Сергей Трофимов

ПРОСТАЯ ИСТОРИЯ

Рождественская сказка

Вот и прошел еще один год — прошел, оставив нам воспоминания и тихую тоску о несбывшейся мечте. Мы зажигаем новые свечи, надеясь на лучшие времена. Мы накрываем стол, и запах хвои уносит наши мысли к прошлому счастью. Но сердце томится о чуде, сердце знает и ждет, ибо лишь в такие дни, дни Рождества, случаются самые светлые и удивительные события.

Блаженны те, кто встречает этот праздник в кругу семьи. Блаженны те, кто имеет кров, еду и стол для свечи. Но мой рассказ не о них. Я старик, и мне трудно судить о нынешних временах. Однако судить их стоит.

Каждый город в пору своей зрелости обретает семь чудес света. Я не знаю, сколько чудес у тьмы, но мне кажется, что люди, уничтожая одно, порождают другое. Помните, когда-то на Набережной в Риге цвела сирень. Там были аллеи и влюбленные на скамейках. А потом это чудо убили, и птицы любви улетели в другие места. Точно так же мы теряем теперь и доброту. Я слышу ее предсмертный крик в новостях по радио, и она прощается со мной глазами голодных детей и бездомных нищих.

Они уже улетают — ласковые птицы доброты…

* * *

В церкви было уютно и тепло. В воздухе пахло ладаном, и ярко горели свечи. Из-за женских платков и седых голов доносился голос священника.

— «И сказал Он им: истинно, истинно говорю вам, что Я дверь овцам… Я есмь дверь: кто войдет Мною, тот спасется, и войдет, и выйдет и пажить найдет. Вор приходит только для того, чтобы украсть, убить и погубить. Я пришел для того, чтобы имели жизнь и имели с избытком».

Михалыч сдернул шапку и втиснулся в толпу. После мороза посеченную руку кололо, как горячими иглами. Но он уже привык к морозу и уколам судьбы. Что сделаешь — не у каждого она похожа на сахар. Был и он когда-то счастливым: имел семью, работу, уважение. До сорока годов служил в саперных частях — «баюкал» ржавые снаряды и сворачивал им злые головы. Где он только землицу не ковырял: и в вентспилском порту, и на слокском ЦБЗ, и у лудзенской больницы. Семь смертей миновал, а попался на газовом баллоне. Выносил соседского мальчонку из горевшего дома, да тут его и накрыло — два пальца оторвало, ногу покалечило, подырявило тело, как сито.

Списали Михалыча вчистую, пенсию дали — живи, мол, радуйся. А радости не получилось. Разъехались дети по далеким далям, умерла жена, и стал он под старость нищим по кличке «Оккупант». Говорят, если сокола в клетке держать, разрывает он себе грудь в тоске по свободе. Вранье все это. Привыкает сокол к унижению. Вот и Михалыч привык.

— Господи, — шептал он, — где же жизнь та с избытком? Поверни ко мне свое лицо, пожалей несчастного человека. Два дня не ел… Не сплю ночами от болей. Забрал бы ты меня к себе. Уж больно тоскливо мне жить ныне стало…

Тепло толпы отогрело закоченевшее тело. Покатились по его щеке горячие слезы, застревая в недельной щетине. И вдруг услышал он в своем уме далекий голос: «Я есмь пастырь добрый; и знаю Моих…»

Из церкви Михалыч вышел с радостным сердцем. Надежда — она ведь, как ветер — то к небу поднимет, то по камням протрет. Шальная племянница судьбы. А город жил в ожидании праздника. В витринах горели лампочки гирлянд. За стеклами мелькали лица красивых женщин, и люди спешили по тротуарам в веселой и радостной спешке, как будто уже опаздывали к столу, за которым собрались друзья и близкие.

— Эй, хромой! Подойди!

Он обернулся и увидел богатого господина, который стоял рядом с коричневым «ягуаром». Господину было чуть больше двадцати, но кольца на руках выдавали в нем сына богатых родителей.

— Слышь, старичок. У меня к тебе такое дело. Через час я привезу к этому дому своих друзей. Мы приедем на трех машинах, но сам я буду во второй. Сечешь? Когда мы выйдем, ты подойдешь ко мне, встанешь на колени и попросишь милостыню. Ну, типа, «Пожалей, кормилец, не дай умереть от голодной смерти. Спаси, как спасал в прежние дни». Я дам тебе десять-двадцать евро, и ты уйдешь. Годится?

Михалыч покраснел. Жизнь обкатала его, как морскую гальку, но становиться на колени перед каким-то юнцом…

— Нет, я не могу. У меня…

— Все без обмана, старик. Скажешь речь, и свободен. Такие деньги за пять минут! Не дури! Соглашайся!

Деньги были большие, и Михалыч согласился. Орел за решеткой и тот рвет мясо из рук, так что уж тут говорить о гордости человеческой.

Сев на скамью у трамвайной остановки, он начал ждать. Мороз пробирался под порванное пальто, хватал его за нос и щеки. Но Михалыч знал, как обмануть собачий холод. Он прикрыл глаза, вспоминая былые дни. Перед ним замелькали лица детей и покойной супруги. В печи пылал огонь, а на столе посреди закусок и снеди стоял запотевший графинчик с водкой. Маша хлопотала у плиты. Высокая елка упиралась макушкой в потолок, и мишура на лохматых ветках сверкала, словно иней в погожий день.

Он вздрогнул и с испугом вынырнул из сна. Неужели проспал? Вот тетеря…

Свои именные часы Михалыч продал год назад. Потом продал медали и библиотеку Маши. Но денег все равно не хватило, и хозяин дома выгнал его, как паршивого пса. А ведь раньше считались добрыми соседями.

Взглянув на часы солидной дамы, сидевшей рядом с ним на скамье, он вскочил и хромая потрусил к большому, нарядно освещенному дому. Михалыч едва успел добежать до ажурных ворот, когда у обочины остановились три машины. Он с ходу упал на колени перед хмельной компанией молодежи и протянул дрожавшие руки к своему благодетелю.

— Не дай умереть голодной смертью, кормилец, — прохрипел он пересохшим горлом. — Помоги несчастному во имя Христа!

Упитанный отрок в расстегнутой шубе вальяжно осмотрел своих удивленных друзей и вдруг ударом ноги повалил Михалыча на грязный асфальт.

— Много вас таких попрошаек, а я один, — процедил он сквозь зубы.

Его друзья захохотали.

— Ну, круто, брат! Ну, ты его уделал!

— Ах, ты, гад! — зашипел старик, даваясь от слез обиды. — Ты же сам меня попросил…

Кто-то с оттягом пнул его в живот, и он задохнулся от боли. Низкие тучи метнулись к нему и впились в мозг, как осколки фугаса.

— Уберите отсюда этого калеку, — произнес капризный девичий голос. — Не хватало мне, чтобы он тут околел.

Михалыча схватили под мышки и поволокли в сквер. От толчка в спину он перелетел через низкую скамейку и растянулся на снегу.

— Эй, старик, — пролаяла темнота в глазах. — Вот тебе пятерка, и держи язык за зубами. Будешь надоедать, уроем. Понял?

А потом чьи-то маленькие ручки стали растирать ему лицо, и он устало открыл глаза.

— Дедушка, ты не умер? — спросила его девчушка с чумазым и милым личиком. — Ой, как ты меня напугал.

Михалыч с трудом добрался до скамейки и угрюмо начал стряхивать снег со своего пальто.

— Вот твоя денежка, — сочувственно произнес ребенок. — Возьми!

Подражая кому-то из взрослых, она тяжело вздохнула и села рядом со стариком. Заглянув ему в глаза, она погладила его искалеченную руку. Два голубя взлетели ей на колени и тихо заворковали о чем-то на птичьем языке.

— Меня отчим тоже колотил почем зря. Я сначала плакала и обижалась. А потом моя мамочка потерялась, и я стала жить на чердаках вместе с этими птичками. Теперь мы одна стая — летаем, где хотим.

Она вдруг тяжело закашляла, и ее маленькое тело натужно согнулось вперед. Михалыч с ужасом смотрел на тонкие струйки крови, которые потекли изо рта ребенка. Голуби отлетели в сторону, искоса посматривая на старика.

— Доченька моя, что с тобой, милая?

Он прижал к себе ее дрожавшее тельце и пригладил растрепанные волосы. Девочка доверчиво обняла его за шею.

— Я узнала тебя, — шептали ее посиневшие губы. — Мама показывала мне фотографии, и я запомнила твое лицо. Она говорила, что ты ходишь с палочкой.

Шмыгнув носом, малышка посмотрела ему в глаза.

— Иногда мне так страшно и одиноко… Хочется, чтобы кто-то был рядом. А ты чуть не умер, когда я тебя нашла.

Она заплакала, и Михалыч поднял глаза к нависшим серым тучам. Грудь ломило от тоски и боли.

«Господи, — подумал он, — Ты дал мне в руки этот огонек. Но у меня не хватит сил, чтобы защитить его от злых ветров».

Он повел ее к старому угловому дому возле современного комплекса «Арена Рига». Там, на четвертом этаже, жила женщина, которую знали почти все бомжи города. В былые дни она работала главным врачом военного госпиталя, а теперь, покупая на пенсию одежду и медикаменты, помогала тем, кто не мог оплачивать свое лечение в больницах.

— Дедушка, давай я тебе здесь подожду, — сказала малышка, останавливаясь у разбитых стекол парадной двери. — Я немножко порисую, ладно?

Достав из кармана уголек, она подошла к стене, расписанной свастикой и нецензурной бранью. Михалыч кивнул и, постанывая, начал подниматься к знакомой двери. На его звонок из квартиры выглянула молодая женщина.

— Ну, вот! Еще один приперся. Ваша докторша здесь больше не живет. Уходите отсюда и дружкам своим скажите, что переселили ее в бараки в Кенгараксе. Так что нечего тут больше шляться.

Снизу послышался надрывный кашель.

— Мне нужна ваша помощь, — прошептал Михалыч. — Моя внучка тяжело больна.

— Кто там, Валя? — прорвался через музыку мужской голос.

— Старик какой-то. Про нашу соседку бывшую спрашивает. Не волнуйся, сама разберусь. А вы, папаша, уходите. Меня на слезу не возьмешь! Внучка у него больная! Придумал тоже! Эх, ни стыда, ни совести…

Дверь закрылась. Михалыч, хромая, спустился к парадной двери. Стоя на цыпочках, малышка рисовала углем на стене. Когда он увидел ее рисунок, у него перехватило дыхание.

— Что это? — прошептал он, рассматривая прекрасную крылатую лошадь.

— Это дочь Снежной королевы, — ответила девочка, вырисовывая почти живые глаза. — Я видела ее во сне. Она обещала, что принесет нам на праздник сказочный снег.

Ее подбородок был перепачкан кровью. Михалыч вздрогнул и, забыв о боли в ноге, побежал наверх по ступеням. Он останавливался у каждой двери, нажимал на кнопки звонков, стучал кулаком и кричал в темную шахту лестничной клетки:

— Люди! Мне нужна ваша помощь! Умоляю, помогите!

Но двери отвечали молчанием или приглушенной музыкой. Там, в освещенных квартирах, хозяйки накрывали столы, мужья и дети смотрели веселые программы на цветных экранах, и далекий зов не достигал их уютного мира.

Маленькая рука коснулась его скорченных пальцев.

— Давай уйдем отсюда, дедушка. Мне здесь холодно, и я хочу спать.

— Ты права, малышка. Мне тоже здесь холодно.

Они спустились к парадной двери. Старик взглянул на стену и разочарованно сказал:

— Как жаль! Кто-то стер твою лошадку. Осталось только чистое пятно.

— Ее никто не стирал. Я отпустила Снежную принцессу на улицу. Она звала меня с собой, но я сказала ей, что должна позаботиться о тебе.

— Спасибо, золотко, — с печальной улыбкой ответил Михалыч. — Сейчас мы пойдем покушаем, купим тебе что-нибудь вкусненькое, а потом отправимся в ночлежку. Только не забудь, что по пути мы должны зайти в аптеку. Возьмем лекарство от кашля и сладкий сироп. Ничего, малышка! Завтра я отведу тебя к врачу. Ты снова станешь здоровой девочкой и будешь рисовать большие и прекрасные картины.

— Я хочу показать тебе свой лучший рисунок. Пойдем, это недалеко.

Старик недовольно засопел. У него болела нога, и тело ныло от голода и холода.

— Может быть, сначала перекусим. Тебе нужно поесть и согреться. Наверное, совсем застыла?

— Нет, дедушка, идем! Скоро начнет темнеть, и тогда ничего не будет видно.

Она протянула ему свою маленькую ладошку, и они зашагали к парку Кронвальда. Навстречу им неслись лохматые снежинки. Деревья тянули вверх хрупкие, покрытые инеем ветви. Воздух темнел, становился плотным и мерцал от неоновых огней большого города. Под ногами метались юркие языки поземки. Мороз крепчал, и где-то впереди скакала белая снежная лошадь.

— Это здесь, — сказала девочка, указывая на арочный проход.

Пожав плечами, старик покорно перешел мощеную улочку. Внутри прохода на стене виднелась дверь, обитая ржавым железом. Обычная дверь, с узором трещин на косяке и косой деревянной ручкой.

— Я ее нарисовала сегодня утром. Посмотри, она как настоящая.

Михалыч ничего не понимал. Он подошел к двери и дернул за ручку. Петли гулко заскрипели. Свежий ветер, хлестнувший в лицо, запорошил на миг глаза искристым снегом. Отступив на шаг, старик с удивлением взглянул на распахнутую дверь.

Там, за порогом, виднелись рощи и поля, замерзшая река с хрустальным мостом и сказочно красивый город с высокими башнями. Все тот же снег кружился и падал с небес, и тысячи окон сияли теплом семейного счастья. И там не было пустых холодных домов, мимо которых бродили замершие бездомные. Божий город. Место, где исполнялись мечты и чаяния каждого человека.

— Я… Неужели ты меня услышал, Господи?

Михалыч обернулся к девочке. Но малышка исчезла. Лишь белый голубь порхнул из-под арки в ночное небо. Смахнув слезу, старик благодарно кивнул седой головой и переступил порог.

На Ригу падал снег — густой и красивый, словно из сказки нашего детства. Люди подходили к окнам и, затаив дыхание, смотрели на танец зимы. Звонили колокола. Сердца замирали в ликующем ожидании, и рождественская ночь дарила им удивительные чудеса.

Content

Сергей Трофимов
ПРОСТАЯ ИСТОРИЯ