Моника Саболо

Кран-Монтана

© Editions Jean-Claude Lattès, 2015

© A book selected by Frédéric Beigbeder, 2020

© H. Хотинская, перевод на русский язык, 2021

© ИД «Городец», издание на русском языке, оформление, 2021

Мальчики

1

В то время в Кран-Монтане мы все были в них влюблены. Во всех трех сразу, или в каждую по отдельности, или только в одну, это наваждение появлялось то на катке, то в булочной, то у кабин фуникулера, улыбалось, такое далекое, в вязаном свитере или бобровой шубке, и разбивало вам сердце.

Мы знали наизусть их гардеробы, их духи. Их улыбки, их ямочки, их родинки – на плече, пониже локтя, – округлые контуры их ягодиц, обтянутых «Левайсами», принадлежавшими старшим братьям. Мы знали их шале, их родителей, все их аксессуары, заколки, бирюзовые сережки, коралловый браслет, полосатые носки, длинные, до самых ляжек. Мы знали дни их рождения, их адреса в Париже или Милане, коллеж в XVI округе, пансион в Лозанне.

Мы знали их, как знают сыщики подозреваемых, за которыми следят, затаившись в серых машинах, с ключом зажигания в замке. Мы собирали улики – это были доказательства их существования: ментоловые сигареты, жевательная резинка «Голливуд» со вкусом лимона, фиалковые конфеты и перстень из оникса с черепом, забытый на краю раковины и лихорадочно сунутый кем-то из нас в карман. В тот же вечер в «Спортинге» он будет переходить из рук в руки, в молчании, внимательно изученный каждым, отшлифованное вещественное доказательство женской тайны.

Они были видениями, о которых мы мечтали, вернувшись в наши буржуазные квартиры и перебирая воспоминания о каникулах, как диапозитивы, где только они да они, в брызгах света, шепчущие нежные слова на тайном языке. Они были нашей первой любовью, и всех других женщин в нашей жизни потом мы сравнивали с ними, и ни одна никогда не смогла стереть их тени. Они возвращались, реальнее, чем наши жены, наши любовницы, матери наших детей.

Компашка трех К. Крис, Карли и Клаудия. Две парижанки и итальянка. Они ходили всегда вместе, под ручку, или сидели в небрежных позах на банкетке, поджав под себя одну ногу, они были такие разные, однако составляли идеальное целое, вроде созвездия. Клаудия – белокурые волосы, бледное личико, узкие бедра, зазывная улыбка. Крис – темные кудри, матовая кожа, вызывающие губки, длинные хищные ногти. Карли – черные волосы ниже талии, маленькие груди, длинные ноги, совершенная фигурка. Они как будто всегда забавлялись и потешались над окружающим миром. Пили кока-колу через соломинку или держались за руки на катке с рассыпанными по плечам волосами, и каждый раз у нас зашкаливало сердце, вспыхивали щеки, и кто-то один непременно изображал агонию: рука на груди или воображаемый пистолет у виска.

Было ли это зимой 1965-го? Летом 66-го? По словам Роберто Алацраки, итальянца из Триполи, сделавшего пластику носа в год своего восемнадцатилетия, они впервые появились, закутанные в парео, на праздновании Нового года по-полинезийски, в «Четырехстах ударах» на берегу озера в Вермале. Серж Шубовска, парижанин, который носил галстуки, даже когда играл в боулинг, утверждал, что это было в пасхальные каникулы 1966-го в Клубе под «Харчевней Королевы», где они «танцевали так, будто им подожгли задницы», но никто ему не верил.

Все наши каникулы или почти все, и зимой, и летом, мы проводили в Кран-Монтане, в Швейцарии, вернее, в Монтане-Кран, как говорили тогда. Своим подругам наши матери расхваливали красоту гор, чистый воздух, покой, что твои турагентства, всю эту шнягу, на которую мы плевать хотели, это только напоминало нам, что родители нас никогда не поймут. Даже до появления трех девушек никогда Кран-Монтана не была для нас убежищем. Свет там был злой, небо острое, леса темные, тревожные. На лыжных трассах и под пуховыми одеялами мы чувствовали себя мучительно живыми, слишком сильно бились наши сердца. В Париже мы жили обычной жизнью, но там все было дико, и свобода страшила. Мы встречались, мальчики из хороших семей, по большей части евреи – хотя это не имело никакого значения, мы были кликой – в лыжной школе или в блинной, – а позже в ночных клубах курорта и каждый раз дышали чаще, с теснением в груди от восторга и угрозы.

На самом деле три К были всегда. Они были девчонками, бегавшими по «Гран-Плас», современному супермаркету в центре курорта, где наши родители покупали в абсурдных количествах сыр и шоколад. Они сосали «Сюгюс», швейцарские конфеты с сахарным сиропом, прячась за внушительными фигурами старших братьев. Потом они стали барышнями, скромными, вежливыми, одетыми в темные пальтишки из шерсти, похожей на картон. Как и мы, они брали уроки гольфа, лыж, плавали в бассейне, бегали по террасе «Спортинга» и, тоже как мы, таскали там оранжевые пластмассовые палочки, которыми мешают коктейли. Но мы их не видели. Мы жили в параллельном мире, уютном и мягком, как весенний снег. Это было время без памяти, время, от которого нам остались только запахи наших матерей, целующих нас на ночь, при параде, при макияже, и оставляющих смутно тревожными, сознающими свою полную бесполезность.

А потом вдруг, однажды летом – или это было зимой? – с тремя К произошла невероятная биологическая метаморфоза: у всех трех неожиданно оказались груди, разом отросли волосы, округлились ляжки под килтами, появились брелоки на шее и на запястьях.

Как они встретились? Этого никто никогда не узнает.

Любовь, которой мы к ним воспылали, была, вероятно, соразмерна нашему ошеломлению, когда они предстали перед нами, преображенные. Мир менялся, их уверенные улыбки предвещали революцию. Жизнь стала отныне страшной, сказочной, состоящей из одиночества и бессонниц, что изливались в нас, как воды подземного озера.

2

Мы не видели их, однако же они были. Это Франко Росетти, чьи родители держали бакалейную лавку в Монтане, рассказал нам об истоках, о том смутном времени, когда мы были слепы.

Едва ли на два года старше нас, но Франко Росетти уже был мужчиной. Мы выглядели мелкими, хлипкими, а он играл мускулами – они казались живыми – под линялой футболкой и носил джинсы, под которыми угадывалась завораживающая анатомия. Мы хихикали, упоминая «штучку Франко». Сами-то ходили в бархатных штанишках зимой, в бермудах летом. Мы трепетали перед ним.

Наши родители обращались к Франко как к равному себе. Они выказывали ему уважение. Наши отцы любили поболтать с Франко, тогда как нам они запрещали разговаривать за столом и закрывались в своих кабинетах, будто бы наше присутствие напоминало им о неудобной действительности. С ним они переходили на заговорщический тон, который нам был не знаком. Они заказывали вяленое мясо, шампанское, жирный сыр, и Франко выставлял все на прилавок в коробках особенно бережно.

Даниэль Видаль, чей отец любил стучать по столу молотком с надписью Il capo sono io[1], запомнил одну сцену, которую часто пересказывал нам, гневно блестя глазами. «Там была фотка Мэрилин Монро, в журнале на прилавке в магазине, и вдруг мой старик говорит Франко: “Они были ей велики, правда?” Знаете, что он имел в виду? Ее груди! Он говорил о ее сиськах!» Каждый раз, вспоминая эту сцену, Даниэль Видаль устремлял взгляд в пустоту и как-то болезненно хихикал.

И наши матери в его присутствии становились не совсем собой. Они подкрашивали губы на главной улице, ведущей к лавке, приглаживали руками волосы, говорили сладкими голосами с отцом Франко, коренастым коротышкой, чьи дряблые щеки и тусклый облик буквально завораживали нас – как такой тип ухитрился произвести на свет столь великолепное потомство? Чувствовалось, что они обращаются не к шибздику, энергично стучавшему по кнопкам кассового аппарата, нет, из-под своих напудренных век они украдкой косились в сторону. Их щебет изящных птичек был пением для этого мальчишки, немногим старше сыновей, складывавшего их покупки в бумажные пакеты. Эдуард де Монтень, за чьи шоколадки нам всегда приходилось платить, потому что никаких карманных денег ему не давали, рассказывал, что видел однажды, как его мать с бесстыдным смешком сунула двадцатифранковую банкноту в задний карман джинсов Франко. «Двадцать франков, черт бы его побрал!» – ворчал он, качая головой.

Франко Росетти, казалось, не сознавал, что он другой, что, когда мы спали, как девчонки, уютно свернувшись под пуховыми одеялами, он вставал в пять часов утра и ехал за товаром. Он водил отцовский грузовичок с тринадцати лет, и никого это не трогало, как будто он был сам по себе, и человеческие законы его не касались. В нем была какая-то непринужденная грация, изящество хищника, и мы все его любили. На самом деле нам хотелось быть Франко Росетти. Когда мы завороженно и встревоженно смотрели на круги пота на его торсе, он улыбался нам или подмигивал. Мы были ему благодарны, ведь он давал понять, что мы одной крови.

Спустя годы, когда галлюциногенные грибы частично съели его мозг, когда он носил бирюзовые браслеты и куртки с бахромой, мы продолжали смотреть на него со смесью восхищения и зависти. Он источал звериный дух и говорил с валезанским акцентом, который странным образом не портил его очарования. Несмотря на наши сшитые на заказ костюмы, наши сигареты без фильтра и пачки банкнот, что раздували карманы наших пальто, его присутствие возвращало нас к жестокой действительности: мы навсегда остались маленькими мальчиками.

Франко Росетти помнил трех К в ту пору, когда они еще не были компашкой. В сарае, где мы навещали его после уроков лыж, он делился с нами воспоминаниями об их прошлых жизнях.

Он знал Карли (которую вообще-то звали Карлоттой) и Крис (которую только ее мать звала Кристиной) всю жизнь. Он с трудом припоминал детали и даты, что раздражало нас, особенно Сержа Шубовска, ставшего в дальнейшем инженером, выпускником Национальной школы мостов и дорог, и с маниакальной тщательностью записывавшего каждое появление Крис в толстую черную тетрадь. Франко снабжал продуктами семью Крис Брейтман в «Пальме», роскошной резиденции в горах Кран-Монтаны, находящейся вплотную к лесу, апартаменты в которой, современные и идентичные, принадлежали по большей части парижанам, богатым, шикарным и еврейского происхождения. Боря Тбилиси, отец Карли, еврей из Владивостока, построил шале в Блюше, деревне подешевле, на склоне, в нескольких километрах от медицинского центра, где он лежал в 1942 году, после того как пересек границу, с обмороженными руками и ушами.

Франко перечислял заказы с научной точностью: водка, хумус и бульонные кубики «Магги» для Тбилиси, шампанское «Боллинджер» (как минимум десять бутылок в неделю!) для Брейтманов, сыр на фондю, булочки, молочный коктейль Сасоlас (он говорил, что Жиль, брат Карли, пьет его в немыслимых количествах в любое время дня). Когда речь не шла о съестном, его память, казалось, слабела, как будто мозговая активность Франко ограничивалась функциями кассового аппарата. Карли и Крис были для него всего лишь девчонками, черненькими тихонями, размытыми силуэтами, не в пример их братьям, которые носили экзотические твидовые костюмы и, здороваясь, хлопали его по плечу или пожимали руку. Но чувствовалось, что настоящими его собеседниками, теми, к кому он обращался с уверенностью и непринужденностью, свойственными ему, с тех пор как он открыл для себя мир торговли, то есть еще до того, как выучился писать, были их родители. Боря и Саломея Тбилиси, Морис и Мара Брейтманы, которые целовали его при встрече, совали монетки в пять швейцарских франков в карман его анорака и смотрели на него уважительно, как смотрят обычно на свободных людей.

Он упомянул – что вызвало в нашей компании некоторое смятение – гигиенические прокладки Vania, количество которых значительно возросло в семье Тбилиси где-то в 1962-м (или в 63-м? или в 65-м?), хотя этот товар никогда не вносился Брейтманами ни в один список – но, возможно, Морис Брейтман исключительным образом делал заказы по телефону, что могло объяснить эту аномалию. Был еще горький лак, предназначенный для Карли, который приходилось выписывать из Женевы. Та грызла ногти, чего не выносила Саломея Тбилиси, египтянка с блестящей шевелюрой. «Как мех выдры», – говорил Франко хриплым голосом, словно речь шла о специфической особенности эротического плана, что вызывало болезненные разряды в наших бермудах.

«Можно подумать, что ребенка не кормят, надо ей есть свои пальцы», – раздраженно повторяла Саломея Тбилиси. Поразительно было представлять, что у Карли может быть вредная привычка. Перед глазами стояли ее наманикюренные ноготки изысканно розового цвета, непроницаемая улыбка и глаза, никогда не моргавшие, как будто сердце ее делало всего один удар за геологическую эпоху.

Возможно ли, чтобы у нее была нервная система? Внутренние терзания?

Патрик Сенсер, самый крепкий и полнокровный из нас, который регулярно дрался в Клубе с итальянцами, параллельно улыбаясь или предлагая выпить своей подружке, признался нам много лет спустя, в тот вечер, когда был оформлен его развод, что он тайком выписал из Женевы, помимо эротических журналов, на что уходили все его сбережения, тот самый горький лак. Франко вручил его Патрику в пакетике из крафтовой бумаги – скрытность была его кодексом чести, – добавив коробочку конфет. Вернувшись домой, Патрик Сенсер, который в одиннадцать лет весил шестьдесят кило и играл на второй линии центровым в регби-клубе в Нейи, ласкал этот крошечный флакончик своими ручищами. Он осторожно отвинтил крышечку и, вдыхая запахи аптеки – или морга, – ощутил головокружение от проникновения в тайный мир.

В тот вечер в Париже, заказав двухлитровые бутылки шампанского и неуклюже сунув пятисотфранковые банкноты официанткам с пустыми глазами, он поведал нам – и его сшитая на заказ рубашка взмокла от пота, – что все эти годы не мог прогнать те воспоминания. «Этот привкус металла или болезни – от него не избавиться. Это здесь! Это здесь! – повторял он, стуча ладонью по лбу. – Я ничего не помню: ни встречу с женой, ни нашу свадьбу, каникулы, уикэнды, ничего не осталось. Но этот запах! Это как чертов призрак».

3

Франко Росетти не было дела до Крис и Карли. Если точнее, они внушали ему ту нежность с примесью равнодушия, какую испытывают к младшим сестренкам, они ведь так привычны, что становятся ничего не значащими, по крайней мере, лишенными тайны. Позже, когда они стали ослепительными красавицами и вешались ему на шею, невинно прижимаясь кончиками грудей к его торсу, он улыбался им великодушно, но это мы, оцепеневшие наблюдатели происходящего, ощущали мягкость тонкой шерсти на своей коже – и приходилось закрывать глаза, когда огненный океан изливался в наши легкие.

Но была еще Клаудия. Да, Франко взирал на жизнь с безмятежным прагматизмом, пребывал всегда в хорошем настроении и смотрел на нас непонимающе, когда мы пытали его, как шальные полицейские, о Крис и Карли, но и у него была тайная слабость, холодный шип в сердце: Клаудия. Вероятно, он сам этого не понимал, но его тело посылало сигналы бедствия в ее присутствии, он весь дрожал или съеживался, как будто в него попали снежком.

Франко помнил темно-зеленый «мазерати», припарковавшийся с осторожным урчанием в декабре 62-го прямо напротив лавки. День был серенький, и на грязном снегу автомобиль выглядел неуместно, как павлин в болоте. Альберта и Паоло Маджоре изящно выбрались из салона. На мужчине был светлый костюм, на женщине – туфли на каблуках и изумруды, плохо подходившие к высоте. За ними вышел подросток, красавец, высокого роста, с темными блестящими волосами, зачесанными набок. Его сестра, помладше, оказалась неожиданно тусклой, как тень на фотографии. Она была подстрижена «под горшок», одета в пальто с воротничком «Клодин» и кривила рот – то ли живот у нее болел, то ли собиралась заплакать. Это была Клаудия. Он помнил, как на него вдруг словно накатило горе, когда он заметил темные круги, залегшие на бледной коже, и ее погасшие глаза под светлой, почти белой челкой. Альберта Маджоре тоже была блондинкой, но с волосами цвета меда, причесанными как у кинозвезды: идеальные локоны, аккуратная линия, работа профессионала. Ее чувственный рот – такой же, как у сына, – выкрашенный хищно-красной помадой, создавал впечатление, что жизнь она ведет не самую пристойную, к примеру, позирует для сексуальных фотографий или работает в казино.

Наши матери испытывали двойственные чувства к Альберте Маджоре. Встречая ее в центре или на торговой улице Монтаны, всю из себя скульптурную в своих альпаковых пальто, пошитых в Милане, они здоровались с ней приторно-любезно. Останавливались поговорить с ней – чего никогда не делали ни для одной женщины, если она не была из их парижских подруг, этих женщин, казавшихся их смутным отражением – шиньон, средний каблук, напудренная бледность. Они делали ей комплименты – чудесно выглядите, прекрасная прическа, – а их глаза запечатлевали малейшие детали, как чувствительная фотопленка, которая фиксировала действительность, сохраняя ее в альбом, находящийся в их мозгу. Ее загар, ее сверкающие изумруды под цвет глаз – «змеиная зелень», сказала мать Эдуарда де Монтеня, – шляпки, кожаные перчатки, пухлые губы, разительный контраст между строгой элегантностью ее одежды и откровенной чувственностью анатомии.

Об Альберте Маджоре ходила информация поразительная и противоречивая. Мы слышали, как наши матери – отцы никогда – говорили о ней по телефону или за чашкой шоколада в гостиной, изящно закинув ногу на ногу под головами серн на стенах, выглядевших живыми окаменелостями. Женщины курили и шептались, вытягивая шеи.

Она работала во время войны переводчицей у немцев в Колорно на севере Италии, в замке, реквизированном вермахтом. Она входила в антифашистскую патриотическую группировку и участвовала в Милане в партизанских операциях с карабином в руках. Кто-то слышал, как она говорила по-немецки с господином Баумгартнером в Сьерре. Она была танцовщицей в кабаре в Мар-дель-Плата, когда эмигрировала в 1945 году в Буэнос-Айрес. Она продавала бриллианты, которые гранил ее муж, – их происхождения никто не знал. Ферму ее родителей сожгли партизаны после войны. Она была любовницей Муссолини. Снималась в кино в Голливуде. Работала на американские спецслужбы.

Было ошеломительно подслушать невзначай эти разговоры, звенящие от возбуждения голоса наших матерей, этих утонченных дам, обычно совершенно безэмоциональных. Но главное – речь шла об эпохе, о которой никто никогда не вспоминал, как будто она была покрыта толстым слоем снега.

Мы знали, что Домино Зонтаг, белокурая красавица с тонкими, как у птицы, ногами, которая ошивалась в Клубе, была удочерена, потому что ее родители погибли в лагере. Знали, что Соломон Вебер носил на груди у сердца револьвер днем и ночью. Мы знали, что наши родители пережили многое. Были дяди, тети, бабушки и дедушки, друзья семьи, о которых нам ничего не было известно. О них никто никогда не говорил. Были фотографии в наших книжных шкафах или в родительских бумажниках: улыбающиеся молодые люди, женщины с завитыми волосами, новобрачные, мы ничего о них не знали, сами того не замечая, – они просто были – в красивых рамочках, привычные, декоративные, как фарфоровый сервиз или коллекция резных деревянных уточек. Иногда мы чувствовали в глазах наших родителей поволоку, будто скрытую картинку сквозь фильтр экрана грезы. Но ни один из нас никогда не смел об этом заговорить. Впрочем, мы и думать об этом не думали. Мы знали, что большинство из нас евреи, но это ничего не значило, так, смутная фольклорная реальность. Мы не ели кошерного, не ходили в синагогу и смотрели на участь Ариэля Каттана, который соблюдал шаббат и не имел права кататься на лыжах в субботу, скорбно, как будто речь шла о незаслуженном наказании.

Франко не любил Альберту, ее груди, похожие на резиновые мячи, ее снобские замашки и «жестокие» глаза – никто из нас никогда не видел в ее глазах ни малейшей жестокости, но, сказать по правде, ей в глаза мы смотрели редко. Он, такой добрый, такой отзывчивый, знавший слабости женщин: мадам Ламбер, к примеру, принимала его в рубашке, расстегнутой до пупа; от Джеки Баррас разило джином до полудня; мадемуазель Хаас, восьмидесятилетнюю старушку с длинной шеей, он застукал с рукой в штанах ее помощника по хозяйству. Всеми этими воспоминаниями он делился с нами много лет спустя с печальной нежностью в голосе, но, может быть, был просто пьян, каким бывал почти постоянно, что странным образом придавало ему какую-то меланхолическую мудрость.

Франко смотрел на Клаудию, и сердце его билось, как птичка в кулаке. Что это было – ее неровно подстриженные волосы, лицо, усыпанное бледными, почти серыми веснушками, шерстяные перчатки, которые она нервно теребила? Она была тогда, говорят, крайне робкой, что нам казалось почти невозможным: мы знали ее итальянкой, носившей самые коротенькие шорты, какие мы когда-либо видели (Анна Сенсер утверждала, что та сама укоротила их маникюрными ножницами).

В то время они оба были как бы аномалией каждый в своей семье. Франко с его каштановыми кудрями, состоящим из одних изгибов телом и природной непринужденностью, казалось, был создан, чтобы вести праздную жизнь где-нибудь в Бразилии или в Калифорнии, с блестящей от крема для загара кожей у фигурного бассейна. Клаудия же походила на привидение со своей прозрачной кожей, под которой было видно, как бьется ее сердце; в девственно белых платьях и пальто, словно она постоянно готовилась к первому причастию. Она словно была физическим воплощением грехов семьи, слишком сверкающей мишурой, чтобы быть честной. «Она страдала, это было видно, – объяснял нам Франко с блестящими от волнения – или от ярости – глазами, – а они-то, они не делали ничего. Совсем ничего. Мне хотелось их убить. Я мог бы их убить».

Когда мы возвращались в тот вечер домой, скрип наших упругих шагов по снегу, покрытые инеем ели и холод, от которого цепенели пальцы, вдруг показались угрожающими, как будто мы ступили на ласковую, предательскую территорию, где зима окутывает вас и леденит сердце.

4

Мы не любили итальянцев. Они были заносчивы, носили рубашки из египетского хлопка и всюду ходили толпой. Они были невыносимо элегантные, утонченные, как будто случайно. Казалось, они плюют на все – всклокоченные волосы, измятые брюки, – но ничто не могло поколебать их облика. Они носили плетеные браслеты из слоновой кожи, что казалось нам смешным, и тратились, не считая, как будто деньги не имели значения. «Они так вульгарны», – повторял Макс Молланже, презрительно шмыгая носом, но было очевидно, что Макс Молланже, похожий на состарившегося мальчика в своих жаккардовых свитерах и роговых очках, только и мечтает носить кожаный браслет и мятую рубашку. В «Четырехстах ударах», где миланцы были завсегдатаями, он постоянно вертел головой, следя за каждым их движением, наблюдал, как они танцуют, небрежно, нелепо, как курят без меры – они держали свои сигареты в плоских портсигарах, точно девушки, – и выглядел таким растерянным, таким возмущенным, что нам было больно на него смотреть. Мы его никогда особо не жаловали. Но нездоровая тяга этого человека к итальянцам окончательно убедила нас, что он ничтожество.

На самом деле Макс Молланже выражал, только раскованно – непристойно, невыносимо, – то, что чувствовали мы все в глубине души: жестокую зависть, накладывающуюся на дурноту от нашей слабости. В Париже, на вечеринках, в спортивных клубах, в кафе это нам завидовали, на нас смотрели, нас даже порой боялись. Мы ходили по коридорам наших дорогих школ, посмеиваясь, и выбирали себе собеседников, давно пресытившись любым выбором. Учителя, обращаясь к нам, не злоупотребляли своим положением. Прислуга, которая жила в комнатушках над нашими квартирами в триста квадратных метров, называла нас «месье». Нам прислуживали за столом. Мы знали, что обладаем определенной властью, и, даже если ночью, в постели, нам хотелось плакать – мы сами не понимали почему – или бить кулаком в стены, а ярость, смешанная с ощущением падения, жгла желудок, мы все равно были в безопасности. Но с итальянцами мы ступали на зыбкую почву. В их мире нас не существовало. Они даже не делали усилий, чтобы говорить по-французски. Они вообще не делали усилий. Жизнь скользила по их коже, как прохладная вода ручья. Когда мы узнали, что Луиджи Лоренци, высокий блондин, которого часто видели в Клубе, в дымчатых очках и с дерзкой улыбкой, как магнит притягивавшей наших сестер, выбросился из окна ноябрьским вечером, с восьмого этажа их семейного миланского дома, мы были ошеломлены. Говорили, что он принял столько наркотиков, что просто нырнул, опьяненный осенним теплом, сказав что-то о том, как прекрасна ночь. В это трудно было поверить: на Рождество итальянцы были тут как тут, такие же яркие и беззаботные, как всегда, и, если не считать отсутствия Луиджи Лоренци, не было никакого отличия от предыдущих лет. Девушки пытались что-то выведать, робко приближаясь к столику, за которым обычно сидели миланцы, но даже не могли закончить фраз, цепенея от наглых взглядов, вдруг обращенных к ним, от небрежных «Ciao ragazze»[2], тотчас превращавших их в зардевшихся статисток. Виктория Абар де Мужен, знаменитая тем, что переспала с Эдди Константином, попыталась заговорить у мужского туалета с сумрачным брюнетом из Бергамо, но тот сделал знак, что не слышит, похлопав себя по уху, и скрылся в дымной ночи. Позже она утверждала, что он поцеловал ее однажды вечером на улице у кинотеатра и потом преследовал, названивая каждый день, но в ее присутствии он казался равнодушным: не встречался с ней взглядом или же рассеянно, будто бы рефлекторно, посматривал на ее попку.

Франко Росетти итальянцы считали своим. Они были явно рады его видеть, когда он входил в Клуб в своей старой футболке и джинсах в обтяжку, с запавшими от усталости глазами. Заметив их, он здоровался типичным своим подмигиванием – в точности как с нами, – а они вставали при его появлении, как перед гостем, требующим особого уважения. Они хлопали его по спине, шутили по-итальянски, а Франко смеялся от души, не выказывая ни малейшей нервозности или гордыни. Однажды мы растерялись, поняв, что Франко говорит по-итальянски, не раскатывая «р», как самые большие снобы из миланцев. Даже Роберто Алацраки, единственный итальяшка, которого мы допустили в свою компанию, наверно, потому что он жил в Триполи и страдал лишним весом, этого не умел. Но Франко никогда не садился за их столик. Он садился с нами, и мы испытывали облегчение и ярость одновременно.

Франко поддерживал что-то вроде тайной дружбы с Джованни Маджоре, братом Клаудии. Он об этом не говорил, но и не скрывал намеренно, просто это не казалось ему важнее всего остального. Нам сообщил об этой таинственной связи Даниэль Видаль, он обнаружил ее, читая дневник своей сестры Анук, спрятанный в ящике с колготками. Он тогда объяснил нам, что завел привычку его читать, чтобы попытаться «понять, что у девчонок в голове». «Я не знаю, это моя сестрица двинутая или с приветом, или, может, они все такие, честно, жуть берет». Анук, по его словам, писала стихи, в которых шла речь как о китах и белочках, так и об «асфиксии души» и «любви, высасывающей кровь». Еще она практиковала автоинтервью («Какой твой любимый цвет, Анук? Как ты определила бы свой стиль? По-твоему, мальчики находит тебя красивой?» – на последний вопрос она ответила красной ручкой и большими буквами: «Мой нос – мой крест»). Но больше всего поразили Даниэля целые страницы, посвященные Джованни (иногда даже просто его имя, написанное бесконечное число раз, как заклинание вуду), и подробное описание всех их встреч (как правило, мимолетных: «Он улыбнулся мне у фуникулера, даже Анна это заметила»).

Между страницами была заложена профессиональная фотография («Фотограф Баррас» – напечатано вдоль белой рамки), черно-белый снимок, сделанный на вершине горы, Джованни и Франко (Франко катался на лыжах? Но как? Когда?) обнимают друг друга за плечи, Джованни победоносно поднял вверх лыжную палку, у Франко свитер завязан на талии. Они улыбались, и их темные силуэты, невероятно сексуальные, четко вырисовывались на фоне Маттерхорна, а снег, отражавший свет и залепивший их лыжные ботинки и штанины, почти фосфоресцировал. Казалось, им принадлежит весь мир. Даниэль Видаль ощутил боль в груди, как будто его ударили. Он тогда, сказал он нам, швырнул свои часы о стену, а это кое-что значило, его «Ролекс» был в ту пору самой большой его любовью, он, кстати, носил его всю жизнь, как печальную реликвию того времени, когда ему еще хотелось верить в притягательную силу аксессуаров.

Франко рассмеялся, когда Даниэль потребовал у него отчета однажды вечером в Клубе, нейтральным, как ему самому казалось, голосом, но нам стало не по себе. Даниэля Видаля иной раз заносило. Он любил бросать петарды под ноги парочкам, танцевавшим медляк в «Спортинге» в 5 часов, что выводило нас из себя. Мы прощали Даниэлю эти заносы, они позволяли нам разбить что-то в себе – нашу стыдливость, послушание, трусость? Пьяный, с побагровевшей шеей и блестящими от пота волосами, Даниэль нагнулся к Франко и выпалил с какой-то горечью: «Ты теперь катаешься на лыжах?»

Ни один из нас в тот вечер, а было нас как минимум шестеро или даже семеро за этим столом, прислушивающихся к разговору, который норовил выйти из колеи, не произнес ни словечка. Даниэль Видаль держался очень прямо, глаза блестели, и внезапно он стал похож на наших отцов. Патрик Сенсер осушил стакан виски, а Серж Шубовска встал из-за стола, поправляя галстук-бабочку, и ушел, забыв в гардеробе свой дафлкот.

Франко улыбался деликатно, даже не насмешливо, как будто не понимал. Много лет спустя Даниэль Видаль пересказал нам эту сцену не один раз – он забыл, что мы были там. Он рассказывал, что Франко встал, обнял его одной рукой за талию и прошептал в самое ухо: «Я тебя люблю, Даниэль».

Вот так Джованни Маджоре вошел в нашу жизнь до своей сестры Клаудии, о существовании которой мы тогда не знали, – как можно представить сегодня такой изврат? Кем мы были тогда, если не жалкими слепыми животными?

Франко заявил, что видится с Джованни Маджоре время от времени, мол, «за ним надо присматривать», и это было все, и никто не задавал вопросов, даже Серж Шубовска. Франко закурил сигарету, и мы устыдились, проникшись элегантностью человека, который имеет секреты и умеет их хранить. Так было и с девочками, которые за ним бегали (а их было много, они совали смятые записки в карман его анорака, приходили в лавку, выкладывали на прилавок свои груди, наклонившись вперед и накручивая на пальцы волосы). Но он никогда не хвастался. Зимой 67-го Надин Шомьен, самая шикарная и классная девочка в лицее Жансон-де-Сайи, приехала на каникулы в Кран-Монтану, вызвав осязаемое смятение в рядах парижан, настоящий ажиотаж. Она клеилась к Франко, он рассказал нам об этом много лет спустя, да и то просто обмолвился в разговоре, как будто это не имело никакого значения. Она сделала нечто безумное, дерзкое, невероятное – пригласила его пойти с ней в кино на «Ночь игуаны» (или «Мою прекрасную леди», говорил кто-то из наших сестер, но как бы то ни было, он отказался – тут все свидетели сходились, – извинившись, слишком много работы, высокий сезон).

В ту зиму мы стали наблюдать за Джованни Маджоре (за ним надо присматривать, эта загадочная фраза продолжала звучать, мы не могли от нее отделаться). Пусть даже никто из нас никогда не заговаривал с ним, он стал отныне частью нашей жизни, по крайней мере, воображаемой. Когда он входил в «Спортинг» или в блинную, нас пробирал озноб, и мы понимающе переглядывались, подобравшись, словно хотели скрыть наше присутствие, но Джованни Маджоре не обращал на нас никакого внимания. Такова была жестокая реальность: он даже не то чтобы игнорировал нас или презирал. Он попросту нас не видел.

Он был невероятно красив с его зачесанными набок волосами, миндалевидными глазами, зелеными, как у матери, и пухлым ртом. От него шибало смесью хорошего воспитания и сексуальной развязности. Он часто был окружен девушками, хорошо одетыми миланками, этакими паиньками в кроличьих курточках, они, как поклонницы за звездой, семенили за ним, стараясь попадать в ритм его широких свободных шагов, и смеялись его шуткам, блестя глазами от удовольствия. С виду он радовался жизни почти по-ребячески и, даже когда бывал один в баре «Спортинг», где заказывал мартини с водкой («Как Джеймс Бонд», – заметил Серж Шубовска с долей уважения), казалось, веселился. Даже Андреас, бармен из Цюриха, который никогда ни с кем не разговаривал, жонглируя с сосредоточенным лицом своими шейкерами – «мрак», говорил Роберто Алацраки, – не мог удержаться от улыбки и приостанавливался, когда Джованни подбрасывал вверх оливки изящным, точным движением, чтобы поймать их ртом.

Но мы очень скоро забыли фразу Франко. Да и произносил ли он ее? Нас тоже иной раз заносило не туда, головы были так забиты. Уроки лыж, партии в боулинг, наши матери принимали родню, наши отцы участвовали в турнирах по керлингу (некоторые носили вязаные береты, что поражало нас до глубины души), а эта теплая зима, ослепительное солнце над Альпами, прозрачное озеро, отражавшее свет, как на романтической открытке, окончательно погружали нас в обманчивый зыбкий туман, будто чистота неба отражала покой нашей жизни.

5

В год, когда Маджоре не приехали в Кран (ни на Рождество, ни на Пасху, ни следующим летом), по курорту пошли сплетни, передаваемые в основном нашими матерями. Голубые ставни их маленького шале в Монтане, на поляне, усеянной маргаритками, оставались закрытыми. За лето кусты обрели угрожающий вид, цепляясь когтями за фасад, там и сям взъерошенными гейзерами пробивались сорняки. Кристиан Гранж, чья семья снимала трехкомнатную квартиру в доме прямо над шале, утверждал, что слышал подозрительный шум несколько ночей подряд, как будто «кто-то заперт внутри и скребет дверь ногтями». Но Кристиан Гранж был ненадежным собеседником, лицо его дергалось от тика, а руки были покрыты пятнами экземы, с трещинами между пальцами. Мы подозревали, что он принимает тайком таблетки своей матери, скромной женщины, чей муж умер от разрыва аневризмы. Иногда его мать принималась тараторить без умолку, внезапно обращаясь к нашим отцам, тонким голосом, близко, слишком близко к их губам, – наши матери уже не утруждали себя ответами на ее приглашения.

Говорили, что Альберта Маджоре больна, что у нее туберкулез или даже стыдная болезнь, и наши матери качали головами, поджав губы и нехорошо поблескивая глазами, но иногда оказывалось, что это сын Альберты болен гепатитом, и они печалились («Такой красивый мальчик, такой живой!»). Было странно слышать такие разговоры о здоровье и о телесных недугах, которым наши матери уж точно были не подвержены, красивые цветы в фарфоровых вазах, они никогда не простужались, не потели и были сделаны, казалось, из совершенно гигиенического мрамора. Им случалось иной раз прилечь после обеда, согнув ноги под юбкой, аккуратно поставив лодочки на ковер в изножье кровати, идеально симметрично. Они часто уставали, какая-то нервозность исходила от их силуэтов статуй. И хотя у нас почти у всех были домработницы, гувернантки, кухарки (живые существа, и мы любили их за это, хоть никому и в голову не приходило им это сказать), наши матери ходили за ними по пятам, проверяя отмытость стекол, перекладывая диванную подушку, осматривая свой интерьер так, будто он отражал чистоту их душ.

Мы же, со своей стороны, чувствовали себя одетыми животными под нашими высокими воротниками из полиэстера, особенно когда поднималась эта боль внизу живота, кипела кровь во вздувшихся лыжных штанах, и надо было облегчаться, морщась, в ванных комнатах, где красовались вышитые полотенца. Нам приходилось жить с этой дикостью, с этим стыдом, о котором мы никогда не говорили, даже между собой. Странное дело, именно в Кран-Монтане боль была особенно острой, как будто ветер и снег, наэлектризованный, искрящийся, зимой, трава, насколько хватает глаз, запах мокрой природы, ледяные ручьи летом будили спящего в нас зверя, который рос, рос, топорщил густую шерсть, ласковый, опасный.

Мы так и не узнали, был ли Франко Росетти огорчен отсутствием Маджоре и даже заметил ли он его вообще. Но он рассказал нам, как они вернулись в следующем году – в 1967-м или, может быть, в 1968-м, – в подсобке, голосом, показавшимся нам более хриплым, чем обычно (Патрик Сенсер говорил, что и руки у него дрожали, «как будто он замерз»).

В рождественские каникулы на главной улице, когда он осторожно шел по заснеженному тротуару, неся две тяжелых сумки с продуктами, Франко нос к носу столкнулся с Джованни Маджоре, который держал под руку девушку с длинными светлыми волосами, светлыми до невероятности. Он помнил, что они смеялись и оба были в меховых шубах – он в темно-коричневой, она в светло-серой, – отчего выглядели эксцентричной парочкой, ни дать ни взять кинозвезды, подновившие свой гардероб к северным широтам, например, для рекламного турне по Аляске. Джованни обнял Франко со своей очаровательной непринужденностью, будто и не прошло время, будто не видели лисиц в колючих зарослях перед их шале.

Франко не удавалось сосредоточить свое внимание, слова не доходили до него. Была девушка, ее длинные светлые волосы, скрепленные большой заколкой и рассыпавшиеся из-под нее, точно световая завеса. Ему показалось, что земля уходит из-под ног, будто он пытается удержать равновесие на замерзшем пруду, лед на котором грозит вот-вот треснуть.

«Ты помнишь мою сестру Клаудию?» – спросил Джованни, а она между тем встряхивала волосами – эти волосы! Я никогда в жизни такого не видел! Они будто светятся изнутри! Франко кривил рот, словно заново переживая эту сцену, которая запечатлелась в нем, как фильм с кинопроектора на натянутой простыне. Серж Шубовска тоже мучительно морщился, наверно, потому что он был ближе всех с Франко, и от чувствительности ему становилось не по себе.

Клаудия рассмеялась, поняв, что Франко не узнал ее, и, возможно, почувствовав его смятение. («Она смеялась, боже мой, ей смешно», – говорил он с подчеркнутым швейцарским акцентом.) Она посмотрела на него снизу вверх, воспитанная, кокетливая, и, кроме серых теней под ее подведенными черным глазами, ничто, абсолютно ничто не напоминало о грустном ребенке из его воспоминаний. Это было как в плохом фильме, где заменили главную актрису, маленький призрак канул в нети, гонимый ветром, рассыпался на хлопья, а вместо него явилась эта ошеломительная красавица, наверняка с червоточинкой.

У Франко был потрясенный вид, что выбивало из колеи, его футболка казалась мокрой от пота, как будто тело вдруг стало испускать мощнейшее магнитное поле, а глаза смотрели куда-то поверх нас. Наверно, Патрик Сенсер похлопал Франко по спине, а Даниэль Видаль закурил сигарету, держа ее большим и указательным пальцами, он вроде думал, что так выглядит опасным. Наверно, Серж Шубовска разгладил свою рубашку или распустил галстук, словно ему не хватало воздуха, а Роберто Алацраки шмыгнул носом, новый его нос казался слишком узким, чтобы подавать в легкие достаточно кислорода. Мы были пришиблены и злились. В этом прохладном помещении, таком уютном со всей этой едой, при виде которой казалось, что можно пережить любой катаклизм, мы чувствовали себя преданными.

Что с ней произошло? Что она делала все это время, когда исчезла, время, которого мы не заметили, ведь наши жизни сочились по капле, как вода из подтекающего крана?

Судя по всему, она жила. С ней произошло нечто, нечто невыносимое, что повлекло ошеломительное ускорение ее роста, – ее ноги, груди, бедра, волосы! Казалось, будто мы уснули, нас окутало пагубное оцепенение. И за это время природа взяла свое и выдала миру женственность, мощную, влажную, от лучей которой запотевало все вокруг, как в аквариуме.

И вот так открылась эра трех К.

6

После встречи Франко Росетти с новой Клаудией и ее невероятными волосами, поблескивающими, как неон в ночи, три К стали появляться где угодно и в любое время. На лыжных трассах, на улице, на катке. В блинной, в булочной, в боулинге. В бассейне, в «Спортинге», в Клубе, в «Четырехстах ударах». Всегда втроем, одетые примерно одинаково, как будто их наряды синхронизировались с происходящим, и все это казалось спланированным, неукоснительно и в то же время естественно, что окончательно кружило нам головы.

Они были потрясающие все три. Клаудия с ее светлыми волосами и меланхоличными глазами, всегда подведенными черным, в мини-шортиках. Крис, темноволосая, кудрявая, с прелестным лицом, со вздернутым носиком и взрывами смеха, восторженного, вызывающего, как будто вся жизнь – шутка. Карли с ее флегматичностью, с длинными черными волосами – таких длинных мы никогда не видели, – которые колыхались на ее бедрах, как шелковый занавес, с птичьей грудкой и в мальчиковых брючках.

Они появлялись, и небо становилось стальным, воздух – жгучим, снег отражал слепящий свет. Все было донельзя четким: линия горизонта; заснеженные вершины; светящиеся луга. Стихии поглощали нас и оживали, как рыбы в озерных глубинах.

Мы сидели на подъемнике, и вдруг девушки проносились внизу, маленькие серые и черные фигурки. Лыжами они владели неважно, скатывались по трассам, смеясь, плугом, взметая снег, размахивая палками, и неловкость ничуть не убавляла их шика. Одна непременно носила шапку из шелковистого меха – мы мечтали его погладить, он казался мягким, как живот котенка, – или красные перчатки, или полосатый шарф всех цветов радуги. Они одинаково причесывались: косы, конские хвосты, как сестры или одноклассницы, а то распускали волосы, которые бились по плечам в ритме поворотов – чтобы помучить нас?

Весной мы проходили мимо поля для гольфа, и они были там. Крис запускала мячи куда попало, подпрыгивая, Клаудия и Карли, в клетчатых брючках и теннисках ярких расцветок, шли следом, волоча тележку. Карли глядела мечтательно, с ее посадкой головы и волосами восточной принцессы, а Клаудия курила сигареты у лунки, широкими чувственными жестами. Они и не играли толком, то и дело останавливаясь, как будто им не терпелось рассказать друг другу умопомрачительные вещи, и нам было видно издалека, как мельтешат их руки.

Лето было, наверно, самым мучительным сезоном. Мы встречали девушек в шортах и горных ботинках, с рюкзаками, а Карли с гитарой наперевес, с красными, как яблочки, щеками, на походных тропах. Мы терпеть не могли пикников на высоте – особенно Серж Шубовска, который отказывался вылезать из своих кожаных ботинок на шнурках, – но приходилось рано или поздно следовать за нашими отцами в горы, за отцами, одетыми просто неприлично, в бермудах, в длинных носках, закрывавших безволосые икры. Они походили на отряд старых мальчиков, хоть и пили джин и заканчивали день, как правило, пьяными, обмениваясь сомнительными шутками. Надо было смеяться их шуткам, как будто речь шла о ритуале инициации, призванном сделать из нас мужчин, а у нас на уме была лишь возможность встретить трех К, мы думали об их упругой коже и о своей, до смешного бледной. Пока наши матери отдыхали на горных террасах, лежа в шезлонгах и пряча глаза за огромными солнечными очками, как на палубе лайнера, мы тащились за отцами, пришибленные, тревожно поглядывая вдаль.

Мы видели их, разумеется, в бассейне: и Клаудию, чья молочная кожа розовела, открывая созвездие веснушек, и Карли – всегда в одном и том же купальнике с африканскими мотивами, – чьи руки и ляжки были покрыты волнующим пушком, а Крис – черный цельный купальник с завязками на шее – выстреливала из воды, подтягиваясь на руках. Крис с прилизанными волосами и алыми губками. Наши сестры уверяли, что три К выписывают водостойкую помаду из Калифорнии, – эта информация сообщалась нам со смесью презрения и зависти.

Они садились на влажную траву, расстелив индийские ткани – даже ткани у них были невероятные, никто из нас никогда таких не видел, – пили фанту из бутылки через соломинку, и их тела ослепительно ярко вырисовывались в летней синеве. Карли играла на гитаре, прижав ее к голому телу, – эта гитара, такая широкая на ее торсе, едва прикрытом двумя крошечными треугольниками ткани, казалась нам непристойной, – Крис прохаживалась по газону, выгнув спину, очень медленно, гладила траву пальцами ног, будто вдруг увидев божью коровку или клевер с четырьмя листочками, а Клаудия, разлегшись в шезлонге, играла брелоками на своей длинной золотой цепочке – глаз, череп, медальон с надписью ti amo[3], – они искрились на солнце и отбрасывали блики, и приходилось жмуриться или отводить глаза и думать о другом, чтобы сохранить достоинство в наших плавках и вынести ожог сетчатки.

Само собой, иногда мы пересекались. Самые смелые из нас – как Патрик Сенсер в своих узеньких плавках, облегающих на диво маленькое хозяйство, но, может быть, это потому, что он без конца дрался, или Даниэль Видаль, которому надо было «поддерживать репутацию» – подходили к квадрату индийской ткани, этому райскому острову, плывшему в растительном море, и, стоя, уперев руки в бока, обращались к трем К, чтобы одолжить у них зажигалку или просто спросить, «все ли хорошо?». Мы наблюдали за сценой издалека, закуривая сигарету как ни в чем не бывало, прячась за рейбэновскими очками, не дышали, стискивали зубы, хрустели пальцами, машинально выдергивали траву под рукой – надо было что-то делать, чтобы вынести медлительность мгновения, этот подход, которому, казалось, не будет конца, когда один из нас готовился перейти на другую сторону, прорвать завесу, отделяющую нас от реальности – или, может быть, от грезы? – во всяком случае, покинуть одно измерение, чтобы попасть в другое.

Они шли – Даниэль проводя рукой по волосам, чтобы отбросить их назад, Патрик, сжав кулаки, как перед боем, – и все три поднимали глаза, вытягивали шеи, жуя соломинку, хлопая ресницами, приставив руку козырьком к глазам от солнца, прелестные, улыбающиеся, полуголые.

Но никогда ничего не происходило. Ровным счетом ничего.

Когда они, подмигивая нам, уверенным шагом возвращались к нашей группе, время на миг зависало, подобно апострофу над затаившей дыхание строкой. Внезапно под этим огромным небом, напоминавшем о жажде или о бездне, мы могли поверить, что наши жизни наконец начнутся. А потом парни садились по-турецки, поднимали на лоб солнечные очки и увязали в путаном отчете, из которого не проистекало никакой значимой информации и еще меньше обещания – казалось, их мозги пришибла августовская жара, они были словно пьяные, потерянные, или злые чары помутили их рассудок. Макс Молланже говорил, что им все пофиг, и трепетал от недоброй радости в своей футболке, которую не снимал, даже когда купался, защищая свою чувствительную кожу, и топтал свои шлепанцы «Гуччи», которые были ему малы, – подарок на пятнадцатилетие, он ими ужасно гордился и выглядел в них женоподобным тренером по плаванию.

В те дни, в бассейне, Крис брала с собой транзистор, Клаудия прибавляла звук, когда передавали итальянские песни, и нам это казалось посланием, тайным зовом, витавшим в воздухе, в то время как их глаза, скрытые за темными очками, возможно, смотрели на нас. Спустя годы, однажды вечером в «Харчевне Королевы» Роберто Алацраки вдруг встал, бросив салфетку на стол, и запел странным тонким голосом, со стаканом арманьяка в руке, Non ho l’età, шлягер той поры в исполнении Джильолы Чинкветти, брюнетки с конским хвостиком, которая выиграла «Евровидение-64» и немного походила на Карли. Девушки выбирали эту песню в музыкальном автомате в «Спортинге» по несколько раз подряд, они качали головами в такт, сидя на банкетке плечом к плечу, и шептали слова.

Non ho l’età, non ho l’età per amarti,

Non ho l’età per uscire sola con te,

se tu vorrai,

Se tu vorrai, aspettarmi.

Quel giorno avrai, tutto il mio amore per te,

Lascia chi о viva un amore romantic,

Nell’attesa che venga quell giorno, ma ora no.[4]

Им не было все пофиг. Они образовали единое целое, гибкое и полное, в которое тщетно было надеяться проникнуть, словно эластичный пузырь. Когда мы встречали их вечером в «Четырехстах ударах» или в Клубе, они снова преображались, щеголяя в необычайных нарядах: Крис в платье с пайетками, Клаудия с глазами чернее обычного, точно белокурая Клеопатра, а Карли в мужской рубашке, волосы убраны в замысловатый шиньон, обвивавшийся вокруг головы, как мурена. Они держались своей компанией, а если иногда кто-то из нас подходил к барной стойке, за которой они сидели, и предлагал их угостить, они улыбались, тараща глаза, и мы, сами не зная, что делаем, заказывали кампари с апельсиновым соком, жестом подзывая бармена – Андреас флегматично смотрел на нас, и его презрение было прямо-таки осязаемым, как подрагивание его верхней губы, – но когда мы поворачивались, их уже не было, они или рассекали толпу, держась за руки, или танцевали на танцполе.

Но иногда бывали знаки. Однажды февральским вечером Патрик Сенсер, выходя из «Спортинга», где проиграл триста швейцарских франков в боулинг – а на улице было темно и кружил снег, – встретил Клаудию под ручку с двумя итальянцами (ему показалось, что он узнал Джованни, но снег застил глаза, видение было мимолетным, и накатила необъяснимая паника, так что утверждать это нам он не брался). Когда Патрик поднимал воротник своего пальто, Клаудия улыбнулась ему: Buona notte[5].

«И она посмотрела мне прямо в глаза, знаете, такой взгляд. Такой взгляд, как когда девушки хотят вам что-то сказать…» Мы не были уверены, что знаем, и предпочитали думать, что он все сочинил. Мы ревновали, мы воображали сцену как нордическую феерию, клубящийся снег, темнота, как плащ, и Нотт, северная богиня ночи, передавшая ему послание, ему, Патрику Сенсеру, любившему мочиться в банки из-под пива.

В другой раз Эдуард де Монтень подобрал рукавичку, выпавшую из кармана Карли на катке, лиловую рукавичку, связанную крючком, малюсенькую, на детскую ручку, и он бежал за ней, неловкий на своих коньках, по резиновому коврику, который вел в раздевалку, – годы спустя мы помнили тошнотворный запах этого коврика, запах шины или бензоколонки. Она взяла рукавичку, удивилась, взглянула на него так, будто никогда раньше не видела, и, не поднимая глаз, сунула ее в карман анорака с этими немыслимыми словами: «Спасибо, Эдуард». Потом она отвернулась и взяла свои сапожки из шкафчика. Эдуард де Монтень, самый из нас романтичный, во всем видел знамения, вероятно, потому что жил в полном отрыве от материальной жизни и был убежден, что эта перчатка явилась знаком беды или призывом о помощи и что однажды ему снова придется подобрать какой-то аксессуар, другую рукавичку, тюбик увлажняющей помады для губ, вышитый платочек, и на сей раз это он назовет ее по имени, и жизнь его тогда встанет на место, как расположение звезд. Это так и не произошло, но, по крайней мере, Эдуард де Монтень был окрылен надеждой, он ждал.

У них не было дружков. Они казались самодостаточными, веселыми и невинными, как племя Амазонки. Правда, сестра Шарля Демоля говорила, будто видела, как Крис целовалась с седеющим плейбоем на паркинге «Шетзерона» в июльский день, когда она шла с урока тенниса («Его рука была под ее блузкой, он ее лапал», – утверждала она), но мы знали, что сестра Шарля Демоля лжет. Это была хмурая брюнетка с зубами грызуна, чье имя мы регулярно забывали – Каролина? Селина? Сандрина? – и ее единственным реальным удовольствием было портить репутацию девушек с курорта. Были какие-то слухи, ходившие по деревне, и она пересказывала их снова и снова, уверенно или сокрушенно, покусывая свои тонкие губы и добавляя все больше точных деталей. Ева Куцевич тискалась в машинах у кинотеатра. Марина Куби уехала в Лозанну якобы проведать кузину из Америки, на самом же деле в аптеку Кунста – мадам Кунст славилась своим коммерческим чутьем и диафрагмами, которые она поставляла несовершеннолетним парижанкам, упаковывая их в бумажный пакетик с рассеянной улыбкой, словно пастилки от кашля или зубную пасту «Сигнал».

Кароль Кашен тайно встречалась с Моисеем Беллауи (она была католичкой, и семья Беллауи никогда не одобрила бы подобного романа) и исчезла на несколько дней, уехав в женевскую загородную клинику на аборт, – никто никогда не узнал, ни как они финансировали эту операцию, ни даже как удалось сохранить ее в тайне, знали только, что Кароль Кашен вернулась бледная, похудевшая, потеряв разом круглые щечки и невинность, казалось, какая-то обескровленная, словно светившаяся в ней жизнь осталась там, где-то в стерильной палате, в здании, похожем на противоатомное убежище.

У сестры Шарля Демоля – Сесиль? Или Сильвии? – имелось, разумеется, и досье на трех К, серия анекдотов и анализов, которые она высказывала с равнодушием судебного медика, поправляя заколки в волосах. Крис, оказывается, не только целовалась со «старым красавцем, загорелым, как обожженная глина», но и назначала свидания респектабельным отцам семейств в сумерках на мини-гольфе в Монтане (этакая амазонка или оголодавшая женщина-вамп, расставлявшая западни на зрелых мужчин, которые и вовсе были ни при чем, просто шагали вдоль шоссе, вроде как шли, немного даже нехотя, на выручку молодой девушке, у которой «неприятности»). Эти сплетни сводили с ума Сержа Шубовска, который записывал уходы и возвращения Крис в свою черную тетрадь и мог таким образом предоставить доказательства ее невинности (в тот год только дважды можно было встретить Крис на мини-гольфе, это было в апреле, между 15 и 17 часами с братьями 15-го и между 16 и 18:30 в обществе Карли и Клаудии 23-го, в тот день на ней, кстати, были красные брюки, оранжевая тенниска, а волосы завязаны в два хвостика).

Вечером в «Четырехстах ударах» он изрыгал ругательства в адрес сестры Шарля, угрожая попортить ей мордашку, щеки у него горели от спиртного и возмущения, и чувствовалось, что он бы это сделал – встряхнул бы ее, надавал пощечин, расцарапал бы ее худые руки и лицо больного грызуна, – имей она несчастье оказаться тогда поблизости. Но Селина, или Сандрина, или Каролина никуда не выходила по вечерам, ее встречали только днем, в чайных салонах, в компании девчонок с кудряшками, или в «Сувенир-Сувенире», магазине на главной улице, где можно было видеть сквозь стекло, как она играется с фарфоровыми зверушками: котятами, оленятами, зайчатами, расписанными вручную и хрупкими, как репутация ее жертв.

Говорили еще, что Карли, за своей наружностью недотроги, была потаскушкой. Она удирала, вылезая из окна своей комнаты на втором этаже к мальчикам, которые ждали ее в машинах, припаркованных в темноте, с погашенными фарами, в нескольких метрах от шале ее родителей. Перед такой глупостью и злобой мы только диву давались и злились. Карли была так абсолютно элегантна и независима, что казалось абсурдным – невыносимым – вообразить ее на заднем сиденье с растрепанными волосами – о, ее прекрасные волосы, – в приспущенных джинсах под руками парня, у которого из всех достоинств только водительские права. В тот год Патрик Сенсер был так деморализован, что вылетел с первого матча юношеского турнира в Теннисном клубе, побежденный в трех сетах толстым бельгийцем в оранжевых шортах. Патрик Сенсер! Это он-то, владевший лучшей подачей в своей категории, посылавший мяч в дальний угол корта с силой и точностью, удивительными для такого небрежного движения, он, которого обожали все девушки за азарт и трепетали на трибунах, когда он, вскрикивая, бил слева, теперь выглядел потерянным, неловким и угрюмым, потерпевшим тайное поражение.

Только Франко удавалось утихомирить нашу ярость. Слухи не проникали в его внутренний мир, они обтекали его, как дождь в конце лета, когда роскошные машины уезжали, очень медленно, по горной дороге – узкой, извилистой, опасной, где серая стела, вырезанная в скале над Сьоном, напоминала о смертельном падении пары в спортивном купе в 1961-м. Он смотрел, как кортеж «остинов», «альфа ромео», серых «рено», черных «мерседесов» скрывается в утреннем тумане, и думал без печали о закрытии летних счетов, прикидывая цифру доходов.

В сезон мы иногда набивались в его грузовичок, где воняло кожзамом и сквозняки врывались со всех сторон. Сидя на переднем сиденье, в курточках с бархатными воротниками, мы ждали его, пока он снабжал продовольствием семьи – наши семьи, – как послушные дети. Мы были счастливы в этом грузовичке, жизнь казалась простой, и, когда Франко вел и его руки уверенно и по-мужски переключали скорости, мы чувствовали себя на своем месте. Он успокаивал нас иногда парой слов, и мы сидели неподвижно, затаив дыхание, как будто запоминали тайные директивы, которых не повторяют дважды.

Крис не интересовали парни, она сама ему это сказала в боулинге, сразу после того, как на их глазах ее брат Ален оттолкнул Анн-Софи Уттерли, которая вешалась на него, – лицо ее было искажено от боли, слезы рисовали бороздки на щеках.

«Я никогда не влюблюсь!» – заявила Крис, и Франко помнил ее гримаску и непонимание, с которым она отнеслась к самой идее горя. «Она парней в гробу видала. Так что о старперах и думать забудь». Что касается Карли, Франко объяснил нам, что иногда заезжает за ней на своем грузовичке, чтобы она могла пойти потанцевать, – при этих словах Серж Шубовска уставился на горизонт, щуря глаза, как будто увидел малиновку или белку на ветке лиственницы. «Она живет в Блюше, в пяти километрах от Крана, и возвращается иногда пешком, но я сказал ей прекратить это. Сказал, что в лесу водятся волки». Он смеялся, закуривал «Житан», и дым стелился по кабине и проникал в наши легкие и в наши сердца.

Единственный, поистине единственный секрет был у Клаудии.

Франко Росетти открыл его нам, когда мы вышли из «Четырехсот ударов» на рассвете, он шел нетвердой походкой вдоль озера в мокрой от росы куртке, а солнце уже залило поверхность воды, и она блестела и переливалась, как стекло. Мы вышли из темноты ночного клуба, как выходят из пещеры – потертый ковер, черный бархат, пыль, пот, дым, – и внезапно свежий утренний воздух ударил нам в лица, озеро было неподвижно, по берегам колыхались камыши, горизонт розовел, и мы возвращались к нашей пустой суете. Патрик Сенсер, который провел много часов на танцполе, неуклюже танцуя и тиская попки девушек, сел на траву, как маленький мальчик, и мы молча последовали его примеру. Вот тогда-то Франко и рассказал нам секрет.

Накануне он увел Джованни в лес у пруда Мубра в надежде найти волшебные грибы, которые он собирал на пастбище, у коровьих лепешек, и на опушке леса, маленькими белыми гроздьями лепившиеся к пням. Мы оставались невозмутимы, погруженные в созерцание природы, как будто это был самый обычный разговор; никто из нас прежде никогда не слышал о «волшебных грибах». Роберто Алацраки, который ходил в научный кружок и стал потом кардиологом в Болонье – «худшая из специальностей, Tutti moribondi»[6], – повторял он, – принес нам следующим летом левую книжонку, где было написано Atlante dei pianti allucinogeni[7], но никто из нас не понял, о чем речь.

Апрель случился теплый, потом температура внезапно упала, и это вроде как были идеальные условия для их появления. Они, получается, расцветали в страдании, в этой термической травме, «чертовы растения-мазохисты», как объяснил нам позже Роберто. Но Psylos нигде не было, и им пришлось уйти в лес по походной тропе, неслышно ступая по ковру из сосновых иголок. Джованни нервничал и пил джин (судя по всему, у него была склонность к алкогольному забвению, что поразило нас), а Франко шел себе вперед, чуть ошалевший от запаха леса, он ведь проводил все время в грузовичке или в подсобке супермаркета с неоновым освещением. Было трудно потом вспомнить, то ли Франко действительно приводил подробности, то ли мы их выдумали, но спустя годы мы все еще чувствовали запах мха и сцена представала с удивительной точностью, декорации – дикие малинники, лишайник, ломоносы, вереск, – запечатлелись в нашей памяти, хоть мы никогда не имели ни малейшей склонности к ботанике (позже мы просили флористов составлять за нас букеты, которые дарили нашим женам).

Франко не знал, сколько он шел за Джованни по пятам, – или, может быть, это мы вообразили, что время растянулось, – когда вдруг перед ними явилось видение. В темно-синем платье со школьным воротничком там стояла Клаудия, застыв, как изваяние, на краю тропы. Она забралась на земляной холмик, подняв глаза к деревьям, вытянув левую руку перед собой. Ее волосы, распущенные по плечам, тихонько колыхались, как будто кто-то дул ей в шею. Она была так сосредоточена, что не увидела их, и они тоже замерли, оцепенев, как будто застали ее – Джованни! его сестру! – в компрометирующей ситуации, голой или того хуже. На ней были лакированные босоножки с квадратными каблуками, совершенно неподходящие для прогулки по лесу.

В эту минуту – или несколько часов спустя? – крошечная синичка с желтым горлышком запорхала вокруг ее лица, а потом села ей на руку. Птичка склевала что-то похожее на хлебную крошку, посидела немного на кончиках пальцев и, трепеща крылышками, скрылась в тени елей. Клаудия опустила руку в кожаную сумку, висевшую у нее на плече – кожаную? – и это был словно сигнал: две, три синички серо-голубым облачком окружили ее и спикировали ей на ладонь, которую она поддерживала другой рукой, словно статуя, изображающая победу.

Мы так и не узнали, что произошло потом. Увидела ли она их? Рассмеялась ли? Или испарилась, оставив за собой лишь легкий аромат лимона, пока они протирали глаза?

Так или иначе, мы знали – невозможно объяснить как, но информация доходила до нас даже без слов, они были не нужны, – знали, что они не встретились, в том смысле, что не могли поговорить, или уйти вместе, или потрогать ее пальцем, потому что для Франко и даже для Джованни, с его журнальной красотой, с его декадентским великолепием, она была недосягаема, не там, не тогда.

Non ho l’età, non ho l’età per amarti,

Nell’attesa che venga quell giorno, ma ora no.

Ma ora no Ma ora no.[8]

7

Зимой 67-го мир рухнул. Или, по крайней мере, нас из него выбросило, и жизнь подтвердила наш уход в тень, в зыбкий эластичный туман.

В тот год Серж Шубовска почти совсем перестал спать. Это началось во время Шестидневной войны, после ночи у Ариэля Каттана, в комнате для прислуги, которую он занимал над родительской квартирой на авеню Фош, в компании плохо выбритых студентов, собиравших средства для Израиля. С того дня он ходил с нездоровыми кругами под глазами и утверждал, что не может больше выносить свою постель. «Она как гигантский рот», – говорил он, приглаживая рукой волосы, которые у него не было сил – или необходимой собранности – помыть. Он также упоминал иногда – но только когда выпивал, поздно ночью – «мальчика, который смотрел на него в темноте, стоя у его кровати». Он бормотал это, бросая подозрительные взгляды поверх наших плеч. Нам было невыносимо слышать эту чушь, и мы закуривали или смотрели на свои руки. Его костюмы были измяты, как будто он больше не раздевался на ночь, и это тем более шокировало, что всегда он был беспощаден к нашим огрехам вкуса или каким-либо признакам расхлябанности, как, скажем, прошлым летом, когда он отказался обедать в компании Кристиана Гранжа, сидевшего за столом в майке.

В тот же год Макс Молланже стал говорить кстати и некстати о смерти Франсуазы Дорлеак[9]. Даниэль Видаль – единственный из нас, кто принимал его приглашения, очевидно, чтобы получить доступ к его экземплярам «Пентхауза», – рассказал нам, что Макс Молланже устроил мавзолей в своей комнате, над коллекцией макетов, состоящий из первой полосы «Пари-Матч», постера «Нежной кожи»[10] (подписанного неразборчивыми каракулями черным фломастером) и рекламы «Рено-8 Гордини», модели для красивых девушек, на которой актриса врезалась в опору электропередачи на выезде с Эстерельской автострады («Полоса № 47», – уточнял он).

В тот год Патрик Сенсер стал рассуждать о достоинствах кровей и делать вылазки в Пантер с коммандос с Запада, утверждая, что все они «совершенные уроды», но подробно перечисляя удары, нанесенные им очкастым коммунистам, с гордостью, которая огорчала нас и впечатляла одновременно. В тот год Даниэлла Алацраки, сестра Роберто, стала звать своих родителей по именам и на «ты». В тот год Франко отрастил волосы и стал носить коралловый брелок в виде полового органа.

В тот год три К нанесли нам удар в самое сердце.

Это началось, когда Кристос Толлис, грек, катавшийся на равнинных лыжах по полю для гольфа, как старик, наскочил на нас под вечер у Гербера. Он пыхтел, тараща глаза: «Сильвен Гузман и Натали Гурвиц трахались на столе для пинг-понга у Тбилиси».

Мы ощутили подземный толчок за горячим шоколадом, дымившимся в фарфоровых чашках, в чашках, которые нам захотелось швырнуть в стену, расколотить об голову первого встречного, даже из наших, ради вкуса крови или просто чтобы что-нибудь сделать.

Кристос Толлис казался достоверным источником – его щеки горели, слова были точны в сладковатом воздухе булочной. Его старшая сестра Электра, томное создание, которое мы часто видели подпирающей стену в Клубе и выдыхающей колечки дыма изо рта, округленного буквой О, вернулась домой среди ночи – он не мог сказать точно, в котором часу – и, должно быть, ошеломленная только что пережитым, нырнула в его постель, прижалась к нему своим горячим телом, пропитанным алкоголем и еще каким-то неопределимым запахом, то ли колбасы, то ли железа. Она шептала ему на ухо много долгих, очень долгих минут, как будто это ухо было перламутровой раковиной, или туннелем, ведущим к центру земли, или вместилищем переполненного сердца.

Итак, Карли устроила вечеринку в подвале шале «Дикие травы». Это имечко! Мы никогда не понимали, до чего оно многообещающее и мучительное. По словам Кристоса толпа – толпа? – набилась в дегустационное помещение винного погреба шале, этот швейцарский подвал, где собираются, чтобы пить и предаваться всевозможным излишествам, вплоть до самых диких, за тяжелой деревянной дверью, предназначенной заглушать звуки (крик? пение? оргазмы?).

Он рассказывал, уставившись в скрытое потолком небо, стоя в этой булочной, чистый, как скука или смерть, и наш шоколад походил на деготь. Казалось, Электра овладела его телом, когда он рассказывал, шепча слова тягучим, мелодичным голосом, но слова эти вонзались как ножи. Он рассказывал про синие и красные фонарики, освещавшие всех призрачным светом, про дым сигарет, погрузивший помещение в туман, и про чучело фазана, стоявшее на барной стойке, которое, казалось, всматривалось в собравшихся своими черными глазами. Итальянцы танцевали в солнечных очках. Танцы были медленные. Бились стаканы, смеялись девушки со смятенными глазами и каплями пота на границе волос, парочки жались в тень, и руки ныряли под мохеровые свитера.

И были Сильвен Гузман и Натали Гурвиц, в гараже, на столе для пинг-понга.

Мы никогда не сомневались в словах Кристоса. Он был, и это очевидно, лишь оракулом, невинным посланцем Богов.

Никто больше не упоминал об этой вечеринке. Не было никаких слухов, никаких сплетен. Даже сестра Шарля Демоля ничего не знала. Серж Шубовска поймал ее за плечо, заставив вздрогнуть, когда она рассматривала витрину «Сувенир-Сувенира», оформленную на тему ланей – хрустальных, фарфоровых, из дутого стекла, резвящихся на резиновом лугу. Серж задал ей вопрос без предисловий, что ее, похоже, не смутило. Она лишь нахмурила брови и покачала своей крысиной головкой. «Нет, не было никакой вечеринки у Тбилиси. И траха на столе для пинг-понга не было. Я бы знала». Потом она добавила, посерьезнев взглядом, как детектив, копающий свои личные досье: «Насколько мне известно, Натали Гурвиц спит только со своей кузиной Бабет». Что же до Франко, он только посмотрел на нас с отстраненной улыбкой и пожал плечами.

И все же мы знали. Мы знали, что в подземном мире, в подвалах с резными панелями, происходит нечто. Знали и то, что нам никогда не попасть в эти подвалы. Мы не говорили об этом между собой, но, когда, позже, слышали ностальгические свидетельства – май 68-го, свобода, лучший мир, секс, вся эта хрень, – пронзительная боль растекалась по нашим затылкам.

В Париже воздух был наэлектризован, город рычал как зверь, и мы спали с отвязными девчонками, которые вешались нам на шею, – Эдуард де Монтень подобрал на своем «остине» у Сорбонны маленькую рыженькую в мини-юбке, открывавшей розовые хлопковые трусики, которая буквально ввалилась в машину и сказала ему: «Трогай, милый, за мной гонятся». Она поцеловала его на светофоре, и однажды вечером, в дымину пьяный, он прочел нам до неловкости эротическую поэму о происхождении мира на пассажирском сиденье. Мы курили в окна вечерами, и Эдуард де Монтень на улице Месье-ле-Пренс смотрел, как вспыхивают машины, точно воспламененные сердца, и приглядывал за своим «остином», на который никто никогда бы не покусился, словно нарочно, чтобы подчеркнуть его незначительность – и нашу тоже.

Даже Патрик Сенсер, который возвращался с окровавленным лицом, вздув лицеистов на выходе из кафе, казалось, переживал внутреннее смятение, печаль, словно ему не хватало убежденности.

Следующим летом в Кране он не говорил больше о возрождении патриотизма и стал играть в керлинг, войдя в команду Ариэля Каттана, которую привел к победе на любительском турнире Сьерр/Сьон в 1969-м; и даже Эдгар Суарес, которому он разбил нос в Париже в ноябре месяце, после того как тот обозвал его «фашистским дерьмом», обнимал его долго, как брата.

Кран-Монтана была равна себе, непотребно неподвижная, безразличная к гомону окружающего мира. Деревня продолжала жить в ритме лыжных дней, семейных прогулок, вечеров на террасе «Спортинга», где пианист играл In a sentimental mood[11], будто был один на свете. Но в воздухе висело напряжение. Когда мы проходили швейцарскую таможню в наших роскошных седанах, наши матери вцеплялись в сумочки, лбы отцов блестели, губы подергивались влажной пленкой. Даниэль Видаль рассказал нам, что, едва приехав в шале, отец на его глазах извлек из багажника запасное колесо и заперся в лыжном сарае, а матери пришлось одной перетаскивать багаж, спотыкаясь в туфельках на каблуках. «Эта шина была набита баблом», – сказал он нам голосом зрелого мужчины.

Наши родители шептались по телефону, матери отправлялись в «Швейцарский Кредит» с дорожными сумками. Они были напряжены и, хотя еще принимали гостей на аперитив, накрасившись и причесавшись с патологическим совершенством, все чаще проводили вечера у себя в комнате, где мы заставали их спящими, в шелковых колготках, свернувшимися клубочком, как беспокойные дети. Спустя годы рассказывали, что Бьянка Ферольди обнаружила в семейном шале, в дальнем углу камина, картины, завернутые в бумагу, все в саже, и сапфиры в коробочке из-под леденцов от кашля.

Мы плевать хотели на коммунистическую угрозу, у нас были другие призраки. В ту зиму снег шел много дней без перерыва, и Кран-Монтана стала похожа на остров, сливочный, тревожный. Три К куда-то исчезли. Мы их больше не встречали, казалось, будто они живут под землей, в подвалах, где все может случиться. Когда мы высовывались наружу, чтобы купить шоколадное пирожное у Гербера или бутылку вина у Франко, невыносимые картины хлестали нас по лицу и снег кружил темной ледяной круговертью. Казалось, на дворе все время ночь. Сходили лавины, неосторожные лыжники терялись в тумане Мертвого моря – и над головой рокотали вертолеты, предвещая драму. Беременная женщина упала (бросилась?) в подземное озеро Сен-Леонар. Мы все время мерзли, как будто жили в мокрых простынях.

В конце концов мы все же отыскали их след. Нам сказали, что все три они живут в «Диких травах» с компанией итальянцев, и там происходят вещи, о которых вслух не говорят. Мы не могли в это поверить – Клаудия приручала синиц, Карли была принцессой, а Крис – неудавшимся мальчиком, они были чисты, свободны, но невинны. И все же кто-то внутри нас нашептывал: «Возможно, они сейчас трахаются на столах для пинг-понга? Пока ты чистишь зубы и читаешь в постели, как маленький?»

Однажды вечером, когда снег внезапно перестал, мы вышли в ночь и направились в сторону Клуба. Деревья искрились кристалликами инея, которые падали нам на лица, а дорога, казалось, была покрыта молочной пенкой. Лес отбрасывал тень нам под ноги.

Мы знали. Мы знали.

Разумеется, они были там. Все три (Клаудия и Крис в микроскопических платьицах, беленькая в черном, черненькая в белом, а Карли в джинсах) курили, смеялись.

Они сидели за столиком с итальянцами.

Клаудия сосредоточенно кивала брюнету, что-то шептавшему ей на ухо. Крис сидела на коленях у парня в расстегнутой рубашке. Карли стояла очень прямо, зажатая между двумя миланцами, и тот, что покрасивее, обнимал ее одной рукой за плечи. Даже издалека можно было почувствовать их возбуждение.

Мы стояли, остолбенев, у гардероба.

Потом Серж – или, может быть, Патрик – сунул руку в рукав пальто резким, как щелчок пальцев, движением. Мы кинулись в холод и тьму. Снова пошел снег, и вода стекала по нашим лицам, по волосам, по шеям, как свежая кровь.

8

Трудно вспомнить, что было потом. Между собой мы никогда об этом не говорили. Кажется даже, что мы вообще больше никогда по-настоящему не говорили.

Сколько времени это длилось?

Часы?

Дни?

Годы?

Или это еще не произошло?

Были ночи, проведенные в «БМВ Neue Klasse» родителей Роберто Алацраки, в укрытии елей, сразу за дорогой на Блюш, которая вела к шале Тбилиси. Издали тень «Диких трав» казалась тенью храма или церкви. Мы притихли, нервно ерзая, было слишком далеко, чтобы хоть что-то увидеть. То в одном, то в другом окне загорался свет. Серж Шубовска, знавший географию дома, сообщал нам «спальня родителей» или «кухня», но иногда все было темно, как будто совершились ритуальные убийства. Они были там, машины с итальянскими номерами стояли припаркованные на гравии повсюду вокруг, прижимаясь друг к дружке.

Иногда один из нас вдруг выходил из машины, хлопнув дверцей, и скрывался во тьме. Через несколько минут, в течение которых мы жевали сыр или бутерброды с колбасой, передавая друг другу украденную у отцов фляжку, разведчик возвращался на борт. Лицо его было бледно. Наше дыхание наполняло салон. Никакой обнадеживающей информации никто никогда не приносил. Слабо светилось окно на втором этаже. Мелькали тени на первом, слышалась далекая, неразличимая музыка, женский смех – или это было рыдание? – лампочка в деревянной клетке, висевшая над входной дверью, освещала пару войлочных горлиц призрачным светом. Снег вокруг был абсолютно тих.

Однажды ночью, когда огромная луна освещала шале и его окрестности, как луч прожектора, мы припарковали машину подальше, из осторожности или повинуясь внезапной интуиции. Мы вышли в сверкающую ночь и, даже сами не зная почему, направились к лесу. Возможно, искали убежища в темноте, или, может быть, что-то звало нас туда?

Мы едва не задели фигуры, бежавшие между деревьями. Они держали фонарики и, кажется, бутылки шампанского, светящиеся точки скользили в тени ветвей. Белокурые волосы вдруг взметнулись в ночи, как вспышка, а вдали фонари посылали сигналы, напоминающие тайный код.

Там были парни, произносились слова по-итальянски, звучали шепоты, крики, то ли охота, то ли оргия, а мы подсматривали, присев за кустами. Мы не шевелились, несмотря на боль в ляжках и теснение в груди от страха. Мы умели прятаться, оставаться совершенно неподвижными, мы стали лишь тенями, но нам казалось, что, даже если мы встанем и побежим в их сторону, все равно останемся для них невидимыми.

Даниэлю Видалю содрало веткой кожу с левого века, кровь заливала глаза, но он стоически терпел, пока парочка колыхала ветви, издавая звуки, похожие на мяуканье. Серж Шубовска видел пробегавшую Карли, она почти наступила ему на ноги – «Я мог бы до нее дотронуться», – на ней был желтый комбинезон и кошачьи уши. «Кошачьи уши», – повторял он с мукой в голосе.

В тот самый вечер, в тени, в сердце этого леса, царапавшего нам тела и сердца, когда мы были там и нигде одновременно, так вот, в тот самый вечер мы ощутили поднимающуюся в нас силу, темную, неудержимую, жажду террора и мести.

Невозможно вспомнить, кому из нас первому пришла эта мысль. Патрику Сенсеру, завороженному делом Марковича[12] и идеей шантажа, свального греха? Или Сержу Шубовска, чья толстая черная тетрадь – страницы и страницы, исписанные его мелким почерком – казалась теперь смешной? Или Эдуарду де Монтеню, который питал слабость к ядовитым страстям и подсовывал анатомические рисунки в тетради своих одноклассниц? Как бы то ни было, все мы пришли к одному убеждению, к насущной необходимости нашего решения.

В декабре 1969-го мы стали им писать. Писать им всем троим.

Мы вырезали буквы, иногда целые слова, из «Монд», «Корьерре делла Серра» и «Журналь де Сьерр». Компоновали их долгими вечерами в комнате Патрика Сенсера в отеле «Борегар» под пиво. Это было занятие благоговейное, как любовный акт, и, главное, до ужаса успокаивающее – эти маникюрные ножнички, маленькие, девчачьи, запах клея и фразы, которые мы составляли на белых листах.

Тексты были прекрасны, и угрожающие фразы казались невинными в этом сюрреалистическом коллаже.

Ti vedo Ti vedo Ti vedo.

Tu morirai sapendo che è tutta colpa tua.

Ti amo stronza. Lo pagherai.[13]

Роберто Алацраки брал на себя перевод на итальянский, мы считали, что это очень умно, как будто все зло исходило только от них, этих заносчивых глупцов, которые жили теперь бок о бок с ними, соприкасались с ними телами, и чей смех, такой вульгарный, еще звучал у нас в ушах в этих зарослях, из которых мы так до конца и не вернулись. Мы клали сложенные вчетверо записки в конверты, купленные в супермаркете, обыкновенные конверты, ничем не отличавшиеся, происхождения которых не отследила бы и полиция. На каждом было написано имя той, кому было адресовано послание, заглавными буквами – вырезанными, приклеенными, – как на пригласительных карточках на праздник.

Потом, никогда не раньше 2 часов ночи, мы садились в «БМВ» и ехали в ночь, стиснув руки в перчатках из кожи ягненка. Мы парковали машину с каждым разом все дальше. Один из нас выкладывал наши произведения на коврик под дверью «Диких трав», прямо под освещенной клеткой с горлицами.

Это был хмель и освобождение. Мы чувствовали себя террористами, и ничто больше так не возбуждало, как проводить вечера за письмами и приносить наши дары, сопровождавшиеся иногда перьями, камешками или однажды – высшее наслаждение – крошечной летучей мышкой, которую Даниэль Видаль нашел засушенной в шкафчике лыжного сарая.

Мы больше нигде не бывали. Жизнь проходила в наших головах и в стенах шале в Блюше. Мы представляли себе наши письма в ящике прикроватной тумбочки, в сумочке, в заднем кармане джинсов, прилегавшими к округлым контурам, или спрятанными в лифчик у самой груди. Мы были везде, и наши души парили над их головами, как стая светлячков или беспокойных эльфов.

Было несколько радостных недель – полнота, обещание, – как будто мы встречались с ними. Было так волнительно представлять себе их пальцы на этих конвертах, их глаза, читающие наши тексты, эти плененные слова, связывавшие нас с ними неповторимыми узами. У нас был секрет. Темный и прекрасный секрет, и мы иной раз оставались до рассвета в этой машине, пили, смеялись в каком-то немыслимом возбуждении, а когда вставало солнце, видели на снегу крошечные следы: мы принадлежали теперь к миру дикой природы, ночные звери могли охотиться, совокупляться, перемещаться вокруг нас. Никогда еще мы не были такими живыми.

А потом, разумеется, все пошло наперекосяк, потому что душевное равновесие и радость не были нашим уделом, потому что природа слепа, и все в ней рушится. Роберто и Серж проходили мимо Теннисного клуба и увидели Крис и Карли – их фигурки светились на фоне зеленого резинового покрытия. На Карли была тенниска и белые шорты, высоко завязанный конский хвост трепыхался, хлеща затылок всякий раз, когда она била по мячу. Крис тоже была в белом, в платье с короткими рукавами из махровой ткани, и очень ярко накрашена. Они не заметили двух мальчишек, которые таращились на них из-за стекла, словно ничего не имело значения, кроме этого мяча, которым они перебрасывались, как будто могли позволить себе хобби.

В тот же день случайно, а может быть, и нет, Макс Молланже зашел в бакалейную лавку и увидел Клаудию, склонившуюся над прилавком. «Она как будто хотела на него залезть». Она смеялась, вернее, хихикала, глядя на Франко, – такой ее еще никто никогда не видел. «Ее глаза! Ее глаза! Они как будто могли разговаривать и говорили: давай, возьми меня прямо сейчас, в 3 часа дня».

Неужели Франко Росетти нас предал? (В следующие дни мы видели его грузовичок, припаркованный у «Диких трав», – доказательство, что он был внутри.) Преследовал ли нас образ Клаудии на столе для пинг-понга, встававший перед глазами в ночи, ее сомкнутые веки, когда мы лежали под простынями, холодными, как саван? Партия в теннис? Никто из нас был не способен играть в теннис в ту пору. Никто.

В эти февральские каникулы заговорили о телефонных звонках. Телефон звонил у Маджоре, кто-то дышал в трубку. Альберта Маджоре рассказала об этом Франко, кутаясь в жутковатую накидку из лисы, чья голова, лежавшая у нее на плече, казалось, смотрела на вас. Она нервничала, под глазами набрякли мешки, и эта неожиданная уязвимость делала ее еще более эротичной. Губная помада размазалась по зубам, по ее великолепным зубам, созданным, чтобы кусать плоть. Она походила на героиню черного фильма, сильную и неуравновешенную. Роберто Алацраки сказал нам по секрету, что она расплакалась на улице, когда его мать с ней просто поздоровалась: «Добрый день, Альберта». Говорили, что голос в трубке не только дышал, но и произносил ужасные слова: «фашистка», «проститутка» и еще: «Твоя дочь, шлюхино отродье, спит со всеми подряд».

Однажды ночью Анна Сенсер видела, как Джованни Маджоре за рулем «мазерати» стрелой промчался мимо нее у катка, обдав грязным снегом ее пальто. Мы замечали его все чаще, бледного, пьяного, заплетающего ногами под вечер у входа в Клуб или даже в «Спортинг».

Следующим летом, это было лето 70-го, шале Маджоре стояло с закрытыми ставнями. На стене остались красные потеки, как будто кто-то пытался поспешно стереть слова, написанные краской – или кровью.

Никто больше не жил в «Диких травах».

Три К исчезли.

Потом Франко рассказал нам, что Клаудия забеременела. Она бежала с женатым итальянцем, и тот, узнав о беременности, бросил ее и вернулся к жене, тоже беременной. Он рассказывал нам это за рулем своего грузовичка, голосом без эмоций, уставившись на дорогу, а мы сидели, парализованные, и запах пота наполнял кабину.

Остаток лета прошел в каком-то тумане. Не осталось никаких воспоминаний. Только та ночь, когда Серж Шубовска, оставивший открытым окно и не спавший, как почти каждую ночь, увидел что-то очень быстро перемещавшееся в воздухе, то ли облачко, то ли тень. Он сел в постели, щуря глаза, и разглядел летучую мышь, которая кружила по комнате, как посланница преисподней, явившаяся предъявить ему счет за наши грехи.

Карлотта

Две юбки и три свитера. Карлотте Тбилиси казалось, что все ее отрочество можно разложить на одной кровати.

Килт – цвет не тот, складки не те, – бутылочно-зеленая плиссированная юбка – у всех такие красные – и свитера из тонкой шерсти: бордовый, темно-серый, синий, такие же, как у ее братьев, колючие. Все всегда было велико. Юбки сползали на бедра, свитера висели, не то что у ее подруг, ну, в общем, девочек, с которыми она вынуждена была общаться, живших на авеню Фош. Казалось, эта авеню населена красавицами с бледной кожей, которые расчесывали волосы черепаховыми гребнями и носили мягкие, как фетр, тенниски, облегавшие груди.

Карлотта всегда знала, что она неинтересная, хуже того, она была странная. Даже когда выросла, она чувствовала себя другой, но, заимствуя брюки своих братьев и рубашки Пьера Паоло Гомазио (они застегивались между ног, это было прикольно), сумела создать себе стиль, который могли бы назвать «оригинальным».

Все было из рук вон. Ее одежда, обувь – белая, ортопедическая, на шнурках, главное, белая – черт побери, ну почему она еще и белая? – ее слишком длинные волосы, которые мать отказывалась стричь под тем предлогом, что они великолепны, ее несуществующие груди, нос, подбородок.

Мать утверждала, что у нее скошенный подбородок. Она смотрела на Карлотту и восклицала с укором в голосе каждую минуту: «Покажи Грейс!»

Грейс Келли была кумиром Саломеи Тбилиси, воплощением пластического совершенства, осанки и шика – правильного подбородка. Карлотта должна была выдвигать челюсть, чтобы нижние зубы оказались перед верхними, как будто, повторяя упражнение до бесконечности, этой гимнастикой можно было повлиять на кости. Было что-то самонадеянное в этом сражении, бессознательное, напоминающее безумное упорство тех, кто надеется повернуть реки вспять или построить железные дороги в джунглях. Карлотта работала мышцами челюсти, выдвигала ее вперед, кожа на шее натягивалась, даже за ушами тянула, и девочка должна была оставаться в таком положении, пока мать занималась своими делами. Какими? Она никогда толком не понимала, откуда в ней напряжение, всегда на грани срыва. Ни дня в своей жизни Саломея Тбилиси не работала. Она держала кухарку и горничную, которые ночевали в комнатах для прислуги над их квартирой, но все равно всегда суетилась, как будто дня ей не хватало.

В конце концов было решено, что Карлотте сделают операцию на подбородке, когда ей исполнится восемнадцать. Профессор Солиньяк, крестник ее отца и пластический хирург, известный даже в Соединенных Штатах тем, что разделил сиамских близнецов, потеребил ее челюсть руками, пахнувшими жавелевой водой. Глубоко вдавив пальцы в кожу, он заявил: «Я поставлю тебе маленький протез, вот сюда, просто болтик, пустяки».

Однажды Карлотта выстригла челку маникюрными ножницами. Мать бросила на пол жаркое жестом камикадзе. На роскошном ковре в столовой, с зелеными и фиолетовыми павлинами на темно-синем фоне, так и осталась бурая тень, словно след грязи.

Саломея Тбилиси была высокой. Росту в ней было метр семьдесят пять, и, видя, как Карлотта запускает руку в мисочку с фисташками, она ударялась в панику.

«Да прекрати же, прекрати. Прекрати расти».

Ей было запрещено есть красное мясо и тем более лечиться гомеопатией, «от которой растут кости даже у взрослых».

Когда Саломея Тбилиси принимала гостей, расставляя подносы с блинами на низком столике в гостиной строго симметрично, в ансамбле из пуловера и жакета, идеально облегавшем ее мальчишеский торс (призрачные груди, семейное проклятие), она отправляла дочь в свою комнату: «Иди подкрась губы».

Раздвинув дверь гармошкой, Карлотта падала на кровать с подушками, расшитыми тропическими цветами, и полулежала, прислонившись к стене, вытянув ноги под килтом, с чувством поражения зажав в руке тюбик губной помады: как она могла надеяться походить на изысканную блондинку, с ее-то «особенным» лицом, с волосами, густыми, как мех выдры, с темными, мутными, подлыми глазами?

Ей хотелось всю свою жизнь провести на этой кровати.

В тот вечер она держала письмо пальцами с ноготками, покрытыми красным лаком, словно маленькими капельками крови. Смех, высокие голоса доносились до нее сквозь тонкую, как картон, стену, отделявшую ее от гостиной, где шел прием. В этом мавзолее, содержавшемся в вечном сумраке, было видно, как летает пыль.

Ей казалось, что письмо испускает волны отчаяния, жалобный шепот. Оно трепетало, в нем билось сердце. Это было, наверно, единственное живое существо в комнате. Даже хомячок, который нервно скреб свою подстилку, имел мертвый взгляд. Его клетка, висевшая на стене над кроватью, на фоне обоев, походила на подвешенный гроб.

Была весна 1971-го, Карлотте исполнилось девятнадцать лет. Она перечитала письмо десятки раз. Измятый конверт, адресованный «мадемуазель Карлотте Тбилиси, 27 улица Миромениль, Париж XVII, Франция. На марке можно было прочесть Parchi Nazionali над трубящим – в отчаянии? – оленем на фоне заснеженных гор.

Она осторожно извлекла из конверта два листа тонкой, почти папиросной бумаги, исписанных с двух сторон мелким наклонным почерком, словно летящим или убегающим. Она держала письмо, и ей казалось, будто она держит бабочку, волокнистый рельеф ощущался под подушечками пальцев. Не в первый раз Клаудия писала ей, но это письмо не походило ни на одно другое. Она выплеснула на бумагу свое отчаяние, путано, но без прикрас, и это было тем более поразительно, что ни разу за все эти годы, с тех пор как они встретились втроем в швейцарской лыжной школе, на трассах Крансюр-Сьерр для новичков, в декабре 1963-го, они не говорили об интимном. Им было по одиннадцать лет, они робели, любили смех, любили лыжи, хотя получалось у них неважно, особенно у Клаудии, самой неуклюжей, но и самой элегантной. Карлотта помнила, как была поражена ее модными нарядами, бледно-розовыми костюмами, припорошенными блестками, и, несмотря на стрижку – густая челка, белокурый шлем, – находила ее изумительной. Она чувствовала, что нашла союзницу, существо своей породы. Не в пример Крис, которая улыбалась так, будто жила на сцене мюзик-холла, Клаудия была закомплексована. Она выглядела затюканной матерью, скульптурных форм блондинкой в мехах, острой, как кубик льда, и издали похожей на дрессированного гризли на задних лапах.

Карлотта жила с сознанием аномалии, и в Кране было еще хуже. Она помнила день, когда ее отец в кепке с вышитой надписью «Дикие травы» привез Камиллу и Элизабет Акерман. Они сели на заднее сиденье большого джипа, не прерывая разговора, и встряхивали своими тонкими волосами, принимая мужчину в форме за домашнего шофера. Карлотта притворилась, будто ничего не поняла. Но в ту зиму она больше никого не приглашала играть.

Летом 61-го она была на первом причастии Камиллы и Элизабет в церкви Монтаны, полной парижан, остановившихся в отеле «Рояль». Обе улыбались, гордые и почти светящиеся в своих платьицах. Перед алтарем они, казалось, преклоняют колена в молочных лужах. Они получили книги, ручки, золотые медальки. На следующей неделе Карлотта услышала по швейцарскому телевидению, как экзальтированный священник утверждал, что «только те спасутся, кто взойдет на Монблан». Она ощутила себя исключенной, это было физическое ощущение в груди, а перед глазами плыло видение: процессия людей в белом, держащих за руки девушек в девственно-чистых платьях, поднимается на ледник в направлении рая в ореоле снежных хлопьев.

Перед самым Рождеством Камилла и Элизабет окрестили ее в своей комнате в отеле «Мирабо». Они обрызгали ей лоб минеральной водой, положили на язык щепотку соли, взятую из фарфоровой собачки, утащенной под шумок в «Харчевне Королевы». Карлотта стала молиться каждый вечер, сложив руки, но никто ей не отвечал. Христу она была не нужна. Потом сестры Акерман рассказали своей матери, что они сделали, и разразился скандал. «Как вы, немецкие девочки, могли окрестить еврейку?» – сказала она им и пошла просить прощения у Бори Тбилиси, который попросту налил ей рюмку гран-марнье.

Клаудия – та знала страдания, одиночество, Карлотта видела это по ее глазам, подернутым пеленой, как будто она всегда была готова заплакать. В институте Монталиве, в Лозанне, где она была пансионеркой с семи лет, ей было плохо, хоть она никогда об этом не говорила.

Полина Рейно, ходившая в школу экстерном и каждый вечер возвращавшаяся к родителям, которые приезжали за ней на машине, рассказала ей, что Клаудия всегда одна и что ее обвинили в краже авторучки «Монблан» цвета бордо у Мелани Дюваль-Флери, чьи родители финансировали спортзал. Клаудия протянула ей свою ручку, которую получила на день рождения несколько недель назад. Потом ей пришлось в столовой вслух читать отрывки из Библии, стоя на эстраде, до летних каникул. Судя по всему, ей даже в голову не пришло рассказать об этом родителям или доказать свою невиновность.

Клаудия пережила страсти Христовы. Карлотта полюбила ее навсегда.

В своем письме, сразу после даты, 24 marzo[14] 1971, Клаудия написала «cara[15] Карли», но казалось, что это скорее исповедь, адресованная себе самой. Среди прочих ошеломляющих подробностей можно было прочесть: «В день, когда он ушел от меня, я умерла».

Карлотта видела Клаудию в последний раз в конце июля 1970-го. Та помахала ей рукой перед «Дикими травами» на посыпанной гравием аллее, таща за собой тяжелый чемодан, набитый сандалиями и топами на бретельках. Она уезжала к родителям и Джованни в Форте-деи-Марми. В солнечных очках, отражавших слепящий горный свет, с распущенными почти белыми волосами она казалась бессмертной. Восемь месяцев спустя она написала слова обреченной. Она влюблена, брошена и беременна, хоть ложись помирай.

Карлотта перечитывала письмо каждый день по несколько раз. Клаудия не шла у нее из головы и, как подспудный образ, могла проявиться в любой момент, особенно во время обеда, когда жизнь разматывалась в семейных разговорах, и ей казалось, будто она летает по всей комнате.

Клаудия встретила Лупо Понти, студента филологии из Милана, в Форте-деи-Марми. Они тайно уехали в «фиате-500», сами не зная, что делают, и Клаудия никогда в жизни не была так счастлива. А потом у нее прекратились месячные. Несколько недель спустя Лупо Понти сел в «фиат», на котором бежали влюбленные, и вернулся домой к жене и годовалой дочери.

Клаудия не распространялась о своей несчастной любви, она лишь подробно, очень подробно описывала призрачную жизнь, которую вела у родителей. Она целыми днями ходила в ночной рубашке, думала лишь о смерти, но только и делала, что ела. Как в истории с ручкой «Монблан», она принимала кару с каким-то болезненным смирением. Она знала, что в Милане все говорят о ней. Ее родители посетили родителей Лупо с требованием смыть позор дочери, но те приняли их, стоя под люстрой из муранского стекла, и даже не предложили снять пальто.

Она вернулась в свою девичью комнату, снова таща за собой летний чемодан, полный легких крошечных нарядов, словно намек на безжалостную иронию жизни. Отец с ней не разговаривал, мать уехала на побережье. Прошло уже около трех недель. Клаудия знала, что родители хотели бы похоронить ее заживо в лесу и забыть навсегда. Она лелеяла иной раз ту же мечту, представляя свое чудовищное тело, погребенное в сырой и теплой земле. Она писала о наборе веса с ужасающе точными подробностями и упоминала, что часто мысленно видит, как падает с лестницы, как вытекает кровь из ее гигантского живота, до жути живого. Он шевелился ночами, как будто по нему шла волна.

У Карлотты, когда она думала о животе Клаудии, кружилась голова. Она представляла себе эту затаившуюся жизнь, и тень греха скользила по стенам, ползла по ковру, просачивалась под двери, чтобы растечься по городу. У нее-то не было тела, и под белыми чехлами, которыми покрывали мебель, когда не было гостей, мерещились дикие животные – коровы или носороги, лежащие на боку, то ли мертвые, то ли спящие.

Саломея и Боря Тбилиси не говорили о сексе. Никто никогда не трогал Карлотту и не воображал, будто она целует зеркало в ванной, пуская в ход язык. Мать установила для нее строгий дресс-код, во многом непонятный, никакого хлопка зимой, а весной ничего темно-синего. Безусловным требованием являлось надевание перчаток перед выходом, словно чтобы защитить свое тело, разгородить пленкой себя и мир. В четырнадцать лет она ходила каждую среду по вечерам в «Гольф Друо», чтобы танцевать медляки в полумраке, стиснутой парнями, прижимавшимися брюками к ее животу. Когда ей предложили прийти на бульвар Монпарнас к Давиду Гамильтону, фотографу, искавшему моделей, Саломея Тбилиси одолжила ей свою шелковую блузку, слегка просвечивающую. Там она позировала голой, согнув коленки перед диваном в гостиной, попкой на холодном паркете, под взглядом американского друга, невозмутимо курившего гашиш. Фотографий она так и не увидела, и мать явно расстроилась, что не может вывесить дома портрет дочери, сделанный профессионалом.

Когда Франко Росетти пришел к ней в Париже и подарил коробку шоколада «Сушард», Карлотта была ошеломлена, обнаружив в ней блистеры с противозачаточными таблетками. Ему единственному пришло в голову, что у нее может быть личная – или хотя бы просто биологическая – жизнь.

Если Карлотта возвращалась поздно ночью, никого не заботило, что она делала. Родители только надеялись, что она «не очень устала».

Бояться действительно было нечего. Карлотта знала, что она не нравится мальчикам, разве что, может быть, тридцатилетнему пианисту из «Спортинга», у которого с волос сыпалась перхоть, как пудра, на бархатный пиджак. У нее было много друзей, итальянцев, с которыми она познакомилась в «Цветущем луге», пансионе в Монтане, где проводила каждое лето с одиннадцати лет. Они считали ее своим парнем, и она дорожила их дружбой. Там были Роберто Алацраки, Пьер Паоло Гомазио, Маттео д’Аннунцио, который звал ее «Бегум», потому что она носила кафтанчики и черные повязки в волосах. Она думала о нем в Париже долгими тревожными ночами, а хомяк над ее головой тем временем скрипел зубами, будто жевал камешки. Маттео встречался одно лето с Клаудией, потом с Крис, и несколько недель Карлотте казалось, будто у нее хотят вырвать желудок или вывернуть ее кожу, как перчатку.

Спустя десять с лишним лет Алекса, сестра Маттео, сказала ей по телефону своим чистым – неосознанным – голосом, будто бы все это знали: «Как подумаю, что Маттео был без ума от тебя! Бедняга, он не смел к тебе подойти, твой холод его парализовал». Карлотта вынуждена была сесть, вцепившись в трубку так, что заболели пальцы.

Когда Клаудия преобразилась буквально за один сезон – ее кожа вдруг стала светящейся, волосы струились по спине почти платиновыми прядями, высветленными ромашкой, – Карлотта почувствовала себя преданной. Она сама была не рада обиде, копившейся в сердце, но это оказалось сильнее ее. Клаудия жеманничала перед итальянцами, смеялась неизвестно чему, с каждым днем все громче, склонив лицо, словно ее затягивало магнитное поле.

В четырнадцать лет Карлотта и Клаудия основали Клуб Черного Пуделя. Тайное общество, деятельность которого состояла преимущественно в чтении стихов и игре в скопу[16]. Это был способ бежать от страха, от этой угрозы, с которой они жили всегда, которая нависала, как небо над морем, куда затягивало, и не за что было удержаться. Клуб Черного Пуделя никогда не интересовал Крис, та предпочитала теннис.

После лета преображения о Клубе больше не было речи. Карлотта, однако, прекрасно видела, что ничего не уладилось. Клаудия флиртовала со всеми подряд с показной развязностью, никогда не выглядела влюбленной или даже смущенной, но глаза ее оставались непроницаемыми. За три сезона она успела погулять почти со всеми итальянцами, и с Франко тоже. Можно было узнать, с кем она в данный момент, подкараулив ее у кинотеатра, где она отсиживала порой по три сеанса в последнем ряду, подтянув колени к подбородку, а дружок сидел в соседнем кресле, обнимая ее одной рукой за плечи или даже лежа на ней, если был посмелее.

В это же время люди начали называть Крис динамщицей. Она громко смеялась, танцевала с кем попало и принимала бокалы шампанского от женатых мужчин, ошивавшихся в «Спортинге» вечерами. Они приглашали девушек за свои столы, все вежливо отклоняли приглашения, а Крис садилась и, казалось, не замечала взглядов окружающих. Она оставляла следы помады на своем стакане и на окурках сигарет, громоздившихся в пепельницах, и снова шла танцевать или внезапно уходила домой, даже не подумав проститься.

Она не могла бы сказать, откуда у нее эти догадки, – она просто знала это, как знала, что ее мать ночами становилась компактной и твердой, как камень, под телом отца, – Карлотта знала, что Крис не такая отвязная, какой хочет казаться. Они никогда об этом не говорили, но тема витала в воздухе, как незримое присутствие или зверь в лесу. Вопреки тому, что она могла наблюдать – как Крис в ванной комнате бесконечно долго красила губы или покрывала лаком ногти на ногах, зимой, когда эти ноги никто не увидит, – Карлотта готова была поклясться: Крис шарахается от парней и секса, шарахается точно так же, как и она.

Весь выпускной год Крис тайно любила Себастьена Гуза, который смотрел на нее рассеянно сверху вниз.

Весной он провел несколько дней в «Пальме», и она стала красить ногти постоянно. Вокруг нее витал запах растворителя, как будто ее руки и ее жизнь были перманентной стройкой, и она надеялась ни больше ни меньше на совершенство. Она пропускала уроки тенниса и бродила по центру в надежде наткнуться на него. Ошивалась на главной улице, шаркая балетками по асфальту и таращась на витрины. Сердце у нее колотилось, в любой момент все могло случиться. Но каждый раз, когда они встречались, Крис отводила взгляд, и кожа ее блестела, как каток под солнцем.

Однажды вечером, слишком много выпив, Крис рассказала Карлотте, что приходила в номер Себастьена Гуза после бассейна, с мокрыми волосами, движимая порывом, похожим на жажду. Он выкурил сигару, пока она смотрела в окно. На ней было желтое платье-шорты с молнией на спине. «Неприступная крепость», – уточнила она со смешком, прозвучавшим фальшиво. Он попытался раздеть ее в короткой безмолвной борьбе, после чего она ушла домой, очень взвинченная. Она поклялась себе, что больше никогда, никогда не поцелует парня.

А кончилось тем, что следующим летом Крис поцеловала Джованни Маджоре и в результате потеряла свою девственность.

В тот день Карлотта и Крис шли вдоль шоссе в Сьерр. Их ляжки терлись друг о друга, стиснутые в хлопковых шортах. Они нервничали, как перед экзаменом или перед грозой.

Джованни Маджоре и Томазо Лука резко затормозили «альфа-ромео» Джованни, дверца открылась, и, не успев понять, что делают, девушки оказались на заднем сиденье, приглаживая руками волосы, склонившись к щели между передними сиденьями, чтобы их услышали, а в зеркальце заднего вида отражались их взъерошенные головы, их влажные губы.

Джованни остановил машину на паркинге рядом с озером Мубра, и Карлотте вдруг захотелось убежать в лес. Вместо этого она вылезла из машины и направилась к Томазо, который расстилал на пляже купальное полотенце, полуголый, в белых бермудах. Озеро раскинулось перед ними, черное и блестящее, над зеркальной неподвижностью летали стрекозы; их порывистые, непредсказуемые движения напоминали девичий переполох. Воздух был теплый, пахло цветами и мокрой землей. Он проникал в легкие, как отрава или любовное зелье. Высокие травы, согнувшиеся под ветром, рисовали замысловатые фигуры на поверхности воды, под самой тенью лиственниц. Сосны вздымались по обе стороны озера, точно сумрачные часовые на границах диких земель.

Джованни достал из кармана блейзера бутылку виски, лучи солнца отскакивали от нее, словно посылая сообщение азбукой Морзе, зов о помощи.

Как объяснить то, что произошло потом? Жара ли кружила голову? Расслабленность парней? В тот день они передавали друг другу бутылку и шутили по-итальянски, не заботясь о том, поймут ли их девушки. Карлотта машинально скребла землю большими пальцами, поглядывая в сторону озера; оно походило на тень.

Внезапно Крис встала и, никто так и не узнал почему, начала раздеваться. Джованни и Томазо тихонько посмеивались, ветер вздымал пряди ее кудрявых волос над головой, и вот она сняла трусики и лифчик, уронив их к ногам, как будто всю жизнь это делала. Загар подчеркивал белизну ее грудей, очерчивая почти светящиеся и такие уязвимые зоны. Темный холмик вырисовывался тайной картой под пупком. Она, смеясь, побежала по пляжу, и, хотя никто никогда не купался в этом озере, ледяном во все сезоны, ее тело вошло в воду как нож в масло. Она скрылась под водой, вынырнула через пару секунд несколькими метрами дальше и замахала маленькой белой ручкой на фоне ослепительной синевы неба.

Джованни тоже разделся и большими шагами направился к озеру в одних трусах. Жилка билась на его спине, или, может быть, это был мускул, угрем извивавшийся под кожей. У Карлотты пересохло во рту – ей казалось, будто она наглоталась песка. Джованни нырнул, и их силуэты поплыли друг к другу.

Ничего больше не было слышно, только шелест ветра в ветвях, словно шепот. Казалось, будто лесные гномы бормочут вдали. Карлотта не могла бы сказать, что делал Томазо, смотрел ли он в ту же сторону, что и она, даже был ли он еще здесь. Может быть, он просто исчез, как исчезли в одно мгновение морщины на поверхности воды, и озеро вновь обрело свою жутковатую зеркальность, когда пловцы остановились. Черная гладь, казалось, была способна поглотить любое существо, утянуть тело на дно и оставить его там навсегда в плену леса гигантских водорослей.

Ступив туда, Крис перешагнула границу иного мира. Вода была ей по грудь. Ноги вязли в дне, ил облепил икры тысячами резиновых ртов.

Джованни обнимал ее с неожиданной силой, касаясь губами шеи и дыша все чаще. От их дыханий по поверхности бежала рябь к берегу, где покачивались на ветру припорошенные травы. Крис казалось, будто лианы обвивали ее тело, сжимали сердце.

Внезапно она ощутила бедрами силу воды. Словно щупальца присосались к ее коже, гибкие, сильные, они крепко ее держали. Она с удивлением обнаружила, что не может шевельнуться, даже легкие как будто сдавило. В долю секунды что-то разорвалось у нее внутри, глубоко, очень глубоко, в таком месте, о существовании которого она не знала.

Позже Крис вспоминала, как подумала между двумя выдохами, с чувством удивления, отделившим ее от тела, что сейчас умрет. В нее выстрелили? Лезвие ножа распороло ее кожу? Или это дикий зверь, может быть, медведь, пожирал ее? Ее крик взмыл в воздух, короткий и пронзительный, как зимородок, молнией пронесшийся над поверхностью воды.

Позже, в «альфа-ромео», Карлотта, уткнувшись подбородком в сгиб локтя на опущенном стекле, смотрела на убегающий пейзаж. Мир походил на фотографию: аспидно-синие горы, темный лес, предвечернее солнце, отбрасывавшее на лицо Крис медовый отсвет. Но некоторые детали – как было тихо, как резко выворачивал руль Джованни, как лежали два мокрых купальных полотенца у их ног, свернутые, точно два тела, – говорили о непоправимом, о трагическом. Небо, непрерывно меняющееся, лиловое, оранжевое, черно-синее, текло, как тени для век. У Карлотты было чувство, будто озеро, темное и холодное, изливалось в нее.

Лето пролетело, как сон. Крис стала отказываться от бокалов шампанского в «Спортинге», а Джованни поспешно покинул курорт. Говорили, что он сломал ногу, скатываясь по склону Кри д’Эр, по траве и камням, мертвецки пьяный, в пластмассовых санках. Клаудия не могла подтвердить информацию, лишь туманно обмолвилась о «несчастном случае». На следующей неделе она тоже уехала, с чемоданом и светящимися волосами.

Через несколько месяцев Карлотта получила письмо от Клаудии. Лежа на кровати в своей комнате на улице Миромениль, она видела ночь за окном, и огоньки других окон мерцали, точно лампочки гирлянды. Были ли за другими окнами другие девушки? Были ли и они пленницами мигающих тел, то вспыхивающих, то гаснущих?

Шли ли по длинным берегам к концу сущего, по дороге испаряясь в воздухе?

Карлотта осознала, что у нее есть тело, в одиннадцать лет. После коллежа, под вечер, она, никуда не заходя, возвращалась на улицу Миромениль. Она входила в дом с черного хода и поднималась по лестнице для прислуги, парадная лестница выходила в офис ее отца, который не любил, когда его беспокоили – хотя никто на свете не мог бы сказать, что именно Боря Тбилиси делал в этом офисе и почему его ни в коем случае нельзя было беспокоить, ведь по делам он ходил в другой офис, на бульваре Малерб, в нескольких сотнях метров.

Она помнила молодого человека, незнакомого и аккуратно причесанного, в пуловере в клетку, таком же, как у ее братьев, который стоял, прислонившись к входной двери. Он попросил ее помочь ему принести бутылки из подвала, и она пошла за ним, вежливо, как ее учили; у него были каштановые с рыжинкой волосы, шелковистые на вид. Ей и в голову не пришло отказаться. Она вообще никогда не говорила «нет».

Ей пришлось его потрогать. Она почувствовала в своей ладони теплого зверька, мягкого и упругого на ощупь, как мускул или как осьминожек, и просто подумала: «Сейчас я подцеплю заразную болезнь». Он глухо заурчал – она чувствовала, как звук поднимается из самого его живота. А потом вдруг, почти сразу же, зверек на нее плюнул. Что-то липкое, мокрое запачкало ее пальто. В тот день на ней были физкультурные тапочки, голубые с белым кантом. Дыхание застряло у нее в горле, как комок перьев.

После подвала Карлотта поднялась домой. У нее кружилась голова, она что-то сказала родителям, а может быть, и не сказала, она помнила только, как отец тянул руку к ее юбке и спрашивал странно сдавленным голосом: «Он тебя трогал здесь?» Он задавал этот вопрос раз за разом – до бесконечности. Саломея Тбилиси стояла в сторонке, бессильно опустив руки, до странного невыразительная.

Карлотта помотала головой, потом захотела снять с себя всю одежду, и мать унесла ее, навсегда. Карлотта иногда думала, что ее убрали в потайную комнату, предназначенную для грязной одежды, в какой-то параллельный мир, где прячут секреты. Она представляла себе комнату, в которую входили, задействовав сложный механизм, за книжным шкафом или за камином, что-то вроде пещеры, с сырыми стенами, где лежат сложенные ее пальто, юбка, свитер в стопках другой одежды – там и черное платье, и серый шерстяной костюм, и кружевные блузки, – и еще в этой комнате лежат аксессуары, заколки для волос, перепутанные золотые цепочки, бриллиантовые сережки. Она часто перечисляла все это ночью в кровати. И поняла спустя время, может быть, несколько лет, что всю эту одежду и украшения видела на незнакомцах с черно-белых фотографий в библиотеке.

Больше об этом никто не говорил, и Карлотте пришлось по-прежнему пользоваться черной лестницей. Ей казалось, что она больше не думает о молодом человеке, разве что мимолетно, как будто ее мозг заблокировал доступ к этой зоне воспоминаний. Но она больше не могла ходить одна вечером по улице; один-единственный раз, когда ей было семнадцать лет, ее застигла темнота после урока музыки, она выкурила по сигарете со своим учителем, студентом-поляком с прозрачной кожей. Карлотта бежала по улице, ночь наступила внезапно, как обрушилась. Ее нашли на тротуаре, она лежала, согнув ноги под прямым углом, струйка крови текла из уха, как будто сон силился вырваться из ее памяти.

Лежа на кровати, Карлотта вспоминала тот день в конце июля 1970-го, перед тем как Клаудия ушла навстречу своей судьбе, когда в ней еще жила робкая надежда на нормальную жизнь. Она возвращалась из бассейна с Клаудией, Крис и Франко. Они шли по шоссе на Монтану, в купальниках. Крис в своем цельном, обрисовывающем груди, Клаудия в джинсовых шортиках с влажным пятном, провокационно расплывавшимся на ягодицах, Франко Росетти в красных плавках – на эту опасную зону лучше было не смотреть. Карлотта помнила, каким теплым и размягченным был асфальт под ее ногами. Ситцевое платье болталось на руке, ветер обдувал кожу, как горячее дыхание фена на каникулах у моря.

Вернувшись в «Дикие травы» все трое оказались в маленькой комнатке в подвале, где стоял простой диван-кровать. Разложенный, он занимал всю комнату, как плот. Они легли, восхитительно чувствуя себя потерпевшими кораблекрушение, с волос капало на плечи. Франко Росетти достал из своей сумки (вязаной, цветной, как у девчонки) подмокший экземпляр «Песен» Катулла. Он стал зачитывать пассажи, в которых никто не понимал ни слова – и уж точно не Франко, никогда не учивший латынь, – но от стихов, произнесенных вполголоса, охватывал легкий жар, особенно если взглянуть украдкой на брелок Франко. Солнце просачивалось в маленькое окошко, полосами ложась на тела. Это был словно долгий дрейф, незримая сила влекла их в морской простор.

В Карлотте шевельнулось предчувствие – крылышко взмахнуло в груди, – что они будут счастливы, все четверо, и никогда не расстанутся. По телу побежали мурашки, захотелось съесть фрукт или поцеловать кого-нибудь, все равно кого, наверно, Франко. Пока он читал хриплым голосом, опустив глаза, время от времени у него на шее подрагивала жилка, словно он рефлекторно отгонял недостойные мысли.

Потом они пошли переодеваться в ванную, все вчетвером, и Франко Росетти достал бутылку девяностоградусного спирта из аптечного шкафчика. Он вылил его в раковину, в ванну и поджег прозрачные лужицы своей зажигалкой «Зиппо». Девушки смотрели на пламя – языки рвались вверх, быстрые, светлые, как яичный желток, – с чувством всесилия и ликования.

Все, о чем не принято было говорить, горело здесь, на их глазах. Все то немыслимое, что было и продолжало витать в воздухе. Девушки, которые ездили в Лозанну к «вязальщицам» и молча опорожнялись в свои лыжные брюки день за днем. Девушки, которые возвращались домой пешком на рассвете, лишившись невинности на заднем сиденье машины. Парни, которых никто больше не видел (они подсели на наркотики, забыли, как их зовут, выбросились из окна). Женщины, которые пили и больше не получали приглашений на обеды. Мужчины, которые возвращались не в сезон в лучшие отели курорта с чересчур ярко накрашенными созданиями, с женщинами в меховых манто, таких же, как у их жен – только поновее, пофасонистее, – а персонал делал вид, будто не узнает их. Призраки, эти знакомые незнакомцы, улетучившиеся бесследно, чемоданы с деньгами, перевезенные через границу в багажнике, в запасных колесах, под сиденьями, паспорта, постоянно хранившиеся в кармане на случай, если придется бежать на рассвете в горы. И потом, эти итальянцы, о которых не знали, где они были во время войны, не знали даже иногда члены их собственных семей, которым никто не задал бы ни единого вопроса. Никто не хотел знать. О чем не говоришь, того нет. Казалось, равновесие мира или даже его выживание зависит от этого.

Пламя пожирало все: пальтишко Карлотты, запачканное в подвале. Белые шорты, которые были на Крис в день озера. Блузки белых дам, которые садились иной раз ночью на вашу кровать и гладили вас по волосам. Анонимные письма, о которых три К никогда не говорили. Они лишь переглядывались, вытаращив глаза, и держали их кончиками пальцев, прижимая к ночным рубашонкам. Летний чемодан Клаудии, все ее крошечные одежки, которые она носила, чтобы завлекать парней. Колючие пуловеры Карлотты. Ее ортопедические ботинки. Лакированные «Монбланы» Клаудии. Пепельницы, полные окурков, затушенных старыми красавцами, которые платили за шампанское Крис, их брюки, натягивающиеся под столом, бумажные салфетки, которыми они обтирали потные шеи. И окровавленные трусики девушек, возвращавшихся из Лозанны.

А теперь был живот Клаудии. В нем, казалось, уместились все грехи девушек Кран-Монтаны. И он все рос, рос, раздуваясь, как пузырь, готовый лопнуть.

Франко

Когда он встретил ее в декабре 1977-го в супермаркете на Гран-Пляс, где он был теперь директором, Франко Росетти ничего не почувствовал.

Он узнал Клаудию сразу – еще издалека, ее долговязую меланхоличную фигурку, белокурые волосы, собранные в свободный узел высоко на макушке, брызги веснушек, это такое особенное созвездие, и он отметил про себя холодно, как ученый, что оно, кажется, распространилось на все лицо. На ней было норковое манто, длинное, до самых щиколоток («больше пятидесяти тысяч швейцарских франков», – машинально подумал он), и высокие кожаные сапоги. Ее серьги, немыслимые, в форме крыльев, сплошь усыпанные сапфирами и бриллиантами, казалось, вот-вот взмахнут и унесут ее в небо. Камни сверкали, отражаясь в ее глазах. Он рассматривал мех – густой, блестящий, подчеркивающий белизну ее кожи, словно в свете прожектора, – и чей-то голос, насмешливый, жестокий, шептал в его мозгу: «Ты ничего не чувствуешь, Франко. Ровным счетом ничего». Голос повторял, и он, слегка удивляясь, может быть, с облегчением констатировал: ничего. Ничего. НИЧЕГО.

Все предыдущие годы, если точнее, семь лет, его странно преследовал ее образ. Она появлялась вдруг, без предупреждения, на фоне расслабленной и сладкой жизни. С 1969-го по 1975-й в «сезон» он работал в отеле «Борегар»: отгонял машины и вообще был на побегушках, ему доверяли самые деликатные поручения, что открыло перед ним сказочный мир. Поначалу он хотел прежде всего отделиться от отца, который вел себя не как обычные родители, а с точностью до наоборот, следил, когда он уходит и когда приходит, со все возрастающей подозрительностью требовал у него отчета, у него, Франко, который зарабатывал деньги с семи лет, доставляя клиентам покупки на велосипеде или на самокате – килограмм картошки или форель, три-четыре сантима на чай. Но главное другое, это позволило ему войти в замкнутый мир, в мир, где, по неизвестным ему причинам – но задаваться вопросами Франко давно перестал, – он был всем нужен. В отеле его ждали. Он видел взгляды, когда входил в холл и стряхивал налипший снег с волос и плеч. Ему совали банкноту, иной раз крупную, в карман пиджака. Беседовали о житье-бытье на курорте. Франко Росетти знал, как нравится людям чувствовать, что они живут жизнью здешних мест. К нему подходили с робкими минами, смотрели снизу вверх или, наоборот, таращились с вызовом и приближались так, что он шеей чувствовал дыхание.

Он был как блудный сын или вымечтанный любовник, живущий экзотической жизнью.

Франко Росетти водил сказочные машины: «Астон Мартин», «Мазерати», «Порше-930», «Ламборджини Каунтач» желтого цвета, собственность австрийца, носившего комбинезон в тон. Франко обожал надевать черные перчатки, которые подарила ему сорокатрехлетняя дама из Милана – она отсосала у него в лифте, смутив его этим до паники, но смущение исчезло бесследно в тот миг, когда он увидел след губной помады на своем члене. Он уверенно водил по обледенелым дорогам, и гоночные машины врывались как звери на опасную, неосвоенную территорию.

Наверно, черная униформа придавала ему вид плейбоя, да и длинные волосы, и круги под глазами. Или эти машины, которые он водил лучше и быстрее владельцев? Или горный воздух – острый, звенящий, который пробуждает тела, – так его красил. Как бы то ни было, мужчины обожали Франко Росетти, а женщины тянулись к нему, как цветы к свету.

Чета американцев, Макс и Сьюзен Хэвмейер, даже назвали своего пекинеса Франко, так к нему привязались. Кому-то, возможно, не понравилось бы, что маленькая уродливая собачка, характеризующаяся в основном тягой к детородным частям, носит его имя, но никак не Франко, который лишь отталкивал песика и от души смеялся. Были еще сестры Абзуле: Барбара, Агнес и Соня, которых все звали Барби, Бэби и Султанша, с ними он встречался и летом, на пляжах Лазурного берега. Были парижанки: Крис, Карли и их подруги, к которым он являлся в выходные, нагруженный подарками, шоколадом, пирожными с глазурью, диафрагмами. Были матери подруг: итальянки в выворотных лисах, издававших неприятный запах нафталина – в Милане они носили меха подкладкой наружу, боясь коммунистических активистов с аэрозольными баллончиками, – парижанки, донельзя модные, носившие костюмы в тон сумочкам и туфелькам – их каблуки оставляли крошечные дырочки в снегу, точно следы воробья или малиновки.

У него были подружки, он даже иногда влюблялся, но Клаудия продолжала его преследовать.

Франко так и не смог понять, отчего она вдруг встает в памяти, иной раз даже когда он был с другой. С Сесиль Рош, которая лежала голой на его кровати, и ее груди, казалось, дрейфовали по торсу, а бежевые соски выглядели изысканно и непристойно. С Сильвией Бах, которая краснела, открывая коробки с chiacchere, итальянскими сладкими блинчиками, что дарил ей Франко, как будто никто никогда не оказывал бедняжке столь тонкого знака внимания. С Од – Од Куцевич! – когда они курили марихуану, лежа в траве, и ее голубой комбинезон, под которым ничего не было, сливался с небом. Он бывал у нее в Париже бессчетное количество раз, между 1973-м и 1976-м, и в какой-то момент всерьез думал, что женится на ней. А потом она сделала аборт, и после него они стали как брат и сестра или близкие друзья, любившие вместе словить кайф. Она сделала еще один аборт. В следующие годы сделала еще пять или шесть, и почти каждый раз он был с ней, ждал ее внизу, в кафе, и она появлялась внезапно за стеклянной дверью, бледная, с самодовольной улыбкой.

Поначалу ему казалось, что он и не думает никогда о Клаудии, ну, почти. Он написал ей только один раз, в декабре 71-го, послал открытку с трассой Фиалок, которую выбрал потому, что вместо точки над «i» красовалось сердечко, и пожалел об этом сентиментальном порыве в тот самый момент, когда опустил открытку в почтовый ящик у «Спортинга». Но она не ответила, да и все равно начался сезон, и ему было чем заняться. В ту зиму Франко без конца ссорился с отцом, и дела в магазине шли так хорошо, что он не мог ни о чем думать, кроме как о туристах, которые расплачивались за покупки банкнотами в пятьсот швейцарских франков.

Девушек становилось все больше, они были все настойчивее. Они приходили в магазин под любым предлогом, покупали жвачку или лосьоны для интимного пользования, их маленькие груди надувались от вздохов. Это было как прилив, который в конце концов накрыл все, и контуры его отрочества стали размытыми, как мокрый песок, и с ними размылось воспоминание о Клаудии.

А потом внезапно, в следующем году, он стал видеть ее повсюду. Это часто случалось с ним на дороге, за рулем грузовичка. Когда он вел его ранним утром, и туман поднимался из долины, окутывая пейзаж плотным облаком. Или летними ночами, когда он ехал в темноте, и фары освещали траву, луга, усыпанные лютиками, а звезды, казалось, сыпались прямо на капот.

Она появлялась внезапно. Медленно шла по обочине дороги с распущенными по спине фосфоресцирующими волосами. Ее кожу омывала лужица солнца, или слабо освещала зыбкая луна, словно призрак голосовал на шоссе. Она оборачивалась, Франко Росетти щурил глаза, его мускулы напрягались, челюсти сжимались до боли, и потом, в следующую секунду, она исчезала.

Это происходило и когда он был с девушками. Вдруг ее лицо накладывалось на их лица, их накрашенные глаза становились ее глазами – серыми, туманными, как у жительницы морских глубин, – их улыбки растягивались, губы раздвигались, и появлялась ее улыбка, ослепительная, открывающая ее зубы – широкие, блестящие, как фарфор, которые он узнал бы из тысячи.

Случалось это с ним и в магазине, когда звякал дверной колокольчик и внутрь входила семья. Он, казалось, видел их, ее ужасных родителей, ее брата и ее в их тени – она была каждый раз другого возраста, иногда крошечная в своем белом пальтишке, с короткими волосами, иногда уже девушка, в клетчатой юбке, с конским хвостом, – мимолетный образ, от которого перехватывало дыхание. Потом, сфокусировав взгляд, он видел приближающуюся чету шведов или немецких швейцарцев с детьми подростками, скучное, бледное, такое бледное отражение Маджоре.

Однако в тот день, в понедельник 19 декабря 1977-го, около полудня, когда она стояла перед ним в ледяном воздухе супермаркета, он ничего не чувствовал.

Потом он заметил маленькую девочку, лет пяти или шести, но не сразу, в тот самый момент, когда ощутил холод, поднимавшийся от прилавка с рыбой, от озерных лососей, блестящих на льду, от черных угрей. Клаудия держала ее за руку. Те же светлые волосы, те же голубые глаза, может быть, чуть темнее. Она была закутана в кроличью шубку и смотрела вдаль, на новогодние шарики или на мертвых рыб. Он подумал тогда, все так же до странного без эмоций, как посторонний наблюдатель: «Вот как, это, наверно, ребенок, которого она родила от того итальянца».

Наконец Франко Росетти увидел рядом с ними мужчину. Казалось, прошло бесконечно много времени, прежде чем он осознал его присутствие. Он отметил тележку, глаза машинально распознали ящики с «Моэт и Шандон», четыре.

Клаудия улыбнулась на автомате, как будто перед камерой или перед зеркалом, и светским, неестественным голосом сказала: «Франко, это Жак, мой муж».

В конце того дня отец надавал ему пощечин в холодном помещении, где хранились товары. Он надавал ему пощечин под нелепым предлогом, за ошибку в цифрах поставок или, может быть, задержку с транспортом – ничего, за что Франко мог бы нести ответственность, – вероятно, просто потому, что зимой 77-го произошел невиданный взлет торговли, и становилось сложно управлять потоками. Напряжение было невыносимым, хотя магазин, залитый искусственным светом – гирлянды, мигающие лампочки, – излучал успокаивающее тепло, как в церкви. Или, может быть, это чувство вины просочилось в сердце отца Франко, когда кассовых аппаратов уже не хватало, чтобы уместить все банкноты, пачки и пачки, которые он прятал, иногда по несколько раз в день, в большие конверты из крафтовой бумаги с характерным запахом жира, остававшегося на пальцах, даже если тереть их щеткой с мылом. Или это лица старых друзей – но были ли у него друзья? – Марселя Шваба, хозяина сахарного заводика в Блюше, Андре Барраса, тренера по лыжам, чьи клиенты были, однако, все более упакованными – он давал уроки детям Ага-Хана, – их ли лица, невозмутимые, безмолвные, когда он входил в «Белый зуб» и чувствовал, как они едва заметно отворачиваются, уставившись в свои стаканы?

В эти годы начали появляться фотографы с длинными обесцвеченными волосами у отелей и ночных клубов. В джинсах, тесно облегающих ляжки, и ковбойских сапогах они расхаживали по заснеженным аллеям. Ошивались у книжного магазина Джеки Бонвена, куда звезды приходили за модными бестселлерами, или на катке Монтаны, неуместные в своих кожаных куртках, чтобы поймать в кадр Шейлу в белой меховой шапочке с завязками под подбородком или Лино Вентуру, играющего в керлинг. В «Харчевне Королевы» можно было встретить Алессандру Муссолини, Алена Делона, Брижит Бардо, их лица отражались в огромном, размером с ванну аквариуме с лангустами, установленном посреди зала. Джина Лоллобриджида прогуливалась по главной улице в зебровом манто, Венантино Венантини загорал на террасе «Белла Луи» в костюме, рядом – сырный пирог. Девушки ходили в соболях, с голыми ногами. Итальянки красовались в облегающих футболках от Фиоруччи, в золотых сапогах-луноходах. В горах круглосуточно работали бетономешалки и подъемные краны, строили загородные резиденции, современные и роскошные. В долине Кран-Монтану называли «курортом всех шлюх».

Франко Росетти посмотрел на этого мужчину, который ударил его с неожиданной силой – он помнил, как отметил мощь его пощечины, но отстраненно, как размышляют о причудах природы, – и не двинулся с места. Ему было почти тридцать лет (двадцать семь, если точнее, но у него давно было чувство, будто ему сорок), и его тело, которое никто, никто никогда не бил, осталось совершенно неподвижным. Он был до странного спокоен. Только позже, когда он выбежал на главную улицу и ветер хлестнул ему по лицу, у него вспыхнули щеки, а водолазка промокла под мышками.

Франко отметил, что приоткрытые, дрожащие губы отца странно похожи на губы Жака Саврье. Мелкие, ровные зубы, особенно нижние, походили на отшлифованные камешки. Эта мысль вдруг пронзила его. Он часто вспоминал об этом, когда тот или другой из двоих ему улыбался. И каждый раз он чувствовал зуд в спине, словно пробегал озноб.

В ту зиму он видел Жака Саврье очень часто. Тот всегда ходил в черной шубе, подбитой каракулем, и выглядел в ней человеком сильным, даже опасным. У него было худое лицо, и в прямоугольных очечках он, казалось, не совсем еще вышел из подросткового возраста. Его улыбка оставляла странное чувство: невозможно было сказать, жизнерадостная она или угрожающая.

Часто с ним была девочка, эта волнующая Клаудия в миниатюре, он держал ее за руку и покупал ей все что она хотела. Ее звали Валентиной, она была невероятно хорошенькая, улыбчивая и серьезная, с сосредоточенно нахмуренным лобиком. В ее присутствии Франко робел, он угощал ее конфетами, как всех детей клиентов, но с ней это было другое дело. Ему хотелось запустить руку в ее волосы – эти волосы! еще светлее, чему матери, – увести ее, он сам не знал куда, обнять крепко-крепко, он мог бы сломать ей косточки, а она, казалось ему, продолжала бы улыбаться. Он был растерян и зол. Где же Клаудия, занимается ли она хоть иногда своим ребенком, похожим на нее, как фотография?

В конце концов Франко Росетти ощутил к Жаку Саврье тайную симпатию, отчасти потому, что он покупал как одержимый – Франко считал, что можно судить о человеке по его манере сорить деньгами, – но главное, он был убежден, что они в каком-то смысле разделяли одиночество. Каждый на свой лад, они выбились в мир, зная его коды, но не принадлежа к нему, они были парвеню. Они были привычны к тени и обладали известным вкусом к маневру. На черном «мерседесе» Жака Саврье красовалась загадочная табличка «ДК», дипломатический корпус. Иногда он приходил в сопровождении мужчин в костюмах, под ручку с хрупкими длинноногими созданиями с иностранным акцентом, и его улыбка говорила об удовлетворении властью. Франко Росетти нравилось их общество, он выпивал иногда с ними аперитив в «1900», где говорили вполголоса, сидя в кожаных креслах, как в Нью-Йорке. Они упоминали свои «дела» в выражениях туманных и небрежных, что Франко Росетти считал элегантностью. Однажды Жак Саврье пришел в супермаркет в сопровождении друга – министра Кот-д’Ивуара или, может быть, Габона. Они накупили на тысячу швейцарских франков сыра для фондю, три круга по восемь кило, размером с шину. Помнил Франко и тот вечер, когда Жак Саврье, перебрав, делился воспоминаниями о Либревиле, рассказывая о ядовитых змеях в кинотеатре и о человеке, которого на его глазах съела тигровая акула.

Спустя годы, когда разразился скандал и друзья Жака Саврье от него отвернулись так же быстро, как запали на него, на его костюмированные балы, на его роскошное шале у самого поля для гольфа – самое красивое на курорте, названное «Археоптерикс» в честь доисторической птицы с раскинутыми крыльями, выгравированной на фасаде, – Франко Росетти один из немногих еще смотрел ему в глаза и тепло здоровался с ним на главной улице. Он не верил тому, о чем судачили люди – мошенничество, африканские делишки, саквояжи, полные денег. Говорили, что он снимал квартиру под Лозанной, чтобы принимать своих «африканских друзей», где можно было встретить ночных бабочек на высоких каблуках. Говорили, что он был повинен в присутствии Жака Фоккара[17] на курорте в декабре 82-го; их видели в халатах в бассейне отеля «Рояль».

А даже если и так, какая разница? Кто не хотел делать деньги в ту пору? Кто мог претендовать на прозрачность? В Кран-Монтане всем было что скрывать – призраков, банковские счета, прошлое, – и все это покоилось в безмолвии под снегом, раскинувшимся до бесконечности перед «Археоптериксом».

Франко же любил оказывать услуги. Это началось с подарков, которые он привозил в свои наезды в Париж: плитки шоколада «Кайе», короткие пуловеры «Уэствей», привезенные из Лондона, которые заканчивались выше пупка. Самая потрясающая экспедиция была, когда он доставил десять кило икры в багажнике своего «морриса» на свадьбу Барби Абзуле – четыреста человек гостей на острове в Булонском лесу. Назавтра они уехали в Сен-Поль-де-Ванс втроем в машине, дверцы которой были примотаны грубым скотчем, – Барби в ночной рубашке с молодоженом на заднем сиденье, Франко за рулем. Восемь часов пути, потом они поплавали в нижнем белье в бассейне «Золотой голубки», и Франко Росетти отправился назад в «моррисе». В зеркальце заднего вида Барби, закутанная в махровое полотенце, посылала ему воздушные поцелуи.

Быть может, это был еще и трепет опасности, искушение запретным? По миру, принадлежавшему ему, он шел не глядя и любил загорать голым в бухточках. Он подумывал порой о Голливуде – он видел себя там, почему бы нет? – о съемках в пустыне, о девушках, которые будут утирать ему лоб. Он водил спортивные машины, не принадлежавшие ему, ключи от которых ему вручали с деликатностью, похожей на любовь, он вел их, не сводя глаз со спидометра, стрелка ползла вверх, вверх, снег залеплял ветровое стекло, шины скользили на гололеде, а он мог бы так мчаться до края света.

Франко Росетти ничего не боялся, он любил развлекаться и еще больше, наверно, любил, чтобы развлекались другие. Тогда казалось, будто жизнь имеет смысл, что не всегда факт, особенно в конце сезона, когда сырой туман поднимается из долины и курорт погружается в спячку или в депрессию.

В 1979-м – или, может быть, это было в 1980-м? Или в 1981-м, после выборов? – когда веселились все с большим размахом и повсюду были деньги – появились банкноты в тысячу швейцарских франков и порошок на ночных столиках, – Франко Росетти почувствовал поднимающееся в нем беспокойство: впервые за всю его жизнь он, казалось ему, осознал, как уязвимы его друзья и, шире, весь мир. В воздухе висело напряжение, веяло то ли интригами, то ли гневом. Люди в лыжных комбинезонах в барах отелей говорили вполголоса, заказывали джин-тоник, обводя зал инквизиторским взглядом. Имена иностранных владельцев стали исчезать с почтовых ящиков резиденций, замененные инициалами или номерами квартир. Все боялись прослушки. Разговоры крутились вокруг девальвации франка, этих мерзавцев Моруа[18] и Миттерана (произносили «Митран», упирая на «р») и их политики бедных. Франко помнил молчание, последовавшее за хвастливым заявлением Крис, когда она почти легла на стол в своем асимметричном мини-платье на новогодней вечеринке в 1981-м: «А вот я голосовала за социалистов, и пошли вы все». Франко это насмешило, но он плевать хотел на политику. Эдуард де Монтень ударился в панику («Разрешается две тысячи франков в иностранной валюте на весь год? Что за бред?»), и Франко слушал его, думая, что, наверно, все эти годы без карманных денег, когда он выпрашивал сигареты или пару монет на шоколад, развили в нем такую одержимость деньгами. А был еще Патрик Сенсер, все более нервный, с тех пор как женился на дочери газетного магната, похожей на маленькую злую птичку. Брак, видимо, разбудил в нем кровожадные инстинкты. Он срывался на официантов, на автомобилистов, на кого придется, почти каждый раз, когда выходил в обществе супруги. Она ненавидела горы. Кран-Монтана была в глазах Патрика Сенсера последним убежищем. В глазах других тоже – Сержа Шубовска, Роберто Алацраки, Даниэля Видаля, всех его давних друзей, которые становились странным образом похожи на своих отцов.

В ту пору Франко Росетти стал ездить через границу, набив свой голубой «моррис» деньгами, его раздолбанный вид служил идеальным прикрытием. Он улыбался таможенникам, что всегда пропускали его и махали вслед рукой, несмотря на его загорелое лицо, с которым он выглядел типичным жиголо, и дым сигареты, такой густой, что казалось, он едет в тумане. Но в те годы все ездили через границу с контрабандой. Со швейцарской стороны, у деревянного строения, похожего на домик из сказки, никогда не было никаких проблем – им это как будто доставляло удовольствие, – нос французской пограничники нервничали, были видны револьверы на поясе, рассказывали, что их собаки натасканы на запах банкнот – даже не наркотиков, – что таксисты возят пачки денег в канистрах и в запасных колесах. Итальянцы увозили с собой блоки сигарет, савойский сыр, абрикосовый ликер, что угодно, просто ради удовольствия улыбнуться таможенникам с набитым до отказа багажником.

Но больше всего Франко Росетти любил перевозить деньги на лыжах. Он назначал встречу своим французским друзьям в Авориазе, по ту сторону долины, в каком-нибудь горном ресторане. Они собирались вместе, чтобы съесть фондю, смеялись чересчур громко, Франко, осушив стакан шасла, бежал в туалет, засовывал банкноты в трусы, в носки, во все карманы своего комбинезона. Затем он надевал лыжи и, подставив горные очки под брызги послеполуденного света, катил зигзагами с этими боковыми движениями корпусом, которые кружили головы девушек, когда те опирались на лыжные палки, выпятив грудь.

Франко пересекал границу прямо над трассами Шампери. В кабине фуникулера он бросал деньги в мусорный мешок и, когда ветер врывался в распахнутое окно, каждый раз ощущал, как заполняет его, подобно наркотическому кайфу, экстаз. В эти дни девушки наверняка что-то чувствовали: он заходил выпить стаканчик в Клуб, и они приближались, выгибаясь как кошки. Он всегда в эти дни занимался любовью.

Но иногда он чувствовал себя оголенным электрическим проводом. Когда, к примеру, он встретил Клаудию во второй раз в супермаркете. Он увидел ее издалека, возможно, еще дальше, чем в первый раз, – то же манто, те же сапожки, – но эта норка подействовала на него совсем иначе. На этот раз в тот самый миг, когда он увидел ее волосы (распущенные), его прошиб холодный пот, взмок затылок, вся спина, а когда он сделал перерыв, чтобы выкурить сигарету в подсобке, влажное пятно расплылось на его футболке, над самым пупком.

Встречая ее снова и снова – а он натыкался на Клаудию постоянно, казалось, ей нечем больше заняться в жизни, кроме как делать покупки, – он в конце концов с изумлением понял, что этот жар в ладонях, эти сдавленные виски были выражением его гнева. Когда он видел ее, словно разряд пронзал разом все его тело, ему хотелось подойти, что-нибудь сделать, поцеловать ее, или ударить, или то и другое вместе, и тогда он, весь напрягшись, приветствовал ее с холодностью, которая могла бы походить на равнодушие, но она как будто ничего не замечала, была здесь и в то же время отсутствовала, улыбаясь ему, как любому другому.

Клаудия всегда была неуловима, но, когда они были подростками, ничто не волновало его так, как вечер, проведенный с ней в кино: она входила в зал обычно в дурном настроении – слишком много народу или ей хотелось посмотреть фильм без перевода – чего никогда не бывало, но это не мешало ей разочаровываться всякий раз, как будто это была новость, – а потом, когда на экране появлялась Моника Витти, Клаудия сжимала руку Франко – ее тоненькие пальчики, как у ребенка, в его ладони, – и его сердце рвалось на части, в то время как пленка отражалась в ее глазах.

Потом приходилось проводить долгие часы, заново проигрывая сцены, невозможно было остановиться. Когда Франко пытался ее поцеловать, она рассеянно отвечала на поцелуй, а губы ее продолжали проигрывать сцену, заунывно, как ее кумир, и в эти минуты он все бы отдал, чтобы спасти ее, даже если бы пришлось для этого заточить ее в темницу на веки вечные. Она была неисправимой ветреницей и на его глазах встречалась с самыми глупыми и самыми заносчивыми парнями курорта, которые всегда рано или поздно ее бросали.

Ему так и не удалось с ней переспать, но он, собственно, и не пытался, ему казалось, что между ними другая связь, некое мистическое единение, да и все равно она не проявляла особого интереса. Франко Росетти привык, что девушки подают ему знаки, а Клаудия была не из таких: не из тех девушек с приоткрытыми губами, которые в любой ситуации, в холле отеля «Борегар», например, стоя рядом с родителями в теплых сапогах после лыж, передают вам безмолвные послания, полузакрыв глаза. Клаудия танцевала твист как никто, у нее были самые красивые ножки, какие он когда-либо видел, невероятные маленькие ступни – он помнил свою боль, когда в бассейне она сняла теннисные носки, и они появились, загорелые, с подъемом, – но в моменты объятий она словно отсутствовала, смотрела на беленую стену или куда-то вдаль и вежливо ждала, когда это закончится.

Клаудия в конечном счете переспала со всеми, и вот теперь она была здесь, с этой маленькой девочкой, с которой она не представляла, что делать, словно с очень хорошо одетым призраком. Она говорила новым голосом, которого он не знал. Ему хотелось бы, чтобы она умерла.

У Франко было чувство, будто она его предала, что не переставало его удивлять, ведь он так хорошо понимал ее слабость и недалекость. Но как он ни пытался много лет урезонить себя, ничего не помогало. Она становилась все красивее, щеки, казалось, вваливались с каждым годом, что подчеркивало великолепную форму лица. Потом она остригла волосы – мягкое, свободное каре, придававшее ей сходство с модной актрисой, – но, боже мой, зачем она это сделала? И высветлила к тому же в этот калифорнийский блонд, который носили они все. Летом 80-го он едва ее узнал. Она сидела в бермудах на террасе «Спортинга», вытянув перед собой свои загорелые, такие тонкие ноги. Глаза ее были закрыты, лицо обращено к солнцу, и Франко понял, что она перекроила себе нос. Она была прекрасна и неузнаваема, хотя все утверждали, что он преувеличивает, не так уж сильно она изменилась.

Он отказывался почти от всех приглашений Жака Саврье – Клаудия никогда его не приглашала, – а когда зашел однажды в начале вечера в шале, сам толком не зная зачем, то все время курил на балконе, глядя на горизонт, на снег насколько хватало глаз, в который ему так хотелось зарыться. Он смотрел на гостей во французское окно, как в освещенную витрину, – ярко накрашенные женщины в облегающих платьях, мужчины в водолазках, перемещавшиеся следом за хозяевами, Жак с бутылкой шампанского в руке, Клаудия в платье цвета фуксии, босиком. Он посмотрел на нее немного, на ее рот, открывающийся во взрывах деланного смеха, и вздрогнул в своей кожаной куртке – он извлек ее на свет в этот вечер как защиту, но все равно дрожал, – и его посетило откровение. Клаудия исчезла, она умерла или бродила где-то на поле для гольфа в метель, затерянная на ветру. Точно так же, как некрасивую и такую трогательную девочку однажды разом, как по волшебству, сменила девушка с феерической шевелюрой, теперь эту девушку грубо вытеснила типичная красотка 80-х, сделанная целиком и полностью. Даже не попрощавшись с гостями, он покинул вечеринку через террасу и ушел в ночь, в снег, который тихонько похрустывал, словно зло смеялся.

Франко снова зажил беззаботной жизнью, почувствовал себя отчасти свободным, и даже в тот день в 1986-м, когда он обнаружил ее на пороге – они почти не встречались несколько лет, – с потекшей тушью, с синяками на шее от рук обезумевшего Жака Саврье, как она ему объяснила, потерянно оглядываясь назад, точно блажная, он остался нечувствителен к ее слезам, к ее глазам, которые вновь обрели линяло-серый цвет ее детства. Возможно, причиной был его брак с Маргаритой Леопарди, подругой-итальянкой, на которой он женился, чтобы дать ей швейцарское гражданство, и она платила ему за эту милость подарками, столь же несоразмерными, сколь и показушными: золотой зажигалкой с выгравированным на ней его именем, хронометром, весившим на его запястье как слиток золота, костюмами от Армани, закалившими его. Или, может быть, просто жизнь потихоньку скукоживалась, или дело было в курсе реабилитации – восемь месяцев в Нью-Мексико, камни и пыль насколько хватает глаз, – который отбил у него одновременно вкус к химии и к романтике. В нем ничто не шевельнулось, ни снаружи, ни внутри, и когда она вцепилась в него, пытаясь поцеловать, с размазанной по щекам помадой, как будто восхитительно обгорела на солнце, Франко оттолкнул ее сильнее, чем ему хотелось. Он приготовил ей большую кружку кофе, набросил шаль на плечи и вышел из комнаты позвонить Жаку Саврье.

Иногда, но все реже и реже, один из парижских друзей, Даниэль Видаль или Серж Шубовска, упоминал Клаудию, подмигивая или вопросительно улыбаясь, и Франко напрягался, лицо его становилось жестким. «Это у меня прошло», – говорил он.

Его нашли однажды утром, в январе 1988-го, скорчившимся в туалете, головой на унитазе, полуголого, с удивительно умиротворенным лицом. Причины его смерти так и остались туманными, но, наверно, люди и не хотели знать. В последнее время он говорил, что ушел на покой или в отпуске по инвалидности, но теперь, когда он проводил почти все дни в кафе, ни у кого не хватало терпения выслушивать его бредни о духовном обновлении человечества.

В Кран-Монтане никогда не видели столько народу на похоронах, плачущие женщины шумно сморкались, отбросив всякий стыд, образовались пробки из роскошных машин, некоторые громко гудели, как пьяная молодежь после вечеринки. В тот день каждый имел в запасе анекдот, в доказательство того, что он был другом Франко Росетти, и женщины стали пить – пришлось несколько раз готовить пунш, который подавали в пластмассовых стаканчиках. Они рассказывали, как спали с ним, а Маргарита Леопарди в черном прозрачном брючном комбинезоне разносила сэндвичи, улыбаясь сквозь слезы.

Но до самого конца Франко видел только Клаудию, ночами во сне, а порой и днем, когда время таяло в тумане. Девушка со светлыми волосами, трепещущими сквозь белую пыль, словно искрящиеся кристаллики или тальк, залитая светом, отодвигала створку французского окна, в ночной рубашке, с мерцающими крыльями в ушах, и исчезала, растворялась в снегу.

Крис

Когда Крис думала о долгой ночи, в которую слились 80-е годы (они пролетели быстро, как трепет ресниц под веком, изумрудно-зеленым или синим, оттенка электрик), один и тот же вечер непременно приходил ей на ум. Картины были такие четкие, что она, казалось, могла потрогать их пальцем. А между тем, вечеров было много, с нарядами, с возлияниями, были безумные новогодние праздники, рождественские ночи, заканчивавшиеся утром в снегу, санки, опрокинувшиеся, как утлая лодчонка, в свежий сугроб, пригоршни снега за шиворот рубашки или в декольте чересчур открытого платья. Снежные хлопья таяли на накрашенных губах.

Но каждый раз, когда она вспоминала самые безумные годы своей жизни, эти годы, когда ногти у нее были длинные, как ее жажда жить быстро, будто она знала, что это ненадолго, что однажды все улетучится, оставив лишь чувство утраты, как в оттепель, когда земля уходит из-под ног месивом из грязи и камней, так вот, каждый раз, стоило подумать об этом, один африканский праздник, устроенный Жаком Саврье и Клаудией 31 декабря 1982-го, всплывал в памяти Крис.

«Жить до чего? – спрашивала она себя порой. – До полного краха? Исчезновения самой идеи будущего?»

Это случалось с ней редко, только когда она много пила, когда просыпалась в поту среди ночи и самые темные мысли вдруг всплывали на поверхность, не поддающиеся усилию воли.

Крис провела день в Париже, ее выкрасили в черный цвет с головы до пят, заплели волосы в десятки крошечных косичек, торчащих на голове, точно грива. Пришлось искать институт красоты, занимающийся спецэффектами для кино, несколько дней поисков. Потом они с Жоржем вылетели самолетом в Женеву. Ее муж надел колониальный шлем – она помнила, какие лица были у пассажиров, это смешило их обоих, – и было странно, что она отлично помнила его голову в этом шлеме, ремень, который он затянул на шее, оставивший темный, неприятный на вид след, в то время как в памяти не сохранилось почти ничего от их совместной жизни. Ей было так занятно смотреть на своих детей и думать, что она зачала их с ним, но даже они, дети, в конечном счете казались ей незнакомцами, они росли в каком-то холодном тумане, недоступные.

Выкрашенная черной краской Крис оставила черные следы на кремовой коже заднего сиденья «мерседеса». Она любила рассказывать, как пересекла всю страну в такси, намазанная ваксой, – невозможная вещь теперь, в нашу эпоху паранойи. Она говорила об этом лихорадочно и немного свысока, словно вспоминая время, когда развлекаться было высшим изыском, но прекратила, после того как ее дочь буркнула за столом с видом превосходства, свойственным ей, с тех пор как она рассталась с обманчивой оболочкой девочки – о, эти чудные кудри! маленькие ручки, протянутые для поцелуя, перед сном, в постели! – и стала вечно раздраженной девицей: «Что и говорить, у тебя было время на все эти глупости».

Крис вспоминала с тоской, словно с металлическим привкусом во рту, как вошла в шелковом бубу, бирюзовый цвет которого оттенял ее черную кожу, в шале, превращенное в джунгли. Гостиная была уставлена вечнозелеными растениями, фикусами, пальмами, раскинувшими свою листву, как зонты, под которыми хихикали молодые женщины, а прожектора освещали снег за французским окном. Немыслимая пестрая толпа теснилась на диванах в густой жаре, окутанная сигаретным дымом. Картины были несказанные, декаданс великолепный. Сновали официанты в белых костюмах, серебряные подносы танцевали в воздухе: икра – разумеется, всегда была икра, Клаудия ее обожала, горы икры, которую черпали суповыми ложками, – фуагра, коктейли с химическими бликами. Ей помнилось чувство радости и бессмертия. Когда Крис встречала свое отражение в зеркале над камином, она на миг замирала от удивления и восхищения, вглядываясь в эту темнокожую красавицу с блестящими, как стекло, глазами. В ту пору она всегда удивлялась своему отражению, этой женщине, которая не была больше подростком, ее исчезнувшим щечкам, чуть отяжелевшим векам, но это продолжалось лишь мгновение, и, когда она улыбалась, к ней возвращалось в точности прежнее выражение ее юных лет, сочетание жадности и невинности. Она чувствовала себя в безопасности, хотя ее паспорт был при ней в сумке, сегодня и каждый день, до конца ее жизни, как научили ее родители. Ее жизнь – у нее было такое предчувствие – готова была повернуться к чему-то чудесному, чему-то неощутимо сладкому, как хмель от шампанского. Ведь в те годы все было возможно, не правда ли, абсолютно все.

Она так и видела Жака Саврье в костюме солдата колониальных войск, в камуфляжной куртке, с лентами патронов, обмотанными вокруг щуплого торса, в зеркальных очках, скрывавших взгляд. Она помнила того коренастого мужчину, Мобуту в леопардовом токе, который держал на поводке плюшевую обезьяну. Чернокожую женщину – африканку! – в платье с леопардовым принтом и ногами как карандаши, прильнувшую лицом к блестящему окну и неотрывно глядящую вдаль, на горы. Помнила Карли, босиком, с длинными волосами, распущенными до бедер, эти волосы, смешно, она отказывалась их стричь, как маленькая. Закутанная в пестрое парео, с красными елочными шарами в ушах, в которых отражались лица, искаженные, с огромными ртами, и сияющие глаза.

И Клаудию, конечно же, Клаудию. Клаудию, которую она обожала – они смеялись вдвоем, как она никогда ни с кем не смеялась, – и чья красота всякий раз была словно удар в лицо. Она никогда никому не завидовала за всю свою жизнь, но с Клаудией, даже когда они вдруг вскакивали посреди обеда, как две возбужденные девчонки, и бежали в ванную, где рисовали бабочек вокруг глаз, покрывали веки блестками, мазали губы убийственно красной помадой и казались идеальным отражением друг друга – одна черноглазая брюнетка, другая голубоглазая блондинка, – Крис ощущала укол зависти, словно невралгическую боль или чужой палец в желудке. Это длилось лишь мгновение, взмах ресниц – и тень исчезала, но у этого ощущения чувствовался привкус яда. Крис всегда была сама не своя перед обедом в «Археоптериксе». Она переодевалась снова и снова, ее мозг работал с бешеной скоростью, движения становились нескладными, платья натягивались одно за другим судорожными жестами, словно в замедленной съемке. Она выгоняла детей, раздраженная как никогда, часть ее сердца терзали их маленькие тельца в пижамках. Но ничто не могло ее успокоить.

В ту пору все были очарованы Жаком Саврье и Клаудией. Их шале, их машинами, их деньгами, разумеется, этими деньгами, которыми они швырялись так поразительно, так божественно непринужденно, как будто ничего не могло с ними случиться, как будто им принадлежал весь мир. Их образ жизни говорил о лучезарном будущем, и внезапно казалось, что буржуазным, благовоспитанным семьям недостает размаха или смелости, и даже итальянцы, катавшиеся на лыжах в серебряных комбинезонах, с банданами, усеянными стразами, в волосах, выглядели шутами гороховыми. Они приезжали в Кран-Монтану в «роллс-ройсе» цвета синий металлик с серым интерьером, который юзил по снегу, роскошный и неуместный. В феврале 1983-го, когда была самая сильная буря за десятилетие и снег шел почти неделю без перерыва, курорт, казалось, исчез с лица земли, погребенный под плотной массой. Снегоуборочная машина, присланная дорожной службой, немедленно расчистила дорогу к «Археоптериксу», тогда как соседнее шоссе, ведущее к «Спортингу», катку и резиденции «Радуга», оставалось под снегом еще много дней, и никому, казалось, не было до этого дела. Жак Саврье принимал гостей в смокинге, и почти двадцать лет спустя Крис еще слышала о лангустах и омарах, которых доставляли в шале живыми, в пластмассовых баках, наполненных морской водой. Коммерсанты курорта звали Жака Саврье по имени, и рассказывали даже, что Катрин Вебер, хозяйка отеля «Альписсима», покончила с собой из любви к нему. Ее нашли в холодильной камере отеля, где она заперлась в меховом манто, сидела у стены, подтянув колени к подбородку, и Крис сохранила в ящике ночного столика фотографию, опубликованную в «Журналь де Сьерр», – посиневшее от холода лицо, волосы, похожие на мех чучела зверя. Всем хотелось быть приглашенными к Жаку Саврье, и поразительно было видеть, как эти деловые люди с сигарами в зубах ахают перед новыми колонками или СD-плеером, как мальчишки. Он обожал дарить Клаудии непомерно дорогие украшения.

Вдруг появлялся футляр, красный от Картье или синий от Булгари, как правило, за аперитивом, Жак небрежным жестом бросал его на стол, и Крис тогда чувствовала эту рану, эти пальцы, впившиеся в бок. Она помнила вечер, когда Клаудия получила золотую манишку, украшенную бриллиантами и рубинами, которая весила тонну – она переходила из рук в руки, – и Крис показалось, что она сейчас упадет в обморок. Крис взглянула на гостей, подливавших себе шампанского с дежурными улыбками, несмотря на унижение, а эти камни сверкали, как знак их краха, и ей вдруг захотелось уйти от Жоржа, она встала, взяла свое манто, накинула его на плечи, даже не утруждаясь сунуть руки в рукава, и покинула шале.

В день африканской вечеринки на Клаудии были рубашка и рваные джинсовые шорты, на шее – цепь. Крис помнила два желтых бриллианта по пять каратов каждый, искрившиеся на ее безымянном пальце, как будто она так и не решилась их снять. Почти десять лет прошло, прежде чем она поняла, что в тот вечер что-то кончилось, безумие расплескалось лужицей, Клаудия лежала на ковре, ползала перед гостями, а мужчина в рубашке цвета хаки понарошку пристрелил ее из пластмассового «Калашникова». Валентина, ее десятилетняя дочь, в цветастом халатике и маске льва, улыбаясь, зажигала матери «Муратти» с личиком, раскрасневшимся от жара или от любви. Несколько раз Клаудия совала сигарету в рот дочурке, ласково гладила ее по волосам, а Валентина оставалась невозмутима – с этой загадочной улыбкой, так непохожей на улыбку девочки, – Валентина, ее светлые волосы, заплетенные в косички, ладони, лежащие на сжатых коленках.

Почти пятнадцать лет спустя Крис пыталась урезонить себя. Что она могла поделать? Разве она не проводила целые дни в шале, ожидая, когда Клаудия поднимется с постели и выйдет к ней в гостиную? Но та никогда не поднималась. Клаудия оставляла ее одну у телевизора, с Жаком, который пил виски, и этим гнетущим молчанием. Она даже не удосуживалась позвонить ей потом. Разве не одна Крис продолжала искренне улыбаться в тот рождественский вечер, когда Клаудия каждый час уходила переодеваться? Она была в длинном платье с драпировкой, ужасно нелепом, потом по очереди в двух платьях от Валентино, одинаковых, только одно красное, другое черное. Крис помнила смущенные лица гостей, дряблые, если смотреть снизу. Она одна смотрела Клаудии в глаза, посылала ей поцелуи, морща губы, пока сигарета догорала в пальцах. А когда Клаудия начала делать пластику, сначала нос, потом груди и веки, а ведь ей еще не было тридцати пяти лет, Крис делала вид, будто ничего не замечает, находя ей оправдания, например, когда праздновали ее тридцатилетие несколько лет подряд – три раза? четыре? – и другие женщины, не такие прикольные, не такие классные, стали спрашивать, сколько ей лет, настойчиво и неуместно.

Примерно в то же время Карли начала относиться к себе до ужаса серьезно. У нее был вечно недовольный вид, лоб перечеркивала морщинка, и она все больше держалась в стороне, наблюдая за людьми. Когда к ней обращались, чтобы узнать как дела или вежливо включить ее в общий разговор, она смотрела на собеседника так, будто была ошеломлена глупостью его замечания. Однажды в новогодний вечер в «Харчевне Королевы» она вскочила, опрокинув стул мелодраматичным жестом, совсем на нее не похожим, – она единственная пришла в брючном костюме, как будто собиралась на собеседование, это она-то, никогда не работавшая. Она ушла из-за стола сразу после того, как Жак Саврье пожелал присутствующим «года, полного нулей». Крис рассмеялась, хотя, видит Бог, ей хотелось ее ударить.

Как всегда, Карли смотрела на людей в упор своими большими, немигающими глазами. Одно время говорили, что она сидит на героине, наверно, из-за ее отлучек, все более частых. Посреди вечеринки она скрывалась в туалете, запиралась там и сидела, бывало, пока о ней не забывали. Вечерами она все меньше красилась, походила на набожную девочку, и, хотя танцевала иногда, мелкими грациозными шажками, с опущенными веками, распустив волосы по груди, как щит, никто больше не смел к ней приблизиться. После ее развода, быстрого, внезапного, с итальянским актером, о котором говорили, что он гомосексуалист, Карли как будто отказалась жить. Хотя она утверждала, что совершенно счастлива, за обедом у нее шла носом кровь, как в ту пору, когда она была подростком, если мальчик заговаривал с ней, придвинувшись слишком близко. Вдруг темная струйка стекала по губам, она не двигалась, казалось, будто она покидает свое тело. Мальчик протягивал ей салфетку или полу рубашки, а она как будто не замечала, устремив взгляд в другое измерение, и это черное горе текло, текло рекой, все гуще и гуще.

Было много знаков, скажет себе потом Крис, в те дни, когда она сама не могла подняться и лежала, скорчившись, на своей кровати, одетая в бесформенное платье или в блейзер с золотом, который натягивала с какой-то наигранной энергией, было много знаков.

Крис помнила другой вечер, в «Паше», ночном клубе в Кран-Монтане: в ту пору все происходило на вечеринках или, по крайней мере, в ночи, как будто остальное время не существовало, оно текло механически, без рельефа. Это было летом 84-го, и в тот вечер она нюхнула кокаина, чего с ней почти никогда не случалось, но кто-то положил порошок на стол, между бутылками, с их именами, написанными черной ручкой, как во времена их отрочества, и она ощутила, как поднимается в ней эта знакомая жажда – сильная, отчаянная, – полноты или, может быть, распада. К горлу сразу подкатил комок, ее затошнило. Джованни был там, великолепный, но такой худой. Он, казалось, не реагировал на ее присутствие, как всегда, склонившись над наркотиком, но все же подвинул свои длинные ноги, пропуская ее.

В то время он продавал дорогие часы и бриллианты темного происхождения. По поводу и без повода доставал их из кармана своей куртки из вывернутой овчины, точными движениями дилера, и Жорж рядом с ним вдруг выглядел толстым и старым. И тогда Крис вспоминала озеро, его темные глубины, слышала шепот ветра на берегу в камышах, словно насмешливые голоса, и чувствовала ногами водоросли, тянувшие ее на дно, и вырывалась, но ничего невозможно было поделать, только скользить вниз. Она вышла подышать воздухом – это ощущение удушья – и, присев за припаркованным автомобилем, заметила вдалеке Карлотту в объятиях молодой девушки, губы на ее волосах, рука под юбкой; подъезжающая к ночному клубу машина замедлила ход, заслонив обзор, ослепительно вспыхнули оранжевые фары, и Карлотта с девушкой испарились, исчезли в ночи, растаяли во тьме. Крис ощутила, как замерзли ноги, холод поднимался до самого живота.

Еще бывало, что они встречались все втроем, как раньше, когда готовились, например, к вечеринке, набившись в ванную, рисуя мертвые головы на лицах или подкрашивая губы тонкой кисточкой, и три лица вырисовывались в золотистом свете, овеянные запахом лака и электричества. Для вечеринки под названием «Салун» они засунули банкноты в декольте своих боди с пайетками, надели колготки и туфли на высоких каблуках, больше ничего. На новогоднем празднике в 83-м они строили иглу, в вечерних платьях и сапогах-луноходах, перед шале – несколько часов на улице, снег присыпал их волосы, в конце концов они вымокли до костей, – на которое Клаудия ведрами лила воду, так что лопнула молния на спине. Бутылка «Дом Периньон», выпитая из горлышка, красные щеки, их смех, как облачко в ночи.

Между ними были тайные, как пузыри с горькой жидкостью, сожаления, и, несмотря на бурлящую вокруг энергию, что-то сжималось. Когда Крис в конце концов тоже махнула рукой, и жизнь как будто разом угасла – это случилось почти в одночасье, словно мигрень после праздника, которая так и не прошла, – ей показалось, что их молодость растворилась, как шипучие таблетки, она часто смотрела, как они тают в воде, и тысячи пузырьков брызжут, трепеща, к поверхности, искрящийся фейерверк – и вдруг ничего.

Это было как их браки, всех троих. Все случилось во сне, одновременно знакомом и странном, где они были лишь статистками, силуэтами, сотканными из дыма. Крис часто думала об этом, лежа в кровати, в этой кровати, которая стала ее миром, кораблем или островом, красная пачка «Мальборо», на подушке телефон с натянутым проводом, говорившим о неотступной надежде на звонок, как надеялись те девушки, которые когда-то плакали в объятиях ее брата.

Она не могла бы сказать, почему вышла замуж, может быть, потому, что все хотели встречаться с Жоржем и всегда были высокие брюнетки, осаждавшие его на танцполе «Рекса» на улице Тревиз, куда он водил ее танцевать. Он целовал ее на улице, говорил: «Увидимся завтра?» – и, как прутик в потоке, Крис в конце концов разделась в его машине – белой «альфа-ромео-джульетте», она помнила прикосновение ягодиц к кожаному сиденью.

Она возвращалась домой на рассвете, и никому, казалось, не было дела, откуда она идет. Двадцать лет спустя, когда уже ничего из той поры не осталось в ее памяти, она еще видела, как идет с туфлями в руках в полумраке гостиной-столовой, и вдруг ей вспоминался взгляд – издали он был черным, обвиняющим, но, если приблизиться, становился добрым и смеющимся – девушек с черно-белых фотографий, восхитительных, с кудрявыми, как у нее, волосами, которые смотрели на нее из серебряных рамок. Она видела эти рамки всегда, никогда на них не задерживаясь, армия молодых девушек в тонкой работы рамках разных размеров. Мать сказала ей однажды, как-то туманно и отстраненно, «да, это я и мои кузины». Об этих двух кузинах Мара Брейтман никогда ничего не говорила дочери, даже их имен. Каждый раз, когда кто-то упоминал при Крис войну, на нее накатывало что-то вроде паники, как будто к ней сейчас пристанут, начнут задавать вопросы, на которые она не будет знать, что ответить. Что-то темное и мутное клокотало в ее венах, и глаза безымянных девушек вспоминались ей потом в ночи. Они хлопали ресницами и бормотали тревожные слова, точно шелестели бумагой.

«Мы ушли, но мы здесь… У тебя нет прошлого, у тебя нет будущего. Нет прошлого, нет будущего, нет прошлого, нет будущего, нет прошлого, нет будущего…»

Таким же образом испарились целые куски жизни Клаудии. Вдруг в одночасье она появилась под ручку с Жаком Саврье. Она познакомилась с ним на обеде в Кран-Монтане, он был дипломатом и жил в Женеве, вот и все. Никто никогда не задавал вопросов. Она вышла за него замуж в 1975-м, на лужайке на берегу озера Леман, в потрясающем зеленом платье. Она шла по траве, точно растительный нарост, распустившаяся водоросль. Крис помнила платье, свободный узел волос Клаудии и маленькую белокурую девочку, тогда лет четырех, называвшую Жака Саврье «папа», с гостями, которые улыбались, качая головами. Похоже было, что присутствующие в целом одобряют и хоронят прошлое в глубокой яме, там, на сырой лужайке, попивая шампанское. Вспоминая об этом, Крис чувствовала влагу озера и слышала крики чаек, пронзительные, почти зловещие, но она неспособна была вспомнить, действительно ли слышала их, или это был плод ее воображения, как и все остальное со временем.

Что до Карли, ее брак был еще более призрачным, она просто вернулась из Тосканы с золотым кольцом в форме змеи и фотографией. На ней улыбалась пара, загорелая, одетая в белое, но солнце было такое ослепительное, что их силуэты таяли на фоне неба, как два привидения. Ее муж, которого звали Анджело Вентурини – никто или почти никто не запомнил его имени, – уехал на съемки фильма Дарио Ардженто, то ли Suspiria, то ли Rosso Profondo[19], но в титрах от него не оказалось и следа. Карли же вернулась в Кран-Монтану, замужняя и одинокая.

Через несколько месяцев, когда пошли слухи об «ассистентах» ее мужа, все делали вид, будто забыли, и кольцо-змея исчезло тоже в одночасье. Когда Карли остригла волосы два года спустя, Крис увидела в этом знак смирения перед судьбой или вдовства. Как будто не было больше смысла терять время на жизнь.

Были, однако, необыкновенные годы, в эти годы мужья оставались статистами, и они знали, что прошлое будет поглощено чем-то, что больше, прекраснее, чем-то ослепительно иным. На африканской вечеринке в воздухе витало возбуждение, которое предшествует половодьям и революциям.

Гости были пьяны и выкрашены черной краской, за исключением нескольких мужчин в пуловерах и одной блондинки в лиловых бархатных брюках. Крис не узнавала присутствующих, и ей очень нравилось это чувство. Она танцевала с масаи, курившим сигариллу, и его элегантность ее взволновала, а может быть, это было шампанское. В ту пору вечеринки разворачивались по одному сценарию, передержанные кадры вдруг проваливались в туман, звуки захлебывались, память белела. И было так легко сказать себе, что того, чего не помнишь в точности, возможно, и не было никогда. Да и все равно, кому какое дело?

Как ни странно, она очень отчетливо помнила момент, когда он протянул ей сигарету. Он улыбнулся как подросток, и, наверно, именно эта улыбка, сказала она себе потом, и была причиной всего. Она не узнала его, хотя он даже не нарядился: на нем была изысканная рубашка, сшитые на заказ брюки, а зачесанные назад волосы уложены феном. Он спросил ее весело, хотя взгляд при этом оставался серьезным: «Ты помнишь меня? Серж Шубовска». Он щелкнул зажигалкой.

Золотая зажигалка, «дамская», подумалось ей, и позже она ее у него стащила и без конца зажигала в постели, загипнотизированная пламенем. Стены ее спальни сдвигались и сдвигались и, казалось, готовы были поглотить ее.

А на тот момент Крис почувствовала себя польщенной, он стал гораздо красивее, чем прежде, она помнила аккуратного мальчика с расплывчатыми чертами, возможно, потому, что он тогда ничего для нее не значил. Теперь это был мужчина, с мешками под глазами, с бороздками на щеках, как будто ему знакомо было страдание. Зато Серж Шубовска помнил все. Он говорил возбужденно, подробно описывал ее платья, аксессуары ее отрочества: оловянный портсигар, браслет из янтаря или пластмассы, белые сапожки с бахромой, с поразительной точностью. Крис смеялась, радуясь, как хорошему сюрпризу, кокетничала и чувствовала себя виноватой, что не может ответить на вопрос его умоляющих глаз: «Ты совсем меня не помнишь, правда?»

«Да нет же, Серж, конечно, я тебя помню». Ее пронзительный смех повис в воздухе, словно чей-то чужой, юной девушки, склонившейся через ее плечо.

Когда Крис спрашивала себя, много позже, как она могла дойти до такого, до этой апатии, которую назовут «нервной депрессией», ей всегда вспоминался тот момент забытья. И перед глазами у нее стояла, как фильм в замедленной съемке, гостиная, превращенная в танцпол или в экзотический пляж, где были они все три: Карли, Клаудия – та сняла черный парик, и выкрашенная кожа контрастировала со светлыми волосами – и она, танцующая под итальянское диско, босиком на паркете, с накрашенными ногтями на ногах. Время было похоже на резинку, растянутое и невинное. Невинны были гости, которым пришлось прилечь в спальне, в полубреду, с пластмассовым ведром у лица, такими же, какие надевали на голову снеговикам. Невинным был банкир, деловой партнер Жака, в военной форме, с розовым пупсом на руках, вымазанным искусственной кровью. Он повторял, уверенный в производимом эффекте, особенно на красивых женщин, а их было много: «Император Бокасса питается исключительно кровью младенцев», – и после минутного удивления они смеялись звонким, как чистый прохладный ручей, смехом. Невинные гости, улыбаясь, созерцали детей, маленьких животных саванны, рассевшихся вокруг низкого столика. Они допивали остатки шампанского из фужеров и в конце концов попадали, кто на диван, кто головой на столик, все разом, сраженные усталостью. Там были и ее дети, Зоэ в маске зебры, Венсан в костюме слона из фетра, который она сшила своими руками. Позже они говорили: «Это был Тинтин в Конго», как будто все это принималось всерьез, как будто все были виноваты и она особенно. Она так и видела их, с блестящими глазами, с тонкими волосами, которые ей всегда хотелось намотать на пальцы, своих детей, которым она отдавала все, даже трепет запретного, и которые позже нанесут ей удар в самое сердце именно тогда, когда будут ей больше всего нужны.

Крис босиком курила на террасе. Ей помнился искрящийся снег в свете прожекторов, она слышала, как он хрустит, точно веточки под ногами. Внутри танцевали гости, пестрые силуэты, женщины опирались на руки мужчин или на грудь, черные тела потели, открывая там и сям просветы белой кожи, словно секрет или тайную слабость. За французским окном тишина и ветер подчеркивали великолепие сцены.

Крис обернулась, и внезапно темная масса появилась из леса. Она пересекла поляну, превращенную зимой в лыжную трассу, грациозно перебирая ногами, потом вдруг замерла посреди белого простора. Какой-то миг животное смотрело на нее, и даже издали Крис почувствовала на себе его взгляд. Она затянулась сигаретой. Олень не двигался, длинные ноги четко вырисовывались на фоне горизонта. Эту картину она будет вспоминать без конца, как доказательство того, что не сделала ничего плохого, как одобрение мира.

Когда Серж Шубовска бесшумно отодвинул стекло, она воскликнула: «Олень! Олень! Там!» – голосом маленькой девочки, еще незнакомой с природой, и в следующий миг очутилась в его объятиях. Она помнила холодные руки на своей спине и это ощущение, будто вновь погружается в воду озера, но вода чиста, прозрачна, и косяки крошечных рыбок окружают ее серебристым вихрем, искрящейся завесой, скрывшей ее от глаз этого мира.

В чем можно было ее упрекнуть? В оптимизме? В желании быть счастливой? – спрашивала она себя десять лет спустя, в странном состоянии, в котором смешались возбуждение и апатия. Все мчалось так быстро, мысли, образы, все было как в ускоренной съемке, а между тем она лежала пластом в своей спальне много дней подряд, парализованная.

Мальчики

В день аварии жизнь для нас, для всех нас, кончилась. Называйте это как хотите, ударом, отчаянием, болью, но мы-то не могли сказать иначе: то был конец нашей жизни, каким бы мелодраматичным это ни показалось. «Да о какой чертовой жизни речь?» – воскликнул Патрик Сенсер в трагическом порыве, отчего Серж Шубовска поднял голову, а Даниэль Видаль усмехнулся, словно злая маленькая девочка, но мы были слегка не в себе, и каждый из нас в тот день выдавал необычные реакции. Это не имело никакого значения, плевать, все было кончено.

12 февраля 1990-го произошла автомобильная авария. Это случилось ночью на шоссе, соединяющем Кран-Монтану с долиной. Клаудия, Крис и Карли. Мы ничего не знали или почти ничего, только что машину занесло на гололеде. Никто не произнес ни единого слова, у нас не было никакой информации, но картины столкновения, мигалок и крови стояли в наших головах, и мы чувствовали, как что-то внутри опустошается. В то утро никто еще не умер. Однако мы знали, что все только начинается, знали, что все развалится на куски, что новости будут одна другой ужаснее и мы канем в пучину, каждый в свой черед.

Мы были с утра на телефоне, звонили друг другу, и, хотя некоторые из нас не перекидывались словом месяцами, информация молнией облетела всех, и каждый понимал, вешал трубку, сидел молча, прежде чем набрать другой номер четким, сосредоточенным движением. Каждый точно знал, что надо делать, как после стихийного бедствия, лавины или землетрясения, когда вдруг проявляешь хладнокровие, двигаясь механически, пусть даже слишком поздно и ничего уже не поделаешь.

Мы встретились в «Спортинге». Еще не было десяти часов утра, Серж Шубовска заказал водку, чего мы никогда за ним не замечали, даже ночью. Роберто Алацраки бежал всю дорогу, он засучил рукава рубашки, казалось, что он мчится к одру раненых, хочет поднять тела, унести их на руках. Эдуард де Монтень явился в лыжном комбинезоне. Он ходил взад-вперед, кружил вокруг французского бильярда, говорил сам с собой, как будто читал молитвы, а мы провожали его глазами, не зная, куда себя деть. Даниэль Видаль нервно трогал свое лицо и проводил рукой по волосам – он носил длинные, наверно, чтобы отвлечь внимание от нарождающейся лысины, и выглядел с ними усталой поп-звездой. Кристиан Гранж долго и непрерывно рыдал. На его лице были видны стигматы кожной болезни, разъевшей мало-помалу всякую надежду на веру в жизнь. Даже Макс Молланже был здесь, хотя ему, кажется, никто не сообщал. Мы так давно его не видели, что поначалу недоумевали, кто этот господин, смотревший на нас полными слез глазами. Потом кто-то сказал: «Привет, Макс», а Патрик Сенсер обнял его. Мы заказали на всех водку, сидя на кожаных табуретах посреди пустого зала «Спортинга», где с незапамятных времен красовалось пианино, стояли микрофоны на ножках, круглые столики.

Мы просидели там целую вечность, как будто не могли двинуться с места, разве только сходить пописать – за распашной дверью все было слышно, и это странным образом успокаивало. Выйти наружу, на ветер и свет, казалось нам опасным. Мы поднимали глаза к окну в глубине зала, и видели непристойно мягкое кружение снежных хлопьев, и все сидели в полумраке, как разведчики вокруг костра. Роберто Алацраки, который, наверно, единственный похорошел в зрелом возрасте – его перекроенный нос выглядел не таким пластмассовым, и, не в пример нам, он похудел, – заговорил своим тихим голосом, который определенно нравился женщинам, ведь он уже сменил трех жен, и каждая следующая была моложе предыдущей. Предпоследняя пыталась выброситься из окна в день развода, а мы некоторое время путались в именах. Они были итальянками, и их звали Карла, Карлотта, Сабрина, он и сам, кажется, не всегда знал, кто с ним. Он выглядел растерянным, когда очередная жена клала ему руку на локоть – у них у всех была эта странная мания трогать его, чтобы выразить свое нетерпение или пометить собственность. Роберто не принадлежал ни одной из них. Ему помнился тот вечер в «Паше», когда он встретил Клаудию. Это было, наверно, два или три года назад, она подошла поздороваться с ним, и в глазах у нее горело «желание любовницы». При этих словах Эдуард де Монтень, который оставался, наверно, самым из нас экзальтированным, так резко схватил бутылку водки, что мы вздрогнули. Клаудия подошла к нему уверенно, она была в платье с блестками, и его бросило в пот. Она казалась ненамного старше, чем в ту пору, нереальная кожа, глаза с поволокой, это была она, но в то же время с короткими волосами, с накрашенными, блестящими губами, «как будто она облизывала их языком», она была уже не совсем прежней. Она казалась недоступной на веки вечные. Ему пришлось облокотиться на зеркальную стену, ее отражение в ней было еще фееричнее. Роберто Алацраки помнил, что они долго говорили, так ладно, что это походило на сон, но наутро он не мог припомнить, о чем был разговор. Фразы утекали, как песок между пальцами, словесная вязь, лишенная смысла. Он снова встретил ее несколько дней спустя у подъемника, но, когда подошел к ней, она его как будто не узнала.

Мы вздохнули с облегчением, потому что никто из нас не разговаривал с Клаудией больше двадцати лет. Если говорить начистоту, но это было слишком тяжело в тот момент, никто из нас к ней ни разу не подошел. Роберто Алацраки был итальянцем, он всегда тусовался с нами и все же оставался не совсем нашим. Он жил в Триполи, у него был акцент, создававший впечатление жизни получше и попроще, и уверенный, немного снобистский тон итальянцев с севера, а его кожа, блестящая, как глоток тестостерона, говорила об эротических тайнах. Но и для них он был не вполне своим. Когда итальянцы приветствовали его, улыбаясь, но не раздвигая губ, с показной теплотой, чувствовалось, что Роберто Алацраки для них недостаточно элегантный, слишком восточный, слишком закомплексованный. И пусть даже со временем он стал на них похож, миланцы из Крана держали дистанцию. Роберто был таким же, как мы, всегда ожидавшие, что сейчас начнется. Но что? Мы понятия не имели.

На несколько часов мы забыли, что они там, в пространстве между жизнью и смертью, забыли, что течет их кровь, переломаны их кости, слабеют их сердца. Мы рассказывали анекдоты по очереди. Описывали эти картины, запечатлевшиеся в нашей памяти с точностью, которая могла бы нас удивить, подумай мы об этом, мы, никогда ничего не помнившие, и пусть эти истории каждый из нас уже слышал десятки раз, наши лица от них светлели. Нам вдруг снова стало шестнадцать или восемнадцать лет, и к нам вернулись наши отроческие лица, ушли круги под глазами, разгладились лбы и даже тела приосанились, в них взыграл юношеский пыл. Как ни странно, мы не вспоминали последние годы, даже десять, двадцать последних лет, казалось, они не в счет, что мы, в конце концов, сделали? Мы встречали на улице молодых людей, которые могли быть нами, иногда это были наши дети, и мы при виде этих знакомых силуэтов замирали от удивления: они несли лыжи на плечах или курили у блинной, и мы чувствовали себя обобранными, преданными.

Разумеется, мы встречали иногда трех К. Крис продолжала носить все эти годы светлые джинсы в обтяжку, от которых нам было больно. Волосы Карли становились короче с каждым сезоном, открывая ее безмятежное, отчаянно юное лицо, а Клаудия по-прежнему носила немыслимые меховые манто, такие эротичные. Но тогда мы уже не фиксировали их образы, они исчезли. Когда мы представляли их себе в этой машине, всех троих – всех троих вместе! – перед глазами вставали юные девушки. Крис за рулем с сигаретой, Карли в мужской рубашке, Клаудия в клетчатом килте. Стекла опущены, голые руки лежат на дверцах, головы высунуты наружу, волосы хлещут по лицам.

Под вечер какой-то узел развязался в ходе времени, наверно, это алкоголь придал нам мужества вспомнить наш возраст, наверно, дело было в тени и пляшущей в воздухе пыли, этой пыли, витавшей повсюду в шале Кран-Монтаны. Внезапно Эдуард де Монтень, который работал в кино – и мы в конце концов запрезирали его за загар и сигары, которые он курил даже в кабинах фуникулера, – сказал: «ОК, я вам все расскажу, пятнадцать лет прошло, черт побери». И мы сразу подобрались, Патрик Сенсер с блестящими глазами и Роберто Алацраки, пьяный. Он соскользнул с табурета, удержавшись за стол акробатическим жестом, который нас даже не отвлек.

В 1979-м, сославшись на роль в фильме, Эдуард де Монтень выписал Анджело Вентурини в Сен-Тропе, оплатив ему частный самолет. Произнося эти слова, он рассмеялся, наверно, потому что с тех пор его имение в Раматюэле было арестовано налоговой службой, а его подружку, голландскую манекенщицу, видели в прессе под ручку с Эдди Баркли. Макс Молланже спросил: «Кто это – Анджело Вентурини?» – но он один задал этот вопрос. Не будь мы так поглощены рассказом Эдуарда, выгнали бы его из-за стола, он ничего не понимал. Мы, разумеется, знали, кто такой Анджело Вентурини, и знали, что Анджело Вентурини женат на Карли, но ни у кого из нас никогда не хватило бы духу произнести имя этого типа, который носил плетеные браслеты и атласные рубашки. Ну вот, Эдуард де Монтень выписал его, он не сумел толком объяснить зачем и поднимал на нас невинные глаза, как будто сам не мог опомниться. Он принял его в парке своей виллы, среди тиковых кресел и египетских статуй, как принимают брата или, может быть, врага, которому готовятся подарить поцелуй смерти. «Этот ублюдок пил мое шампанское, курил мои кубинские сигары и как будто находил, что все это в порядке вещей», – говорил он, и мы тоже были в ярости, даже ладони взмокли. «Я хотел понять, понять, что она в нем нашла, понять, что в этом типе такого особенного, чтобы она вышла за него замуж, вот так, представляете, она познакомилась с ним в июле, в ночном клубе, на Стромболи, а через шесть недель уже была мадам Вентурини, как, мать ее, фанатка».

Мы покосились в сторону Патрика Сенсера, который был официальным воздыхателем Карли, что могло бы показаться смешным – но не нам, не нам! – потому что их самая долгая встреча сводилась к обмену взглядами в женском туалете в «Четырехстах ударах» почти четверть века назад. Он мочился в раковину издалека, обрызгав зеркало, она вошла, опустила глаза, на долю секунды задержала взгляд на его мокром члене, потом, подняв идеально очерченную бровь, посмотрела на свое отражение, великолепное и непостижимое, в забрызганном зеркале и вышла – не было сказано ни единого слова. После всех этих лет упоминать Карли в присутствии Патрика Сенсера по-прежнему было сложно, особенно с тех пор, как пошли слухи, что она спит с девушками, ровесницами наших дочерей, что казалось унизительным, но до ужаса возбуждало. Эдуард де Монтень этого, казалось, даже не замечал, он завелся, а Патрик сидел неподвижно и не раскрывал рта, как будто осел изнутри.

Там, в отеле «Библос», Эдуард де Монтень наконец задал ему вопрос той июльской ночью 1980-го. Он был так пьян, что его демарш мог показаться если не осмысленным, то, по крайней мере, романтичным. Анджело Вентурини как будто не понял, но Эдуард де Монтень не спасовал. Он повторил, глядя ему прямо в глаза: «Я знаю вашу жену, вот как». На миг актер как будто растерялся, а потом вдруг извлек из кармана пиджака бумажник и бросил на стол фотографию, забрызганную чем-то темным, с загнутым левым уголком. Он сказал: «Sei fortunato, io по l’ho mai conosciuta»[20].

Тогда, в «Спортинге», видимо, повторяя жест Анджело Вентурини, гибким театральным движением Эдуард де Монтень положил перед нами фотографию. Мы склонились, затаив дыхание, чтобы разглядеть эту молодую женщину, которая улыбалась в объектив в белом хлопковом платье тонкой работы, с цветами в волосах. «Это лотосы», – уточнил Эдуард, и мы почувствовали, как горький ком подступает к горлу и вкус разочарования примешивается к вкусу алкоголя. Мы так и не узнали, как он раздобыл это фото, украл или получил от мужа, но нас странно успокоило его присутствие на столе: оно принадлежало нам, этот эпизод жизни Карли был теперь нашим, а всего-то кусок глянцевой бумаги. Судя по всему, Анджело Вентурини больше не видел свою жену с того августа, когда женился на ней, – она была в мексиканском платье из спагетти-вестерна. Он вдруг показался нам симпатичным, мы искренне жалели его, а Эдуард де Монтень добавил как бы про себя, аккуратно убирая снимок в футляр со своим лыжным абонементом: «Во всяком случае, он был голубой, это точно».

Патрик Сенсер среагировал неадекватно, но, возможно, так были устроены мы все, эти жесты всегда запаздывали, как удары кулаками по противнику, покинувшему ринг.

Это произошло после признаний Сержа Шубовска. Серж распустил галстук мужественным и скорбным жестом, казалось, скопированным из французского фильма нашей юности, и начал рассказывать, уставившись в стол, свой сногсшибательный секрет.

У него была связь с Крис. Связь. С Крис. Слова витали в воздухе, и мы сознавали, что они ужасны, но их смысл оставался за пределами нашего понимания несколько бесконечных секунд. Мы остолбенели. Кристиан Гранж разом перестал всхлипывать и засмеялся, но звуки, которые он издавал, вероятно, не очень отличались, потому что он, со своими выпученными глазами и кожей щек в кратерах, точно поверхность луны, знал, как коварна жизнь, и со временем все его эмоции стали лишь гранями горя.

Все наше отрочество мы поглядывали на Сержа с некоторой тревогой и опаской, из-за белых туфель на шнурках, которые он носил даже в снег, его вспышек гнева и статуса интеллектуала. Наверно, мы боялись, что он совершит что-то действительно исключительное, заживет жизнью денди, или террориста, или джетсеттера на пару с Франко, к которому он всегда был близок, как телохранитель или влюбленный. Мы втайне вздохнули с облегчением, когда он перестал говорить о своих проектах градостроительства в Израиле – он показывал нам планы футуристических городов, которые рисовал бессонными ночами, – сразу после женитьбы на Тане Арадзи, наследнице, проводившей все свое время у парикмахера с явной целью разгладить волосы до совершенства. Он в конце концов разбогател, развивая дорожную сеть в Южной Америке, а после смерти Франко начал собирать артефакты доколумбовой эпохи, похищенные из чилийских гробниц, и его квартира со всеми этими урнами и погребальными ожерельями, выставленными в витринах, вскоре сама стала похожа на склеп.

Мы думали, что Серж Шубовска умер, как мы все, и испытывали некоторое облегчение.

На похоронах Франко он произнес на удивление банальную речь и не переставал жаловаться, подливая себе сангрию из «коммунального буфета», тем же тоном, что и его отец, а нам хотелось прикрикнуть на него, чтобы заткнулся, но мы ничего не сказали, слишком оглушенные горем, слишком занятые своей юностью. Гроб, казалось, начищали часами с этой швейцарской одержимостью дезинфекцией, но это ничего не дало. Мы все думали о теле Франко, о его разъеденной химией печени, о его детородных органах, должно быть, похожих на сушеные фрукты, а гирлянды, которые только безнадежно сентиментальной душе могла прийти странная идея развесить над входом в крематорий, напоминали об упрямом и радостном мире, игнорируя его агонию.

Но в ту самую минуту в «Спортинге», когда он с каким-то беспокойством смотрел на дно своего стакана с водкой, Серж Шубовска был совершенно неотличим от мальчика из нашей юности, того парня, что надевал галстук чтобы съехать с черной трассы в Мертвой Долине, и начинал рыдать на подъемнике, подкошенный усталостью.

Он спал с Крис. Почти два года. Мы были потрясены и, пока он говорил, не поднимая глаз, слышали, как наполняются воздухом наши легкие. Все было поразительно: свидания в отелях, всегда пятизвездочных, где Крис обожала звонить в room service, заказывала клубные сандвичи и шампанское, и эта ее мания красть все, что попадалось под руку: пепельницы, блокноты, спички и даже толстую черную тетрадь – черную тетрадь! – которую Серж сохранил и в которую, по крайней мере, некоторое время записывал полезную информацию. Роберто Алацраки утер ему лицо бумажной салфеткой, словно после теннисного матча, а Даниэль Видаль стал скрести зажигалкой столешницу, в точности как мы это делали когда-то на столах в наших классных комнатах, погружаясь в сексуальные грезы.

Хотя Серж Шубовска, как джентльмен, не выдал никаких подробностей, за что мы были ему благодарны, образы Крис, лежащей на покрывале в замысловатом белье, так и стояли перед нашими глазами, и слышны были вздохи. Мы пытались приободриться, думая о тех, что не были нашими женами, о тех, кого мы когда-либо водили в отель – особенно Даниэль Видаль, который хвалился, что «трахался во всех номерах “Лютеции”», – и тут Серж Шубовска объявил: «А потом я ее бросил».

Он не мог толком объяснить, что произошло, но после нескольких месяцев, когда он переживал то, что единственное имело смысл во всей его жизни, Серж Шубовска ощутил усталость, чувство бесполезности. В конце концов он перестал отвечать на телефонные звонки Крис, а она звонила по ночам, все чаще, умоляющая и пьяная, иногда по четыре-пять раз подряд. Он представлял, как она прижимает трубку к губам, точно маленькая девочка-жадина, и чувствовал, что его заглатывают. Он думал только об одном: прервать разговор или, вернее, бормотание на том конце провода, потому что сам он был не в состоянии сказать что бы то ни было.

И вот тогда-то Патрик Сенсер набросился на Сержа Шубовска. Он метнулся с другой стороны стола грациозным прыжком, удивительным для его возраста, сказал себе Макс Молланже без всяких иных эмоций. Патрик Сенсер повалил его на пол, и мы вдруг поняли, что никогда не делали ничего подобного, никогда не дрались, и теперь, когда наши силы начали убывать, а в телах исподволь поселилась усталость, когда мы выдохлись и нам стало страшно на теннисных кортах, когда начали слышать рассказы об одноклассниках, которые умерли, кто от инсульта, кто просто во сне без видимых причин, до нас дошло, что мы никогда не испытывали на прочность наши мускулы и наши порывы, а теперь было уже поздно. Наверно, рукопашная схватка – удел людей, ощущающих себя живыми, или тех, кто естественным образом думает, что можно повлиять на судьбу.

Мы смотрели на них пустыми глазами, на Патрика Сенсера, багрового, налитого кровью, повторявшего: «Ублюдок, ублюдок», и на Сержа Шубовска, чья голова билась о паркет. И вдруг затрезвонил телефон за баром, звонили Эдуарду де Монтеню. Склонившись над барной стойкой, он взял трубку, закивал. Мы не знали, кто звонил ему сюда и по какой причине звонили именно ему. Лицо его стало мертвенно-бледным, и, не успел он произнести ни слова, мы все уже знали. Никто из нас не мог объяснить как, но знали.

Мы знали, что одна из девушек умерла, и знали, которая.

Эдуард де Монтень выдохнул имя. В эту минуту мы взорвались, рассыпались созвездием искрящихся атомов или пыли, как та, что летала вокруг нас. Мы рассеялись в пространстве, и в то же время мы были лишь одним на всех сердцем или черной дырой.

«Клаудия».

Были статьи в местной и даже в национальной прессе, и мы увидели фотографии трех К, о существовании которых не знали. Мы никогда не узнаем, ни кто их снимал, ни даже кто передал снимки журналистам. Они были в лыжных штанах, у Клаудии лицо скрыто шарфом – что позже сочли зловещим предзнаменованием, – а Крис и Карли открыли рты, слегка запрокинув лица. Один портрет, в частности, обошел все газеты: Клаудия в черном бархатном корсаже, глаза полузакрыты, в ушах крылатые серьги, отразившие вспышку, как два маленьких взрыва.

Говорили много разного, но главной информации не хватало. Авария произошла на белом «гольфе GTI» Крис (хотя логично предположить, что за рулем была она, статейка в «Матен» под названием «Смерть на повороте» высказывала сомнение на этот счет, а свидетельства были противоречивы). Это был третий или четвертый вираж на выезде из Крана, на этом серпантине, пугавшем нас с детства и подпитывавшем наши фантазии, с его безымянными крестами и табличками, предупреждавшими о камнепаде. Мы помнили, какой ужас внушал он нам, когда наши отцы ехали слишком быстро, ночью, по этому шоссе без предохранительной ограды, и мы ждали смерти на каждом вираже. Мы ненавидели их эгоизм еще больше обычного. Разумеется, тридцать или сорок лет спустя мы будем делать в точности то же самое, как будто это закон природы, и за рулем машины, воняющей кожей и большими деньгами, мужчины срываются с цепи, раздраженные молчанием жен.

Девушки пошли еще дальше: их занесло, а может быть даже, они нарочно ухнули в пропасть, как утверждал Макс Молланже с тем же мистическим блеском в глазах, который был у него в пору Франсуазы Дорлеак: «Они хотели умереть, парни, а вы как думали?» – будто он был профессионалом в автомобильной промышленности, а его неспособность спать с девушками наделяла его даром ясновидения, привилегированным доступом к их внутреннему миру. На фотографиях был виден искореженный «гольф», повисший в воздухе. На снимках плохого качества стерлись тросы подъемного крана, и казалось, что машина летит над елями куда-то в лучший мир.

Нам не суждено было узнать, хотели ли они умереть. Мы сопоставляли информацию, ту, что вычитывали в газетах, и ту, что собирали всю нашу жизнь, но пазл, казалось, готовый сложиться, распадался вновь.

Было больно и таинственно убедиться, что судьба решила сбросить трех девушек вместе в ущелье, уготовив им при этом такие разные судьбы. Если Клаудию с пробитой грудной клеткой даже не довезли живой до больницы (что отдаленно напомнило нам ее вырванное сердце много лет назад, когда она вернулась к родителям беременной и брошенной), то две других чудесным образом уцелели. Даже Крис, у которой было немыслимое количество переломов (двадцать семь, если верить «Трибюн де Женев»), выписалась из больницы с загипсованными ногами меньше чем через неделю; по словам некоторых наблюдателей, ее губы и ногти были накрашены, но никто из нас не хотел в это верить. Что до Карли, рассказывали, что ее извлекли из салона без сознания, но невредимую, как прекрасное неземное создание. В «Журналь де Сьерр», рядом со вкладышем, посвященным возвращению в Альпы рыси, можно было увидеть «чудом спасенную красавицу» с изящными царапинами на лице, но, как подчеркнул доктор Боржо, главный врач курорта, которому позвонил Роберто Алацраки: «Ее с тем же успехом могла оцарапать кошка или ветка ежевики».

Куда они ехали втроем, в ночи, гоня по гололеду в этом белом «гольфе», без зимних шин, без цепей? От чего бежали? Мы знали, что они спасались бегством, какова бы ни была цель их пути, они не имели намерения возвращаться, и мы представляли их себе в этой машине, курящих тонкие сигареты, с опущенными стеклами, в вечерних платьях, выдававших их жажду быть любимыми. Когда Даниэлла Алацраки присвистнула сквозь зубы, пожав плечами, мол, «три пьяных девки хотели снять мужиков в клубе», рука Роберто обрушилась на голову сестры, как в его молодые годы, и мы нервно рассмеялись, хотя Даниэллу нам было жаль с ее цыганскими юбками и дружками под кайфом.

Мы были уверены, что они хотели нам что-то сказать не только в тот вечер, но и в течение всей нашей жизни, когда мы видели их в купальниках у бассейна или закутанными в парки в очереди к подъемнику и на миг встречали их взгляды из-под загнутых ресниц. Они подавали нам знаки. После аварии мы воображали много всего, мы знали, что они там, в тумане или в лесу. Они махали нам руками издали. Нам казалось, будто мы слышим их, когда мы были пьяны, и мы пили больше обычного в то время. Когда шел снег, они звали нас, но ветер уносил их слова, или до нас доходило, что они говорят на другом языке.

Однажды вечером, когда мы в очередной раз просматривали статьи, которые хранили в пластиковой папке, Кристиан Гранж, вытаращив глаза, воскликнул: «Как вы не понимаете, что мы никогда не узнаем? Это будет так, парни, до самого конца. На смертном одре, когда вся семья соберется вокруг, у нас так и останутся наши чертовы вопросы. Надо просто смириться, что мы никогда ничего, ничегошеньки не поймем, и хуже того знаете что? Может быть, и понимать нечего, вообще». Мы посмотрели на него с раздражением, но сами-то знали, что он прав, хотя у Кристиана Гранжа никогда не было семьи и, мы были уверены, никогда не будет.

У одного только Сержа Шубовска хватило духу прийти на похороны Клаудии в Женеве. Они состоялись в белом холодном зале, похожем на больничную столовую. У женщин были скорбные лица, под прекрасными глазами залегли круги, но одеты они были в черные платья, созданные, чтобы носить их ночью. Некоторые из них не снимали темных очков, а одна высокая брюнетка скользила вдоль стен, пряча взгляд под кружевной вуалеткой. Серж Шубовска признался нам, что его посетило странное чувство, будто он вновь попал на костюмированную вечеринку к Жаку Саврье. Было во всем этом что-то эротичное и светское, отчего почти забывался на удивление внушительный гроб, стоящий на возвышении. «Она, наверно, была в нем совсем маленькая», – сказал он нам, качая головой. Он едва узнал Жака Саврье, который показался ему похудевшим, почти скукожившимся. «Он как будто тоже уменьшился». Серж подошел пожать ему руку, но тот отвел глаза, словно хотел избежать разговора или, может быть, просто не знал, кто он такой, ни он, ни все остальные.

Серж Шубовска не сразу понял, кто эта светловолосая девушка, которая сидела в первом ряду, зажав в кулаке вышитый носовой платочек. Во время церемонии, сам того не замечая, он смотрел на ее конский хвостик, завязанный высоко на макушке, ее невероятно светлые волосы, шею, на которой билась жилка, и внезапно у него возникло странное чувство, будто Клаудия присутствует на собственных похоронах. А потом кто-то прошептал «бедняжка Валентина», и Серж Шубовска ощутил словно камень в груди. Он смущенно рассказывал нам, как коснулся ее рук, молча, точно герой телесериала, а она вежливо улыбалась, и в глазах стоял туман от непонимания или анксиолитиков.

Об остальном Серж так нам толком и не рассказал, разве только что Альберта Маджоре не сняла черное норковое манто, что Джованни тихонько плакал, гладя йоркшира, свернувшегося у него на руках, как спящий ребенок.

Он ничего не помнил, ни церемонии, ни речей, которые произносил священник, потом нервные молодые женщины, но, по его словам, это было «чертовское нагромождение чуши». На самом деле Серж все время ждал Крис, хоть и знал, что это невозможно – она была в больнице с раздробленными костями, напоминавшими ему, он сам не знал почему, раковину морского ежа, расколотую в его руке. Он не мог справиться с собой и то и дело косился на вход, как будто она должна была войти с минуты на минуту, в немыслимом одеянии, может быть, даже с дымящейся сигаретой или под хмельком. Движение волос, проскользнувший мимо силуэт – и он вздрагивал, в состоянии паники и возбуждения, которое не покидало его весь день и еще не одну неделю. На улице, в такси, за витриной кафе – повсюду он видел ее.

Они ушли. Они покинули нас навсегда. Даже Карли так и не появилась на похоронах. Кто-то, он не мог вспомнить кто, рассказал Сержу, что встретил ее несколькими часами раньше на вокзале Корнавен в Женеве. Она пила кофе, перед тем как идти на церемонию. Мы так и не узнали, что произошло потом, но очень хорошо представляли ее себе в этом кафетерии: горячий шоколад, Карли, грызущая ногти, как в ту пору, после лыж, когда Эдуард де Монтень собирал со столов оставленные девушками пустые баночки из-под молочного коктейля. Нас успокаивала мысль, что у Карли, как и у нас, не хватило духу прийти на похороны, и мы надеялись, что она села в поезд, следующий на юг, в Испанию или в Италию.

А потом большинство из нас перестало приезжать в Кран. Первым Роберто Алацраки провел зиму в Кортина д’Ампеццо, потом Даниэль Видаль и Серж Шубовска сняли квартиры в Куршевеле. Мы, казалось, не узнавали больше курорт нашего детства, а он и правда менялся на глазах, новые земельные участки появились в одночасье, в горах Монтаны, в План-Майене, там, где когда-то располагался еловый лес или мини-гольф. Но, в сущности, нам было на это совершенно наплевать. Перемены, терзавшие нам сердце, были крошечными, невидимыми. Это была пластмассовая садовая мебель, расставленная новыми владельцами на террасе «Археоптерикса». Это был стол для пинг-понга в «Диких травах», тот самый, что питал наши фантазии, выброшенный на соседний луг – ножки разъела ржавчина, сетка мокла в черной лужице. Это был бювет на трассе Вермала, замененный санитарными кабинами в форме противоатомного убежища, и электрический бильярд в подвале «Харчевни Королевы», исчезнувший между рождественскими каникулами и февральскими. Это была и смена сезонов, крокусы, пробивавшиеся сквозь снег, предвещая весну, прозрачные рыбки, метавшиеся подо льдом в пруду у поля для гольфа. Это были первые снежные хлопья, мягкие, как вата, которые касались наших лиц, беличьи следы на снегу, изгрызенные шишки у корней елей. Это были девушки с распущенными по плечам волосами, которые переходили дорогу под ручку, с лыжными шапочками и теплыми сапогами с длинным ворсом.

В витринах на главной улице и в окошках канатной дороги мы встречали свои отражения: усталые лица, морщины на щеках, седеющие волосы. В иные дни мы видели их, девушек, проснувшись, они улыбались нам с горячим огнем в глазах, и мы вставали в какой-то эйфории, член натягивал пижамные штаны, но это длилось недолго, воспоминание стиралось почти тотчас, их черты смешивались. Потом наступило время, когда мы уже не могли вспомнить их лица, их силуэты расплывались, как смутное движение вдали.

Никто из нас так и не увидел больше ни Крис, ни Карли. Иногда мы слышали о них, кто-то произносил их имена, но, странное дело, мы слушали невнимательно. Говорили, что Карли живет в Греции или на Эоловых островах, что она то ли художница, то ли содержит тратторию. Говорили, что Крис развелась, что она несколько раз прошла курс лечения электрошоком и галлюциногенными растениями в санатории близ Лиона. Но это были только слухи, мы чувствовали, что ни у кого нет от них вестей. Казалось, они покинули наш мир, и в глубине души мы знали, что именно это и произошло.

В ту ночь, на том шоссе они отомстили нам. Мы их бросили. Всю нашу жизнь мы смотрели на них, тянули к ним руки, но ничего не сделали. Они ждали. Они надеялись на любовь, которую мы, казалось им, могли дать, которую мы им в каком-то смысле обещали, но мы предпочли бросать пригоршни земли в огонь. Они звали нас, их губы приоткрывались, произнося наши имена, ночами они шептали их нам в шеи, их пальцы касались наших волос, а мы остались недвижимы. И тогда они сели в эту машину и улетели в небеса, в непроглядно темную или мерцающую под луной ночь. Они ушли в тайное место, туда, где протекает наша настоящая жизнь, но оно недосягаемо.

Валентина

1

Валентина никогда об этом не думала. Ни о своей комнате, крошечной, как грот, где едва хватало места для кровати и шкафа, ни об уик-эндах, проведенных там, но при всем том они «выезжали» в Кран каждую пятницу зимой, а иногда и весной тоже. После школы, потом коллежа, потом лицея она садилась в «рендж-ровер» или «ролле» с запахом кожи, от которого ее тошнило, и хлопала дверцей. Сидя на заднем сиденье, она видела их спины, иногда просила поставить кассету, но они всегда отпускали нелестные комментарии о музыке, которую она любила, поэтому ехали в тишине, в темноте. Казалось, в этой машине всегда была ночь, а воздух разреженный или отравленный. Боже мой, сколько времени минуло, улетело, в этой запертой коробке.

Прошло уже больше двенадцати лет, как Валентина потеряла мать, но когда она машинально произносит эти слова или вспоминает внезапно, проснувшись, и повторяет их шепотом («моя мама умерла»), ей самой они непонятны и не оказывают никакого действия, словно лист на поверхности воды. Она не думает об этом, как не думает и о Жаке Саврье, который живет где-то, вероятно, в Женеве, как будто ее и нет на свете. Она просто села в поезд на Париж, в двадцать три года, с чемоданом Клаудии, кожаным «Вюиттоном», казавшимся ей таким неуместным, и ее прежняя жизнь рассеялась, как дым сигареты, закрученный длинным колечком.

Валентина и думать забыла, она просто никогда больше не возвращалась в Кран. С той ночи, когда ее отец, то есть отчим, она не знала, как его называть, разбудил ее, бледный как полотно, и она сразу поняла, что случилось. Ей было восемнадцать лет, и она давно, казалось ей, всегда, ждала этой минуты.

Она помнила лицо Жака Саврье и двух склонившихся над ней полицейских. До нее бесконечно долго доходило, что они здесь, в ее комнате, как все эти люди уместились на таком пятачке?

Они еще и суетились, один из полицейских достал комиксы с ее книжной полки и листал их, как будто искал объяснения абсурдности жизни. Валентина подумала, что под футболкой на ней нет трусиков, что они увидят ее голый зад. Потом ей показалось, будто она летит, парит над всей этой сценой, высоко, очень высоко, и их слова доходили до нее с задержкой, как если бы она говорила по телефону с края света. Это длилось много недель, ощущение, будто она живет в ватном коконе, и эта усталость, и отстраненность, но, наверно, так действовали анксиолитики и антидепрессанты, которые она хранила в баночке из-под подсластителя Клаудии из бежевой матовой пластмассы. Рельефные цветы, выгравированные на крышечке, создавали впечатление, что она принадлежала романтической барышне из прошлого века.

Она всегда знала, что однажды ее мать уйдет. Еще совсем маленькой она чувствовала, как в ней растет желание бегства, видела, как оно набухает в ее груди, точно опухоль или темная птица, пытающаяся расправить крылья. Это было как подспудная угроза, и все ее воспоминания о Клаудии были подернуты этим страхом, хотя тогда она об этом понятия не имела: просто жизнь казалась тревожной. Есть одна фотография их вдвоем, на которую Валентина иногда смотрит. Ей года три или четыре, а Клаудии едва исполнилось двадцать четыре, но выглядит она на семнадцать. Валентина смотрит на их лица, так близко друг к другу, щека к щеке, их смешавшиеся волосы, ее золотые кудряшки как будто цепляются за длинную шевелюру матери, словно хотят ее удержать или раствориться в ней. Она узнает свою тревожную улыбку, но больше смотрит на Клаудию, чей взгляд устремлен в точку схождения, за кадр.

Она и думать забыла, но Кран приходит к ней во сне. Дорога, связывающая Сьон с курортом, в свете фар, тире, нанесенные белой краской, убегают, как восьмимиллиметровая пленка, и скала, головокружительная, готовая рухнуть. Вдали она видит странную скульптуру, возвышающуюся на вершине, прямо над лесом, точно гигантская Богородица с поднятой рукой. Видит их шале, не совсем то же самое, но и не совсем другое. Видит себя, она наполняет водой увлажнители радиаторов, как делала ребенком, это была ее обязанность, из красной пластмассовой лейки, но во сне ей это никогда не удается, как будто радиаторы бездонны, вода уходит в черную дыру под шале, в подземное озеро.

И видит она мать, в снежной буре, с летящими над головой волосами, или мать идет по лесу и удаляется. Она уже маленькая точка, взбирающаяся на гору к статуе Марии, и вот Валентина тоже идет следом за ней по свежему снегу: идет, но не продвигается, ветви деревьев цепляются за волосы, царапают лицо и руки, обступают ее все теснее, пока она тщетно пытается добраться до статуи на вершине. У гигантской Богородицы лицо Клаудии, ее руки протянуты к ней.

Прошло двенадцать лет с тех пор, как Клаудия исчезла в ночи, когда Валентина получила открытку. Она ощутила легкое головокружение, взяв в руки фото на картоне, белое пятно гор и герб кантона Вале с его тринадцатью красными и белыми звездами как будто вышли прямиком из ее снов. Она не знает, находит ли на первый взгляд дурным вкусом эту небрежную записку из канувшего мира или ждала ее всегда.

Поначалу она не разбирает нацарапанных ручкой слов. А потом читает «дорогая», номер телефона и подписи, старательные, почти по-детски, с буквами К, вытянутыми словно до бесконечности: Крис и Карли. Ей кажется, будто она держит в руке приглашение двух эксцентричных девушек присоединиться к ним в их бегстве.

Она и думать забыла, но, когда она приехала в Кран-Монтану ночью, в темном такси, шины которого как будто шепчут, ей показалось, что она отсюда и не уезжала. Она завезла вещи в отель «Робинсон», рядом с кинотеатром, с его светящейся стрелкой, мигающей трубками розового неона, словно указывающей вход в какой-то темный мир. Валентина оставила свою маленькую дорожную сумку с джинсами и темно-синим пуловером в номере, пахнущем чистотой. И отправилась в шале «Археоптерикс». Ее кроссовки оставляют следы в снегу со звуком поцелуя, а темные силуэты елей склоняются к ней, трепеща.

Она видит, как движется в витринах отражение молодой девушки в кожаной куртке, с конским хвостиком, с поникшими плечами. Может быть, это она, а может быть, Клаудия в том же возрасте. Или ни та, ни другая, незнакомка.

Она вспоминает про тест на беременность в своей сумке, в картонной упаковке, завернутой в пластиковую пленку, она спрятала его в карман на молнии, но от кого спрятала, кроме себя самой? Она достает его иногда, чтобы посмотреть, он там уже несколько недель, но она не решается разорвать прозрачную пленку. Как будто эта мембрана отделяет ее от секрета, притаившегося внутри нее, как угорь в невидимой сети.

Ей кажется, что именно здесь, в Кран-Монтане, она прошла этапы посвящения, что ведут от детства к зрелости, с сопровождающими их метаморфозами – тающие щеки, набухающие груди, залегающие под глазами круги, все, что выдает кипение гормонов, и влажные трусики с запахами, внезапно разливающимися в воздухе, словно ароматы цветов или мха. Валентина представляет себе фриз с нарисованными на нем девочками, которые встают и ложатся, подобно иллюстрациям в школьных учебниках, показывающих эволюцию доисторического человека.

Это было в ресторане «Сервен» в одиннадцать лет, у нее впервые начались месячные, когда она сидела за картофельной запеканкой с сыром, в белых джинсах. Она подумала, что это просто грязь, а потом ей показалось, что в живот загнали кол. Жак Саврье побежал за гигиеническими прокладками. Они обедали вдвоем. В ту пору мать всегда отсутствовала. Но где она была? Валентина понятия не имела.

Потом ей казалось, что это всегда случается в Кране, как будто горы посылали сигнал ее метаболизму. Это начиналось на пути из Женевы. В тот самый момент, когда машина покидала долину и взбиралась в горы, незримая рука хватала что-то в ее глубинах, что-то темное и таинственное, и пыталась зверски извлечь это из ее внутренностей. Валентина смотрела в пустоту с узких мостиков, перекинутых через ущелья, и внезапно чувствовала, как льется кровь, горячая и холодная одновременно, между ее ляжек.

Ей помнились ночи, проведенные с этой болью, она поднималась в животе исподволь, как прилив, и нарастала часами, до тошноты. Стоя на коленях на плиточном полу в ванной комнате, склонившись над унитазом, она ждала рвоты, а в минуты передышки, между двумя приступами, писала кончиками пальцев на запотевшем стекле имена мальчиков, тронувших ее сердце.

В то время никто уже на нее толком не смотрел. Днем родители держали тайный совет, шептались в гостиной, а иногда мать рыдала на руках у отца. Странная тишина стояла в шале, мать ложилась после полудня, а иногда вообще не вставала, в то время как Валентина в ночной рубашонке смотрела, съежившись под одеялом, как испарина на стеклах превращается в ручейки. Висящие над окном сталактиты, похожие на стекло, роняли капли бесконечно медленно, точно метроном, растягивающий время. Казалось, колдовские чары погрузили шале в оцепенение, заставив обитателей лежать в постели и истекать слезами или кровью. С наступлением ночи чары рассеивались, родители как будто возвращались к жизни: Жак Саврье приносил из погреба бешено дорогие бутылки, Клаудия надевала немыслимые платья, являлись гости, отряхивая от снега свои манто, словно шли сквозь метель.

Валентина слышала за стенкой смех матери, светский, безудержный, и ей всегда казалось, будто он принадлежит другой женщине, проникшей в ее тело. Все остальное время Клаудия была лишь тенью, никого не оставалось внутри ее телесной оболочки.

Маленькой ей всегда хотелось верить, что с матерью все хорошо, что у них идеальная семья. Она знала, что Клаудия старалась изо всех сил, особенно в первые годы. Она готовила изысканные обеды, хотя терпеть не могла кухню, принимала с киношной улыбкой деловых знакомых Жака Саврье, а зимой сама надписывала карточки с пожеланиями, безумное количество, черной тушью. Она связала для Валентины гигантское боа с приколотым в уголке фетровым сердечком, что впоследствии скажет о праздности ее дней. Но проходили зимы одна за другой, и Валентина чувствовала, что ее решимость тает, это было как смещение почвы в долине вокруг, оползни летом, лавины зимой, эти горы, странно хрупкие, как мел.

Поначалу Клаудия верила в женский потенциал своей дочери. Она водила ее в магазин Буби рядом с катком, покупала клетчатые юбки и пуловеры в тон. Ей это нравилось, хотя ни одна девочка в Женеве такого не носила, и дочке больше хотелось белые джинсы или сапожки с бахромой. Клаудия повторяла с раздраженным видом, что волосы у Валентины темнеют, и протирала корни ваткой, пропитанной настоем ромашки, бережными движениями, похожими на ласки. Но Валентина росла, волосы ее действительно становились все менее светлыми, и Клаудия забила на ромашку и на походы вдвоем к Буби. В одно лето, ей было, наверно, двенадцать, Валентина носила танцевальное трико в бассейн Монтаны, потому что мать забыла купить ей купальник. Она помнила калифорнийские бикини юных парижанок, лежавших в шезлонгах, их ноги с тщательно сведенными волосами, заколки в форме сердечка и ужас, который она испытала на стальной лесенке, выходя из бассейна, когда синтетическая ткань, намокнув, стала прозрачной, и видны были груди. Она завернулась в большое полотенце, чтобы скрыть светлые волоски, которые росли до самых ляжек, как пушок у цыпленка.

Там же, в Кран-Монтане, она узнала, что Жак Саврье не ее биологический отец. Никто ей об этом никогда не говорил, но она нашла в шкафу, где хранились видеокассеты, семейную книжку. Она полистала ее, сама не зная зачем, и под своим именем увидела запись «родилась от неизвестного отца». Она прочла эти странные слова равнодушно, не испытывая особых эмоций, разве что, может быть, облегчение, как будто узнала секрет, который они хранили все трое, и он оказался не так страшен, как все, что она могла себе вообразить.

В этот вечер Валентина идет в темноте вниз по главной улице и, проходя мимо супермаркета, слышит, как зовет ее шале. Оно шепчет ее имя сквозь шелест ветра и скрип снега. Она слышит его, свое имя, и какие-то непонятные фразы, словно знакомую горькую жалобу, что вырывается у нее самой. Она вспоминает, что, поднимаясь вверх по этой улице в лыжном комбинезоне к подъемнику Кри д’Эр, встречала мальчиков с растрепанными волосами, их шарфы болтались на шее, и ей так хотелось положить на эту шею свою голову, но они проходили мимо упругой походкой, не глядя на Валентину, или их глаза смотрели сквозь нее, будто она была бесплотным созданием.

В то время Валентина почти совсем потеряла из виду Клаудию. Та регулярно уезжала в санаторий на берегу озера Леман, где было запрещено ее навещать и даже звонить по телефону, как будто напоминание о близких могло помешать лечению. Даже когда мать была дома, она как будто отсутствовала, куда-то уходила днем, словно жила параллельной жизнью, в другой семье или в другом измерении.

Когда Валентина подходит к шале, ей кажется, что она шла много часов или даже дней. Время растянулось, оно как лодка на озере без руля и ветрил. Все эти воспоминания, всплывающие на поверхность, как будто они были в глубокой пещере или вообще в центре земли, вся эта жизнь, которую она почти забыла. «Археоптерикс» возник на дороге, за поворотом, почти неожиданно, а между тем, она знает этот вираж, она все их знает. Эта география как будто вписана в ее тело, карта переплетена с кровеносной системой, изгибы дороги, деревья вдоль нее, неровности ландшафта. Ей думалось, что оно будет другим, наверно, не таким внушительным, но шале осталось в точности таким, как в ее памяти, с белыми шершавыми стенами, готовыми исцарапать ее кожу, с желтыми ставнями, а вот и окно ее комнаты на первом этаже, через которое она убегала по ночам, в джинсах в обтяжку, с накрашенными глазами.

Валентине было шестнадцать лет, может быть, семнадцать, и она уходила, совсем одна, около полуночи, тихонько, чтобы не услышали родители, хотя сама часто говорила себе, что это излишняя предосторожность, что она могла бы хлопнуть дверью и больше не возвращаться, а они так и будут жить своей жизнью теней. Она бежала в «Пашу» или в «1900», ветер холодил кожу, волосы присыпало снегом, и в ночи, освещенной неоном перед ночными клубами, у нее было чувство, что если не все, то что-то возможно. Но никогда ничего не происходило, она заказывала водку, глядя на девушек, которые давали себя целовать на темных банкетках, как будто все это было за стеклом.

Однажды ночью, это была зима ее восемнадцати лет, в окно постучали, и она увидела Стефана Берже, парня, который несколько дней назад засунул язык ей в рот на подъемнике Насьональ. Ей показалось тогда, что она сейчас задохнется или проглотит маленького теплокровного зверька, и она почувствовала себя обобранной, подвешенной в этом ледяном тумане, стиравшем очертания реальности. Даже Стефан исчез, ее как будто обнимал призрак.

Ему-то это вряд ли не понравилось, потому что он был здесь, стоял в снегу. У него были влажные волосы, будто только что из-под душа, а рядом с ним, чуть поодаль, маячил тип с темной шевелюрой и опущенным взглядом. Она сразу поняла, увидев, как они переминаются с ноги на ногу, что сейчас что-то произойдет, это было как готовая разразиться гроза или мыльный пузырь, когда и страшно, и надеешься, что он лопнет. Они ухватились за подоконник и подтянулись на руках гибким и бесшумным движением. И она без единого слова позволила им делать, что они хотят, в своей детской кроватке. Ее удивило прикосновение их кожи и руки, скользнувшие под ее футболку и между ног, но вся ее голова была занята созерцанием пухового одеяла, вышитые на нем горные цветы вдруг стали похожи на насекомых или на крабов и вылезали из ткани, как из гнезда.

В этот вечер звезды светят точно так же, как в ту ночь, двенадцать лет назад, когда два парня пришли поваляться в ее постели, оставив потеки грязи на кремовом ковре. Это как летнее небо, полное обещаний, и надежд, и угрозы. Она идет в темноте, огибая шале, и выходит с другой стороны на поле для гольфа, к этим просторам, которые манят ее все сильней. Она уже не знает, по какой причине оказалась здесь, вот так, вдруг, и почему сказала Крис и Карли, что приедет только завтра, не знает даже, хочется ли ей их увидеть. Она спрашивает себя, не идет ли сейчас в одном из своих снов с этими бесконечными просторами и склоняющимися к ней деревьями. Как бы то ни было, с тех пор как у нее прекратились месячные, вот уже пять недель, жизнь кажется зыбкой и статичной одновременно, она чаще обычного видит сны и все время чувствует себя усталой. Она идет по снегу, теплому и мягкому, как по болоту, и перед террасой «Археоптерикса» видит, как французское окно сияет матовым светом.

Горы вдали еще чернее ночью, они кажутся огромными, она как будто чувствует их глаза, устремленные ей в спину, а лес бормочет, ветер шелестит в деревьях, словно шепотом произносит слова. Ели смотрят на нее, и животные, неподвижные в зарослях, тоже, даже снег, все эти тихонько поскрипывающие кристаллики как миллионы глаз, уставившихся на нее.

Вдруг что-то взрывается у нее в животе и в голове. Гостиная за стеклом осветилась. Она видит диван перед телевизором. Видит девочку лет десяти-одиннадцати в голубой ночной рубашке, мужчину в пуловере и шерстяных брюках, сидящего рядом с ней, все это словно сцена в диораме. Она видит их глаза, не отрывающиеся от телевизора, отбрасывающего цветные вспышки, и чувствует напряжение, исходящее от рук девочки, которые лежат по обе стороны от колен. Она застыла, как на фотографии, но под ночной рубашкой чувствуется трепет, будто мышка бегает по ее животу. А потом Валентина щурит глаза и видит руку Жака Саврье, нырнувшую под ночную рубашку, и его ладонь, скользящую под тканью.

2

Она видит их сразу на террасе у Гербера: они сидят на солнышке перед чашками эспрессо и переполненной пепельницей (эти желтые фарфоровые пепельницы с написанным красными буквами словом «Кампари», которые есть во всех кафе курорта, окурки ментоловых сигарет со следами губной помады для девочек, коричневые и докуренные до фильтра для мальчиков). Крис в лисьем манто, с ногтями, такими же длинными, как в ее воспоминаниях, в тон губам, Карли тоже в черных очках, в темной шевелюре седая прядь. В ту самую минуту, когда она видит их в свежем утреннем воздухе, точно двух звезд инкогнито, греющихся на солнце, Валентина чувствует, как узел мрака развязывается в ее груди.

Она помнит Карли с елочными шарами в ушах, Крис и ее безумные манто из зебры или пантеры, запахи пудры и еще чего-то сладкого, таинственного, когда они целовали ее, их поцелуи казались живыми, словно птицы порхали по ее коже. Помнит суету в праздничные вечера, словно электричество в воздухе, новогоднюю елку с ангелами на ветках и особенно воздух, омытый золотистым светом, воздух, который наполнялся желанием. Это алчное напряжение она снова чувствует здесь, нынче утром, в их ухоженных руках и в их лицах, даже в лице Карли, оно бесстрастно, но это лишь покров, самозащита.

Завидев ее, они грациозно и торопливо встают. Валентина утыкается лицом в меха Крис, рука Карли пожимает ее руку, и ей хочется спросить их прямо сейчас: «Она любила меня, как вы думаете? Она все-таки любила меня?»

Может быть, просто для вида, чтобы внести веселую ноту теперь, когда они сидят за столом перед своим прошлым, под этим ярким до невыносимости светом, Крис и Карли травят анекдоты. Говорит больше Крис, возбужденно, куря одну за одной, а Карли смотрит на них с задумчивым видом, и Валентина представляет себе, что легко, почти неизбежно влюбиться в них. Крис рассказывает про послепраздничные утра в шале, про икру на круассанах, и, когда они смеются, уголки их глаз деликатно щурятся, морщинки едва видны, они сохранили облик юных девушек. Иногда в их глазах пробегает тень, но может быть, это иллюзия, достаточно моргнуть, и остаются только их улыбки и окутывающий лица дым.

Они рассказывают про ту ночь, когда Клаудия им позвонила, голос был тоненький, далекий, испуганный, и у Крис мокрые глаза, а Карли словно превратилась в мрамор, но видно, как трепещет, будто пойманная птичка, ее сердце, до кончиков пальцев, играющих пакетиком с сахаром. «Понимаешь, мы тогда редко виделись с твоей матерью. Она отдалилась от нас, нам казалось, что мы ее больше не интересуем».

Но в ту ночь они вскочили с кроватей, не раздумывая, Крис помнит всклокоченного Жоржа, его тревожные, ревнивые глаза. Она натянула джинсы, в которых тесно было ляжкам, она всегда брала на размер меньше, надела лыжную куртку и сказала, сунув пачку сигарет в задний карман джинсов, как во времена «Четырехсот ударов»: «Я поеду за ней». Она припарковала «гольф» у «Диких трав», и Карли уже ждала ее, в чем-то вроде кимоно, или, может быть, это была длинная шелковая шаль, на ногах меховые сапожки. Она захлопнула дверцу и своим глубоким голосом, чуть дрогнувшим, но, возможно, это были просто вибрации двигателя, сказала: «Дай мне сигарету».

Они вспоминали Клаудию, в вечернем платье, как будто она собралась на вечеринку, но лицо ее было смыто, глаза припухли. Они поговорили совсем немного, потом решительно поставили кассету с итальянскими песнями, Джильола Чинкветти, Патти Право, как в старые добрые времена. Они освобождали свои сердца от ледяной корки. Они всегда знали, что так кончится, это был словно заглушенный взрыв или выстрел в тучу перьев. Они все ждали, ждали жизни, которая никогда не наступила, так заяц бежит по снегу, натянутый, как струна, и вдруг разом оседает. Под шерсткой его плоть теплая, мягкая на ощупь, тошнотворная.

Клаудия не рассказала им, что произошло в тот вечер, но они вообще не разговаривали друг с другом, никогда этого не умели. Всю свою жизнь они обменивались лишь банальностями и оставались одни со своими тайнами, как точки, затерянные на линии горизонта в океане.

Они идут теперь все втроем по дороге в Монтану, Валентина между Крис и Карли, рука продета под ее локоть с каждой стороны. Ей хочется задать им вопросы, которые она носит внутри себя, как окаменелости, но о чем она может их спросить? Крис и Карли не пришлось, как ей, годы, целую жизнь смотреть на Клаудию, пытаться взломать ее душу и падать в пустоту, как эти изгрызенные белками шишки. Крис и Карли, как бы то ни было, не сходились во мнении. Крис считала, что Клаудия была балованным и неудовлетворенным ребенком. Она столько мечтала о ее бриллиантах в постели, они сверкали над ее головой, точно электрические звезды. Карли же думала, что были какие-то муки, опутавшие ее сердце, как переплетенные ветви или моток железной проволоки.

Даже Жак Саврье казался им расплывчатым, хотя они тесно общались с ним почти двадцать лет. Они понятия не имеют, чем он занимался, как все эти омары, драгоценности, горы икры приземлялись на стол в шале или в изящные ручки Клаудии, не знают даже, кто были эти мужчины в костюмах, которые курили сигары и пили шампанское с обезоруживающей естественностью. Карли шепчет, глядя далеко вперед, на вершины Вермалы, где снег искрится, как крошечные осколки стекла: «В какой-то момент мне обрыдли все эти деньги. Я не могла больше этого выносить».

Валентина смотрит на облачка пара, вырывающиеся из их губ, и чуть крепче сжимает их локти. Небо, ослепительно синее, с повисшими на нем облаками, ни дать ни взять, клочья ваты, похоже на обещание. Валентина смотрит вниз, на маленькое замерзшее озеро, вокруг стоят шале, новенькие или еще строящиеся, воплощенные в твердых материалах мечты их владельцев. Перед вышедшими из моды бутиками на тротуар выставили металлические стойки, на которых висят меховые манто по сниженным ценам, тесно прижатые друг к другу. На кронштейне одно вечернее платье в зеленых стразах, сшитое в стиле 70-х или 80-х годов, покачивается на ветру. Валентине кажется, что на этом тротуаре распродают юность трех К, как будто дух убитых зверей, их выставленные на солнце шкуры одолели их мечты вместе с мечтами всех молодых женщин, которые бежали однажды затемно в направлении клубов, где, как они думали, была спрятана любовь.

Не сговариваясь, Крис и Карли удаляются от шоссе, соединяющего Кран с Монтаной, направляя Валентину бережным нажимом, чуть-чуть под локоток. Они сворачивают на тропу, ведущую кверху, в лес. Вдали слышно журчание ручья, и воздух полнится духом сосен и сырости, такие знакомые запахи. Валентина вспоминает белок, бегающих вдалеке, у шале, их прыжки и стойки. Дыхание учащается, Крис наклонилась вперед, держась за бедро, Карли запыхалась, и даже Валентина чувствует легкое головокружение. Ноги вязнут в снегу, блестящем, плотном, он как будто хочет их задержать, но они не остановятся, их, кажется, что-то зовет туда, в горы, в лес.

Они проходят мимо дома с пожелтевшими стенами. Это здесь единственное жилье, ландшафт стал круче, и повсюду тесно переплетенные деревья перекрывают доступ. Даже тишина гуще, Валентине кажется, что она может поднять руки и сгрести ее в теплую охапку. Крис идет впереди, Карли сразу за ней, очень прямая, ветер играет ее волосами; со спины они похожи на юных девушек на прогулке.

Они входят в лес, гуськом, тропа становится все уже. Снег исчез, словно испарился. Под зеленым благоухающим сводом, за которым не видно неба, как будто теплее. Валентине кажется, что они сменили сезон, может быть, год, повернули время вспять, ускорили его. Крис и Карли оборачиваются почти одним движением, как будто между ними существует безмолвная связь, у них одна душа на двоих, два пузырька соприкоснулись и растаяли друг в друге. Они улыбаются, Крис морщит нос, почти невидимая ямочка обозначается на щеке Карли. Они похожи на девчонок, думает Валентина, и сама тоже чувствует, что помолодела, от ее тени осталась лишь черточка. Может быть, оттого что воздух здесь не такой чистый, не такой колючий, или виной тому свет, косыми лучами падающий сквозь ветви: словно угроза удаляется, или ощущаешь восторг, обнаружив домик. Прозрачная стена отделила теперь горы с их ядовито-голубыми небесами от их общего убежища, их укрытия в сумраке леса.

Впервые со вчерашнего дня, с тех пор как она приехала в горы, в Сьон, в почтовом автобусе, который идет до курорта, вопрос «Любила ли она меня?» больше не вертится в ее голове. Валентине кажется, что эхо произнесенной шепотом фразы, словно повторенной до бесконечности, смолкло.

Так продолжалось всю дорогу, от которой ее еще подташнивает, когда-то ей говорили, что с возрастом это пройдет, но сегодня стало еще хуже. Валентина посмотрела в пустоту, в эти такие глубокие ущелья, поглотившие ее мать, и ей показалось, будто она видит ее, тень в кустах или на фоне синеватых вершин на горизонте. Мать смотрела на нее молча, сомкнутые губы хранили тайну.

Когда Крис и Карли ускоряют шаг, Валентина понимает, что они знают эту дорогу, этот лес. Ей она тоже кажется знакомой, она ее уже видела, на фотографии или во сне. Внезапно словно вспыхнул свет, незаметное движение, в деревьях или, может быть, в ней самой, дуновение колышет волосы: Валентина вновь чувствует ее присутствие. Слышит ее, она произносит ее имя. Рука касается ее щеки, или, быть может, это ветер, Валентина вздрагивает, она помнит, как нежны были ласки Клаудии, вечером, в постели, как ее рука, казалось, накрывала все ее лицо, касаясь кожи, точно птичье крыло.

Валентина открывает глаза, она закрыла их, сама того не заметив. Они стоят неподвижно, все втроем, посреди тропы, посреди нигде, кажется ей, и все же Валентина чувствует, что проделала весь этот путь, с той самой ночи, когда не стало матери, чтобы попасть в это место.

Крис присела на пень, широкое манто, раскинутое вокруг нее, тает в красках леса. Она улыбается, губная помада размазана, как будто она только что целовалась. Карли смотрит вдаль, приложив руку ко лбу, потом подходит к Валентине. Пальцы, легкие, как у матери, ложатся на ее плечо.

«Мы пришли».

Фраза отдается странным эхом в ушах Валентины, кажется, будто ей передают послание через раковину или напоминают о тайном свидании. У нее кружится голова, она видит Крис, та курит, блестя глазами, Карли улыбается ей с радостью, какой она за ней не знала, а вокруг темная зелень леса, ветви рисуют фигуры, углы, тропа устлана иголками как ковром. Она слышит свою мать, та что-то шепчет ей, но слова заглушает стук крови в висках.

Карли сунула в руку Валентины что-то острое, камень, может быть, ножик. Девушка опускает глаза: она держит в ладони кусок сухого хлеба. В эту минуту словно мембрана рвется над головой, их окружает шелест, как будто шепот Клаудии покинул ее тело и витает теперь в воздухе. Серые и черные пятна плывут перед глазами. Крис встала, она теперь вплотную к ней, и Карли дышит ей в самое ухо. Валентина смотрит на Крис и Карли, она разжимает руку и тут видит их, вот они, синички, три, потом четыре, порхают вокруг лиц. Валентина следит за ними взглядом, сама собой протягивается рука. Кажется, что ее грудь слишком тесна, чтобы впитать воздух, который она вдыхает, и вдруг, когда клювики тычутся в ее ладонь, возникает Клаудия, совсем рядом, она держит ее за руку, у нее ласковые глаза и ослепительная улыбка.

Она слышит ее шепот: «Это ты была моим секретом» – и видит ее другой, маленькой девочкой, у нее болезненный вид и плохо подстриженные волосы, потом она подросток, вытягивается и преображается, ее ресницы накрашены, волосы растут на глазах, они все светлее, бедра округляются, на губах блаженная улыбка влюбленной, потом начинает расти живот, он уже заполонил все пространство, и Валентина слышит ее голос, который говорит все громче: «Это ты мой секрет. Мое сокровище и мое горе. Это ты».

Валентина чувствует, как ее легкие наполняются, точно натянутые карманы, и птицы вдруг вспархивают, взмывают, сквозь стену деревьев, в чистое небо. Эти женщины несут в себе тень, которую их матери носили до них, которую держали в себе их отцы, хранили их предки, заключенную в глубине своего существа, и которую они передали своим сыновьям, своим дочерям, сами того не зная, как тайного пассажира, темного, безмолвного. Это их желания, их обманутые надежды, руки на их телах, стыд, равнодушие, молчание, страх, ушедшие любимые. Все распускается и взмывает ввысь, над лесом, над реками. Все сдержанные жесты, никогда не сказанные слова любви, отведенные взгляды, грехи, скрытые, чтобы кануть в забвение, все, что было погребено и росло в сердцах их детей, этих мальчиков, лишенных воли, этих девочек, которые чувствовали себя так, будто распадались или без конца падали, и не было рук, чтобы их удержать. Все это взмывает выше, выше, над вершинами гор, над снегом и тишиной, испаряется в белой безбрежности, там, где хранятся секреты.

Крошки осыпаются с руки дождем пыли, и Валентина смотрит на Крис, Карли и на свою мать с ними, вспоминает ее нежность, знает, что она еще вернется в ее сны. Когда Валентина погладит рукой личико своего ребенка, того самого, что здесь, внутри ее, крошечный, она вспомнит лес и девушек, чьи надежды витают в воздухе.

Примечания

1

Я – начальник (ит.). (Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, прим. перев.)

2

Привет, девочки (ит.).

3

Люблю тебя (ит.).

4

Я еще не дорос, не дорос, чтобы любить тебя.

Я еще не дорос, чтобы выходить с тобой наедине.

Если бы ты захотела,

Если бы ты захотела подождать меня,

Однажды бы наступил день, когда вся моя любовь была бы для тебя.

Дай мне жить романтической любовью

В ожидании, когда наступит тот день, но не сейчас. (ит.)

5

Добрый вечер (ит.).

6

Все умирающие (ит.).

7

Атлас галлюциногенных растений (ит.).

8

Я еще не дорос, не дорос, чтобы любить тебя,

В ожидании, когда наступит тот день, но не сейчас.

Не сейчас. Не сейчас. (ит.)

9

Франсуаза Дорлеак (1942–1967) – французская актриса, старшая сестра Катрин Денёв, трагически погибшая в автокатастрофе.

10

«Нежная кожа» – фильм Франсуа Трюффо с Франсуазой Дорлеак в главной роли.

11

В сентиментальном настроении (англ.).

12

Имеется в виду разразившийся в 1968 г. скандал вокруг убийства Стевана Марковича, личного телохранителя Алена Делона, оставшегося нераскрытым.

13

Я вижу тебя. Я вижу тебя. Я вижу тебя.

Ты умрешь, зная, что все это твоя вина.

Я люблю тебя, сука. Ты за это заплатишь. (ит.)

14

Март (ит.).

15

Дорогая (ит.).

16

Скопа – итальянская карточная игра.

17

Жак Фоккар (1913–1997) – французский политик, дипломат и разведчик. Участник движения Сопротивления. Видный голлист, организатор силовой структуры партии «Объединение французского народа». Один из создателей современных французских спецслужб. В 1960–1974 – руководитель президентского секретариата по делам Африки и Мадагаскара.

18

Пьер Моруа (1928–2013) – французский политик-социалист, премьер-министр Франции с 22 мая 1981 года по 17 июля 1984 года.

19

Фильмы ужасов итальянского режиссера Дарио Ардженто «Подозрение» и «Кроваво-красное».

20

Тебе повезло, я никогда ее не знал (ит.).

Content

Моника Саболо
Кран-Монтана

Мальчики

1

2

3

4

5

6

7

8

Карлотта

Франко

Крис

Мальчики

Валентина

1

2

Примечания