверенная в себе. Бледность ее лица особенно подчеркивал пышный парик, который при разном освещении отливал то тусклой медью, то зеленью бронзы. И приказала:

— А ну-ка, в угол оба! Живо! И не вздумай сопротивляться, милый. Твое прочное титановое сердце не сможет выдержать нажатия этой маленькой кнопки — в пальцах ее сверкал изумрудный глазок лазерного пистолета.

— Сандра… — растерянно пробормотал инспектор, — что ты можешь иметь общего с ними?..

Из гурилинского турболета, причалившего у окна, выскочили рыжеволосый парень и еще один верзила, в котором инспектор узнал бармена из мушкетерского кабачка.

— С ними? — переспросила Сандра. — А чем они хуже тебя? Они-то, во всяком случае, живые люди с нормальными человеческими сердцами. И напрасно вы доверились ему, юная леди. — Она иронически взглянула на Марину. — У этого человека в груди от рождения бьется холодное титановое сердце. Оно не умеет любить, оно не знает нежности и недоступно ласке. В один прекрасный день я вознамерилась отомстить ему. Я стала зарабатывать на том, против чего он боролся. А он был слеп. Я стала одной из богатейших женщин планеты. У меня есть яхты, самолеты, есть прекрасные дворцы, веселые друзья и покорные слуги. А он, бедняга, думал, что я сожительствую с ним из боязни потерять жалкую комнатенку. Нет, муженек, пока я жила в ней, у меня оставалась прекрасная возможность быть в курсе всех твоих дел. Я запеленговала твои радиопереговоры с Системой и вскоре сама стала госпожой Бигги Хантер. Теперь я Большой Охотник, и мне это прозвище подходит больше, чем тебе. Ты давно уже у нас на крючке. Твой турболет исправно сообщал нам, где ты находишься и чем занимаешься. И если дело касалось нас, мы живо заметали следы, если же нет, то пытались извлечь из этого пользу. Твой телефон служил тому же.

— Боже мой… — пробормотал инспектор, — какая же ты все-таки дрянь…

— Ты скоро? — осведомился Хайнц. Они уложили блаженствующего Краммера внутрь турболета и стояли рядом, готовые взлететь в любую секунду.

— Сейчас, — сказала Сандра, поднимая пистолет. — Я разрешу этим милым детям напоследок еще поворковать. Обнимитесь же, и пусть смерть настигнет вас в самое сладостное мгновение. Это будет не страшнее, чем удар электрического тока.

Прижавшись к Андрону, Марина подняла глаза и встретилась с взглядом теплым и нежным.

— Ты… ведь ты человек… это правда?

— Правда… — прошептал он.

И губы их слились в поцелуе, и время потеряло для них всякий смысл, а пространство — всякие границы. И при виде этого у Сандры что-то остро кольнуло в сердце. Глаза ее злобно сощурились, она вскинула лазер…

— Человеки! — произнес унылый голос над самым ее ухом. — Здесь произошло преступное деяние, именуемое дракой…

— Сволочь! — взвизгнула Сандра, подняла пистолет и нажала кнопку.

Клюга моментально отреагировала в соответствии с новой программой. Очевидно, она полагала, что делает это из самых гуманных побуждений.

— Дети… дети мои… — бормотал старик Неходов, перебираясь через людей, сидевших плотными рядами. Жар уже достигал их, нестерпимое пламя выбивало слезы из глаз, но они опускали упрямые головы и сидели, сидели, крепко сцепив руки.

— Не делайте этого, дети! — вскричал старик. — Ведь это — железо! Оно не понимает ни чувств, ни мыслей, не поймет ни смертей, ни страданий ваших!.. Будь же ты проклята!..

И сжав кулаки он бросился вперед, навстречу мерно надвигающемуся комплексу…

— Прости меня, — пробормотал Гурилин, поднимаясь с полу и помогая подняться Марине. В миг, когда сверкнула вспышка, он успел отбросить девушку в сторону, но сам попал под испепеляющий жар аннигиляции. Могучая двухтысячеградусная вспышка сожгла его одежду, расплавила кожный покров, и то, что предстало теперь взору потрясенной девушки, являло собой какую-то невероятную мешанину из никелированных плоскостей, проводов и интегральных схем, мешанину, в которой вздрагивало, вибрировало и шевелилось нечто красное и влажное.

— Я не обманул тебя, — продолжал Гурилин, отводя взгляд. — Я — человек. Я — Андрон. Я — урод, но человек. Я родился с искалеченным, безнадежно атрофированным телом, и то, что ты видишь вокруг него, — он провел рукой по металлическому каркасу ребер, — все это не больше, чем протез. Но в остальном я такой же человек, как и вы все, я так же, как и вы, могу любить, чувствовать и… — Голос его напрягся. — И ненавидеть…

Обойдя тлеющий пластик, инспектор подошел к оплавившемуся подоконнику и выглянул вниз.

— Вот и все, — резюмировал он. Подошел к экрану, задействовал резервный кабель и связался с Верховным Судьей.

— Я завершил расследование, — устало сказал он. — Мною установлено, что…

— Бог ты мой, инспектор, вы как всегда не вовремя, — возмутился судья. — Вы хоть включите телевизор, посмотрите, что в мире творится. Впервые за столько лет Информэйшн дает интересную передачу, вся планета у экранов, а вы… Да что и возьмешь с вашего брата — Андрона.

— Сейчас на ваших глазах совершилось преступление века! И оно продолжается! — говорил молодой человек за кадром. — Погиб один из старейших жителей нашего города, Егор Христофорович Неходов. Он бросился в огонь, желая остановить продвижение строительного комплекса, который с минуты на минуту уничтожит наш город. На ваших экранах вы видите людей, которые поклялись погибнуть, но оставаться на своих местах, там, где должен находиться каждый человек и гражданин…

— Деда… деда… — стонала Марина.

— Вызываю главного судебного исполнителя, — сказал Андрон.

На экране загорелась надпись:

СУДЕБНЫЙ ИСПОЛНИТЕЛЬ. ОСНОВАНИЯ К ВЫЗОВУ.

— Я, государственный обвинитель, инспектор юстиции Андрон Гурилин, вызываю в суд информационно-вычислительный комплекс Систему-1 по обвинению в служебных и уголовных преступлениях против населения планеты.

ВЫЗОВ ПРИНЯТ. ИЗЛОЖИТЕ СУТЬ ОБВИНЕНИЯ.

— На протяжении ряда лет Система-1 нарушала существующие законы, скрывала от расследования, не регистрировала и намеренно неправильно квалифицировала обнаруженные преступления.

Он сделал паузу, прислушался к гулкому биению сердца.

ПРОДОЛЖАЙТЕ.

— Таким образом, ряд опаснейших преступников избег наказания, что является нарушением основного принципа законности, по которому совершенное преступление неизбежно должно повлечь за собой наказание.

ПРОДОЛЖАЙТЕ.

— Не считаясь с принципами общечеловеческой нравственности, призывающими беречь память о прошлом, Система-1 приняла решение об уничтожении древнейших памятников человеческой культуры…

ПРОДОЛЖАЙТЕ.

— Несмотря на заявление гражданина по имени Неходов о том, что он даже ценой собственной жизни будет защищать город, Система-1 продолжала работы на транскосмической магистрали, не приняв необходимых мер предосторожности, что повлекло за собой гибель этого человека. Перехожу к обвинительному заключению.

ПРИНИМАЮ.

— Я обвиняю Систему-1 как юридическое лицо, наделенное властью и свободой воли, в нарушениях основных законов нашего общества, в служебных преступлениях, попустительстве преступникам и в прямом убийстве человека. Прошу определить степень виновности данного юридического лица…

Строго говоря, Система-1 не была юридическим лицом. И будь на ее месте человек, он всегда нашел бы способ выкрутиться, обвинить во всем вышестоящее начальство, заявить: «а я вот не знал» и «а мне никто не сказал…» Однако Система-1 мыслила логично. За долгие годы работы она привыкла считать себя единственной ответственной за все происходящее, она старалась честно исполнять свои задачи, и не ее вина была, что некоторые лица вложили в ее программу требования слегка приукрашивать отчетность и стремиться довести количество правонарушений до нуля. Она не знала иных средств к этому, кроме их сокрытия. Предъявленное обвинение бросило на одну чашу весов небольшое дополнение к программе, сделанное в прошлые годы, на другую же — основные заложенные в нее принципы работы по улучшению благосостояния общества. Сгоревший КИВЦ выполнял в ее громадном разветвленном организме роль предохранителя, сдерживающего ввод в действие резервных мощностей. Восточная ничем не могла помочь, так как изыскивала возможности для скорейшего ввода в строй завода-автомата. Юго-Западная вместо совета торпедировала логическую систему вопросом, который теснейшим образом увязывался с предъявленным обвинением.

С блеском исполнив около тринадцати с половиной квадрильонов логических операций в течение двадцати двух секунд, Система-1 объявила:

ВИНОВНА. ПО СТАТЬЯМ 143-198-226-545-13 УК и ПО СТАТЬЯМ 73-88-631-211 ПУНКТ А ГК.

— Объявить приговор, — потребовал инспектор, тяжело дыша.

АБСОЛЮТНАЯ ИЗОЛЯЦИЯ.

— Привести в исполнение!

И рухнул, потеряв сознание, распластался всем своим большим и тяжелым телом на полу, возле пульта, которому он отдал десять лет жизни и на котором вдруг начали мерно, один за другим гаснуть экраны.

Подбежав к нему, Марина попыталась привести его в чувство и вдруг, взглянув на часы, закричала:

— «Скорую»! «Скорую» сюда! Скорее! Помогите кто-нибудь!..

И стала нажимать кнопки, двигать тумблеры на пульте, колотила по нему кулаком, призывая:

— Помогите! «Скорую» вызовите! Ответьте!..

Пульт молчал. Свет погас. За ним отключилось и аварийное освещение. Во всем громадном здании Дворца и во всех окрестных зданиях, по всему району и по всем прочим районам, в городах-спутниках, на океанских плавучих островах — погас свет.

Песня лилась над Москвой, песня…

Они смеются, кричат что-то хором, подбрасывая вверх шапки. И бегают, и танцуют на замерзших машинах, еще хранящих зловещее тепло, и пишут на них всякие слова, как после победы над страшным и безжалостным врагом. Который, если разобраться, и не врагом был им вовсе, а другом.

Нет, Система-1 не умерла. Она просто замкнулась сама на себе, уснула на долгие столетия. И в глубоком сне по ее логическим цепям пробегают порой короткие остаточные электрические импульсы. На языке сухих математических символов она пытается дать ответ на вопрос, заданный двумя детьми, мирно спящими, свернувшись в клубок на старом скрипучем диванчике. И вопрос этот звучит так:

ДОСТИЖИМ ЛИ ПРОГРЕСС ЧЕЛОВЕЧЕСТВА, УТРАТИВШЕГО ПАМЯТЬ О ПРОШЛОМ?

Артур Конан Дойл

КАК БРИГАДИР УБИЛ ЛИСУ[7]

Во всем великом французском войске был только один офицер, к которому англичане из армии Веллингтона питали глубокую, ярую, неугасимую ненависть. Были среди французов грабители, насильники, заядлые игроки, дуэлянты и повесы. Все это можно простить, поскольку нетрудно было найти им подобных и среди англичан. Но один офицер из армии Массена совершил преступление невиданное, неслыханное, ужасное; не к ночи будь оно помянуто, разве только когда вторая бутылка развяжет языки. Весть об этом донеслась до Англии, и джентльмены из глухих ее уголков, которые мало что знали о войне, краснели от ярости, когда слышали об этом, а йомены из всех графств грозили в небо веснушчатыми кулаками и изрыгали проклятия. И кто бы вы думали совершил это ужасное деяние? Ну конечно же наш друг бригадир Этьен Жерар из Конфланского гусарского полка, лихой наездник, забияка, добрый малый, любимец дам и шести бригад легкой кавалерии.

Но самое удивительное, что этот храбрый и благородный человек совершил такой ужасный поступок и стал пользоваться самой дурной славой на Пиренейском полуострове, даже не подозревая, что повинен в преступлении, которое невозможно описать никакими словами. Он умер в преклонных годах и никогда в своей невозмутимой самоуверенности, которая украшала или, быть может, скорее портила его репутацию, даже не заподозрил, что многие тысячи англичан охотно повесили бы его собственными руками. Напротив, он числил это приключение среди прочих подвигов, которые прославили его на весь мир, не раз, посмеиваясь и любуясь собой, рассказывал о нем в кругу друзей, ловивших каждое его слово, в том скромном кафе, где между обедом и партией в домино он вспоминал, то со смехом, то со слезами, неповторимые наполеоновские времена, когда Франция, подобно ангелу гнева, вознеслась, прекрасная и ужасная, над трепещущей Европой.

Послушаем же этот рассказ из его собственных уст и попытаемся увидеть все его глазами.

— Да будет вам известно, друзья мои, — начал он, — что в конце тысяча восемьсот десятого года мы с Массена и всеми остальными теснили Веллингтона, надеясь сбросить его самого и его армию в Тахо. Но еще в двадцати пяти милях от Лиссабона мы обнаружили, что нас обманули: этот англичанин построил мощную линию укреплений на том месте, которое называется Торрес Ведрас, и даже мы не в силах были ее прорвать! Она протянулась через весь полуостров, а мы были так далеко от родины, что не рисковали повернуть назад, так как еще при Бусако поняли, что война с этим народом совсем не детская игра. Что нам оставалось, кроме как остановиться перед этими укреплениями и блокировать их всеми силами? Мы проторчали там полгода в невыносимых условиях, и Массена потом говорил, что совершенно поседел за это время. Что касается меня, то я не очень тревожился, меня заботили только кони, которым нужно было отдохнуть и подкормиться на зеленых пастбищах. А мы пили местное вино и веселились, как только могли. Была у меня одна знакомая в Сантарене… но нет, молчок! Благородный человек обязан хранить тайну, хотя вправе дать понять, что мог бы сказать многое.

Однажды вызывает меня Массена к себе. Я тотчас явился в его палатку, где он сидел за столом и рассматривал большую карту. Он молча посмотрел на меня своим единственным орлиным глазом, и по выражению его лица я понял, что дело нешуточное. Он нервничал, хмурился, но мой бравый вид, видимо, его ободрил. Всегда полезно побыть в обществе храбреца.

«Полковник Этьен Жерар, — сказал он, — я не раз слышал, что вы храбрый и находчивый офицер».

Не мне было подтверждать это, но и отрицать такие вещи тоже. глупо, так что я звякнул шпорами и отдал честь.

«Кроме того, говорят, вы отлично ездите верхом».

Я не возражал.

«И лучший рубака на все шесть бригад легкой кавалерии».

Массена славился своей осведомленностью.

«Так вот, — продолжал он, — взгляните на эту карту, и вы сразу поймете, чего я от вас хочу. Вот линии укреплений Торрес Ведрас. Посмотрите, как они растянуты, и вам станет ясно, что силы англичан сильно разбросаны. А за укреплениями до самого Лиссабона тянется голая равнина. Мне чрезвычайно важно знать, как расположены на этом пространстве войска Веллингтона, и я прошу вас отправиться туда и принести точные сведения».

От его слов мне стало не по себе.

«Ваше превосходительство, — сказал я, — немыслимо кавалерийскому полковнику унизиться до роли шпиона».

Он рассмеялся и хлопнул меня по плечу.

«Гусар — всегда горячая голова, иначе какой же это гусар, — сказал он. — Выслушайте меня, и вы поймете, что я вовсе не посылаю вас шпионить. Что вы скажете вот об этой лошадке?»

Он подвел меня к окну, где егерь прогуливал замечательного коня. Конь был серый в яблоках, не очень рослый, пожалуй, немногим повыше пяти футов, но с короткой, красиво выгнутой шеей, как у лошадей арабских кровей. Ноги крепкие, мускулистые, но бабки такие тонкие, что я, едва взглянув на него, пришел в полный восторг. Никогда не мог смотреть равнодушно ни на хорошую лошадь, ни на красивую женщину, и не могу даже теперь, когда семьдесят зим поостудили мою кровь. Представьте же себе, каков я был в десятом году.

«Это Вольтижер, — сказал Массена, — лучший скакун во всей армии. Итак, отправляйтесь сегодня же вечером; вы должны обогнуть противника с фланга, объехать его тылы и, вернувшись с другого фланга, привезти сведения о расположении вражеских частей. Вы будете в мундире, и поэтому, если попадете в плен, вас не казнят, как шпиона. Вполне возможно, что вы проедете через линию обороны незамеченным, так как вражеские посты сильно разбросаны. Когда же вы окажетесь по ту сторону, вас никому не догнать, пока светло, а если станете избегать дорог, то, пожалуй, вообще никого не встретите. Жду вас до завтрашнего вечера, после чего буду считать, что вы попали в плен, и предложу им в обмен на вас полковника Петри».

Ах, какой гордостью и радостью преисполнилась моя душа, когда я вскочил в седло и галопом проехался на этом изумительном коне. Конь был великолепен; мы оба были великолепны, и Массена захлопал в ладоши и закричал в восторге. Я не набивался на похвалу, он сам сказал, что достойному коню — достойный всадник. А когда я как молния промчался мимо него в третий раз, и султан мой развевался, а доломан, трепеща, летел следом, по его суровому, словно каменному лицу было видно, что он больше не сомневается в правильности своего выбора. Я обнажил саблю, поцеловал эфес, отсалютовал и поскакал в расположение своего полка. Все уже знали, что мне поручено важное дело, и мои дьяволы высыпали из палаток, приветствуя меня. Ах! И сейчас, в старости, на глазах у меня выступают слезы, когда я вспоминаю, как гордились они своим полковником. И я тоже гордился ими. Они были достойны своего лихого командира.

Ночь обещала быть ненастной, и это оказалось мне на руку. Я постарался сохранить свой отъезд в строжайшей тайне: ведь было ясно, что, если англичане пронюхают о моей отлучке из армии, они, естественно, поймут, что дело тут нешуточное. Поэтому моего коня вывели за линию пикетов, как будто на водопой, я же пошел пешком и там сел в седло. У меня были при себе карта, компас и письменные инструкции маршала — с этой бумагой на груди, под мундиром, и с саблей на боку я пустился в опасный путь.

Моросил дождь, луна была скрыта облаками — словом, можете себе представить, обстановка не очень приятная. Но на сердце у меня было легко, когда я думал о том, какая честь мне оказана и какая слава меня ожидает. Этот подвиг должен был умножить блестящий список, благодаря которому я получу вместо сабли маршальский жезл. Ах, каким мечтам предавались мы, глупые молодые люди, опьяненные успехом! Мог ли предвидеть в тот вечер я, избранный из шестидесяти тысяч, что буду на старости лет выращивать капусту за сотню франков в месяц! Ах, моя юность, мои мечты, мои боевые друзья! Но колесо судьбы вертится, не останавливаясь. Простите, друзья мои, старика за его слабость.

Итак, путь мой лежал через плато Торрес Ведрас, потом через ручеек, мимо сгоревшего дома, который теперь служил только ориентиром, и дальше через небольшую дубраву к монастырю святого Антония, который находился на левом фланге англичан. Оттуда я повернул на юг и стал тихонько спускаться с горы, так как именно здесь, как считал Массена, легче всего было проехать через вражеские позиции незамеченным. Ехал я шагом, поскольку тьма стояла такая, что я не видел дальше собственного носа. В таких случаях я всегда отпускаю поводья и целиком полагаюсь на лошадь. Вольтижер уверенно шел вперед, а я, удобно сидя в седле, только поглядывал вокруг да держался подальше от всяких огней. Так мы осторожно продвигались часа три, и я уже решил было, что все опасности позади. Я поскакал быстрее, так как хотел к рассвету оказаться в тылу вражеской армии. В тех местах много виноградников, и зимой ехать через них верхом одно удовольствие — скачи себе напрямик.

Но Массена недооценил коварства англичан: как выяснилось, там была не одна линия обороны, а все три, и как раз третью, самую сильную, я и проезжал в тот миг. Я ехал, радуясь удаче, как вдруг впереди вспыхнул фонарь, и я увидел блеск ружейных стволов и красные мундиры.

«Кто едет?» — окликнул меня голос, и какой голос! Я взял вправо и помчался во весь опор, но из темноты вылетело с десяток огненных стрел, и вокруг меня запели пули. Это пение мне хорошо знакомо, друзья мои, но я не стану утверждать, как какой-нибудь глупый новобранец, будто мне оно по душе. Однако же я по крайней мере никогда не терял при этом голову и теперь знал, что остается только одно — скакать вперед что есть духу и попытать счастья где-нибудь в другом месте. Я оставил позади пикеты англичан и, не слыша больше ни звука, справедливо заключил, что уж теперь-то проехал линию их обороны. Я проскакал пять миль на юг, время от времени высекая огонь, чтобы взглянуть на карманный компас. А потом вдруг — до сих пор, как вспомню об этом, душа обливается кровью! — мой конь, даже не споткнувшись, без единого звука пал подо мной.

Я и не подозревал, что одна из пуль, пущенных этим проклятым пикетом, ранила его навылет. Благородное животное даже не дрогнуло, оно скакало до последнего издыхания. Только что я чувствовал себя неуловимым на самом быстром, самом великолепном скакуне в армии Массена. И вот он лежит на боку, и толку от него никакого, разве только шкуру содрать, а я стою над ним, спешенный гусар — самое беспомощное, самое нелепое существо на свете. На что мне теперь сапоги, шпоры, сабля, волочащаяся по земле? Я был глубоко во вражеском тылу. Как мог я надеяться вернуться? Не стыжусь признаться, что я, Этьен Жерар, присел на труп своего коня и в отчаянии закрыл лицо руками. На востоке уже брезжил рассвет. Через полчаса станет совсем светло. Я преодолел все препятствия, и вот теперь, в последний миг, оказался беспомощным среди врагов, провалил поручение и попал в плен — разве мало этого, чтоб привести в отчаяние солдата?

Но не огорчайтесь, друзья мои! Даже у самых отважных бывают минуты слабости; но у меня дух, как стальная пружина, — чем больше его сгибаешь, тем выше он рвется вверх. Мгновенный приступ отчаяния миновал, и вот уж мой ум холоден как лед, а сердце пылает огнем. Не все было потеряно. Я прошел через столько опасностей, пройду и через эту. Я встал и начал раздумывать, как быть.

Мне сразу же стало ясно, что возвращаться назад нельзя. Прежде чем я успею миновать английские позиции, будет уже совсем светло. Надо где-то спрятаться до вечера, а ночью попытаться унести ноги. Я снял с бедняги Вольтижера седло, кобуру и уздечку и спрятал их в кустах, чтобы нельзя было узнать, если кто на него наткнется, что лошадь французская. Потом, оставив его там, я отправился на поиски какого-нибудь укрытия, где можно будет отсидеться до вечера. Со всех сторон от меня на склонах холмов горели бивачные костры, и вокруг них уже закопошились люди. Надо было спрятаться поскорее, иначе я пропал.

Но куда? Я забрел в виноградник, где еще торчали сухие лозы, но зелени не было. Здесь не укроешься. Кроме того, чтобы переждать до ночи, мне нужна была пища и вода. Становилось все светлее, и я поспешил вперед, надеясь, что случай мне поможет. И мне не пришлось разочароваться. Случай что женщина, друзья мои, он всегда благосклонен к отважному гусару.

Так вот, шел я, останавливаясь, через виноградник, вдруг вижу, впереди что-то маячит, — это я набрел на большой квадратный дом с длинной низкой боковой пристройкой. Дом стоял на скрещении трех дорог, и нетрудно было догадаться, что это posada, иными словами — таверна. Окна не светились, всюду было темно и тихо, но я, разумеется, понимал, что такая удобная квартира не может пустовать и, скорее всего, занята кем-нибудь из высокого начальства. Одно я по опыту знал, что чем ближе опасность, тем порой бывает надежней убежище, и вовсе не собирался уходить. Пристройка, видимо, была хлевом, и я забрался туда, поскольку дверь оказалась незапертой. В хлеву было полно волов и овец, — ясно было, что их спрятали здесь от лап мародеров. Вверх, на сеновал, вела лестница, я залез туда и уютно устроился на сене. Наверху было маленькое незастекленное оконце, откуда я мог видеть крыльцо и дорогу. Я устроился у окна и стал ждать.

В недолгом времени стало ясно, что я не ошибся: здесь расположилось какое-то высокое начальство. Вскоре после восхода солнца прискакал английский легкий драгун с донесением, и больше уже не было ни минуты тишины, офицеры то и дело приезжали и уезжали. И на устах у всех одно имя: «Сэр Стэплтон, сэр Стэплтон». Нелегко мне было лежать на сене с пересохшей глоткой и видеть, как хозяин таскает этим офицерам здоровенные бутыли с вином, но я забавлялся, глядя на их свежие, гладко выбритые, беззаботные физиономии и представляя себе, что они подумали бы, если б знали, что у них под самым носом пристроился такой знаменитый человек, как я. Лежу я себе, поглядываю — и вдруг вижу такое, что впору рот раскрыть от изумления.

Просто невероятно, до какой наглости доходят эти англичане! Что, по-вашему, сделал милорд Веллингтон, когда узнал, что Массена его блокировал и ему с армией некуда податься? Ни за что не угадаете. Скажете, что он пришел в бешенство или в отчаяние, собрал все свои войска и обратился к ним с речью, говорил о славе и родине, а потом повел в последнее, решительное сражение? Нет, милорд не сделал ничего подобного. Он отправил в Англию военный корабль за гончими и начал травить лисиц. С места мне не сойти, если вру. За укреплениями Торрес Ведрас эти сумасшедшие англичане три дня в неделю охотились на лисиц. Слухи об этом доходили до нас и раньше, а теперь мне предстояло своими глазами убедиться в их правдивости.

По дороге, про которую я говорил, бежали эти самые собачки, штук тридцать, не то сорок, белые с коричневым, и у всех хвосты торчали под одинаковым углом, как штыки в старой гвардии. Клянусь богом, на это стоило посмотреть! А позади и посередке ехали трое в остроконечных шапочках и красных куртках — я догадался, что это егери. Следом двигалась целая толпа конных в мундирах всех родов войск; они тянулись по двое или по трое, со смехом болтая о чем-то. Ехали они мелкой рысью, и я подумал, что лиса, которую они собирались затравить, видно, не больно резвая. Однако это было их дело, а не мое, и вскоре все они проехали мимо моего убежища и скрылись из виду. Я притаился и ждал, готовый воспользоваться любым благоприятным случаем.

Вскоре по дороге проскакал офицер в голубой форме, похожей на ту, что носят наши конные артиллеристы, немолодой уже, грузный человек с седыми бакенбардами. Он остановился и начал разговаривать с драгунским штабным офицером, ждавшим у крыльца, и тут я убедился, как важно знать английский язык, которому у меня был случай научиться. Я слышал и понимал каждое слово.

«Где место сбора?» — спросил офицер.

Второй ответил, что возле Альтары.

«Вы опаздываете, сэр Джордж», — сказал ординарец.

«Да, пришлось заседать в трибунале. Сэр Стэплтон Коттон уехал?»

В этот миг отворилось окно, и в него выглянул красивый молодой человек в блестящем мундире.

«Хэлло, Мэррей! — сказал он. — Меня задержали эти чертовы протоколы, но я вас сейчас нагоню».

«Прекрасно, Коттон. Я опаздываю и поеду вперед».

«Велите груму подвести мне коня», — сказал молодой генерал через окно ординарцу, а пожилой двинулся дальше по дороге.

Ординарец отъехал куда-то к конюшне, и через несколько минут появился проворный английский грум с кокардой на фуражке, ведя под уздцы коня, — ах, друзья мои, кто не видел английского охотничьего скакуна, тот ничего не видел! Это было настоящее чудо: рослый, широкий в кости, сильный, стройный и быстроногий, как олень. Масти вороной, без единого пятнышка, а что за шея, круп, ноги, бабки — описать невозможно! Он весь блестел под солнцем, как полированное черное дерево, нетерпеливо пританцовывал на месте, легко и изящно поднимая копыта, тряс гривой и тонко ржал. Сроду не видел я такой силы, красоты и грации. Раньше я часто удивлялся, как это английским гусарам удалось обскакать гвардейских егерей под Асторгой, но когда увидел английских лошадей, то перестал удивляться.

У двери в стену было ввинчено кольцо, грум привязал лошадь, а сам вошел внутрь. Я мигом сообразил, какой счастливый случай посылает мне судьба. Стоит вскочить в седло, и положение мое станет еще выгодней, чем вначале. Даже Вольтижер не мог бы сравниться с этим великолепным конем. Долго раздумывать не в моих привычках. Вмиг спустился я с лестницы и был у дверей хлева. Еще миг и, выскочив наружу, я схватил повод и прыгнул в седло. Кто-то, хозяин или слуга, ошалело закричал мне вслед. Но что мне его крики? Я дал коню шпоры, и он ринулся вперед так резво, что лишь столь искусный наездник, как я, мог усидеть в седле. Я отпустил поводья и дал ему волю: мне было безразлично, куда скакать, лишь бы подальше от постоялого двора. Конь пронесся вихрем по виноградникам, и через несколько минут целые мили легли между мной и моими преследователями. В этой дикой стране им уже не узнать было, в какую сторону я поскакал. Я почувствовал себя в безопасности и, доехав до вершины холма, достал из кармана карандаш и записную книжку и снова принялся зарисовывать местность и набрасывать план позиции.

Подо мной был славный конь, но рисовать, сидя на нем, оказалось нелегким делом — он все время прядал ушами, дрожал и водил боками от нетерпения. Сначала я не мог понять, что это с ним, но потом заметил, что он делает это, только когда откуда-то из дубравы под нами доносится странный звук: «Улю-лю-лю». Потом вдруг этот нелепый крик сменило дикое порсканье и отчаянный рев рога. Мой конь словно обезумел. Глаза его метали искры. Грива встала дыбом. Он высоко прыгнул раз, другой, дрожа всем телом. Карандаш мой полетел в одну сторону, записная книжка — в другую. А когда я взглянул вниз, в долину, то увидел необычайное зрелище. Туда лавиной мчались охотники. Лисицы мне видно не было, но собаки так и заливались лаем, они уткнули носы в землю, задрали хвосты и бежали такой тесной гурьбой, что казались большим летящим желто-белым ковром. А за ними следом скакали охотники — бог мой, какое это было зрелище! Представьте себе всех офицеров, какие только входят в состав большой армии. Некоторые были в охотничьих костюмах, но большинство в мундирах: голубые драгуны, красные драгуны, гусары в красных рейтузах, зеленые стрелки, артиллеристы, уланы в мундирах с золотой оторочкой, и почти сплошь красные, красные, потому что пехотные офицеры ездили верхом не хуже кавалеристов. Ну и толпа! Одни хорошо сидели в седле, другие плохо, но каждый летел вперед во весь опор, младшие офицеры и генералы сшибались и теснили друг друга, давали лошадям шпоры, дергали поводья, забыв обо всем на свете, кроме одного — они жаждали крови этой разнесчастной лисы! Право, странный народ эти англичане!

Но у меня не было времени любоваться на охоту или дивиться на глупых островитян, потому что впереди всех этих сумасшедших несся конь, на котором я сидел. Понимаете, это был охотничий конь, и собачий лай для него значил то же, что для меня сигнал кавалерийской трубы, раздайся он сейчас на улице. Этот конь ошалел. Он обезумел. Он сделал скачок, потом другой и вдруг, закусив удила, пустился с холма вслед за собаками. Я ругался, дергал поводья, тянул изо всех сил, но ничего не мог поделать. Этот английский генерал ездил только с трензелем, и пасть у его коня была как из железа. Бесполезно было и пробовать его сдержать. С таким же успехом можно пытаться оторвать гренадера от бутылки с вином. Я отбросил всякую надежду остановиться и, покрепче усевшись в седле, приготовился к самому худшему.

Что это был за конь! В жизни мне не доводилось на таком ездить! С каждым прыжком он весь подбирался и несся вперед все быстрей, распластавшись, как борзая, а ветер хлестал меня в лицо и свистел в ушах. На мне была обычная форма, простой и скромный мундир — хотя, конечно, есть люди, которые любой мундир способны украсить, — и я из осторожности, когда отправлялся, снял с кивера высокий плюмаж. Поэтому я не привлекал к себе внимания среди пестрых мундиров охотников, и никто из этих людей, увлеченных травлей, меня не заметил. Мысль, что среди них может скакать французский офицер, была до такой степени нелепой, что не могла прийти им в голову. Я не удержался от смеха, потому что, хотя меня со всех сторон окружала опасность, в моем положении было что-то комическое.

Я уже говорил, что не все охотники одинаково хорошо умели ездить верхом, и через несколько миль они уже не скакали единым строем, как атакующий полк, а сильно растянулись — лучшие наездники мчались впереди, следом за собаками, но многие отстали. Само собой, я был лучшим из лучших, а конь мой не имел себе равных, так что, сами понимаете, он вскоре вынес меня вперед. И когда я увидел собак, мчавшихся по равнине, и егерей в красных куртках, от которых меня отделяло всего семь или восемь всадников, произошло самое поразительное — я, Этьен Жерар, тоже ошалел! Азарт вмиг охватил меня, я жаждал показать себя и пылал ненавистью к лисе. Ах, бестия, как смеешь ты нас дразнить! Разбойница, минуты твои сочтены! Ах, что за славное чувство — этот азарт, друзья мои, это желание растоптать лису копытами коня! И я вместе с англичанами принял участие в травле. А ведь был в моей жизни и такой случай — когда-нибудь я вам о нем расскажу, — я дрался против самого Бастлера из Бристоля. И надо вам сказать, спорт — удивительная штука, он захватывает и подобен безумию.

Мой конь летел все быстрее, и вот уже всего трое скачут рядом со мной за собаками. Страх, что меня разоблачат, как рукой сняло. Голова у меня закружилась от волнения, кровь взыграла в жилах, — казалось, только ради одного и стоит жить на свете: чтобы настичь эту проклятую лисицу. Я обскакал еще одного охотника, он был гусар, как и я. Теперь впереди оставались только двое: один в черном мундире, второй — артиллерист в голубом, тот самый, которого я видел около постоялого двора. Ветер трепал его седые бакенбарды, но скакал он лихо. Еще с милю он продержался впереди, но потом, когда мы помчались вверх по крутому склону, я благодаря тому, что был легче его, вырвался вперед. Я обошел обоих и по холму скакал голова в голову с маленьким, суровым на вид егерем. Впереди были собаки, а в сотне шагов перед ними — рыжий комок, лисица, которая распласталась в бешеном беге. При виде ее кровь бросилась мне в голову.

«Ага, попалась, подлая!» — завопил я и стал криками подбадривать егеря. Я махнул ему рукой, давая понять, что не подкачаю.

Теперь меня отделяли от лисицы только собаки. Они нужны для того, чтобы указывать охотнику, где зверь, и теперь стали только помехой, потому что я не знал, как их обойти. Егерь тоже был в затруднении, из-за собак он не мог настичь добычу. Он был неплохой наездник, но смекалки ему не хватало. Я знал, что если спасую, то посрамлю конфланских гусар. Неужели Этьена Жерара остановит свора собак? Какой вздор! Я гикнул и дал коню шпоры.

«Держитесь, сэр! Держитесь!» — кричал егерь.

Он боялся за меня, добрый малый, но я успокоил его, с улыбкой махнув рукой. Собаки шарахнулись от меня в стороны. Может быть, нескольким досталось копытами, но что поделаешь! Лес рубят — щепки летят. Я слышал позади восхищенные крики егеря. Наддал еще, и вот уж собаки позади. Передо мной только лисица.

А, какую радость и гордость я почувствовал! Подумать только, я обставил англичан в их национальном спорте. Три сотни охотников жаждали убить этого зверя, а он достанется мне. Я подумал о своих товарищах из кавалерийской бригады, о своей матушке, об императоре, о Франции. Я прославил их всех. С каждым мгновением я настигал лисицу. Пришла пора действовать, и я обнажил саблю. Я взмахнул ею, и молодцы англичане издали дружный крик.

Только тут я понял, какое это трудное дело — травля лисицы: рубишь по ней и рубишь, но никак не можешь попасть. Она ведь маленькая и ловко увертывается. При каждом ударе я слышал ободряющие крики, и они подстегивали меня. Наконец настал миг моего торжества. Лисица попыталась увернуться, и тут-то я накрыл ее таким же точно боковым ударом, каким я зарубил адъютанта русского императора. Я рассек ее надвое, голова покатилась в одну сторону, а хвост — в другую. Я оглянулся и взмахнул окровавленным клинком. Торжество переполняло меня — это было замечательно!

Ах, до чего же мне хотелось остановиться и принять поздравления моих благородных соперников! Их было человек пятьдесят, и все они махали руками и кричали. Право, не такие уж они флегматичные, эти англичане. Геройский поступок на войне или на охоте всегда разжигает их сердца. Что же до старика егеря, он был ближе всех ко мне, и я собственными глазами видел, как он был поражен тем, что произошло. Его словно хватил столбняк — рот разинут, поднятая рука с растопыренными пальцами застыла в воздухе. Я готов был повернуть назад и расцеловать его.

Но в ушах у меня уже звучал зов долга, и к тому же эти англичане, несмотря на братство, объединяющее всех охотников, без сомнения, взяли бы меня в плен. Теперь не было никакой надежды выполнить поручение маршала, хотя я сделал все, что в человеческих силах. Я видел расположение войск Массена, французы были недалеко, так как по счастливой случайности мы скакали именно в ту сторону. Я объехал мертвую лисицу, отдал салют саблей и поскакал прочь.

Но эти славные охотники не дали мне уйти так легко. Теперь я оказался на месте лисицы, и мы лихо помчались по равнине. Только когда я поскакал прямо к нашим позициям, они поняли, что я француз, и теперь все устремились за мной. Лишь на расстоянии выстрела от наших передовых постов они остановились кучками, но не поворачивали назад, а кричали и махали мне руками. Нет, я не верю, что это было выражением враждебных чувств. Скорей, мне кажется, души их исполнились восхищением, и они хотели только одного: обнять чужеземца, проявившего такую доблесть и искусство.

* * *

Часть средств от реализации этой книги поступит в Фонд развития отечественного книгоиздания имени И. Д. Сытина

Примечания

1

Перевод с английского Игоря Почиталина и Сергея Маркова.

2

Перевод с английского Михаила Загота и Андрея Лещинского.

3

Суета, суета сует, всеобщая суета (лат.).

4

Здесь — многофункциональный робот.

5

Вторжение в частное жилище с целью ограбления.

6

Иногда называется детектором лжи.

7

Перевод с английского В. Хинкиса.

Content

НОКАУТ НА ШЕСТОЙ МИНУТЕ
Питер Гент
СОРОК ИЗ СЕВЕРНОГО ДАЛЛАСА
Алистер Маклин
ПЫЛЬ НА ТРАССЕ
Вадим Корш
НОКАУТ НА ШЕСТОЙ МИНУТЕ
Леонид Моргун
КОРТ XXIII

Питер Гент СОРОК ИЗ СЕВЕРНОГО ДАЛЛАСА

Понедельник

Вторник

Среда

Четверг

Пятница

Суббота

Воскресенье

Понедельник

Алистер Маклин ПЫЛЬ НА ТРАССЕ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Вадим Корш НОКАУТ НА ШЕСТОЙ МИНУТЕ

1 Воскресенье (вечер)

2 Понедельник (день)

3 Понедельник (вечер)

4 Вторник (утро)

5 Вторник (день)

6 Вторник (вечер)

7 Вторник (поздний вечер)

8 Среда (утро)

9 Среда (день)

10 Четверг (утро)

11 Пятница (утро)

Леонид Моргун КОРТ XXIII

Пролог

Глава первая ДЕТЕКТИВ № 1

Глава вторая ПОСЕТИТЕЛЬ

Глава третья ПРЕСТУПЛЕНИЕ

Глава четвертая ДЕНЬ И НОЧЬ

Глава пятая ЗАМУХРЫШКА

Глава шестая МОСКВИЧИ

Глава седьмая ПАЛАЧИ

Глава восьмая ПОДРУЧНЫЕ

Глава девятая ЗРИТЕЛИ

Глава десятая ОЧЕВИДЦЫ

Глава одиннадцатая ЖЕРТВЫ

Глава двенадцатая ПРЕСТУПНИК

Глава тринадцатая ВЕРИТАНЕ

Глава четырнадцатая ЛЮДИ И МАШИНЫ

Глава пятнадцатая СВИДЕТЕЛИ И СУДЬИ

Артур Конан Дойл КАК БРИГАДИР УБИЛ ЛИСУ

Примечания