Эллери Квин

Дверь между…

Часть первая

1

Когда Карен Лейт получила Большой американский приз за литературное произведение, ее благодарный издатель немало удивил всех, включая и самого себя, уговорив свою примадонну наконец-то показаться публично.

Еще более удивительным было разрешение мисс Лейт организовать прием в ее собственном японском садике, расположенном за изящным домом на Вашингтон-сквер.

На приеме было много выдающихся личностей, которые были рассыпаны, как изюминки в тесте, украшая своим присутствием массу ничем не выдающихся людей. И все были счастливы. Но больше всех, конечно, издатель мисс Лейт, который не смел и мечтать о подобном празднике.

Очевидно, получение литературной награды слишком много значило для этой маленькой, скромной, все еще хорошенькой женщины. В 1927 году она приехала из Японии, заточила себя за высокими, непроницаемыми стенами в доме на Вашингтон-сквер и из этого святилища одаривала мир необычайно изящными новеллами. И те, кому приходилось видеть ее раньше, утверждали, что никогда еще она не была так взволнована и в то же время так приветлива и дружелюбна.

Но большинство гостей впервые видели Карен Лейт, так что ее прием являлся своего рода дебютом. Для женщины, имеющей репутацию пугливой птички, она прекрасно справлялась с этим испытанием. Больше того, своим нарядом она даже до некоторой степени бросала вызов присутствующим. Ее хрупкую фигурку окутывало роскошное японское кимоно, а иссиня-черные волосы были гладко зачесаны и собраны сзади свободными петлями в японском стиле. Однако даже самые придирчивые критики-дамы были обескуражены изяществом, с которым держалась Карен в своем необычном костюме. Все понимали, что это отнюдь не вызов, а скорее привычка. Она просто свободнее чувствовала себя в японской одежде, чем в любом другом туалете, сшитом самой искусной портнихой с Пятой авеню. Шпильки из слоновой кости и нефрита, подобно драгоценной короне, украшали ее голову. И действительно, Карен была сегодня королевой, принимающей гостей в день своей коронации, скрывая волнение за спокойной, величественной маской.

Знаменитый автор «Восьмого облака», маленькое, воздушное создание, на вид была до того хрупка и легка, что любой слабый ветерок мог бы поднять ее на воздух и унести, как перышко, в голубые дали. Это заметил один джентльмен, имевший поэтические наклонности. Ее щеки напоминали бледные впадины под тщательно наложенной и довольно необычной косметикой. Она казалась больной. Вялость движений свидетельствовала или о чрезмерном переутомлении, или о неврастении.

Только глаза ее были полны жизни: огромные, серые, ярко сверкающие и в то же время слегка затененные фиолетовыми веками, будто с давних пор она привыкла прищуриваться под ударами судьбы.

Все присутствующие дамы единодушно согласились, что мисс Лейт очаровательна, быть может, несколько фантастическим, неземным очарованием. К тому же она была типичной представительницей женщин без возраста. Она была похожа на изделие из восточной керамики или на одну из своих странных, как бы керамических новелл.

Все соглашались, что Карен Лейт была очень естественна, а что именно представляет она собой, никто не знал, так как она никогда нигде не показывалась. Как монашка, затворницей проводила она все свое время в доме и в саду. А поскольку дом был практически никому не доступен, а стены сада слишком высоки, детали ее биографии были необычайно скудны: она была дочерью безвестного американского эмигранта, который до конца своей жизни преподавал курс современной литературы в Имперском университете в Токио. Большую часть своей жизни она провела в Японии. Вот, кажется, и все, что было известно о ней.

Прием проходил в маленьком павильоне в центре этого чужеземного садика. Карен сама готовила чай по какой-то особой японской церемонии, которую она называла ча-но-йю. Она пропела эти непривычные звуки с такой легкостью, как будто это был ее родной язык. Ее девичьи руки проворно насыпали зеленый порошок чая в грубую корейскую чашу из толстого старинного фаянса. Пожилая восточная женщина, одетая в японский костюм, молча стояла позади нее, как охраняющее ее божество.

— Ее имя Кинумэ, — объяснила Карен в ответ на вопрос об этой женщине. — Чудесная, кроткая душа. Она со мной вот уже… о… целую вечность.

На мгновение очаровательное личико Карен слегка затуманилось.

— Она похожа на японку и одновременно чем-то не похожа, — заметил один из гостей.

— До чего же она мала!

Карен что-то просвистела — все приняли это за японский язык, — и старуха, сделав церемонный поклон, удалилась.

— Она отлично понимает по-английски, — извиняющимся тоном пояснила Карен, — хотя и не умеет бегло говорить… Собственно, она не из самой Японии. Она с островов Лу-Чу. Это небольшая группа островов, находящихся на севере Восточно-Китайского моря между Тайванем и материком. Их жители отличаются еще меньшим ростом, чем японцы, однако сложены более пропорционально.

— Вот мне и показалось, что она не совсем похожа на японку.

— Среди этнологов ведется горячий спор о происхождении этого племени. Говорят, в жилах лучуанцев течет кровь айнов. У них обильнее растительность, более прямые носы и менее плоские щеки, как вы сами могли заметить. И это самый кроткий народ на земном шаре.

Высокий молодой человек в пенсне произнес:

— О кротости характера судят по поступкам. Сколь кротки деяния этого народа, мисс Лейт?

Карен улыбнулась одной из своих редких улыбок.

— Мне кажется, смертоносное оружие не применялось на Лу-Чу, по крайней мере, в течение последних 300 лет.

— Тогда я обеими руками голосую за Лу-Чу, — весело заявил высокий молодой человек. — Рай без убийц! Звучит невероятно.

— И отнюдь не типично для японцев, — добавил издатель Карен.

Карен взглянула на него. И затем пустила по кругу чашу с чаем. Газетный репортер задал какой-то вопрос.

— Попробуйте… О, я не помню Лафкадио Херна. Мне было всего восемь лет, когда он умер. Но мой отец хорошо знал его, они вместе преподавали в Имперском университете… Разве это не восхитительно?

Это была восхитительная ирония, а не чай. Первым, кому пришлось испить из корейской чаши, оказался высокий молодой человек в пенсне по имени Квин. Он не входил в число выдающихся личностей, присутствующих на приеме. Он был просто автором детективных романов.

Однако мистер Квин не оценил этой иронии. Он оценит ее позже, при значительно менее приятных обстоятельствах. Поэтому он великодушно ответил, что чай действительно восхитительный (хотя подумал при этом, что это отвратительная мешанина), и передал чашу своему соседу, гориллообразному, с сутулостью ученого, мужчине средних лет, который от чая отказался и передал чашу дальше.

— Я готов разделить с вами все, — объяснил он Карен, — кроме этих эмбрионов чая.

Все рассмеялись.

— О, доктор! — воскликнула леди — автор пустых рассказов о Новой Англии, к тому же написанных деревянным языком. — В вас нет и искорки поэзии.

Доктор Макклур ответил:

— Даже эмбрионов.

Карен чуть заметно улыбнулась.

Заведующий издательством «Уорлд» усиленно старался припомнить дату смерти Лафкадио Херна. Наконец он сказал:

— Не сердитесь на меня, мисс Лейт, но, кажется, вам сейчас около сорока лет?

Карен не ответила. Она готовила вторую чашу японского напитка.

— Замечательно, — пробормотал Квин, — говорят, что именно в этом возрасте и начинается жизнь.

Робкий, осторожный взгляд Карен был устремлен на грудь доктора Макклура.

— Это просто чистое совпадение. А вообще-то жизнь начинается и в пятьдесят, и в пятнадцать лет. — Она чуть заметно вздохнула. — Жизнь начинается, когда приходит счастье.

Женщины многозначительно переглянулись. Они поняли, о чем говорит Карен: наконец-то у нее появился избранник. Одна из них коварно спросила мнение доктора Макклура по этому поводу.

— Я больше не занимаюсь акушерством, — коротко ответил он.

— Джон! — упрекнула его Карен.

— Я не интересуюсь началом жизни. Меня больше интересует ее конец.

Не надо было объяснять, что именно он хотел сказать, так как доктор Макклур заслуженно славился как яростный враг смерти.

Некоторое время было тихо. Казалось, что слова доктора Макклура, человека, постоянно имеющего дело со смертью, источали некие миазмы, заставившие присутствующих замолчать. В докторе было нечто такое, что вызывало в его собеседниках непонятную неловкость. Его вид навевал мысли о карболовой кислоте и белых халатах. Он представлялся верховным жрецом таинственного культа. О нем ходили легенды. Деньги и слава для него ничего не значили, может быть, потому — как об этом зло судачили его завистливые коллеги, — что у него совершенно достаточно было и того и другого.

Почти всех людей он рассматривал просто как насекомых, копошащихся под стеклами микроскопа, как создания, годные только для лабораторных исследований, и, когда они начинали ему надоедать, он просто прихлопывал их своей огромной, волосатой, антисептической лапой.

Это был неопрятный, рассеянный человек. Никто не помнил, носил ли он что-нибудь другое, кроме старого коричневого костюма, неглаженого, с помятыми лацканами и обтрепанными краями, который неряшливо болтался на его плечах.

Это был сильный человек и в то же время усталый, на вид ему нельзя было дать его лет, но тем не менее он производил впечатление по крайней мере столетнего старца.

Любопытный парадокс, но этот человек, который заставлял всех людей чувствовать себя в его присутствии неловкими детьми, сам во всем, кроме своей работы, был сущим ребенком. Он был беспомощный и неловкий и не имел никакого понятия о впечатлении, которое производил на окружающих.

Сейчас он устремил свой взгляд на Карен. Таким взглядом ребенок в минуту опасности смотрит на мать. Он искал у Карен ответа, почему вдруг все замолчали.

— Где Ева, Джон? — быстро нашлась Карен. У нее выработалось шестое чувство, которым она угадывала, когда доктор был в замешательстве.

— Ева? Кажется, я видел ее…

— Я здесь, — отозвалась высокая девушка со ступенек павильона. Но в павильон она не вошла.

— Вот она, — обрадовался доктор Макклур. — Тебе весело, дорогая? Хочешь чаю?..

— Где ты была, милочка? — спросила Карен. — Ты со всеми знакома? Это мистер Квин, кажется, так? Мисс Макклур, а это…

— Мы, вероятно, все уже встречались когда-нибудь, — перебила ее Ева с чуть заметной вежливой улыбкой.

— Нет, мы, например, не встречались, — признался мистер Квин и тотчас встал.

— Папа, опять у тебя галстук съехал к самому уху, — сказала мисс Макклур, совершенно игнорируя мистера Квина и окидывая безразличным взглядом остальных мужчин.

— О, — вздохнула Карен, — просто невозможно заставить его иметь приличный вид!

— У меня все в порядке, — промямлил доктор Макклур, отступая в уголок.

— Вы тоже пишете, мисс Макклур? — полюбопытствовал поэт.

— Я вообще ничего не делаю, — ответила мисс Макклур подчеркнуто любезным тоном. — О, извините, пожалуйста, Карен. Кажется, там…

Она ушла, обескуражив поэта своим поведением. Девушка исчезла среди множества шумных гостей. Японские слуги, нанятые для этого вечера, обносили всех различными заморскими яствами. Но Ева ни к кому не подошла и ни с кем не заговорила, а, сердито нахмурившись, прошла к маленькому мостику в глубине сада.

— Ваша дочь очаровательна, доктор, — пропыхтела русская эмигрантка-писательница. При этих словах тюль яростно заколыхался на ее роскошном бюсте. — Такая пышущая здоровьем девушка!

— Она должна быть такой, — сказал доктор Макклур, поправляя галстук.

— Отличный образец. И надлежащее воспитание.

— Великолепные глаза, — сказал поэт, — хотя, с моей точки зрения, пожалуй, слишком холодные.

— Кому еще чаю? — предложила Карен.

— Доктор, просто удивительно, как вы находите время еще воспитывать дочь, — снова пропыхтела русская леди.

Доктор Макклур посмотрел на поэта и на русскую леди: у обоих были плохие зубы, и, кроме того, доктор очень не любил, чтобы его личные дела обсуждались публично.

— Джон находит время для всего, кроме самого себя, — быстро вмешалась Карен. — Ему уже давно пора отдохнуть. Еще чаю?

— Такое отношение к себе — признак величия натуры, — сказал издатель Карен, обращаясь ко всем присутствующим. — А почему, собственно говоря, вы не поехали в Стокгольм в декабре прошлого года? Только представьте себе: человек пренебрег награждением его международной медицинской премией!

— Нет времени, — пробурчал доктор Макклур.

— О, нет, дело тут не в пренебрежении, — снова вмешалась Карен. — Джон ни к кому на свете не относится с пренебрежением. Он просто беби.

— И именно поэтому вы выходите за него замуж, дорогая? — громко пропыхтела русская леди.

Карен только улыбнулась.

— Еще чаю, мистер Квин?

— О, это так романтично, — провизжала писательница из Новой Англии. — Два лауреата премий, можно сказать, два гения соединяются, чтобы потом, согласно законам наследственности, создать…

— Еще чаю? — спокойно спросила Карен.

Доктор Макклур сердито посмотрел на дам и отошел.

И действительно, жизнь начиналась для доктора только в 53 года. Он никогда не задумывался о своем возрасте, не считал себя ни пожилым человеком, ни юношей. А теперь столь внезапно нахлынувшая юность вызвала у него одновременно чувство радости и раздражения.

Медицинскую награду он мог принять и без нарушения своей размеренной жизни. Ведь поездка за наградой неизбежно означала бы сопутствующие этому досадные процедуры: интервью газетам, приглашения на торжественные медицинские заседания, присуждение почетных степеней. Он с удивительным безразличием отбросил все эти формальности и не поехал в Стокгольм, хотя о присуждении награды ему было известно еще с прошлой осени. Его внимание было полностью посвящено новым научным изысканиям, и месяц май застал его все еще в Нью-Йорке, в его империи — Онкологическом институте.

То, что он неожиданно влюбился в Карен, очень поразило его и вывело из равновесия. Вот уже в течение нескольких месяцев он ведет бесконечные споры сам с собой и из-за этого до сих пор никак не может отделаться от некоторого чувства раздражения. Это чертовски ненаучно: влюбиться в женщину, которую ты знаешь уже более двадцати лет. Он помнил Карен, когда она была еще угрюмым семнадцатилетним подростком, пристававшим к своему терпеливому отцу с бесконечными вопросами о Шекспире. Это было в доме Лейтов в Токио, где на юго-востоке возвышалась Фудзияма, похожая на огромную порцию мороженого.

В то время доктор Макклур был еще молод. В Японию он приехал в поисках материалов для своих исследований в области онкологии. Он потом почти никогда не вспоминал о Карен, разве что в неодобрительных тонах. Вот ее сестра Эстер, это, конечно, совсем другое дело. Он часто думал о ней, об этой слегка прихрамывающей женщине с золотистыми волосами. Земная богиня! Но Карен… С 1918 по 1937 год он ее не видел. Это были годы ее юности. Естественно, когда она, покинув Восток, приехала в Нью-Йорк, он, по сентиментальным соображениям, стал ее врачом. Но сентиментальность — плохая вещь. Казалось бы, то, что он является врачом Карен, должно было отдалить их… должны были установиться чисто профессиональные отношения. Но этого не случилось. Доктор Макклур, бесцельно проходя мимо отдельных групп гостей, развлекавшихся в японском садике, невольно прищелкнул языком. И теперь он должен признаться, что ему, пожалуй, даже нравится это чувство возвратившейся юности. Он взглянул на луну и подумал, что хорошо бы ему остаться наедине с Карен в этом маленьком садике с причудливыми японскими цветами.

2

На маленьком выгнутом мостике, облокотившись на перила, стояла Ева Макклур, устремив вниз пристальный взгляд. Узкая полоска воды была совсем черной, кроме тех мест, куда падал лунный свет.

Здесь все было миниатюрное: маленькие карликовые деревья юмы, сливы с их нежным ароматом. Из-за мостика чуть слышно доносились голоса гостей. Над головой на невидимых проволоках, как миниатюрные аккордеончики, висели маленькие японские фонарики.

Среди азалий, ирисов, глициний, пионов — самых любимых цветов Карен — Ева чувствовала себя как школьница-переросток в стране игрушек.

«Что же все-таки со мной происходит?» — с отчаянием спрашивала она себя, наблюдая, как отблеск лунного света то расширяется, то сужается в потревоженной рыбкой воде.

Вот уже в который раз задает она себе этот вопрос. До последнего времени она чувствовала себя здоровым молодым растением, созревающим под землей. Она не испытывала никаких чувств; ни огорчений, ни удовольствия. Она просто росла.

И доктор Макклур обеспечил ей плодородную почву. Ева росла в райском уголке — в Нантакете, овеваемом солеными ветрами и благоухающем щедрой растительностью.

Доктор посылал ее в лучшие школы. Он обеспечивал ее деньгами, веселым времяпрепровождением, гардеробом, заботой тщательно выбранных служанок. Несмотря на отсутствие матери, ей был обеспечен редкостный домашний уют. Он сделал соответствующую прививку ее морали против всяческой инфекции так же, как обеспечил гигиену ее тела.

Но это были годы формирования, когда Еву не терзали еще никакие эмоции. Она чувствовала, как формируется, — даже растение, вероятно, чувствует свой рост. Подобно всему растущему, она чувствовала, как жизнь все больше и больше вливается в ее тело, производя в нем разительные перемены, формируя ее, наполняя мыслями, слишком зелеными и неосознанными, чтобы быть точно сформулированными; перед ней возникали цели, слишком далекие, чтобы она могла их хорошо разглядеть. Это было очень интересное время. И Ева была тогда счастлива, но только каким-то особым, как бы растительным счастьем.

Но затем вдруг все потемнело, как будто какое-то гигантское чудовище проглотило солнце и окутало мир злом, окрасив его неестественными красками.

Из очаровательного растения она превратилась в существо с настроениями по большей части мрачными. Пища вдруг потеряла вкус. Мода, которая всегда так волновала ее, почему-то наскучила, она отчаянно ссорилась со своими портнихами. Ее друзья, с которыми она прекрасно проводила время, вдруг стали невыносимы. Двух из них она потеряла навеки, высказав им в глаза все, что думала о них.

Все было непонятно и таинственно. Театры, любимые книги, волшебство Калловея и Тосканини, коктейли, покупки в модных магазинах Нью-Йорка, сплетни, танцы, соревнования, в которых она неизменно одерживала победы, — все, что раньше наполняло интересом и смыслом ее жизнь, теперь вдруг поблекло, будто по чьему-то приказу, и отвернулось от нее. Она даже попыталась выместить свое мрачное настроение на Брауни, ее любимой лошади из конюшен Центрального парка, на что Брауни, естественно, обиделась и бесцеремонно сбросила ее в канаву. До сих пор еще ушибы от падения давали о себе знать.

И все эти странные симптомы, появившиеся у нее в эту коварную весну в Нью-Йорке, свелись бы к очень простому диагнозу, но доктор Макклур не проявил на сей раз присущей ему прозорливости. В эти дни бедняга был слишком занят своей собственной экскурсией в мир романтики и не видел дальше собственного носа.

— Как бы я хотела умереть, — проговорила Ева, обращаясь к маленьким рыбкам в бассейне. И в данный момент это было правдой.

Мостик слегка скрипнул, Ева услышала шаги и почувствовала, что сзади остановился мужчина. Ее бросило в жар. Ужасно глупо, если он слышал…

— А почему? — раздался голос молодого человека. Да, это был голос мужчины, точнее молодого мужчины, и, что удивительно, голос был до противного веселый.

— Уходите отсюда, — сказала Ева.

— И до конца своей жизни мучиться из-за вас угрызениями совести?

— Пожалуйста, не приставайте ко мне. Уходите!

— Слушайте, — вновь произнес голос. — Как раз у ваших ног вода, и вы в диком отчаянии. Собираетесь покончить жизнь самоубийством?

— Не говорите глупостей, — вспыхнула Ева, повернувшись к нему. — Здесь не глубже двух футов.

Перед ней стоял высокий молодой человек. «Почти такой же крупный, как отец», — с досадой отметила Ева. И он был до омерзения красивый. Больше того, он вырядился в вечерний костюм, который очень шел ему. Те же проницательные, слегка прищуренные глаза, как у доктора Макклура. Под их взглядом Ева почувствовала себя беспомощным ребенком.

Она решила игнорировать его и снова повернулась к нему спиной.

— О, нет, — сказал высокий молодой человек. — Так дело не пойдет. Я чувствую определенную социальную ответственность. Так, значит, речь идет не об утоплении. Что же? Порошок цианистого калия при лунном свете?

Несносное создание подошло к ней. Она чувствовала его близость, но упорно смотрела на воду.

— Вы не писательница, — продолжал рассуждать молодой человек, — хотя этот сад буквально кишит ими. Вы слишком молоды и, я бы сказал, слишком безнадежны в своем отчаянии. А вся сегодняшняя орава отлично себя чувствует.

— Да, — холодно отрезала Ева. — Я не писательница. Я Ева Макклур, и мне бы хотелось, чтобы вы как можно скорее убрались отсюда.

— Ева Макклур? Дочь старого Джона? Отлично!

Молодой человек, видимо, был очень доволен.

— Я очень рад, что вы не принадлежите к этой своре. Я действительно очень рад.

— Ах, вы очень рады! Вот как?

Ева надеялась, что ей удалось вложить в эти слова максимум язвительности. Но ситуация все ухудшалась.

— Ненавижу писательниц. Кривляки. И во всей толпе ни одного красивого лица.

— Карен Лейт очень красива.

— Ни одна женщина старше тридцати лет не может быть красивой. Красота — это молодость! После этого — сплошная косметика. А то, что принято называть шармом… я думаю, вы можете дать вашей будущей мачехе сто очков вперед.

Ева чуть не задохнулась.

— А я думаю, что вы самый… что вы самый невоспитанный, самый дерзкий…

— Я вижу их всех обнаженными, без одежды, — продолжал он, не обращая никакого внимания на слова Евы. — Они самые обыкновенные люди, такие же, как все остальные.

— Вы что? — Голос Евы сорвался. Ей казалось, что никогда в жизни она не встречала более отвратительного мужчину.

— Гм-м, — промычал он, изучая ее профиль. — Луна. Вода. Хорошенькая девушка, изучающая свое отражение… Что ж, несмотря на мрачную философию, еще есть надежда.

— Не знаю, почему я вообще продолжаю с вами разговаривать, — сердилась Ева. — Я просто любовалась золотыми рыбками и думала, когда эти создания спят?

— Что?! — воскликнул отвратительный молодой человек. — А дело-то, оказывается, гораздо хуже, чем я предполагал.

— В самом деле…

— Смотреть при луне в бассейн и думать о том, когда спят золотые рыбки. Это, пожалуй, еще худший признак, чем желание смерти!

Ева повернулась и окинула его ледяным взглядом.

— Могу я спросить, кто вы такой?

— Это уже лучше, — с удовлетворением ответил молодой человек. — Мы всегда считаем, что определенно выраженные эмоции, например злость, являются хорошим признаком в патологических случаях. Так вот, я — человек по имени Скотт.

— Вы, наконец, уберетесь отсюда? — грубо сказала Ева. — Или мне уйти, мистер Скотт?

— Нечего так задирать ваш очаровательный носик. Это единственное имя, которое я когда-либо имел. Скотт Ричард Барр. Доктор. Хотя для вас просто Дик.

— О, — невольно опешила Ева. — Тот самый Скотт?

Она много слышала о докторе Ричарде Барре Скотте. Она могла бы не знать о нем, если бы жила где-нибудь в Патагонии. Вот уже в течение нескольких лет ее подруги с пеной у рта рассказывали о докторе Ричарде Барре Скотте. В определенных дамских кругах было принято регулярно посещать роскошную приемную доктора Скотта на Парк-авеню. Даже самые добродетельные матери вдруг обнаруживали у себя признаки различных таинственных заболеваний, требующих вмешательства доктора, хотя по туалетам, в которых женщины отправлялись к нему на прием, можно было скорее сделать вывод, что они идут на коктейль в отель «Риц».

— Теперь вы видите, почему ваши слова затронули меня? — спросил доктор Скотт, слегка наклоняясь к ней. — Чисто профессиональная реакция. Все равно что бросить собаке кость. Садитесь, пожалуйста.

— Простите.

— Садитесь, пожалуйста.

— Садиться? — пробормотала Ева, невольно подумав при этом, в порядке ли у нее прическа. — Зачем?

Доктор огляделся. Но, кроме мириадов светлячков и доносившегося издалека говора гостей, ничто не нарушало их одиночества в этой части японского садика. Он положил свою сильную, прохладную руку на кисть Евы, от чего по ее телу побежали мурашки. Она редко испытывала это чувство и резко отдернула руку.

— Не будьте ребенком, — успокоил он ее. — Садитесь и снимите скорее ваши туфельки и чулки.

— Никогда в жизни я не сделаю ничего подобного. — Удивлению и негодованию Евы не было предела.

— Снимите же, — в голосе молодого человека послышалась угроза.

И в следующий момент, неожиданно для себя, Ева послушно села на каменную стенку бассейна и покорно выполнила его приказание.

— Отлично, — весело сказал доктор Скотт, присев около нее на корточки.

— Давайте посмотрю. Очаровательные ножки. Просто очаровательные! Красивый изгиб, подъем и никакой тенденции к плоскостопию. А теперь опустите их в воду.

К величайшему смущению Евы, ей вдруг понравилась эта ситуация. Все было так романтично, как в модных новеллах. Да, действительно, он несколько необычный доктор, неохотно призналась она себе. Все, что говорят о нем, отнюдь не является преувеличением.

— Очень мило, очень мило, — задумчиво повторял доктор Скотт.

И вдруг в Еве вспыхнула ревность. Вероятно, он уже не раз в прошлом проделывал такие же глупости с другими женщинами. Конечно же, это один из элементов его профессиональной техники. Светский врач. И вся ситуация утратила для Евы часть своего очарования. От доктора Макклура она много слышала о таких врачах. Это были умные молодые люди, обязанные своими успехами личному обаянию и умелому поведению у постели больного. Доктор Макклур называл их паразитами. Конечно, они были всегда очень красивыми, всегда высматривали добычу среди глупых представительниц женского пола. Они представляют собой определенную угрозу для общества. Ева безоговорочно соглашалась с этим приговором.

Сейчас она покажет ему. Он, вероятно, думает, что поймал очередную рыбку. Дочь доктора Макклура. Несомненно, это великолепная реклама. Объявление об этом можно будет повесить в приемной, как шкуру убитого зверя… Ева уже совсем приготовилась снова натянуть чулки, как вдруг почувствовала, что он крепко взял ее за лодыжки и опустил ее ноги в воду.

— Великолепно, очаровательно, — продолжал рассеянно повторять доктор Скотт.

Ее босые ноги окутала прохлада, которая постепенно стала подниматься все выше, охлаждая разгоряченное тело.

— Холодно? — спросил доктор Скотт.

Ева уже начала злиться на себя, однако из ее уст послышалось только робкое «да».

Доктор Скотт поднялся.

— Вот и отлично. А теперь, юная леди, ответьте мне на несколько сугубо личных вопросов.

Ева вспыхнула. Но сидеть, погрузив ноги в прохладную воду, было так приятно, что она тотчас успокоилась.

Доктор кивнул:

— Ноги горячие — нрав вспыльчивый. И наоборот. Отличное средство в жаркую погоду.

— Это обычное приготовление к осмотру, доктор Скотт? — съязвила Ева.

— Что?

— Я хочу сказать, что, у вас в приемной тоже есть бассейн? А чем вы заменяете луну?

— О, — рассеянно пробормотал доктор Скотт. — Вероятно, это от слишком обильного потребления саки-юки или чего-то в этом роде.

Ева вздохнула, с удовольствием шевеля пальчиками в прохладной воде.

Доктор Скотт не сводил с нее взгляда. Потом встал и сказал:

— Понимаете, обычно бывает несколько причин, которые могут вызвать у молодой девушки мысли о самоубийстве.

Он сел рядом с ней.

— Сколько вам лет?

— А где же бланк «истории болезни»? — спросила Ева.

— Что?

— Да так. Мне двадцать лет.

— Пищеварение?

— Отличное.

— Аппетит?

— До недавнего прошлого ела как чушка.

Доктор Скотт посмотрел на ее прямую спину, гладкие руки и изящную фигуру, залитую лунным светом.

— Гм, — промычал он. — Утешительно. Весьма утешительно.

Ева улыбнулась. Большинство ее подруг считали аппетит своим злейшим врагом, они с тревогой поглядывали на неумолимую стрелку медицинских весов.

— Какой вес? — продолжал доктор Скотт, по-прежнему не спуская с нее глаз.

— 54 килограмма, — и шаловливо добавила: — раздетая.

— Так, так. Много двигаетесь?

— Только лошади двигаются больше.

— Головокружение по утрам? Боли в суставах?

— Слава богу, нет.

— Замечали провалы в памяти? Невозможность сосредоточиться?

— Ни капельки, — серьезно ответила Ева и тотчас рассердилась на себя. Она продолжает серьезно отвечать. Что с ней случилось? Она сжала губы.

— Никаких неприятностей с обменом веществ? Спите хорошо?

Ева слегка вскрикнула и выдернула ноги из воды. Золотая рыбка приняла ее движущиеся пальчики за приманку и клюнула. Когда испуг прошел. Ева снова опустила ноги в бассейн.

— Сплю как убитая, — твердо заявила она.

— Часто видите сны?

— Часто. Но только не спрашивайте, что именно я вижу во сне, я все равно вам не скажу.

— А вы уже все мне сказали. Ну что ж, давайте резюмируем диагноз, установленный самим пациентом. Это часто помогает в некоторых психических случаях. У вас же не может быть и речи о каком-либо физическом заболевании. Как вы сами думаете, что с вами происходит?

Ева с решительным видом вытащила ножки из воды и сердито взглянула на молодого человека.

— О, пожалуйста, оставьте ваши догадки. Вы меня неправильно поняли. Я репетировала роль. На будущей неделе мы ставим благотворительный спектакль для детей.

— «Как бы я хотела умереть…» — задумчиво повторил доктор Скотт. — Вряд ли подходящий текст для ребятишек.

Их глаза встретились, и Ева быстро отвернулась к маленьким золотым рыбкам в бассейне. Ее бросало то в жар, то в холод.

— И вся эта болтовня о том, когда же спят золотые рыбки, — продолжал молодой человек. — Не пытайтесь меня обмануть. У вас есть какая-нибудь приятельница, с которой вы могли бы откровенно поговорить?

— Целая толпа.

— Например? Вероятно, я знаю некоторых из них?

— Ну, например, Карен. — Ева с отчаянием обнаружила, что не может припомнить кого-нибудь другого.

— Чепуха. Это не женщина. Это облако. И притом она вдвое старше вас.

— А я вообще не люблю женщин.

— А как насчет мужчин?

— Я ненавижу мужчин.

Скотт присвистнул. Он развалился на траве, подложив ладони под голову.

— Нервничаете?

— Иногда.

— Зуд в ногах, хочется дать кому-нибудь хороший пинок?

— Но почему?..

— Детский крик вдруг стал действовать на нервы?

— Я не говорила…

— Видите сны, которых потом стыдитесь? Можете не отвечать. Я сам все знаю.

— Но я никогда ничего подобного не говорила.

— Мечтаете о кинозвездах? О Говарде, Кларке Гейбле?

— Доктор Скотт!

— И конечно, смотритесь в зеркало значительно чаще, чем раньше?

Ева была так удивлена, что не удержалась и крикнула:

— Откуда вы?..

Но тут же прикусила губы. Ей вдруг стало стыдно, как будто ее раздели донага. «Как можно выходить замуж за доктора?» — задавала она себе вопрос. Вероятно, это ужасно жить с… живым стетоскопом, которому все о тебе известно. И ведь все, что он сказал, — правда. Абсолютная правда. И Ева возненавидела его за это. Она даже не предполагала, что способна на такую ненависть. Плохо, когда какой-нибудь пожилой доктор вытягивает из тебя все сокровенные секреты, но молодой… Она слышала, что ему всего тридцать с небольшим. Как же он смеет?..

— Откуда мне все это известно? — задумчиво переспросил доктор Скотт. Она чувствовала, как его взгляд обжигал ее обнаженную спину. — Но это же чистая биология. Именно от этого и рождаются дети.

— Вы… просто… просто… ужасны, — крикнула Ева.

Она пристально рассматривала свое отражение в воде. С ней происходило что-то непонятное. Она ощущала какую-то внутреннюю вибрацию. Волна горячей крови, казалось, заполняла ее тело.

— Конечно, еще никогда ни в кого не влюблялись? — продолжал доктор Скотт.

Ева вскочила, босая.

— Ну, я ухожу.

— Ага, задело за живое. Садитесь.

Ева села: какое интересное явление это внутреннее волнение, охватившее ее, все более затрудняя дыхание.

— Так что же вам прописать? То, чего вы сами страстно желаете. Вот вам рецепт доктора Скотта для молодых женщин: любовь, или как вы, женщины, это называете? Это, несомненно, принесет вам пользу.

— Прощайте, — почти со слезами проговорила Ева, но не ушла.

— Беда ваша в том, что вы задыхаетесь в окружающей вас среде. Ум, гениальность, слава, окружающие вас, несколько принижали вашу личность. Купите-ка вы себе на пару тысчонок новых туалетов да найдите хорошего мужа, и все болезни у вас как рукой снимет.

Наступила напряженная тишина. Но не такая, что наступает, когда врач пропишет курс лечения своему пациенту. Однако и врач редко осматривает юную девушку при лунном свете в японском садике.

И что странно, Ева вдруг почувствовала, что она больше не пациентка. Она чувствовала, как в ней пробуждается уверенность в себе… Все произошло с быстротой молнии. Японский садик со стрекочущими цикадами отдалился, казалось, весь мир перевернулся вверх дном. Отчаяние последних месяцев исчезло, как по мановению волшебного жезла.

И удивительно, теперь, когда молодой человек замолчал, ей захотелось снова слышать его голос.

Ева никогда раньше не испытывала подобного чувства. Опасное чувство. И она вдруг поняла, что именно эта опасность — самая приятная на свете.

Она слышала его тяжелое дыхание, оно было тяжелее, чем должно быть дыхание врача после осмотра больного. И она была очень рада этому. Ева вдруг почувствовала себя счастливой. Она обнаружила, что обладает чудесной властью над определенным мужчиной, а до сих пор не было еще на свете мужчины, над которым бы она имела такую власть. Она поняла, что он теперь в ее руках.

Ей стоит только повернуться к нему лицом, и невозможное свершится.

Но теперь, когда этот момент был так близок, ей вдруг захотелось немного оттянуть финал. Все еще сидя к нему спиной, она начала медленно обуваться. Он не шевелился. С сосредоточенным видом надевала она туфельки. Мелькали бесчисленные огоньки светлячков. Голоса гостей доносились как бы с другой планеты.

— Доктор! — Ева лениво поднялась и посмотрела на него, отлично сознавая, как она эффектно выглядит со слегка повернутым корпусом. Сейчас она стояла над ним, он смотрел на нее, стройную, спокойную, довольную и внутренне трепещущую. Ева чувствовала себя женщиной-рыцарем над повергнутым в прах драконом. Она тихонько хихикнула, с трудом удерживаясь от желания поставить свою ногу ему на грудь.

— Что ж, значит, вы доктор, — сказала она.

Он смотрел на нее широко открытыми глазами мужчины с любопытством и некоторой злостью. Оба не двигались. И Ева почти физически чувствовала, как ее обхватывают его крепкие, сильные руки. Она видела его тело, лежащее на траве и готовое в любой момент подняться.

— Ева, — вдруг раздался голос доктора Макклура.

Ева похолодела, а доктор Скотт вскочил на ноги и начал стряхивать с одежды травинки.

— А, вот ты где, — проговорил доктор Макклур, подойдя к мостику. Он увидел молодого человека и остановился. Ева стояла между ними и в замешательстве мяла свой платочек.

Глядя на мужчин, Ева готова была рассмеяться. Они внимательно рассматривали друг друга.

— Это доктор Ричард Барр Скотт, папа, — спокойно проговорила Ева.

— Ха, — хмыкнул доктор Макклур.

Доктор Скотт пробормотал:

— Здравствуйте.

Он сунул руки в карманы. Ева знала, что он ужасно рассердился, и была очень довольна.

— Слышал о вас, — проворчал доктор Макклур.

— Очень мило с вашей стороны, — хмуро буркнул доктор Скотт.

Они изучали друг друга, как потенциальные враги. И Ева была счастлива до головокружения.

3

Итак, жизнь начиналась для Карен Лейт в сорок лет, для доктора Макклура в пятьдесят три года, а для Евы Макклур — в двадцать лет в романтическом японском садике Карен Лейт в один из майских вечеров.

За один вечер Ева превратилась в девушку, уверенную в себе. Все остальные проблемы отлетели, как опавшие листья. Ее обуяла радость охоты. Она целиком отдалась этой старой, как мир, игре, будто уже много лет занималась ею, игре, в которой охотница стоит на месте, а добыча беспомощно покоряется судьбе и сама лезет в силки. Доктор Макклур был не единственным врачом в Нью-Йорке, которого сразили стрелы Амура, молодой доктор Скотт был поражен ими в неменьшей степени.

Помолвка состоялась в июне.

— Папа, мне нужно поговорить с тобой по одному делу, — сказала Ева доктору Макклуру вскоре после помолвки. Был великолепный вечер, они опять сидели в садике Карен. — Это относительно меня и Ричарда.

— В чем дело? — спросил доктор Макклур.

Ева пристально разглядывала свои руки.

— Я не знаю, нужно ли мне сказать ему… ну, знаешь, о том, что мы с тобой…

Доктор Макклур печально посмотрел на нее. В последние дни он выглядел усталым и постаревшим.

— Да, Ева?

Ева волновалась.

— Должна ли я сказать ему, что ты мне не родной отец? По-моему, я не имею права умолчать об этом… но…

Доктор Макклур молчал. Сидевшая рядом с ним Карен пробормотала:

— Не будь дурочкой, Ева. К чему это? Какой смысл?

В ярком цветастом платье, с гладко зачесанными волосами, Карен казалась старше, а совет ее убедительным.

— Я не знаю, Карен. Но, по-моему, это просто нехорошо…

— Ева, — сказал доктор Макклур, и такого нежного голоса у него никто, кроме этих двух женщин, никогда не слышал. Он взял обе ее руки в свои. — Ты знаешь, дорогая, что я не мог бы любить тебя больше, если бы ты была моей родной дочерью.

— О, папа, я совсем не это хотела сказать…

— Забудь об этом, — резко сказала Карен, — и ничего ему не говори.

Ева вздохнула. Собственно, подобная ситуация уже была в раннем детстве, если можно так выразиться, в ее доисторические времена. Много лет назад доктор Макклур рассказал ей об удочерении, и смятение, которое вызвал у нее его рассказ, до сих пор не покидало ее.

— Ну, я не буду, если вы так считаете, — с сомнением проговорила она, хотя по ее голосу чувствовалось, что она не одобряет этого. С другой стороны, она была очень рада, что ей посоветовали молчать, ведь она так боялась всего, что могло угрожать ее наконец-то обретенному счастью.

Закрыв глаза, доктор Макклур откинулся на спинку скамейки.

— Да, пожалуй, лучше не говорить, — согласился он.

— Вы уже назначили день свадьбы? — спросила Карен, бросив быстрый взгляд на доктора.

— Пока еще нет. — Ева всячески старалась избавиться от подавленного настроения. — Вероятно, я ужасная идиотка, мне бы хотелось, чтобы мы поскорее повенчались. Я никак не могу отделаться от странного чувства, что…

— …Что этого никогда не случится? — добавила Карен.

— Да, — с дрожью сказала Ева. — Я… я просто не знаю, почему мне в голову лезут такие мысли. Ведь выйти замуж за Дика — это моя единственная мечта.

— Где он? — сухо спросил доктор Макклур.

— О, где-то в госпитале. У него очень сложный случай…

— Гланды? — сыронизировал доктор.

— Папа! — укоризненно воскликнула Ева.

— Ах, извини, милочка, — быстро спохватился он, открывая глаза. — Не обращай на меня внимания. Я просто хочу подготовить тебя к жизни жены доктора. Я хочу…

— А меня это не касается, — вызывающе перебила его Ева. — Меня интересует Дик, а не его работа. И я легко привыкну к своей роли.

— Конечно, милочка моя.

— Иногда мне кажется, что мы никогда не поженимся, — вновь проговорила Ева. — Такое у меня предчувствие. И это ужасно.

— Ради всего святого, Ева! — воскликнула Карен. — Не будь глупой девочкой. Ты так хочешь выйти за него замуж, так выходи уж скорее, чтобы покончить с этим.

Некоторое время Ева молчала, потом сказала:

— Извини, Карен, если мои мысли показались тебе глупыми. — Она встала.

— Садись, милая, — печально сказал доктор Макклур. — Карен не хотела тебя обидеть.

— Извини, — пробормотала Карен. — Я… Это все нервы, Ева.

Ева села.

— Я… По-моему, я тоже сама не своя в последние дни. Ричард почему-то думает, что нам следует немного подождать со свадьбой. И он прав. Глупо торопить события. Человек не может в один день полностью изменить свою жизнь.

— Да, Ева, — сказал доктор Макклур. — Ты очень мудрая девушка, если так быстро пришла к подобному заключению.

— Дик такой… я не знаю, как бы точнее сказать… такой уютный. Мне с ним очень хорошо. — Ева весело рассмеялась. — В Париже мы будем ходить с ним по всяким интересным местечкам и совершать сумасбродные поступки, которые обычно делают в медовый месяц.

— Ты ведь уверена в себе, Ева? — Карен положила свою темную головку на плечо доктора Макклура.

— Уверена? Да, именно, это уверенность… И это самое сокровенное мое желание. Я все время мечтаю о нем. Во сне я вижу только Дика. Он такой большой, сильный и в то же время такой ребенок…

Карен в темноте улыбнулась и слегка повернула голову, чтобы взглянуть на доктора Макклура. Доктор выпрямился и закрыл лицо руками. Улыбка Карен исчезла, глаза затуманились, в них появилось выражение скрытого беспокойства. По ее хорошенькому личику скользнула тень, так часто появлявшаяся в последнее время.

— Вот ведь я какая, — весело проговорила Ева. — Болтаю только о себе в то время, как вы… Вы знаете, что вы оба ужасно выглядите? Ты что, нездорова, Карен?

— О, я чувствую себя как обычно. Но вот Джону необходимо отдохнуть. Может быть, нам с тобой удастся, наконец, уговорить его.

— Папа, ты действительно в последнее время очень осунулся. Почему бы тебе не закрыть на время свою темницу и не поехать в Европу? Хотя я не доктор, но отлично понимаю, что морская прогулка принесет тебе пользу.

— Да, пожалуй, — согласился доктор. Он встал и начал ходить по траве.

— И ты тоже должна поехать с ним, Карен, — решительно заявила Ева.

С чуть заметной улыбкой Карен покачала головой.

— Я не смогу тронуться с этого места, Ева. Я пустила здесь слишком глубокие корни. Но Джон обязательно поедет.

— Ты поедешь, папа?

Доктор Макклур остановился.

— Слушай, дорогая моя, занимайся-ка ты своими делами со своим молодым человеком и не беспокойся обо мне. Ты ведь счастлива? Да?

Доктор Макклур поцеловал ее, а Карен так и застыла с улыбкой на губах, как будто она в это время думала о чем-то другом.

В конце июня доктор Макклур не выдержал решительного натиска со стороны женщин и, наконец, сдался. Он отложил свою работу, чтобы поехать в отпуск в Европу. Он страшно похудел, костюм прямо-таки неприлично висел на его еще более ссутулившихся плечах.

— Будьте, наконец, разумны, — довольно грубо уговаривал его жених Евы. — Так дальше продолжаться не может. В один прекрасный день вы совсем свалитесь. Сами ведь отлично знаете, что вы не железный.

— Да, я это уже обнаружил, — с кривой усмешкой согласился доктор Макклур. — Что ж, хорошо, Дик, ты меня уговорил. Я поеду.

Ричард и Ева проводили его. Карен, прикованная к дому, чрезмерно утомленная, в порт не поехала, и доктор Макклур простился с ней в ее изящном садике на Вашингтон-сквер.

— Я поручаю Еву вашим заботам, — сказал доктор Ричарду, когда ударил последний гонг парохода.

— Не беспокойтесь о нас. Лучше как следует займитесь собой, сэр.

— Папа, ты обещаешь?

— Хорошо, хорошо, — недовольно проворчал доктор Макклур. — Боже, вы разговариваете со мной так, как будто мне уже 80 лет. До свидания, Ева.

Ева обняла его, и он тоже крепко сжал ее в своих объятиях. Потом, пожав руку Ричарду, поспешил на борт парохода. Он долго стоял у перил, махал им рукой, пока пароход разворачивался. Ева вдруг почувствовала себя одинокой. Ведь до сих пор он не уезжал от нее так далеко, и эта разлука немного ее пугала. Она даже всплакнула в такси, положив голову на плечо Ричарда.

Уже прошел август. Ева изредка получала от доктора короткие письма, хотя сама регулярно писала ему. Доктор не любил много писать. Он прислал несколько писем, весьма характерных для него: они были краткие, точные в деталях и только на общие темы. Ничего личного. Он писал из Рима, Вены, Берлина и Парижа.

— Он побывал у всех знаменитых онкологов мира, — с негодованием говорила Ева Ричарду. — Хорош отдых. Кому-нибудь из нас нужно было непременно поехать с ним.

— Возможно, именно это ему и требуется: проводить время по своему усмотрению, — улыбнулся доктор Скотт. — Ведь главное — это перемена обстановки. Физически он совершенно здоров. Я тщательно осмотрел его перед отъездом. Давай оставим его в покое.

Ева проводила дни в бесконечных, но очень приятных заботах. Она приобретала приданое, получала многочисленные приглашения друзей на чашку чая, ездила вместе с Ричардом на морской берег на уик-энды и т. д. Ева с упоением торжествовала свою победу над всеми представительницами женского пола. Ей так быстро и легко удалось завоевать сердце популярного доктора Скотта. Она очень редко виделась с Карен, и порой ей было стыдно за такое невнимание к ней.

Доктором Скоттом иногда овладевали сомнения:

— Почему-то в этом месяце у меня резко сократилась практика. Не понимаю, что за причина?

— А разве в прошлый летний сезон этого не было?

— Да, но…

— Ах ты, дамский угодник! — воскликнула Ева. — Все эти… все эти жалкие создания влюблены в тебя, и теперь только потому, что ты помолвлен со мной, они перестали ходить к тебе. Я отлично знаю их, ведьмы проклятые. И ты такой же, как они. Я очень жалею…

И она разразилась слезами. Это была их первая ссора, и на Еву она произвела тяжелое впечатление. Что касается доктора Скотта, то во время этой ссоры у него был такой вид, будто он наступил на липкую грязь.

— Милый! О, прости меня! Я совсем так не думаю. Я просто с ума схожу от любви к тебе. Ты полностью завладел мной, всеми моими мыслями. И я все равно буду любить тебя, даже если эти проклятые ипохондрички не будут ходить к тебе. Черт с ними, с твоими пациентками. О, Дик, — всхлипывала она в его объятиях. — Я твоя раба. Я сделаю для тебя все, что ты захочешь.

Потом Ева вновь была счастлива, потому что он поцеловал ее в любимое местечко и повел в ближайшее кафе угостить шоколадным пломбиром, который она очень любила.

В начале сентября доктор Макклур сообщил из Стокгольма, что он скоро возвращается. Ева помчалась с этим письмом в приемную жениха.

— Гм-м, — критически хмыкнул Ричард, вертя в руках эту весьма скудную информацию. — Примерно столь же красноречив, как египетская мумия.

— Как ты думаешь, принесла ему пользу поездка? — расспрашивала его Ева, как будто доктор Скотт мог видеть за четыре тысячи миль.

— Должна принести, милая. Не беспокойся. Если со здоровьем у него плохо, мы его срочно отремонтируем, как только он высадится на берег. Сейчас он, вероятно, уже в пути.

— Интересно, знает ли Карен? — Ева едва сдерживала волнение. — Возможно, знает. Вероятно, папа написал и ей.

— Я думаю. В конце концов, ведь она же его будущая жена.

— И это мне кое-что напомнило, Ричард Скотт.

Ева вынула цветок из букета, стоявшего на столе доктора.

— Говоря о будущих женах…

— Да?

— О, Дикки, не будь глупым, — вспыхнула Ева. — Разве ты не понимаешь? Я говорю… — Ева посмотрела ему прямо в лицо. — Дик, когда мы поженимся?

— Слушай, ангел мой… — начал он, смеясь и пытаясь обнять ее.

— Нет, Дик. Я совершенно серьезно.

Они долго смотрели друг на друга. Потом доктор Скотт вздохнул и слегка откинулся на своем вращающемся стуле.

— Что ж, хорошо, — сказал он с некоторым раздражением. — Кажется, я действительно конченый человек. Я дошел до такой точки, что ты мне мерещишься повсюду: я ем тебя за завтраком, я вижу тебя во всех обнаженных бюстах, к которым прикладываю свой стетоскоп.

— Дик!

— Я никогда не думал, что скажу какой-нибудь женщине: «Я не могу жить без тебя». Но теперь, Ева, я именно это и собираюсь тебе сказать. Ева, я не могу жить без тебя. Черт возьми, Ева, я женюсь на тебе в ту самую минуту, когда вернется старый Джон!

— О, Дик, — только и могла прошептать Ева. Она обошла вокруг стола, села ему на колени и поцеловала кончик красивого носа Ричарда. Потом, соскользнув с его колен, сказала:

— Конечно. Я немедленно бегу к Карен на Вашингтон-сквер.

— Но побудь со мной еще хоть немного, — проворчал он. — Неужели ты не можешь сходить к Карен в другой раз?

— Нет. Я и так совсем ее забросила, а кроме того…

— И меня тоже бросаешь…

Он нажал кнопку звонка. Вошла сестра.

— На сегодня прием окончен, мисс Харриган.

А когда сестра вышла, позвал:

— Ну, иди ко мне.

— Нет.

— Ты хочешь, чтобы я, как дурачок, бегал за тобой по всему кабинету? Ловил тебя?

— О, Дикки, милый, пожалуйста, не надо.

Ева энергично пудрила свой носик.

— Я должна пойти к Карен.

— Откуда вдруг такая любовь к Карен?

— Ну, пусти меня, Дикки. Я хочу все рассказать ей, дурачок ты этакий. Я просто должна хоть кому-нибудь рассказать!

— Ну, тогда я, пожалуй, немного вздремну, — сказал он. — Когда у тебя поднимается подбородок, спорить с тобой бесполезно. А я всю ночь не спал, сидел у кровати миссис Мартин. Я держал ее за руку и внушал ей, что рожать ребенка совсем не страшно, все равно что удалить зуб.

— О, бедняжка!

Ева поцеловала его.

— А она хорошенькая? Ну ладно, не буду. Спи.

— Вечером увидимся? В конце концов, надо же отпраздновать.

— Конечно.

Ева убежала.

Она появилась на залитой солнечными лучами Парк-авеню именно с таким видом, какой и должен быть у девушки перед свадьбой. Она сияла от счастья. Швейцар мило улыбнулся ей, а шофер такси бросил зубочистку и поспешил открыть ей дверцу.

Она дала адрес Карен и, закрыв глаза, откинулась на сиденье. Итак, наконец-то. Теперь уже свадьба не за горами. И не просто какая-нибудь свадьба, а с Ричардом. Конечно, будет масса сплетен о том, как она бросилась к нему на шею, как подцепила его. Ну и пусть их болтают. Они просто завидуют. И чем больше будут ей завидовать, тем счастливее будет она. Ей хотелось, чтобы все женщины мира завидовали ей. Миссис Ричард Барр Скотт… звучит отлично.

Такси остановилось перед домом Карен. Ева вышла, расплатилась с шофером и остановилась полюбоваться на Вашингтон-сквер. Было четыре часа дня.

Послеполуденное солнце ярко освещало геометрические фигуры газона, фонтаны и бесчисленных нянек с разноцветными детскими колясочками. Взглянув на колясочки, Ева вспыхнула. В последнее время она что-то часто стала думать о детях. Потом ей пришло на ум, что если они с Ричардом после свадьбы не смогут жить в Вестчестере или на Лонг-Айленде, то самым подходящим местом для них будет домик вроде домика Карен. Это самый красивый дом в Нью-Йорке. С достаточным количеством спальных комнат… с красивыми драпировками…

Она позвонила.

Ева с отцом жили в обыкновенной квартире на 60-й улице. Несмотря на все хлопоты и суету, на то, что они вложили в нее большие деньги, квартира все-таки оставалась самой обыкновенной квартирой. Но доктор Макклур категорически отказывался переезжать куда бы то ни было. Он должен был находиться в двух шагах от Онкологического института. И конечно, собственный дом для них был совершенно ненужной роскошью, поскольку Евы почти никогда не было дома, а доктор Макклур чуть ли не жил в лаборатории. И Ева очень радовалась, что Карен и доктор Макклур в самое ближайшее время тоже поженятся. Когда она уедет, он не будет таким покинутым и одиноким в этой ужасной квартире.

Дверь ей открыла незнакомая служанка. Это удивило Еву. Она вошла в вестибюль и спросила:

— Мисс Лейт дома? — Вопрос глупый, но его обычно всегда задают.

— Да, мисс. А кто ее спрашивает?

Служанка была мрачная молодая девушка, и, видимо, довольно неопытная.

— Ева Макклур. О, пожалуйста, не докладывайте обо мне, я своя, — сказала Ева. — А что случилось с Элси?

— Ее уволили, — слегка оживилась девушка.

— Значит, вы здесь новенькая?

— Да, мисс, я здесь три недели.

— Боже мой, — испугалась Ева. — Так давно! А где мисс Лейт? В саду?

— Нет, наверху.

— Тогда я пойду прямо туда.

Ева легко взбежала наверх по широкой лестнице, оставив в вестибюле немного опешившую служанку.

Нижний этаж дома Карен и помещения для прислуги имели вполне современный западный вид, приданный им модным декоратором. Но наверху царили Карен и восточный стиль. Спальни в японском стиле были все заставлены японской мебелью и различными безделушками, которые Карен привезла из Токио, из дома отца. «Как жаль, — думала Ева, поднимаясь наверх, — что так мало людей имеют доступ в верхние комнаты Карен. В них так много интересного, они как уголки музея».

Ей показалось, что одетая в кимоно фигура проскользнула в дверь гостиной. Ева поспешила догнать ее.

Конечно, это Кинумэ, старая служанка Карен. Ева совершенно ясно видела фигурку маленькой чужестранки, когда та входила в спальню Карен и закрывала за собой дверь. И прежде, чем Кинумэ исчезла за дверью, Ева успела заметить, что у нее в руках были листок японской почтовой бумаги и маленький конверт с изящным рисунком из розово-желтых хризантем.

Когда Ева собиралась постучать в дверь Карен, она открылась и на пороге показалась маленькая фигурка Кинумэ. В руках у нее теперь ничего не было, и она что-то говорила на своем свистящем языке.

— Ои дамарэ, — услышала Ева раздраженный голос из комнаты.

— Люди уходить, насаи окасан, — просвистела Кинумэ, закрывая дверь и поворачиваясь.

Увидев Еву, старая японка свое удивление выразила единственным известным Еве способом: легким расширением глаз.

— Ло, Ева. Давно не приходить видеть мисси.

— Хелло, Кинумэ, — сказала Ева. — Я знаю, и мне ужасно стыдно. Как поживаешь, Кинумэ? Как поживает Карен?

— Я хорошо, — ответила Кинумэ, не отходя от двери, — мисси нехорошо.

— Разве Карен?.. — испугалась Ева.

Но сморщенные губы японки были плотно сжаты.

— Нельзя видеть мисси сейчас, — заявила Кинумэ. — Мисси писать. Она скоро кончать.

Ева засмеялась.

— Я ни за что на свете не решилась бы помешать знаменитой писательнице. Я подожду.

— Пойду сказать мисси, что вы здесь.

Кинумэ повернулась, чтобы пойти.

— О, не беспокойся. Я никуда не спешу. Я могу посидеть немного и почитать книгу, или еще что-нибудь.

Кинумэ поклонилась, запрятав маленькие ручки в рукава, и ушла, закрыв за собой дверь в коридор.

Оставшись одна, Ева сняла шляпу, жакет и подошла к зеркалу причудливой формы, чтобы поправить прическу и полюбоваться собой. Она решила, что завтра же непременно сделает перманент и вообще волосы уже пора помыть. Потом открыла сумочку, достала губную помаду и подумала: привезет ли ей доктор Макклур такую же помаду, какую она видела у Сузи Хотчкисс. Мистер Хотчкисс привез Сузи из Парижа замечательный набор косметики. Она три раза провела пальчиками по губам и затем положила новый слой помады. Поцелуи Дика несколько сломали линию ее губ, и он так и не дал поправить ее. Если верить рекламе, то помада не должна размазываться, однако она размазалась. Ева решила больше не покупать помаду этой фирмы.

Потом она подошла к окну и взглянула на дремавший в послеполуденном солнце японский садик.

На окнах были железные решетки. Бедная Карен! И зачем она, как только купила этот дом, поставила на все окна железные решетки? Взрослая женщина! Это просто какой-то абсурд! Она почему-то всего боялась в Нью-Йорке. И зачем тогда было уезжать из Японии?

Ева бросилась на одну из изящных японских кушеток. В комнате стояла уютная тишина: самое подходящее место для мечтаний. В саду щебетали птички. Гостиная и спальня Карен были расположены в задней части дома, окнами в сад, и детские крики только чуть слышно доносились из сквера на площади… Как приятно помечтать о Ричарде, о том, как они поженятся. Еве очень захотелось, чтобы в этот момент Ричард, ее милый Дикки, оказался здесь в ее объятиях. Бедняжка Дик. Он так огорчился, когда она убежала от него. Как ребенок, у которого отняли шоколадку.

За дверью в спальне не слышалось ни единого звука. Ева взяла со столика первую попавшуюся книгу и начала лениво перелистывать страницы.

4

В 17.30 по нью-йоркскому времени «Пантия» спокойно разрезала воды океана. Темнело. Доктор Макклур лежал в кресле на палубе и смотрел на тонкую полоску горизонта, постепенно темнеющего на востоке.

Верхняя палуба была почти пуста, все ушли переодеваться к обеду. Только один высокий молодой человек в пенсне и в полотняном кепи прогуливался по палубе. Изредка он останавливался и, облокотившись на перила, бросал укоризненные взгляды на спокойное теперь море.

Когда он проходил мимо доктора Макклура, его зеленое лицо слегка пожелтело.

— Доктор Макклур!

Доктор повернул голову и некоторое время, не узнавая, рассматривал молодого человека.

— Вероятно, вы меня не помните, — сказал молодой человек. — Мое имя Квин. Мы встречались с вами в мае этого года на приеме у вашей невесты на Вашингтон-сквер.

— Ах, да, — с кроткой улыбкой сказал доктор Макклур. — Здравствуйте! Как путешествие? Нравится?

— Нет, знаете ли…

— Да. Со мной то же самое. Начиная с самого Саутгемптона. Морская болезнь. Мой желудок никогда не переносил океана.

Мистер Квин сделал отчаянную попытку улыбнуться.

— Знаете, у меня то же самое. Чертовски мучаюсь. Если у меня такой же вид, как у вас, доктор…

— Да, вероятно, такой же, — проворчал доктор Макклур. — Вот что значит морская болезнь. Это мои родственники отправили меня в Европу. Не могу сказать, чтобы я чувствовал себя сейчас значительно лучше, чем до поездки.

Мистер Квин пробормотал:

— А меня отец. Фактически он отправил меня насильно. Вы знаете, он инспектор Квин из Полицейского департамента. Если я и чувствовал себя в Европе немного лучше, чем до поездки, то обратное путешествие перечеркнуло все.

— Слушайте. Вы ведь, кажется, автор детективных романов? Я теперь вспомнил. Садитесь, мистер Квин, садитесь. Сам я не читал ваши романы — я терпеть не могу подобных вещей, — но все мои друзья…

— Вероятно, написали обо мне кучу недовольных писем, — вздохнул Эллери Квин, опускаясь в соседнее кресло.

— Я не то хотел сказать, — поспешил поправиться доктор Макклур. — Я вообще не люблю этот сорт литературы, я отнюдь не имел в виду лично ваши произведения. Вечно подтасовывают научные данные. Вы, конечно, понимаете, что я не хочу этим оскорбить вас.

— Да, понимаю, — печально проговорил мистер Квин.

На него сильное впечатление произвела перемена, произошедшая во внешнем облике доктора. Его полное, суровое лицо осунулось, а одежда буквально болталась на сутулых плечах.

— Я вас что-то до сих пор не замечал на пароходе, — сказал доктор. — Хотя почти все время проводил в этом кресле.

— Я ужасно страдал от морской болезни. Все, на что я был способен, это стонать в своей каюте и грызть сухие сэндвичи с цыплятами. Долго были за границей, доктор?

— Около двух месяцев. Разъезжал по столицам, смотрел, что у них там сделано. Остановился в Стокгольме повидаться с людьми из Наградного комитета. Извинился, что не мог приехать раньше. А они вполне приличные люди, я имею в виду размер премии.

— Я слышал, — улыбнулся Эллери, — вы передали чек вашему институту?

Доктор Макклур кивнул. Некоторое время они сидели молча, любуясь морем. Наконец Эллери спросил:

— А мисс Лейт с вами?

Он должен был повторить вопрос, так как доктор сразу не ответил.

— Что? Ах, извините, — ответил доктор. — Нет, Карен в Нью-Йорке.

— По-моему, морское путешествие принесло бы ей большую пользу, — сказал Эллери. — В мае она выглядела очень плохо.

— Да, она очень устала.

— Обычное утомление после выпуска очередной книги, — вздохнул Эллери. — Но вы, люди науки, и не представляете себе, сколь тяжела эта работа. А какая прелесть «Восьмое облако». Как изделие из нефрита.

— Не могу судить о трудности вашей работы, — сказал доктор с усталой улыбкой. — Я ведь патолог.

— Ее знание восточной психологии просто изумительно. И какая изящная проза. Не удивительно, что она теперь так утомлена. Вероятно, похудела.

— Она вообще несколько анемична.

— И слишком чувствительна?

— В основном нервы, — сказал доктор.

— Тогда почему же она не поехала с вами?

— Что? — вспыхнул доктор Макклур. — О, извините, я…

— Я вижу, — улыбнулся Эллери, — вы предпочитаете остаться в одиночестве?

— Нет, нет, сидите, пожалуйста. Просто я немного устал. Собственно, никаких секретов нет: Карен просто чрезвычайно робка и застенчива. Это стало почти манией. Боится воров и прочее.

— Я заметил, что все окна у нее закрыты железными решетками, — сказал Эллери. — Конечно, подобная обстановка удручающе действует на психику человека. Вероятно, это результат ее долгой жизни в Японии. Никак не может идти в ногу с американским образом жизни.

— Да, не приспособилась.

— Я слышал, что она ни разу не ночевала вне дома. Все свое время проводит в доме или в саду.

— Да.

— Она напоминает мне Эмили Дикинсон. Можно предположить, что в жизни мисс Лейт была какая-то трагедия.

Макклур повернулся к Эллери, слегка приподнялся в кресле и внимательно посмотрел на него.

— Почему вы так говорите? — спросил он.

— А разве… разве что-нибудь было?

Доктор снова опустился в кресло и закрыл глаза.

— Да… кое-что было. Много лет тому назад.

— Семейное? — предположил Эллери, сгорающий от ненасытного любопытства.

— Сестра. Эстер. — Доктор некоторое время помолчал. — Я знал их обеих в Японии. В 1913 году, как раз перед первой мировой войной.

— Вероятно, какая-нибудь трагедия? — не унимался Эллери.

Доктор Макклур резким движением вынул изо рта сигару.

— Если не возражаете, мистер Квин… Я бы не хотел обсуждать эту тему.

— О, извините. — Затем через некоторое время Эллери спросил: — Скажите, пожалуйста, доктор, а за какую работу вы получили награду? Я никогда не мог разобраться в научных деталях.

Доктор заметно оживился.

— Это доказывает правоту моих слов. Вы, писатели, все одинаковы: в деталях не разбираетесь, а пишете.

— И все-таки, что же это было?

— А, так, глупости, очередная не продуманная до, конца гипотеза. Я потратил массу времени на изучение различных ферментов и их влияния на процесс окисления в живых клетках, процесс ферментации, связанный с дыханием… Собственно, я продолжил работу Варбурга из Берлина. Поставленную проблему я, к сожалению, не разрешил, но несколько второстепенных вопросов удалось при этом уточнить. — Он пожал плечами. — Правда, никаких практических результатов. Однако я надеюсь.

— Это все из области раковых заболеваний? Я полагаю, все доктора сходятся на том, что рак — болезнь наследственная.

— Великий боже, нет! — воскликнул доктор Макклур, подпрыгнув в кресле. — Где вы это, черт возьми, слышали? Наследственная! Хм!

Эллери смутился.

— А… разве нет?

— О, слушайте, Квин, — доктор был явно раздражен. — Мы уже двадцать лет тому назад отказались от теории наследственности в раковых заболеваниях.

К нему подошел стюард.

— Вы доктор Макклур? Вас вызывают по телефону из Нью-Йорка, сэр.

Макклур вскочил, лицо его снова осунулось.

— Извините, — пробормотал он. — Вероятно, это дочь.

— Не возражаете, если я пойду с вами? — спросил Эллери, вставая. — Мне надо поговорить с корабельным экономом.

Они молча последовали за стюардом на палубу «А», где доктор Макклур быстрыми шагами вошел в кабину с надписью «Телефон корабль — берег». Эллери, ожидая, пока эконом успокоит рассерженную чем-то пухлую даму, рассматривал сквозь стекло кабины доктора. Все-таки что-то угнетает его, и это не вопрос здоровья…

В следующий момент Эллери быстро вскочил со стула. Когда доктора соединили с берегом и он услышал чей-то голос, с ним произошло нечто невероятное. Эллери видел, как доктор конвульсивно сжал трубку, кровь отхлынула от его лица, плечи опустились, и казалось, что он вот-вот упадет.

Первой мыслью Эллери было, что у доктора сердечный приступ. Но он тут же по выражению лица доктора догадался, что это не физическая боль, побледневшие губы искривились от какого-то ужасного сообщения.

Наконец доктор Макклур вышел из будки, неловко оттягивая воротничок сорочки, будто ему не хватало воздуха.

— Квин, — произнес он неузнаваемым голосом. — Квин, когда мы прибываем?

— В среду утром. — Эллери взял дрожащего доктора под руку.

— Боже мой, — прохрипел доктор, — целых полтора дня.

— Доктор, что случилось? Что-нибудь с дочерью?..

Доктор Макклур с трудом подошел к стулу и бессильно опустился на него, не спуская глаз с телефонного аппарата. Белки его глаз пожелтели, на них четко вырисовывались маленькие красные пятнышки. Эллери подозвал стюарда и попросил его принести виски. К ним уже со всех ног бежал корабельный эконом.

— Ужасно. Это просто ужасно, — бормотал доктор. — Я не могу понять. Это ужасно.

Эллери потряс его за плечо.

— Ради бога, доктор, скажите же, что случилось? Кто вам звонил?

— Что? — Доктор посмотрел на него невидящими глазами.

— Кто вам звонил?

— Ах, да, да. Это из нью-йоркской полиции.

5

В половине пятого Ева приподнялась на кушетке и, потягиваясь, зевнула. Книга упала с ее колен. Она сморщила носик: книга оказалась скучной. А может быть, это потому, что в теперешнем состоянии она не могла связать между собой и двух фраз. Ей так о многом нужно подумать: свадьба, медовый месяц, дом, в котором они будут жить, мебель…

Если Карен еще не скоро закончит свое писание, она, пожалуй, свернется здесь клубочком и попробует уснуть. До шести часов еще масса времени, а в шесть у нее заказан разговор с доктором Макклуром. Ей страшно не терпелось поскорее сообщить ему о свадьбе. Хорошо бы Карен пошла вместе с ней на переговорный пункт. Они бы вместе позвонили на «Пантию». Или лучше сохранить эту новость как приятный сюрприз до прибытия «Пантии» в среду утром?

В спальне Карен раздался телефонный звонок.

Ева откинулась на шелковые подушки, ничего не слыша, с застывшей улыбкой на лице. Телефон позвонил опять. Потом замолчал. Снова зазвонил.

«Странно», — подумала Ева, глядя на закрытую дверь. Телефон стоял на письменном столе Карен перед эркером, выходящим в сад. Именно здесь Карен иногда писала свои произведения. Ей стоит только протянуть руку… Вот опять звонок.

Может быть, Карен прилегла? Но такой резкий звонок должен был ее разбудить. Или она ушла в свою таинственную мансарду? Но… Вот опять звонок.

Возможно, Карен сознательно не отвечает на него. Карен ведь странная особа — нервная, вспыльчивая, — может быть, она просто разозлилась на телефон, который прервал ее мысли. В доме царил строгий закон: ни в коем случае не мешать Карен во время ее работы. Пусть звонит… Ева поуютнее устроилась на подушках. Но телефон не унимался.

Вдруг Ева вскочила. А если что-нибудь случилось? Кинумэ сказала, Карен «писать». Но что именно она пишет? Ведь Кинумэ принесла ей почтовую бумагу и конверт. Значит, она не работает над очередной новеллой, а просто пишет письмо, почему же она не отвечает на звонки?

Телефон позвонил в последний раз и замолчал. Ева побежала в спальню. Вероятно, с Карен что-нибудь случилось. Она ведь была больна. Так говорила Кинумэ. Когда Ева видела ее в последний раз, Карен ужасно выглядела. Да, конечно, что-то случилось.

Ева буквально ворвалась в спальню Карен. Она с такой силой распахнула дверь, что та стукнулась о стену и быстро закрылась, ударив Еву сзади. С замирающим сердцем Ева осмотрелась по сторонам.

Сначала ей показалось, что в комнате никого нет. Никого не было в маленькой японской кроватке, никого не было за письменным столом, стоявшим у эркера. Стул был глубоко задвинут под стол с противоположной от Евы стороны. Стол и стул Карен были расположены так, чтобы свет из тройного окна эркера падал сзади, из-за плеча.

Ева прошла по комнате, озираясь по сторонам, озадаченная. Все на месте: красивая японская кроватка, ширма у стены, акварели на стенах, около кровати огромная пустая клетка для птиц, картина знаменитого японского художника Огури Сотан, которую Карен высоко ценила, различные безделушки — все на месте, за исключением самой Карен. Где она? Она определенно была в этой комнате полчаса тому назад. Ева слышала ее голос. Если только она поднялась в мансарду, которую никто никогда не видел…

И тут Ева увидела два маленьких японских башмачка, свешивавшихся со ступеньки эркера. Пол эркера несколько возвышался над уровнем пола комнаты. И башмачки были надеты на ножки Карен… а дальше виднелся кусочек ее кимоно…

Ева почувствовала, как у нее сжалось сердце. Бедняжка Карен. Она просто упала в обморок. Ева обежала вокруг стола. Вот Карен. Она лежит лицом вниз на возвышении эркера, растянувшись вдоль всей ступеньки.

Ева открыла рот, чтобы позвать Кинумэ.

Но рот ее закрылся. Широко открытыми глазами смотрела она перед собой. Все ее тело, кроме глаз, было парализовано.

Кровь на ступеньке эркера. Ева больше ни о чем не могла думать. Кровь. Голова Карен была слегка повернута в сторону Евы, и на полу около ее белой шеи растекалась огромная лужа крови. Крови было очень много, как будто ее кто-то выкачивал из этого ужасного разреза на горле Карен… Ошеломленная Ева закрыла глаза руками и как-то неестественно захныкала.

Когда она опустила руки, мозг ее начал постепенно функционировать: Карен лежала так спокойно, ее впалые щеки были иссиня-белы, веки испещрены жилками. Карен была мертва. Карен умерла от ножевой раны на горле…

Карен была убита.

Эта мысль пронеслась в ее мозгу бесконечное число раз, подобно тому, как только что бесконечно звонил и звонил телефон. Только телефонные звонки в конце концов прекратились, а эта мысль продолжала вертеться в мозгу Евы. Ева схватилась рукой за письменный стол, ей надо было на что-нибудь опереться.

Ее рука дотронулась до какого-то холодного предмета. Инстинктивно она отдернула руку и посмотрела на него. Это оказался длинный металлический предмет, заостренный на одном конце и с отверстием на другом. Едва сознавая, что она делает, Ева взяла этот предмет в руку. Это была… — «как это странно», — подумала Ева — половинка ножниц. Она разглядела маленькую дырку между острым концом и отверстием для пальцев, дырку для винтика, который скрепляет обе половинки. Но форма этих ножниц была удивительной, необычной. Ева никогда не видела…

Ева чуть не вскрикнула. Это лезвие, этот острый конец… это же оружие. Оружие, которым была убита Карен. Кто-то зарезал Карен половинкой ножниц, потом вытер с лезвия кровь и оставил половинку ножниц на столе. У Евы затряслись руки, и металлический предмет выскользнул из них и, ударившись о край стола, упал в корзинку для бумаги, стоявшую с правой стороны стула. Невольно Ева вытерла о юбку руки, но на пальцах все же осталось неприятное ощущение холодной стали.

Она подошла ближе и опустилась на колени около тела Карен.

«Карен, Карен, — думала она, — такое странное и в то же время очаровательное создание. Она была безумно счастлива после долгих лет затворничества, а теперь такая ужасная смерть». Ева почувствовала дурноту и оперлась рукой о пол рядом с телом Карен.

На сей раз ее пальцы дотронулись до какой-то желеобразной массы. Ева вскочила и издала бессвязное, чуть слышное восклицание, которое прозвучало в пустой комнате как шепот.

Это была кровь Карен, и теперь вся ее рука была испачкана этой кровью.

Ева бессознательно попятилась назад, вне себя от ужаса и подступившей к горлу тошноты.

«Где у меня носовой платок? Надо вытереть руки…» — Она искала в кармане юбки, тщательно стараясь не оставить на ней кровавых пятен. Наконец платок нашелся, и она начала тереть и тереть руки, как будто они уже больше никогда не будут чистыми. Вытерев руки и испачкав платок красными кровавыми пятнами, она продолжала смотреть на синеющее лицо Карен.

И вдруг она замерла. Сзади нее кто-то прищелкивал языком.

Ева так быстро обернулась, что чуть не упала. Она прислонилась к столу, прижимая к груди испачканный кровью платок.

На пороге стоял мужчина и прищелкивал языком, а его холодные серые глаза смотрели не на лицо Евы, а на ее руки.

Наконец низким голосом он медленно проговорил:

— Стойте, красавица моя.

6

Мужчина оттолкнулся от косяка и на цыпочках вошел в комнату. Он шел так осторожно, что у Евы появилось желание истерически расхохотаться. Она подумала, что делает он это ловко, не без некоторой грации, очевидно, ему часто приходится так ходить.

Мужчина не смотрел ей в лицо, он видел только ее руки.

«Боже, платок с кровавыми пятнами», — в ужасе подумала Ева… Она уронила платок на пол и слегка оттолкнулась от стола.

— Я сказал, стойте.

Ева остановилась. Мужчина, не спуская с нее своих проницательных глаз, попятился назад к двери и нащупал ее руками.

— Я… Она… — начала Ева, указывая жестом через плечо. Во рту у нее пересохло, и она замолчала.

— Молчать!

Это был молодой человек с прекрасным, загорелым, худым лицом. Слова, как капли ледяной воды, просачивались сквозь его плотно сжатые губы.

— Стойте на месте. Там, около стола. И держите ваши ручки так, чтобы я мог их все время видеть.

Все в комнате закружилось, пол начал куда-то проваливаться. Ева закрыла глаза. Оказывается, у нее головокружение. «Держите ваши ручки…» Ноги похолодели, а мозг, как мотор, продолжал отстукивать слова, смысл которых не доходил до ее сознания: «Держите ваши ручки…»

Когда она снова открыла глаза, он стоял около нее с выражением озадаченности в больших серых глазах. И теперь уже он смотрел не на ее руки, которыми она держалась за стол, а на ее лицо. Он старался что-то прочитать по ее лицу. Он внимательно рассматривал сначала ее брови, потом глаза, нос, рот, подбородок, как счетовод, производящий инвентаризацию. Ева пыталась найти какой-то смысл в происходящем хаосе, но безуспешно. А может быть, это просто сон, она надеялась, что это в конце концов окажется кошмарным сном. Она почти убедила себя, что это сон, и закрыла глаза.

Она не слышала, как он двигался. Значит, действительно, это все только сон. И когда она снова открыла глаза, его перед ней уже не было.

Но повернув голову, она увидела его позади стола в эркере, на коленях около тела Карен. Он не дотрагивался до Карен, не дотрагивался и до крови, он, даже встав на колени, почти не касался пола.

Ева теперь отлично видела его строгое, загорелое, молодое лицо, склонившееся над трупом. Ни у одного из знакомых ей мужчин не было такого лица: ни у доктора Макклура, ни у Ричарда Скотта. Гладкое, загорелое лицо, почти лишенное растительности. Ева подумала, что это могло бы быть лицо мальчика, не будь оно таким суровым и непроницаемым. Лицо взрослого человека, которому приходится жить среди врагов, и поэтому он прикрыл его непроницаемым коричневым щитом. У него были широкие плечи и большие, чистые, загорелые руки. Когда он наклонялся, на животе у него не появлялось никаких складок, живот был плоский и упругий, а у Ричарда уже появлялся мягкий жирок.

У Ричарда… О, Ричард!..

Одет он был в, пожалуй, уж слишком аккуратный серый костюм с Палм-Бич, темно-синюю рубашку и белый шелковый галстук. Шляпа — белая итальянская соломка — была залихватски надвинута на один серый глаз.

Загорелый человек встал и начал крадучись обходить всю комнату. Он переходил от предмета к предмету, внимательно осматривая все.

«Да, — подумала Ева, — это именно так: он, как охотник, подкрадывается к дичи». Он буквально все осмотрел, ни до чего не дотрагиваясь, и все это время он не упускал ее из вида.

«Кто он такой? — думала Ева. — Кто он?» Эта мысль повергала ее в панику. Кто он такой? Она раньше никогда не видела его. Невероятно, чтобы он был другом Карен или другом одного из знакомых Евы. Она никогда не видела подобных мужчин. Он не похож на ее знакомых, он не похож и на игроков на скачках, которых Еве часто приходилось видеть, и не похож на тех типов, которые болтаются на Таймс-сквер.

Так кто же он такой? Каким образом вошел он в дом? Может быть, все это время он находился в спальне? Но Ева отлично помнила, что, когда она вошла в спальню, за исключением Карен, там никого не было. Так когда же он пришел? Кто он? Гангстер? Может быть, он…

Сердце Евы снова замерло, и, прежде чем она смогла сдвинуться с места, он уже стоял перед ней. Он схватил обе ее руки и до боли сжал в своей огромной руке. Другой рукой он взял ее за подбородок и слегка потряс голову. У Евы застучали зубы и на глазах показались слезы.

— Отвечайте быстро, детка, — выстрелил он как из пулемета. — Ваше имя?

К немалому удивлению, Ева услышала свой голос:

— Ева. Ева Макклур, — пролепетала она, как ребенок.

По легкому движению его руки она поняла, что ему известно это имя, однако глаза никак на это не отреагировали.

— В котором часу вы пришли сюда?

— В четыре. Около четырех.

— Кто вас видел?

— Служанки.

Она удивилась, почему это она вдруг отвечает на вопросы незнакомца. Но она утратила всякую волю и превратилась в бесхарактерную медузу.

— Япошка?

— Кинумэ была наверху, она приносила Карен почтовую бумагу. Я из гостиной слышала голос Карен, но ее не видела. И она не знала, что я пришла. Кинумэ как раз вышла из спальни и сказала, что Карен пишет. Я отослала Кинумэ и осталась в гостиной подождать.

— Кого?

— Я хотела поговорить с Карен о… кое о чем.

— Сколько времени вы ожидали?

— В половине пятого здесь позвонил телефон, — механически отвечала Ева. — Он все звонил и звонил, и наконец замолчал. — Еве почему-то показалось, что ему известно все о телефонном звонке, но откуда он мог это знать и почему именно она думала, что он знает, она не могла объяснить. — Я испугалась, вошла сюда и нашла ее…

Голос Евы упал. Мужчина снова внимательно посмотрел на нее, выражение озадаченности не покидало его. И удивительно, какой силой обладали эти глаза…

— Что вы делали с этим испачканным кровью платком? — Он наподдал ногой лежавший на полу платок.

— Я… я подошла посмотреть на Карен и испачкала руки в крови на полу. И я вытерла их.

— Отлично, милочка, — медленно проговорил он. — Думаю, что вы слишком наивны, чтобы так искусно врать.

Колени Евы подкосились, она опустилась на пол и, прислонившись к столу, плакала, как дурочка.

Загорелый человек стоял над ней, широко расставив ноги, и смотрел на нее. Потом ноги его исчезли. Она не видела, куда он ушел, но чувствовала, что он продолжает обыск.

Ричард… Если бы только Ричард был здесь. В его объятиях она бы чувствовала себя, в полной безопасности. Он защитил бы ее от этого загорелого человека с ужасными глазами. О, если бы Ева скорее стала навсегда его женой и обрела его могучую защиту: Несмотря на огромное желание перестать плакать, она не могла овладеть собой и продолжала всхлипывать. Ричард… А отец? Но она тут же постаралась прогнать от себя мысль об этом огромном усталом человеке, находящемся сейчас в океане.

Сзади нее послышался звон разбитого стекла. Что-то пролетело над ее головой и упало на пол рядом.

Этот брошенный предмет чуть не попал в лицо незнакомцу, который собирался подняться на ступеньку эркера. Он инстинктивно закрыл лицо руками, чтобы защитить глаза от осколков стекла из разбитого центрального окна эркера. Потом они с Евой бросились к другим окнам эркера, чтобы посмотреть, кто это бросается камнями. Как и когда Ева вскочила на ноги, она не помнила. Она только помнила звук разбитого стекла и потом увидела, что она вместе с загорелым мужчиной находится в эркере. Кровь на полу, маленькая неподвижная фигурка…

Но в саду никого не было. Человек, разбивший стекло, уже убежал.

Ева начала дико хохотать. Она прислонилась к груди загорелого человека и содрогалась в конвульсиях смеха. Потом сбежала со ступенек эркера, облокотилась на стол и продолжала смеяться до тех пор, пока слезы ручьем не полились из ее глаз.

— Бросают камни… — истерически выкрикивала она, — бросают камни… в Карен… в Карен…

Он с силой хлопнул ее ладонью по щеке. Она вскрикнула от боли и отшатнулась от него.

— Я же сказал вам, молчать, — нахмурившись, проворчал он. Эти слова были произнесены тоном, скорее похожим на извинение.

И как будто устыдившись, он быстро отвернулся от нее. Ева подумала, что ему стало стыдно не за то, что он шлепнул ее, а за то, что извинился. Она внимательно наблюдала за ним.

Незнакомец рассматривал разбитое окно. Толстые вертикальные прутья железной решетки с внешней стороны окна отстояли друг от друга на расстояние примерно пятнадцати сантиметров. Потом он подошел посмотреть на камень, по пути взглянув на часы.

Камень лежал посередине комнаты. Самая обыкновенная галька. Одна сторона ее была испачкана глиной, теперь раскрошившейся на полу. Слегка влажная, будто ее только что выковырнули из земли, галька была овальной формы, длиной около 12–13 сантиметров. Он наподдал ее ногой, и она перевернулась. С другой стороны камень был чистым. И это все.

— Странно, — произнес он через некоторое время. И Ева поняла, что он уже пришёл к определенному заключению по поводу этого камня.

— Какой-нибудь парнишка… Мисс Макклур.

— Да? — отозвалась Ева.

— Вы уверены, что слышали голос Карен Лейт, когда япошка приносила ей почтовую бумагу?

— Уверена.

— А что это была за бумага? Та, которая сейчас лежит на столе?

Ева посмотрела. Это была та самая бумага с бледным рисунком из розово-желтых хризантем. Но бумага была скомкана… Рядом с ней лежал чистый конверт.

— По-моему, это та самая, — сказала Ева.

Он подошел к столу, достал из кармана носовой платок и, закрыв им пальцы, расправил листок. На нем было что-то написано. Ева прочитала слова, но ее сознание отказывалось работать нормально, и она не смогла постичь смысл написанного. Она запомнила только слово «Морель». Это фамилия адвоката Карен. Очевидно, это было начало письма к Морелю, письма, которое так и не было закончено, оно прерывалось на половине фразы.

— Это ее почерк?

— Да.

Он снова скомкал бумагу и бросил на стол точно на то же место, где она лежала раньше. Потом обошел вокруг стола и осмотрел все ящики.

— Никакой другой почтовой бумаги нет, — пробормотал он и задумался, прикусив верхнюю губу. — Послушайте, сестренка, — сказал он, — япошка дала Лейт бумагу и ушла. А когда бумага была еще у япошки, на ней было что-нибудь написано?

— Нет.

— Значит, это не она. Мисс Лейт писала после того, как ушла япошка. Это доказывает, что, когда япошка уходила, Карен еще была жива. Отлично. — Он посмотрел на часы.

— Кинумэ? — удивилась Ева. — Кинумэ никогда в жизни не сделает ничего подобного.

— А я и не говорил, что это сделала она. Не говорил ведь? — рассердился молодой человек. — Значит, вы все время сидели в гостиной. Никуда не выходили?

— Нет.

— Кто-нибудь входил или выходил из этой комнаты, пока вы так сидели?

— Никто.

— Никто? — Молодой человек был явно удивлен. В его глазах вновь появилось выражение озадаченности, и он по-прежнему внимательно посмотрел в ее лицо.

«Почему? — подумала Ева. — Хотя какое это теперь имеет значение? Стоит ли об этом задумываться, главное — Карен умерла». Единственное, чего ей сейчас хотелось, — чтобы Дик был здесь.

Загорелый молодой человек подбежал к двери, прислушался, потом бесшумно открыл ее и с порога осмотрел гостиную. Из гостиной шли две двери: одна в коридор, другая та, на пороге которой он стоял. Не поворачиваясь, он спросил:

— Вы абсолютно уверены? Может быть, вы заснули?

— Нет, никто не входил и не выходил из этой комнаты.

Он вернулся к ней, на ходу сжимая и разжимая пальцы рук.

— Вернемся к японке. Сколько времени она пробыла в этой комнате?

— Не больше десяти секунд.

— Чепуха. — Он даже покраснел от злости. — Конечно, Карен зарезали в то время, когда вы сидели в той комнате. Вы говорите, что никто мимо вас не проходил. Тогда как же, черт возьми, убийца вышел из комнаты? Даже если предположить, что убийца уже был в комнате, где-нибудь спрятался в то время, как японка приносила бумагу, как же, черт возьми, он вышел отсюда? Ну-ка, скажите мне. Ну, скажите.

— Я не знаю. — У Евы разболелась голова, и она ничего не могла сообразить.

А он все больше и больше злился.

«И почему он так злится?» — подумала Ева.

— Что ж, отлично. Значит, убийца не проходил через гостиную, — говорил он сам с собой. — Но он должен был каким-то образом уйти. Ведь его сейчас здесь нет. Как же он ушел? В эти окна? Нет. Они все загорожены железными решетками. Давайте допустим совершенно сумасшедшую идею. Допустим, что он никогда не входил в эту комнату, все время был за окном, висел на веревке, привязанной к крыше или еще к какой-нибудь штуковине, и сквозь решетку метнул в нее нож. Тогда почему сейчас ножа нет в горле? Нет, это чепуха… и в комнате нет другой двери, ведущей в холл. Только одна, в гостиную. Вот проклятье!

— Это не совсем так, — сказала Ева. — Здесь есть вторая дверь.

— Где? — Он повернулся и осмотрел комнату.

— Но; пожалуйста, не трогайте ее, пожалуйста, не трогайте!

— Где она?

— Карен… Карен никогда никому не позволяла дотрагиваться до нее. Никому. Никто не подходил к ней, даже самые близкие.

Он подошел к Еве совсем близко, она чувствовала на своем лбу его разъяренное дыхание.

— Где она? — требовал он.

Ева прошептала:

— За японской ширмой. Ширма скрывает ее.

Он в два прыжка очутился там и отодвинул ширму.

— Куда она ведет? Ну, быстро отвечайте.

— В… в мансарду. Там Карен работает, там она написала большую часть своих произведений. Туда никто никогда не ходил. Даже мой отец. О, пожалуйста, не трогайте…

Это была самая обыкновенная дверь. Его возбуждение постепенно затихало, он успокоился и стоял, не двигаясь и не дотрагиваясь до двери. Он просто смотрел. Потом повернулся.

— Здесь задвижка. И она задвинута с этой стороны двери.

Он уже больше не сердился. Он просто пристально смотрел на нее, так же пристально, как в тот момент, когда только что вошел в комнату.

— Вы дотрагивались до этой задвижки?

— Я даже не подходила к ней близко. А почему?.. А что?..

Он опять прищелкнул языком.

— Я… я ничего не понимаю, — прошептала Ева.

— Кажется, красавица, для вас дело дрянь. Похоже, что занавес опустится очень скоро.

Со ступенек эркера послышался едва уловимый шорох, от которого у обоих мороз пробежал по коже. Ева почувствовала, как у нее от ужаса буквально зашевелился каждый волосок. Это был булькающий звук, чуть слышное бульканье, издаваемое человеком, и притом… живым…

— О, боже, — прошептала Ева, — она… она…

Прежде чем она успела сдвинуться с места, он прошмыгнул мимо нее. Когда же ноги Евы обрели силу, чтобы двигаться, он уже стоял на коленях около Карен.

Карен открыла глаза и так пристально посмотрела на Еву, что она невольно зажмурилась. Но тотчас снова открыла глаза, потому что все еще слышала это ужасное бульканье, вырывавшееся из разрезанного горла Карен, при этом ее бескровные губы совершенно не двигались.

Молодой человек спросил чуть хриплым голосом:

— Мисс Лейт, кто на вас напал?..

Но он замолчал, так как пристальный взгляд Карен застыл, на искривленных губах появилась кровавая пена. Не успев отвернуться, Ева наблюдала всю эту ужасную сцену.

Молодой человек встал.

— Я готов был поклясться, что она уже мертва. Черт возьми. Она так распласталась на ступеньке…

Он достал сигарету и медленно закурил, потом положил использованную спичку к себе в карман. Все это время он не смотрел на Карен.

— Ну, что вы можете сказать в свое, оправдание?

Ева только смотрела на него, она не слышала ни одного его слова.

— Значит, не хватает ума придумать себе какое-нибудь алиби? Кой черт принес меня сегодня сюда? Одуреть можно.

— Вы сказали, — начала Ева надтреснутым голосом, — вы сказали, что я…

— Да, да, красавица моя, вы здорово влипли. Только вот не знаю, кто вы такая: или вы самая глупая на свете бабенка, или вы уж слишком умны.

Он продолжал внимательно рассматривать ее оценивающим и в то же время озадаченным взглядом.

— Что вы хотите сказать? Я не…

— Когда вы вошли сюда, она была еще жива. После того, как японка ушла, и до того, как зазвонил телефон, в этот промежуток времени никто через гостиную не проходил ни в спальню, ни из спальни, по крайней мере, вы сами так говорите. Никто не мог пролезть через эти железные решетки на окнах. Никто не мог, выйти из этой комнаты через вторую дверь, которая ведет в мансарду… потому что эта дверь была заперта на задвижку изнутри. Что же получается? Никто отсюда не выходил. Ну-ка, подумайте хорошенько, что получается?

Ева задрожала и стала нервно тереть глаза.

— Вы меня извините, пожалуйста, — тихо проговорила она. — Я, кажется, немного… немного устала, знаете, это шок из-за смерти Карен. Я, кажется, ничего не понимаю. Не думаете же вы, что я…

Он притянул ее к себе и повернул так, чтобы она посмотрела в его внимательные серые глаза.

— Я вот что думаю, — сказал он строго, — никто отсюда не выходил потому, что никто и не мог выйти отсюда. То есть, я хочу сказать: вы единственный человек на этом богом проклятом свете, который имел возможность убить Карен.

Его лицо куда-то поплыло, его молодое, загорелое, овальное лицо… Ричард, Ричард, Ричард. Пожалуйста, приди ко мне, Дик, Дик…

— И не только это, — услышала она его по-прежнему суровый голос. — Не успеет ягненок и двух раз хвостиком вильнуть, как в вашу жизнь вмешается Полицейский департамент Нью-Йорка. Карен Лейт назначила сегодня на пять часов свидание с одним шпиком из Главного полицейского управления, а сейчас без двух минут пять.

Затем она услышала свой собственный голос, далекий и неузнаваемый. Тоненьким голоском она вскрикнула:

— Нет. Я не делала этого! О, пожалуйста, поверьте мне. Это не я! Это не я!

И в то же время другой, внутренний голос повторял: все кончено, ничего больше не будет, ни Дика, ни свадьбы, ни счастья… ни жизни.

Часть вторая

7

Приходя в себя, Ева почувствовала, что ее щеки горят от легких шлепков. И где-то далеко она услышала голос загорелого молодого человека:

— Эй, слушайте, бросьте вы это. Ради всего святого. Вот еще выдумала — обморок. Бросьте это.

Голос слышался все ближе и ближе, и наконец Ева открыла глаза и увидела, что лежит на полу, а загорелый молодой человек стоит около нее на коленях и слегка похлопывает ее По щекам.

— Перестаньте шлепать меня, — слабым голосом проговорила Ева, отстраняя его руку и приподнимаясь. — Я не ребенок.

Он поставил ее на ноги, прижал к шкафу, схватил за локти и слегка потряс.

— Вы зарезали Карен Лейт или не вы? Говорите скорее. Слышите? Вот еще вздумала… обморок.

Он сердито смотрел на нее сверху вниз. В глазах у Евы снова потемнело. Когда-то давным-давно с ней уже случалось нечто подобное. Давным-давно… В Нантакете жил один мальчик с таким же загорелым лицом и серыми глазами, как у этого мужчины. Однажды она упала с дерева и лежала в обмороке, и мальчик начал так же шлепать ее по щекам до тех пор, пока она не очнулась. Раскрасневшись от досады, что упала на глазах у мальчика в обморок, она накричала на него и отшлепала. Вот и сейчас она почувствовала зуд в ладонях и с трудом удержалась, чтобы не вернуть ему шлепки.

— Нет. Я не убивала Карен.

В его глазах было столько подозрения, столько недоумения и мальчишеской неуверенности, что Еве даже стало его жалко.

— Если это сделали вы, скажите мне, я могу держать язык за зубами, если захочу. Скажите.

«Ева Макклур, — думала между тем Ева, — помолвленная девушка, предмет зависти всех ее подруг, центр ее собственной маленькой вселенной… попала в ловушку». Она чувствовала, как дверца ловушки захлопывается, ее острые зубцы уже больно прокусили Еву. И она осталась совсем одна. Карен — уже остывший труп, доктор Макклур далеко, Дик Скотт — соблазнительное лакомство, которого ей уже никогда не отведать. Она осталась одна в этом мире мерзкой действительности, в этой ужасной комнате с трупом, кровью на полу и загорелым молодым человеком… Она осталась одна с этим сердитым молодым человеком, который крепко держал ее за локти. Или нет. Это она держалась за него. За него так удобно цепляться, у него такие сильные руки, такие теплые, так охотно предлагающие ей помощь.

— Повторяю, я не убивала Карен. — Обессиленная, она прислонилась к нему.

— Но только вы одна могли это сделать. Не пытайтесь меня обмануть. И не такие, как вы, пробовали, только ничего у них не получалось.

— Если вы уверены в том, что это сделала я, зачем же вы меня спрашиваете?

Он снова потряс ее, потом оттолкнул немного назад и заглянул ей в глаза.

Ева закрыла глаза, но тут же снова открыла их.

— Вы должны поверить мне, — вздохнула она. — Но в подтверждение я могу только дать вам свое честное слово. Вы должны мне поверить.

Он резко оттолкнул ее от себя, и она прислонилась к письменному столу.

— Вот чертов дурак. — Его губы вытянулись в прямую линию. Ева поняла, что он говорит о себе.

Он быстро оглянулся. Теперь он вновь напоминав животное, вынюхивающее след.

— Что вы собираетесь делать? — спросила Ева.

В два прыжка он очутился около двери в мансарду, достал из кармана носовой платок, обвязал им правую руку и схватился за задвижку. Но задвижка не поддавалась. Он отступил немного вправо и снова потерпел фиаско.

— Черт, заклинило! — Он продолжал толкать задвижку. — Платок. Возьмите его. Тот, на котором кровь.

— Что? — чуть слышно прошептала Ева.

— Платок на полу. Сожгите его. Быстро.

— Сжечь? — повторила Ева. — Зачем? Где?

— В гостиной в камине. Только сначала закройте дверь в коридор. Ну, быстро! Слышите?

— Но у меня нет…

— Возьмите у меня в кармане пиджака. Черт возьми, быстрее поворачивайтесь.

Ева подошла к нему. Мозг совсем отказывался работать, она просто механически подчинялась его приказаниям.

Она засунула руку в карман его пиджака и почувствовала, как напряглись мускулы на его бедрах в тщетных попытках отодвинуть задвижку. Он прикусил губы так, что их совсем не было видно, а сухожилия на шее напряглись и припухли. Наконец она нашла спички.

Ева вернулась к письменному столу, взяла испачканный кровью носовой платок и медленно пошла в гостиную. Закрывая дверь в спальню, она слышала тяжелое дыхание загорелого молодого человека, все еще возившегося с задвижкой. Она опустилась на колени перед камином.

Огонь в камине погас совсем недавно; там еще тлела небольшая кучка пепла. Ева механически вспомнила, что вчерашний вечер был очень прохладным, а Карен всегда зябла. Карен такое малокровное создание… А на платке Евы ее кровь. Кровь Карен…

«Кровь Карен… — подумала Ева. — И она сжигает кровь Карен…» Платок разгорался с легким шипением.

Ева встала и снова пошла в спальню. Ей не хотелось смотреть, как будет гореть этот платок с пятнами крови Карен… Она вообще хотела забыть о платке, забыть о теле, что теперь лежало на полу, а когда-то было Карен, забыть о зияющей ране на ее горле…

— Я не могу здесь больше оставаться, — крикнула она, врываясь в спальню. — Я сейчас убегу, спрячусь куда-нибудь. Возьмите меня отсюда. Дик, возьми меня домой, куда-нибудь…

— Прекратите, слышите? Перестаньте выть. — Он даже не повернулся к ней.

— Если я отсюда не уйду…

— Все будет в порядке.

— А полиция?..

— Они опоздали. Вам повезло. Вы сожгли платок? — По его загорелому лицу струился пот.

— Но если они меня здесь застанут?..

— Японка видела вас. Видела? Черт бы побрал эту задвижку. — Он со злостью постучал по ней рукой, обвязанной носовым платком.

— О, боже, — простонала Ева. — Я не знаю, что мне делать. Я не знаю…

— Если вы сейчас же не заткнетесь, получите от меня хорошую затрещину. А-а-ах!

Задвижка наконец-то с громким скрипом подалась.

По-прежнему обернутой носовым платком рукой он распахнул дверь и исчез во мраке.

Ева подошла к открытой двери и оперлась о косяк. За дверью была небольшая площадка, а вверх шла узенькая лестница с деревянными ступеньками. Вверх… в комнату в мансарде. Комната. Что, это за комната?

Комната Евы была где-то далеко, на 60-й улице… Ее кровать с роскошным вышитым покрывалом: на белом крепдешине ярко-желтые цветы. В третьем ящике туалетного стола — чулки, свернутые клубочками. Целый шкаф летних шляпок. Старый чемодан с оборванными наклейками. Черное шелковое белье, о котором Сузи Хотчкисс сказала, что такое белье носят только содержанки и актрисы. Как тогда рассердилась на нее Ева… Гобелен над кроватью довольно рискованного содержания, который ей так надоел, шокировал Венецию и очень нравился доктору Макклуру.

Она слышала, как наверху двигался молодой человек. Слышала металлический стук оконной задвижки, легкий скрип оконной рамы…

Да, она, кажется, забыла убрать лак для ногтей. Вот уж разворчится черномазая Венеция. Ева, кажется, капнула лаком на вязаный коврик…

Сверху спускался загорелый молодой человек. Он слегка оттолкнул ее от косяка и оставил дверь открытой. Он снова внимательно осмотрел спальню. Его грудь теперь равномерно поднималась и опускалась в спокойном дыхании.

— Я не понимаю, — спросила Ева, — что вы делаете?

— Даю вам выход из ловушки, — ответил он, не глядя на нее. — Интересно только, что я получу за это? А? Великолепная?

Она съежилась. Ах, так вот почему…

— Я знаю, что получу, — горько усмехнулся он. — Пинок под зад. Дадите мне урок хорошего тона: не лезь не в свое дело.

Он аккуратно отставил японскую ширму от двери и прислонил ее к стене.

— Что вы делаете? — опять спросила Ева.

— Даю копам материал для умозаключений. Дверь была заперта изнутри. Я ее отпер. Теперь они решат, что убийца вошел и вышел именно этим путем, через эту дверь. Они будут думать, что убийца из сада по крыше пробрался в мансарду. Оба окна в мансарде тоже были заперты изнутри. Никто не мог влезть через них. А я их открыл.

— Я все еще ничего не понимаю, — шептала Ева. — Это невозможно. Этого не может быть.

— Они подумают, что убийца влез в окно мансарды, спустился вниз, сделал что хотел и тем же путем убрался обратно. Ну-ка, попудрите ваш носик…

— Но…

— Никаких «но». Попудрите ваш носик. Прикажете мне и это сделать за вас?

Ева побежала в гостиную за сумочкой, она лежала на кушетке, на которой Ева совсем недавно читала книгу… Недавно? Когда это было? В комнате стоял слабый запах гари…

А он все осматривал спальню, чтобы еще и еще раз во всем удостовериться.

Внизу — оба услышали одновременно — кто-то позвонил в дверь.

Еве с трудом удалось открыть сумочку, но он тут же вырвал ее из рук Евы, быстро захлопнул и бросил на кушетку. Через секунду его сильные руки подняли Еву и усадили на кушетку рядом с сумочкой.

— Времени уже нет, — шептал загорелый молодой человек. — Ну-ка, сделайте вид, что вы горько плачете. До чего вы дотрагивались в той комнате?

— Что?

— О, боже мой, до чего же бестолковая. До каких предметов вы там дотрагивались?

— До письменного стола, — прошептала Ева. — Потом я оперлась рукой о пол под окнами эркера.

— Еще до чего? Ну, ради бога, скорее говорите.

— Я забыла. Я трогала там еще что-то. Птицу со сверкающими камнями.

Ей показалось, что он снова собирается отшлепать ее по щекам. До того он рассвирепел.

— Птица. Камни. Что за чертовщина? Слушайте. Вы лучше держите язык за зубами и выполняйте мои указания. Плачьте, если есть охота. Можете упасть в обморок. Делайте любую чертовщину, только не болтайте много.

«Боже мой, он меня не понял. Птица. Половинка птицы».

— Но…

— Никаких «но». Когда к вам обратятся, расскажите им то, что вы рассказали мне с самого начала. — Он направился к двери спальни. — Только ни в коем случае не говорите, что дверь в мансарду была заперта на задвижку. Поняли? Когда вы вошли в комнату, дверь была в таком же состоянии, как и сейчас. Поняли?

Он ушел.

Он ушел… Единственным звуком, который раздавался теперь в этой комнате, было ее собственное дыхание. Полиция. Ей теперь хорошо были слышны голоса: новой служанки, Кинумэ и мужской, хрипловатый… Вот они уже на лестнице. Вот в конце коридора. Женщины горячо протестовали против чего-то, а мужчина насмехался над ними.

«Он меня не понял, — думала Ева, сидя на кушетке и обеими руками держась за нее. — Я говорила о тех маленьких ножницах, которые нашла на письменном столе. Ножницы, сделанные в форме птицы, украшенные драгоценными камнями. Лезвие ножниц — клюв, середина — тело птицы и ручки ножниц — ноги птицы. Он подумал, что я сошла с ума. Но ведь я до них дотрагивалась».

Она вскочила с кушетки и открыла было рот, чтобы позвать его, но в это время в дверь застучали кулаком. Ева снова упала на кушетку и хотела сказать «войдите», но, к своему удивлению, обнаружила, что кроме учащенного стука ее сердца никакого звука не раздалось.

В спальне загорелый молодой человек кому-то сердито кричал:

— Живо-живо, сестренка! Дайте мне Главное полицейское управление! Где вы там? Эй, скорее, вы, там!

Он нарочито громко продолжал повторять слова «Главное полицейское управление».

Стук в дверь прекратился, кто-то нажал на ручку, и дверь распахнулась.

Ева увидела маленького, тощего седого человечка в модной фетровой шляпе и довольно поношенном старом синем костюме. Он стоял на пороге, засунув правую руку в карман брюк.

— Кто тут вспоминает о Главном полицейском управлении? — спросил вошедший, не двигаясь с места и внимательно осматриваясь по сторонам. Белая девушка и Кинумэ испуганно выглядывали из-за его плеча.

— Мне кажется, — начала Ева, но, вспомнив, что ей говорил загорелый молодой человек, замолчала.

Мужчина, стоявший в дверях, был явно озадачен.

— Вы мисс Лейт? — спросил он вежливо, все еще не двигаясь с места.

— Полицейское управление? — доносился из спальни голос загорелого молодого человека! — Что за черт? Что случилось с аппаратом? Эй, барышня, — послышался ожесточенный стук по рычагу.

Маленький седой человечек быстро вошел, но загорелый молодой человек двигался еще быстрее, он уже стоял в дверях спальни, полностью загораживая своими широкими плечами вход в нее.

Ева, сидя на кушетке, чувствовала себя зрителем увлекательной мелодрамы. Она могла только сидеть и смотреть, сердце ее сжималось. Да, но это, к сожалению, была не мелодрама, а действительность… Действительность.

— Вот это сервис, черт возьми, — воскликнул загорелый молодой человек. — Высылают фараона еще до того, как получили сообщение о преступлении. Хелло, Гилфойл.

Седой человек проворчал:

— А, это опять ты? Что тут за карусель, черт бы вас побрал? — Он повернулся к Еве. — Я спрашиваю вас: вы мисс Лейт? Карен Лейт? Меня прислали сюда…

Кинумэ с порога разразилась каскадом свистящих японских слов. Загорелый молодой человек посмотрел в ее сторону, и она замолчала. «Кажется, обе женщины, — подумала Ева, — знали этого человека». Он схватил Гилфойла под руку и повернул его:

— Это же не Карен Лейт, ты, куриная башка. Это мисс Ева Макклур. Ну-ка, сними шляпу перед леди.

— Слушай, Терри, — спокойно сказал Гилфойл. — Не задирайся. Что тут в конце концов случилось? Меня послали…

— А я сказал тебе, сними шляпу, — засмеялся загорелый молодой человек и изловчился сбить с головы Гилфойла его новую шляпу. Потом большим пальцем показал через плечо: — А мисс Лейт найдешь там.

Гилфойл неохотно нагнулся за шляпой.

— Ты меня лучше не трогай. Понял? Что здесь случилось? Босс приказал мне прийти сюда, и вдруг я натыкаюсь здесь на Терри Ринга. — По его лицу проскользнула тень подозрения. — Эй, слушай, ты говоришь, преступление? Ты сказал, преступление?

«Ах, так вот как его имя, — подумала Ева. — Терри Ринг. Вероятно, Теренс. Он похож на ирландца. И до такой степени не похож на Гилфойла, полицейского. Такой веселый». Да, он Очень веселый — в уголках серых глаз появились морщинки и теперь его суровые губы улыбаются. Только глаза сохранили то же выражение, какое было в них, когда она впервые увидела его. Наблюдательность. Он и сейчас наблюдал за ней. Он наблюдал и за Гилфойлом.

Терри Ринг с шутовским поклоном отступил в сторону, и детектив проскользнул мимо него в спальню.

— Разве я не велел тебе снять шляпу, — крикнул ему вдогонку Терри Ринг. — Теперь-то уж ты ее обязательно снимешь.

Все еще улыбаясь, он посмотрел вслед Гилфойлу, а левой рукой махнул Еве. Этот сочувственный, дружелюбный жест подействовал на нее успокаивающе, она упала на кушетку и, уткнувшись лицом в подушки, залилась слезами без истерических всхлипываний.

Терри Ринг вошел в спальню и закрыл за собой дверь. Сквозь слезы Ева слышала восклицание Гилфойла и стук рычага телефонного аппарата, стоявшего на письменном столе Карен.

8

Теперь события начали разворачиваться с потрясающей быстротой. Ева безучастно наблюдала за происходящим. Вероятно, прошло уже много времени, а она все еще продолжала сидеть на кушетке. Мысли ее никак не могли обрести прежнюю ясность.

Гостиная была полна народа, это она понимала.

Там были мужчины, много мужчин, и только мужчины. Сначала приехали двое одетых в форму полицейских офицеров, Ева хорошо видела знаки отличия в их петлицах, потом два работника из местного отделения полиции в штатском. Затем огромный мужчина, более крупный, чем Терри Ринг. Ева никогда еще не видела таких широких плеч. Это был сержант Вели, и, хотя они были давно знакомы с Терри Рингом, они совсем не разговаривали. Потом приехал маленький седой человечек, более седой и меньше ростом, чем Гилфойл. Это был начальник. У него были мягкий, вкрадчивый голос и проницательные глаза. Все присутствующие с большим уважением приветствовали его. Это был инспектор не то Брин, не то Квин, Ева не расслышала. Потом приехали мужчины с фотоаппаратами и еще какой-то мужчина с маленькими бутылочками и щеточками. Обе комнаты наполнились папиросным дымом. Это было похоже на мужской политический клуб в субботний вечер.

Наконец пришел человек по имени Праути. У него в руках были огромная черная сигара и докторский чемоданчик. Он прошел прямо в спальню и закрыл за собой дверь. Когда он оттуда вышел, двое полицейских в форме принесли носилки, прошли с ними в спальню и тоже закрыли за собой дверь. Потом они вышли с теми же носилками, которые теперь стали тяжелее. Ева заметила это по усилию, с которым их несли.

Затем посыпались вопросы. Терри Ринг старался отделаться от них шуточками и все время был около Евы, чтобы словом или взглядом поддержать ее.

Несколько вопросов задал сам инспектор Квин. Он поговорил немного с Кинумэ и с новой служанкой, которую звали Дженни О’Мара. Затем отеческим тоном, с большой симпатией поговорил с Евой. Он задал ей несколько незначительных вопросов и все время отдавал вполголоса какие-то приказания различным людям, которых он называл Флинт, Пиггот, Хагстром и Риттер.

И все эти люди без всякого плана, по мнению Евы, толкались в комнатах, поднимались и спускались из мансарды, что-то кричали, просили помочь и обменивались шуточками, которые, с точки зрения Евы, не отличались хорошим вкусом.

Ева почувствовала, что ей на плечо кто-то положил руку. Она оглянулась и увидела маленькую Кинумэ. Та была совершенно убита горем, ее старенькое сморщенное лицо выражало великую скорбь. Она смотрела на Еву покрасневшими от слез глазами. Ева взяла руку Кинумэ и с чувством большой симпатии пожала ее. Это было вскоре после того, как вынесли носилки.

Ева усадила Кинумэ рядом. Та снова всплакнула, спрятав свое маленькое личико в широких рукавах кимоно, чему Ева очень удивилась. Она никогда не думала, что японцы способны испытывать подобные эмоций. Она обняла хрупкие плечики старой японки.

Были разговоры и о загорелом молодом человеке. Ева слышала отдельные обрывки фраз и шутливые намеки на его веселое прошлое, настоящее и возможное будущее. Довольно грубые комментарии по поводу его родословной. Некоторое время Еву совершенно игнорировали, и она с интересом прислушивалась ко всему происходящему: все казалось нереальным и невероятным.

Оказывается, Терри Ринг был одним из тех странных созданий, которых называют «частный детектив». Он знал всех работников полиции, и все они знали его, однако в их отношениях явно чувствовалась некоторая враждебность. Взаимные насмешки были полны ядовитого сарказма.

Из разговоров Ева поняла, что Терри Ринг был человеком, который всем обязан лишь самому себе. Происходил он из кварталов Ист-Сайда, где, несмотря на улучшение материального положения, продолжал жить и поныне. Ему было 28 лет. В прошлом он был зазывалой в цирке, работай на кессонных работах, был букмекером на скачках, упаковщиком на фабрике мясопродуктов, бродягой, профессиональным игроком в бейсбол, бильярдным маркером и очень короткое время на случайной работе в Голливуде. Ева подумала, как он мог за такую короткую жизнь переменить столько профессий. Вероятно, он очень рано, начал… Ей вдруг стало очень жаль его. Она поняла, что он был круглый сирота, дитя улицы, один из тех детей, для которых устраивают благотворительные спектакли. Каким образом он достиг теперешнего положения, ей было не совсем ясно. Кто-то говорил об «улыбке фортуны». Намекали на знаменитое дело о похищении бриллиантов у голливудской звезды, которое Терри Ринг быстро раскрыл. Это и дало ему повод избрать новую профессию — частного детектива.

Все это время он не спускал глаз с Евы.

А противный инспектор Квин все время вставлял коварные вопросики: почему это ни Кинумэ, ни О’Мара не слышали, когда он вошел в дом, почему под окнами мансарды на земле нет следов убежавшего убийцы, земля там достаточно рыхлая, зачем вообще Терри пришел сюда и т. д. и т. п.

— Ну, будь хорошим мальчиком, Терри, — сказал инспектор Квин добродушно. — Я ведь всегда был твоим другом. Что ты здесь делал сегодня?

— У меня было назначено свидание с Карен.

— Служанка О’Мара говорит, что ты и на прошлой неделе был здесь.

— Я и тогда приходил к ней на свидание, — весело подмигнул Терри. Оба захихикали, и инспектор с удовлетворением кивнул головой, как будто то, что сказал Терри, было святой правдой. Однако взгляд его острых проницательных глаз все время переходил от Евы к Терри, затем к Кинумэ и снова к Еве.

— А вот вы, мисс Макклур, вы абсолютно ничего не слышали, пока сидели здесь в течение двадцати минут? Может быть, какой-нибудь крик, стон, какое-нибудь слово, вообще какой-нибудь звук?

Ева покачала головой. Она видела стоящего позади инспектора Терри Ринга, он не спускал с нее глаз.

— Я читала книгу… и думала.

Значит, фактически не очень внимательно читали? Да? — допытывался старик.

— Я… я только что узнала о дате своей свадьбы, понимаете? — вздохнула Ева. — Поэтому…

— О, понимаю. Совершенно естественно. Конечно, вы мечтали. Поэтому были глухи, как столб. Это очень плохо. Все-таки какой-то звук должен был быть.

Он отошел от нее, и Терри Ринг резко повернулся на каблуках. Они пошли в спальню… В спальню.

Ее охватила паника. Корзинка для бумаги… половинка ножниц. Ева уронила половинку ножниц именно в корзинку для бумаги. А что, в корзинке была какая-нибудь бумага? Кажется, да, была. Может быть, они не найдут?.. Нет, обязательно найдут. Ева отлично знала, что найдут. Полиция всегда все находит. Они сразу догадаются, что это орудие убийства. Они сейчас именно и ищут орудие убийства. Конечно, Карен зарезали. Очень часто убийца забывает на месте преступления орудие своего преступления. Они будут тщательно обыскивать все и, конечно, найдут. Если бы только она решилась пойти за ними…

Терри Ринг вошел в спальню, и никто его не остановил. Они просто терпели его. Очевидно, так можно определить их отношение к нему. Почему-то он пользовался такой привилегией. Ни одного репортера не пустили. Она слышала, как внизу сердито шумела целая толпа репортеров. Но Терри Ринг почему-то пользовался особой милостью у представителей Полицейского департамента. Вероятно, они его очень хорошо знают, очевидно, верят в его честность или… может быть… Неужели? Неужели они подозревают его? Может быть, они все время наблюдают за ним, дают ему возможность выдать себя… Ева нервно передернула плечами.

Он сказал, что у него на пять часов было назначено свидание с Карен, — и маленький смешной инспектор придавал этому заявлению большое значение, — что он пришел к пяти, дверь внизу оказалась открытой (что Дженни О’Мара категорически отрицала), что пришел он как раз перед Гилфойлом, который теперь с печальным выражением наблюдал за деятельностью своих коллег. И когда он вошел в спальню, то увидел труп и около него мисс Макклур в полуобморочном состоянии. Он сразу попытался связаться с полицейским управлением. Вот и все…

Ева подтвердила его показания. Она пришла навестить Карен. Кинумэ сказала ей, что Карен пишет. Ева решила подождать в гостиной, когда Карен освободится. Когда же в спальне начал без конца звонить телефон и никто не отвечал, она решила войти в спальню и посмотреть, не случилось ли чего с Карен. Она была в спальне не больше минуты, когда туда вошел Терри Ринг.

Допрашивали и Кинумэ, и старушка на своем ломаном английском языке подтвердила слова Евы о том, как та пришла, как она принесла Карен почтовую бумагу и что Карен выслала ее из комнаты перед самым приходом Евы. Еву просили опознать почерк Карен на скомканном письме. По-видимому, в спальне не нашлось других листков почтовой бумаги. Потом они увели куда-то Кинумэ для дальнейших допросов.

Маленького инспектора, казалось, очень волновал таинственный телефонный звонок. На что Терри только улыбался. Вообще он все время улыбался.

«Но как насчет половинки ножниц? — думала Ева. — Нашли ее?» Она вглядывалась в лица полицейских, стараясь не выказать своего волнения. И что скажет загорелый молодой человек, когда ее в конце концов найдут? Вероятно, он… щеки Евы загорелись. Вероятно, он часто шлепает людей по щекам. Конечно, он будет ругать ее за то, что она ему не сказала вовремя. Ах, все так перепуталось. Она откинулась на спинку кушетки, Слишком усталая, чтобы думать о чем бы то ни было.

Вдруг до нее донесся голос инспектора Квина.

— Мисс Макклур.

Ева взглянула на него. Он стоял перед ней и улыбался, а рядом с ним был мужчина с чернильной подушечкой и маленькими пронумерованными листочками бумаги.

«Вот оно. Они все узнали. Что это он говорит?» — Ева сделала отчаянную попытку сосредоточиться.

— Не пугайтесь, мисс Макклур. Но это очень поможет нам в расследовании.

Краем глаза она видела, что Терри Ринг вышел из спальни. Но инспектор тоже там недавно побывал. Ева многозначительно взглянула на загорелого молодого человека и быстро отвела глаза. Он знал. Инспектор тоже знал. Нет, инспектор не мог знать, у него пока что нет отпечатков ее пальцев. Но Терри Ринг теперь отлично понял, что она пыталась сказать ему о птице и блестящих камнях. Он знал.

— Когда вы были в спальне, — сказал инспектор, отечески похлопывая Еву по плечу, — то в волнении могли дотрагиваться там до различных предметов. Вы дотрагивались до всевозможных вещей и в этой комнате. Но так как вы утверждаете, что никто через нее не проходил, то эта комната нас не интересует. Но вот спальня — другое дело.

— Я понимаю, — сказала Ева.

— Мы взяли в спальне несколько отпечатков пальцев и должны определить, кому они принадлежат. Мы установим, какие из них являются отпечатками пальцев мисс Лейт, какие — старой японки, какие ваши и т. д. Может быть, там обнаружатся и неизвестные нам отпечатки.

— Как относительно моих? — весело подмигнул Терри.

— О, не беспокойся, мы возьмем и у тебя, — сказал инспектор. — Хотя я абсолютно уверен, что ты не оставил никаких отпечатков. Не хотел бы я тебя иметь в роли убийцы. — Оба дружелюбно засмеялись.

Ева протянула обе руки, прилагая неимоверные усилия, чтобы они не дрожали. Работник дактилоскопической лаборатории ловко проделал эту процедуру. Все закончилось очень быстро, и Ева с интересом рассматривала десять чернильных пятен на пронумерованных листочках бумаги.

«Значит, это отпечатки моих пальцев, — думала она. — Все кончено. Все кончено». Она до того устала, что у нее даже не было сил плакать. Она могла только сидеть и наблюдать, как инспектор распоряжается своими подчиненными, и все время чувствовала ужасную улыбку Терри Ринга, которая приковывала ее к месту.

И Ева решила, что она никому на свете не скажет о том, что она дотрагивалась до ножниц: ни Дику, ни доктору Макклуру, ни даже Терри Рингу. Может быть, он забыл, что она ему говорила о птице и камнях. А может быть, на ножницах вообще не осталось отпечатков ее пальцев. Может быть, никогда никто об этом и не узнает. Потом она услышала голос, такой желанный, такой теплый, участливый. Он подействовал на Еву как целительный бальзам. Теперь все в порядке. Теперь все должно быть в порядке. Это Дик. Нечего ей беспокоиться относительно Терри Ринга, или инспектора Квина, или еще о чем-нибудь.

Она протянула ему руки, и он сел рядом с ней на кушетку. Его красивое лицо выражало беспокойство и нежность. Она знала, что все на них смотрят, в том числе и Терри Ринг. Она видела, что он смотрит. Но теперь ей все было безразлично. Она, как ребенок, спрятала голову на груди доктора Скотта.

— Все будет хорошо, моя милая, — повторял он ей без конца. — Успокойся. Все будет хорошо.

— О, Дик, — вздохнула она, еще теснее прильнув к нему. Она была очень рада, что Терри Ринг смотрит на нее. Пусть он видит, что у нее есть свой мужчина, который теперь о ней позаботится. Пусть он не воображает себя всемогущим. Это ее семья. Ее собственная семья, а Терри чужой. Она подняла личико и поцеловала доктора Скотта. Терри Ринг улыбнулся. Доктор продолжал напевать ей о том, что все будет хорошо, и Ева успокоилась. Теперь все будет в порядке.

— Ради бога, Ева, расскажи, что случилось? — прошептал наконец доктор Скотт.

— Я никак не могу поверить. Это чертовски невероятно.

Нет, отнюдь не все в порядке. Она забыла. Какая же она дурочка, если подумала хотя бы на секунду, что с ее неприятностями покончено. «Что случилось?» Да, действительно, что случилось? Случилось то, что она навсегда потеряла Дика.

Ева медленно выпрямилась.

— Ничего, Дик… просто… просто кто-то убил Карен.

— Бедняжка ты моя. — Доктор нежно посмотрел на нее. — Почему бы тебе не поплакать? — Он чувствовал, что ее спокойствие неестественно. Если бы только он знал все.

— Я уже плакала. Не беспокойся обо мне, Дик. Я не хочу выглядеть дурочкой.

— Но я хочу, чтобы ты поплакала. Тебе будет гораздо легче. Ты не должна забывать, милая… есть еще отец…

«Да, — подумала Ева, — есть еще отец. Есть еще доктор Макклур».

— Тебе надо подготовиться к встрече с ним. Для него это будет ужасным ударом. Ты одна можешь его утешить.

— Я знаю, Дик. Все будет хорошо.

— Его уже известили. Я разговаривал с этим инспектором. Они позвонили на «Пантию». К сожалению, он никак не может быть здесь раньше, чем в среду утром.

— Да, Дик.

— Ты меня не слушаешь.

— Нет, нет, Дик. Я слушаю, слушаю.

— Я не знаю почему, но, как только ты ушла, меня охватило беспокойство. Я не мог заснуть и решил зайти сюда за тобой и захватить тебя… Ева!

— Да, Дик?

Она почувствовала, как его объятия сжались еще крепче.

— Я хочу, чтобы ты для меня кое-что сделала. Да и для себя тоже.

Она слегка отодвинулась от него, пристально глядя в его глаза.

— Я хочу, чтобы ты немедленно вышла за меня замуж. Сегодня же вечером.

Выйти за него замуж. Как страстно желала она этого еще сегодня днем и как она хочет этого и сейчас, вот в этот момент.

— Не говори глупостей. У нас даже нет лицензии. — Боже, как может она так спокойно говорить?

— Тогда завтра. Мы завтра же непременно пойдем, в Сити-холл.

— Но…

— Никаких но. Мы поженимся до того, как твой отец вернется. Без всякого шума… Хорошо, милая?

Мозг Евы отчаянно работал. Как ему объяснить, что со времени их последней встречи многое изменилось? Он обязательно захочет узнать, что именно случилось. А она ни в коем случае не хочет рассказывать ему. Да, Ева живет теперь с петлей, на шее. Ей остается только ждать, когда кто-нибудь: инспектор Квин или этот огромный ужасный сержант Вели — подойдет и затянет петлю потуже. Но если она выйдет замуж за Дика, эта петля затянется и на его шее. Она потащит за собой и Дика. Нет, она не может этого сделать. Поднимется скандал, шумиха в газетах, эти корреспонденты присосутся, как пиявки…

Внутренний голос говорил ей: «Расскажи все. Расскажи ему. Он поймет. Он поверит тебе. Он поможет».

Поможет? Нет. Ведь в конце концов все против нее, и если он узнает все факты… Но Терри Ринг знает все и… Да, и теперь она в его руках. Он преследует какие-то личные цели. Она лишь пешка в его игре. Он ведь не верит в ее невиновность. И как может кто-нибудь поверить? Как может поверить Дик? Кроме Евы, больше никто не мог убить Карен, так сказал Терри Ринг. И пожалуй, это уж будет чересчур: требовать даже от любящего человека, чтобы он поверил тебе перед лицом таких вопиющих фактов. А она никогда не сможет остаться с Диком, если только он допустит мысль, что она способна на убийство.

Все против нее. Как-то она горячо поспорила с Карен… Из-за чего это произошло? Она не помнит. Но спор был очень горячим, и Элси — бывшая служанка Карен — подслушала. Конечно же, они раскопают Элси, они теперь раскопают все и всех, кто был связан с Карен… А потом — это было всего несколько месяцев назад, — когда доктор Макклур сообщил о своем намерении жениться на Карен, Ева была против. Ева всегда считала Карен немного странной, она никогда не любила ее. И все об этом знали. Слишком уж много тайн вокруг Карен, слишком многое скрывалось, а люди обычно скрывают те вещи, которых следует стыдиться. И Карен знала об отношении к ней Евы. После помолвки мисс Лейт с доктором Макклуром Ева и Карен были взаимно вежливы, но это была только оболочка, скрывающая неприязнь. А вдруг они узнают…

— Нет, Дик, — закричала Ева. — Нет!

Он был очень удивлен ее упорством.

— Но, Ева, я думал…

— Теперь все изменилось, Дик. Карен умерла. Проклятая тайна ее убийства, папа… Сейчас я не могу. Нужно подождать некоторое время. Пожалуйста, милый. Пожалуйста.

— Конечно, я понимаю.

Он нежно потрепал ее по руке, но она знала, что он не понял. В глубине его глаз было какое-то странное выражение.

— Извини, Ева. Вероятно, я не вовремя предложил это. Я только думал, что это может тебе помочь…

— Я знаю, Дик. Ты самый хороший, самый замечательный на свете человек. О, Дик!

Она заплакала, прислонившись к нему, и Дик облегченно вздохнул: он верил в спасительную силу слез. Они сидели посередине шумной комнаты, ничего не замечая.

Терри Ринг окликнул ее:

— Хелло. Снова проливаете ручьи?

Ева выпрямилась. Терри стоял около них и улыбался, спокойный и беспечный, как будто убийства, плачущие женщины и жуткие тайны были для него обычным, повседневным делом.

Доктор Скотт встал, двое мужчин смотрели друг на друга.

— Кто это? — резко спросил он. — Почему вы, ребята, не оставите ее в покое? Неужели вы не видите, в каком она состоянии?

— Дик, — сказала Ева, беря его за руку. — Ты не понял. Это тот самый джентльмен, который… который пришел, когда я нашла… Это мистер Ринг.

— Ах, извините. — Доктор Скотт покраснел. — Ужасное дело.

— У-угу, — буркнул мистер Ринг и взглянул на Еву. В его серых глазах были одновременно и вопрос, и предупреждение. Он предупреждал, чтобы она ни о чем не говорила жениху. И она почувствовала себя такой несчастной, что чуть снова не залилась слезами, только она их уже все выплакала. Ева молча сидела, и второй раз за последние месяцы ей захотелось тихо и спокойно умереть, только на сей раз причина была более уважительной.

9

Вторник прошел как в тумане. Еву вызывали в Главное полицейское управление. Терри Ринг был там, но с ней не разговаривал. Доктор Скотт вел себя в обстановке полицейского учреждения несколько сдержанно, но ни на шаг не отходил от Евы, в любую минуту готовый встать на ее защиту. Нужно было подписать несколько показаний, ответить на несколько вопросов. Целый день Ева ничего не ела.

Вечером доктор Скотт отвез ее на квартиру Макклуров, на 60-ю улицу. Там их ожидала телеграмма от доктора Макклура. Она была очень краткой: «Не волнуйся. Прибываю в среду утром. Бодрись. Люблю. Папа».

Ева немного всплакнула, прочитав ее, и совершенно проигнорировала остальные письма, телеграммы и телефонограммы, грудой лежавшие на столике в холле. Это были соболезнования от друзей, которые целый день нескончаемым потоком поступали на квартиру доктора, и черная Венеция буквально сбилась с ног, принимая их.

Ева бросилась на свою деревянную кровать, и доктор Скотт приложил к ее лбу холодный компресс. Зазвонил телефон. Венеция сказала, что звонит мистер Ринг. Доктор Скотт ответил, что мисс Макклур нет дома, у Евы не было сил спорить с ним.

Доктор дал Еве выпить что-то очень противное, и она быстро заснула. Когда она проснулась в десять часов вечера, он все еще был здесь, стоял у окна. Увидев, что она открыла глаза, Ричард пошел на кухню, и немного погодя Венеция принесла ей чашку горячего бульона. Ева чувствовала такую сонливость, что, выпив бульон, снова заснула. До следующего утра она так и не знала, что доктор Скотт устроился в гостиной на диване и, не раздеваясь, проспал там всю ночь, чем несказанно шокировал Венецию, баптистская душа которой постоянно возмущалась распущенностью современного общества.

В среду утром по пути в порт им с большим трудом удалось удрать от целой своры репортеров. Когда же они, наконец, достигли спасительного крова морского вокзала, первым, кого они там увидели, был Терри Ринг. В бежевом габардиновом костюме, коричневой рубашке и ярко-желтом галстуке он со скучающим видом прохаживался около таможенного бюро. На них он даже не взглянул. При виде его высокой стройной фигуры у доктора Скотта между бровями появилась маленькая складка.

Доктор оставил Еву в зале ожиданий и пошел справиться о пароходе. И как только он ушел, перед Евой как из-под земли вырос загорелый молодой человек.

— Хелло, красавица, — сказал Терри. — Сегодня вы выглядите значительно Лучше. Где это вы достали такую шляпку? Очаровательная шляпка.

— Мистер Ринг, — быстро пробормотала Ева, оглядываясь по сторонам.

— Для вас — Терри.

— Терри, я не имела возможности поблагодарить вас за все, что вы…

— Бросьте вы. Слушайте, Ева. — Он назвал ее по имени так естественно, что Ева почти не заметила этого. — Ну, как, вы случайно не выложили всю историю своему дружку?

Ева, низко опустив голову, старательно разглядывала свои лайковые перчатки.

— Нет.

— Вот умница девочка.

Ева рассердилась на себя за то, что не хотела смотреть ему в глаза.

— И дальше продолжайте держать свой язычок за зубами.

— Нет, — сказала Ева.

— А я говорю — да.

— Нет, пожалуйста, не заставляйте меня. Я не могу скрыть это от своего отца. Это нехорошо, мистер Ринг.

—. Терри. — По его тону она поняла, что он на нее рассердился. — Вы что, не соображаете, в какой переплет вы попали? Сначала были умницей, а теперь вдруг задумали глупить.

— Терри. — Ева почувствовала, что должна спросить у него. — Почему вы мне помогаете?

Он не ответил. Она подняла голову и увидела, что в его глазах сверкают гневные огоньки.

— Если это деньги, — быстро проговорила Ева, — то я…

Ей показалось, что он собирается ударить ее при всем честном народе, здесь, в зале ожиданий.

— Слушайте, вы… Слушайте, вы… — Он слегка нагнулся, его загорелое лицо залилось пурпурной краской. Потом он овладел собой и спокойно сказал:

— Ну, и во сколько же вы оцениваете мою помощь?

— О, — прошептала Ева. — Извините.

— Испугались, что я разорю вас? Да? Слушайте, не смейте больше говорить мне подобные вещи.

Еве стало ужасно стыдно, она положила свою руку на его, но он быстро отдернул ее и выпрямился. Из-под полей своей желтой фетровой шляпки она видела, как кулаки его нервно сжимаются и снова разжимаются.

— Извините меня, пожалуйста, Терри. Мне очень жаль, что я вас обидела. Но как я могла подумать?..

— Это потому, что с вашей точки зрения я подонок? Да?

— Я просто не могу себе объяснить, почему вы для меня все это делаете…

— А я один из тех парней в стальной сорочке, рыцари, что ли, они называются? Странствую по свету и спасаю красивых девушек, попавших в беду.

— Но если я могу доверять вам, абсолютно незнакомому человеку, я с еще большим основанием могу доверять своему отцу. Не так ли?

— А уж это как хотите.

— И потом, я не могу подвергать вас большей опасности, чем…

— Ха, — презрительно фыркнул он. — А кто же вам тогда поможет?

Теперь она уже начала сердиться.

— Дик. А вы самый…

— Тогда почему же вы не рассказали ему все?

Ева опустила глаза.

— Но… были причины.

— Боялись, что он сбежит от вас?

— Нет.

— Конечно, только подлец мог бы так поступить. И вы боялись. Боялись, что ваш красавец женишок окажется именно таким подлецом. И пожалуйста, не спорьте со мной.

— Вы… просто самый отвратительный…

— Слушайте. Вы отлично знаете, в какой переплет вы попали. Эта старая акула Квин не пропустит ни одной мелочи. Мне и раньше приходилось встречаться с ним по работе. Он дотошный парень, ко всему относится с подозрением. Наверное, вы уже сами заметили это.

— Я ужасно боюсь, — прошептала Ева.

— Так и должно быть.

Он ушел. В его походке была какая-то мальчишеская дерзость, и он сердито сдвинул свою шляпу на затылок.

Ева смотрела ему вслед. Но он не ушел из порта, а снова вернулся к таможенному столу, где уже толпился целый рой репортеров;

— «Пантия» сейчас в карантине, — услышала она голос доктора Скотта. — Их забрали с борта «Пантии» на полицейском катере, об этом есть договоренность с портовыми властями. Вероятно, они уже скоро прибудут.

— Они? — повторила Ева.

— Да, твой отец и парень по имени Квин. Кажется, они встретились на пароходе.

— Квин?

Доктор Скотт кивнул.

— Да, это сын инспектора. Сам он к полиции не имеет никакого отношения. Пишет детективные романы или что-то в этом роде. Ты не помнишь, он ведь, кажется, был на приеме у Карен?

— Квин, — снова глухо повторила Ева.

— Не могу себе представить, какое отношение он может иметь к этому делу, — пробормотал доктор Скотт.

— Квин, — в третий раз произнесла Ева. Ей очень не нравилось это имя. И оно вновь на ее пути. Какая-то сверхъестественная сила заставляет ее все время сталкиваться с этим именем Квин. Она смутно припомнила высокого молодого человека в пенсне на приеме у Карен. Он показался ей вполне порядочным молодым человеком. Он так дружелюбно посмотрел на нее. Кажется, она ему нагрубила и была этим очень довольна. Но это было тогда… А теперь…

Она прислонилась к плечу доктора Скотта, стараясь ни о чем не думать. А он снова так странно посмотрел на нее, так же, как смотрел Терри Ринг, застав ее в комнате Карен. Доктор Скотт по-прежнему был нежен с ней, и Ева была очень благодарна ему за участие, но, несмотря на это, что-то мешало их прежним отношениям.

Дни с шоколадным мороженым казались теперь безвозвратно утерянными…

Доктор Скотт заметил, что к ним направляется вся стая репортеров. Он схватил Еву под руку, и они удрали.

Ева плохо запомнила момент встречи с доктором Макклуром. Вероятно, потому что чувствовала себя виноватой и хотела скорее забыть обо всем. Несмотря на то, что в течение последнего дня и двух ночей она неоднократно принимала твердое решение при встрече держаться молодцом, именно она и сорвалась, а он был очень сдержан. Она плакала на его груди так же, как в свое время плакала в Нантакете о поломанной кукле, когда весь мир для нее ограничивался полем за Нантакетом. Она плакала потому, что он был спокоен.

Это было тем более трагично, потому что он похудел и состарился, а лицо его имело землистый оттенок. Под глазами были огромные красные круги, как будто он ни минуты не спал и плакал в своей каюте.

Высокий молодой человек в пенсне пробормотал какую-то пустячную сочувственную фразу и на время исчез. Однако он быстро вернулся со стороны телефонных будок, причем шел с довольно мрачным видом. «Вероятно, звонил своему отцу», — с невольной дрожью подумала Ева. Потом он поговорил с какими-то людьми, и тотчас все пришло в движение. Они быстро прошли таможенный осмотр, оформили всякие въездные формальности, и даже представители прессы, толпившиеся вокруг, быстро рассеялись. Когда багаж доктора Макклура погрузили на такси, мистер Квин бросил туда же свои три чемодана, намереваясь, очевидно, помогать им и в дальнейшем.

Ева умышленно отстала со своим женихом.

— Дик… Ты не возражаешь? Я хотела бы поговорить с папой одна.

— Возражаю? Конечно нет.

Доктор Скотт поцеловал ее.

— Я придумаю какой-нибудь предлог и исчезну. Я понимаю, милая.

«О, Дик, — думала Ева. — Ты совсем ничего не понимаешь».

Но она улыбнулась ему, и они пошли к такси, где доктор Макклур и Эллери дожидались их.

— Извините, сэр, — сказал Дик доктору. — Мне непременно нужно вернуться в госпиталь. И теперь, когда вы приехали…

Доктор Макклур усталым жестом почесал лоб.

— Идите, Дик. Я позабочусь о Еве.

— Вечером увидимся, милый?

Скотт поцеловал ее, вызывающе взглянул на Эллери и сел в машину.

— Все на борт, — весело скомандовал Эллери. — Прыгайте, мисс Макклур.

Но Ева не двигалась. Она испуганно прижала к груди сумочку из крокодиловой кожи.

— Куда мы поедем?

— Мы поедем с мистером Квином, — сказал доктор Макклур. — Не беспокойся, милая.

— Но, папа… Я хотела бы поговорить с тобой.

— Вот мы и поговорим вместе с мистером Квином, Ева, — сказал доктор. — Если так можно выразиться, я нанял его.

— Ну, я не сказал бы, что речь идет о найме, — улыбнулся Эллери. — Давайте лучше назовем это дружеской услугой. Так, может быть, вы все-таки сядете в машину?

— О, — глухо промолвила Ева и вошла в машину.

По дороге мистер Квин мило болтал о европейской политике, о некоторых странностях англичан. Ева с ужасом думала, сколь добрым и приветливым окажется мистер Квин, когда узнает всю правду.

Лишь с большим трудом удалось обуздать радость Джуны, черноглазого слуги Эллери, по поводу возвращения из-за границы его идола, мистера Квина. В конце концов Эллери все-таки утихомирил его и отослал на кухню приготовить кофе. Затем некоторое время Эллери был занят выполнением долга гостеприимного хозяина: поудобнее усаживал их, достал сигареты, подал сваренный Джуной кофе и все время болтал.

Раздался звонок. Джуна открыл дверь. В холл без приглашения, засунув руки в карманы, вошел загорелый молодой человек. Ева затаила дыхание.

— Эй, Квин, — сказал Терри Ринг, ловко забрасывая свою шляпу на крючок вешалки. — Помнишь мальчонку миссис Ринг по имени Терри?

Если Эллери и был недоволен этим вторжением, он не подал вида. Они обменялись сердечным рукопожатием, и Квин представил Терри доктору Макклуру.

— Папа рассказал мне о вашем участии в этом печальном деле, Терри, — сказал Эллери. — То есть он рассказал все, что ему известно, а это не так уж и много.

Терри улыбнулся, взглянул на доктора Макклура и сел. Доктор в свою очередь тоже окинул его внимательным взглядом.

Потягивая кофе маленькими глоточками, Ева пробормотала:

— Так вы знаете мистера Ринга?

— А кто его не знает? Терри и я, если можно так выразиться, братья по оружию. Мы частенько раздражаем полицейское управление своим участием в расследовании различных дел. Мы им уже порядком надоели.

— Да, с одной только разницей, — дружелюбно заметил Терри. — Для меня это моя работа, а для вас нет. А я всю жизнь говорил, — продолжал он, обращаясь через голову Эллери к Еве, — что парню, который работает для заработка, всегда можно доверять, но отнюдь не всегда можно доверять… как это называется… дилетанту.

Ага, он не хочет, чтобы Ева все рассказала мистеру Эллери Квину. Как будто она собиралась!

Мистер Эллери Квин внимательно рассматривал ее. Потом так же внимательно посмотрел на Терри Ринга.

Затем, усевшись с сигарой в руке, стал наблюдать за обоими.

— Ну, Терри, — сказал он наконец, — какова цель вашего неожиданного визита?

— Просто дружеский визит, — улыбнулся Терри.

— Я полагаю, вам известно, что за вами установлено наблюдение?

— Что? О, конечно, известно. — Терри небрежно махнул рукой.

— Мне сообщили, что со времени смерти мисс Лейт вы преследуете мисс Макклур, как современный донжуан, пристающий на улице к женщинам.

Загорелый молодой человек слегка сощурился.

— А это уж мое личное дело.

— И мое тоже, — спокойно добавил доктор Макклур.

— Возможно, — сказал Эллери, — вы боитесь, что мисс Макклур может рассказать кому-нибудь об обстоятельствах, которые могут повредить… ну, скажем, вам?

Терри распечатал новую пачку сигарет. Эллери встал и вежливо подал ему спички.

— С чего это вдруг такая идея пришла вам в голову?

— Мы с доктором Макклуром решили, что вам известно об этом деле несколько больше, чем моему отцу.

— Что ж, это делает вам честь. Выходит, вы очень умные ребята. Значит, потратили уйму докторских башлей на трансатлантические переговоры с вашим папашей?

Эллери медленно выпустил табачный дым.

— Может быть, нам лучше изменить тон разговора? — сказал он. — Как вы думаете, доктор?

Но Ева не дала ему ответить.

— Папа, не могли бы мы… ну, отложить, что ли, на некоторое время наш разговор с мистером Квином? Пойдем домой. Я уверена, что мистер Квин и мистер Ринг извинят нас.

— Ева, — серьезно проговорил доктор Макклур, положив руку ей на плечо. — Я бы хотел, чтобы ты мне кое-что сказала.

От испуга Ева начала грызть кончик перчатки на указательном пальце левой руки. Она никогда не видела доктора Макклура таким бледным и таким суровым. Трое мужчин внимательно смотрели на нее. Она почувствовала себя в западне.

— Ева. — Доктор слегка приподнял ее лицо. — Ты убила Карен?

Этот вопрос, как электрический ток высокого напряжения, прошел по всему ее телу и лишил дара речи. Она могла только бессмысленно смотреть в голубке, полные тревоги глаза Макклура.

— Ты должна ответить мне, милая. Я должен все знать.

— И я, — сказал Эллери. — Я тоже должен знать. Разрешите мне сказать, мисс Макклур, вы несправедливо обижаете вашего отца, глядя на него с таким ужасом. Фактически это мой вопрос.

Она не смела двигаться, не смела даже взглянуть на Терри Ринга.

— Я хочу, чтобы вы поняли одно, — весело сказал Эллери, а доктор Макклур печально махнул рукой и сел на диван. — Здесь в комнате нас четыре человека, и у этих стен нет ни ушей, ни даже намека на них. Моего отца здесь тоже нет.

— Вашего отца, — прошептала Ева.

— Я хочу, чтобы вы поняли, мисс Макклур, что в нашей семье, когда речь идет о деле, не существует никаких сантиментов. Отец живет своей жизнью, я — своей. Наши методы работы, наша техника совершенно различны. Отец ищет доказательства, я ищу правду, и они не всегда совпадают.

— Что вам известно? — грубо перебил его Терри Ринг. — Бросьте вы все эти ваши вступления.

— Хорошо, Терри, согласен: карты на стол. Я сейчас скажу вам, что мне известно.

Эллери раскрошил сигарету.

— Я поддерживал непрерывную связь с отцом. У него пока еще нет определенного мнения, но он подозревает вас обоих. — Ева подняла глаза. — Папа работает с присущей ему осторожностью и тщательностью, и, должен сказать, у него имеется достаточно оснований подозревать вас обоих.

— Ева, милая, — простонал доктор Макклур. — Почему бы тебе…

— Простите, доктор. Я хочу объяснить свое участие в этом деле. Я хорошо узнал доктора Макклура и могу сказать, что полюбил его. Я встречал раньше и мисс Лейт, и вас, мисс Макклур. Ваш отец был так добр, — что рассказал мне много подробностей о вашем прошлом, о ваших отношениях. Я должен признаться откровенно, что меня крайне заинтересовало это дело. И я согласился помочь. Моему отцу это известно. Я ему об этом сказал. С этого момента он ведет дело своим путем, я — своим. Все, что я узнаю, я сохраню от него в секрете, и все, что узнает он, — будет тайной для меня.

— Ну, быстрее, ближе к делу, — не выдержал Терри Ринг. — Не тратьте попусту время.

— А разве оно так уж ценно? Из того, что мне удалось узнать, картина преступления представляется мне следующим образом: неизвестный убийца пробрался в дом мисс Лейт через окно мансарды, спустился по лестнице, убил мисс Лейт и тем же путем убежал. Но это только теория. Потому что для подтверждения ее нет ни одной улики, ни одного хотя бы самого маленького доказательства… Нет следов ног в саду под окнами, нет отпечатков пальцев неизвестного человека, вообще нет ничего, кроме гипотетического предположения относительно проникновения убийцы в комнату и выхода из нее. И тем не менее, это единственная теория, которая может; объяснить физическую возможность убийства мисс Лейт, — он пожал плечами, — если только убили не вы, мисс Макклур.

— О, — чуть слышно прошептала Ева, а Терри только вздрогнул.

— Простите меня за такую грубую постановку вопроса, мисс Макклур, но, как я уже объяснил вашему отцу, я всегда в таких случаях подхожу к делу как к математической проблеме. Нет никаких доказательств, что какой-то преступник вошел в дом через открытое окно, в то время как вы все это время сидели в соседней комнате.

— Ева, — снова обратился к ней доктор Макклур, но Эллери не дал ему закончить фразу.

— Если вы не сможете немедленно же доказать мне свою невиновность, — мягко продолжал Эллери, — я сейчас же выхожу из дела. Если вы виновны — это не по моей части. Я даже для доктора Макклура не возьмусь за это дело.

— Доказать вам? — крикнула Ева, вскакивая со стула. — Как я могу доказать? Как может вообще кто-нибудь доказать это?

— Это ты сделала? — продолжал доктор Макклур. — Ты, милая?

Ева обеими руками схватилась за голову, сдвинув при этом шляпку на самый затылок.

— Мне кажется, я сейчас… Никто не может мне поверить. И я ничем не могу доказать. Я… я просто в западне.

— Замолчите, — тихо сказал ей Терри.

— Нет, я не буду молчать. Я не убивала Карен. Зачем мне ее убивать? Я была так счастлива, Дик обещал жениться на мне, и я побежала скорее рассказать обо всем Карен. Даже если бы у меня были причины убить Карен, могла ли я сделать это в то время, когда чувствовала себя такой счастливой? Убить?

Дрожа от волнения, она упала на стул.

— Я не могу убить даже… букашку.

Теперь доктор смотрел на нее совсем другими глазами.

— Но если я расскажу вам всю правду, — продолжала Ева, — я…

— Не будьте дурочкой, — вмешался Терри. — Помните, что я вам сказал.

— Да? — ожидающе произнес Эллери.

— Тогда вы должны будете сказать, что это сделала я. Все так скажут. Все, все! — Она залилась слезами.

— Может быть, именно по этой причине я и не скажу, — пробормотал Эллери.

Терри Ринг посмотрел на нее, пожал плечами и отошел к окну, с ожесточением раскуривая сигарету. Доктор Макклур нагнулся, поправил ее шляпку и погладил по голове.

Эллери подошел к Еве и приподнял ее голову.

Тогда Ева глубоко вздохнула.

— Я расскажу все.

Терри выругался и выбросил в окно окурок.

Когда Ева закончила свой рассказ, она опустилась на кушетку, обессиленная, опустошенная. Доктор Макклур пристально разглядывал свои ботинки, хрустел костяшками пальцев в каком-то диком порыве мазохизма.

Терри, стоя у окна, спросил:

— Ол райт, Шерлок! Каков же приговор?

Эллери прошел в спальню и закрыл за собой дверь. Они услышали стук рычага телефонного аппарата. Потом он вышел и сказал:

— Я ничего не могу делать до тех пор, пока не побываю в том доме. Я попросил Мореля, адвоката мисс Лейт, встретиться там с нами. Мне надо задать ему несколько вопросов. Мисс Макклур?

— Да? — отозвалась Ева, не открывая глаз.

— Я хочу, чтобы вы перестали нервничать, вы во многом можете нам помочь, если будете отвечать и действовать трезво и разумно.

— Я чувствую себя хорошо.

— С ней будет все в порядке, — сказал Терри.

— А теперь насчет вас, Терри. Подобные дела — это наша профессия. Вероятно, вы с самого начала заметили, с какими трудностями придется встретиться мисс Макклур. Что вы думаете по этому поводу?

— Я думаю, что у нее все будет о’кей, если вы не разболтаете о задвижке на двери.

— Да, — сказал Эллери, расхаживая по комнате. — Положение очень трудное. Если мы согласимся, что мисс Макклур невиновна, то тогда вообще совершение преступления станет невозможным. Да, в таком случае преступление не могло быть совершено. И тем не менее оно произошло. Терри, зачем вы приходили а понедельник к Карен Лейт?

— А это вас не касается.

— Ваш ответ едва ли свидетельствует о желании сотрудничать с нами. А откуда вам было известно, что в пять часов в понедельник туда должен был прийти работник Главного полицейского управления, который был вызван Карен по телефону еще в воскресенье утром?

— А эту весть мне птичка на хвосте принесла.

— А самое главное, почему вы сделались соучастником девушки, которая, в свете известных вам фактов, должна быть убийцей?

— Я вам сейчас объясню, — ответил Терри, круто повернувшись на каблуках. — Потому что она чертовски милый ребенок, потому что на нее слишком явно падало подозрение и потому что так убийства не совершают. И еще я считаю, что ее сделали козлом отпущения.

— Что? Сознательно Подставили? Да?

— Подставили? — Доктор Макклур покачал головой. — Но это невозможно, Ринг, так как нет никого…

— Но главным образом потому, — продолжал Терри, подходя к Еве и улыбаясь ей, — главным образом потому, что я сразу поверил, что она говорит правду. Может быть, конечно, я безнадежный осел, не знаю. Но я все время буду с вами, детка, только держитесь того, что я вам сказал. Я до конца буду с вами.

Ева вспыхнула, и ее нижняя губа слегка задрожала. Терри нахмурился и быстро зашагал к выходу.

— Я не могу выразить, Ринг, — начал неловко доктор, — как высоко я ценю…

— А вот насчет цены вы лучше договаривайтесь о ним. В этих делах он большой мастак.

Раздался стук закрываемой двери.

— Кажется, — сказал Эллери, обращаясь к Еве, — вы одержали победу. Насколько мне известно, вы — первая женщина, которой это удалось.

10

В такси по дороге на Вашингтон-сквер Эллери спросил:

— Знал ли кто-нибудь заранее, что вы собираетесь пойти к Карен Лейт в понедельник днем?

— Никто. Кроме Дика. — Ева положила свою головку на плечо доктора Макклура. — И Дик узнал об этом всего за несколько минут до моего ухода.

— Значит, вы внезапно решили пойти туда?

— Да.

— Тогда Терри Ринг ошибается. Это не может быть сознательной подтасовкой фактов с целью оклеветать вас.

К их величайшему изумлению, в доме на Вашингтон-сквер они встретили неугомонного мистера Ринга. Он обменивался острыми шуточками с инспектором Квином, все внимание которого, казалось, было занято этой милой словесной перепалкой. Оба Квина взглядами приветствовали друг друга, и Эллери представил отцу доктора Макклура, который имел вид чрезвычайно усталого, больного человека.

— Почему бы вам не поехать домой, доктор? — спросил инспектор. — Вряд ли эти дела доставят вам большое удовольствие. Мы поговорим с вами как-нибудь в другой раз.

Доктор Макклур покачал головой и обнял Еву за талию.

Инспектор кивнул.

— Ну, сынок, картина такова. Все на месте, точно так же, как было, за исключением, конечно, трупа.

Ноздри Эллери раздувались, что служило признаком сосредоточенной умственной работы. Он бросил только мимолетный взгляд на гостиную и сразу же прошел в спальню. Все молча последовали за ним.

Эллери на пороге остановился и долго всматривался в комнату, не двигаясь с места.

— Нашли оружие?

— Как тебе сказать? — ответил инспектор. — Думаю, что нашли.

Эллери несколько удивил такой скромный ответ, он взглянул на отца и начал тщательный осмотр комнаты.

— Между прочим, — поинтересовался он, осматривая письменный стол, — каким образом и зачем мисс Лейт вызывала детектива?

— Она позвонила в Главное управление около девяти часов утра в воскресенье и попросила прислать ей сыщика в пять часов в понедельник. Гилфойл пришел и нашел ее уже мертвой, а около нее мисс Макклур и Терри. А зачем она вызывала, это никому неизвестно, и, вероятно, мы теперь никогда этого не узнаем.

Ева отвернулась. Каждое слово, произносимое этим маленьким старичком, было для нее как удар ножа.

— Ты уверен, что звонила сама Карен Лейт?

— Японская служанка Кинумэ была как раз в этой комнате, когда Карен, звонила.

— Слушай, Терри, — обратился к нему инспектор, — почему бы тебе не рассказать все откровенно? Ты бы нам здорово помог.

— А что именно вас интересует? — спросил Терри.

— Ты несколько раз звонил Карен Лейт во время последнего уик-энда. В частности, ты звонил ей и в воскресенье днем. Это мне сказала О’Мара. Какие дела были у тебя с мисс Лейт?

— А кто сказал, что это были дела? Ой, копы, у меня от вас прямо-таки голова разболелась.

Инспектор Квин только пожал плечами. Он ко всему относился философски. Он может и подождать. Он всегда умел ждать…

Эллери внимательно разглядывал пустую клетку для птиц, висевшую возле низенькой японской кроватки.

— Что это? Чистая символика или в ней действительно была птица?

— Не знаю, — ответил инспектор. — При нас никакой птицы там не было. Мисс Макклур, что, клетка была пустая, когда вы пришли сюда в понедельник?

— Я не помню.

— Пустая, — вставил Терри.

— Может быть, вам что-нибудь известно о птице, обитавшей в этой клетке, доктор?

— Очень немного. Я просто видел ее здесь, и все. Какая-то японская птица, которую Карен привезла из Токио девять лет назад. Она очень любила ее, заботилась о ней, как о ребенке. Кинумэ может рассказать вам подробнее. Они вместе приехали из Японии.

Инспектор вышел, а Эллери неторопливо продолжал осмотр. Он не заглядывал в коридорчик, что был за дверью в мансарду, но внимательно осмотрел задвижку. Доктор Макклур уселся на маленькую японскую табуреточку и закрыл лицо руками. Ева подошла ближе к Терри. В комнате царила атмосфера, не располагающая к разговорам.

Инспектор вернулся вместе с Кинумэ, которая несла в руках клетку несколько иной формы, чем висевшая у кровати. В клетке сидела птица. За Кинумэ шла белая служанка О’Мара. Она остановилась в дверях и выглядывала оттуда с тупым, жадным и в то же время полным страха любопытством.

— Какая красота! — воскликнул Эллери, беря клетку из рук японки. — Вы Кинумэ. Я помню. Вы очень огорчены тем, что ваша хозяйка ушла от вас, Кинумэ?

Старушка опустила красные от слез глаза.

— Это очень большое несчастье, джентльмены, — пробормотала она.

Эллери смотрел то на нее, то на птицу. Они удивительно гармонировали друг с другом. В птице было нечто экзотическое. Голова, крылья и хвост — пурпурные, туловище — пурпурно-шоколадное, на шее чуть заметная белая полоска. У нее был сильный клюв. Птица была крупная: от клюва до конца хвоста не меньше тридцати сантиметров. По всей вероятности, птица за что-то рассердилась на Эллери. Она пристально посмотрела на него своими сверкающими глазами, открыла клюв, и в комнате раздался неприятный хриплый крик.

— Естественная компенсация, — заметил Эллери. — В природе нет совершенства. Обязательно хоть в чем-то малом, но уродство. Кинумэ, как называется эта птица?

— Каши-дори, — просвистела Кинумэ, — по-вашему — сойка. Каши-дори с Лу-Чу. Она из моей страны. Она старая.

— Лучуанская сойка, — задумчиво проговорил Эллери. — Да, действительно, и вид у нее довольно глупый. А почему она не в этой клетке, здесь, в спальне, Кинумэ?

— Иногда птица здесь, иногда внизу. Другая клетка. Всегда в комнате, где солнце. Ночью она кричит, мисси не может спать.

Кинумэ закрыла глаза широким рукавом кимоно и снова заплакала.

— Мисси любила ее. Любила больше всего на свете. Мисси всегда ухаживала за ней.

— И еще как, — раздался вдруг с порога голос служанки О’Мара. Потом, очевидно, испугавшись звука собственного голоса, она быстро огляделась по сторонам и немного попятилась назад.

— Одну минуточку. Что вы говорите? — спросил Эллери.

Она остановилась в нерешительности и стала приглаживать свои волосы.

— Я ничего не говорю, — промычала она.

— Но все же вы что-то сказали?

— А то, что она с ума сходила из-за этой птицы.

Служанка опять стала пятиться к двери, не спуская глаз с инспектора.

— Подойдите сюда, — попросил Эллери. — Вас здесь никто не обидит.

— Что за шум вокруг этой птицы? — проворчал инспектор.

— Никакого шума. Я просто собираю информацию. Скажите, как ваше имя и сколько времени вы здесь живете?

— Дженни О’Мара, три недели.

Теперь она еще сильнее испугалась и из глупого упрямства, бывшего, вероятно, отличительной чертой ее характера, сохраняла свое мрачное настроение.

— Вы ухаживали за птицей?

— Нет, она. Я не прожила здесь и недели, как она заболела. — Девушка презрительно ткнула пальцем в сторону Кинумэ. — Поэтому мне пришлось кормить ее мясом, яйцами и какой-то кашей, а она, чертовка, один раз вылетела из клетки, и мы ужасно долго мучились, никак не могли ее поймать. Забралась на крышу и ни за что не хотела оттуда улетать. Я думала, что мисс Лейт хватит удар, так она волновалась, прямо-таки с ума сходила. И хотела немедленно уволить меня. Она очень часто увольняла служанок. Так мне сказала Элси, что служила здесь до меня. Всех увольняла, кроме вот этой.

— Ах ты гадкая девка! — закричала Кинумэ, сверкнув глазами.

— А ты заткнись, косоглазая!

— Пожалуйста, прошу вас, — вмешался доктор Макклур.

Белая служанка испуганно убежала. Лучуанская сойка снова крикнула.

— Уберите отсюда эту проклятую птицу, — устало попросил доктор.

— Ну и птичка, — с отвращением заметил Терри Ринг.

— Вы можете идти, — сказал Эллери Кинумэ.

Она покорно поклонилась и унесла с собой клетку с птицей.

Когда Эллери разглаживал на письменном столе скомканный листок японской почтовой бумаги, в комнату буквально влетел толстый маленький джентльмен в накрахмаленном парусиновом костюме и с портфелем под мышкой. На ходу он старательно вытирал свою лысину носовым платком.

— Я Морель, — объявил он писклявым голоском. — Адвокат мисс Лейт. Хелло, инспектор. Хелло, мисс Макклур. Ах, какая ужасная трагедия. Несомненно, это дело рук какого-нибудь сумасшедшего. А вы Эллери Квин, конечно? Я видел вашу фотографию.

Он протянул Эллери свою влажную руку.

— Да, — сказал Эллери. — Я полагаю, вы знакомы со всеми, за исключением мистера Ринга.

— Мистер Ринг, здравствуйте.

Морель искоса посмотрел на Терри. Тот только взглянул на его влажную руку…

— Гм, гм… мистер Квин, собственно говоря, что…

— Вы читали это письмо?

— Да, вчера. Странно, почему она не закончила его. А может быть, не странно. Может быть, она была… Я хочу сказать… до того, как окончила письмо…

Адвокат кашлянул.

— Тогда кто же его скомкал? — насмешливо спросил Терри Ринг.

Эллери посмотрел на него и затем прочитал письмо. Оно было написано мелким аккуратным почерком и датировано понедельником.

«Дорогой Морель!

Мои записи свидетельствуют о том, что мне следует получить в Европе за, переводы моих книг значительную сумму денег. Самая большая сумма числится, как вы знаете, за Германией, главным образом потому, что по нацистским законам издатели не имеют права высылать деньги за границу. Я хочу, чтобы вы немедленно составили точный список причитающихся мне выплат. Мне следует получить за мои книги в Испании, Италии, Франции и Венгрии, за фрагменты моих новелл, опубликованные в газетах Дании и Швеции. Постарайтесь добиться немедленной выплаты этих денег. Посмотрите, нельзя ли добиться взаимных расчетов между Хардести и Феттингом. Насколько мне известно, между английскими агентами и немецкими издателями достигнуто соответствующее соглашение по этому поводу».

— А почему, — спросил Эллери, взглянув на Мореля, — мисс Лейт просила заняться этими расчетами вас, мистер Морель?

— Кроме меня, она никому не доверяла. Мне доверяла полностью. Я был ее адвокатом, ее агентом и один бог знает, чем еще.

Эллери продолжал читать:

«Морель, я хочу попросить вас сделать следующее. Это дело величайшей важности и сугубо конфиденциальное. Я знаю, что вполне могу вам довериться, вы никогда не под…»

— Гм-м, — промычал Эллери. — Письмо оборвалось, прежде чем она успела что-либо объяснить. Я думаю, что Терри прав. Она сама почему-то решила не писать этого письма.

— Но очень важно установить, что именно она хотела написать, — пропищал Морель. — Мне бы хотелось знать совершенно определенно.

— А кому не хотелось бы? — проворчал Терри. Доктор Макклур и Ева подошли к письменному столу и еще раз вместе прочитали письмо.

Доктор Макклур сказал:

— По-моему, единственно важным и конфиденциальным документом могло быть новое завещание.

— Нет, сэр. Нет, сэр. Мисс Лейт говорила мне только на прошлой неделе, что ее вполне удовлетворяет старое завещание.

— Значит, завещание все-таки у нее было? — спросил Эллери.

— Да. Она хотела, чтобы после ликвидации ее имущества все деньги были разделены в виде пожертвований между различными образовательными учреждениями…

— Колледжами это называется, — перебил его Терри. Совершенно явно, ему не нравился мистер Морель.

— Определенная сумма, — невозмутимо продолжал адвокат, — предназначается для Имперского университета в Токио. Вам, вероятно, известно, что после смерти отца она там некоторое время преподавала.

— Да, доктор Макклур говорил мне. А как относительно персональных наследников?

— Нет никаких.

— Но, может быть, она хотела изменить свое завещание в связи с предстоящим браком с доктором Макклуром?

— Нет, сэр.

— В этом не было необходимости, — сказал доктор Макклур. — Мое состояние значительно больше, чем ее, и она отлично знала это.

— Просто чудно. Все дело чудное, — заметил Терри.

— И нет никого… ну, кто бы получил выгоду в случае ее смерти?

— Ни единой живой души, — уверенно пропищал Морель. — У мисс Лейт был крупный ежегодный доход от имения умершей дальней родственницы, кажется, она была ей внучатой племянницей. По условиям завещания этой тетушки, мисс Лейт должна была получать ежегодную ренту до достижения ею сорока лет. После чего весь капитал переходил бы в ее полное владение.

— Значит, она умерла богатой женщиной?

— Это зависит от точки зрения, — ответил адвокат. — Богатой? Ха! Я бы сказал, сравнительно богатой. А правильнее сказать — хорошо обеспеченной.

— Но ведь вы сказали, что она унаследовала огромное состояние?

— О, нет. Дело в том, что она умерла, не достигнув обусловленного возраста. Она умерла, не дожив до сорока лет. Сорок лет должно было исполниться только в октябре. Не хватало лишь одного месяца. Боже мой, боже мой!

— Да, это действительно интересно.

— Я бы скорее назвал: «неудачно». Но завещание тетушки предусматривает и такую возможность. Согласно этому завещанию, если мисс Лейт умрет, не достигнув возраста сорока лет, все огромное состояние тетушки переходит к ближайшему родственнику мисс Лейт.

— И кто же это?

— Совершенно никого нет. У нее не было родственников. Одна на всем белом свете. Она сама мне говорила. И, таким образом, теперь тетушкин капитал пойдет различным благотворительным учреждениям, особо указанным в завещании.

В разговор вступил инспектор Квин.

— Доктор Макклур, не было ли у мисс Лейт какого-нибудь разочарованного искателя ее руки?

— Нет. Я был первым и последним.

— Мистер Морель, — спросил Эллери, — может быть, вам что-нибудь известно о личных делах мисс Лейт, что помогло бы нам разрешить загадку ее убийства?

Морель снова энергично потер лысину.

— Не знаю, может быть, это поможет вам? Недавно она говорила мне, что у нее совсем нет врагов.

— Это она так думала, — вставил Терри Ринг.

Морель просверлил его своими маленькими глазками и что-то невнятно пробормотал. Потом вскочил, схватил свой портфель, который он так и не открывал, и ушел.

Эллери сказал:

— Вы знаете, все очень странно. Перед нами женщина, у которой в жизни было буквально все. Смерть для нее могла означать только жестокое несчастье. Она была знаменита: она только что получила самую высокую на; граду, на которую может надеяться американский писатель. Потенциально — причем в самом недалеком будущем — она должна была стать очень богатой: через месяц она получила бы большое наследство. Она была счастлива и надеялась в ближайшее время стать еще более счастливой. Она собиралась выйти замуж за избранника своего сердца… И вдруг на самой, так сказать, вершине блаженства наглый убийца лишает ее жизни.

— Я просто ничего не могу понять, — пробормотал доктор Макклур.

— Зачем вообще люди совершают преступления? Ради выгоды? Но после ее смерти ни один человек не получил бы ни пенни, за исключением, конечно, некоторых учебных заведений, которые вряд ли можно подозревать в убийстве. Из ревности? Но совершенно очевидно, в ее жизни никогда не было любовных интриг. Так что это не может быть «преступлением по страсти». Из ненависти? Но мы слышали, Морель сказал, что у нее не было врагов. Да, действительно, очень странно.

— Хотел бы я знать, что здесь можно предположить, — сказал доктор. В его поведении чувствовалась некоторая принужденность, и Ева невольно отвернулась от него.

— А пожалуй, адвокат-то не так уж неправ, — неожиданно заявил Терри Ринг. — Возможно, это дело рук какого-нибудь сумасшедшего.

Наконец Эллери обратился к Еве:

— Садитесь, мисс Макклур. Я знаю, что это довольно жестоко по отношению к вам, но побудьте здесь еще немного. Вы мне можете понадобиться. Садитесь.

— Благодарю, — чуть слышно проговорила Ева. — Я… я, пожалуй, останусь.

Она села на край низенькой кроватки.

Эллери зашел с другой стороны письменного стола и стал рыться в корзинке для бумаги.

— Вот камень, который разбил окно, — заметил инспектор. Он указал носком ботинка на гальку, лежащую на полу на том месте, где Ева увидела ее в первый раз.

— Ах, камень, — сказал Эллери, взглянув на него. — Ты знаешь, папа, у Терри есть теория относительно этого камня. Он считает, что его бросил какой-нибудь мальчишка. Просто так, шалость.

Он продолжал рыться в корзинке.

— Да, он так думает? Что ж, может быть, он прав.

— Ах, — воскликнул Эллери, наклоняясь, чтобы взять какой-то предмет со дна корзинки. Он обращался с ним так, будто это была бомба.

— Не беспокойся относительно отпечатков, — заметил инспектор. — Их уже сняли.

Подошел доктор Макклур, внимательно всматриваясь налитыми кровью глазами в металлический предмет в руках Эллери.

— Это нечто новое, — сказал он, вновь оживившись. — Я раньше никогда этого не видел, мистер Квин.

— Это отнюдь не новое, — поправил его инспектор. — По крайней мере, так утверждает японца. Она говорила, что мисс Лейт привезла их с собой из Японии.

Это была половинка ножниц, которую Ева нашла в понедельник на письменном столе. Эллери сразу сообразил, что, если соединить эту половинку с отсутствующей, получится птица со сверкающим оперением и клювом длиной в шесть сантиметров. Несомненно, это было восточное изделие. Металл был искусно инкрустирован сверкающими камнями. В собранном виде режущая часть представляла бы собой клюв, средняя — туловище, а ручки — ноги птицы. Редкостные по форме ножницы имели необычайно острые лезвия. Инкрустация из камней создавала впечатление яркого плюмажа в лучах солнечного света, проникавшего в комнату через окна эркера, камни переливались всеми цветами радуги. Несмотря на двенадцатисантиметровую длину, ножницы были чрезвычайно легкими. Эллери почти не чувствовал их тяжести, они были как перья того создания, которое они изображали.

— Остроумная идея, — похвалил Эллери.

— Интересно, что это за птица?

— Кинумэ говорит, что это журавль, она назвала ее по-японски, нечто вроде тцуру, — объяснил инспектор Квин. — Она говорит, что это священная птица. Кажется, мисс Лейт вообще обожала птиц.

— Я вспоминаю. Японцы считают журавля символом долговечности. Но в данном случае вряд ли можно сказать, что этот журавль оправдал примету.

— Ты, конечно, можешь видеть в них утонченное произведение искусства, — сурово проговорил инспектор. — А для меня это просто нож, которым зарезали мисс, Лейт.

Ева почувствовала, что, если старик еще хотя бы на секунду продолжит этот разговор, она непременно закричит. О, если бы она вовремя вспомнила о ножницах и они стерли бы с них отпечатки ее пальцев.

— Ты уверен, что именно это послужило орудием убийства? — спросил Эллери.

— Сэм Праути говорил, что рана точно такой же ширины, как лезвие этих ножниц. Вряд ли это простое совпадение.

— Да. Но, может быть, все-таки было другое оружие?

— Не футляр же?

— Какой футляр?

— Мы нашли наверху в мансарде коробочку, и японка говорила, что в ней всегда лежали ножницы. Но коробочка отнюдь не острая.

— В мансарде?

Хотя глаза Эллери были пристально устремлены на золотую печатку для писем, стоявшую на столе, он ее не видел. Его мысли были чем-то заняты.

Мансарда. Ева совсем забыла о ней. Мансарда, которую она никогда не видела, та комната, в которую никому никогда не разрешалось входить. Что там находится? Но какое ей до этого дело? Какая разница, что там находится…

— Надо полагать, что ножницы принесли сюда сверху, — сказал инспектор. — Вот почему никто их не помнит, кроме Кинумэ. Она говорила, что они сломались уже несколько лет назад. Кажется, все очень хорошо подходит. Убийца влез в окно мансарды, по дороге взял эти ножницы, сошел вниз, убил мисс Лейт, вытер кровь с лезвия, бросил их в корзинку и ушел тем же путем, что и пришел. Да, все отлично подходит.

«Что это? Не звучит ли в его словах насмешка? — подумала обезумевшая от страха Ева. — То, что он говорит, невозможно, убийца не мог прийти сюда из мансарды. Дверь была заперта со стороны спальни. А может быть, он действительно верит в то, что говорит?»

— Я полагаю, — задумчиво сказал Эллери, — надо взглянуть на эту мансарду.

11

Ступеньки были узенькие, крутые и скрипучие. Вслед за Эллери на лестницу стали подниматься Ева и ее отец. Оба чувствовали необходимость близости. Возникло минутное соперничество между Терри Рингом и инспектором за право завершить процессию. К величайшему раздражению инспектора, победил молодой человек. Старик страшно не любил, чтобы кто-нибудь шел за ним по пятам, особенно если этот человек умеет бесшумно подниматься по скрипучим ступенькам.

Они очутились в прохладной комнате с покатым потолком, отнюдь не похожей на ту таинственную комнату, которую рисовало воображение Евы. После подъема по темной лестнице комната, казалось, утопала в солнечном свете: невинная, элегантная, не имеющая ничего зловещего. На окнах — маркизетовые занавески, деревянная кровать, рисунок шелкового покрывала гармонировал с рисунком оконных занавесок. На стенах были японские акварели, на гладком блестящем полу — циновки, явно заокеанского происхождения.

— Какая чудесная комната, — невольно воскликнула Ева. — Не удивительно, что Карен любила писать именно здесь.

— Мне кажется, здесь немного душно, — сказал доктор Макклур. Он подошел к окну, открыл его и встал возле него спиной к присутствующим.

— И какое невероятное смешение Востока и Запада, — добавил Эллери, взглянув на старую пишущую машинку, стоявшую на письменном столе из тикового дерева.

— Странно, что внизу машинки нет.

В углу комнаты стоял холодильник, над ним кухонный шкаф, рядом газовая плита. Маленькая дверь вела из спальни в миниатюрную ванную комнату, оборудованную по последнему слову техники. Судя по внешнему виду этой квартирки, она должна быть жилищем женщины утонченного вкуса, строго охраняемой затворницы. Дверь внизу лестницы была единственным выходом в мир.

— Вот одиночество в полном смысле этого слова, — сказал Эллери. — Интересно, как она делила свое время между комнатами внизу и этой мансардой?

— Она написала здесь «Восьмое облако», — со слезами на глазах сказала Ева. — Я никогда не думала, что здесь так… мило.

— Насколько я мог установить, — сказал инспектор Квин, — она иногда запиралась здесь на целую неделю, а то и на две, когда писала что-либо значительное.

Эллери взглянул на ряд бамбуковых книжных полок, выстроившихся вдоль стен. Здесь были различные справочники, по меньшей мере на полдюжине языков, книги на японском языке, книги Лафкадио Херна, Чемберлена, Астона, Окума, переводы японских поэтов на английский, французский и немецкий языки. Посреди этой японской классики — католическая литература, довольно потрепанная из-за частого пользования. На письменном столе и в ящиках, которые Эллери неторопливо просматривал, были еще книги, рукописи, целая связка загадочных листиков с аккуратно отпечатанными на машинке текстами — обычные аксессуары любого писателя, по которым можно проследить его жизнь и процесс его творчества. Такое бесцеремонное обращение с бумагами со стороны Эллери казалось Еве святотатством.

Наконец он достал изящный футляр, сделанный из слоновой кости, украшенный резьбой. К футляру на шелковом шнуре была прикреплена монета с японскими иероглифами.

— Это футляр для ножниц, — подтвердил инспектор.

— А нашли вторую половинку ножниц?

— Пока что нет. Вероятно, она потерялась уже давно.

Эллери отложил футляр, окинул взглядом комнату и подошел к открытому платяному шкафу. Он был битком набит женской одеждой. Различные предметы женского туалета были уже далеко не новыми, в основном выцветшими и полинявшими. На нижней полке стояли два ботинка. Ни шляп, ни пальто не было. Эллери заглянул в шкаф, потом под шкаф, покачал головой и подошел к маленькому туалетному столику. На нем лежали расческа, щетка, туалетный прибор, лакированная коробка с красивыми безделушками, шпильками, принадлежностями для маникюра. Эллери сощурил глаза.

— В чем дело? — спросил инспектор Квин.

Эллери снял пенсне, старательно протер стекла и надел его снова. Затем вернулся к шкафу. Взял яркое хлопчатобумажное платье, висевшее на плечиках, внимательно посмотрел на него. Повесил обратно и взял другое: черное шелковое с кружевной отделкой. И это платье он повесил обратно, прикусив верхнюю губу, нагнулся и внимательно осмотрел ботинки. Потом что-то увидел и протянул руку за предметом, скрытым висящими платьями.

У Евы возникло подозрение по поводу одной странности. «Интересно, заметил ли он», — думала Ева. Остальные, конечно, не заметили…

Эллери открыл футляр. В нем лежала скрипка шоколадного цвета, на колке болтались четыре струны, очевидно, лопнувшие от жары прошедшего лета. Он долго рассматривал этот поломанный музыкальный инструмент.

Затем подошел к кровати и положил на нее футляр. Все внимательно следили за ним, даже доктор Макклур, который теперь отвернулся от окна, удивленный наступившим молчанием.

— Так, — вздохнул Эллери. — Так, так.

— Что «так»? Что с тобой? — сердито спросил инспектор.

Терри Ринг нарочито торжественно произнес:

— Знаменитый мистер Квин в своем репертуаре. Что-нибудь обнаружили, мистер Квин?

Эллери закурил сигарету и долго смотрел на ее горящий кончик.

— Да, обнаружил. Обнаружил совершенно потрясающий факт… Карен Лейт не жила в этой комнате.

— Карен… не… — начал доктор Макклур, широко открыв глаза от удивления. Ева чуть не вскрикнула. Значит, мистер Эллери заметил. Мысли вихрем проносились в ее голове. Если бы только… может быть, тогда…

— Да, доктор, — сказал Эллери. — Она не жила здесь в течение уже многих лет. И до недавнего прошлого в этой комнате постоянно проживала другая женщина.

Маленький ротик инспектора Квина так и раскрылся от удивления, а его седые усики зашевелились от неожиданности и негодования.

— Ай, да брось ты! — крикнул он. — Как это Карен Лейт не жила в этой комнате? Мои ребята все перевернули…

— Ну, скажем, — пожал плечами Эллери, — на сей раз твои ребята оказались не на высоте, У меня нет никаких сомнений относительно того, что я сказал.

— Но это невозможно! — воскликнул доктор Макклур.

— Мой дорогой доктор, правильно ли я помню, что мисс Лейт не была левшой?

— Конечно, не была.

— Да, я помню, как она готовила нам чай по-японски в тот вечер на приеме у себя в саду. Она все делала правой рукой. И это вполне соответствует моей теории. Правильно ли, что рост вашей невесты был самое большее 155–157 сантиметров, а вес не больше 48 килограммов?

— Правильно, мистер Квин, — чуть слышно проговорила Ева. — Ее рост был 156 сантиметров, а вес 46,5 килограммов.

— И конечно же, она жгучая брюнетка, у нее были, пожалуй, самые черные волосы, какие мне когда-либо приходилось видеть. Смуглое лицо.

— Ну и что? Что из этого?

— А вот что. Более развитой у нее была правая рука, она все делала правой рукой, однако этой скрипкой пользовался левша. Между прочим, очень редкое явление.

Он взял скрипку в руки и потрепал оборванные струны.

— На этой скрипке расположение струн совершенно необычное, вы сами легко можете убедиться в этом, судя по толщине струн. Скрипка предназначена для левши.

Эллери убрал скрипку в футляр, снова подошел к шкафу и достал оттуда яркое хлопчатобумажное платье.

— А как насчет этого, мисс Макклур? Могла ли такая худенькая, маленькая женщина, как Карен Лейт, носить это платье?

— Боже мой, конечно нет, — сказала Ева. — Я сразу это заметила, как только поглядела в шкаф. Карен носила платья самое большее 46-го размера, а это по крайней мере 50-й размер. То же самое и с черным платьем с кружевной отделкой.

Эллери, повесил платье обратно в шкаф.

— А что вы скажете по поводу этих волос? — спросил он, беря в руки расческу с туалетного стола. — Могли ли эти волосы расти на голове Карен Лейт?

Все обступили его и увидели на расческе несколько пепельно-белокурых волосков.

— Или посмотрите вот сюда, — продолжал Эллери, открывая пудреницу. — Могла ли брюнетка Карен Лейт пользоваться пудрой этого цвета?

Доктор Макклур опустился на кровать. Ева прижала к своей груди его огромную косматую голову. Вот оно! Наконец-то! Нашелся некто, на кого может пасть подозрение этого ужасного маленького инспектора Квина. Женщина, которая жила здесь. Неизвестная женщина… Инспектор Квин подумает, что именно она убила Карен. Он должен будет так подумать. Боже, как я рада. Она отгоняла от себя мысль о том, что эта женщина не могла убить Карен, ведь дверь была заперта на задвижку. Заперта на задвижку. На задвижку…

Эллери положил на место пудреницу и расческу и сказал:

— Картина совершенно ясна. Сейчас можно легко установить, что за женщина жила в этой комнате. А что, твои люди нашли здесь какие-либо отпечатки пальцев, папа?

— Никаких, — ответил старик. — Вероятно, недавно в этой комнате производили генеральную уборку. А японка ничего не хочет говорить.

— Давайте-ка посмотрим, — продолжал рассуждать Эллери. — Судя по платьям, рост женщины примерно 170–173 сантиметра, а вес что-то между 60 и 70 килограммами. Блондинка, белолицая. Судя по фасонам платьев — немолодая. Вы согласны со мной, мисс Макклур?

— Да, такие платья носят женщины лет сорока. Кстати, фасоны очень старомодные.

— И она играет или играла на скрипке. И существует какая-то тайна, очень важная тайна, связанная с этой женщиной. Иначе как можно объяснить поведение мисс Лейт? Почему она так тщательно скрывала от всех существование этой женщины? Она предпринимала тысячи предосторожностей, чтобы ни у кого не возникало никаких подозрений. Например, железный закон о том, что никто не имеет права входить сюда; частая смена белых служанок; звуконепроницаемые стены, вы можете в этом убедиться… Тайна.

Он повернулся к доктору Макклуру.

— Доктор, мое описание не подходит ни к одной известной вам женщине?

Доктор Макклур медленно провел рукой по лицу.

— Нет… Не припоминаю…

— Подумайте хорошенько. Вероятно, эта женщина не является главой из ее американской жизни. На всем лежит печать более отдаленных времен. Япония. Япония…

Он наклонился к доктору и пристально посмотрел на него.

— Ну, доктор, подумайте хорошенько. Ее семья… Да ну же, подумайте.

Он медленно выпрямился.

— Ее семья… Да, пожалуй, это вполне подходит. Подождите-ка.

Он буквально побежал к шкафу и достал оттуда два ботинка.

— Вот еще одна примета, я совсем было забыл. Два ботинка, оба правые. И все. Левых нет. Вы видите?

— Молодец, Шерлок! — воскликнул Терри Ринг.

— И ботинки совсем новые. Их никогда не надевали.

Эллери постучал подметкой о подметку.

— Это дает нам основание предположить одно из двух: или у женщины вообще нет правой ноги, или с правой ногой что-то не в порядке и она носит особую ортопедическую обувь. В обоих случаях обычные ботинки на правую ногу не требуются. Ну, доктор?

Доктор Макклур, очевидно, пораженный какой-то мыслью, тихо пробормотал:

— Нет. Это невозможно.

— Папа! — крикнула Ева. — Что невозможно? Скажи нам.

Терри Ринг многозначительно произнес:

— Все равно все это теперь раскроется, доктор. Вопрос только во времени.

— А я говорю, что это невозможно, — прорычал доктор. Он снова отошел к окну, плечи его еще больше ссутулились. Он говорил с большим трудом, и все видели, как его руки нервно теребили оконные занавески.

— В жизни Карен была одна женщина, которая вполне подходит к вашему описанию. Когда я ее знал, она была блондинкой, примерно такого же роста и веса, какой, по вашим словам, был у обитательницы этой комнаты. Она была левша и играла на скрипке. Но это было двадцать лет назад. Ей было двадцать два года. Действительно, для правой ноги ей заказывали специальную обувь, так как она с рождения была немного короче левой. Она слегка волочила ногу.

— Кто она, доктор?

— Сестра Карен. Старшая сестра Карен — Эстер.

Ева попятилась к кровати. Для нее это было уж слишком. Она слышала об Эстер Лейт. Она знала, почему доктор Макклур заявил, что невозможно, чтобы Эстер Лейт жила в мансарде…

— Это не может быть совпадением, — медленно проговорил инспектор. — Это та самая женщина.

— Вы так думаете?

Доктор Макклур отвернулся от окна, и все увидели его лицо. Ева едва удержалась от восклицания.

— Вы так думаете? А что вы скажете, если я сообщу вам, что Эстер Лейт никогда не уезжала из Японии? Что Эстер Лейт все еще находится в Японии?

— И вы уверены в этом? — спросил инспектор.

— Совершенно уверен, — печально ответил доктор Макклур. — Эстер Лейт умерла в Токио в 1924 году, то есть более двенадцати лет назад.

Часть третья

12

— Вы видели ее мертвой, доктор? — спросил инспектор Квин.

— Не обращай внимания на эту чепуху, Ева, — сказал доктор. — Это дьявольское, это просто фантастическое совпадение.

— Но, папа! — воскликнула Ева. — Ее родная сестра. Это же… это же ужасно.

— Я говорю тебе, не верь. Ты слышишь меня?

— Не советовал бы вам уклоняться от ответа, — предупредил инспектор. — Так мы ни к чему не придем.

— Но это абсурд! — продолжал бушевать доктор. — Эстер покончила жизнь самоубийством. Во время морской прогулки она бросилась с парохода в Тихий океан.

— Именно об, этой трагедии вы не хотели мне рассказать на борту «Пантии», доктор?

— Да. Естественно, мне неприятно беседовать на эту тему. В то время я был в Новой Англии, и Карен мне все написала. Об этом даже была статья в бостонской газете. Доктор, Лейт родился и долго жил в этом городе.

— Интересно, — пробормотал инспектор.

— Но это правда, инспектор! — воскликнула Ева. — Карен мне как-то рассказывала об этом. Конечно, это были неприятные воспоминания, но она мне все рассказала.

— Извините меня, я на минутку, — сказал инспектор Квин.

Он прошмыгнул мимо Эллери, и все услышали, как он спускался по лестнице. Терри Ринг неловко переминался с ноги на ногу.

— Отлично, Томас, — услышали они голос инспектора. — Следи внимательно.

Затем на лестнице снова послышались его шаги. Он принес с собой небольшую пачку писем, перевязанных тонкой красной ленточкой.

— Что это такое? — спросил Эллери. — Я этого не видел.

— Конечно, не видел, милый сынок, — любезно ответил инспектор. — Мы отложили их и раньше не придавали им особого значения, но теперь, в свете того, что мы сейчас узнали, — другое дело. Вот смотрите, — сказал инспектор. — Эту пачку писем мисс Лейт хранила на дне старого сундука в кладовке. Большая часть писем датирована 1913 годом, но два из них написаны в 1918 году. Между прочим, одно из последних писем написано вами, доктор, и адресовано Эстер… Лейт… Макклур.

Доктор Макклур бессильно опустился на стул, стоявший около письменного стола.

— Я полагаю, остальные представляют собой переписку между Эстер и Флойдом? — простонал он. — Да, глупо было надеяться…

— Папа, — нахмурилась Ева, — скажи, наконец, в чем дело?

— Я должен был уже давно тебе рассказать, — устало ответил он. — Эстер Лейт была моей снохой. В 1914 году в Токио она вышла замуж за моего брата Флойда.

И доктор печально рассказал всю историю. Когда в 1913 году он пересек океан в поисках разгадки тайн раковой болезни — которую, кстати, он так и не нашел, — его сопровождал младший брат Флойд, тоже врач. Он коротко рассказал о своем брате: безответственный юноша, веселый, безобидный, легко поддающийся влиянию, он буквально боготворил старшего брата и врачом сделался больше из желания посоревноваться со своим идолом, чем по призванию.

— В Токио мы встретились с сестрами Лейт, — продолжал доктор Макклур, не отрывая глаз от пола. — Нас познакомил профессор Мацудо, человек, ради которого я, собственно, и приезжал в Японию. Он преподавал курс патологии в Имперском университете и, конечно, хорошо знал Хью Лейта, американца, преподавателя литературы. Лейту мы очень понравились — ему в то время редко приходилось встречаться с американцами — и в результате большую часть времени проводили в его доме. Ну, Эстер и Флойд влюбились друг в друга и поженились летом 1914 года, за несколько недель до того, как Япония объявила войну Германии.

Ева подошла к доктору и положила ему руку на плечо.

— Но вы ведь тоже любили ее, доктор, — сказал инспектор. Он постучал пальцами по связке писем. — Из этого не трудно обо всем догадаться.

Доктор вспыхнул.

— Будь прокляты эти письма. Что ж, я не отрицаю. В те дни я был довольно серьезным молодым человеком и видел, что предпочтение отдано Флойду. Пожалуй, он так никогда и не догадался о моих чувствах.

— Милый, — прошептала Ева.

— Когда они поженились, уже всерьез начали поговаривать о войне… и все пошло кувырком. Мои исследования окончились неудачей… Словом, я вернулся в Штаты, а Флойд остался в Японии. Он легко приспособился к новой жизни, полюбил эту страну и хотел остаться там навсегда. С тех пор я его больше не видел.

Наступило молчание, которое прервал инспектор.

— Что ж, продолжайте, доктор. Он ведь, кажется, был убит… несчастный случай? В одном из ваших писем к Карен Лейт упоминается об этом.

— Да. Карен сообщила мне об этом. У Флойда была одна слабость — страсть к оружию. Он был энтузиастом стрелкового спорта и вскоре после свадьбы устроил тир в саду своего токийского дома. Он и раньше пробовал научить Эстер хорошо стрелять.

— И она его убила? — спросил Эллери.

Чуть слышным голосом доктор ответил:

— О, это проклятый несчастный случай… Собственно, таких случаев тысячи. Она целилась в мишень, а он стоял слишком близко, в опасной зоне. Она нервничала. Пуля пробила череп. Он умер мгновенно, не успев ничего понять.

Он снова замолчал, но инспектор не унимался.

— Но это не все, доктор. Не так ли? Речь шла о какой-то другой женщине…

— Ах, вам и это известно? Я никак не мог предполагать, что эти письма все еще…

Доктор Макклур встал и нервно зашагал по комнате.

— Да. Была другая женщина. Правда, доказательств никаких нет, я и сейчас ничего не могу сказать с уверенностью. Не думаю, чтобы у Флойда было что-нибудь серьезное. Он был очень красив и нравился женщинам. Но я готов поклясться, что он любил Эстер, и только ее одну. Но… начались сплетни. Каким-то образом Эстер узнала о них.

— О! — сочувственно воскликнула Ева.

— Если бы вы знали Эстер! Она была прекрасная женщина. Красавица, добрая, умная, образованная, писательница… Но физический недостаток в какой-то степени отразился на ее психике, а сплетни о неверности Флойда довели ее до полного отчаяния. Поэтому, когда она случайно убила Флойда, то поверила, что подсознательно хотела убить его. Она вообразила, что это отнюдь не был несчастный случай, а самое настоящее убийство.

— И это явилось причиной ее самоубийства?

— Да, После следствия, которое совершенно реабилитировало ее, она перенесла очень тяжелый нервный припадок, окончившийся временным умопомешательством.

Доктор вытер пот, струившийся по лицу.

— Это произошло в 1918 году. Узнав об этом, я немедленно выехал туда, но убедился, что помочь ничем не мог. Я вернулся в Штаты в начале 1919 года. Доктор Лейт умер во время войны, в 1916 году, так что Карен и Эстер остались одни. В 1924 году я узнал, что Эстер утопилась, а в 1927 году Карен окончательно покинула Японию и переехала в Нью-Йорк. Я даже не знал о ее переезде, пока не увидел ее имя в одной из бостонских газет. Естественно, я разыскал ее и… Дальше вам все известно. Теперь вы понижаете, почему я считаю совершеннейшей чепухой ваши слова о том, что женщина, жившая в этой комнате, была Эстер.

— Я знаю! — воскликнула Ева. — Все это очень просто. Из чисто сентиментальных побуждений Карен воссоздала комнату своей сестры, со всеми платьями и прочими вещами. Конечно же, это так. Папа прав, Эстер умерла.

— А я бы на вашем месте не был в этом так уверен, — сказал Терри Ринг, внимательно рассматривая свои ногти. — Неужели вы думаете, что она столько времени хранила все эти щеточки и расчесочки с волосками умершей сестры?

— Подождите…

Ева обеими руками схватилась за голову.

— Возможно, она жива, — но… у нее легкое помешательство. Папа, ведь ты говорил, что после того случая она впала в легкое помешательство. Может быть, этим все и объясняется: Карен нарочно распространила слух, что ее сестра покончила жизнь самоубийством, а… на самом деле держала ее здесь. Если она не буйная… вообще безобидная, возможно, Карен не захотела отдать ее в больницу…

Инспектор посмотрел на Еву.

— Слушайте, а ведь в ваших словах есть смысл, мисс Макклур.

Эллери подошел к письменному столу и посмотрел на какие-то бумажки. Он был чем-то обеспокоен.

— Слушай, папа, ты лучше поскорее займись делом. У тебя есть достаточно полное описание этой женщины, и она не могла еще очень далеко убежать, кем бы она ни была.

— Я уже поручил это Томасу, он свяжется по телеграфу с Японией, узнает относительно свидетельства о смерти и т. д. Если мы обнаружим что-либо подозрительное в связи с ее смертью, то пошлем туда письма с ее почерком, в этой связке их много.

— А я говорю вам, это невозможно, — продолжал настаивать доктор.

Инспектор Квин вышел на лестницу и крикнул:

— Кинумэ! Эй, пойди сюда! В мансарду!

Вернувшись в комнату, он сказал:

— Одну проверку мы можем сделать немедленно. Карен Лейт должна была пользоваться чьими-то услугами, чтобы в течение стольких лет держать здесь женщину. Кто-то должен был ей помогать. Если здесь действительно жила Эстер Лейт, то совершенно ясно, что ухаживала за ней Кинумэ, ведь она приехала сюда с мисс Лейт. Эй, Кинумэ! — снова крикнул он.

— Я не думаю, чтобы она… — начал доктор Макклур.

— Но кто-то должен был убираться в этом помещении? Я уже говорил вам, что, вероятно, всего несколько дней назад здесь произвели генеральную уборку. Потом, кто-то должен был сторожить ее и выполнять всякую грязную работу. Пойди сюда, Кинумэ.

Старушка медленно поднималась по лестнице, часто останавливаясь, чтобы перевести дух. Когда, наконец, она показалась наверху, то посмотрела на всех полными ужаса раскосыми глазами. Ее хрупкая фигурка дрожала с головы до ног. Она еще раз окинула взглядом комнату, желая убедиться, что там нет того человека, которого она так хорошо знала, потом опустила глаза, спрятала руки в рукава и стала ожидать.

— Кинумэ, — спросил инспектор. — Где Эстер?

Кинумэ спокойно сказала:

— Ло, Ева. Ло, доктор Макклур.

— Ты слышала, что я спросил? Где Эстер Лейт?

Кинумэ поклонилась.

— Мисси Эстер умерла. Она умерла давно. Она умерла в большой воде.

— Кто жил в этой комнате?

— Мисси Карен. Иногда жила там, иногда здесь.

— И больше никто здесь не жил?

— Здесь жила мисси Карен.

— Ты убирала эту комнату несколько дней назад?

— Мисси никого не пускала в эту комнату.

— Ладно, — вздохнул инспектор, — можешь идти. Уж если япошка не захочет говорить, она ни за что не скажет ни слова.

Кинумэ снова поклонилась и стала спускаться по лестнице, не обратив внимания на небрежность инспектора в употреблении некоторых выражений.

— Пожалуй, вы оба можете идти домой, отдохнуть, — продолжал инспектор. — Сегодня вы нам больше не понадобитесь. Если будут новости относительно Эстер, я вам позвоню.

— До свидания, — тихо проговорила Ева, не обращаясь персонально ни к кому.

Когда она и вздохнувший с облегчением доктор Макклур стали спускаться по лестнице, Терри Ринг сделал движение, чтобы последовать за ними.

— Нет, — нежным голоском проговорил инспектор. — К тебе это не относится, Терри.

13

— О! — воскликнул Терри Ринг и остановился. Инспектор подошел к двери и закрыл ее.

Эллери вздохнул, подошел к окну и выглянул в сад. Безлюдный сад мирно дремал. Приближались сумерки. Эллери подумал: «Может быть, в тот вечер приема у Карен Лейт женщина, которая жила здесь, в мансарде, так же стояла у окна и смотрела на гостей внизу. Интересно, что она при этом чувствовала?»

Он увидел на окнах тяжелые деревянные ставни с отверстиями для воздуха. Сейчас они были открыты, но, когда ставни закрывали, лишь слабый свет проникал в комнату. «Как в тюремной камере», — подумал Эллери.

— Просто невероятно, — сказал он, не оборачиваясь. — Как это могло случиться, что долгие годы здесь жил человек и никто об этом не подозревал?

— Ерунда. Сейчас не до пустых разговоров, — сказал инспектор Квин. — Терри!

— Что на сей раз, папаша? — вздохнул Терри. — Браслеточки? Бросьте вы это, будьте разумным человеком.

Эллери повернулся и увидел, что двое мужчин пристально смотрели друг на друга, как два дуэлянта. У обоих на губах была чуть заметная улыбка.

— Я знаю тебя уже много лет, — сказал инспектор Квин. — Ты всегда был хорошим мальчиком. Иногда тебе удавалось обдурить работников полиции, но ты никогда не был мошенником и негодяем. Ты мне всегда нравился, Терри.

— Это взаимно, папаша, — торжественно заявил Терри.

— Почему бы тебе не рассказать нам откровенно, как ты связан с этим делом? Ты можешь здорово нам помочь. Здесь кроется масса всяких дел. Что ты знаешь?

— Что я знаю? А вот что: если «Гиганты» опять проиграют, на будущий год я поставлю на команду «Сен Луи Браунс» и, с божьей помощью, выиграю, — сказал Терри.

— Я вижу, — продолжал инспектор, не обращая внимания на его шутовской ответ, — что ты преследуешь какую-то цель, работая против нас. Кто же тебе теперь заплатит? Карен Лейт умерла.

Выстрел попал в цель, но Терри мгновенно овладел собой и улыбнулся.

— Умерла? Ах, бедняжка. Царство ей небесное. Когда похороны?

— Да, печально, очень печально, мой мальчик, — сказал старик. — Знаешь, если бы мне не была известна твоя биография, я бы тебя немедленно арестовал как свидетеля. И вообще я очень не люблю этих шакалов, частных сыщиков. Большинство из них довольно темные личности. Шантажисты, драчуны, пьяницы, вообще всякий сброд. Но ты не такой, Терри.

— Отлично, папаша. Мне нравится эта рекомендация, — весело отозвался Терри. — Могу при случае цитировать?

— Вот что ты можешь цитировать, — ответил на это инспектор. — Если ты не будешь говорить, не пройдет и недели, как ты окажешься в тюрьме.

Терри Ринг начал старательно оглядываться по сторонам.

— Что ты ищешь?

— Телефон. Кажется, надо будет пригласить моего адвоката. Разве не так поступают все мошенники, когда представители закона пытаются взять их на пушку?

Инспектор повысил голос:

— Клянусь богом, я тебе предъявлю обвинение, от которого не так-то легко будет отвертеться!

— Черт возьми, папаша, кажется, ты здорово меня напугал.

Лицо старика потемнело от ярости. Он бросился к двери и во весь голос рявкнул:

— Томас! Эй, где ты там, черт бы тебя побрал! Томас, иди сюда!

Терри спокойно слушал, как под тяжестью чьих-то шагов внизу заскрипел пол, затем показалась гигантская фигура сержанта Вели.

— В чем дело? — прорычал он.

— Забери-ка его к нам и заставь говорить, — приказал инспектор.

Сержант Вели подошел к Терри, потирая то, что у людей называется ладонями.

— Пошли, Терри.

— Иди ты к черту, — мило улыбнулся ему Терри. Теперь он стоял спиной к кровати, прислонившись к стойке, поддерживающей полог. Его слегка расслабленное тело приняло полусогнутое положение. При этом улыбка не покидала его лица.

— Слушай, милаха моя, плохи дела-то, — сказал с улыбкой сержант Вели. — Пошли, я тебя не обижу. Я ведь помню, когда ты еще стоял на углу Сентрал-стрит и продавал газеты. Я тебя тогда частенько угощал шлепками. Ну, как, пойдешь добровольно или предпочитаешь, чтобы я тебя потащил?

— Ты? — спросил Терри. — И сколько там еще таких, как ты?

Улыбка сержанта постепенно стала превращаться в звериный оскал. Он облизнул губы и немного наклонился вперед для первого выпада.

— Одну минуточку, — раздался голос Эллери. — Пока здесь еще не началось побоище.

Сержант снова выпрямился и с глупым видом посмотрел на Эллери.

— Папа, а ты не думаешь, что тебе следовало бы немного обуздать свой темперамент? Терри совершенно прав. Если ты притащишь его в полицейское управление, он без особого труда выйдет оттуда самое большее через два часа. И совершенно естественно, он захочет отомстить, если вы его там немного потреплете. Ты отлично знаешь, газетчики его любят.

Маленькие усики инспектора недовольно топорщились, когда он взглянул на Терри, с интересом наблюдавшего за ним. Потом инспектор достал свою табакерку, взял огромную щепотку коричневого порошка, жадно вдохнул, оглушительно чихнул и проворчал:

— Ладно, Томас, можешь идти. Но я тебе этого не прощу, Терри.

И он поплелся вниз за сержантом, как маленький фокстерьер за волкодавом. Эллери и Терри слышали, как за ними с шумом захлопнулась дверь спальни.

— Фьють, — просвистел Терри, доставая из кармана пачку сигарет. — Колоссальный старичок ваш папаша. — Он прищелкнул языком. — Сигарету?

Эллери взял, и Терри зажег ему спичку.

— Что бы вы стали делать, если бы этот людоед действительно набросился на вас? Мне однажды пришлось видеть, как Вели спокойно разделался с семью человеками, и они тоже отнюдь не были маменькиными сынками.

— Черт побери, не знаю, — ответил Терри, почесывая затылок. Потом он улыбнулся. — А мне даже немного жаль, что вы остановили его. Мне давно хотелось посмотреть, не смогу ли я уложить на обе лопатки эту огромную обезьяну, но только все никак не подворачивался подходящий случай.

— Да бросьте вы, — сказал Эллери. — Ужасно не люблю драчунов.

Спускаясь вниз, они прошли мимо Кинумэ. Усталая старушка с трудом передвигалась по комнате. Она посторонилась, тесно прижавшись к стене и опустив глаза. Эллери оглянулся. Она снова поднималась в мансарду.

— Если она поднимается, чтобы там напроказничать, я ей не позавидую, — сказал Терри. — Эта скотина Риттер способен спустить шкуру с собственной бабушки.

Эллери нахмурился.

— Кинумэ… Она могла бы помочь нам решить хотя бы одну проблему. Будь они прокляты, эти восточные люди.

— А что вы имеете против нее?

— О, ничего. К этой старушке я не испытываю ничего, кроме восхищения. Меня раздражают некоторые черты характера, присущие этой расе. Вы знаете, из всех рас на земле японцы, пожалуй, больше всех испытывают комплекс неполноценности. Никак не могут преодолеть в своей психологии сознание превосходства белого человека.

— При чем тут вся эта ерундовина?

— Неужели вы не понимаете? Кинумэ никак не может преодолеть благоговения перед человеком с белой кожей. Она принадлежала Дарен Лейт. Несомненно, ей было известно все, что происходило в комнате в мансарде. Но Карен взяла с нее клятву хранить молчание, и теперь некоторое различие в пигментации эпидермы держит ее рот закрытым так же плотно, как, ну… скажем, ваш.

— А-а, — протянул Терри и замолчал.

По дороге в сад им пришлось пройти через маленькую комнатку. Громкоголосая лучуанская сойка, сидящая там в клетке, провожала их зловещим взглядом своих сверкающих глаз.

— При виде этой птицы меня бросает в дрожь, — поежившись, сказал Эллери. — Брысь.

Сойка открыла свой мощный клюв и послала вдогонку Эллери такой враждебный душераздирающий крик, что у того буквально волосы встали дыбом, и он поспешил за Терри на маленькую веранду, выходящую в сад.

— Можно подумать, что Карен Лейт когда-то свернула ей шею, так она теперь хрипит, — проворчал он.

— Возможно, — согласился Терри, думая о чем-то своем. — А может быть, эта птица — однолюб и скорбит теперь об утрате хозяйки.

Они прогуливались в саду между яркими клумбами, карликовыми деревьями, наслаждались щебетом птиц и воздухом, напоенным ароматом поздних цветов. Стояла приятная прохлада, и Эллери слегка поморщился, вспомнив о маленьком застывшем трупе, лежащем в морге на столе доктора Праути.

— Давайте присядем, — предложил он. — У меня еще не было времени все обдумать.

Они сели на скамейку, откуда были видны окна дома, и некоторое время молчали. Терри в ожидании курил. Эллери прислонился к спинке и закрыл глаза. Терри увидел в окне нижнего этажа лицо старой японки, прижавшееся к стеклу. Она наблюдала за ними. Из другого окна выглянуло лицо белой служанки О’Мара. Но он не подал вида, что заметил их.

Наконец Эллери открыл глаза и сказал:

— В этих уравнениях так много неизвестных, что невозможно даже угадать их решение. И ключ к решению одного из них — причем самого важного — храните вы.

— Я?

— Ну конечно. По-вашему, в чьих интересах я работаю?

— Откуда я знаю? Если вы считаете, что Ева Макклур невиновна, это будет первый случай, когда вы поверили на слово.

Эллери засмеялся.

— Кажется, в данном случае мы повинны в одном и том же грехе.

Загорелый молодой человек наподдал ногой гальку.

— Ну, что ж, отлично, — вздохнул Эллери. — Давайте посмотрим, чего можно достичь простым угадыванием. Знаете такую игру? Один отгадывает, другой говорит только «да» или «нет». Прежде всего телефонный звонок, на который Карен Лейт так и не ответила по весьма уважительной причине. Ибо в понедельник днем, когда звонил телефон, она уже была мертва. Этот звонок очень волнует моего отца, чего я не могу сказать о себе. Я уже давно решил, что это звонили вы.

— Что же, валяйте, отгадывайте.

— Нет, Терри, — со смехом запротестовал Эллери. — Здесь дело не в отгадке. Не нужно быть гением, чтобы понять, что ваши связи с Карен Лейт отнюдь не носили личного характера. Это была, так сказать, профессиональная связь, то есть вы познакомились с ней благодаря вашей профессии частного детектива. Я совсем не хочу вас оскорбить, но вряд ли ее интересовал ваш интеллект.

— А чем, черт возьми, плох мой интеллект? — вспыхнул Терри. — Тем, что я не учился в колледже, как все эти накрахмаленные сорочки?..

— О, ради бога, Терри. Лично я очень высокого мнения о вашем интеллекте, но только я не думаю, чтобы он в какой-то степени интересовал мисс Лейт. Скорее могли произвести впечатление ваши физические данные… Но сейчас речь не об этом. Итак, она наняла вас для выполнения определенной работы, соответствующей вашей профессии. Причем поручение носило секретный характер — обычно люди обращаются к частным детективам в тех случаях, когда дело сугубо конфиденциальное. В чем же состояло ее секретное поручение? Разыскать женщину, которую Карен в течение долгих лет прятала в своей мансарде. Ну, как мои догадки? Думаю, что все было именно так.

— Ну и что из этого?

— И вдруг мисс Лейт предпринимает шаги к тому, чтобы установить еще одну деловую связь, на сей раз с настоящими полицейскими силами. Почему? Рассуждаем: или вы обманули ее ожидания и она была вынуждена Прибегнуть к помощи полиции, чтобы провести расследование по общепринятым каналам, или вы достигли успеха, но ваш успех каким-то образом усложнил всю ситуацию, и без того достаточно грязную.

— Послушайте, вы… — начал Терри, вставая.

Эллери дотронулся до его руки.

— Та-та-та. Ну и мускулатура. Садитесь, пожалуйста, Терри.

Терри сердито посмотрел на него, однако повиновался.

— В обоих случаях в ваших услугах больше не нуждались. И теперь разрешите мне сделать небольшое лирическое отступление. Ваше самолюбие было задето. Знать обо всем — ваша профессия, и вы каким-то образом узнали, что она обратилась в Главное полицейское управление за детективом. Может быть, даже она сама вам об этом сказала.

Терри молчал.

— Зная о том, что на пять часов у Карен было назначено свидание с Гилфойлом, вы поспешили на Вашингтон-сквер и по дороге остановились, ну, скажем, на Юниверсити-плейс и позвонили ей по телефону. Никто не ответил. Через минуту вы в доме Карен и находите ее уже мертвой.

— Ну, что ж? Поскольку здесь нет свидетелей, я могу вам сказать: да, это я звонил. Ну и что? Почему я не мог ей позвонить?

— Ага! — радостно воскликнул Эллери, но тотчас пожалел о столь бурном проявлении триумфа, так как его собеседник снова угрюмо замолчал. — Продолжаю дальше развивать свою теорию… Терри, мне кажется, что нашей приятельницы блондинки уже не было в доме в последний уик-энд. Что вы на это скажете?

Терри даже подпрыгнул.

— Ну, знаете, у вас откуда-то довольно подробные сведения… Какого черта вы меня здесь допрашиваете, выкачиваете из меня по слову, в то время как вам все давно известно?

— Ага, значит, и эта теория правильна?

Возбуждение Терри быстро улеглось. Он посмотрел на Эллери, потом слегка ударил себя кулаком по скуле и пожал плечами.

— Ах, я дурак, осел, сопляк, проболтался! А вы, оказывается, умный парень, умнее, чем я предполагал.

— Разрешите принять это как похвалу? — улыбнулся Эллери. — Теперь мне ясна вся ситуация. Блондинка сбежала из комнаты в мансарде. Ее побег привел в ужас Карен Лейт. Почему? Признаюсь, пока не знаю. Об этом еще надо подумать.

— Что ж, подумайте, вы в этом мастак, — мрачно проворчал Терри.

— Она наняла вас как частного детектива, чтобы вы нашли эту женщину. Вы согласились ей помочь и принялись за работу. Но почему-то ее охватило нетерпение. Очевидно, по каким-то причинам ей было необходимо срочно найти эту женщину. И когда вы позвонили ей с отрицательным ответом, она вас уволила и сказала, что хочет обратиться в полицию. Вы страшно рассердились и решили не сдаваться.

— Теплее, — согласился Терри, наподдавая ногой гальку.

— Она сообщила вам имя блондинки или то, что она жила в комнате в мансарде?

— Нет. Я потом узнал это сам. Она только сказала, что ей нужно разыскать женщину, которая ее очень интересует, и дала ее описание.

— Имя не называла?

— Нет. Сказала, что она, вероятно, возьмет фальшивое имя.

— А каким образом вы узнали, что она жила в мансарде?

— Что вы хотите? Узнать все мои профессиональные тайны?

— Значит, вы не смогли разыскать эту женщину?

Терри Ринг встал и начал прохаживаться по дорожке. Эллери внимательно следил за ним. Терри нагнулся, выковырял из бортика дорожки овальную гальку и подбросил ее на ладони. Потом он резко повернулся и подошел к Эллери.

— Скажу откровенно, Квин: я вам не доверяю.

— Почему вы помогли Еве Макклур? Я никак не могу понять. Предположим, дверь так и осталась бы запертой на задвижку и полиция арестовала бы Еву как единственно возможного убийцу Карен Лейт. Вам-то что до этого?

Терри Ринг посмотрел на камень, лежащий у него на ладони.

— Хотя, возможно, вы успели заключить сделку еще с кем-нибудь? Может быть, вы предали Карен Лейт в пользу кого-то другого?

Эллери на мгновение почувствовал, что над ним нависла смертельная опасность. Молодой человек крепко сжал в руке камень, и Эллери подумал, с какой легкостью можно пробить череп этим экскрементом природы. Но Терри развернулся и далеко метнул камень. Подобно бейсбольному мячу, он пролетел над оградой сада, сбил веточку с дерева, растущего в соседнем саду, и скрылся из вида.

— Можете хоть до мозолей трепать вашим проклятым языком, — сказал Терри, — я не отвечу ни на один из ваших паршивых вопросов.

Между тем Эллери с интересом рассматривал веточку, сломанную брошенным камнем.

— Бог мой, — наконец проговорил он. — Вы нарочно это сделали?

— Что я сделал нарочно?

— Вы целились именно в эту веточку?

— Ах, это! — Терри пренебрежительно пожал плечами. — Конечно.

— Бог мой, человече, да здесь добрых двенадцать метров. Отличный бросок.

— Паршивый бросок, — спокойно ответил Терри. — Я метил в верхний листик, а попал в третий.

— И притом камнем овальной формы, — не унимался Эллери. — Знаете, Терри, это подало мне одну мысль.

— Я ведь одно время был подающим у «Ридсов»… Что вы говорите? Какую мысль? — резко повернулся он.

Эллери смотрел вверх на окно второго этажа, загороженное железной решеткой. Окно, которое в понедельник было пробито камнем.

Терри проворчал:

— Вы же знаете, что, когда камень влетел в окно, я вместе с девушкой был в комнате. Какого же черта вы?..

— А я вас ни в чем не обвиняю, — нетерпеливо перебил его Эллери. — Терри, найдите скорее камень примерно такой же формы и веса, как тот, что разбил стекло. Можно даже чуть поменьше.

Терри пожал плечами и пошел искать камень.

— Эй! Вот здесь их целая куча.

Эллери быстро подбежал к нему. Там действительно были камни такие же гладкие и примерно такого же размера, как тот, который Эллери видел на полу в спальне Карен. Они обрамляли дорожку сада. Овальная вмятина на рыхлой почве свидетельствовала о том, что недавно кто-то выковырял в этом месте один камень.

— Значит, тот камень был взят отсюда.

— Наверное.

Эллери выковырял еще два.

— Возьмите и вы несколько.

Когда Терри нагнулся за камнями, Эллери вернулся к скамейке и снова посмотрел на разбитое окно.

— Что ж, попробуем, — сказал он, размахнулся и бросил камень. Тот попал в стену слева от окна, отскочил и упал на землю.

— Это не так-то легко, — пробормотал он, обращаясь к Терри.

Он бросил второй камень. На сей раз тот попал в стену немного ниже окна. В окне гостиной показалось испуганное лицо.

— Эй, ребята! — крикнул полицейский Риттер. — Что вы там еще нашли себе за забаву, черт вас подери?

Затем он узнал Эллери.

— О, я не знал, что это вы, мистер Квин. Что здесь произошло?

— Весьма неудачный эксперимент, — ответил Эллери. — Не обращайте внимания, Риттер, и поберегите голову. Может быть, нам удастся совершить чудо.

Полицейский поспешно скрылся. Из нижних окон смотрели испуганные Кинумэ и О’Мара.

— Попробуйте теперь вы, — предложил Эллери. — Вы ведь были профессиональным подающим. Не так ли? И вы можете по заказу сбивать с деревьев листочки на расстоянии двенадцати метров. Попробуйте разбить окно, соседнее с разбитым.

— А как же я его разобью, если там железная решетка? — спросил Терри, взглянув на окно.

— Вот именно это я и хочу проверить. А как вы это сделаете — ваша забота. Вы в этих делах эксперт. Ну, давайте.

Терри снял пиджак, развязал лимонно-желтый галстук, швырнул шляпу на скамейку и поднял овальную гальку. Заняв соответствующую позицию, он прицелился в правое окно эркера, размахнулся и бросил камень. Тот ударил рикошетом в два железных прута и упал на землю.

— Еще раз, — попросил Эллери.

Терри попробовал еще раз, бросив камень под другим углом. Но в стекло опять не попал, только железная решетка протестующе задребезжала.

— Неплохо, — похвалил Эллери. — Еще раз, мой высокоодаренный друг.

И на третий раз камень не коснулся стекла. И на четвертый, и на пятый…

— К черту, — рассердился Терри. — Это невозможно.

— И все же, — многозначительно сказал Эллери, — это было сделано.

— Никто не может убедить меня, что в тот раз человек действительно целился камнем в стекло между железными прутьями. Это невозможно. Я не стал бы и пробовать, если бы вы, не попросили меня об этом. Зазор между камнем и прутьями чуть больше сантиметра.

— Да, — согласился Эллери. — Вы совершенно правы.

— Даже «Паровоз» не смог бы этого сделать.

— Совершенно верно, — сказал Эллери, — даже мистер Джонсон не сделал бы этого.

— И «Диэ» тоже.

— Да, и мистер Дин тоже. Знаете, Терри, этот эксперимент кое-что доказал мне.

— Да? — саркастически ухмыльнулся Терри, надевая шляпу. — Он доказал вам, что камень не имеет никакого отношения к убийству. Мне это было известно еще в понедельник.

14

Венеция ожидала Макклуров с накрытым для обеда столом и приготовленными ваннами. Уклоняясь от бурного ликования черной служанки по поводу его возвращения, доктор поспешил погрузиться в теплую ванну. Несколько страниц из записной книжки, исписанных старательным почерком негритянки, дожидались Макклуров в холле на телефонном столике рядом с грудой писем, телеграмм и букетами цветов.

— О, боже, — вздохнула Ева. — Вероятно, нужно ответить всем этим людям. Я и не знала, что у Карен так много друзей.

— Это не ее друзья, — фыркнула Венеция. — Это друзья доктора Джона.

— Что, доктор Скотт звонил?

— Нет, милая, не звонил. Ну-ка, иди скорее сюда. Сними-ка платье и ныряй в ванну. Ты слышишь меня?

— Да, Венеция, — послушно отозвалась Ева и прошла в свою спальню. Венеция взглянула на телефонный аппарат и, ворча, отправилась на кухню.

Пока Ева купалась, телефон звонил четыре раза. Но ей было безразлично. Ей вообще все стало безразлично. Когда она пудрилась, стоя перед огромным стенным зеркалом в ванной комнате, выложенной черным кафелем, то подумала: интересно, что думает человек, когда он умирает? Если умереть как Карен, то почувствуешь укол, боль, а потом?.. Что потом? О чем думала Карен, когда лежала там, в эркере, не имея сил двигаться, ни даже открыть глаза и зная, что она умирает? Может быть, она слышала все, о чем разговаривали между собой Терри Ринг и Ева? О, если бы только у Евы хватило смелости вовремя послушать, бьется ли у Карен сердце. Может быть, Карен сказала бы что-нибудь? Может быть, в последний момент она сказала бы что-нибудь такое, что помогло бы разрешить загадку ее убийства… А этот ее пристальный взгляд, когда в горле у нее что-то забулькало, но она все еще была жива. Молодой человек подумал — Ева была уверена в этом, — что своим взглядом Карен обвиняет Еву. Но Ева знала, что это не так. Она знала, что это был просто последний взгляд перед смертью, когда Карен уже чувствовала, как глаза ее все плотнее заволакивает темная пелена, а сердце перестает биться.

Сидя перед туалетным столиком, Ева сердито припудрила веки и стала смазывать лицо кремом.

А все эти телефонные разговоры, телеграммы, цветы… Вероятно, все недоумевают и вообще чувствуют себя неловко. Они, собственно, не знают, как им поступить. Когда человек умирает обычной смертью, все просто звонят по телефону, посылают цветы и письма с выражением соболезнования. Все получается печально и красиво. И каждый думает: как приятно остаться живым. Но когда человека убили? В книге этикета по этому поводу ничего не говорится. Особенно когда убийство произошло при таких загадочных обстоятельствах и никому не известно, кто именно это сделал. Может быть, ты посылаешь цветы убийце?

Все было абсурдно и трагично. Ева опустила голову на туалетный столик и заплакала, так и не стерев толстый слой крема. Если бы только люди знали! Если бы только они знали, что Ева единственный человек, который мог убить Карен Лейт. Она, Ева Макклур, только она… Если бы только знал Дик…

— Ева, — послышался голос доктора Скотта за дверью ванной комнаты.

Он пришел!

Ева быстро стерла крем, плеснула на лицо холодной водой, вытерла его, попудрилась, сделала на губах три мазка губной помадой нового оттенка — кораллово-персикового, под цвет ногтей и блесток в ее волосах, — закуталась в турецкий купальный халат, распахнула дверь и упала в объятия доктора Скотта.

Венецию, стоявшую в дверях спальни, чуть не хватил удар.

— Ева, ты… Это неприлично.

— Убирайтесь отсюда, — сказал доктор Скотт.

— Ева, послушай меня, девочка моя. Я сейчас же пойду к доктору Джону и скажу…

— Венеция, уходи, — процедила сквозь зубы Ева.

— Но твои волосы… все спутались. И ты босая.

— Наплевать, — сказала Ева, целуя доктора Скотта в третий раз и прижимаясь к нему трепещущим телом.

— Ты простудишься. Стоишь босиком на холодном полу.

Доктор Скотт освободился из объятий Евы, подошел к двери и захлопнул ее перед самым носом разъяренной Венеции. Потом вернулся, подхватил Еву и усадил ее рядом с собой на кресло-качалку.

— О, Дик, — проворковала Ева.

— Молчи, милая.

Он крепко держал ее в своих объятиях. Но несмотря на приятную теплоту его рук, несмотря на свои страдания, Ева продолжала лихорадочно думать: его что-то беспокоит. Да, совершенно определенно. Он успокаивает ее, но в действительности он пытается успокоить самого себя. А его нежелание разговаривать свидетельствует о том, что он просто не хочет ни о чем думать. Ему просто хотелось сидеть здесь, обнимать ее, чувствовать ее близость.

Она слегка отодвинулась от него и откинула с глаз непокорные локоны.

— Что случилось, Дик?

— Случилось? Почему ты так спрашиваешь? Ничего не случилось.

Он попытался снова притянуть ее к себе.

— Давай не будем ни о чем говорить, Ева. Просто так посидим.

— Но что-то случилось. Я знаю.

Он попытался улыбнуться.

— Откуда вдруг такое обострение интуиции? Просто был плохой день. Вот и все.

— Что-нибудь в госпитале? Бедняжка.

— Да, неудачные роды. Кесарево сечение. Все было бы в порядке, если бы она вела себя как следует.

— О!

Ева снова прижалась к его груди.

Теперь, наоборот, ему вдруг захотелось говорить, как будто по необходимости в чем-то оправдаться.

— Она мне все время лгала. Я назначил ей строгую диету. Но не мог же я следить за ней, как сторожевой пес. Правда? И оказывается, она поглощала неимоверные количества мороженого, взбитых сливок, жирного мяса и бог знает чего еще.

Затем он с горечью добавил:

— Если женщина лжет врачу, какой же может быть шанс у мужа, что она ему будет говорить правду?

Ах, вот оно что! Ева спокойно лежала в его объятиях. Теперь она все поняла. Это его обычная манера задавать вопросы. Прижавшись к его груди, она прислушивалась к неритмичному биению его сердца. А эти вопросительные взгляды, какие он бросал на нее с вечера понедельника!

— А потом меня целый день преследовали эти проклятые репортеры.

«Ага, — подумала Ева, — теперь его прорвало. Он сейчас все расскажет».

— Какого черта они хотят от меня? Я ведь ничего не сделал. В какой-то грязной газетке сегодня даже поместили мой портрет с надписью: «Молодой светский врач отрицает». Что отрицает? Боже мой! Я же ничего не знаю.

— Дик, — спокойно сказала Ева.

— И куда бы я ни пошел, всюду натыкаюсь на целые своры этих молодчиков. Как дела, доктор? Кто убил Карен Лейт? Каково ваше мнение? Какова ваша роль? Правда ли, что она страдала сердечными приступами? Это вы запретили вашей невесте говорить? Почему? Когда? Где? — Он в волнении прикусил губы. — Они буквально заполонили мою приемную, докучали моим пациентам, охотились за мной в госпитале, допрашивали моих нянечек, сестер. И все хотят знать, когда мы поженимся.

— Дик, послушай меня, милый. — Она приложила обе руки к его раскрасневшемуся лицу. — Я хочу тебе кое-что рассказать.

Кончик его красивого носа, который Ева так часто целовала, слегка побелел. Он произнес: — Да? — чуть хрипловатым, испуганным голосом. Он испугался. Он не мог скрыть свой испуг, который проступал во всем. Ева чуть было не спросила, чего он так боится. Но она отлично знала.

— Полиции не все известно о смерти Карен. Есть одно очень важное обстоятельство, о котором там еще не знают.

Он сидел, не двигаясь и не глядя на нее.

— Да? — снова проговорил он. На сей раз он даже не пытался скрыть, до какой степени был испуган.

— О, Дик, — торопливо начала Ева. — Эта дверь была заперта. Она была заперта на задвижку со стороны спальни.

Вот так лучше. Теперь все сказано. И она сразу почувствовала огромное облегчение. «Пусть он еще больше испугается, — подумала Ева со злорадством. — Если он уже был сильно перепуган, то теперь он буквально онемеет от страха».

И он онемел. Доктор Скотт слегка приподнялся с кресла, чуть не столкнув Еву на пол. Затем снова опустился, обратив на Еву бессмысленный взгляд.

— Ева! Какая дверь?

— Дверь из спальни Карен в мансарду. Когда я вошла в спальню, дверь была заперта на задвижку. Заперта со стороны спальни.

Ева с любопытством смотрела на него, удивляясь, почему она совсем не волнуется. Сейчас она испытывала только чувство сострадания. У него был такой несчастный вид. Дважды он пошевелил губами, пытаясь начать разговор.

— Но, Ева, — наконец произнес он чужим голосом. — Как же мог кто-то… Значит, в спальню никто не мог пройти через мансарду.

— Да.

— И окна в спальне…

— …загорожены железными решетками. — Ева говорила таким тоном, будто речь шла о примерке новой шляпки.

— И единственный выход из спальни — через гостиную, где ты сидела.

Он оживился.

— Ева, кто-то прошел мимо тебя, и ты… но ты не сказала об этом полиции.

— Нет, милый, — возразила она. — Никто не проходил. Даже мышка не прошмыгнула.

— Но, боже мой!

— В этой части показаний я не лгала, — сказала она.

Он снова беззвучно пошевелил губами, потом посадил ее прямо на пол и стал буквально бегать по комнате, как человек, опаздывающий на поезд.

— Но, Ева, ты сама не понимаешь, что говоришь. Это значит, что никто… никто, кроме тебя, не мог…

— Это значит, — спокойно закончила Ева, — что никто, кроме меня, не мог убить Карен. Скажи это. Не бойся сказать это, милый. Я хочу, чтобы ты это сказал, Я хочу послушать, как ты это скажешь.

Тогда он остановился и посмотрел на нее. Она тоже глядела на него. В комнате наступила тишина, лишь из гостиной доносилось ворчание доктора Макклура.

Наконец доктор Скотт не выдержал, взгляд его дрогнул. Он сунул руки в карманы и с силой наподдал ногой коврик.

— Будь все проклято! — взорвался он. — Это невозможно!

— Что невозможно?

— Вся ситуация.

— Какая ситуация — убийства… или наша?

Он в отчаянии взъерошил волосы.

— Слушай, Ева, мне нужно подумать. Ты должна дать мне время подумать. Ты меня буквально огорошила этими словами.

Ева плотнее запахнула купальный халат.

— Посмотри на меня, Дик. Ты веришь, что я убила Карен?

— Боже правый, нет! — воскликнул он. — Но откуда мне знать? Комната… только один выход… никто не проходил мимо… что здесь можно подумать? Посуди сама, Ева. Дай мне время.

Его слова были до того противоречивы, в них было столько сомнения и боли, что Ева почувствовала, будто ей вонзили нож в грудь. Внутри что-то оборвалось. У нее даже появились позывы к рвоте. Но она еще не закончила. Нужно сказать еще одну вещь. Задать еще один вопрос. Тогда — думала она — все будет ясно.

Ева овладела собой.

— В понедельник ты просил меня немедленно выйти за тебя замуж. Я тогда просила тебя подождать, Дик. И все это из-за задвижки на двери. Мне нужно было время, потому что… я не могла тогда сказать тебе об этом. А не сказав, не могла выйти за тебя замуж. Ты понимаешь? А теперь я сказала.

Ева замолчала, так как почувствовала, что теперь уже не было необходимости в словах. Они уже не дети и понимают все без лишних слов.

Он облизнул пересохшие губы.

— Жениться? Ты хочешь сказать, сейчас?

— Завтра, — спокойно произнесла Ева. — Как только ты получишь лицензию. В ратуше… Где угодно.

Она не узнавала своего голоса. Может быть, он изменился, потому что ее сердце окаменело и охлаждало всю кровь, проходящую через него? Она уже знала ответ на свой вопрос. Он может ничего не говорить. В понедельник он хотел жениться немедленно, сегодня, в среду, он будет просить отсрочки.

Но Ева не ожидала того, что последовало. Он схватил ее за руки.

— Ева! — В его голосе слышались новые нотки. — Я сейчас думал об этом. Кто отпер эту дверь в понедельник до прихода полиции, ты или этот парень, Ринг?

— Это не имеет никакого значения, — ответила Ева. — А сделал это мистер Ринг. Он это придумал и спас меня.

— Кто еще знает об этом?

— Папа. Мистер Квин… младший.

— Все, кроме меня, — горько усмехнулся он. — И ты хочешь, чтобы я… — Он сердито посмотрел на нее. — А что будет, если инспектор Квин узнает об этом?

— О, Дик, — прошептала Ева. — Я не знаю.

— И какую цель преследует Ринг? Почему он сделал подобную вещь для девушки, которую увидел первый раз в жизни?

В глазах доктора вспыхнул огонек.

— Или, может быть, ты знала его раньше? Знала?

Глупо. Это было так несерьезно и глупо.

— Нет, Дик. Он просто был очень добр ко мне, по-своему.

— Ах, по-своему? — фыркнул доктор Скотт. — Я знаю, почему он был так добр к тебе. Этот истсайдский подонок. Я справлялся о нем. Закадычный друг всех гангстеров в этом городе. Я знаю, чего он хочет. Знаю этих типов.

— Дик, таких грязных и несправедливых слов я от тебя еще не слышала ни по какому поводу.

— Ах, ты еще его защищаешь? Я просто хотел знать, в какую грязь может попасть моя будущая жена. Вот и все.

— Ты не смеешь так со мной разговаривать.

— Запутана в подозрительном убийстве…

Ева бросилась на кровать и спрятала лицо в вышитом покрывале.

— Уходи, — всхлипывала она. — Я больше не хочу тебя видеть. Ты думаешь, я убила ее? Ты подозреваешь меня во всяких грязных отношениях с этим… с этим Рингом. Уходи.

Она лежала на кровати и плакала, уткнувшись в покрывало. Халат ее распахнулся, а босые ножки свесились с кровати. Но ей было безразлично. Все кончено… Он… он ушел. И все ушло. И теперь, когда он ушел — хотя она не слышала, как за ним хлопнула дверь, — она поняла, насколько безрассудно было с ее стороны ожидать, что он ей сразу поверит. Слепо, без всяких вопросов. Это бесчеловечно. Ни одна женщина не может этого требовать от любимого мужчины. В конце концов, что он о ней знает? Ничего. Совсем ничего. Обычно влюбленные проводят время в поцелуях и болтовне о всяких пустяках. Они хорошо изучают черты лица любимого человека, знают, как он дышит, как целует, как вздыхает. И больше ничего, ничего существенного. Не знают внутреннего мира человека, а это наиболее важно. Так как же она смеет упрекать его? И не надо забывать о его карьере, так много значащей для него. А теперь, когда он неожиданно узнал, что его невеста по уши увязла в деле о таинственном убийстве, как же ему не думать о своем будущем… о том, что теперь станут шептать за его спиной? Даже если все и окончится благополучно. А у него повышенная чувствительность к этому. Он ведь происходит из хорошей семьи. Может быть, за всем этим стоит его семья, его отговаривают, нажимают на него. Его чопорная мамаша или папаша с недовольным, злым лицом…

Рыдания Евы возобновились с новой силой. Теперь она считала себя черствой эгоисткой, не имеющей ни капельки чуткости, зверем, а не человеком. Он ничего не может поделать со своей семьей и бессилен помочь Еве в ее положении. Он просто обыкновенный мужчина… такой дорогой… такой любимый… Она прогнала его, и больше нет надежды на счастье. У нее нет никого и ничего на свете, кроме этого сердитого, ужасного маленького инспектора.

Доктор Скотт разжал кулаки и опустился на кровать рядом с Евой. Полный раскаяния и любви, он тесно прижался к ней.

— Я люблю тебя. Милая. Я люблю тебя. Прости, милая. Я не хотел тебя обидеть. Поцелуй меня, Ева, я люблю тебя.

— О, Дик, — плакала Ева, крепко обняв его за шею.

— Ради бога, ничего не говори. Мы вместе обо всем подумаем. Обними меня крепче. Поцелуй меня, любимая.

— Дик…

— Если ты хочешь, чтобы мы завтра повенчались…

— Нет. До тех пор, пока все… все…

— Хорошо, милая. Как ты хочешь. И пожалуйста, больше не волнуйся.

А немного позже Ева спокойно лежала на кровати, а он сидел рядом. И только прохладные пальцы доктора все время двигались: он гладил ей виски, пульсирующие кровеносные сосуды, успокаивая, усыпляя ее. Но красивое лицо доктора, склонившееся над ее растрепавшимися волосами, было печальным и озабоченным…

15

— Трудность этого дела, — жаловался Эллери в четверг днем Терри Рингу, — в его невероятной неустойчивости. Оно как пчела, перелетающая с цветка на цветок. За ним никак не угонишься.

— Ну, что еще там случилось?

Терри смахнул пепел со своего розово-лилового галстука, повязанного на рубашке винно-красного цвета.

— Ах, черт бы его побрал, кажется, я прожег свой галстук!

— Между прочим, зачем вы носите такие ужасные рубашки, Терри?

Они остановились на маленьком мостике в саду Карен Лейт.

— Ваше оперение в последнее время стало чересчур ярким. Сейчас сентябрь, дружище, а не весна.

— Идите вы к черту, — вспыхнул Терри.

— Вы избрали своим идолом неудавшуюся кинозвезду?

— Я вам сказал, убирайтесь к черту. Ну, что у вас сегодня на уме?

Эллери бросил в воду маленький камешек.

— Я сделал одно открытие, которое очень волнует меня.

— Да?

— Вы знали Карен Лейт, по крайней мере в последние дни ее жизни. Я считаю вас большим знатоком человеческих душ. Как по-вашему, что это была за женщина?

— Я знаю о ней только то, что было напечатано в газетах: знаменитая писательница, около сорока лет от роду, довольно хорошенькая, если вы вообще любите такие постные физиономии, умна, как дьявол, и столь же таинственна.

— Мой милый Терри, я хочу знать ваше личное мнение о ней.

Терри внимательно разглядывал плавающую в пруду золотую рыбку.

— По-моему, она сплошная подделка, фальшивка.

— Что?

— Вы хотели знать мое мнение. По-моему, она форменная фальшивка. Я никогда бы не доверил ей вставной челюсти моей покойной бабушки. Низкая душонка, внутри грубая, как последняя шлюха, а снаружи дьявольски тщеславная. А мыслей у нее не больше, чем у громкоговорителя.

Эллери с восхищением взглянул на него.

— Мой драгоценный собеседник. Вот это характеристика! Но она правильная.

— Счастье доктора Макклура, что он так легко отделался от нее. Если бы они окрутились, он бы начал лупить ее кулаком по морде самое большее через три месяца после свадьбы.

— Доктор Макклур скорее принадлежит к школе Лесли Говарда, чем Виктора Мак-Лагена, и тем не менее ваше предсказание могло оправдаться.

— Если бы док не был в понедельник днем на борту «Пантии» за тысячу километров отсюда, я, пожалуй, подумал бы, что это сделал он.

— Да, гидропланов на борту «Пантии» не было, если вы именно на это намекаете, — сказал Эллери. — Нет. По-моему, беспокойство доктора скорее связано с Евой, чем с погибшей невестой.

Он долго и пристально разглядывал дно пруда.

— Хотел бы я знать, что именно его тревожит.

— Я тоже, — сказал Терри и поправил галстук. — Ну, ладно, давайте выкладывайте, что там у вас. Что вы узнали?

Эллери очнулся от задумчивости и закурил сигарету.

— Терри, вы знаете, кто в действительности была Карен Лейт? Я вам сейчас скажу: паразит. Особый вид живого монстра. Редкостный экземпляр сосуда зла, который бог создал в виде существа, носящего юбки.

— Вы будете, наконец, говорить или нет? — нетерпеливо перебил его рассуждения Терри.

— И что больше всего меня удивляет, так это следующее: как она могла в течение стольких лет концентрировать на одном человеке свою зловредную деятельность? И при этом постоянно находиться в страхе. Это просто невообразимо. На это способна только женщина, обладающая бешеной злобой и исключительной способностью молчать. Я не знаю, что кроется за этим. Могу только догадываться. Я думаю, что много лет назад она любила Флойда Макклура.

— Но это только одни догадки, мой друг.

— Любовь, не имевшая взаимности… Да, это могло быть причиной.

— А, ерунда! — сказал Терри.

Эллери пристально всматривался в свое отражение в пруду.

— А потом, это преступление. Даже зная о том, каким чудовищем была Карен, само преступление остается загадкой.

Терри возмущенно надвинул на глаза светло-серую фетровую шляпу и бросился на траву.

— Вот любит поговорить! Вам бы выставить свою кандидатуру в Конгресс.

— Я осмотрел все помещение наверху, фигурально выражаясь, со стетоскопом в руках. Я проверил железные решетки на окнах эркера. Это солидные железные прутья, вмонтированные в бетон. Никаких изъянов. Все на своем месте. Ни один из прутьев не заменялся в последнее время. Нет, никто не мог ни войти, ни выйти через эти окна, Терри.

— Именно это и я говорил еще в понедельник.

— Я тщательно осмотрел дверь и задвижку. Когда вы вошли, дверь была заперта на задвижку со стороны спальни. Я искал какой-нибудь механизм, с помощью которого можно было бы запереть дверь с другой стороны.

— Уф, — пробормотал Терри из-под шляпы. — Вы что, читаете мне один из своих паршивых детективных романов?

— О, пожалуйста, без насмешек. Так бывало. Но не в этом случае. Если исключить дверь и окна, я подумал… только не смейтесь, пожалуйста…

— Я уже смеюсь.

— Я подумал о потайной двери. А почему бы нет? — защищался Эллери. — Вы скажете, это слишком древний прием? Но при чем тут время? Мы не можем наплевать на вашу прабабушку только потому, что она давным-давно умерла. Но во всяком случае, никакой потайной двери нет. Стены этой комнаты столь же монолитны, как пирамида Хеопса.

— А шкаф?

— Просто шкаф. Я ничего не понимаю. — Эллери скорчил гримасу. — И в конце концов, остается чувство полнейшего неудовлетворения.

— Еще бы.

— Я уже все предполагал: например, что преступление было совершено сквозь железную решетку, а убийца все время оставался снаружи. Но это тоже не подходит. Оружие. Оно было извлечено из шеи Карен. И вытерто. Попробуем принять натянутую версию о том, что Карен стояла около окна и кто-то проткнул ей шею сквозь решетку. Карен упала. Убийца вытер оружие и бросил его через решетку на письменный стол… Все равно не подходит. Положение трупа не позволяет допустить эту версию. И на подоконнике нет следов крови, нет их и на полу вблизи подоконника. Кровь была обнаружена только на ступеньке эркера. В таком положении ее не могли зарезать через оконную решетку, если только убийца не был длиннорукой гориллой.

— Даже у гориллы руки не такие длинные.

— Невольно на ум приходит Эдгар По. Это безумие. Это невозможно.

— Если только, — искоса посмотрел на него Терри, — Ева Макклур не лжет.

— Если только Ева Макклур не лжет.

Терри вскочил.

— Нет, она не лжет. Не могу же я именно на сей раз оказаться первоклассным премированным тупицей. Нет. Уверяю вас, с ней полный порядок. Она говорит правду. Я не могу ошибиться. Мне в жизни много раз приходилось встречаться с женщинами, и я всегда был прав в их оценке.

— Человеческое существо способно совершать самые невероятные вещи для спасения собственной шкуры.

— Значит, вы думаете, что она убила эту фальшивку?

Некоторое время Эллери не отвечал. Золотая рыбка всплыла на поверхность и быстро нырнула, оставив на спокойной глади пруда разбегающиеся круги.

— Есть еще одна возможность, — неожиданно сказал Эллери. — Но она до того фантастична, что я сам никак не могу поверить в нее.

— Какая возможность? Что такое? — наступал на него Терри. — Черт с ней, какой бы невероятной она вам ни показалась. Скажите, что это за возможность?

— Все равно это затрагивает Еву. В этом случае, возможно, Ева говорит правду, и все же… — Он покачал головой.

— Ну, говорите же вы, чертова обезьяна!

Но в этот момент в окне гостиной показалось красное лицо Риттера.

— Эй, мистер Квин! Пришли Макклуры. Они спрашивают вас. Мистер Квин!

— Ну, что ты так раскричался?

Эллери дружелюбно кивнул головой Терри.

— Пошли, Терри. Это я их пригласил. — Он подмигнул. — Может быть, сейчас одной загадкой станет меньше.

Но когда они вошли в дом, там кроме Макклуров оказался и доктор Скотт. Сегодня Ева была более спокойной, вероятно, ночью хорошо спала. Доктор Макклур тоже овладел собой, пропала краснота глаз, но в них появилось выражение обреченности. Внешний вид доктора Скотта говорил о том, что он очень плохо провел ночь. Эллери догадался, что ему уже рассказали о таинственной блондинке, проживавшей у Карен Лейт. «Но почему, — подумал Эллери, — это так взволновало доктора Скотта? Может быть, у него традиционная неприязнь к семейным тайнам?»

— Хелло. — Он старался, чтобы его голос звучал весело. — Вы все сегодня выглядите значительно лучше.

— Что случилось? — спросил доктор Макклур. — Из вашего звонка я понял…

— Да, — вздохнул Эллери. — Это действительно очень важно, доктор.

Он посторонился, чтобы пропустить Кинумэ. Затем, внимательно рассматривая свои ногти, сказал:

— Если мне придется рассказать вам… ну, нечто очень важное и трагичное… могу ли я говорить в присутствии доктора Скотта?

— А почему бы и нет? — сердито спросил доктор Скотт. — Если вы собираетесь раскрыть какую-то тайну в присутствии этого парня, — он ткнул указательным пальцем в сторону Терри, — то почему бы не сделать этого при мне? У меня гораздо больше прав на это, чем у него. Я…

— А вам не стоит быть таким чертовски высокомерным, — сказал Терри, поворачиваясь к двери. — Я ухожу.

— Нет, подождите, — остановил его Эллери. — Я хочу, чтобы вы остались, Терри. Давайте воздержимся от всяких эмоциональных выпадов. Нам предстоит заняться очень печальным делом и не стоит затевать ссору.

Ева спокойно сказала:

— Вчера вечером я все рассказала Дику.

— О! Что ж, это ваше дело, мисс Макклур. Вам лучше знать. Прошу всех наверх.

Эллери пошел впереди и на верхней ступеньке сказал что-то Риттеру. Когда все вошли в гостиную, Риттер закрыл за ними дверь. Терри, как обычно, шел последним, и доктор Скотт через каждые несколько ступенек оглядывался на него.

— Давайте поднимемся в мансарду, — предложил Эллери. — Я ожидаю издателя Карен Лейт. Мы можем подождать его там.

— Бьюшера? — нахмурился доктор Макклур. — Какое он имеет отношение?

— Я хочу, чтобы он подтвердил одно мое заключение.

И Эллери молча повел всех по лестнице в мансарду.

Едва они успели войти в комнату с покатым потолком, как снизу раздался голос Риттера:

— Хелло, мистер Квин. Пришел мистер Бьюшер.

— Проходите сюда, мистер Бьюшер, — крикнул Эллери. — А пока давайте устроимся поудобнее. А, мистер Бьюшер! Вы, конечно, знакомы с, доктором Макклуром. Это доктор Скотт. А это мистер Ринг, частный детектив.

Издатель Карен Лейт протянул потную руку обоим молодым людям и сказал, обращаясь к доктору Макклуру:

— Примите мои искренние сожаления, доктор. Я уже послал вам свои соболезнования… Такой ужасный удар. Если я могу чем-нибудь помочь…

— Хорошо, мистер Бьюшер, хорошо, — ответил доктор Макклур. Он подошел к окну и встал, заложив руки за спину.

Бьюшер — маленький, худенький человек с умным лицом — держался гоголем. Во всем его облике было что-то шутовское. Но кто знал его, высоко ценили его ум и образованность. Имея только планы и надежды, он из ничего создал огромное издательство. Теперь там печатались семь известных американских писателей и целая куча мелких рыбешек. Он осторожно сел на край венского стула и положил руки на худые, острые колени. Взгляд его больших невинных глаз переходил от лица к лицу и, наконец, остановился на Эллери.

— Чем могу служить, мистер Квин?

— Мистер Бьюшер, мне отлично известна ваша репутация, — сказал Эллери. — Вы умный человек. Но как насчет хранения тайн?

Издатель улыбнулся.

— Человек в моем положении умеет держать язык за зубами. Конечно, если речь идет о чем-нибудь незаконном…

— Инспектору Квину все известно. Я все рассказал ему сегодня утром.

— В таком случае, естественно…

— Что ему известно, мистер Квин? — спросил доктор Макклур. — Что?

— Я сделал это предупреждение мистеру Бьюшеру, потому что сведения, которые я сейчас сообщу, могут ввести его в искушение. Изумительная реклама.

Бьюшер развел руками.

— Ну, я думаю, — сухо сказал он, — что касается Карен Лейт, то за последние несколько лет она имела паблисити, какое вообще могла выдержать пресса.

— Однако новость, которую я сейчас сообщу, значительно более важная, чем, скажем, смерть Карен Лейт.

— Более важная… — начал доктор и замолчал.

— Доктор Макклур, — вздохнул Эллери, — к своему глубочайшему удовлетворению, я получил доказательства того, что обитательницей этой комнаты была Эстер Лейт Макклур.

По спине доктора прошла дрожь. Бьюшер молчал.

— Мисс Макклур, вчера вы были не правы. Эстер Лейт Макклур такой же нормальный человек, как вы или я. Отсюда следует, что Карен Лейт — злодейка.

— Мистер Квин, что же вы узнали? — воскликнула Ева.

Эллери подошел к письменному столу, открыл верхний ящик и достал оттуда пачку писем, обвязанную красной ленточкой, которую инспектор Квин показывал им накануне. Он положил их на стол. Затем указал пальцем на стопку бумаг с напечатанными на машинке текстами.

— Мистер Бьюшер, вы хорошо знаете труды мисс Лейт?

Довольно неуверенным тоном Бьюшер ответил:

— Да, хорошо. Конечно, хорошо.

— В каком виде она обычно передавала вам свои рукописи?

— Отпечатанными на машинке.

— И вы лично читали их в оригинале.

— Да, конечно.

— Это относится и к «Восьмому облаку», ее последней работе, получившей премию?

— Это особенно относится к «Восьмому облаку». Я сразу понял, что это необыкновенная новелла. Мы все буквально с ума сходили от нее.

— Вы помните, что в подлиннике было несколько исправлений, сделанных от руки? Слова, напечатанные на машинке, были зачеркнуты и вместо них карандашом вписаны другие?

— Да, кажется, там было несколько исправлений.

— Является ли вот это подлинником рукописи «Восьмого облака»?

Эллери передал мистеру Бьюшеру отпечатанные на машинке листы. Тот надел очки в золотой оправе и просмотрел текст.

— Да, — наконец произнес он, возвращая бумаги Эллери. — Но разрешите спросить, чем вызван такой… э-э-э… я бы сказал, необычный допрос?

Эллери отложил рукопись и взял несколько листков бумаги, лежавших на столе.

— Вот здесь у меня есть записи, сделанные рукой Карен Лейт. Мистер Морель подтвердил, что это ее почерк. В этом у него нет никаких сомнений. Доктор Макклур, будьте любезны, просмотрите эти записи, чтобы подтвердить заявление адвоката.

Доктор подошел к столу, но записки в руки не взял, а поглядел на них из рук Эллери, не изменив своей позы.

— Да, это почерк Карен Лейт. Это совершенно бесспорно.

— Мистер Бьюшер?

Издатель тщательно просмотрел бумаги.

— Да, да. Это ее почерк.

— Теперь, — продолжал Эллери, — разрешите мне зачитать несколько фрагментов из «Восьмого облака».

Он поправил пенсне и стал читать громко и отчетливо:

«Старый мистер Сабуро сидел на циновке и смеялся без видимой причины. Но сквозь бессмысленную пелену, скрывавшую его глаза, можно было заметить время от времени мелькавшую мысль».

Он помолчал.

— Теперь я прочитаю вам эту фразу после того, как в ней были сделаны исправления карандашом.

Он медленно прочитал:

«Старый мистер Сабуро сидел на циновке и смеялся без видимой причины. Но время от времени в пустых окнах его головы мелькала мысль».

— Да, — пробормотал издатель. — Я помню это место.

Эллери перевернул несколько страниц.

«Будучи невидимым с террасы, Оно Джонс видел ее, стоявшую внизу в саду».

Он взглянул на присутствующих.

— Эта фраза, обратите внимание, была заменена следующей:

«Будучи невидимым с террасы, Оно Джонс различал ее темную фигуру, стоявшую против лунного света».

— Я не совсем понимаю… — начал Бьюшер.

Эллери перелистал еще несколько страниц.

— Вот здесь при описании летнего неба было использовано японское слово «клуазонэ». Потом это слово было зачеркнуто и заменено словом «эмаль». В этом же разделе панорама, открывавшаяся над головами героев, когда они вышли в сад, описывается как «перевернутая изящная чаша». Затем автор решил по-другому выразить свою мысль, и после правки она выглядит так: «Они стояли под разрисованной чашей, перевернутой вверх дном».

Эллери закрыл рукопись.

— Мистер Бьюшер, какой характер носят эти поправки?

Издатель явно недоумевал.

— Ну, я бы сказал, что они, безусловно, творческие. Подбирались слова, которые могли более четко выразить чувства автора. Каждый писатель вносит такие поправки в свои произведения.

— И они сугубо индивидуальные? И никто другой не возьмет на себя смелость вносить в чужую работу поправки такого рода?

— Но вы сами писатель, мистер Квин, — ответил Бьюшер.

— Другими словами, вы считаете, что Карен Лейт лично внесла эти поправки карандашом. Так же как и подобные поправки в других своих произведениях?

— Конечно.

Эллери подошел к Бьюшеру с рукописью и записками Карен.

— Пожалуйста, сравните почерк, которым сделаны поправки в рукописи, с почерком Карен Лейт, — спокойно сказал он.

Бьюшер взглянул на рукопись, потом схватил ее обеими руками и начал лихорадочно перелистывать страницы, сличая их с записками Карен.

— Боже мой! — воскликнул он. — Это почерк другого человека.

— Извините, доктор, — сказал Эллери. — Из этого, так же как и из ряда других фактов, можно установить совершенно непреложную истину: Карен Лейт не писала «Восьмое облако», она не писала и предыдущего произведения «Солнце», не писала «Дети воды» и вообще ни одного произведения, приписываемого ей и подписанного ее именем. К произведению, принесшему ей международную известность, Карен Лейт имеет не больше отношения, чем, скажем, младший корректор мистера Бьюшера.

— Но здесь какая-то ошибка, — воскликнула Ева. — Кто мог их писать? Разве кто-нибудь разрешит другому человеку присваивать свои произведения?

— А я и не утверждал, что это делалось с разрешения. Существует много способов для подобного вероломства. Все эти новеллы были написаны сестрой Карен Лейт — Эстер.

Доктор Макклур бессильно опустился на подоконник.

— В этом нет ни малейшего сомнения, — продолжал Эллери. — Я тщательно проверил все. Поправки, внесенные в рукописи, безусловно сделаны рукой Эстер Лейт. В этой связке есть много писем, написанных ею. Естественно, что почерк немного изменился со временем, — ведь прошло много лет. Все письма датированы 1913 годом. Но сегодня утром я носил документы на экспертизу, и приговор был однозначным. Нельзя предположить, что Эстер была просто секретарем Карен, потому что, как сказал мистер Бьюшер, поправки носят творческий характер.

Доктор Скотт откашлялся.

— А может быть, вы все-таки преувеличиваете? Возможно, эти поправки сделала сама Карен Лейт, а ее сестра писала под диктовку.

— Тогда как же вы объясните, — возразил Эллери, беря со стола толстую тетрадь, — что в этой тетради почерком Эстер Лейт записан полный рабочий план «Восьмого облака», сделано много различных записей, и все творческого характера, сугубо индивидуальные, с крат-ними пометками на полях. Бесспорно, что все мысли в этом произведении принадлежат Эстер Лейт.

— Но она умерла, — сказала Ева. — Папа так говорит. И Карен тоже говорила.

— Очевидно, ваш отец, так же как и вы, был умышленно введен в заблуждение самой мисс Лейт. Эстер жива. По рассказам Карен, «самоубийство» Эстер произошло в 1924 году, однако все эти книги были написаны после 1924 года.

— Но может быть, это старые книги, старые записи, сделанные много лет назад и найденные лишь недавно…

— Нет, мисс Макклур. Большинство из них касается событий, происшедших значительно позже 1924 года. Эстер жива, и она написала все книги, подписанные Карен Лейт, в этой самой комнате.

— Боже мой! — воскликнул Бьюшер. Он встал и нервно зашагал по комнате. — Скандал. Это перевернет вверх дном весь литературный мир.

— Нет, этого не будет, если мы не захотим, — вмешался доктор Макклур. Его глаза снова покраснели. — Она умерла. Зачем воскрешать?

— А потом, не забывайте, произведение получило премию, — буквально простонал издатель. — Если будет обнаружена подделка или плагиат…

— Мистер Бьюшер, — оборвал его Эллери, — могла ли сумасшедшая женщина написать «Восьмое облако»?

— Боже правый, нет, — простонал Бьюшер. Он нервно взъерошил волосы. — Но я предполагаю, что Эстер Лейт добровольно согласилась на все это по каким-то соображениям. Может быть…

— Нет, я этого не думаю, — сказал Эллери. — Карен Лейт стояла над своей сестрой с револьвером в руке, она превратила ее в живой труп.

— И какое спокойствие при этом. Помните, на приеме в мае… Но никто этому не поверит! — воскликнул Бьюшер. — Меня поднимут на смех.

— А где сейчас эта бедняжка? — спросила Ева. — В конце концов, это вопиющая несправедливость по отношению к ней.

Она подбежала к доктору Макклуру.

— Я понимаю, что ты чувствуешь сейчас, папа, узнав об этом подлом… этом… Но если Карен действительно так поступила со своей сестрой, мы обязаны немедленно найти ее и восстановить ее права.

— Да, — сказал доктор. — Мы обязаны найти ее.

— Почему бы не подождать, пока она сама найдется? — спокойно спросил Терри Ринг. — Пока можно помолчать, а когда она найдется, решить, как следует поступить.

— Терри прав, — сказал Эллери, — так мы и поступим. Я уже говорил по этому поводу с отцом. Он удвоит усилия, чтобы найти ее.

— О, я уверена, он найдет, — сказала Ева. — Папа, ты рад, что она еще жива и…

Она замолчала. Лицо доктора было искажено болью. Ева вспомнила, что он как-то рассказывал ей, что в молодости безумно любил женщину, которая вышла замуж за его брата.

Доктор Макклур вздохнул и проговорил:

— Хорошо, мы посмотрим… посмотрим…

Снизу раздался голос Риттера:

— Мистер Квин! На проводе инспектор.

16

Эллери поднялся из спальни Карен с печальным видом.

— Нашли ее? — спросила Ева.

— Нет.

Эллери обратился к мистеру Бьюшеру:

— Благодарю вас, мистер Бьюшер. Я думаю, на сегодня все. Надеюсь, вы не забудете ваши обещания?

— Ни в коем случае.

Бьюшер вытер потное лицо.

— Доктор… не могу выразить, нисколько я…

— До свидания, мистер Бьюшер, — резко оборвал его доктор Макклур.

Издатель пожал ему руку и, поджав губы, вышел из комнаты.

— Отец просит вас всех немедленно приехать на Сентрал-стрит, — сообщил Эллери.

— Опять в полицейское управление, — огорчилась Ева.

— Я думаю, что нам всем следует сейчас же пойти. Доктор Скотт, если не хотите, можете не ходить. Отец не упоминал вашего имени.

— А я пойду, — отрезал доктор Скотт. Он вспыхнул, взял Еву под руку, и они стали спускаться вниз.

— Что случилось? — прошептал доктор Макклур, — Эллери, неужели он… Может быть, он…

— Не знаю, доктор, папа ничего не сказал. Но я знаю своего отца, в его голосе звучал триумф. Пожалуй, лучше будет приготовиться к самому худшему.

Доктор молча кивнул и начал медленно спускаться по лестнице вслед за молодой парой.

— Вот она, расплата, — пробормотал Терри. — Я хорошо знаю вашего старика, Эллери. И все время ждал, что он докопается до отпечатков на ножницах.

— Пожалуй, у него что-то более серьезное, чем только отпечатки пальцев, Терри.

— Меня он тоже приглашал?

— Нет.

— Значит, я тоже пойду.

Терри схватил свою светло-серую шляпу и решительно надвинул ее на лоб.

Когда дежурный пропустил их в кабинет инспектора, последний был занят серьезной беседой с Морелем, толстым маленьким адвокатом.

— А, входите, — проговорил инспектор, поднимаясь. Его птичьи глазки так и сверкали.

— Я полагаю, вы все знаете мистера Мореля, но это не важно. Мистер Морель — слуга народа, не так ли, мистер Морель?

— Ха-ха, — отозвался Морель. Он весь вспотел и старался не встречаться взглядом с Макклурами. Потом он встал, зашел за стул и ухватился за спинку, будто нуждался не только в моральной поддержке.

— И ты тоже здесь? — проворчал инспектор, взглянув на Терри. — Прямо как фальшивая монета. Ты мне не нужен. Можешь убираться.

— А я думаю, что еще понадоблюсь вам, — отозвался Терри.

— Ну, ладно. Садись. Все садитесь.

— Боже мой, — истерически засмеялась Ева. — Как все торжественно.

— Вы тоже садитесь, доктор Скотт, раз уж вы пришли сюда. Хотя, возможно, вам придется пережить несколько неприятных минут.

Доктор Скотт пробормотал:

— Может быть, лучше…

Он побледнел, бросил мимолетный взгляд на Еву и отвернулся.

Инспектор сел.

— А почему ты думаешь, Терри, что понадобишься мне?

— Потому что еще вчера вам очень хотелось узнать о том, что мне известно.

— A-а, это другое дело, мой мальчик. Что же, готов говорить? А?

Он нажал кнопку.

— Теперь ты опять умный мальчик, опять прежний Терри. И прежде всего…

— Прежде всего, — сухо оборвал его Терри, — я ничего не скажу до тех пор, пока не узнаю, что там у тебя, старый разбойник.

— М-м-м, что это? Условия? Сделка?

— Ну, как, остаюсь?

— Остаешься.

Вошел молодой человек в форме.

— Ну-ка, Муши. Запиши весь наш разговор.

Молодой человек сел за маленький столик и открыл блокнот. Старик потер руки, откинулся на спинку кресла и спросил:

— Мисс Макклур, почему вы убили Карен Лейт?

«Вот оно, — спокойно думала Ева. — Вот оно. Величайший момент в моей жизни». Она чуть не засмеялась. Значит, он обнаружил отпечатки пальцев. И никто теперь ничего не сможет сделать: ни доктор Макклур, который сидит неподвижно, как гранитная глыба, ни Терри, спокойно засунувший руки в карманы, ни доктор Скотт, который сидел, покусывая губы, а потом вдруг, как ученик, вспомнивший урок, взял ее за руку, ни Эллери Квин, неподвижно стоящий у окна спиной к ним с таким видом, будто он ничего не слышит. Наверное, в тюрьме будет ужасно, думала Ева. На нее наденут грубое белье, бесформенное тюремное платье, заставят мыть полы… По крайней мере, это она видела в кинокартинах. Ева удивилась, что может так спокойно сидеть и думать, в то время как в ушах ее шумела бешено пульсирующая кровь и слышался звон железных тюремных дверей. Они захлопнутся за ней навсегда, и все будет кончено с ее глупой непрожитой жизнью. Может быть, даже…

Но об этом Ева не могла думать. Она закрыла глаза, чтобы отогнать от себя это слово. Но оно снова возвращалось, настойчиво вторгалось в ее мысли. Ева почувствовала дурноту. Одетые в тонкий шелк ножки начали дрожать, будто она пробежала несколько километров без отдыха.

— Одну минуточку, — сказал Эллери.

— Нет, — отрезал инспектор Квин.

— А я говорю, одну минуточку. Я не знаю, что у тебя там, но не следует торопиться. Подожди, мисс Макклур никуда не убежит. Подожди.

— Я ждал, — сказал инспектор. — Я ждал ровно столько, сколько мне было нужно. А теперь я должен выполнить свой долг.

— Неужели ты не понимаешь, что для мисс Макклур будет означать твоя ошибка?

— Сплетни, разговоры, газеты, — вздохнул доктор Скотт.

— Она должна была об этом подумать, прежде чем убивать Карен Лейт. А кроме того, я ведь полицейский, а не судья. И не вмешивайтесь в мои дела, все вы… Эллери, у тебя есть какие-нибудь доказательства того, что Ева Макклур не убивала эту женщину?

— Пока нет. Но у меня есть некоторые проблески…

Старик отвернулся.

— Ну, мисс Макклур?

— Я… я… простите, — прошептала Ева. — Боюсь, что я вас не слушала.

— Не слушали?

— Ради бога, — вскричал доктор Макклур. — Неужели вы не видите, что ребенок на грани коллапса? Ева! — Он нагнулся к ней, сердитый, негодующий, прежний доктор Макклур. — Держись, Ева. Не распускай нервы. Милая. Ты слышишь меня?

— Да, да, — чуть слышно прошептала Ева. Она пыталась открыть глаза, но странно, они не открывались. Как будто кто-то склеил их.

— Ты, старая чертова вонючка, — закричал Терри Ринг. Он подскочил к столу инспектора, его глаза метали молнии. — Черт бы тебя побрал, кто ты такой есть, что посмел так пнуть под ребра эту бедную девочку. Убийство! Да она не способна убить и мухи. Хочешь пришить обвинение ребенку только потому, что твои чертовы полицейские до того глупы, что не могут найти настоящего убийцу. Грош цена…

— Эй-эй, слушай, ты, — взорвался старик. — Смотри не забывайся, ты, болван. Где ты находишься?! Все вы, кажется, забыли одну вещь: я никогда не бросаю обвинения напрасно. У меня есть доказательства.

Он сверкнул глазами в сторону Терри.

— А что касается тебя, Терри, я бы посоветовал тебе не покрывать мисс Макклур, а лучше подумать о собственной шкуре. Я вполне могу предъявить тебе обвинение в соучастии в убийстве.

Терри немного утихомирился. Он подошел к Еве и встал сзади нее. Морель, как перепуганная морская свинка, не смел поднять глаза на присутствующих.

— Ну, хорошо, папа. Давай, что там у тебя, — сказал Эллери. Он по-прежнему стоял у окна.

Инспектор осторожно достал из ящика письменного стола сверток, упакованный в вату.

— Вот оружие, которым была убита Карен Лейт. Отпечатки пальцев Евы Макклур найдены на лезвии и ручке этой половины ножниц.

— Боже мой, — прохрипел доктор Скотт.

Еве показалось, что голос доктора Скотта доносится откуда-то издалека.

— Кровь вытерта, но после этого вы не проявили достаточной осторожности, мисс Макклур.

Он стоял возле Евы, размахивая перед ее глазами половинкой ножниц. Наступила тишина, и только украшавшие ножницы камни зловеще сверкали.

— Она может это объяснить, — сказал Терри. — Она…

— Я разговариваю с мисс Макклур. Полицейский стенограф запишет любые ваши показания. Но ваше право ничего не отвечать, а мой долг предупредить вас, что все сказанное вами может быть использовано против вас.

Ева наконец открыла глаза. Они так легко открылись, как будто слова инспектора были ключом, отомкнувшим их.

— Ева, милая, молчи, — простонал доктор Макклур.

— Но это было так глупо, — неузнаваемым голосом проговорила Ева. — Я вошла в спальню и увидела лежавшую там Карен. Я подошла к ней поближе и облокотилась на письменный стол. При этом моя рука дотронулась до этой вещи. Не успев сообразить, что делаю, я взяла их. Потом я подумала, что, возможно, этими ножницами была убита Карен, и уронила их. Они упали в корзинку для бумаги.

— Понимаю, — кивнул инспектор, не сводя с нее своих умных глаз. — Значит, такова ваша версия? И что же, ножницы были чистыми, когда вы их взяли в руки?

Она удивленно взглянула на него.

— Была на них кровь?

— Нет, инспектор Квин.

— Почему же вы ничего не сказали об этом, когда я допрашивал вас в понедельник?

— Я испугалась, — прошептала Ева.

— Испугались чего?

— Не знаю. Просто испугалась.

— Испугались, что для вас это будет выглядеть не очень-то хорошо?

— Я? Да, думаю, что так.

— Но чего вам бояться, если вы не убивали Карен Лейт? Вы знали, что невиновны. Так ведь?

— Конечно. Я не убивала Карен. Я не убивала.

Инспектор молча рассматривал ее. Ева опустила глаза и залилась слезами. Смотреть прямо в глаза — признак чистой совести и честности. Но как она может смотреть в эти беспощадные, враждебные, подозрительные глаза? Любой чувствительный человек отведет взор от неприятного, жестокого…

— И это все? — насмешливо произнес Терри. — Шел бы ты лучше, папаша, домой и играл бы там на своей гармошке.

Инспектор Квин, не отвечая на дерзость Терри, вернулся к письменному столу, открыл ящик, убрал туда половинку ножниц и достал большой конверт.

— Около каминной решетки в гостиной, что рядом с комнатой, где произошло убийство, мы нашли вот это.

Он достал что-то из конверта. Ева заставила себя взглянуть. Что это? Нет, это невозможно. Этого не может быть. Судьба не может сыграть над ней такую злую шутку. И все же это так. Это был уголок ее носового платка, маленький треугольник с обгорелой стороной. На нем белыми шелковыми нитками была вышита ее метка, а рядом темнело пятнышко крови Карен.

Она почувствовала, как замерло дыхание у стоявшего сзади нее Терри. Да, этой опасности он не предусмотрел. Это единственная работа, которую он поручил проделать ей самой, и теперь он убедился, что она подвела. Она почти физически чувствовала его огорчение.

— Это ваш платок, мисс Макклур?

— Ева, не отвечай, милая. Не произноси ни слова. Он не имеет права.

Да, она ушла, не убедившись, что платок полностью сгорел. И конечно, огонь погас. Да, погас. И платок не догорел.

— На платке инициалы Е. М., — спокойно продолжал инспектор. — И не обольщайте себя надеждой, доктор Макклур, что вам удастся доказать, будто этот платок не принадлежал вашей дочери. Если хотите знать…

Но он вдруг замолчал, очевидно, опасаясь проговориться.

— Да, еще одна вещь. Это пятно на платке — человеческая кровь. Наши химики исследовали его. Они установили, что это кровь той же группы, что и кровь Карен Лейт. Кстати, очень редкой группы, и это несколько облегчает нашу задачу и затрудняет вашу, мисс Макклур.

— Ева, молчите, — умолял ее Терри. — Не смейте открывать рот.

— Нет. — Еве удалось встать со стула. — Это глупо, глупо. Да, это мой платок, на нем действительно кровь Карен, и я хотела сжечь его.

— Ага, — торжествовал инспектор. — Ты записал это, Муши?

— Боже мой, — снова проговорил доктор Скотт тем же тоном, что и в прошлый раз. Казалось, что он больше не способен произнести ни слова. Терри Ринг взглянул на Эллери, пожал плечами и закурил сигарету.

— Но это только потому, что я наклонилась над Карен в эркере и… испачкала руки в крови и вытерла их платком. Кровь была как желе.

Еву охватила нервная дрожь.

— Вы понимаете теперь? Любой сделал бы то же самое. Это такое неприятное чувство, когда у тебя на пальцах чья-то кровь. Вы бы поступили точно так же.

Она начала всхлипывать.

— И я сожгла его. Сожгла. Потому что я опять испугалась.

Она упала на руки доктора.

— Ах, значит, все было так? — съязвил инспектор.

— Слушай, папаша инспектор! — Терри Ринг схватил старика за руку. — Я расскажу все. Это была моя идея. Это я велел ей сжечь платок.

— Ах, это ты велел? Ты?

— Когда я вбежал в спальню Карен, она рассказала мне все, что случилось. И я заставил ее сжечь этот проклятый платок. Так что не думайте, вам не удастся пришить ей это дело. Я готов подтвердить свои слова где угодно.

— А почему, собственно говоря, вы посоветовали мисс Макклур сжечь платок, мистер Ринг? Вы тоже чего-то испугались?

— Потому что я знал, что подумает любой коп, который предпочитает работать больше кулаками, чем мозгами. Ему бы только сцапать кого-нибудь и посадить за решетку. Вот почему.

Морель кашлянул.

— Инспектор Квин, я действительно вам нужен? Видите ли… меня там дожидается клиент…

— Вас вызвали сюда, и сидите спокойно! — прикрикнул на него старик. Морель съежился и, видимо, охотно вдавился бы в спинку стула.

— Муши, ты записал все, что сказал этот мудрый советчик? О’кей, мисс Макклур, сейчас я расскажу вам, как все произошло на самом деле. Вы зарезали Карен Лейт половинкой ножниц и вытерли кровь с лезвия своим носовым платком, чтобы уничтожить следы вашего преступления. У нас есть два вещественных доказательства этой версии. Причем их не сможет оспорить ни один защитник. Если наш друг мистер Ринг будет настаивать на том, что он предложил вам сжечь платок, что ж, мы можем накинуть петельку и на его шею. Предъявим ему обвинение в соучастии в убийстве. У нас есть показания японки Кинумэ о том, что Карен Лейт была еще жива в тот момент, когда вы в одиночестве остались в гостиной. У нас есть ваши собственные показания, которые вы нам дали на месте преступления. Вы утверждали, что в течение получаса, которые вы, по вашему заявлению, провели в гостиной, никто не проходил мимо вас ни в спальню, ни из спальни. У нас есть письмо на имя Мореля, написанное рукой Карен Лейт. Оно ясно свидетельствует о том, что, когда Карен Лейт писала его, у нее не было никаких мыслей ни о возможности быть убитой, ни вообще о близкой смерти. Это было обыкновенное деловое письмо к адвокату. Письмо она начала писать после того, как Кинумэ принесла ей эту почтовую бумагу, то есть в момент вашего прихода. Мы можем доказать, что письмо оборвалось на полуслове только потому, что автор его был убит. У нас есть показания Терри Ринга, данные им в понедельник, о том, что, войдя в спальню Карен, он застал там вас склоненной над трупом Карен, и больше никого в комнате не было.

Старик повернулся к Морелю.

— Ну, Морель, вы — адвокат. Скажите, есть у нас основания начинать дело?

— Я… я, собственно, не судебный адвокат, — дрожа и заикаясь, чуть слышно пробормотал Морель.

— Ладно, — сухо сказал инспектор. — Есть Генри Сэмпсон, и это самый умный окружной прокурор, который когда-либо работал здесь. И Сэмпсон считает, что такие основания у нас есть.

Наступило молчание, скорее подчеркиваемое, чем прерываемое всхлипываниями Евы, склонившей голову на грудь доктора Макклура.

— Извините меня, пожалуйста, за вмешательство, — наконец нарушил молчание Терри Ринг, — но как там насчет блондинки из мансарды?

Инспектор сощурился. Потом подошел к письменному столу и сел.

— Ах, да, блондинка. Сестра Карен Лейт.

— Да, ее сестра. Как насчет этой блондинки?

— Что насчет блондинки?

— Не считаете ли вы, что, прежде чем указать пальцем на бедную девочку, вам следовало бы сначала выяснить всю ситуацию? Вы знаете, что Карен Лейт в течение девяти лет держала эту женщину, как узницу, в мансарде. Вам известно также, что блондинке наконец удалось сбежать. Вы отлично понимаете, что у нее были все основания ненавидеть свою сестрицу со всеми ее потрохами: известно, что Карен обкрадывала свою старшую сестру, присваивая себе ее литературную славу. Вам также известно, что она вполне могла спуститься с мансарды, вы знаете, что ножницы были принесены из мансарды, из комнаты, где жила эта блондинка.

— Сестра Карен Лейт, — бормотал инспектор. — Да, доктор, кстати, мы проверили сведения о самоубийстве Эстер Лейт.

— Что вы уклоняетесь? Выслушайте меня! — кричал Терри.

— В океане труп не обнаружили. Она просто исчезла. Кроме того, нам удалось установить, что Карен Лейт приехала из Японии с двумя другими пассажирками — Кинумэ и блондинкой, которая всю дорогу не выходила из каюты и, очевидно, была зарегистрирована под чужим именем. Вот почему Карен Лейт не сообщила вам о своем приезде. Она хотела сначала устроиться и спрятать свою сестру, прежде чем встречаться с кем-либо из своих знакомых.

— Тогда, значит, это правда, — неожиданно заговорил доктор Скотт. — Значит, эта женщина… та, которая убила брата доктора Макклура…

— Это отвратительная ложь, — воскликнул доктор Макклур, при этом его светло-серые глаза так угрожающе сверкнули, что доктор Скотт побледнел еще больше.

— Мне кажется, мы уклоняемся от темы, — вмешался Эллери, все так же не отходя от окна. — Вы вот говорили, инспектор, о возбуждении дела.

Отец и сын пристально посмотрели друг другу в глаза.

— Но я что-то не слышал даже самого слабого намека на мотив преступления.

— Полиция не обязана доказывать мотивы, — огрызнулся инспектор.

— Но существование мотива очень пригодится, когда вы будете убеждать присяжных в том, что молодая девушка с безупречной репутацией и безукоризненным прошлым умышленно зарезала невесту своего отца.

— Самое интересное в этом деле, — сказал инспектор, раскачиваясь на стуле, — то, что я сначала тоже недоумевал по поводу мотива. Я никак не мог представить себе, почему девушка из такой семьи, такого круга, как мисс Макклур, вдруг стала убийцей. Между прочим, именно по этой причине я медлил с ее арестом. Но вдруг, совершенно неожиданно, я нахожу мотив, причем такой, который присяжные безусловно поймут и, возможно, даже отнесутся к мисс Макклур с некоторой симпатией. — Он пожал плечами. — Но это уж их дело, а не мое.

— Мотив? — Ева приподняла голову. — У меня был мотив для убийства Карен? — Она дико засмеялась.

— Морель, — повернулся на стуле инспектор. — Что вы мне сегодня рассказывали?

Морель еще больше съежился под устремленным на него взглядом холодных серых глаз инспектора. Он бы с радостью удрал отсюда. А пока все прикладывал к своей лысине и без того уже мокрый платок.

— Я… пожалуйста, доктор Макклур, я прошу вас понять меня. Это просто случайность. Я хочу сказать, что не имел намерения вмешиваться в это дело. Но когда мне стали известны эти факты… естественно… моя обязанность как адвоката…

— Эй, бросьте эту трепотню. Ближе к делу, — прикрикнул на него Терри Ринг.

Адвокат окончательно растерялся и никак не мог придумать, что ему делать с носовым платком. Наконец, ом снова обрел дар речи.

— Несколько лет назад мисс Лейт вручила мне один… довольно большой конверт с указанием… вскрыть его после ее смерти. Я… да, извините, я совсем забыл о нем. Но сегодня утром я вспомнил. Распечатал его, в нем оказались бумаги Эстер Лейт Макклур, старые письма, переписка доктора Макклура с мисс Лейт, относящаяся к 1919 году, письменное распоряжение мисс Лейт относительно ее сестры… на случай смерти мисс Карен. Мисс Лейт дала указание тайно отправить сестру обратно в Японию…

— Все эти документы здесь, — сказал старик, похлопывая по одному из ящиков стола. И когда он затем взглянул на доктора Макклура, то в его глазах светилось сочувствие.

— Да, вы хорошо хранили тайну, доктор. И я знаю почему. Но, извините, мне придется все раскрыть.

— Не говорите ей. Ради бога, пусть она… Пусть будет… — шептал доктор Макклур, наклоняясь к инспектору.

— Извините, доктор. Я понимаю ваши чувства, но девушка все знает. Уверяю вас, ей все известно.

Он достал из папки документ большого формата и посмотрел Еве прямо в глаза. Затем откашлялся.

— Мисс Макклур, здесь у меня ордер на ваш арест по обвинению в убийстве Карен Лейт.

— Я думаю… — начала Ева, у которой буквально подкашивались ноги, — я думаю…

— Нет. Подождите, инспектор. — Терри Ринг подскочил к столу инспектора и быстро заговорил.

— У нас с вами был уговор, сделка. Сейчас я вам все расскажу. Не трогайте девочку. Она не преступница. Подождите, не арестовывайте ее. Нельзя забывать об этой полоумной Эстер.

Инспектор молчал.

— Она могла это сделать, уверяю вас. У нее было целых два мотива. Первый — жестокое обращение с ней ее сестрицы. А второй — деньги, наследство Карен Лейт, которое она получит от своей тетки.

— Да? — удивился инспектор Квин.

— Морель подтвердит вам. Карен Лейт умерла, не дожив до сорока лет. Поэтому теткино наследство переходит к ближайшей родственнице Карен. Если Эстер жива, то она является этой ближайшей родственницей. Она ее сестра и получит все эти башли. Морель!

— Д-да?

— Сколько там денег?

— Миллион с четвертью.

— Вот видите, инспектор. Кругленькая сумма. А? И она заграбастает все эти башли. Верно ведь?

Со сверкающими глазами Терри наступал на инспектора.

— И какой вы там нашли мотив для этого ребенка? Ни один мотив не выдержит сравнения с миллионом с четвертью долларов.

— Так какой же у нас был уговор, Терри? — спросил инспектор.

— Если вы меня очень попросите, — спокойно сказал Терри, — возможно, я найду для вас Эстер Лейт.

Старик улыбнулся.

— Не пойдет, Терри. Ты забыл одну вещь. Морель, что случилось бы с теткиными деньгами, если бы Карен Лейт прожила еще один месяц?

— Она унаследовала бы все деньги тетушки.

— А по завещанию Карен Лейт оставляла все деньги различным учебным и благотворительным учреждениям?

— Да.

— Другими словами, Терри, если бы Ева Макклур не убила Карен Лейт — а именно это она и сделала, — ей бы никогда не удалось прибрать к рукам эти денежки. Ни ей, ни Эстер Лейт.

Терри в недоумении нахмурил брови.

— Отпечатки пальцев на ножницах принадлежат девушке. Носовой платок принадлежит девушке. Нет никаких оснований предполагать, что Эстер вообще была в доме во время убийства. Не получится у нас с тобой сделки, Терри. Ставки не равные.

Он помолчал.

— А ты говоришь, что знаешь, где Эстер? Что ж, я это попомню.

— «Ей бы никогда не удалось прибрать к рукам эти денежки!» — фыркнул Терри. — Да ты что, рехнулся? Как может Ева прибрать к рукам денежки? Деньги перейдут только к кровной родственнице…

Наконец доктор Скотт нарушил молчание. Не поворачивая головы, он спросил:

— Инспектор Квин, вы именно этот мотив имели в виду?.. Вы хотите сказать, что моя невеста совершила преступление из-за денег?

— Да, из-за денег, — ответил инспектор, размахивая ордером на арест, — и из-за мести.

— Папа, — прошептала Ева, — ты слышал, что он скан зал? Из-за мести?

— Бросьте вы разыгрывать комедию, — строго прикрикнул инспектор. — Доктор Макклур такой же вам отец, как я.

— Не отец… Евы! — чуть слышно пробормотал доктор Скотт.

— Из-за мести? — повторила Ева.

— Да, месть за то, что Карен Лейт делала со своей сестрой Эстер: держала ее узницей в течение девяти лет, украла ее литературные труды, украла ее жизнь, семью, ее счастье.

— Мне кажется… — начала Ева. — Мне кажется, я сойду с ума, если мне не объяснят… что…

— А какое ей дело до того, как Карен Лейт поступила со своей сестрой Эстер? — со злостью спросил Терри.

— Какое дело? Я думаю, что ты тоже рассвирепел бы, если бы какая-нибудь женщина вроде Карен издевалась так над твоей родной матерью.

— Ее… матерью? — воскликнул доктор Скотт.

— Да, доктор Скотт, Эстер Лейт Макклур мать вашей невесты.

У Евы вырвался какой-то дикий крик.

— Моя мать?!

Ева пошатнулась. Терри Ринг и Эллери бросились к ней, но первым все-таки оказался загорелый молодой человек.

Часть четвертая

17

— Оставьте меня, — отстранилась от него Ева. — Оставьте меня в покое.

Она откинулась на спинку стула.

— Я вас уверяю, она ничего не знала, — сказал доктор Макклур инспектору Квину. — Поверьте мне, я скрывал от нее…

Но по лицу инспектора было видно, что он ему не верит, и доктор в отчаянии махнул рукой.

— Ева, Ева, милая.

— Вы сказали, моя мать? — спросила Ева, с недоверием глядя на инспектора. Она казалась вполне спокойной.

Но доктор Макклур видел ее глаза. Он оттолкнул доктора Скотта, который беспомощно стоял возле Евы, взял ее за локоть и подсел к кожаной кушетке, стоявшей в углу кабинета.

— Принесите воды.

Терри моментально сбегал куда-то и принес бумажный стаканчик с холодной водой. Доктор стал растирать руки и ноги Евы и смочил водой ее губы. Она посмотрела на него с болью в глазах.

— Извините, — прошептала она, пряча лицо на груди доктора.

— Успокойся, милая, все в порядке. Это я виноват, что не рассказал тебе. Поплачь, милая…

— Он сказал… Тогда, значит, Карен моя тетка. А ты мой дядя. А она… она моя мать.

— Не думал я, что тебе когда-нибудь придется все это пережить. А когда я узнал о смерти Эстер, мог ли я подозревать, что тогда она не умерла? Я считал, что тебе вообще ничего не стоит рассказывать.

— О, папа. Моя родная мать?

«Доктор Макклур стал гораздо спокойнее, — подумал Эллери, — чем в тот понедельник на борту «Пантии». Его плечи выпрямились, будто на них лежит уже гораздо меньший груз».

— Выпей воды, дорогая.

— Все это очень мило, — сказал инспектор, — но боюсь, что мне придется попросить…

Доктор взглянул на него, и тот прикусил кончик своих седых усов.

— Вероятно, ты хочешь узнать все подробнее, Ева, — говорил доктор, гладя ее по голове. — Да, она действительно твоя родная мать, и это самая красивая и чудесная женщина, какую я когда-либо встречал.

— Я хочу к ней. Я хочу ее видеть, — всхлипывала Ева.

— Мы непременно найдем ее, Ева. А пока полежи.

Он положил ее на кушетку и широким шагом стал расхаживать по комнате.

— Я никогда не забуду телеграмму, в которой мне сообщали о твоем рождении. Телеграмма была от Флойда. Он был безумно счастлив и горд. Это было в 1916 году, в год смерти твоего деда, Хью Лейта. Через два года произошло несчастье с Флойдом, и твою мать сразила душевная болезнь. Карен, — при этом имени его лицо потемнело, — написала мне. Я все бросил и немедленно поехал в Японию. Было это в конце 1918 года, вскоре после заключения перемирия.

Ева лежала на кушетке и видела на потолке образ своей матери. Странно, как это получается, когда перед твоим взором вдруг отчетливо вырисовывается образ человека, которого ты никогда не видела… Высокая и стройная, с великолепными белокурыми волосами, конечно, красивая, со слегка волочащейся ногой. Она так ясно ее видела…

— Эстер была в больнице. После смерти Флойда при столь трагических обстоятельствах нервы ее окончательно сдали. На некоторое время она вообще как бы лишилась рассудка. Но потом снова стала вполне нормальным человеком. И все же в ней произошла какая-то перемена. Она потеряла… жизненный интерес, что ли, или вкус к жизни… я не знаю, как лучше охарактеризовать это состояние.

— А она помнила, что произошло? — спросил Эллери.

— Собственно, она больше ни о чем и не думала. Я понял, что ужас перед тем, что она убила Флойда, будет преследовать ее до конца жизни. Это была очень тонкая натура, необычайно чувствительная, клубок нервов, и уже в те дни — многообещающая поэтесса.

— Но почему она так настойчиво терзала себя подобными мыслями, доктор? Она воображала себя виновной или была виновна на самом деле?

— Я все тщательно выяснил. Это действительно был несчастный случай. Но во всей этой истории было что-то совершенно для меня непонятное. Не знаю, что именно. Но что-то мешало ее окончательному выздоровлению. И я ничего не мог сделать. Казалось, на Эстер постоянно воздействовала какая-то враждебная сила, растравляющая ее рану, препятствующая выздоровлению и навеки лишающая ее покоя.

«Бедняжка, — думала Ева, — бедняжка». Она всегда втайне завидовала подругам, имеющим матерей, даже если эти матери — нерадивые, тщеславные и пустые. Ведь несмотря на все их недостатки, дочери имели самое дорогое на свете: материнскую ласку. Глаза Евы снова наполнились слезами. И теперь, когда мать к ней почти вернулась… Что теперь будет? Скандал. Арест. И может быть…

— В Японии я оставался до тех пор, пока мне позволяли дела. Карен… Карен была очень мила. Она заверила меня, что теперь, когда умер отец, она будет работать и позаботится об Эстер. Эстер требовала постоянного Внимания к себе. Жизнь для нее потеряла смысл. Вряд ли в таком состоянии ей можно было доверить воспитание ребенка. Теперь я понимаю, что уже тогда, — воскликнул доктор, сжимая кулаки, — в голове Карен зародился этот дьявольский замысел. Но откуда я мог знать? — добавил он упавшим голосом.

Инспектор неловко заерзал на кресле. Он заметил, что Морель воспользовался замешательством и удрал, Все шло не так, как следовало. Он сердито закусил губы.

Доктор Макклур наклонился к Еве.

— И тогда именно Карен предложила мне взять тебя с собой, милая, удочерить тебя. Тебе тогда было меньше трех лет — маленькое худенькое созданьице с длинными локонами. Я знал, что ты очень мала и все позабудешь. И я взял тебя. Надо было оформить все законным порядком. К моему величайшему удивлению, Эстер дала свое согласие. Она даже настаивала на лишении ее материнских прав и хотела, чтобы я забрал тебя с собой.

После небольшой паузы он добавил:

— Да, вот, пожалуй, и все.

Ева продолжала смотреть в потолок. И впервые все ее существо пронзило чувство стыда. Ева Макклур — убийца. Ее мать тоже… Скажут, что это у нее наследственное, что убийство было в ее крови, в крови Эстер и в крови ее дочери. Как теперь глядеть людям в глаза? Как взглянуть в глаза Дику?

Она медленно повернула голову. Дик стоял у двери, переминаясь с ноги на ногу. У него был такой вид, будто он проглотил что-то очень мерзкое. Ева подумала, что ее жених никак не проявил своего отношения к ней, он ничего не сделал. Даже не пытался ее успокоить. Был нем как рыба. Он целиком погрузился в мысли о своей судьбе, о том, как ему лучше выпутаться из этого положения.

— Дик, почему ты не уходишь? У тебя работа… госпиталь…

Она наблюдала за ним. Точно так же доктор Макклур когда-то наблюдал за поведением морской свинки, которой сделали инъекцию. Ева присутствовала при этом опыте.

Доктор Скотт неловко пробормотал:

— О чем ты говоришь, Ева. Ведь над тобой нависло это совершенно сумасшедшее обвинение…

Он подошел к ней и нагнулся, чтобы поцеловать. Ева ощутила на щеке холод его губ.

«Вот и все, — думала Ева. — Я, как подопытное животное, распластана на столе на глазах у этих мужчин…» Вдруг она села, с шумом опустив ноги на пол.

— Вам не удастся запугать меня, — зло крикнула она инспектору. — Я все время действовала, как испуганный ребенок. Но больше вы меня не запугаете. Я не убивала Карен Лейт. Я не знала, что моя мать жива. Я даже не знала, кто моя мать. Я дала вам правдивые и совершенно разумные объяснения относительно отпечатков пальцев и носового платка. Почему вы так несправедливы ко мне?

— Вот это я понимаю, беби! — улыбнулся Терри Ринг. — Ну-ка, укажите этому старому бабуину его место!

— А что касается вас, — гневно продолжала Ева, — то если вы знаете, где моя мать, почему вы не скажете нам об этом? Отведите меня к ней немедленно!

Терри виновато моргнул.

— Слушайте, детка, успокойтесь. Я ведь не говорил определенно, что знаю, я только сказал…

— Почему вы не заставите его говорить? — кричала Ева, обращаясь к инспектору. — Вы были сильны, когда речь шла о том, чтобы запугать женщину. Но когда вам приходится иметь дело с мужчиной…

Терри взял ее за руку.

— Послушайте, детка…

Она оттолкнула его руку и не спускала глаз с инспектора.

— Лучше займитесь тем, чтобы найти мою мать. Бог знает, что с ней может случиться. Одна в Нью-Йорке впервые в жизни после девяти долгих лет заточения на чердаке!

Инспектор кивнул стенографу.

— Все записал, Муши? Пришли сюда Томаса Вели. Надо ее забрать.

Возбуждение Евы постепенно утихало. Медленно оглядела она всех присутствующих. Доктор Макклур продолжал ходить по комнате. Доктор Скотт — между прочим, кто он такой? Еве почему-то показалось, что она раньше никогда его не видела. Он покусывал ногти и через окно внимательно разглядывал небо. Терри Ринг был серьезен, печален и прикуривал новую сигарету от своего еще не потухшего окурка. Эллери Квин стоял безучастно и неподвижно, как ониксовая статуэтка на столе инспектора.

Полицейский стенограф встал и ответил:

— Хорошо, сэр.

Но не успел он подойти к двери, как она широко распахнулась и на пороге появился высокий, худощавый, небритый мужчина в традиционном котелке, дымящий огромной черной сигарой.

— О, да здесь целая компания, — сердито нахмурился доктор Самуэль Праути, ассистент медицинского эксперта Нью-Йоркского округа.

— Хелло, Квин! А, доктор Макклур! Искренние сожаления по поводу всего… Слушай, Кью, у меня есть для тебя плохие новости.

— Плохие новости? — удивился инспектор.

— Ты знаешь, эта половинка ножниц, ну, та самая, которая у тебя в столе…

— Ну, ну?

— Так вот. Карен Лейт убита не этой половинкой.

Наступившее молчание нарушил насмешливый голос Терри Ринга:

— Ну, что вы на это скажете, почтеннейший инспектор?

— Надеюсь, ты не разыгрываешь старика, Сэм? — попытался улыбнуться инспектор.

— Смею тебя уверить, это правда, — ответил Праути. — Слушай, мне обязательно нужно через двадцать минут вернуться в морг, поэтому болтать некогда. Но все же, полагаю, что, получив данные вскрытия, произведенного во вторник, ты вправе требовать от меня объяснения.

Терри Ринг подошел к доктору Праути и пожал ему руку. Потом взял Еву под руку и подвел к кушетке.

— Садитесь, детка. В этом спектакле вы будете зрителем.

Крайне смущенная, Ева насторожилась. О чем идет речь? Половинка ножниц… отпечатки пальцев…

— Это моя вина, — сказал Праути. — Я был занят и поручил вскрытие… ну, неважно кому. Это совсем неопытный молодой человек. Но я ведь не ожидал никаких сюрпризов в этом деле, думал, так, обычная процедура. Никаких сомнений по поводу оружия не было.

Эллери стремительно подбежал к Праути и схватил за лацканы пиджака.

— Праути, да говорите же вы толком, или я вас задушу! Но если не этими ножницами, то чем же тогда была убита Карен Лейт?

— Дорогой Эллери… если вы дадите мне возможность…

Эллери стукнул кулаком по письменному столу отца.

— Только не говорите мне, что рана ножницами была сделана после уже нанесенной раны с целью скрыть ее.

Основательно нуждающаяся в бритье черная челюсть Праути отвисла в полнейшем изумлении.

— Боже, — возбужденно продолжал Эллери. — Я никак не мог себе представить… Праути, и вы можете это доказать? Вы уже определили яд?

— Яд?! — проговорил совершенно озадаченный доктор Праути.

— Ну да. Только вчера эта мысль пришла мне в голову. Я обдумывал это необычное дело. Мои мысли обратились к Кинумэ, — в полной экзальтации продолжал Эллери. — И я вспомнил слова Карен Лейт на майском приеме у нее в саду о том, что японка родом с островов Лу-Чу. Я заглянул в «Британскую энциклопедию» и нашел — между прочим, совершенно случайно, — что многие животные этих островов, особенно в местечке Амами Ошима, погибают от укусов ядовитых змей, называемых «хабу».

— Ха… что? — Недоумению Праути не было предела.

— Тримересурус. Надеюсь, я правильно запомнил название. На хвосте никаких колец, гладкая голова, длина от полутора до двух метров. Укус этого чудовища вызывает мгновенную смерть. — Эллери наконец перевел дыхание.

— Праути, под ножевой раной были следы ядовитых зубов?

Праути спокойно вынул изо рта сигару.

— Что с ним случилось, Кью? Он что, рехнулся?

Улыбка исчезла с лица Эллери.

— Вы хотите сказать, что не было укуса змеи?

— Абсолютно никакого.

— Я думал… — неуверенно начал Эллери.

— Откуда ты взял эту чепуху о том, что вторая рана маскировала какую-то первую рану?

— Но когда я спрашивал вас…

Праути махнул на него рукой.

— Слушай, Кью, позвони сначала в психиатрическую лечебницу, пусть заберут твоего сына, и покажи мне ту половинку ножниц.

Инспектор достал из ящика сверток с половинкой ножниц. Праути внимательно рассмотрел ее.

— Гм. Значит, я прав.

Он бросил на стол половинку ножниц и достал из кармана маленькую коробочку. В коробочке был кусочек ваты, а на ней, сверкая, как бриллиант, лежал маленький кусочек стали треугольной формы.

— Лично извлек из горла сегодня днем. Мой ассистент во вторник не заметил его.

Он передал коробочку инспектору, и все обступили его.

— Кончик острия ножниц, — медленно проговорил старик. — Сломался от удара. А кончик этой половинки, — он взглянул на стол, где она лежала, — цел, не сломан.

— Точно такой же кончик, как и этот. Верно ведь? — проговорил Терри Ринг.

— Что ты думаешь, Эл?

— Какие здесь могут быть сомнения? Этот кусочек — кончик недостающей половинки ножниц.

— Значит, ты прав, Сэм, — мрачно произнес старик. — Значит, Карен Лейт была убита не этой половинкой ножниц.

— О’кей, детка! — воскликнул Терри, подбегая к Еве. — Значит, сегодня будете спать в собственной кроватке.

— Вторую половинку нашли? — спросил Праути, направляясь к двери.

— Нет.

— Ладно. Ну, не очень уж ругайте меня.

Праути почесал небритую щеку.

— Гм, доктор Макклур. Мне не хотелось бы оставлять у вас впечатление, что подобные ошибки — обычное явление для нашего учреждения. Молодежь. Как говорится, молодо-зелено. Вы понимаете?..

Доктор Макклур махнул рукой.

— Между прочим, — спросил Эллери, — что вы еще обнаружили, Праути?

— О, ничего особенного. Коронарный тромбоз. Вы знали об этом, доктор? Кажется, вы были ее врачом?

— Подозревал, — пробормотал доктор.

— Коронарный тромбоз? — повторил Эллери. — Я думал, что это заболевание — удел одних мужчин.

— Чаще встречается у мужчин, — пояснил Праути, — но среди жертв этой болезни немало и женщин. У Карен Лейт был довольно запущенный тромбоз, вот почему она так быстро умерла.

— Быстро? Она мучилась по крайней мере пятнадцать минут.

— Обычно при ранениях горла живут по нескольку часов. Истекают кровью, а это продолжается долго.

— Что еще?

— Ничего интересного. Анемия, вялость кишечника. Вот, пожалуй, и все. После своего помощника я самым тщательным образом все осмотрел. Ну, мне пора идти. До свидания, доктор.

Праути ушел.

— Я никогда не говорил Карен о тромбозе, — вздохнул доктор Макклур. — Это только встревожило бы ее, а болезнь была в слабой форме. При ее образе жизни — никаких волнений, никакого напряжения, окруженная заботами — она могла бы прожить много лет.

— Она показалась мне тогда ипохондриком.

— Идеальный пациент. Никогда не обращалась к другому врачу, — сказал доктор. — Точно следовала моим предписаниям до мелочей. Вероятно, считала, что ей есть для чего жить. — В его словах звучала горечь.

— Мечтала о «современном браке», отдельной квартире. Интересно, каким образом собиралась она сохранить свой обман с Эстер?

— Современный брак. Отдельные квартиры, отдельные карьеры, хотела оставить свою фамилию и т. д. Я тогда расценивал это как каприз, а теперь вижу, почему она этого хотела. Это дало бы ей возможность продолжить обман.

Вдруг доктор взорвался.

— Черт возьми, до какой степени женщина может одурачить мужчину!

«Или мужчина женщину», — подумала Ева и спокойно сказала:

— Я думаю, Дик, тебе пора идти. Сегодня мне больше не угрожает никакая опасность, ведь так, инспектор?

Инспектор взял ордер на арест и разорвал его пополам.

— Извините, пожалуйста, — сказал он, но в его словах звучала скорее злость, чем раскаяние.

— Тогда я, пожалуй… — с трудом проговорил доктор Скотт, — я, пожалуй, пойду, Ева… Я позвоню тебе вечером.

— Хорошо, — согласилась Ева и, когда он наклонился, чтобы поцеловать ее, отвернулась. Он выпрямился, глуповато улыбнулся и вышел, не сказав больше ни слова.

— Вы все тоже можете идти, — сказал инспектор. — Или нет, подождите минутку. Мисс Макклур, вы случайно не видели в понедельник вторую половинку ножниц?

— Нет, инспектор.

Ева едва слышала его слова. Перстень с двухкратным бриллиантом жег безымянный палец ее левой руки.

— А вы, мистер Ринг?

— Я тоже Не видел.

— Случайно не было ли ее в одном из твоих карманов в понедельник, когда я отпустил тебя? — сердито спросил инспектор. — Это мне урок, никогда…

Он так и не закончил фразу.

— Пошли, Ева, — с улыбкой произнес Терри, взяв ее под руку. — Чего доброго, если мы быстренько не уберемся, этот старый полосатик предъявит вам обвинение в том, что вы содрали с него шкуру.

18

— Есть хочу, — кричал Терри Ринг, стоя на краю тротуара около здания полицейского управления. Он был в самом веселом настроении. — Пошли. Я вас всех отвезу сейчас к Фангу. Здесь есть один китаеза, который отлично готовит яичный рулет.

— Куда угодно.

Ева с наслаждением глубоко вдыхала воздух, как будто только сейчас поняла, каким приятным может быть свежий воздух, даже в Нью-Йорке.

— А как вы, док?

— Терпеть не могу это блюдо, — рассеянно ответил доктор Макклур.

— Тогда пойдемте куда-нибудь еще…

— Нет. — Доктор поцеловал Еву. — Иди, милая, И забудь обо всем. Хорошо?

— Хорошо, — ответила Ева, но знала, что не забудет, и была уверена, что и он это знает. — Пойдем с нами, папа. Мы…

— Нет. Я лучше пройдусь. Мне это необходимо.

Помолчав немного, он добавил:

— Всегда зови меня так, и только так, Ева.

Доктор быстро ушел. Они молча смотрели, как его огромная фигура удалялась в сторону полицейской академии, расположенной в следующем квартале.

— Отличный парень, — сказал Терри. — А как вы, мистер Квин? Может быть, вам тоже нужно куда-нибудь пойти? По-моему, вы очень устали.

— Я голоден, — отозвался Эллери.

На лице Терри отразилось разочарование. Потом он крикнул:

— Эй, такси!

И Ева вдруг заметила, что улыбается.

По дороге в Чайнатаун Терри непривычно болтал. Когда они приехали, он вручил шоферу долларовую бумажку, сказав при этом: «Сдачи не надо», — и повел их за собой через узенькую Полл-стрит к входу в ресторан, который размещался в довольно сомнительном на вид подвале.

— Не обращайте внимания на внешний вид этой хаты. Кухня не хуже Маккоя. Все китаезы здесь питаются. Хелло, Фанг!

Скуластый китаец улыбнулся и повел их в главный зал ресторана, который был пуст, если не считать трех китайцев в черных шляпах. Они пили рисовую водку из пивных бутылок.

— Хватит тебе раскланиваться, Фанг. Я займу свой столик, от которого тараканы держатся подальше.

Он повел их в угол и галантно подвинул стул Еве.

— Насчет тараканов это просто шутка, — сказал он, на что она снова улыбнулась. — Стены здесь ядовито-зеленого цвета и довольно-таки грязные, но кухня безупречна. Хотите посмотреть?

— Нет, благодарю.

— Вот такие-то дела. А у вас около рта ямочки, когда вы улыбаетесь. Вам надо почаще их показывать. Эй, Квин! Веселее! У вас все еще в глазах ядовитые лучуанские змеи?

— А ну вас, — проворчал Эллери. — Удивляюсь, как и что можно есть в подобном заведении?

— Положитесь на дядюшку Оскара, так, кажется, говорится? Вей!

К ним подлетел маленький китайчонок в фартуке и без галстука.

— Много-много ван-тан. Яичный рулет три порции. Чоп-суй с креветками. Чоу-мейн по-кантонски. Побольше риса. Вино. Чай. Да поворачивайся побыстрее.

— Кажется, этого будет слишком много, — сказала Ева. — Для меня, пожалуйста, только чоу-мейн и чай.

— Вы будете есть то, что я вам дам. — Терри небрежно бросил через плечо свою шляпу, и каким-то чудом она оказалась точно на крючке вешалки.

— Если вам жарко, Квин, снимите пиджак. Фанг возражать не будет.

— Но, может быть, мисс Макклур будет против.

— О, нет.

— Ну, скажите, что вам теперь хорошо, красавица! Как самочувствие? Лучше?

— Вы мне самой прямо-таки не даете возможности что-нибудь почувствовать, — сказала Ева. — Терри, где моя мама?

Терри отвернулся. В вертящихся дверях показался Вей, подобно Атланту, несущий на голове огромный поднос.

— Я не знаю…

— Но вы сказали…

— Знаю, что сказал.

Он снова повернулся к ней, взял за руку и рассеянно стал перебирать ее пальчики.

— Это было нечто вроде пускания пыли в глаза. Должен же я был что-нибудь сказать, детка? Я думал, может быть, он клюнет на это. Так, небольшой обман!

— Значит, вы не знали! — воскликнула Ева. — Никто ничего не знает.

— Спокойно, Ева. Не думайте об этом. Помните, что вам сказал ваш папа. И он прав. Забудьте обо всем. Все утрясется.

Вей поставил перед ними большую супницу и со словами «ван-тан» снова ушел. Это был китайский бульон с клецками и толстыми кусками свинины, плавающими, подобно льдинам в ледоход. Запах был очень аппетитный.

— Ага. — Терри потер руки. — Давайте вашу тарелку, детка. Это китайские кныши. Знаете, что такое кныши? Я раньше часто покупал их у старика Финкельштейна, когда парнишкой продавал газеты на Черри-стрит. У него была маленькая повозочка, он толкал ее перед собой и…

Эллери эта болтовня казалась неимоверно скучной, однако она не давала Еве возможности предаваться своим думам, она даже заставляла ее изредка улыбаться и отвечать Терри. И когда Эллери принялся за суп, он вдруг подумал, что, несмотря на своеобразную речь Терри и явное отсутствие у него полировки, мистер Теренс Ринг, тем не менее, исключительно умный молодой человек. Никогда нельзя догадаться, о чем в действительности думает мистер Ринг.

— Суп очень вкусный, — похвалил Эллери. — Вы извините меня, Терри, за то, что я перебью повествование о некоторых деталях вашей автобиографии, но…

— А, вы еще здесь? — проворчал Терри.

— Вы правы, мистер Квин. Нечего притворяться. Скажите, что мне теперь делать? — спросила Ева.

— Скушайте немного этого рулета, — ответил Терри.

— Вы очень милый, Терри, но все это бесполезно. Я по уши увязла в этом деле. И вы отлично это знаете.

Терри взглянул на Квина.

— Вы хорошо знаете своего старика. Что он теперь будет делать?

— Искать исчезнувшую половинку ножниц. Вы уверены, Ева, что не видели ее?

— Совершенно уверена.

— Ее там не было, — сказал Терри. — Тот, кто проделал эту работу, забрал ее с собой. И ваш старик отлично понимает это. Его люди буквально с пылесосом в руках прочистили весь дом снаружи и изнутри…

Эллери покачал головой.

— Хотел бы я знать, что здесь можно предположить. Но, к сожалению, не знаю. Совсем не знаю. Никогда в жизни не встречался с подобным делом: на вид такое сочное, а на самом деле нечего даже укусить.

— Одному я радуюсь, — сказала Ева, отщипывая кусочек рулета, — мама не могла это сделать. Никак не могла, поскольку дверь была заперта со стороны спальни Карен.

— Что ж, во всяком случае, мы теперь будем иметь небольшую передышку. До тех пор, пока папа не узнает о запертой двери, все будет в порядке, — сказал Эллери.

— А откуда он может узнать? Только если один из нас проговорится.

Терри нахмурился.

— И есть один человек, который может это сделать.

— Кто? — спросила Ева, догадываясь, кого он имеет в виду.

— Парень, что подарил вам этот бриллиантик. Этот Скотт. Кой черт заставил вас влюбиться в него? Ну-ка, скушайте еще немного чоп-суя.

— Мне бы не хотелось, чтобы вы в подобном тоне говорили о Дике. Он сейчас очень расстроен, да и как ему не расстраиваться? Вы думаете, ему легко, когда его невесту вот-вот арестуют по обвинению в убийстве?

— Но ведь и вам не легче. Не так ли? Слушайте, детка: он — подлец. Выдайте-ка ему увольнительные документы.

— О, прошу вас.

— Позвольте мне взять на себя смелость прервать эту романтическую интермедию, — сказал Эллери. Он отложил в сторону палочки, которыми тщетно пытался подцепить креветку из чоп-суя и взял вилку. — Мне кажется, я кое-что надумал.

Оба одновременно воскликнули:

— Что?

Эллери вытер губы бумажной салфеткой.

— Ева, где вы стояли, когда наш друг Терри подошел к двери, той, что ведет в мансарду, и сказал, что она заперта на задвижку?

Терри прищурился.

— А какая разница, где?

— Возможно, очень большая. Ну, Ева?

Ева переводила удивленный взгляд с Терри на Эллери.

— Я думаю, что стояла тогда около письменного стола Карен и смотрела на нее. А почему вы спрашиваете?

— Да, действительно, — вмешался Терри, — почему вы спрашиваете об этом?

— А запертую задвижку вы увидели до того, как он подошел к двери?

— Нет, дверь была загорожена японской ширмой. Я сказала ему, где находится эта дверь, и тогда он отодвинул ширму.

— И при этом его тело загораживало от вас дверь? Вы увидели задвижку только после того, как Терри отошел от двери?

— Я вообще ее тогда не видела. Он сам мне сказал…

— Эй, вы, минуточку, — вмешался Терри. — Куда вы клоните, Квин?

Эллери откинулся на спинку стула.

— Знаете, мой мозг просто отказывается переваривать что-либо невероятное, невозможное. Я страдаю хроническим недоверием, Терри.

— Бросьте эти словесные украшения. Говорите, в чем дело?

— Мы имеем ситуацию, в которой факты подсказывают только два возможных решения. Давайте рассуждать. В спальне Карен имеются три выхода: 1. Окна, по они загорожены железными решетками. 2. Дверь в мансарду, однако она была заперта на задвижку со стороны спальни. 3. Дверь в гостиную. Но Ева утверждает, что она все время находилась в гостиной и через эту дверь никто не выходил.

Решение: Ева убила свою тетку. Она единственный человек, который имел физическую возможность совершить убийство. Но только в том случае, если исходные факты соответствуют действительности.

— Но она не совершала преступления, — задиристо буркнул Терри. — Что же тогда?

— Терпение, мой мальчик. Я именно исхожу из предположения, что Ева безусловно невиновна.

— Благодарю вас, — иронически заметила Ева.

— Итак, разберем факты. Окна. Они не могли быть использованы в качестве выхода, в этом я убедился лично. Гостиная. Если исходить из предположения, что Ева невиновна, — а мы из этого и исходим, — то следует признать, что она говорит правду и никто через гостиную не проходил. Следовательно, остается только запертая на задвижку дверь в мансарду.

Эллери слегка наклонился к столу.

— И что довольно странно, Терри, у нас нет никаких доказательств, что дверь действительно была заперта.

— Я вас не понимаю, — медленно проговорил Терри.

— А я уверен, что отлично понимаете. Откуда мы знаем, что дверь была заперта на задвижку, когда Ева вошла в комнату и увидела там свою умирающую тетку? Разве она видела это? Нет, дверь была скрыта ширмой. Потом пришли вы. Через некоторое время вы отодвинули ширму и заявили, что дверь заперта. А Ева видела это? Нет. И вскоре после этого Ева упала в обморок. Когда же она очнулась, дверь действительно была заперта. Вы стали возиться с ней, как будто задвижку заклинило.

— Кого вы здесь хотите разыграть? — воскликнул Терри с побагровевшим лицом. — Она теряла сознание лишь на несколько секунд. А задвижка действительно была задвинута.

— Это вы так говорите, — пробормотал Эллери. — Все доказательства сводятся только к вашим словам.

Ева посмотрела на загорелого молодого человека. Она боялась, что Терри в ярости вышвырнет Эллери за дверь. Однако он быстро взял себя в руки и хрипловатым голосом произнес:

— Хорошо, продолжим нашу милую беседу. Предположим, что я свалил свою вину на Еву. Давайте допустим, что дверь не была заперта, когда я вошел в комнату, а я сказал, что заперта. Зачем я это сделал? Что за гениальная идея?

Эллери отправил в рот изрядное количество чоу-мейна.

— Если дверь была отперта, то ситуация делается возможной. И это — очко в пользу моей теории. Это дает кому-то возможность пройти через мансарду, убить Карен и снова уйти тем же путем.

— Но зачем мне врать насчет задвижки?

— Предположим, — промямлил с полным ртом Эллери, — что вы зарезали Карен Лейт.

— Вы что, с ума сошли? Парень окончательно рехнулся! — закричал Терри.

Размахивая руками, подбежал Фанг:

— Телли, не кричать. Не делать шум. Ты молчать.

— А иди ты к черту, — рявкнул на него Терри. — Так говорите, это сделал я? Тогда почему же вы…

— Тихо, тихо, Терри. Вы совершенно лишены способности размышлять. Я только сказал «предположим». Неужели вы не можете предположить это спокойно? Если дверь в мансарду действительно была отперта, то вы могли быть тем человеком, который вошел в спальню через мансарду и заколол Карен Лейт в то время, когда Ева сидела в гостиной. Вы могли снова выйти через мансарду и вернуться через главный вход в дом для того, чтобы запереть дверь со стороны спальни.

— Но зачем?

— Ах, боже мой, да по самой элементарной причине: чтобы обвинить Еву в преступлении. Сделать так, чтобы она была единственным человеком, имевшим физическую возможность совершить убийство.

— Да? — усмехнулся Терри. — Должно быть, вы совсем спятили. Если я сказал ей, что дверь заперта, за каким чертом мне было нужно снова отодвигать эту проклятую задвижку? И тем самым спасать девочку?

— Да, — сказала Ева. — Это же бессмысленно, мистер Квин.

— Ну, это уж я не знаю, — сказал Эллери. — Впрочем, м-м-м-да, действительно, это предположение никуда не годится… Что ж, Терри, возможно, вы стали спасать жертву после того, как сами же ее оклеветали. И по самой простой причине. По причине, которая так часто встречается в книгах. Испепеляющая страсть. Величайшая, мгновенно вспыхнувшая страсть. Вы влюбились в нее с первого взгляда. Вей, будь добр, налей еще немного этого отвратительного вина.

С пунцовым, как вишня, лицом Ева наклонилась над тарелкой и пыталась подцепить что-то на вилку. Влюбился! Хм. Этого еще не хватало. Это уж совсем нелепо… Он такой сильный, непокорный и самоуверенный. Терри Ринг не способен влюбиться с первого взгляда. Только не он. Он и здесь проявит максимальную осмотрительность и осторожность. У него для всего должен быть основательный довод.

Она искоса взглянула на него и удивилась, увидев, с какой яростью он ел, опустив глаза в тарелку и энергично манипулируя палочками. Кончики его изящных загорелых ушей горели.

— Вот видите, — вздохнул Эллери, ставя стакан на стол, — всему можно найти объяснение.

— Я не хочу больше с вами разговаривать, — огрызнулся Терри. — Я не убивал эту женщину. Дверь была заперта. И я не влюблялся ни в какую девушку. Поняли?

— Стоит ли так горячиться? — вставая, сказал Эллери. — Вряд ли ваши слова лестны для юной леди. Извините, я на минутку покину вас. Вей, где телефон, если он вообще у вас есть?

Вей стал отчаянно жестикулировать, и Эллери прошел через арку в кабинет Фанга. Терри и Ева молча ели. Терри отправлял в рот большие куски, а Ева отламывала маленькие кусочки. Три китайских джентльмена в черных шляпах взглянули на них и начали что-то бормотать на своем контрапунктическом языке. Терри немного понимал кантонский диалект, и его уши покраснели еще сильнее. Кажется, они говорили о том, что этот маленький цветок загорелого белого человека чем-то огорчил его, судя по его ярости, и что лучше терпеть муки Тысячи Ран, чем женщину, которая становится сварливой.

— А знаете, — сказала вдруг Ева, — мы с вами впервые остаемся наедине… после понедельника.

— Подайте-ка мне рис, — попросил Терри, продолжая забрасывать в рот чоу-мейн.

— Я ведь вас, Терри, даже еще не поблагодарила за то, что вы оказались таким чутким. Не обращайте внимания на мистера Квина. По-моему, он просто развлекался. Я отлично понимаю, как глупо…

— Что глупо? — спросил он, отбрасывая палочки.

Ева опять покраснела.

— Я имею в виду его болтовню о любви и т. д. Я знаю, почему вы мне помогали. Вам было жаль меня…

Терри с шумом глотнул.

— Слушайте, детка, он прав.

Он схватил ее за руку.

— Да, впервые юбка одержала надо мной победу. До сих пор для меня все женщины были все равно что отрава. Но я с ума схожу от вас. Я не могу спать и вообще что-либо делать. Вы все время у меня перед глазами.

— Терри!

Ева вырвала у него руку и оглянулась по сторонам. Три китайских джентльмена покачали головами: чудаки эти белые мужчины.

— Я никогда не думал, что могу влюбиться в такую девушку, как вы. Мне всегда нравились более крупные. Ну, знаете… такие, более пышные. А вы ужасная худышка…

— И совсем не худышка, — воскликнула Ева, — я вешу…

— Ну, может быть, худышка не совсем подходящее слово, — сказал он, внимательно осматривая ее, — но все же немного поправиться надо. А ваш очаровательный носик! Слегка вздернутый. Как раз то, что мне нравится. Как у Мирны Лой. А ямочки на щеках… — Он нахмурился. — Вам, вероятно, смешно.

Еве сначала хотелось смеяться, а потом она чуть не расплакалась. В эти дни все происходило так неожиданно. Терри Ринг. Такой большой, неотесанный. Ей вдруг стало стыдно. Это очень нехорошо. Он такой естественный, такой темпераментный. И никогда не знаешь, что он скажет, как поступит. Жизнь с ним будет такой… Но Ева прогнала от себя эти мысли. Это просто смешно. Что она знает о нем? И потом, она помолвлена с другим.

— Конечно, для вас я просто ничтожество. Никакого образования, за исключением того, что подхватил сам, бегая по улицам. Никаких манер и прочее. Да, видно, такое уж у меня счастье: влюбиться в девушку, стоящую значительно выше меня.

— Мне не нравится, что вы так говорите. Манеры, образование, воспитание. Все это очень немного значит. — И она горько добавила: — Карен Лейт доказала это.

— Не думайте, что мне все это очень нужно. Понимаете? — фыркнул он. — Мне и так о’кей. Я отлично живу. Но если нужно будет выучиться, какой там ложкой или вилкой есть белугу, только скажите, я мигом освою. И не таким вещам обучился.

— Я уверена в этом, — пробормотала Ева.

— И что вы нашли такого в этой крахмальной манишке, чего нет у меня? Убежал от вас. Сбежал. Никакой смелости. Жалкий трус.

— Пожалуйста, Терри, — сказала Ева. — Я не хочу, чтобы вы говорили подобные вещи о докторе Скотте.

— Ах, у него семья! А я? Я в семь лет воровал булки в пекарне и ночевал в доках. Что ж, он ходил в модные колледжи, получил ученую степень, имеет монету, умеет ответить на все вопросы, умеет ублажить всех пустышек, гоняющихся за ним на Парк-авеню…

— Это уж слишком, Терри, — холодно оборвала его Ева.

— А, ладно, детка, забудьте, о чем я вам болтал.

Он потер глаза.

— Я совершеннейший осел. Забудьте обо всем.

Ева вдруг улыбнулась.

— Мне бы не хотелось ссориться с вами, Терри. Вы отнеслись ко мне лучше, чем… кто бы то ни было.

Она взяла его за руку.

— Я никогда этого не забуду.

— Извините, — шепнул Фанг на ухо Терри. — Телли. Тебе идти.

— Что? Уходи, Фанг. Я занят.

Но Фанг настаивал.

— Тебе идти, Телли. Идти.

Терри отвернулся, затем снова взглянул на него. Потом встал, наматывая галстук на указательный палец.

— Извините, Ева. Я сейчас. Вероятно, меня к телефону.

Он пошел за китайцем, и Ева видела, как он скрылся в соседней комнате.

Открывая сумочку, чтобы достать губную помаду, Ева подумала, зачем Эллери решил прибегнуть к такой хитрости, чтобы поговорить о чем-то с Терри? Мир снова омрачился, и она почувствовала себя одинокой.

Ева достала помаду и вытянула нижнюю губу, чтобы наложить на нее свежий слой. В зеркало ей были видны оба. Они о чем-то серьезно разговаривали. Терри явно чем-то озабочен. Она видела, как какой-то маленький предмет перекочевал от Эллери в карман Терри.

Тайна. Опять тайна. Ева провела помадой по губам: две точки на верхней губе, одна в середине на нижней. И пока ее пальчики растирали помаду, Ева подумала, когда же, наконец, все кончится? Она убрала помаду, напудрилась и стала рассматривать в зеркало свой носик, которым так восхищался Терри Ринг. Она даже прорепетировала — быстро, конечно, украдкой и с некоторым чувством вины, — как у нее получаются ямочки на щеках.

Мужчины вернулись, стараясь улыбками стереть серьезность со своих лиц. Терри оплатил счет в один доллар с мелочью и дал Вею полдоллара на чай, которые тот ловко сунул в карман.

Потом Терри взял Еву под руку и вышел на Полл-стрит, пожимая ее локоть, не только для того, чтобы подбодрить ее.

За ними, вздыхая, следовал Эллери Квин.

19

В пятницу утром, в тот момент, когда Терри сжал в своих объятиях Еву и поцеловал ямочку на ее левой щеке, его разбудила миссис Рабинович. Эта пожилая женщина ежедневно приходила, чтобы убраться в его квартире на Третьей авеню и приготовить ему завтрак.

— А? Что? — проворчал Терри, садясь в кровати.

— Вас к телефону.

Миссис Рабинович решительно трясла его за плечо.

— Вставайте, вы, бездельник. И как вам не стыдно спать голым!

— Ладно, ладно, катись отсюда, Гвендолина, — проворчал Терри, сбрасывая с себя одеяло.

Миссис Рабинович вскрикнула, потом захихикала и поспешно удалилась. Терри надел халат и выругался. Надо окончательно рехнуться, чтобы звонить человеку в семь часов утра. Но как только он взял трубку, то сразу же перестал хмуриться и спокойно произнес:

— Ах, это вы? Подождите минутку.

Он закрыл дверь в гостиную.

— Ну, что там? Что за плохие новости?

— Они нашли ее, — сказал Эллери.

— У-гу.

Потом, немного помолчав, добавил:

— Ну и что?

— Слушайте, вы, — сказал Эллери. — Я встал в половине седьмого утра совсем не для того, чтобы позволить вам по-прежнему отделываться недомолвками. Вы отлично знаете, что теперь будет. Полиция нашла Эстер Лейт Макклур, и если вас хоть сколько-нибудь интересует это дело, а, по-моему, оно вас очень интересует — вы немедленно натянете на себя брюки.

— В Филадельфии?

— Ах, так вам это известно? Да, в Филадельфии. Телеграмма пришла вчера поздно вечером.

Терри пристально разглядывал телефонный аппарат.

— Что еще?

— Пока это все, что нам известно. Папа решил послать в Филадельфию сержанта Вели с десятичасовым поездом. Я думаю, что мы могли бы успеть туда немного раньше.

— Зачем?

— Кто знает? Поедете со мной?

— Ева знает?

— Пока нет. И доктор Макклур тоже не знает. Я думаю, мы заедем к доктору и потихоньку увезем его с собой.

— Где мы с вами встретимся?

— На квартире доктора Макклура. Полчаса достаточно?

— Давайте через двадцать минут.

Терри быстро прыгнул под душ, но побриться не успел. Через восемь минут он был уже одет и взялся за ручку двери. Но затем в раздумье нахмурил брови и вернулся в спальню. Из ящика письменного стола он достал автоматический пистолет 38 калибра, сунул его в карман пиджака, потрепал миссис Рабинович по тройному подбородку и убежал.

Телефонный звонок раздался как раз в тот момент, когда доктор Макклур собирался выпить свой утренний стакан томатного сока. Он отодвинул стакан в сторону.

Венеция сообщила:

— Это вас, доктор Джон. Джентльмен Квин. Он звонит снизу.

Доктор слушал, и лицо его постепенно темнело.

— Да, да, — повторил он несколько раз. — Нет, она еще спит. Я через минуту буду внизу.

Он подошел к спальне Евы и прислушался. Но Ева не спала, она всхлипывала. Когда доктор постучал, всхлипывание прекратилось и послышался глухой голос:

— Войдите.

Доктор вошел и увидел, что Ева сидит в постели спиной к двери.

— Мне нужно ненадолго уехать, милая. В институт… Что случилось?

— Ничего. Я просто очень плохо спала.

— Дик?

Она не ответила, только плечи ее немного приподнялись. Когда он нагнулся, чтобы поцеловать ее, то подумал о докторе Скотте, о его молчании, о том, что вчера он так и не пришел и даже не позвонил. Доктор Макклур догадывался, почему доктор Скотт не позвонил. Он даже думал, что доктор Скотт вообще больше никогда не позвонит. Для молодого доктора это было слишком большим испытанием. Ему нужна невеста, а не жертва обстоятельств; жена, а не потенциальный газетный заголовок.

Доктор погладил разлохматившиеся волосы Евы. На ее письменном столе он увидел запечатанный конверт и на нем кольцо с бриллиантом.

Он оставил Венеции довольно смутное объяснение своего отъезда на случай, если будет звонить инспектор Квин, и на лифте спустился вниз. Трое мужчин молча обменялись рукопожатиями. Терри приехал на такси, которое дожидалось их у подъезда. Шофер спросил:

— Куда вы сказали? На Пенсильванский вокзал?

На восьмичасовой поезд они опоздали на десять минут, и следующего поезда пришлось дожидаться целых пятьдесят минут. Это время они потратили на завтрак в вокзальном ресторане. Все хранили молчание. Доктор закусывал, не поднимая глаз от тарелки.

В поезде доктор Макклур все время смотрел в окно, сидевший рядом с ним Эллери откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Терри, устроившись напротив, делил свое время между чтением утренних газет и довольно частыми экскурсиями в курительный салон.

В 10.45 поезд подходил к северному вокзалу Филадельфии. Терри потянулся за шляпой и сказал:

— Ну, скоро приедем.

Доктор встал, Эллери открыл глаза, и все пошли к выходу. Они сошли с поезда на западном филадельфийском вокзале. Эллери хотел пойти к автобусу на Бонд-стрит, но, помедлив, спросил:

— Где она остановилась, Терри?

Терри неохотно ответил:

— В западном квартале.

— Значит, вы знали? — спросил доктор Макклур.

— Конечно, док, я знал все время, — тихо ответил Терри. — Но что я мог сделать?

После этого доктор не сводил глаз с загорелого молодого человека, пока они шли по улице и садились в такси. Терри дал шоферу адрес и спросил:

— А зачем нам сначала ехать туда?

— У нас еще много времени, — ответил Эллери.

Такси остановилось перед темно-красным кирпичным зданием на узенькой извилистой улочке. На доме была вывеска «Меблированные комнаты». Доктор жадно вглядывался в окна с дешевыми занавесками. Эллери попросил шофера подождать, и они стали подниматься по высоким ступенькам.

Дверь открыла лохматая пожилая женщина с неприятным лицом.

— Подумать только, с порядочными людьми теперь нисколько не считаются. Ну, входите и поскорее кончайте ваше дело.

Тяжело дыша, она повела их наверх. Они подошли к рыжеватой двери, покрашенной масляной краской, такой же, как и три другие двери на этом этаже. Открыв дверь, она уперла руки в бедра и посторонилась.

— Мне велели, — со злостью сказала она, — держать эту комнату в таком виде, а почему — не знаю. А вчера у меня была возможность выгодно сдать ее.

Комната оказалась маленькой и грязной. На кровати лежал матрас с торчащими посередине пружинами, туалетный столик был без одной ножки, отчего он устало наклонился вперед. Постель была не убрана, простыни сбиты. На полу валялись черные домашние туфли, одна из них с большим нелепым каблуком. На качалке лежали серое шерстяное платье и пара шелковых чулок.

Доктор Макклур подошел к туалетному столику и потрогал стоявшие там чернила и ручку. Потом повернулся, посмотрел на кровать, на качалку, на грязный кисейный полог над кроватью, на туфли и треснутое стекло в окне.

— Сыщик вышел только на минуту, — сказала женщина менее агрессивным тоном, очевидно, смущенная их молчанием. — Если хотите подождать…

— Я думаю, незачем, — резко сказал Эллери. — Пошли, доктор. Вряд ли мы здесь что-либо узнаем.

Он вынужден был взять доктора под руку и повести, как слепого.

Такси доставило их в полицейское управление, и примерно после получасовых досадных и бесполезных расспросов Эллери наконец нашел нужного ему сотрудника.

— Мы хотели бы видеть Эстер Макклур, — попросил он.

— Кто вы такие?

Чиновник, мужчина с широким носом и темными зубами, подозрительно разглядывал по очереди всех троих.

Эллери подал ему карточку.

— Один из вас сержант Вели из Нью-Йорка?

— Нет, но это неважно. Все в порядке. Я — сын Квина.

— А мне наплевать, даже если бы вы были сам Квин. У меня приказ не давать никакой информации никому, кроме Вели. Он скоро приедет сюда с сотрудником Бюро по розыску пропавших без вести.

— Я знаю. Но мы как раз приехали из Нью-Йорка, чтобы выяснить…

— Никакой информации, — коротко отрезал толстоносый. — У меня приказ.

— Подождите, — сказал Терри. — У меня здесь есть знакомый, Джимми О’Делл. Я сейчас найду его, Квин, и мы узнаем…

— Слушай, я вспомнил тебя, — сказал толстоносый. — Ты частный сыщик из Нью-Йорка. Но это тебе ни капельки не поможет. Понял? У О’Делла есть такой же приказ, как и у меня.

— Ради бога, уйдемте отсюда, — взмолился доктор Макклур. — Стоит ли торговаться…

— Но мы должны непременно ее видеть, — настаивал Эллери. — Речь идет об опознании трупа. Это доктор Макклур из Нью-Йорка. Он единственный человек, который может ее опознать.

Толстоносый почесал затылок.

— Что ж, пожалуй, вы можете ее посмотреть. Насчет этого у меня никаких указаний не было.

Он взял авторучку и заполнил пропуск в городской морг Филадельфии.

В глубоком молчании стояли они возле мраморного стола в мертвецкой. На доктора Макклура, часто имевшего дело со смертью, вид покойника не произвел удручающего впечатления. Эллери понял, что доктор видел не распухшее посиневшее лицо, застывшие шейные мускулы и раздувшиеся ноздри. Он видел это лицо таким, каким оно было в жизни: длинные светлые ресницы, все еще красивые волосы, изящная линия щек, маленькие уши. Он долго смотрел, и его изможденное лицо выражало изумление, как будто он присутствовал при воскрешении человека.

— Доктор, — тихо окликнул его Эллери. — Это Эстер Макклур?

— Да, да. Это моя дорогая.

Терри отвернулся, а Эллери кашлянул. Доктор произнес последние слова полушепотом, и Эллери понял, что они не предназначались для присутствующих. По понятиям Эллери, это несколько выходило за рамки этикета. Не то чтобы это было неприлично, но, пожалуй… слишком обнаженно. И он подумал, что до сих пор совсем не знал этого человека.

Поймав вопросительный взгляд Терри, он жестом указал на дверь.

Когда они вошли в зал ожиданий Пенсильванского вокзала в Нью-Йорке, то, к величайшему удивлению Эллери, увидели там Еву. Она сидела на скамейке и смотрела на часы, стрелки которых показывали два часа. Но по глазам Евы Эллери догадался, что она не замечает их. Он подошел и дотронулся до ее плеча.

— О, боже, — прошептала она и осталась сидеть, скрестив руки.

Доктор Макклур поцеловал ее, сел рядом и взял за руку. Она уже все знала.

— Инспектор Квин сообщил мне, — просто сказала она. Ее веки, несмотря на обильный слой пудры, покраснели и распухли.

— Она умерла, Ева, — сказал доктор, — умерла.

— Я знаю, папа. Бедненький ты мой.

Эллери решительными шагами подошел к стоявшему неподалеку газетному киоску и сказал, обращаясь к щеголевато одетому невысокому старичку:

— Что за идея?

— А ты думал, что тебе так легко удастся все проделать? — спокойно ответил инспектор Квин. — За мисс Макклур и за Терри с понедельника установлена слежка. О том, что вы едете в Филадельфию, мне было известно сегодня утром, еще до того, как вы сели в поезд.

Эллери вспыхнул.

— Но мы ничего там не узнали. Может быть, это послужит целительным бальзамом для твоего оскорбленного самолюбия?

— Мне и это известно. Пойдем-ка со мной.

Эллери послушно пошел за стариком. Но он был страшно зол. Он не любил тайн. Он всю жизнь не мог терпеть никаких тайн. Они раздражали его, нарушали его интеллектуальное равновесие. Вот почему он всегда с таким интересом раскрывал таинственные преступления… А в этом деле слишком много тайн. Вместо того чтобы постепенно распутываться, дело все больше и больше запутывалось. Сейчас ему удалось совершенно точно установить только несколько мелких деталей. Во-первых, он знал, что доктор Макклур ожидал увидеть Эстер Макклур живой и что с ее смертью у него умерла последняя тайная надежда.

Во-вторых, Терри Ринг уже давно знал о самоубийстве Эстер. И Эллери даже мог догадаться о причине столь долгого молчания Терри. Но все же этого недостаточно. Недостаточно…

— Может быть, мы для разнообразия поговорим с тобой как разумные люди, Эл?

Инспектор указал на скамейку, где уже сидели Ева и доктор Макклур.

— Поскольку правда теперь обнаружилась…

— И такая ужасная правда, — проговорил доктор Макклур.

— Да, доктор. Вероятно, для вас это было большим ударом.

Старик сел и достал из табакерки огромную понюшку.

— Вы опознали труп?

— Да, это Эстер. Я не видел ее семнадцать лет, но это она. Я узнал бы ее… при любых обстоятельствах.

— В этом у нас нет никаких сомнений. Хелло, Терри! Вы знаете, полиция Филадельфии сначала не могла установить, чей это труп, когда в понедельник вечером ее нашли мертвой. Она отравилась синильной кислотой…

— В понедельник вечером? — чуть слышно повторила Ева.

— …не было никаких данных для установления ее личности. Конечно, она назвала хозяйке фальшивые адрес и имя. Полиция пыталась найти кого-нибудь из ее знакомых. Но имя и адрес оказались липой. Она назвала улицу — Филадельфия-стрит, а в этом городе вообще нет такой улицы.

— В котором часу ее нашли в понедельник, папа? — спросил Эллери. — Этот проклятый бюрократ не хотел давать нам никакой информации.

— В понедельник после полуночи. Хозяйке что-то показалось подозрительным. Детали мне самому пока еще неизвестны. Когда из Нью-Йорка было получено описание примет пропавшей — блондинка, около сорока семи лет, рост 170–173 сантиметра, вес от 60 до 70 килограммов, правая нога короче левой, — то, наконец, установили связь между разыскиваемой женщиной и самоубийцей. Сведения об этом мы получили вчера поздно вечером.

Инспектор вздохнул.

— Я послал туда Вели за оригиналом ее предсмертной записки.

— Предсмертной записки? — воскликнул доктор Макклур.

— Какой предсмертной записки? — спросил Эллери.

— У нее в руке под одеялом была зажата записка.

— Она оставила записку? — недоверчиво пробормотал Терри. За исключением Эллери, его никто не слышал.

Инспектор Квин в замешательстве поглаживал усы.

— Послушайте, мисс Макклур. Не могу выразить вам, как я сожалею… Я отлично понимаю, что это означает для вас.

Ева медленно повернулась к нему.

— Но, как говорится, нет худа без добра. В данном случае добро для вас заключается в том, что наконец-то загадка убийства Лейт разрешена.

Доктор Макклур вздрогнул от удивления.

— Загадка убийства Лейт…

— Извините, доктор. В своей предсмертной записке Эстер Лейт признается, что убила свою сестру.

— Я не верю этому! — крикнула Ева.

Инспектор достал из кармана сложенный вчетверо лист бумаги и сказал:

— Вчера вечером мой сотрудник принял текст этой записки по телефону. Хотите прочитать?

Ева быстро схватила записку, но доктор тотчас взял ее из слабых пальчиков Евы. В полном молчании они вместе прочитали записку. Потом доктор передал ее Эллери.

Терри Ринг с интересом читал, заглядывая через плечо Эллери.

Несмотря на официальный бланк Главного полицейского управления и аккуратный почерк дежурного, принявшего по телефону этот текст, чувствовались глубокая усталость и состояние душевной депрессии, в котором находился автор записки.

«Тому, кто найдет меня.

Я не могу покинуть этот мир, не высказав все.

Я была своим судьей. Теперь я свой палач. Я взяла жизнь и отдаю свою.

Моя милая дочь, прости меня. Поверь мне, моя милая, ты всю жизнь приносила мне тайную радость. Это намного больше того, что дала тебе я. Твоя мать — чудовище. Благодарение богу, это чудовище было достаточно благоразумным и держало от тебя в секрете свою постыдную тайну.

Благослови тебя бог, моя любимая.

Дорогой Джон! Я отравила вашу жизнь. Я знаю, много лет назад вы любили меня. Теперь вы любите мою сестру, и наши судьбы вновь скрещиваются. Я видела, как это надвигалось на нас, но была бессильна что-либо сделать в своей чудовищной беспомощности. Если бы только вы не уезжали. Или если бы вы взяли ее с собой. Потому что вы единственный, кто мог бы спасти жизнь моей сестры. Но с вашим отъездом ушла ее последняя опора в нашей бессмысленной судьбе, ее последняя надежда.

Боже, будь милостив к нашим душам — сестры и моей. Прощайте, Джон. Позаботьтесь о моей дорогой девочке.

Прошу того, кто найдет меня, похоронить вместе с этой запиской».

Эллери почувствовал, как Терри схватил его за руку.

— Пойдите сюда.

Они отошли и сторону.

— Слушайте, — взволнованно начал Терри, — здесь что-то не так.

— Что вы хотите сказать?

— О, конечно, она сама написала эту записку. Но она не убивала свою сестру.

— Откуда вам это известно? — спросил Эллери, перечитывая записку.

— Я это точно знаю. Не могла она этого сделать. Как же в таком случае она вышла из спальни Карен? Даже если предположить, что она приехала из Филадельфии, проделала свое грязное дело и затем вернулась в эту дыру, чтобы принять яд.

— Но, пробормотал Эллери, — кто-то все же убил Карен Лейт и, следовательно, вышел из спальни. Почему это не может быть она?

Терри с беспокойством взглянул на него.

— Куда это вы гнете? Ваш старик считает, что дело закончено. Неужели вы хотите рассказать ему о задвижке на двери?

Эллери не ответил. Он в третий раз перечитал письмо. Терри внимательно смотрел на него, и его мысль лихорадочно работала.

— Интересно, — задумчиво проговорил инспектор, — в течение долгих девяти лет она позволяла этой женщине держать себя в заточении. И вдруг ни с того ни с сего взбесилась. Чего она так долго ждала? Вероятно, окончательно сошла с ума?

— Да, вот так-то, папаша, — поддержал его Терри. — Что-то вдруг стряслось. Уж ничего здесь не поделаешь.

— А знаете, — сердито сказал инспектор, — я все время думаю об этом деле. Создается странное впечатление. Почему вдруг Карен Лейт послала Кинумэ за почтовой бумагой вниз? Не думаете ли вы, что гораздо проще было бы ей самой подняться в мансарду, там целая куча этих листочков.

Лицо Терри снова превратилось в каменную маску. И беспечным тоном, со смешком, он произнес:

— Вот ведь какой неугомонный старичок. А какая разница? Убийца теперь нашелся. Можете спокойно засесть за рапорт своему начальству.

— Ну, не знаю, — неуверенно протянул инспектор. — Я только сейчас осознал, что именно меня все время беспокоило… Что ж, это очень легко проверить. Мы спросим ее.

— Папа… — начал Эллери.

Но инспектор уже направился к доктору Макклуру. Терри быстро проговорил:

— Я еду.

— Куда?

— В дом Лейт. Надо повидаться с японкой раньше инспектора. Пустите меня.

— Вы этого не сделаете, — сказал Эллери. — Терри, не будьте ослом. Вы можете проговориться о том, что без вашего вмешательства никогда бы не всплыло.

— А я говорю — пустите меня.

— Нет.

Они долго смотрели друг на друга.

— Что с вами случилось? — спросил инспектор. Они повернулись и увидели, что старик, Ева и доктор Макклур стоят у них за спиной.

— Когда-нибудь я двину по морде вашему глупому сынку, — сказал Терри, незаметно подмигивая Эллери. — И как еще двину…

— А, бросьте вы, — с раздражением прервал его старик. — До чего же вы мне надоели. Пошли, Эл. Макклуры тоже пойдут с нами.

— Слушайте, Ева, не ходите, — попросил Терри, преграждая ей дорогу. — Вы снова попадетесь. Почему бы вам не отправиться домой и…

— Нет, — устало проговорила Ева. — Я хочу взять там кое-какие… кое-какие мамины вещи.

— Вы сделаете это завтра.

— Ринг! — послышался голос доктора Макклура.

— Но…

— Пожалуйста, пустите меня, холодно сказала Ева.

Терри опустил руки и пожал плечами.

20

Дверь в доме на Вашингтон-сквер открыла белая служанка О’Мара. На ее по-прежнему безнадежно глупом лице гневно сверкали такие же глупые глазки.

— Эй, долго вы еще будете меня здесь держать? — обратилась она к инспектору. — Вы не имеете никакого права задерживать меня. Так мне сказал мой дружок, а он работает у адвоката. И кто будет платить мне жалованье? А? Что же вы молчите?

— Ты бы лучше попридержала свой язык, — проворчал инспектор. — Теперь уже недолго, если только ты не будешь нам грубить.

— Я выплачу жалованье служанке, — предложил доктор Макклур.

— О, тогда все в порядке, — улыбнулась она доктору.

— Где Кинумэ? — спросил старик.

— Где-то здесь.

Они молча поднялись наверх. В гостиной на кушетке дремал полицейский Риттер.

— Где японка, Риттер?

— А? Что? Я ее не видел, инспектор. Но я ее сейчас найду.

Риттер, громко зевая, удалился, а Ева сделала несколько робких шагов в сторону спальни. Инспектор добродушно проговорил:

— Все в порядке, мисс Макклур. Можете подняться наверх, если хотите.

— Я пойду с вами, — предложил Терри.

— Я бы предпочла пойти туда одна, Терри.

Ева скрылась за дверью, ведущей в спальню. Они слышали, как она поднималась по лестнице медленными, но решительными шагами.

— Бедняжка, — сказал инспектор. — Конечно, ей очень тяжело, доктор. Если мы можем чем-нибудь помочь…

Доктор Макклур подошел к окну и выглянул в сад.

— Инспектор, какие будут распоряжения относительно тела Эстер?

— Закону больше от нее ничего не требуется, доктор.

— Тогда я возьму на себя похороны.

Он помолчал.

— И, конечно, похороны Карен тоже.

— Отлично. A-а, Кинумэ, входи.

Японка боязливо остановилась на пороге, стараясь взглядом правильно оценить обстановку. За ней виднелась фигура Риттера, отрезавшего ей выход.

— Одну минуточку, инспектор.

Доктор Макклур повернулся, подошел к Кинумэ и взял ее сморщенные желтые руки.

— Кинумэ…

Кинумэ пробормотала:

— Ло, доктор Макклур.

— Нам все известно о Карен, Кинумэ, — ласково сказал он. — И об Эстер.

Она подняла на него испуганные глаза.

— Эстер. Она умерла. Эстер умерла давно в большой воде.

— Нет, Кинумэ. Ты сама знаешь, что это неправда. Ты отлично знаешь, что Эстер жила в маленькой комнате наверху. Ты видишь, теперь тебе незачем лгать.

— Эстер умерла, — упрямо твердила Кинумэ.

— Да, Кинумэ, умерла Эстер. Но она умерла только несколько дней назад. Полицейские нашли ее тело в другом городе, недалеко отсюда. Ты понимаешь?

Японка некоторое время с ужасом смотрела в глаза доктору Макклуру, а потом залилась слезами.

— Теперь ты больше не должна лгать ради кого бы то ни было, — продолжал доктор. — Кинумэ, у тебя осталась только Ева, Кинумэ. Только Ева. Ты понимаешь, Кинумэ? Только Ева.

Но старушка была слишком поглощена своим горем, чтобы уловить тонкий намек западного человека. Она плакала и стонала.

— Мисси умерла. Эстер умерла. Что теперь будет с Кинумэ?

Терри прошептал Эллери:

— Бесполезно. Она ничего не поняла.

Инспектор одобрительно отнесся к словам доктора. Он позволил ему отвести ее к кушетке. Кинумэ села и в горе стала раскачиваться из стороны в сторону.

— Ты не беспокойся о том, что будет с тобой, Кинумэ, — продолжал внушать ей доктор. — Хочешь теперь заботиться о Еве?

Кинумэ сквозь слезы кивнула.

— Кинумэ заботилась о матери Евы. Кинумэ будет заботиться о Еве.

— Защищать и беречь ее от беды, — шептал ей доктор. — Да, Кинумэ?

— Я буду заботиться о Еве, доктор Макклур.

Доктор встал и подошел к окну. Он сделал все, что мог.

— Кинумэ, — спросил Эллери, — это Карен не велела вам никому говорить о том, что Эстер жива и находится в этом доме?

— Мисси сказала не говорить. Теперь мисси умерла, Эстер тоже.

— Ты знаешь, кто убил мисси, Кинумэ? — спросил инспектор.

Она в удивлении подняла заплаканные глаза.

— Убил? Кто убил мисси?

— Эстер.

Кинумэ, широко открыв рот, обвела недоумевающим взглядом всех присутствующих. И снова стала плакать.

В дверях спальни показалась Ева.

— Я не могла… я не могла дотронуться там ни до одной вещи. Там так тихо. И что это со мной случилось?

— Подойдите сюда, детка, — начал Терри, — и не…

Но Ева подошла к Кинумэ, села рядом с ней и обняла плачущую японку.

— Не беспокойся, Кинумэ. Мы тебя не бросим.

— Слушай, — начал инспектор, садясь на кушетку по другую сторону от японки. — Ты хорошо помнишь, что было в понедельник, Кинумэ? Когда мисс Карен послала тебя вниз за почтовой бумагой? Ты помнишь?

Кинумэ ответила кивком головы. Она все еще плакала, спрятав лицо на груди Евы.

— Скажи, Кинумэ, почему мисс Карен послала тебя за бумагой вниз? Она ведь знала, что наверху в мансарде у нее много бумаги. Она что-нибудь говорила тебе?

Кинумэ села, открыв свое изможденное желтое лицо. Трое мужчин, затаив дыхание, ожидали ее ответа. Теперь все зависит от Кинумэ. Все…

— Мисси не могла идти комнату Эстер, — сказала Кинумэ.

Итак, все проиграно. Все их усилия пошли впустую. На кушетке, словно окаменев, сидела Ева, как узница в ожидании смертного приговора.

— Она не могла туда пойти?

Инспектор был озадачен. Потом он молча оглядел присутствующих. Инспектора поразило их напряженное спокойствие. Терри Ринг — затаил дыхание. Доктор Макклур — стал похож на покойника. Эллери — был слишком спокоен и напряжен. Ева Макклур… смирилась.

Он с силой потряс руку японки.

— Как это она не могла пойти в комнату Эстер? Скажи мне, Кинумэ! Почему она не могла пойти? Ведь дверь была открыта? Да?

Да. Бедняжка Кинумэ была глуха к обертонам, она не поняла внушаемую ей мысль: «Да, скажи, что она была открыта. Скажи, она была открыта». Но эта мысль не достигала сознания японки. Она опять стала раскачиваться и проговорила:

— Но дверь не открывалась. Задвижка крепко засела. Мы не могли открыть.

— Какая дверь? Покажи мне.

Кинумэ послушно встала, демонстрируя свое искреннее желание помочь инспектору, и подошла к двери в мансарду. Она ткнула своим сморщенным пальчиком в дверь. Для Евы, буквально приросшей к кушетке, это было равносильно нажатию кнопки электрического стула. «На сей раз, — тупо думала она, — все. На сей раз конец».

Инспектор Квин глубоко вздохнул.

— Крепко засела? Да? Вы никак не могли отодвинуть эту задвижку?

— Крепко засела, — повторяла Кинумэ. — Мисси пробовала открыть. Не могла. Мы пробовали, пробовали. У нас нет много сил. Мисси сходила с ума. Сказала: «Кинумэ, иди вниз, принеси почтовую бумагу». Она хочет писать письмо. Кинумэ ушла.

— Это было как раз перед тем, как пришла Ева?

— Потом пришла Ева. Кинумэ скоро принесла бумагу.

— Теперь я понял, — сказал инспектор.

«Понял, — думала Ева. — Наконец-то он узнал правду. И теперь неважно, что написала моя мать, он наконец-то добрался до меня». Инспектор смотрел на Еву, и ей казалось, что он смотрит на нее тысячью глаз, так проницателен и беспощаден был его взгляд.

— Значит, вы все-таки прокатили меня на карусели, милая дамочка? — сказал инспектор. — Но уверяю вас, это был мой последний круг. Да и ваш тоже.

— Слушайте, инспектор, — начал в отчаянии Терри. — Она все перепутала…

— Да, действительно, здесь что-то перепутано, я давно это чувствую. И здорово перепутано. Ваша мать не могла убить Карен Лейт, мисс Макклур. Непосредственно перед преступлением дверь в мансарду никак не могли открыть. Никто не мог ни войти, ни выйти из спальни через эту дверь. Окна загорожены железными решетками, сквозь них нельзя пролезть. И как вы сами утверждаете, никто не проходил через гостиную. Каким же образом ваша мать могла убить ее? Она не могла этого сделать. Могли только вы. Вы убили вашу тетку.

— Я уже говорила вам несколько раз, так что бесполезно это повторять, — чуть слышно сказала Ева. — Все же скажу в последний раз: нет, я не убивала Карен.

— Хорошо, — сказал инспектор Квин. Он взглянул на Терри. — А теперь обратимся к вам, самоуверенно-развязный мистер, я отчетливо представляю и твою роль. Это ты отодвинул задвижку перед тем, как пришел Гилфойл. Если двум женщинам не удалось это сделать, то не удалось бы, вероятно, и мисс Макклур. Значит, это сделал ты. Это ты инсценировал побег несуществующего убийцы. Ты отлично знал, что только эта девушка могла убить Карен Лейт.

— Пожалуйста. О, пожалуйста, прошу вас… — начала Ева.

— Молчите, Ева, — быстро проговорил Терри. — Не смейте открывать рта. Пусть он бредит, сколько влезет.

— А что касается этой женщины, Эстер, я теперь понял, в чем моя ошибка. Стой на месте, Ринг. Риттер, стереги его. Она покрывала свою дочь, беря на себя вину за преступление, которое та совершила. Ее слова и не могли быть правдой, потому что она не имела физической возможности совершить преступление.

В соседней комнате на письменном столе Карен Лейт зазвонил телефон, нарушивший зловещую тишину, воцарившуюся в гостиной. Еще звонок. Наконец инспектор приказал:

— Стереги их, Риттер.

И ушел в спальню Карен.

— Хелло… А, Томас? Ты где?.. Ну, вот-вот, теперь нашел. Что ты хочешь?

Старик слушал долго и внимательно. Наконец, не говоря ни слова, повесил трубку и вернулся в гостиную.

— Это звонил сержант Вели, — медленно проговорил он. — Он только что вернулся из Филадельфии. Его сообщение снимает последние сомнения. Из того, что он сказал, следует, что я ошибся в мотиве, заставившем Эстер признаться в преступлении, которого она не совершала. Это просто еще одна деталь, требующая дополнительного выяснения. Эстер не могла покрывать свою дочь, так как для этого она должна была знать, что Карен Лейт убита. А она этого не знала. Ее слова о «спасении жизни моей сестры» означают что-то другое.

— Так что же все-таки выяснил Вели? — спросил Эллери.

— А то, что Эстер Лейт Макклур умерла за сорок восемь часов до того, как нашли ее труп. Она покончила жизнь самоубийством в субботу вечером. А Карен Лейт была убита в понедельник. Отсюда следует, что ваша мать, мисс Макклур, невиновна в смерти Карен. И отсюда также следует, что Карен Лейт убита вами.

С диким воплем Ева вскочила с кушетки и выбежала мимо Риттера в холл. Все слышали стук ее каблучков по ступенькам лестницы, и, прежде чем кто-нибудь успел пошевелиться, хлопнула входная дверь.

— Ева… — простонал доктор Макклур и опустился на кушетку.

Инспектор закричал, а Риттер, открыв рот, засуетился и бросился было вслед за ней. Но в дверях он столкнулся с Терри Рингом и упал, зарычав от боли и злости.

— Я сейчас найду ее, папаша, — уверенно сказал Терри Ринг. Инспектор Квин увидел в его руке автоматический пистолет и прирос к месту, а растянувшийся на полу Риттер тоже предпочел не двигаться. — Я непременно найду ее. Мне всегда хотелось быть копом.

И, не дав никому опомниться. Терри выбежал вслед за Евой, захлопнув за собой дверь.

И здесь произошло самое невероятное. Все забыли о маленькой Кинумэ. Японка тихонько проскользнула к двери, так тихо, что никто ничего не слышал, повернула в замке ключ, пробежала через комнату под самым носом инспектора и выбросила ключ в сад через железную решетку окна.

— Черт бы тебя побрал, проклятая, — закричал инспектор Квин, вновь обретя дар речи. Он метался по комнате, лупил кулаками по шее Риттера.

— Ну, я им за это дам. Я нм покажу, — грозился он. — Да это заговор! А ты, дурья башка, осел, сапожник!

Он схватил Риттера за шиворот.

— Ломай дверь!

Риттер поднялся на ноги и принялся колотить по крепким доскам двери.

— Говоришь, убежали? Удрали? Ну, далеко не удерут. Дальше виселицы не удерут.

Старик направился к двери спальни.

— Что вы собираетесь делать? — спросил доктор Макклур.

— Закажу ордер на арест их обоих, — кричал инспектор, — по обвинению в убийстве и в соучастии в убийстве! Вот что я собираюсь делать.

21

Эллери Квин нажал кнопку звонка своей квартиры. Дверь открыл испуганный Джуна.

— Все в порядке, — крикнул Эллери, быстро входя в гостиную, но там никого не оказалось. Джуна запер входную дверь.

— Я говорю, все в порядке! — раздраженно крикнул он. — Все в порядке, вы, маньяки!

Терри Ринг высунул голову из спальни Эллери.

— Что вы так расшумелись? Выходите, детка.

Ева вышла из спальни, устроилась на огромном мягком кресле, прижавшись в уголок и скрестив руки, слегка поеживаясь от холода. Терри посмотрел на свой пистолет, покраснел и спрятал его в карман.

— А теперь, — сказал Эллери, бросая шляпу, — скажите, ради всего святого, Ева, что это за блестящая идея? Вы что, с ума сошли? — Вид у Евы был самый несчастный. — Убежала! Да и вы, Терри, тоже хороши. Я думал, у вас гораздо больше здравого смысла.

Эллери закурил сигарету. Он был явно возмущен.

— Я тоже так думал, — с горечью согласился Терри. — По крайней мере, так было раньше. Дайте мне сигарету.

Эллери протянул ему портсигар.

— Вы целились в моего отца.

— Нет, неправда. Пистолет просто вылетел у меня из кармана, когда этот дурак Риттер попался мне под ноги. И как я мог поступить иначе? Ведь она самая беспомощная из всех женщин, которых мне приходилось встречать. Она ничего не знает, ничего не умеет. Ее никак нельзя оставлять одну. Заберут на первом же углу.

— У меня в голове все перепуталось, — устало сказала Ева. — Как себя чувствует папа? Я… я и не подумала о нем, когда убегала.

— Я отослал его домой. И как он может себя чувствовать? Конечно, потрясен. Взял с собой Кинумэ. Надо сказать, что старушка проявила гораздо больше мужества, чем любой из нас.

Ева посмотрела на него.

— Что нам теперь делать?

— Если бы у меня было больше здравого смысла, чем у вас обоих, я бы сказал: надо сдаваться, — ответил Эллери. — Но я поражен той же болезнью, что и вы, — его отсутствием. Конечно, вы сами понимаете, что так долго продолжаться не может. Рано или поздно вас найдут.

— Здесь для нее самое безопасное место во всем Нью-Йорке, — сказал Терри, бросаясь на диван и пуская в потолок табачный дым. — Воображаю папашино лицо, когда он узнает, где она находится!

— У вас превратное чувство юмора. А вы вообразите его лицо, когда он узнает, что я сознательно потворствую вам.

— Терри рассказал мне, что тогда у Фанга вы дали ему ключ от своей квартиры. Я не знаю, почему вы оба так добры ко мне…

— Да, Эллери, между прочим, что вы здесь стонете? Ведь это была ваша идея использовать это место как укрытие от инспектора.

— Ну, предположим, что так. Но все вышло чертовски глупо. — Эллери пристально разглядывал кончик сигареты. — Теперь, учитывая ее побег и то, что она спряталась от Закона, каждый скажет: ее поведение доказывает ее виновность. Да, я ошибся. Я не должен был допускать этого. Как я зол на себя.

— Я же говорил вам, — сказал Терри, — она обладает исключительной способностью превращать разумных людей в идиотов. Я и сам не понимаю, как все это у меня получилось.

— Иногда я думаю… — сказала Ева, закрыв лицо руками, — иногда я думаю, что я действительно убила Карен… в каком-то кошмарном сне, не зная, не…

Эллери в волнении ходил по комнате.

— Такие разговоры нам не помогут. Мы больше не можем убегать от действительности. Надо, наконец, встретиться с ней лицом к лицу. Вы можете надеяться самое большее на несколько часов свободы, и после этого — за решетку.

— Я готова сдаться хоть сейчас, — прошептала Ева. — Когда он… начал говорить все это, какая-то внутренняя сила заставила меня убежать. Всегда убегаешь от того, чего боишься. Позвоните ему, мистер Квин.

— А, заткнитесь вы, — проворчал с дивана Терри. — Вам сейчас никак нельзя показываться. Сидите здесь спокойно. Может быть, что-нибудь и случится.

— Чудо?

Ева невесело улыбнулась.

— Я все вам спутала. Тот, кто сталкивается со мной, сталкивается с… как моя мать. Да, как моя мама.

Она помолчала, потом неожиданно сказала:

— Это какое-то проклятье. Это звучит нелепо, но посудите сами: сколько неприятностей навлекла я на голову Терри. Папе от меня одни сплошные огорчения. Из-за меня мистер Квин лжет своему отцу…

— Да заткнитесь же вы наконец! — прикрикнул на нее Терри. Он встал с дивана и начал вместе с Эллери быстро ходить по комнате. Удивленный Джуна подсматривал за ними сквозь щель в кухонной двери. Двое мужчин кружили по комнате, как заблудившиеся в тумане.

— Да, пожалуй, теперь действительно нет никакого смысла и дальше молчать, — пробормотал Терри. — Она в ваших руках, Квин, так же как и я. Все перепуталось. И пожалуй, нельзя сказать, что я покрыл себя неувядаемой славой в этом деле. Сейчас я вам все расскажу.

Ева закрыла глаза и прислонилась к спинке кресла.

— Вот слушайте, — начал Терри. — В прошлый четверг Карен Лейт вызвала меня к себе. Она рассказала, что у нее некоторое время проживала одна женщина, страдающая психическим расстройством, и во время очередного «приступа» эта женщина куда-то сбежала. Карен Лейт очень беспокоилась, не причинила бы та себе какого-нибудь вреда, и просила меня найти ее, но только без всякого шума. Она подробно описала эту женщину, все ее приметы. Мне это показалось очень подозрительным. Надо сказать, я не люблю браться за подозрительные дела, и я решил сначала немного разнюхать, что к чему. Я даже без ведома Лейт пробрался в мансарду. Словом, я убедился, что дело было самым что ни на есть подозрительным. Но все-таки я взялся за него, она меня очень просила и страшно боялась обратиться в полицию. Короче говоря, я взялся за него.

Эллери перестал ходить по комнате. Он сел и посасывал сигарету. Ева не спускала глаз с загорелого молодого человека.

— Дело оказалось не таким уж трудным. — Терри ловко бросил окурок в потухший камин. — Я быстро напал на след: через Пенсильванский вокзал она удрала в Филадельфию. Я расспросил своего приятеля О’Делла из полицейского управления Филадельфии. Он ничего не знал. Ну, я не буду объяснять вам технику, короче говоря, через шофера такси мне удалось напасть на след. И я все время поддерживал телефонную связь с Карен, но даже намеком не дал понять ей, что считаю дело подозрительным. Между прочим, у меня такое правило: прежде чем начать выполнять чье-либо поручение, сначала постараться узнать все об этом человеке. И я выяснил все, что мог, о самой Лейт, о докторе Макклуре и о Еве. Но эти сведения мне мало что дали.

В понедельник утром я нашел ее в тех самых меблированных комнатах. Я пробрался в тот дом и даже в ее комнату без ведома этой старой ведьмы, хозяйки. Я увидел, что она умерла, отравилась. — Он взглянул на Еву. — Извините, детка.

Еве казалось, что она теперь никогда не сможет испытывать какие-либо эмоции. Она чувствовала себя опустошенной, как высохшая на солнце тыква.

— Я сразу догадался, что она отравилась умышленно и умерла дня два назад. Но я не видел предсмертной записки, так как старался ни до чего не дотрагиваться. И я стал думать: сказать об этом Лейт или нет? Сообщать полиции или нет? Наконец, я решил вернуться в Нью-Йорк и при личном свидании с Карен принять то или иное решение. Все это показалось мне чертовски странным. Я вернулся в Нью-Йорк, не сказав никому ни слова о том, что Эстер умерла. Вероятно, хозяйка как-нибудь случайно обнаружила ее труп в понедельник вечером. Ну-ка, дайте мне еще сигарету.

Эллери молча протянул ему.

— В Нью-Йорк я приехал во второй половине дня в понедельник. Мне уже было известно, что Карен назначила свидание работнику полицейского управления на пять часов вечера. Она мне сама об этом сказала в воскресенье, когда я с ней разговаривал по телефону, и отказалась от моих услуг. Похоже было, что она чего-то опасается, если решила обратиться в полицию, хотя сначала категорически отказывалась от официальной помощи. Я позвонил ей из аптеки на Юниверсити-плейс. Телефон не отвечал. Поскольку мне было известно то, чего еще никто не знал, я подумал, если здесь запахнет жареным, будет совсем не вредно урвать себе кусочек, — извиняющимся тоном произнес он. — Ну, вы сами понимаете, как это бывает в нашей профессии.

— И по телефону вам никто не ответил, — размышлял Эллери. — Другими словами, Карен умерла, не зная, что ее сестра тоже мертва.

— Думаю, что так. Ну, я ворвался к ней в дом и нашел там Еву. — Терри опять нахмурился. — И после того, как я помог девочке, я сам оказался замешанным в этом грязном деле. Я знал, что Эстер не могла убить Карен, так как мне-то отлично было известно, что Эстер умерла намного раньше. И в то же время мне хотелось дать девочке возможность максимально оттянуть время. И труп в Филадельфии был моим козырным тузом в этом деле. Если бы Еву окончательно загнали в угол, я сообщил бы о трупе этой блондинки. Тогда потребовалось бы время, чтобы опознать труп и т. д. Я всячески старался оттянуть время. И вот теперь, наконец, мы подошли к последней точке. А то, что старику стало известно о запертой двери, вконец испортило все дело.

— И это все, Терри? Вы уверены в этом?

Терри посмотрел ему прямо в глаза.

— Да, я выложил все начистоту, Квин. Это все, что я знаю, и да поможет мне бог.

— О, Терри, — только и смогла произнести Ева. Он подошел к ней, и они долго смотрели друг на друга. Потом он неуверенно и довольно неловко обнял ее, и она прильнула к нему.

Эллери ожесточенно курил сигарету за сигаретой.

Минут через пятнадцать Эллери вдруг воскликнул:

— Ева!

Ева неохотно освободилась из объятий Терри. Эллери в возбуждении встал.

— Ева, когда вы лежали на кушетке в гостиной, до того, как увидели труп, вы не слышали никакого звука из спальни Карен?

— Ваш отец уже спрашивал меня об этом. Нет, я не слышала.

— Вы уверены? Уверены? — механически повторял он. — Подумайте хорошенько, Ева. Может быть, какое-нибудь движение, шум борьбы, или выкрик, или обрывок разговора?

Ева сдвинула брови. Движение… Борьба…

— Это могло бы нам помочь, — сказал Эллери. — Для решения этой загадки не хватает только одной маленькой детали. Если бы я мог о ней догадаться… Ну, подумайте, Ева.

И в ее ушах вдруг послышался какой-то странный хриплый звук, все время ускользающий из ее сознания. Звук, причину которого она не могла вспомнить. Что это было? Она читала книгу…

— Вспомнила, — воскликнула она. — Птица.

— Птица? — пробормотал Терри.

— Птица. Она крикнула.

— О, боже, — вздохнул Эллери. Дрожащими пальцами он поднес ко рту сигарету. — Лучуанская сойка.

— Как это я вдруг вспомнила? Я даже помню, что я тогда еще подумала, какой ужасный, душераздирающий голос у этой птицы.

— Лучуанская сойка, — повторил Эллери. — Так вот как, значит, было дело.

— Что? — допытывался Терри. — Что было?

Оба не спускали глаз с Эллери.

— Что? Ключ ко всему делу, — сказал Эллери, возобновив хождение по комнате и неистово дымя сигаретой. — Если бы только это было возможно. А не говорили ли вы мне — кто-то из вас, — что, когда вы сразу после убийства вошли в комнату, клетка была пуста?

— Конечно, она была пустая, — начал Терри, но тотчас, озадаченный, замолчал. — Слушайте, а как Ева могла слышать птичий крик, если этой проклятой птицы там не было?

Он схватил Еву за плечо.

— Или она там была? Была она в спальне, когда вы вошли туда? Когда я вошел, ее не было.

Ева нахмурилась.

— Я совершенно уверена, ее там не было. Я бы непременно вспомнила, если бы она там летала. А теперь, когда я об этом думаю, то совершенно отчетливо представляю всю обстановку. Совершенно верно, птицы там не было.

— Будь я проклят, если я что-нибудь понимаю, — воскликнул Терри.

— Конечно, — вполголоса бормотал Эллери, — возможно, что птицы действительно в комнате не было. Она могла быть снаружи, за окном, и Ева слышала ее крик из сада… Подождите минутку.

Он побежал в спальню.

— Ева, какой номер вашего телефона?

Ева назвала. Они услышали, как он снял трубку и набрал номер.

— Хелло… Будьте любезны, позовите доктора Макклура.

Ева и Терри стояли в дверях и в недоумении смотрели на него.

— Доктор Макклур? Это Эллери Квин.

— Вы нашли ее, Квин? — спросил доктор.

— Вы один?

— Дома только моя служанка, негритянка Венеция, и Кинумэ. Ну, нашли ее?

— Да, она у меня в квартире. В данный момент в полной безопасности.

— Слава богу.

— Разрешите мне поговорить… — начал Эллери.

Но в трубке послышался взволнованный голос доктора Макклура.

— Одну секунду. Кто-то звонит в дверь. Если я долго не вернусь, положите трубку. Значит, это ваш отец или кто-либо из полиции. Квин, ради бога, берегите Еву.

Эллери ждал, выстукивая какую-то мелодию на телефонном столике. Стоявшие в дверях Ева и Терри плотнее прижались друг к другу.

— Все в порядке, — послышался в трубке голос доктора Макклура. — Это служанка О’Мара. Инспектор отпустил ее, и она пришла ко мне за деньгами, которые я ей обещал.

Эллери обрадовался.

— Вот повезло-то. Задержите ее, доктор. А пока позовите к телефону Кинумэ.

В ожидании Кинумэ он быстро сказал Терри и Еве:

— А вы молитесь, вы оба. Что-то подсказывает мне…

Он услышал тоненький голосок Кинумэ:

— Ло, ло. Ева у вас?

— Да, слушайте, Кинумэ. Хотите помочь Еве?

— Я помогу, — просто ответила японка.

— Отлично. Тогда ответьте мне на несколько вопросов.

— Я отвечу.

— Слушайте внимательно и хорошенько подумайте.

Эллери говорил нарочито медленное отчеканивая каждое слово.

— Когда вы в понедельник днем принесли мисс Карен почтовую бумагу, до того, как вы увидели Еву, птица с островов Лу-Чу была в клетке в спальне Карен? Вы понимаете — каши-дори с островов Лу-Чу?

— Каши-дори в клетке. Да.

Глаза Эллери загорелись.

— Кинумэ, еще один вопрос. Когда мисс Карен нашли убитой в спальне, во что она была одета?

— Кимоно. Она иногда носила кимоно.

— Хорошо. Но мне вот что хотелось бы знать: что было на мисс Карен, когда вы вошли в ее спальню с почтовой бумагой?

— То же самое кимоно.

Эллери был явно разочарован.

— А во что она была одета, когда послала вас за почтовой бумагой?

— А тогда она была в обыкновенном платье. Американском платье.

— Ага, я так и думал, — пробормотал Эллери. — Незадолго, буквально за несколько минут до…

И он быстро проговорил в трубку:

— Вы мне отлично помогли, Кинумэ, и Ева благодарит вас. Передайте, пожалуйста, трубку доктору Макклуру… Доктор?

— Да, да. Что случилось, Квин? Что вы узнали?

— Очень многое. Дай бог здоровья Кинумэ. Теперь слушайте меня внимательно. Я не могу сделать это по телефону. Я хочу, чтобы вы взяли с собой Кинумэ и О’Мара и немедленно приехали ко мне на квартиру. Понимаете?

— Конечно, понимаю и сделаю все, что вы мне скажете. Сейчас?

— Сию минуту. И, доктор, будьте осторожны. Постарайтесь, чтобы вас никто не увидел. Как вы думаете, можете вы незаметно выйти из дома?

— Конечно. У нас есть черный ход. Думаю, что нам удастся это устроить. А вы полагаете, что за мной следят?

— Весьма возможно. Конечно, полицейские думают, что Ева захочет связаться с вами. Итак, будьте осторожны.

— Хорошо, — сказал доктор и повесил трубку.

Эллери повернулся к молодой паре, ожидавшей его объяснений.

— Я думаю, — весело сказал он, — что мы приближаемся к критической фазе, которую в книгах обычно называют развязкой. Встряхнитесь, Ева.

Он похлопал ее по щеке.

— Слушайте, а почему бы вам немного не отдохнуть здесь, пока я в одиночестве подумаю в гостиной?

Он вышел из спальни и закрыл за собой дверь.

Через двадцать минут Ева открыла дверь спальни, Эллери открыл глаза, а Джуна открыл входную дверь. Все произошло одновременно. Ева немного раскраснелась, и из ее глаз исчезла тревога, не покидавшая ее в последние дни. Терри неуклюже и с довольно глупым видом следовал за ней.

— Папа!

Ева подбежала к доктору Макклуру. Эллери ввел обеих служанок в гостиную.

— Закрой дверь, Джуна, — распорядился Эллери. — Не бойся, Кинумэ, и вы тоже, мисс О’Мара. Я хочу поговорить с вами обеими.

— Что вам от меня надо? — требовала объяснений ирландка. — Доктор притащил меня сюда, как будто я…

— Все будет в порядке. Доктор, за вами никто не следил?

— Думаю, что нет. Квин, что случилось? В последние полчаса вы дали мне больше надежды, чем за все…

— Прежде чем эта птица затянет свою песню, док, — перебил Терри Ринг, — я хочу сказать вам…

— Если здесь кто-нибудь и будет говорить, — раздался с порога голос инспектора Квина, — так это ваш покорный слуга.

Наступила глубокая тишина. Все невольно съежились, как заговорщики, застигнутые врасплох.

Эллери с сердцем отбросил сигарету.

— И надо же было тебе появиться в самый неподходящий момент.

— А с тобой я поговорю потом, — сказал инспектор, не спуская глаз с Терри и Евы, которые инстинктивно еще теснее прижались друг к другу. — Томас, на сей раз обеспечь надежную охрану, чтобы эта парочка снова не удрала на прогулку.

— Не убегут, — пообещал сержант Вели из передней. Потом он запер дверь в гостиную и для надежности прислонился к ней спиной.

Доктор Макклур бессильно опустился в кресло.

— Значит, вы все-таки следили за мной?

— Вот и хорошо, папа. Так гораздо лучше, — решительно заявила Ева.

— Мы всегда устанавливаем слежку и за черным ходом, доктор. Томас!

— Да?

— Где ордер на арест?

— Здесь.

Сержант передал документ инспектору и снова отошел к двери.

— Ева Макклур, — начал инспектор Квин, разворачивая документ, — я арестую вас…

— Папа.

— Я арестую вас…

— Папа! Прежде чем ты закончишь свою фразу, разреши мне сказать два слова доктору Макклуру.

Инспектор побледнел.

— A-а, ты, — с горечью проговорил он. — Подумать только, что ты проделываешь за спиной своего отца! Прячешь преступников! Я тебе этого никогда не прощу, Эл.

— Ты разрешаешь мне переговорить с доктором Макклуром или нет?

Инспектор посмотрел на сына и отвернулся.

— Доктор, — прошептал Эллери на ухо доктору, — остался единственный шанс. Отчаянный шанс. Предупреждаю вас. Если я ошибаюсь, мы пропали.

— А вы не ошибаетесь?

— Ошибаюсь я или нет, об этом ведомо только господу богу. Вы позволите мне рискнуть во имя спасения Евы? — Доктор с чувством пожал его руку.

— Если вы можете спасти Еву, пожалуйста, рискуйте.

Эллери кивнул, подошел к отцу и сказал:

— Ты собираешься арестовать эту девушку по обвинению в убийстве Карен Лейт?

— И ни ты, ни все черти ада не смогут меня остановить, — отрезал инспектор.

— Я думаю, что мы обойдемся без помощи Его Сатанинского Величества. Что ж, ты можешь уберечь мисс Макклур, да и себя тоже, от больших неприятностей, если немедленно разорвешь этот ордер.

— Она будет иметь право защищаться в суде.

— Один раз тебя уже удержали от ошибки. Не повторяй ее, папа.

В крайнем раздражении инспектор почесывал щеку.

— Так, значит, ты считаешь, что это не она убила Карен Лейт? Несмотря на явные доказательства?

— Она не убивала Карен Лейт.

— Я полагаю, — насмешливо сказал инспектор, — тебе известно, кто это сделал?

И Эллери ответил: «Да».

Часть пятая

22

— Может быть, это несколько преждевременно, — начал Эллери, — но твоя упорная поспешность в этом деле подгоняет меня. Логически рассуждая, можно вывести только одно правильное решение. Учитывая твое нетерпение, сейчас мне придется ограничиться лишь доказательствами, вытекающими из целого ряда умозаключений, и на некоторое время отложить подтверждение их вещественными доказательствами.

— Если вам действительно известна разгадка головоломки, — сказал Терри Ринг, — я немедленно отказываюсь от своего патента частного сыщика и возвращаюсь в бейсбольную команду.

Инспектор посмотрел на сержанта Вели и подал ему знак. Потом сел. Сержант, прислонившись к дверному косяку, тоже приготовился слушать.

— Не буду отрицать, — продолжал Эллери, закуривая сигарету, — что я уже выложил вам весь запас самых фантастических теорий. Это чертовски интересное дело. Масса мелких, как зернышки, фактов, интересных, загадочных и на первый взгляд несовместимых друг с другом. В свете этих мелких фактов совершение преступления казалось абсолютно невозможным.

В комнате воцарилась тишина.

— Итак, мы имеем комнату с двумя выходами: дверью в мансарду и дверью в гостиную. Нет никакой возможности выйти через железные решетки окон, и в стенах нет никаких потайных дверей. Однако установлено, что дверь, ведущая в мансарду, непосредственно после смерти Карен оказалась запертой на задвижку со стороны спальни. Этим исключается всякая возможность выхода из комнаты этим путем. Другая дверь ведет в гостиную, где во время убийства находилась мисс Макклур. Она упорно настаивает на том, что никто не проходил через гостиную. Я бы сказал, что ситуация невозможная. И все же Карен Лейт была жива, когда мисс Макклур пришла в гостиную, и умерла насильственной смертью к тому моменту, когда мисс Макклур вошла в спальню.

Эллери поморщился.

— Я рассмотрел несколько различных теорий. Первая: дверь в мансарду вообще не была заперта. Ведь о том, что она закрыта, нам стало известно только со слов Терри Ринга. Я уже вчера рассердил его этой теорией. Но Терри не мог солгать, это было бы бессмысленно, и кроме того, вчера Кинумэ подтвердила, что деревянная задвижка покоробилась и женщины не могли с ней справиться. Следовательно, дверь была заперта. Вторая: несмотря на все ваши уверения, Ева, кто-то все же прошел через гостиную, пока вы там сидели.

— Но это невозможно, — воскликнула Ева. — Я еще раз заявляю: никто не проходил. И я знаю, что я тогда не спала.

— Но предположим, — сказал Эллери, — что вас загипнотизировали.

Он сделал небольшую паузу, наслаждаясь эффектом, произведенным его гипотезой. Все буквально остолбенели, но он тотчас рассмеялся и сказал:

— Не ругайте меня за мысль о гипнозе. Должно же быть какое-нибудь разумное объяснение, Ева, если вы действительно невиновны. Гипноз объяснил бы эту загадку. Единственный недостаток этой гипотезы в том, что она слишком уж надуманна, совершенно недоказуема и… не соответствует действительности.

Доктор Макклур с облегчением вздохнул.

— Я рад, что не это является вашим объяснением.

Эллери некоторое время рассматривал кончик своей сигареты.

— И вдруг мне пришла в голову вполне разумная и обоснованная теория. Она объясняет все полностью, исключает необходимость обращаться к фантазии и в то же время настолько элементарна, что я просто удивлен, как это она никому не пришла в голову раньше. — Взгляните на факты. Ева Макклур единственный человек, который мог убить Карен Лейт. Только у нее была физическая возможность совершить убийство. Об этом говорят факты. Но предположим, что Ева не убивала свою тетку. Правильно ли, что только Ева могла убить Карен Лейт? Правильно ли утверждение, что если Ева невиновна, то Карен Лейт была бы жива? Нет. Неправильно. Есть еще человек, который мог заколоть Карен Лейт.

Все замерли. Наконец Терри Ринг с нескрываемым разочарованием проворчал:

— Да он просто сошел с ума.

— О, нет, — возразил Эллери. — Разве не могла Карен Лейт зарезать себя сама?

На 87-й улице послышался нетерпеливый сигнал автомобильного клаксона, но в гостиной Квинов время остановилось. Его остановило воцарившееся там изумление.

Наконец инспектор встал и яростно запротестовал!

— Но тогда это не убийство, а самоубийство!

— Совершенно верно, — подтвердил Эллери.

— Но орудие? — не унимался старик. — Что случилось с половинкой ножниц с отломанным кончиком? Если орудие самоубийства вынесено из этой комнаты, значит, это не было самоубийством.

— Почему люди всегда с возмущением оспаривают истину, если не они первые додумались до нее? Ты говоришь, что, поскольку в комнате не оказалось орудия самоубийства, значит, не было и самоубийства. А я утверждаю, что все факты свидетельствуют о том, что это было самоубийство, факты, которые вы, к сожалению, проглядели. А исчезновение второй половинки ножниц я вам объясню немного позже, когда мы к этому подойдем.

Инспектор снова сел на прежнее место и довольно долго молчал. Наконец совершенно спокойно спросил;

— Какие факты?

— Вот так-то лучше, — улыбнулся Эллери. — Какие факты? Давайте сейчас подробно разберем их. Какие же факты указывают на то, что произошло самоубийство? Я считаю, что таких фактов пять: три мелких и два весьма значительных, на которых висят мелкие детали, как плоды на дереве. Надо сказать, что три мелких факта — сравнительно слабые. Но они обретают силу при помощи остальных двух, более значительных. Разрешите мне начать с более слабых звеньев.

Каково было последнее дело, которое — насколько нам известно — Карен Лейт совершила по собственной воле перед смертью? Она начала писать письмо Морелю. А кто такой Морель? Ее адвокат и литературный агент. О чем было письмо? Это было распоряжение Морелю произвести денежные расчеты со всеми иностранными издателями. «…Я хочу, чтобы вы немедленно составили точный список всех причитающихся мне выплат… и добились немедленного получения этих денег». В этих словах заключен определенный смысл: требование окончательного расчета. Она как бы говорит: «Морель, пришло время привести в порядок все мои дела». Известно, что переводы от иностранных издателей часто запаздывают, их приходится ждать довольно-таки продолжительное время. Она же настаивает на немедленной выплате. Почему? Может быть, ей срочно понадобились деньги? Нет, нам известно, что у нее их было более чем достаточно. Так почему же такая настойчивость в требовании немедленной выплаты? — спросил Эллери. — Это не что иное, как желание окончательно привести в порядок свои дела, тогда, в понедельник днем, за несколько минут до своей смерти. Разве не так поступают многие самоубийцы, прежде чем наложить на себя руки? Конечно, это не может служить решающим доказательством. Это ее действие может иметь и другое, притом самое простое объяснение. Но тем не менее, это факт, который, как я уже говорил, обретает силу при наличии других фактов.

Он вздохнул.

— Следующий параграф ее письма к Морелю она так и не закончила — мы, конечно, никогда не сможем восстановить его точно, поскольку она умерла. Но совершенно очевидно, в нем должна идти речь о ее сестре Эстер. Возможно, она намеревалась передать судьбу‘Эстер (когда ее найдут) в руки Мореля. Вы, наверное, помните, что Карен, умирая, считала, что ее сестра жива. Но потом она скомкала это письмо… Возможно, она приняла другое решение или же ей стало совершенно безразлично, что будет после ее смерти с деньгами, с ее сестрой, ее тайной и всем остальным. Это вполне согласуется с теорией о самоубийстве.

Он раскрошил в пепельнице сигарету.

— Факт номер три также малозначителен сам по себе, но приобретает огромное значение, присоединившись к своим старшим братьям.

Он подошел к Кинумэ, забившейся в уголок и крайне смущенной всем происходящим.

— Кинумэ, вы помните ножницы, что сделаны в форме птицы? Ну, такая вещь, которой режут?

Эллери жестом показал ей, о чем он говорит.

— Ои. Мисс Эстер привезла их из Японии. Они всегда были сломаны. В коробке.

— И они всегда находились в комнате в мансарде?

Кинумэ кивнула.

— В последний раз я видела их, когда убиралась в комнате в мансарде.

— Ах, значит, ты все-таки убиралась там! — пробормотал инспектор.

— И когда это было? — спросил Эллери.

— Воскресенье.

— За день до смерти Карен, — с удовлетворением произнес Эллери. — Это тоже подходит. Японские ножницы принадлежали Эстер, они всегда находились наверху, в комнате Эстер, а не в спальне Карен. Однако после смерти Карен мы находим их в ее спальне. Кто мог принести их из мансарды? Не Эстер — Кинумэ видела их в воскресенье, а Эстер умерла в Филадельфии в субботу вечером. Таким образом, по всей вероятности, сама Карен сходила за ножницами в мансарду. Даже если это сделала не она — допустим, она велела Кинумэ принести их, — никакого значения не имеет. Зачем она это сделала? Конечно, не для того, чтобы снабдить убийцу удобным оружием. И они ей не были нужны как ножницы, так как они были сломаны и для работы не годились. И я утверждаю: тот факт, что Карен принесла к месту смерти этот необычный инструмент, психологически указывает на ее намерение использовать его в качестве оружия, которым она лишила себя жизни.

— Но почему именно такое странное оружие? — спросил инспектор.

— Для этого есть веские основания, к которым я в свое время подойду. А пока разрешите мне перейти к четвертому пункту, который самым существенным образом указывает, что произошло самоубийство. Несколько минут назад Кинумэ сказала мне по телефону, что, когда она заходила в комнату Карен незадолго до ее смерти, лучуанская сойка — птица, которая так шумно выражала мне свою неприязнь, — находилась в клетке возле кровати Карен.

— Да? — спросил старик.

— Да. За несколько минут до смерти Карен птица была в клетке, а когда Ева вошла туда через полчаса — клетка была пуста. И это подтверждает Терри. Разрешите мне задать вам вопрос: кто мог выпустить птицу в течение этого получаса?

— Только Карен могла это сделать, — сказал доктор.

— Совершенно верно. Карен освободила свою любимицу из неволи.

— Но как она вылетела из комнаты? — спросил Терри.

— Очень просто. Единственный человек, находившийся в комнате. — Карен — открыла клетку, взяла птицу, поднесла к окну и просунула ее между прутьями железной решетки. Человек не может пролезть сквозь решетку, но птица могла. Карен любила эту проклятую сойку, у нас есть тому множество подтверждений. Птицу никогда не выпускали из клетки. Был единственный, столь памятный случай во время болезни Кинумэ, когда О’Мара кормила птицу и та вылетела из клетки и улетела в сад.

— Мисс О’Мара, будьте любезны, расскажите нам, что потом произошло?

— Я не знаю, с чего это вдруг, но она буквально рвала на себе волосы, — ответила девушка. — Я говорю о мисс Лейт. Хотела даже уволить меня. Можно я сейчас уйду?

Но Эллери не ответил ей.

— Вы видите, теперь у нас есть все основания полагать, что за несколько минут до смерти Карен Лейт выпустила свою любимицу из клетки в сад. Она дала ей свободу. Почему люди освобождают из неволи своих любимцев? Потому что рабству любимцев пришел конец. Рабство кончается вместе с кончиной хозяина. А Карен Лейт решила покончить жизнь самоубийством.

Инспектор нервно грыз ногти.

— И наконец, мы подходим к пятому, самому убедительному из всех пунктов. Это сложный пункт, куда входят несколько фактов: смена западного облика восточным, кимоно, ступенька эркера, кинжал, украшенный драгоценными камнями, и перерезанное горло. Все это как нельзя лучше характеризует извращенную душу Карен и ее усталое тело. И если бы мы располагали только фактами, входящими в этот пункт, они должны были навести нас на мысль о самоубийстве Карен Лейт.

— Может быть, ты все-таки объяснишь подробнее? — попросил инспектор.

— Это замечательный пункт. Я бы сказал, красивый. Идеальная симметрия. Кем, в сущности, была Карен Лейт? Ну, ее кожа была белой, а изнутри она давно уже пожелтела. Она так долго жила в Японии, так любила все сугубо японское, что сама уже наполовину стала японкой. Вспомните, какая обстановка была у нее дома на Вашингтон-сквер. На всем — печать тоски по Японии, схожей с тоской по родине: японская мебель, японские произведения искусства, японские безделушки и даже японский сад. При первой же возможности она спешила надеть японское платье. Любила японские традиции, помните эту церемонию чаепития на ее приеме? Она воспитывалась в наполовину японском доме, общалась с друзьями-японцами, у нее были японские слуги, и после смерти отца она обучала японских студентов в японском университете. Она была новообращенной японкой. Нетрудно представить, что ее мышление и психология сделались в большей степени японскими, чем западными. Между прочим, известно много случаев обращения западных людей к японизму. Вспомните хотя бы Лафкадио Херна. И если теперь рассматривать Карен Лейт в этом свете, на какую мысль могут навести обстоятельства ее смерти? Одета в японское кимоно, перерезано горло, оружие — стальной предмет с драгоценными камнями. Почему за полчаса до смерти она переоделась, заменив обычную западную одежду — так мне сказала Кинумэ — восточным кимоно? Чем объяснить выбор такого мрачного способа смерти — перерезывания горла? Зачем при этом пользоваться таким специфическим оружием — украшенной драгоценными камнями половинкой ножниц, которая вполне может сойти за «кинжал с драгоценными камнями»? Я скажу вам почему: все эти три элемента — кинжал с драгоценными камнями, кимоно и разрезанное горло — являются обязательными атрибутами харакири, старинной японской церемонии самоубийства.

— Нет, — упрямо мотнул головой инспектор. — Нет, это не так. Я, конечно, не очень-то сведущ в этих вопросах, но отлично знаю, что при харакири режут не горло. Несколько лет назад мне пришлось столкнуться со случаем, когда один япошка выпотрошил себя. Я заинтересовался этим делом. Они всегда вспарывают себе брюхо.

— Это был мужчина? — спросил Эллери.

— Да.

— Значит, ты не очень глубоко изучил этот вопрос. А я изучил. Мужчина-японец кончает жизнь самоубийством, вскрывая брюшную полость. Женщина — перерезает себе горло.

— Ох, — вздохнул инспектор.

— Но это еще не все. Нельзя делать харакири просто так. Нет, для харакири существуют определенные мотивы. Все они связаны с вопросами чести. В Японии самоубийцы не так уж часто прибегают к харакири. Эту церемонию можно применить, если человек совершил бесчестный поступок. Тогда этот ритуал самоубийства смывает бесчестие, по крайней мере с точки зрения эстетики. А как насчет Карен Лейт? Разве она не совершила бесчестного поступка, который нужно было смыть? Разве она не украла талант своей сестры? И она умерла на маленькой ступеньке эркера, что говорит о ее коленопреклоненном положении в момент самоубийства. Это также — одно из требований ритуала харакири. Может быть, один или два факта, указанных мною в самом начале, являются малозначительными. Но при наличии последнего пункта, да еще факта освобождения из неволи птицы, мы должны принять теорию самоубийства.

Все молчали. Наконец инспектор воскликнул:

— Но у тебя нет никаких доказательств. Никаких вещественных доказательств, нет свидетельских показаний. Это только теория. Я не могу отпустить мисс Макклур на основании этой ничем не подкрепленной теории. Будь же благоразумен, Эл.

— Я воплощенное благоразумие, — вздохнул Элдери.

— Где же тогда недостающая половинка ножниц, которой она, по твоим словам, зарезалась?

Старик встал и покачал головой.

— Нет. Это не пойдет, Эл. У тебя замечательная теория, но она с дырой посередине, а мою теорию подкрепляет целый ряд вещественных доказательств.

— Слушай, — сказал Эллери, — если найдется вторая половинка ножниц с отломанным кончиком, примешь ли ты теорию самоубийства? Или простое присутствие Евы в соседней комнате убеждает тебя в том, что это было убийство?

— Но мы ведь не нашли около тела оружия. Понимаешь? Я имею в виду истинное оружие, а не ту половинку ножниц, на которой были отпечатки пальцев мисс Макклур.

— Тебе нужны доказательства?

— Их потребуют присяжные, — сказал инспектор извиняющимся тоном. — А еще раньше — окружной прокурор. Вам придется иметь дело с Генри Сэмпсоном, а не со мной.

Это звучало как финал. Ева беспомощно прижалась к Терри.

— Другими словами, — продолжал Эллери, — от меня требуются две вещи: объяснить, почему на месте самоубийства не было найдено оружие, и затем найти его. Если я выполню оба требования, ты будешь удовлетворен?

— Сначала выполни их.

— Что вы обыскали? Расскажи мне подробно.

— Весь дом.

— Нет, нет, более подробно.

— Все внутри дома. Не пропустили ни одной вещи. Обыскали даже чердак. И, конечно, мансарду. Почву вокруг дома, на тот случай, если оружие было выброшено из окна. И ничего не нашли.

Взгляд его проницательных глаз остановился на Еве.

— А все-таки, несмотря на то что ты сейчас рассказывал, может быть, мисс Макклур или этот негодяй Терри стащили ножницы в понедельник, когда я По глупости отпустил их.

— Или передали своему сообщнику?

— Да.

Эллери неожиданно хихикнул.

— А ты не задумывался над вопросом о роли камня?

— Камня? — медленно повторил инспектор.

— Да, да, обыкновенного камня, взятого в саду с края дорожки. Того самого камня, который в понедельник был заброшен в спальню Карен, пробив стекло.

— Его бросил какой-то мальчишка.

— Я давно утверждал это, — сказал Терри.

Они с инспектором внимательно смотрели на Эллери.

— А нашелся хоть какой-нибудь след этого мальчика?

— Нет. Не все ли равно, кто разбил стекло, — проворчал инспектор. — И слушай, если у тебя действительно что-то есть, давай выкладывай поскорее, — решительно добавил он.

— На днях мы с Терри провели небольшой эксперимент. Спроси Риттера. Он все видел и, наверное, принял нас за сумасшедших. Мы стояли в саду и бросали приблизительно такие же камни, что и тот, который влетел тогда в окно. И бросали мы их именно в стекла эркера.

— Зачем?

— Как тебе известно, Терри был когда-то классным игроком в бейсбол. Профессионал-подающий. Он умеет бросать. Я видел, как он бросал. Отличный глазомер, меткость исключительная…

— Ну, хватит, — оборвал его Терри. — Чего доброго, закатите здесь получасовой спич в мою честь. Лучше рассказывайте дальше.

— Терри, — невозмутимо продолжал Эллери, — по моей просьбе примерно с полдюжины раз пытался забросить камень в спальню Карен через железную решетку. И каждый раз его постигала неудача: камень ударялся о железные прутья и падал обратно в сад. По правде говоря, он и не надеялся на успех. Он сразу сказал мне, что ни один разумный человек не будет даже пытаться забросить камень, когда расстояние между прутьями лишь на 1–2 сантиметра больше самого камня. К тому же бросать приходится вверх.

— Но все-таки окно было разбито и камень влетел в спальню, не так ли? — спросил инспектор. — Что и доказывает возможность этого.

— Но это случайность, бросавший камень не делился в окно. Терри прав. Ни один разумный человек не пытался бы это сделать. Но допустим, что кто-то умышленно бросил его. Зачем? С какой целью? Конечно, не пытаясь отвлечь от чего-либо внимание присутствующих. Ведь в это время ничего не произошло. У бросавшего отнюдь не было намерения попасть в кого-нибудь в комнате. Как не было намерения передать какие-либо сведения, так как никакой записки к камню не было привязано. Да, папа, вывод напрашивается один. Метатель камня, что разбил окно в спальне Карен, не имел намерения разбить стекло. Камень попал в окно лишь по чистой случайности. Этот камень бросали совсем не в окно.

Изумление присутствующих возросло. Но Эллери только улыбался.

— Но если камень бросали не в окно, куда же и в кого его бросали? Совершенно ясно, во что-то, находившееся поблизости от окна А что там могло быть? Ну, нам известно, что незадолго до смерти Карен выпустила через окно лучуанскую сойку. Птица слишком долго жила в этом доме и не могла сразу его покинуть. Предположим, что сойка устроилась на фронтоне здания, над самым эркером. Это вполне возможно. Разве нельзя в таком случае допустить, что кто-то из сада бросил камнем в птицу и совершенно случайно попал в окно?

— Но какое это имеет отношение?.. — начал доктор Макклур.

— Все это лишь предположение, — заметил Эллери. — Нам известно, что несколько недель назад, благодаря небрежности мисс О’Мара, сойка вылетела из клетки. Мы знаем, что мисс Лейт подняла адский шум по этому поводу. Теперь давайте сделаем еще одно предположение: допустим, что в понедельник днем мисс О’Мара была в саду и вдруг увидела птицу, которая сидела на фронтоне здания или где-нибудь вблизи эркера. Разве не могла она подумать, что хозяйка опять будет бранить ее за вылетевшую в сад птицу? Разве не естественно было желание девушки поймать поскорее птицу и посадить ее в клетку, пока свирепая мисс Лейт не обнаружила ее исчезновения? Но противное создание забралось слишком высоко. О’Мара не могла ее достать. И вполне естественно предположить, что девушка взяла камень и бросила его, чтобы сойка испугалась и слетела с крыши вниз.

У ирландки был очень испуганный вид, и все поняли, что Эллери попал в точку.

Вызывающе вскинув голову, она сказала:

— Да, я это сделала. Ну и что из того? Что вы на меня так смотрите?

— И когда окно разбилось, вы испугались и быстренько спрятались за углом? Так ведь? — спросил Эллери.

— Да.

— А когда вам показалось, что горизонт чист, вы вышли из-за угла, нашли мирно сидящую в саду птицу и посадили ее в клетку в нижней комнате?

— Да, — повторила она.

— Вот видите, — вздохнул Эллери, — я установил эту истину исходя из двух фактов: исчезновения лучуанской сойки из клетки в спальне Карен перед ее смертью и появления этой птицы в клетке внизу. И все это с кристальной ясностью объясняет появление камня в спальне.

— Но какое все это имеет отношение к исчезновению половинки ножниц?

— Ну, прежде всего это дает нам указание на местонахождение птицы. Она была на крыше дома. Не так ли?

— Я все еще ничего не понимаю.

— Вы, конечно, знаете, что это была сойка. А сойки заслужили недобрую славу птиц-воровок. Как все сойки, эта лучуанская разновидность ее имеет склонность к ярким, блестящим предметам. Как я уже говорил, птица неожиданно и, возможно, против своего желания получила свободу. Не привыкшая к своему новому положению, она вернулась обратно к своей хозяйке. Вероятно, она села на подоконник и протиснулась между прутьями — вы помните, окна там открываются снизу. На полу в луже крови умирала ее хозяйка, а половинка ножниц со сломанным кончиком, запачканная в крови, лежала возле ее руки. Очарованная сверканием камней, украшавших ножницы, сойка схватила это оружие в свой сильный клюв, снова села на подоконник и вылетела в сад Что же она сделала дальше? Согласно ее воровским повадкам она стала искать место, где бы спрятать этот блестящий предмет. Но где в последний раз видели сойку? На фронтоне или на крыше дома.

Эллери ухмыльнулся.

— Вы обыскали весь дом, все вокруг дома и даже под домом, если можно так выразиться, но вы не осмотрели крышу. Итак, если вы теперь найдете недостающую половинку ножниц где-нибудь на фронтоне или в водосточном желобе, значит, я прав.

«Так вот о каком риске говорил Эллери», — печально подумал доктор Макклур. Рассуждения Эллери держались на слишком тонкой ниточке. Они казались правдоподобными, но… было ли так на самом деле? Он сжал руку Евы, и она механически ответила ему таким же пожатием. Никто не мог произнести ни слова. Все чувствовали, на какой тоненькой ниточке повисла судьба Евы.

Наконец инспектор прервал молчание:

— Я согласен, что все это будет выглядеть иначе, если мы найдем подтверждение твоих слов. Но даже если мы найдем эту половинку ножниц, разве не могла девушка убить свою тетку, освободить птицу из клетки и выпустить в окно с половинкой ножниц в клюве? Скажи, разве она не могла это сделать?

Это была чудовищная мысль. Испуганные Макклуры и Терри лишились всякой способности двигаться или говорить.

Наконец Эллери покачал головой.

— Каков же мотив подобных действий Евы?

— Отделаться от оружия.

— Да, но, если она совершила убийство, лучшим выходом для нее было создать картину самоубийства. А чего она добилась бы, спрятав оружие? Она добилась бы того, что произошло на самом деле: это выглядело бы как убийство, а она сама — как единственно возможный убийца. Нет, папа, это не пойдет.

Побежденный инспектор что-то проворчал.

— Я надеюсь, — спокойно продолжал Эллери, — что нас ждет удача. Нам повезло. Со времени смерти Карен не было дождя. Если сойка спрятала половинку ножниц в надежном месте — например, в водосточном желобе, на ней могут сохраниться отпечатки пальцев. Конечно, нежелательные последствия может иметь утренняя роса. Но если ножницы не заржавели, в твоих руках, отец, будет совершенно неоспоримое доказательство невиновности мисс Макклур.

— На ножницах будут отпечатки пальцев Карен Лент, — воскликнул Терри.

— Да, и только ее. И если это будет установлено, папа, далее ты должен будешь признать, что Карен Лейт покончила жизнь самоубийством.

В мрачном настроении инспектор позвонил в Главное полицейское управление и приказал послать соответствующих работников в дом на Вашингтон-сквер. Туда же отправилась и вся компания присутствующих в гостиной Эллери.

В доме Лейт их ожидали два специалиста по отпечаткам пальцев.

Сержант Вели достал где-то у соседей огромную лестницу. Эллери взобрался на крышу, и первое, что он там увидел, была исчезнувшая половинка ножниц со сломанным кончиком. Она лежала в водосточном желобе как раз над эркером спальни Карен Лейт.

Эллери взял эту половинку и, стоя на крыше, размахивал этим испачканным в крови оружием. Терри послал ему снизу такой оглушительный приветственный клич, что Эллери чуть не свалился с крыши. А из группы, стоявшей около лестницы, послышался истерический крик радости, и Ева упала в объятия доктора Макклура.

Эксперты нашли на ножницах отпечатки пальцев Карен Лейт. Других отпечатков не было. Отломанный кончик отлично подходил к найденной половинке ножниц. Это развеяло последние сомнения.

23

В пятницу вечером Макклуры в сопровождении Терри Ринга пошли в шикарный ресторан на 60-й улице и заказали обед. Обед прошел в молчании. Только изредка обменивались они отдельными замечаниями. Доктор выглядел утомленным, а Ева до предела усталой.

— Что вам теперь нужно, — сказал наконец Терри, — так это отдых. Перемена обстановки, каникулы. Нужно забыть обо всем. Можете теперь повенчаться со своим парнем с Парк-авеню.

— А разве Ева вам ничего не говорила? — спросил доктор. — Она возвратила кольцо доктору Скотту.

— Нет, я об этом ничего не знаю.

Терри отбросил в сторону вилку и посмотрел на Еву.

— Как же это так? А?

Он продолжал смотреть на нее. Она вспыхнула.

— Это была ошибка. Вот и все.

— Но, слушайте, — пробормотал Терри. — Это же замечательно, то есть я хочу сказать, мне очень жаль.

— Почему не пришел мистер Квин? — быстро спросила Ева, чтобы переменить тему разговора.

— У него, кажется, голова болит, — ответил Терри.

— Я думаю, — сказал доктор, вставая, — вам придется закончить обед без меня. Я ухожу.

— Нет, — воскликнула Ева. — Не уходи, папа!

— Но мне действительно надо уйти, — сказал доктор. — Я думаю, вы извините меня. Мне надо сегодня вечером повидаться с мистером Квином, я ведь еще не поблагодарил его за то, что он для нас сделал.

— Тогда я тоже пойду, — сказала Ева, намереваясь подняться из-за стола. — Я обязана ему больше всех.

— Нет, вы останетесь здесь, — прорычал Терри, схватив ее за руку. — Давайте, док, топайте. Я беру на себя ее доставку.

— Папа… — забеспокоилась Ева.

Но доктор Макклур только улыбнулся и ушел.

— Слушайте, — волнуясь, начал Терри, перегнувшись к ней через стол. — Я, конечно, ничего из себя не представляю… Я знаю это. Но если вы…

— Бедный папа, — проговорила Ева. — Он просто ужасно выглядит. Эти неприятности состарили его. А сегодня у него вид еще хуже, чем вчера. Он…

— Он отличный парень, — сердечно сказал Терри. — У него есть такт, Мы с ним поладим. Ева, вы…

— Я страшно беспокоюсь о нем, — нахмурилась Ева. — Он теперь с головой уйдет в свою работу в институте, будет работать как сумасшедший. Я уже знаю это. Ему бы надо куда-нибудь уехать.

— Вам, ему и мне тоже, — крикнул Терри. — Мы можем поехать все вместе.

— Но что вы хотите этим сказать? — спросила Ева.

— Я хочу сказать, что… мы… вы… слушайте…

Терри наклонился к ней ближе.

— Первое, что я сейчас сделаю, это срочно отправлюсь на Парк-авеню и как следует воткну этому парню, который от вас сбежал.

— Терри!

— Ну, ладно, хорошо. Я не поеду, раз вы этого не хотите, — проворчал он. Он снова наклонился к ней.

— Ева, я хочу сказать, что вы и я…

— Пардон, — раздался решительный голос. Они обернулись. Это говорил старший официант:

— Pardon, monsieur, mais vous faites trop de bruit…

— Ха! — вырвалось у Терри.

— Месье будет столь любезен…

— А иди ты отсюда, Лафайет, — сказал Терри и взял Еву за руку. — Слушайте, милочка, я хотел сказать, что…

— Он говорит, — перебила его Ева, отодвигаясь от Терри, — что вы очень громко разговариваете, слишком много шума…

— И если месье не будет говорить тише, — добавил старший официант более решительно, — я попрошу его удалиться отсюда.

Терри взглянул на него. Потом спокойно сказал Еве.

— Сидите спокойно, детка.

Он встал и, широко расставив ноги, смотрел на галльского джентльмена.

— Вы сказали, что я произвожу слишком много «брун» в вашем заведении?

Старший официант немного отступил.

— Филипп, Антуан!

Подбежали два здоровенных смуглых гарсона.

— Проводите, пожалуйста, мадемуазель и месье…

— Ни с места, Антуан, — крикнул Терри.

В зале наступила тишина. Шокированные посетители умолкли. Еву бросало то в жар, то в холод. Она была готова провалиться сквозь землю.

— Пожалуйста, Терри, — шептала она. — Не забывайте, где… Пожалуйста, не…

— Ну что же ты, Антуан, — подгонял гарсона старший официант.

Смуглый кулак Антуана замахнулся на Терри. Терри немного присел, и Ева зажмурилась. Она знала, сейчас будет драка. В таком шикарном ресторане. Завтра все попадет в газеты…

— Я сказал тебе «ни с места», — услышала она голос Терри. Он говорил своим обычным тоном, и Ева быстро открыла глаза.

Терри сдерживал руку Антуана и почти умоляюще смотрел на него. Пот градом катился по его лицу.

— Слушай, Антуан, — сказал он, облизывая губы, — ты когда-нибудь был… влюблен?

Антуан глубоко вздохнул и посмотрел на старшего официанта. Официант побледнел и спросил:

— Может быть, месье плохо себя чувствует? Может быть, позвать доктора?

— Любовь. Любовь, — настойчиво повторял Терри. — Ты понимаешь, что такое любовь? Амур. Л-ю-б-о-в-ь.

— Он сумасшедший, — пробормотал Антуан, осторожно отступая назад.

— Конечно, я сумасшедший! — кричал Терри, размахивая своими длинными руками. — Я буквально свихнулся, подыскивая слова, чтобы сделать предложение любимой девушке, а он говорит, что я слишком шумлю.

Никогда в жизни Ева не испытывала такого унижения. В ресторане стоял шум и гвалт. Все хохотали. Даже старший официант позволил себе улыбнуться.

— Вы неуклюжий дурак, — воскликнула, вскакивая, Ева. — В конце концов, я больше не могу.

Она побежала, провожаемая восторженным ревом, раздававшимся со всех сторон. Как он мог?.. Это какой-то… какой-то…

Но она успела добежать только до коврика у входа. Там ее встретил неизвестно откуда взявшийся Терри.

— Слушайте, детка, — сказал он. — Выходите за меня замуж и сделайте меня счастливейшим человеком в мире.

— О, Терри, — вздохнула Ева, обнимая его. — Я так счастлива. И я вас так люблю.

— Вив ля Франс, — крикнул Терри и поцеловал Еву.

Дверь Макклуру открыл Джуна.

— Хелло! — приветствовал доктора Эллери, вставая с кресла, стоявшего возле камина. — Входите.

— Я вас долго не задержу, — сказал доктор Макклур. — Я вас еще не поблагодарил как следует, и…

— Ах, вы об этом? — Эллери был явно смущен.

— Садитесь, доктор. Папа в управлении, подчищает последние детали и, кажется, собирается, наконец-то, удовлетворить любопытство репортеров.

— Терри сказал, что вы неважно себя чувствуете, — заметил доктор и взял сигарету, предложенную ему Эллери. — Вероятно, это естественная реакция. Да, действительно, изумительный образец рационалистического объяснения. А вид у вас в самом деле плохой. Как вы себя чувствуете?

— Подавленным. Мне показалось, что и у вас сегодня вид тоже более усталый, чем обычно.

— Ах, у меня. — Доктор пожал плечами. — Что ж, я ведь тоже человек. Несмотря на то, что с годами характер человека черствеет, есть вещи, которые очень глубоко его затрагивают. Например, опасность, угрожающая любимому существу. Затем Эстер. Узнать, что она жива, только для того, чтобы тотчас узнать о ее смерти. А потом, — добавил он, — Карен.

Эллери кивнул, внимательно глядя в камин. Доктор вздохнул и поднялся.

— Вряд ли необходимо выражать словами…

— Доктор, садитесь.

Макклур взглянул на него.

— Я должен с вами поговорить.

— Что-нибудь случилось, Квин?

— Да.

Доктор Макклур снова сел. На его исхудалом лице отразилось беспокойство. Брови сдвинулись.

Эллери встал с кресла и облокотился о камин.

— Весь сегодняшний день и вечер я думал, буквально не вставая с этого кресла… Да, доктор, кое-что случилось.

— Существенное?

— Исключительно.

— Если вы хотите сказать, — медленно начал доктор, — что Карен не совершала самоубийства…

— О, нет, самоубийство действительно произошло, — ответил Эллери. — Здесь не может быть никаких сомнений.

— Тогда что же произошло? — Доктор быстро встал.

— Не думаете же вы, что Ева каким-то образом… что она все-таки…

Эллери круто повернулся к нему.

— Некоторые стороны этого дела, доктор, до сих пор не затрагивались. И пока что дело ни в коем случае нельзя считать законченным. Оно далеко не закончено. О, конечно, что касается полиции и моего отца, здесь все в порядке. Но этого недостаточно. Я сейчас стою перед решением ужасной проблемы, самой трудной в моей практике. И откровенно говоря, я не знаю, как мне поступить.

В крайнем изумлении доктор снова сел.

— Но если Ева не… Если Карен действительно покончила жизнь самоубийством… Я не понимаю…

— Я рад, что вы пришли. Очевидно, в человеческих взаимоотношениях существуют какие-то связи нематериального характера.

Эллери снял пенсне и рассеянно протирал стекла.

— Ваш приход разрешает некоторые трудности. У вас есть время, доктор?

— Конечно, розно столько, сколько вам потребуется.

Доктор с большим интересом смотрел на Эллери.

— Понимаете, — начал Эллери, — моя дилемма несколько необычна: должен ли я сказать отцу то, что известно мне одному, или нет? И поскольку в этом деле есть очень деликатный момент, который нельзя разрешить обычным путем, я вынужден обратиться к вам за помощью.

— Но чем я могу помочь вам, Квин? Вы хотите сказать, что это все-таки имеет отношение к Еве?

Эллери сел и не спеша закурил сигарету.

— Давайте лучше начнем с самого начала. И в результате подробного анализа примем определенное решение. Собственно, я не буду принимать никакого решения, это сделаете вы. И я поступлю сообразно вашему совету. Как мне быть? Оставить ли это дело закрытым или завтра снова открыть его взрывом, который потрясет весь Нью-Йорк?

Доктор побледнел, но тем не менее твердо ответил:

— Я в своей жизни перенес всевозможные удары судьбы. Поэтому я полагаю, что вполне выдержу еще один. Говорите, Квин.

Эллери достал из кармана халата свернутый вчетверо листок бумаги. Доктор терпеливо ждал, пока Эллери развернет его.

— Здесь у меня копия предсмертной записки вашей снохи Эстер Лейт, которую нашли у нее в Филадельфии.

— Да?

— Оригинал, конечно, находится у отца. Позвольте мне сразу заверить вас, что в отношении авторства нет никаких сомнений. Почерк тщательно проверен, и точно установлено, что записку писала Эстер. Теперь, когда нами установлен факт самоубийства Карен Лейт, следует прочесть эту записку в несколько иной интерпретации, чем мы это делали раньше, — продолжал Эллери. — Раньше мы считали, будто заявление Эстер о том, что она убийца, является ее признанием в убийстве своей сестры. Теперь мы знаем, что Эстер умерла раньше сестры и поэтому не могла быть ее убийцей. Она также не могла умышленно взять на себя чью-либо вину, поскольку записка писалась, когда Карен была еще жива.

— Безусловно, ее слова относились к смерти моего брата, а не к смерти Карен, — подтвердил доктор. — Очевидно, Эстер до самой смерти продолжала считать себя убийцей Флойда.

— Да. Это бесспорно. Ее старая мания. Чувство страха. Это очень важный тезис, так как он дает точный ответ на один из наиболее загадочных вопросов этого дела. А именно: какая сила заставляла Эстер подчиняться Карен, даже согласиться на совершенно фантастическую, чудовищную эксплуатацию со стороны ее собственной сестры… Она даже согласилась на роль живого трупа.

Доктор сдвинул брови.

— Я не понимаю…

— Все дело здесь в исключительно коварной, патологически злобной психологии, — продолжал Эллери. — Вы сами как-то говорили, что семнадцать лет назад вас поразила степень обреченности Эстер, как она упорно, вопреки фактам настаивала на том, что умышленно убила вашего брата. Но причина ее одержимости сразу станет понятна, если представить себе активность очень умной, потерявшей совесть женщины, которая стремилась воспрепятствовать выздоровлению Эстер. Она постоянно нашептывала Эстер, что та намеренно убила своего мужа, и так сильно влияла на бедную измученную женщину, что в конце концов Эстер была полностью убеждена в том, что она умышленно убила мужа. И это все объясняет, — печально продолжал Эллери. — Это объясняет и настойчивость, с которой Эстер добивалась, чтобы отослали ребенка. Ее нежная натура не могла смириться с мыслью, что когда-нибудь дочь узнает, что ее мать — убийца. Вы сами рассказывали, как Эстер настаивала на том, чтобы вы удочерили Еву, забрали ее с собой в Штаты и воспитывали в полном неведении о ее настоящих родителях.

— Это верно, — согласился доктор, — и Карен всячески поддерживала ее в этом.

— Конечно. Возможно, вообще вся эта идея принадлежала Карен. Она — чрезвычайно лживая натура. В этом теперь нет сомнений. Совершить такое злодеяние, придумать такой грязный, коварный план могла только женщина, у которой отсутствуют всякие моральные устои, женщина без совести, интриганка. Она знала про талант Эстер, которым сама ни в малейшей степени не обладала. И Карен была необычайно тщеславной женщиной. Поэтому она подогревала уверенность Эстер в том, что та убила Флойда. И Эстер, находясь в состоянии эмоциональной неуравновешенности, легко сделалась жертвой тщеславия Карен и добровольно легла под ее пяту… Почему Карен так поступила? Дело не только в тщеславии. Кроме него была еще неразделенная страсть. Я думаю, что Карен любила вашего брата. И она заставила Эстер страдать за то, что та одержала победу над мужчиной, любви которого добивалась сама Карен.

Доктор только недоверчиво покачал головой. Эллери заглянул в записку.

— «Твоя мать… — обращалась она к Еве в своей предсмертной записке, — …чудовище. Благодарение богу, это чудовище… держало от тебя в секрете свою постыдную тайну». Это может означать лишь одно: только ради Евы Эстер во всем покорялась Карен. И именно Ева была сильнейшим орудием в руках Карен. Карен убедила Эстер, что, если Ева когда-нибудь узнает, что ее мать убила отца, жизнь ее будет разбита навсегда. И Эстер согласилась. Она сама понимала, что Ева не должна знать об этом. Карен видела, что для полного торжества ее тщеславия ей нужно вернуться в Штаты, где она соберет обильную жатву, посеянную талантом Эстер. Разве трудно догадаться, в какой восторг приводила Карен мысль о том, что они теперь будут совсем рядом с Евой, и Эстер будет беспредельно страдать, находясь в такой близости от дочери и не решаясь открыться ей. Это тоже было частью мести Карен… И всегда в ее руках находилось оружие, способное заставить Эстер повиноваться: угроза рассказать все Еве.

Доктор Макклур судорожно сжал пальцы.

— Это какой-то дьявол, — громко воскликнул он.

— Или, по крайней мере, его самка. Но я еще не подошел к самому интересному. Вот слушайте.

Он продолжал читать предсмертную записку Эстер;

— «…потому что вы единственный на свете, кто мог бы спасти жизнь моей сестры».

Эллери громко повторил:

— «…кто мог бы спасти жизнь моей сестры…» А откуда Эстер знала, что ее сестра собирается умереть? Откуда Эстер могла знать, что ее сестра скоро умрет, если сама она умерла на двое суток раньше Карен?

Он встал и начал взволнованно ходить по комнате.

— Эстер могло быть известно о смерти сестры только в том случае, если сама Карен сказала, что собирается покончить жизнь самоубийством. «Я видела, как это надвигалось на нас, — писала Эстер, — но была бессильна что-либо сделать». И тогда Эстер предпринимает отчаянный шаг. Она не хочет оставаться в этом доме после смерти Карен. Она не хочет также, чтобы ее труп нашли в этом доме, так как в обоих случаях Ева после смерти Карен узнает, что ее мать, «чудовище», была жива до последнего времени. Поэтому Эстер в панике убежала из дома, чтобы расстаться с жизнью в другом городе, под чужим именем. Именно об этом говорят ее слова: «Поэтому я сделала лишь то немногое, что смогла в своей чудовищной беспомощности…»

— Ясно, — устало сказал доктор.

— Ясно, доктор? А почему Карен убила себя? Почему? Ведь у нее было все для счастливой жизни: слава, богатство, в недалеком будущем — замужество. Почему же она покончила с собой?

— Но вы же сами сказали, что это могло быть раскаяние, голос совести.

— Вы так думаете? Разве женщина, подобная Карен Лейт, способна на раскаяние? Тогда почему же она не призналась во всем перед смертью? Раскаяние означает пробуждение, возрождение человеческой совести. Оно неизбежно влечет за собой стремление искупить вину, отплатить за обиду. А разве Карен Лейт перед смертью всенародно призналась, что в течение долгих лет совершала подлог, выдавая чужие труды за свои? Разве она изменила завещание, чтобы возместить Эстер то, что она у нее украла? Совершила ли она хотя бы один поступок, свойственный раскаявшейся женщине, мучающейся угрызениями совести? Нет. Она умерла, как и жила, сохранив тайну. Нет, доктор, это не раскаяние. И каков тон письма Эстер? Разве это письмо женщины, которой родная сестра только что призналась в преступлении против нее? Что имела в виду Эстер, когда писала: «Наши пути скрещиваются», «В нашей бессмысленной судьбе». Разве в этих словах не звучит нота симпатии к своей сестре? Даже если бы Эстер была ангелом, могла ли она с чувством симпатии писать о Карен, если бы узнала, что та лгала ей об этом убийстве семнадцать лет, что эксплуатировала ее преступным образом, используя эту ложь как угрозу? Нет, доктор. Карен покончила с собой не из раскаяния в своих поступках в отношении Эстер. Карен покончила с собой совсем по другой причине, не имеющей никакого отношения к Эстер. Об этой причине она сказала Эстер: вы помните, Эстер молила бога быть милосердным к душам обеих сестер.

— Вы меня смущаете, — сказал доктор, проводя рукой по лбу. — Я ничего не понимаю.

— Тогда, может быть, я помогу вам понять.

Эллери снова взял записку.

— «Если бы только вы не уезжали…» — это относится к вам, доктор. «Если бы только вы взяли ее с собой. Потому что вы единственный, кто мог бы спасти жизнь моей сестры». Теперь вам стало яснее?

— Эстер считала, — вздохнул доктор, — что, если бы я не уехал в отпуск в Европу или взял с собой Карен, она не покончила бы с собой.

— Но почему, — вкрадчивым голосом спросил Эллери, — почему она пишет, что только вы один могли спасти Карен?

— Ну, — нахмурился доктор, — влияние жениха… Я был единственным, кого Карен любила…

— Почему Эстер написала, что с вашим отъездом у Карен исчезла её последняя опора, ее последняя надежда?

Доктор смотрел на Эллери пристально и напряженно…

— Я сейчас скажу вам, доктор, — медленно проговорил Эллери. — Эта комната — могила, и я могу вам сказать. Могу высказать свою идею, эту чудовищную и настойчивую мысль. Это убеждение, которое мучает меня в течение всего вечера.

— Что вы хотите сказать?

Доктор судорожно схватился за ручку кресла.

— Я хочу сказать, доктор, что вы убили Карен Лейт.

24

Доктор быстро встал, подошел к окну и остановился там, заложив руки за спину, в столь знакомой Эллери позе. Потом он повернулся, и Эллери с удивлением обнаружил, что он улыбается.

— Вы, конечно, шутите, Квин? — спросил он с усмешкой.

— Уверяю вас, нет, — жестко ответил Эллери.

— Но, человече, вы страшно непоследовательны. Сначала вы сказали, что Карен покончила жизнь самоубийством, больше того, вы доказали это, а теперь, как гром среди ясного неба, бросаете мне обвинение в убийстве. Вы, конечно, понимаете мое недоумение?

Эллери стоял, почесывая левую щеку.

— Я никак не могу понять: вы что, решили позабавиться на мой счет или у вас действительно огромная выдержка? Доктор, я сейчас обвинил вас в самом тяжком преступлении уголовного кодекса. Разве у вас нет желания оправдаться передо мной?

— Нет, почему? Ради бога, — ответил доктор. — Мне очень любопытно узнать, как вы можете логически доказать это. Как человек, лежа в кресле на палубе парохода в открытом океане, мог убить женщину, которая в то время была в своем доме в Нью-Йорке?

Эллери вспыхнул.

— Вы меня оскорбляете. Прежде всего, я не говорил вам, что могу это доказать. Во-вторых, я не сказал, что вы своими руками убили Карен Лейт.

— Это становится еще интересней. Как же я это сделал? Своим астральным телом? Ну, ну, Квин, признайтесь, что вы хотели подшутить надо мной, и давайте прекратим этот разговор. Пойдемте лучше в Медицинский клуб, я угощу вас вином.

— Я с удовольствием выпью с вами, доктор, но лучше сначала несколько разрядить атмосферу.

— Так, значит, вы это серьезно?

Доктор внимательно посмотрел на Эллери, и тот почувствовал неловкость от взгляда этих проницательных, испытующих глаз.

— Что ж, давайте, — сказал наконец доктор. — Я слушаю вас, Квин.

— Хотите курить?

— Нет, благодарю.

Эллери закурил.

— Я должен повторить цитату из письма Эстер. Почему вы единственный человек, который «мог бы спасти Карен»? Почему вы были ее последней надеждой?

— Я, в свою очередь, тоже должен повторить, что это можно объяснить очень просто, хотя точно я не знаю, что имела в виду Эстер, когда писала эти слова. Она считала, что мое физическое присутствие, привязанность Карен ко мне могли бы остановить ее в желании лишить себя жизни.

— Однако Эстер не была в этом уверена, — заметил Эллери. — Она не написала, что вы могли спасти жизнь Карен, она лишь предположила, что вы могли бы сделать это.

— Это софизм. Вы играете на отдельных нюансах речи, — сказал доктор Макклур. — Конечно, если бы даже я был здесь, Карен могла покончить с собой.

— С другой стороны, — сказал Эллери, — мне бросилось в глаза, что, поскольку у Эстер не было в этом уверенности, значит, она не рассматривала вас как возлюбленного Карен.

— Должно быть, я сегодня слишком глуп, — улыбнулся доктор. — Что-то я никак не могу понять, к чему вы клоните.

— Доктор, — сказал Эллери, — что именно вы можете делать лучше всех на свете?

— Я никогда не подозревал о наличии у меня подавляющего превосходства в какой бы то ни было области. Но я, конечно, польщен.

— Вы слишком скромны. Вы знамениты… Вы недавно получили международное признание. Всю свою жизнь вы посвятили изучению и лечению раковых заболеваний. Вы имеете в этой области прославленный опыт.

— Ах, это.

Доктор махнул рукой.

— Всем известно, что вы являетесь лучшим знатоком в этой области. Даже Эстер это было известно. Хотя она находилась в заточении, ее книги показывают, что благодаря регулярному чтению она была полностью осведомлена о всех происходящих в мире событиях. Разве вам не кажется странным, почему Эстер, считающая вас величайшим авторитетом в области раковых заболеваний, пишет, что вы единственный человек, который мог бы спасти жизнь Карен?

Доктор Макклур вернулся к креслу, развалился в нем, скрестив руки на груди и полузакрыв глаза.

— Это фантастично, — произнес он.

— Не совсем. Если попытаться найти причину неожиданного самоубийства женщины, у которой было все для счастливой жизни, то, пожалуй, единственным мотивом могла быть неизлечимая болезнь. Карен чувствовала, что над ней занесена рука смерти. Она страдала от неизлечимой болезни. Она знала, что ее смерть — вопрос ближайшего будущего.

Доктор поежился.

— Вероятно, вы предполагаете, что у Карен был рак?

— Я убежден, что именно это имела в виду Эстер, когда писала свою предсмертную записку.

— Но вам, так же как и мне, отлично известно, что при вскрытии тела Карен никакого рака не было обнаружено. Неужели вы думаете, что доктор Праути не заметил такой серьезной болезни?

— Вот об этом я и хочу сейчас сказать. Карен Лейт покончила с собой, думая, что у нее рак. На самом же деле ничего подобного не было. И ее сестра тоже была уверена, что Карен больна раком.

Лицо доктора было спокойно и сурово.

— Понимаю, — сказал он. — Теперь все ясно. Значит, именно это вы имели в виду?

— Да. Вскрытие показало, что у Карен рака не было, однако она считала себя больной и покончила жизнь самоубийством. Она была совершенно уверена, что тяжело больна.

Эллери слегка наклонился вперед.

— А кто, по-вашему, внушил ей эту уверенность, доктор Макклур?

Доктор ничего не ответил.

— Разрешите мне процитировать ваши слова: «Она никогда не обращалась к другому врачу. Она точно следовала моим указаниям. Идеальный пациент». Да, доктор, вы были ее единственным лечащим врачом. Обнаружив симптомы неврастении и анемии: потерю веса и аппетита, возможно, несварение желудка, возможно, некоторые беспокойства после еды, вы установили диагноз ракового заболевания. Она поверила вам, потому что вы были ее женихом и величайшим авторитетом в области раковых болезней. Она и не подумала проконсультироваться с другим врачом, и вы отлично знали, что она ни к кому не обратится.

Доктор продолжал молчать.

— О, я не сомневаюсь, вы провели подробное клиническое обследование, возможно, показали ей чей-нибудь рентгеновский снимок, уверяя, что это ее. Вероятно, вы рассказали ей, сколь безнадежна ее болезнь, сказали, что поражены многие жизненно важные органы и болезнь слишком запущена для хирургического вмешательства. Вы все это так отлично проделали. Вы сумели убедить ее, что она безнадежно больна, и в короткое время Карен стала психологически вашей жертвой. И, учитывая состояние ее нервной системы, она неизбежно должна была сдаться, отказаться от борьбы и покончить жизнь самоубийством.

— Я вижу, — сказал доктор, — что вы уже где-то проконсультировались по этому вопросу?

— О, я позвонил одному врачу, которого хорошо знаю. В разговоре я задал ему вопрос и узнал, как легко может недобросовестный врач убедить свою анемичную пациентку, неврастеничку, в том, что у нее рак.

— Но при этом, — с приятной улыбкой сказал доктор, — вы упускаете из вида возможность ошибки в диагнозе, даже при самых лучших намерениях врача. Я знаю случаи, когда все анализы и все симптомы указывали на рак — да, да, включая рентген, — а на самом деле никакого рака не было.

— Совершенно невероятно, доктор, чтобы именно вы ошиблись, учитывая ваши знания и опыт. Но даже если ошибочный диагноз был установлен не умышленно, зачем вы ей сказали об этом перед самой свадьбой? Если бы вы исходили из добрых побуждений, разве не благороднее было скрыть от нее этот ужасный диагноз?

— Но врач, допустивший ошибку и будучи искренне убежден в том, что это рак, не может оставить пациента в полном неведении. Он должен попытаться применить какое-то лечение, независимо от того, в какой стадии эта болезнь.

— Однако вы не попытались применить какой-либо курс лечения. Не так ли, доктор? Вы покинули своего «пациента» и уехали в Европу. Нет, доктор, у вас не было добрых побуждений, скорее наоборот. Вы умышленно сказали ей, что она неизлечимо больна, вы умышленно сказали, что на данной стадии болезни лечение скорее может принести вред, чем пользу. Вы сделали это сознательно, чтобы заставить ее страдать, чтобы отнять у нее всякую надежду. Для того чтобы подтолкнуть ее к самоубийству.

Доктор вздохнул.

— Теперь вы понимаете, — спросил Эллери, — как может человек убить женщину, находись вдали от нее?

Доктор закрыл лицо руками.

— Теперь вы понимаете, что я имел в виду, когда говорил, что, несмотря на самоубийство Карен, фактически вы убили ее? Это необычный способ убийства, доктор, это психологическое убийство. Вы просто внушили ей мысль о смерти, но тем не менее это убийство. Такое же, как если бы вы находились тогда не в океане, а в спальне Карен и собственноручно перерезали ей горло.

Доктор Макклур задумался.

— Какой же мотив приписываете вы мне, строя фантастическую, маккиавеллистическую теорию?

— Отнюдь не маккиавеллистическую, — ответил Эллери. — И мотив вполне понятный, человечный и даже заслуживающий одобрения. Вы каким-то образом узнали — в период между приемом у Карен и вашим отъездом в Европу, — что Эстер Лейт Макклур, которую вы много лет назад любили, все эти годы жила в мансарде, над головой вашей невесты… Она была узницей, крайне подавленной, обманутой, обворованной, плоды творчества которой все время присваивались. Возможно, вы даже видели Эстер и разговаривали с ней, но молчали ради Евы. Короче говоря, каким-то образом вы все узнали, и чувство любви к Карен превратилось в злобу, в жажду мести. Вы впервые увидели эту женщину такой, какой она была на самом деле: чудовищем, не заслуживающим того, чтобы жить.

— Против этого пункта, — сказал доктор, — не может быть никаких возражений.

— И когда на борту парохода, — мрачно продолжал Эллери, — вы узнали, что ваша невеста убита, — это было для вас ударом. Вы уезжали в Европу с уверенностью, что Карен лишит себя жизни, но известие о ее убийстве было для вас полнейшей неожиданностью. Вы и не думали о такой возможности. И вы нормально реагировали на это известие, беспокоясь только о Еве. Вы даже допускали возможность, что Ева тоже открыла эту тайну и сама убила Карен. Вы были уверены, что Карен убили, пока я не доказал, что это самоубийство. Вот тогда вы почувствовали на себе клеймо убийцы, поняли, что вы достигли своей цели.

— Можно попросить у вас сигарету? — спросил доктор Макклур.

Эллери молча протянул ему сигарету. Долгое время они сидели молча, как два друга, которые чувствуют такую духовную близость, что разговор становится излишним.

Наконец доктор Макклур произнес:

— Я думаю о том, что сказал бы ваш отец, если бы присутствовал при нашем разговоре.

Он улыбнулся и пожал плечами.

— Поверил бы он в эту историю? Хотел бы я знать! Потому что ведь не существует никаких доказательств! Совершенно никаких!

— Что такое доказательства? — спросил Эллери. — Это только одежда, в которую облекается уже известная нам истина. Все можно доказать, если есть желание поверить.

— Но тем не менее наш суд и кодекс судейской этики действуют на более осязаемой материальной основе.

— Это верно, — согласился Эллери.

— Что ж, будем считать, что мы провели чудесный литературный вечер, — сказал доктор, — прекратим эту болтовню и пойдем в мой клуб за выпивкой, которую я вам обещал.

Улыбаясь, он встал.

Эллери вздохнул.

— Кажется, мне придется в конце концов выложить на стол все карты.

— Что это значит?

— Извините, пожалуйста.

Эллери встал и пошел в спальню.

Доктор Макклур слегка нахмурился и раздавил в пепельнице сигарету. Эллери вернулся, держа в руках небольшой конверт.

— Полиция ничего не знает об этом письме, — предупредил Эллери. Он подал письмо доктору. Доктор повертел его своими крепкими, длинными пальцами. Это был изящный конверт с орнаментом из розово-желтых хризантем. На конверте аккуратным почерком Карен Лейт было написано только одно слово: «Джону». На обратной стороне конверта — золотая идеографическая японская печать, так хорошо знакомая доктору. Конверт был сбоку вскрыт, и доктор увидел в нем сложенный вдвое листок почтовой бумаги. Конверт был грязный, с пятнами от росы, как будто он долгое время находился на открытом воздухе.

— Я нашел это сегодня днем в водосточном желобе на крыше дома Карен Лейт, — сказал Эллери, внимательно наблюдая за доктором. — Он лежал около половинки ножниц. Он был запечатан, но я вскрыл его. И никому ничего не говорил… до настоящего момента.

— Сойка, — задумчиво проговорил доктор.

— Несомненно. Очевидно, она сделала в комнату два рейса: первый с половинкой ножниц и второй с этим конвертом. Вероятно, золотая печать очаровала воровской глаз этой птицы.

Доктор кивнул и снова повертел в руках конверт.

— Интересно, — пробормотал он, — откуда Карен взяла второй листок бумаги? Я думал, что у нее в спальне не было бумаги, раз она послала за ней Кинумэ…

— О, возможно, у нее оставался один лист бумаги и конверт, — просто ответил Эллери. — Но поскольку она собиралась написать два письма, одно вам и другое Морелю…

— Да.

Доктор положил конверт на столик и повернулся спиной к Эллери.

— К несчастью, — сказал Эллери, — не всегда происходит так, как нам хочется. Если бы не вмешательство этой птицы, все было бы по-другому. В этом конверте — если вы достанете оттуда записку — находятся последние слова Карен Лейт. Она заявляет, что собирается лишить себя жизни, и пишет почему. Она пишет, что рак — диагноз, который установлен вами, — болезнь неизлечимая и единственный выход — самоубийство.

Доктор Макклур пробормотал:

— Ах, вот как вы узнали. А я-то думал, что на долю вашего интеллекта выпала более сложная работа.

— Так вы понимаете, почему мне нужно спросить вашего совета, доктор? Конечно, очень жаль, что я обладаю таким вечно неудовлетворенным, вечно ищущим умом. Мне искренне жаль. Ваше преступление заслуживает лучшей участи, чем быть раскрытым. Я должен просить вашего совета, потому что сам не могу решить, как мне поступить. Решение в ваших руках, доктор.

— Да, — задумчиво проговорил доктор.

— Вы можете поступить трояко: уйти и продолжать хранить молчание. В этом случае вы сбрасываете решение на мои плечи. Вы можете пойти и заявить в полицию. Этим самым вы нанесете Еве последний, завершающий удар. Или можете уйти и…

— Я думаю, — спокойно сказал доктор, поворачиваясь к Эллери, — что я знаю, как мне поступить.

Доктор взял шляпу.

— Что ж, прощайте.

— Прощайте, — ответил Эллери.

Доктор Макклур протянул ему свою сильную руку. Эллери медленно ее пожал, как руку хорошего друга, с которым видишься в последний раз.

Когда доктор ушел, Эллери сел перед камином, взял конверт, некоторое время печально смотрел на него, потом чиркнул спичкой, поджег уголок конверта и бросил его в камин. Потом, скрестив руки, наблюдал, как он догорал. Он вспомнил слова, которые доктор произнес в конце разговора:

«Ах, вот как вы узнали? А я-то думал, что на долю вашего интеллекта выпала более сложная работа».

И Эллери вспомнил, как он сегодня тщательно обыскивал дом Карен в надежде найти чистый листок японской почтовой бумаги. Как долго он сидел в тишине дома, в комнате, где она умерла, стараясь как можно искуснее подделать ее почерк, чтобы написать единственное слово: «Джону». Как он вложил чистый листок бумаги в заготовленный конверт, заклеил его и приложил к золотому сургучу личную печать Карен Лейт. А потом разорвал сбоку конверт, испачкал его и имитировал на нем пятна росы.

Интеллектуальный процесс. «Да, — подумал он, — вполне интеллектуальный».

И наблюдая за тем, как плавится сургуч на догорающем конверте, он думал о том, как можно доказать случай интеллектуального убийства. Как доказать, что человек совершил убийство не своими руками, а с помощью работы одного мозга? Как наказывать в таком естественном случае, как совершение справедливого возмездия? Как поймать ветер, заарканить облако или заставить справедливость вынести смертный приговор?

Печально смотрел Эллери в камин. Он видел, как пламя облизнуло последний кусочек бумаги. И все, что осталось, — это кучка пепла и золотистый шарик.

Он подумал, что блеф — единственная защита против неощутимого, а совесть — единственный советчик и руководитель в жизни.

И он подумал, как легко ввергнуть человека в бездну отчаяния, имея в руках только ручку, чернила, бумагу и сургуч. Легко и в то же время ужасно.

Он поежился, сидя у потухшего камина. Слишком непосильна для человека задача разыгрывать из себя бога, творящего справедливое возмездие.

Content

Эллери Квин
Дверь между…

Часть первая

1

2

3

4

5

6

Часть вторая

7

8

9

10

11

Часть третья

12

13

14

15

16

Часть четвертая

17

18

19

20

21

Часть пятая

22

23

24