Лорд Дансейни

Время и боги. Дочь короля Эльфландии

Lord Dunsany

The Gods of Pegāna

Time and the Gods

The Sword of Welleran and Other Stories

A Dreamer’s Tales

The Book of Wonder

The Last Book of Wonder

The King of Elfland’s Daughter

© The Estate of Lord Dunsany, first published 1905

© The Estate of Lord Dunsany, first published 1906

© The Estate of Lord Dunsany, first published 1908

© The Estate of Lord Dunsany, first published 1910

© The Estate of Lord Dunsany, first published 1912

© The Estate of Lord Dunsany, first published 1916

© The Estate of Lord Dunsany, first published 1924

© И. В. Борисова, перевод, 2000, 2015

© В. А. Гришечкин, перевод, 2003, 2015

© Н. Г. Кротовская, перевод, 2000, 2015

© В. С. Кулагина-Ярцева, перевод, 1993, 2000, 2003, 2015

© С. Б. Лихачева, перевод, 1994, 1997, 1999, 2002, 2003, 2022, 2023

© А. И. Мирер (наследники), перевод, 2015

© Н. А. Цыркун, перевод, 2000, 2015

© Г. Ю. Шульга, перевод, 2000, 2003

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2023

Издательство Иностранка®

* * *

Боги Пеганы

Предисловие

Есть острова в Срединном море, воды которого не стеснены никакими берегами, куда не доплывает ни один корабль.

Вот вера людей, живущих на этих островах.

В туманной мгле, предшествовавшей Началу, Судьба и Случай кидали жребий, чтобы определить, чья будет Игра; выигравший же поспешил, широко шагая сквозь туманную мглу, к МАНА-ЙУД-СУШАИ и сказал ему:

– Теперь создай для меня богов, потому что мой жребий выиграл и Игра будет моя.

Но чей жребий выиграл и кто, Судьба или Случай, сквозь туманную мглу, предшествовавшую Началу, поспешил к МАНА-ЙУД-СУШАИ, – никому не известно.

Боги Пеганы

Раньше, чем воцарились боги на Олимпе, и даже раньше, чем Аллах стал Аллахом, МАНА-ЙУД-СУШАИ уже окончил свои труды и предался отдыху.

И были в Пегане – Мунг, и Сиш, и Киб, и создатель всех малых богов, МАНА-ЙУД-СУШАИ. Кроме того, мы верили в Руна и Слида.

Старики говорили, что все кругом сделано малыми богами, кроме только самого МАНА-ЙУД-СУШАИ, который создал богов и поэтому отдыхал.

И никто не смел молиться МАНА-ЙУД-СУШАИ, а молился лишь богам, которых он создал.

Но в Конце МАНА-ЙУД-СУШАИ забудет про отдых и захочет создать новых богов и новые миры и уничтожит богов, созданных раньше.

И боги и миры исчезнут, останется лишь МАНА-ЙУД-СУШАИ.

О Скарле-барабанщике

Когда МАНА-ЙУД-СУШАИ создал богов и Скарла, Скарл сделал барабан и начал барабанить по нему, а барабанить он мог вечно. Затем МАНА-ЙУД-СУШАИ, утомленный своими трудами и барабанной дробью Скарла, задремал и уснул.

И, увидев, что МАНА-ЙУД-СУШАИ заснул, боги замолчали, и в Пегане воцарилась тишина, слышна была только барабанная дробь Скарла. Скарл сидел в туманной мгле у ног МАНА-ЙУД-СУШАИ, над богами Пеганы, и бил в барабан. Некоторые говорят, что Миры и Солнца – это лишь эхо барабанной дроби Скарла, а другие считают, что это сны МАНА, которые навевает ему барабан Скарла, вроде тех, что иногда могут привидеться, если сквозь сон услышишь мелодию песни, но это лишь предположения, ведь никто никогда не слышал голоса МАНА-ЙУД-СУШАИ и никогда не видел его барабанщика.

Зима ли царит среди Миров или лето, утро ли озаряет Миры или они окутаны ночной тьмой, Скарл продолжает бить в барабан, поскольку цели богов еще не достигнуты. Иногда рука Скарла слабеет, но он все барабанит, чтобы боги могли свершать свои труды, а миры – вращаться, ведь если он хоть на мгновение перестанет, МАНА-ЙУД-СУШАИ проснется и тогда не останется ни богов, ни Миров.

Но когда наконец руки Скарла все же устанут, тишина потрясет Пегану не хуже громового раската в пещере и МАНА-ЙУД-СУШАИ прервет свой отдых.

Тогда Скарл закинет барабан за спину и направит свои стопы в пустоту, за пределы миров, потому что настанет КОНЕЦ и труд его будет завершен.

Возможно, появятся новые боги, которым Скарл сможет служить, или, возможно, он погибнет. Но для Скарла это не важно, потому что свою работу он выполнил.

Сны МАНА-ЙУД-СУШАИ

О сотворении Миров

Когда МАНА-ЙУД-СУШАИ создал богов, существовали только боги и все они находились в средине Времени, поскольку перед ними простиралось столько же Времени, сколько и позади них, и не было у него ни конца, ни начала.

А в Пегане не было ни жары, ни света, ни звука – ничего, кроме барабанной дроби Скарла. Кроме того, Пегана была Срединой Всего, поскольку за ней и под ней было столько же, что перед ней и над ней.

Тогда сказали боги, явив Свои знамения и разговаривая с помощью жестов, чтобы не смутить тишину Пеганы; тогда сказали боги один другому с помощью жестов:

– Давайте сотворим Миры, чтобы развлечься, пока МАНА отдыхает. Давайте сотворим Миры, и Жизнь, и Смерть, и небесную лазурь; но не станем нарушать тишину над Пеганой.

И подняли боги руки, каждый являя Свое знамение, и создали Миры и Солнца, и зажгли свет в небесных чертогах.

Тогда сказали боги:

– Давайте сотворим ту, что будет искать, но никогда не выяснит, почему боги творили.

И Они подняли руки, каждый являя Свое знамение, и создали Ослепительную, с горящим хвостом, чтобы она устремлялась на поиски от края Миров до другого края, возвращаясь обратно через сотню лет.

Когда ты видишь комету, знай, что ее возвращения тебе не дождаться.

Тогда сказали боги, по-прежнему разговаривая жестами:

– Давайте сотворим ту, что будет сторожить и наблюдать.

И Они создали Луну, с ликом морщинистым и изрытым из-за тысячи долин и множества гор, с бледными глазами, наблюдающими за играми малых богов, стерегущими покой МАНА-ЙУД-СУШАИ; создали Луну, чтобы она сторожила, и наблюдала за всем, и молчала.

Тогда сказали боги:

– Давайте сотворим ту, что будет отдыхать. Будет неподвижна среди движения. Не станет искать, наподобие кометы, не станет кружиться, наподобие миров, а будет отдыхать, пока МАНА отдыхает.

И Они создали Неизменную Звезду и поместили ее на Севере.

Когда ты видишь на Севере Неизменную Звезду, знай, что она отдыхает, как отдыхает МАНА-ЙУД-СУШАИ, и знай, что где-то среди Миров есть покой.

Наконец боги сказали:

– Мы сотворили Миры и Солнца, и ту, что ищет, и ту, что наблюдает, давайте же теперь сотворим ту, что восхищает.

И Они создали Землю, ту, что восхищает, – каждый бог поднял руку, являя свое знамение.

И Стала Земля.

Об игре богов

Миллион лет прошло со времени первой игры богов. А МАНА-ЙУД-СУШАИ все еще отдыхал, все еще в средине Времени, и боги еще играли Мирами. Луна сторожила, а Ослепительная вновь и вновь отправлялась на поиски. Потом Кибу наскучила первая игра богов, и он в своей Пегане поднял руку, явив знамение Киба, и Земля оказалась покрыта зверями, чтобы Киб мог играть с ними.

И Киб играл со зверями, но вот другие боги стали переговариваться с помощью жестов:

– Что это Киб сделал?

И Они обратились к Кибу:

– Что это такое движется по Земле, но не кругами, подобно Мирам, и смотрит, подобно Луне, но при этом не излучает света?

Киб ответил:

– Это Жизнь.

Боги стали говорить один другому:

– Если Киб создал зверей, он со временем создаст и Людей и тем самым подвергнет опасности Тайну богов.

А Мунг позавидовал трудам Киба и послал вниз, к зверям, Смерть, но не смог извести их.

Миллион лет прошло со второй игры богов, и все еще была Средина Времен.

А Кибу наскучила вторая игра богов, и он поднял руку в Средине Всего, явив знамение Киба, и создал Людей: он создал их из зверей, и Земля оказалась покрыта Людьми.

Тогда боги преисполнились страха из-за Тайны богов и опустили завесу между Человеком и его невежеством, а Человек не мог этого постичь. И Мунг занялся Людьми.

Но, увидев, как Киб играет в новую игру, боги пришли и стали тоже играть в нее. И так Они будут играть, пока МАНА не проснется и не упрекнет их, сказав:

– Что это играете вы с Мирами и Солнцами, и Людьми, и Жизнью, и Смертью?

И в тот час, когда рассмеется МАНА-ЙУД-СУШАИ, устыдятся боги Своих занятий.

Это Киб первым нарушил Тишину Пеганы, начав говорить ртом, подобно Человеку.

А остальные боги рассердились на Киба, за то, что он говорил ртом.

Так не стало больше тишины ни в Пегане, ни в Мирах.

Песнь богов

Раздался глас богов, поющих песнь богов, распевающих:

– Мы боги, Мы игрушки МАНА-ЙУД-СУШАИ, которыми он играл и о которых позабыл.

МАНА-ЙУД-СУШАИ создал нас, а Мы создали Миры и Солнца.

И Мы играем с Мирами и Солнцами, и с Жизнью и Смертью, пока МАНА не проснется и не упрекнет нас, сказав: «Что это играете вы с Мирами и Солнцами?»

Миры и Солнца вещь важная, но смех МАНА-ЙУД-СУШАИ сокрушителен.

И когда он воспрянет ото сна в Конце и будет смеяться над нами, за то, что Мы играем Мирами и Солнцами, Мы второпях побросаем их и Миров не станет.

Речения Киба

(пославшего жизнь во все Миры)

Сказал Киб:

– Я Киб. Я не кто иной, как Киб.

Киб – это Киб. Это Киб, и никто иной. Веруйте!

Сказал Киб, что в ранние Времена – когда Время было и вправду совсем раннее – существовал лишь МАНА-ЙУД-СУШАИ. МАНА-ЙУД-СУШАИ был до возникновения богов и будет после их исчезновения.

Еще сказал Киб:

– Когда исчезнут боги, не станет ни маленьких Миров, ни больших.

Сказал Киб:

– И будет одиноко МАНА-ЙУД-СУШАИ. Это начертано, потому веруйте! Разве это не начертано? Или вы превосходите величием Киба? Киб – это Киб.

О Сише

(которому служат Часы)

Время – это пес Сиша.

Когда Сиш скажет, Часы наперегонки бегут впереди него, а он идет своей дорогой.

Сиш никогда не возвращается и никогда не останавливается; он ни разу не явил милости к тому, что знал когда-то, даже не взглянул в ту сторону.

Прежде Сиша идет Киб, а за Сишем – Мунг.

Все вещи красивы, пока не предстанут перед ликом Сиша, а после того они сморщенны и стары.

А Сиш, не останавливаясь, идет своей дорогой.

Когда-то боги гуляли по Земле, подобно людям, и, подобно им, разговаривали ртом. Это было в Уорнат-Маваи. Теперь они уже больше не гуляют.

Уорнат-Маваи – прекрасный сад, красивее всех других садов на Земле.

Киб был благожелателен, и Мунг не поднимал руку на Уорнат-Маваи, и Сиш не натравливал на него послушные Часы.

Уорнат-Маваи лежал в долине и был обращен к югу, а на одном из склонов, поросших цветами, Сиш любил отдыхать, пока был молод.

Отсюда отправился Сиш в мир, чтобы разрушать города, науськивать Часы на все на свете, засыпать все пылью и разъедать ржавчиной.

А Время, пес Сиша, пожирал все кругом, а Сиш насылал плющ и взращивал бурьян, а пыль из руки Сиша великолепным покровом ложилась на все кругом. Только на долину, где Сиш отдыхал, когда был молод, он не позволял нападать своим Часам.

Здесь он придерживал старого своего пса, Время, а Мунг, приближаясь к этим местам, замедлял шаги.

Уорнат-Маваи все так же лежит в долине, обратясь к югу, из всех садов сад, все еще растут цветы по его склонам, как росли, когда боги были молоды, и те же бабочки все еще живы в Уорнат-Маваи. Ибо сердца богов, вовсе не склонные смягчаться, смягчаются при воспоминаниях о юности.

Уорнат-Маваи продолжает лежать в долине, но если тебе когда-нибудь удастся найти его, ты счастливей богов, потому что они уже не гуляют там.

Как-то один пророк решил, что различает в отдалении, за горами, сад необыкновенной красоты, полный цветов; но поднялся Сиш, и указал на пророка, и послал своего пса в погоню за ним, и пес с тех пор преследует его.

Время – это пес богов; но в старину было предсказано, что наступит день, когда он поднимется на своих хозяев, возжаждав погибели богов, всех, кроме МАНА-ЙУД-СУШАИ, сны которого воплотились в богов – сны, приснившиеся давным-давно.

Речения Слида

(душа которого в Море)

Сказал Слид:

– Пусть люди не молятся МАНА-ЙУД-СУШАИ, ибо кто осмелится беспокоить МАНА скорбями смертных или раздражать его печалями всех жилищ на Земле?

Пусть никто не приносит жертву МАНА-ЙУД-СУШАИ. Разве жертвы и алтари добавят славы тому, кто создал самих богов?

Молись малым богам, это боги Творения, а МАНА – это бог Сотворенного, бог Сотворенного и Отдохновения.

Молись малым богам и надейся, что они услышат тебя. Но какой милости дождешься ты от малых богов, которые создали Смерть и Боль? Хотя, возможно, они придержат ради тебя своего пса Время.

Слид – малый бог. Но Слид – это Слид – так начертано и так произнесено.

Поэтому молись Слиду и не забывай о Слиде, и, возможно, Слид не забудет послать тебе Смерть, когда она будет тебе нужнее всего.

Сказали Люди Земли:

– По Земле разносится мелодия, будто десять тысяч рек и ручьев хором поют о своих оставленных среди холмов домах.

И сказал Слид:

– Я – Владыка текущих рек, и пенящихся потоков, и стоячих вод. Я – Владыка всей воды в мире и всех сокровищ, принесенных течением рек в холмы. Но душа Слида в Море. Туда движется все, что течет на Земле, и все реки кончаются в Море.

И сказал Слид:

– Пальцы Слида играют с водопадами, на рассвете в долинах остаются следы Слида, а из озер на равнинах смотрят его глаза, но душа Слида в Море.

Слид

Чтят Слида люди в городах, нравятся ему полевые тропки, и лесные стежки, и долины меж гор, где он пляшет; но Слида не удержать ни берегами, ни границами – ибо душа Слида в Море.

Там может он раскинуться под солнцем и улыбаться богам, которые сверху улыбаются Слиду, и быть счастливее тех, кто правит Мирами, тех, чье занятие – Жизнь и Смерть.

Там может он сидеть и улыбаться, или прокрадываться между кораблями, или вздыхать около островов, рассматривая, подобно скряге, свои несметные богатства, россыпи драгоценных камней и жемчуга.

Либо, придя в восторг, Слид вытянет вверх огромные руки или тряхнет гривой спутанных волос, и начнет петь неистовые песни кораблекрушений, и всем телом ощутит собственную разрушительную мощь и власть над морем. Тогда Море, подобно безрассудно смелым легионам, перед началом сражения приветствующим вождя, соберет свои силы под всеми ветрами, и заревет, и запоет, и загрохочет, сметая все на пути по слову Слида, душа которого в море.

Когда легко на душе у Слида, то на море тишь; а когда на море буря, на душе у Слида тревожно, ведь настроение богов изменчиво. Слид бывает во многих местах, ибо он царствует в великой Пегане. Он проходит по долинам, где течет или движется вода; но голос Слида и зов его слышится с моря. И тот, чьих ушей коснется этот зов, бросит все и пойдет, чтобы всегда быть со Слидом, следовать всем его причудам, и будет идти, пока не достигнет моря. На зов Слида, покинув свои дома на холмах, ушли к морю сотни тысяч людей, и над их костями плачет Слид, подобно богу, оплакивающему свой народ. Даже ручьи в не знающих моря землях, слыша отдаленный зов Слида, покидают луга и рощи, стремясь туда, где Слид собирает свои силы, чтобы радоваться там, где радуется Слид, чтобы петь песнь Слида, петь, даже когда в Конце все Людские Жизни соберутся у ног МАНА-ЙУД-СУШАИ.

Деяния Мунга

(Владыки всех смертей между Пеганой и Пределом)

Однажды, когда Мунг шел по Земле, от города к городу, через долины, встретился ему человек, который испугался, услышав, как Мунг сказал:

– Я Мунг.

И сказал Мунг:

– Разве сорок миллионов лет перед твоим появлением здесь были тебе невыносимы?

И сказал Мунг:

– И следующие сорок миллионов лет будут ничуть не лучше!

Затем Мунг явил ему свое знамение, и Жизнь Человека, освободясь, покинула его члены.

Мунг – в том месте, куда вонзится стрела, и в домах, и в городах Человека. Мунг бывает в любом месте и в любое время. Но больше всего он любит бродить в темноте и в тишине, в речных туманах, когда стихает ветер, незадолго перед тем, как ночь встречается с рассветом на пути между Пеганой и Мирами.

Время от времени Мунг посещает хижину бедняка или склоняется в низком поклоне перед королем. И тогда Жизни бедняка и короля отправляются в путь среди Миров.

И сказал Мунг:

– Множество поворотов у пути, который Киб дал человеку пройти по Земле. За одним из поворотов поджидает Мунг.

Однажды шел человек по пути, что дал ему пройти Киб, и вдруг встретил Мунга. И сказал Мунг:

– Я Мунг!

А человек воскликнул:

– Увы, зачем пошел я по этому пути, ведь если бы я пошел по другому, я бы не встретился с Мунгом.

И ответил Мунг:

– Если бы ты мог пойти по другому пути, тогда все Устройство Вещей было бы иным и другими были бы боги. Когда МАНА-ЙУД-СУШАИ оставит отдых и сотворит новых богов, Они, возможно, пошлют тебя снова в Миры, вот тогда ты сможешь выбрать другой путь и не встретишься с Мунгом.

Затем Мунг явил свое знамение. И Жизнь человека рассталась со своими вчерашними сожалениями, и со старыми горестями, и с оставленными вещами – и отправилась, а куда, то ведомо Мунгу.

А Мунг пошел дальше, верша свои труды, разъединяя Жизнь и плоть, и встретил человека, удрученного горем. И сказал Мунг:

– Когда мое знамение заставит Жизнь покинуть тебя, то вместе с нею исчезнет и твое горе.

Но человек воскликнул:

– О Мунг! Повремени немного и не являй мне своего знамения сейчас, ибо у меня есть семья на Земле и ее горе останется при ней, хотя мое исчезнет от знамения Мунга.

Ответил на это Мунг:

– Для богов «сейчас» – это Всегда. И не успеет Сиш прогнать множество лет, как горе твоей семьи уйдет вслед за тобой.

Тут глаза человека увидели знамение Мунга, и больше они уже ничего не видели.

Напев Жрецов

Се! слышен напев жрецов:

То служители Мунга поют.

Се! слышен напев жрецов.

К Мунгу весь день напролет взывают его жрецы, но Мунг остается нем. Так много ли толку и проку в молитвах простого люда?

Несите дары жрецам – будьте щедры к служителям Мунга!

Пусть к Мунгу взывают они – громче, нежели прежде.

Быть может, услышит Мунг.

И более никогда Тень Мунга не зачеркнет чаяний человечьих.

И более никогда Поступь Мунга не омрачит снов и грез человечьих.

И более никогда жизнь не расстанется с телом по велению Мунга.

Несите дары жрецам – будьте щедры к служителям Мунга!

Се! слышен напев жрецов:

То служители Мунга поют.

Се! слышен напев жрецов.

Речения Лимпанг-Танга

(бога радости и сладкоголосых музыкантов)

И сказал Лимпанг-Танг:

– Удивительны пути богов. Цветок вырастает и увядает.

Быть может, это очень мудро со стороны богов. Ребенок становится взрослым и через некоторое время умирает. Быть может, это тоже очень мудро.

Но боги играют по удивительным правилам.

Мне нравится приносить в мир шутки и немного радости. И пока Смерть кажется тебе далекой, как пурпурная гряда холмов, а печаль – немыслимой, как дожди безоблачным летним днем, молись Лимпанг-Тангу. Но когда ты состаришься, когда станешь умирать, не молись Лимпанг-Тангу, ведь ты тогда будешь частью правил, которых он не понимает.

Выйди на улицу звездной ночью, и с тобой станцует Лимпанг-Танг, который танцует с той поры, когда все боги были молоды; Лимпанг-Танг – бог радости и сладкоголосых музыкантов. Или принеси ему в жертву шутку, но не молись ему, пребывая в печали. Ведь Лимпанг-Танг говорит о печали: «Быть может, это очень мудро со стороны богов», но самому ему этого не понять.

И сказал Лимпанг-Танг:

– Я меньше богов, и потому молись малым богам, а не Лимпанг-Тангу.

Однако между Пеганой и Землей трепещут десять миллионов молитв и бьют крылами в лицо Смерти, но никогда ни из-за одной из них не остановилась рука Разящей и не замедлился шаг Неумолимой.

Молись! И быть может, твоя молитва исполнится, хотя десять миллионов остались без ответа.

Лимпанг-Танг меньше богов, и ему этого не понять.

И сказал Лимпанг-Танг:

– Чтобы людям в великих Мирах не было скучно глядеть в бесконечное небо, я рисую картины на небосводе. И я буду рисовать их дважды в день до скончания дней. Один раз – когда день восстает из чертогов зари – я рисую картины по Лазури, а когда день упадает в ночь – я снова разрисовываю Лазурь, чтобы люди не печалились.

– Это немного, – сказал Лимпанг-Танг, – немного даже для бога, несущего в Миры радость.

Лимпанг-Танг поклялся, что картины, какие он рисует, никогда, до скончания дней, не повторятся, поклялся клятвой богов Пеганы. Боги приносят эту клятву, положив руки на плечи друг другу, Они клянутся светом, сияющим в их глазах, и эта клятва нерушима.

Лимпанг-Танг переманивает мелодию у ручья и утаскивает лесные напевы; для него плачет ветер на пустошах и океан поет погребальные песни.

Лимпанг-Танг слышит музыку в шелесте травы и в голосах людей – плачут ли они или кричат от радости.

На гористых землях далеко от моря, где не ступает ничья нога, он соорудил органные трубы из горных вершин, и когда ветры, его слуги, прилетают с разных концов земли, он сочиняет мелодию Лимпанг-Танга. И песня, возникшая ночью, подобно реке набирает силу и становится слышна то там, то здесь, и когда люди земли слышат ее, то каждый, у кого есть голос, запевает ее в душе своей.

А иногда, в сумерках, невидимый для людей, Лимпанг-Танг неслышными шагами отправляется в далекий край и там, в тех городах, где слышатся песни, встает позади музыкантов и словно дирижирует над их головами: они начинают играть и петь еще усерднее, мелодия звучит сильнее, радость и музыка наполняют город, но никто не видит Лимпанг-Танга, стоящего позади музыкантов.

Но в рассветном тумане, затемно, когда музыканты спят, а радость и музыка на время стихают, Лимпанг-Танг возвращается назад, в свою гористую страну.

О Йохарнет-Лехее

(боге сновидений и фантазий)

Йохарнет-Лехей – бог сновидений и фантазий. Всю ночь он посылает из Пеганы сновидения, чтобы порадовать людей Земли.

Он посылает сновидения и бедняку, и королю. И так спешит послать сны каждому, пока не кончилась ночь, что путает, какой сон бедняку, а какой королю.

Тем, кого не посетит Йохарнет-Лехей со сновидениями, приходится целую ночь слушать издевательский смех богов Пеганы.

Йохарнет-Лехей всю ночь напролет хранит спокойствие городов, хранит до самого рассвета, когда ему пора уходить, когда вновь настает время для игры богов с людьми.

Лживы ли сны и фантазии Йохарнет-Лехея, а То, что случается Днем, истинно, или То, что бывает Днем, – обман, а сны и фантазии Йохарнет-Лехея – чистая правда, не знает никто, кроме МАНА-ЙУД-СУШАИ, который молчит.

О Руне, боге Ходьбы, и о сотне домашних богов

Сказал Рун:

– Есть боги движения и боги покоя, а я – бог Ходьбы.

Это благодаря Руну миры не стоят на месте, ведь луны, и миры, и комета пришли в движение от энергии Руна, призывавшего их: «Вперед! Вперед!»

Рун увидал Миры в самом Начале, прежде чем загорелся свет над Пеганой, и танцевал перед ними в Пустоте, – с тех пор они не стоят на месте. Это Рун шлет все ручьи к Морю и все реки направляет к душе Слида.

Это Рун являет знамение Руна перед водами, и – смотрите! – они уже покинули родные холмы; это Рун шепчет на ухо Северному Ветру, что тот не должен стоять на месте.

Если шаги Руна однажды вечером послышатся у стен чьего-либо дома, хозяину дома не знать больше покоя. Перед ним протянется путь через многие земли, лягут долгие мили, а отдых будет ждать его лишь в могиле – и все по слову Руна.

Никаким Горам не удержать Руна, да и моря не препятствие для него.

Куда бы ни пожелал Рун – туда и отправятся его люди, отправятся миры со своими ручьями и ветрами.

Как-то вечером я услышал шепот Руна:

– На Юге есть острова, где воздух благоухает пряностями.

Голос Руна добавил:

– Иди.

И сказал Рун:

– Есть сотня домашних богов, маленьких божков, что сидят перед очагом и присматривают за огнем. Но Рун только один.

Рун шепчет, шепчет, когда никто не слышит, когда солнце стоит низко:

– Чем занят МАНА-ЙУД-СУШАИ?

Рун не из тех богов, которым ты стал бы поклоняться, не из тех, кто будет благосклонен к твоему дому.

В жертву Руну принеси тяжелый труд, принеси свою быстроту, фимиамом же станет поднимающийся дым лагерного костра на Юге, а песнопениями – звуки шагов. Храмы Руна стоят позади самых дальних холмов в его землях, что дальше Востока.

«Йаринарет, Йаринарет, Йаринарет, что означает Дальше!» – эти слова золотыми буквами высечены на арке главного портала храма Руна, обращенного фасадом к Морю, к Востоку. На храме высится статуя Руна, великана-трубача, и труба его указывает на Восток, за Моря.

Кто услышит вечером голос Руна, тот сразу же оставит домашних божков, сидящих у очага. Вот боги домашнего очага: Питсу, что гладит кошку; Хобиф, что успокаивает пса; Хабания, повелитель рдеющих углей; маленький Зумбибу, властелин пыли; и старик Грибаун, который сидит в самом огне и превращает древесину в золу, – все это домашние боги, они живут не в Пегане, а ростом они меньше Руна.

Еще есть Кайлулуганг, которому послушен дым, поднимающийся к небу. Он направляет дым очага прямо в небеса и радуется, когда дым достигает Пеганы, а боги Пеганы, беседуя друг с другом, замечают:

– Вон Кайлулуганг трудится вовсю на земле Кайлулуганга.

Все это небольшие боги, ростом меньше человека, прекрасные домашние боги; и люди часто молились Кайлулугангу:

– Ты, чей дым достигает Пеганы, отошли с ним наши молитвы, чтобы боги услышали их.

И Кайлулуганг, довольный, что его просят, вытягивается вверх, серый и длинный, закинув руки за голову, и посылает слугу своего, дым, до самой Пеганы, чтобы боги Пеганы знали, что люди молятся им.

А Джейбим – Повелитель сломанных вещей – сидит позади дома и оплакивает то, что выбросили. И он будет сидеть, горюя о сломанных вещах, до скончания миров или пока не придет кто-нибудь и не починит сломанное. Иногда он оказывается на берегу реки, проливая слезы о потерянных, уносимых рекою вещах.

Джейбим добрый бог, сердце его скорбит о любой потере.

Хиш

Существует еще Трибуги, Властелин Сумерек, дети которого – тени. Он сидит в уголке, подальше от Хабании, и ни с кем не разговаривает. Но когда Хабания уляжется спать, а старик Грибаун моргнет раз сто, так что уж и не разобрать, где дерево, а где зола, тогда Трибуги разрешает своим детям побегать по комнате и поплясать на стенах, но только не нарушая тишины.

Но когда свет вновь восходит над Мирами, а заря, танцуя, спускается из Пеганы, Трибуги возвращается в свой угол, собрав вокруг себя детей, будто они никогда не плясали по комнате. А рабы Хабании и старика Грибауна, спящих в очаге, приходят, чтобы разбудить их, и Питсу принимается гладить кошку, а Хобиф успокаивает пса. Кайлулуганг же протягивает руки вверх, к Пегане, а Трибуги сидит тихо, и дети его спят.

* * *

Когда наступает темень, когда приходит время Трибуги, из леса прокрадывается Хиш, Властелин Тишины, дети которого, летучие мыши, нарушая приказы отца, кричат, хотя голос их всегда негромок. А Хиш утихомиривает мышонка, утишает все шепоты ночи, заставляет смолкнуть все шумы. Только сверчок восстает против Хиша. Но Хиш наложил на него заклятие: как только сверчок пропоет свою песню в тысячный раз, голос его становится неслышимым, сливается с тишиной.

Заглушив все звуки, Хиш кланяется низко, до земли; тогда в дом беззвучными шагами входит Йохарнет-Лехей.

Но как только Хиш уйдет из леса, там появляется Вухун, Повелитель Ночных Шорохов, который, проснувшись в своем логове, вылезает и крадется по лесу, проверяя, правда ли, что Хиш ушел.

И вот на какой-нибудь поляне Вухун издает крик, он кричит во весь голос, и ночь кругом слышит, что вот он, Вухун, царит повсюду в лесу. Тогда волк, и лиса, и сова, большие и малые звери тоже издают крики, вторя Вухуну. И слышатся их голоса и шорох листьев.

Бунт речных божеств

В незапамятных времен по равнине текли три широкие реки; матерями их были три седые вершины, а отцом – ураган. Назывались они Эймес, Зейнес и Сегастрион. Воды Эймеса приносили радость мычащим стадам; Зейнес подставлял шею под ярмо, которым обуздал его человек, и нес на себе спиленные деревья от самого леса далеко за горы; а Сегастрион пел старые песни мальчикам-пастушкам: песни о своем детстве в уединенном ущелье, о том, как однажды он сбежал по склону горы и отправился вдаль по равнине посмотреть на мир и как он наконец добрался до моря. Это были равнинные реки, и равнина радовалась им. Но старики рассказывают, что их отцы слышали от своих предков, будто однажды властители равнинных рек взбунтовались против закона Миров, и вышли из берегов, слились вместе, и хлынули в города, и утопили множество людей, говоря при этом:

– Мы теперь играем в игру богов и топим людей ради своего удовольствия, мы выше богов Пеганы.

Вся равнина была залита до самых холмов.

А Эймес, Зейнес и Сегастрион уселись на горах и вытянули руки над своими реками, и реки восстали по их приказу.

Но людские молитвы, возносясь, достигли Пеганы, достигли слуха богов:

– Три речных божества топят нас ради Своего удовольствия, говорят, что они выше богов Пеганы, и играют в Собственную игру с людьми.

Боги Пеганы разгневались, но не знали, как покарать властителей трех рек, потому что те тоже были бессмертными, хотя и малыми, богами.

А речные боги простирали над водами руки, широко расставив пальцы, и вода поднималась все выше, и шум потоков раздавался все громче:

– Разве мы не Эймес, Зейнес и Сегастрион?

Тогда Мунг отправился в пустыни Африки и пришел к вечно мучимому жаждой Амбулу, что сидел на черных скалах, крепко вцепившись в человеческие кости и дыша жаром.

Мунг встал перед ним, глядя, как поднимаются и опускаются под спекшейся кожей бока; даже когда Амбул втягивал в себя воздух, его горячее дыхание жгло валявшиеся по пустыне кости и сухие палки.

И сказал Мунг:

– О друг Мунга! Пойди и улыбнись в лицо Эймесу, Зейнесу и Сегастриону, чтобы они поняли, разумно ли бунтовать против богов Пеганы.

Амбул ответил:

– Я зверь Мунга, я повинуюсь.

И Амбул пришел и уселся на холме по другую сторону разлившихся вод и оттуда ухмыльнулся, глядя на восставших речных богов.

А когда Эймес, Зейнес и Сегастрион простерли руки над своими реками, то увидали над зеркалом вод ухмылку Амбула. Ухмылка эта была подобна смерти в ужасных и жарких краях, боги отдернули руки и больше не простирали их над реками, и вода стала понижаться.

Так Амбул просидел, ухмыляясь, тридцать дней, и реки вернулись в прежние русла, а властители их ускользнули в свои жилища. Но Амбул все ухмылялся.

Тогда Эймес нашел себе убежище в большом пруду под скалой, а Зейнес заполз в лес, а Сегастрион, тяжело дыша, растекся по песку – но Амбул все сидел и ухмылялся.

И Эймес оскудел и был позабыт, и люди, жившие на равнине, говаривали: «Здесь когда-то протекал Эймес»; а Зейнесу едва хватило сил вывести свою реку к морю. Сегастрион же, тяжело дыша, лежал на песке и, когда прохожий перешагнул через него, произнес:

– Нога человека прошла по моей шее, а я-то считал себя выше богов Пеганы.

Тогда сказали боги Пеганы:

– Достаточно. Мы – боги Пеганы, и нет нам равных.

И Мунг отослал Амбула обратно в Африку, вновь дышать жаром на скалы, иссушать пустыню, выжигать клеймо Африки в памяти тех, кто сумел унести оттуда ноги.

А Эймес, Зейнес и Сегастрион вновь запели свои песни и потекли по привычным руслам, играя в Жизнь и Смерть с рыбами и лягушками, но никогда больше не пытались играть с человеком, как боги Пеганы.

Мунг и зверь Мунга

О Дорозанде

(чьи глаза видят Конец)

Дорозанд сидит высоко над людскими жизнями и смотрит, какими они будут.

Дорозанд – это бог Судьбы. На кого Дорозанд устремит взгляд, тот двинется прямо к неминуемому концу; станет стрелой лука Дорозанда, пущенной в мишень, ему самому невидимую, – в цель Дорозанда. За пределы человеческой мысли, за пределы взгляда богов смотрят глаза Дорозанда.

Он отобрал себе рабов. Бог Судьбы посылает их куда ему нужно, и они спешат, не зная зачем и куда, под ударами его бича или на его призывный крик.

Существует некая цель, которую Дорозанд должен достичь, поэтому он заставляет людей во всех Мирах действовать, не останавливаясь и не отдыхая. А боги Пеганы переговариваются между собой, гадая:

– Чего же хочет достичь Дорозанд?

Предначертано и предсказано, что не только людские судьбы предоставлены попечению Дорозанда, но и что боги Пеганы не могут ослушаться его воли.

Все боги Пеганы боятся Дорозанда, ибо по глазам его видят, что он смотрит дальше богов.

Смысл и жизнь Миров – это Жизнь в Мирах, а Жизнь – средство для достижения цели Дорозанда.

Поэтому Миры движутся, и реки текут в море, и Жизнь возникла и распространилась по всем Мирам, и боги Пеганы совершают свои труды – и все ради Дорозанда. Но когда Дорозанд достигнет цели, Жизнь в Мирах станет ненужной и не будет больше игры для малых богов. Тогда Киб потихоньку, на цыпочках, пройдет по Пегане к тому месту, где отдыхает МАНА-ЙУД-СУШАИ, и, почтительно коснувшись его руки, руки, создавшей богов, скажет:

– МАНА-ЙУД-СУШАИ, твой отдых был долгим.

А МАНА-ЙУД-СУШАИ ответит:

– Не таким уж долгим, ведь я отдыхал всего пятьдесят божественных вечностей, а за каждую из них в Мирах, которые вы сотворили, проходит едва ли больше десяти миллионов смертных лет.

Тут испугаются боги, поняв, что МАНА знает, как, пока он отдыхал, они создали Миры. И скажут:

– Нет, все Миры появились сами.

Тогда МАНА-ЙУД-СУШАИ легко, будто отгоняя что-то надоевшее, взмахнет рукой – рукой, некогда создавшей богов, – и богов не станет.

* * *

Когда на севере зажгутся три луны над Неизменною Звездой, три луны, что не прибывают и не убывают, а лишь не сводят глаз с Севера.

И комета прекратит свои поиски и остановится, перестанет летать среди Миров, успокоится, словно тот, кто уже все нашел, но затем оставит отдых, потому что наступит КОНЕЦ, конец всему, что осталось от старинных времен, даже МАНА-ЙУД-СУШАИ.

Тогда Время не будет больше Временем; и может случиться, что прежние, ушедшие дни вернутся из-за Предела. А мы, те, кто оплакивает минувшие дни, вновь увидим их, подобно путнику, возвратившемуся из долгих странствий домой и очутившемуся среди милых, памятных вещей.

Ведь про МАНА, который так долго отдыхал, никто не знает, жесток он или милостив. Может оказаться, что он милостив, и тогда все так и произойдет.

Око в Пустыне

За Бодраганом, городом, где кончается караванный путь, лежат семь пустынь. Дальше ничего нет. В первой пустыне видны следы великих путешественников, ведущие от Бодрагана в пустыню, и совсем немного следов, ведущих обратно. А в другой пустыне есть только следы туда, а обратных нет.

В третьей пустыне нога человека не ступала. Четвертая пустыня песчаная, пятая пыльная, шестая – каменная, а седьмая – Пустыня Пустынь.

Посреди последней пустыни, лежащей за Бодраганом, посреди Пустыни Пустынь, стоит изваяние, которое в старинные времена было вырублено из горы, и зовется оно Рейнорад. Это Око в Пустыне.

У подножия Рейнорада вырезаны таинственными буквами, которые по ширине превосходят русла рек, такие слова:

Богу, который знает.

Поскольку за второй пустыней человеческих следов нет и поскольку во всех семи лежащих за Бодраганом пустынях нет воды, туда не мог добраться человек, чтобы вырезать изваяние из горы, значит Рейнорад создан руками богов. В Бодрагане, где кончается караванный путь и отдыхают погонщики верблюдов, рассказывают, что однажды боги, стуча целую ночь молотками где-то далеко в пустынях, вырезали Рейнорада из горы. Более того, утверждают, что Рейнорад изваян как изображение бога Худразея, открывшего тайну МАНА-ЙУД-СУШАИ и узнавшего, для чего созданы боги.

Говорят, Худразей держится отдельно от всех в Пегане и ни с кем не разговаривает, поскольку знает то, что скрыто от богов.

Поэтому боги создали его изваяние в пустынном краю, изваяние того, кто думает и молчит, – Око в Пустыне.

Рейнорад

Говорят, Худразей услышал, как МАНА-ЙУД-СУШАИ бормотал себе под нос, и уловил смысл, и узнал; говорят, что он был богом радости и веселья, но с того момента, как стал знать, утратил веселье; таково же и его изображение, глядящее на пустыню, где нет ни одного человеческого следа.

И погонщики верблюдов, что сидят и слушают рассказы стариков на базаре в Бодрагане по вечерам, пока отдыхают верблюды, говорят так:

– Раз Худразей столь мудр и при этом так печален, давайте выпьем вина, а мудрость пусть убирается прочь, в пустыни, что лежат за Бодраганом.

Поэтому в городе, где кончается караванный путь, царит веселье и всю ночь слышится смех.

Все это рассказывают погонщики верблюдов, вернувшись с караванами из Бодрагана; но кто поверит рассказам погонщиков верблюдов, услышанным от стариков в далеком городе?

О том, кто не был ни богом, ни чудовищем

Видя, что в городах нет мудрости, а в мудрости нет счастья, Йадин, пророк, которому богами было предначертано посвятить жизнь поискам мудрости, отправился с караванами в Бодраган. Как-то вечером, когда верблюды отдыхали, когда жаркий дневной ветер отступал вглубь пустыни, на прощание вздыхая в пальмах и оставляя караваны в покое, Йадин послал с ветром вопрос Худразею, чтобы ветер отнес его в пустыню.

И слова понеслись вместе с ветром:

– Почему продолжают боги существовать и играть в свою игру с людьми? Почему Скарл не перестает барабанить, а МАНА все отдыхает?

А семь пустынь откликнулись эхом:

– Кто знает? Кто знает?

Но за семью пустынями, там, где высится в сумерках огромный Рейнорад, его вопрос был услышан, и туда, где раздался вопрос пророка, прилетели три фламинго, при каждом взмахе крыльев вскрикивавшие:

– Спеши на Юг! Спеши на Юг!

Когда они очутились рядом с пророком, он ощутил исходившую от них свободу и прохладу в жаркой, ослепляющей пустыне и протянул к ним руки. И почувствовал, как чудесно лететь вслед за белыми большими крылами в прохладе над жаркой пустыней. Йадин слышал их голоса над собою: «Спеши на Юг! Спеши на Юг!» – а пустыни внизу откликались: «Кто знает? Кто знает?»

Иногда земля тянулась к ним горными вершинами, иногда уходила вниз глубокими ущельями, реки пели, когда они пролетали над их синевой, слабо доносилась мелодия ветра из заброшенных садов, а вдалеке море торжественно оплакивало старые забытые острова. И казалось, в целом мире все движется только к Югу.

Казалось, сам Юг призывал к себе всех, и все шли.

Но когда пророк увидел, что они пролетели над краем Земли и что далеко на Севере осталась Луна, он догадался, что следует не за земными птицами, а за некими удивительными вестниками Худразея, чье жилище находится в одной из долин Пеганы, у подножия гор, на которых восседают боги.

Они продолжали лететь на Юг мимо всех миров, оставляя их за собою, пока впереди не оказались лишь Араксес, Задрес и Хираглион. Отсюда огромная Ингази казалась лишь светлой точкой, а Ио и Миндо больше не были видны.

Они продолжали лететь на Юг, пока он не остался внизу, а они не оказались у Предела Миров.

Здесь не было ни Юга, ни Востока, ни Запада, только Север и За Пределами: к Северу лежали Миры, а За Пределами начиналось Безмолвие, а сам Предел представлял собой массу скал, которую боги не использовали, когда создавали Миры. На ней сидел Трогул – не бог и не чудовище. Трогул не выл и не дышал, он только переворачивал страницы огромной книги, черные и белые, черные и белые, переворачивал и будет переворачивать дальше, пока не дойдет до КОНЦА.

Все то, что должно случиться, записано в этой книге, как и все то, что уже случилось.

Когда Трогул переворачивает черную страницу – наступает ночь, когда белую – приходит день.

Там написано все про тебя и меня, вплоть до той страницы, на которой наши имена уже больше не появляются.

Пока пророк наблюдал, Трогул перевернул страницу – черную, – и ночь прошла, и над Мирами засиял день.

В разных странах Трогула называют разными именами, он сидит позади богов, а книга его – Устройство Вещей.

Когда Йадин увидел, что прежние, памятные ему дни оказались в той части, которую Трогул уже пролистал, что тысячу страниц назад на одной из страниц было написано имя, которое с тех пор не появлялось, он обратился с мольбой к Трогулу (который только переворачивает страницы и не отвечает ни на какие мольбы). Он взмолился, глядя прямо Трогулу в лицо:

– Только перелистай назад страницы, пока на них не окажется написанным имя, которое больше не появляется, – и страшно далеко, в мире, именуемом Землей, люди будут восславлять имя Трогула. Ведь место, именуемое Землей, действительно существует, и люди там будут молиться Трогулу.

Не бог и не чудовище

Тогда произнес Трогул, переворачивающий страницы и оставляющий без ответа мольбы, и его голос был похож на шорохи ночью в пустыне, когда не слышно эхо:

– Если бы даже вихрь с Юга вцепился когтями в уже перевернутую страницу, то и он не был бы в силах перевернуть ее назад.

Затем, ибо так было написано в книге, Йадин снова очутился в пустыне. Он лежал на песке, а один из погонщиков дал ему воды и затем отвез его на верблюде в Бодраган.

Некоторые считают, что Йадину все это привиделось, когда он уснул, измученный жаждой и истомленный переходом по пустыне. Но старики в Бодрагане говорят, что где-то и в самом деле сидит Трогул, не бог и не чудовище, и переворачивает страницы книги, черные и белые, черные и белые, пока не дойдет до слов МЕИ ДУН ИЗАН, что означает «Конец Всему», и тогда не станет ни книги, ни богов, ни миров.

Пророк Йонаф

Йонаф был первым из пророков, говоривших пред народом.

Вот слова Йонафа, первого из пророков:

В Пегане обитают боги.

Ночью спал я. И во сне явилась мне Пегана. И была она полна богов.

Только МАНА-ЙУД-СУШАИ я не видел. И в этот час – час сна – обрел я знание. Вот конец и начало моего знания и все мое знание как оно есть: Человек Ничего Не Знает.

Ищи в ночи границу мрака или ищи, где рождается радуга, когда повисает она над холмами, только не тщись объяснить дела богов.

Боги сделали Вещи, Которые Будут, более яркими, оттого они соблазняют людей сильнее, чем Вещи, Которые Есть.

А для самих богов Вещи, Которые Будут, и Вещи, Которые Есть, – одно, и в Пегане все неизменно.

Боги хотя и не милостивы, однако и не жестоки. Они уничтожают Дни Минувшие во славу Дней Грядущих.

Должно человеку с терпением сносить тяготы Дней Нынешних, а в утешение боги даровали ему незнание.

Не ищи знания. Оно ослабит тебя, и когда под конец ты окажешься там же, откуда начал свой путь, силы твои будут на исходе.

Не ищи знания. Даже я, Йонаф, старейший из пророков, согнулся под бременем мудрости и изнемог от поисков, а знаю лишь то, что человек ничего не знает.

Некогда стремился я познать все на свете, теперь же я знаю лишь одно, и скоро годы унесут меня прочь. Когда Йонаф перестанет быть Йонафом, множество людей пойдет моим путем, который ведет лишь к новым поискам. Не вступай же на этот путь. Не ищи знания.

Таковы Слова Йонафа.

Пророк Йуг

Когда Годы унесли Йонафа, умер Йонаф, и не стало пророка у людей.

Но люди по-прежнему искали знаний. И сказали они Йугу:

– Будь нашим пророком, познай все на свете и объясни нам причину Всего.

И Йуг ответил:

– Мне известно все.

И люди были довольны. И Йуг сказал о Начале, что оно в саду у Йуга, а о Конце – что он в пределах его зрения. И люди забыли Йонафа.

Однажды Йуг увидел за холмами Мунга, тот явил свое знамение. И Йуг перестал быть Йугом.

Пророк Алхирет-Хотеп

После того как Йуг перестал быть Йугом, народ сказал Алхирет-Хотепу:

– Будь нашим пророком, столь же мудрым, как Йуг.

И Алхирет-Хотеп ответил:

– Я столь же мудр, как Йуг.

И народ остался весьма доволен. И сказал Алхирет-Хотеп о Жизни и Смерти: «Это дела Алхирет-Хотепа». И люди принесли ему дары.

Однажды Алхирет-Хотеп записал в книге: «Алхирет-Хотеп знает Все, ибо он говорил с Мунгом». Тогда Мунг выступил вперед, явил свое знамение и сказал:

– Так ты Все знаешь, Алхирет-Хотеп?

И Алхирет-Хотеп очутился среди Вещей, Которые Были.

Пророк Кабок

После того как Алхирет-Хотеп очутился среди Вещей, Которые Были, люди по-прежнему искали знания, и сказали они Кабоку:

– Будь столь же мудрым, как Алхирет-Хотеп.

И сделался Кабок мудрым в своих глазах и в глазах народа. И объявил Кабок:

– Мунг являет свое знамение или воздерживается от него по совету Кабока.

И сказал он одному человеку:

– Ты согрешил против Кабока, и скоро Мунг явит тебе свое знамение.

И другому:

– Ты принес дары Кабоку, и Мунг повременит со своим знамением.

Однажды ночью Кабок, разжиревший на дарах, услышал поступь Мунга, который ходил по саду Кабока вокруг его дома.

И поскольку ночь была тиха, Кабок встревожился, что Мунг бродит по саду, не спрося у него совета.

И Кабок, знавший Все, преисполнился страха, ибо шаги звучали очень громко, а ночь была тиха, и он не знал, что́ у Мунга за спиной, – этого никто не видел.

Когда настало утро и на Миры излился свет, Мунг перестал шагать по саду, и Кабок, забыв о своих страхах, сказал:

– Быть может, табун лошадей забрел в мой сад.

И возвратился Кабок к своим трудам. А полагалось ему Все знать, возвещать обо Всем народу и возжигать огонь Мунгу. Но в следующую ночь Мунг снова бродил по саду Кабока, он приблизился к его дому и встал у окна, как тень, и понял тогда Кабок, что это точно Мунг.

И от великого страха сжалось горло у Кабока, поэтому, когда он выкрикнул: «Ты – Мунг!» – голос его звучал хрипло.

А Мунг наклонил слегка голову и снова принялся разгуливать по саду Кабока вокруг его дома.

И Кабок лежал и слушал со страхом в сердце. Когда же настало второе утро и на Миры излился свет, Мунг перестал бродить по саду Кабока, и очень скоро в сердце Кабока проснулась надежда, но он со страхом ожидал третьей ночи.

И вот настала третья ночь, и летучая мышь вернулась в свой дом, и ветер замер, и ночь была тиха. Кабок же лежал и слушал, и крылья ночи двигались для него очень медленно. Но прежде, чем ночь и утро встретились на Пути меж Пеганой и Мирами, в саду Кабока раздались шаги Мунга, который направлялся к дверям Кабока.

И кинулся Кабок вон из дома, как преследуемый зверь, и предстал перед Мунгом.

И Мунг явил ему свое знамение, указав путь к Концу.

И страхи больше не терзали Кабока, ибо они вместе с ним оказались среди Вещей, Которые Были.

О беде, что приключилась с Йун-Иларой у моря, и о строительстве Башни Исхода Дней

Когда Кабок почил вместе со своими страхами, народ стал искать пророка, который не боялся бы Мунга, поднимающего руку на пророков.

И наконец нашли Йун-Илару, который пас овец и не боялся Мунга, и привели его в город, чтобы он сделался пророком.

И выстроил Йун-Илара башню у моря, которая смотрела на закат Солнца. И нарек ее Башней Исхода Дней.

И на исходе каждого дня взбирался Йун-Илара на вершину башни, глядел на закат Солнца и громко хулил Мунга:

– О Мунг, поднимающий руку на Солнце, люди тебя ненавидят, но поклоняются тебе из страха; вот здесь стоит и говорит Йун-Илара, не знающий боязни. Душегуб, вдохновитель убийств и черных дел, безжалостный и мерзкий, яви мне знамение Мунга, но знай: покуда тишина не сойдет на мои уста, я буду выкрикивать оскорбления тебе в лицо.

И люди внизу глядели и удивлялись на Йун-Илару, не боящегося Мунга, и приносили ему дары; лишь с наступлением ночи они смиренно молились Мунгу в своих домах.

Но Мунг сказал:

– Разве может человек оскорбить бога?

И Мунг заходил в людские жилища и собирал свою жатву.

Шли дни, Йун-Илара в своей башне у моря по-прежнему выкрикивал поношения Мунгу, но Мунг не приходил к нему.

А Сиш, гуляя по Мирам, кликнул своего пса-Время, истребил отслужившие свое Часы и, вызвав из пустыни за Мирами полчища новых Часов, послал их сражаться со всем, что есть на свете. И Сиш убелил Йун-Иларе волосы, покрыл его лицо морщинами и обвил плющом его башню, а Мунг все не шел.

И хотя поначалу Сиш был не слишком суров, Йун-Илара перестал выкрикивать с башни поношения Мунгу, и наконец настал день, когда дар Киба тяжким бременем лег на плечи Йун-Иларе.

Тогда с Башни Исхода Дней возопил Йун-Илара:

– О Мунг! О прекраснейший из богов! Нет тебя желаннее! Твой дар, дар Смерти, вновь соединяет нас с Землей, несет покой и забвение. Киб дарит лишь заботы и труды; Сиш вместе с каждым из часов, что сражаются с Миром, посылает сожаление. Йохарнет-Лехей больше не приходит ко мне по ночам. И мало мне радости от Лимпанг-Танга. Когда от человека отвернутся боги, с ним остается только Мунг.

Но Мунг сказал:

– Разве может человек оскорбить бога?

И весь день и всю ночь громко вопил Йун-Илара:

– Ах, как бы мне хотелось дождаться траурного дня, красивых венков, и слез, и темной влажной земли. Ах, как приятно покоиться там, где шелестит над головой трава, где корни деревьев оплетают мир, где нет пронизывающего ветра, где в темноте теплый дождь сочится сквозь землю, а не хлещет с небес, где кости легко рассыпаются в прах.

Так молился Йун-Илара, который по молодости лет в своем безумии поносил Мунга.

У рухнувшей башни, которую когда-то выстроил Йун-Илара, и сейчас лежит горстка костей, а ветер разносит громкие мольбы о милости, если таковая есть на свете.

О том, как боги погубили долину Сидифь

В долине Сидифь стоял стон. Ибо три года там свирепствовала чума, не прекращалась война, а в последний из трех лет случился голод. Люди в долине Сидифь умирали днем и ночью, и днем и ночью в храме Всех богов, кроме Одного (ибо никто не смеет молиться МАНА-ЙУД-СУШАИ), усердно возносили молитвы жрецы.

Они говорили:

– Бывает, человек, хотя он и слышит жужжание насекомых, не сразу его замечает. Так и боги пока не слышат наших молитв, но если молитвы будут непрерывно нарушать тишину, то, может статься, кто-то из богов, гуляя по лугам Пеганы, набредет на одну из наших молитв, что бьется в траве, словно бабочка с помятыми крыльями. И если боги будут к нам милостивы, они облегчат нашу участь, а если нет, сотрут нас с лица земли, ибо нрав их изменчив, и тогда в долине Сидифь не будет больше скорбей: ни чумы, ни смерти, ни войны.

Но на четвертый год чумы и на второй год голода – а надо сказать, что война там ни на миг не прекращалась, – все жители долины Сидифь собрались у дверей храма Всех богов, кроме Одного, куда имеют право входить одни жрецы, – лишь для того, чтобы оставить дары и удалиться.

И жители долины спросили:

– О Верховный Пророк Всех богов, кроме Одного, Жрец Киба, Жрец Сиша и Жрец Мунга, Тот, кому ведомы тайны Дорозанда, Получатель людских даров и Господин Молитвы, что ты делаешь в храме Всех богов, кроме Одного?

И Арб-Рин-Хадит, Верховный Пророк, ответил:

– Я молюсь за весь Народ.

Но народ сказал:

– О Верховный Пророк Всех богов, кроме Одного, Жрец Киба, Жрец Сиша и Жрец Мунга, Тот, кому ведомы тайны Дорозанда, Получатель людских даров, Господин Молитвы, уже четыре года возносишь ты молитвы вместе со всеми твоими служителями, мы же приносим дары и умираем. Но так как боги не услышали тебя за все четыре страшных года, ты должен пойти и донести до них мольбу народа долины, когда они пошлют гром на гору Агринон, иначе в рассветный час не будет даров у дверей твоего храма, даров, которыми кормишься ты со своими служителями. Предстань пред их лицом и скажи: «О Все боги, кроме Одного, Властители Миров, Повелители затмения, изгоните чуму из долины Сидифь, ибо вы слишком долго играли с ее народом, и он готов отречься от богов».

Тогда в великом страхе отвечал Верховный Пророк:

– А что, если боги разгневаются и погубят Сидифь?

Но люди сказали:

– Мы все равно погибнем от чумы, голода и войны.

Той ночью гром гремел над Агриноном, что высится над всеми другими горами в Сидифи. И люди вывели Арб-Рин-Хадита из храма и послали его к Агринону со словами: «Сегодня на гору явятся Все боги, кроме Одного».

И Арб-Рин-Хадит, трепеща от страха, отправился к богам.

На следующее утро вернулся Арб-Рин-Хадит в долину, бледный от страха, и так сказал народу:

– Лица богов из железа, а уста тесно сомкнуты. Не будет вам пощады от богов.

Тогда сказал народ:

– Иди к МАНА-ЙУД-СУШАИ, которому нельзя молиться. Ищи его перед рассветом на вершине Агринона. Там в этот час царит покой, и там же, верно, отдыхает МАНА-ЙУД-СУШАИ. Отправляйся к нему и скажи: «Ты создал злых богов, они погубят Сидифь». Быть может, он забыл о своих богах или не слышал о Сидифи. Тебя не поразил Божественный гром, не поразит и покой МАНА-ЙУД-СУШАИ.

Перед рассветом, когда небо и озера ясны и мир покоен, а Агринон еще покойнее, Арб-Рин-Хадит поплелся в страхе к склонам Агринона, ибо народ понуждал его.

Весь день люди наблюдали за тем, как он взбирается по уступам. Ночью он отдыхал у вершины. Наутро тот, кто поднялся рано, видел его в тишине – крохотная фигурка на фоне неба протягивает руки к МАНА-ЙУД-СУШАИ. Затем он внезапно исчез, и больше его никто не видел – того, кто посмел потревожить покой МАНА-ЙУД-СУШАИ.

* * *

Рассказывают, что на Сидифь напало могучее и жестокое племя, истребившее всех жителей долины, где некогда стоял храм Всех богов, кроме Одного, в котором не было верховного жреца.

О том, как Имбон стал в Арадеке Верховным Пророком Всех богов, кроме Одного

Имбону предстояло стать в Арадеке Верховным Пророком Всех богов, кроме Одного.

И в Арадек, в храм Всех богов, кроме Одного, явились все Верховные Пророки Земли из Ардры, Рудры и дальних земель.

И поведали они Имбону, что Тайна Вещей начертана на своде Чертога Ночи, но неразборчиво и на неведомом языке.

Среди ночи, меж заходом и восходом солнца, привели они Имбона в Чертог Ночи и спросили нараспев:

– Имбон, Имбон, Имбон, взгляни на купол, где начертана Тайна Вещей, но неразборчиво и на неведомом языке.

И поглядел Имбон вверх, но темнота в Чертоге Ночи была так глубока, что он не видел даже Верховных Пророков, пришедших из Ардры, Рудры и дальних земель, и вообще не видел ничего.

И когда спросили Верховные Пророки:

– Имбон, что ты видишь?

Имбон ответил:

– Ничего.

Тогда спросили Верховные Пророки:

– Имбон, что ты знаешь?

И Имбон ответил:

– Ничего.

Тогда сказал Старейшина Верховных Пророков, главный из пророков Всех богов, кроме Одного:

– О Имбон! Все мы глядели на купол Чертога Ночи, пытаясь разгадать Тайну Вещей, и всегда было темно, а Тайна была начертана неразборчиво и на неведомом языке. Теперь ты знаешь то, что знают все Верховные Пророки.

И Имбон повторил:

– Теперь знаю.

И стал Имбон в Арадеке Верховным Пророком Всех богов, кроме Одного, и молился за всех людей, которые не знали, что в Чертоге Ночи темно, а Тайна начертана неразборчиво и на неведомом языке.

Вот слова Имбона, которые он записал в книгу, чтобы все люди могли узнать о том, что с ним было:

«В двадцатую ночь девятисотой луны, когда долину окутал мрак, я, как всегда, свершал тайные обряды в честь каждого из храмовых богов, чтоб ни один из них не прогневался ночью и не покарал нас, пока мы спим.

И вслед за тем, как прозвучало последнее из тайных слов, меня объял сон, ибо я изнемог. И вот, пока я крепко спал, а голова моя покоилась на алтаре Дорозанда, в храм вошел Дорозанд в облике человека, коснулся моего плеча, и я пробудился.

Когда я увидел, что глаза его горят голубым огнем, освещая весь храм, я понял, что он бог, хотя и в человеческом обличье.

И Дорозанд сказал:

– Пророк Дорозанда, расскажи об этом людям.

И указал мне путь Сиша, уходящий далеко в грядущие века. Затем он повелел мне встать и следовать за ним, но говорил со мной не с помощью слов, а приказывал глазами. И на двадцатую ночь девятисотой луны отправился я вместе с Дорозандом по пути Сиша в грядущие века. И по обе стороны пути люди непрестанно убивали друг друга. И урон от этих убийств был больше, нежели от чумы или других бедствий, насылаемых богами.

И города поднимались и обращались в прах, и всюду пустыня возвращалась на прежнее место и скрывала селения, потревожившие ее покой.

И люди по-прежнему убивали людей. И наконец оказался я там, где люди более не налагали ярма на животных, а сделали себе зверей из железа. И после этого люди стали убивать людей туманом. И так как убийство превзошло всякую меру, на Земле настал мир, принесенный рукою убийцы, и люди больше не убивали друг друга. И множились города, и захватили пустыню, и потревожили ее покой.

И вдруг я почувствовал, что близок КОНЕЦ, ибо Пегана пришла в движение, словно проснулся Некто, устав от отдыха. И видел я, как пес-Время изготовился к прыжку, глядя богам на горло, переводя взгляд с одного горла на другое, а барабанная дробь Скарла звучала чуть слышно.

И если богам ведом страх, то страх исказил лик Дорозанда, и Дорозанд сжал мне руку и повел назад по дороге Времени, чтобы я не увидал КОНЦА.

И видел я, как города вновь встают из праха и вновь обращаются в пустыню, из которой поднялись. И я опять спал в храме Всех богов, кроме Одного, а голова моя покоилась на алтаре Дорозанда.

* * *

И в храме снова стало светло, но не от глаз Дорозанда, а просто с востока пришел голубой рассвет и озарил своды. Тогда, восстав ото сна, свершил я утренние обряды и таинства Всех богов, кроме Одного, чтобы ни один из богов не прогневался и не забрал от нас Солнце.

И оттого, что я не видел КОНЦА, хотя и был весьма близко, я понял, что не должно человеку видеть гибель богов или знать о ней. Это боги скрыли от наших глаз».

О том, как Имбон повстречался с Зодраком

Пророк богов лежал у реки и глядел на бегущий поток. И, лежа на берегу, размышлял об Устройстве Вселенной и о деяниях богов. И подумалось пророку, что Устройство Вселенной было верным и боги были милостивы, однако в Мирах царила скорбь. И еще подумалось ему, что Киб щедро раздает свои дары, и Мунг несет покой всем страждущим, и Сиш не слишком сурово распоряжается Часами – боги были благосклонны, однако в Мирах царила скорбь.

Тогда сказал пророк богов, глядя на бегущий поток:

– Верно, существует еще какой-нибудь бог, о котором в книгах ничего не сказано.

И тут пророк заметил на берегу реки старца, который горестно восклицал:

– Увы мне, увы!

Годы оставили след на его лице, но телом он был еще крепок. Вот слова пророка, записанные им в книге.

«Спросил я:

– Кто ты, который горестно восклицает на берегу реки?

И он ответил:

– Я – глупец.

Я возразил:

– На лбу у тебя печать мудрости, той, что хранится в книгах.

И он сказал:

– Я Зодрак. Тысячи лет назад я пас овец на холме у моря. Нрав богов изменчив. Тысячи лет назад они были веселы. Боги сказали: „Давайте позовем к Нам наверх человека, чтобы смеяться над ним в Пегане“.

Они забрали меня от овец, что паслись на холме у моря. Подняли выше грома. Поставили меня, простого пастуха, пред собой и смеялись. Но не так, как смеются люди, а со строгими глазами. И глаза Их, глядевшие на меня, видели не только меня, но Начало и КОНЕЦ и все Миры вокруг. Потом сказали боги, говоря со мной так, как говорят они меж собой: „Иди, возвращайся назад к своим овцам“.

Но я, глупец, когда-то слышал на Земле, что человек, увидев богов в Пегане, сам может стать как бог, если этого захочет, – тому, кто глядел Им в глаза, боги не могут отказать.

И я, глупец, сказал: „Я глядел в глаза богам и требую того, что человек вправе требовать от богов в Пегане“. И боги повернули головы к Худразею, и Худразей сказал: „Это закон богов“.

Но мне, простому пастуху, откуда было знать?

Я сказал: „Я сделаю людей богатыми“. А боги спросили: „Что такое богатство?“

Я сказал: „Я пошлю им любовь“. А боги спросили: „Что такое любовь?“

И я послал золото в Миры, но, увы, вместе с ним послал нищету и раздоры. И я послал любовь в Миры, а вместе с нею горе.

К тому же я по оплошности смешал любовь и золото, и теперь их нельзя разделить, ибо содеянное богами неизменно.

Затем я сказал: „Я дам людям мудрость, чтобы они были довольны“. И получившие мудрость поняли, что ничего не знают, и опечалились.

Так я, желая сделать людей счастливыми, сделал их несчастными и извратил замысел богов.

Отныне моя рука всегда на рукоятке их плуга. Но мне, простому пастуху, откуда было знать? Вот я пришел к тебе, отдыхающему у реки, чтобы просить о прощении, ибо нуждаюсь в прощении человека.

Тогда я воскликнул:

– О Господин семи небес, Повелитель бурь, разве может человек простить бога?

Он мне ответил:

– Люди не грешили против богов, но боги согрешили против людей, когда я пришел к ним на совет.

И я, пророк, спросил:

– О Господин семи небес, играющий с молнией, ты пребываешь средь богов, зачем тебе прощение человека?

И он ответил:

– Это правда, я пребываю средь богов, и Они говорят со мной, как говорят с другими богами, однако губы Их все время смеются, а в глазах я читаю: „Ты был человеком“.

Тогда я сказал:

– О Господин семи небес, под ногами которого Миры, как зыбучий песок, по просьбе твоей я, человек, тебя прощаю.

И он ответил:

– Я был простым пастухом. Откуда мне было знать?

И исчез».

Пегана

Пророк воззвал к богам:

– О Все боги, кроме Одного! – (Ибо никто не смеет молиться МАНА-ЙУД-СУШАИ.) – Куда уходит жизнь из тела, когда Мунг являет человеку свое знамение? Люди, с которыми вы играете, хотят это знать.

Но боги отвечали сквозь туман:

– Боги не откроют своей тайны. А вдруг ты поведаешь о ней животным, животные тебя поймут, и выйдет так, что люди, боги и животные будут знать одно и то же и сравняются меж собой.

В ту же ночь явился в Арадек Йохарнет-Лехей и сказал Имбону:

– Зачем тебе знать тайну богов? Боги не могут ее открыть. Когда стихает ветер, где он? И когда нет тебя средь живых, где ты? Ветру ли заботиться о затишье, тебе ли – о смерти? Жизнь твоя длинна, а Вечность коротка. Так коротка, что, когда ты умрешь и минует Вечность, ты снова будешь жить и скажешь: «Я лишь на миг закрыл глаза». Вечность позади тебя и Вечность впереди. Разве ты сокрушаешься о веках, что прошли без тебя? Зачем тебе страшиться будущих веков?

И подумал пророк: «Как мне сказать людям, что боги не желают говорить со мной и я, их пророк, ничего не знаю? Тогда я перестану быть пророком, и люди станут приносить дары другому, а не мне».

И сказал пророк людям:

– Боги, говоря со мной, сказали: «О Имбон, Наш пророк, люди не напрасно надеялись на тебя. Твоя мудрость постигла тайну богов: человек после смерти отправляется в Пегану и пребывает там с богами, и наслаждается, не ведая трудов. Пегана же – страна, где белеют вершины гор и на каждой восседает бог, а люди лежат внизу на склонах и отдыхают под сенью того бога, которого особо чтили в Мирах. И воздух там наполнен ароматом садов, что цвели в Мирах, и слух твой ласкает старая полузабытая мелодия. И солнце там никогда не меркнет, и прозрачные потоки струятся с гор под голубыми небесами. И нет там ни дождей, ни сожалений. И розы, достигшие расцвета, роняют лепестки к твоим ногам, и только изредка с забытой Земли доносятся тихие голоса, что слышал ты в садах твоей юности. И если вздохнешь ты о Земле, услышав незабытые голоса, то боги пошлют тебе в Пегану крылатых вестников, сказав им: „Один из людей не забыл о Земле“. И вестники возьмут тебя за руку и примутся шептать тебе на ухо, пока не забудешь ты земные голоса. И станет для тебя Пегана еще прекраснее.

Пегана

И посреди лугов Пеганы вырастет розовый куст, что обвивал крыльцо родного дома, и зазвучат напевы, которым внимал ты давным-давно.

Более того, с лугов, покрывающих склоны Пеганы, слушая мелодию, что волнует души богов, ты увидишь далеко внизу под собой огромную горестную Землю и порадуешься, что уже ее покинул.

И с трех великих вершин, что высятся над всеми и зовутся Гримбол, Зеебол и Трехагобол, подуют, неся богам Пеганы свежесть, утренний ветер и ветры вечерний и полуденный, рожденные крылами бабочек, что сгинули в Мирах.

А из Срединного моря по слову богов взовьется серебристый фонтан, повиснет над вершинами Пеганы сверкающим туманом и сокроет место, где отдыхает МАНА-ЙУД-СУШАИ.

Там, у подножия Внутренних гор, лежит большое голубое озеро. Воды его тихи, а берега пустынны.

Тот, кто заглянет в его воды, увидит свою жизнь в Мирах и все дела, которые он совершил.

Но никто не приближается к его берегам и никто не глядит в его воды, ибо все страдали на Земле и все грешили.

В Пегане всегда светло. Когда одержит ночь победу над солнцем и успокоит Миры и белоснежные вершины гор станут серыми, тогда, подобно солнцу над морем, засияют голубые глаза богов, сидящих на вершинах.

И когда настанет Последний Срок – быть может, это будет летом, – боги скажут богам:

– Каков лик МАНА-ЙУД-СУШАИ? И что такое КОНЕЦ?

И тогда МАНА-ЙУД-СУШАИ отгонит рукой туман, что скрывает место его отдыха, и возгласит:

– Вот лик МАНА-ЙУД-СУШАИ, и вот КОНЕЦ».

И сказали пророку люди:

– Разве черные холмы в покинутом краю не сомкнутся вокруг долины, где будут плавиться и клокотать камни, а обломки скал с шипением всплывать и уходить на дно? И разве наши враги не будут кипеть там вечно?

И ответил пророк:

– В Пегане у подножия гор, на которых восседают боги, высечена надпись: «Враги твои прощены».

Речения Имбона

Пророк богов сказал:

– Там, у дороги, сидит лжепророк и каждому, кто хочет знать о тайных днях, говорит: «Скоро царь проедет здесь на колеснице и будет беседовать с тобой». И люди приносят дары лжепророку и слушают его охотнее, чем Пророка богов.

Тогда сказал Имбон:

– Что известно Пророку богов? Мне известно, что люди ничего не знают о богах и очень мало – о людях. Могу ли я, их пророк, сказать им об этом?

Ведь люди избирают себе пророков, чтобы те говорили об их надеждах и о том, что надежды эти сбудутся.

Лжепророк сказал: «Скоро царь будет беседовать с тобой».

Почему бы мне не сказать: «Скоро боги будут беседовать с тобой в Пегане»?

Тогда люди будут счастливы, и поверившие словам Пророка будут знать, что их надежды сбудутся.

Но что знает о богах Пророк, к которому никто не придет и не скажет: «Твои надежды сбудутся»? Перед его глазами никто не делает тайных знаков, чтобы отогнать страх смерти, не для него звучат песнопения служителей храма.

Пророк богов купил себе мудрость ценою счастья и отдал свои надежды людям.

Еще сказал Имбон:

– Если ночью тебя охватит гнев, погляди на звезды: они тихи. Тому, кто мал, подобает ли браниться, когда великие молчат? Или, если гнев охватит тебя днем, взгляни на далекие холмы: их лик украшен спокойствием. Подобает ли тебе гневаться, когда они невозмутимы?

Не ропщи на людей, ибо они, как и ты, движимы Дорозандом. Разве волы, на которых одно ярмо, подгоняют друг друга?

Не ропщи на Дорозанда, ибо тогда ты сражаешься голыми руками с железным утесом.

Все, что делается, делается потому, что так должно быть. Поэтому не ропщи на неизбежное.

И еще сказал Имбон:

– Солнце восходит, чтобы осиять славой все, что видит под собою, и превращает простую росу в драгоценные камни. И убирает ими холмы.

Так же и человек. Он рождается, и в садах его юности пребывает слава. И Солнце, и человек проходят свой путь, чтобы исполнить предначертанное Дорозандом.

Закатится Солнце, и звезды тихо загорятся на небосклоне.

Умрет человек, и родственники тихо плачут на его могиле.

Наступит ли снова рассвет его жизни? Увидит ли он вновь сады своей юности? Или же все завершится закатом?

О том, как Имбон говорил с царем о смерти

Когда в Арадеке свирепствовала чума, царь, выглянув в окно, увидел, что люди умирают. И, увидав Смерть, испугался, что однажды даже ему придется умереть. Тогда царь приказал своим стражам привести во дворец мудрейшего из пророков Арадека.

И вестники явились в храм Всех богов, кроме Одного, и громко возгласили, предварительно потребовав тишины:

– Разахан, царь Арадека, Наследный князь Илдана и Илдона, Завоеватель Патии, Эзека и Азхана, Повелитель Холмов, приветствует Верховного Пророка Всех богов, кроме Одного!

А затем привели Верховного Пророка к царю. И сказал царь пророку:

– О Пророк Всех богов, кроме Одного, неужели и я когда-нибудь умру?

И пророк ответил:

– О царь! Твой народ не сможет вечно наслаждаться твоим правлением. Придет и твой черед умереть.

И царь ответил:

– Возможно, ты и прав, но вот ты умрешь наверняка. Возможно, я когда-нибудь умру, но пока я жив, жизнь подданных в моих руках.

И стражи увели пророка.

С тех пор пророки Арадека не говорят с царями о смерти.

Об Ооде

Говорят, если ты отправишься к Сундари по равнинам и поднимешься на вершину прежде, чем тебя накроет лавина, подстерегающая путника на склонах, перед тобой откроется горная гряда. И когда ты взберешься на эти горы и перейдешь лежащие меж ними долины (которых будет семь по числу вершин), ты наконец окажешься в стране забытых холмов, где посреди долин и снегов стоит «Великий храм Одного бога».

Внутри храма дремлет пророк и с ним все служители.

Они – жрецы МАНА-ЙУД-СУШАИ. В храме запрещено свершать труды и молиться. В его стенах день неотличим от ночи. Жрецы там предаются отдыху, как предается МАНА. И пророк его зовется Оод.

Оод – величайший из пророков Земли. Говорят, если он начнет молиться нараспев вместе со всеми служителями храма и станет призывать МАНА-ЙУД-СУШАИ, то МАНА-ЙУД-СУШАИ очнется от сна – ведь он обязательно услышит молитву своего пророка, – и тогда не станет больше Миров.

Есть еще один путь в страну забытых холмов. Это прямая ровная дорога в самом сердце гор. Но по неким тайным причинам лучше добираться в обитель Оода через вершины и снега – пускай ты и погибнешь в пути, – чем пробовать попасть туда по ровной прямой дороге.

Река

В Пегане берет начало река, но не река воды и даже не река огня: по небесам и Мирам струится к Пределу Миров Река Безмолвия. Миры полны звуками и шумами, полны эхом голосов и песен, только на Реке царит молчание, ибо там все звуки умирают.

Река рождается из барабанной дроби Скарла, течет меж берегов из грома, а за Мирами, за самой далекой звездой, впадает в Океан Безмолвия.

Я лежал в пустыне, вдали от городов и звуков, и надо мной по небу текла Река Безмолвия, а на краю пустыни ночь сражалась с Солнцем.

Когда же ночь одержала победу, на Реке показался корабль Йохарнет-Лехея, корабль Сновидений, плывущий в сумерках.

Шпангоуты корабля сделаны из старых снов, высокие прямые мачты – из фантазий поэтов, а снасти – из людских надежд.

Гребцы на палубе – те, что умерли, и те, что еще не родились, принцы из забытых сказок и существа, рожденные фантазией, – беззвучно поднимали и опускали весла.

Ветры приносят в Пегану людские надежды и мечты, которым не нашлось места в Мирах, а бог Йохарнет-Лехей вплетает их в сны и вновь отсылает на Землю.

Каждую ночь Йохарнет-Лехей садится на корабль Сновидений, чтобы вернуть людям былые надежды и забытые мечты.

Прежде чем новый день вступит в свои права и легионы зари примутся метать в лицо ночи огненные копья, Йохарнет-Лехей покидает спящие Миры и уплывает по Реке Безмолвия в Пегану и дальше, в Океан Безмолвия, лежащий за Мирами.

И зовется та Река Имраной – Рекой Безмолвия. Те, кто устал от шума городов, пробираются ночью на корабль Йохарнет-Лехея, ложатся на палубу и плывут по Реке, окруженные былыми снами и мечтаниями, пока Мунг не явит им свое знамение, ибо такова их судьба. И, лежа на палубе среди незабытых фантазий и неспетых песен, они перед рассветом достигают Имраны, где не слышно ни шума городов, ни раскатов грома, ни полуночного воя Боли, терзающей людские тела, где никому нет дела до печалей Мира.

Корабль Йохарнет-Лехея

У врат Пеганы, там, где Река струится меж двумя созвездиями-близнецами Йумом и Готумом – Йум стоит на страже справа, а Готум слева, – сидит Сирами, властелин Забвения. Когда корабль проплывает мимо, Сирами глядит сапфировыми глазами на лица и мимо лиц тех, кто устал от городов, глядит, как глядят перед собою те, кто ничего не помнит, и плавно взмахивает руками, и люди на палубе забывают все – кроме того, что забыть невозможно, даже за Пределом Миров.

Говорят, когда Скарл перестанет бить в барабан и МАНА-ЙУД-СУШАИ очнется от сна, боги Пеганы поймут, что настал КОНЕЦ, и, не теряя достоинства, взойдут на золотые галеоны и поплывут вниз по Имране, к Океану Безмолвия, где нет ничего, даже звуков. А далеко, на берегу Реки, будет лаять их старый пес-Время, восставший на своих хозяев. А МАНА-ЙУД-СУШАИ придумает другие миры и других богов.

Птица судьбы и Конец

В последний срок Миры сотрясутся от раскатов грома, задумавшего избежать участи богов, а отощавший с годами пес-Время станет алчно скалиться на своих хозяев.

И тогда из сокрытой в горах долины взовьется в небо птица судьбы, Мозаан, чей голос подобен трубе, и станет громко бить крыльями, возвещая трубным голосом КОНЕЦ.

Тогда при всеобщем смятении, под яростный лай пса, боги явят в последний раз свое знамение и гордо прошествуют к золотым галеонам, чтобы уплыть по Реке Безмолвия и никогда не вернуться.

И выйдет Река из берегов, и Океан Безмолвия затопит все Миры и Небеса. А МАНА-ЙУД-СУШАИ будет восседать в Средине Всего, погруженный в раздумья. И когда Миры и города, служившие пищей Времени, исчезнут, пес-Время сдохнет от голода.

Но некоторые утверждают – и в этом состоит ересь Сайготов, – что когда боги взойдут на золотые галеоны, то Мунг останется в Пегане и, опершись спиной о вершину Трехагобола, поднимет разящий меч, который зовется Смертью, и напоследок сразится с псом-Временем, а пустые ножны Сон будут болтаться у него за спиной.

Когда покинут боги Пегану, то у подножия Трехагобола Мунг вступит в бой со Временем.

Сайготы говорят, что два дня и две ночи пес будет злобно рычать в лицо Мунгу, два дня и две ночи будут биться они во мгле. Ведь после того, как золотые галеоны уплывут, солнце, луна и звезды утонут в небе вместе с остальными, ибо боги, создавшие их, перестанут быть богами.

В отчаянном прыжке пес вцепится в горло Мунгу, а тот, в последний раз явив свое знамение, вгонит меч меж лопаток пса, и кровь Времени разъест Смерть.

И МАНА-ЙУД СУШАИ останется один, и не будет вокруг ничего; ни Времени, ни Смерти, ни пения часов, ни шелеста прошедших жизней.

Но далеко от Пеганы будут плыть золотые галеоны, унося на себе богов, лица которых останутся бесстрастными. Ибо боги – это боги, и они знают, что настал КОНЕЦ.

Конец

Время и боги

Предисловие

Это рассказы о том, что происходило с богами и людьми Йарнита, Аверона, Зарканду и других стран, привидевшихся мне.

Часть I

Время и боги

Однажды, когда боги были молоды – только Их смуглый слуга Время не имел возраста, – Они уснули на земле неподалеку от широкой реки. Боги спали в долине, которую избрали Себе для отдыха, и Им снились мраморные сны. Храмы и башни Их снов поднимались и гордо вставали между рекою и небом, сияя белизной навстречу утру. Посреди города тысяча сверкающих мраморных ступеней вела к крепости, вздымавшей четыре угловые башни до самого неба, а в центре ее высился огромный храм, такой, каким увидели его боги. Вокруг, уступ за уступом, шли мраморные террасы, их стерегли львы, высеченные из оникса. Струи воды в фонтанах, взметнувшись высоко вверх, падали со звуком, напоминавшим звон колоколов в невидимой за холмами земле пастухов. Боги проснулись – перед Ними стоял Сардатрион. Не всем дозволяли боги разгуливать по улицам Сардатриона, не всякий мог любоваться его фонтанами. Только тому, с кем во время одиноких ночных прогулок говорят боги, склоняясь с расцвеченного звездами неба, тому, кто слышит Их божественные голоса над полоской зари или видит над морем Их лики, только тому дано было увидеть Сардатрион, приблизиться к его башням, воздвигшимся в свежем ночном воздухе из сновидений богов. Ибо пустыня простиралась вокруг долины, и не каждый мог добраться туда, лишь избранники богов, внезапно ощутив в душе неукротимое стремление и повинуясь ему, преодолевали горы, отделявшие пустыню от мира, и, ведомые богами, пересекали ее, и добирались до долины, сокрытой в сердце пустыни, и их глазам представал Сардатрион.

Пустыня вокруг долины поросла колючим кустарником, и все шипы его были обращены в сторону Сардатриона. Множество тех, кого боги дарили своей любовью, входили в мраморный город, но никто не возвращался назад, ибо ни один город не мог стать домом тех, чья нога ступала по мраморным мостовым Сардатриона, в котором не стыдились появляться боги в человеческом образе, прикрывая лицо полою одеяния. Поэтому ни одному городу не доводилось слышать песен, что пели за стенами мраморной крепости те, кто внимал божественным голосам. Никто в мире не мог и представить себе музыки фонтанов, когда их струи, взлетев к небу, падали в озеро, где боги в человеческом образе порою омывали чело. Никто не подозревал о поэтах этого города, с которыми вели беседы боги.

Город стоял уединенно. О нем не ходило легенд – один я видел его в сновидениях и не знал, истинны ли они.

* * *

В незапамятные времена, спустя годы после создания Сардатриона, боги правили мирами. Теперь Они больше не прогуливались вечерами по Мраморному Городу, слушая плеск фонтанов или пение людей, полюбившихся им, поскольку подошло время и труды богов должны были быть совершены.

Но часто, в мгновения, свободные от божественных своих деяний, выслушав людские молитвы, наслав Кары и явив Милосердие, боги предавались воспоминаниям, беседуя друг с другом о прошедших годах:

– Помнишь ли ты Сардатрион?

И в ответ слышалось:

– Еще бы! И Сардатрион, и его подернутые туманом мраморные террасы, по которым теперь не ступает наша нога.

Затем боги возвращались к Своим трудам, отвечая на людские молитвы или карая людей и всегда посылая Своего смуглого слугу, Время, исцелить или сокрушить человека. И Время нисходило в миры, повинуясь велениям богов, но бросая на Них косые взгляды, а боги продолжали утруждать Время, потому что ему были известны миры и потому что Они были богами.

Однажды, в незапамятные времена, когда Время, смуглый слуга богов, тайно спустился туда, где были миры, чтобы незамедлительно покарать город, в котором мало чтили богов, сами боги стали говорить между Собою:

– Нет сомнений, что мы господа Времени и, кроме того, боги вверенных нам миров. Достаточно взглянуть, как наш Сардатрион вознесся над другими городами. Другие города встают и рушатся, один Сардатрион пребывает неизменным. Реки исчезают в море, а ручьи пропадают меж холмов, но фонтаны продолжают взлетать вверх в городе, который привиделся нам. Сардатрион существовал, когда мы были молоды, и до сих пор его улицы – свидетельство тому, что мы боги.

Вдруг перед ними выросла фигура Времени. Пальцы его были обагрены кровью, кровь струилась и по праздному мечу, покоившемуся в правой руке. Раздался голос Времени:

– Сардатрион погиб! Он разрушен мною!

И боги воскликнули:

– Сардатрион? Сардатрион, наш мраморный город? Это ты разрушил его? Ты, наш раб?

И старший из богов спросил:

– Неужели Сардатрион погиб?

И Время, их смуглый слуга, искоса взглянул в его лицо и шагнул к нему, сжимая окровавленными пальцами рукоять своего верного меча.

Тут боги ощутили неведомый Им доселе страх – страх, что тот, кто превратил в руины Их город, когда-нибудь низвергнет Их самих. И раздались неслыханные дотоле стенания и плач: боги оплакивали город Своих снов.

– Слезами не вернуть Сардатрион.

– Но боги, бесстрастно наблюдавшие горести десяти тысяч миров, – твои боги оплакивают тебя.

– Слезами не вернуть Сардатрион.

– Не верь, Сардатрион, что твои боги наслали на тебя погибель; тот, кто уничтожил тебя, низринет и твоих богов.

– Как часто в давние времена, когда Ночь внезапно сменяла игравший на просторе День, мы любовались твоими шпилями, мерцавшими в сумерках, Сардатрион, Сардатрион, город, приснившийся богам, и твоими высеченными из оникса львами, едва различимыми в темноте.

– Как часто мы посылали наше дитя, Рассвет, играть на верхушках твоих фонтанов, как часто Заря, прелестнейшая из наших богинь, подолгу блуждала по твоим балконам.

– Пусть уцелел бы хоть обломок твоего мрамора во прахе, чтобы твои древние боги могли хранить его, как человек, лишившийся всего на свете, кроме локона своей возлюбленной.

– Сардатрион, боги хотят еще раз поцеловать землю, где пролегали твои улицы.

– Каким чудесным мрамором были вымощены твои улицы и площади, Сардатрион.

– Сардатрион, Сардатрион, боги оплакивают тебя.

Приход моря

В давние времена не было моря, и боги шествовали по зеленым равнинам земли.

Как-то вечером в незапамятные годы боги воссели на холмы, и все речушки мира улеглись спать у Их ног, как вдруг Слид, новый бог со звезд, сошел внезапно на землю, лежавшую в уголке пространства. А за спиной Слида двигался миллион волн, и вслед за Слидом они ступили в сумерки; и Слид коснулся земли в одной из ее великих зеленых долин, что пролегала на юге, и стал там лагерем со всеми своими волнами. А до богов, восседавших на вершинах холмов, донесся с зеленых равнин, что лежали внизу, новый крик, и боги сказали:

– То не крик жизни, но еще и не шепот смерти. Что же это за новый крик, без ведома богов достигший Их слуха?

И боги вскричали все вместе, издав клич юга, призывающий к Ним южный ветер. И еще вскричали, издав клич севера, призывая к Себе ветер севера. Так Они собрали все ветры и послали четверку их в низину узнать, что за существо издало новый крик, и изгнать его подальше от богов.

Тогда ветры собрали тучи и, взнуздав их, погнали их в великую зеленую долину, что пролегла посреди юга, и нашли там Слида в окружении волн. И на великой равнине схватились Слид и четверка ветров, и боролись, покуда не иссякла сила ветров, и отступили они к богам, своим властелинам, и сказали:

– Мы встретились с новым существом, что сошло на землю, и сразились с его войском, но не смогли одолеть его; а новое существо прекрасно, хотя сердито, и оно подступает к богам.

И Слид двинул свои войска вверх по долине и принялся дюйм за дюймом, милю за милей отвоевывать земли богов. Тогда боги ниспослали вниз великую армаду утесов с красных гор и велели им идти против Слида. И утесы двинулись вниз туда, где стоял Слид, и сомкнули вершины, и грозно стали неколебимой стеной, заслонив собой земли богов от могущества моря, отторгнув Слида от мира. Тогда Слид выслал мелкие волны попытать, что за сила стоит против него, и утесы разбили их. Но Слид собрал большие волны и бросил на утесы, и утесы разбили их. И Слид вызвал из глубин армаду самых больших волн и послал ее, грохочущую, против стражей богов, и красные скалы сдвинулись и разбили ее. И снова Слид собрал свои мощные силы и отправил сразиться со скалами, и, когда эти волны были разбиты, как и те, что до них, утесы уже едва держались, и лики их были изборождены шрамами. Тогда в каждое ущелье этих утесов, что стояли стеной, Слид наслал по гигантской волне, а за ними шли другие, и сам Слид ухватил ручищами крепкие скалы, и вырвал их из земли, и бросил себе под ноги. А когда шум утих и море победило, по останкам поверженных красных скал армии Слида вошли в зеленую долину.

Тогда боги услышали вдали торжествующего Слида и его песнь победы над их разбитыми скалами, а грохот наступающего войска все громче и громче отзывался в ушах богов.

Тогда боги повелели Своим холмам спасти Их мир от Слида, и холмы собрались вместе и белой сверкающей стеной замерли перед Слидом. Слид не стал бросать на них свои легионы и, пока волны его покоились, начал тихо напевать песню – ту, что некогда тревожила звезды и вызывала слезы сумерек.

Твердо стояли холмы на страже ради спасения мира богов, но песня, что некогда тревожила звезды, все звучала, пробуждая подавленные желания, пока мелодия не улеглась у ног богов. Тогда голубые реки, что спали, свернувшись, открыли свои блестящие глаза, распрямились и, пробравшись между окрестными холмами, устремились на поиски моря. И, пройдя долгий путь, достигли наконец того места, где стояли белые холмы, прорвали их цепь и стекли к Слиду, и боги вознегодовали на предательство рек.

Тогда Слид прервал свою песню, что околдовывает мир, и собрал свои легионы, а реки и волны подняли головы, и все вместе двинулись на утесы богов. И там, где реки прорывали цепь скал, армии Слида брали их в осаду, раскалывали на острова и разбрасывали окрест. А боги на холмах вновь услышали голос торжествующего Слида.

Уже полмира лежало поверженным у ног Слида, а его войско все прибывало, и подданные Слида, рыбы и длинные угри, заселяли прежде дорогие богам убежища. Тогда испугались боги за Свои владения и взошли в самое сердце гор и нашли там Тинтаггона, гору черного мрамора, далеко провидевшего землю, и так сказали ему голосами богов:

– О старейшина гор, когда мы только создали землю, мы сотворили тебя, а потом лишь поля и низины, долины и другие горы, возложив их у твоих ног. А ныне, Тинтаггон, твои древние властители, боги, повстречались с пришельцем, который разрушает старый уклад. Пойди же, Тинтаггон, и стань против Слида, дабы боги пребывали богами, а земля по-прежнему зеленела.

Услышав голоса своих властелинов, старших богов, Тинтаггон сошел сквозь вечер, оставив за спиной разбуженные сумерки, и, пройдя зеленой землей, достиг Амбради у края долины и там встретил передовой отряд грозных сил Слида, завоевывающих мир.

Слид бросил против него мощь целого залива, который ударился о колени Тинтаггона, разбился на потоки и разлился тонкими струями. Тинтаггон же стоял непоколебимо за честь и господство своих властелинов, старших богов. Тогда подошел к Тинтаггону Слид и сказал:

– Давай примиримся. Отступи от Амбради и позволь мне и моим войскам пройти в долину, которая открывается в мир, и пусть зеленая земля, что дремлет у ног старших богов, узнает нового бога Слида. Тогда мои легионы не станут больше сражаться с тобой, а ты да я станем равноправными властителями всей земли, и, когда вся земля воспоет гимн в честь Слида, лишь твоя глава возвысится над моими войсками, а все другие горы и утесы сгинут. И я уберу тебя всеми сокровищами моря, и все трофеи, что собрал я в дивных городах, возложу к ногам твоим. Тинтаггон, я покорил все звезды, моя песнь звучала во всех пространствах, я с победой прошел Ман и Ханагат до самых окраин миров, и нам с тобой быть равными властителями, когда уйдут старые боги и зеленая земля узнает Слида. Смотри, как блистает моя лазурь, как сверкает тысяча моих улыбок, как сменяют одно другое тысяча моих настроений.

И ответил Тинтаггон:

– Я тверд и черен, и настроение у меня всегда одно – защищать моих хозяев и их зеленую землю.

Тогда Слид с ворчаньем отступил и собрал вместе волны целого моря и с пением швырнул их в лик Тинтаггона. И, ударившись о мраморный лик Тинтаггона, с воем отпрянуло море на разбитый берег и струя за струей притекло к Слиду, жалуясь: «Тинтаггон неколебим».

Вдали от разбитого берега, что лежал у ног Тинтаггона, долго отдыхал Слид и послал челн, чтобы плавал он перед глазами Тинтаггона, а сам сел со своим войском петь странные песни о волшебных островах, что лежат далеко на юге, и неподвижных звездах, сумеречных вечерах и давно прошедшем. А Тинтаггон твердо стоял, упершись в край долины, защищая богов и их зеленую землю от моря.

И все то время, пока Слид пел свои песни и играл с челном, он собирал свои воды. Однажды утром, когда Слид пел о древних жестоких войнах, и о самом сладком мире, и о волшебных островах, и о южном ветре, и о солнце, он вдруг извлек из глубин пять океанов и бросил их против Тинтаггона. И пять океанов ринулись на Тинтаггона и омыли его главу. Но раз от раза наплыв океанов слабел, и один за другим уходили они вглубь, а Тинтаггон все стоял, и в то утро мощь всех пяти океанов разбилась о его твердь.

Все, что отвоевал Слид, он удержал, и нет больше великой зеленой долины на юге, но все, что Тинтаггон отстоял у Слида, он вернул богам. Тихое море лежит теперь у ног Тинтаггона, а он стоит весь черный среди складчатых белых утесов и красных скал. И часто море отступает далеко от берега, и часто волны с воинственным грохотом кидаются на него, словно вспоминая великую битву с Тинтаггоном, когда он охранял богов и зеленую землю от Слида.

Иногда в снах своих израненные в боях воины Слида подымают головы и издают боевой клич; тогда собираются над темным ликом Тинтаггона грозовые тучи, но стоит он непоколебимо там, где когда-то одолел Слида, и издалека видят его корабли. И боги хорошо знают, что, пока стоит Тинтаггон, Они и Их Мир в безопасности; а покорит ли когда-нибудь Слид Тинтаггона, то скрыто в тайнах моря.

Легенда о Заре

В начале миров и Всего сущего боги уже были суровы и стары: Они хмуро взирали на Начало Начал из-под седых бровей, – все, кроме Инзаны: а Инзана, дочерь Их, дитя всех богов, играла себе с золотым мячом. Закон, бывший до Начала Начал и после, гласил, что богам повинуется все сущее, но все боги Пеганы были на побегушках у Инзаны и делали то, что скажет девочка-Заря, ведь ей очень нравилось, когда ее слушаются.

Тьма царила над миром и даже в Пегане, где живут боги; в кромешной темноте Инзана, девочка-Заря, впервые нашла свой золотой мяч. И вот, сбежав вприпрыжку по лестнице богов, с халцедоновой ступеньки на ониксовую, с ониксовой на халцедоновую, она бросила свой золотой мяч ввысь. Мяч, подскакивая, покатился через все небо, а девочка-Заря с пламенеющими волосами стояла, смеясь, на лестнице богов, и был день. Так мерцающие внизу поля узрели первый из дней, сужденных богами. Но ближе к вечеру некие горы, далекие и равнодушные, сговорились встать между миром и золотым мячом и заградить его скальными отрогами и спрятать от мира, и козни их погрузили весь мир во мрак. В вышней Пегане заплакала девочка-Заря о своем золотом мяче. Тут все боги сошли по лестнице прямо к вратам Пеганы узнать, что гнетет девочку-Зарю, и спросить, отчего она плачет. И пожаловалась Инзана, что ее золотой мяч отобрали и спрятали черные и страшные горы – вдали от Пеганы, в краю скал под небесным окоемом, и требовала она назад свой золотой мяч, ибо тьма ей была не мила.

Тогда Умбородом взял на сворку гром – своего верного пса, – и зашагал через все небо за золотым мячом, и добрался со временем до далеких и равнодушных гор. Там гром принюхался к скалам и с лаем промчался по долинам, а следом за ним поспешал Умбородом. И чем ближе пес-гром подбирался к золотому мячу, тем громче он лаял, но горы, чьи козни погрузили мир во мрак, высились надменны и немы. В кромешной темноте среди каменных отрогов, в глубокой пещере под охраной двойных пиков-близнецов пес и его хозяин отыскали наконец золотой мяч, о котором плакала девочка-Заря. Тогда Умбородом прошел под миром, а гром, пыхтя, прыжками мчался за ним по пятам; и явились они из-под мира во тьму в преддверии утра, и вернули Инзане ее золотой мяч. Рассмеялась девочка-Заря и взяла мяч в ладони, а Умбородом возвратился в Пегану, и на пороге Пеганы гром свернулся калачиком и уснул.

И снова закинула девочка-Заря золотой мяч далеко в синеву через все небо, и второе утро засияло над миром, над озерами, и океанами, и каплями росы. Но пока мяч, подскакивая, катился своим путем, крадущиеся туманы и дождь тайно сговорились промеж себя, и украли его, и завернули в свои изорванные плащи, и унесли прочь. Золотой мяч проблескивал сквозь прорехи, но похитители, не выпуская добычи, сокрылись под миром. Тогда Инзана присела на ониксовую ступеньку и заплакала: ведь без своего золотого мяча она не могла смеяться и радоваться. И снова удручились боги, и прилетел Южный Ветер и принялся рассказывать ей сказки о зачарованных островах, но Инзана не стала слушать ни его, ни даже предания о храмах в пустынных землях, что поведал ей Восточный Ветер, который был рядом с нею, когда бросила она свой золотой мяч. Но вот примчался издалека Западный Ветер с известием о трех седых странниках, закутанных в дырявые плащи и унесших золотой мяч.

И взвился Северный Ветер, страж полюса, и выхватил из снежных ножен ледяной меч, и понесся по проложенной через синеву дороге. В темноте под миром повстречал он трех седых странников, и накинулся на них, и погнал прочь, разя мечом, и преследовал до тех пор, пока серые плащи их не окрасились кровью. А те убегали в развевающихся плащах, алых и серых, и изорванных в клочья, но вот Северный Ветер настиг их, и взмыл ввысь с золотым мячом, и отдал его Инзане.

И снова девочка-Заря кинула мяч свой в небо и создала третий день, а мяч летел все выше и выше и упал в поля, а когда Инзана нагнулась подобрать его, внезапно зазвенели трели птиц – всех, какие только есть на свете. Птицы мира распевали все вместе, и все ручьи тоже, а Инзана присела и заслушалась – и не вспоминала более ни о золотом мяче, ни даже о халцедоне и ониксе, ни обо всех своих отцах-богах, но думала лишь о птицах. Но вот в лесах и на лугах, где так внезапно запели все птицы, они так же внезапно и смолкли. Инзана подняла взгляд – и увидела, что мяч ее пропал и в тишине хохочет лишь одна одинокая сова. Когда же услышали боги, как Инзана плачет о своем мяче, столпились Они все вместе на пороге и вгляделись во тьму, но никакого золотого мяча не увидели. И, наклонившись вперед, Они воззвали к нетопырю, порхавшему вверх-вниз:

– Нетопырь, ты все видишь – скажи, где золотой мяч?

И ответил им нетопырь, да только никто его не услышал. Ни ветра́ не видели пропажу, ни птицы; лишь очи богов высматривали во тьме золотой мяч. И сказали боги: «Потерялся твой золотой мяч», – и сделали Инзане серебряную луну, чтобы катать ее по небу. Но расплакалась девочка-Заря и, требуя золотой мяч, швырнула луну на ступеньки, так что выщербились и надломились края ее. И поскольку Инзана все еще безутешно рыдала о своем золотом мяче, Лимпанг-Танг, Владыка Музыки, наименьший из всех богов, потихоньку выскользнул из Пеганы, и прокрался через все небо, и увидел, что во всем мире птицы расселись в кронах деревьев и среди плюща и пересвистываются в темноте. И принялся он расспрашивать птиц одну за одной про золотой мяч. И кто-то видел его в последний раз на соседнем холме, а кто-то в ветвях деревьев, но никто не знал, где мяч сейчас. Цапля видала его в пруду, а дикая утка в последний раз видала его в тростниках, когда летела домой через холмы; а потом мяч укатился куда-то очень далеко.

Наконец петух прокричал, что знает, где мяч, – он лежит под миром. Лимпанг-Танг тотчас же отправился туда на поиски, а петух перекликался с ним сквозь тьму, пока наконец не нашелся золотой мяч. И поднялся Лимпанг-Танг обратно в Пегану, и отдал мяч Инзане, и больше не играла она с луной. А петух и все его племя заголосили: «Мы нашли его! Мы отыскали золотой мяч!»

И снова Инзана закинула мяч высоко в небо и, глядя на него, смеялась от радости – и воздевала руки ввысь, и золотые волосы ее развевались по ветру, – и не сводила с мяча глаз, следя, куда он упадет. Но увы! Мяч с плеском упал в великое море и мерцал там и переливался, пока темные воды не сомкнулись над ним и не сокрылся он из виду. А в мире говорили люди: «Сколько росы выпало, сколько тумана нанесло от ручьев!»

Но то была не роса, а слезы Инзаны, а туманы – ее вздохи, ибо сказала девочка-Заря:

– Не играть мне больше со своим мячом, ведь теперь он потерян навсегда.

И принялись боги утешать Инзану, пока катала она серебряную луну, но девочка-Заря не слушала Их, а в слезах побежала к Слиду, туда, где играл он с мерцающими парусами, и перебирал драгоценные камни и жемчуга в своей необъятной сокровищнице, и верховодил над морем. И взмолилась она:

– О Слид, душа твоя заключена в море – верни мне мой золотой мяч!

И восстал темноликий Слид, облаченный в водоросли, и храбро нырнул с последней халцедоновой ступени порога Пеганы прямиком в океан. Там на песке, среди разбитых флотилий наутилусов и сломанных клинков меч-рыбы, отыскал он золотой мяч, канувший на темное дно. И, поднявшись в ночи на поверхность, весь зеленый и мокрый насквозь, Слид принес из моря сверкающий мяч к лестнице богов и вернул его Инзане; и взяла она мяч из рук Слида, и бросила в вышину, и полетел мяч по свету над парусами и морем, и засиял вдалеке над землями, Слида не ведающими, и достиг зенита, и начал было падать вниз, обратно в мир.

Но не успел мяч упасть, как выскочило из засады Затмение, и кинулось к золотому мячу, и схватило его в зубы. Увидев, как Затмение уносит ее игрушку, Инзана громко позвала на помощь гром, и тот вырвался из Пеганы и с воем кинулся на Затмение, и вцепился ему в горло, так что Затмение выронило золотой мяч, и мяч покатился к земле. Но черные горы коварно прикрылись снегом, и пока летел к ним золотой мяч, они обратили свои скальные пики в алые рубины, а озера в сапфиры, мерцающие на серебре, и померещилось Инзане, будто игрушка ее упала в изукрашенный драгоценными камнями ларец. Но когда нагнулась она подобрать мяч, не увидела она изукрашенного рубинами, серебром и сапфирами ларца, но лишь злобные горы, прикрытые снегом, что уловили ее золотой мяч. И заплакала девочка-Заря: некому было отыскать мяч, ведь гром убежал в дальние дали вдогонку за Затмением; и все боги зарыдали из сочувствия к ее беде. И Лимпанг-Танг, из всех богов наименьший, более всех прочих печалился, видя, как горюет девочка-Заря, и когда сказали боги: «Поиграй со своей серебряной луной», – он потихоньку отошел от прочих, и, наигрывая на музыкальном инструменте, спустился по лестнице богов, и зашагал к миру на поиски мяча, ведь Инзана так горько плакала.

Инзана призывает гром

И вступил он в мир, и дошел до низовых скал, примыкающих к внутренним горам, где, в душе и сердце земли, одиноко живет Землетрясение: оно спит, но во сне шевелится, дышит, подергивает лапами и шумно всхрапывает в темноте. И шепнул Лимпанг-Танг в самое ухо Землетрясения такое слово, которое произнести могут только боги, и вскочило Землетрясение, и отшвырнуло прочь пещеру – пещеру, в которой спало оно между скалами, и встряхнулось, и помчалось во всю прыть от лежбища своего, и ниспровергло горы, спрятавшие золотой мяч, и куснуло землю под ними, и расшвыряло их кряжи, и обрушило на себя холмы и утесы, и вернулось, рыча и неистовствуя, в душу земли, и там прилегло и снова заснуло на сотню лет. И выкатился золотой мяч беспрепятственно из-под каменных завалов, и прикатился обратно в Пегану; а Лимпанг-Танг вернулся домой к ониксовой ступени, и взял девочку-Зарю за руку, и, умолчав о том, что сделал сам, рассказал лишь про Землетрясение; и ушел, и сел в ногах у богов. А Инзана сбегала потрепала Землетрясение по холке: ему ведь так темно и одиноко в душе земли! А потом поднялась обратно по лестнице богов – с халцедоновой ступеньки на ониксовую, с ониксовой на халцедоновую, – и снова бросила золотой мяч с Порога далеко в синеву, на радость миру и небу, и, смеясь, проводила его глазами.

В дальней дали, на окраинном Окоеме, Трогул перевернул страницу, обозначенную как шестая тайной цифирью, коей никто не сумел бы прочесть. А пока летел золотой мяч через все небо, дабы засиять над землями и городами, подступила к нему Мгла – сутуло брела она, завернувшись в темно-бурый плащ, а за ней по пятам кралась Ночь. Когда же катился золотой мяч мимо Мглы, Ночь вдруг взрыкнула, прыгнула на него и унесла.

Инзана спешно созвала богов и молвила:

– Ночь схватила мой золотой мяч, и теперь никто из богов не отыщет его в одиночку, ведь никому не ведомо, как далеко может забрести Ночь – она рыщет повсюду вокруг нас и извне, за пределами всех миров.

По просьбе Инзаны все боги смастерили Себе звездные факелы и отправились в неблизкий путь через все небо по следам Ночи – в те дальние дали, где Ночь рыщет на воле. И один раз до золотого мяча почти добрался Слид с Плеядами в руке, а в другой раз – Йохарнет-Лехей, которому факелом служил Орион, и наконец Лимпанг-Танг, подсвечивая себе дорогу утренней звездой, отыскал золотой мяч далеко под миром, близ логовища Ночи.

Все боги вместе схватили мяч, и Ночь, оборотившись, загасила факелы богов и подобру-поздорову ускользнула прочь; и все боги торжественно взошли по сияющей лестнице, и все в один голос восхваляли неприметного Лимпанг-Танга, который в поисках золотого мяча гнался за Ночью по пятам. Но вот далеко внизу, в мире, дитя человеческое попросило у Инзаны золотой мячик, и девочка-Заря оставила игру, освещавшую мир и небеса, и с Порога богов бросила мяч малому дитяти человеческому, что резвилось в дольних полях и обречено однажды умереть. Весь день дитя играло с золотым мячом внизу, в малых угодьях, обиталище людей, а ввечеру пришла пора укладываться спать, и спрятало дитя мяч под подушку и уснуло, и в целом мире никто не работал, пока играло дитя. Свет золотого мяча струился из-под подушки, и выплескивался наружу через неплотно прикрытые двери, и сиял в западном небе. Под покровом ночи Йохарнет-Лехей прокрался на цыпочках в спальню и очень осторожно (ведь он был богом) вытащил мяч из-под подушки и отнес обратно Инзане, дабы мерцал он и переливался на ониксовой ступеньке.

Но однажды Ночь схватит золотой мяч, и унесет его далеко прочь, и утащит в свое логово, и Слид нырнет с Порога в море поглядеть, не там ли пропажа, и вынырнет, когда рыбаки вытянут со дна сети, но мяча не найдет ни среди сетей, ни даже среди парусов. Лимпанг-Танг станет искать среди птиц, но и он мяча не отыщет, ибо смолчит петух; вверх по долинам прокатится Умбородом и обыщет горные кряжи. Гром, верный пес его, бросится в погоню за Затмением, и все боги выступят на поиски со Своими звездами, да только мяча так и не найдут. А люди, утратив свет золотого мяча, не станут больше молиться богам, а боги, которым не поклоняются более, перестанут быть богами.

Но это все сокрыто даже от взора богов.

Отмщение людское

Еще до Начала Начал поделили боги землю на пустошь и пастбища. Привольные пастбища создали Они – и зазеленела земля; в долинах насадили Они фруктовые сады, а на холмах – вереск, но Харзе начертали Они, назначили и судили вовеки оставаться пустошью.

Когда вечерами мир молился богам, а боги отвечали на прошения, молитвы всех племен Арима оставили боги без внимания. Потому на народ Арима обрушилась война, и гнали его от страны к стране и все-таки уничтожить не смогли. И вот люди Арима стали сами создавать себе богов и назначали богами людей – до тех пор, покуда боги Пеганы не вспомнят о них снова. А вожди их, Йот и Ханет, взяв на себя роль богов, вели своих подданных все вперед и вперед, хотя все встречные племена нападали на них. Наконец пришли люди Арима в Харзу, где никакие племена не жили, и наконец-то смогли отдохнуть от войны, и молвили Йот и Ханет: «Труды закончены; уж верно, теперь-то боги Пеганы вспомнят о нас». И возвели беглецы в Харзе город, и распахали землю, и зелень затопила пустыню – так ветер налетает с моря, и стала Харза богата и плодами, и скотом, и блеяли бессчетные овцы. Больше не надо было изгоям убегать от всех племен, и обрели они покой, и создали сказания из своих скорбей, и настало наконец время, когда в Харзе все улыбались и смеялись дети.

Но рекли боги: «Земля – не место для смеха». Посему вышли Они к внешним вратам Пеганы, где, свернувшись клубком, дремала Чума, и разбудили ее, и указали на Харзу, и Чума, завывая, гигантскими прыжками помчалась туда через все небо.

Той же ночью Чума добралась до полей на окраине Харзы, и, пройдя сквозь травы, уселась и свирепо воззрилась на огни, и принялась вылизывать лапы, и снова злобно уставилась на огни.

А на следующую ночь Чума незримо пробралась в город сквозь смеющиеся толпы: она прокрадывалась в дома один за другим и смотрела спящим в глаза – пусть и сквозь закрытые веки, – так что с приходом утра люди эти вперяли взор в никуда, восклицая, что видят Чуму, которую никто другой не видел, и умирали, ведь зеленые глаза Чумы уже заглянули им прямо в душу. От Чумы веяло стылой сыростью, и, однако ж, жар очей ее выжигал людские души. И вот пришли лекари и кудесники, сведущие в магии, и осеняли они дома знаком лекарей и знаком магов, и поливали голубой водою травы, и нараспев произносили заговоры; но Чума все кралась от дома к дому и заглядывала в людские души. И жизни людей отлетали от Харзы, а о том, куда летели они, написано во многих книгах. Но Чума кормилась светом, что сияет в глазах у людей, и никак не могла насытиться; все более сырой и стылой делалась она, а жар ее глаз разгорался все ярче; ночь за ночью проносилась она вскачь по городу и не таилась более.

И взмолились богам жители Харзы, говоря:

– Вышние боги! Смилуйтесь над Харзой!

Боги же внимали их молитвам, но, внимая, указывали Они пальцем и подзадоривали Чуму. И, слыша голоса своих хозяев, Чума наглела все больше и тыкалась мордой едва ли не в глаза своих жертв.

Никто Чуму не видел, кроме тех, кого она поражала. Поначалу Чума отсыпалась днем в туманных лощинах, но все сильнее терзал ее голод, и вскакивала она даже при свете солнца, и припадала к груди своих жертв, и заглядывала им в глаза, и взор ее проникал в самую душу, а душа ссыхалась и сморщивалась, и тогда случалось, что Чуму смутно различали даже те, кого она до поры не коснулась.

Лекарь Адро, сидя в своем покое, при свете единственного ночника смешивал в чаше снадобье, призванное прогнать Чуму, как вдруг от двери потянуло сквозняком и дрогнуло пламя светильника.

Лекарь поежился от холода, и вышел, и закрыл дверь, но, обернувшись, увидел он, как Чума жадно лакает его снадобье; а в следующий миг Чума прыгнула и положила одну лапу на плечо Адро, а другую на плащ его, а еще двумя крепко обхватила его за пояс и заглянула ему в глаза.

Шли двое по улице, и сказал один другому:

– Завтра буду я вечерять с тобою.

И Чума ухмыльнулась широкой ухмылкой, которую никто не видел, и оскалила зубы, и, капая слюной, неслышно удалилась – поглядеть, в самом ли деле этим двоим суждено завтра повечерять вместе.

И вошел в ворота некий путник и молвил:

– Вот Харза. Здесь отдохну я.

Но в тот же день жизнь его отправилась в путь куда дальше Харзы.

Все страшились Чумы; те, кого она поражала, видели ее – но никто не прозревал в звездном свете гигантские силуэты богов, которые Чуму науськивали.

И вот все жители бежали из Харзы, а Чума принялась гоняться за собаками и крысами и наскакивать на летучих мышей, проносящихся в вышине, и все они мерли, и трупы их валялись на улицах. Но очень скоро Чума вернулась к жителям Харзы и принялась преследовать их там, куда бежали они, и поджидала у рек за чертою города, куда люди приходили утолить жажду. Тогда люди, все еще гонимые Чумой, возвратились обратно в Харзу, и собрались в храме Всех богов, кроме Одного, и вопросили Верховного Пророка:

– Что же теперь делать?

И ответствовал тот:

– Все боги насмеялись над молитвой. Этот грех должно ныне покарать – и да обрушится на богов отмщение людское.

Люди же благоговейно ждали.

А Верховный Пророк поднялся на Башню под небесами, к которой обращаются взоры всех богов в звездном свете. И там, пред глазами богов, рек он во уши богов, говоря:

– Вышние боги! Вы насмеялись над людьми. Так узнайте же, что в свитках древней мудрости записано такое пророчество: ждет богов КОНЕЦ, и уплывут Они из Пеганы на золотых галеонах вниз по Безмолвной реке и в Безмолвное море, а там Их галеоны уйдут в туман, и боги не будут более богами. Люди в конце концов укроются от насмешек богов в теплой и влажной земле; но боги никогда не перестанут быть Сущностями, кои прежде были богами. Когда Время, и миры, и смерть исчезнут, ничего тогда не останется, кроме никчемных сожалений и Сущностей, кои были некогда богами.

Пред глазами богов.

Во уши богов.

И вскрикнули боги в один голос и указали Своими дланями на горло Верховного Пророка – и прыгнула Чума.

Давным-давно умер Верховный Пророк, и слова его позабыты среди людей, но боги и посейчас не ведают, правда ли, что КОНЕЦ ждет богов; а того, кто мог бы сказать Им, так это или нет, Они убили. И живут боги Пеганы в великом страхе, ибо не знают Они, когда придет Конец и придет ли когда-либо. Так свершилось отмщение людское.

Когда боги спали

Боги, восседая в Пегане, измышляли новые миры – планеты, огромные, круглые и блистающие, и маленькие серебряные луны; а раб Их Время лениво лежал у врат Пеганы – ему нечего было разрушать. И когда (а кто знает когда?) мановением рук боги обратили мысли Свои в планеты и серебряные луны, новые миры стали выплывать из врат Пеганы и занимать на небе свои места, чтобы вечно следовать путями, которые предопределили им боги. И были они столь круглы и огромны и так сияли на все небо, что боги смеялись, кричали и хлопали в ладоши. И с тех пор на земле боги забавлялись игрою богов, игрой в жизнь и смерть, а в других мирах вершили тайные дела, и скрыто от нас, в какие игры Они там играли.

В конце концов Им наскучило передразнивать жизнь и наскучило смеяться над смертью – и тогда Пегану огласил громкий вопль:

– Что, уже не будет ничего нового? Что, Ночь и День, Жизнь и Смерть будут вечно сменять друг друга, пока глазам нашим не наскучит следить за неизменной чередой времен года?

И как ребенок пустыми глазами смотрит на голые стены тесной лачуги, боги равнодушно взирали на эти миры, вопрошая:

– Что, уже не будет ничего нового?

И говорили устало:

– Ах! Снова стать молодым! Ах! Снова родиться из головы МАНА-ЙУД-СУШАИ!

И, усталые, Они отвели от блистающих миров глаза и, устремив их на землю Пеганы, сказали:

– Может случиться, что этим мирам придет конец, и мы легко забудем их.

И боги уснули. И тогда комета оторвалась от своего небесного тела, и ее блуждающая тень затмила небо, а на землю покормиться вышли дети Смерти – Голод, Чума и Засуха. У Голода были зеленые глаза, у Засухи – красные, а Чума была слепа и разила когтями всех подряд, целыми городами.

И когда боги уснули, из-за Предела, из тьмы и безвестности, показались три Йоци, три духа зла, переплыв реку Молчания на челнах с серебряными парусами. Увидев издалека, что Йум и Готум, звезды, стоящие на страже над вратами Пеганы, мерцают и засыпают, они приблизились к Пегане и поняли по тишине внутри, что боги крепко спят. Эти три духа были Йа, Ха и Снирг, повелители зла, безумия и ненависти. То, что они выползли из своих челнов и, крадучись, перешагнули порог Пеганы, предвещало богам много зла. Но все боги спали, и в дальнем углу Пеганы лежала на земле Сила богов, штука, выточенная из черной скалы с выгравированными на ней четырьмя словами, разгадку которых я не мог бы открыть вам, даже если бы нашел, – четыре слова, которых никто не знает. Кто говорит, что они о том, как найти подземный цветок, кто говорит, что они об извержении вулканов, кто говорит, что о смерти рыб, кто говорит, что эти слова – Сила, Знание, Забвение и еще одно слово, которого даже сами боги не могут угадать. Йоци прочли эти слова и поспешили прочь, боясь, что боги проснутся, сели в челны и приказали гребцам торопиться. Так, овладев силой богов, Иоци стали богами. Они поплыли прочь, на землю, и приплыли на скалистый остров, затерянный в море, и уселись там на скалах в позах богов, с поднятой правой рукой. У них была сила богов, только никто не шел поклоняться им. В тех краях к ним не приблизился ни один корабль, не обратилось ни одной вечерней молитвы; ни воскурений фимиама, ни криков жертвоприношений. И Йоци сказали:

– Что толку быть богами, если никто не поклоняется и не приносит жертв?

И Йа, Ха и Снирг снова сели в серебряные челны и поплыли к неясно видневшимся в море берегам, где обитали люди. Сначала они приплыли к острову, где жили племена рыбаков; и обитатели острова, сбежавшись на берег, крикнули им:

– Кто вы?

Йоци отвечали:

– Мы – три бога, и вы должны нам поклоняться.

Но рыбаки сказали:

– Мы поклоняемся грому – Раму, и негоже нам поклоняться и приносить жертвы другим богам.

Зарычав от злости, Йоци поплыли прочь и плыли, пока не пристали к другому берегу, заброшенному, пологому песчаному берегу. После долгих поисков они наконец нашли на этом берегу одного старика и закричали:

– Эй, старик на берегу! Мы – три бога, и счастлив тот, кто нам поклоняется! Мы обладаем великим могуществом, и весьма воздастся тому, кто будет нам поклоняться.

Старик отвечал:

– Мы поклоняемся богам Пеганы, им нравятся наши воскурения и вопли жертв на наших алтарях.

Снирг сказал:

– Спят боги Пеганы, и твои тихие молитвы не смогут разбудить их, распростертых в пыли на земле Пеганы. Снайрэкт, вселенский паук, уже успел сплести над ними паутину тумана; блеяние жертвенных животных не достигнет ушей, замкнутых сном.

На это старик на берегу ответил:

– Даже если никто из древних богов больше никогда не откликнется на наши молитвы, весь народ здесь, на Сиринайсе, все же будет молиться древним богам.

И Йоци в гневе повернули корабли и поплыли прочь, понося Сиринайс и его богов, а особенно – старика, что стоял на берегу.

Еще сильнее алкая людского поклонения, Йоци плыли по морю и на третью ночь приплыли к огням большого города. Приблизившись к берегу, они увидели, что это город песни, где смешались все племена. И, усевшись на носах своих челнов, Йоци стали с таким вожделением смотреть на этот город, что музыка смолкла и танцы прекратились, и все жители обернулись к морю и увидели странные фигуры на фоне серебряных парусов. И Снирг потребовал, чтобы они поклонялись Йоци, обещая взамен много радостей, и поклялся светом своих очей пустить по траве огонь, который будет преследовать врагов города и разгонит их.

Но жители ответили, что в этом городе все поклоняются Агродону, одиноко возвышающейся горе, и потому не могут молиться другим богам, даже если те приплыли из-за моря в челнах с серебряными парусами. Снирг возразил:

– Но ведь Агродон – всего лишь гора, а никакой не бог.

Тогда жрецы Агродона пропели в ответ:

– Если Агродон не делают богом ни наши жертвоприношения – а кровь на его скалах еще свежа, – ни короткие взволнованные молитвы десятков тысяч сердец, ни то, что два тысячелетия люди поклонялись только ему и только на него возлагали все свои надежды, ни то, что в нем наш народ черпает силу, – тогда богов не существует вообще и вы – просто моряки, приплывшие из-за моря.

Йоци спросили:

– А внемлет ли Агродон вашим молитвам?

И народ услышал слова, что сказали Йоци. И тогда жрецы Агродона повернулись и пошли с берега вверх по крутым улицам города, и народ пошел за ними; миновав вересковую пустошь, они подошли к подножью Агродона и сказали:

– Агродон, если ты не наш бог, иди туда, в стадо обыкновенных гор, покрой свою голову снежной шапкой и припади к земле, как они; но если мы не зря уже два тысячелетия считаем тебя божеством, если наши чаяния и надежды, подобно покрову, окутывают тебя, то стой вечно, взирая на наш город, поклоняющийся тебе.

Великая тишина повисла над Агродоном; и тогда жрецы вернулись к морю и сказали трем Йоци:

– Мы станем поклоняться новым богам не раньше, чем Агродон устанет быть нашим богом и исчезнет как-нибудь ночью и ничто уже не будет возвышаться над нашим городом.

И Йоци поплыли прочь, посылая Агродону проклятия, которые не задевали его – ведь он был всего лишь горою.

Йоци плыли вдоль берега, и, доплыв до устья какой-то реки, стали подниматься вверх по руслу, и увидели людей за работой: они пахали, сеяли и корчевали лес. И Йоци воззвали к людям, что работали в поле:

– Поклоняйтесь нам, и получите премного радости.

Но люди ответили:

– Мы не станем вам поклоняться.

Снирг спросил:

– У вас тоже уже есть бог?

Люди сказали:

– Мы молимся грядущим годам, для них мы поддерживаем порядок в мире – как устилают дорогу одеждами перед явлением Царя. И когда эти годы приходят, они принимают поклонение народа, которого не знали, а люди их времени трудятся во славу тех лет, что грядут за ними; и так до КОНЦА.

Снирг возразил:

– Боги будущего не вознаградят вас. Лучше обратите свои молитвы к нам, и вы получите награду – множество радостей мы можем дать вам, а когда ваши боги придут, пусть себе гневаются – они не смогут вас наказать.

Но люди продолжали трудиться во славу своих богов – грядущих лет, превращая свою землю в место, где могут жить боги, и Йоци, прокляв их богов, поплыли прочь. Йа, повелитель зла, злобно бросил, что, когда эти грядущие годы наступят, люди пожалеют, что отказались поклоняться трем Йоци.

И опять плывут Йоци, повторяя:

– Лучше быть птицей, которой негде летать, чем богом, которому никто не поклоняется и не возносит молитв.

Там, где небо встречается с морем, Йоци снова увидели землю и направились к ней; на этой земле, среди множества храмов, люди в странных старинных одеяниях исполняли какие-то древние обряды. И Йоци воззвали к людям, исполняющим старинные обряды:

– Мы – три бога, мы хорошо знаем нужды людей, и поклонение нам тотчас принесет вам радость.

Но люди сказали:

– У нас уже есть боги.

– И у вас тоже? – сказал Снирг.

Люди продолжали:

– Ибо мы поклоняемся тому, что было, годам, что уже прошли. Боги уже помогли нам, и теперь мы воздаем им почести, что они заслужили.

И Йоци сказали этим людям:

– Мы – боги настоящего и воздаем добром за поклонение нам.

Но люди с берега отвечали:

– Наши боги уже сделали нам много добра, и за это мы воздаем им подобающие почести.

И, обратив лица к этой земле, Йоци прокляли все, что было, и все минувшие годы и поплыли прочь в своих челнах.

Среди океана возвышался скалистый берег какой-то необитаемой земли. Туда и направились Йоци. Там не было людей, но из вечерней тьмы к ним вышло стадо бабуинов и громко залопотало при виде кораблей.

Снирг обратился к ним:

– Что, у вас тоже есть бог?

Бабуины плюнули в ответ.

Тогда Йоци сказали:

– Мы – завидные боги, мы особенно любим молитвы малых сих, что нам поклоняются.

Но бабуины злобно смотрели на Йоци и не собирались никого признавать богами.

Кто-то сказал, что молитва мешает есть орехи. Но Снирг наклонился вперед и зашептал, и бабуины опустились на колени, сложили руки, как люди, и забормотали молитву, – и стали говорить друг другу, что Йоци – это древние боги, которым нужно поклоняться, ибо Снирг нашептал им в уши, что за молитву те сделают их людьми.

Когда бабуины поднялись с колен, лица их стали менее мохнаты, а руки чуть короче. И тогда они спрятали тела под одеждой и умчались прочь со скалистого берега, чтобы смешаться с людьми. И люди не могли распознать их, ибо тела у них были человеческие, лишь душа оставалась душою зверя – ведь они поклонялись Йоци, духам зла.

И повелители зла, безумия и ненависти поплыли назад, на свой остров среди моря, и уселись на берегу в позах богов, с поднятой правой рукой; и по вечерам отвратительные бабуины собирались вокруг них, облепив скалы.

Но боги в Пегане, вздрогнув, проснулись.

Царь, которого не было

В земле Руназар царя нет и не было вовеки; таков закон в земле Руназар, что, поелику в ней вовеки не было царя, так, значит, никогда и не будет. Потому в Руназаре правят жрецы и говорят людям, что в Руназаре царя вовеки не было.

Алтазар, царь Руназара и повелитель всех окрестных земель, повелел: дабы ближе узнать богов, должно изваять в Руназаре и во всех окрестных землях Их образы. Когда же о велении Алтазара возвестили трубы и трубный гуд разнесся из края в край и тонким перезвоном достиг слуха богов, возрадовались Они этим звукам. И вот горщики принялись добывать из земли мрамор, и взялись за работу руназарские скульпторы, повинуясь царскому указу. А боги выстроились на холмах в звездном свете, там, где скульпторы могли Их видеть, и задрапировались облаками, и приняли самый что ни на есть божественный вид, дабы скульпторы воздали должное богам Пеганы. После же боги удалились обратно в Пегану, а скульпторы застучали молотками и принялись резать и ваять, и вот настал день, когда Глава Скульпторов предстал перед царем и молвил:

– Алтазар, царь Руназарский, верховный владыка всех окрестных земель, да осенят тебя боги своей милостью, смиренно завершили мы образы всех до одного богов, поименованных в твоем указе.

Тогда повелел царь расчистить обширное пространство среди городских домов, и снесли туда изображения всех богов и выставили пред царем, и собрались там Глава Скульпторов и все его мастера; и перед каждым из них ждал воин, держа в руках поднос, инкрустированный самоцветами и наполненный золотом, а позади каждого ждал воин, приставив обнаженный меч к шее мастера, а царь осматривал статуи. И се! Стояли они как боги, задрапированные облаками, и подавали божественные знаки, но тела их были телами людей, и се! – ликом все они походили на царя и были бородаты, как он. И рек царь:

– Воистину то боги Пеганы.

Тогда воинам, которые ждали перед скульпторами, велено было вручить мастерам золото, а воинам, кои ждали позади скульпторов, повелели вложить мечи в ножны. И закричали люди:

– Воистину то боги Пеганы, чьи лики нам дозволено узреть по воле царя Алтазара, да осенят его боги своей милостью.

И разослали глашатаев по городам Руназара и по всем окрестным землям, и возвестили они:

– Се – боги Пеганы.

Но в вышней Пегане боги возопили от ярости, и Мунг уже подался было вперед, дабы осенить царя Алтазара знаком Мунга. Но боги возложили длани Свои на его плечи и молвили:

– Не убивай его, ибо недостаточно того, что умрет Алтазар – тот, кто уподобил лики богов людским лицам; должно, чтобы его никогда не было.

Тогда рекли боги:

– Говорили мы о царе Алтазаре?

И отвечали боги:

– Нет, не говорили.

И еще рекли боги:

– А грезился ли нам некто именем Алтазар?

И отвечали боги:

– Нет, не грезился.

А в королевском дворце Руназара Алтазар внезапно изгладился из памяти богов и перестал быть – в прошлом и в настоящем.

И осталось лежать у Алтазарова трона царское облачение, а рядом – корона; и вошли во дворец жрецы богов и сделали его храмом богов. А люди, пришедшие помолиться, вопросили:

– Чье это облачение и зачем здесь корона?

И ответствовали жрецы:

– Боги выбросили жалкий лоскут от одеяния, и се! – с пальца одного из богов соскользнуло малое колечко.

И сказали люди жрецам:

– Поелику в Руназаре вовеки не было царя, правьте же нами отныне и создавайте для нас законы в глазах богов Пеганы.

Пещера Каи

Торжественная церемония венчания на царство завершилась, стихли радость и праздничное веселье, и Ханазар – новый царь – взошел на трон правителей Аверона, дабы исполнять свою царскую работу и вершить судьбы людей. Его дядя, царь Ханазар Одинокий, скончался, и новый царь прибыл из отдаленного южного замка во главе пышной процессии и вступил в Илаун – главную цитадель Аверона, – где и был рукоположен на царствование как царь Аверона и окрестных гор, могущественный владыка своей страны и всех подобных земель, буде таковые отыщутся за горами. Но увы, церемония закончилась, и могущественный владыка Ханазар взошел на престол вдали от своего родного дома.

И прошло сколько-то времени, и царь устал заниматься одним Авероном, вершить судьбы его жителей и издавать указы и повеления. Тогда разослал он глашатаев по всем городам, и глашатаи громко выкрикивали:

– Слушайте, жители Аверона! Слушайте царскую волю и внемлите! Вот воля царя Аверона и окрестных гор, Могущественного владыки своей страны и всех подобных земель, буде таковые отыщутся за горами: пусть придут в Илаун разом все те, кто владеет тайным искусством! Слушайте волю царя Аверона!..

И собрались в Илаун все мудрецы и маги, кто владел волшебным искусством и имел в том ученую степень вплоть до седьмой, кто совершал свои заклинания при дворе царя Ханазара Одинокого; все они явились пред очи нового царя и, войдя во дворец, прикоснулись ладонями к его ногам. Тогда сказал магам царь:

– У меня есть одна нужда.

И мудрецы ответили владыке:

– Сама земля касается твоих ступней в знак покорности и повиновения.

Но царь сказал им на это:

– То, в чем нуждаюсь я, не принадлежит земле. Желал бы я отыскать некие часы, что уже прошли, а также вернуть разные дни, что минули.

И все эти ученые мужи замолчали и молчали до тех пор, пока не заговорил скорбно самый мудрый из них, единственный, кто владел седьмой ступенью магической науки, и сказал он вот что:

– Дни, что минули, равно как и прошедшие часы, упорхнули на быстрых крылах к вершине горы Агдоры и там канули, навеки пропав из вида, чтобы никогда больше не возвращаться, ибо по случайности не ведали они, каково ваше желание.

Многое записано в летописях об этих мудрецах; занесено в скрижали рукой летописца даже то, как явились они пред очи царя Ханазара, и подробно записаны речи, что держали они перед владыкой. Ничего не говорится в летописях лишь о том, каковы были их деяния после указанной встречи. Рассказывают только, как послал царь во все стороны своих скороходов с приказанием посетить все города и селения и найти человека, который был бы мудрее всех магов, что читали свои заклинания при дворе Ханазара Одинокого. И вот высоко в горах, что ограждали со всех сторон Аверон, отыскали скороходы пророка Сайрана, который пас коз и, не обладая никакой степенью в магических науках, никогда не читал заклинаний при дворе прежнего царя. Его и привели они к Ханазару, и царь сказал:

– У меня есть одна нужда.

И ответил ему Сайран:

– Что ж, ты царь, но ты и человек.

И спросил тогда царь:

– Где находятся дни, что минули, и куда деваются прошедшие часы?

Объяснил тогда царю Сайран:

– Все это хранится в пещере и довольно далеко отсюда, а на страже этой пещеры стоит некто Каи, тот Каи сторожит пещеру от богов и людей с тех самых пор, когда было положено Начало всему. Может так случиться, что он позволит войти Ханазару в пещеру…

Лишь только услыхал об этом царь, тут же повелел он снарядить слонов и верблюдов, и нагрузить их золотом, и отобрать проверенных слуг, дабы несли они драгоценные камни, и собрать одну армию, чтобы шла впереди царя, а вторую, чтобы шла следом, и выслать по пути быстрых всадников, которые предупреждали бы жителей равнин о том, что вышел в путь царь Аверона.

А Сайрану повелел он идти вперед и указывать дорогу к тому месту, где лежат спрятанные прошедшие дни и часы, что забыты.

Через равнину, вверх по склону горы Агдоры до самой ее вершины последовали за Сайраном царь Ханазар и две его армии, и все они скрылись за ней. Восемь раз устанавливали для владыки Аверона пурпурный шатер с золотой каймой и восемь раз снова его собирали, прежде чем подошли царь и его войско к темной пещере в затененной долине, где Каи стоял на страже ушедших дней. И ликом Каи был похож на воина, что не раз покорял города, не отягощая себя пленниками, а станом напоминал он богов, но глаза его были глазами зверя. Вот перед кем стоял царь Аверона со своими верблюдами и слонами, навьюченными золотом, и со своими слугами, что несли груз драгоценных камней.

И молвил тогда царь:

– Прими мои дары, но верни мне мое вчера со всеми развевающимися знаменами, с его музыкой и голубыми небесами; верни мне радость толпы, что провозгласила меня царем. Верни мне то вчера, что пронеслось на сверкающих крыльях над моим Авероном.

Но ответил Каи, указывая на свою пещеру:

– Вот сюда, развенчанное и позабытое, кануло твое вчера. Кто, скажи мне, станет унижаться и ползать среди пыльных кип дней минувших, лишь бы разыскать твой прошедший день?

Тогда рек ему царь Аверона и окрестных гор, Могущественный владыка своей страны и всех подобных земель, буде таковые отыщутся за горами:

– Сам я готов встать на колени и спуститься во мрак твоей пещеры, чтобы своими собственными руками разыскать необходимое мне в пыли и во прахе, если этим смогу я вернуть мое вчера, а также некие часы, что прошли.

И, сказав так, указал царь на сомкнутые ряды слонов и надменных верблюдов, но Каи ответил ему:

– Боги предлагали мне сверкающие миры, и все, что лежит внутри Пределов, и даже то, что лежит за Пределами так далеко, как только могут видеть боги, а ты приходишь ко мне с верблюдами и златом!

Тогда настал черед Ханазара держать речь, и умолял он Каи:

– В садах моего родного дома провел я один час, о котором тебе должно быть известно, а посему я молю тебя – того, кто не принимает моих даров, нагруженных на слонов и верблюдов, – яви мне свою милость и даруй мне лишь одну пылинку из тех, что легли на груду прошедших часов, сваленных в темной твоей пещере, верни мне хотя бы одну секунду из этого моего часа!

Но, услыхав слово «милость», Каи расхохотался, и царь развернул свои армии на восток. Так возвращались они в Аверон, и скачущие впереди герольды трубили:

– Вот идет Ханазар, царь Аверона и окрестных гор, Могущественный владыка своей страны и всех подобных земель, буде таковые отыщутся где-нибудь за горами!

Но велел им царь:

– Трубите лучше, что идет один очень усталый человек, который, ничего не достигнув, возвращается из своего напрасного путешествия.

Так вернулся царь в Аверон.

Но рассказывают, как однажды вечером, когда клонилось к закату усталое солнце, вошел в Илаун один арфист с золотой арфой в руках, и добивался он аудиенции у царя.

И рассказывают, как его привели и поставили перед троном, на котором сидел в одиночестве печальный царь, и арфист обратился к нему с такой речью:

– В моих руках, о царь, золотая арфа, и к струнам ее пристали, подобно пыли, малые секунды позабытых часов и незначительные события минувших дней.

И поднял голову Ханазар, а арфист прикоснулся к струнам, и тогда ожили вдруг позабытые дела и прошедшие события, и звучали мелодии песен, что давно умолкли, и уже много лет не воскрешали их голоса живых. А когда увидел арфист, что благосклонно на него глядит Ханазар, то пальцы его ударили по струнам с еще большей силой, и струны загудели, как тяжелая поступь идущих по небу богов, а из золотой арфы исторглась невесомая дымка воспоминаний.

Каи расхохотался

И царь подался вперед и, вглядываясь сквозь эту легкую дымку воспоминаний, увидел не стены своего дворца, а увидел он солнечную долину и звенящий ручей, увидел густые леса на каждом холме и старинный свой замок, что одиноко высился на далеком юге.

А арфист, заметив, как волшебно переменились черты лица Ханазара, как задумчив стал устремленный вперед взгляд, спросил:

– Доволен ли ты, о царь, который властвует над Авероном и окрестными горами, а также всеми подобными землями, буде таковые отыщутся?

И царь ответил ему:

– Вижу я, будто снова стал ребенком и снова живу в уединенной долине на юге. Откуда мне знать, доволен ли великий царь и владыка?

И когда высыпали на небе и засияли над Илауном звезды, царь все сидел и неподвижно вглядывался во что-то перед собой, и все придворные покинули огромный дворец, а вместе с ними ушел и арфист. Остался лишь один слуга, который стоял за троном и держал в руках длинную горящую свечу.

И когда новый рассвет вновь проник в мраморный дворец сквозь притихшие арки окон и входов, то огонь свечи поблек, а Ханазар все еще сидел и смотрел прямо перед собой, и точно так же продолжал он сидеть, когда в другой раз высоко над Илауном загорелись яркие звезды.

Но на второе утро очнулся царь и, послав за арфистом, сказал ему:

– Теперь я снова стал царем, и ты, кто умеет останавливать часы и возвращать людям прошедшие дни, должен встать на страже моего великого завтра. И когда я отправлюсь в поход, чтобы покорить край Зиман-хо, будешь ты стоять со своей золотой арфою на полпути между этим завтра и пещерой Каи, и тогда, быть может, что-нибудь из моих деяний и побед моей армии случайно пристанет к струнам твоей арфы и не канет в забытье пещеры, ибо мое будущее, что своей тяжкой поступью сотрясает мои сны, слишком величественно, чтобы смешаться с позабытыми днями в пыли минувших событий. И тогда в далеком далеке грядущего, когда мертвы будут цари и забыты их дела, какой-нибудь еще не родившийся музыкант придет и исторгнет из этих золотых струн память о тех свершениях, что гулким эхом тревожат мой сон, и тогда мое будущее проложит себе дорогу сквозь прочие дни и расскажет о том, что Ханазар был царем!

И ответил арфист:

– Я готов встать на страже твоего великого будущего, и когда ты отправишься в поход, чтобы покорить край Зиман-хо, и твоя непобедимая армия прославится, буду я стоять на полпути между твоим завтра и пещерой Каи, дабы дела твои и победы зацепились за струны арфы и не канули в забытье его пещеры. И тогда в далеком далеке грядущего, когда мертвы будут цари, а все их дела – позабыты, арфисты будущих столетий оживят этими струнами великие твои свершения. Так сделаю я!

И даже в наши дни люди, которые умеют играть на арфе, все еще поют о Ханазаре – царе Аверона и окрестных гор, а также и некоторых земель за горами – и о том, как пошел он войной на страну Зиман-хо и сражался во многих великих битвах, и как в последней из них одержал он славную победу, и как он погиб… Только Каи, который дожидался у своей пещеры, когда же сможет он вонзить свои когти в славные дни и часы Ханазара, так и не дождался их, а снял он урожай совсем никудышных делишек, а также дней и часов людей незначительных, и часто тревожила его тень арфиста, что стоял со своей золотой арфой между ним и всем остальным миром.

Скорби исканий

Рассказывают тако же о царе Ханазаре, как низко преклонялся он пред богами Древности. Никто не преклонялся пред богами Древности ниже царя Ханазара.

Однажды, помолившись богам Древности и преклонившись пред ними в храме богов, царь призвал к себе их пророков, говоря.

– Хочу я знать о богах больше.

И предстали пророки пред царем Ханазаром, сгибаясь под тяжестью бессчетных книг, и молвил им царь:

– В книгах этого нет.

На том ушли пророки, унося с собою тысячу тщательно продуманных книжных методов, посредством которых люди могут обрести мудрое знание о богах. Остался лишь один из них, старший пророк, позабывший взять с собою книги, и сказал ему царь:

– Могучи боги Древности.

– Весьма могучи, – подтвердил старший пророк.

И рек царь:

– Нет богов, кроме богов Древности.

– Нет иных богов, – согласился пророк.

А поскольку остались они во дворце вдвоем, молвил царь:

– Расскажи мне правду о богах или людях, ежели хоть что-то известно доподлинно.

И молвил старший пророк:

– Далека, бела и пряма дорога к Знанию, и по ней в жару и в пыли идут все мудрецы земные, но самые мудрые ложатся отдохнуть в полях, не доходя Знания, или собирают там цветы. На обочине дороги к Знанию – о царь, тяжко на ней и жарко! – стоят бессчетные храмы, и в дверях каждого храма толпятся жрецы, и взывают они к уставшим путникам и кричат им:

«Это Конец Пути».

А в храмах звучит музыка, и над каждым сводом струится благоухание сладостных воскурений, и всякий, кто смотрит на прохладный храм – не важно, на который из многих! – и всякий, кто слышит сокрытую музыку, заходит посмотреть, в самом ли деле это Конец Пути. А те, что обнаруживают, что храм сей – вовсе не Конец, снова выходят на пыльную дорогу и останавливаются по дороге у каждого храма, опасаясь, что, чего доброго, пропустят Конец Пути, либо спешат все вперед и вперед и не видят ничего в облаке пыли, пока не поймут, что дальше идти не в силах, а тогда усталого, измученного путника добрый жрец примет в какой-нибудь другой храм и скажет им, что и это тоже Конец Пути. Не дано человеку на этой дороге получить подсказку от собратьев своих, ибо из всего того, что они говорят, истинно только одно:

«Друг, за облаком пыли ничего не видать».

Ведь что до пыли, которая скрывает путь, немало ее клубится в воздухе с тех пор, как появилась дорога: пыль поднимают бредущие по ней путники и еще больше – двери храмов.

И, о царь, лучше бы тебе, идя по этой дороге, отдохнуть, едва заслышав, как кто-нибудь возвещает: «Это Конец Пути», – а позади него звучит музыка. Но если в пыли и во тьме пройдешь ты мимо Лоу и Муша, мимо отрадного храма Кинаша, или Шината с его опаловой улыбкой, или Шо с его агатовыми очами, впереди будут ждать тебя Шайло и Минартитеп, Газо и Амурунд, и Слиг, и жрецы их храмов не преминут позвать тебя.

И, о царь, говорится, что лишь одному дано было дойти до конца, и миновал он три тысячи храмов, и жрецы последнего из храмов были таковы же, как жрецы первого, и все твердили, будто храм их знаменует конец пути, и темное облако пыли укрывало их всех, и все храмы казались весьма приятственными, вот только дорога была утомительна. В одних храмах поклонялись многим богам, а в других только одному, а в иных святилище пустовало, но во всех храмах было великое множество жрецов, и везде путники отдыхали и блаженствовали. В какие-то храмы попутчики попытались затащить его силой; когда же молвил он: «Я пойду дальше», – многие говорили: «Этот человек лжет, ибо дорога заканчивается здесь».

А тот, кто дошел до Конца Пути, рассказывал, что, когда над дорогой грохотал гром, восклицали все жрецы до единого и далеко разносился многоголосый хор:

«Внемли Шайло!» – «Услышь Муша!» – «Се! Кинаш!» – «То глас Шо!» – «Минартитеп разгневан!» – «Внемли слову Слига!»

А еще дальше по дороге кто-то крикнул путнику, что Шинат, дескать, заворочался во сне.

О царь, весьма печально сие. Рассказывают, будто добрался наконец путник до самого Конца Пути, и разверзлась там глубокая пропасть, и во тьме на дне пропасти ползал один-единственный малый божок, не больше зайца, и слышно было, как плачет он на холоде: «Не дано мне знать».

А далее пропасти нет ничего, кроме плачущего божка.

И тот, кто достиг Конца Пути, бежал обратно – долго, очень долго, пока не добрался снова до храмов, и вошел в тот, где жрец взывал: «Это Конец Пути», – и прилег отдохнуть на ложе. Там восседал Юш – безмолвное изваяние с изумрудным языком и двумя громадными сапфировыми глазами; многие отдыхали в том храме и блаженствовали. И один престарелый жрец, уходивший утешить дитя, вернулся, и подошел к путнику, видевшему Конец, и сказал ему: «Се – Юш, и се – Конец мудрости».

И ответствовал путник: «Юш исполнен покоя, и воистину се – Конец».

О царь, хочешь ли ты услышать больше?

И отвечал царь:

– Я выслушаю все до конца.

И молвил старший пророк:

– Был и еще один пророк, и звался он Шаун, и так глубоко чтил он богов Древности, что научился различать их силуэты в звездном свете, когда бродили они меж людьми незримо для прочих. Всякую ночь Шаун видел силуэты богов и всякий день учил истине о богах, пока не узнали люди в Авероне, как появляются боги, словно серые тени на фоне гор, и что Роог выше, чем вершина Скагадон, а Скун – ниже; Асгооль подается вперед на ходу, а Тродат озирается вокруг, поводя крохотными глазками. Но однажды ночью, когда наблюдал Шаун за богами Древности в звездном свете, он смутно различил каких-то других богов: они восседали в безмолвии на высоких склонах гор позади богов Древности. На следующий день он сорвал с себя мантию аверонского пророка и объявил народу своему:

«Есть боги более великие, нежели боги Древности: три бога смутно видны в звездном свете на холмах, глядящих на Аверон».

И пустился Шаун в путь и шел много дней, и толпы людей последовали за ним. Каждую ночь он все яснее различал очертания трех новых богов, кои немо восседали на холмах, в то время как боги Древности расхаживали меж людьми. Выше по склону Шаун остановился со всем своим народом, и там возвели они город и стали поклоняться восседающим на горе богам, видеть которых мог один только Шаун. И учил Шаун, что боги подобны бледным росчеркам света, предвестиям зари, и что бог, восседающий справа, указует вверх, к небесам, а бог, восседающий слева, указует вниз, к земле, но бог, восседающий посередине, погружен в сон.

И возвели последователи Шауна в городе три храма. Тот храм, что справа, был святилищем для юных, а тот, что слева, – святилищем для стариков, но двери третьего храма были закрыты и заперты – и никто туда не входил. Однажды ночью, пока Шаун взирал на троих богов, подобных бледным лучам на фоне горы, углядел он на вершине двоих богов, которые беседовали промеж себя и указывали на богов холма, насмехаясь над ними, но Шаун не слышал ни звука. На следующий же день Шаун пустился в путь с несколькими сподвижниками, дабы подняться на одетую холодом вершину и отыскать богов, которые настолько велики, что насмехаются над тремя безмолвствующими. Вблизи двух богов остановились путники и построили себе хижины. А еще возвели они храм, где Шаун своими руками изваял Двоих: головы Их повернуты были друг к другу, в лицах Их читалась насмешка, Они указывали пальцем вниз, а под Ними помещались изваяния трех богов холма – в виде потешников-лицедеев. Никто уже не вспоминал про Асгооля, Тродата, Скуна и Роога, богов Древности.

Много лет прожили в своих хижинах на вершине горы Шаун и несколько его сподвижников, поклоняясь насмешникам-богам, и каждую ночь Шаун видел двоих богов в звездном свете, и вместе хохотали они в тишине. Шло время, и Шаун состарился.

Однажды ночью, обратив взор свой к Двоим, Шаун завидел вдали за горами некоего великого бога: бог восседал на равнине, грозно воздвигшись до небес, и взирал гневными очами на тех Двоих, что потешались да насмешничали. Тогда сказал Шаун своим приверженцам – тем немногим, которые последовали за ним на гору: «Увы, нет нам покоя: впереди, на равнине, восседает единственно истинный бог, и гневят его насмешки. Потому давайте же оставим тех Двоих, что сидят тут да глумятся, пойдемте обретем истину в поклонении богу более великому, который, пусть даже и убьет нас, но не станет насмехаться над нами».

Но ответствовали люди: «Ты отнял у нас многих богов и научил нас поклоняться богам-насмешникам, а ежели и смеются они, глядя, как мы умираем, се! – ты один это видишь, а нам хотелось бы отдохнуть».

Но трое из тех, кто состарился, следуя за Шауном, пошли за ним и теперь.

Вниз по крутому противоположному склону горы повел их Шаун, говоря: «Вот теперь мы узнаем наверняка».

И трое старцев отвечали: «Воистину узнаем, о последний из пророков!»

Той ночью двое богов, насмехающихся над своими почитателями, не насмехались более над Шауном и его тремя сподвижниками; а те, спустившись на равнину, шли, не останавливаясь, все дальше и дальше, пока не пришли к тому месту, где в ночи глаза Шауна могли различить вблизи громадные очертания бога. А далее до самого горизонта раскинулось болото. Там отдохнули путники, и, как смогли, соорудили себе шалаши, и сказали друг другу: «Се – Конец Пути, ибо Шаун провидит, что нет никаких других богов, болото лежит перед нами и подкралась к нам старость».

А поскольку уже не осталось у путников сил, чтобы возвести храм, Шаун вырезал на камне все, что постиг о великом боге равнины в звездном свете; чтобы, ежели и другие люди однажды отрекутся от богов Древности, поскольку узрят за ними Троих Еще Более Великих, и ежели затем придут они к знанию Двоих насмешников и, упорствуя в своем стремлении к мудрости, различат в звездном свете того, кого Шаун назвал Наивысшим богом, то здесь, на камне, прочтут всё то, что написали до них про конец исканий. Три года Шаун резал по камню и однажды ночью, отложив резец, молвил: «Ныне завершен мой труд», – и увидел вдали, позади Наивысшего бога, четырех богов еще более великих. Горделиво расхаживали эти боги вдалеке за болотом, не обращая внимания на равнинного бога. И рек Шаун своим трем сподвижникам: «Увы, по-прежнему пребываем мы в неведении, ибо есть боги за болотом».

Но никто не последовал за Шауном: все сказали, что старость неотвратимо кладет конец любым исканиям и лучше они подождут Смерти здесь, на равнине, нежели Смерть погонит их через болото.

И распрощался Шаун со своими сподвижниками, говоря: «Вы верой и правдой следовали за мною с тех самых пор, как мы отреклись от богов Древности, дабы поклоняться богам более великим. Прощайте. Возможно, ваши вечерние молитвы не пропадут втуне, когда станете вы молиться равнинному богу, но я должен идти дальше, ибо там, впереди, есть еще боги».

Как Шаун нашел наивысшего бога

И шагнул Шаун в болото, и три дня пробирался через трясины и топи, а на третью ночь увидел четырех богов совсем близко, однако не смог рассмотреть Их лиц. Весь следующий день Шаун упрямо брел все вперед и вперед, чтобы узреть Их лица в звездном свете, но еще до того, как настала ночь или зажглась первая звезда, на заходе солнца Шаун пал к ногам своих четырех богов. Вышли звезды, и лики четырех богов засияли ярко и отчетливо, но Шаун их уже не видел, ибо закрылись глаза его и закончились для него тяготы трудного пути, и се! – то были Асгооль, Тродат, Скун и Роог – боги Древности.

И сказал царь:

– Хорошо, что скорби исканий достаются лишь мудрым, ибо мудрецов на свете немного.

А еще вопросил царь:

– Скажи мне вот что, о пророк. Кто истинные боги?

И ответствовал старший пророк:

– Все в воле царя.

Люди Йарнита

Люди Йарнита верят, что бытие мира началось в тот миг, когда Йарни Зеи воздел руку. Йарни Зеи, говорят они, обличьем подобен человеку, но только огромен – и весь из камня. Когда же воздел он руку, камни, блуждавшие под Сводом – таким именем люди Йарнита называют небо, – собрались все вместе вокруг Йарни Зеи.

О других мирах люди Йарнита не рассказывают ничего, но считают, что звезды – это очи всех прочих богов, которые смотрят свысока на Йарни Зеи и смеются, ведь все они превосходят его величием, хотя и не собрали вокруг себя никаких миров.

Однако ж хотя все прочие боги превосходят величием Йарни Зеи и смеются над ним, но, когда беседуют они промеж себя под Сводом, все они говорят о Йарни Зеи. Никому не слышны разговоры богов, кроме самих богов, но люди Йарнита рассказывают, как пророк Ираун, улегшись на песок в Азракханской пустыне, услыхал однажды речи богов и таким образом узнал, как Йарни Зеи покинул всех своих собратьев, дабы облечься в камень и сотворить мир.

Верно одно: в каждой легенде говорится, что в дальнем конце долины Йодет, там, где она теряется среди черных утесов, восседает под горою исполин, видом – как человек с подъятой десницей, но только громаднее холмов. А в Книге Тайных Сущностей, которая хранится у пророков в йарнитском храме, записана история о том, как мир собран был воедино – в том виде, в каком слышал ее Ираун, когда боги беседовали промеж себя в недвижной тишине над Азракханской пустыней.

Все, кто прочтет сию книгу, смогут узнать, как Йарни Зеи запахнулся в горы, точно в плащ, и нагромоздил мир у ног своих. Не написано, сколько лет Йарни Зеи просидел облаченным в камень в дальнем конце долины Йодет, пока в целом мире не было ничего, кроме камня и Йарни Зеи. Но вот однажды еще один божок пробежал по камням через весь мир – так бегут по небу облака в грозовой день; а пока несся он к долине Йодет, Йарни Зеи с подъятой десницей, восседавший под своей горою, воскликнул:

– Что такое ты делаешь, зачем бегаешь по моему миру и куда держишь путь?

Но новый бог, не ответив ни словом, помчался дальше, и там, где пробегал он, слева и справа от него появлялась зелень – повсюду над каменистой пустыней мира Йарни Зеи.

Вот так новый бог обежал весь мир и одел его зеленью везде, кроме как в долине, где под горой восседал исполинский Йарни Зеи, и в некоторых других землях, где ночами кормилась жуткая Крадоа-засуха.

Далее повествуется в книге о том, как явился еще один божок, такой же быстрый, как и первый: стремглав примчался он с востока, обратив лик свой к западу, и ничто не могло остановить его на бегу; и простер он пред собою руки, и там, где пробегал он, слева и справа от него весь мир побелел.

И воззвал Йарни Зеи:

– Что такое ты делаешь, зачем бегаешь по моему миру?

И отвечал новый бог:

– Я несу миру снег – белизну, и безмолвие, и покой.

И остановил он бег ручьев, и возложил длань свою на главу самого Йарни Зеи, и унял шум мира, и вот уже по всей земле не слышалось ни звука, кроме легкой поступи нового бога, который, пробегая по равнинам, одевал их снегом.

Так двое новых богов гонялись друг за другом по всему миру, и каждый год появлялись они снова, и пробегали вниз по долинам и вверх по холмам, и прочь через долины, раскинувшиеся пред Йарни Зеи, чья воздетая длань собрала вокруг него мир.

Далее праведные благочестивцы могут прочесть, как по долине Йодет к горе, под которой отдыхал Йарни Зеи, поднялись все звери, говоря:

– Дозволь нам жить, быть львами, носорогами и кроликами и бродить по миру.

И Йарни Зеи дозволил зверям быть львами, носорогами и кроликами и разными прочими тварями и бродить по миру. Когда же все они разошлись кто куда, он дозволил птице быть птицей и летать по небу. А потом пришел в ту долину человек и сказал:

– Йарни Зеи, ты населил свой мир зверьем. О Йарни Зеи, повели, чтоб были люди.

И Йарни Зеи создал людей.

И теперь в мире были Йарни Зеи, и двое пришлых богов, кои несли зелень и расцвет, и белизну и безмолвие, и звери и люди.

Бог зелени гонялся за богом белизны, а бог белизны гонялся за богом зелени, люди гонялись за зверьем, а звери – за людьми. Но Йарни Зеи с подъятой десницей недвижно восседал под горою. Люди Йарнита верят, что, когда рука Йарни Зеи опустится, мир будет сброшен с плеч его – так человек скидывает с себя плащ. А Йарни Зеи, не облеченный более в материю мира, вернется в звездную пустоту под Сводом – так ловец жемчуга ныряет в глубину с островного берега.

И записано в хрониках Йарнита писцами древности, что прошел над Йарнитской долиной год, не принесший с собою дождя; и Глад, обитатель запредельных пустынь, видя, сколь сухо в Йарните и отрадно, прокрался из-за гор, и спустился по склонам, и разлегся понежиться под солнцем на краю поля близ Йарнита.

Люди Йарнита, трудясь в полях, приметили, как Глад гложет колосья и гоняется за скотиной; поскорее начерпали они воды из глубоких колодцев, и облили сухую серую шкуру Глада, и выдворили его обратно в горы. Но на следующий день, когда просохла его шкура, Глад вернулся и погрыз еще колосьев и отогнал скотину еще дальше, и снова люди оттеснили его. Но Глад возвращался снова и снова, и пришло время, когда в колодцах не осталось уже воды, чтобы отпугнуть Глад, и сглодал он все зерно, а гонимый им скот страшно отощал. А Глад подбирался все ближе к домам, и вытаптывал по ночам сады, и подкрадывался уже к самым дверям. Наконец скот обессилел настолько, что убегать больше не мог: Глад хватал своих жертв за горло одну за другой и валил наземь, а ночами копошился в земле, и убивал самые корни, и подходил и заглядывал в двери, и отскакивал, и снова заглядывал чуть дальше, но еще не набрался храбрости войти, ибо побаивался: вдруг у людей еще осталась вода, дабы облить его сухую серую шкуру.

Тогда люди Йарнита воззвали к Йарни Зеи, восседавшему вдалеке за пределами долины, и денно и нощно упрашивали его отозвать Глад, но Глад не трогался с места, и сыто урчал, и перебил всю скотину, и наконец-то осмелел настолько, что начал кормиться людьми.

И повествуют хроники, что сперва убивал он детей, а после расхрабрился и принялся за женщин и наконец вцеплялся в горло даже мужчинам, что трудились в полях.

И сказали тогда люди Йарнита:

– Кто-то один должен доставить наши молитвы к стопам Йарни Зеи; ведь вечерами молится весь мир, и может статься, что Йарни Зеи, слыша, как стенает и сетует земля, когда вечерние молитвы летят к стопам его, среди столь многих пропустил ненароком моления жителей Йарнита. Но если кто-нибудь пойдет и скажет Йарни Зеи: «На подоле твоего плаща есть малая складка, кою люди называют Йарнитской долиной: Глад там забрал бо́льшую власть, нежели Йарни Зеи», – может статься, он на миг вспомнит о нас и отзовет Глад.

Однако ж поначалу не нашлось такого смельчака, ведь помнили жители Йарнита, что они – всего-навсего люди, а Йарни Зеи – Владыка всея земли, а дорога далека и камениста. Но той ночью Хотран Дат услышал, как Глад поскуливает у его порога и скребет лапой дверь; и решил он, что всяко достойнее обратиться в пепел под взором Йарни Зеи, нежели вдругорядь услышать скулеж Глада.

И вот на заре Хотран Дат тайком покинул долину, страшась услышать за спиною дыхание Глада, и пустился в путь – туда, куда указывали могилы людские. Ибо в Йарните мертвецов хоронят ногами и лицом к Йарни Зеи, на случай, ежели Йарни Зеи поманит их в ночи и призовет к себе.

Весь день напролет Хотран Дат шел путем могил. Говорится даже, что шагал он три дня и три ночи и лишь могилы направляли его в пути, ибо все они указывали в сторону Йарни Зеи, а все склоны мира тянулись вверх к Йодету, а громадные черные скалы, что ближе всех прочих к Йарни Зеи, сгрудились все вместе точно кланы; и вот пришел он наконец к двум громадным столпам из черного асдаринта, и увидел за ними темную, узкую и неприветливую долину, загроможденную камнями, и понял, что это и есть Йодет. После того Хотран Дат уже не торопился, но потихоньку побрел вверх по долине, не смея потревожить безмолвие, ибо сказал он:

– Воистину се – безмолвие Йарни Зеи, кое укрывало его прежде, чем он облекся в скалы.

Здесь, среди камней, что первыми собрались на зов Йарни Зеи, Хотран Дат ощутил великий страх, и, однако ж, он шел все вперед и вперед ради всего своего народа, ведь знал он, что каждый час трижды встречаются в некоем темном покое Смерть и Глад и произносят одно только слово: «Конец».

Хотран Дат отправляется в путь

Но когда рассвет обратил тьму в серый сумрак, дошел Хотран Дат до конца долины и даже коснулся стопы Йарни Зеи, но самого его не увидел, ибо исполина скрывал туман. Тогда испугался Хотран Дат, что, чего доброго, не узрит его вовсе и не заглянет ему в глаза, вознося молитву. Но, коснувшись лбом стопы Йарни Зеи, взмолился посланец о жителях Йарнита, говоря:

– О Владыка Глада и Отец Смерти, в мире, в который облекся ты, есть малый уголок, называемый Йарнит: там умирают люди до назначенного тобою срока и уходят из Йарнита. Может статься, Глад взбунтовался противу тебя или Смерть злоупотребляет своей властью. О Повелитель Мира, изгони Глад словно моль с плаща своего, не то запредельные боги, взирая на тебя очами своими, скажут: вот Йарни Зеи, и се! – плащ у него в лохмотьях.

Но никак не отозвался из тумана Йарни Зеи. Тогда Хотран Дат воззвал к Йарни Зеи, моля подать хоть какой-нибудь знак своей воздетой рукою, чтоб понял посланец: слова его услышаны. В благоговейной немоте ждал он, покуда ближе к рассвету туман, скрывавший исполинскую фигуру, не потянулся вверх. Воздвигшись над горами, безмолвный Йарни Зеи с подъятой десницей благостно размышлял о земном мире.

Ни в одной хронике не говорится о том, что такое узрел Хотран Дат в лице Йарни Зеи, или о том, как возвратился он живым в Йарнит; записано лишь, что обратился посланец в бегство и никто с тех самых пор не видел лика Йарни Зеи. Говорят иные, будто прочел Хотран Дат в лице статуи нечто такое, от чего в ужасе содрогнулась его душа, но в Йарните верят, будто увидел он следы молотка и зубила на стопах статуи, и понял, что Йарни Зеи сработан руками людей, и бежал вниз по долине с криком:

– Нет никаких богов, и мир погиб!

И оставила его надежда, и утратил он смысл жизни. За его спиною, подсвеченная встающим солнцем, недвижно восседала гигантская фигура с подъятой десницей – фигура, которую человек изваял по своему образу и подобию.

А люди Йарнита рассказывают, как Хотран Дат, запыхавшись, вернулся обратно в родной город и поведал людям, что нет никаких богов и напрасно Йарниту ждать помощи от Йарни Зеи. Когда же узнали люди Йарнита, что Глад послан не богами, воспряли они и выступили на борьбу с Гладом. Выкопали они глубокие колодцы, и стали охотиться на коз высоко в Йарнитских нагорьях, и, уйдя подальше, набрали травы там, где еще росла она, чтобы выжил скот. Так сражались они с Гладом и говорили:

– Ежели Йарни Зеи не бог, значит в Йарните нет никого могущественнее людей, и что такое Глад и как смеет он скалиться на владык Йарнита?

А еще говорили они:

– Раз не приходит помощи от Йарни Зеи, значит помогут нам лишь собственная наша сила и мощь; выходит, мы – боги Йарнита и в груди у нас пылает огонь во спасение Йарниту либо на погибель Йарниту, сообразно нашему пожеланию.

Глад убил еще нескольких человек, но прочие воздели руки, говоря:

– Се – руки богов! – и отогнали Глад прочь, и вот ушел он от домов людей и к скотине, но жители Йарнита преследовали его все дальше и дальше, пока ближе к вечеру, вдалеке, над жаром битвы не послышались миллионы шепотков дождя. Тогда Глад бежал, завывая, обратно в горы и за горные гребни, и впредь говорилось о нем лишь в йарнитских легендах.

Тысяча лет минула над могилами тех, кто пал в Йарните от Глада. Но люди Йарнита по сей день молятся Йарни Зеи, изваянному руками человеческими по образу и подобию человека, и говорят они:

– Может статься, что молитвы, кои обращаем мы к Йарни Зеи, уплывают ввысь от его статуи, словно туманы на рассвете, и где-то достигают наконец иных богов или того Бога, который восседает позади остальных и о котором не ведают наши пророки.

Во славу богов

Множество исторических хроник написано о великих войнах на Трех островах и о том, как герои стародавних времен гибли один за другим, но ничего в них не говорится о днях, предшествующих стародавним временам, еще до того, как народ островов выступил на войну, – о далеком прошлом, когда каждый в своей земле пас коров либо овец и прозябали те острова в безвестности, пока длился сонный мир во дни, предшествующие стародавним временам. Ибо тогда жители островов играли, словно дети, у ног Случая, и богов у них не было, и на войну они не ходили. Но мореходы, заброшенные чужими ветрами на тамошние берега, назвали их Благодатными островами и при виде счастливцев, богов не имеющих, рассказали, как жители островов могут стать еще счастливее, и узнать богов, и сразиться во славу богов, и вписать имена свои заглавными буквами в хроники, и наконец умереть с именами богов на устах. И сошлись вместе все островные жители и сказали:

– Мы знаем только скот бессловесный, но се! – эти мореходы рассказывают о неких сущностях вне нашего разумения, кои знают нас, как мы знаем свою скотину, и пользуются нами себе в угоду, как мы используем скот, и, однако ж, готовы отвечать на праздные молитвы, оброненные ввечеру, когда труженик возвращается с пахоты к домашнему очагу. Не поискать ли нам этих богов?

И говорили иные:

– На Трех островах мы – хозяева, никто нас не беспокоит, и пока мы живы, мы благоденствуем, а когда умираем, кости наши покоятся в тишине. Так не будем же искать тех, кто, того гляди, возвысится над нами, жителями Трех островов, или, чего доброго, потревожит наши кости, когда мы умрем.

Но другие возразили:

– Молитвы, кои возносит человек, когда приходит засуха и гибнет скот, отлетают, ни в ком не находя участия, к безучастным облакам. А ежели где-то есть те, кто собирает молитвы в житницы свои, давайте пошлем к ним гонцов, пусть отыщут их и скажут так: «На островах под названием Три, или, как еще именуют их мореходы, на Благодатных островах (а находятся они в Срединном море) живут люди, кои частенько молятся, и дошло до нас, будто вам угодно поклонение людское и в обмен на него отвечаете вы на молитвы; мы же приплыли с тех самых Трех островов».

И весьма прельстительной показалась островным жителям мысль о странных сущностях, не людях и не животинах, которые по вечерам отвечают на молитвы.

Посему отправили они за море гонцов на парусных кораблях, и Случай благополучно провел корабли через море к дальнему берегу. Через холмы и долины пустились трое путников искать богов, а их сотоварищи вытащили корабли на песок и остались ждать на берегу. Тридцать ночей напролет те, что искали богов, следовали за молниями в небесах и преодолели пять горных кряжей, а когда поднялись наконец на вершину последней из гор, узрели внизу долину и – о чудо! – богов. Ибо там-то и восседали боги, каждый на мраморном холме, каждый – упершись локтем в колено и подперев подбородок рукой, и на устах у каждого играла улыбка. А под ними сходились армии маленьких человечков: у ног богов человечки сражались друг с другом и убивали друг друга во славу и во имя богов. А повсюду вокруг пылали во славу богов долинные города, что возвели люди трудами рук своих, и жители их гибли во славу богов, а боги глядели вниз и улыбались. Из долины ввысь вспархивали молитвы людские: изредка боги и впрямь отвечали на молитву-другую, но чаще Они лишь насмехались над молитвами, а люди между тем умирали.

Гонцы с Трех островов, разыскивающие богов, увидев то, что увидели, легли и вжались в землю на вершине горы, чтобы боги их не заметили. Они отползли чуть назад и зашептались, а затем, пригнувшись, бросились бежать, и за двадцать дней преодолели горные кряжи, и возвратились к своим сотоварищам, поджидавшим на берегу. И спросили их сотоварищи, потерпели ли они неудачу в поисках своих, но трое ответили лишь, ничего к тому не прибавив:

– Мы видели богов.

Подняв паруса, корабли понеслись по волнам обратно через Срединное море и возвратились к Трем островам, что покоятся у ног Случая, и объявили посланцы людям:

– Мы видели богов.

Се! Боги

Но правителям островов рассказали посланцы, как боги гонят людей, точно стадо; и вернулись по домам своим, и снова стали ходить за коровами да овцами на Благодатных островах, и сделались добрее к своей скотине, поглядев, как боги обращаются с людьми.

Но боги, грозно расхаживая по Своей долине и выглядывая за гребень великой горы, однажды утром обнаружили следы троих чужаков. Боги склонились над следами, и, хищно подавшись вперед, побежали бегом, и еще до наступления вечера добрались до берега, откуда отчалили корабли, и увидели широкие борозды, оставленные на песке кораблями, и зашли вброд далеко в море, но так ничего и не увидели. И все еще обошлось бы для Трех островов, если бы некие люди, выслушав рассказ путешественников, не захотели своими глазами посмотреть на богов. Под покровом ночи они тайком отплыли на кораблях с островов, и боги, еще не успев возвратиться в холмы, увидели там, где океан сходится с небом, раздутые белые паруса тех, кто в недобрый день отправился на поиски богов. И народ тех богов получил недолгую передышку, пока боги, затаившись за горами, поджидали гостей с Благодатных островов. А путешественники сошли на берег, и вытащили корабли на песок, и отправили шестерых человек в горы, о которых им рассказывали. Но спустя много дней возвратились посланцы, богов так и не увидев – увидели они лишь дым, что поднимался к небу над руинами сожженных городов, да хищных птиц, что висели в небе вместо отвеченных молитв. И все путешественники снова кинулись к кораблям, и вышли в море, и подняли паруса, и вернулись на Благодатные острова. Но на некотором расстоянии от кораблей вброд через море шли, пригнувшись, боги, дабы заставить острова себе поклоняться. И явили себя боги в разных одеждах и в разном обличье на каждом из Трех островов и всем говорили:

– Оставьте стада ваши. Ступайте и сражайтесь во славу богов.

С одного из островов весь народ вышел на кораблях биться за богов, кои расхаживали по острову точно цари. А с другого явились люди биться за богов, которые бродили по земле как смиренные странники в нищенских лохмотьях; а жители третьего острова сражались во славу богов, покрытых шерстью, точно звери: у них множество горящих глаз, а во лбу торчат когти. Но о том, как сражались эти воинства, пока острова не обезлюдели, однако ж обрели великую славу, и все во имя богов, написано немало хроник.

Ночь и Утро

Как-то раз в вертограде богов над сумеречными угодьями лорд Ночь, блуждая в одиночестве, повстречал нежданно леди Утро. И открыл лорд Ночь лик свой, откинув плащ, сотканный из темно-серого зыбкого тумана, и молвил: «Погляди, я – Ночь», – и уселись они вдвоем в вертограде богов, и Ночь принялся рассказывать чудесные истории о происшествиях загадочных и непостижных, что случались во тьме в стародавние времена. А леди Утро дивилась услышанному и не сводила глаз с лика Ночи и с его звездного венца. И поведала Утро, как на равнине курятся дожди Снамартиса, а Ночь поведал о том, как Снамартис предавался буйному разгулу во тьме, и шел пир горой, и рекой лилось вино, и короли держали речи, а между тем подступили незамеченными бессчетные воинства Минаса, и погасли все огни, и звон и лязг оружия не стихал вплоть до прихода Утра. И поведал Ночь, как Синдане-нищему приснилось, будто он – царь; а Утро поведала, что своими глазами видела, как Синдана внезапно обнаружил на равнине целую армию и, все еще почитая себя царем, вышел к войску, и войско ему поверило, и теперь Синдана правит Мартисом и Таргадридом, Динатом, Захном и Тумейдой. Но всего приятнее было Ночи поведать про Ассарниз, от которого не осталось иной памяти, кроме руин на краю пустыни; а Утро рассказала о городах-побратимах под названием Нардис и Тимаут, что властвовали над всей равниной. И поведал лорд Ночь жуткую историю о том, что такое повстречал на пути Минандес, бродя по собственному своему городу во тьме. А у локтя величавого лорда Ночи не стихал шепот: «Вот еще что расскажи леди Утро…»

И лорд Ночь все рассказывал да рассказывал, и дивилась леди Утро его речам. Поведал Ночь о том, что содеяли мертвецы, когда явились во тьме к королю, который некогда вел их в битву. Ночь знал, кто убил Дарнекса и как. Сверх того, открыл Ночь, почему семеро царей пытали Сидатериса и что им сказал Сидатерис под самый конец, так что цари пошли и покончили с собою.

И еще поведал Ночь о том, чья кровь запятнала мраморные ступени, ведущие к храму в Озахне, и почему в храме хранится череп, увенчанный золотою короной, и чья душа вселилась в волка, который воет во тьме под стенами города. Ночь знал, куда уходят тигры из Иразийской пустыни, знал тайное место их встречи, знал, кто говорит с ними, и что она говорит, и почему. Рассказал лорд Ночь, как так вышло, что зубы человеческие перекусили железные петли могучих врат в стенах Мондаса, и кто явился с болота один под покровом темноты, и потребовал аудиенции у царя, и солгал царю, и как царь, поверив в эту ложь, спустился в подвалы своего дворца и не нашел там ничего, кроме жаб и змей, которые царя и сгубили. Поведал Ночь и о том, что деется во дворцовых башнях в тишине; знал он заклятие, с помощью которого можно направить лунный свет прямо в душу своего врага. А еще рассказал Ночь про лес, где колышутся тени, и слышится поступь мягких лап, и горящие глаза вглядываются во тьму, а за деревьями затаился страх – и принял обличие изготовившейся к прыжку твари.

Но далеко внизу под вертоградом богов, на земле, горный пик Мондана заглянул в глаза леди Утро и отрекся от служения Ночи, и малые холмы у колен Монданы один за другим приветствовали Утро. А между тем на равнинах уже выступали из сумерек силуэты городов. Показалась гордая Конгрос, и все ее шпили и башни, и крылатая фигура Поэзии, изваянная над восточным порталом врат, и коренастая фигура Алчности, изваянная напротив нее с западной стороны; нетопырю прискучило порхать вверх-вниз по улицам, и сова уже воротилась в гнездо. А суровые львы ушли с долины в свои горные пещеры. Пока еще не вспыхнула переливчатой росой паутина, и не слышно было ни дневных птиц, ни насекомых, и все долины нерушимо хранили верность лорду Ночи, владыке своему.

Однако ж земля уже готовилась к приходу нового правителя и украдкой отбирала у Ночи одно царство за другим, и ворвались в людские сны миллионы глашатаев и прошествовали из края в край, возвещая петушиным криком: «Се! Утро грядет за нами». Но в вертограде богов над сумеречными угодьями звездный венец Ночи постепенно бледнел и мерк, а на челе Утра все ярче проступал дивный знак власти. И в тот миг, когда гаснут походные костры и серый дым тянется в небо и верблюды, принюхиваясь, чуют рассвет, леди Утро внезапно позабыла лорда Ночь. Прочь из вертограда богов, в логовище тьмы, удалился Ночь, закутавшись в свой темный плащ; а леди Утро тронула ладонью туманы, и отдернула их, и явила взгляду землю, и разогнала тени, и все они последовали за Ночью. И внезапно развеялась тайна, одевавшая призрачные, смутные силуэты, и былое волшебство исчезло, и повсюду, вдали и вблизи, над земными угодьями восстала новая краса.

Скряга

Люди земли Зоуну верят, что бог Яхн, подобно скряге-ростовщику, восседает над грудой мелких блестящих самоцветов и даже подгребает их к себе обеими лапами. Сверкающие камешки в жадных когтях Яхна невелики – с каплю воды, не больше, и каждый камешек – это жизнь. В Зоуну рассказывают, будто, когда Яхн задумывал свой замысел, земля пустовала и не водилось на ней ничего живого. Тогда Яхн сманил к себе из-за Окоема тени, кои мало что знали о радостях и ровным счетом ничего – о скорбях, и место им было отведено за Окоемом еще до рождения Времени. Вот их-то Яхн и сманил к себе и показал им свою груду самоцветов; и сиял в драгоценных камнях свет, и сверкали в них зеленые поля, и проблескивало синее небо и ручейки, и смутно просматривались садики, цветущие в плодородных землях. В одних можно было разглядеть горние ветра, а в других – свод небес и равнину, раскинутую под ним от края до края, – там ветер клонит травы и ничего нет, кроме равнины. Но самые изменчивые драгоценные камни в сердце своем хранили вечно меняющееся море. И вот тени заглянули в Жизни и увидели зеленые поля, и море, и землю, и сады земные. И рек Яхн:

– Я ссужу каждому из вас по Жизни, дабы могли вы трудиться с ее помощью над Картиной Мира, и у каждого будет прислужница-тень в зеленых полях и садах, однако вот каково мое условие: должно вам отшлифовать эти Жизни опытом и огранить горестями, и в конце концов снова возвратить их мне.

Богатство Яхна

На все согласились тени, лишь бы заполучить сверкающую Жизнь и обзавестись прислужницей-тенью, и так был утвержден Закон. А тени, каждая со своей Жизнью, ушли, и пришли в Зоуну и в другие земли, и там опытом отшлифовали Жизни, одолженные Яхном, и огранили их людскими горестями, пока те не засверкали заново. Неизменно обнаруживали они в этих Жизнях новые сияющие виды, и города, и корабли, и люди высвечивались там, где прежде были лишь зеленые поля и море, а скряга Яхн то и дело окликал заимщиков своих, напоминая об условиях сделки. Когда люди добавляли в свои Жизни картины, угодные Яхну, тогда умолкал Яхн; когда же добавляли они картины, не угодные Яхну, тогда взыскивал он с них пеню печалями и горестями, ибо таков Закон.

Но позабыли люди про заимодавца; явились и такие, что утверждали, будто сведущи они в Законе, и говорили, что после всех трудов своих, коим предавались люди в Жизни, Жизнь должна принадлежать им – дабы отдохнули люди от трудов и тягот и шлифовки и гранения горестями. Но стоило Жизни засиять многогранным опытом, как Яхн внезапно сжимал ее большим и указательным пальцем, и человек становился тенью. А вдали, за Окоемом, тени говорят:

– Немало потрудились мы ради Яхна и познали в мире много горестей: ярко засверкали его Жизни, но Яхн ничего для нас не делает. Лучше бы оставались мы там, где нет забот, и порхали себе за Окоемом.

И боятся тамошние тени, как бы их снова не сманили прельстительные обещания и не угодили бы они к ростовщику в лапы, ведь Яхн куда как сведущ в Законе. А Яхн лишь улыбается, восседая над грудой своих сокровищ и глядя, как преумножается их ценность, и нет в нем жалости к беднягам-теням, коих выманил он из тишины и покоя и заставил трудиться да маяться в обличье людей.

Все новые и новые тени соблазняет Яхн и шлет их гранить свои Жизни и старые Жизни снова отправляет в мир, чтобы заблестели они еще ярче; случается, что дает он какой-нибудь тени Жизнь, которая прежде принадлежала королю, и отсылает ее вниз на землю играть роль нищего, а порою отсылает Жизнь нищего играть роль короля. Яхну-то что за дело?

Те, кто уверяет, будто сведущ в Законе, наобещали людям Зоуну, что их Жизни, над которыми трудились они, станут принадлежать им вечно, однако ж опасаются люди Зоуну, что Яхн куда более могуществен и закон знает не в пример лучше. Более того, говорится, будто с ходом Времени богатство Яхна возрастет непомерно и превзойдет самые алчные его грезы. Тогда Яхн оставит землю в покое и не будет больше докучать теням, но воссядет над грудой Жизней, с вожделением глядя на сокровище свое, и уродливый его лик преисполнится злобной радости, ибо душа его – душа скряги-ростовщика. А другие утверждают и клянутся, что воистину есть Древние боги, куда более великие, чем Яхн: это они утвердили Закон, в котором Яхн так сведущ, и в один прекрасный день запросят с Яхна слишком много. Тогда Яхн уйдет прочь жалким позабытым божком и, может статься, в какой-нибудь затерянной земле станет торговаться с дождем за каплю воды, ведь душа его – это душа скряги-ростовщика. А что до Жизней… кому ведомы боги Древности и как знать, какова будет Их воля?

Млидин

Было это в незапамятные времена. Однажды ввечеру восседали боги на вершине Моурах-Ноат над Млидином, удерживая лавину на привязи.

В Срединном граде повсюду высились храмы городских жрецов; и сходились туда все жители Млидина и несли им дары, жрецы же завели обычай ваять себе богов для Млидина. Ведь в отдельном покое в храме Былого посреди храмов, что высились в Срединном граде Млидине, хранилась книга, называемая Книгой Прекрасных Умыслов, написанная на языке, на котором люди давным-давно разучились читать и писать, и рассказывалось в той книге, как человеку сработать для себя богов, которые не станут ни яриться, ни мстить малым сим. А жрецы, начитавшись Книги Прекрасных Умыслов, снова и снова пытались создать богов благих и милостивых, и все боги, коих ваяли они, были отличны друг от друга, но все они обращали взоры к Млидину.

А на вершине Моурах-Ноат, покуда длились незапамятные времена, боги терпеливо ждали, чтобы жители Млидина изваяли себе ровно сотню богов. Ни молнии не обрушивались на Млидин с Моурах-Ноат, ни пагуба на посевы, ни чума на город, но восседающие на Моурах-Ноат боги лишь улыбались. Рекли люди Млидина: «Йома – бог». И улыбались недвижные боги. Позабыв Йому и минувшие годы, рекли люди: «Зунгари – бог». И улыбались боги.

И вот на алтаре Зунгари жрец утвердил приземистую фигурку из пурпурового агата и объявил: «Йазун – бог». А недвижные боги все улыбались.

К ногам Йону, Базуна, Нидиша и Сандрао склонялись жители Млидина, а боги, восседавшие над городом, по-прежнему удерживали на привязи лавину.

«Йазун – бог»

Но вот ближе к закату над вершинами гор воцарилась великая тишина, и застыл недвижно пик Моурах-Ноат, одетый в мерцающий снег, и от приветных его склонов в знойный город повеяло прохладой, а Тарси Зало, верховный пророк Млидина, вырезал из цельного сапфира сотого городского бога, и тогда на Моурах-Ноат боги отвернулись и молвили:

– Се! Свершилось сотое святотатство.

И более не глядели они на Млидин и не сдерживали более лавину, и лавина с воем понеслась вниз.

Срединный град Млидин погребен ныне под каменным завалом, а на камнях выстроен новый город, и живут в нем люди, ведать не ведающие о древнем Млидине, боги же по сей день восседают на Моурах-Ноат. В новом городе люди поклоняются изваянным богам и смастерили уже девяносто девять, а я, тамошний пророк, как раз нашел занятный камушек: пойду-ка вырежу из него статуэтку бога, дабы весь Млидин поклонялся ему.

Тайна богов

Зайни Моу, крошечная змейка, увидала сверкающую вдалеке реку и поползла к ней по раскаленному песку.

Алдун, пророк, вышел из пустыни и направился вдоль берега к своему прежнему дому. Минуло тридцать лет, как Алдун оставил город, в котором родился, уединившись в пустыне, где собирался раскрыть Тайну богов. Его родина называлась Городом-у-Реки, там множество пророков толковали о многих богах. Люди хранили друг от друга разные тайны, и никому из них неведома была Тайна богов. Никто даже не осмеливался думать о ней, иначе люди сказали бы:

«Этот человек грешен, он не чтит богов, которые говорят с нашими пророками при лунном свете, когда никто другой не слышит их».

Алдуну казалось, что разум человеческий подобен саду, мысли – цветам, а пророки его родного города – садовникам, что подстригают, пропалывают, прокладывают по саду ровные и прямые дорожки, и человеческая душа может двигаться только по ним, чтобы пророки не сказали: «Эта душа прегрешила». А с дорожек садовники удаляли любой выросший на них цветок, а в саду подстригали те цветы, что оказывались слишком высокими, приговаривая при этом: «Таков обычай», или «Так предписано», или «Так было всегда», или «Так не бывает».

Поэтому Алдун понял, что в этом городе ему не открыть Тайны богов. И Алдун обратился к людям: «Когда мир только начинался, Тайна богов была ясно написана повсюду на земле, но шаги бесчисленных пророков затерли ее. Ваши пророки – истинные праведники, но я ухожу в пустыню, чтобы найти правду еще более истинную». Так Алдун удалился в пустыню и долгие годы жил там отшельником, в непогоду и в солнечные дни. Когда в горах, окружавших пустыню, раздавался гром, он пытался расслышать в его раскатах Тайну богов, но боги не говорили голосом грома. Когда звериный рык нарушал тишину, осененную с небес звездами, Алдун тщился различить в этом рыке Тайну богов, но боги не говорили голосами зверей.

Гробница Праотца Зея

Алдун состарился и научился распознавать все звуки пустыни, но среди них не было голоса богов, пока однажды ночью он не расслышал за холмами Их шепот. Боги шептались между собой и, склонив головы, плакали. И Алдун различил тени богов, хотя не увидел Их самих, направлявшихся к глубокой лощине меж холмов; и там, остановившись у спуска в долину, Они произнесли: «О Праотец Зей, старейший из богов, вера в тебя исчезла, и вчера твое имя в последний раз прозвучало на земле». И, склонив головы, боги вновь зарыдали. Они сорвали с неба белые облака, обвили ими тело Праотца Зея, и понесли его в долину за холмами, и закутали горы снегами, а палочками, выточенными из черного дерева, отстучали по их вершинам похоронную песнь богов. Эхо блуждало вокруг, ветер завывал – ведь вера прежних дней угасла, а вместе с нею и душа Праотца Зея. Сквозь горные ущелья во тьме двигались боги, неся тело Своего умершего родителя. Алдун последовал за ними. Боги пришли к огромной гробнице из оникса, высившейся на четырех резных мраморных колоннах, на каждую из которых пошло четыре горы, и в эту гробницу боги положили Праотца Зея, потому что прежняя вера умерла. И у гроба своего отца говорили боги, и Алдун услышал Тайну богов и понял, насколько она проста – любой мог бы догадаться. Тут восстала душа пустыни и окружила могилу кольцом зыбучих песков забвения, и боги зашагали сквозь горы домой, в лощину. Алдун же покинул пустыню и шел много дней, пока не добрался до реки, в том месте, где она текла мимо города к морю, и направился по берегу к своему прежнему дому. И люди, жившие в Городе-у-Реки, увидев его издалека, закричали:

– Открыл ли ты Тайну богов?

И он ответил:

– Да, открыл. Она в том…

Зайни Моу, крошечная змейка, увидев тень человека, ставшего между нею и прохладной рекою, подняла голову и ужалила его. И боги остались довольны Зайни Моу и стали называть ее хранительницей Тайны богов.

Южный Ветер

Два игрока сели за игру, чтобы скоротать вечность, и фигурами в игре они взяли богов и доской выбрали небо от края до края, где ложится пыль, и каждая пылинка стала миром на их доске. И игроки были в мантиях, и лица их – в масках, и одеяния их были похожи, и звались они Судьбой и Случаем. А когда они играли, передвигая богов туда и сюда по доске, пыль кружилась и переливалась в отсвете их глаз, мерцавших под масками. Тогда говорили боги: «Смотрите, какую мы подняли пыль».

И так случилось или было предопределено (как знать?), что Орд, пророк, однажды ночью увидел богов, шагавших по колено в звездах. А начав молиться Им, увидел он руку игрока над их головами, огромную руку, занесенную для следующего хода. Теперь Орд, пророк, знал. Сохрани он молчание, все могло бы обойтись, но Орд пошел по белу свету, возвещая всем людям: «Есть сила над богами».

Боги это слышали. И сказали Они: «Орд видел».

Ужасна была месть богов. Свирепо взглянули Они на Орда и вырвали из его разума всякое знание о Себе. И душа его стала скитаться по миру, разыскивая богов и не находя их. Потом из Сказки Жизни Орда боги стерли луну и звезды, и ночью он видел только черное небо и уже не видел огней. Вслед за тем боги отобрали у него – ведь Их месть не иссякла – птиц и бабочек, цветы и листья, и жуков, и пауков, и всякую мелочь, и пророк смотрел на мир, который так странно изменился, не зная о гневе богов. Затем боги отослали прочь знакомые ему холмы, чтобы больше он не видел холмов, и милые леса на их вершинах, и далекие поля; и в сжавшемся мире Орд ходил по кругу, уже мало что видя, и душа его все еще искала богов и не находила. И вот боги забрали поля и ручей и оставили пророку только дом и большие предметы, какие были в доме. Изо дня в день боги прокрадывались к Орду, протягивая завесу тумана между ним и знакомыми предметами, пока наконец он не перестал видеть и не стал совсем слеп. И не знал он о гневе богов. Теперь мир Орда превратился в мир звуков, и один лишь слух связывал его с вещами. Вся радость его дней звучала то в песне, донесшейся с холмов, то в голосах птиц, журчанье ручья или в каплях падающего дождя. Но гнев богов не утих, когда закрылись цветы, не смягчился всеми зимними снегами, не успокоился в пышном расцвете лета, и однажды ночью Они похитили у Орда мир звуков, и он проснулся глухим. И как бывает, когда человек разрушает муравейник, а муравей с собратьями строит его заново, не ведая, кто разрушил его дом, не зная, что его ждет новое разрушение, – так и Орд построил себе мир из старых воспоминаний, поместив его в прошлое. Там он возвел города из былых радостей, и в них – дворцы из лучших свершений, и памятью своей, как ключом, открыл золотые замки; у него еще оставался мир для жизни, хотя боги и отняли мир слышимый и мир видимый.

Но Они не устали мстить, и забрали у него мир былого, и лишили его памяти, и перекрыли пути в прошлое, и бросили его слепым, и глухим, и беспамятным среди людей, и сделали так, что люди узнали – это он назвал однажды богов пешками.

И наконец, боги взяли его душу и выкроили из нее Южный Ветер, чтобы вечно странствовал он по морям и не находил пристанища; и Южный Ветер знает, что где-то давно он понял нечто, и жалуется островам, и вздыхает у южных берегов: «Я знал, я знал».

Но все вокруг спит, когда говорит Южный Ветер, и не внемлет его плачу, и наслаждается сном. Но Южный Ветер, зная, что забыл что-то, продолжает кричать: «Я знал», заставляя людей пробудиться и понять. Но никто не внемлет печалям Южного Ветра, и тщетно роняет он слезы с Юга. И хотя он стонет и мечется и не может найти покоя, никто не слышит, что можно узнать что-то, и Тайна богов остается нераскрытой. Но Южный Ветер дует на Север, и говорят, что настанет день, когда он одолеет горы, и осушит ледяные моря, и доберется до полюса, где запечатлена Тайна богов. И игра Судьбы и Случая внезапно прервется, и Проигравший исчезнет, словно его и не было, и с поля игры Судьба или Случай (как знать, кто победит?) сметет богов прочь.

Страна Времени

Карнит, владыка Алатты, рек своему старшему сыну так:

– Оставляю тебе свою столицу град Зун, под золочеными карнизами которого гудят пчелы. И завещаю тебе страну Алатту и все прочие земли, коими ты способен владеть, ибо три мои могучие армии, которые я вручаю тебе, могут покорить Зиндару, могут захватить Истан, могут заставить потесниться Онайн и осадить стены Йана, а после этого ты еще расширишь свои владения, присоединяя к ним страны не очень большие, такие как Гебит, Эбнон и Карида. Не води свои армии лишь на Зинар и никогда не переходи через Эйдис!

И, сказав так, король Алатты Карнит скончался в городе Зуне с его золотыми карнизами, и душа его вознеслась туда, куда в свое время отправились души всех его предков – прежних королей, равно как и души их рабов.

Когда же это случилось, молодой король Карнит Дзо надел железную корону Алатты и спустился на равнины, что со всех сторон окружили Зун; там он узнал, что три его сильные армии требуют, чтобы он без промедления вел их на Зинар, что лежит за рекой Эйдис.

Но новый король оставил свои армии там, где они стояли, и, оставшись в огромном дворце наедине со своей стальной короной, ночь напролет размышлял о войне; незадолго же до рассвета он подошел к окну, откуда открывался вид на восточную часть города и лежащие за ним равнины Алатты, дальше которых начинался Истан. Продолжая размышлять, он смотрел, как над лугами, где паслись овцы, и над маленькими домами поднимаются высокие прямые столбы дыма. Немного позднее, когда взошло солнце, поровну делившее свой свет между Алаттой и Истаном, между деревенскими домиками началась утренняя суета, хрипло заорали петухи, и люди вышли в поля к блеющим овцам, и тогда король задумался: неужто живущие в Истане люди ведут себя по-другому. Спешившие на работы мужчины и женщины встречались друг с другом, и вот на полях и улицах зазвучал их смех, а взгляд короля все стремился вдаль, в сторону Истана, и дым поднимался над крошечными домами все так же прямо и высоко. Солнце, что освещало своими лучами Алатту и Истан, карабкалось все выше, заставляя цветы широко раскрывать чашечки, птиц – петь, а мужчин и женщин – разговаривать. На рыночных площадях пробудились караваны, что должны были отправиться с товарами в Истан, а в Зун вступили верблюды из Истана, увешанные позвякивающими колокольчиками. И все это видел глубоко задумавшийся король, которому никогда прежде не приходилось ни о чем размышлять.

А на западе хмурились издалека горы Эгнид, охранявшие реку Эйдис; за этими горами обитали в своей унылой стране суровые жители Зинара.

Как-то раз, путешествуя за границу, король, проезжавший через все свое новое королевство, остановился возле Храма богов Древности. И он увидел, что крыша его разрушена, что мраморные колонны повыкрошились и упали, что сорные травы сомкнулись над опустевшим алтарем и что боги Древности, лишившись приношений и поклонения, покинуты и забыты. Тогда король спросил у своих советников, кто разрушил этот храм и сделал так, что даже сами боги оказались заброшены. И советники ответили ему:

– Это сделало Время.

Потом король встретил человека. Был он сгорблен и дряхл, а его изборожденное глубокими морщинами лицо выглядело смертельно усталым, и правитель, никогда не видевший ничего подобного при дворе своего отца, спросил:

– Кто сотворил с тобой такое?

И старый человек ответил ему:

– Безжалостное Время сделало это.

И молодой владыка со своими советниками поехал дальше, но следующими, кого они повстречали, была толпа людей, которые несли на плечах гроб. И тогда король, которого эта смерть глубоко озаботила, ибо прежде ему не доводилось сталкиваться с подобными вещами, снова обратился к своим министрам и визирям. И старейший из них сказал ему так:

– Смерть, о король, это дар, который боги посылают нам со своим слугой, имя которому – Время. Некоторые люди приветствуют сей дар радостно, некоторым приходится насильно его навязывать, а на третьих он нежданно сваливается белым днем. И с этим даром, который Время доставило ему от самих богов, человек отправляется вперед, во тьму, и не владеет больше ничем до тех пор, пока боги не пожелают противного.

Но король возвратился обратно во дворец и, призвав величайших из пророков и всех мудрецов, начал подробно расспрашивать их о Времени. И они рассказали ему, что Время – это великан, который маячит в сумерках, подобно исполинской тени, или шагает, невидимый, по всему миру, и хотя Время – раб богов и исполняет все их приказы, оно всегда само выбирает себе нового господина, когда все его прежние хозяева мертвы, а их алтари – забыты. А потом один из мудрецов сказал:

– Однажды я видел Время. Это случилось, когда я отправился поиграть в саду моего детства, куда позвали меня воспоминания. День клонился к закату, свет был не ярок, и я увидел, как Время встает над маленькою калиткой, бледное, словно надвигающиеся сумерки. Оно встало между мной и этим садом и лишило меня всех воспоминаний о нем, ибо Время было сильнее меня.

Тут заговорил и другой мудрец:

– Я тоже повстречал этого Врага дома моего. Я называю его так, ибо узрел Время, когда оно шагало через поля, которые я очень хорошо знал, держа за руку незнакомца, дабы поселить его в моем доме – в том самом, где обитали мои отцы и отцы моих отцов. Потом Время трижды обошло вкруг моего дома, и наклонилось, и забрало яркие краски с лугов, и отрясло высокие маки, что цвели в саду, и, обходя все памятные уголки, засеяло свой путь сорными травами и бурьяном.

И еще один мудрец сказал:

– Однажды Время отправилось в пустыню и, позволив жизни оживить те заброшенные места, заставило их горько плакать, а затем снова укрыло их песками.

Четвертый мудрец тоже вставил свое слово:

– Я тоже как-то раз видел, как Время оборвало все лепестки с цветов в палисаднике, где играл ребенок, а потом пошло прочь через леса и, останавливаясь на ходу, собирало один за другим листья с ветвей.

А последний из мудрецов изрек:

– И я видел Время: высокое и черное, оно стояло посреди руин храма в древнем королевстве Амарна, верша свои дела под покровом ночи, и на лице его было такое выражение, какое бывает у убийцы, когда он укрывает что-то землей и травой. С той ночи жители этого древнего королевства лишились своего бога, на развалинах алтаря которого я заметил таившееся во мраке Время, и никогда этого бога не видели больше в Амарне.

И пока король держал совет с мудрецами, с далекой городской окраины доносился гул – то были три армии, которые требовали, чтобы их вели на Зинар. Тогда король сошел к своему войску и, обращаясь к военачальникам, сказал:

– Я не стану облачаться в одежды убийства и так воцаряться над другими странами. Я видел, как утро, встающее над Истаном, обрадовало и Алатту, и слышал, как на цветы снизошли мир и благодать. Я не хочу разорять очаги и править краем сирот и равнинами вдов. Но я поведу вас в бой против заклятого врага Алатты, который грозит разрушить башни Зуна и способен даже низвергнуть наших богов. Это враг и Зиндары, и Истана, и укрепленного Йана; ни Гебит, ни Эбнон не одолеют его, и даже далекая Карида не может чувствовать себя в безопасности в своих уединенных горах. Этот враг могущественнее Зинара, а границы его неприступней, чем река Эйдис; со злобой глядит он на всех людей, высмеивает их богов и алчет разрушить их города. Поэтому мы пойдем вперед, разобьем Время и спасем богов Алатты от его жадных рук, а вернувшись с победой, увидим, что Смерть исчезла, что старость и болезни оставили нас, и тогда все мы станем жить вечно под золотыми карнизами Зуна, и пчелы будут виться и гудеть между не тронутыми ржавчиной крышами и неосыпающимися башнями. Не должно быть больше ни увядания, ни забвения, ни медленного угасания жизни, ни сожалений, лишь только мы победим Время и спасем всех людей и удивительные поля земли от его неумолимой власти!

И войска поклялись последовать за королем, чтобы спасти мир и богов.

На следующий день король во главе трех своих армий отправился в путь; они преодолели множество рек и пересекли много стран, и куда бы они ни пришли – повсюду выспрашивали они о Времени. В первый же день им попалась на пути женщина с лицом, густо покрытым морщинами, и она рассказала, что когда-то была молода и прекрасна, но злое Время прочертило по ее лицу глубокие борозды пятью своими когтями.

Немало стариков повстречали они, пока разыскивали Время. Все они когда-то видели его, но никто из них не мог рассказать большего; лишь некоторые говорили, что Время, дескать, пошло вот этой дорогой, и указывали кто на разрушенную башню, кто на высохшее, сломанное дерево.

Так, день за днем и месяц за месяцем, шел король со своим войском вперед, не теряя надежды наконец-то повстречаться со Временем. Иногда его армии останавливались на ночлег возле прекрасных сверкающих дворцов или садов, полных цветами, уповая застать своего врага, когда тот явится под покровом темноты, чтобы творить свои бесчинства. Порой натыкались они на клочья седой паутины, а порой – на ржавые цепи или дома с разбитыми крышами и обвалившимися стенами, и тогда три армии начинали шагать быстрее, думая, что напали на след Времени и теперь настигают его.

Одна за другой пролетали недели и складывались в месяцы; постоянно войско слышало все новые и новые слухи и истории о Времени, но так и не отыскало его и стало уставать от великого перехода, однако король продолжал вести свои армии все дальше и дальше и не соглашался повернуть назад, всякий раз говоря, что враг уже где-то совсем близко.

Месяц за месяцем вел король свои армии, которые шли теперь неохотно, и наконец, когда прошел без малого год, войско достигло поселка под названием Астарма, расположенного далеко-далеко в северных краях. Здесь многие усталые солдаты покинули королевские армии и обосновались в Астарме, женившись на местных девушках. Именно благодаря этим солдатам мы можем подробно занести в летописи тот путь, который проделали королевские войска почти за целый год, до того как пришли в Астарму.

Но очень скоро поредевшие армии оставили поселок, и дети приветствовали воинов, шагающих по дороге, и через пять миль войска перевалили через гребень горы и исчезли из вида. О том, что случилось с ними после, известно гораздо меньше, и оставшаяся часть этой хроники собрана из сказок и историй, которые ветераны этой армии любили рассказывать по вечерам, сидя у очага, и которые запомнили жители Зинара.

В наши дни считается самым вероятным, что королевские армии, прошедшие маршем через Астарму, в конце концов (хотя сколько времени спустя – неизвестно) перешли через гребень, севернее которого зеленеющая земля шла под уклон. Дальше начинались зеленые поля, за которыми стонало и волновалось море, и в этом море, насколько хватало глаз, не было видно ни островов, ни берегов. Среди этих зеленых полей раскинулась деревня, на которую и устремились взгляды короля и его спускавшихся вниз по склону армий.

Деревня лежала много ниже гребня, и на ее унылом челе – на прогнувшихся под тяжестью лет, потускневших щипцах старомодных крыш и покосившихся дымоходах – лежала приглушенная печать древности. Кровля домов была сложена из старых черепиц, покрытых толстым слоем мха, каждое маленькое окошко глядело множеством непривычной формы стекол на запущенные сады причудливой архитектуры, заполоненные сорняками, а на ржавых петлях поворачивались скрипучие двери, набранные из древних дубовых филенок, из которых черными глазками смотрели сучки. Напротив домов качался высокий чертополох, вокруг них вился по стенам густой плющ и кланялись травы, но из накренившихся труб поднимались высокие прямые столбы голубоватого дыма. Между огромными булыжниками нехоженой мостовой выглядывали стебельки трав, а сады отделяли от мощеной улицы колючие живые изгороди – такие высокие, что за них не мог бы заглянуть и всадник, – и по этим неприступным стенам карабкались любопытные вьюнки, которым только и удавалось заглянуть во двор с наружной стороны. Впрочем, перед каждым домом в изгороди был выстрижен проход, загороженный легкой калиточкой из зеленого от плесени и мха дерева, до необычайной легкости источенного течением лет и дождями. И над всем этим витали задумчивая старость и мертвая тишина давно заброшенных и забытых мест.

Король и его армии долго смотрели на этот островок древности, который годы извергли из пучины веков. Потом владыка остановил свое войско на склоне холма, а сам спустился в деревню в сопровождении одного из своих военачальников.

И тут в одном из домов что-то зашевелилось; затрещал древний камень, две половинки которого продолжал удерживать вместе толстый слой мха; из дверей вылетел нетопырь, три серые мышки торопливо сбежали вниз по ступеням, а следом за ними, опираясь на клюку, показался наконец ветхий старец, длинная белая борода которого достигала пола, а одежда засалилась и блестела от долгой носки. Тут и из других домов медленно вышли такие же дряхлые старики, сгибающиеся чуть не до земли и опирающиеся на палки, и король спросил у этих людей – самых старых, каких он когда-либо видел, – как называется эта деревня и кто они такие. И один из старцев ответил ему:

– Деревня называется Городом Древних, и лежит она в Стране Времени.

– Значит, здесь живет Время?! – воскликнул король.

И тогда один из старцев указал на огромный замок, стоящий на крутой горе, и проговорил:

– Вон там обитает Время, а мы – его подданные.

И все они с любопытством поглядели на Карнита Дзо, и старейший из жителей Города Древних снова повел свою речь:

– Что привело тебя, такого молодого, в наши места?

И Карнит Дзо рассказал, как он решил победить Время, чтобы спасти от него весь мир и богов, а потом спросил, как получилось, что они сами попали сюда. И жители деревни ответили ему:

– Мы старше, чем кто бы то ни было, и не помним, как и когда сюда попали; но мы – подданные Времени и знаем, что именно отсюда, от Последнего Края, оно посылает свои часы и минуты завоевывать мир. Тебе никогда не победить Время.

Но король вернулся к своим армиям и, указав им на замок на скале, сказал, что наконец-то они нашли Врага Всея Земли, а те, кто был старше, чем кто бы то ни было, медленно скрылись за скрипящими дверьми своих древних хижин.

А армии поспешили вперед, пересекли поля и прошли через деревню, и Время наблюдало с одной из своих башен, как войска смыкают боевые порядки и идут на приступ по крутому склону горы, однако оно по-прежнему ничего не предпринимало и только смотрело на них.

Но как только ступни авангарда коснулись подножья горы, Время швырнуло в них пять лет сразу, и эти годы пронеслись над головами воинов, но армия – армия постаревших солдат – все шла вперед. Вот только чуть круче начал казаться королю и каждому в его войске склон, да и дышали они с большим трудом. А Время призвало еще несколько лет, и один за другим обрушило эти годы на Карнита Дзо и на каждого из его людей. И колени у воинов перестали сгибаться так легко, как прежде, и отросли у них бороды и подернулись сединой, и власы на их головах становились все белее и белее, по мере того как дни и часы с шелестом проносились над ними, а годы торопились вперед и уносили прочь молодость; так продолжалось до тех пор, пока под самыми стенами замка Времени не столкнулись они с целой ордой воющих лет и не обнаружили вдруг, что здесь, на самом верху, склон стал слишком крутым для пожилых мужчин. И тогда король отдал приказ, и армия стариков, преследуемых лихорадкой и ревматизмом, неловко и с трудом отступила по круче вниз.

Медленно вел король назад своих воинов, над чьими головами с песнями триумфа и победным свистом проносились месяцы. Годы сменяли друг друга, а они все шли на юг, шли по дороге на Зун; так, с ржавчиной на копьях и с сединой в развевающихся бородах, армия вернулась в Астарму, но там их никто не узнал. То же повторилось и в бесчисленных селениях и городах, в которых они уже побывали однажды, пытливо выспрашивая о том, где отыскать своего врага. Когда же они подходили к дворцам и садам, где когда-то поджидали Время в засаде, то обнаруживали, что оно уже посетило их.

И неизменно их вела за собой надежда, что в конце концов они вернутся в Зун и снова увидят его золотые карнизы, но ни один из воинов не догадывался, что мрачная фигура Времени незримо, тайно следует за ними, одного за другим нагоняя отставших и погребая их под грудами часов; вот только с каждым днем воинство недосчитывалось нескольких солдат, да все меньше и меньше оставалось ветеранов в армии Карнита Дзо.

И все же после многих и многих месяцев пути, в конце ночного перехода перед самым наступлением утра, рассвет вдруг засиял на карнизах Зуна, и громкий крик прокатился по рядам армии:

– Алатта! Алатта!

И лишь подойдя ближе, воины увидели, что ворота заржавели, что высокая трава проросла вдоль внешних городских стен, что многие крыши провалились, а щипцы прогнулись и почернели и что золотые карнизы сияют совсем не так, как бывало прежде. Вступив же в город, солдаты, надеявшиеся увидеть своих сестер и любимых постаревшими на несколько лет, прошедших со дня разлуки, увидели лишь морщинистых дряхлых женщин, среди которых не узнали никого.

Внезапно кто-то сказал:

– Оно побывало и здесь…

И солдаты поняли, что пока они разыскивали Время, оно напало на их город, осадило его множеством лет и наконец, пока сами они скитались в далеких краях, захватило Зун и поработило их жен и детей, согнув их ярмом старости. Тогда все воины, что остались от воинства Карнита Дзо, обосновались в завоеванном Временем городе, а вскоре орды Зинара перешли через реку Эйдис и без труда одолели армию стариков. Они захватили Алатту, и с тех пор их короли правили в Зуне. Порой зинарцы слышали удивительные истории, которые рассказывали самые старые из жителей Алатты о тех годах, когда они бились против самого Времени; некоторые из легенд, которые они запомнили, зинарцы передали дальше и донесли до нашего времени; и это, пожалуй, все, что может быть рассказано о безрассудных и отважных армиях, которые отправились на войну со Временем, чтобы спасти мир и богов, но были побеждены течением часов и лет.

Милость Сарнидака

Хромоногий мальчик по имени Сарнидак пас овец на холмах к югу от города. В городе его вечно осыпали насмешками, ибо был он недоростком, и даже женщины говорили о нем так:

– Как смешно, что Сарнидак уродился карликом! – и показывали на него пальцем.

Или:

– Это Сарнидак-лилипут; мало того, что он уродец, так он еще и колченог!

Но однажды на рассвете врата всех на Земле храмов широко распахнулись, и Сарнидак, сидя со своими овцами на вершине холма, увидел, как по белой дороге идут на юг странные фигуры. Все утро напролет он смотрел на клубы пыли, поднимавшиеся над удивительной процессией, которая, никуда не сворачивая, двигалась в южном направлении – туда, где высились Найдунские холмы и где белесая пыльная дорога пропадала из вида.

Хоть и сутулились эти странные фигуры, выглядели они выше обычных людей; Сарнидаку же все люди казались очень большими, да и пыль мешала ему как следует разглядеть, кто это идет по дороге. Тогда Сарнидак закричал им, как окликал он всех путников, что проходили мимо него по длинной белой дороге, но ни один не посмотрел ни влево, ни вправо, и никто не повернулся, чтобы ответить Сарнидаку. Но и это не было удивительно, ибо мало кто отвечал ему – маленькому хромому карлику.

Неясные фигуры все шли и шли мимо, шли торопливо и быстро, слегка наклонясь вперед, словно вглядываясь сквозь пыль, и в конце концов Сарнидак бегом спустился со своего холма, чтобы рассмотреть незнакомцев вблизи, однако когда он достиг обочины пыльной дороги, последний из путников уже миновал его, и тогда Сарнидак, прихрамывая, побежал за ними.

Надо сказать, что Сарнидак изрядно устал оттого, что все в городе насмехались над ним и дразнили его, и потому, увидев торопящихся вдаль странных прохожих, подумал, что они, наверное, спешат в какой-нибудь другой скрытый за холмами город – такой, где солнце светит ярче; где всегда много еды (ибо Сарнидак был беден), да к тому же он надеялся, что тамошние жители, быть может, не станут смеяться над ним. И вереница странных фигур, которые, даже согбенные, выглядели выше людей, продолжала быстро двигаться на юг, а за ней торопливо ковылял хромоногий карлик.

Город Хамазан, который ныне именуется Градом Последнего Храма, расположен как раз к югу от цепи Найдунских холмов. А вот история, рассказанная Помпеидесом, который стал главным проповедником единственного в мире храма и величайшим пророком из всех, что когда-либо были.

– Высоко над Хамазаном на склонах Найдунских холмов сидел я, когда в свете утра вдруг узрел множество странных фигур, которые шагали сквозь облака пыли прямо по дороге, из края в край пересекающей наш мир. Поднявшись по склону, они приблизились ко мне своей нечеловеческой походкой, и вскоре первый из них достиг вершины холма, где дорога переваливает через его гребень и снова спускается вниз, в долину, в сердце которой лежит Хамазан. И тут – я готов поклясться всеми покинувшими нас богами – все и случилось, случилось именно так, как я собираюсь поведать, и сомневаться в этом нет никаких оснований. Когда фигуры, которые широким шагом поднимались на холм, достигли самой его верхушки, они не пошли по дороге, которая ведет вниз, попирая ступнями пыль, что покрывает ее, но продолжали идти как прежде, все выше и выше, словно подъем не закончился и дорога не нырнула в долину; и шаг их оставался размеренным и быстрым, будто под ногами их оставалась неподатливая твердь, хоть и поднимались они прямо по воздуху.

Это были боги, ибо не могли быть смертными Они, уходившие в тот день с Земли столь странным образом.

Когда же я увидел это, первые трое уже отделились от вершины холма, и тогда я закричал тому, кто шел четвертым:

«О боги моего детства, хранители утлых домашних очагов! Куда уходите вы, оставляя нашу маленькую круглую Землю в одиночестве плыть сквозь безбрежную пустыню небес?»

И один из Них ответил мне:

«Ересь опаляет весь мир своим страшным пламенем, тускнеет вера людская – и боги уходят. Ветер и плющ встретятся в пустых алтарях в храмах старых богов, и тогда человек создаст божества из железа и стали».

И тогда я оставил свое место на вершине холма, словно человек, который на пороге ночи покидает свет костра и, идучи вниз по белой дороге, по которой спеша поднимались мне навстречу боги, умолял каждого из тех, кто проходил мимо меня, последовать за мной; так, плача, достиг я городских ворот. Здесь я остановился и воззвал к людям, что собрались там:

«С вершины вон того холма боги покидают Землю!»

Так мне удалось собрать многих, и вместе побежали мы к вершине холма, чтобы умолить богов задержаться, и там мы прокричали последним из уходивших:

«О боги, издревле предсказанные, владыки людской надежды! Не покидайте Землю, и наши молебны зазвучат в ушах Ваших, как никогда прежде, а алтари снова огласятся криками жертвенных животных».

А я сказал:

«Боги тихих вечеров и молчаливых ночей, не уходите с Земли и не покидайте Ваших резных святилищ, и тогда все люди станут поклоняться Вам, как бывало раньше. Смилуйтесь, ибо дорогу между нами и этими голубыми пространствами стерегут свирепые громы и бури. Там таятся в засаде мрачные затмения, там всегда наготове свирепые бураны, холодный град и обжигающие молнии, которые в течение сотен тысяч лет будут обрушиваться на нашу Землю. О боги нашей надежды! Как преодолеть сии страшные пространства людским молитвам, как им не затеряться среди громов и штормов и добраться до того удивительного места, куда чрез голубую равнину небес торопятся уходящие боги?»

Но боги все шли вперед и, попирая ногами воздух, не глядели ни налево, ни направо, ни даже вниз, и никто из них не внял моим мольбам.

И тогда один из тех, кого я привел с собой, вскричал, в надежде задержать богов, которых оставалось уже так мало:

«О боги! Не лишайте Землю задумчивой тишины, что окружает все ваши храмы; не отнимайте у мира его романтического очарования; не похищайте ни волшебства лунного света, ни таинственного молчания, что купается в плывущих над долинами белесых туманах, ибо, покинув Землю, Вам, о боги младенческих лет мира, придется забрать с собой все его тайны морские и всю притягательную красу его седой древности, лишив далекое и неясное будущее всякой надежды. Не будет больше городов, которые по ночам становятся удивительными и незнакомыми, понятными лишь наполовину; не станет больше сумеречных напевов, и все чудеса умрут вместе с прошлогодними цветами, что росли в маленьких садах на южных склонах холмов. Вместе с богами уйдет с Земли колдовское очарование долин и магия дремучих лесов, и даже тишине раннего рассветного часа будет недоставать самого главного, ибо навряд ли возможно богам покинуть Землю, не забрав всего, что Они когда-то ей дали. Там, за безмятежными голубыми далями, Вы и сами будете нуждаться и в священной красоте заката, и во всех маленьких драгоценных воспоминаниях, и в захватывающем волнении и восторге, которые неизменно рождаются сказками, много лет назад слышанными у очага. Одна музыкальная фраза, одна песня, одна поэтическая строчка и один поцелуй или воспоминание о заросшем тростником озере – это лучшее, что у нас есть, и все это боги должны забрать, уходя, и вернуть тому, кому это принадлежит.

Так восплачьте же, жители Хамазана, восплачьте по всем чадам земным у ног уходящих богов! Скорбите по детям Земли, которым придется отныне нести свои молитвы к пустым алтарям и отыскивать вкруг них свое успокоение!»

Но вот наши молитвы затихли и слезы иссякли, и мы заметили, что последний, самый маленький из богов, замешкался на вершине холма. Дважды он обращался к ним, ушедшим, с протяжным криком, несколько похожим на тот, каким наши пастухи сзывают свои стада, и долго потом глядел им вслед, пока наконец не отвратил от них свой взор и, решив задержаться на Земле, не удостоил людей взглядом. И тогда все люди, что собрались на холме, громко закричали от радости, ибо увидели мы, что надежды наши спасены и что на Земле все еще есть прибежище для наших молитв. Меньше человеческого роста казались теперь поднимающиеся все выше фигуры, шагавшие друг за дружкой над нашими головами и выглядевшие такими большими. Зато пожалевший Землю маленький бог спустился вместе с нами по той же белой дороге, и было заметно, что походка его совсем не такая, как у людей; и вместе с нами он вошел в Хамазан. Здесь мы поселили его в царском дворце, ибо тогда храм из золота еще не был построен, и сам царь принес жертву смилостивившемуся над миром, и маленький бог вкусил мяса этой жертвы.

Божественная Книга Знания из Хамазана рассказывает, как маленький бог, который в последний миг сжалился над Землею, поведал своим пророкам, что его имя Сарнидак и что он пасет овец; потому теперь его называют богом пастухов и трижды в день приносят ему на алтарь тонкорунную овцу. Север, Восток, Запад и Юг считаются ныне пределами пастбища Сарнидака, а белые облака – его овцами. И еще божественная Книга Знания учит, что день, когда Помпеидес заметил богов, должен теперь вовек считаться постным и носить название Поста Исхода, и лишь вечером пост заканчивается и начинается праздник, который именуется Пиршеством Милости, ибо именно в это время Сарнидак смилостивился и остался на Земле.

И все жители Хамазана молились Сарнидаку и продолжали лелеять свои мечты и взращивать свои надежды, потому что храм в их городе не был необитаем. Были ли ушедшие боги могущественнее Сарнидака – никто в городе не знает, но некоторые верят, что Они зажигают огни в Своих голубых окнах, чтобы, пробиваясь вверх, заблудившиеся молитвы смогли, подобно летящим на пламя свечи мотылькам, отыскать свой путь и обрести наконец пристанище и свет за неподвижностью и покоем вечерних сумерек, выше которых восседают боги.

А Сарнидак дивился на странные фигуры богов, дивился на жителей Хамазана, на роскошь царского дворца и на обычаи проповедников, однако чему бы то ни было в Хамазане он удивлялся едва ли больше, чем в том городе, который когда-то оставил. Ибо Сарнидак, не понимавший, почему раньше никто никогда не был к нему добр, считал, что он наконец-то попал в тот благословенный край, надежду найти который подали ему боги, – край, где люди не будут жестоки к маленькому хромому карлику.

Шутка богов

Однажды Древние боги задумали посмеяться. И вот создали Они душу царя и вложили в нее честолюбие более великое, нежели пристало царям, и ненасытное стремление подчинить себе новые земли, равного которому не знали иные цари; и наделили они душу непомерной силой, превосходящей силу всех прочих, и неистовой жаждой власти, и неуемной гордыней. И вот Боги указали вниз, на землю, и послали душу эту в людские угодья, и заключили ее в тело раба. И вот раб возмужал, гордыня и жажда власти пробудились в его сердце, но руки его сковывали кандалы. Тут-то боги в Своих Сумеречных угодьях и приготовились всласть посмеяться.

Но раб отправился к берегам великого моря, и сбросил телесную оболочку вместе с кандалами, и возвратился в Сумеречные угодья, и предстал перед богами, и взглянул Им в лицо. Такого боги, готовясь посмеяться, не предвидели. Жажда власти жарко пылала в душе этого царя, и нимало не убыли сила и гордость, что вложили сами же боги, и оказался царь слишком могуч для Древних богов. Тот, чье тело испытало на себе удары людских плетей, не желал более мириться с владычеством богов, и, стоя перед Ними, он повелел богам уходить. Гнев Древних богов, казалось, уже готов был излиться с их уст, ибо впервые слышали Они слова приказания, но не дрогнула душа царя, и гнев Их угас, и Они потупили взоры. Тогда опустели Их троны, и покинуты были Сумеречные угодья, ибо боги неслышно удалились далеко прочь. Душа же избрала себе новых сподвижников.

Сны пророка

I

Когда боги повелевали мне трудиться, насылали на меня жажду и изнуряли голодом, я слал им свои молитвы. Когда боги уничтожали города, в которых я жил, когда опалял меня Их божественный гнев, я восхвалял Их и приносил Им жертвы. Но когда вернулся я в мою зеленую долину и увидел, что все сгинуло, что нет более старинного пристанища, где играл я ребенком, ибо боги уничтожили даже самый прах и не оставили паутины в углах, проклял я богов и сказал так:

– Боги молитв моих! Боги, которым приносил я свои жертвы! Вы покинули святые места моего детства, и не стало их больше, а потому я не могу вас простить. Коли содеяли Вы такое, остынут Ваши алтари, и не изведаете Вы ни моего страха, ни моей хвалы. Не устрашат более меня Ваши громы и молнии, и не испугаюсь я, ежели Вы отвернетесь от меня.

Так стоял я, глядя в сторону моря, и слал проклятья богам, когда подошел ко мне некто, одетый так, как одеваются поэты, и молвил:

– Не проклинай богов.

На что я ответил ему:

– Отчего бы не проклинать мне Тех, кто, как вор в ночи, лишил меня самого святого и осквернил сад детства моего?

Тогда сказал он:

– Пойдем, взгляни, что я покажу тебе.

И я последовал за ним туда, где, устремивши глаза в пустыню, стояли два верблюда. Усевшись на них, мы отправились в далекий путь. Ни слова не проронил мой спутник, пока не достигли мы наконец широкой долины, укрытой в сердце пустыни. И там я увидел белые, будто залитые лунным светом, кости, выступавшие из песка и громоздившиеся выше песчаных дюн. Повсюду лежали огромные скелеты, похожие на беломраморные купола дворцов, строившихся согнанными со всех краев рабами для деспотов-царей.

Там же виднелись кости рук и ног, уже наполовину утонувшие в зыбучих песках. И когда смотрел я в изумлении на эти останки, поэт сказал мне:

– Боги мертвы.

А я после долгого молчания ответил:

– Эти мертвые пальцы, белые и неподвижные, некогда оборвали цветы в садах моей юности.

Но мой спутник возразил мне:

– Я привел тебя сюда, чтобы испросить прощение богам, ибо я, поэт, знался с богами и должно мне ныне развеять проклятья, что витают над их останками, и принести им людское прощение как последнюю жертву, покуда не покрылись они мхом и плевелами и не сокрылись навсегда от солнечного света.

И сказал я:

– Это Они сотворили Тоску – покрытую серой шерстью тварь с когтистыми лапами; и Боль с жаркими ладонями и шаркающими ступнями; и Страх с его крысиной ледяной хваткой; и Ужас с горящими очами и стрекозиным шелестом крыльев. Нет моего прощения этим богам.

Но поэт опять возразил мне:

– Можно ли питать ненависть к этим красивым белым костям?

И долго смотрел я на причудливо изогнутые прекрасные кости, которые не могли более причинить зла даже самой ничтожной из тварей своих. И долго думал я о том зле, которое Они совершили, но также и о благе. И когда вспомнил о руках, трудившихся над созданием цветка примулы, что сорвет дитя, я простил богов.

И тогда ласковый дождь пролился с небес, и зыбучие пески улеглись, и поднялся нежный зеленый мох, превративший кости в причудливые холмы, и я услышал крик и проснулся, поняв, что спал, выглянул из окна и увидел, как молния поразила ребенка. Тогда мне стало ясно, что боги еще живы.

II

Я заснул в долине Алдерон, в маковых полях богов, куда Они являются на совет ночами, пока луна стоит еще низко. И открылась мне тайна.

Судьба и Случай сыграли свою игру, и все сгинуло: все надежды, и слезы, сожаления, желания и печали, все, о чем плачут люди, и все, о чем даже не вспоминают, все царства и сады, и море, и миры, и луны, и солнца; а что осталось, было ничем, без цвета и без звука.

И тогда Судьба сказала Случаю:

– Давай-ка сыграем в нашу игру старинную сызнова.

И они сыграли опять, и вновь фигурами у них были цари, как и прежде. И вот опять стало то, что уже было, и на том же берегу, в той же земле внезапный луч солнца тем же весенним днем разбудит тот же желтый нарцисс, и то же дитя сорвет его, и никто не пожалеет о миллиардах лет, что пролегли между тем днем и этим. И опять можно будет увидеть те же лица старцев, еще не избавившихся от тяготеющих над ними забот. А ты да я снова встретимся в саду однажды летом, после полудня, когда солнце на полпути от зенита к кромке моря, там же, где мы встретились прежде. Потому что Судьба и Случай играют лишь в одну игру, и ходы в ней все те же, и играют они раз за разом, чтобы проводить вечность.

Часть II

Странствие царя

I

Однажды царь обратился к женщинам, что плясали для него, и повелел: «Не надо больше танцев», и тех, что подносили вино в украшенных драгоценными каменьями кубках, отослал прочь. Во дворце царя Эбалона умолкли звуки песен, а на улицах раздались голоса глашатаев, созывавших со всего края пророков.

Плясуньи же, виночерпии и певцы разошлись по городу. Были среди них Трепещущий Лист, Серебряный Ручей и Летняя Молния – танцовщицы, чьим стопам боги предначертали не хожденье по каменистым тропам, а услажденье взоров принцев. Шла с ними и певунья Душа Юга, и другая, сладкоголосая Мечта Моря, чьим даром пленялся тонкий слух царей. И почтенный Истан, виночерпий, оставил труд своей жизни во дворце, чтобы пойти вместе с прочими, он, стоявший за плечом трех царей Зарканду, следя, как старинное вино наполняет их мужеством и весельем, точно воды Тондариса, питающие зеленые долины юга. Невозмутимо стоял он, глядя на забавы царей, но сердце его согревалось огнем их радости. Теперь же он вместе с певцами и плясуньями шел во тьме.

А тем временем гонцы по всей стране искали пророков. И вот к ночи во дворец Эбалона привели всех, кто славился мудростью и писал истории будущих времен. И молвил он такие слова:

– Царь отправляется в странствие, много коней будут сопровождать его, но он не сядет ни на одного из них. Стук копыт да услышат на улицах, и звук лютни, и дробь барабана, и имя царя. А я посмотрю, что за правители и что за народ встретят меня в тех землях, куда я прибуду.

И царь повелел замолчать пророкам, которые зашептали:

– Превыше всего мудрость царя.

А потом он сказал так:

– Ответствуй первым, Саман, верховный жрец Золотого храма Азинорна, не оставишь ли ты истории будущих времен и не обременишь ли десницу свою летописью ничтожных событий проходящих дней, как поступают простодушные?

И ответствовал Саман:

– Превыше всего мудрость царя. Когда шум царского шествия услышат на улицах, и медленные кони, на которых не воссядет царь, последуют за лютнистами и барабанщиками, тогда, как ведомо царю, приблизится он к великому белому дому царей и, ступив на крыльцо, куда никто другой не смеет взойти, в одиночестве поклонится всем былым царям Зарканду, что, сжимая скипетры костлявыми пальцами, покоятся на золотых тронах. Оттуда в царских одеждах и со скипетром проследует он на мраморное крыльцо; но должен снять он свой блистающий венец, дабы несли его за ним вслед, покуда не достигнет белого дворца, где восседают на золотых престолах тридцать царей. Только один вход ведет в тот дворец, и двери его широко распахнуты, а мраморные своды ожидают, чтобы под ними прошествовал ты, о царь. Но когда пройдешь ты это крыльцо и воздашь должное тридцати царям, увидишь еще одну дверь, чрез которую может проникнуть лишь душа царя, и, оставив прах свой на золотом троне, невидимым покинешь ты белый дворец, чтобы ступить на бархатные луга, что лежат по ту сторону миров. Тогда, о царь, надобно идти спешно и держаться жилищ людей, как делают души тех, кто оплакивает свою внезапную смерть, пославшую их в это странствие раньше урочного часа, или тех, кто не желает еще пуститься в него, укрываясь ночами по темным углам. С зарей отправляются они в назначенный путь и проводят в дороге весь день, но манит их земля, и, не желая расставаться с привычным наваждением, возвращаются они в сумерки сквозь темнеющие леса в излюбленное свое жилище и так вечно скитаются между мирами, не находя покоя.

Ты же должен немедля пуститься в дорогу, ибо далека она и долга; но время на бархатных лугах – это время богов, и не нам судить, сколько длится один час по земным меркам.

Наконец достигнешь ты серого дворца, напитанного туманом, со стоящими перед ним серыми алтарями, откуда подымаются вверх крохотные язычки пламени затухающего огня, которому не под силу пробить завесу тумана. Огонь горит низко над полом, и потому туман темен и холоден. То алтари веры, а языки пламени – знаки поклонения людей, и по ним, сквозь туман боги Древности нащупывают путь в холоде и мраке. Там услышишь ты слабое стенанье: «Иньяни, Иньяни, повелитель грома, где сокрылся ты от глаз моих?» И едва различимый голос донесется в ответ из серых глубин: «О творец многих миров, здесь я». Боги Древности почти глухи, ибо молитв человеческих становится все меньше числом. Они почти слепы, ибо угасают огни веры и не могут одолеть стужу. А за туманом стонут волны Моря Душ. Еще далее высятся неясные тени гор, и на вершине одной из них сияет серебряный свет, посылающий лучи в плачущие морские волны. И когда пламя на алтарях перед богами Древности умирает, свет на горе разгорается ярче, и лучи его достигают места, где клубится туман, но не могут проникнуть сквозь него, и тогда слепнут боги Древности. Говорят, будто огонь на горе станет некогда новым богом, не из сонма богов Древности.

По берегу, где стоят покрытые туманом алтари, сойдешь ты, о царь, к Морю Душ. В море этом пребывают души всех, кто когда-либо жил в мирах, и всех, кто еще будет жить, и все они свободны от оков плоти и праха земного. Все души в том море знают друг о друге больше, чем можно познать глазом или ухом, прикосновеньем и другим земным чувством, и говорят они между собой не губами, но голосами, которым не надобен звук. И льется над морем музыка, точно ветер шумит над океанским простором земли, – то свободные от пут языка великие мысли путешествуют от души к душе, словно реки земные.

Снилось мне однажды, что в челне, сотканном из тумана, выплыл я в это море и услышал музыку, что была не от рук и губ людских, и голоса не от уст людских. Но, пробудившись, узрел я себя на земле и понял, что лгали мне боги в ту ночь. Сюда в море стекаются с полей битв и из городов реки жизней, и прежде чем боги изопьют из ониксовой чаши, необъятным потоком изольются в миры души их моря, и всякая обретет свою темницу – тело человека с пятью густо зарешеченными оконцами, каждое из которых забрано броней забвения.

Но пока еще разгорается огонь на вершине горы и никто не в силах предсказать, что сделает с Морем Душ бог, которому суждено родиться из серебряного света, после того как опочиют боги Древности, – оно живет.

И сказал тогда царь:

– Так вот каково искусство твое, пророк богов Древности; ступай же и бди, дабы язычки пламени ярче пылали на алтарях в тумане, ибо боги Древности просты и добры, но кому ведомо, что станется с нашими душами, когда сойдет на берег, где забелеют кости богов Древности, бог света с горы?

И ответил Саман:

– Превыше всего мудрость царя.

II

Тогда царь призвал Ината, повелев ему сказать о странствии царя.

Инат был пророк храма Горанду у Восточных ворот. Оттуда возносил Инат свои молитвы ко всем, идущим мимо, ибо вдруг окажется среди них бог в обличье смертного. И люди, проходя Восточными воротами, радовались, что к ним обращаются молитвы Ината, словно они боги, и приносили ему свои дары.

И сказал Инат:

– Превыше всего мудрость царя. Когда чужеземный корабль бросит якорь в виду твоего дворца, ты покинешь свой ухоженный сад, и зарастет он дикой травой. Сев на корабль, поднимешь ты парус в сторону Моря Времени, и побежит он по волнам многих миров все дальше и дальше. Ежели встретишь ты на пути другой корабль и спросят тебя – откуда плывете? – ответствуй: с Земли. А ежели спросят – куда держите путь? – ответствуй: на край миров. А захочешь ты спросить их – откуда плывете? – ответят тебе: с края миров, который зовется и началом, а путь держим к Земле. И так будешь ты плыть, покуда, словно древняя печаль, смутно ощущаемая людьми в минуту счастья, не забрезжат в дали миры, подобно путеводной звезде, и прибьешься ты к берегу, где века, с грохотом накатываясь из Моря Времени на отмель, разбиваются на столетия и превращаются в пену лет. Там вдоль всего берега растет Главный сад богов. Песни, которых не поют нигде на земле, честные мысли, которых не услышишь в мирах, дивные видения, каких не увидишь более нигде, не находя приюта, проходят сквозь Время, пока наконец века не вынесут их на берег. В Главном саду богов цветет множество фантазий.

Однажды некие души играли на пути богов. На гребне волны Времени явилась мечта прекрасней всех, и одна из душ устремилась за ней и поймала ее. Тогда над видениями, историями и старинными песнопениями, что возлежали на берегу, молнией пронеслись часы, века подхватили эту душу, а века унесли его подальше к земле, забросили во дворец и оставили наедине друг с другом. Ребенок вырос и стал царем, а мечта неотступно следовала за ним, вызывая удивление и смех. Тогда, о царь, бросил ты свою мечту обратно в море, и Время поглотило ее, а люди перестали смеяться, но ты не забыл, что есть такое море, которое бьется о далекий берег, где растет сад и обитают души. Но в конце своего странствия, когда ты опять ступишь на берег, надобно подойти тебе к воротам, ведущим в сад, и былое оживет перед тобой, ибо это место, где ход часов не властен над временем и ничто не меняется там. Ты войдешь в ворота и вновь услышишь тихий шепот душ и голоса поющих богов.

Там, как в былые времена, будешь ты беседовать с лучшими из душ и поведаешь им, что сталось с тобой, как унес тебя прилив времени, как сделался ты царем, а душа твоя не нашла покоя. Там, в Главном саду, умиротворишься ты, глядя, как боги, окутанные облаками, шествуют по тропинкам грез и песен, и не захочешь более спускаться к неприветливому морю. Ибо то, что достойно любви, следует искать по ту сторону Времени, а прочее лишь дым и суета.

Превыше всего мудрость царя.

И молвил царь:

– Да, была некогда мечта, да время унесло ее прочь.

III

Тогда заговорил Монит, пророк храма Азура, что стоит на снежной вершине горы Амун, и молвил он такие речи:

– Превыше всего мудрость царя.

Некогда выехал ты верхом на коне в недалекий путь. Случилось идти пред тобой по той же дороге нищему по имени Иб. Не слыхал он конского топота, и, настигнув его, твой конь ударил его копытом.

В другой день, когда шествовал ты пешим, тот же нищий снова оказался на твоем пути, осторожно делая шаги по хрустальной лестнице к луне, будто взбираясь ночной темнотой по ступеням высокой башни. У края луны в тени горы Ангисес следовало ему немного отдохнуть и вновь идти дальше. Долгий путь предстояло ему пройти, прежде чем выпадет ему снова отдых у звезды, которую называют Левым Глазом Гундо. Оттуда перед Ибом проляжет новый путь по хрустальным ступеням, и некому будет вести его, кроме света Омразу. У края Омразу сможет он отдохнуть подольше, ибо труднейшая часть пути будет уже позади. А потом вновь ступит он на хрустальные ступени над Омразу, и не будет у него спутников, только с грохотом проносящиеся по небу метеоры; в этой части хрустальных небес множество метеоров прорезает мглу, пугая тех, кто дерзнул сюда забрести. Но ежели проникнет взор странника сквозь сверканье метеоров и не убоится он их грохота, то попадет к звезде Омрунд, что на краю Звездного Пути. А по этому Пути, странствуя от звезды к звезде, душа человеческая легко доберется туда, откуда дорога пойдет не прямо, а заберет вправо.

Тут прервал его царь Эбалон:

– Довольно рассказал ты нам о нищем, что угодил под копыто царского коня, но мы желаем услышать, какой путь избрать царю в его последнем странствии и каких людей, каких царственных особ надлежит повстречать ему на иных берегах.

И ответствовал Монит:

– Превыше всего мудрость царя.

Предначертано богами (а боги не оставляют праздных скрижалей), что надобно тебе следовать за душою, что отправилась в одинокое странствие по хрустальной лестнице, где не ступала прежде ничья нога.

Начав свой путь, нищий тот дерзнул проклясть царя, и проклятья его остались лежать красным туманом в долинах и впадинах, где он бросал их. Клочья красного тумана, о царь, станут вехами на твоем пути, и пойдешь ты по ним, подобно пловцу, рассекающему волны в ночной мгле, покуда не достигнешь земли, где благословит тебя тот нищий (избыв наконец свой гнев), и узришь ты его благословенье, словно золотым солнечным блеском освещающее поля и сады.

Тут молвил царь:

– Говорят, на снежной вершине горы Амун обитают недобрые боги.

А Монит ответил:

– Мне неведом путь к берегу, о который хлещут приливы времени, но сказано, что прежде надлежит тебе последовать путем нищего за луной, Омрундом и Омразу, пока не войдешь на Звездный Путь, откуда возьмешь вправо и достигнешь Ингази. Долго сидела там душа нищего Иба, а потом, глубоко вздохнув, начала свой длинный путь на восток вниз по хрустальной лестнице. Идучи сквозь пространства, лишенные звезд, где могла бы отдохнуть душа его, проверяя путь свой по туманному свечению земли, дойдет он наконец туда, где конец и начало всем странствиям.

И вновь молвил царь Эбалон:

– Если правдив твой суровый сказ, как найду я нищего, чтобы следовать за ним обратно на землю?

И пророк ответил:

– Ты узнаешь его по имени его, а найдешь его здесь, ибо зовется нищий тот царем Эбалоном и восседать будет на троне царей Зарканду.

На что сказал царь:

– Ежели сидеть на этом троне тому, кого люди зовут царем Эбалоном, кем же буду я?

На что пророк ответил так:

– Тебе быть нищим, и имя твое будет Иб, и назначено тебе бродить по дороге возле дворца, ожидая милости царя, которого люди называют Эбалоном.

Тогда молвил царь:

– Жестокосердны боги, что обитают в снегах Амуна у храма Азур, ибо если согрешил я против нищего по имени Иб, согрешили против него и они, обрекши безвинного на тяжкие скитания.

И сказал Монит:

– И на нем лежит вина, ибо разгневался он, когда ударил его копытом твой конь, и боги покарали его за тот гнев. Гнев и проклятья обрекли его на вечные скитанья, которым обречен и ты.

Молвил опять царь:

– Ты, что восседаешь на горе Амун в храме Азура, погрузившись в виденья и пророчествуя, прозри же провидческим оком конец этим испытаниям и ответь, где будет он?

И ответствовал Монит:

– Подобно тому, кто скользит глазом по глади великих озер, устремлялся я взором в грядущее, и подобно тому, как четырехкрылые стрекозы снимаются с голубых вод, так виденья мои парами выплывают из грядущего. Видел я, что тот царь Эбалон, чья душа была не твоей душою, стоял некогда в своем дворце, а на улицах толпились нищие, и между ними – Иб, тот, в ком жила душа твоя. Было то утро празднества, и царь явился убранным в белые одежды, в окружении пророков, мудрецов и чародеев, и все они сошли по мраморным ступеням вниз, дабы благословить землю и всех, кто стоял на ней до самых пурпурных холмов, ибо было утро празднества. И когда простер царь руку свою над головами нищих, благословляя поля и реки, и всех, кто стоял на земле, увидел я, что пришел конец испытаниям.

Превыше всего мудрость царя.

IV

Сгущалась вечерняя мгла, и над куполами дворца засветились звезды, надежно хранившие свои тайны.

А во мраке, окружавшем дворец, те, что некогда разливали вино в драгоценные кубки, тихими голосами судили царя и мудрость его пророков.

И заговорил Инар, называемый пророком Хрустальной Вершины.

Превыше всех гор подымается в той земле гора Аманат, а у подножья ее стоит храм Инара, и когда отгорает свет дня, ее Хрустальная Вершина ловит лучи солнца и посылает на темную землю, подобно зажженному в ночи маяку. И в час, когда все лица обращены к горе Аманат, Инар с Хрустальной Вершины разгоняет дурные чары и, как говорят люди, подает знаки богам. Когда мир покоится в ночной тиши, Инар беседует с богами.

И сказал Инар:

– Превыше всего мудрость царя.

Верно дошли до тебя, о царь, некие речи с вершины Аманата.

Беседовавшие со мной у Хрустальной Вершины пришли из города, по улицам которого не гуляет смерть, и поведали мне их старейшины, что не отправится царь ни в какое странствие, но исчезнут с глаз твоих холмы и темные леса, небо и все сверкающие в ночи миры, и не ступит твоя нога на зеленые луга, и не упадет взор твой на синеву небес, а реки, текущие к морям, не донесут до твоих ушей музыку своих вод. Понапрасну станут изливаться стенания из уст детей земли – не коснутся они тебя, и слезы из глаз их не растопят холод твоего сердца. Болезни, жара и хлад, невежество, голод и злоба – все напасти искогтят народ твой, находя свои жертвы повсюду – в полях, на дорогах и в городах, но ни одно из этих бедствий не коснется тебя. И когда минует все и душа твоя, приютившись на перекрестке миров, стряхнет с себя прах мирских сует, в одиночестве своем насладишься ты своими видениями.

И почудится тебе, что грезы твои истинны, ибо не будет в мире ничего, кроме тебя и твоих снов.

И возведешь ты из грез своих воздушные дворцы и города, которым не страшны станут ни разрушительное время, плющ и ржавчина, ни набеги завоевателей. Лишь ты один властен будешь уничтожить или перестроить их, ежели пожелаешь. Ничто не потревожит грез твоих, коим здесь угрожают земные бури и волненья, как отдыху горожанина, заснувшего среди людского гомона. Ибо грезы твои вольным потоком могучей реки зальют бесплодные равнины, где не за что зацепиться глазу, и не будет этому простору ни конца, ни края, и ничто не помешает ему нести свои воды. И надобно бы тебе поместить в том новом твоем владении немного печали и сожаления о дурных поступках своих, чтобы память о них навсегда приютилась в душе твоей, ведя свою жалостливую песнь; и память та тоже будет всего лишь сном, но сном правдивым.

Никто не потревожит тебя в твоих видениях, ибо даже боги не властны будут над тобой, покуда не сгинут плоть, земля и теченье событий, которым они тебя обрекли.

И молвил тогда царь:

– Не по душе нам твое пророчество, ибо пусты праздные мечтанья, отраден нам шумный мир деяний и страстей человеческих.

А пророк ответил:

– Победы, драгоценные каменья, пляски девушек – тщета, что тешит твою прихоть. Блеск жемчужины обманчив, ибо рожден воображеньем, а оно есть лишь мечтанье. Деянья и страсти человеческие – ничто, ежели не вызрели они в мечтах и не питают мечтаний, ибо одни лишь грезы истинно существуют, и там, где пребудешь ты, когда настанет конец мира, станут жить лишь виденья.

И молвил царь:

– Безумен пророк.

А Инар ответил:

– Безумен, но верит, что душа его владеет всем, знаньем о чем наполнится, и что сам он хозяин души своей; а ты, надменный царь, уверен лишь в том, что твоя душа обладает некими землями, охраняемыми войском и морским пределом, а сама она – в чуждых руках богов, кои неведомы тебе и вольны распорядиться ею как пожелают. И покуда не снизойдет на нас весть, что оба мы во власти заблуждений, я могущественней тебя, о царь, и нет надо мной властителей.

И сказал царь:

– Ты говоришь, что нет над тобой властителей; с кем же беседуешь ты, посылая непонятные знаки в надмирные края?

Тогда Инар, сделав несколько шагов, прошептал что-то царю. И вскричал царь:

– Схватите этого пророка, ибо он лжец и не беседует по ночам с богами, а обманывает нас своими пустыми знамениями!

А Инар ответил:

– Не приближайтесь ко мне, не то я укажу на вас, когда ночью буду вещать с горы Тем, о ком вы знаете.

И пошел прочь Инар, и стражники не тронули его.

V

Потом заговорил пророк Тун, закутанный в водоросли; не было у него храма, и обитал он вдали от людей. Всю жизнь провел он на пустынном берегу и слышал только шум моря да вой ветра в утесах.

Говорили, что долгая жизнь наедине с морем и ветром отучила его от людских радостей и чуток он стал лишь к печали моря, вечно рыдающей в его сердце.

– Давным-давно по Звездной тропе где-то в междумирье шествовали боги Древности. Присели они отдохнуть в беззвездном мраке перекрестка миров, и миры пошли кружить вокруг них, как мертвые листья в осеннем вихре, и ни в одном из них не было жизни, а боги вздыхали о том, что не могло сбыться.

Столетье за столетьем уходило своим чередом туда, где все обретает свой конец, и уносило с собой вздыханья богов, желавших того, что не могло сбыться.

Погребальная песнь Шимоно Кани

Одного за другим оставляла жизнь богов Древности, убиваемых собственными сожалениями. И Шимоно Кани, младший из богов, сделал себе арфу, натянул на нее струны сердец старших богов и, сидя на Звездной тропе у истока творенья, играл на ней погребальную песнь богам Древности. В ней говорилось обо всех напрасных сожалениях и горестной любви богов в древние времена и об их великих деяниях во славу грядущих лет. Но в песнь Шимоно Кани проникли голоса сердечных струн богов, не перестававших печалиться о том, что не могло сбыться. И эта песнь, и эти стенанья неслись со Звездной тропы, прочь от истока творенья, как потерявшая в ночи путь птичья стая, покуда не достигли миров. Каждый звук был жизнью, и множество их осталось пленниками миров, облеченными плотью на недолгий срок, откуда вновь не пустятся они в путь к великой реке Антем, что шумит у Конца Времен. Шимоно Кани дал голос ветру и одарил печалью море. И вот когда в залитых светом покоях раздается голос певца, услаждающего царя, душа его, прикованная к земному праху, рвется к собратьям. И когда при звуках этого пения сердце царя наполняется печалью, а сердца принцев – томлением, надобно, чтобы в памяти их пробудился невиданный ими печальный лик Шимоно Кани, что сидит возле усопших богов, играя на арфе и перебирая жалобные струны сердец, изливающих свои души мирам.

Когда по ночам среди холмов слышится голос одинокой лютни – то чья-то душа призывает сестер, рожденных звуками песни Шимоно Кани, что избежали мирских оков; и, не ведая, куда несется ее зов и зачем, знает он, что только в этом плаче может излить свою тоску, обратив ее к окружающей тьме.

И хотя в земных узилищах суждено погибнуть памяти о былом, случается все же, что на ногах пленника оседают пылинки дорог, по которым он некогда ступал; и в памяти его вдруг просыпаются видения прошлого. Тогда рождается великий певец и, собирая обрывки воспоминаний, создает мелодию, похожую на ту, что рождается под пальцами Шимоно Кани, когда касается тот струн своей арфы. А те, кто слышит ее, вопрошают: «Не слыхал ли я ее прежде?» – и идут дальше, обремененные горечью неслучившихся воспоминаний.

И вот когда однажды перед тобой, о царь, распахнутся ворота твоего дворца, когда выйдешь ты к народу под жалобные звуки лютни и барабана, в тот самый день надобно открыть покаянными руками дверь темницы, дабы еще один заблудший звук песни Шимоно Кани вернулся в дом своей мелодии.

Песня Шимоно Кани будет звучать до тех пор, пока однажды не обретет все свои звуки, чтобы одолеть Молчание, восседающее у Конца Времен. Тогда возвестит Шимоно Кани праху братьев-богов: «То, что не могло сбыться, сбылось».

Но недвижен пребудет прах богов Древности, лишь вновь зазвучат в сердечных струнах арфы их голоса, оплакивая то, что не может сбыться.

VI

Когда караваны, простившись с Зандарой, выходят в путь по бесплодной равнине на север в сторону Эйнанду, истекают семь дней, прежде чем они приблизятся к источнику, где высится черная скала Шаба Онат, подножье которой омывают чистые ключи, а вершину венчает буйная зелень. Здесь стоит храм Пророка Странствий, и на его южной стене красуются фигуры, обращенные к верблюжьей тропе богов – покровителей караванов.

Тут узнает путник, суждено ли ему завершить свое десятидневное путешествие по пустыне и достичь белых стен Эйнанду, или же кости его лягут рядом с теми, что давно уже покоятся по сторонам караванной тропы.

Нет имени у Пророка Странствий, ибо не нужно имени живущему в пустыне, где никто не окликнет и никто не отзовется.

И так сказал Пророк Странствий царю:

– Назначено тебе, о царь, продолжить путь, начатый давно.

За много лет до рождения луны пришел ты с караваном верблюдов-призраков из безымянного города, что раскинулся над звездами. Оттуда началось твое странствие через Великую Пустошь, и верно служили тебе верблюды-призраки, покуда многие спутники твои не полегли костьми, и не засыпаны были безмолвием, и снова обратились в ничто. Те, кто лишился верблюдов, которые пали оттого, что некого стало им нести на своих спинах, потеряли дорогу и погибли в пустыне. Это те, что могли бы быть, но не стали. И мириады часов прошли над Великой Пустошью, покуда ты блуждал в тех краях.

Не сказать, сколько веков пролетело над городами, пока продолжалось твое странствие, ибо нет времени в Великой Пустоши, а только часы хлопотливо бегут в сторону востока, верша свое дело. Наконец призрачные странники увидали вдали манящую зелень и устремились туда. Так они достигли Земли. Здесь, о царь, нашли недолгий покой ты и те, что пришли с тобой. На Земле сделали вы привал, прежде чем продолжить странствие. Тут хлопотливые часы, помечая собой каждую травинку и каждое дерево, ненасытные, как саранча, тучами лепятся над вашими шатрами, и под этой тяжестью гнутся их опоры, а вас одолевает томление.

А в тени Шатров прячется с проворным мечом нечто темное, и зовут его – Время. Это оно призвало сюда часы, оно их властелин, и его повеление исполняют часы, пожирая все живое на земле, обрушивая в пыль шатры и изнуряя странников. А едва лишь всякий час выполнит свою работу, тут же и его сразит Время своим быстрым мечом, и час тот уходит в пыль с подбитыми крыльями, подобно саранче, разрубленной рукой ловкого воина.

И, сворачивая один за другим свои шатры, твои спутники, о царь, продолжают путь, начавшийся так давно из безымянного города, откуда вышел караван с верблюдами-призраками в Великую Пустошь. И твоя, о царь, дорога лежит в те края, где, как знать, может быть, встретишь старых друзей, с коими свела тебя судьба в земном твоем приюте.

В Великой Пустоши тебе попадутся еще другие оазисы, но и оттуда уйдешь ты, гонимый хлопотливыми часами. Какой пророк ответит, сколько дорог предстоит тебе исходить и сколько сделать привалов? Но в конце путей достигнешь ты места Отдыха Верблюдов, где тускло мерцающие утесы, название которым – Конец Скитаний, вздымаются среди Великой Пустоши; их подошвы упираются в пустоту, и пустота простирается вокруг них, только сиянье далеких миров бросает отсвет на Пустошь. Один за другим всадники на усталых верблюдах-призраках, приблизившись к скалам, проходят через расщелину к Городу Конца. И воочию открываются им рожденные в грезах шпили и купола людских надежд, виденные доселе лишь как миражи в Пустоши.

Не долетят сюда хлопотливые часы, далеко отсюда, среди шатров, останется темная фигура с быстрым мечом. Здесь, на этих светлых улицах, в сотканных из песенных звуков пристанищах последнего из городов, придет, о царь, конец твоим странствиям.

VII

В долине за горой Сидоно растет сад, где цветут маки, и летний ветерок разносит их лепестки по всей долине, через которую пролегла тропа, усеянная перламутровыми океанскими ракушками. А над самой вершиной Сидоно летят птицы, направляясь в сторону озера, что лежит в долине, а за их стаями видно, как подымается солнце и, освещенная его лучами, гора Сидоно простирает свою тень до самой кромки озера. Каждое утро, в час, когда засверкают под солнцем океанские ракушки, ступает на тропу старец в шелковых одеждах с удивительными узорами. Он живет в маленьком храме, что стоит на краю тропы. Никто не приходит сюда на моленье, ибо старый пророк Зорнаду запретил людям топтать свое маковое поле.

Чужды остались Зорнаду алчность царей и их подданных, что так падки на злато. И потому покинул Зорнаду шумный город и тех, что соблазнились его блеском, и нашел себе приют у горы Сидоно, где нет ни царей, ни воинов, ни жаждущих злата, а лишь маковые головки, дружно клонящиеся под ветром, да птицы, стремящие свой полет к озеру, да восход солнца над вершиной Сидоно; а потом – путь птиц назад к горе, закат в долине, а высоко в небе над озером и садом – звезды, каких не знают в городах. Так живет Зорнаду в своем маковом саду, а гора Сидоно стоит преградой между ним и миром людей; и когда порыв ветра из долины швыряет лепестки маков в стену храма, молвит старый пророк: «Цветы возносят свои молитвы; что ж, они ближе к богам, нежели люди».

Но однажды посланцы царя через много дней пути достигли окрестностей Сидоно и увидели долину и сад. У озера открылось им внезапное сияние макового цвета, словно восход солнца, открывающийся сквозь туман пастуху в горах. На третий день спуска по склону голой скалы их встретили чахлые сосны, сквозь стволы которых брезжил алый свет маков в долине. Целый день блуждали они среди сосен. В ту ночь холодный ветер слетел в сад на цветущие маки. А Зорнаду в своем храме в глубокой печали спел траурную песнь в честь погибших цветов, ибо той ночью ветер унес лепестки, которым уже не вернуться в цветущую долину. А на тропе за храмом посланцы из города собрали океанские ракушки, на которых прочли имена царей и восхваления им. А из храма доносился голос Зорнаду, все еще возносящего богам свою жалобную песнь.

Повинуясь царскому велению, взяли они его из сада и увели прочь от сверкающей перламутром тропы, от скалы Сидоно, и опустел храм, и некому стало оплакивать мертвые головки шелковистых маков.

Пришло время торжествовать осеннему ветру, и цветы, выросшие из земли, вновь ушли в землю, как воин в расцвете сил, срубленный мечом язычника где-нибудь в дальних краях, где некому его оплакать. Так из страны цветов Зорнаду насильно попал в мир людей и увидел город, а посреди города предстал перед царем.

И сказал царь:

– Зорнаду, что скажешь ты о странствии царя и о принцах и народах, что встретятся ему на пути?

Зорнаду ответил:

– Ничего неведомо мне о царях; но однажды ночью, незадолго до рассвета, отправился в путешествие цветок мака. Полетел он вслед за дикой стаей через скалу Сидоно, а рассветные лучи освещали гору и цветы, просыпающиеся на озерном берегу. Пчела, кружившая над садом, поведала об этом другим цветам, тем, что знали улетевшего по его аромату. И солнечные лучи лили свет из-за гребня скалы на сад и долину, где их приветствовало одним цветком меньше. И я, о царь, каждое утро проходя по усыпанной перламутром тропе, не нашел и не находил уж больше впредь того цветка, что отправился некогда из моей долины в странствие, из которого не возвращаются. И тогда я, царь, запел песнь печали, и цветы склонили свои головки; но нет такого плача и нет такой жалобы, что вернула бы жизнь цветку, который цвел некогда в саду, а больше не цветет.

Куда уходит жизнь маков – людям доподлинно неведомо. Одно знают они наверное: в те края ведут невозвратные дороги. И лишь когда заснет некто в вечернем саду, где воздух густо напоен ароматом цветущих маков; когда стихнет ветер, и издали, с одиноких холмов едва заслышится голос лютни, и почудятся ему ало-шелковые маки, что росли в саду его юности, тогда оживут в его снах те давно погибшие цветы. Может быть, то будут сны самих богов. И во сне какого-нибудь божества, прикорнувшего перед зарей на тенистом лугу, мы, если выпадет удача, вновь обретаем жизнь, хотя тела наши давно уже смешались с земным прахом. В этих странных снах снова забурлит наша жизнь надеждами, радостями и горестями, покуда не наступит утро и не проснется божество, чтобы приняться за свои дневные труды и, может быть, – на счастье нам – припомнить свои праздные сны и еще раз передаться им в ночной тиши, когда воссияет божественный свет звезд.

VIII

И молвил тогда царь:

– Не по душе нам сии чудные странствия и призрачные скитания в сновиденьях богов, подобно тени утомленного верблюда, что не может угомониться, прежде чем сядет солнце. Дурно поступают боги, что, вложив в меня любовь к прохладе земных дерев и звону ручьев, посылают в звездные миры, к которым нет у меня влечения, ибо глаза души моей навеки прикованы к земле, как у нищего бродяги, что, взирая с мостовой на освещенные окна дворца, возомнил себя господином. Ибо куда бы ни направили боги стопы мои, я пребуду тем, чем они меня сотворили: существом, привязанным к зеленым земным полям.

И ежели найдется здесь пророк, которому внимают блистательные боги, обитающие над славным восточным небом, пусть скажет он им, что есть, мол, на Земле, в стране Зарканду, к югу от Опаловых гор, один царь, как смолой приваренный к садам земным, и отказывается он наслаждаться дарами, которыми боги наделяют мертвых над сумеречным миром, окружающим звезды.

И тогда заговорил Йамен, пророк храма Обина, что стоит на берегу большого озера и обращен окнами к югу. Йамен сказал:

– Я часто возношу молитву богам, что сидят над сумерками, за восточной страной. Но когда тяжелеют на закате багровые облака или когда приближаются гроза либо затмение, я прекращаю молитвы, ибо дождь и ветер прибьют их к земле. Когда же солнце садится при ясном небе, слегка зеленеющем или лазурном, и прощальный свет его лучей ласкает одинокие холмы, тогда я возношу свои молитвы благодушным богам, и они слышат их. Но ведает ли царь, что благодеяния, испрошенные у богов, не та милость, которой мы ожидаем? И ежели даруют они тебе жизнь вечную на Земле, годы станут обременять тебя недугами, и превратишься ты в раба часов, опутанного узами, которые никто не в силах будет разрубить.

И царь сказал:

– Те, что насылают бремя старости, пусть делают свое дело; ты же в тишайший из вечеров умоли богов, чтобы даровали мне на земле вечную молодость, и да минет меня бич годов.

Ответил ему на это Йамен:

– Благословенно желание царя, но милость богов всегда чревата проклятием. Принцы, с которыми веселился царь, те, что знали о великих свершениях его в прежние времена, станут один за одним стареть. А ты, о царь, сидя за пиршественным столом, восклицая «веселитесь!» и вспоминая прошлое, увидишь вокруг клонящиеся ко сну головы людей, уже забывших о нем. Одного за другим станут призывать к себе боги тех, кто шел с тобой ночью по следам дикого кабана и загнал его в реку Оргум. Ты останешься один, о царь.

Придут новые люди, которым неведомы твои прежние деяния, которые не воевали и не охотились с тобой, которые не дерзнут, как бывало, разделить твое веселье. Тем временем ушедшие будут становиться в твоей памяти все дороже, а те, что станут окружать тебя, – все постылее. Новое, приходящее на смену старому, будет тебе немило; но с каждым годом станет меняться мир перед твоими очами, и увянут сады твоего детства. Стародавнее детство твое возлюбишь ты пуще с течением лет, а новые порядки и обычаи не оставят ему места, и не во власти царя задержать перемены, предустановленные богами.

Тщетно будешь взывать к прошлому; даже царь не в силах помешать рождению новых обычаев. Наконец пресытишься ты и пирами. Утомишься от охоты. Но старость, обходящая тебя стороной, не отымет у тебя прежних желаний, которые столько раз ты уже утолял. И тогда, о царь, ступишь ты на охотничью тропу, преследуя добычу, которой никто еще не искал. Время не угасит твоего тщеславия, когда уже не к чему станет тебе стремиться. Опыт многих веков умудрит тебя, но также опечалит и разгневает, и умом ты отдалишься от ближних твоих, неразумие коих тебе надоест, а им будет недоступна твоя мудрость, ибо мысли твои не станут их мыслями, а боги, которых они сотворят, будут уже не богами Древности. Мудрость не принесет тебе никакого утешения, но лишь сознание ничтожности твоего знания, и ты почувствуешь себя мудрецом в стране дураков либо глупцом в стране мудрецов, и сомненья твои усугубятся. Когда же уйдут все, кто беседовал с тобой о минувших днях, а немые свидетели не заговорят с тобой; и когда некто, дерзнувший напомнить тебе о великих деяниях твоих, превознесет царю хвалу большую, чем подобает даже богам, усомнишься ты – а были ли те деяния? И некому будет утешить тебя, кроме эха божественных голосов, звенящего в ушах, отголоска давних времен, когда скликали они друзей для тебя. Услышишь ты, как извратится мудрость былых времен, а потом увидишь, как она забудется навсегда.

И тогда многие пророки возопят, дабы вернуть ту древнюю мудрость. А ты поймешь, что стремление к знанию – суета, и охота – суета, и веселье, и все – суета сует. И когда-нибудь поймешь ты, что и быть властелином – суета. И тогда вознегодуешь ты на возносимые тебе хвалы, покамест не придет час и не восстанут люди на царей. Вот когда ты узнаешь, что воистину принадлежишь иным временам и живешь в неподобающие годы, и градом посыплются на тебя насмешки, и собьют венец с твоей головы те, чьим праотцам ты позволял приносить отпрысков своих, дабы поцеловать царскую туфлю, и станут смеяться, что не научился ты распоряжаться златом.

Нет, не все чудеса грядущего сопрягутся с твоими воспоминаниями о прошлом, которые, отступая в глубь веков, уготованную богами, с каждым годом будут делаться теплее и ярче. Погруженный в думы о давно ушедших друзьях и величии былых царств, не заметишь ты, какого могущества достигнут насмешливые и суетливые в это бесцарствие. И в конце концов узришь, о царь, что люди меняются так, что совсем ты перестаешь понимать их, ибо уже и не люди то будут, а новая овладевшая миром порода, чьи предки были людьми.

Те ж вовсе не станут беседовать с тобой, ибо скоро решат, что тебе не понять их, и увидишь ты, что нет тебе места на Земле, и станешь изнывать в мире городов, тоскуя о вольном воздухе, о колышущейся под ветром траве и шуме ветра в кронах деревьев. Но пройдет и это, боги унесут с собой во тьму все жизни, кроме твоей; долго копившийся жар самой сердцевины вскинет земля чрез жерла вулканов к небесам, а сама остынет, и не останется на ней ничего живого, кроме тебя, о царь.

И сказал тогда царь:

– Молись все же своим жестокосердным богам, дабы те, кто любит эту Землю со всеми ее садами и лесами, где звенят потоки, не разлюбили бы ее, когда она одряхлеет и остынет, когда увянут сады, иссякнет смысл бытия и ничего не останется, кроме воспоминаний.

IX

Тут заговорил Пагарн, пророк земли Урн.

Пагарн сказал:

– Был один сведущий человек, но его нет с нами.

А царь вопросил:

– Разве он живет дальше тех мест, куда успели доскакать за ночь мои гонцы на быстрых конях?

И ответил пророк:

– Не то что не дальше тех мест, куда твои гонцы успеют доскакать за ночь, но так далеко, что вернуться оттуда не смогут они, пока стоит мир. Из того города ведет долина, огибающая весь мир, и кончается она в зеленой земле Урн. С одной стороны блестит в отдалении море, с другой лес, древний и черный, затеняет просторы Урна. За лесом же и за морем нет ничего, кроме сумерек, а дальше – только боги.

В устье долины мирно спит деревушка Ристаун.

Здесь я родился, и услышал блеянье овец, увидел дым, столбом подымающийся от крыш Ристауна к небу, и узнал, что не следует людям входить в темный лес и что за лесом и за морем – ничего, кроме сумерек, а дальше – только боги. Нередко забредали к нам странники из мира, что лежит за долиной, вели странные речи и той же долиной возвращались назад в свой мир. Иногда спускались сюда и цари с караванами верблюдов, сопровождаемые бегущими людьми и звоном колокольчиков, и всякий раз путники вновь подымались в долину, и никто из них не ступил дальше земли Урн.

Китнеб вместе со мной вырос в земле Урн, вместе со мной пас стада, но не было ему дела до блеянья овец и дыма, столбом уходящего к небу, а хотелось ему выведать, далеко ли от Урна до сумерек, а уж потом – далеко ли восседают боги.

Часто думал о том Китнеб, пася овец, и, пока другие спали, бродил он, бывало, вдоль кромки леса, в котором не дозволялось гулять человеку. А старейшины Урна порицали Китнеба за его дерзость, хотя ничем другим он не отличался от жителей деревушки и своих сверстников, пока не пришел день, о котором поведаю тебе, о царь.

Было Китнебу уже лет двадцать, и сидели мы с ним возле своего стада, а он устремил свой взор далеко, туда, где у края земли Урн темный лес смыкался с морем. Когда же спустились сумерки и на землю упала ночь, мы отогнали стадо в Ристаун, и на улице возле домов увидел я четырех господ, пришедших долиной из мира, одетых в голубое и алое, с перьями на головах. Они предложили нам по нескольку блестящих камушков, которые, по их словам, высоко ценились в их краях, за овцу. И я продал им три овцы, а Дарняг продал восемь.

Но Китнеб не стал торговать вместе со всеми, а отправился один через поля к кромке леса.

А на следующее утро странная история приключилась с Китнебом.

Увидел я, как возвращается он с полей, и приветствовал по обычаю пастухов, но он не ответил. Я остановился и заговорил с ним, но ни слова не отвечал мне Китнеб, покуда я не рассердился и не покинул его.

Стали мы рассуждать меж собой, дивясь, что с Китнебом, – никому не ответил он на приветствие, но один из нас сказал, будто поведал ему Китнеб, что слышал голоса богов за лесом и не станет отныне слушать голоса людей.

Потом человек добавил: «Китнеб потерял рассудок». И никто не возразил ему.

Место Китнеба среди пастухов занял другой, а он теперь сидел вечерами у кромки леса совсем один.

По многу дней не произносил он ни слова, а если кому удавалось разговорить его, то узнавали мы, что каждый вечер слышит он голоса богов, выходящих в лес из сумерек и со стороны моря, и уж не станет более беседовать с простыми смертными.

По прошествии месяцев жители Ристауна стали смотреть на Китнеба как на пророка, и мы привыкли указывать на него странникам из долины, говоря: «Есть у нас в земле Урн пророк, каких не встретишь в ваших городах, ибо по ночам он беседует с богами».

Прошел год с тех пор, как умолк Китнеб, и вот он явился ко мне и заговорил. А я склонился перед ним, потому что мы верили, будто он – собеседник богов. И Китнеб сказал:

– Мне не с кем побеседовать перед концом, кроме тебя, потому что я совсем одинок. Да и как могу я говорить с мужчинами и женщинами на улочках Ристауна, ежели я внимал голосам богов, поющих над сумерками? Но не было еще в Ристауне человека отверженнее меня, ибо, признаюсь тебе, что, слыша голоса богов, не понимаю я Их речей. Я узнаю Их по голосам, когда Они призывают меня к себе, тревожат мою душу и влекут к себе. Я различаю, когда Они радуются, а когда печалятся, ибо даже богам ведома грусть. Мне внятен Их плач по древним разрушенным городам и белеющим в пыли костям героев. Но увы! Я не знаю Их слов, и чудесная мелодия Их речи ударяет мне в сердце, но ускользает, оставшись непонятой.

Потому отправился я из земли Урн в странствие, покуда не пришел к дому пророка Арнин-Йо и поведал ему, что хочу раскрыть смысл божественных слов. И Арнин-Йо послал меня к пастухам разузнать, что им ведомо о богах, ибо они-де владеют всей мудростью, а что сверх ее, то грозит бедой.

Но я сказал Арнин-Йо, что сам слыхал голоса богов и знаю, что живут они там, над сумерками, и не могу долее поклоняться божкам, слепленным из глины, которую наскребли пастухи на склоне холма.

На это Арнин-Йо ответил мне:

– Забудь же, что слышал голоса богов, и вновь поклонись богам из красной глины, которых сотворили пастухи, и обретешь покой, как обрели его пастухи, и умри с миром, свято веря богам из красной глины, собранной пастухами на холме. Ибо дары богов, что восседают за сумерками и смеются над глиняными божками, не принесут тебе ни покоя, ни радости.

И я возразил:

– Божок, слепленный моею матерью из красной глины, собранной на холме, со множеством рук и глаз, тот, о могуществе и таинственном происхождении которого она мне пела песни и рассказывала истории, разбился и потерялся. Но мелодия божественных речей не утихает в ушах моих.

И Арнин-Йо сказал:

– Ежели станешь ты все же искать значения, помни, что только тот, кто поднимется до самих богов, сможет ясно понять смысл Их речей. А попасть туда можно, лишь сев в челн и выйдя в море, взяв курс от земли Урн в сторону леса. Слева, у южных берегов, теснятся рифы, а над ними нависают пришедшие с моря сумерки; к ним можно подплыть, обогнув лес. Туда, где край земли касается сумерек, приходят вечерами боги, и ежели ты сможешь проникнуть в те места, то услышишь Их голоса, перекрывающие шум морского прибоя, наполняющие сумерки звуками песен. И ты проникнешься смыслом их слов. Но там, где рифы закрывают дорогу на юг, владычествует Бримдоно – древний морской ураган, стерегущий своих властелинов. Боги навечно приковали его ко дну моря, дабы охранял он дорогу в лес, что лежит за рифами. Так что ежели и услышишь ты голоса богов и поймешь их смысл, как того пожелал, мало тебе будет от того пользы, когда Бримдоно утащит тебя на дно вместе с твоим челном.

Таков был рассказ Китнеба.

И я сказал ему:

– О Китнеб, забудь об этих богах за лесом, которых стережет морской ураган, и ежели потерялся твой божок, поклонись тому, что слепила моя мать. Тысячелетиями он покорял и разрушал города, но давно перестал быть грозным богом. Молись ему, Китнеб, и он ниспошлет тебе покой, и умножит стада твои, и дарует благодатную весну, и вознаградит мирным концом твоих дней.

Но не послушал меня Китнеб, а велел найти рыбачье судно и гребцов.

И утром следующего дня отплыли мы из земли Урн на рыбачьем судне.

Четверо гребцов взялись за весла, я сел у руля, а Китнеб, взойдя на челн, не сказал ничего в напутствие нам. И мы взяли курс на запад и шли на веслах, покуда к вечеру не достигли рифов, преграждавших путь в южную сторону, над которыми мрачно сгущались сумерки.

Тут мы повернули к югу и сразу увидели Бримдоно. Подобно тому как военачальник сраженного в битве царя разрывает на части его пурпурный плащ, раздавая воинам, Бримдоно рвал в клочья море.

Снова и снова шишковатой рукой раздирал он парус какой-то дерзкой лодчонки – добычу своей ненасытной алчбы кораблекрушений, которую вселили в него боги, поставив охранять себя от всякого, кто решится приблизиться к их обиталищу. Вторая рука Бримдоно была свободна и яростно месила воду, так что мы не осмеливались подплыть ближе.

И только Китнеб будто не замечал Бримдоно и не слышал его рева, но, видя, что мы мешкаем, велел нам спустить на воду весельную лодку. Не слушая уговоров, он спрыгнул в нее и поплыл дальше один. Впереди слышался торжествующий рев Бримдоно, предвкушавшего поживу, но глаза Китнеба были устремлены за лес, к обиталищу богов. Мерцанье сумерек отражалось на его лице, мрачным светом освещая улыбку в его глазах, когда приблизился он к богам. И его, достигшего богов, укрывшихся за грозными утесами, его, услыхавшего наконец их голоса вблизи и понявшего смысл божественных речей, его, посланца безотрадного мира, полного сомнений и ложных пророчеств, проникшегося открывшейся ему истиной, в тот миг поглотил Бримдоно.

Когда кончил Пагарн свой рассказ, в ушах царя долго не умолкал торжествующий рев Бримдоно, тешащегося своими победами, и скрип деревянных обломков жалкой лодчонки.

X

Затем заговорил Могонтис, пророк-отшельник, что живет в глубокой непроходимой чаще лесов, окруживших озеро Илана:

– Снилось мне, что к западу от морей открылось видение: устье Мунра-О, охраняемое золотыми вратами, чрез решетки которых сверкают золотом барки, а в них боги, едва различимые в вечернем мраке. Понял я, что Мунра-О – река сновидений, тех, что являлись нам, как по волшебству, ночами в детстве, когда спали мы под крышей родного дома. Мунра-О катила сновидения из неизведанной земли и, просеивая сквозь золотые врата, выносила в равнодушное пустое море, где они, если не разбивались где-нибудь у далекого берега, нашептывали старинные напевы южным островам, или будоражили песнями северные скалы, или безнадежно рыдали у рифов, – сны, которых никто не мог увидеть.

Множество богов было там на реке, различимых в вечернем летнем полумраке. Видел я в высокой золоченой барке богов суетности; видел богов роскоши – в челнах, до самого киля изукрашенных драгоценными каменьями; богов величия и богов власти. Видел мрачные суда, окованные железом, и на них богов, чей удел – война, и слышал звон серебряных колокольчиков и нежное пенье арфы – то проплывали по сумрачной реке Мунра-О боги мелодий.

Волшебная река Мунра-О! Я видел серый корабль с парусами из паутины, усеянными крошечными, словно капли росы, фонариками, и с алым петухом, широко распростершим крылья у него на носу, – боги зари тоже плыли по Мунра-О.

По обычаю, заведенному у богов, души людей доставляют вниз по этой реке на восток, туда, где расположен мир людей. Узнал я, что когда боги Властолюбия и боги Суетности плыли вниз по течению в своих золоченых барках, чтобы отвезти на восток другие души, вмешался между ними в своей березовой лодке бог Тарн, охотник, который вез в мир мою душу. И теперь знаю я, что шел он вниз по течению, держась середины реки, молча и быстро двигаясь по воде на двух веслах. И вспоминаю желтый блеск роскошной барки богов Суетности, высокий борт проплывавшей мимо барки богов Властолюбия, когда Тарн, погрузив в воду правое весло, высоко поднял левое и с него слетели сверкающие брызги. Так охотник Тарн привез на меня в мир, что раскинулся за морем западнее врат реки Мунра-О. И вышло так, что хоть забыл я Тарна, родилась во мне тяга к охотничьему искусству и завела меня в темные леса и мшистые болота, где побратался я с волком, заглянул в глаза рыси и узнал медведя; птицы призывали меня смутно знакомыми мелодиями, и вызрела во мне любовь к большим рекам и всем западным морям, а к городам – недоверчивость. Хоть и забыл я Тарна.

Не знаю, что за галеон придет за тобой, о царь, и что за гребцы, одетые в пурпур, сядут на весла по велению богов, когда с почетом отправишься ты вновь по реке Мунра-О. А меня ждет Тарн – там, где волны западных морей хлещут о край миров, и пусть уходят мои годы, а с ними затухает и страсть к погоне и тяга к темным лесам и мшистым болотам умирает в душе моей, зато все явственней звучит в ней шум воды, бьющей о березовую лодку, в которой с двулопастным веслом в руке ждет Тарн.

И когда душа моя позабудет о лесах и заглохнет в ней родство с их ночными обитателями, когда утрачу я все дары Тарна, он вернет меня к западным морям, по волнам которых беспечно уплывают мои ушедшие годы, на реку Мунра-О. И там, на реке, мы предадимся охоте за шныряющими в дебрях тварями, чьи глаза мерцают в ночи, ибо Тарн – великий охотник.

XI

Потом заговорил Улф, пророк из Систрамейдеса, что живет в храме, издревле посвященном богам. Рассказывали, что некогда возле него любили прогуливаться боги. Но время, которому подвластны даже храмы богов, сурово обошлось с ним и обрушило его колонны, утвердив на руинах свое знамение и приговор: жить здесь отныне Улфу одному.

И сказал Улф:

– Есть, о царь, река, что течет отсюда, с Земли, и впадает в могучее море, чьи воды омывают пространство и насылают волны на берега каждой из звезд. То река и море Слез.

Царь ответил:

– Нам не доводилось слышать об этом.

А пророк продолжал:

– Мало ли слез источается ночами в спящих городах? Разве не вливаются в эту реку целые потоки слез жителей десяти тысяч домов, когда сгущаются сумерки и ничего не слышно в тиши? Разве мало несбывшихся надежд? Проигранных битв и горьких поражений?

Разве не увяли у детей весенние цветы в садах? О великий царь, на земле проливается столько слез, что их хватит, чтобы наполнить целое море; глубоко и необъятно то море, раскинувшееся до самых дальних звездных пределов, и боги знают о нем. Вниз по реке Слез и дальше через это море поплывешь ты на челне вздохов, а вокруг тебя над водой замечутся мольбы людей, устремляющиеся на белых крыльях превыше их печалей. То присаживаясь на мачту, то рыдая у тебя над головой, будут они тебя донимать – мольбы, что погнали тебя прочь из Зарканду. А высоко над водой, бросая отсвет на крылья мольбы, загорится недостижимая звезда. Ничья рука не коснется ее, никто не достигнет ее, она эфемерна, ибо она – только свет; это звезда Надежды, что освещает море и весь мир. Это всего-навсего свет, но он дарован богами.

Ведомые светом этой звезды, мольбы, что кружат вокруг тебя, устремляются к Залу богов. Вздохи, вырывающиеся из глубины души, погонят твой челн по волнам моря Слез. Минуешь ты острова смеха и песенные края, что лежат у низких берегов и насквозь пропитаны слезами, волнами, гонимыми ветром вздохов, накатывающими на прибрежные скалы.

Наконец, сопровождаемый людскими мольбами, взойдешь ты в великий Зал богов, где вырезанные из оникса сиденья окружают золотой трон старейшего. Но не надейся, о царь, найти там богов; узришь ты фигуру Времени, опирающуюся на трон и в одеждах своего властелина, с окровавленными руками, придерживающими меч, по которому стекают алые капли. Ты увидишь кровавые следы на ониксовых сиденьях, но сами они будут пусты.

А на трон властелина, беспечно играя мечом или равнодушно отмахиваясь от молений людей, истекающих кровью у его ног, воссядет Время.

Какое-то время, о царь, пытались боги разрешить загадки Времени, и ненадолго удалось им приручить его, а Время улыбалось и повиновалось своим хозяевам, но лишь ненадолго, о царь, лишь ненадолго. Оно, не щадящее ничего, не пощадило богов; не пощадит и тебя.

Тогда царь окинул горестным взором Зал царей и молвил:

– Может ли статься, что я так и не встречу богов, неужто я так и не взгляну в Их лица и не узнаю, добры ли Они? Их, что послали меня в земное странствие, восхвалял бы я на пути назад, ежели не как царь, возвращающийся в свой город, то как тот, кто исполнил повеление и тем заслужил милость властелинов своих. Я бы заглянул в Их лица, о пророк, и о многом спросил бы Их, и многое узнал бы. Надеялся я, о пророк, что боги, улыбавшиеся мне в детстве, Те, чьи голоса звучали вечерами в садах в годы моей юности, не утратят Своей власти, когда я пущусь на Их поиски. О пророк, ежели этому не суждено сбыться, сотвори великий плач по богам моего детства, развесь серебряные колокольчики, и пусть они качаются среди деревьев, как в саду моего детства, начни песнь свою в сумерках и пой ее, покуда машет крылышками бабочка и покуда не вылетит из своего убежища летучая мышь; пой ее, покуда не поднимется с реки белесый туман, покуда еще не закрылись цветы и не охрипли голоса; пой ее, покуда все в природе еще прощается с уходящим днем, покуда не зажгутся небесные огни и благодатная ночь не сменит день. Ибо если умерли боги Древности, надобно нам оплакать Их, покуда не придет время нового знания, покуда еще мир содрогается от их утраты.

И что же останется нам, о пророк? Только почившие боги моего детства и воцарившееся Время, под властью которого стынет луна и бледнеют звезды, а пыль забвения, которая сеется из его рук, засыпает поля героических битв и повергнутые храмы старых богов.

Услышав эти горестные слова, сказанные царем, прочие пророки вскричали как один:

– Нет, все не так, как сказал Улф, а как сказал я – и я!

Тогда царь надолго задумался. А на городской улице среди домов стояли толпой те, что плясали перед царем, и те, что подавали ему вина в украшенных драгоценными каменьями кубках. Они медлили покидать город в надежде, что царь раскается и вновь с улыбкой призовет их черпать вино, петь и плясать. Решено было лишь утром отправиться на поиски нового царства, но прежде захотелось им в последний раз взглянуть на дворец царя Эбалона. И тогда Трепещущий Лист, плясунья, зарыдала:

– Никогда, никогда больше не взойдем мы в резной зал, чтобы танцевать перед царем. Он, что внимает волшбе пророков, не станет больше следить за чудом танца, и, читая древние пергаменты, полные удивительной мудрости, позабудет наши одежды, струящиеся в Танце Мириада Шагов.

И вместе с ней Серебряный Ручей, Летняя Молния и Мечта Моря горевали, что не придется им больше радовать плясками взор царя.

А Истан, что полвека подносил царю кубок, украшенный четырьмя сапфирами, каждый величиной с глаз, простирая руки к дворцу, сказал с прощальным вздохом:

– Вся магия волхвов, и тех, что пророчествуют о грядущем, и тех, что проникают сквозь толщу настоящего, не сравнится с могуществом вина. Через маленькую дверь в Зале царей, спустившись по лестнице в сто ступеней, пройдя множество низких переходов, попадешь в прохладное подземелье, обширнее самого Зала царей. Там-то, оплетенные паучьей паутиной, покоятся бочата с вином для ублажения сердец царей Зарканду. На далеких восточных островах вырос виноград, давным-давно давший жизнь этому вину; цепляясь корявыми ветками, лоза устремлялась вверх, чтобы видеть с высоты море, и древние корабли, и людей, которых теперь уже нет на свете, а потом спускалась к земле и заглушалась плевелами. В погребе хранятся три позеленевших от времени бочонка, которых осажденный город не отдавал, покамест не перебили всех его защитников и не сожгли все его дома; в душе вина с годами лишь сильнее разгорается жаркий пламень. Как же было не гордиться мне, открывая в стародавние времена царские пиры, наливая огненный напиток в наследственный сапфировый кубок и видя, как от мерцавшего в нем вина начинают блестеть очи царя, а спокойное лицо его уподобляется ликам его предков.

Но ныне царь ищет мудрости у своих пророков, а вся былая слава и нынешний пышный блеск отступают, забываются, превращаются в прах под его ногами.

Он кончил свою речь, а прочие виночерпии и женщины-плясуньи долго в молчании глядели на дворец, потом каждый поочередно сделал прощальный знак рукой, и они приготовились в путь, не видя торопившегося к ним гонца, незаметного в темноте.

Прервав долгое молчание, царь сказал:

– Пророки моего царства, вы пророчествовали всякий по-своему, и слова одного опровергали речи другого, а значит, нет мудрости между волхвами. Объявляю вам, и да никто в моем царстве не усомнится в том, что первые цари Зарканду, прежде чем воздвигнуть город и самый дворец, устроили винохранилище, и сейчас я повелю начать в этом зале пир, и увидите вы, что сила моего вина превыше ваших чар, а искусство плясуний – волшебней волшбы.

Плясуний и виночерпиев вернули назад и в ту же ночь устроили пир, посадили за стол всех пророков – Самана, Ината, Монита, Инара, Туна, Пророка Странствий, Зорнаду, Ямена, Пагарна, Илана, Улфа и того, что не успел сказать своего слова и не открыл еще своего имени (а лицо его было закрыто плащом).

Пророки веселились, как им было сказано, и вели беседы, как прочие гости, лишь тот, чье лицо оставалось сокрытым, не вкушал пиршественных блюд и не проронил ни слова. Только протянул руку и коснулся цветка, лежавшего на столе в ворохе других, и лепестки цветка сразу облетели.

Трепещущий Лист плясала

А Трепещущий Лист все плясала и плясала, а царь улыбался, и Трепещущий Лист была счастлива, хотя и не владела мудростью волхвов. И Летняя Молния сновала между колоннами в прихотливом танце. И Серебряный Ручей кланялась царю и опять танцевала, и снова кланялась, и вновь танцевала, а старик Истан, сияя глазами, с трудом пробирался сквозь толпу плясунов в погреб и обратно, и когда царь вдоволь выпил вина старых царей, он подозвал Мечту Моря и повелел ей петь. Мечта Моря, подойдя к царю, запела о волшебном жемчужном острове, что лежит далеко на юге в рубиновом море, окруженном острыми рифами, о которые разбиваются мирские беды, и нет им доступа на остров. Она пела о том, как закатные лучи окрашивают море и чудесный остров пурпуром и никогда не уступают мраку ночи, и о том, как чей-то голос оттуда непрерывно зовет душу царя, что, зачарованная, сможет, миновав опасные рифы, найти отдохновение на жемчужном острове, где нет никаких забот, где горести и печали разбиваются об острые скалы. Потом поднялась Душа Юга и спела песню о бьющем из-под земли ключе, что мечтал достичь небес, но был обречен снова и снова падать на землю, пока наконец…

А когда рассвет погасил звезды, Эбалон, умягчившись то ли от искусства Трепещущего Листа, то ли от песни Мечты Моря, а может быть, от вина своих предков, отпустил пророков. Миновав освещенные факелами переходы дворца, царь вошел в опочивальню и, закрыв за собой дверь, увидел вдруг фигуру в платье пророка. Понял царь, что перед ним Тот, что прятал свое лицо и не открыл своего имени.

И спросил царь:

– Ты пророк?

А тот ответил:

– Я пророк.

Тогда царь молвил:

– А ведомо ли что тебе о странствиях царя?

А тот ответил:

– Ведомо, но я еще не сказал своего слова.

И царь вопросил тогда:

– Кто же ты таков, что, имея знанье, таишь его?

А тот ответил:

– Я есмь КОНЕЦ.

И, сказав это, закутанный в плащ незнакомец скорыми шагами покинул дворец, а царь, не замеченный стражниками, последовал за ним в странствие.

Конец

Меч Веллерана и другие истории

Посвящение

С глубокой благодарностью тем немногим, знакомым мне или незнакомым, кого заинтересовали мои предыдущие книги – «Боги Пеганы», «Время и боги».

Меч Веллерана

Там, где словно вторгающееся в устье реки море, начинают подниматься сжатые Сирезийскими горами великие равнины Тарпета, стоял когда-то – почти в тени могучих утесов – город Меримна. В целом мире я не видел города столь же прекрасного, какой была Меримна в ту пору, когда она впервые привиделась мне во сне. То было настоящее чудо с высокими шпилями, бронзовыми статуями, мраморными фонтанами и собраниями трофеев легендарных войн. Прямо через центр этого удивительного города, широкие улицы которого целиком были отданы Прекрасному, пролег проспект пятидесяти шагов в ширину, по обеим сторонам которого выстроились бронзовые статуи – точные подобия королей и властителей всех стран, которые некогда покорились солдатам Меримны. В конце этого проспекта воздвигнута была огромная колесница из бронзы, влекомая тремя бронзовыми конями; правила ими крылатая статуя Славы, а за ее спиной высилась стоящая в колеснице колоссальная фигура с поднятым мечом – то было изваяние Веллерана, древнего героя Меримны. И таким сосредоточенным казалось лицо Славы, такой напряженной ее спина, и такими летящими – кони, что чудилось, будто колесница только что была рядом с вами и поднятая ею пыль едва успела осесть на бронзовые лица королей. И еще был в городе огромный дворец, где хранились все сокровища, добытые героями Меримны во многих сражениях. Украшали его искусно высеченные статуи и легкий изящный купол, сложенный в незапамятные времена руками давно умерших каменщиков, а венчала купол скульптура Роллори, обращенная лицом к Сирезийским горам и к лежащим за ними землям, которые знали его меч. Рядом с Роллори сидела, словно старушка-кормилица, сама Победа, вплетающая в предназначенный для его головы золотой лавровый венок короны поверженных владык.

Вот какой была Меримна – город воплощенных в камне побед и бронзовых героев. Но в то время, о котором я пишу, искусство войны давно было позабыто в Меримне, и все ее жители будто спали на ходу. Они бесцельно бродили взад-вперед по широким улицам и глазели на богатства, добытые в чужих краях мечами тех, кто когда-то любил Меримну – любил больше всего на свете. И во сне они грезили о Веллеране, Суренаре, Моммолеке, Роллори, Аканаксе и юном Ираине. О землях, лежавших за окружившими Меримну со всех сторон горами, они не знали почти ничего, кроме разве того, что когда-то все они были ареной внушающих ужас дел, которые Веллеран вершил своим мечом. Много лет назад эти земли снова отошли к народам, некогда побежденным армиями Меримны, и жителям ее не осталось больше ничего, кроме их мирного города да воспоминаний о давно минувшей славе. Правда, по ночам в пустыню отправлялись часовые, но они всегда спали на своих постах и видели сны о Роллори, да еще трижды за ночь одетые в пурпурные плащи стражники с фонарями, громко певшие песни о Веллеране, обходили городские стены. Никогда не носили дозорные оружия, но стоило словам их песни разнестись над равниной и достичь неясных далеких гор, как разбойники в пустыне тут же прятались в свои норы, едва заслышав имя Веллерана. Часто бывало так, что рассвет, гасящий звезды и зажигающий волшебный огонь на шпилях Меримны, заставал стражников все еще поющими о Веллеране, и тогда их плащи меняли свой цвет, а огонь в фонарях бледнел. И все же крепостной вал всегда оставался в неприкосновенности, и стража уходила, а потом и часовые с равнин один за другим пробуждались от грез о Роллори и, ежась от утренней прохлады, не торопясь возвращались в город. Чуть позже с ликов Сирезийских гор, которые окружали Меримну и с севера, и с запада, и с юга, исчезала грозная тень, и в прозрачном утреннем свете становились видны над мирным, безмятежным городом высокие колонны и статуи героев.

Вам, должно быть, любопытно, как могли невооруженная стража и часовые, которые все время спали, сберечь город, в котором было так много произведений искусства и драгоценных изделий из бронзы и золота, – надменный город, который некогда царил над своими соседями, но ныне позабыл искусство войны? Да, была одна причина, по которой Меримна могла чувствовать себя в безопасности, хотя все завоеванные земли давным-давно были у нее отняты. Странная вера – или странный страх – жили среди свирепых племен, обитавших по ту сторону гор, а верили они в то, что крепостные валы Меримны все еще стерегут Веллеран, Суренар, Моммолек, Роллори, Аканакс и юный Ираин, хотя вот уже сто лет прошло с тех пор, как Ираин, самый молодой из героев Меримны, в последний раз вышел на битву против племен.

Разумеется, время от времени в племенах появлялись молодые, горячие воины, которые начинали сомневаться и говорили:

– Как может человек без конца избегать смерти?

Но другие сурово им отвечали:

– Выслушайте нас вы, чья мудрость столь велика, и объясните нам, как может избежать гибели человек, который в одиночку сражается с четырьмя дюжинами вооруженных мечами всадников, каждый из которых поклялся убить его и призвал тому в свидетели всех своих богов, – а Веллерану не раз приходилось выходить победителем в таких схватках. И растолкуйте нам, как могут два человека пробраться ночью в огороженный крепостной стеной город и похитить оттуда короля, как сделали это в свое время Суренар и Моммолек. Уж конечно, те, кто сумел избежать стольких мечей и кто стоял невредим под дождем смертоносных стрел, сумеют ускользнуть от Времени и от армии лет.

И тогда молодежь почтительно замолкала, но все же сомнения продолжали расти и крепнуть. И часто, когда солнце садилось за Сирезийскими горами, жители Меримны замечали на фоне заката черные силуэты свирепых воинов из этих племен, которые пристально глядели в сторону города.

Все жители Меримны знали, что фигуры, расставленные вдоль крепостного вала, были лишь каменными изваяниями, однако каждый питал надежду, что настанет день – и древние герои явятся снова, ибо никто и никогда не видел их мертвыми. А произошло это потому, что в свое время все шестеро великих воинов поступили одинаково: зная, что полученная ими рана смертельна, все они отправлялись к некоему укромному ущелью и бросались в него (я где-то читал, что, перед тем как умереть, подобным образом поступают великие слоны, прячущие свои огромные кости от мелких тварей), а было то ущелье узким и глубоким – мрачная пропасть, на дно которой не вела ни одна тропа и куда не мог спуститься ни один человек. К краю этого ущелья, задыхаясь и хрипя, подъехал однажды Веллеран; а некоторое время спустя у расселины появились Суренар и смертельно раненный Моммолек, который должен был остаться здесь навсегда, и Суренар, который не пострадал в том бою, вернулся от ущелья один, оставив своего лучшего друга покоиться рядом с костями великого Веллерана. И в свой срок прискакал сюда и сам Суренар, прискакал вместе с Роллори и Аканаксом, и Роллори ехал посередине, а двое его друзей – по бокам. Этот долгий путь нелегко дался Суренару и Аканаксу, ибо оба они были смертельно ранены в последнем бою, и только для Роллори путешествие оказалось необременительным, ибо он был мертв. Вот как получилось, что кости пяти героев белели во вражьей земле; и хотя когда-то они заставляли трепетать города, прах их лежал бестревожно, и никто не знал, где нашли они свой покой, – никто, кроме Ираина, юного капитана, которому едва исполнилось двадцать пять, когда Моммолек, Роллори и Аканакс отправились в свое последнее путешествие. И среди останков разбросаны были седла, уздечки и другая конская сбруя, дабы ни один человек не мог случайно наткнуться на них и потом похваляться в каком-нибудь чужеземном городе: «Глядите! Вот добытые в бою седла и уздечки славных капитанов из Меримны!», и лишь своих верных коней герои отпустили на свободу.

И сорок лет спустя, в час великой победы, получил свою последнюю рану Ираин – то была глубокая, страшная рана, которая никогда не закрылась бы. Из всех капитанов-героев Ираин был последним, и в одиночку отправился он к известному ему ущелью. Долгой и тяжелой была дорога к этой мрачной расселине, и Ираин, боясь, что не сможет добраться до места своего последнего упокоения, все понукал и понукал своего коня, вцепившись обеими руками в седельную луку. По пути он часто впадал в забытье, и тогда являлись ему прошедшие дни – те, когда он в первый раз отправился на великую войну с армией Веллерана и когда Веллеран впервые заговорил с ним, – и лица товарищей Веллерана, которые мчались в бой впереди атакующей конницы. И всякий раз, когда Ираин приходил в себя, в душе его, которая вот-вот готова была расстаться с телом, рождалось огромное желание лежать там, где белеют кости древних героев. Когда же наконец Ираин увидел темное ущелье, словно незаживший шрам пересекавшее равнину, душа его тихонько выскользнула сквозь зияющую рану, выскользнула и расправила крылья, и в тот же миг боль покинула его бедное изрубленное тело, и Ираин умер, даже в смерти продолжая торопить своего коня. И старый верный конь все мчал легким галопом, и так бежал он до тех пор, пока не увидел перед собой черную трещину в земле, и тогда на всем скаку конь уперся передними ногами в край обрыва и встал как вкопанный. И мертвое тело Ираина покатилось через правое плечо коня, и вот уже много лет пролетело с тех пор, как его кости смешались с останками героев Меримны и обрели наконец вечный покой.

А в Меримне жил один мальчик по имени Рольд. Я, сновидец, впервые увидел его, когда дремал у своего очага, – увидел как раз тогда, когда мать привела сына во дворец, где хранились добытые древними героями трофеи. Пятилетний Рольд остановился перед огромным стеклянным футляром, внутри которого был заключен меч Веллерана, и мать сказала ему:

– Вот меч Веллерана.

А Рольд спросил:

– Для чего он нужен?

И мать ответила:

– Для того чтобы смотреть на него и вспоминать Веллерана.

А потом они пошли дальше и остановились перед огромным алым плащом Веллерана, и мальчик снова спросил:

– Для чего Веллерану такой большой красный плащ?

Мать ответила:

– Ему так нравилось.

Потом Рольд немного подрос, и вот однажды в полночь, когда весь мир затих и Меримна погрузилась в свои грезы о Веллеране, Суренаре, Моммолеке, Роллори, Аканаксе и юном Ираине, он потихоньку выбрался из материнского дома. Он отправился прямо к крепостному валу, чтобы послушать, как будет петь о Веллеране пурпурная стража. И дозорные в своих темно-пурпурных плащах прошли мимо него, держа в руках фонари. Далеко разносилась в ночной тишине их песня, и темные тени в пустыне поспешно бежали при звуках ее. И тогда Рольд вернулся домой к матери, унося в груди своей странную печаль, разбуженную звуком имени Веллерана, – такую испытывают люди, тоскуя о чем-то возвышенном и святом.

Со временем Рольд выучил все дорожки, пролегавшие вокруг крепостного вала, где были расставлены конные статуи, все еще охранявшие Меримну. Эти удивительные изваяния вовсе не походили на обычные скульптуры; они были так искусно высечены из цветного камня, что ни один человек, если только он не подошел совсем близко, ни минуты не усомнился бы, что перед ним живые люди. Из глыбы пятнистого мрамора высекли умелые мастера коня Аканакса; чисто-белый конь Роллори был выточен из алебастра, а его глядящий на север всадник был облачен в доспехи из сверкающего кварца и кавалерийский плащ из драгоценного голубого камня.

А мраморный конь Веллерана был черен как смоль, и сам Веллеран, восседавший на его спине, пристально смотрел на запад. Это его скакуна больше всего нравилось Рольду гладить по прохладной изогнутой шее, и именно Веллерана яснее ясного видели следившие за городом наблюдатели в далеких горах. А Рольд никак не мог налюбоваться на огненные ноздри вороного коня да на яшмовый плащ всадника.

Между тем за Сирезийскими горами продолжало расти и крепнуть подозрение, что герои Меримны давно умерли, и тогда промеж племен родился план: найти человека, который не побоится подкрасться под покровом ночи к крепостному валу и посмотреть, действительно ли эти фигуры – живые Веллеран, Суренар, Моммолек, Роллори, Аканакс и юный Ираин. И все согласились с этим планом и принялись называть имена людей, которые могли бы отправиться в опасный путь. Замысел зрел на протяжении многих лет, и все это время наблюдатели частенько поднимались по вечерам в горы, но идти дальше никто осмеливался. В конце концов кто-то предложил план получше: было решено, что двое злодеев, которые как раз ожидали казни за какое-то преступление, будут прощены, если спустятся ночью в долину и узнают, живы ли еще герои Меримны. Поначалу двое узников никак не могли решиться на это, однако в конце концов один из них, которого звали Сиджар, крепко задумался и сказал своему товарищу Саджару-Хо:

– Верно ли говорят, что если королевский палач ударит человека топором по шее, то этот человек умрет?

И его товарищ подтвердил, что это так. Тогда молвил Сиджар:

– И если Веллеран ударит человека своим мечом, то ничего страшнее смерти с ним все равно не случится.

Тут Саджар-Хо немного подумал, а потом ответил:

– В момент удара королевский палач может промахнуться или топор его дрогнет, а Веллерана еще ни разу не подводили ни глаз, ни рука. Уж лучше мы попытаем свое счастье на плахе.

– Может статься, что Веллеран уже умер и его место на бастионе занимает кто-то другой – или даже просто каменное изваяние, – возразил Сиджар, но сказал ему Саджар-Хо:

– Как может быть так, чтобы умер Веллеран – тот, кто избег клинков четырех дюжин воинов, каждый из которых клялся убить его и призывал в свидетели тому всех богов?

И Сиджар ответил ему на это:

– Я знаю одну историю о Веллеране: мне рассказал ее дед, а он слышал ее еще от своего отца. В день, когда наша армия проиграла великую битву на равнинах Курлистана, отец моего деда увидел у реки умирающую лошадь, которая жадно глядела на воду, но дотянуться до нее не могла. И еще отец моего деда увидел, как Веллеран подошел к реке и, зачерпнув воды, напоил несчастное животное из своих ладоней. Наше с тобой положение гораздо хуже, чем у той лошади, и, так же как она, близки мы к смерти; скорей уж Веллеран сжалится над нами, чем выполняющий приказ короля палач.

Тогда Саджар-Хо сказал так:

– Ты всегда был ловким спорщиком, Сиджар. Это из-за твоих хитрых проделок мы попали в беду, – так посмотрим, сумеешь ли ты теперь спасти нас. Давай сделаем, чего от нас требуют.

И вот королю стало известно, что двое осужденных на смерть согласились отправиться к стенам Меримны.

В тот же вечер наблюдатели отвели обоих на границу горной страны, и Сиджар и Саджар-Хо стали спускаться на равнину по дну глубокого ущелья, а наблюдатели смотрели им вслед.

Вскоре фигуры их вовсе растаяли в сумерках, и над равниной взошла ночь. Бескрайняя и торжественная, она появилась с востока – с той стороны, где раскинулись болотистые неудобья, влажные низины и море, – и ангелы, что присматривали за людьми при свете дня, сомкнули свои глаза и уснули, а ангелы, что следили за всеми людьми ночью, напротив, пробудились ото сна, расправили темно-лазурные перья и взлетели на свои наблюдательные посты, и равнина внизу наполнилась таинственными звуками и ожившими страхами.

Тем временем два шпиона спустились с гор по дну ущелья и крадучись пошли через пустыню. Когда же они достигли цепочки спавших на песке часовых, один из них вдруг пошевелился во сне и призвал Роллори, и великий страх охватил разведчиков. «Роллори жив!» – шепнули они друг другу, но вспомнили королевского палача и пошли дальше.

Вскоре достигли они колоссальной бронзовой статуи Страха, давным-давно созданной древним ваятелем. Его огромная фигура как будто неслась по воздуху к горам, на лету окликая своих сыновей. Сыновей же Страха скульптор изобразил в виде армий загорных племен, которые, обратившись спиной к Меримне, следовали за Страхом, словно цыплята за наседкой, и над их головами был занесен грозный меч Веллерана, который – как и всегда – восседал на своем скакуне на крепостном валу. Увидев героя, два шпиона опустились на песок и стали целовать огромную бронзовую ногу статуи, бормоча: «О Страх, Страх!..» И, все еще стоя на коленях, они увидели вдалеке между бастионами яркие огни, которые приближались к ним, и услышали, как мужские голоса поют песнь о Веллеране. Но вот пурпурная стража подошла совсем близко, и пошла со своими фонарями дальше, и, продолжая петь о Веллеране, скрылась за изгибом крепостной стены, и все это время два лазутчика продолжали цепляться за огромную бронзовую ногу Страха, шепча: «О Страх, Страх!..» И лишь когда имя Веллерана больше не доносилось до них, они поднялись с песка, приблизились к крепостному валу и, перебравшись через него, оказались у самого подножья огромной фигуры Веллерана. И тогда они поклонились ему до земли, и Сиджар сказал:

– О, Веллеран, мы пришли посмотреть, верно ли, что ты все еще жив.

Долго ждали они ответа, не смея оторвать от земли взглядов. Наконец Сиджар поднял голову и посмотрел на ужасный меч Веллерана, но он был все так же простерт вперед и указывал острием на мраморные армии, которые следовали за Страхом. И Сиджар снова до земли поклонился герою, а сам коснулся рукою копыта могучего скакуна, и оно показалось ему холодным. Тогда он передвинул руку выше и коснулся бабки коня, но и она была холодна. Наконец Сиджар потрогал ногу Веллерана, и доспех на ней был неподвижным и твердым, но сам Веллеран не пошевельнулся и не заговорил, и тогда Сиджар вскарабкался на седло и коснулся руки – страшной руки Веллерана, – и она оказалась мраморной! Тут Сиджар громко рассмеялся, и они с Саджаром-Хо пошли по безлюдной дорожке и наткнулись на Роллори. И отважный Роллори тоже был мраморным. Тогда шпионы снова перебрались через вал и поспешили обратно через пустыню, с презрением обогнув изваяние Страха. Тут до них донеслись голоса пурпурных стражников, которые в третий раз обходили крепостной вал с песней о Веллеране, и Сиджар сказал:

– Можете петь о Веллеране сколько хотите, но Веллеран мертв, и гибель ждет ваш город.

И они заспешили дальше и снова наткнулись на спящего часового, который продолжал метаться во сне и все звал Роллори, и Саджар-Хо прошептал:

– Зови Роллори сколько угодно, но он мертв и не сумеет спасти твой город!

Так двое лазутчиков живыми и невредимыми вернулись к себе в горы, и только они достигли их, как первый алый луч солнца упал на равнину позади Меримны и зажег ее тонкие шпили. Настал тот час, когда пурпурные стражники, видя, что их плащи становятся ярче и фонари бледнеют, возвращались обратно в город; тот самый час, когда ночные разбойники торопятся назад в горные пещеры, когда вылетают легкокрылые мотыльки, живущие лишь один день, и когда умирают приговоренные к смерти, – в этот-то рассветный час Меримне грозила новая, страшная опасность, а город о ней не ведал.

И Сиджар обернулся и сказал:

– Гляди, как красен рассвет и как красны шпили Меримны. Должно быть, кто-то в Небесах разгневался на этот город и предвозвещает его судьбу.

Так двое шпионов благополучно вернулись к племени и рассказали своему королю обо всем, что видели. Несколько дней владыки загорных стран собирали вместе свои войска, и вот наконец армии четырех королей встали в верховьях глубокого ущелья, держась так, чтобы их не видно было за гребнем, дожидаясь захода солнца, и лица воинов были полны решимости и бесстрашия, но про себя каждый из них творил молитвы богам, всем по очереди.

Наконец солнце закатилось и пришел час, когда вылетают на охоту летучие мыши и выползают из своих нор темные твари; когда львы покидают свои логовища, а разбойники снова спускаются на равнину; когда летучие жаркие лихорадки поднимаются от влажных болот; когда троны владык начинают шататься и сменяются династии королей. И именно в этот час, размахивая фонарями, выходила из Меримны пурпурная стража и погружались в сон дозорные в пустыне.

Известно, что печаль и беда не в силах проникнуть в Рай; они могут лишь хлестать по его хрустальным стенам, подобно дождю, и все же души героев Меримны почувствовали какую-то смутную тревогу – точно так же, как спящий человек чувствует холод, но еще не осознает, что замерз и продрог он сам. И герои заволновались в своем звездном доме, и, невидимые, устремились к земле в лучах заходящего солнца души Веллерана, Суренара, Моммолека, Роллори, Аканакса и юного Ираина. Когда же они достигли крепостного вала Меримны, уже стемнело, и армии четырех королей, позвякивая броней, углубились в ущелье. А шестеро героев снова увидели свой город, почти не изменившийся за столько лет, и смотрели на него с томлением, в котором слез было больше, чем в любом другом чувстве, когда-либо посещавшем их души, и говорили так:

– О Меримна, наш город, наш возлюбленный град, окруженный стенами!

Как прекрасны твои тонкие шпили, Меримна! Ради тебя оставили мы землю со всеми ее королевствами и скромными полевыми цветами, и ради тебя мы ненадолго покинули Небеса.

Нелегко было оторвать взгляд от лица Бога, ибо оно – как теплый огонь в очаге, как сладкий сон и величественный гимн; оно всегда безмятежно, и спокойствие его полно света.

Для тебя мы на время покинули Рай, Меримна.

Многих женщин любили мы, но возлюбленный город был у нас только один.

Гляди, вот спят твои жители, наш любимый народ. Как прекрасны их сны! Во снах оживают даже мертвые, даже те, кто умер давным-давно и чьи уста сомкнулись навеки. Потускнели огни твои, потускнели и погасли совсем, и тихи лежат улицы. Тсс! Ты дремлешь, о Меримна, спишь, как юная дева, что, смежив ресницы, дышит чуть слышно, не зная ни тревог, ни забот.

Вот твои бастионы и старый крепостной вал, Меримна. Защищают ли их жители твои так, как мы когда-то? Но мы видим, что стены кое-где обрушились…

И, подлетев ближе, души воинов с беспокойством вгляделись.

– Но нет, не человеческие руки сделали это – безжалостные годы сточили камень, и неукротимое Время перстами коснулось стен. Твои бастионы, Меримна, как перевязь девы, как пояс, обвитый вокруг ее стана. Смотри, вот роса ложится на стены, как жемчуга, которыми расшит твой драгоценный пояс!

Тебе грозит опасность, Меримна, потому что ты так прекрасна. Неужто погибнешь ты, потому что не в наших силах защитить тебя сегодняшней ночью, неужто сгинешь, ибо мы кричим, но никто нас не слышит, как не слышит ни один человек голосов смятых лилий?

Так говорили могучие капитаны, привыкшие повелевать войсками в битве, но звук их голосов был не громче писка летучей мыши, что проносится над землей в вечерних сумерках. Когда появилась пурпурная стража, первым дозором обходившая крепостной вал, древние воины окликнули их: «Меримна в опасности! Враг уже крадется во тьме!», но их зов так и не был услышан, потому что все они были лишь странствующими духами, и стражники, так ничего и не заметив, зашагали дальше, продолжая распевать на ходу песнь о Веллеране.

Тогда молвил своим товарищам Веллеран:

– Наши руки не в силах больше удерживать меч, наши голоса не слышны, а тела лишились былой силы. Мы – всего лишь грезы, так давайте же отправимся в сны. Пусть каждый из вас – и ты тоже, юный Ираин, – войдет в сновидения спящих мужчин, пусть внушит им снять со стен прадедовские мечи и собраться у выхода из ущелья. Я же тем временем найду им вождя и вложу ему в руки свой меч.

И, решив так, воины преодолели крепостную стену и оказались на улицах любимого города, где туда и сюда летал беззаботный ветер, и вместе с ветром носилась туда и сюда душа Веллерана – того самого Веллерана, который когда-то противостоял неистовым ураганам атак. А души его товарищей – и душа юного Ираина тоже – проникали в грезы спящих мужчин и шептали:

– Как душно, как жарко нынче в городе! Ступай в пустыню, к горам, где веет прохладный ночной ветерок, да не забудь взять с собой меч, что висит на стене, потому что в пустыне рыщут разбойники!

«Мы – всего лишь грезы, так давайте же отправимся в сны»

И бог этого города в самом деле наслал на него жар, который навис над тонкими шпилями Меримны; на улицах стало невыносимо душно, и спящие очнулись от дремоты и подумали, как приятно и прохладно должно быть там, где прохладный ветерок скатывается по ущелью с гор. И в точности как во сне, сняли они со стен мечи, которыми владели их далекие предки, чтобы защищаться в пустыне от разбойников. А души товарищей Веллерана – в том числе и душа юного Ираина – всё кочевали из сновидения в сновидение, и страшно торопились при этом, ибо ночь летела к концу; они вселяли тревогу в сны мужчин Меримны, так что в конце концов разбудили всех и заставили выйти из домов с оружием – всех, кроме одетых в пурпурное стражников, которые, не ведая об опасности, продолжали пением славить Веллерана, ибо бодрствующий человек не внемлет голосам умерших.

А Веллеран летел над городскими крышами, пока не наткнулся на крепко спящего Рольда. К этому времени Рольду уже исполнилось восемнадцать лет, и вырос он сильным, светловолосым и высоким, как Веллеран. И душа героя зависла над ним, и легко и бесшумно – точно бабочка, которая сквозь кружево шпалер влетает в цветущий сад, – вошла в его сны и сказала спящему Рольду так:

– Ты должен отправиться во дворец, чтобы еще раз полюбоваться мечом, огромным кривым мечом Веллерана. Ступай туда непременно нынешней ночью – и увидишь, как играет на клинке лунный свет.

И во сне своем Рольд ощутил такое сильное желание увидеть меч Веллерана, что, не просыпаясь, вышел из дома своей матери и отправился во дворец, где были сложены добытые героями трофеи. А душа Веллерана, направлявшая его сновидения, заставила Рольда задержаться перед огромным красным плащом Веллерана, и сказала юноше:

– Как ты замерз! Завернись-ка в этот плащ и защити себя от ночной прохлады.

И Рольд послушался и накинул на себя огромный красный плащ, а душа Веллерана уже подвела его к мечу и шепнула во сне:

– Тебе хочется дотронуться до меча Веллерана, протяни же руку и возьми его.

Но Рольд ответил:

– Да что я буду делать мечом Веллерана?!

И душа старого капитана ответила спящему:

– Этот меч очень приятно держать; возьми же в руки меч Веллерана.

Но Рольд, продолжая спать, громко возразил ему:

– Это запрещено законом; никому не дозволено касаться меча.

С этими словами Рольд повернулся, чтобы уйти, и в душе Веллерана родился горестный плач, который был тем более страшен, что не мог герой издать ни звука; это не нашедшее выхода рыдание все кружило и кружило в душе его, словно эхо, разбуженное в тиши какой-нибудь мрачной кельи какими-то черными делами, – эхо, которое веками мечется меж каменных стен, едва слышное и никем не слышимое.

И вскричала душа Веллерана, обращаясь ко снам Рольда:

– Ваши колени скованы! Вы увязли в болоте и не можете двинуться с места!

И сон воззвал к Рольду:

– Твои ноги связаны, ты попал в болото и увяз.

И Рольд встал перед мечом, не в силах сдвинуться с места, и пока он стоял, душа Веллерана зарыдала в его сновидениях:

– Как тоскует Веллеран по своему мечу, по своему чудесному изогнутому мечу! Несчастный Веллеран, который когда-то сражался за Меримну, оплакивает во тьме свой клинок. Не лишай же Веллерана его прекрасного оружия, ибо сам он мертв и не может прийти за ним, – бедный, бедный Веллеран, который когда-то сражался за Меримну!

И тогда Рольд разбил кулаком стеклянный футляр и взял в руки меч, огромный кривой меч Веллерана, а душа воина шепнула ему во сне:

– Веллеран ждет у входа в глубокое ущелье, что ведет в горы, – ждет и плачет, плачет о своем мече…

И Рольд пошел из города, перебрался через крепостной вал и направился через пустыню к горам, и хотя глаза его были широко открыты, он все еще спал, спал как прежде.

А к этому времени огромное число городских жителей уже собралось перед устьем ущелья, и все они были вооружены старинными мечами, и Рольд не просыпаясь шагал между ними с оружием в руках, и горожане, завидев его, удивленно восклицали:

– Глядите! Глядите! У Рольда меч Веллерана!

А Рольд дошел до самого ущелья, и тут голоса людей разбудили его. Юноша не помнил ничего из того, что делал во сне; он очень удивился, увидев в своих руках меч Веллерана, и спросил:

– Что ты такое, о прекрасная, прекрасная вещь? В тебе сверкают огни, и ты не знаешь покоя. Ты – меч Веллерана, его славный кривой клинок!

И Рольд поцеловал рукоять меча и ощутил на губах соленый вкус пота, пролитого Веллераном во многих битвах. А потом он сказал:

– Для чего он нужен людям?

И тут из глубины ущелья до слуха Рольда донеслось бряцанье доспехов, и все жители города, не знавшие, что такое война, услышали, как этот лязг приближается к ним в ночной темноте, ибо четыре армии шли и шли на Меримну, все еще не видя врага. Тогда Рольд покрепче сжал рукоять огромного кривого меча, и его острие словно бы немного приподнялось. И в сердцах людей, которые стояли тут же с мечами пращуров, тоже появилось какое-то новое чувство. Все ближе и ближе подходили не ведающие об опасности беспечные армии четырех владык, и в головах жителей Меримны, которые собрались за спиной Рольда со старыми мечами в руках, стала пробуждаться память предков. Даже дозорные из пустыни проснулись и держали наготове свои копья, потому что Роллори, который когда-то водил в бой целые армии, а теперь сам стал сновидением, сражающимся с чужими снами, сумел разбудить воинственный дух и в их грезах.

А вражеское войско уже подошло совсем близко. Неожиданно Рольд прыгнул вперед и выкрикнул:

– Веллеран! Меч Веллерана!

И неистовый, хищный клинок, мучимый столетней жаждой, взлетел вверх в руке Рольда и вонзился меж ребер первого врага. И когда его лезвие окунулось в теплую кровь, то в искривленную душу этого меча вошла радость, что сродни радости пловца, который, прожив много лет в засушливых и безводных местах, выходит из теплого моря, роняя со своего тела капли воды. Когда же племена увидели алый плащ и знакомый им страшный меч, то по рядам их прокатился крик:

– Веллеран жив!

И, вторя ему, раздались ликующие победные вопли, и тяжкое дыхание бегущих, и меч Веллерана тихонько пел что-то, взлетая в воздух и роняя с лезвия тяжелые красные капли. И последним, что я разглядел в этой сече, удалявшейся вверх по ущелью, был огромный клинок, который то взлетал над головами людей, то опускался, то голубел в лунных лучах, то мерцал красным и так понемногу растворился в ночном мраке.

«Веллеран! Меч Веллерана!»

Но на рассвете мужчины Меримны вышли из ущелья, и солнце, которое взошло, чтобы дарить миру новую жизнь, осветило вместо этого вселяющие ужас дела, что совершил меч Веллерана. И тогда Рольд сказал:

– О меч, меч! Как ты страшен и как ужасны дела твои! Зачем достался ты людям? Сколько глаз по твоей вине не увидят больше прекрасных садов? Сколько зачахнет полей – тех полей, где стоят дивные белые домики, вокруг которых резвятся дети? Сколько опустеет долин, что могли бы вынянчить в лоне своем уютные деревушки, – и все потому, что когда-то давно ты убил мужчин, которые могли бы выстроить их? Я слышу, о меч, как рыдает рассекаемый тобой ветер. Он летит из заброшенных долин и с несжатых полей. Он несет голоса детей, которые никогда не родятся. Смерть может положить конец несчастьям тех, кто когда-нибудь жил, но им, нерожденным, придется плакать вечно. Меч, о меч, зачем боги вручили тебя людям?

И из глаз Рольда покатились на гордый меч слезы, но и они не смогли отмыть его дочиста.

Когда же прошла горячка боя, то ли от усталости, то ли от утренней прохлады дух жителей Меримны смутился и остыл – как смутилось и сердце их вождя, – и они, поглядев на меч Веллерана, сказали:

– Никогда, никогда больше не вернется к нам Веллеран, потому что мы видим его меч в чужой руке. Теперь-то мы точно знаем, что он умер. О Веллеран, ты был нашим солнцем, нашей луной и нашими звездами, но солнце зашло, луна разбилась, а звезды рассыпались, как бриллиантовое ожерелье, которое злая рука срывает с шеи убитого…

Так плакали жители Меримны в час своей славной победы, ибо поступки людей часто бывают необъяснимы, а за их спинами лежал древний мирный город, которому ничто больше не угрожало. И прочь от стен прекрасной Меримны – над горами, над землями, что они когда-то покорили, над всем миром – уходили обратно в Рай души Веллерана, Суренара, Моммолека, Роллори, Аканакса и юного Ираина.

Конец Баббулкунда

Я сказал себе: «Пора увидеть Баббулкунд, Город Чудес. Он ровесник Земли, и звезды ему сестры. Фараоны древних времен из Аравии, идучи покорять новые земли, первыми увидели монолит горы в пустыне и вырезали в горе башни и площади. Они разрушили одну из гор, сотворенных Богом, но создали Баббулкунд. Он высечен, не построен; его дворцы – одно целое с его террасами: ни скреп, ни зазоров.

Баббулкунд воплощает красоту юности мира. Он считает себя центром Земли, и четверо ворот его обращены к четырем сторонам света. Перед восточными воротами сидит огромный каменный бог. Его лицо вспыхивает, освещенное лучами рассвета, и когда солнце согревает его губы, они приоткрываются и произносят слова «Оун Оум» на давно забытом языке, – все, кто поклонялся этому богу, давно уже в могилах, и никто не знает, что означают слова, произносимые им на рассвете. Иные говорят, что он приветствует солнце – бог приветствует бога на языке богов, иные – что он возвещает новый день, иные – что он предостерегает. И так у каждых ворот – чудо, в которое невозможно поверить, пока не увидишь».

И собрал я трех друзей, сказав им: «Мы – это то, что мы видели и познали. Отправимся же в путь, чтобы увидеть Баббулкунд, ибо это украсит наш разум и возвысит наш дух».

И сели мы на корабль, и поплыли по бурному морю, и не вспоминали своих городов, но прятали мысли о них, как грязное белье, подальше, грезя о Баббулкунде.

И, приплыв к земле, неувядаемую славу которой составляет Баббулкунд, наняли мы караван верблюдов и арабов-проводников и после полудня двинулись к югу, чтобы через три дня пути по пустыне оказаться у белых стен Баббулкунда. И горячие лучи солнца лились на нас с раскаленного белесого неба, а жар пустыни жег снизу.

На закате мы остановились и стреножили лошадей, арабы отвязали тюки с провизией и разожгли костер из кустарника, ибо после заката зной покидает пустыню внезапно, как вспархивает птица. И увидели мы, что с юга приближается путник на верблюде, и когда он приблизился, сказали:

– Подходи и располагайся среди нас, ибо в пустыне все люди братья; мы дадим тебе мяса и вина, а если вера твоя не позволяет тебе пить вина, мы дадим тебе другого питья, не проклятого пророком.

Путник сел возле нас на песок, скрестив ноги, и отвечал так:

– Послушайте, я расскажу вам о Баббулкунде, Городе Чудес.

Баббулкунд стоит ниже слияния рек, там, где Унрана, Река Преданий, впадает в Воды Легенд, иначе называемые Старый Поток Плегатаниз. Радуясь, вместе втекают они в северные ворота. С давних времен текли они во тьме сквозь гору, в которой Нехемос, первый из фараонов, вырезал этот Город Чудес. Бесплодные, долго текут они по пустыне, каждая в предназначенном ей русле, и нет жизни на их берегах. Но в Баббулкунде они питают священные пурпурные сады, воспетые всеми народами. По вечерам все пчелы мира устремляются туда тайными воздушными тропами. Некогда Луна, выглянув из царства сумерек, где правит наравне с Солнцем, увидела Баббулкунд в убранстве пурпурных садов и полюбила его; она искала ответной любви, но Баббулкунд отверг ее, ибо был он прекрасней сестер своих – звезд. И теперь по ночам лишь сестры-звезды приходят к нему. Даже боги порой восхищаются Баббулкундом в убранстве пурпурных садов. Слушайте, ибо я вижу по вашим глазам, что вы не были в Баббулкунде; в ваших глазах нетерпение и недоверие. Слушайте. В садах, о которых я говорю, есть озеро. Другого такого нет на свете; нет равного ему среди озер. Берега его из стекла, и такое же дно. По нему снует множество рыбок с алой и золотой чешуей и плавниками. Фараон Нехемос Восемьдесят Второй (который правит городом сейчас) имеет обыкновение вечерами в одиночестве приходить к озеру и сидеть на берегу, а в это время восемьсот рабов медленно спускаются по подземным ходам в пещеры под озером. Четыреста рабов идут друг за другом, неся пурпурные огни, с востока на запад; четыреста рабов, неся зеленые огни, идут друг за другом с запада на восток. Две цепочки огней сходятся и расходятся, рабы ходят и ходят, и рыбки в испуге выпрыгивают из воды.

И пока путник рассказывал, спустилась ночь, холодная и величественная, и мы, завернувшись в одеяла, улеглись на песок под звездами, небесными сестрами Баббулкунда. И всю ночь пустыня разговаривала, тихо, шепотом, но я не знаю о чем. Это понимали только песок и ветер. И пока ночь длилась, они нашли следы, которыми изрыли мы священную пустыню, поколдовали над ними и скрыли их; и тогда ветер улегся и песок успокоился. Снова поднимался ветер и колыхался песок, и это повторялось много раз.

Все время пустыня шептала о чем-то, чего я никогда не узнаю.

Я ненадолго заснул и проснулся от холода перед самым рассветом.

Солнце появилось внезапно; оно заиграло на наших лицах, и, откинув одеяла, мы встали, и устремились к югу, и, переждав полуденную жару, двинулись дальше. И все время пустыня оставалась одинаковой, как сон, который не кончается, не отпускает усталого спящего.

И часто нам навстречу по пустыне проходили путники – они шли из Города Чудес, и глаза их излучали свет и гордость – ведь они видели Баббулкунд.

В этот вечер на закате к нам приблизился другой путник, и мы приветствовали его словами:

– Не хочешь ли разделить трапезу с нами, ибо в пустыне все люди братья?

И он спустился с верблюда, и сел возле нас, и заговорил:

– Когда утро освещает колосса по имени Неб и Неб говорит, в Баббулкунде тотчас просыпаются музыканты фараона Нехемоса.

Поначалу пальцы их тихо, едва касаясь, блуждают по струнам золотых арф или скрипок. Потом голос каждого инструмента звучит все яснее, подобно тому, как жаворонок взмывает ввысь из росистой травы, пока вдруг все голоса не сливаются воедино, рождая новую мелодию. Так каждое утро в Городе Чудес музыканты Нехемоса создают новое чудо, ибо они не простые музыканты, а виртуозы, некогда захваченные в плен и привезенные на кораблях с Песенных островов. И под эту музыку Нехемос просыпается в восточных покоях своего дворца в северной части города, высеченного в форме полумесяца длиною в четыре мили. Изо всех окон его восточных покоев видно, как солнце восходит, а изо всех окон западных покоев – как оно садится.

Проснувшись, Нехемос зовет рабов, которые приносят паланкин с колокольчиками, и, накинув одежды, он садится в паланкин. И рабы бегом несут его в комнату омовений, вырезанную из оникса, и маленькие колокольчики звенят на бегу. И когда Нехемос выходит оттуда, омытый и умащенный, к нему подбегают рабы и в позванивающем паланкине несут его в Восточный трапезный зал, где совершает он первую трапезу нового дня. Оттуда по величественному белому коридору, все окна которого обращены к солнцу, Нехемос следует в своем паланкине в Зал для приема послов с Севера, что весь убран северными диковинами.

Стены этого зала изукрашены янтарными узорами, повсюду расставлены резные кубки из темно-коричневого северного хрусталя, а пол покрыт мехами с берегов Балтийского моря.

В соседних залах хранится лакомая для привычных к холоду северных людей еда и крепкое северное вино, бесцветное, но забористое.

Здесь правитель принимает вождей варваров заснеженных земель.

Далее рабы быстро несут его в Зал для приема послов с Востока – стены его из бирюзы, усыпаны цейлонскими рубинами, занавеси вытканы в сердце великолепного Инда или в Китае, и стоят в нем статуи восточных богов. Фараон издавна поддерживает отношения с Моголами и Мандаринами, ибо учтивы их речи, ибо именно с Востока пошли все искусства и знания о мире. Так проходит Нехемос и по другим залам, принимая то арабских шейхов, что пришли через пустыню с запада, то пугливых обитателей из джунглей юга, посланных своим народом оказать ему почтение. И все время рабы с паланкином, на котором звенят колокольчики, бегут на запад, вслед за солнцем, и неизменно солнце светит прямо в тот зал, где сидит Нехемос, и всегда ему слышна музыка то одного, то другого, то нескольких музыкантов. А когда время близится к полудню, рабы, чтобы скрыться от солнца, бегут в прохладные рощи, что раскинулись вдоль веранд северной стороны дворца. Жара словно побеждает музыку – один за другим музыканты роняют руки со струн, последняя мелодия тает, в этот миг Нехемос засыпает, и рабы, опустив паланкин, ложатся подле. В этот час весь город замирает; дворец Нехемоса и гробницы прежних фараонов в молчании обращаются к солнцу. Даже ювелиры, торгующие самоцветами на базарной площади, сворачивают торговлю, и песни их затихают – ибо в Баббулкунде продавец рубинов поет песнь рубина, продавец сапфиров поет песнь сапфира, и у каждого камня собственная песнь, и торговцы славят свой товар, распевая песни.

Но в полдневный час все звуки затихают, продавцы драгоценностей на базарной площади ложатся в тень, какую им посчастливится найти, покупатели возвращаются в прохладу своих дворцов, и глубокая тишина повисает над Баббулкундом в сверкающем воздухе. А с дуновением вечерней прохлады кто-нибудь из музыкантов правителя, стряхнув дремоту, пробежит пальцами по струнам арфы, и этот аккорд вдруг напомнит ему шум ветра в горных долинах Острова Песен. Движимый воспоминаниями, музыкант исторгнет из глубин души своей арфы великий плач, и его друзья проснутся и заиграют песнь о доме, в которой сплетаются предания портовых городов, куда приплывают корабли, с деревенскими сказками о людях прежних времен. Один за другим, все музыканты подхватят эту песню, и Баббулкунд, Город Чудес, встрепенется от нового чуда. И вот Нехемос просыпается, рабы поднимаются на ноги и несут паланкин на юго-запад, к внутренней стороне огромного дворца-полумесяца, чтобы царь снова мог созерцать солнце. Паланкин, звеня колокольчиками, снова движется, на базарной площади снова раздаются голоса продавцов драгоценностей: песнь изумруда, песнь сапфира; на крышах разговаривают люди, на улицах причитают нищие, музыканты исполняют свою работу; и все эти звуки сливаются в единый шум – вечерний голос Баббулкунда. Все ниже и ниже клонится солнце, и, следуя за ним, запыхавшиеся рабы приносят Нехемоса в прекрасные пурпурные сады, песни о которых, без сомнения, поют и в вашей стране, откуда бы вы ни пришли.

Там Нехемос покидает паланкин и восходит на трон слоновой кости, установленный посередине сада, и долго сидит один, обратясь лицом к западу, и наблюдает закат, пока солнце не скроется совсем. В этот час лицо Нехемоса тревожно. Люди слышали, как на закате он бормочет: «И даже я, и даже я!» Так говорит фараон Нехемос, когда солнце заканчивает свой сияющий путь над Баббулкундом.

А чуть позже, когда звезды высыпают на небо, смотрят на Баббулкунд и завидуют красоте Города Чудес, фараон идет в другую часть сада и в полном одиночестве сидит в опаловой беседке на берегу священного озера. Озеро с берегами и дном из стекла, подсвеченное снизу блуждающими пурпурными и зелеными огнями, – одно из семи чудес Баббулкунда. Три его чуда – в пределах города: это озеро, о котором я вам рассказываю, пурпурные сады, о которых я уже говорил, – им дивятся даже звезды, и Онг Зварба, о котором вы услышите позже. Четыре же чуда Баббулкунда в его четырех воротах.

«И даже я, и даже я!»

В восточных воротах каменный колосс Неб. В северных воротах чудо реки и арок, ибо Река Преданий, которая сливается с Водами Легенд в пустыне за стенами города, втекает под ворота чистого золота и течет под множеством причудливо изогнутых арок, соединяющих берега. Чудо западных ворот – это бог Аннолит и собака Вос. Аннолит сидит за западными воротами, обратясь лицом к городу. Он выше всех башен и дворцов, потому что голова его изваяна в самой вершине старой горы. Глаза его – два сапфира; они сияют в тех же впадинах, что и в момент Сотворения мира; древний ваятель лишь сколол покрывавший их мрамор, открыв их дневному свету и полным зависти взглядам звезд. Рядом с ним, размером больше льва, собака Вос с обнаженными клыками и воинственно вздыбленным загривком; выточен каждый волосок шкуры на загривке Воса. Все Нехемосы поклонялись Аннолиту, но все их подданные молились собаке Вос, ибо закон Баббулкунда таков, что никто, кроме Нехемоса, не может поклоняться Аннолиту. Чудо южных ворот – это джунгли, ибо джунгли, море диких джунглей, куда не ступала нога человека, со своею тьмой, деревьями, тиграми, с тянущимися к солнцу орхидеями, вошли через мраморные ворота в стены города и заняли многомильное пространство внутри него. Эти джунгли еще древнее, чем Город Чудес, ибо с давних времен они покрывали одну из долин горы, которую Нехемос, первый из фараонов, превратил в Баббулкунд.

У края джунглей стоит опаловая беседка, мерцающая в огнях озера; сюда Нехемос приходит по вечерам; и вся беседка увита пышно цветущими орхидеями джунглей. А рядом с беседкой – его гаремы.

Четыре гарема у Нехемоса: в одном – крепкие женщины с северных гор, в другом – темнокожие хитрые женщины джунглей, в третьем – женщины пустыни с блуждающей душой, что чахнут в Баббулкунде, и в четвертом – принцессы его племени со смуглыми щеками; в них течет кровь древних фараонов, и красотой своей они соперничают с Баббулкундом. Они ничего не знают ни о пустыне, ни о джунглях, ни о суровых северных горах. Женщины племени Нехемоса одеваются в простые платья и не носят украшений, ибо знают они, что фараон устает от пышности. Одна лишь Линдерис, в жилах которой течет царственная кровь, носит украшения – это Онг Зварба и еще три драгоценных камня поменьше, добытых со дна морского. И камня, подобного Онг Зварба, нет ни в тюрбане Нехемоса, ни в самых заповедных уголках моря. Тот же бог, что создал Линдерис, давным-давно создал Онг Зварба; она и Онг Зварба сияют одним светом, а рядом с этим чудесным камнем блещут три меньших морских камня.

Все затихает, когда царь сидит в опаловой беседке у священного озера, окруженный цветущими орхидеями. Звук шагов усталых рабов, что ходят с разноцветными огнями, не доходит до поверхности.

Давно уснули музыканты, и смолкли голоса горожан. Лишь донесется порой, почти как песня, вздох какой-нибудь из женщин пустыни, или жаркой летней ночью кто-нибудь из женщин гор запоет песнь о снеге, да ночь напролет в пурпурных садах заливается соловей; остальное все безмолвно; любуясь Баббулкундом, восходят и заходят звезды, холодная несчастная луна одиноко плывет между ними, Город чудес окутывает ночь, и наконец Нехемос, восемьдесят второй в своем роду, поднимается и тихо уходит.

Путник замолчал. Долго ясные звезды, сестры Баббулкунда, слушали его, ветер пустыни поднимался и шептался с песком, и долго песок незаметно колыхался; никто из нас не двигался, и никто не спал, даже не от восхищения его рассказом, но от мысли, что через два дня мы собственными глазами увидим этот удивительный город. Потом мы завернулись в одеяла, улеглись ногами к тлеющим углям костра и тотчас заснули, и сны наши множили славу Города Чудес.

Взошло солнце, и заиграло на наших лицах, и осветило лучами своими пустыню. И встали мы, приготовили утреннюю трапезу, и, поев, путник простился с нами. А мы вознесли хвалу его душе перед богом земли, откуда он пришел, его родной земли на севере, и он вознес хвалу нашим душам перед богом людей той земли, откуда пришли мы.

Еще один, пеший путник нагнал нас; его одежды превратились в лохмотья; казалось, он шел всю ночь и смертельно устал; мы дали ему пищи и питья, и он принял с благодарностью. Мы спросили, куда он идет, и он ответил: «В Баббулкунд». Тогда мы предложили ему верблюда, сказав: «Мы тоже идем в Баббулкунд». Но он ответил непонятно:

– Нет, спешите вперед, ибо печальная участь – не увидеть Баббулкунда, пока он еще стоит. Спешите вперед, и взгляните на него, и тотчас бегите прочь, на север.

Она и Онг Зварба сияют одним светом

И хотя мы не поняли его, мы тронулись в путь, ибо он был настойчив, и продолжали идти на юг по пустыне. Еще до полудня мы достигли оазиса с источником, окруженным пальмами. Напоили надменных, выносливых верблюдов, наполнили свои фляги; утешили глаза свои созерцанием зелени и много часов пребывали в тени. Иные заснули, но каждый из тех, кто не спал, тихо напевал песни своей страны о Баббулкунде. Почти вечером мы снова двинулись к югу и шли по прохладе, пока солнце не закатилось. А когда мы разбили лагерь и уселись у костра, нас опять нагнал человек в лохмотьях, который весь день шел пешком, и мы опять дали ему пищи и питья, и он заговорил, и говорил так:

– Я слуга Бога моего народа, и я иду в Баббулкунд, чтобы исполнить то, что повелел он мне. Баббулкунд – самый красивый город в мире, никакой другой не сравнится с ним; даже звезды завидуют его красоте. Он весь белый, а розовые прожилки во мраморе улиц и домов – словно пламя в белой душе скульптора, словно страсть в раю. Давным-давно город был высечен в священной горе, и вырезали его не рабы, но художники, которые любили свое дело. Они не брали за образец дома людей, но каждый ваял то, что стояло перед его внутренним взором, воплощая в мраморе видения своей мечты. Крышу одного дворца венчают крылатые львы, расправившие крылья, подобно летучим мышам; и каждый размером со льва, сотворенного Господом, а крылья их больше любых крыл в мире; один над другим стоят они, числом больше, чем под силу счесть человеку, и все выточены из одного куска мрамора, и из него же под ними высечен зал дворца, что высится на высеченных из того же куска мрамора ветвях дерева-папоротника, созданного руками каменотеса из джунглей, любившего высокие папоротники. Над Рекой Преданий, слившейся с Водами Легенд, мосты – как сплетенные ветви глицинии, увитые ниспадающими лианами с названием «золотой дождь». О! Прекрасен белоснежный Баббулкунд, прекрасен, но горд; но Бог моего народа, наблюдая великолепие города, увидел, что Нехемосы поклоняются идолу Аннолиту, а весь народ – собаке Вос. Прекрасен Баббулкунд; увы, я не могу его благословить. Я мог бы жить на одной из его улиц, любуясь на таинственные джунгли, где цветы орхидей тянутся к солнцу, выбираясь из тьмы. Я мог бы любить Баббулкунд великой любовью, но я слуга Бога моего народа, а властитель Баббулкунда согрешил тем, что поклоняется идолу Аннолиту, а народ его – собаке Вос. Увы тебе, Баббулкунд, увы, я уже не могу повернуть назад – завтра я должен проклясть тебя и напророчить тебе гибель, Баббулкунд. Но вы, путешественники, что были так гостеприимны, садитесь на верблюдов и поспешите, ибо я иду выполнить повеление Бога моего народа и не могу больше медлить. Спешите увидеть красоту Баббулкунда, пока я не проклял его, и тотчас бегите на север.

Тлеющие угли нашего костра вспыхнули, и странно блеснули глаза человека в лохмотьях. Вдруг он встал, и его изорванные одежды взметнулись, как от сильного порыва ветра; не сказав ни слова, он быстро повернулся к югу и устремился во тьму. Тишина упала на наш лагерь, повеяло запахом табака, что выращивают в этих землях.

Когда костер догорел, я уснул, но отдых мой тревожили сны о роковом конце.

Наступило утро, и проводники сказали, что мы доберемся до города засветло. Снова двинулись мы по однообразной пустыне, и навстречу нам из Баббулкунда шли путешественники, и в глазах их отражалась красота его чудес.

В полдень, устроившись на отдых, мы увидели множество людей, бегущих с юга. Когда они приблизились, мы приветствовали их словами: «Как там в Баббулкунде?»

Они отвечали:

– Мы не принадлежим к народу Баббулкунда, в юности нас взяли в плен и привезли с гор, на севере. Сейчас нам всем явился Бог нашего народа и позвал в родные горы, вот почему мы бежим на север. А в Баббулкунде Нехемоса тревожили сны о роковом конце, и никто не мог истолковать эти сны. Вот сон, что приснился фараону Нехемосу в первую ночь. Снилось ему, что в тишине летит птица, вся черная, и при каждом взмахе ее крыльев Баббулкунд тускнеет и темнеет; вслед за ней летит птица, вся белая, и при каждом взмахе ее крыльев Баббулкунд сияет и сверкает; и так пролетели еще четыре птицы, поочередно черные и белые. Когда летела черная птица, Баббулкунд темнел, а когда летела белая, дома и улицы сияли. Но после шестой птицы Баббулкунд исчез, и там, где он стоял, осталась лишь пустыня, по которой печально текли Унрана и Плегатаниз. На следующее утро все прорицатели царя кинулись к своим божкам, вопрошая их о смысле этого сна, но идолы молчали. Когда вторая ночь, украшенная множеством звезд, спустилась из Божьих чертогов, фараон Нехемос снова видел сон; во сне явились ему четыре птицы, поочередно черные и белые, как и раньше. И как раньше, Баббулкунд темнел, когда пролетали черные, и сиял, когда пролетали белые; и после четвертой птицы Баббулкунд исчез с лица земли, и осталась лишь пустыня забвения и мертвые реки.

И по-прежнему идолы молчали, и никто не мог истолковать этот сон.

И когда третья ночь опустилась на землю из Божьих чертогов, украшенная звездами, опять Нехемосу был сон. Снова снилось ему, что пролетает черная птица – и Баббулкунд темнеет, а за ней белая – и Баббулкунд сияет, но больше птиц не пролетало, и Баббулкунд исчез. И настал золотой день, и рассеялся сон, и по-прежнему оракулы молчали, и прорицатели Нехемоса не могли истолковать пророческий сон. Лишь один осмелился заговорить перед фараоном и сказал: «Черные птицы, о повелитель, это ночи, а белые птицы – это дни…», но Нехемос разгневался, встал и сразил пророка своим мечом, и душа его отлетела, и больше он не говорил о днях и ночах.

Такой сон был фараону этой ночью, а наутро мы бежали из Баббулкунда. Великий зной окутал его, и орхидеи джунглей склонили головы. Всю ночь в гареме женщины с севера громко плакали по своим горам. Город томили страх и тяжкие предчувствия. Дважды принимался Нехемос молиться Аннолиту, а народ простирался ниц перед собакой Вос. Трижды астрологи смотрели в магический кристалл, где отражалось все, что должно произойти, и трижды кристалл был чист. И когда они пришли посмотреть в четвертый раз, в нем ничего не появилось; и смолкли человеческие голоса в Баббулкунде.

Скоро путники поднялись и вновь устремились на север, оставив нас в удивлении. Зной не давал нам отдохнуть: воздух был неподвижен и душен, верблюды упрямились. Арабы сказали, что все это – предвестия песчаной бури, что скоро поднимется сильный ветер и понесет по пустыне тучи песка. Но все же после полудня мы поднялись и прошли немного, надеясь найти укрытие, а воздух, застывший в неподвижности между голой пустыней и раскаленным небом, обжигал нас.

Внезапно с юга, от Баббулкунда, налетел ветер, и песок со свистом поднялся и стал ходить огромными волнами. С яростным воем ветер закручивал в смерчи сотни песчаных барханов; высокие, словно башни, они стремились вверх и затем рушились, и слышались звуки гибели. Скоро ветер вдруг стих, вой его смолк, ужас покинул зыбкие пески, и воздух стал прохладнее; ужасная духота и мрачные предчувствия рассеялись, и верблюдам полегчало. И арабы сказали, что буря произошла, как то положено Богом с давних времен.

Солнце село, наступали сумерки, мы приближались к слиянию Унраны и Плегатаниз, но в темноте не могли различить Баббулкунда. Мы поспешили вперед, стремясь попасть в город до ночи, и подошли к самому слиянию Реки Преданий с Водами Легенд, но все же не увидели Баббулкунда. Вокруг были только песок и скалы однообразной пустыни, лишь на юге стеной стояли джунгли с тянущимися к небу орхидеями. И мы поняли, что пришли слишком поздно – злой рок восторжествовал. А над рекой на песке бесплодной пустыни сидел человек в лохмотьях и горько рыдал, закрыв лицо руками.

* * *

Так, на две тысячи тридцать втором году своего существования, на шесть тысяч пятнадцатом от Сотворения мира, пал Баббулкунд, Город Чудес, который ненавидевшие его называли городом Пса; пал за неправедное поклонение идолам, пал, и не осталось от него ни камня; но ежечасно те, кто видел его красоту, оплакивают его – и в Аравии, и в Инде, и в джунглях, и в пустыне; и, несмотря на Божий гнев, вспоминают его с неизменной любовью, и воспевают и посейчас.

Родня эльфийского народа

Глава 1

Дул Северный Ветер; алые и золотые, последние дни осени трепетали в воздухе, улетая прочь. Над болотами, холодный и торжественный, вставал вечер. Все стихло.

Последний голубь возвратился к гнезду в кронах деревьев, что росли в отдалении на сухой земле; их призрачные силуэты в неясной дымке уже исполнились некоей тайны.

И вновь все стихло.

Свет угасал, сгущались сумерки, тайна неслышно подкрадывалась со всех сторон.

Тогда, пронзительно крича, прилетели и снизились зеленые ржанки. И снова все стихло – только одна ржанка вспорхнула и пролетела еще немного, оглашая пустоши жалобным кличем. Все замерло, все смолкло в ожидании первой звезды. И вот пролетели утки и свиязи, стая за стаей, и свет дня погас в небе – осталась только алая полоса. На ее фоне показался косяк гусей – огромным темным пятном; крылья птиц поднимали над болотами ветер. Гуси тоже опустились в камыши.

Тогда появились звезды и засияли в тишине, и безмолвие воцарилось в необозримых пространствах ночи.

Вдруг зазвонили, призывая к вечерне, колокола собора, что стоял у болот.

Восемь веков назад у самого края болот люди возвели огромный собор – впрочем, может быть, с тех пор прошло только семь веков или все девять – Диким Тварям не было до того дела.

Люди собрались на вечернюю молитву, зажглись свечи, алые и зеленые отблески света за окнами отразились в воде, и над болотами медленно поплыл рокочущий звук органа. Тогда из глубин гибельных топей, окаймленных яркими мхами, запрыгали Дикие Твари и закружились в танце, ступая на отражения звезд, а над головами танцующих вспыхивали и гасли болотные огни.

Дикие Твари обличием схожи с людьми, но кожа их бурого цвета, и ростом они не больше двух футов. Уши у них заостренные, словно у белок, только гораздо длиннее, и подпрыгивают они весьма высоко. Днем Дикие Твари таятся в глубоких омутах в самой непроходимой части болот, а ночами поднимаются на поверхность и затевают танцы. Над головою каждой Дикой Твари горит болотный огонек и двигается вместе с нею; души у них нет, и смерти они не знают; они – родня эльфийского народа.

Всю ночь танцуют они среди болот, ступая на отражения звезд (ибо водная гладь не удержит их сама по себе); а когда меркнут звезды, одна за одною погружаются Дикие Твари в родные омуты. А если они задержатся, умостившись среди камышей, тела их гаснут, становясь неразличимыми для взора, точно так же как болотные огни тускнеют в лучах солнца; потому при свете дня никому не дано увидеть Диких Тварей, родню эльфийского народа. Впрочем, и ночью никому не дано увидеть их – кроме тех, кто, как, например, я, рожден был в сумерках, в тот самый миг, когда на небе вспыхивает первая звезда.

Так вот, в ночь, о которой я веду речь, одна маленькая Дикая Тварь брела себе по пустоши куда глаза глядят, и добралась до самых стен собора, и танцевала там на отражениях расцвеченных святых, что дрожали на воде среди отбликов звезд. Подпрыгивая в причудливом танце, она заглянула сквозь расписные окна, и увидела, как молятся люди, и услыхала песнь органа, что лилась над пустошью. Звук органа гремел над болотами, но песнопения и молитвы людей устремлялись ввысь от главной башни собора, словно тончайшие золотые цепочки протянувшись до самого Рая, – ангелы Рая сходили по ним вниз, к людям, и вновь поднимались вверх, к небесам.

Тогда что-то похожее на досаду охватило маленькую Дикую Тварь – в первый раз с тех пор, как созданы были болота, более не радовали ее ни мягкий серый ил, ни холод бездонных заводей, ни возвращение с севера шумливых гусей, ни неистовое ликование крыл болотной птицы, когда поет каждое перо, ни чудо недвижного льда, что сковывает покинутые бекасами заводи, и одевает инеем камыши, и окутывает притихшие пустоши таинственной дымкой, когда солнце алеет у самого горизонта, – даже пляски Диких Тварей дивными ночами показалось ей мало, и затосковала маленькая Дикая Тварь, и страстно захотелось ей обрести душу и поклоняться Богу.

Когда же окончилась вечерня и погасли огни, маленькая Дикая Тварь, плача, возвратилась к родне своей.

На следующую ночь, едва в воде отразились звезды, она запрыгала по светящимся точкам к самому дальнему краю болота, где рос непроходимый лес, – там жила Древнейшая Дикая Тварь.

Древнейшая Дикая Тварь сидела под деревом, укрывшись от лучей луны.

И сказала маленькая Дикая Тварь:

– Я хочу обрести душу, чтобы поклоняться Богу, и постичь смысл музыки, и познать сокровенную красоту болот, и мысленным взором увидеть Рай.

И молвила на это Древнейшая Дикая Тварь:

– Что нам до Бога? Мы – всего лишь Дикие Твари, родня эльфийского народа.

Но ответом ей было только:

– Я хочу обрести душу.

Тогда сказала Древнейшая Дикая Тварь:

– Не могу я дать тебе душу, ибо у меня ее нет; но если обретешь ты желаемое, то однажды придется тебе умереть, и если постигнешь ты смысл музыки, то познаешь и суть страдания; лучше быть Дикой Тварью и не ведать смерти.

И маленькая Дикая Тварь, рыдая, ушла.

Но те, что считались роднею эльфов, пожалели маленькую Дикую Тварь; ибо, хотя Дикие Твари не могут долго предаваться грусти, поскольку души, умеющей грустить, у них нет, при виде горя своей подруги нечто схожее с болью испытывали они какое-то время в том месте, где должна быть душа.

И родичи эльфов покинули ночью свои обиталища и пустились в путь, чтобы сотворить душу для маленькой Дикой Твари. Шли они через болота и поднялись наконец к лугам, поросшим травой и цветами. Там собрали они осеннюю паутину, что сплел в сумерках паук; роса сияла на ней.

В росе этой отразились все огни бескрайних шатров рифленого неба и переменчивые переливы красок тихого вечера. А над нею сияла в короне звезд величественная ночь.

Тогда Дикие Твари вернулись с обрызганной росой паутиной к своим жилищам. Там они взяли клок серого тумана, что по ночам укрывает болота, и вложили в него мелодию пустошей, что вечерами взлетает над топями вверх и вниз на крыльях золотой ржанки. И еще вложили они туда скорбные песни, что слагает тростник перед лицом грозного Северного Ветра. Затем каждая Дикая Тварь отдала какое-нибудь бережно хранимое воспоминание о болотах древности. «Ничего, как-нибудь обойдемся», – говорили они. Ко всему этому они добавили два-три отражения звезд, выловив их из воды. Но по-прежнему душа, созданная родичами эльфов, оставалась безжизненной.

Тогда Дикие Твари вложили в нее шепот влюбленных, что бродили в ночи рука об руку, и стали ждать рассвета. И вот царственный рассвет озарил землю, болотные огни Диких Тварей померкли в ослепительном сиянии, и тела их погасли, став невидимыми для взоров; но они продолжали ждать у края болот. И дождались они: над болотом и полем, от земли и с небес раздалась многоголосая песнь птиц.

И ее тоже вложили Дикие Твари в обрывок туманной дымки, собранной в болотах, и завернули это все в обрызганную росой паутину. И душа ожила.

Душа лежала в руках Диких Тварей – не больше ежа, и переливались в ней дивные зеленые и синие огни, кружась в нескончаемом хороводе, а в туманной ее сердцевине пылало пурпурное пламя.

На следующую ночь пришли они к маленькой Дикой Твари и показали ей мерцающую огнями душу. И сказали они:

– Если по-прежнему хочешь ты обрести душу, и поклоняться Богу, и утратить бессмертие, и умереть – приложи это слева к груди чуть выше сердца, и душа войдет в тебя, и ты станешь человеком. Но раз приняв душу, ты никогда уже не избавишься от нее и не станешь опять бессмертной – разве что извлечешь ее из груди и отдашь кому-нибудь другому; но уж мы-то не возьмем ее, а у большинства людей души уже есть. А если не отыщешь ты человека, не обладающего душою, то в один прекрасный день ты умрешь – но душе твоей не попасть в Рай, ибо она не более чем подарок болот.

И маленькая Дикая Тварь различила вдалеке окна собора, освещенные для вечерней молитвы, и услыхала песнопения людей, взмывающие ввысь, к вратам Рая, и представила ангелов, скользящих вверх-вниз. Тогда со слезами и словами благодарности попрощалась она с Дикими Тварями, родичами эльфов, и упрыгала прочь, к сухой зеленой земле, держа душу в руках.

И загрустили Дикие Твари о том, что ушла она, – впрочем, долго грустить они не умели, ибо не было у них душ.

У края болот маленькая Дикая Тварь задержалась на миг, глядя на воды, где вверх и вниз подпрыгивали болотные огоньки, а затем приложила душу слева к груди чуть выше сердца.

И в тот же миг превратилась она в прекрасную юную женщину, продрогшую и испуганную. Из тростников сделала она себе подобие платья и побрела на свет стоящего неподалеку дома. Она толкнула дверь, и вошла, и увидела фермера и его жену, сидящих за ужином.

Жена фермера отвела маленькую Дикую Тварь, наделенную душою болот, в свою комнату, и одела ее, и заплела ей волосы, и вновь сошла с нею вниз, и дала ей поесть – в первый раз за всю свою жизнь та вкусила пищи. А после жена фермера принялась расспрашивать гостью.

– Откуда ты пришла? – полюбопытствовала она.

– Из болот.

– С какой стороны? – спросила жена фермера.

– С юга, – отвечала маленькая Дикая Тварь, только что обретшая душу.

– Так там же непроходимые топи, – заметила жена фермера.

– Вот-вот, – отозвался фермер.

– Я жила в болотах.

– Кто же ты? – спросила жена фермера.

– Я – Дикая Тварь, в болотах я обрела душу; мы – родня эльфийского народа.

Обсудив все это позже, фермер и его жена сошлись на том, что гостья, должно быть, цыганка, которая сбилась с дороги и слегка повредилась в уме от голода и холода.

Этой ночью маленькая Дикая Тварь спала в доме фермера, но только что обретенная душа ее бодрствовала всю ночь, грезя о чуде болот.

Едва над пустошами засиял рассвет, озарив дом фермера, девушка выглянула из окна, и увидела мерцающую водную гладь, и постигла сокровенную красоту топей. Ибо Дикие Твари просто любят болота и знают их вдоль и поперек; она же теперь поняла тайну их бесконечных просторов и зловещее великолепие гибельных омутов, обрамленных яркими смертоносными мхами, и подивилась, сколь властен северный Ветер, что налетает с неведомых обледеневших земель, и изумилась круговороту жизни, когда дикие птицы крылатым вихрем спускаются вечерами к болотам, а с рассветом уносятся к морю. И почувствовала она, что над ее головою, выше фермерской крыши, раскинулись необозримые райские кущи, где, может статься, в этот самый миг Бог задумывает рассвет, ангелы тихо играют на лютнях и солнце величаво встает над миром, чтобы радость хлынула на поля и болота.

Все, о чем помышляли небеса, было ведомо и болотам, ибо синева болот вобрала в себя синеву небес, а очертания огромных облаков в небе стали очертаниями болот; и там и тут пробегали мгновенные пурпурные реки, заплутавшие меж золотых берегов. И несокрушимое воинство тростника выступало из мрака, насколько хватал глаз, с развевающимися на ветру вымпелами. А из другого окна увидела она огромный собор, что собирал воедино всю свою тяжеловесную силу, вознося ее башнями ввысь, за пределы болот.

И сказала она:

– Никогда, никогда я не покину болот!

Час спустя она с превеликим трудом оделась и спустилась вниз, чтобы во второй раз в жизни сесть за стол. Фермер и его жена были люди добрые и научили ее правильно есть.

– Надо думать, цыгане понятия не имеют о ножах и вилках, – говорили они потом друг другу.

После завтрака фермер пошел повидать настоятеля, жившего неподалеку от собора; вскоре он вернулся и отвел маленькую Дикую Тварь, только что обретшую душу, к настоятелю в дом.

– Вот эта девушка, – молвил фермер. – А это – настоятель Мернит. – И ушел.

– А! – сказал настоятель. – Ты, как я понимаю, заблудилась прошлой ночью в болотах. Ну и ночка же выдалась – в такую ночь не приведи Господь заплутать среди топей!

– Я люблю болота, – отозвалась маленькая Дикая Тварь, только что обретшая душу.

– Вот как! Сколько же тебе лет? – спросил настоятель.

– Не знаю, – отвечала она.

– Ты должна знать свой возраст, – укорил настоятель.

– Мне, верно, около девяноста, – отвечала она, – или чуть больше.

– Девяносто лет! – воскликнул настоятель.

– Нет же, девяносто веков, – поправила она. – Мне столько же, сколько болотам.

И она поведала настоятелю свою историю – как захотелось ей стать человеком, и поклоняться Богу, и обрести душу, и познать красоту мира и как прочие Дикие Твари создали для нее душу из осенней паутины, тумана, и музыки, и причудливых воспоминаний.

– Если это правда, – молвил настоятель Мернит, – ты поступила очень дурно. Вряд ли Господь задумал наделить тебя душой. Как тебя зовут?

– У меня нет имени, – отвечала она.

– Придется подобрать тебе христианское имя и фамилию. Как бы ты хотела зваться?

– Песнь Камышей, – отвечала она.

– Это не подойдет, – сказал настоятель.

– Тогда я бы назвалась Грозный Северный Ветер или Звезда Заводей, – предложила она.

– Нет, нет и нет, – отозвался настоятель Мернит, – это совершенно исключено. Мы бы могли назвать тебя мисс Рогоз, если хочешь. Как тебе понравится – Мэри Рогоз? Нет, пожалуй, лучше дать тебе еще одно имя: скажем, Мэри-Джейн Рогоз?

И вот маленькая Дикая Тварь, наделенная душою, согласилась на предложенные ей имена и стала Мэри-Джейн Рогоз.

– Надо бы подыскать тебе какую-нибудь работу, – сказал настоятель Мернит. – А пока можешь жить здесь.

– Я не хочу никакой работы, – отвечала Мэри-Джейн, – я хочу поклоняться Богу в соборе и жить у края болот.

Тут вошла миссис Мернит, и до ночи Мэри-Джейн оставалась с ней в доме настоятеля.

Так благодаря только что обретенной душе она постигла красоту мира: как выплывал он, сумеречный и равнинный, из туманной дали и ширился, переходя в разнотравные луга и пашни, вплоть до самых окраин старинного города с остроконечными крышами; вдали, среди полей, высилась одинокая старая мельница, ее добротные крылья ручной работы все вращались и вращались, не останавливаясь, под вольными ветрами Восточной Англии. Совсем рядом дома с остроконечными крышами, надежно укрепленные на крепких брусьях, бывших деревьями в незапамятные времена, кренились и нависали над улочками, кичась друг перед другом своей красотой. А еще дальше, ярус за ярусом, поднимаясь и возносясь все выше и выше, вздымая башню за башней, воздвигся собор.

И видела Мэри-Джейн, как по улицам медленно и неторопливо ходят люди, а между ними, невидимые для взоров, перешептываясь, но так, что живые не слышат их, скользят призраки далекого прошлого, занятые лишь давно ушедшим в небытие. А везде, где улицы вели на восток, в промежутках между домами открывались взорам бескрайние топи – словно музыкальный аккорд, причудливый, странный, что настойчиво повторяется в песне снова и снова, – аккорд, который играет на скрипке только один музыкант, не берущий других нот, – смуглолицый, с прямыми волосами и бородатым лицом, с длинными вислыми усами, – и никому неведомо, из какой земли пришел он.

Все это отрадно было видеть только что созданной душе.

И вот солнце опустилось за зеленые поля и пашни, и настал вечер. Один за другим веселые огоньки приветливо освещенных окон засветились в торжественном безмолвии ночи.

Тогда высоко на башне собора заговорили колокола, и перезвон их хлынул на крыши старых домов, и заструился вниз по скатам крыш, затопив улицы, и поплыл над зелеными полями и пашнями, и достиг приземистой мельницы, и, повинуясь зову, мельник поплелся к вечерне; а звук все звенел над далекими топями, уносясь на восток и в сторону моря. Но для призраков прошлого, разгуливавших по улицам, все это было словно вчерашний день.

Тогда жена настоятеля повела Мэри-Джейн к вечерней службе, и та увидела три сотни свечей, наполнявшие светом проход между рядами. Массивные колонны возвышались в неосвещенных приделах, огромные колоннады уводили во мрак, где утром и вечером год за годом исполняли они во тьме свою работу, удерживая высокий свод. И воцарилась тишина – более глубокая, нежели безмолвие болот в час, когда заводи затягивает льдом, а ветер, принесший его на крыльях, стихает.

И вдруг безмолвие потряс рокочущий звук органа, и люди принялись молиться и петь.

Более не могла видеть Мэри-Джейн, как молитвы их тянутся ввысь, словно золотые цепочки, – то была всего лишь эльфийская выдумка; теперь же, наделенная душою, она ясно представила себе, как серафимы шествуют путями Рая и как сменяется ангельская стража, надзирающая ночами за Миром.

Когда настоятель окончил службу, на кафедру поднялся младший священник, мистер Миллингз.

Он стал говорить про Авану и Фарфар, реки Дамасские[1], и порадовалась Мэри-Джейн, что есть на свете реки с такими названиями; затаив дыхание, слушала она об огромном городе Ниневии и о многом другом, новом и незнакомом.

Отблески свечей сияли в золотых кудрях молодого священника, и голос его, звеня, разносился по проходу между рядами, и порадовалась Мэри-Джейн, что этот человек здесь.

Но едва смолк его голос, она вдруг почувствовала одиночество – ничего подобного она не ощущала с тех пор, как созданы были болота, ибо Дикие Твари не знают одиночества и скорби, но танцуют всю ночь на отражениях звезд, а поскольку нет у них душ, иные желания неведомы им.

После того как закончился сбор пожертвований и люди уже готовы были расходиться, Мэри-Джейн прошла между рядами к мистеру Миллингзу.

– Я люблю тебя, – сказала она.

Глава 2

Никто не пожалел Мэри-Джейн. «Вот уж не повезло мистеру Миллингзу, – говорили все, – такой многообещающий молодой человек!»

Мэри-Джейн отослали в один из огромных промышленных городов Центральных графств, где для нее нашлось место на ткацкой фабрике. Ничего не было в том городе отрадного для души. Ибо город не знал, что к красоте должно стремиться; потому производил он множество разных вещей при помощи машин, и привык жить в непрестанной спешке, и похвалялся он своим превосходством перед прочими городами, и богател непрерывно, и некому было пожалеть его.

В этом городе для Мэри-Джейн нашлось и жилье неподалеку от фабрики.

Каждое ноябрьское утро, в шесть часов, примерно в то самое время, когда далеко от города дикие птицы поднимаются над недвижными топями и летят к неспокойному морю, – в шесть часов фабрика подавала долгий, воющий звук, созывая рабочих – там работали они от зари до темна, не считая всего двух часов, отведенных на еду, до тех пор, пока колокола вновь не прозвонят шесть.

Там-то и работала Мэри-Джейн вместе с другими девушками в просторном унылом цехе, где сидячие великаны сбивали шерсть в длинную нитеобразную ленту железными скрипучими лапами. Весь день грохотали они, занятые своей бездушной работой. Мэри-Джейн приставлена была не к ним, вот только грохот их вечно стоял у нее в ушах, пока лязгающие, гремящие ручищи машин мелькали туда-сюда.

Ее же работа заключалась в том, чтобы ухаживать за существом поменьше, но гораздо более хитрым.

Оно забирало шерстяную ленту, сбитую великанами, и вращало, вращало ее, пока не свивало в прочную тонкую нить. Затем оно захватывало витую нить цепкими стальными пальцами и, двигаясь вразвалку, вытягивало около пяти ярдов этой нити и возвращалось с новой порцией.

Оно переняло умение и мастерство искусных рабочих и постепенно вовсе их заменило; только одному не научилось оно: подхватывать концы порвавшейся нити, чтобы связать их воедино. Для этого потребна была человеческая душа: именно Мэри-Джейн подбирала оборванные концы; едва она соединяла их, деловитое бездушное существо само завязывало узел.

Все здесь было уродливо; даже зеленая шерсть, что безостановочно вращалась по кругу, цветом напоминала не траву и даже не камыши, но жалкую, землистого оттенка прозелень, столь подходящую для угрюмого города под пасмурным небом.

А когда Мэри-Джейн обращала взор вверх, к крышам, то видела, что безобразное торжествует и там. Дома хорошо это знали: оштукатуренные из рук вон плохо, они нелепо передразнивали многоколонные храмы Древней Греции, притворяясь друг перед другом не тем, чем были на самом деле. И вот, выходя из домов и вновь возвращаясь туда, из года в год наблюдая подделку краски и штукатурки, пока все это не осыпалось со временем, души несчастных владельцев домов тоже тщились казаться не тем, чем были, – пока в конце концов не уставали от этого.

Вечером Мэри-Джейн возвращалась в свое жилище. Только тогда, после того как сгущалась тьма, душе Мэри-Джейн удавалось увидеть в том городе отблеск прекрасного: когда зажигались фонари и сквозь дым тут и там пробивался свет звезд. Тогда хотелось ей выйти на воздух полюбоваться ночью, но старушка, заботам которой вверили Мэри-Джейн, не позволяла ей ничего подобного. И дни умножались на семь и становились неделями, проходили недели, и все дни были похожи один на другой. Все это время душа Мэри-Джейн проливала слезы, тоскуя по красоте и не находя ее, – только по воскресеньям, в церкви, все было иначе; когда же она покидала храм, город казался ей еще более безотрадным, чем прежде.

И как-то раз решила она, что лучше быть Дикой Тварью в чудесных болотах, нежели обладать душою, которая проливает слезы о красоте и не находит ее. С этого дня Мэри-Джейн твердо решила избавиться от души. Она поведала свою историю одной из фабричных работниц и сказала ей так:

– Другие девушки одеваются в лохмотья и исполняют бездушную работу; верно, у кого-то из них нет души – может, они бы не отказались от моей?

Но фабричная работница отвечала ей:

– У всех бедняков есть души. Это – их единственное достояние.

Тогда Мэри-Джейн стала приглядываться к богатым, где бы они ей ни встретились, – но тщетно искала она кого-нибудь обделенного душою.

И вот однажды, в тот час, когда отдыхают машины и отдыхают приставленные к ним люди, налетел ветер с болот, и затосковала душа Мэри-Джейн. Девушка стояла тогда за воротами фабрики, и душа властно повелела ей запеть – и вольная песнь слетела с ее уст, как гимн болотам. В песнь эту вплелась тоска души по дому и по звучному голосу могучего и гордого Северного Ветра и прекрасной его спутницы, снежной Пурги, и пела Мэри-Джейн о сказаниях, что нашептывают друг другу тростники, – их знают чирок и сторожкая цапля. И песнь, стеная, поплыла над запруженными людьми улицами – песнь пустошей и привольных диких краев, удивительных и волшебных; ибо в душу, созданную родней эльфов, вложены были и трели птиц, и рокот органа над топями.

Случилось так, что в этот самый миг мимо проходил с приятелем синьор Томпсони, знаменитый английский тенор. Друзья остановились и заслушались; послушать останавливались все.

– На моей памяти Европа не знала ничего подобного, – сказал синьор Томпсони.

Так в жизни Мэри-Джейн произошла перемена.

Списались с нужными людьми; и наконец было решено, что через несколько недель Мэри-Джейн выступит с сольной партией в опере Ковент-Гардена[2].

И Мэри-Джейн отправили учиться в Лондон.

Лондон и уроки пения оказались приятнее, чем город Центральных графств и его отвратительные машины. Но по-прежнему не вольна была Мэри-Джейн уйти, чтобы жить, как ей нравится, у края болот, и по-прежнему желала она избавиться от своей души; но ей не удавалось отыскать никого, у кого бы уже не было собственной.

Однажды ей объявили, что англичане не станут слушать певицу по имени мисс Рогоз, и спросили, какое бы более подходящее имя она захотела избрать.

– Я бы назвалась Грозный Северный Ветер, – отвечала Мэри-Джейн. – Или Песнь Камышей.

И снова ответили ей, что это невозможно, и предложили назваться синьориной Марией Рогозини, и она молча согласилась – точно так же, как когда-то, не возражая, позволила увезти себя от своего младшего священника; ничего не знала она об обычаях смертных.

Наконец настал день Оперы – холодный зимний день.

И синьорина Рогозини появилась на сцене перед переполненным залом.

И синьорина Рогозини запела.

В песнь эту вложила она всю тоску своей души – души, для которой закрыт был Рай, души, что умела лишь поклоняться Богу и постигать суть музыки; и тоска переполнила итальянскую арию – так неизбывная тайна холмов растворяется в перезвоне далеких колокольчиков овечьего стада. Тогда в душах собравшихся в зале пробудились обрывки воспоминаний о далеком, бесконечно далеком прошлом – давно умершие, эти воспоминания словно воскресли на миг вновь при звуках дивной песни.

Странно, но кровь застыла в жилах зрителей, словно бы стояли они у кромки холодных болот и дул Северный Ветер.

Одних охватила скорбь, других – сожаления, третьих – неземной восторг, и вдруг песнь со стоном унеслась прочь: так ветры зимы улетают с болот, когда с юга приходит Весна.

Так окончилась песнь. Глубокое молчание, словно туман, окутало зал Оперы, безжалостно оборвав на полуслове светскую болтовню двух дам; одной из них была Сесилия, графиня Бирмингемская.

В мертвой тишине синьорина Рогозини бросилась прочь со сцены; вновь появилась она в зале, пробежала между рядов и кинулась к леди Бирмингем.

– Возьми мою душу, – воскликнула она, – мою красивую душу! Она умеет поклоняться Богу, и постигать суть музыки, и воображать себе Рай. А если отправишься ты вместе с нею на болота, увидишь ты много дивного: там есть старинный город, весь построенный из чудесного дерева, а по улицам его бродят призраки.

Леди Бирмингем в изумлении воззрилась на певицу. Зрители повскакали с мест.

– Смотри, – сказала синьорина Рогозини, – ну разве она не красива?

И певица схватилась рукою за грудь – слева, чуть выше сердца, и вот душа засияла в ее ладонях: синие и зеленые огни кружились в искристом хороводе, а в глубине пылало пурпурное пламя.

– Возьми же ее, – настаивала девушка, – и ты полюбишь все то, что воистину красиво, и узнаешь четыре ветра, и каждый – по имени, и услышишь песни птиц на рассвете. Мне она не нужна, ибо я не свободна. Приложи ее слева к груди чуть выше сердца.

Все по-прежнему стояли, и леди Бирмингем почувствовала себя неловко.

– Может быть, вы попытаетесь предложить ее кому-нибудь другому? – сказала она.

– Но у них у всех уже есть души, – отвечала синьорина Рогозини.

Все стояли – и садиться не думали. Леди Бирмингем взяла душу в руки.

– Может быть, оно к счастью, – сказала она.

Ей вдруг захотелось прочесть молитву.

Она полузакрыла глаза и произнесла: «Unberufen»[3]. Потом приложила душу слева к груди чуть выше сердца, надеясь, что уж теперь-то люди наконец сядут, а певица уйдет.

И в тот же миг одежды певицы упали на пол бесформенной грудой. В это мгновение те, кто был рожден в сумерках, могли бы увидеть в тени кресел маленькое бурое существо – оно выкарабкалось из-под складок ткани, затем метнулось в полосу света и стало невидимым для людских взоров.

Существо скакнуло туда и сюда, отыскало дверь и тут же оказалось на освещенной фонарями улице.

Те, кто рожден был в сумеречный час, верно, увидели бы, как существо проворно запрыгало прочь, выбирая улицы, ведущие в восточном и северном направлении; оно то исчезало из виду в свете фонарей, то появлялось вновь, и над головою его дрожал болотный огонек.

Раз собака заприметила существо и бросилась вдогонку – но быстро отстала.

Кошки Лондона – а они все родились в сумеречный час – завывали в страхе, когда существо пробегало мимо.

Очень скоро оно добралось до небогатых кварталов, где дома не такие высокие, и оттуда двинулось прямо на северо-восток, перескакивая с крыши на крышу. Через несколько минут достигло оно не столь застроенных окраин, затем – пустырей, занятых под огороды; то был уже не город, но еще и не сельская местность. И вот наконец показались долгожданные черные силуэты деревьев, обретающие в ночи демонические очертания; трава была холодной и влажной, и над нею стелился ночной туман. Мимо пролетела огромная белая сова, скользя в темноте вверх-вниз. И всему этому по-эльфийски порадовалась маленькая Дикая Тварь.

Лондон пропал вдали багровой полосою на горизонте; более не различала она его отвратительный шум, но вновь внимала голосам ночи: то оставляла она позади какое-нибудь селение, где светились в ночи приветливые огоньки, то вновь мчалась в темных и влажных, открытых всем ветрам полях; и не одну сову, парящую в ночи, обогнала она по пути: совы – племя, дружественное эльфийскому народу. Порою она пересекала широкие реки, прыгая со звезды на звезду; и вот, выбирая свой путь так, чтобы держаться в стороне от утоптанных, наезженных дорог, еще до полуночи оказалась она в Восточной Англии.

Там она снова услышала Северный Ветер: властный и гневный, он гнал к югу косяк бесшабашных гусей; тростники поникали пред ним с тихим, жалобным стоном, точно рабы-гребцы легендарных трирем[4], что гнутся и клонятся под ударами плети и все тянут, не умолкая, свою скорбную песнь.

И вдохнула она чудный, пропитанный сыростью воздух, что одевает ночами бескрайние земли Восточной Англии, и вновь оказалась у древней опасной заводи, где росли мягкие зеленые мхи, и нырнула, погружаясь все глубже и глубже в заветную темную воду, пока не ощутила вновь, как между пальцами ног заклубился уютный ил. Оттуда, из восхитительной прохлады, что таится в самом сердце илистых омутов, она поднялась, возрожденная, и любо ей было танцевать на отражениях звезд.

Мне случилось стоять в ту ночь у края болот, позабыв о людских заботах, и я видел, как отовсюду из гибельных топей появились болотные огни; стайками поднимались они на поверхность всю ночь напролет, и собралось их неисчислимое множество, и все вместе танцевали они над болотами.

И сдается мне, что великая радость царила в ту ночь среди родни эльфийского народа.

Головорезы

Том-с-Большой-Дороги доскакал до конца своего пути и теперь остался в ночи один-одинешенек. С того места, где он оказался, просматривались белые бугорки прикорнувших на земле овец, и черный контур одиноких холмов, и серый контур холмов еще более далеких и одиноких; а в неблизких низинах, вне досягаемости безжалостного ветра, удалось бы разглядеть, как над деревушками в черных долинах поднимается серый дым. Но все было черно в глазах Тома, все звуки угасли для его слуха; лишь душа его билась в железных оковах, пытаясь выскользнуть и умчаться на юг, в Рай. А ветер все дул да дул.

Ибо нынче ночью Тому оставалось оседлать разве что ветер; верного вороного скакуна у него отобрали в тот же самый день, когда отняли зеленые поля и небо, голоса мужчин и смех женщин и бросили одного с цепью на шее – раскачиваться на ветру на веки вечные. А ветер все дул да дул.

Намертво стиснули безжалостные оковы Томову душу, и как бы ни барахталась она, пытаясь вырваться, ветер, задувающий с юга, из Рая, вколачивал ее обратно в железный ошейник. А пока трепыхалась душа в воздухе, подвешенная за шею, с Томовых губ облетали былые ухмылки, с языка осыпались насмешки, коими прежде язвил он Господа, в сердце догнивали былые порочные вожделения, а с пальцев сходили кровавые пятна злых деяний; и все это упадало на землю и прорастало там бледными кольцами и гроздьями. А когда все дурное осыпалось, душа Тома снова сделалась непорочно-чистой – такой, какой застала ее первая любовь давным-давно, по весне; и раскачивалась душа на ветру, вместе с костями Тома и вместе с его старой изодранной курткой и проржавевшими цепями.

А ветер все дул да дул.

То и дело души погребенных в освященной земле покидали свои гробницы и склепы и уносились навстречу ветру, к Раю, мимо Виселичного Древа и мимо души Тома, которая никак не могла обрести свободу.

Том-с-Большой-Дороги

Ночь за ночью Том-с-Большой-Дороги пялился пустыми глазницами на овец среди холмов, пока бедное мертвое лицо не обросло мертвым волосом, сокрывшим от овец его позор. А ветер все дул да дул.

Иногда порыв ветра приносил чьи-то слезы: они бились и бились о железные цепи, но оковы так и не проржавели насквозь. А ветер все дул да дул.

Каждый вечер все помыслы, что Том когда-либо облекал в слова, слетались стаями, оставив свои мирские труды, труды, которым конца и края не предвиделось, и рассаживались на ветвях-перекладинах виселицы, и чирикали, взывая к Томовой душе – к душе, которая никак не могла обрести свободу. Все помыслы до единого, что он когда-либо облекал в слова! Недобрые помыслы попрекали душу, их породившую, потому что никак не могли умереть. А те мысли, что Том украдкой бормотал себе под нос, чирикали громче и пронзительнее прочих – в виселичных ветвях, всю ночь напролет.

Все помыслы Тома о себе самом – все, что он когда-либо о себе думал, – теперь указывали на его мокнущие кости и насмехались над изодранной курткой. А вот все его помыслы о других стали для души единственными сотоварищами и утешали ее в ночи, пока та раскачивалась туда-сюда. Щебетом подбадривали они немую бедняжку, которая не могла больше видеть сны, – но тут пришла кровожадная мысль и прогнала их прочь.

А ветер все дул да дул.

Павел, архиепископ Алоиса и Вайанса, возлежал в своем беломраморном склепе, обращенном прямо к югу, в сторону Рая. А над усыпальницей его воздвигся высеченный из камня Животворящий Крест – дабы душа архиепископа упокоилась с миром. Никакие ветра здесь не выли так, как выли в одиноких кронах деревьев на вершинах холмов; здесь веяли ласковые дуновения, напоенные благоуханием сада, – они прилетали через долины, с юга, от самого Рая, и играли среди трав и незабудок в освященной земле вокруг усыпальницы Павла, архиепископа Алоиса и Вайанса. Нетрудно было душе человеческой выйти из такой гробницы и, порхая над памятными полями, достигнуть Райских кущ и обрести вечное блаженство.

А ветер все дул да дул.

В трактире с дурной репутацией трое глушили джин. Звали этих троих Джо, Уилл и цыган Пульони; других имен у них не было, ибо отцов своих они знать не знали – вот разве что питали мрачные подозрения на этот счет.

Грех частенько ласкал и поглаживал их лица своими когтистыми лапищами, а вот физиономию Пульони прямо-таки расцеловал и в губы, и в подбородок. Кормились эти трое грабежом, развлекались смертоубийством. Обо всех о них скорбел Господь; все они навлекли на себя вражду людскую. И сидели они за столом, и лежала перед ними колода карт, вся захватанная жуликоватыми пальцами. И перешептывались они друг с дружкой над стаканами с джином, но так тихо, что трактирщик в другом конце зала слышал разве что приглушенные ругательства, но не ведал, ни Кем клянутся его завсегдатаи, ни что говорят.

Господь вовеки не даровал никому друзей надежнее, чем эти трое. А у того, кто заручился их дружбой, ничего более, кроме нее, не осталось, вот разве что кости, что раскачивались под дождем на ветру, да старая изодранная куртка, да железные цепи, да несвободная душа.

И пока медленно тянулась ночь, трое друзей отставили стаканы с джином, и незамеченными выскользнули из трактира, и прокрались на кладбище, где в усыпальнице своей покоился Павел, архиепископ Алоиса и Вайанса. На краю кладбища, за пределами освященной земли, они торопливо вырыли могилу – двое копали, а третий караулил под дождем на ветру. И подивились черви, жившие в неблагословенной земле, и стали ждать.

И вот пришел страшный полуночный час со всеми его страхами – и застал троих друзей все еще на погосте, среди надгробий. Они дрожали от ужаса – всякий бы задрожал, окажись он в такой час в таком месте! – и ежились на ветру и под проливным дождем – но продолжали трудиться, не покладая рук. А ветер все дул да дул.

Вскорости работа была закончена. Оставив алчную могилу вместе со всеми ее червями поголодать еще немного, трое друзей крадучись поспешили через мокрые поля, прочь от полуночного погоста с его надгробиями. И дрожали они крупной дрожью, и каждый, дрожа, вслух проклинал дождь. Так дошли они до того места, где спрятали приставную лестницу и фонарь. Там они принялись судить да рядить, зажечь ли фонарь или обойтись без фонаря из страха перед королевской стражей. Но в конце концов порешили, что лучше зажечь фонарь и, чего доброго, попасться в руки королевской стражи и угодить в петлю, нежели внезапно столкнуться лицом к лицу в темноте с тем, с чем, того гляди, столкнешься в полуночный час поблизости от Виселичного Древа.

По трем английским дорогам, по которым в обычное время проезд был куда как небезопасен, нынче ночью путники путешествовали свободно и беспрепятственно. А трое друзей, держась в нескольких шагах от королевского тракта, подступили к Виселичному Древу: Уилл нес фонарь, а Джо – лестницу, а Пульони – тяжелый меч, с помощью которого предстояло свершить то, что должно. Подойдя поближе, увидели они, как худо пришлось Тому-с-Большой-Дороги: мало что осталось от прежнего статного красавца, и ровным счетом ничего – от могучего и неколебимого духа; вот разве что под самой виселицей им словно бы послышалось горестное поскуливание – как если бы что-то живое томилось в клетке.

Туда и сюда, из стороны в сторону ветер швырял и раскачивал кости и душу Тома – за то, что многажды грешил он на королевском тракте противу королевских законов; и вот, отбрасывая тени, с фонарем сквозь тьму, явились, рискуя жизнью, трое друзей, коими душа Тома заручилась прежде, чем повисла в цепях. Так из семян Томовой души, что сеял он всю жизнь, выросло Виселичное Древо, на котором в свой срок созрели гроздья железных цепей; а вот из семян, которые он беззаботно разбрасывал там и тут, – где добродушную шутку, где несколько веселых слов – выросла тройственная дружба, неспособная предать его кости.

И вот трое друзей приставили лестницу к дереву, Пульони вскарабкался наверх с мечом в правой руке и, добравшись до верхней перекладины, рубанул по шее под железным ошейником, и еще раз, и еще. И вот наконец и кости, и старая куртка, и Томова душа с грохотом рухнули наземь, а мгновение спустя и голова его, что так долго несла одинокое бдение, отлетела от раскачивающейся цепи. Уилл и Джо собрали все, что упало, а Пульони проворно соскользнул вниз по приставной лестнице, и уложили они поверх лестничных перекладин жуткие останки своего друга, и поспешили прочь под проливным дождем, страшась призраков в сердце своем – и с воистину ужасной своей ношей. К двум часам ночи они вновь спустились в долину, куда не задувал пронизывающий ветер, но прошли мимо разверстой могилы прямиком на кладбище с его надгробиями, – прошли со своим фонарем, и с приставной лестницей, и с бренными костями, наваленными поверх нее, – костями, которым по-прежнему принадлежала дружба Уилла, Джо и цыгана Пульони. А тогда эти трое, укравшие у Закона подобающую и причитающуюся ему жертву, еще раз согрешили ради того, кто по-прежнему был им другом, и с помощью рычага расшатали и извлекли мраморную плиту-другую из священной усыпальницы Павла, архиепископа Алоиса и Вайанса. И достали они оттуда кости архиепископа, и унесли их, и бросили в алчную пасть свежевыкопанной могилы, и снова засыпали яму землей. А останки, уложенные поверх приставной лестницы, они переместили, пролив слезу-другую, внутрь огромного белого склепа под Крестом Христовым и задвинули мраморные плиты на место.

Оттуда душа Тома, очищенная и благословленная, восстав из освященной земли, на рассвете унеслась вниз по долине и, ненадолго помешкав у домика своей матери и в любимых уголках своего детства, умчалась дальше и достигла обширных равнин за пределами хуторов и сел. Там-то и повстречалась она со всеми добрыми помыслами, что когда-либо рождались в Томовой душе, и полетели они вместе с душою на юг, распевая по пути, и вот наконец с песнями достигли Рая.

А Джо, и Уилл, и цыган Пульони возвратились к своему джину, и вновь принялись грабить да шулерствовать в трактире с сомнительной репутацией, и ведать не ведали, что в грешной своей жизни совершили один-единственный грех, вызывающий улыбку на устах ангелов.

В сумерках

Когда мы опрокинулись, в шлюзе теснилось множество лодок. Я полетел за борт спиной вперед и погрузился на несколько футов, прежде чем заработал руками и, задыхаясь, поплыл было наверх, к свету, но ударился головой о киль чьей-то лодки и снова ушел под воду. Почти тотчас же я снова рванулся к поверхности, но, не успев вынырнуть, опять врезался головой в днище и опять канул на дно. Я запаниковал и перепугался до смерти. Мне отчаянно не хватало воздуха, и я знал, что если наткнусь на лодку в третий раз, то уже не выплыву. Утонуть – страшная смерть, невзирая на все уверения в обратном. Моя прошлая жизнь даже не приходила мне в голову, зато вспомнилось великое множество всяческих пустячных мелочей – все то, чего я уже не сделаю и не увижу, ежели захлебнусь. Я поплыл вверх наискось, надеясь обогнуть злополучную лодку, преградившую мне путь к поверхности. Внезапно все лодки в шлюзе над самой моей головой предстали глазам моим с удивительной отчетливостью – их изогнутые глянцевые борта, каждая царапина и каждый скол на днище. Заметил я и несколько зазоров между лодками, где можно было бы всплыть на поверхность, но мне подумалось, что не стоит и пытаться, и я напрочь позабыл, зачем мне это было надо. И тут все до одного пассажиры лодок перегнулись через борт: мне были хорошо видны мужские костюмы из светлой фланели, и разноцветные цветы на дамских шляпках, и даже мельчайшие детали платьев. Все эти люди глядели вниз, на меня; а затем дружно заявили друг другу: «Оставим же его», – и все лодки уплыли вместе с пассажирами; теперь ничего надо мною не было, только река и небо, да по обе стороны от меня над илом колыхались зеленые водоросли, потому что я каким-то образом снова погрузился на дно. Река текла себе и текла, и журчание ее было не вовсе лишено приятности для слуха, и тихонько перешептывались тростники. Но вот шум реки облекся в слова, и услышал я: «Нам пора дальше, к морю; оставим же его».

И река побежала прочь, а вместе с нею исчезли и берега; и зашептались тростники: «Да-да, оставим же его». Пропали и они, и остался я в беспредельной пустоте, глядя вверх, в голубое небо. И тут необъятное небо склонилось надо мною и тихонько заговорило, словно добрая нянюшка, убаюкивающая несмышленого малыша, и молвило: «Прощай. Все будет хорошо. Прощай». Жаль мне было расставаться с голубым небом, но и оно покинуло меня. А я остался один, посреди пустоты; я не видел света – но и темно не было; не было ровным счетом ничего надо мною, и подо мною, и слева, и справа. Я уже решил, что, может статься, умер и это, верно, вечность; и тут внезапно повсюду вокруг меня воздвиглись высокие южные холмы – а я лежал на теплом травянистом склоне долины в Англии. Эту долину я хорошо знал некогда прежде, в юности, но вот уже много лет как не видал. Надо мной покачивался высокий стебель цветущей мяты; тут же цвел благоуханный тимьян и алела ягодка-другая земляники. Снизу, с полей, до меня долетел восхитительный аромат сена, и прерывисто куковала кукушка. В воздухе разливалось ощущение лета и воскресного дня; вечерело, безмятежное небо полнилось нездешними оттенками; солнце клонилось к закату. В деревенской церкви грянул колокольный хор: отзвуки уносились вверх по долине навстречу солнцу, и как только эхо затихало, перезвон раздавался снова. Все жители деревни поспешили по мощенной камнем дорожке к паперти из черного дуба и вошли в церковь, и колокола смолкли, и запели селяне, а ровный солнечный свет играл на белых надгробиях повсюду вокруг церкви. В деревне все замерло; более не доносились из долины возгласы и смех, но лишь случайные отголоски органа и песни. Синие мотыльки, которым так милы меловые холмы, прилетели и расселись на высоких травинках, иногда по пять-шесть на каждой, сложили крылышки и уснули; стебельки под ними чуть покачивались, пригибаясь к земле. А из лесов, что тянулись по гребням холмов, прискакали кролики и принялись щипать траву, и отбежали чуть дальше, и пощипали еще; а крупные маргаритки сомкнули лепестки, и запели птицы.

И тут заговорили холмы – все высокие меловые холмы, которые я так любил; гулким и торжественным голосом возвестили они: «Мы пришли попрощаться с тобою».

И все они сокрылись, и снова повсюду вокруг меня не осталось ровным счетом ничего. Я заозирался, высматривая хоть что-нибудь, на чем задержать взгляд. Ничего, вообще ничего. И вдруг на меня обрушилось низкое серое небо и влажный воздух ударил в лицо; огромная равнина стремительно надвинулась на меня от кромки облаков; с двух сторон она смыкалась с небом, а еще с двух сторон между нею и облаками протянулась гряда невысоких увалов. Одна из гряд нависала вдалеке серой полосой, другая раскинулась лоскутным одеялом, расчерченная на квадратики зеленых полей, и тут и там белели несколько домиков. Равнина походила на архипелаг, состоящий из миллиона островов, каждый – площадью не больше квадратного ярда, и каждый порос рдяным вереском. Я снова, спустя столько лет, оказался на Алленском болоте[5], и оно ничуть не изменилось, хотя до меня доходили слухи, будто бы его осушают. Со мной был старый друг, которому я весьма порадовался, потому что мне говорили, будто несколько лет назад он умер. Он выглядел на удивление юно, но что поразило меня больше всего – он стоял на ярко-зеленой моховой кочке, а я с детства запомнил, что такие человека не выдерживают. Как же я был счастлив снова увидеть доброе старое болото со всеми его красотами – алыми и зелеными мхами, упругим приветным вереском и глубокими безмолвными заводями.

Я видел, как по болоту петляет неприметный ручеек, и различал в его прозрачных глубинах крохотные белые ракушки; неподалеку я заметил один из глубоких омутов, в котором не было ни островка, – омут, по краю заросший тростником, излюбленное прибежище уток. Долго любовался я на это безмятежное царство вереска, а затем оглянулся на белые домики на холме. Над трубами вился серый дым, и понял я, что тут жгут торф, и мне отчаянно захотелось снова вдохнуть запах горящего торфа. А где-то вдали раздались дикие, радостные кличи, – странный гомон звучал все ближе и ближе, и вот уже в небе показался клин гусей, летящий с севера. Тут крики их слились в единый могучий и ликующий голос, голос свободы, голос Ирландии, голос Пустоши; и голос этот сказал мне: «Прощай. Прощай!» – и затих в отдалении; а когда смолк он, домашние гуси на фермах воззвали к вольным собратьям своим в небе. И тут исчезли увалы, а с ними и болото, и небо тоже, и я снова остался в одиночестве – вот так же одиноки пропащие души.

И тут воздвиглись подле меня краснокирпичные здания моей первой школы и примыкающая к ней часовня. На поле чуть поодаль мальчики в светлых фланелевых брюках играли в крикет. На асфальтовой игровой площадке прямо под школьными окнами стояли Агамемнон, Ахилл и Одиссей, а за ними выстроилось вооруженное аргивское войско; и тут сквозь окно первого этажа наружу выступил Гектор, а в классе собрались все сыны Приамовы, и ахейцы, и Елена Прекрасная[6], а чуть дальше через площадку шагали прославленные Десять Тысяч[7] – они держали путь в самое сердце Персии, чтобы усадить Кира на братний трон. Мои школьные приятели кричали мне с поля: «Прощай!» – а в следующий миг пропали и они, и поле; Десять Тысяч греков воззвали: «Прощай», – «Прощай», – повторяла каждая шеренга, проходя мимо меня быстрым маршем, – и все они тоже исчезли. «Прощай», – воскликнули Гектор и Агамемнон, и воинство аргивян и ахейцев; и все они ушли, и вместе с ними пропала старая школа, и я снова остался один.

«Прощай!»

Следующая сцена, заполнившая пустоту, просматривалась довольно смутно: няня вела меня по узкой тропке через общинный выгон где-то в Суррее[8]. Няня и сама была совсем еще девочка. Поблизости развел костер цыганский табор; тут же притулилась их романтичная кибитка; выпряженная лошадь паслась рядом. Вечерело, цыгане, рассевшиеся вокруг костра, негромко переговаривались промеж себя на неведомом, странном языке. Но вот все они по-английски сказали: «Прощай», – и вечер, и общинный выгон, и костер исчезли. Вместо них возникла широкая белая дорога, вместе со звездной тьмой, уводившая во тьму и к звездам, но в начале дороги раскинулись общинные поля и сады – там стоял я, и тут же – толпа, в которой были и мужчины, и женщины. И увидел я, как какой-то человек один уходит по дороге прочь от меня навстречу тьме и звездам, и все люди выкликают его по имени, а тот и слышать не желает, но шагает себе по дороге все дальше и дальше, а его все зовут и зовут по имени. И подосадовал я на этого человека – почему он не остановится и не обернется, если столь многие зовут его по имени? – да и имя какое-то странное! И так надоело мне слышать, как странное это имя повторяют снова и снова, что я с превеликим усилием окликнул его, чтобы он наконец услышал и люди перестали твердить это странное имя. Я с трудом разлепил веки – и оказалось, что имя, которое выкликают люди, – мое собственное, я лежу на берегу реки, надо мною склоняются мужчины и женщины, а волосы у меня мокры.

Призраки

Спор между мною и моим братом в его огромном уединенном особняке вряд ли заинтересует моих читателей. Во всяком случае, не тех, чье внимание я надеюсь привлечь к проделанному мною опыту и к странным событиям, что произошли со мною в тех опасных пределах, куда по легкомыслию и невежеству своему позволил я вступить моей фантазии. А навестил я брата в Уанли.

Уанли

Особняк Уанли расположен в месте безлюдном и глухом; темные перешептывающиеся кедры обступили его со всех сторон. Кедры дружно кивают головами, когда налетает Северный Ветер, и снова согласно кивают, и украдкой возвращаются к былой неподвижности, и некоторое время ничего более не говорят. Северный Ветер для них – словно любопытная задачка для умудренных старцев: они дружно склоняются над нею, и покачивают головами, и бормочут что-то промеж себя. Они многое знают, эти кедры, они стоят здесь испокон веков. Их предки помнят Ливан, а предки их предков служили королю Тира и являлись ко двору Соломона. Среди этих-то чернокудрых детей седовласого Времени и высился древний особняк Уанли. Не знаю, волны скольких веков окатывали его стены призрачной пеной лет; но он по-прежнему незыблемо стоял на месте, и в нем повсюду, куда ни глянь, обнаруживались реликвии далекого прошлого – подобно причудливым наростам на неколебимом утесе. Здесь, словно раковины давно вымерших моллюсков, красовались доспехи, облекавшие мужей встарь; здесь же висели многоцветные гобелены, прекрасные, словно морские водоросли; никакого современного хлама течение туда не заносило: ни мебели начала Викторианской эпохи, ни электричества. Торговые пути, замусорившие годы пустыми консервными банками и дешевыми романами, пролегли далеко отсюда. Ну да, ну да, века еще сокрушат Уанли и разнесут обломки по чужедальним берегам. Но пока особняк стоял, и я приехал в гости к брату, и мы поспорили по поводу призраков. На мой взгляд, братнее мнение по этому вопросу нуждалось в существенной поправке. Он смешивал воображаемое и действительное; он утверждал, будто свидетельства очевидцев, даже полученные не из первых рук, доказывают, что призраки и впрямь существуют. А я говорил, что даже если кто-то в самом деле видел призраков, это ровным счетом ничего не доказывает; кто поверит, что существуют малиновые крысы? – а между тем найдется немало непреложных свидетельств того, что люди наблюдали их в бреду. Наконец я объявил, что даже если бы увидел призраков воочью, то все равно продолжал бы опровергать их существование. И вот я сгреб со стола горсть сигар, и выпил несколько чашек очень крепкого чая, и, отказавшись от ужина, удалился в комнату, отделанную черным дубом, где все кресла были обиты гобеленной тканью; а брат, утомленный нашими пререканиями, направился в спальню, по пути убежденно втолковывая мне, что не след обрекать себя на подобные неудобства. Я стоял у подножия старинной лестницы, а огонек братней свечи поднимался все выше, но хозяин дома все продолжал уговаривать меня поужинать и идти спать.

Зима выдалась ветреной; за окном невнятно бормотали кедры – уж и не знаю о чем; полагаю, что они считали себя тори старой, давно вымершей школы и тревожились о каком-нибудь нововведении. Внутри в очаге потрескивало огромное отсыревшее полено, выпевая жалобный мотив, и вот над ним взметнулось высокое пламя, отбивая такт, и все тени столпились вокруг и закружились в танце. В дальних углах древние скопления мглы восседали словно дуэньи, не трогаясь с места. Дальше, в самой темной части комнаты, находилась дверь, что никогда не отпиралась. Она вела в переднюю, но никто и никогда ею не пользовался; возле этой двери встарь произошло нечто, чем семья не имела оснований гордиться. Мы предпочитаем не говорить об этом. Свет очага озарял освященные веками очертания старинных кресел; руки, создавшие гобеленную ткань, давно покоились глубоко под землей; иглы, коими они работали, стали множеством отдельных чешуек ржавчины. Никто не ткал ныне в этой древней комнате – никто, кроме прилежных старых пауков, что бодрствовали у смертного одра реликвий былого и готовили саваны для их праха. Саван уже свисал с карнизов, одевая сердцевину дубовой стенной панели, источенной червем.

Разумеется, в такой комнате и в такой час воображение, и без того возбужденное голодом и крепким чаем, могло бы увидеть призраки бывших обитателей особняка. На это я и рассчитывал. Мерцал огонь, по стенам плясали тени, воспоминания о странных происшествиях, вошедших в историю, ярко оживали в моем сознании; но вот семифутовые часы торжественно пробили полночь – и ничего не случилось. Фантазия моя не желала уступить понуканиям, и предутренняя прохлада разлилась в воздухе, и я едва не заснул, когда в смежном зале послышался шорох шелковых платьев – его-то я и предвкушал и ждал. Затем парами вошли высокородные дамы и их кавалеры времен короля Иакова I. То были всего лишь тени – тени, исполненные достоинства и почти неразличимые; но все вы читали истории о привидениях и раньше, все вы видели в музеях костюмы тех времен – так что описывать процессию нет нужды; призраки вошли и расселись по старинным креслам, я бы сказал, несколько необдуманно, учитывая ценность гобеленной ткани. Шуршание платьев смолкло.

Ну что ж, вот я и увидел призраков, однако страха не испытал и в существование их не уверовал. Я уже собирался встать с кресла и отправиться спать, когда в смежном зале послышался топоток, звук шагов по полированному полу: то и дело нога оскальзывалась, и я слышал, как по дереву царапают когти, словно некое четвероногое существо теряло и снова обретало равновесие. Не то чтобы я испугался, но почувствовал себя неуютно. Топоток приближался прямиком к комнате, в которой я находился, затем я услышал, как жадные ноздри плотоядно принюхиваются; пожалуй, «неуютно» – не совсем то слово, чтобы описать мои ощущения в ту минуту. В следующее мгновение в зал ворвалась целая стая черных тварей, ростом покрупнее собак-ищеек, с большими висячими ушами; уткнув носы в землю и принюхиваясь, они подбежали к лордам и леди былых времен и принялись ласкаться к ним самым отвратительным образом. Глаза их, полыхающие жутким светом, казались бездонными. Заглянув в эти глаза, я вдруг понял, что это за существа, и испугался. То были грехи, мерзостные смертные грехи великосветских кавалеров и дам.

Стая черных тварей

Как скромна она – дама, что устроилась подле меня в старомодном кресле, – как скромна и как мила, и, однако же, рядом с нею, уткнув голову ей в колени, восседает грех с запавшими алыми глазами, явное свидетельство убийства. А вы, златокудрая леди, неужели и вы… да, это кошмарное желтоглазое чудище крадется от вас вон к тому придворному; стоит одному из вас его отогнать, и он возвращается к другому. А вон та дама пытается улыбнуться, поглаживая отвратительную лохматую голову чужого греха, но один из ее собственных ревниво льнет к ее руке. Вон сидит престарелый дворянин, качая на коленях внука, и один из огромных черных грехов деда лижет лицо ребенка – и дитя оказывается в его власти. Порою привидение вставало и пересаживалось в другое кресло, но свора грехов неизменно следовала по пятам за хозяином. Бедные призраки, бедные призраки! Сколько раз, должно быть, пытались они бежать от ненавистных грехов на протяжении двух сотен лет, сколько раз пытались оправдать их присутствие, но грехи неизменно держались рядом – по-прежнему необъяснимые. Вдруг один из них словно бы почуял мою живую кровь и страшно залаял, и все остальные тотчас же покинули призраков и ринулись к тому, что первым подал голос. Чудище взяло мой след у двери, через которую я вошел, и теперь вся свора медленно двинулась ко мне, обнюхивая пол и то и дело издавая жуткий визг. Я понял, что дело зашло слишком далеко. Но грехи уже завидели добычу, и всем скопом бросились на меня, и запрыгали, целя мне в горло; и всякий раз, как когти их впивались в мою плоть, в голове моей рождались страшные мысли, и желания, о которых лучше умолчать, подчиняли себе мое сердце. Пока эти твари метались вокруг меня, я обдумывал ужасные замыслы, и обдумывал с дьявольским коварством. Свору мохнатых тварей, от которых я из последних сил тщился защитить горло, возглавляло огромное красноглазое убийство. И вдруг мне пришло в голову, что недурно было бы убить брата. Однако непременно следовало подумать о том, как избежать наказания. Я знал, где хранится револьвер; после того, как я застрелю беднягу, я наряжу труп и посыплю его лицо мукой, словно ему вздумалось изображать привидение. Вот и все – проще не придумаешь. Я скажу, что он напугал меня, а слуги слышали, как мы беседовали о призраках. Придется подтасовать еще кое-какие мелочи, но от бдительности моей ничего не ускользнуло. Да, очень недурно было бы убить брата, думал я, глядя в алые бездны глаз чудовища. Но прежде, чем меня затянуло в этот омут, я собрался с последними силами. «Если две прямые пересекаются, – сказал я, – то вертикальные углы равны. Пусть AB и CD пересекаются в точке E, тогда углы CEA и CEB равняются ста восьмидесяти градусам (теорема XIII). CEA и AED также равняются ста восьмидесяти градусам».

Я двинулся к двери за револьвером; отвратительное ликование поднялось среди чудовищ. «Но угол CEA общий, следовательно, AED равняется CEB. Исходя из того же, CEA равняется DEB. Q. E. D.»[9]. Все было доказано. Логика и разум снова утвердились в моем сознании, черные псы греха исчезли, кресла с декоративной обивкой опустели. Поднять руку на брата показалось мне совершенно немыслимым делом.

Водоворот

Однажды, выйдя на берег великого моря, набрел я на Водоворот – он нежился на песке, подставляя солнцу могучие длани.

– Кто ты? – вопросил я.

И ответствовал он:

– Я зовусь Нууз-Уана, Поглотитель Кораблей; из пролива Пондар-Оубед явился я, где, по обыкновению своему, баламучу моря. Там гонял я Левиафана, пока тот был юн и могуч; частенько проскальзывал он у меня промеж пальцев и скрывался в водорослевых лесах, растущих на сумеречной глубине морской, где не бывает штормов; но наконец изловил я его и укротил.

Там таюсь я на дне океана, промеж двух утесов, и сторожу вход в пролив от парусников, кои взыскуют Запредельных морей; когда же высокие корабли под белыми парусами, огибая скалу, выплывают из солнечных просторов Ведомого моря и вступают в темноту пролива, тогда, крепко утвердившись на океанском дне и чуть согнув колена, я забираю воды пролива в обе руки и раскручиваю над головою.

А корабль скользит себе по волнам, и поют на палубах матросы – все они поют об островах и несут слухи о тамошних городах одиноким морям, – как вдруг, глядь! – путь им преграждаю я и, широко расставив ноги, раскручиваю воды над головою, и подхватывает их течение и увлекает за собой. Тогда утягиваю я воды пролива к себе, все ниже, ниже, к грозным моим стопам, и различает слух мой в реве вод последний крик корабля; ведь прежде, чем я утащу их на океанское дно и затопчу, круша и ломая в щепы, корабли издают свой последний крик, и вместе с этим криком обрываются жизни мореходов и отлетает душа корабля.

И заключены в том последнем крике песни мореходов, и надежды их, и вся их любовь, и гимн ветра, что звучал среди мачт и шпангоутов давным-давно, пока те еще были частью леса, и шепот дождя, под которым росли они, и душа высоких дубов и сосен. Все это отдает корабль в одном-единственном, последнем крике.

В этот самый миг я пожалел бы гордый парусник, кабы мог; но жалость способен испытывать лишь тот, кто зимней порою уютно устроился у очага и рассказывает сказки, – а тем, кто вершит труд богов, жалость не дозволена. Так что, когда я подхватываю и кружу корабль вокруг своих плеч и утягиваю его все ниже, к поясу, а оттуда – к коленям, и все его мачты клонятся к центру вихря, а я тащу его еще, еще ниже, покуда вымпел на грот-стеньге не затрепещет у самых моих лодыжек, – вот тогда я, Нууз-Уана, Поглотитель Кораблей, высоко поднимаю ноги, и топчу, и крушу корабельный корпус в щепы, и всплывают к поверхности лишь несколько поломанных шпангоутов да воспоминания о мореходах и об их первой любви – чтобы вечно носиться по бесприютным морям.

Лишь раз в сто лет и только на один день я выхожу отдохнуть на берег, понежиться на песке и погреться на солнце – тогда-то высокие парусники проходят беспрепятственно через неохраняемый пролив и доплывают до Счастливых островов. А Счастливые острова высятся среди улыбчивых и солнечных Запредельных морей: там мореходы живут в довольстве и ни о чем не тоскуют, а если и затоскуют о чем – то всенепременно обретут желаемое.

Не приходит туда Время со своими прожорливыми часами и минутами; равно как и никакое зло богов и людей. Каждую ночь к тем островам причаливают души мореходов со всего света – отдохнуть от морской качки, и снова узреть видение далеких заветных холмов, что вознесли сады свои высоко над полями навстречу солнцу, и потолковать по душам с душами древности. Но на заре сны, защебетав, вспархивают, и разлетаются во все стороны, и, трижды покружив над Счастливыми островами, снова отправляются в мир людей, и следуют за душами мореходов, так же как ввечеру, медленно взмахивая величавыми крылами, цапля следует за бессчетной стаей грачей; и возвращаются души в пробуждающиеся тела и берутся за дневные труды. Таковы Счастливые острова: лишь немногие попадают туда иначе как на краткий срок, блуждающими тенями в ночи.

Но дольше, чем надобно, чтобы снова сделаться могучим и яростным, я задерживаться не вправе, и с заходом солнца, когда длани мои наливаются силой и чую я, что могу крепко упереться ногами в океанское дно, слегка согнув колена, – тогда возвращаюсь я, дабы опять ухватить руками воды пролива и охранять Запредельные моря еще сотню лет. Ибо боги ревнивы: не угодно им, чтобы люди достигали Счастливых островов и жили в довольстве. Ведь сами боги всегда и всем недовольны.

Ураган

Однажды ночью сидел я на высоком холме, глядя с обрыва на чадный, угрюмый город. Весь день напролет докучал он вышним небесам своим дымом, а теперь, вальяжно раскинувшись вдалеке, порыкивал и свирепо посверкивал на меня всеми своими печами и освещенными фабричными окнами. Внезапно стало ясно, что я – не единственный недруг этого города, ибо заметил я, что из-за холма приближается исполинская фигура Урагана, по пути праздно теребя цветы; подойдя вплотную, остановился он и заговорил с Землетрясением, что, при всей своей необъятности, по-кротовьи выкарабкалось из расселины в земле.

– Дружище, – промолвил Ураган, – помнишь ли, как мы изничтожали народы и перегоняли морские табуны на новые пастбища?

– Да, – сонно пробормотало Землетрясение, – да, было дело.

– Дружище, – продолжал Ураган, – ныне города понастроены повсюду, куда ни глянь. Их возводят неустанно над твоей головою, пока ты спишь. Ветра, четверо сынов моих, задыхаются от их смрада, в долинах не сыщешь цветов, и приветные леса повырубили с тех пор, как мы с тобою вместе выходили в мир.

Землетрясение разлеглось там, рылом к городу, жмурясь от света огней, а величественный Ураган, воздвигшись над ним, обличающе указывал на город.

– Ну же, идем, – настаивал Ураган, – давай сотрем их с лица земли, чтобы вновь возвратились все приветные леса и пугливое пушистое зверье. Ты поглотишь города и повыгонишь их жителей, а я обрушусь на них посреди бесприютных пустошей и повымету их скверну с глади морской. Последуешь ли ты за мною, свершишь ли сие во имя славы? Сокрушишь ли ты вновь этот мир, как мы с тобою крушили его некогда, прежде чем пришли люди? Вернешься ли сюда в этот же час завтра ночью?

– Да, – заверило Землетрясение, – да, – и снова уползло к своей расселине, и вниз головой ухнуло вниз, в бездны земные.

А Ураган зашагал прочь. Я же потихоньку встал и удалился, но в тот же самый час следующей ночью опасливо прокрался к тому же месту. И что же? – маячила там лишь громадная серая фигура Урагана – в одиночестве: закрыв лик ладонями, рыдал он, ибо Землетрясение спит долгим беспробудным сном в безднах и просыпаться не думает.

Крепость, Несокрушимая Иначе Как Для Сакнота

В лесу, что древнее самой истории и является названым братом холмов, стояло селение под названием Аллатурион; и народ его жил в мире со всеми обитателями темных лесных чащ, будь то смертные, или звери, или народ фейри и эльфов, или священные духи дерев и ручьев. Более того, жили поселяне в мире друг с другом и с правителем своим по имени Лорендиак. Перед деревней расстилался широкий, поросший травою луг, а дальше снова стеною поднимался лес, но позади деревни деревья подступали к самым домам, а дома, с их массивными брусьями, деревянным каркасом и соломенными крышами, затянутыми зеленым мхом, казались едва ли не частью леса.

В те времена, о которых я веду рассказ, в Аллатурион пришла беда, ибо вечерами жуткие сны просачивались между древесными стволами в мирную деревню, и подчиняли себе умы людей, и в часы ночной стражи уводили людей на занесенные пеплом равнины ада. Тогда местный маг сотворил заклинание противу жутких снов, однако сны по-прежнему прилетали с наступлением темноты, и под покровом ночи увлекали людские помыслы в кошмарные пределы, и заставляли уста человеческие открыто славить Сатану.

Отныне в деревне Аллатурион люди боялись заснуть. И стали они бледнеть и чахнуть, одни – от изнеможения, другие – из страха перед тем, что довелось им увидеть на занесенных пеплом равнинах ада.

Тогда местный маг поднялся на вершину своей башни, и всю ночь те, кому страх не давал уснуть, видели, как высоко в ночи мягко светится его окно. На следующий день, когда сгустились сумерки и близилась ночь, чародей ушел на опушку леса и произнес там сотворенное им заклинание. То было могущественное заклинание, неодолимое и грозное, обладающее властью над кошмарными снами и над духами зла; ибо представляло оно собою стихотворение в сорок строк на многих языках, как живых, так и мертвых, и было в нем слово, коим жители равнин заклинают своих верблюдов, и крик, коим северные китобои приманивают китов к берегу, чтобы убить их; и еще слово, от которого трубят слоны, и каждая из сорока строк оканчивалась рифмой на слово «шершень».

Но сны по-прежнему слетались из леса и уводили души людей в адские угодья. Тогда колдун понял, что сны насылает Газнак. И вот собрал маг поселян и поведал им о том, что произнес он свое самое могущественное заклинание – заклинание, обладающее властью над людьми и зверями; и поскольку не помогло оно, стало быть, сны насылает не кто иной, как Газнак, величайший из чародеев звездных угодьев. И зачитал он людям Книгу Магов, где говорится о появлениях кометы и где предсказано возвращение Газнака. И сообщил он людям, что Газнак является верхом на комете, и посещает Землю раз в двести тридцать лет, и строит себе огромную, несокрушимую крепость, и насылает сны, чтобы растлить умы людей, и победить его может только меч, имя которому – Сакнот.

Леденящий страх объял сердца поселян, когда убедились они, что маг их бессилен.

Тут заговорил Леотрик, сын лорда Лорендиака, а от роду ему было двадцать лет:

– Достойный Учитель, что есть меч, имя которому – Сакнот?

И ответствовал деревенский маг:

– Прекрасный сэр, меч этот доселе не откован, ибо таится он и по сей день под шкурой Тарагавверуга, защищая его хребет.

Тогда вопросил Леотрик:

– Кто таков Тарагавверуг и где его возможно отыскать?

И ответствовал маг Аллатуриона:

– Это драконокрокодил, что рыщет в северных болотах и разоряет поселения у края топей. А шкура на спине его – из обычной стали, а брюхо из железа; но вдоль всей спины, прямо над хребтом, покоится узкая полоса стали неземной. Эта стальная полоса и есть Сакнот, и нельзя ее ни рассечь, ни растопить, и нет в мире такой силы, что сломала бы ее или оставила хотя бы царапину на ее поверхности. Длиной же эта полоса как раз с добрый меч, и ширины ровно такой же. Ежели одолеть Тарагавверуга, то шкуру его возможно расплавить в горне, и останется Сакнот; а заточить Сакнот возможно только одним из стальных глаз Тарагавверуга и ничем более; а второй глаз следует вделать в рукоять Сакнота, и он станет бессонным стражем владельца. Но одолеть Тарагавверуга – дело непростое, ибо ни один меч не пронзит его шкуры; хребта ему не перебить, и сжечь его нельзя, и утопить тоже. Только одним способом возможно извести Тарагавверуга – а именно уморить голодом.

Тогда опечалился Леотрик, но маг продолжал:

– Если отгонять Тарагавверуга от пищи при помощи дубинки на протяжении трех дней, на закате третьего дня он издохнет от голода. И хотя он неуязвим, есть на его теле чувствительное место, ибо нос его – всего лишь из свинца. Меч только обнажит непробиваемую бронзу, но если бить зверя по носу палкой, он прянет от боли, и так можно, нанося удары то справа, то слева, не подпустить Тарагавверуга к пище.

Тогда спросил Леотрик:

– А чем питается Тарагавверуг?

И отозвался маг Аллатуриона:

– Человечиной.

И отправился Леотрик прямиком в лес, и срубил крепкую ореховую дубину, и в тот вечер лег спать пораньше. Но на следующее утро, пробудившись от тревожного сна, он поднялся до рассвета и, взяв с собою съестных припасов на пять дней, отправился через лес на север, к болотам. На протяжении нескольких часов шел он сквозь лесной мрак, а когда снова вышел на свет, солнце стояло высоко над горизонтом, озаряя водные заводи среди пустоши. Тут же разглядел юноша глубокие отпечатки когтей Тарагавверуга и след хвоста между ними, подобный рваной борозде в поле. Леотрик пошел по следу и вскорости услышал глухой колокольный звон: то билось бронзовое сердце Тарагавверуга.

А Тарагавверуг, поскольку настал час первой дневной трапезы, полз в направлении деревни, и сердце его гулко колотилось. Все до одного селяне по обычаю своему вышли зверю навстречу; ибо напряженное ожидание Тарагавверуга оказывалось невыносимой пыткой: невозможно было оставаться в четырех стенах и слышать, как он нагло принюхивается, переползая от двери к двери, и прикидывает неспешно в своих отлитых из металла помыслах, кого из жителей выбрать на этот раз. А бежать от него никто не смел, потому что в давние времена, когда поселяне пытались спасаться бегством, Тарагавверуг, раз наметив себе жертву, преследовал ее неумолимо, словно рок. Ничего не защищало противу Тарагавверуга. Однажды при его появлении люди взобрались на деревья, но Тарагавверуг сделал выбор, выгнул спину и, слегка наклонившись, принялся тереться о ствол, пока дерево не рухнуло. Когда же приблизился Леотрик, Тарагавверуг углядел его одним из крохотных стальных глазок и неспешно двинулся к нему, и гул его сердца эхом вырывался из отверстой пасти. А Леотрик отступил с его пути, оказавшись между чудовищем и деревней, и ударил его по носу, и в мягком свинце образовалась вмятина. Тарагавверуг неуклюже метнулся в сторону, издав один-единственный жуткий вопль: так звучит большой церковный колокол, одержимый духом, что вылетает из могил по ночам, – злобным духом, дающим колоколу голос. Затем зверь снова ринулся на Леотрика, рыча от злости, и снова Леотрик отскочил вбок и ударил чудовище по носу палкой. Тарагавверуг взвыл – вой этот походил на колокольный гуд. И как только драконокрокодил бросался на недруга или пытался свернуть к деревне, Леотрик наносил новый удар.

Так весь день Леотрик гнал чудовище палкой, уводя его все дальше и дальше от добычи, и сердце зверя колотилось свирепо и гневно, и он завывал от боли.

К вечеру Тарагавверуг перестал огрызаться на Леотрика, но резво бежал впереди него, уворачиваясь от палки, потому что нос его распух и ярко сиял; а в сумерках обитатели деревни вышли из домов и принялись танцевать под звуки кимвалов и псалтериона. Когда же Тараггаверуг услышал кимвалы и псалтерион, ярость и голод овладели им с новой силой, и почувствовал он примерно то же, что чувствует знатный лорд, коего не пускают на пир в его собственный замок, а он слышит, как, поскрипывая, вращается вертел и, шипя, поджаривается на нем сочное мясо. Всю ночь напролет зверь свирепо атаковал Леотрика и пару раз едва не сцапал его в темноте; потому что сверкающие стальные глаза ночью видели не хуже, чем днем. И до самого восхода Леотрик отступал пядь за пядью; а когда рассвело, недруги снова оказались у деревни, однако не так близко к ней, как при первой встрече, потому что за день Леотрик отогнал Тарагавверуга дальше, нежели Тарагавверуг оттеснил его за ночь. И вот Леотрик снова погнал чудище палкой, и гнал до тех пор, пока для драконокрокодила не настало время подумать о завтраке. Одну треть человека он съедал сразу, а остальное – в полдень и вечером. Но когда пробил час завтрака, исступленное бешенство овладело Тарагавверугом, и, клацая зубами, он стремительно прянул к Леотрику, но схватить так и не сумел, и долгое время ни тот ни другой не уступали ни пяди. Но наконец боль от ударов дубинки по свинцовому носу победила голод, и драконокрокодил с воем повернул вспять. С этого мгновения Тарагавверуг начал слабеть.

Весь день Леотрик гнал его палкой, а ночью оба удерживали свои позиции; когда же наступил рассвет третьего дня, сердце Тарагавверуга стало биться глуше и медленнее – как если бы в колокол звонил очень усталый звонарь. Как-то раз Тарагавверуг едва не сцапал лягушку, но Леотрик был начеку и вовремя выхватил добычу. Ближе к полудню драконокрокодил прилег и долго лежал неподвижно, а Леотрик стоял рядом, опираясь на верную дубинку. Глаза у измученного юноши слипались, зато теперь он мог без помех подкрепиться запасенной снедью. А часы Тарагавверуга были уже сочтены; после полудня дыхание зверя вырывалось с трудом, с хрипом застревая в горле. Казалось, что большой отряд охотников одновременно трубит в рога; а к вечеру дыхание чудовища участилось, но стало глуше, словно отзвук охоты, неистовствующей вдали и постепенно затихающей; зверь отчаянно рвался в сторону деревни, но Леотрик настигал его и обрушивал на свинцовый нос новый град ударов. Теперь сердце чудовища билось еле слышно: словно церковный колокол звонил за холмами за упокой души кого-то всем чуждого и далекого. И вот солнце село, вспыхнув в последний раз в окнах деревни, и над миром повеяло прохладой, и где-то в маленьком саду запела девушка; и Тарагавверуг приподнял голову и издох от голода, и жизнь покинула его неуязвимое тело, а Леотрик прилег рядом и уснул. Позже, при свете звезд, пришли поселяне и отнесли спящего юношу в деревню, шепотом восхваляя по пути его подвиг. Они уложили своего избавителя на постель в одном из домов, а сами неслышно танцевали на улице, без кимвалов и псалтериона. А на следующий день ликующие обитатели тамошних мест оттащили драконокрокодила в Аллатурион. А Леотрик шел с ними, сжимая в руке многострадальную дубинку; и дюжий, плечистый кузнец Аллатуриона сложил огромную печь и расплавил Тарагавверуга, и вот остался только Сакнот, тускло поблескивающий среди золы. Тогда кузнец взял крохотный глаз зверя, извлеченный заранее, и принялся шлифовать край Сакнота, и мало-помалу стальной глаз грань за гранью сточился, и вот ничего от него не осталось, зато Сакнот оказался навострен лучше некуда. А второй глаз вделали в рукоять, и он засиял там синим пламенем.

В ту ночь Леотрик поднялся до первого света, и перепоясался мечом, и отправился к западу на поиски Газнака, и шел он через темный лес до тех пор, пока не встало солнце; и вот миновало утро, и настал день, а он все шел. А к вечеру вышел он на открытое место, и се! – прямо перед ним, на расстоянии не более мили, высилась громадная крепость Газнака – в самом центре Земли, Где Не Ступала Нога Человека.

И увидел Леотрик, что у его ног расстилается заболоченная пустошь. А над пустошью воздвиглась белокаменная крепость со всеми ее контрфорсами; широкая в основании, она сужалась кверху, и повсюду сияли освещенные окна. Ближе к вершине проплывали белые облака, но еще выше, над ними, возносились высокие шпили. Тогда Леотрик шагнул в болота, а глаз Тарагавверуга зорко поглядывал с рукояти Сакнота, поскольку Тарагавверуг хорошо знал топи, и меч подталкивал Леотрика вправо или тянул влево, подальше от опасных мест, и благополучно вывел юношу к стенам крепости.

В стене обнаружились врата, словно отвесные стальные утесы, тут и там усеянные железными глыбами; и над каждым окном красовались кошмарные каменные горгульи, а название крепости сияло на стене, выложенное огромными медными буквами: «Крепость, Несокрушимая Иначе Как Для Сакнота».

Тогда Леотрик извлек из ножен Сакнот, и все до одной горгульи недобро усмехнулись: усмешка заиграла на каменных лицах, передаваясь от одного к другому ввысь до самых фронтонов, затерянных среди облаков.

Когда же Сакнот сверкнул в воздухе и заухмылялись горгульи, могло показаться, что луна вышла из-за облака взглянуть в первый раз на залитое кровью поле и стремительно скользит по влажным лицам павших, что лежат вповалку под покровом той ужасной ночи. Леотрик шагнул к вратам, и врата оказались громаднее мраморной каменоломни в Сакремоне, откуда встарь добывали гигантские мраморные плиты для возведения Аббатства Священных Слез. День за днем выламывали из холма его ребра, покуда не завершились труды зодчих, и ничего прекраснее вовеки не создавалось из камня. Тогда священники благословили Сакремону, и обрела она покой, и впредь более не брали из нее камня на постройку жилищ человеческих. А холм остался: под лучами солнца одиноко глядел он на юг, изуродованный глубоким шрамом. Вот так же обширны были и стальные врата. И назывались они Порталом Звучащим, Исходом Войны.

Крепость

И вот Леотрик ударил Сакнотом в Портал Звучащий, и звонкое эхо отозвалось под сводами чертогов, и залаяли все драконы крепости. Когда же приглушенное тявканье укрывшегося в самом дальнем покое дракона влилось в общий гвалт, высоко среди облаков под сумеречными фронтонами отворилось окно, и раздался пронзительный женский вопль, и далеко, в самых безднах Ада, отец женщины услышал и понял, что час ее пробил.

А Леотрик обрушивал на врата один могучий удар за другим, и серая сталь Портала Звучащего, Исхода Войны, закаленная противу любых мечей мира, разлеталась звенящими осколками.

И вот Леотрик, сжимая в руке Сакнот, вошел в брешь, прорубленную им в воротах, и вступил в неосвещенный, похожий на пещеру зал.

Слон бежал от него с трубным гудом. А Леотрик застыл на месте, держа в руке Сакнот. Когда же топот слона затих в отдалении, все замерло в пещеристом зале, и воцарилось неподвижное безмолвие.

Но вскоре тьму далеких чертогов наполнил мелодичный перезвон колокольцев: они звучали ближе и ближе.

А Леотрик все ждал во мраке, и колокольцы звенели все громче, растревожив гулкое эхо, и вот наконец появилась процессия всадников верхом на верблюдах: они выезжали по двое из внутренних покоев крепости, все до одного вооруженные ятаганами ассирийской работы и облаченные в доспехи, и кольчужная сеть, закрепленная на шлемах, скрывала их лица и колыхалась при каждом шаге верблюдов. И все они остановились перед Леотриком в пещеристом зале, и колокольчики верблюдов звякнули в последний раз и стихли. И предводитель каравана обратился к Леотрику:

– Лорду Газнаку угодно, чтобы вы умерли на его глазах. Извольте пойти с нами, а по пути мы сможем обсудить способ, коим лорд Газнак желает предать вас смерти.

С этими словами предводитель раскрутил железную цепь, что висела свернутой у его седла, но Леотрик ответствовал:

– Я охотно последую за вами, ибо я пришел убить Газнака.

Тут погонщики верблюдов Газнака расхохотались жутким смехом, потревожив вампиров, что дремали под необозримыми сводами крыш. А предводитель заметил:

– Лорд Газнак бессмертен (если не принимать в расчет Сакнот), и закован в броню, что закалена против самого Сакнота, и владеет мечом вторым в мире после Сакнота.

И ответствовал Леотрик:

– Я – владыка меча, имя которому – Сакнот.

И он шагнул к стражам верхом на верблюдах, и Сакнот летал вверх и вниз в его руке, словно повинуясь неистовому биению пульса. И приспешники Газнака обратились в бегство: всадники пригнулись вперед и хлестнули верблюдов плетками, и те помчались сквозь колоннады, по коридорам и через сводчатые залы, оглашая тьму оглушительным звоном колокольцев, и затерялись во мраке внутренних чертогов. Когда же все стихло, Леотрик задумался, куда пойти, ибо стража верхом на верблюдах рассыпалась во все стороны; посему юноша двинулся прямо и вскорости дошел до огромной лестницы в середине зала. Леотрик ступил на середину широкой ступени и на протяжении пяти минут упорно поднимался все вверх и вверх. В просторном зале, через который поднялся Леотрик, света было мало, ибо лучи проникали только сквозь узкие бойницы здесь и там, а во внешнем мире уже сгущались сумерки. Лестница привела юношу к раздвижным дверям, закрытым неплотно, так что Леотрик протиснулся сквозь щель и попытался пройти дальше, но не смог, потому что вся комната оказалась завешана веревочными гирляндами: они протянулись от стены к стене и, перекручиваясь, петлями свисали с потолка. Эта плотная черная завеса заполняла весь зал. Веревки казались мягкими и невесомыми на ощупь, словно тончайший шелк, но Леотрику не удалось порвать ни одной, и хотя, пробиваясь вперед, юноша разводил их в стороны, не успел он пройти и трех ярдов, как веревки снова сомкнулись вокруг него, словно душный плащ. Тогда Леотрик отступил и извлек из ножен Сакнот, и Сакнот беззвучно рассек веревки, и так же беззвучно обрывки легли на пол. А Леотрик медленно двинулся дальше, водя перед собою Сакнотом вверх и вниз. Оказавшись в середине залы и разрубив мечом огромный подвесной гамак из крученых прядей, юноша вдруг увидел перед собой паука крупнее барана; паук воззрился на гостя крохотными, однако изрядно грешными глазками и молвил:

– Кто ты, что портишь труды многих лет, свершенные во славу Сатаны?

И ответствовал Леотрик:

– Я – Леотрик, сын Лорендиака.

И сказал паук:

– Сей же миг начну плести веревку, на которой тебя повесят.

Тогда Леотрик рассек еще один пучок крученых прядей и подобрался поближе к пауку, что деловито сплетал витые нити, и паук, оторвавшись от работы, полюбопытствовал:

– И что же это за меч, способный разрезать мои веревки?

И ответил Леотрик:

– Это Сакнот.

Тогда черная шерсть, нависающая над паучьей мордой, раздалась вправо и влево, и паук нахмурился; в следующее мгновение лохмы снова сомкнулись и сокрыли все, кроме грешных маленьких глазок, плотоядно поблескивающих в темноте. Но прежде чем Леотрик успел дотянуться до чудища, паук проворно вскарабкался по одной из своих веревок на высокие стропила и уселся там, утробно урча. Расчищая себе путь Сакнотом, Леотрик прошел через всю комнату до дальней двери; дверь оказалась закрыта, а ручка – вне пределов его досягаемости, так что юноша прорубил себе дорогу Сакнотом ровно так же, как поступил с Порталом Звучащим, Исходом Войны. И вступил Леотрик в ярко освещенный зал, где за огромным столом пировали Королевы и Принцы; повсюду вокруг горели тысячи свечей, и свет их отражался в вине, что пили Принцы, и в великолепных золотых канделябрах, и золотой блик играл на монарших лицах, и на ослепительно-белых скатертях, и на серебряных блюдах; и вспыхивали и гасли кристаллы драгоценных камней в волосах Королев, причем к каждому камню было приставлено по отдельному летописцу, который за всю свою жизнь иных хроник не вел. Между столом и дверью выстроились две сотни лакеев – в два ряда, по сто в каждом, лицом друг к другу. Никто не взглянул на Леотрика, когда вошел он через брешь в стене, но один из Принцев задал вопрос лакею, и вопрос этот передавался из уст в уста по всей цепочке прислужников, пока не дошел до последнего, стоявшего рядом с Леотриком, и сказал он Леотрику, на него не глядя:

– Что тебе здесь нужно?

И ответствовал Леотрик:

– Я пришел убить Газнака.

Лакей за лакеем повторяли этот ответ, покуда не достиг он пиршественного стола.

– Он пришел убить Газнака.

И новый вопрос прокатился по шеренге лакеев.

– Как твое имя?

И противоположный ряд доставил ответ к столу.

Тогда один из Принцев приказал:

– Уведите его туда, откуда мы не услышим криков.

Лакей за лакеем передавали эти слова по цепочке, покуда не достигли они последней пары прислужников, и те шагнули вперед, намереваясь схватить Леотрика.

Тогда Леотрик показал им меч, говоря:

– Это Сакнот.

И оба прислужника передали рядом стоящему: «Это Сакнот», – а затем завизжали и обратились в бегство.

Так, пара за парой, вдоль всего двойного ряда, лакей передавал лакею: «Это Сакнот», – а затем с визгом обращался в бегство, и вот последние двое донесли весть до пирующих, а все остальные к тому времени уже исчезли. Тут в панике вскочили Королевы и Принцы и опрометью бросились прочь из зала. И едва исчезли они, роскошный стол показался взору маленьким, замусоренным и жалким. А до Леотрика, что остался в опустевшем зале, размышляя, в которую из дверей проследовать, издалека донеслись звуки музыки, и юноша понял, что это волшебники-музыканты убаюкивают Газнака напевами.

И вот Леотрик зашагал в ту сторону, откуда доносилась музыка, и вышел через дверь, противоположную той, через которую прорубил вход, и попал в зал не менее обширный, чем прочие, и было там немало женщин, наделенных нездешней красотою. И спросили они гостя, что тот ищет, и, услышав, что пришел он убить Газнака, все они принялись заклинать юношу побыть с ними, говоря, что Газнак бессмертен, если не брать в расчет Сакнот, и что есть у них нужда в рыцаре, способном защитить их от волков, тех, что всю ночь напролет рыщут вокруг комнаты, обшитой дубовыми панелями, и порою врываются внутрь, ибо трухлявое дерево для них не преграда. Может статься, Леотрик поддался бы искушению и задержался, будь это смертные женщины, ибо странная их красота тревожила душу, но заметил юноша, что вместо глаз у них – крохотные язычки пламени мерцают в глазницах, и понял, что перед ним – не более чем лихорадочные сны Газнака. Потому молвил он:

– Есть у меня дело до Газнака, и Сакнот при мне, – и решительно прошел через весь зал.

И при слове «Сакнот» женщины вскрикнули, и пламя глаз их померкло до тлеющей искры.

А Леотрик покинул их и, прорубая путь Сакнотом, пробился сквозь следующую дверь.

Оказавшись за пределами зала, юноша ощутил на лице ночной воздух и обнаружил, что стоит на узком перешейке между двумя пропастями. Справа и слева от него, насколько хватало глаз, стены крепости обрывались в разверстую бездну, хотя над головой по-прежнему простирались высокие своды; а прямо перед ним зияли две полные звезд пропасти: они пронзали Землю насквозь и открывали взору небо под нею; а между ними вилась тропинка, и уводила она вверх, и по обе ее стороны темнели отвесные провалы. А за пределами бездн, там, где тропа подводила к дальним покоям крепости, музыканты все наигрывали волшебный напев. И вот юноша ступил на тропу, что в ширину не превышала и шага, и двинулся по ней, сжимая обнаженный Сакнот. В безднах шумели крылья: то вампиры порхали туда и сюда, на лету воздавая хвалу Сатане. Вскорости юноша увидел, что поперек тропы разлегся дракон Тхок, искусно притворяясь спящим, и хвост его свесился в одну из пропастей.

Леотрик зашагал к дракону и как только оказался достаточно близко, Тхок ринулся на чужака.

Леотрик с размаху ударил Сакнотом, и Тхок с воем рухнул в пропасть, и загудел во тьме воздушный водоворот, и падал зверь до тех пор, пока вопль его не затих до свиста, а потом смолк и этот звук. Пару раз Леотрик видел, как на миг гасла и снова загоралась звезда: это мгновенное затмение нескольких звезд – вот и все, что осталось в мире от Тхока. И Ланк, брат Тхока, что умостился на тропе чуть подальше, понял, что это, должно быть, Сакнот, и неуклюже улетел прочь. А пока шел Леотрик между безднами, необъятный свод крыши по-прежнему простирался над его головой, заполненный тьмой. Но впереди уже показалась противоположная сторона пропасти, и увидел Леотрик зал, бесчисленные порталы которого выводили к двойной бездне, а колонны арок терялись вдали и растворялись во мраке справа и слева.

Далеко внизу, на краю обрыва, на котором возвышались колонны, взгляд юноши различил узкие зарешеченные окна, а между решеток показывались на мгновение и снова исчезали те, о которых лучше не поминать.

Вокруг царила непроглядная мгла: только яркие южные звезды сияли в безднах, и тут и там в зале под сводами арок вспыхивали огни: они двигались совершенно бесшумно, словно крадучись, и слух не улавливал звука шагов.

И вот Леотрик сошел с тропы и вступил в просторный зал.

Проходя под одной из этих гигантских арок, даже сам он ощущал себя ничтожным карликом.

Последние отблески вечера замерцали в окне, разрисованном темными красками: роспись увековечивала свершения Сатаны на Земле. Высоко в стене находилось это окно, и лучистый свет свечей, что разливался ниже, опасливо отступал прочь.

Иных источников света там не было: только глаз Тарагавверуга, что без устали вглядывался во тьму с рукояти Сакнота, слабо переливался синим огнем. В зале нависал тяжелый и вязкий запах крупного смертоносного зверя.

Леотрик медленно шел вперед, выставив клинок Сакнот прямо перед собой и высматривая врага, а глаз, вделанный в рукоять, следил за тем, что делается у юноши за спиной.

Все замерло.

Ежели что и затаилось в тени колоннады, на которой покоились своды, оно не двигалось и не дышало.

Напевы магических музыкантов звучали совсем рядом.

Вдруг огромные двери в дальнем конце зала распахнулись: широкие створки подались вправо и влево. Несколько мгновений Леотрик ничего не видел и ждал, сжимая в руке Сакнот. Затем, тяжело дыша, на него двинулся Вонг Бонгерок.

То был последний, самый преданный страж Газнака, и выполз он, только мгновение назад облобызав руку хозяина.

Газнак обращался с ним скорее как с ребенком, нежели с драконом, и порою скармливал ему с руки нежные куски человечины прямо со стола, еще не остывшими.

Длинный и приземистый был Вонг Бонгерок, и в глазах его читалось коварство, и надвигался он на Леотрика, выдыхая злобу из преданной груди, а позади него грохотал закованный в броню хвост, словно моряки тянули гремящую якорную цепь через всю палубу.

Вонг Бонгерок хорошо знал, что имеет дело с Сакнотом, ибо на протяжении долгих лет, свернувшись у ног Газнака, он тихо пророчествовал про себя.

И Леотрик ступил вперед, в жаркие клубы его дыхания, и занес Сакнот для удара.

Но когда Сакнот взлетел в воздух, глаз Тарагавверуга, вделанный в рукоять, узрел дракона и постиг его коварство.

Ибо Вонг Бонгерок широко разинул пасть, показав Леотрику ряды острых, как сабли, зубов и разверстые кожистые челюсти. Но едва Леотрик нацелился отсечь зверю голову, тот по-скорпионьи изогнул свой бронированный хвост и всю длину его перенес вперед, на противника. Все это заметил глаз, вделанный в рукоять Сакнота, и меч нанес удар сбоку. Не острием, нет, ибо в таком случае отсеченный кусок хвоста, вращаясь на лету, смел бы все на своем пути – так сосна, которую лавина сорвала с утеса и швырнула верхушкой вперед, пронзает грудь какому-нибудь неосторожному скалолазу. И всенепременно погиб бы Леотрик; но Сакнот ударил плашмя и сбоку, и хвост, будучи отброшен в сторону, со свистом пронесся над левым плечом юноши, и чуть задел его броню, и оставил на ней глубокую царапину. Тогда хвост Вонг Бонгерока хлестнул недруга наискось, но Сакнот отпарировал удар, и хвост с визгом скользнул вверх по лезвию и взлетел над головой Леотрика. После этого Леотрик и Вонг Бонгерок схватились насмерть, один сражался мечом, другой – зубами, и меч разил так, как способен только Сакнот, и злобная преданность дракона по имени Вонг Бонгерок вытекла наружу вместе с жизнью через глубокую рану.

А Леотрик прошел дальше, мимо мертвого чудища; закованная в броню туша еще слегка подергивалась. Какое-то время казалось, будто все плужные лемехи графства взрывают землю на одном и том же поле, влекомые усталыми, выбивающимися из сил лошадьми; затем дрожь прекратилась, и Вонг Бонгерок застыл неподвижно – ржаветь и обращаться в прах.

А Леотрик зашагал к открытым вратам, и тяжелые капли беззвучно стекали с лезвия Сакнота на пол.

Через открытые врата, сквозь которые выполз Вонг Бонгерок, Леотрик вышел в коридор, где звенело эхо музыки. Впервые с тех пор, как Леотрик оказался в крепости, он различал над головой хоть что-нибудь, потому что до сих пор крыша поднималась до высоты гор и терялась во мраке. Однако вдоль всего узкого коридора висели огромные колокола – низко, над самой головой гостя, один за одним, и каждый бронзовый колокол шириною был от одной стены до другой. И едва юноша оказывался под одним из медных куполов, колокол звонил, и звон сей звучал скорбно и гулко, как голос колокола, что навсегда прощается с усопшим. Каждый колокол звонил лишь единожды, как только Леотрик проходил под ним, и голоса их звучали торжественно и печально и отделялись друг от друга церемонными паузами. Ведь если юноша замедлял шаг, колокола смыкались теснее, а если шел быстрее, они расступались. Эхо каждого колокола гудело над головой незваного гостя и, опережая его, нашептывало остальным о приближении чужака. Один раз Леотрик остановился, и все колокола гневно и нестройно забренчали и не умолкали до тех пор, пока он снова не тронулся в путь.

А между этими размеренными, зловещими нотами звучали мелодии волшебных музыкантов. Теперь они весьма скорбно играли погребальную песнь.

И вот наконец Леотрик дошел до конца Колокольного Коридора и увидел небольшую черную дверь. В коридоре позади него дрожали отзвуки похоронного звона, передавая друг другу вести о прощальном обряде, а погребальная песнь музыкантов медленно струилась между ними, словно процессия высокопоставленных чужеземных гостей, и все они предвещали Леотрику недоброе.

Под рукой Леотрика черная дверь тотчас же распахнулась, и юноша оказался на открытом воздухе в просторном внутреннем дворе, мощенном мрамором. Высоко над ним сияла луна, призванная туда рукою Газнака.

Тут почивал Газнак, а вокруг него расселись волшебные музыканты, играя на струнных инструментах. Даже спящий, Газнак был закован в броню, и только его запястья, лицо и шея оставались обнажены.

Но главным дивом этого места были сны Газнака; за пределами двора зияла бездонная пропасть, и в эту спящую бездну низвергался белый каскад мраморных лестниц: ниже они расходились террасами и балконами, украшенными прекрасными белыми статуями, и снова спускались широкими ступенями дальше, к нижним террасам, что терялись во тьме: там бродили темные размытые тени. То были сны Газнака, порождение его мыслей, они застывали в мерцающем мраморе и под игру музыкантов исчезали за краем пропасти. А тем временем в мыслях Газнака, убаюканных нездешней музыкой, рождались шпили и башни, прекрасные и хрупкие, неизменно устремленные ввысь. Мраморные сны медленно колыхались в лад музыке. А когда зазвонили колокола и музыканты заиграли погребальную песнь, повсюду на шпилях и башнях вдруг заухмылялись безобразные горгульи, и гигантские тени стремительно метнулись вниз по ступеням и террасам, и в бездне послышался сбивчивый шепот.

Едва Леотрик миновал черную дверь, Газнак открыл глаза. Он не взглянул ни направо, ни налево, но в следующее мгновение был уже на ногах, не сводя с недруга глаз.

Тогда маги заиграли на своих инструментах заклинание смерти, и лезвие Сакнота негромко загудело, отражая чары. Завидев, что Леотрик не рухнул наземь, и заслышав гуд Сакнота, маги вскочили и обратились в бегство, по пути оглашая тьму скорбным перебором струн.

И вот Газнак со скрежетом извлек из ножен меч, самый могучий в мире (если не считать Сакнота), и медленно зашагал к Леотрику; он улыбался, хотя собственные сны уже предсказали чародею его участь. Когда же сошлись Леотрик и Газнак, они поглядели друг на друга, и ни один не проронил ни слова; но в следующее мгновение меч ударил о меч, и клинки узнали друг друга и не остались в неведении касательно того, откуда враждебный меч взялся. И когда бы меч Газнака ни сталкивался с лезвием Сакнота, он, сверкая, отскакивал, словно град с покатых крыш, но когда удар приходился на броню Леотрика, латы крошились слой за слоем. А на доспехи Газнака Сакнот обрушивал один яростный удар за другим, но неизменно возвращался вспять, так и не оставив на металле следа, к вящей своей досаде; и, сражаясь, Газнак держал левую руку у самой головы. И вот Леотрик нанес меткий и могучий удар прямо в шею врага, но Газнак, схватив собственную голову за волосы, поднял ее как можно выше, и Сакнот встретил на пути только воздух. В следующее мгновение Газнак вернул голову на место, причем все это время маг орудовал мечом весьма проворно; снова и снова замахивался Леотрик Сакнотом, целя в шею врага под бахромой бороды, но всякий раз левая рука Газнака опережала удар клинка, и голова поднималась вверх, и меч проносился под ней, не причиняя вреда.

Гром битвы не утихал, и изрубленная броня Леотрика уже лежала на полу повсюду вокруг, и мрамор был запятнан кровью юноши, а иссеченный меч Газнака столько раз столкнулся с Сакнотом, что теперь зазубринами напоминал пилу. И все-таки Газнак улыбался: лезвие так и не коснулось его тела.

И вот Леотрик снова нацелился мечом в горло Газнака, и снова Газнак приподнял голову за волосы, но не в шею попал Сакнот, потому что юноша ударил в поднятую руку, и Сакнот со свистом рассек запястье: так серп срезает стебель одинокого цветка.

Истекая кровью, отрубленная рука упала на пол; и в то же самое мгновение кровь хлынула по плечам Газнака и закапала с упавшей головы, и высокие шпили низверглись на землю, и просторные светлые террасы развеялись в пыль, и внутренний двор растаял, словно роса, и налетел ветер, сметая колоннады, и обрушились величественные чертоги Газнака. И сомкнулись пропасти, словно уста человека, который поведал свою повесть и вовеки не произнесет более ни слова.

Леотрик огляделся: он стоял в болотах, ночной туман рассеивался, и взгляд не различал ни крепости и ни следа дракона либо смертного, только у ног его лежал мертвый старик, иссохший и злобный, а рука его и голова были отделены от тела.

А через бескрайние пустоши уже шествовал рассвет, и с каждой минутой росла красота его: так раскаты органа, на котором играет подлинный мастер, становятся громче и мелодичнее по мере того, как воспламеняется душа музыканта, и наконец благодарственные звуки достигают своего апогея.

И вот запели птицы, и Леотрик отправился домой, и выбрался из болот, и пришел к темному лесу, и восходящее солнце озаряло его путь. Еще до полудня добрался юноша до селения Аллатурион и принес с собой злобную иссохшую голову, и возликовали люди, ибо закончились для них тревожные ночи.

* * *

Такова история о сокрушении Крепости, Несокрушимой Иначе Как Для Сакнота и о том, как исчезла она: так полагают и так повествуют любители загадочной старины.

А иные говорят и тщетно стараются доказать, что в Аллатурион пришла лихорадка, а потом минула; и, одержим недугом, Леотрик отправился ночью в болота, и видел кошмары, и в бреду неистовствовал, размахивая мечом.

А третьи уверяют, что не было на свете селения под названием Аллатурион и Леотрика тоже не было.

Мир да пребудет с ними. Садовник сгреб осенние листья. Кто увидит их снова, кто о них вспомнит? И кто знает, что бывало в давно минувшие дни?

Властелин Городов

Однажды я брел по дороге, которая под стать моему настроению блуждала по полям без всякой определенной цели. Продолжив путь, я через некоторое время очутился в густом лесу. Там, в самой его чаще, восседала Осень, в убранстве из пышных гирлянд. Был день накануне ежегодного праздника, Танца Листьев, который своей утонченностью приводит в ярость грубую Зиму. С воем налетает голодный Северный ветер, срывая изысканный наряд с деревьев, и Осень улетает прочь, низверженная и забытая. На смену ей придут другие Осени и так же падут под ударами Зимы. Дорога свернула влево, но я продолжал идти прямо. Дорога, которой я пренебрег, была наезженной, с отчетливыми следами колес – это, несомненно, и был верный путь. Тем не менее я направился по другой, казалось, всеми забытой дороге, которая поднималась прямо в гору.

Под ногами у меня шуршала трава, которая успела вырасти, пока дорога, ведущая во все концы земли, отдыхала от трудов. Ведь по этой дороге, как, впрочем, и по любой другой, можно было попасть и в Лондон, и в Линкольн, и в Северную Шотландию, и в Западный Уэльс, и в Реллисфорд. Наконец лес кончился, и я оказался в поле, на вершине холма. На горизонте виднелись взгорья Сомерсета и низины Уилтшира. Прямо подо мной лежала деревушка Реллисфорд. Безмолвие ее улиц нарушал лишь ручей, который с шумом падал вниз с плотины на краю деревни. Пока я спускался, дорога становилась все более неровной. Вот прямо посредине выбился на поверхность ключ, а вот еще один. Дорогу это ничуть не смущало. Ее пересек ручей, а она все шла вперед. Наконец, утеряв связь с главными улицами, забыв о родстве с Пикадилли, дорога превратилась в непритязательную тропинку, приведшую меня к старому мосту. Я побывал во многих странах, но только здесь не заметил следов колес. За мостом моя подруга-дорога с трудом взобралась на травянистый склон и исчезла. Вокруг стояла глубокая тишина, ее прорезал шум ручья. Откуда-то донесся лай собаки, охранявшей покой деревни и неприкосновенность заброшенной дороги. До этих мест еще не добралась губительная лихорадка, которая в отличие от всех других приходит не с Востока, а с Запада, – лихорадка нетерпения. Правда, ручей Реллис спешил задать свои вечные вопросы, но его торопливость была безмятежной и оставляла время для песни. Несмотря на полуденный час, на улице не было ни души. Все либо отправились на свои поля в таинственную долину, взрастившую эту деревушку и укрывшую ее от мира, либо попрятались в допотопных домах, крытых пластинами из камня. Я сел на старый каменный мост и принялся глядеть на ручей, который, казалось мне, был единственным странником в этой деревне, где кончаются дороги. Реллис приходит сюда с песней о вечности и, задержавшись на миг, устремляется прочь, в вечность. Облокотившись на перила моста, я стал раздумывать над тем, как ручей повстречается с морем. Возможно, Реллис будет лениво петлять по лугам и вдруг, низвергнувшись с гранитного утеса, увидит перед собою море и передаст ему послание холмов. А возможно, он превратится в широкую полноводную реку, и мощь потока встретится с мощью волн – так выезжают навстречу друг другу перед войсками два императора в сверкающих доспехах. Быть может, малыш Реллис станет пристанищем для кораблей, что возвращаются домой, и дорогой в мир для смельчаков.

Недалеко от моста стояла старая мельница с просевшей крышей, и малый поток, рукав Реллиса, падая с плотины, шумел, словно мальчуган, оставшийся дома один. Мельничное колесо давно развалилось, но огромные жернова, оси и зубчатые колеса – останки почившего хозяйства – лежали на месте. Не знаю, какое ремесло здесь процветало, какие подмастерья оплакивают его, знаю лишь, кто властвует теперь в опустевших покоях.

Шагнув через порог, я увидел стену, сплошь затянутую драгоценной черной тканью: узор ее был неповторим, а сама она слишком тонка, чтобы купец мог увезти ее на продажу. Любуясь прихотливым сплетением нитей, я прикоснулся к великолепному кружеву – и мой палец прошел его насквозь, не ощутив прикосновения. Ткань была так черна и так искусно облачала в траур стену, что вполне могла б увековечить память тех, кто жил когда-то в этом доме, – в сущности, так оно и было. Через пролом в стене виднелось внутреннее помещение, где посреди груды колес валялся приводной ремень. Тончайшая ткань здесь не просто покрывала стены, но живописными складками свисала с балок и потолка. В этом заброшенном доме все свидетельствовало о тонком вкусе: неутомимая душа художника, его нынешнего владельца, облагородила каждый предмет. Я без труда узнал работу паука, дом которого я посетил. Здесь властвовал он один, и только шум ручья да лепет малого потока нарушали тишину.

Я повернул домой. Когда я взобрался на холм, деревушка скрылась из виду. Белевшая передо мной дорога становилась все шире, и вот уже на ней появились колеи. Дорога уходила вдаль и уводила юношей из Реллисфорда во все концы земли: на новый Запад, таинственный Восток и беспокойный Юг.

Той же ночью, когда дом затих, а сон улетел прочь баюкать деревни и города, я вновь очутился на праздно блуждающей дороге, которая привела меня в Реллисфорд. И мне почудилось, что дорога, по которой столько людей шло когда-то из Реллисфорда на север Шотландии, беседуя друг с другом или бормоча себе что-то под нос, вдруг обрела голос. И мне послышалось той ночью, что у старого моста дорога голосом пилигримов переговаривается с ручьем.

– Я отдыхаю здесь. А ты? – спросила дорога.

А ручей, который и так непрерывно говорит, ответил:

– Я никогда не отдыхаю. Я совершаю Труд Вселенной. Несу ущельям голоса холмов, а морю – шепот материка.

– Нет, это я, – сказала дорога, – совершаю Труд Вселенной: несу новости из города в город. В мире ничего нет выше Человека и городов, которые он строит. А что делаешь ты для Человека?

И ручей ответил:

– Красота и песня выше человека. Когда злая зима отступает на Север, я несу к морю первую песнь дрозда, и первые робкие анемоны узнают от меня, что весна в самом деле пришла и им нечего бояться. Весеннее щебетание птиц прекраснее Человека, и первое появление гиацинта приятнее его лица! Когда весну сменяет лето, я в скорбной радости несу на своих волнах лепестки рододендрона. Шествие королей, облаченных в пурпур, не так торжественно. Прекрасная смерть возлюбленного не так печальна и возвышенна. Когда усердное время, верша свои труды, наливает соком плоды, я уношу прочь бело-розовые лепестки яблонь. Каждый день и каждую ночь я одеваюсь в красу небес, а в зеркале моих вод отражаются деревья. Человек! Что такое Человек? Древние холмы, беседуя между собой, не говорят о Человеке, они признают лишь своих сестер – звезды. А на закате, облачившись в пурпурные плащи, они горько сетуют на старую незабытую обиду или, запев горный гимн, оплакивают заход солнца.

– Твоя красота, – сказала дорога, – и красота небес, рододендронов и весны живет лишь в воображении Человека, и только в воображении Человека горы говорят друг с другом. Прекрасно лишь то, что видели человеческие глаза. Цветы рододендронов увянут и опадут, и весна уйдет безвозвратно. Красота живет лишь в мыслях Человека. Я каждый день несу его мысли из города в город. Мне известно, что такое Телеграф, – хорошо известно. Мы с ним проходим вместе сотни миль. Труд Вселенной – строить города, служить Человеку. По мне, например, перевозят товары из города в город.

– Мой малый поток, – заметил ручей, – тоже когда-то крутил мельничные жернова и молол муку.

– Верно, – сказала дорога. – Я помню. Но по мне перевозят дешевые товары из дальних городов. Труд Вселенной – строить города для Человека.

– Я очень мало знаю о нем, – ответил ручей. – Ведь у меня столько дел: перенести всю эту воду в море, а завтра или послезавтра по мне поплывут листья Осени. Море чудесное место. Я знаю о нем все, я слыхал, как о нем пели мальчики-пастухи, а иногда перед штормом ко мне прилетают чайки. Море все голубое, оно сверкает, в нем есть коралловые острова и острова пряностей, штормы и галеоны, кости Фрэнсиса Дрейка и жемчужины. Море гораздо важнее Человека. Когда я вольюсь в него, оно поймет, что я поработал на славу. Но я спешу, у меня много дел. Этот мост задерживает меня, когда-нибудь я снесу его.

– Не делай этого, – взмолилась дорога.

– Не бойся, – ответил ручей, – это будет не скоро, возможно, через несколько веков, к тому же у меня других дел хватает. К примеру, петь мою песню, которая гораздо красивее всех звуков, производимых Человеком.

– Все в мире делается для Человека, – не унималась дорога. – Главное – строить города. В море самом по себе нет ни красоты, ни тайны. Их выдумали люди, бороздящие его волны или мечтающие о нем дома. А твоя песня звучит день и ночь, год за годом, в ушах тех, кто родился в Реллисфорде. Ночью она вплетается в их сны, а днем проникает в душу. Но песня красива не сама по себе. Я увожу людей с твоей песней в душе далеко отсюда – я, могучая, пыльная дорога, – они шагают по мне, превращая твою песню в музыку, и радуют города. Но Труд Вселенной совершается для Человека.

– Я не уверен в этом, – возразил ручей. – Мне бы хотелось знать наверняка, для кого мы трудимся. Почти не сомневаюсь, что для моря. Оно огромное и прекрасное. По-моему, море наш главный хозяин. Мне кажется, однажды оно переполнится романтикой и тайной, звоном судовых колоколов и шепотом холмов, который мы, ручьи и реки, ему приносим, и в мире не останется ни музыки, ни красоты – всему придет конец. Быть может, тогда все потоки соберутся в море, или же море вернет каждому из нас то, что скопилось у него за все эти годы: крохотные лепестки яблонь, траурные цветы рододендронов, все прежние отражения деревьев и воспоминания холмов. Но кто может знать наверняка? Нрав моря непредсказуем.

– Поверь, Труд Вселенной совершается для Человека, – твердила дорога. – Для Человека и его городов.

Кто-то неслышно подошел к мосту.

– Тише, тише! – произнес он. – Вы тревожите царственную ночь, которая, спустившись к нам в долину, гостит в моем доме. Кончайте спор.

Это был голос паука.

– Труд Вселенной – возводить города и дворцы. Но вовсе не для Человека. Что такое Человек? Он годен лишь на то, чтобы готовить города для меня. Творения его рук уродливы, а лучшие ткани грубы и слишком ярки. От него много шуму и мало толку. Он просто защищает меня от моего врага ветра, а я украшаю города, драпируя острые углы изысканными тканями, я один. Чтобы выстроить город, нужно от десяти до ста лет, еще пять или шесть веков его готовят для меня, а после я поселяюсь в нем и принимаюсь его украшать. Нет ничего прекраснее дворцов и городов: они тихи и этим напоминают звезды. Сначала в городах довольно шумно, там отвратительные прямые линии и грубые ткани, но вот приходит время для меня и моей работы, и города стихают и преображаются. Тогда я принимаю у себя во дворце царицу-ночь и потчую ее драгоценным прахом. Шлейф ее платья соткан из тишины, чело венчает звездная корона. В городе, где я поселился, дремлет старый одинокий страж. Его господа давно умерли, а у него нет сил прогнать тишину, заполнившую улицы. Завтра я пойду посмотреть, стоит ли он еще на посту. Для меня были построены Вавилон и скалистый Тир, и люди продолжают строить города! Труд Вселенной – возводить города, которые в конечном счете достаются мне.

Суд над Травиатой

От нездешних земель прокрался вечер и сошел на улицы Парижа, и детища дня удалились и попрятались, и странным образом преобразился красавец-город, и сердца людей – заодно с ним. А вместе с огнями и музыкой в безмолвии и в темноте воспряла иная жизнь – та жизнь, которой ведома ночь: темные коты неслышно выскользнули из домов своих и нырнули в тихие закоулки, и сумрак улиц заполонили неясные тени. В этот самый час в убогом жилище близ Мулен-Руж умерла Травиата; свели же ее в гроб собственные грехи, а вовсе не года, отпущенные Господом. Душа Травиаты слепо блуждала по улицам, где грешила при жизни, пока не натолкнулась на стену собора Парижской Богоматери. Оттуда взмыла она ввысь, как морской туман, расплескавшийся об утес, и унеслась в Рай, и там был ей вынесен приговор. И померещилось мне, пока наблюдал я и грезил, что, когда предстала Травиата пред судом, с дальних райских холмов набежали облака и сошлись над Господним челом в одну громадную черную тучу; облака скользили стремительно, точно тени ночи, когда в руке раскачивается фонарь; появлялись все новые и новые, и еще, и еще, и, по мере того как собирались они, туча над Господним челом не ширилась, но лишь чернела все гуще. Нимбы над головами святых опустились ниже, и сузились, и побледнели; хор серафимов прервался и стих, и смолкли внезапно беседы благословенных душ. И посуровел лик Господень, так что отворотились серафимы и оставили Его, а за ними и святые. Тогда, по велению Господнему, семеро великих ангелов медленно воспарили сквозь облака, устлавшие Рай словно ковром: в ликах их отражалось сострадание, а глаза были закрыты. Тогда Господь изрек приговор свой, и в Раю погасли огни, а хрустальные лазурные окна, выходящие на мир, а тако же окна алые и зеленые потемнели и обесцветились, и более ничего я не видел. Но вот семеро великих ангелов вышли за пределы указанных им Небесных врат (ибо врат в Небесах несколько) и обратили лица в сторону ада; четверо несли юную душу Травиаты, один шел впереди, и еще один замыкал шествие. Эти шестеро шагали широким шагом по долгой и пыльной дороге, что зовется Путем Про́клятых. А седьмой летел над ними, и отблеск адского пламени, сокрытый от шестерых облаком пыли на той жуткой дороге, подсвечивал перья на его груди.

Душа Травиаты

И вот завели речь семеро ангелов по пути к аду, и молвили:

– Она так юна, – говорили ангелы, – она так прекрасна, – говорили они; и долго разглядывали они душу Травиаты, но не пятна греха, а ту часть ее души, которая некогда полнилась любовью к сестре, давно умершей, – сестра же ныне порхала среди кущ на одном из Небесных холмов, и мягкий солнечный свет неизменно играл на лице ее, и всякий день беседовала она со святыми, когда они проходили тем путем к дальнему краю Небес, дабы благословить усопших.

Долго глядели ангелы на красоту всего того, что только оставалось прекрасного в душе Травиаты, и так сказали они: «Это же совсем юная душа», – охотно отнесли бы они свою ношу на один из Небесных холмов и там вручили ей кимвал и дульцимер, но знали ангелы, что врата Рая сомкнуты и заперты для Травиаты. Охотно отнесли бы ее ангелы в одну из долин мира, где во множестве цветут цветы и тихо журчат ручьи, где неумолчно поют птицы и в день воскресный звонят церковные колокола, – да только не посмели они.

Все ближе и ближе подходили ангелы к аду. Но когда оказались они уже совсем рядом, когда зловещий отсвет озарил их лики, когда створки врат разошлись и уже готовы были распахнуться вовне, молвили ангелы: «Ад – жуткий город, а она устала от городов»; и внезапно выронили они душу у обочины дороги, и развернулись, и улетели прочь.

Но душа Травиаты проросла гигантским розовым цветком, отвратительным и прекрасным одновременно; и были у цветка очи, но не было век; и неотрывно вглядывался он в лица прохожих, что брели по пыльной дороге к аду. Рос цветок в отсветах адского пламени и чах, но умереть не мог; лишь один-единственный лепесток отогнулся назад, в сторону небесных холмов, – так лист плюща тянется навстречу дню, – и в мягком серебристом сиянии Рая не зачах и не поблек он, но порою слышал вдалеке, как негромко беседуют промеж себя святые, а иногда долетало до него и благоухание райских кущ, и легкий ветерок овевал его прохладой каждый вечер в тот час, когда святые подходят к краю Небес благословить усопших.

Но восстал Господь и, потрясая мечом Своим, разогнал Своих ослушливых ангелов – так молотильщик развеивает по ветру мякину.

На краю болота

Над топью болот повисла великолепная ночь со стадами кочующих звезд, все небесные светила мерцали в ожидании.

Над твердой, надежной землей, на востоке, сером и холодном, над головами бессмертных богов уже разлилась бледность рассвета.

И вот, приблизившись наконец к безопасному краю болота, Любовь взглянула на человека, которого так долго вела сквозь топи, и увидела, что волосы его белы и отливают серебром в первом свете наступающего утра.

Они вместе вышли на твердую почву, и старик устало опустился на траву – ведь они шли сквозь болота в течение долгих лет. А серая полоска рассвета над головами богов стала шире.

Любовь сказала старику:

– Теперь я должна тебя покинуть.

Старик ничего не ответил, лишь тихонько заплакал.

Беззаботное сердце Любви омрачилось, и она сказала:

– Не надо ни печалиться, что я ухожу, ни жалеть об этом, не надо вообще думать обо мне. Я всего лишь глупое дитя и не была добра к тебе. Меня не интересовали ни твои высокие помыслы, ни то доброе, что в тебе было, я просто морочила тебя, водя вдоль и поперек по опасным трясинам. И была так бессердечна, что если бы ты погиб там, куда я завела тебя, это для меня ничего бы не значило. Я оставалась рядом только потому, что с тобой было хорошо играть. Я жестока и не стою того, чтобы жалеть о моем отсутствии, или вспоминать меня, или вообще думать обо мне.

Но старик по-прежнему ничего не говорил, а тихонько плакал, и доброе сердце Любви опечалилось.

И она сказала:

– Я так мала, что ты не догадывался ни о том, как я сильна, ни о зле, которое я совершала. Силы мои велики, и я использовала их неверно. Часто я сбивала тебя с проложенных среди болот тропок, не думая о том, утонешь ты или нет. Часто я насмехалась над тобой и делала так, что и другие насмехались тоже. Часто я вела тебя мимо тех, кто ненавидел меня, и только забавлялась, видя, как они пытаются выместить свою злобу на тебе. Не плачь же, ведь в моем сердце нет доброты, одна глупость и жестокость, и я плохой спутник такому мудрому человеку, как ты, но я так беспечна и глупа, что смеялась над твоими высокими помыслами и была помехою твоим деяниям. Ну, теперь ты понял, какова я, и захочешь прогнать меня прочь, и станешь жить без печали и в покое, предаваясь высоким помыслам о бессмертных богах. Взгляни, здесь свет и безопасность, там же – темнота и гибель.

Старик продолжал тихонько плакать.

Тогда Любовь сказала:

– Значит, так вот? – И голос ее был теперь серьезен и спокоен. – Тебе это так трудно? Старый мой друг, мое сердце скорбит о тебе. Старый друг по опасным приключениям, сейчас я должна тебя покинуть. Но я скоро пришлю тебе свою сестру – свою меньшую сестру Смерть. Она выйдет к тебе из болот, и не оставит тебя, и будет предана тебе так, как я никогда не была.

А рассвет все разгорался над головами бессмертных богов, и старик улыбался сквозь слезы, чудесно блестевшие в утреннем свете. Но Любовь направилась туда, где была ночь и болота, оглядываясь через плечо и улыбаясь одними глазами. И на болотах, где она скрылась, в самом сердце великолепной ночи, под стадами блуждающих звезд, раздались взрывы смеха и звуки танцевальных мелодий.

Немного спустя, обратив лицо навстречу утру, из топей болота вышла Смерть, высокая и красивая, с чуть заметной улыбкой на устах. Она взяла на руки покинутого человека, и была нежна к нему, и, тихонько напевая глубоким низким голосом старинную песню, понесла его к рассвету, к богам.

Конец

Рассказы сновидца

Предисловие

Надеюсь, эта книга попадет в руки тем, кто полюбил другие мои книги, и не разочарует их.

Полтарниз, Глядящий на Океан

Толдиз, Мондат, Аризим – все это Глубинные земли; часовые, расставленные вдоль их границ, моря не видят. Далее, к востоку, простирается пустыня, где от века не ступала нога человека; она желтая, куда ни кинь взгляд, и тут и там темнеют тени камней; в ней нежится Смерть, словно леопард под солнцем. Земли эти с юга ограждены магией, с запада – горами, а на севере – ревом и гневом Полярного ветра. Словно необъятная стена, воздвиглись западные горы. Они возникают из туманной дали и снова теряются в дали, и называется этот кряж Полтарниз, Глядящий на Океан. К северу алые скалы, отполированные и гладкие, где не встретишь ни травинки, ни даже мха, доходят до самых пределов Полярного ветра, а далее ничего нет, кроме гула его ярости. В Глубинных землях царит мир, и прекрасны тамошние города, и не враждуют они между собою, но живут в тиши и благодати. И враг у них только один – время, ибо жажда и мор греются под солнцем в самом сердце пустыни и не заглядывают в Глубинные земли. А призраки и вурдалаки, что бродят тропами ночи, не в силах проникнуть за магический пояс, ограждающий земли с юга. Тамошние благодатные города невелики; там все друг друга знают и, встречаясь на улицах, благословляют друг друга по имени. В каждом городе есть широкая зеленая дорога, которая выходит из какой-нибудь долины, либо из леса, либо от холмов, и петляет по городу между домами, пересекая улицы; люди по ней не ходят, но каждый год в назначенное время по ней от цветущих лугов шествует Весна, и по велению ее на зеленой дороге распускаются анемоны – и все юные радости нехоженых лесных чащ, или глубоких, потаенных долин, или победоносных холмов, что гордо вознесли главу свою вдали от городов.

Порою по этой дороге проходят пастухи или возчики – те, что явились в город, преодолев заоблачные хребты, и горожане им не препятствуют, ибо есть поступь, что нарушает покой травы, а есть и такая, что не нарушает, и каждый в сердце своем знает, каков его шаг. А на залитых солнцем просторах полей и лугов и в сумрачных пределах низин, вдали от музыки городов и городского танца, рождается музыка деревни – и оживляет деревенские пляски. Ласковым, близким и родным кажется людям солнце, и солнце к ним милостиво и холит их молодые лозы, так что и люди добры к маленьким обитателям лесов и чтят слухи о фейри и легенды былого. Когда же огни какого-нибудь далекого городка вспыхивают у горизонта лучистой точкой и приветные золотые окна хуторов, мерцая, глядят в темноту, тогда древний и священный дух Романтики, завернувшись в плащ до самых глаз, спускается с лесистых холмов и пробуждает к танцу темные тени, и шлет лесных обитателей на ночной промысел, и в единый миг зажигает в своей травяной беседке лампаду крохотного светлячка, и смолкают сумеречные земли, и в тишине этой с далеких холмов доносится чуть слышный перезвон лютни. В целом мире не найдется страны более счастливой и процветающей, нежели королевства Толдиз, Мондат и Аризим.

Из этих трех маленьких королевств, именуемых Глубинные земли, то и дело уходили прочь юноши. Уходили они один за одним, и никто не знал почему, – знали только, что пробуждалась в них тоска по Морю. О тоске этой они почти не говорили: юноша обычно замолкал на несколько дней, а затем однажды утром на рассвете покидал дом, и медленно взбирался по крутому склону хребта Полтарниз, и, добравшись до вершины, оказывался по другую сторону гор, и не возвращался более. Иные оставались в Глубинных землях и со временем старились, однако из тех, кто поднимался на кряж Полтарниз с незапамятных времен, не возвратился ни один. Многие из восходивших на Полтарниз клялись вернуться. Однажды король отослал всех своих придворных, одного за другим, дабы они разгадали ему эту тайну, и следом отправился сам; никто из них не пришел назад.

Дух Романтики спускается с лесистых холмов

А надо сказать, что обитатели Глубинных земель поклонялись слухам и легендам о Море; и все, что пророки их узнали о Море, было записано в священной книге, и в праздничные дни или в дни скорби жрецы с величайшим благоговением зачитывали в храмах слова мудрости. Все храмы открывались на запад, чтобы ветра Моря свободно проникали под своды колоннад, и с востока храмы тоже оставались открыты, чтобы ветра Моря не задерживались, но летели дальше, куда бы уж там ни послало их Море. И вот какое предание о Море передавали из уст в уста жители Глубинных земель, Моря никогда не видевшие. Говорили, что Море – это такая река, бегущая к Геркулесовым Столпам, кои высятся на самом краю света, и Полтарниз глядит на них свысока. И говорили еще, что все миры небес плывут по этой реке, подхваченные потоком, и что Бесконечность поросла густыми лесами, сквозь которые и течет река на своем пути, вместе со всеми мирами небесными. Среди гигантских стволов этих темных дерев, на ветвях которых самые малые листья – череда людских ночей, ходят боги. И когда на божественного тигра нисходит жажда, сияя в пространстве, словно гигантское солнце, зверь крадется к реке напиться. Божественный тигр шумно лакает воду, заглатывая миры, и, прежде чем зверь утолит жажду и она перестанет сиять подобно солнцу, уровень реки изрядно понижается. Вот так немало миров оказались на мели и иссохли, и боги больше не ходят среди них, потому что поверхность их тверда и ранит ступни. Это миры, лишенные будущего, их обитатели богов не знают. А река все течет и течет вперед и будет течь вечно. Имя этой реке – Ориатон, но люди называют ее Океаном. Такова Низшая Вера Глубинных земель. А есть еще Высшая Вера, открытая немногим избранным. Согласно Высшей Вере Глубинных земель, река Ориатон течет сквозь леса Бесконечности – и вдруг с грохотом обрушивается через Край, откуда Время некогда призвало свои часы для войны с богами; и в кромешном мраке, где не вспыхивают огни ночей и дней, низвергается Ориатон вниз сплошным потоком, кои милями не измерить, в бездны, где царит ничто.

По мере того как шли века, единственная тропа, что вела к вершине Полтарниз, сделалась гладкой и утоптанной, и все больше юношей поднимались на гору, чтобы никогда больше не возвращаться. И по-прежнему не ведали в Глубинных землях, на какую такую тайну глядит кряж Полтарниз. Ибо в безветреный и ясный день, когда люди безмятежно прогуливались по светлым улицам либо пасли стада на лугах, вдруг поднимался и налетал с Моря западный ветер. В серебристо-сером плаще налетал он, скорбный и звучный, и нес с собою властный зов Моря, алкающего костей человеческих. И тот, кто слышал этот зов, терял покой и не знал, чем себя занять, а спустя несколько часов вдруг вскакивал и пускался в путь, словно влекомый неодолимой силой, обратив лик свой к горам Полтарниз, и говорил он, как принято говорить в тех краях, когда люди расстаются на недолгий срок: «Пока помнит сердце человеческое», что означает «Прощай на время»; но те, кто его любил, видя, что взгляд его обращен к вершине Полтарниз, печально ответствовали: «Пока боги не позабудут», что означает «Прощай».

У короля земли Аризим была дочь: играла она с дикими лесными цветами, и с фонтанами в садах своего отца, и с синими небесными пташками, кои слетались к ее дверям зимой, дабы укрыться от снега. И была она прекраснее диких лесных цветов, и всех фонтанов в садах своего отца, и даже синих небесных птиц в роскошном зимнем оперении, когда укрываются они от снега. Мудрые престарелые короли земель Мондат и Толдиз увидели однажды, как шла принцесса легкой походкой по узким тропам сада, и обратили взоры свои в туманы мысли, размышляя над судьбой Глубинных земель. Пристально понаблюдали они за девушкой в окружении царственных цветов, и еще когда стояла она одна в солнечных лучах, и еще когда прохаживалась она взад-вперед мимо гордо вышагивающих пурпурных птиц, коих королевские птицеловы вывезли из Асагехона. А когда принцессе исполнилось пятнадцать лет, король земли Мондат созвал королевский совет. И встретились с ним правители земель Толдиз и Аризим. И сказал король земли Мондат на совете:

– Зов алчного и ненасытного Моря, – (и при слове «Море» три короля склонили головы), – каждый год уводит из наших благословенных владений все больше и больше юношей, и до сих пор не разгадали мы тайны Моря и не удалось нам измыслить такой клятвы, что привела бы ушедшего назад. Но твоя дочь, о Аризим, прекраснее, чем солнечный свет, прекраснее, чем царственные цветы твои, что так высоко вознесли венчики в ее саду; она милее и грациознее тех чужеземных птиц с пурпурно-белым оперением, что предприимчивые птицеловы привозят в скрипучих телегах из Асагехона. Тот, кто полюбит твою дочь Хильнарик, кем бы он ни был, поднимется на вершину хребта Полтарниз и возвратится назад, чего не удавалось никому до него, и расскажет, что за зрелище открывается с горы Полтарниз, ибо похоже на то, что дочь твоя прекраснее Моря.

Тогда с Трона Совета поднялся король земли Аризим и молвил:

– Боюсь я, что изрек ты кощунственные слова противу Моря, и опасаюсь я, что добром это не кончится. Воистину не приходило мне в голову, что принцесса настолько прекрасна. Ведь совсем недавно была она дитя малое, с вечно растрепанными кудрями, до поры не убранными так, как оно подобает принцессам; и убегала она в лесную глушь одна, без нянек, и возвращалась в изорванных одеждах вида совершенно неподобающего, и не внимала упрекам смиренно и кротко, но строила рожицы – и где, как не в моем мраморном дворе с фонтанами!

И молвил король земли Толдиз:

– Давайте приглядимся повнимательнее и давайте посмотрим на принцессу Хильнарик в пору цветения вишен, когда гигантские птицы, знающие Море, пролетают мимо, дабы отдохнуть в наших глубинных краях, и, если принцесса окажется прекраснее, нежели восход над нашими сокрытыми королевствами, когда вишневые сады стоят в цвету, вполне может статься, что она и впрямь прекраснее Моря.

И ответствовал король земли Аризим:

– Боюсь я, что сие есть страшное кощунство, однако же поступлю я так, как порешили вы на совете.

И вот пришла пора цветения вишен. И как-то раз ночью король земли Аризим призвал дочь к себе на открытый мраморный балкон. Над темными лесами вставала луна, огромная, круглая и священная, и все фонтаны слагали гимны ночи. И коснулась луна мраморных дворцовых фронтонов, и замерцали они мягким светом. И коснулась луна фонтанных струй, всех до единого, и тусклые колонны вспыхнули переливами волшебных огней. И покинула луна темные пределы леса, и озарила весь белокаменный дворец с его фонтанами, и засияла на челе принцессы, и заблистал дворец земли Аризим так, что яркий блеск видим был издалека, а фонтаны превратились в колоннады, сотворенные из сверкающих драгоценных камней и песен. Поднимаясь все выше, луна творила музыку: казалось, еще немного – и слух смертных различит ее. И стояла там Хильнарик, дивясь и радуясь, облаченная в белое, и свет луны сиял на челе ее; а короли земель Мондат и Толдиз наблюдали за нею с неосвещенной террасы. И признали они:

– Она прекраснее встающей луны.

А в другой раз король земли Аризим призвал свою дочь на рассвете, и снова вышли они на балкон. Над миром вишневых садов поднялось солнце, и морские туманы поплыли над хребтом Полтарниз в сторону Моря; негромко перекликались дикие обитатели чащ, а голоса фонтанов затихали, и вот под сводами всех до единого мраморных храмов загремела песнь птиц, посвященных Морю. И стояла на балконе Хильнарик, озаренная светом небесных снов.

– Она прекраснее, чем утро, – объявили короли.

Однако еще раз испытали они красоту Хильнарик и пригляделись к девушке, когда вышла она на террасу в закатный час, и не опали еще лепестки вишен, и вдоль всей опушки ближнего леса цвели рододендроны и азалии. И вот солнце опустилось за скалистые отроги Полтарниз, и морские туманы потоками хлынули с хребтов на Глубинные земли. Мраморные храмы четко выделялись в вечернем воздухе, но сумеречная дымка разделила город и горы. Тогда с карнизов Храма и из-под дворцовых крыш вниз головами посыпались летучие мыши, но тут же расправили крылья и запорхали туда-сюда под сводами темнеющих порталов; в золоченых окнах замерцали огни, люди запахнулись в плащи, укрываясь от серого морского тумана, послышались обрывки песен, и прекрасные черты Хильнарик стали святилищем тайн и грез.

– Красота принцессы затмевает все вокруг, – подтвердили короли, – но кто скажет, превзойдет ли она Море?

В зарослях рододендронов, обрамляющих дворцовые лужайки, припав к самой земле, затаился охотник – он явился туда с заходом солнца. Тут же поблескивало глубокое озеро: по берегам его цвели гиацинты, и невиданные цветы с широкими листьями покачивались на поверхности воды. В звездном свете гигантские быки-гариаки сходились к заводи утолить жажду, и, дожидаясь появления гариаков, охотник приметил облаченную в белое фигуру – то принцесса вышла на балкон. Прежде чем на небе зажглись звезды, прежде чем к озеру сошлись гариаки, юноша покинул свое убежище и направился в сторону дворца, чтобы полюбоваться на принцессу поближе. На несмятых дворцовых лужайках мерцали росы, и повсюду царило нерушимое безмолвие. Чужак шагал по траве, сжимая в руке могучее копье; в дальнем углу террасы три престарелых короля обсуждали красоту Хильнарик и судьбу Глубинных земель. Ступая легко и неслышно, не растревожив вечерней тишины, молодой охотник подошел совсем близко прежде, чем заметила его принцесса. Увидев девушку прямо перед собою, он внезапно воскликнул:

– Она, верно, прекраснее Моря!

Принцесса обернулась и по одежде и могучему копью догадалась, что перед ней – охотник на гариаков.

Услышав восклицание юноши, трое королей тихо сказали друг другу:

– Вот нужный нам человек.

И предстали они перед молодым охотником, и заговорили с ним, дабы испытать его. И сказали они так:

– Сударь, ты кощунствуешь противу Моря.

А юноша прошептал:

– Она прекраснее, чем Море.

Но возразили короли:

– Мы старше тебя и мудрее и знаем, что прекраснее Моря нет ничего.

И юноша снял свой головной убор и понурился, ибо понял, что говорит с королями, однако ответил:

– Клянусь копьем моим, она прекраснее Моря.

А принцесса все это время не сводила с него глаз, зная, что он – охотник на гариаков.

Тогда король земли Аризим объявил тому, кто караулил добычу у заводи:

– Ежели ты поднимешься на вершину гор Полтарниз и возвратишься назад, чего не удавалось еще никому, и поведаешь нам, что за чары или магия заключены в Море, мы простим тебе кощунственные речи, и ты возьмешь принцессу в жены, и отведут тебе место в Совете Королей.

Радостно согласился молодой охотник. А принцесса заговорила с ним и спросила его имя. И ответствовал юноша, что зовут его Ательвок, и великая радость охватила его при звуке ее голоса. И пообещал он трем королям отправиться в путь через два дня на третий, и подняться по склону хребта Полтарниз, и возвратиться назад, и вот какой клятвой заставили его поклясться в том, что вернется он в Глубинные земли:

– Клянусь Морем, уносящим прочь миры, клянусь рекой Ориатон, которую люди называют Океаном, клянусь богами и их тигром, клянусь гибелью миров, что, взглянув на Море, я возвращусь в Глубинные земли.

Этой клятвой торжественно поклялся охотник в ту же ночь в одном из храмов Моря, однако трое королей более полагались на красоту Хильнарик, нежели на силу обета.

На следующий день Ательвок явился во дворец Аризима вместе с рассветом, поспешив через восточные поля из земли Толдиз, и Хильнарик сошла с балкона и встретила его на террасе. И спросила гостя принцесса, доводилось ли ему убивать гариака, и юноша заверил, что на его счету уже три, и поведал ей, как поразил первого у лесной заводи. Вооружившись отцовским копьем, спустился он к самой кромке озера и затаился там среди азалий, дожидаясь звезд, ибо с первой звездой гариаки сходятся к заводи утолить жажду; но пришел он слишком рано, и ждать предстояло слишком долго, и часы казались ему длиннее, нежели на самом деле. И вот все птицы вернулись в гнезда, и летучая мышь покинула свое убежище, и миновал час диких уток, но гариаки так и не показались, и Ательвок решил уж было, что они не придут. И как только опасение его переросло в уверенность, кусты бесшумно раздвинулись, и вот уже гигантский бык-гариак стоит напротив него у самой воды, и огромные рога его расходятся в разные стороны и на концах загибаются вверх, и от одного острия до другого будет добрых четыре шага. Ательвока зверь не заметил, ибо находился на противоположном берегу заводи, а подкрасться к нему в обход возможным не представлялось (ибо гариаки, что в сумраке лесных чащ видят плохо, полагаются по большей части на слух и чутье). И пока бык стоял там, подняв голову, в каких-нибудь двадцати шагах от охотника, юноша измыслил план. И вот бык опасливо принюхался, поводя ноздрями, и прислушался, а затем опустил могучую голову к самой воде и принялся пить. В это самое мгновение Ательвок скользнул в озеро и стремительно поплыл сквозь пронизанную водорослями толщу воды, между стеблей невиданных цветов, что раскинули широкие листья на озерной глади. А копье Ательвок держал прямо перед собой, вверх его не направляя, и крепко-накрепко сжимал вытянутые пальцы левой руки, так что на поверхность он не поднялся, но несся вперед, увлекаемый силой толчка, и проплыл, не запутавшись в стеблях цветов. Когда Ательвок прыгнул в заводь, зверь, должно быть, резко вскинул голову, испугавшись всплеска, а затем прислушался и принюхался, и, не услышав и не учуяв ничего подозрительного, застыл на несколько мгновений, потому что именно в такой позе застал его Ательвок, вынырнув у самых ног чудовища и с трудом переводя дыхание. Не теряя ни секунды, охотник нанес удар и вогнал копье прямо в горло зверя, прежде чем могучая голова и грозные рога надвинулись на него. В следующее мгновение Ательвок вцепился в один из гигантских рогов, и гариак помчал его с головокружительной быстротой через кусты рододендронов, и скакал бык, покуда не рухнул, но тут же снова поднялся и испустил дух стоя, сопротивляясь из последних сил, залитый собственной кровью.

Хильнарик слушала; и казалось девушке, будто один из героев древности возродился к жизни в сиянии славы своей легендарной юности.

Долго прогуливались они взад и вперед по террасам, говоря те слова, что не раз бывали произнесены до них и после них и станут срываться с уст снова и снова. А над влюбленными высился горный кряж Полтарниз, Глядящий на Море.

И вот настал день, когда Ательвоку пришла пора отправиться в путь. И сказала ему Хильнарик:

– В самом ли деле и вправду ли ты непременно вернешься, только один взгляд бросив с вершины хребта Полтарниз?

И отвечал Ательвок:

– Воистину, я вернусь, ибо голос твой прекраснее, чем гимны жрецов, нараспев воздающих хвалы Морю, и пусть даже много морей-притоков впадают в Ориатон и все они сольют красоту свою воедино перед моим взором, все равно возвращусь я, клятвенно повторяя, что ты прекраснее их всех.

И отозвалась Хильнарик:

– Вещее сердце подсказывает мне, или, может быть, древнее знание или пророчество, или сокровенная мудрость, что не суждено мне снова услышать твой голос. И за это я тебя прощаю.

Но Ательвок, повторяя слова уже произнесенной клятвы, отправился в путь, то и дело оглядываясь назад, покуда склон не сделался слишком крут, так что теперь юноша внимательно глядел себе под ноги. Вышел он поутру и карабкался весь день, почти не отдыхая, по тропе, где каждая ступенька была отполирована множеством ног. Еще до того, как странник добрался до вершины, солнце скрылось, и над Глубинными землями мало-помалу сгущалась мгла. А юноша рванулся вперед, дабы увидеть до темноты все то, что готовы были открыть ему горы Полтарниз. Сумерки уже воцарились над Глубинными землями, и в пелене морского тумана мерцали и вспыхивали огни городов, когда достиг Ательвок вершины: впереди него солнце еще не ушло за горизонт.

Внизу, под ним, раскинулось древнее неспокойное Море, улыбаясь и напевая еле слышно. Море укачивало крохотные корабли с переливчатыми парусами и в ладонях своих хранило древние оплаканные обломки и мачты, испещренные вызолоченными гвоздями, что в гневе посрывало с надменных галеонов. Великолепие вечернего солнца отразилось в волнах, что несли пла́вник с островов пряностей, вздымая позлащенные главы. Серебристые струи морских течений скользили на юг, словно угрюмые змеи, что любят издали – тревожной, смертоносной любовью. И весь необъятный водный простор, мерцающий в лучах заката, и волны, и течения, и белоснежные паруса кораблей – все это вместе походило на лик незнаемого нового божества, что впервые заглянуло в глаза человеку, лежащему на смертном одре; и Ательвок, глядя на дивное Море, понял, почему мертвые не возвращаются: есть нечто, что мертвые ощущают и знают, но живые никогда не поймут, даже если бы мертвые явились и поведали им обо всем. Море улыбалось юноше, радуясь предзакатному великолепию. Тут же раскинулась гавань, приют кораблей, и осиянный солнцем город стоял у самого берега, и бродили по улицам люди, одетые в невообразимые наряды далеких приморских земель.

Пологий склон, осыпающийся и каменистый, вел от вершины хребта Полтарниз к морскому берегу.

Долго стоял там Ательвок, печалясь и скорбя, ибо вошло в его душу нечто такое, чего не дано было понять обитателям Глубинных земель, ведь мысли их не выходят за пределы трех маленьких королевств. Затем, наглядевшись на блуждающие корабли, и на невиданные чужеземные товары, и на непознанные оттенки, вспыхнувшие на челе Моря, юноша обратил лик свой во тьму и к Глубинным землям.

В это самое мгновение Море запело предзакатную погребальную песнь, оплакивая все зло, что совершило во гневе, и все невзгоды, навлеченные им на бесстрашные корабли; и в голосе тирана-Моря звенели слезы, ибо любило оно потопленные галеоны, и призывало оно к себе всех людей и все живое, дабы искупить содеянное, ибо воистину любило оно кости, унесенные волнами вдаль. Ательвок повернулся и, сделав шаг, ступил на осыпающийся склон, а затем шагнул еще и спустился чуть ближе к Морю; а в следующее мгновение грезы подчинили его себе, и решил он: люди несправедливы к восхитительному Морю, потому что оно порою бывало немного злым и самую малость жестоким; юноша чувствовал: прибой ярится только потому, что любит погибшие галеоны. Ательвок шел все вперед и вперед, и под ногой его осыпались камни, и, когда погасли сумерки и засияла первая звезда, он добрался до золоченого взморья и пошел дальше, пока пена не заплескалась у его колен; и услышал он благословение Моря, похожее на молитву. Долго стоял он так, пока над головой его загоралась одна звезда за другой, отражаясь в волнах; все больше и больше звезд вставало из-за Моря, в гавани замерцали огни, на судах вывесили фонари, полыхала пурпурная ночь; и взгляду далеких богов Земля казалась слепящим огненным шаром. Потом Ательвок отправился в гавань и встретил многих юношей из числа тех, кто покинул Глубинные земли до него; ни один не желал вернуться к народу, никогда не видевшему Моря; многие напрочь позабыли три крохотных королевства; ходили слухи, что встарь кто-то попытался вернуться назад, да только подняться по осыпающемуся, ненадежному склону не представлялось возможным.

Хильнарик так и не избрала себе мужа. Приданое свое она завещала на постройку храма, где станут проклинать океан.

Раз в год жрецы с торжественными церемониями проклинают волны Моря, и луна заглядывает в храм и проникается отвращением к жрецам.

Благдаросс

На окраине небольшого городка над пустошью, усеянной битым кирпичом, сгущались сумерки. В дыму и чаду заблистали одна-две звезды, и далекие оконца озарились таинственным светом. Тишина густела – и все сильнее ощущалась тоска одиночества. И тогда весь выброшенный за ненадобностью хлам, что днем молчит, обрел голос.

Первой заговорила старая пробка. Вот что она поведала:

– Я росла в андалусийских лесах, но не слушала праздных песен Испании. Я лишь набиралась сил в солнечном свете – в ожидании своей судьбы. Однажды приехали торговцы, и забрали нас всех, и, увязав в высокие тюки, навьючили на спины ослов, и увезли по прибрежной дороге, и в маленьком приморском городке мне придали мою нынешнюю форму. В один прекрасный день отправили меня на север, в Прованс, и там исполнилось мое предназначение. Ибо приставили меня стеречь игристое вино, и верой-правдой прослужила я двадцать лет. Первые несколько лет моего бдения вино в бутылке спало и видело сны о Провансе; но с ходом времени вино зрело и крепло, и вот наконец, всякий раз, как кто-нибудь проходил мимо, вино принималось теснить меня всей своей мощью и твердило: «Свободу мне! Свободу!» С каждым годом росла его сила; когда рядом появлялись люди, оно напирало все настойчивее, однако так и не сумело сместить меня с моего поста. Но после того как я доблестно сдерживала вино в течение двадцати лет, бутыль принесли на банкет и освободили меня от службы, и взыграло вино, радуясь и ликуя, и заструилось в крови людей, и возвеселило их души, и вот вскочили все на ноги и запели провансальские песни. А меня вышвырнули – меня, что несла стражу двадцать лет и была столь же сильна, прочна и неколебима, как и в тот день, когда впервые заступила на пост. И теперь я лежу среди отбросов в холодном северном городе – я, что некогда знавала андалусийские небеса и встарь стерегла провансальские солнца, кои плавают в самом сердце веселящего вина.

Следующей заговорила оброненная кем-то незажженная спичка.

– Я дитя солнца, я враг городов, – заявила она, – в моем сердце заключено больше, нежели ведомо вам. Я сестра Этны и Стромболи[10]; во мне таится огонь – в один прекрасный день он взовьется и запылает великолепно и мощно. Не бывать нам рабами очага, не станем мы пропитания ради приводить в действие механизмы, мы берем свою пищу там, где ее находим, в день, когда обретаем силу. В сердце моем – чудесные дети, лики их засияют ярче радуги; они заключат союз с Северным ветром, и ветер поведет их вперед; позади них и над ними все будет черным-черно, и никакой красоты не останется в мире, кроме них; и захватят они землю, и завладеют ею безраздельно, и ничто не остановит их, кроме нашего исконного врага, моря.

Тут взял слово старый разбитый чайник и молвил:

– А я – друг городов. Я восседаю в очаге среди рабов – крохотных язычков пламени, которых подкармливают углем. Когда рабы пляшут за железной решеткой, восседаю я в окружении плясунов и пою на радость господам нашим. Я слагаю песни о том, как уютна и ласкова кошка и сколь озлоблено противу нее собачье сердце, и о том, как ползает по полу младенец, и о том, как легко на душе у хозяина дома, когда мы завариваем вкусный крепкий чай; а иногда, когда в доме тепло и довольны рабы и господа, я пеняю враждебным ветрам, что рыщут по миру.

Но вот заговорил обрывок старой веревки:

– Меня сделали в обители обреченности, обреченные узники сработали мои волокна, трудясь безо всякой надежды. Посему жестокость вошла в мое сердце, и связывала я намертво – так что уже не вырваться! Чего только не доводилось мне безжалостно связывать и перевязывать на месяцы и годы; смотанная в бухту, приходила я на склады, где стояли громадные открытые ящики, и вот один из них внезапно закрывали и налагали на него мою страшную силу, словно проклятие, и, ежели доски постанывали, когда я в первый раз их обхватывала, ежели они громко поскрипывали в одинокой ночи, вспоминая о лесах, из которых вышли, я лишь сдавливала их все туже, ведь горькая бесплодная ненависть вложена в мою душу теми, кто сработал меня в обители обреченности. Не перечесть, скольких удерживала моя тюремная хватка, однако последнее, что я сделала, – это возвратила пленнику свободу. Однажды ночью лежала я без дела в темноте на полу. Все замерло на складе, даже паук спал. Ближе к полуночи отзвуки эха целой стаей взвилась внезапно над деревянными досками и закружились под крышей. Какой-то одинокий прохожий направлялся ко мне. Он шел, а душа попрекала его на ходу, и видела я, что человек этот в великом разладе с собственной душою, ведь душа все корила и язвила его, не давая роздыху.

И тут прохожий заметил меня и сказал: «Ну, хоть ты не подведешь меня». Услышав такие слова, я твердо решила про себя, что исполню в точности все, чего бы он от меня ни потребовал. А как только я приняла такое решение в своем непоколебимом сердце, он подобрал меня, встал на пустой ящик, который мне предстояло обвязать завтра, и перекинул один мой конец через темную балку, и кое-как затянул узел – ведь душа все это время неумолчно упрекала его и не оставляла в покое. Затем человек завязал на втором моем конце петлю. При виде этого душа человека разом перестала его попрекать и спешно воззвала к нему, уговаривая примириться с нею и не совершать опрометчивых поступков; но тот продолжал труд свой как ни в чем не бывало, и продел голову в петлю, и сдвинул петлю под подбородок, и душа в ужасе завизжала.

И вот человек ногой вытолкнул из-под себя ящик, и в этот самый миг я поняла, что силы моей недостанет его выдержать; но я помнила, как сказал он, что я-де его не подведу, и я вложила всю свою жестокую ярость в волокна и держалась – держалась лишь могучим напряжением воли. Душа кричала мне: «Сдайся!» – но я сказала:

«Нет; ты истерзала этого человека».

Тогда душа завопила, требуя, чтоб я выпустила балку, а я и без того уже соскальзывала, узел-то был завязан кое-как, – но я вцепилась в балку своей тюремной хваткой и повторила:

«Ты истерзала этого человека».

Чего только не наговорила мне душа второпях, но я не отвечала; и наконец душа, что докучала человеку, мне доверившемуся, отлетела и оставила его в покое. Но больше я не могла уже ничего связывать, ведь все мои волокна поистерлись и порвались, и даже мое безжалостное сердце ослабело в той борьбе. Вскорости меня выбросили сюда, на свалку. И труды мои завершились.

Все это время, пока текла на свалке беседа, нависала над прочим хламом старая лошадка-качалка. Горько сетовал деревянный скакун, приговаривая:

– Я Благдаросс. Горе мне, выброшен я за ненадобностью и лежу здесь среди всех прочих почтенных, но малых вещиц. Увы дням минувшим, и увы Великому, что был моим хозяином и моей душою: дух его ныне умалился, и знать меня не хочет, и не стремится более на поиски рыцарских приключений! Я был Буцефалом, когда он был Александром, я нес победителя до самой Индии. Вместе с ним я бросал вызов драконам, когда он был святым Георгием; я был конем Роланда в битвах за христианскую веру; случалось мне побыть и Росинантом[11]. Я сражался на турнирах и отправлялся в дальние странствия, я встречал Одиссея, и героев, и фей. Или поздно вечером, как раз перед тем, как в детской потушат свет, хозяин мой вдруг вскакивал в седло и мы галопом неслись через всю Африку. Под покровом ночи проезжали мы тропические леса и добирались до темных стремительных рек, где тут и там повсюду блестят глаза крокодилов и дрейфует по течению гиппопотам, а из тьмы появляется вдруг загадочный корабль, и неслышно проходит мимо, и исчезает снова. Проехав через подсвеченную светлячками чащу, оказывались мы на открытой равнине и галопом мчались вперед, и разлетались от нас алые фламинго во владениях смуглых царей с золотыми коронами на головах и скипетрами в руках – цари выбегали из дворцов полюбоваться, как мы скачем мимо. Тогда я внезапно заворачивал назад, вздымая пыль всеми своими четырьмя копытами, и галопом неслись мы обратно домой, и хозяина моего укладывали спать. А на следующий день снова выезжал он на поиски приключений, и штурмовали мы магические крепости, охраняемые чарами, и в воротах сокрушали драконов, и неизменно возвращались с какой-нибудь принцессой, что прекраснее моря… Но хозяин мой возрастал телом и умалялся душою и в походы выезжал все реже. Наконец он познал власть золота и забыл про подвиги, а меня выбросили сюда, к малым сим вещицам.

Мы галопом неслись через всю Африку

А пока деревянный скакун рассказывал свою повесть, из домика на краю пустыря украдкой выбрались два мальчугана, ускользнув из-под родительского надзора, и зашагали через пустошь в поисках приключений. Один из них прихватил с собою метлу; завидев лошадку-качалку, он, не говоря ни слова, отломал от метлы рукоять и воткнул ее между подтяжками и рубашкой с левого бока. А затем вскочил в седло, и выхватил рукоять от метлы, заостренную на конце подобно копью, и воскликнул:

– В сей пустыне рыщет Саладин со всеми своими язычниками, а я – Ричард Львиное Сердце![12]

Спустя какое-то время второй мальчуган попросил:

– А теперь чур я убью Саладина!

И Благдаросс возликовал в деревянном сердце своем, предвкушая битву, и молвил про себя: «Я все еще Благдаросс!»

О том, как безумие поразило город Андельшпруц

Впервые я увидел город Андельшпруц ясным весенним днем. Солнце сияло во все небо, я шел через поля и все утро твердил себе: «В блеске солнечных лучей впервые откроется взору моему прекрасный покоренный город, о славе которого так часто грезил я наяву».

Внезапно над полями воздвиглись его крепостные стены и башни, а за ними – колокольни. Я вошел в ворота, и при виде домов и улиц великое разочарование постигло меня. Ибо каждому городу присущ свой, особый дух и свой, особый настрой, по которым гость сразу же отличит один город от другого. Есть города, исполненные счастья, и города, исполненные наслаждения, и города, исполненные уныния. Есть города, обращающие лик свой к небесам и обращающие лик свой к земле; одни словно бы смотрят в прошлое, а другие – в будущее; одни уделят вам внимание, другие лишь скользнут по вам взглядом, третьи просто не заметят. Одни питают любовь к соседним городам, другие милы равнинам и пустошам; одни открыты всем ветрам, другие драпируются в пурпурные плащи или в бурые, а третьи облачены в белое. Одни рассказывают древнюю повесть о своем детстве, другие скрытничают; одни города поют, другие бормочут; есть такие, что гневаются, а у иных разбито сердце; и каждый город привечает Время на свой лад.

Прежде говорил я: «Я увижу надменный град Андельшпруц во всей красе его». И еще: «Увижу я, как завоеванный город оплакивает свою свободу».

Я говорил: «Андельшпруц споет мне» и «Город не выдаст своих тайн»; «Андельшпруц облачится в парадные одежды» и «Красавица-крепость явится во всем великолепии наготы своей».

Но окна городских домов безучастно глядели на равнину, точно глаза мертвого безумца. Каждый час с колоколен раздавался нестройный и резкий перезвон, одни колокола звонили не в такт, а другие треснули; мох не затянул голых крыш. Вечером на улицах не слыхать было отрадного гула. Когда в домах зажгли огни, таинственные струйки света не растеклись в сумерках; просто-напросто видно было, что внутри горят лампы; не ощущалось в городе Андельшпруц никакого особого духа или настроя, присущего ему и только ему. Когда же наступила ночь и опустились жалюзи, я осознал то, что не приходило мне в голову днем. Я понял, что город Андельшпруц мертв.

И обратился я к светловолосому горожанину, что сидел в кафе и потягивал пиво, и спросил его:

– Почему город Андельшпруц мертв, почему душа покинула его?

– У городов не бывает души и нет жизни в кирпичах, – ответил он.

И сказал я:

– Очень верно подмечено, сударь.

И задал я тот же вопрос другому встречному горожанину, и он ответил мне то же самое, и я поблагодарил его за любезность. Но вот увидел я человека хрупкого и черноволосого: слезы проложили глубокие борозды на щеках его. И спросил я его:

– Почему Андельшпруц мертв и куда девалась его душа?

И отвечал он:

– Слишком долго жила надеждой душа Андельшпруца. Вот уже тридцать лет она еженощно простирала руки к земле Акле – к матери-Акле, у которой исхитили город. Каждую ночь надеялась она и вздыхала, и простирала руки к матери-Акле. Раз в год в полночь, в канун страшной даты, Акла посылала своих лазутчиков возложить венок к стенам Андельшпруца. Это все, что она могла. В такую ночь, раз в год, я всегда рыдал, ибо настрой города, меня вскормившего, передавался и мне: а город плакал навзрыд. Каждую ночь, когда все прочие города спали, мрачные раздумья одолевали Андельшпруц и теплилась надежда; тридцати венкам суждено было сгнить под стенами города, а воинства Аклы так и не пришли.

Душа Андельшпруца

Долго жила надеждой душа Андельшпруца, но в ночь, когда преданные лазутчики принесли ей тридцатый венок, она внезапно обезумела. На всех колокольнях оглушительно забренчали и залязгали колокола, лошади на улицах понесли, завыли собаки, равнодушные завоеватели проснулись, перевернулись на другой бок и снова захрапели как ни в чем не бывало; а я смутно различил в темноте, как серая, призрачная тень Андельшпруца поднялась, и украсила волосы иллюзорными соборами, и зашагала прочь от своего города. Та громадная призрачная тень была душой Андельшпруца: невнятно бормоча, удалилась она в горы, и я последовал туда за нею – ибо разве она не вскормила меня и не выпестовала? Да, я отправился в горы один и три дня подряд провел в туманной глухомани, и спал, завернувшись в плащ. Еды у меня не было, а пил я воду горных рек, и только. Днем ничто живое не приближалось ко мне, и тишину нарушал лишь шум ветра да рев горных потоков. Но три ночи подряд слышал я повсюду вокруг на горе звуки большого города: я видел, как на вершинах вспыхивают и гаснут огни высоких кафедральных окон, а порою мерцал фонарь городского дозора. А еще я различал исполинские очертания души Андельшпруца: она сидела там в убранстве из своих призрачных соборов, и говорила сама с собою, и неотрывно глядела в никуда безумным взором, и рассказывала о древних войнах. Сбивчивая ее речь в течение тех трех ночей на горе звучала то грохотом уличного транспорта, то лязганьем церковных колоколов, то гудом охотничьих рогов, но чаще всего то был голос гневливой войны; однако все это казалось бессвязной невнятицей, ведь душа города совершенно обезумела.

На третью ночь до самого утра зарядил проливной дождь, но я не уходил – я приглядывал за душою моего родного города. А она все сидела там, отрешенно глядя прямо перед собою, и бредила в исступлении; но теперь голос ее помягчел, в нем зазвучали перезвоны и случайные обрывки песни. Минула полночь, дождь все лил и лил, но безлюдная глухомань полнилась бормотанием бедного обезумевшего города. Полночь минула – и потекли те хладные предрассветные часы, когда умирают недужные.

Внезапно я заметил, что в пелене дождя задвигались исполинские силуэты, и услышал голоса, которые не принадлежали ни моему городу, ни любому другому, мне известному. И вот различил я, пусть и смутно, души целого сонма городов, и все они склонились над Андельшпруцем и успокаивали его: той ночью горные ущелья ревели голосами городов, которые вот уже много веков назад как исчезли с лица земли. Ибо явилась туда душа Камелота, давным-давно покинувшая долину Аска[13], был там и Илион в кольце башен, по сей день проклинающий прекрасные черты погубительницы Елены; видел я там и Вавилон, и Персеполис, и бородатый лик быколобой Ниневии[14], и Афины оплакивали своих бессмертных богов.

Все эти души мертвых городов говорили в ту ночь на горе с душою моего города и утешали ее, и вот она уже не бормотала больше о войне, и безумный взгляд обрел осмысленность; она спрятала лицо в ладонях и какое-то время тихо плакала. А затем поднялась и, опустив голову и опираясь на Илион и Карфаген, медленным шагом сокрушенно побрела на восток; а за нею клубилась пыль ее улиц, призрачная пыль, которая не превращалась в грязь под проливным дождем. Вот так души городов увели ее прочь, и со временем все они исчезли со склона горы, и древние голоса стихли вдалеке.

С тех самых пор я больше не видел свой родной город живым, но однажды повстречался мне некий путник и рассказал, будто где-то посреди бескрайней пустыни собрались вместе души всех мертвых городов. Поведал он, будто заплутал однажды среди безводных песков и всю ночь напролет слышал их голоса.

Но возразил я:

– И мне однажды довелось остаться в пустыне без воды, и слышал я, как говорит со мною какой-то город, но не знал, в самом ли деле происходит это или нет, ибо в тот день наслушался я многих ужасов, и отнюдь не все они были правдой.

И ответил черноволосый незнакомец:

– Я верю, что это правда, хотя куда ушла душа города, не ведаю. Знаю лишь, что к утру я совсем ослабел от голода и холода, и нашел меня какой-то пастух и принес сюда; а когда снова оказался я в Андельшпруце, город был мертв – таким увидел его и ты.

Где плещет прилив

Раз приснилось мне, будто совершил я нечто ужасное, так что было отказано мне в погребении как в земле, так и в море, и ад от меня отрекся.

Зная об этом, я прождал несколько часов. Затем пришли мои друзья, и убили меня тайно, по древнему обряду, и зажгли длинные и тонкие восковые свечи, и унесли меня прочь.

Дело происходило в Лондоне; под покровом ночи друзья мои крадучись пробирались по сумрачным улицам мимо убогих лачуг – и вот пришли к реке. Река и морской прилив сцепились не на жизнь, а на смерть между илистых берегов, и черные воды обоих искрились огнями. Удивление отразилось во взоре водных стихий, когда приблизились мои друзья с горящими свечами в руках. Все это я видел, пока несли меня, мертвого и коченеющего, потому что душа моя по-прежнему держалась за бренные кости, ведь ад от нее отрекся, а в христианском погребении мне было отказано.

Друзья снесли меня вниз по лестнице, позеленевшей от склизкой гнили, и неспешно приблизились к кромке кошмарного ила. Там, во владениях позабытого хлама, они выкопали неглубокую могилу. Закончив, они положили меня в яму и швырнули свечи в воду. Когда же вода загасила слепящее пламя, бледные маленькие брусочки свечей закачались на волнах, и мрачное величие трагедии померкло, и заметил я, что грядет ясный рассвет; и друзья мои закрыли лица плащами, и торжественная процессия обратилась в бегство, и палачи крадучись скрылись в сумерках.

Кошмарный ил

Но вот устало подступил ил и укрыл меня всего, кроме лица. Там лежал я наедине с напрочь позабытым хламом, с пла́вником, что волны не пожелали нести дальше, с предметами никчемными и предметами утерянными, и с мерзкими искусственными кирпичами, которые и не камень, и не земля. Никаких чувств во мне не осталось, потому что я был убит, но злосчастная душа моя не разучилась ни воспринимать, ни мыслить. А рассвет ширился и рос, и увидел я нежилые дома, что столпились на берегу реки, и мертвые их окна заглянули в мои мертвые глаза, окна, за которыми скрывались горы тюков, но не души человеческие. Устав смотреть на эти унылые картины, я захотел заплакать, но не смог, потому что был мертв. Тогда я впервые понял, что на протяжении многих лет это скопище нежилых домов тоже хотело расплакаться, но, как все мертвецы, они были немы. И еще я понял, что для позабытого плавучего хлама и мусора все еще могло закончиться хорошо, если бы обломки зарыдали, но они были слепы и безжизненны. Попытался разрыдаться и я, но мертвые глаза не знали слез. И тогда я понял, что река могла бы нас полюбить, могла бы нас приласкать, могла бы спеть нам, но река катила вперед свои воды, думая только о величественных кораблях.

Наконец прилив сделал то, чего не пожелала сделать река: прилив нахлынул и накрыл меня, и душа моя обрела покой в зеленой воде, и возрадовалась, и уверовала, что это – Морское Погребение. Но с отливом вода снова отступила и оставила меня наедине с бездушным илом среди позабытого хлама, волной выброшенного на берег, на виду у нежилых домов, и все мы понимали, что мертвы.

В угрюмой стене позади меня, затянутой зелеными водорослями, от которых отступилось море, открылись темные туннели и потайные узкие лазы, зарешеченные и забитые. И вот наконец вышли из них сторожкие крысы поглодать меня, и душа моя возликовала, поверив, что вот-вот освободится от проклятых костей, коим отказано в погребении. Вскорости крысы отбежали в сторону и зашептались промеж себя. Обратно они так и не вернулись. Когда я понял, что ненавистен даже крысам, я снова попытался разрыдаться.

И опять нахлынул прилив, и затопил гнусную грязь, и скрыл нежилые дома, и усыпил позабытый хлам, и душа моя ненадолго обрела покой в гробнице моря. А затем прилив снова меня покинул.

На протяжении многих лет прилив накатывал и снова отступал. А потом меня обнаружил муниципальный совет и обеспечил мне пристойное погребение. Впервые я уснул в могиле. В ту же ночь за мной явились мои друзья. Они откопали меня и снова уложили в неглубокую яму среди ила.

Шли годы; снова и снова кости мои бывали преданы земле, но всегда на похоронах тайно присутствовал один из этих страшных людей, которые, едва сгущалась ночь, приходили, выкапывали кости и относили их назад, в ил.

А потом наступил день, когда умер последний из тех, что встарь поступили со мной столь ужасным образом. Я сам слышал, как душа его летела над рекой на закате.

И снова во мне пробудилась надежда.

Спустя несколько недель меня опять обнаружили, и опять забрали из этого неспокойного места и погребли глубоко в освященной земле, где душа моя уповала обрести покой.

И почти тотчас же явились люди в плащах и со свечами, чтобы вернуть меня илу, потому что это стало традицией и ритуалом. И весь бросовый мусор насмехался надо мною в глухоте сердца своего, видя, как меня несут назад, потому что, когда я покинул ил, прочий хлам почувствовал себя обойденным. А надо помнить, что рыдать я не мог.

Годы чередой уносились к морю, туда, куда уплывают темные барки, и бесконечные отжившие века затерялись в пучине, а я по-прежнему лежал там, лишенный повода надеяться и не смея надеяться без повода, ибо выброшенный на берег хлам ревниво и злобно оберегал свои права.

Однажды в южном море поднялся великий шторм, и докатил до самого Лондона, и пронесся по реке, гонимый свирепым восточным ветром. Шторм оказался могущественнее мешкотного прилива и огромными прыжками промчался по равнодушной грязи. И возрадовался весь скорбный заброшенный хлам, и смешался с высшими мира сего, и снова поплыл по волнам среди царственных судов, кои ветер швырял вверх и вниз. Шторм извлек мои кости из их мерзкого пристанища, и понадеялся я, что отныне прилив и отлив перестанут их донимать. А когда вода спа́ла, шторм прокатился вниз по реке, и свернул к югу, и возвратился домой. А кости мои разметал он по бессчетным островам и побережьям благословенных заморских земель. И ненадолго, покуда кости оставались вдали друг от друга, душа моя почти обрела свободу.

Но вот, по воле луны, вода поднялась, и прилежный прилив тут же свел на нет труды отлива, и собрал мои кости с мелей солнечных островов, и отыскал все до единой вдоль побережий, и, бурля, хлынул на север, и добрался до устья Темзы, а затем обратил к западу безжалостный лик свой, и пронесся вверх по реке, и достиг ямы в иле, и бросил мои кости туда; там и белели они, затянутые илом только наполовину, потому что илу дела нет до отбросов.

Затем вода снова отхлынула, и увидел я мертвые глаза домов и ощутил зависть прочего позабытого хлама, штормом нетронутого.

Так миновало еще несколько веков; прилив сменялся отливом, и никто не вспоминал о позабытом хламе. Все это время я пролежал там, в равнодушных тисках ила, не укрыт до конца, но и освободиться не в силах, и мечтал я о покойной ласке теплой земли или об уютных объятиях Моря.

Порой люди находили мои кости и предавали их земле, но традиция по-прежнему жила, и преемники моих друзей всегда возвращали останки на прежнее место. Со временем барки исчезли и огней стало меньше; обтесанные бревна больше не сплавлялись вниз по реке – вместо них проплывали старые, выкорчеванные ветром деревья во всей своей природной простоте.

Наконец я заметил, что рядом со мною подрагивает листик травы, а мох понемногу затягивает мертвые дома. А однажды над рекою пронесся пух чертополоха.

На протяжении нескольких лет я бдительно следил за этими приметами, пока не убедился доподлинно, что Лондон и впрямь вымирает. Тогда во мне снова пробудилась надежда, и по обоим берегам реки вознегодовал забытый хлам, что кто-то смеет надеяться во владениях бездушного ила. Мало-помалу отвратительные дома обрушились, и вот бедняги-мертвецы, что никогда не жили, обрели достойную могилу среди трав и мха. Появился боярышник, а за ним – вьюнок. И наконец, дикий шиповник зацвел над курганами, что прежде были верфями и складами. Тогда я понял, что Природа восторжествовала, а Лондон сгинул.

Последний лондонский житель в старинном плаще, что некогда носили мои друзья, подошел к набережной и перегнулся через парапет – поглядеть, на месте ли я. А затем ушел, и больше я людей не видел; они сгинули вместе с Лондоном.

Спустя несколько дней после того, как исчез последний из жителей, в Лондон вернулись птицы – все певчие птицы до единой. Заметив меня, они поглядели на меня искоса, склонив головки, а затем отлетели чуть в сторону и защебетали промеж себя.

– Он согрешил против человека, – говорили они, – это не наша распря.

– Будем к нему добры, – решили они.

Перепархивая с места на место, они приблизились ко мне и запели. Рассветало; по обоим берегам реки, и в небе, и в зарослях, что некогда были улицами, пели сотни птиц. По мере того как свет разгорался все ярче, птицы пели все громче; все более густым роем кружились они над моей головой, пока не собрались целые тысячи, а потом миллионы, и вот наконец взгляд мой различал только плотную завесу трепещущих крыльев, озаренных солнцем, да тут и там – проблески небесной синевы. Когда же все звуки Лондона окончательно потонули в ликующей песне, душа моя покинула кости, лежавшие в яме среди ила, и стала карабкаться в небеса. Казалось, будто между птичьими крыльями открылась узкая тропка, уводящая все вверх и вверх, а в конце виднелись отворенные врата Рая – одни из малых врат. И тогда я узнал доподлинно, что ил меня больше не получит, потому что я вдруг снова обрел способность плакать.

В это самое мгновение я открыл глаза: я лежал в постели – дома, в Лондоне, под окном в ветвях дерева щебетали воробьи, приветствуя свет яркого утра; лицо мое было мокро от слез, потому что во сне человек собою не владеет. Я встал, и распахнул окно в садик, и простер руки, и благословил птиц, чья песня пробудила меня от тревожного векового кошмара.

Бетмора

В лондонской ночи разлита еле уловимая свежесть – словно шальной гуляка-ветер с кентских взгорий, сбежав от своих дружков, залетел в город. Влажно поблескивает асфальт. Издалека доносится слабый стук футбольного мяча: слух в эту позднюю пору особенно чуток. Глухие удары звучат все громче, заполняя ночной воздух. И вот фигура в черном проходит мимо и вместе со стуком мяча растворяется в темноте. Где-то кончился бал. Гаснут желтые огни, затворяются двери, музыканты умолкают, танцоры расходятся по домам и исчезают в ночи, и Время возглашает: «Все это кануло в прошлое и отошло к вещам, которых больше нет».

Но вот густые тени начинают таять, покидая места своих собраний. И так же неслышно, как тени, возвращаются домой кошки. У Лондона свои предвестники зари, которую в полях свободно возвещают птицы, звери и звезды.

И тут я понимаю – пока еще умом, а не сердцем, – что ночь окончательно низвергнута. Бледный свет уличных фонарей говорит мне, что улицы тихи и пустынны не потому, что власть ночи сильна, а потому что люди еще не пробудились ото сна. Так хмурые, растерянные стражи еще стоят с мушкетами у дворцовых ворот, хотя от владений их монарха осталась всего одна провинция, да и на ту пока никто не посягает.

Вид уличных фонарей, этих спутников ночи, не оставляет никаких сомнений в том, что вершины английских гор уже видят рассвет, что белые скалы Дувра розовеют в лучах зари и что морской туман, поднявшись, устремляется на берег.

А вот и дворник со шлангом вышел поливать улицу. Отныне ночь мертва. Что за воспоминания, что за фантазии роятся в голове! Безжалостной рукой Времени ночь изгнана из Лондона. Сотни обычных предметов облеклись на время в тайну, словно нищие в пурпур, и восседают на грозном троне. Четыре миллиона лондонцев спят и, быть может, видят сны. Какие миры они посещают? С кем там встречаются? Мои же мысли далеко отсюда, в покинутой Бетморе, чьи ворота раскачивает ветер. Ночью и днем скрипят ворота, качаясь на ветру, и некому их закрыть. Некому любоваться на великолепные медные ворота, позеленевшие от времени. Ветер пустыни засыпает песком их петли, но никто их не почистит. Страж не обойдет дозором высоких стен Бетморы, враг не возьмет их приступом. В домах не загорятся окна, на улицах не раздастся звук шагов. Она лежит за Холмами Судьбы, покинутая и мертвая. Я хотел бы увидеть Бетмору опять, но не смею.

Говорят, люди покинули Бетмору много лет назад. О бегстве из Бетморы рассказывают в тавернах, где собираются моряки и путешественники. Мне хотелось бы снова увидеть Бетмору. Говорят, много лет прошло с тех пор, как с виноградников, где я когда-то бродил, в последний раз собрали урожай – теперь там властвует пустыня.

Был яркий солнечный день, и жители Бетморы танцевали у своих виноградников под звон калипака. Кусты в садах были густо усыпаны пурпурными цветами, а на вершинах Холмов Судьбы белели снега.

За медными воротами давили в чанах виноград, чтобы затем приготовить ширабаб. Год выдался урожайным.

В маленьких садах на краю пустыни люди били в тамбанг и тит-тибак и мелодично дули в зутибар.

Повсюду веселились, пели и плясали, ибо виноград был собран и в зимние месяцы будет вдоволь ширабаба, а то, что останется, обменяют у купцов из Оксухана на изумруды и бирюзу. Горожане радовались урожаю, созревшему на узкой полоске земли между Бетморой и пустыней, которая на юге смыкается с небом. И когда дневной зной стал ослабевать и солнце спустилось к снежным вершинам Холмов Судьбы, чистый звук зутибара еще раздавался в садах и яркие платья танцовщиц мелькали среди цветов. Весь этот день люди видели, как три человека на мулах пересекают Холмы Судьбы. Они то приближались, то удалялись, следуя изгибам дороги, – три темные точки на фоне снегов. Впервые их заметили рано утром, у перевала Пеол Джагганот. Похоже, они ехали из Утнар-Вехи. Всадники двигались весь день. Под вечер, в тот час, когда меркнет свет и цвета предметов меняются, незнакомцы появились у медных ворот Бетморы. В руках у них были посохи, с какими странствуют в тех краях вестники, а их одежды казались мрачными рядом с зелеными и лиловыми нарядами танцоров. Европейцы, которые тоже были на празднике, вместе со всеми слышали слова послания, но так как они не знали языка, то разобрали лишь название страны: Утнар-Вехи. Весть, принесенная всадниками, быстро передавалась из уст в уста, не прошло и четверти часа, как жители Бетморы подожгли свои виноградники и бросились вон из города – в основном на север, хотя некоторые устремились на восток. Они бежали из своих красивых домов, через медные ворота. Дробь тамбанга и тит-тибака и заунывный звук зутибара резко прорвались, а звон калипака еще несколько секунд стоял в воздухе. Три таинственных всадника, передав послание, молча повернулись и отправились назад той же дорогой, что пришли. Обычно в этот час на одной из высоких башен разводили огонь – чтоб отпугивать львов, – а медные ворота запирали на засов. Но этой ночью огня на башне не зажгли, и больше никогда не зажигали, а медные ворота не заперли, и они так и остались распахнутыми.

Не было слышно ни криков, ни плача: только треск рыжего пламени в виноградниках да топот бегущих ног. Люди бежали стремительно, но без паники, как стадо антилоп, завидевших человека. Словно наконец случилось то, чего они боялись веками и от чего имелось одно спасение: бежать без оглядки.

Страх охватил и европейцев, и они тоже кинулись бежать. А что говорилось в послании, я не знаю.

Одни считают, что это был приказ Тубы Млина, таинственного владыки тех земель, которого никто из людей не видел, – приказ покинуть Бетмору. Другие говорят, что это было послание богов – враждебных или дружественных, неизвестно.

Третьи же утверждают, что в городах Утнар-Вехи свирепствовала Чума, а юго-западный ветер мог принести ее в Бетмору.

Некоторые думают, что странников поразила страшная гнусарская болезнь и что даже пот, капавший с их мулов, был смертелен. А в город они спустились, изнемогая от голода и жажды, – иначе как объяснить их ужасный поступок?

Но большинство уверены, что то было послание самой пустыни, которая владеет всеми землями к Югу. Она прошептала его на ухо трем всадникам, знавшим ее голос, тем, кто ночует в песках без шатров, а днем обходится без воды, кто на себе испытал ее немилость. А те передали горожанам, что пустыня требует Бетмору, что она хочет вползти на ее красивые улицы, послать ветер, несущий песок, в ее дома и храмы. Ибо ее древней жестокой душе ненавистны люди, и впредь никто не должен нарушать покой Бетморы, лишь знойный ветер будет шептать у ее ворот слова любви.

Если бы я знал, что за весть принесли и объявили у медных ворот три странника, я бы отправился в Бетмору, чтобы увидеть ее опять. Здесь, в Лондоне, мне иногда нестерпимо хочется увидеть этот прекрасный белый город. Но я не решаюсь. Ведь неизвестно, что меня ждет: ярость жестоких неведомых богов, долгая мучительная болезнь, проклятие пустыни, пытки в крохотной комнатке во дворце императора Тубы Млина или что-нибудь еще, о чем не сказали странники, – быть может, самое ужасное.

Идол и меч

Выл холодный зимний вечер на исходе каменного века; солнце, ослепительно полыхая над Толдскими равнинами, сошло с небес; облака расступились, стылое небо синело в ожидании звезд; покров спящей Земли уже каменел в преддверии ночного холода. И вот проснулись в своих логовищах, и встряхнулись, и вышли крадучись те дети Земли, коим закон определяет охотиться с наступлением сумерек. Неслышной поступью рыскали они по равнине в поисках добычи, глаза их горели во тьме, и снова и снова пересекались пути их. Внезапно посреди равнины замерцал костерок – пугающий знак присутствия человека. Дети Земли, которые рыщут ночами в поисках добычи, опасливо косились на него, и порыкивали, и бочком-бочком отходили прочь; все, кроме волков, которые подобрались чуть ближе, ведь стояла зима и волки были голодны – тысячами спустились они с гор и говорили в сердце своем: «Мы – сила». Небольшое племя разбило стоянку вокруг костра. Эти люди тоже пришли с гор или даже от земель за их пределами, но в горах волки впервые их унюхали: сперва они подбирали за племенем брошенные кости, но теперь подошли и обступили стоянку со всех сторон. Костер развел Лоз. Метким броском каменного топора он убил какого-то мелкого пушистого зверька, набрал красновато-бурых камней, расставил их в ряд и разложил на них кусочки тушки, а затем разжег огонь по обе стороны от камней; камни нагрелись, и мясо начало поджариваться. Тут-то люди и заметили, что волки, которые пришли сюда следом за ними, больше не готовы довольствоваться объедками с покинутых стоянок. Кольцо желтых глаз окружило стоянку, а если оно и сдвигалось – то лишь для того, чтобы приблизиться еще на шаг-другой. Так что люди племени поспешно наломали валежника, и срубили кремневыми топорами небольшое деревце, и все это кинули сверху в костер, разведенный Лозом: громадная куча веток накрыла собою пламя, волки трусцой подбежали еще ближе прежнего и выжидательно расселись; а свирепые, храбрые псы, принадлежавшие племени, уже решили было, что пришел им конец и погибнут они в драке, как им давным-давно предсказывали. Но тут высоченная груда валежника занялась, пламя выметнулось из-под веток, стремительно взбежало вверх с одной стороны и горделиво взвилось над вершиной, и волки, видя, как этот грозный союзник человека упивается своей мощью, и не ведая, сколь часто предает он своих хозяев, медленно побрели прочь, словно бы вспомнив о других неотложных делах. А псы голосили им вслед до самого утра и упрашивали вернуться. Люди же улеглись вокруг костра, и накрылись лохматыми шкурами, и уснули. Поднялся сильный ветер и подул на ревущее сердце огня, и алый отсвет сменился белым накалом. С рассветом племя пробудилось.

Лоз мог бы и сам догадаться, что в таком буйном пламени ничего не осталось от пушистого зверька, но его мучил голод, и Лоз, не рассуждая особо, пошарил в золе. То, что он нашел, безмерно его поразило; никакого мяса там, конечно же, не обнаружилось, равно как и выложенных в ряд красновато-бурых камней, но в кострище лежало что-то длинное – подлиннее человечьей ноги и поуже ладони, – словно громадная расплющенная змея. Лоз посмотрел на тонкие края, сходящиеся к острию, и подобрал камешек-другой, чтобы обтесать и заточить кромку, – внутренний голос подсказывал Лозу затачивать все, что только можно. То-то он изумился, когда оказалось, что обтесать находку не получается. Прошло много часов, прежде чем Лоз обнаружил, что можно заточить края, потерев их камнем; но вот лезвие заострилось на конце и с одной стороны по всей длине, кроме как в нижней своей части, там, где Лоз сжимал его в руке. Лоз взмахнул мечом, потряс им – и каменный век закончился. В тот день на маленькой стоянке, перед тем как племя двинулось дальше, завершился каменный век, который вот уже тридцать или даже сорок тысяч лет медленно возвеличивал человека среди зверья и в конце концов наделил его превосходством, оспорить которое уже не представлялось возможным.

Прошло немало дней, прежде чем кто-либо еще попытался сделать себе железный меч, поджарив такого же мелкого пушистого зверька, как некогда Лоз. Прошло немало лет, прежде чем кто-то догадался разложить мясо на камнях, как это некогда сделал Лоз; но к тому времени племя уже ушло с Толдских равнин, так что в дело шли кремень и мягкий известняк. Сменилось немало поколений, прежде чем был расплавлен еще один самородок железной руды и люди постепенно поняли, в чем секрет. Однако ж Лоз сорвал покров с одной из многих тайн Земли, чтобы в итоге итогов дать нам стальной меч и плуг, и станки, и фабрики; но давайте не будем винить Лоза, даже если и считаем, что он поступил дурно, – он ведь не ведал, что творит. Племя снялось с места и шло все дальше, пока не добралось до воды, и там обосновалось под холмом и построило себе хижины. Очень скоро людям пришлось сразиться с другим племенем, более сильным; но меч Лоза внушал ужас, и соплеменники Лоза перебили всех врагов. Ведь в ответ на первый же удар Лозу стоило только один раз ткнуть железным мечом – тут-то противнику и конец. Никто не мог одолеть Лоза. Так что Лоз стал вождем племени вместо Иза, который до сих пор правил с помощью острого топора, так же как прежде – его отец.

Лоз родил Ло и, состарившись, передал меч сыну, и Ло правил племенем с помощью меча. Ло нарек меч Смертью за то, что он так стремителен и ужасен.

А Из родил Ирда, с которым никто не считался. Ирд ненавидел Ло, потому что с Ирдом не считались из-за железного меча Ло.

Однажды ночью Ирд, прихватив с собою острый топор, прокрался к хижине Ло – крался он почти бесшумно, но пес Ло, по кличке Сторож, почуял чужого и тихонько заворчал под дверью хозяина. Когда же Ирд приблизился к хижине, услышал он, как Ло ласково беседует с мечом.

– Лежи спокойно, Смерть, – приговаривал Ло. – Отдыхай, отдыхай, старина. – И еще: – Как, Смерть, опять? Спокойно. Уймись. – И еще: – Смерть, да ты никак голоден? Или тебя томит жажда, бедный ты мой старый меч? Скоро, Смерть, скоро. Погоди самую малость.

Но Ирд обратился в бегство – очень ему не понравилось, как ласково Ло беседует с мечом.

Ло родил Лода. А когда Ло умер, Лод взял железный меч и стал вождем племени.

А Ирд родил Ита, и с ним тоже никто не считался, как и с его отцом.

Всякий раз, как Лод сражал человека или убивал грозного хищника, Ит на некоторое время уходил в лес – ибо не хотелось ему слышать, как славословят Лода.

И случилось так, что, когда Ит сидел в лесу, пережидая день, ему внезапно померещилось, будто на древесном стволе проступило лицо и глядит на него. Ит испугался – ведь не след деревьям глядеть на людей. Но скоро Ит понял, что это всего лишь дерево, а не человек, хотя с человеком и схоже. Ит взял в привычку беседовать с этим деревом и жаловаться ему на Лода, ведь ни с кем другим он откровенничать не смел. В разговорах о Лоде Ит находил утешение.

Однажды Ит, взяв каменный топор, ушел в лес и пробыл там много дней.

Вернулся он к ночи, и на следующее утро, когда племя проснулось, увидели они нечто такое, что походило на человека, но человеком не было. Существо это неподвижно сидело на холме, растопырив локти. А Ит, подобострастно пред ним склонившись, торопливо поднес ему плоды и мясо и с испуганным видом отскочил назад. Вскоре все племя вышло посмотреть, что происходит, но подойти ближе люди не смели – такой страх читался в лице Ита. А Ит поспешил к себе в хижину, вынес наконечник охотничьего копья и несколько ценных коротких каменных ножей и, держась на расстоянии вытянутой руки, разложил их перед существом, схожим с человеком, и снова отпрыгнул подальше.

Кое-кто из соплеменников принялся расспрашивать Ита про неподвижное существо, схожее с человеком, и отвечал Ит:

– Это Джед.

И спросили его:

– Кто таков Джед?

И объяснил Ит:

– Джед насылает урожай и дождь; солнце и луна в воле Джеда.

И разошлись люди по своим хижинам, но позже, ближе к вечеру, несколько соплеменников вышли и заявили Иту:

– Джед таков же, как мы, у него есть и руки, и ноги.

А Ит указал на правую руку Джеда, непохожую на левую и видом подобную звериной лапе, и молвил:

– По этому знаку можете вы понять, что он не вполне человек.

И сказали все:

– И верно, это Джед.

Но возразил Лод:

– Он не говорит и не ест.

И отвечал Ит:

– Гром – голос его, и глад – его пища.

После того племя по примеру Ита принесло Джеду в дар кусочки мяса, а Ит поджарил их перед Джедом, чтобы тот почуял аромат стряпни.

Однажды из дальней дали пришла тяжелой поступью великая гроза и разбушевалась в холмах, и все племя попряталось от нее в своих хижинах. Один лишь Ит расхаживал между хижин – он, по-видимому, ничуть не испугался. Ит ничего такого особенного не сказал, но у всего племени сложилось впечатление, будто он ожидал страшной бури, потому что Джеду подносили мясо жесткое и жилистое, а не отборные куски дичины.

Со временем племя стало чтить Джеда еще больше, чем Лода. А Лод досадовал и злился про себя.

Однажды ночью, когда все спали, Лод встал, и унял пса, и взял свой железный меч, и отправился к холму. И подошел он к Джеду в звездном свете: тот сидел неподвижно, растопырив локти, и одна его рука с виду была что звериная лапа, а на земле чернел след от огня, на котором готовили ему пищу.

Лод постоял там немного в великом страхе, пытаясь заставить себя сделать то, зачем пришел. Внезапно он шагнул к Джеду и занес железный меч, но Джед ни отпрянул, ни замахнулся в ответ. В голове Лода мелькнула мысль: «Джед не пытается ударить. Тогда что же он сделает?»

Лод опустил меч, так и не поразив недруга, и в воображении своем принялся гадать: «Что же такого сделает Джед, если ударить не пытается?»

И чем больше Лод размышлял, тем больший страх внушал ему Джед.

И Лод обратился в бегство.

Лод по-прежнему предводительствовал в битвах и на охоте, но ценнейшую добычу, взятую в бою, отдавали Джеду, и убитые звери тоже принадлежали Джеду; и все вопросы войны, или мира, или законов племени, и все споры и распри всегда несли на его суд, а ответы давал Ит, переговорив в ночи с Джедом.

И вот однажды, на следующий день после солнечного затмения, Ит заявил, что даров, которые приносят Джеду, недостаточно и потребна жертва гораздо более великая, ибо Джед весьма разгневан и обычным подношением его не умилостивишь. И еще сказал Ит, что, дабы спасти племя от Джедова гнева, он переговорит с Джедом той же ночью и спросит, какая новая жертва ему угодна.

Молчание Джеда

В глубине души Лод содрогнулся: внутренний голос подсказал ему, что Джед потребует единственного сына Лода, к которому должен перейти железный меч, когда Лода не станет.

Никто не смел поднять руку на Лода, ведь у него был меч; но в его твердолобой голове внутренний голос повторял снова и снова: «Джеду мил Ит. Ит сам так сказал. Ит ненавидит тех, в чьих руках меч».

«Ит ненавидит тех, в чьих руках меч. Джеду мил Ит».

Настал вечер, и пришла ночь – та самая ночь, когда Иту предстояло переговорить с Джедом; и Лод уже не сомневался в том, что род его обречен.

Он прилег было, но сон к нему не шел.

Едва наступила полночь, как Лод встал и снова пошел со своим железным мечом к холму.

Джед восседал на своем обычном месте. Побывал ли уже у него Ит? Ит, который так мил Джеду и который ненавидит обладателей меча.

Лод долго смотрел на старый железный меч, обретенный его дедом на Толдских равнинах.

Прощай, старый меч! Лод возложил его на колени Джеда, а затем ушел прочь.

Когда же перед самым рассветом пришел Ит, выяснилось, что жертва Джеду угодна.

Праздный город

Был некогда один город – праздный город, где люди рассказывали пустые истории.

И в городе был обычай брать дань со всех людей, желающих в него войти. В воротах каждый входящий должен был рассказать праздную историю.

Так все люди и платили привратным стражам пошлину – рассказывали праздные истории, а потом беспрепятственно входили в город целыми и невредимыми. И в известный час ночи, когда король того города просыпался, и быстрыми шагами расхаживал взад-вперед по опочивальне, и взывал к умершей королеве, стражи должны были запереть ворота, зайти в покои короля и, усевшись на полу, рассказывать ему все истории, собранные за день. Король слушал их, и на него нисходило умиротворение, и он слушал еще, а потом снова ложился и наконец засыпал, и тогда стражи молча вставали и выскальзывали из опочивальни.

Странствуя, подошел я недавно к воротам этого города. И в тот самый момент какой-то человек как раз собирался заплатить дань стражам. Они сидели на земле между ним и воротами, по-турецки скрестив ноги, каждый был вооружен пикой. Близ него на теплом песке ожидали два других путешественника. И вот что рассказал этот человек:

«И город Номброс отказался поклоняться богам и обратился к Богу. Потому боги скрыли мантиями лица и быстро покинули город. И вступили в легкий туман, окутавший холмы, и ушли через оливковую рощу в забвение. Но, уже оставив землю, обернулись и в мерцающем свете сумерек последний раз взглянули на свой город; взглянули с гневом и сожалением, потом отвернулись и ушли навеки. И послали назад Смерть с косой, сказав ей: „Умертви половину города, предавшего нас, но другую половину отпусти с миром, чтобы помнили старых отвергнутых богов“.

Но Бог послал ангела разрушения, дабы доказать, что это Он Бог, и приказал ему: „Лети вниз, и покажи силу моей длани тому городу, и умертви в нем половину жителей, другую же половину оставь с миром, – пусть знают, что Я Бог“.

Ангел разрушения немедля потянулся за мечом, и меч вышел из ножен с глубоким вздохом. Так вздыхает могучий дровосек, изготовясь нанести первый удар по гигантскому дубу. Потом ангел простер руки вниз и, склонив между ними голову, упал вперед с края небес. С силой оттолкнулись упругие лодыжки, за спиной забили крылья. И сквозь вечер спускался он на землю, вытянув вперед меч и напоминая брошенный неким охотником дротик, что стремится на землю. Почти коснувшись земли, поднял он голову, и повернул крылья нижними перьями вперед, и опустился над берегом широкой Флавро, которая течет через город Номброс. И вдоль берега Флавро летел он низко, как стервятник над свежескошенным кукурузным полем, над оставшейся без пристанища мелкой живностью, и в то же время вдоль другого берега реки шла Смерть, размахивая косой.

Они сразу заметили друг друга. Ангел свирепо воззрился на Смерть, Смерть отвечала ему злобным взглядом, и ярко-красные огоньки в глазах ангела освещали туман, лежавший в пустых глазницах Смерти. Они ринулись друг на друга, скрестив меч с косой. И ангел захватил храмы богов и воздвиг над ними знак Божий, а Смерть завладела храмами Бога и устроила в них церемонии и жертвоприношения богам; а столетия мирно шли мимо, неся к морю воды Флавро.

И теперь иные поклоняются Богу в храме богов, иные – богам в храме Бога, и ангел не вернулся в ликующий хор, а Смерть не воссоединилась с мертвыми богами; бьются они по всему Номбросу, и все еще жив город, раскинувшийся по берегам Флавро».

И стражи в воротах сказали: «Входи».

Потом другой путешественник поднялся и проговорил:

«Торжественно плыли огромные серые облака между Хухенвази и Ниткраной. И величественные горы, божественный Хухенвази и Ниткрана, король вершин, приветствовали облака и называли братьями. И облака радовались их приветствию, потому что редко встречали товарищей в пустынных небесных высях.

Но вечерние испарения сказали туману: „Что за тени осмелились двигаться над нами, да еще в сторону Ниткраны и Хухенвази?“

И туман ответил вечерним испарениям: „Это всего лишь туман, который обезумел, оставил теплую и уютную землю и в безумии своем возомнил, будто место его – вровень с Хухенвази и Ниткраной“.

„Некогда, – сказали вечерние испарения, – там проплывали облака, но было то много-много дней назад, как говорили наши предки. Возможно, этот безумец считает себя облаком“.

И откликнулись дождевые черви из теплых глубин грязи: „О туман, ты и есть облака, и нет других облаков, кроме тебя. А что до Хухенвази и Ниткраны, то их я не вижу, значит они не высоки, и нет в мире гор, кроме тех, что каждое утро извергаю я из глубин грязи“.

И туман, и вечерние испарения с радостью внимали голосу дождевых червей и смотрели на землю, веря их словам.

И правда, лучше быть туманом и ночами держаться поближе к теплой грязи и слушать утешительные речи дождевых червей, чем скитаться в угрюмых высотах, – лучше оставить горы наедине с их пустынными снегами, и пусть обретут они уют в созерцании раскинувшихся под ними городов людей и в шепоте неведомых далеких богов, какой слышат вечерами».

И стражи в воротах сказали: «Входи».

Тогда поднялся человек, пришедший с Запада, и рассказал западную историю. Он сказал:

«Одна дорога в Рим ведет через древний храм, некогда любимый богами. Она проходит по верху мощной стены, а пол храма находится глубоко под ней и выложен бело-розовым мрамором.

На полу храма насчитал я около тринадцати голодных котов.

„Бывало, – говорили они между собой, – жили здесь боги, бывало – люди, а теперь – коты. Давайте понежимся на солнышке на горячем мраморе, пока не придут другие люди“.

Был именно тот теплый полуденный час, когда мое воображение способно улавливать безмолвные голоса.

И страшная худоба тринадцати котов подвигла меня пойти в рыбный магазин по соседству и купить там изрядное количество рыбы. Я вернулся и бросил рыб через ограждение с вершины мощной стены, и, пролетев тридцать футов вниз, шлепнулись они на священный мрамор.

Ну, в любом другом городе, только не в Риме, и в умах других котов падающие с неба рыбы вызвали бы изумление. Эти же неторопливо поднялись, потянулись и лениво направились к рыбам. „Эка невидаль – чудо“, – урчали они про себя».

И стражи в воротах сказали: «Входи».

Горделиво и медленно – подобно их речи – приблизился к ним верблюд, чей наездник просил о въезде в город. Его лицо было освещено закатным солнцем, по которому он сверял свой путь к городским воротам. Стражи потребовали пошлину. Тогда обратился он к своему верблюду, верблюд повернулся и встал на колени, и человек сошел вниз. Человек развернул шелка и достал японский ларец из разных металлов. На крышке его были изображены фигуры людей, которые с берега пристально вглядывались в какой-то остров во Внутреннем Японском море. Показал он ларец стражам, когда те взглянули, промолвил:

«Кажется мне, что эти люди говорят друг другу так: „Полюбуйтесь на Оини, любимое дитя моря, маленького моря-матери, моря, не знающего штормов. Оно уходит с Оини, распевая песнь, с песней же возвращается по ее пескам. Мала и незаметна Оини на коленях моря, и не заглядывают к ней любопытные корабли. Белые паруса никогда не уносили ее легенд в далекие края, не рассказывают их бородатые странники морские. Ее незатейливые сказки неведомы на Севере, не слышали их китайские драконы, не знают и те, кто на слонах переходит Инд“.

Люди рассказывают эти сказки, и дымок клубится; дымок клубится, а они рассказывают сказки.

Оини неизвестна среди народов, не знают о ней в местах встречи купцов, не говорят о ней чужие губы.

Да и впрямь, Оини – крохотный остров, и любят ее те, кому знакомы ее побережья и местечки, укрытые от моря.

Не стяжавшая славы, известности и богатства, Оини горячо любима эльфами да еще немногими; но все умершие здесь продолжают любить ее и, часто нашептывая, бродят ночами по ее лесам. Можно ли забыть Оини даже после смерти?

Ведь здесь, да будет вам известно, есть дома людей, и сады, и золотые храмы богов, и удаленные от морских берегов священные места, и шелестящие леса. И есть здесь дорога, которая петляет по холмам и ведет в таинственные святые земли, где духи лесов пляшут ночами или поют, невидимые, в свете солнца. И никто не заходит в эти святые земли: тот, кто любит Оини, не хочет лишать ее таинственности, а любопытные чужеземцы сюда не заглядывают. И правда, мы любим Оини, хотя она так мала; она наша матушка и добрая нянька морских птиц.

Посмотрите, и сейчас ласкают ее нежные руки матери-моря, чьи мечты витают далеко отсюда, близ старого скитальца Океана.

Не забудем и вулкан Фудзияму. Гордо возвышается он над облаками и морем, у подножия – окутанный туманом, расплывчатый и смутный, в вершине – отчетливо зримый со всех окрестных островов. Передвижения кораблей не укрываются от его взора, ночи и дни обтекают его, как ветер, лето за летом и зима за зимой расцветают и угасают у его ног, жизни людей бесшумно приходят и уходят, и Фудзияма все видит – и знает».

И стражи в воротах сказали: «Входи».

И я мог бы подарить им сказку, чудесную и правдивую, – сказку, которую рассказывал во многих городах и которой до сих пор никто не поверил. Но солнце уже село, и наступили быстротечные сумерки, и призрачная тишина шла от далеких, растворяющихся во тьме холмов. Покой воцарился над воротами города. И величавая тишина торжествующей ночи была больше по душе стражам ворот, чем людские речи. Потому кивнули они в нашу сторону и взмахнули руками, позволяя войти в город беспошлинно. И мы тихо прошли по песку, затем между высокими каменными столбами ворот, и глубокий покой снизошел на стражей, и безмятежно замерцали звезды.

И как недолго говорит человек, недолго и суетно. И как долго он безмолвствует. Совсем недавно видел я царя в Фивах, который молчит уже четыре тысячелетия.

Любитель гашиша

Позавчера я был в Лондоне на званом обеде. Когда дамы встали из-за стола, место справа от меня опустело. Слева же сидел какой-то человек, который, очевидно, знал мое имя, ибо через несколько минут он повернулся и сказал:

– Я читал ваш рассказ о Бетморе в журнале.

Разумеется, я помнил этот рассказ о прекрасном восточном городе, который в одночасье опустел по неведомой причине.

Пробормотав «да-да», я принялся подыскивать какое-нибудь более подходящее выражение благодарности.

И очень удивился, когда он вдруг сказал:

– Вы ошибаетесь насчет гнусарской болезни, она здесь совершенно ни при чем.

– Как! – воскликнул я. – Вы там бывали?

И он ответил:

– Да, с помощью гашиша. Я хорошо знаю Бетмору. – И вытащил из кармана маленькую коробочку. В ней было что-то вроде дегтя, но с очень странным запахом. Незнакомец предупредил меня, чтобы я не дотрагивался до черного вещества, потому что пятно останется на несколько дней.

– Мне дал эту штуку один цыган, – пояснил мой сосед. – У него такого добра хоть отбавляй. Гашиш свел в могилу его отца.

Но я прервал его. Мне хотелось узнать, почему люди покинули Бетмору и почему они так спешили.

– Было ли то Проклятие Пустыни?[15] – спросил я.

И он ответил:

– Отчасти то была ярость Пустыни, а отчасти приказ императора Тубы Млина, ибо этот трусливый мерзавец в родстве с Пустыней по материнской линии.

И он рассказал мне странную историю.

– Помните моряка с черным шрамом? Он был в Бетморе в описанный вами день, когда к медным воротам подъехали вестники на мулах и все тотчас обратились в бегство. Я встретил его в таверне пьющим ром, а после он подробно рассказал мне обо всем, что там случилось. Но, как и вы, моряк не знал, в чем заключалась весть и кто ее послал. Он заявил мне, что должен увидеть Бетмору еще раз. Как только он попадет в какой-нибудь восточный порт, то непременно отправится в заброшенный город, пусть даже ему придется встретиться с самим дьяволом. Моряк то и дело повторял, что готов иметь дело с дьяволом, лишь бы разгадать тайну послания, опустошившего город в одночасье. И под конец заявил, что готов встретиться с императором Тубой Млином, свирепость и трусость которого явно недооценивал. Вскоре моряк сказал мне, что нашел подходящий корабль, и больше я не видел его в таверне, где он любил пить ром. Приблизительно в то же время я раздобыл гашиш у цыгана, у которого этого добра было с избытком. Человек, попробовав гашиш, выходит из себя в полном смысле слова. У него словно вырастают крылья. Он переносится в другие страны и даже в другие миры. Однажды мне открылась тайна вселенной. Не помню толком, в чем она состоит, но, похоже, Творец не принимает свое Творение всерьез. Я помню, как Он сидел в Пространстве, глядя на плоды Своих трудов, и смеялся. Я был в ужасных мирах и видел невероятные вещи. Туда переносишься с помощью воображения, и только с его помощью можно вернуться назад. Однажды, летая в эфире, я встретил бродягу-духа, который принадлежал человеку, умершему от наркотиков сто лет назад. И он увлек меня в области, о которых я и понятия не имел. Где-то за Плеядами мы повздорили, он улетел, а я не мог сообразить, как вернуться назад. Через некоторое время я встретил огромную серую Тень, дух какого-то великого человека, и умолил ее указать мне путь домой, и Тень, обдав меня ветром, прервала свой полет и благосклонно спросила, вижу ли я крошечный огонек вдали. Я смутно различил тусклую звезду. Это Солнечная система, сказала Тень и продолжала свой непостижимый путь. Мне с огромным трудом удалось добраться до дома, и как раз вовремя, потому что тело мое, оставшееся в кресле, уже начало коченеть. Камин к тому времени погас, в комнате было очень холодно, сил у меня хватило только на то, чтобы по очереди шевелить пальцами. Кости страшно ломило, и мне казалось, что под ногти мне загоняют сотни иголок, но постепенно руки согрелись, и я смог дотянуться до колокольчика. Ко мне долго никто не приходил: все давно спали. Наконец появился слуга, позвали доктора, и тот сказал, что я отравился гашишем, но дело, конечно же, было не в гашише, а в том бродяге-духе.

Я мог бы рассказать вам удивительные вещи, но вы хотите знать, кто послал ту весть в Бетмору. Что ж, то был Туба Млин. И вот как я об этом узнал. После описанного вами события я часто посещал Бетмору – обычно я принимаю гашиш по вечерам у себя дома – и никогда никого там не встречал. Пески Пустыни устремились в город, улицы сделались желтыми и мягкими, а сквозь распахнутые двери, что качались на ветру, песок проникал внутрь домов.

Однажды вечером я попросил слугу присматривать за огнем в камине, сел в кресло и принял гашиш. Первым, кого я увидел, попав в Бетмору, был моряк с черным шрамом, который шел по улице, оставляя следы на желтом песке. И мне безумно захотелось узнать, какая неведомая сила опустошила город.

Я понял, что то был гнев Пустыни, ибо над горизонтом нависали грозовые тучи, а далеко в песках слышались раскаты грома.

Моряк брел по улице, глядя на опустевшие дома. Он то кричал, то пел, то писал свое имя на мраморной стене. Потом он уселся на ступеньки и подкрепился. Вскоре, устав от города, он пошел назад. Когда он поравнялся с медными позеленевшими воротами, внезапно появились три всадника на верблюдах.

Я ничем не мог помочь. Я был лишь невидимым блуждающим сознанием, тело мое осталось в Европе. Моряк отчаянно защищался, но силы были неравны, его связали и увезли в Пустыню.

Я следовал за ними, пока хватало сил. Их путь лежал через Пустыню, вокруг Холмов Судьбы, к Утнар-Вехи, и тогда я понял, что люди на верблюдах – слуги Тубы Млина.

Днем я бываю занят. Я работаю в страховой компании – надеюсь, вы вспомните обо мне, если надумаете застраховать свою жизнь, имущество или автомобиль, – впрочем, это не имеет отношения к моей истории. Я с нетерпением ждал вечера, хотя принимать гашиш два дня подряд небезопасно. Мне хотелось узнать, что они сделали с беднягой-моряком, потому что я слышал о Тубе Млине много плохого. Наконец я очутился дома. Первым делом я написал письмо, затем позвал слугу и сказал ему, чтобы ко мне никто не входил, хотя на всякий случай оставил дверь открытой. Потом я пожарче растопил камин, уселся у огня и отведал из сосуда грез. Я направлялся ко дворцу Тубы Млина.

Шум на улице удерживал меня на месте дольше обычного, но вдруг я оказался над городом. Внизу подо мной промелькнула Европа и вскоре появились белые остроконечные верхушки дворца Тубы Млина. Его самого я отыскал в крохотной комнатке с тремя узкими высокими окнами. За спиной у него висел занавес из красной кожи, на котором золотыми нитями были вышиты йаннийские письмена: все имена Бога. На вид императору было не больше двадцати, и выглядел он тщедушным и слабым. Хотя он непрерывно хихикал, лицо его оставалось мрачным. Когда я перевел взгляд с его лба на дрожащую нижнюю губу, то понял, что в комнате происходит нечто отвратительное. Еще я заметил, что глаза императора были широко раскрыты, и, хотя я все время пристально наблюдал за ним, он ни разу не моргнул.

Проследив направление его жадного взгляда, я увидел распростертого на полу моряка, он был еще жив, но страшно изувечен, а вокруг него суетились императорские палачи. Они вырезали из его кожи длинные полосы и тянули за их концы, причиняя ему нестерпимую боль. (Затем мой сосед рассказал много такого, что я вынужден здесь опустить.) Моряк еле слышно стонал, и всякий раз, услышав его стон, император Туба Млин принимался хихикать. Я не чувствовал запахов, зато мог слышать и видеть. Не знаю, что было ужаснее: нечеловеческие муки моряка или счастливое немигающее лицо Тубы Млина.

Мне захотелось поскорей покинуть это место, но время еще не пришло, и я был вынужден остаться.

Внезапно лицо императора стало подергиваться, а нижняя губа задрожала еще быстрее, он раздраженно заерзал и визгливо крикнул главному палачу, что в комнату пробрался дух. Я нисколько не испугался, потому что человек не может причинить вред духу. Гнев императора поверг палачей в ужас, они оставили свою работу, потому что руки у них дрожали. Тогда два вооруженных копьями стража выскользнули из комнаты и вскоре принесли две золотые чаши с выпуклыми нашлепками, в которых был гашиш. Чаши были такими большими, что если бы их наполнить кровью, то там могли бы плавать человеческие головы. Двое стражей пали на колени и принялись поглощать гашиш ложками, а надо заметить, что у каждого их было по две – в правой и левой руке. Одной такой ложки вполне хватило бы на сто человек.

Туба Млин

Очень скоро гашиш оказал свое действие, и духи стражей воспарили, готовясь вырваться на свободу. Я страшно перепугался, но духи вернулись в тела из-за какого-то шума в комнате. И снова стражи принялись есть гашиш, однако на этот раз лениво, не торопясь. Наконец ложки выпали у них из рук, духи воспарили и оставили тела. Я не мог улететь. А духи были даже опаснее, чем сами их владельцы, потому что принадлежали юношам, тела которых еще не научились соответствовать ужасным душам. Моряк все стонал, и каждый его стон сопровождался хихиканьем императора Тубы Млина. Тут оба духа накинулись на меня и смели, как буря сметает бабочек, и мы умчались прочь от тщедушного, бледного человечка, похожего на гиену. От ярости духов не было спасения. Моя ничтожная порция гашиша не шла ни в какое сравнение с тем, что поглотили стражники, – ведь они ели огромными ложками, да еще обеими руками. Меня закружило над Авл-Вундари, отбросило к землям Снит и мчало до Крагуа и дальше, в унылые области, почти не доступные фантазии. И наконец мы достигли бледных холмов, что зовутся Горами Безумия, и я попытался сразиться с духами страшных императорских стражей, ибо по ту сторону бледных холмов я услышал писк зверей, что рыщут повсюду, охотясь на безумцев. Не моя вина, что крохотная порция гашиша не могла противостоять их ужасным ложкам…

Послышался звон дверного колокольчика. В столовую вошел лакей и передал моему соседу, что в холле его ждет полицейский, который хочет с ним поговорить. Лакей извинился и ушел, а из-за двери донесся стук тяжелых башмаков и низкий голос. Мой знакомый поднялся, подошел к окну, открыл его и выглянул на улицу.

– Желаю всем приятно провести вечер, – сказал он. И шагнул через подоконник.

Когда мы, опомнившись, выскочили из-за стола и выглянули в окно, его и след простыл.

Бедный старина Билл

Над приморской таверной, исконным приютом моряков, угасал свет дня. Не в первый раз являлся я сюда, ибо дошел до меня слух, будто древняя флотилия испанских галеонов и по сей день носится по волнам в неисследованных пределах Южных морей, и весьма хотелось мне узнать о том больше, а матросы, распивающие заморские вина, порою весьма разговорчивы.

Но на этот раз надежды мои не оправдались. Завсегдатаи таверны говорили мало и по большей части шепотом, и я уже собрался было уходить, как вдруг какой-то матрос, в ушах которого покачивались серьги чистого золота, оторвался от стакана и, глядя прямо перед собою, на стену, во всеуслышание поведал следующую историю:

(Когда позже разразилась гроза и тяжелые капли забарабанили в освинцованные оконные стекла, он без труда возвысил голос и продолжал говорить. Чем темнее становилось вокруг, тем ярче вспыхивал его исступленный взгляд.)

«Парусник былых времен приближался к мифическим островам. Подобных островов мы отродясь не видывали.

Все мы ненавидели капитана, и он платил нам той же монетой. Он ненавидел всех нас в равной степени; любимчиков у него не водилось. Ни с одним из нас он никогда не заговаривал; вот разве что вечерами, когда сгущались сумерки, он, бывалоча, поднимал взгляд и останавливался потолковать малость с повешенными на нок-рее.

На корабле назревал бунт. Но пистолеты были только у капитана. Один пистолет он клал под подушку, а второй всегда держал при себе. Острова выглядели прегадко. Маленькие, плоские, словно только что поднялись из морской пучины: ни тебе песка, ни скал, как это водится на приличных островах, только зеленая трава подступает к самой кромке воды. И еще – домишки, которые нам сразу не понравились. Соломенные кровли едва приподнимались над землей и по углам странно загибались вверх, а под низкими застрехами темнели сомнительного вида оконца: сквозь толстые освинцованные стекла невозможно было рассмотреть, что происходит внутри. А вокруг – ни души; глаз не различал ни человека, ни зверя, так что оставалось только гадать, что за народ там живет. Но капитан-то знал! Он сошел на берег, вошел в один такой домик, и кто-то зажег внутри свет, и оконца зловеще скалились на нас.

Домишки, которые нам сразу не понравились

Вернулся капитан, когда уже совсем стемнело, и приветливо пожелал доброй ночи тем, кто раскачивался на нок-рее, и окинул нас таким взглядом, что у бедного старины Билла душа ушла в пятки.

Следующей ночью обнаружилось, что капитан научился налагать проклятие. Мы мирно спали на своих койках, а капитан переходил от одного спящего к другому, в том числе и к бедному старине Биллу, и наставлял на нас палец, и изрекал проклятие: пусть, дескать, души наши мерзнут всю ночь напролет на верхушках мачт. И в следующее мгновение душа бедного старины Билла, словно мартышка, взгромоздилась на самый верх мачты и просидела там до утра, глядя на звезды и коченея от холода.

После этого команда слегка взбунтовалась, но вот капитан выступает вперед и снова наставляет на нас палец, и на этот раз бедный старина Билл и все остальные оказались за бортом в холодной зеленой воде, хотя тела их оставались на палубе.

По счастью, наш юнга дознался, что капитан не может налагать проклятие, когда пьян, хотя стреляет ничуть не хуже, чем трезвый.

После этого оставалось только выждать своего часа: двоих мы, конечно, недосчитаемся, ну да ничего не поделаешь. Кровожадно настроенные матросы требовали порешить капитана, но бедный старина Билл предложил отыскать необитаемый островок вдали от морских путей и оставить его там, снабдив годовым запасом продовольствия. И все послушались бедного старину Билла и решили высадить капитана с корабля, как только тот напьется.

Прошло целых три дня, прежде чем капитан снова надрался, а тем временем всем нам, в том числе и бедному старине Биллу, пришлось несладко, потому что капитан всякий день измышлял новые проклятия, и куда бы ни указывал он пальцем, туда отправлялись наши души; и рыбы к нам привыкли, и звезды тоже, и никто из них не пожалел нас, когда мы мерзли на мачтах либо плутали в чащах водорослей, – и звезды, и рыбы занимались своим делом, холодно и невозмутимо на нас поглядывая. Однажды, когда село солнце и настали сумерки и Луна разгоралась в небе все ярче, мы на мгновение прервали работу, потому что капитан вроде бы не глядел на нас, залюбовавшись закатными красками, – как вдруг злодей развернулся и отослал наши души прямехонько на Луну. А Луна оказалась холоднее ночного льда; жуткие горы роняли мрачные тени, и вокруг царило безмолвие, словно в бесконечных лабиринтах склепов. Земля размером с лезвие серпа сияла в небе, и все мы горько тосковали по дому, но не могли ни заговорить, ни закричать. Когда мы вернулись, стояла глубокая ночь, и на протяжении всего следующего дня мы держались с капитаном весьма почтительно, однако очень скоро он снова кое-кого проклял. Больше всего мы боялись, что капитан пошлет наши души в ад, и никто не поминал про ад иначе чем шепотом, чтобы не навести его на эту мысль. Но на третий вечер юнга сообщил, что капитан пьян в стельку. Мы поспешили в капитанскую каюту и обнаружили, что злодей и впрямь лежит поперек койки, и стрелял он так метко, как никогда прежде, но пистолетов-то было всего два, и недосчитались бы мы только двоих, кабы он не хватил Джо пистолетной рукоятью по голове. В конце концов мы связали нашего недруга. На протяжении двух суток бедный старина Билл вливал в капитана ром, не давая ему протрезветь, чтобы дар проклятия не вернулся к злодею до тех пор, пока мы не отыщем подходящий утес. И еще до заката следующего дня мы нашли для нашего капитана славный пустынный островок вдали от морских путей, примерно в сотню ярдов длиной и восемьдесят шириной; мы отвезли его туда в лодке и оставили ему годовой запас еды, – ровно столько, сколько приходилось на каждого из нас, потому что бедный старина Билл любил справедливость. Там мы капитана и бросили: удобно привалившись к скале, он горланил матросскую песню.

Когда песня капитана затихла вдали, все мы весьма приободрились и устроили пир из наших годовых запасов, потому что рассчитывали вернуться домой не позже чем через три недели. На протяжении недели мы задавали роскошные пиры по три раза на дню, и каждый получал больше, чем мог съесть, а недоеденные куски мы бросали на пол, словно урожденные джентльмены. А потом вдали показался Сан-Уэгедос, и мы надумали причалить и потратить там наши денежки, но ветер переменился и погнал нас в открытое море. Нам так и не удалось лечь на другой галс и войти в гавань, хотя другие корабли проплывали мимо нас и благополучно бросали якорь в порту. Порою вокруг нас воцарялся мертвый штиль, в то время как рыбацкие баркасы летели к берегу на крыльях урагана, а порою ветер выгонял нас в открытое море, а повсюду вокруг царили тишь да гладь. Весь день мы трудились не покладая рук, ночью легли в дрейф и назавтра предприняли еще одну попытку. Матросы других кораблей сорили деньгами в Сан-Уэгедосе, а мы все никак не могли к нему приблизиться. И тогда мы обозвали нехорошим словом и ветер, и Сан-Уэгедос и уплыли восвояси.

В Норенне повторилось то же самое.

Теперь мы жались друг к другу и говорили только шепотом. Вдруг бедный старина Билл ощутил страх. Мы прошли вдоль всего Сирактического побережья, снова и снова пытаясь пристать к земле, но у каждой гавани нас поджидал ветер и отбрасывал судно в открытое море. Даже малые островки нас не признавали. И тогда мы поняли, что бедному старине Биллу на берег не сойти, и разбранили его доброе сердце, заставившее высадить капитана на скалу, чтобы кровь злодея не пала на наши головы. Делать было нечего – только носиться по воле волн. Теперь мы не устраивали пиров, опасаясь, что капитан проживет целый год и так и не подпустит нас к берегу.

Поначалу мы взывали ко всем встречным кораблям и пытались подплыть к ним на лодке; но оказалось, что на буксире от капитанского проклятия не уедешь, и мы сдались. Целый год мы играли в карты в капитанской каюте, днем и ночью, в шторм и в штиль, и каждый обещался расплатиться с бедным стариной Биллом, как только мы окажемся на твердой земле.

При одной мысли о бережливости капитана нас бросало в дрожь: это он-то, что в море напивался раз в два дня, он по сей день живехонек и вдобавок трезв, потому что проклятие не впускало нас в гавани – а запасы убывали!

Тогда мы бросили жребий – и Джиму не повезло. Джима хватило нам ровнехонько на три дня, и мы снова бросили жребий, и следующим оказался негр-слуга. Черномазого тоже не удалось растянуть надолго, и мы снова бросили жребий, и выпал Чарли, а капитан и не думал отдавать концы.

Чем меньше нас становилось, тем реже приходилось бросать жребий. Теперь мы растягивали сотоварища дней на шесть, а то и дольше; а выносливости капитана приходилось только удивляться. Минул год и еще пять недель, когда пришел черед Майка, и его хватило на неделю, а капитан еще был живехонек. Мы все недоумевали, как это ему до сих пор не надоело одно и то же проклятие, однако, надо полагать, у брошенного на необитаемом острове свой взгляд на вещи.

И вот остались только Джейкс, и бедный старина Билл, и юнга, и Дик, и жребий мы уже не бросали. Мы порешили, что юнге и без того слишком долго везло и хватит ему искушать судьбу. И вот бедный старина Билл остался с Джейксом и Диком, а капитан и не думал сдаваться. Когда мальчуган закончился, а капитан все никак не желал сдаваться, Дик, дюжий, широкоплечий парень, под стать бедному старине Биллу, объявил, что настала очередь Джейкса: дескать, этот счастливчик и так протянул слишком долго. Но бедный старина Билл обсудил это дело с Джейксом, и оба они решили, что лучше уступить первенство Дику.

И вот остались Джейкс и бедный старина Билл, а капитан умирать и не думал.

Когда Дик весь вышел и никого-то больше рядом не было, эти двое следили друг за другом денно и нощно, не смыкая глаз. И вот, наконец, бедный старина Билл рухнул на палубу без чувств и пролежал так с час. Тут Джейк подкрался к нему с ножом и нацелился на бедного старину Билла. Но бедный старина Билл ухватил его за запястье, и вывернул ему руку, и дважды пырнул Джейкса его же ножом, – на всякий случай, хотя лучшая вырезка при этом существенно пострадала. Так бедный старина Билл остался один-одинешенек среди моря.

А на следующей неделе, не успела закончиться еда, как капитан, должно быть, помер; потому что бедный старина Билл услышал, как душа капитана с проклятиями летит над морем, и на следующий день корабль выбросило на скалистый берег.

Капитан мертв вот уже более ста лет, а бедный старина Билл возвратился на твердую землю жив-здоров. Однако похоже на то, что отделаться от капитана не так-то просто, потому что бедный старина Билл почему-то не стареет и смерть его не берет. Бедный старина Билл!»

При этих последних словах наваждение рассеялось, и все мы вскочили и бросились вон.

И дело не только в гнусной истории: так жуток был взгляд рассказчика и с такой пугающей легкостью голос его перекрывал рев грозы, что я твердо решил никогда больше не переступать порога этой приморской таверны, прибежища мореходов.

Бродяги

Не так давно я шел по Пикадилли, размышляя о песенках, знакомых нам с колыбели, и сожалея о том, что исчезла романтика.

Проходя мимо магазинов, я видел их владельцев в черных сюртуках и черных же шляпах, и в голове у меня вертелась строчка из детской песенки: «Красны камзолы лондонских купцов…»

Улицы выглядели буднично, уныло. Вряд ли что-нибудь может преобразить их, подумалось мне. Тут мои размышления были прерваны собачьим лаем. Казалось, лают все собаки, любые, не только маленькие шавки, но и большие псы. Морды их были повернуты к востоку, откуда я шел. Обернувшись, я увидел, как посреди Пикадилли, почти сразу же за стоянкой такси, шли высокие, поразительного вида люди в живописных одеждах. Смуглая кожа, темные волосы, почти у всех непривычной формы бороды. Они шли медленно, опираясь на посохи, протянув руку за подаянием.

Это в город пришли бродяги.

Я охотно подал бы им золотой дублон с выбитыми на нем башнями Кастилии, но такой монеты у меня не было. Не пристало этим людям давать ту же мелочь, какой расплачиваешься с шофером таксомотора (необычайно уродливое слово, вполне достойное быть паролем членов какого-нибудь зловещего тайного общества). Часть бродяг носила пурпурные плащи с широкой темно-зеленой каймою, на некоторых плащах зеленую кайму заменяли узкие полоски, остальные одеты кто в выцветшие, потускневшие алые одежды, кто в лиловые. В черном не было никого. Жесты их просящих рук были полны достоинства: так боги могли бы молить о душах.

Я стоял около фонарного столба, когда они поравнялись со мною, и один из бродяг обратился к фонарю и, называя его братом, сказал следующее:

– Ну что, фонарь, брат наш в этой мгле, много ли крушений случается здесь, рядом с тобой в океане ночи? Не спи, братец, не спи. Бедствий много, и не по твоей вине.

Удивительно. Я никогда раньше не задумывался о величии уличных фонарей, о том, что они служат маяками для тех, кто держит путь во тьме. А эти незнакомцы в разноцветных одеждах не прошли мимо.

А другой тихонько проговорил, обращаясь к улице:

– Ты, наверное, устала, улица? Уже недолго им уродовать тебя, сновать по тебе из конца в конец. Потерпи немного. Скоро грянет землетрясение.

– Кто вы? – спрашивали бродяг люди. – Откуда вы пришли?

– Кто может сказать, – отвечали они, – откуда мы или кто мы?

Еще один бродяга, повернувшись к покрытым налетом копоти домам, сказал:

– Да будут благословенны дома, ибо в них к людям приходят сны.

Тут я понял то, что раньше не приходило мне в голову: все эти бросающиеся в глаза дома не похожи один на другой именно потому, что в них водятся разные сны.

Другой бродяга утешал дерево, стоявшее у ограды Грин-парка:

– Успокойся, дружище, скоро сюда вернутся поля.

Все это время безобразные клубы дыма поднимались в воздух, того самого дыма, который задушил романтику, который чернит перья птиц. Ну, подумал я, это они не смогут ни похвалить, ни благословить. Но бродяги, завидев дым, воздели руки по направлению сотен труб, восклицая:

– Взгляните на дым. Древние каменноугольные леса, так долго пробывшие в темноте и в тишине, теперь, танцуя, возвращаются к Солнцу. Не забывай про Землю, брат наш, мы желаем тебе радостной встречи с Солнцем.

Недавно прошел дождь, и по водосточному желобу уныло тек грязноватый ручеек. Вода несла с собой мусор и отбросы и исчезала в сумрачных канализационных трубах, недоступных ни солнцу, ни человеческому взгляду. Этот мерзкий ручей, наряду со всеми прочими причинами, и заставил меня считать в глубине души, что город стал невыносим, что Красота в нем умерла, а Романтика исчезла.

Но даже это убожество они ухитрились благословить. Бродяга, одетый в пурпурный плащ с темно-зеленой каймою, сказал:

– Не теряй надежды, брат, ведь ты рано или поздно непременно доберешься до восхитительного Моря и встретишь качающиеся на волнах тяжелые груженые корабли, тебя станут радовать острова, над которыми сияет золотое солнце.

Таково было их благословение жалкому ручейку, и я не ощутил желания его высмеять.

И прохожих, которые спешили мимо в безвкусных своих одеждах и уродливых, чудовищных блестящих шляпах, бродяги благословили тоже. Один из них сказал какому-то мрачного вида прохожему:

– О двойник Ночи, с белейшим воротничком и манжетами, сияющими подобно ее разбросанным звездам. Как боязливо ты прячешь под покровом черных одежд свои неразгаданные желания. Это глубочайшие твои стремления, и им не нужен цвет. Они говорят «нет» пурпуру и «убирайся» чудесному зеленому цвету. Твои дикие прихоти нужно укрощать с помощью черного цвета, и он же помогает сокрыть ужасные фантазии, что приходят тебе на ум. Разве душа твоя мечтает об ангелах или о сказочном царстве, что ты так усердно скрываешь это, боясь ослепить любопытствующих? Так Бог прячет бриллиант в толще земли.

Чудо твоей души не окрашено радостью.

Храни свое искусство.

Будь удивительным. Береги свои тайны.

Прохожий в черном сюртуке молча пошел дальше. А пока бродяга в пурпурном плаще говорил, я начал понимать, что душа мрачного горожанина раздираема удивительными, не оформленными в слова стремлениями. Сама его немота ведет начало от мрачных древних ритуалов: вдруг чье-то доброе приветствие или случайно услышанная на улице песенка сведут на нет его мечты, а от произнесенных им самим слов на поверхности земли пролягут глубокие трещины, и люди, наклонившись, будут вглядываться в бездну.

Затем, повернувшись к Грин-парку, где еще не было и признаков скорой весны, бродяги простерли руки и, глядя на померзшую траву и покрытые нераскрывшимися почками ветви деревьев, предрекли появление первых желтых нарциссов.

По улице проехал омнибус, чуть не раздавив самых неистовых псов, ни на минуту не прекращавших яростного лая. Оглушительно прозвучал его сигнал.

И видение исчезло.

Каркассон

Друг, которого я никогда в жизни не видел, – один из моих читателей – процитировал в своем письме чью-то строку: «Но он – он не дошел до Каркассона…» Не знаю, откуда эти слова, но они легли в основу моей повести.

В давние времена, когда в Арне правил Каморак и мир был куда прекраснее, чем сейчас, устроил король празднество для всей Равнины, дабы восславить великолепие юности своей.

Рассказывают, будто дворец его в Арне был просторен и высок, а расписной потолок сиял синевой; когда же наступал вечер, слуги, вскарабкавшись наверх по приставным лестницам, зажигали десятки свечей, подвешенных на тонких цепочках. Рассказывают также, будто порою сквозь приоткрытое эркерное окно внутрь просачивалось облако, перетекая через край каменной кладки, – так морской туман перехлестывает через выступ отвесных утесов, выглаженный древним ветром, что дует себе и дует испокон веков (унес он с собою тысячи листьев и тысячи эпох, листья или эпохи – ему все едино, ибо ветер не присягает на верность Времени). Под горделивым сводом чертога облако вновь обретало былую форму, неспешно скользило через всю залу и выплывало в небеса через противоположное окно. По очертаниям облака рыцари в чертоге Каморака предсказывали битвы и осады грядущих войн. А еще говорят о чертоге Каморака в Арне, будто не было ему равных ни в какой другой земле, и предрекают, что никогда и не будет.

Из лесов и овчарен явились туда жители Равнины, думая неспешные думы о еде, о домашнем очаге и о любви; дивясь, расселись поселяне в прославленном чертоге; а еще восседали там мужи Арна – городка, тесно обступившего королевский дворец; все дома в Арне были крыты красноватой землей тамошнего края.

То был дивно прекрасный чертог – если верить песням.

Многим из тех, что сошлись туда на пир, прежде доводилось видеть дворец лишь издали – он четко выделялся на фоне пейзажа, высотой уступая только холму. Теперь же гости разглядывали развешанное по стенам оружие Камораковых воинов, о коем лютнисты уже слагали песни, а поселяне вечером в хлевах рассказывали предания. Описывались в них и щит Каморака, побывавший там и тут в бессчетных битвах, и острые, иззубренные края его меча; оружие Гадриоля Верного, и Норна, и Аторика Вьюжного Лезвия, и Хейриэля Неистового, и Ярольда, и Танги из Эска – их клинки и доспехи развешаны были по стенам через равные промежутки, – невысоко, так чтобы легко можно было дотянуться; а на почетном месте, в самом центре, между броней Каморака и Гадриоля Верного, красовалась арфа Арлеона. Во всем чертоге не нашлось бы оружия более опасного для врагов Каморака, нежели Арлеонова арфа. Ибо для пехотинца, идущего на штурм крепости, куда как отраден лязг и грохот какой-нибудь грозной военной машины, которую соратники заряжают за его спиной, – и громадные камни со свистящим вздохом пролетают над его головою и обрушиваются на врагов; в неверном свете милы солдату четкие и отрывистые приказы его короля; ласкают слух воина торжествующие возгласы его соратников, возликовавших при виде внезапного перелома в ходе битвы. Всем этим и куда бо́льшим была арфа для людей Каморака: ведь не только подбадривала она воинов и сподвигала на битву, но множество раз Арлеон Арфист повергал в смятение и оторопь вражескую армию, внезапно выкрикнув какое-нибудь вдохновенное пророчество, пока рука его перебирала рокочущие струны. Более того, прежде чем объявить кому-либо войну, Каморак сперва долго слушал арфу вместе со своими людьми, и воодушевлялись они музыкой, и приходили в ярость при мысли о покое и мире. Однажды Арлеон ради рифмы объявил войну Эстабонну, и низвержен был злой король, а воители стяжали честь и славу; сколь курьезный повод порою может привести к великому благу!

Повсюду на стенах над щитами и арфами изображены были легендарные герои знаменитых песен. Все победы, когда-либо одержанные на этом свете, казались слишком ничтожными, ибо играючи затмевали их подвиги Камораковых воинов; никогда не выставлялся на всеобщее обозрение ни один трофей семидесяти Камораковых битв, ведь в глазах короля и его дружины все добытое было сущей мелочью в сравнении с тем, о чем грезили они в юности и что доблестно намеревались свершить в будущем.

А выше портретов сгущалась тьма, ведь близился вечер и еще не зажглись свечи, покачивающиеся на тонких цепочках под сводом; казалось, будто в здание вделан фрагмент ночи, точно громадный скальный выступ, встроенный в жилой дом. И собрались в той зале все ратники Арна, и дивился им народ Равнины; всем этим закаленным в боях воинам было не больше тридцати лет от роду. А Каморак восседал во главе их, ликуя и радуясь своей юности.

На борьбу со Временем отпущено нам около семи десятилетий, и в первых трех схватках противник до поры слаб и жалок.

И был на том пиру прорицатель, коему ведомы начертания Судьбы, и сидел он среди жителей Равнины – ему не отвели почетного места, ведь Каморака и его дружину Судьба не страшила. А когда мясо съели, а кости пошвыряли под стол, король поднялся с трона и, опьяненный вином, в расцвете юности и в окружении всех своих рыцарей, воззвал к мудрецу и потребовал:

– Прорицай!

И встал прорицатель, оглаживая седую бороду, и сдержанно промолвил:

– Есть такие события на путях Судьбы, кои сокрыты даже от глаз пророка, и много такого провидим мы, что лучше бы сокрыть от всех прочих; многое знаю я, чего лучше бы не предсказывать; есть и такое, чего предсказать мне не дозволено – под страхом многовековой кары. Но вот что знаю я и предрекаю: никогда вам не бывать в Каркассоне.

Тут же все наперебой заговорили о Каркассоне: иные слыхали о нем в рассказах и в песнях, иные прочли о нем в книгах, иным он приснился. И отослал король Арлеона Арфиста направо от себя, чтобы пообщался он с жителями Равнины и послушал, чего рассказывают в народе про Каркассон. А воины рассуждали о походах и завоеваниях своих – о множестве крепостей, удержать которые куда как непросто, и о многих дальних землях – и клялись, что и до Каркассона они доберутся.

Вскоре Арлеон возвратился, и занял место по правую руку короля, и взялся за арфу, и принялся нараспев рассказывать о Каркассоне. Далеко, очень, очень далеко, за горами и за долами стоит этот город – лучезарные бастионы его вздымаются один над другим, а за бастионами мерцают мраморные террасы, а на террасах искрятся фонтаны. В Каркассон удалились некогда от людей эльфийские короли вместе со всеми фейри и возвели сей град ввечеру в конце мая, затрубив в эльфийские рожки. Каркассон! Каркассон!

Порою представал он путникам словно сон наяву: цитадель на вершине далекого холма блестела в лучах солнца, а в следующий миг набегали облака или внезапно сгущался туман; никому не удавалось полюбоваться на город подольше или подойти к нему вплотную; впрочем, однажды неким людям случилось подойти так близко, что им в лицо пахну́ло дымом жилья, просто случайный порыв ветра – не более; так вот они уверяли, будто там жгут кедровую древесину. Грезилось людям, будто живет там колдунья: пугающе-прекрасная, одиноко бродит она по стылым внутренним дворам и коридорам мраморного дворца и вот уже восемьдесят веков все поет вторую по древности песнь, которую переняла у моря, и оплакивает одиночество свое, и струятся слезы из очей ее, способных свести с ума целые армии; однако ни за что не отзовет она драконов – Каркассон защищают грозные стражи. Порою плавает она в мраморной купели, в глубинах которой струится река, или все утро напролет возлежит у края воды, неспешно обсушиваясь под солнцем, и следит, как бурливый поток баламутит пучину. Течет река сквозь пещеры земные куда дальше, нежели ведомо колдунье, и выходит на свет в колдуньиной купели, и снова ныряет под землю и устремляется к своему диковинному морю.

По осени река порою чернеет от снегов, что весна растопила в незнаемых горах; порою мимо величаво проплывают увядшие цветы горных кустарников.

А если купель багровеет от крови, колдунья знает, что в горах идет война, и однако ж ведать не ведает, где те горы.

Когда колдунья заводит песню, из темных недр бьют фонтанные струи; когда она расчесывает волосы, говорят, будто на море бушуют шторма; когда она гневается, волки, расхрабрившись, подбираются к хлевам; когда она печальна, печально море, и оба опечалены на веки вечные. Каркассон! Каркассон!

Город этот – прекраснейшее из чудес Утра; при виде него солнце издает ликующий крик; о Каркассоне рыдает Вечер, удаляясь прочь.

И поведал Арлеон о том, сколько славных опасностей поджидает на подступах к городу; а путь к нему неведом, и воистину приключение такое достойно рыцаря. И вскочили все мужи как один, и запели о величии сего подвига. А Каморак поклялся всеми богами, воздвигшими Арн, и честью своих воинов, что живым или мертвым, но побывает он в Каркассоне.

Но прорицатель поднялся и вышел из зала, стряхивая с себя крошки и расправляя складки мантии.

И рек Каморак:

– Много всего должно продумать и предусмотреть, и обо всем посовещаться, и запастись в дорогу провизией. В какой день выступим мы?

И воины хором закричали:

– Немедля!

Улыбнулся тому Каморак, ведь он их просто испытывал. А воины похватали развешанное по стенам оружие: Сикорикс и Келлерон, Аслов и Уол-Секира, Юэнот-Миронарушитель, Уольвульф Отец Войны, Тарион, Лурт Боевой Клич и многие другие. И не думали и не мечтали пауки, притаившиеся в той звенящей зале, что отныне ничто уже не потревожит их праздного покоя.

Вооружившись, дружинники построились в боевой порядок и маршем вышли из зала, а впереди всех шагал Арлеон, распевая о Каркассоне.

А жители Равнины поднялись и, насытившись, отправились обратно к хлевам своим. Не было у них нужды ни в войнах, ни в необычайных опасностях. Они и без того вели непрекращающуюся войну с голодом. Они вступали в беспощадную битву с затянувшейся засухой или суровой зимой; если в овчарню пробирались волки, это было все равно что сдать крепость; гроза обрушивалась на урожай подобно нападению из засады. Сытые и ублаготворенные, простолюдины неспешно разошлись по хлевам своим, заключив перемирие с голодом, и ночь засияла звездами.

Круглые шлемы воинов чернели на фоне звездного неба, когда поднималось войско на гребень очередного хребта, а в долинах то и дело вспыхивал на стали звездный отсвет.

Отряд следовал за Арлеоном на юг, откуда обычно долетали слухи о Каркассоне: воины шли маршем в звездном свете, арфист же с песней шагал впереди всех. А когда искатели приключений удалились от Арна настолько, что уже ни звука не доносилось до них от города и даже висячих колокольчиков не было слышно, когда свечи, до утра пылающие в верхних покоях башен уже не слали им безутешный привет, под покровом ласковой ночи, что баюкает луга и холмы, Арлеона одолела усталость и вдохновение его иссякло. Иссякло оно не сразу – постепенно он все больше сомневался, верным ли путем ведет отряд к Каркассону. То и дело он останавливался подумать и снова вспоминал дорогу; но от его несокрушимой уверенности не осталось и следа: теперь ему стоило немалого труда воскресить в памяти древние пророчества и пастушьи песни, в которых говорилось о чудесном городе. А пока он сосредоточенно проговаривал про себя песню, которую какой-то бродяга перенял у мальчишки-козопаса на нижнем склоне заокраинных южных гор, изнемог его усердствующий разум – так нисходит снег на извилистые улицы шумного ночного города и воцаряется тишина.

И остановился Арлеон, и нагнали его воины. Уже долго шли они мимо кряжистых дубов, одиноко возвышавшихся тут и там, подобно великанам, кои полной грудью вдыхают ночной воздух, прежде чем дать выход буйной ярости; теперь же отряд приблизился к опушке непроглядно-черного леса. Древесные стволы вздымались ввысь подобно гигантским колоннам в египетском чертоге, где бог в древней своей ипостаси внимал людским славословиям; верхушки дерев клонились в направлении вековечного ветра. Там-то и устроили привал, и сложили из веток костер, и, высекая искры кремнем, подпалили груду папоротника. Воины сняли доспехи и расселись вокруг огня, и встал Каморак и обратился к ним, и молвил:

– Мы выступили на войну с Судьбой, которая порешила, что не бывать мне в Каркассоне. А ежели удастся нам отвратить хотя бы одно из предначертаний Судьбы, тогда все будущее мира окажется в наших руках, а будущее, предопределенное Судьбою, будет что пересохшее русло реки, изменившей курс. Но если даже мы, непобедимые воители, не сумеем отменить одного-единственного приговора, начертанного Судьбою, тогда весь порабощенный род людской будет навечно обречен исполнять ее вздорные и мелочные веления.

И все выхватили мечи, и воздели их над головами в свете костра, и объявили войну Судьбе.

В мрачном лесу не слышно было ни звука, ни шороха.

Усталым путникам война не снится. Когда же над мерцающими полями засияло утро, из Арна в походный стан явился отряд: это горожане притащили шатры и запас провианта. И устроили воины пышный пир, а в лесу распевали птицы, и вновь пробудилось вдохновение Арлеона.

И вот воспряли воины, и последовали за Арлеоном, и вошли в лес, и двинулись маршем на юг. Немало женщин Арна обращались к ним в мыслях, наигрывая в одиночестве какую-нибудь старинную тягучую мелодию, но помыслы воинов улетали далеко вперед и уже порхали в беломраморном Каркассоне над купелью, в глубинах которой струится бурная река.

Когда же в воздухе затанцевали мотыльки и солнце поднялось к зениту, воины разбили шатры и вкусили заслуженный отдых, а затем снова пировали они и предавались рыцарским забавам, а ближе к вечеру опять двинулись маршем в путь, распевая о Каркассоне.

И вот пришла ночь и одела лес покровом тайны, и деревья снова обрели демонические очертания, а из туманных лощин в небеса выкатилась громадная желтая луна.

Тогда жители Арна развели костры, и внезапно встрепенулись и заметались фантастические тени. Всколыхнувшись словно призрак, подул ночной ветер, и пронесся между древесными стволами, и повеял над мерцающими полянами, и разбудил хищное зверье, что все еще грезило о свете дня, и выманил ночных птиц на страх пугливым лесным обитателям, и отряхнул розы приветной ночи, и донес до слуха скитальцев отголосок девичьей песни, и зачаровал мелодию одинокого лютниста, перебирающего струны в дальних холмах; а бездонные глаза ночных бабочек засверкали, как огни галеонов, и раскинули они крыла и поплыли по знакомому морю. Этот же ночной ветер повлек сны Камораковых дружинников к Каркассону.

Все следующее утро шел отряд маршем и весь вечер тоже: и вот уже приблизился к самому сердцу леса. А жители Арна жались поближе друг к другу и прятались за спинами воинов. Ибо чаща леса была путникам незнакома, зато хорошо знакомы были страшные истории, что друзья рассказывают друг другу вечерами у очага, в уюте и безопасности. И вот настала ночь, и взошла громадная луна. Дружинники Каморака заснули. Они то и дело просыпались и засыпали снова; а те, которые долго не смыкали глаз и прислушивались, слышали тяжелую поступь двуногих созданий, бредущих сквозь ночь.

Как только посветлело, безоружные жители Арна один за другим ускользнули из лагеря и группками по несколько человек поспешили обратно через лес. Даже с наступлением темноты они не стали останавливаться на ночлег, но бежали все вперед и вперед, не задерживаясь, пока не возвратились в Арн, и там порассказали много всего такого, что изрядно приумножило страх перед чащей.

А воины попировали всласть, и встал Арлеон, и заиграл на арфе, и снова повел отряд в путь, и несколько верных слуг последовали за дружиной. Шли герои маршем весь день напролет сквозь мрак, древний, как сама ночь, но вдохновение Арлеона пылало в его думах, точно звезда. Вел он соратников за собою, пока не попрятались птицы в кронах деревьев и не настал вечер, а тогда воины встали лагерем. Лишь один, последний шатер оставался у них: подле него и развели костер, и Каморак выставил часового с обнаженным мечом у самой границы круга света. Кто-то из воинов улегся спать в шатре, а кто-то – снаружи.

Когда же рассвело, оказалось, что какая-то жуткая тварь убила и сожрала часового. Но слухи о великолепии Каркассона, и предначертание Судьбы, согласно которому им там никогда не бывать, и вдохновенный Арлеон с его арфой – все это, вместе взятое, гнало воинов вперед; весь день шли они, углубляясь в лес дальше и дальше. Один раз они увидели дракона, который поймал медведя и играл с ним, давая немного отбежать и снова подцепляя его лапой.

Наконец еще до темноты вышли воины на лесную поляну. Над нею поднимался густой аромат цветов, словно туман, и каждая росинка отражала в себе небесный свод и небу подобилась.

В этот самый час сумерки целуют Землю.

В этот час никчемные предметы наполняются смыслом, а деревья затмевают великолепием пышность монархов; боязливые создания крадучись выходят из нор подкормиться, пока хищное зверье все еще мирно спит и видит сны; а Земля вздыхает – вздох ее и есть ночь.

Посреди широкой прогалины воины Каморака встали лагерем и порадовались, видя, как одна за одной снова зажигаются звезды.

В ту ночь они доели последние остатки съестных припасов и легли спать, и не докучали им свирепые твари, что рыщут во мраке леса.

На следующий день одни воины отправились на охоту за оленями, а другие залегли в камышах у соседнего озера, где в изобилии водилась птица. Удалось добыть одного оленя, двух-трех гусей и нескольких чирков.

Искатели приключений надолго задержались в тех местах, дыша чистым вольным воздухом, какого не знают города; днем они охотились, а ночами разводили костры, и пели, и пировали, позабыв про Каркассон. Жуткие обитатели мрака не тревожили их, оленины было в избытке, равно как и всевозможной птицы на озере: с зарей воинов радовала охота, а ночами – любимые песни. Так проходили день за днем и неделя за неделей. Время рассыпало над походным лагерем щедрую горсть лун – лун золотых и серебряных, кои истощают год; миновали осень и зима, наступила весна; а воины все охотились да пировали.

И вот как-то раз весенней ночью шел у костра пир горой, и звучали рассказы об охоте, и бесшумные мотыльки, выпорхнув из тьмы, переливались многоцветьем красок в отсветах пламени и, вновь поблекнув, терялись во мраке; ночной ветерок холодил воинам шеи, а костер дышал теплом им в лица. Отзвучала очередная песня, и воцарилась тишина, и вдруг Арлеон вскочил на ноги, вспомнив Каркассон. Музыкант провел рукою по струнам арфы, пробуждая звучные аккорды, – точно шустрый, живой народец отплясывал на бронзовом полу, – и раскатилась музыка в ночном безмолвии, и возвысил голос Арлеон:

– Если купель багровеет от крови, колдунья знает, что в горах идет война, и жаждет услышать боевые кличи королевских воинов.

И внезапно все грянули хором: «Каркассон!» При этом слове их праздная леность развеялась – так от сновидца, разбуженного криком, отлетает сон. Вскорости снова выступили воины в великий поход, в котором уже не было места ни проволочкам, ни колебаниям. Не остановили их битвы, не устрашила пустынная глушь, не изнурили хищные годы – воины Каморака шли все вперед и вперед; и вело их вдохновение Арлеона. Музыка Арлеоновой арфы рассеивала древний, безмолвный мрак; с песней вступали они в бой со страшными дикарями и выходили из боя с песней, вот только голосов звучало все меньше; они приходили в долинные деревни, что полнились колокольным перезвоном; видели, как в сумерках зажигаются окна домов, где обретает приют кто угодно, только не они.

Странствия их стали притчей во языцех, и родилась легенда о нездешних, не ведающих покоя скитальцах. О них вспоминали с наступлением ночи, когда жарко пылает огонь в очаге, а с застрех стекает дождь; когда поднимался ветер, малые дети боялись, что это Те, Кто Не Знает Роздыху, с грохотом мчатся мимо. В причудливых преданиях рассказывалось о воинах в старинных серых доспехах, что шагают по гребням холмов в сумерках и нигде не просят пристанища; а матери говорили своим сыновьям, которым дома не сиделось, что серым странникам также когда-то прискучило дома, а теперь вот отдых им заказан и обречены они брести все вперед и вперед под дождем и яростным ветром.

Но путников в долгих скитаниях сперва воодушевляла надежда добраться до Каркассона, а потом – гнев на Судьбу; под конец же они шли все вперед и вперед, потому что идти вперед казалось проще, чем задуматься.

Много лет блуждали они по свету и сражались со многими племенами; в деревнях рассказывали им предания, а праздные певцы пели песни; и все слухи о Каркассоне по-прежнему приходили с юга.

И вот однажды пришли скитальцы в холмистый край, где жила легенда, будто бы в трех долинах оттуда в ясный погожий день можно увидеть Каркассон. И хотя одолевала путников усталость, и осталось их немного, и изнурили их годы, приносившие только битвы, воины тотчас же устремились вперед, все еще ведо́мые вдохновением Арлеона, что с ходом лет убывало, хотя он по-прежнему слагал мелодии на своей старой арфе.

Весь день напролет спускались они в первую долину и еще два дня поднимались по склону наверх, и дошли до Града, Который Невозможно Взять Штурмом: стоял тот град под горой, и врата его были накрепко заперты от чужаков, и обходной дороги не было. Справа и слева разверзались отвесные пропасти – насколько хватало глаз и как рассказывают легенды, и путь пролегал через город. Так что Каморак выстроил оставшихся воинов в боевой порядок и повел в последнюю для них битву, и двинулись они вперед по хрустким костям древних непогребенных армий.

Никакой часовой не преградил им путь в воротах; ни одной стрелы не сорвалось с боевых башен. Один-единственный житель поднялся на вершину горы, а остальные попрятались в укрытиях.

А на вершине горы в глубокой, словно чаша, впадине тихо бурлил огонь. Но если кинуть в огонь камень, что обыкновенно проделывал один из горожан при приближении врагов, гора начинала извергать камни – шквал за шквалом, три дня подряд; и раскаленный град сыпался на город и повсюду вокруг него. Как только воины Каморака ударили тараном в ворота, в горах послышался грохот, позади атакующих упала громадная каменная глыба – и покатилась в долину. Следующие два камня угодили на железные крыши домов впереди. Когда же воины прорвались в город, камень обрушился на них в тесноте узкой улочки и смял еще двоих. Гора дымилась и пыхтела, и с каждым тяжким выдохом очередной обломок скалы либо низвергался на одну из улиц, либо отскакивал от массивной железной кровли, и вверх медленно тянулся дым – все выше, и выше, и выше.

Когда воины прошли через весь город по длинным безлюдным улицам к запертым воротам по другую сторону, в живых оставалось только пятнадцать. Когда же они сокрушили ворота, осталось десятеро. Еще трое были убиты на подъеме вверх по склону, и двое – когда проходили мимо жуткой впадины. Остальным Судьба дозволила спуститься немного вниз по противоположному склону горы – и только тогда забрала еще троих. Уцелели лишь Каморак с Арлеоном. И сошли они в долину, и настала ночь, подсвеченная вспышками огня с роковой горы; и до самого утра оплакивали эти двое своих соратников.

Но с рассветом вспомнили они о своей войне с Судьбой и о своем твердом решении добраться до Каркассона, и Арлеон дребезжащим голосом затянул песню, извлекая обрывки мелодии из своей старой арфы, и поднялся на ноги, и зашагал, обратив лик свой на юг, как делал вот уже много лет, а за ним шел Каморак. Когда же наконец миновали они третью долину и поднялись на вершину холма, залитую золотым вечерним светом, старческие глаза их различили лишь мили и мили леса да птиц, летящих в гнезда на ночлег.

Побелели бороды скитальцев, долгий и тяжкий путь проделали они, и пришло для них время, когда человеку положено отдыхать от трудов своих и грезить в чутком сне о минувших годах, но не о будущих.

Долго глядели они на юг; солнце село за дальними деревьями, светлячки зажгли свои фонарики, и вдохновение покинуло Арлеона и отлетело от него навсегда – вероятно, услаждать грезы мужей помоложе.

И молвил Арлеон:

– Мой король, я больше не знаю пути к Каркассону.

И улыбнулся Каморак, как улыбаются старики, у которых мало повода для радости, и ответствовал:

– Годы проносятся мимо нас, точно гигантские птицы, коих Рок, и Судьба, и замыслы Господни вспугнули с какого-нибудь древнего серого болота. И похоже, что противу них не выстоять ни одному воину, и Судьба одолела нас, и поход наш потерпел неудачу.

И оба надолго умолкли.

А потом обнажили они мечи и плечом к плечу углубились в лес – по-прежнему в поисках Каркассона.

Думается мне, ушли они недалеко, ведь таились в том лесу погибельные топи, и мрак, что не рассеивался на исходе ночи, и жуткие твари, привычные к тамошним тропам. Ни в легендах, ни в стихах, ни в песнях народа полей не говорится, что кому-то удалось-таки добраться до Каркассона.

В Заккарате

И рек царь в священном Заккарате:

– Пусть придут и прорицают пред нами пророки наши.

Издалека виден был священный дворец – словно светозарный драгоценный камень на равнине, чудо в глазах кочевников.

И восседал там царь со всеми своими управителями и меньшими царями, своими вассалами и всеми своими царицами в драгоценном убранстве. Кто сумел бы поведать о пышной роскоши того зала – о тысяче огней и об ответных отсветах изумрудов, о грозной красе этого сонма цариц, о сиянии и блеске самоцветных уборов, обременивших их гордые шеи?

Было там ожерелье из бледно-розовых жемчужин такой тонкой работы, что не вообразить и в грезах. Кто сумел бы поведать об аметистовых канделябрах, в коих горели пропитанные редкими бириньянскими маслами факелы, разливая благоухание блифании?[16]

Достаточно сказать, что, когда занялась заря, в сравнении с дворцом показалась она такой тусклой, и невзрачной, и лишенной всего своего великолепия, что поспешила поскорее укрыться за грядой облаков.

– Пусть придут и прорицают пророки наши, – повелел царь.

И прошли глашатаи сквозь ряды облаченных в шелк царских воинов, что возлежали на бархатных плащах, умащенные маслами и благовониями: опахала рабов овевали их отрадной прохладой; и даже метательные копья инкрустированы были драгоценными каменьями; сквозь ряды воинов глашатаи танцующей походкой прошли к пророкам в бурых и черных одеждах, вывели одного и поставили перед царем. Оглядел его царь и приказал:

– Прорицай нам.

И вскинул пророк голову, так что из-под бурого плаща выбилась борода, и опахала рабов, овевавшие воинов, чуть взъерошили ее кончик. И обратился он к царю, и рек:

– Горе тебе, царь, и горе Заккарату. Горе тебе и женам твоим, ибо грядет твоя погибель: страшна твоя участь! Боги в небесах уже сторонятся твоего бога: ведают они его судьбу и что ему предначертано; он же провидит впереди забвение словно туман. Ты навлек на себя ненависть горцев. Повсюду вдоль Друмских хребтов ненавидят тебя. Поелику погряз ты в грехе и пороке, обрушатся на тебя зеедиане: так солнце по весне низвергает с высот снежную лавину. Ворвутся враги твои в Заккарат, как лавина – в долинные селения.

Захихикали и зашептались царицы, но возвысил пророк голос и вещал дальше:

– Горе этим стенам и горе резным изображениям на стенах. Охотник опознает стоянки кочевников по кострищам, чернеющим на равнине, но не сыскать ему места, где стоял некогда Заккарат.

И смолк пророк; двое-трое возлежащих воинов повернули головы и скользнули по нему взглядом. Высоко под сводом меж кедровых балок еще гудело эхо его голоса.

– Ну разве он не великолепен? – промолвил царь.

И многие из собравшихся застучали ладонями по отполированному полу, словно бы аплодируя. Тогда отвели пророка обратно на его место в дальнем конце великолепного зала, и музыканты заиграли на причудливых изогнутых рогах, а позади них, спрятанные в нише, рокотали барабаны. Музыканты сидели на полу, скрестив ноги, в ярком свете факелов и что есть мочи трубили в гигантские рога, но, когда во тьме барабаны зарокотали громче, музыканты поднялись и неспешно переместились поближе к царю. Все громче и громче грохотали во тьме барабаны, все ближе и ближе пододвигались играющие на рогах музыканты, чтобы не заглушили их мелодию барабанные раскаты, прежде чем достигнет она царского слуха.

То-то дивное было зрелище, когда приблизились вплотную к царю громогласные рога, а барабаны во тьме зарокотали, точно гром Господень; царицы кивали головами в такт музыке, а диадемы их вспыхивали, точно падающие звезды, заполонившие небосвод; воины приподняли головы – и дрогнули и затрепетали перья золотых птиц, коих подстерегают охотники у Лиддийских озер и за всю свою жизнь добывают не больше шести – на султаны для воинов, пирующих в Заккарате. И вот громко вскричал царь, и запели воины – в ту пору почти вспомнили они древние битвенные песни. А пока пели они, барабаны постепенно стихали, а музыканты пятились к выходу; барабанный рокот звучал все слабее, пока уходили они, и смолк совсем, и не трубили более фантастические рога. Снова застучали собравшиеся ладонями по полу. А после того царицы воззвали к царю, прося послать за еще каким-нибудь пророком. И привели глашатаи певца – юношу с арфой, – и поставили его пред царем. И ударил арфист по струнам, и в наступившей тишине спел о царском беззаконии. И предрек он, что придут с войной зеедиане, и падет Заккарат, и поглотит его забвение, и пустыня возьмет свое, и там, где были некогда дворцовые сады и террасы, станут играть львята.

– О чем это он поет? – спрашивала одна царица другую.

– Он поет о Заккарате, вечном и несокрушимом.

И смолк певец, и собравшиеся равнодушно похлопали ладонями по полу; и царь кивком дал ему знак удалиться.

Когда же все пророки изрекли свои пророчества и все певцы спели свои песни, поднялись царевы приближенные и разошлись по покоям, предоставив пиршественную залу тусклой, сиротливой заре. Львиноголовые боги, барельефами выступающие из стен, остались одни; немо застыли они, скрестив на груди каменные руки. Тени скользили по их лицам, словно прихотливые мысли: мерцали факелы, через поля шествовала унылая заря, и канделябры заиграли иными красками.

Когда же уснул последний лютнист, запели птицы.

Вовеки не бывало на свете большего великолепия и более прославленного чертога. Когда же царицы в сияющих диадемах прошествовали сквозь занавешенный дверной проем, казалось, будто звезды стронулись со своих мест и толпой удалились на запад с восходом солнца.

На днях нашел я в песке камешек в три дюйма длиной и в дюйм шириной, который, вне всякого сомнения, некогда был частью Заккарата. Если не ошибаюсь, до сих пор обнаружены были только три таких обломка; этот – четвертый.

Поле

Когда в Лондоне опадает весенний цвет, и приходит лето, и зреет, и увядает (в городах это происходит рано), а ты все еще томишься в городе, тогда рано или поздно сельская Англия поднимает свою венчанную цветами голову и призывает тебя – настойчиво, звонко и властно, и вздымаются холмы гряда за грядой, в сумерках подобные небесным хорам, что стройными рядами поспешают отозвать пьяницу из игорного ада. Никакой уличный грохот не в силах заглушить этого зова, никакие лондонские соблазны не ослабят его силы. Чуть его заслышишь, и прости-прощай, фантазия, – она уже сбежала навсегда к какому-нибудь цветному камешку, поблескивающему в бурливом ручье, и все, что в силах предложить Лондон, выметено из мыслей, и повержен внезапно Голиаф-мегаполис.

Зов летит издалека, за много лиг и за много лет, ибо призывающие холмы – это холмы минувшего, и голоса их – это голоса далекого прошлого, когда эльфийские короли еще трубили в рога.

Я вижу их ясно, словно наяву, эти холмы моего детства (ибо они-то меня и призывают): лики их запрокинуты вверх, к фиолетовым сумеркам, и смутные, полупрозрачные фигурки фейри выглядывают из-под папоротников – посмотреть, не настал ли вечер. Я не вижу на величавых вершинах никаких завидных особняков и вдвойне завидных резиденций, понастроенных за последнее время для джентльменов, которые не прочь сменить клиентов на арендаторов.

Заслышав зов холмов, я обычно садился на велосипед и катил к ним по дороге. Если ехать на поезде, то не прочувствуешь постепенного приближения, не отбросишь прочь Лондон, точно давний прощенный грех, не минуешь по пути маленькие деревеньки, которые, вероятно, полнятся слухами о холмах; и, гадая, остались ли холмы прежними, не приблизишься наконец к кромке их широко раскинутых плащей и к их подножьям и не увидишь вдалеке их священных приветных ликов. Из окна поезда холмы открываются внезапно: вынырнешь из-за поворота – и вот они все, залитые солнцем.

Легко могу себе представить, как путник выходит из каких-нибудь непролазных тропических джунглей: дикое зверье встречается все реже, мрак расступается, ужас постепенно рассеивается. Однако ж, по мере того как подъезжаешь к лондонским окраинам и все ближе благое влияние холмов, дома становятся все безобразнее, улицы – гаже, мрак сгущается, обнажаются заблуждения цивилизации, и с презрением взирают на них поля.

Когда же уродство достигает своего апогея, в беспросветном убожестве городских задворок, где так и представляешь себе, как строитель говорит: «На сем я закончил. Возблагодарим же Сатану», – обнаруживается мостик из желтого кирпича: пройдешь по нему, словно бы сквозь ворота филигранного серебра, открывающиеся в волшебную страну, – и окажешься за городом.

Справа и слева, насколько хватает глаз, раскинулся чудовищный мегаполис; а впереди – поля, словно старая-старая песня.

Есть там одно поле, заросшее калужницами. По полю бежит ручей, а вдоль ручья тянется ивовая рощица. Там я частенько отдыхал у кромки воды, прежде чем пуститься в долгий путь к холмам.

Там я забывал Лондон, улицу за улицей. Случалось мне порою нарвать букетик калужниц – в подарок холмам.

Я нередко бывал там. В первый раз я не заметил в том поле ничего особенного, кроме разве его красоты и умиротворенности.

Но когда я пришел туда во второй раз, мне почудилось в нем что-то зловещее.

Там, среди калужниц, у неглубокого ручейка, мне подумалось, что именно в таком месте вполне могло бы случиться что-то страшное.

Надолго я там не задержался; слишком долго пробыл я в Лондоне – вот откуда все эти мрачные фантазии, подумал я – и покатил поскорее к холмам.

Несколько дней провел я в тамошних краях на свежем воздухе, а по пути назад я снова завернул на это поле насладиться миром и покоем перед возвращением в Лондон. Но в ивняке по-прежнему ощущалось что-то зловещее.

Следующий раз я попал туда только через год. Я вынырнул из лондонского сумрака в ясное солнце; яркая зеленая трава и калужницы полыхали в свете дня, ручеек напевал веселую песенку. Но едва я ступил на поле, как мне вновь стало не по себе – еще сильнее прежнего: как если бы над полем нависла тень какого-то страшного будущего, и минувший год его немного приблизил.

Я рассудил про себя, что утомительная езда на велосипеде не всем на пользу: стоит остановиться на отдых, как ни с того ни с сего становится неуютно.

Чуть позже я возвращался мимо этого поля ночью, и песня ручья в тиши приманила меня поближе. И примерещилось мне, что в звездном свете холод тут пробирает до самых костей, если ты, например, ранен и не в силах отсюда выбраться.

Один мой знакомый знал историю этого края как свои пять пальцев, и я спросил у него, не происходило ли на поле в прошлом каких-нибудь значимых событий. Когда же он принялся настойчиво выспрашивать меня о причинах моего любопытства, я сказал, что поле кажется мне чрезвычайно удачным местом для театрализованного представления. Но приятель заверил меня, что ровным счетом ничего интересного там не случалось – вообще никогда.

Выходит, это в будущем, а не в прошлом с полем связана какая-то страшная беда.

В течение трех лет я время от времени заглядывал на это поле, и всякий раз оно все отчетливее предвещало недоброе; и всякий раз, как я поддавался искушению отдохнуть в прохладной зеленой траве под живописными ивами, мне становилось все неуютнее, все тревожнее. Однажды, чтобы отвлечься, я попытался замерить, с какой скоростью течет ручей, и вдруг осознал, что прикидываю, не струится ли он быстрее, чем кровь.

Я почувствовал, что сойти с ума в этом месте было бы ужасно – того гляди, голоса послышатся.

Наконец я пошел к знакомому поэту, пробудил его от грандиозных грез и рассказал ему про поле все как есть, ни о чем не умалчивая. Поэт вот уже целый год как не выбирался из Лондона; он пообещал съездить со мною поглядеть на поле и рассказать, что же такое там произойдет. Мы отправились туда в конце июля. Мостовая, воздух, дома и грязь – все запеклось и затвердело под летним солнцем, уличное движение утомленно ползло и ползло нескончаемым потоком; Сон, раскинув крыла, воспарил ввысь, и проплыл над Лондоном, и величаво прошествовал по сельской местности.

При виде поля поэт пришел в восторг: вдоль всего ручья пышными куртинами цвели цветы, и он, ликуя, спустился к рощице. На берегу поэт остановился – и разом погрустнел. Раз или два он окинул ручей удрученным взглядом, затем нагнулся и внимательно пригляделся к калужницам, сперва к одной, затем к другой, горестно кивая.

Долго стоял он там молча, и мне снова сделалось не по себе, и нахлынули недобрые предчувствия о будущем.

И спросил я:

– Что же это такое за поле?

Поэт печально покачал головой.

– Это поле битвы, – промолвил он.

День выборов

В приморском городке настал день выборов, и нимало не порадовался тому поэт, когда, проснувшись, увидел, как в окно между двумя узкими кисейными занавесочками пробиваются лучи зари. Ведь день выборов выдался на диво ясным: с улицы доносились обрывки птичьих трелей; в хрустком воздухе по-зимнему подмораживало – но яркое солнце ввело птиц в заблуждение. Поэт слышал, как шумит море, притянутое луною выше по отлогому берегу, – шумит, утаскивает по гальке и отмелям месяцы и сносит их заодно с годами на кладбище изношенных веков; он видел царственные меловые холмы, величаво глядящие на юг; видел, как городской дым плывет вверх, к их горним ликам – столб за столбом безмолвно поднимался в утреннее небо по мере того, как настырные солнечные лучи пробуждали дом за домом и хозяева растапливали камины; столб за столбом тянулись вверх к безмятежным ликам холмов, и сдавались на полдороге, и белым облаком повисали над домами; а все до единого жители городка вдруг совершенно обезумели.

Поэт поступил в высшей мере странно: он взял напрокат самый большой автомобиль во всем городке, увешал его всеми флагами, какие только сумел раздобыть, и выехал в путь, задавшись целью спасти хоть чей-нибудь рассудок. Очень скоро ему повстречался разгоряченный тип, который орал во всю глотку, что недалеко то время, когда выдвинутый им кандидат будет избран подавляющим числом голосов. Поэт притормозил рядом и предложил подвезти незнакомца в автомобиле, разукрашенном флагами.

При виде флагов на самом большом автомобиле во всем городе избиратель охотно в него уселся. И заявил, что его прямой долг – отдать свой голос той бюджетно-налоговой системе, которая сделала нас теми, кто мы есть, дабы хлеб бедняка не облагали налогом ради обогащения богатея. Или, может статься, он стремился отдать свой голос той системе протекционистской реформы, которая еще теснее свяжет нас с нашими колониями долгосрочными узами и обеспечит рабочими местами всех и каждого.

Но не к избирательному участку покатил автомобиль: промчавшись мимо, он выехал из города и по узкой, белой, петляющей дороге поднялся на самую вершину меловых холмов. Там поэт оставил машину, и выпустил недоумевающего избирателя на траву, и сам уселся на землю, подстелив плед. Избиратель долго распространялся об имперских традициях, заложенных нашими праотцами, кои должно ему поддержать своим голосом, или же о народе, угнетаемом феодальной системой, устаревшей и упаднической, которую давно пора уничтожить, а может быть, реформировать. А поэт указывал ему на крохотные кораблики, блуждающие по залитой солнцем глади морской, и на птиц далеко внизу, и на домики, стоявшие еще ниже птиц, и на струйки дыма, которым никак не дотянуться до холмов.

Поначалу избиратель, плача как дитя, требовал избирательную кабину; но спустя какое-то время подуспокоился – вот только когда до вершины холма доносилось слабое эхо одобрительных возгласов и аплодисментов, избиратель принимался яростно обличать злоупотребления радикальной партии, а может статься – я, признаться, не помню, что там рассказывал мне поэт, – превозносил ее немалые заслуги.

– Поглядите на эти творения древние и прекрасные, на меловые холмы и старинные домики, и утро, и серое море в солнечном свете, что, рокоча, омывает все берега мира. И в этом-то месте людям вздумалось сходить с ума!

А пока стоял там избиратель – за его спиной раскинулась бескрайняя Англия и к северу уходили гряда за грядой пологие холмы, а перед ним мерцало и искрилось море, слишком далеко, чтобы можно было расслышать рев волн, – проблемы, будоражившие город, внезапно показались ему не такими уж и важными. Но он все еще злился.

– Зачем вы привезли меня сюда? – повторил он.

– Потому что весь город сошел с ума, и мне было одиноко, – объяснил поэт.

И указал он избирателю на старые искривленные кусты терновника и объяснил, в какую сторону дует ветер вот уже миллионы лет, налетая с моря на заре; и рассказал о штормах, кои наведываются в гости к кораблям, и что у них за имена, и откуда они приходят, и какие течения гонят перед собою, и куда уносятся ласточки. И поведал поэт о холме, на котором сидели они, и о том, когда приходит лето, и о еще не расцветших цветах, и о разноцветных бабочках, и о нетопырях и стрижах, и о помыслах сердца человеческого.

Не умолчал он и о полуразрушенной ветряной мельнице на холме и о том, как детям представляется она загадочным стариканом, который с закатом дня восстает из мертвых. А пока говорил он и пока одинокую ту вершину обдувал морской бриз, из сознания избирателя постепенно выветривались бессмысленные фразы, так долго его загромождавшие, – «подавляющее большинство», «стяжаем победу в борьбе», «терминологические неточности», – а заодно и запах керосиновой лампы, повисающий в душной классной комнате, и выдержки из древних речей, изобилующие длинными словами. Все это отсеивалось, пусть и медленно – и избиратель наконец-то смог рассмотреть и бескрайний мир, и чудо моря. И минул день, и сменился зимним вечером, и настала ночь, и густо почернело море, и примерно тогда же, когда звезды, мерцая, вышли поглядеть на ничтожность нашу, избирательный участок в городе закрылся.

Когда же эти двое вернулись в город, суматоха на улицах уже сходила на нет; ночь сокрыла броскую безвкусицу предвыборных плакатов; а когда шум стих, прибывающий прилив поведал древнюю повесть о морских глубинах, которую узнал еще в юности, – ту же самую, что некогда рассказывал каботажным судам, а те привезли ее в Вавилон по реке Евфрат еще до того, как пала Троя.

Я, конечно, осуждаю своего друга поэта, несмотря на все его одиночество, за то, что он помешал избирателю принять участие в выборах (а ведь это долг каждого гражданина!); но, наверное, это не так уж и важно, поскольку исход был предрешен заранее – ведь проигравший кандидат, либо по бедности, либо в силу чистого безумия, так и не удосужился поддержать ни один футбольный клуб.

Бедное тело

– Почему ты не танцуешь и не радуешься вместе с нами? – спросили у одного тела.

И оно поведало свою печаль. Оно сказало:

– Я связано с жестокой и беспощадной душой. Она тиранит меня и не дает покоя, не позволяет мне танцевать с себе подобными и заставляет делать свою ужасную работу; не разрешает заниматься приятными мелочами, которые доставляют радость тем, кого я люблю, а заботится лишь о будущем, когда выжмет из меня все и оставит на корм червям. Притом требует признательности от тех, кто меня окружает, и так горда, что не принимает менее того, что требует, а потому те, кто мог бы быть добр ко мне, меня ненавидят.

И бедное тело ударилось в слезы.

А ему сказали:

– Ни одно умное тело не тревожится о своей душе. Душа столь мала, что не может управлять телом. Тебе следует больше пить и курить, пока она не перестанет тебе докучать.

Но тело, продолжая рыдать, ответило:

– С моей душой нелегко справиться. Я ненадолго усмирило ее пьянством. Но она скоро оправилась. И теперь скоро опять возьмется за меня!

И тело отправилось в постель в надежде отдохнуть, потому что его клонило в сон от выпитого. Но не успел сон сморить его, как, приоткрыв глаза, оно увидело, что его душа сидит на подоконнике, освещенная туманным светом, и смотрит на улицу.

– Подойди сюда, – сказала тиранка-душа, – и выгляни на улицу.

– Мне надо поспать, – ответило тело.

– Но улица так прекрасна, – страстно возразила душа. – Ее наполняют сны сотни людей.

– Я занедужило от бессонницы, – сказало тело.

– Это не важно, – ответила душа. – Таких, как ты, на земле миллионы, и миллионы еще придут вам вослед. Сны человеческие витают над землей. Они пролетают над морями и волшебными горами, над запутанными тропами, что проложили им их души; под звон тысячи колоколов вступают в золотые храмы; следуют освещенными бумажными фонариками улицами, вдоль которых стоят дома с маленькими слепыми дверями; находят путь в каморки ведьм и замки колдунов; с помощью своих чар пробираются через горы слоновой кости – там, где по одну сторону лежат поля их юности, а по другую расстилается блистающая долина будущего. Встань и запиши то, что видят во сне люди.

– А какая награда ожидает меня, – спросило тело, – если я запишу то, что ты велишь?

– Никакой, – ответила душа.

– Тогда я буду спать, – сказало тело.

А душа принялась напевать странную песенку, что пел один молодой человек из сказочной страны, когда проходил через золотой град (который охраняла свирепая стража), зная, что там его жена, ибо еще в детстве предвещено было ему, что, когда пронесутся здесь не начавшиеся еще далеко в неведомых горах жестокие войны, несущие с собой жажду и тлен, суждено ему вновь прийти в этот град, и вот он пел эту песню, минуя врата, а теперь уже тысячу лет он мертв, и он, и его жена.

– Я не могу заснуть из-за этой ужасной песни! – крикнуло тело.

– Тогда делай, что тебе приказано, – ответила душа.

И тело снова неохотно взялось за перо. А душа, глядя в окно, весело заговорила:

– Прямо за Лондоном высится гора, состоящая наполовину из хрусталя, а наполовину из тумана. Туда, прочь от шума машин, устремляются сновидцы. Поначалу они едва могут видеть сны из-за грохота, но к ночи он утихает и прекращается совсем. Тогда сновидцы встают, карабкаются вверх по сверкающей горе и на ее вершине находят галеоны снов. Отсюда одни направляют паруса в сторону востока, другие плывут на запад, кто держит путь в прошлое, а кто в будущее, ибо галеоны эти преодолевают как годы, так и пространства. Но чаще всего разворачивают парус к прошлому, в его старинные гавани, куда давно проложили путь корабли сновидцев, подобно тому как купеческие суда проторили торговым караванам дорогу к берегам Южной Африки. Я вижу, как даже сейчас галеон за галеоном поднимают якоря; звезды блестят над ними; они покидают пределы ночи, врезаясь килем в сумерки памяти, и вскоре ночь остается далеко позади, виднеясь черным облаком, смутно освещенным звездами, будто низкий берег какой-то земли, окропленный огнями гавани.

Сидя у окна, душа описывала сон за сном. Она рассказывала о тропических лесах, что видели несчастные, которые не могли выбраться из Лондона, – эти леса чудесным образом возникали благодаря пению какой-то птицы, пролетавшей в пугающую неизвестность. Душа видела стариков, легко танцевавших под мелодию дудки, на которой играл эльф, – то были прекрасные танцы с прелестными девами, они длились всю ночь на залитых лунным светом фантастических горах; она слышала дальнюю музыку сверкающих песен; она видела бледный яблоневый цвет, опадавший, может быть, тридцать лет назад; она слышала старые голоса – блестя на щеках, лились старые слезы; скрытая мантильей и с венцом на голове на южных холмах сидела Романтика – и душа узнала ее.

Один за другим рассказывала она сны, дремавшие на улице, время от времени она останавливалась, чтобы растормошить тело, которое трудилось медленно и тяжело. Его окостеневшие пальцы двигались из последних сил, но душе не было до этого дела. И так истекала ночь, покуда душа не услыхала звенящих шагов утра, приближающихся с востока.

– Теперь посмотри на зарю, ненавистную сновидцам, – сказала душа. – Паруса света забелели на этих непотопляемых галеонах; моряки, что направляют их, ускользают в свои сказки и легенды; с отливом суда уходят в иное море, чтобы, схороня там свои бледные тени, вернуться вместе с приливом назад. Вот уже солнечные лучи заблестели в заливах за востоком мира; боги увидели их из дворца сумерек, который построили над восходом; они греют руки над его светом, что струится сквозь блистающие своды дворца, прежде чем достигнет мира; здесь все боги, которые когда-либо были, и все боги, которые будут когда-либо; они сидят там поутру, поют и славят Человека.

– Я окоченело без сна, – сказало тело.

– У тебя впереди целые века сна, – ответила душа, – но теперь тебе спать нельзя, потому что я увидела зеленые луга с пурпурными цветами, странно пламенеющими на великолепной траве, и стада белоснежных единорогов, резвящихся там, и реку с плывущим по ней сверкающим галеоном из чистого золота, следующим от одного неизвестного острова к другому, чтобы донести песнь от Короля Холмов – Королеве Чужедалья. Я спою тебе эту песнь, а ты запишешь.

– Я трудилось на тебя много лет, – сказало тело. – Дай мне отдохнуть хотя бы одну ночь, я устало смертельно.

– Что ж, иди отдыхай. Я сама устала от тебя. Я ухожу, – ответила душа.

И она поднялась и ушла, мы не знаем куда. А тело осталось лежать на земле. И на следующий день ровно в полночь призраки мертвецов вышли из могил приветствовать это тело.

– Ну вот, наконец ты свободно, – сказали они новому товарищу.

– Да, теперь я могу отдохнуть, – сказало тело.

Книга чудес

Хроника небольших приключений на краю света

Предисловие

За мной, леди и джентльмены, кого хоть сколько-то утомил Лондон, за мной! И те, кому наскучило все в мире, что нам ве́дом! Здесь перед нами новые миры.

Невеста кентавра

Поутру в день своего двухсотпятидесятилетия кентавр Шепперальк поспешил к золотому сундуку, в коем хранилось сокровище кентавров, и извлек из него припрятанный амулет – тот самый, что отец его, Джайшак, в расцвете лет отковал из горного золота и инкрустировал опалами, выторгованными у гномов, – и надел Шепперальк амулет на запястье, и, ни слова не говоря, ушел из материнской пещеры. А еще взял он с собою кларион кентавров – тот легендарный серебряный рог, что в свое время призвал сдаться семнадцать людских городов и двадцать лет подряд громогласно трубил под звездчатыми стенами на осаде Толденбларны, цитадели богов, в ту пору, когда кентавры вели свою знаменитую войну и не были побеждены силой оружия, но медленно отступили в клубах пыли пред финальным чудом богов, каковое Те вынесли в час крайней нужды из своего последнего арсенала. Шепперальк взял рог и зашагал прочь, а мать лишь вздохнула и отпустила его, не споря.

Она ведь знала, что сегодня сын ее не утолит жажду у ручья, сбегающего вниз с террас Варпа-Нигера, земли в кольце гор; сегодня не подивится он закату, а после не затрусит обратно к пещере и не уснет на охапке тростника, надерганного реками, коим род человечий неведом. Знала она, что с Шепперальком случилось то же, что встарь с отцом его, и с Гуммом, отцом Джайшака, и давным-давно – с богами. Потому мать лишь вздохнула и, не споря, отпустила сына.

А Шепперальк, выйдя из пещеры, что была ему домом, впервые перешел ручей и, обогнув скальный выступ, увидел: сверкает внизу земная равнина. Вверх по склонам горы пронесся ветер осени, позолотившей мир, и ожег холодом нагие бока кентавра. Тот запрокинул голову и всхрапнул.

– Конь днесь возмужал! – громко прокричал он; и, перескакивая с утеса на утес, галопом пронесся мимо долин и пропастей, вдоль русла горного потока и шрама, прочерченного лавиной, и достиг наконец равнины, раскинувшейся во все стороны на много лиг; и Атраминорийские горы навсегда остались позади.

Шепперальк стремился в град Зретазулу: там жила Сомбелене. Что за легенда о нечеловеческой красоте Сомбелене и о ее чудесной тайне долетела через всю обыденную равнину до Атраминорийских гор, легендарной колыбели рода кентавров, мне неведомо. Однако ж струится в крови людской некий ток или, скорее, древнее морское течение, что отчасти сродни сумеркам, и несет оно человеку слухи о красоте из самых дальних далей, – так в море находят пла́вник с островов еще не открытых; и этот весенний прибой, который разливается порою в крови человеческой, восходит к волшебным корням его родословной, к истоку стародавнему и сказочному; и уводит человека в леса и в холмы; и внемлет он древней песне. Так что, может статься, это волшебная кровь взыграла в Шепперальке среди одиноких гор на краю света, откликнувшись на слухи, кои ведомы лишь эфирным сумеркам и по секрету доверены лишь нетопырю, ведь Шепперальк был существом еще более легендарным, нежели человек. Он, конечно же, с самого начала направлялся в град Зретазулу, где в храме своем жила Сомбелене, и не важно, что бескрайняя обыденная равнина с ее реками и горами пролегла между домом Шеппералька и его целью.

И вот копыта кентавра впервые коснулись мягкой травы на заливных лугах, и затрубил он от радости в свой серебряный рог; он вставал на дыбы, он гарцевал, он скакал, преодолевая лигу за лигой; новообретенная прыть явилась ему точно дева со светильником – как чудо новое и прекрасное; и хохотал ветер, проносясь мимо. Кентавр наклонялся к самой земле, чтобы вдохнуть аромат цветов, и вскидывал голову как можно выше, тщась приблизиться к незримым звездам; он ликовал, проносясь через королевства; он играючи преодолевал реки; как мне поведать вам – вам, жителям городов, – как мне поведать вам, каково это – мчаться галопом? Он жаждал мощи – мощи под стать твердыням Бел-Нараны; он жаждал легкости – под стать сотканным из паутинки дворцам, что возводит волшебный паук между небесами и морем на побережьях Зита; он жаждал быстроты под стать какой-нибудь птице, что взмывает вверх от границы утра и поет среди городских шпилей в преддверии дня. Ветер стал ему названым братом. Шепперальк был исполнен радости, словно песня; молнии его легендарных предков, исконных богов, заполыхали у него в крови; копыта грохотали как гром. Врывался кентавр в города людей, и трепетали жители, ибо помнили они древние мифические войны, и теперь страшились новых битв, и боялись за род человеческий. Войны эти записаны не Клио[17], история о них не ведает, ну и что с того? Не все мы сиживали у ног историков, но все внимали мифам и сказкам на коленях у матери. И не было таких, кто не испугался бы немыслимых войн при виде того, как Шепперальк резко сворачивает то туда то сюда и гигантскими скачками мчится по главным улицам. Так несся он от одного города к другому.

На ночь укладывался он, нимало не устав, в тростниках на болоте или в лесу; торжествующе поднимался еще до рассвета, вволю пил из реки в темноте; сбрызнувшись водой, взбегал на какую-нибудь возвышенность, чтобы полюбоваться восходом солнца, и приветственная песнь его звонкого рога летела к востоку и расплескивалась ликующим эхом. И се! – в отзвуках эха рождался рассвет, и равнины озарял новый день, и лиги стремительно проносились мимо, точно низвергающийся с вершины поток, и оглушительно хохотал развеселый спутник-ветер; и снова – люди с их страхами и жалкими городами; а затем – могучие реки, и обширные пустоши, и новые громады холмов, а потом и новые земли за их пределами, и опять людские города – и неизменный верный спутник, буйный ветер. Королевство за королевством оставались позади, а кентавр пока еще даже не запыхался.

– Что за счастье – мчаться галопом по мягкому дерну на заре золотой юности! – воскликнул молодой кентавр – и человек, и конь.

– Ха-ха, – рассмеялся ветер с холмов, и откликнулись ему равнинные ветра.

В башнях лихорадочно трезвонили колокола, мудрецы вчитывались в пергаменты, астрологи вопрошали звезды, и туманно пророчествовали старцы.

– Какой стремительный! – говорили юнцы.

– Какой радостный! – вторили дети.

Ночами Шепперальк спал; каждый новый день озарял его путь, и вот достиг кентавр страны аталонцев, что живут на самом краю обыденной равнины, а оттуда доскакал до легендарных земель сродни тем, в коих родился он по другую сторону мира: земли те окаймляют границу мира и сливаются с сумерками. Тут великая мысль запала в его неутомимое сердце, ибо знал он, что уже близок град Зретазула, обитель Сомбелене.

Когда вдали показался город, день был уже на исходе; впереди, по-над равниной, катились низкие облака, окрашенные в вечерние тона; кентавр галопом мчался сквозь этот золотой туман, а когда марево застлало ему глаза и он перестал различать очертания предметов, в сердце Шеппералька пробудились любовные грезы, и задумался он о слухах, что доходили до него от Сомбелене, ведь существа легендарные друг другу сродни. Жила она (по секрету рассказывал вечер нетопырю) в маленьком храме на пустынном берегу озера. Кипарисовая роща отгораживала Сомбелене от города – от Зретазулы с ее витыми лестницами и улочками. А напротив храма высилась гробница Сомбелене, ее печальный приозерный склеп с распахнутой дверью – дабы сияющая прелесть и многовековая юность Сомбелене не смущали людские души ересью о ее бессмертии; ведь божественны были лишь ее красота да ее происхождение.

Отец ее был наполовину кентавр, наполовину бог; пустынный лев и сфинкс, что приглядывает за пирамидами, произвели на свет ее мать; Сомбелене воплощала в себе тайну еще более загадочную, нежели заключена в женщине.

Красота ее была подобна сну и песне; тому сну, что единожды в жизни снится в зачарованных росах, той единственной песне, что поет городу бессмертная птица, заброшенная далеко от родных побережий бурей, разыгравшейся в Раю. Ни один рассвет в горах романтики, никакие сумерки никогда не сравнялись бы с ее красотою; светлячки не ведали ее секрета, равно как и все звезды ночные; поэты не воспевали ее, и вечер ее не разгадал; красоте той завидовало утро, а от влюбленных она была сокрыта.

Никто не сватался к Сомбелене, никто не говорил ей нежных слов.

Львы не приходили искать ее любви, ибо страшились ее мощи, а боги не смели полюбить ее, потому что знали: она обречена умереть.

Зретазула

Вот что вечер нашептал некогда нетопырю, вот какая греза проснулась в сердце Шеппералька, пока он слепо скакал сквозь туман. Внезапно под копытами его в темноте равнины разверзлась расселина посреди легендарных земель; там, угнездившись на дне, град Зретазула нежился в последних лучах вечернего солнца.

Кентавр стремительно и ловко сбежал вниз по склону в верхней части расселины, и вступил в Зретазулу через внешние врата, выходящие прямо на звезды, и вихрем промчался по узким улочкам. Сколь многие выбежали на балконы, заслышав внезапно грохот копыт; сколь многие высунулись из мерцающих окошек – обо всех о них рассказывается в древней песне. Ни на миг не задержался Шепперальк, чтобы поприветствовать жителей или ответить на вызов, звенящий с боевых башен; подобно молнии своих праотцев, пронесся он сквозь обращенные в сторону земли врата и, как Левиафан, прянувший на орла, бросился в озеро, разделяющее храм и гробницу.

Полуприкрыв глаза, он взбежал вверх по храмовым ступеням и, покуда еще не ослепила его красота Сомбелене (ведь кентавр видел ее лишь смутно, сквозь ресницы), ухватил свою избранницу за волосы и увлек прочь. Вместе со своей ношей перепрыгнул Шепперальк через бездонную пропасть, куда утекают воды озера, исчезая из памяти в провале мира, и умчал Сомбелене неведомо куда – чтобы стать ее рабом на все века, отпущенные его роду.

Трижды протрубил он по пути в серебряный рог – сокровище кентавров, хранимое исстари. То были его свадебные колокола.

Горестная история Тангобринда-ювелира

Заслышав зловещий кашель, Тангобринд-ювелир, шагавший по узкой тропинке, тут же обернулся. Он был вором, ловким и удачливым, по общему мнению, и пользовался покровительством сильных мира сего, потому что добыча его никогда не была меньше, чем яйца Мо-мо, и в течение всей жизни он крал камни лишь четырех видов: рубины, бриллианты, изумруды и сапфиры – и при всем том считался человеком порядочным. И вот один Крупный Коммерсант, который слышал, что Тангобринд – вор, которому можно доверять, пришел к нему и предложил душу своей дочери в обмен на бриллиант крупнее человеческой головы, который следовало забрать из лап идола-паука Хло-хло в храме Мунг-га-линг.

Тангобринд умастил тело маслами, выскользнул из лавки и, пробравшись окольными путями, оказался в Снарпе прежде, чем кто-либо дознался, что Тангобринда нет на месте, а меч его исчез из-под прилавка. С этого момента Тангобринд передвигался только по ночам, а днем прятался да точил лезвие своего меча, который за проворство и быстроту прозывался Мышонком. Ювелир умел передвигаться незаметно; никто не видел, как он пересекал равнины Зида, никто не видел, как он входил в Мерск или в Тлан.

Ах, как любил он сумерки! Луна, неожиданно выглянув из-за туч, могла бы выдать обычного вора, но не Тангобринда-ювелира.

Стражник лишь заметил скользнувшую мимо тень и рассмеялся: «Да это же гиена!» Как-то в городе Эг один из привратников схватил Тангобринда, но скользкое от масла тело легко вывернулось у него из рук, а удалявшиеся шаги босых ног едва можно было расслышать.

Тангобринд знал, что Крупный Коммерсант ждет его возвращения, не смыкая горящих от жадности глазок; знал, что дочь Крупного Коммерсанта сидит в своей комнате на цепи и рыдает день и ночь. Да, Тангобринд знал это. И, не будь он занят делом, он бы позволил себе посмеяться. Но дело есть дело, а бриллиант, который он жаждал добыть, все еще лежал в лапах Хло-хло, как лежал последние два миллиона лет, с тех пор, как Хло-хло создал этот мир и пожертвовал ему все, кроме драгоценного камня, называвшегося Бриллиантом Мертвеца. Бриллиант часто крали, но он обладал способностью каждый раз возвращаться в лапы идола-паука. Тангобринд знал об этом, но, будучи вором искусным, надеялся перехитрить Хло-хло, не сознавая, что ведом честолюбием и жадностью, желаниями суетными.

Как ловко он прошел мимо оврагов и расщелин Снуда! Он двигался то медленно, словно изучая почву, то приплясывал, словно танцор, на кромке обрыва. Было совсем темно, когда он приблизился к башням Тора, с которых лучники разили странников стрелами с наконечниками из слоновой кости, из опаски, что чужеземцы захотят переделать законы Тора, в сущности плохие, но не настолько, чтобы их меняли какие-то чужаки. По ночам они стреляли на звук шагов. Ах, Тангобринд, Тангобринд! Был ли когда-нибудь вор, равный тебе? Тангобринд тащил за собой два камня на двух длинных веревках, и лучники стреляли на их перестук. Похитрее оказалась ловушка, устроенная в воротах Вота, где были разбросаны изумруды. Но Тангобринд вовремя заметил золотые нити, подымающиеся от каждого камушка по городским стенам, и грузы, которые сорвались бы на него, попробуй он поднять хотя бы один изумруд. Поэтому он пошел прочь, скорбя об упущенной возможности, и наконец добрался до Тета. Здесь все жители поклонялись Хло-хло. Они пытались поверить в других богов, как учили миссионеры, но, по их мнению, другие боги, были пригодны лишь для охоты Хло-хло, который, как рассказывали, носил их нимбы на золотых крючках своего охотничьего пояса. А из Тета Тангобринд пришел в город Мунг, к храму Мунг-га-линг, и, войдя внутрь, увидел идола-паука Хло-хло, сидевшего там с Бриллиантом Мертвеца, сверкавшим в его лапах, словно полная луна – луна, способная лишить разума того, кто долго спит в ее лучах. В самом виде Бриллианта Мертвеца было нечто зловещее, к тому же он содействовал таким вещам, о которых лучше не упоминать. Лицо идола-паука было освещено отблеском рокового камня, другого света в храме не было. Несмотря на ужасающие конечности идола и омерзительное тело, лицо его казалось безмятежным.

Легкий страх закрался в сознание Тангобринда-ювелира, он слегка вздрогнул – и только; дело есть дело, к тому же он надеялся на лучшее. Тангобринд принес для Хло-хло мед и простерся перед ним ниц. Ах, до чего же он был коварен! Появившиеся из темноты жрецы жадно набросились на мед и тут же свалились без чувств на пол храма, потому что в принесенный для Хло-хло мед было подсыпано сонное зелье. И Тангобринд-ювелир взял Бриллиант Мертвеца, взвалил его на плечо и поспешил прочь от святыни. А Хло-хло, идол-паук, не сказал ничего, но, когда за ювелиром закрылась дверь, тихонько рассмеялся. Очнувшись, жрецы поспешили в потайную комнату с визирным отверстием в потолке. Посмотрев сквозь него на звезды, они вычислили гороскоп вора и остались довольны.

Тангобринд был не из тех, кто возвращается тем же путем, что пришел. Нет, он отправился по другой дороге, хотя в одном месте она была узкой и вела мимо паучьего леса и дома, который был Ночью.

Позади остались башни Мунга, нагромождение его балконов; в городе сделалось заметно темнее, когда Тангобринд унес бриллиант. Обратный путь не был легким. Тангобринд слышал за собой бархатные шаги, но не хотел верить, что это может оказаться как раз то, чего он боялся. Хотя инстинкт, выработанный ремеслом, подсказывал ему, что плохо, когда в ночи кто-то преследует тебя, несущего бриллиант, да к тому же самый большой, какой тебе удавалось когда-либо в жизни добыть. Когда Тангобринд ступил на узкую тропку, ведущую в паучий лес, Бриллиант Мертвецов, казалось, стал тяжелее и холоднее, а бархатные шаги послышались пугающе близко. Ювелир замедлил шаг.

Он взглянул через плечо – позади никого не было. Он внимательно прислушался – тишина. Тогда он подумал о том, как рыдает дочь Крупного Коммерсанта, чья душа пойдет в уплату за бриллиант, и улыбнулся, и решительно зашагал вперед. С другой стороны тропинки за ним бесстрастно наблюдала мрачная зловещая старуха, чьим домом была Ночь. Тангобринд, не слыша больше никаких шагов, приободрился. Он почти дошел до конца узкой тропинки, когда старуха равнодушно кашлянула.

Кашель прозвучал так зловеще, что его нельзя было не расслышать.

Тангобринд обернулся и сразу увидел то, чего страшился.

Зловещий кашель

Идол-паук покинул свой храм. Ювелир тихо опустил бриллиант на землю и вытащил меч по прозванию Мышонок. И вот на узкой тропке начался поединок, который, казалось, вовсе не интересовал мрачную старуху, чьим домом была Ночь. С первого взгляда было понятно, что для идола-паука это была всего лишь страшная шутка. А для ювелира все оборачивалось серьезной опасностью. Он сражался, тяжело дыша, и потихоньку отступал по узкой тропке, но то и дело наносил страшные удары по податливому телу Хло-хло, и скоро Мышонок стал скользким от крови. Но наконец нервы ювелира не выдержали беспрерывного хохота Хло-хло, и, еще раз ударив мечом своего врага, он в страхе упал без сил у дверей дома, называвшегося Ночью, к ногам мрачной старухи, которая, единожды зловеще кашлянув, больше не вмешивалась в ход событий. И вот те, чьей обязанностью это было, подобрали тело Тангобринда-ювелира, внесли его в дом, где на крюках висели два человека, и сняли того, что слева, и водрузили на его место дерзкого ювелира. Таким образом, Тангобринда-ювелира постигла судьба, которой он страшился, – это известно всем, хотя случилось давным-давно и гнев враждебных богов с той поры несколько утих.

И только дочь Крупного Коммерсанта не ощутила никакой благодарности за свое чудесное избавление. Она решительно устремилась навстречу светской жизни, сделалась нарочито агрессивной, стала называть свой дом Английской Ривьерой, стеганую грелку на чайник расшила банальностями и даже не умерла, а скончалась в собственном особняке.

Дом, где живет Сфинкс

Когда я добрался до Дома, где живет Сфинкс, уже стемнело. Впустили меня охотно. А я готов был обрадоваться любому укрытию в зловещей лесной глуши – невзирая на то что было содеяно. Я ведь сразу понял, что в доме содеялось нечто, хотя плащ сделал все, что только плащу под силу, дабы сокрыть это обстоятельство. Уже по нарочитому радушию встречавших я заподозрил, что плащ тут не просто так.

Сфинкс была не в духе и помалкивала. Я же пришел не затем, чтобы выведывать тайны Вечности или допытываться о личной жизни Сфинкс, так что сказать мне было особо нечего и вопросов я почти не задавал; и ко всем моим редким замечаниям она оставалась хмуро-равнодушной. Со всей очевидностью, Сфинкс подозревала меня в том, что я либо задумал вызнать секреты одного из ее богов, либо дерзко любопытствую о ее шашнях со Временем; а может статься, ее одолевали мрачные мысли о содеянном.

Вскорости я понял, что здесь ждут еще кого-то, помимо меня; это было видно по тому, как все глаза устремлялись то на дверь, то на содеянное, то снова на дверь. Причем запертую на все засовы – ясно было, что на иной прием чужаку рассчитывать напрасно. Но что за засовы, что за дверь! Слишком долго точили их ржавчина, гниль и плесень; теперь эта преграда не остановила бы даже решительно настроенного волка. А, по всему судя, здесь страшились чего-то похуже волков.

Чуть позже по обрывкам разговоров я заключил, что некто могущественный и жуткий грядет к Сфинкс и что произошло нечто такое, отчего приход его неизбежен. Как выяснилось, Сфинкс даже отхлестали по щекам, чтобы она стряхнула с себя апатию и помолилась одному из своих богов, которых вывела некогда в доме Времени; но ничто не могло поколебать ее угрюмого молчания и восточного равнодушия – с тех пор, как содеялось то, что содеялось. А когда все поняли, что заставить ее помолиться не удастся, тут уж ничего не оставалось, кроме как без толку возиться с проржавевшим дверным замком, и поглядывать на содеянное, и гадать и даже делать вид, что надежда есть, и приговаривать, что в конце-то концов, может, неназываемая тварь, приход которой предрешен, из лесу все-таки не явится.

Вы скажете, дом я выбрал просто кошмарный, но, опиши я лес, из которого вышел, вы бы так не подумали: я готов был укрыться где угодно, лишь бы успокоиться и о лесе не вспоминать.

Мне было крайне любопытно, что такое явится из леса по причине содеянного; а поскольку видел я тот лес – а ты, кроткий мой читатель, не видел, – я отлично понимал, что явиться может что угодно. Спрашивать Сфинкс было бесполезно – она редко открывает тайны, под стать своему возлюбленному Времени (и боги все пошли в нее), и пока она не в настроении, она откажет наотрез. Так что я принялся потихоньку смазывать замок маслом. Этим немудрящим действом я тут же завоевал всеобщее доверие. Не то чтобы труды мои имели смысл – смазать замок следовало давным-давно; но увидели, что я проявляю интерес к тому, что казалось жизненно важным. Все столпились вокруг меня. И принялись расспрашивать, что я думаю об этой двери и видал ли я получше? а похуже? – а я рассказал обо всех ведомых мне дверях и заверил, что двери Баптистерия во Флоренции[18], несомненно, лучше, а вот двери, изготавливаемые одной строительной фирмой в Лондоне, не в пример хуже. А потом я спросил, что же такое грядет к Сфинкс по причине содеянного. Поначалу все упрямо молчали, и я перестал смазывать дверь; тогда мне, так и быть, объяснили, что грядет архиинквизитор леса, дознаватель и мститель за всех лесных обитателей; по рассказам о нем у меня сложилось ощущение, будто на самом деле персонаж этот – что-то вроде безумия, которое нисходит и полностью накрывает собою отдельно взятое место, своего рода белый туман, в котором разум не выживает; вот чего все страшились, лихорадочно теребя замок прогнившей двери; а в случае Сфинкс это был не столько страх, сколько просто-напросто предвидение.

Дом, где живет Сфинкс

Надежда, за которую все отчаянно цеплялись, была лучше, чем ничего, но я-то ее не разделял; со всей очевидностью, то, чего они страшились, напрямую следовало из содеянного – это было видно скорее по обреченности в лице Сфинкс, нежели по всей этой жалкой суматохе вокруг двери.

Зашуршал ветер, полыхнули высокие свечи, всеобщий страх и глухое молчание Сфинкс нагнетали атмосферу еще ощутимее; нетопыри беспокойно метались во мраке на ветру, пригибавшем пламя свечей совсем низко.

И тут послышались пронзительные вопли – вдалеке, затем поближе: что-то надвигалось на нас с жутким смехом. Я опрометчиво ткнул пальцем в злополучную дверь; палец глубоко ушел в прогнившую древесину – я понимал, что дверь не выстоит. Наблюдать за всеобщей паникой мне было недосуг; я подумал о черном ходе, ведь даже лес казался предпочтительнее. Одна только Сфинкс сохраняла невозмутимое спокойствие, она напророчила и, верно, провидела собственную участь, так что уже ничто не могло ее потревожить.

По трухлявым ступеням приставных лестниц, древних, как род человеческий, по скользкому краю кошмарной пропасти – сердце мое зловеще замирало, а подошвы ног холодели от ужаса – я карабкался от башни к башне, пока не нашел дверцу черного хода; и выводила она на одну из верхних ветвей громадной мрачной сосны. Я соскользнул по стволу вниз, на землю. И как же рад я был снова оказаться в лесу, из которого недавно бежал!

А что до Сфинкс в ее обреченном доме – уж и не знаю, что с ней сталось. Суждено ли ей до скончания времен глядеть безутешно на содеянное, помня лишь в затуманенном своем сознании, над которым теперь потешаются мальчишки, что некогда было ей ведомо все то, что повергает людей в ужас; или в конце концов она ускользнула прочь и, карабкаясь от одной страшной пропасти к другой, наконец добралась до вышних пределов и по сей день мудра и неизменна? Ибо кто знает, что есть безумие – дар богов или порождение адской бездны?

Правдоподобное приключение трех любителей изящной словесности

Когда номады пришли в землю Эль-Лола, у них иссякли песни, и вопрос о похищении золоченого ларца встал во всей своей первостепенной важности. С одной стороны, многие уже предпринимали попытку отыскать золоченый ларец, в котором (как известно любому эфиопу) хранятся стихи баснословной ценности; в Аравии о судьбе смельчаков судачат и по сей день. С другой стороны, скучно ночами сидеть у костра, если нет новых песен.

Обо всем об этом толковали однажды вечером в племени хет на равнине у подножия скалы Млуна. Родиной народ этот считал дорогу, что пролегла в мире древних скитальцев; номадов-старейшин снедало беспокойство, ибо новых песен не предвиделось, в то время как утес Млуна в зареве заката – утес, коего не касались тревоги человеческие и до поры не коснулась ночь, укрывающая мглою равнины, – безмятежно взирал на Сомнительные земли. Именно там, на равнине по ту сторону Млуны, что ведома людям, – едва только вечерняя звезда тише мыши скользнула на небосклон и, словно султаны, затрепетали одинокие языки походного костра (но звуки песен не приветствовали их), – именно там второпях задумано было номадами безрассудное предприятие, известное миру как Поход за Золоченым Ларцом.

Воистину мудрую осмотрительность выказали старейшины номадов, избрав на роль взломщика небезызвестного Слита, того самого взломщика, который, как поучают гувернантки в невесть скольких классных комнатах (как раз в то время, как я пишу об этом), обманул бдительность самого короля Весталии. Однако ларец был довольно увесист, и Слит нуждался в помощниках: а любители чужой собственности Сиппи и Слорг в ловкости могли потягаться с нынешними торговцами антиквариатом.

И вот на следующий же день эти трое взобрались по склону горы Млуна и худо-бедно уснули среди снегов – все лучше, нежели рискнуть провести ночь в лесах Сомнительных земель. И засияло утро, и зазвенел многоголосый птичий хор, – но леса внизу, и пустошь за лесом, и голые зловещие скалы таили в себе немую угрозу.

Хотя опыт Слита исчислялся двадцатью годами грабежей со взломом, говорил он мало; только когда один из его спутников спотыкался о камень или позже, уже в лесу, когда кто-нибудь наступал на сучок, он отрывистым шепотом выговаривал им, прибегая к одной и той же фразе: «Так дела не делаются». Слит знал, что за два дня пути первоклассных взломщиков воспитать из них не удастся, и, какие бы сомнения ни одолевали его, более своим спутникам не докучал.

Со склона Млуны они нырнули в облака, а потом очутились в чаще, для диких обитателей которой все живое годилось в пищу, будь то рыба или человечина. Там грабители идолопоклоннически извлекли из карманов каждый своего божка, моля о защите в этом наводящем ужас лесу. С этого момента они надеялись, что шансы на спасение утроились, ибо если какая-нибудь тварь сожрет одного, то уж непременно доест и прочих; отсюда, по их мнению, неизбежно следовал вывод, что если одному суждено спастись, то, стало быть, спасутся все трое. Неизвестно, один ли из богов бодрствовал и оказал содействие, или все три, или сам случай благополучно провел грабителей через лес и дикие звери не отведали их плоти; верно одно – отнюдь не слуги божества, внушавшего им наибольший страх, и не гнев местного духа этих зловещих краев стали орудием рока для троих авантюристов. Вот так дошли они до Урчащей пустоши, что раскинулась в самом сердце Сомнительных земель; грозовые холмы застыли там, словно волны, – накат, оставленный затихшим до поры землетрясением. Некое существо – и, казалось бы, такая громадина не имеет никакого права передвигаться столь бесшумно! – величественно прошествовало мимо путников; чудом остались они незамеченными, и одно только слово вспыхнуло и отозвалось эхом в трех головах: «Вдруг… вдруг… вдруг…» Когда же опасность наконец миновала, взломщики вновь осторожно двинулись вперед и вскоре набрели на маленького безобидного мипта: наполовину гном, наполовину фейри, мипт сидел на краю мира, пронзительно и радостно попискивая. Авантюристы постарались проскользнуть мимо незамеченными, ибо любопытство мипта стало притчей во языцех, и при всей своей безобидности чужие тайны он хранить не умеет. Однако вполне может статься, что трех грабителей просто с души воротило при виде того, как мипт обнюхивает чьи-то белые обглоданные кости, но они не пожелали в этом признаться, ибо не пристало искателям приключений тревожиться о том, кто их кости сгложет. Как бы то ни было, грабители проскользнули мимо мипта и очень быстро дошли до засохшего дерева – вехи, за которой и ожидало приключение; они знали, что совсем рядом – пропасть мира и мост от Плохого к Худшему, а под ними внизу – неприступная обитель Владельца Ларца.

План их был крайне прост: пробраться в коридор в верхней части утеса, тихо сбежать по нему вниз (босиком, разумеется!) под предупреждающей надписью для путешественников, высеченной на камне (по мнению переводчиков, ее следует понимать как «Лучше не надо!»), не брать в рот ягод, которые не просто так растут по правую сторону уходящего вниз коридора; добраться до стража, что спал на своем пьедестале вот уже тысячу лет и, должно быть, спит и по сей день, и проникнуть внутрь через открытое окно. Один останется ждать снаружи, у пропасти Мира, до тех пор, пока остальные не выйдут с золоченым ларцом; если же они позовут на помощь, ему нужно будет тотчас же прибегнуть к угрозе разомкнуть железный зажим, удерживающий вместе края пропасти. Когда же ларец окажется в руках грабителей, они отправятся в обратный путь и будут идти не останавливаясь всю ночь и весь следующий день, пока гряда облаков, что покоится на склонах Млуны, не окажется между ними и Владельцем Ларца.

Дверь в скале оказалась открытой. Беззвучно спустились взломщики по холодным ступеням; возглавлял шествие Слит. Аппетитные ягоды удостоились от каждого только жадного взгляда, не более. Страж на пьедестале по-прежнему спал мертвым сном. Слорг взобрался по приставной лестнице, которую добыл Слит (он-то знал, где искать!), к железному зажиму, смыкающему края пропасти Мира, и остался караулить там с зубилом в руке, настороженно прислушиваясь в ожидании тревожного сигнала, в то время как друзья его проникли внутрь; все было тихо. Вскорости Слит и Сиппи отыскали золоченый ларец; казалось, все шло как задумано, оставалось только проверить, тот ли это ларец, и бежать с ним вместе из этого жуткого места. Укрывшись за пьедесталом, так близко от стража, что можно было ощутить исходящее от него тепло, от которого, как ни парадоксально, кровь стыла в жилах, грабители сломали изумрудную застежку, открыли золоченый ларец и принялись читать при вспышках искр, что умел добыть хитроумный Слит, – даже этот жалкий свет приходилось закрывать своим телом. Какова же была их радость даже в этот роковой миг, когда, затаившись между стражем и пропастью, взломщики обнаружили, что в ларце содержатся пятнадцать неподражаемых од, написанных алкеевой строфой[19], пять сонетов, прекраснее которых не знал мир, девять баллад в провансальском стиле, что не имели себе равных в сокровищницах смертных, поэма из двадцати восьми совершенных катренов, посвященная мотыльку, образчик белого стиха, насчитывающий свыше ста строк и далеко превосходящий все созданное доселе человеком, и пятнадцать лирических стихотворений, цену которым не посмел бы назначить ни один купец. Грабителям тут же страстно захотелось прочесть все сначала, ибо стихи эти вызывали на глазах человека слезы радости, и пробуждали дорогие воспоминания детства, и вновь заставляли звучать ласковые голоса из далеких усыпальниц. Но Слит повелительно указал на дорогу, по которой они пришли, и погасил свет; и Слорг и Сиппи вздохнули, а затем взяли в руки ларец.

Страж по-прежнему спал тем самым сном, что длился вот уже тысячу лет.

Уже уходя, грабители завидели уютное кресло у самого края Мира, в котором еще недавно сиживал Владелец Ларца, с вопиющим эгоизмом наслаждаясь в одиночестве самыми прекрасными стихами и песнями, что когда-либо создавало воображение поэта.

В полной тишине дошли они до подножия лестницы; и случилось так, что, когда все трое были уже почти в безопасности, в самый темный час ночи чья-то рука зажгла в верхних покоях наводящий ужас свет – зажгла совершенно беззвучно.

На краю мира

Сперва можно было подумать, что это самый обычный свет, хотя в подобный момент он вполне мог оказаться роковым. Но когда он, словно глаз, стал поворачиваться, не выпуская грабителей из поля зрения, и, следя за ними, становился все багровее и багровее, – тогда всякий оптимизм обратился в отчаяние.

И Сиппи крайне неосмотрительно обратился в бегство, а Слорг столь же необдуманно попытался спрятаться; но Слит, который хорошо знал, для чего зажжен был свет в этой потаенной верхней зале и кто зажег его, спрыгнул с края Мира и падает вниз и по сей день, все дальше удаляясь от нас сквозь непроглядную тьму пропасти.

Неправедные молитвы Помбо-идолопоклонника

Идолопоклонник Помбо молился богу Аммузу, прося его исполнить одну простую, но очень важную просьбу, которую без труда мог исполнить даже идол из слоновой кости, но Аммуз не откликнулся на его мольбу. Тогда Помбо стал молиться Тарме, надеясь, что он-то исполнит его простое желание, хотя бы и вопреки воле Аммуза, однако поступком этим Помбо нарушил божественную этику, ибо Тарма был дружен с Аммузом. И Тарма тоже не отозвался. После этого Помбо молился бесперечь, молился всем богам, потому что хоть и просил он об очень простой вещи, но вещь эта была совершенно необходима любому человеку. Но все боги – и те, что были древнее Аммуза, и те, что были его моложе и потому пользовались большей известностью и уважением, – все они отвергли его простую молитву. Он молился всем богам по очереди, но ни один не слышал его, а Помбо поначалу даже не задумывался об этом странном и неуловимом предмете – божественной этике, преступить которую он требовал то у одного, то у другого бога. Мысль об этом пришла ему в голову совершенно внезапно, когда он молился пятидесятому по счету идолу – божку из зеленого нефрита, которому поклоняются китайцы; тут Помбо догадался, что все боги в заговоре против него, и тогда он проклял день и час своего рождения и заплакал, не сомневаясь, что теперь-то он наверняка пропал.

С тех пор его часто можно было встретить во всех районах Лондона, где он обходил одну за другой антикварные лавочки и магазины, в которых торговали идолами из кости и камня, ибо, подобно многим людям своей расы, Помбо обитал именно в Лондоне, хотя родился он в Бирме – среди тех, кто почитает священными воды Ганга. В самые промозглые и холодные ноябрьские вечера Помбо прижимался изможденным лицом к освещенным витринам лавочек, обращаясь со своей нуждой к какому-нибудь безразлично-спокойному идолу, сидящему, скрестив ноги, за холодным стеклом, и стоял он так до тех пор, пока полисмен не прогонял его. Когда магазины закрывались, Помбо возвращался в свою полутемную комнатку в той части Лондона, где не часто услышишь английскую речь, и молился идолам, которые стояли в его жилище.

Когда его простую, но очень важную просьбу не услышали идолы ни в музеях, ни в аукционных залах, ни в пыльных лавках старьевщиков, Помбо купил щепотку ладана и сжег его на жаровне перед своими дешевыми идолами, наигрывая для них на инструменте, при помощи которого заклинатели заклинают змей. Но боги продолжали цепляться за свою этику.

Знал ли Помбо об этой этике, да посчитал ее пустячной по сравнению со своей нуждой, а может быть, именно его нужда, превратившись со временем в черное отчаяние, затмила ему разум, – этого я не знаю, но в конце концов Помбо-идолопоклонник внезапно схватил палку и превратился в воинствующего атеиста.

Вскоре атеист Помбо вышел из дома, оставив поверженных идолов покрываться пылью и этим уравняв их с Человеком, и отправился к самому известному и почитаемому идолопоклоннику, который сам вырезал идолов из ценных пород камня. Ему-то он и рассказал о своей беде.

Главный идолопоклонник упрекнул Помбо, что он разрушил изваяния своих богов, потому что «разве не были они созданы руками человеческими?», и, сказав так, он долго и со знанием дела толковал о самих идолах и об их божественной этике, так что Помбо стало совершенно ясно, как он пытался ее нарушить. Закончил же он тем, что теперь ни один идол во всем белом свете не станет слушать молитв Помбо. Услышав эти слова, Помбо заплакал, и, горько стеная, бранил он костяных идолов и идолов из зеленоватого нефрита, а заодно и руки человеческие, которые их создали, но пуще всего проклинал Помбо божественную этику, которая, как он утверждал, погубила ни в чем не повинного человека. Он так долго и горько рыдал и плакал, что в конце концов главный идолопоклонник перестал трудиться над новым каменным истуканом, которого он вырезал из яшмы для одного царя, коему надоело поклоняться богу Вошу, и пожалел Помбо, шепнув ему, что хотя теперь ни один бог во всем мире не станет слушать его молитв, однако за краем мира есть один бог со скверной репутацией, и что вот этот-то бог, не желая ничего знать о законах божественной этики, исполняет порой такие просьбы, о которых уважаемые боги не хотят и слышать.

Услыхав эти слова, Помбо взял в каждую горсть пряди бороды идолопоклонника и поцеловал их почтительно, и осушил свои слезы, снова становясь самим собой – удачливым и дерзким. А тот, кто вырезал из яшмы преемника бога Воша, объяснил Помбо, как отыскать в поселке на краю света Последнюю улицу и как в дальнем конце этой улицы найти садовую ограду, а возле нее – дыру в земле, которую можно сперва принять за колодец, однако если спуститься в эту дыру и повиснуть на руках, то ногой очень скоро нащупаешь ступеньку лестницы, по которой можно спуститься за край мира. «Насколько известно людям, эта лестница может куда-то привести и даже, как говорят, имеет и нижнюю ступеньку, – сказал Помбо главный идолопоклонник, – однако обсуждать то, что может встретиться на нижних ступенях, – дело пустое».

Тут зубы Помбо застучали, поскольку он очень боялся темноты, однако человек, который сам создавал идолов, рассказал Помбо, что ступени эти всегда освещены слабыми голубыми сумерками, в которых вращается Мир. «Затем, – молвил он, – ты минуешь Одинокий Дом и окажешься под мостом, который ведет от Дома в Никуда и назначение которого также неизвестно; далее ступай мимо бога цветов Махарриона и мимо его верховного жреца, который не похож ни на птицу, ни на кота, и лишь только ты пройдешь мимо них, то сразу увидишь небольшого идола. Это и будет Датх – тот самый бог, который один только может исполнить твою просьбу».

И, сказав так, он продолжил вытачивать идола для царя, которому надоел бог Вош, а Помбо сердечно его поблагодарил и с беспечной песней на устах отправился прочь, размышляя в свойственной своему народу манере, как ловко он провел всех богов.

От Лондона до поселка на краю света неблизкий путь, а у Помбо почти не оставалось денег, так что он оказался на Последней улице только пять недель спустя; я же не стану рассказывать вам о том, как он ухитрился туда добраться, ибо проделано это было не совсем честным путем.

И вот за последним домом на Последней улице он отыскал в дальнем конце сада упомянутый колодец и повис на руках, держась за его край; и, пока Помбо висел, в голове его мелькало множество мыслей, и среди прочих чаще всего возвращалась та, что боги, возможно, просто посмеялись над ним устами своего пророка – главного идолопоклонника. Мысль эта столь настойчиво возникала в его мозгу, что голова у Помбо разболелась так же сильно, как и запястья… и тут Помбо нащупал ногой ступеньку.

И он стал спускаться. Разумеется, там мерцал и голубой сумеречный свет, в котором вращается Мир, и горели далекие бледные звезды, и, пока Помбо спускался, он не видел ничего, кроме этой странной сумеречной пустыни, в глубинах которой сияли мириады звезд и проносились хвостатые кометы – одни стремились прочь, а другие, напротив, возвращались домой. Затем Помбо разглядел огни на мосту в Никуда; на лицо его упал дрожащий свет из окон гостиной Одинокого Дома, и он услышал, как голоса произносят слова, и голоса эти были вовсе не человеческими, так что если бы не крайняя нужда, то он бы, конечно, с воплями помчался прочь. Уже на полпути между этими голосами и Махаррионом, встающим над краем Мира в окружении множества сияющих радуг, Помбо увидел причудливую серую тварь, которая не была похожа ни на кота, ни на птицу. Тут Помбо замешкался, охваченный страхом, однако, услышав, что голоса в Одиноком Доме становятся громче, он крадучись сделал несколько шагов вниз по лестнице, а затем припустился бежать во весь дух по ступеням, ведущим мимо твари. Но тварь пристально следила, как Махаррион выдувает вверх крупные пузыри, каждый из которых означал приход весны в каком-то неведомом созвездии и звал ласточек вернуться домой в свои невероятные поля, и поэтому она даже не повернулась, чтобы посмотреть на Помбо и на то, как он упал в Линлунларну – в реку, берущую свое начало за краем Мира, в ту золотистую пыльцу, что придает этому потоку волшебное благоухание и уносится с ним прочь от Мира, чтобы служить отрадой звездам.

Именно там перед глазами Помбо возник маленький бог с дурной репутацией, который плюет на этику других богов и откликается на молитвы, к каким не прислушиваются уважаемые боги, но то ли самый вид его подстегнул рвение Помбо, то ли нужда его была столь невыносимо тяжела, что повлекла его дальше по ступеням со все возрастающей скоростью, а может быть, – и это всего вероятнее, – слишком уж стремительно промчался он мимо твари (мне это неизвестно, да и для Помбо не имеет никакого значения); что бы ни послужило тому причиной, но Помбо не сумел остановиться и молитвенно припасть к стопам Датха, как задумывал. Вместо этого он, скользя ладонями по гладким голым скалам, пронесся мимо него вниз по сужающимся ступеням, и так мчался он до тех пор, пока не сорвался с края Мира точно так же, как нам снится падение, если наше сердце вдруг сбивается с ритма. Тогда мы вздрагиваем от страха и просыпаемся, но для Помбо никакого пробуждения уже не было, ибо он продолжал падать навстречу равнодушным звездам, и судьба его была такой же, как та, что постигла Слита.

Добыча из Бомбашарны

Жарковато стало Шарду, пиратскому капитану, во всех знакомых ему морях. Порты Испании были для него закрыты; в Сан-Доминго его знали как облупленного; в Сиракузах прохожие перемигивались, едва его завидев; короли Обеих Сицилий, поговорив о нем, не улыбались еще с час; за голову его назначили огромную награду в каждом столичном городе, да еще и портреты прилагались для опознания – все как один нелестные. Вот почему капитан Шард решил, что пришло время открыть команде свой секрет.

Однажды ночью, отчалив от Тенерифе, он созвал всех своих людей. Он великодушно признал, что в прошлом случалось кое-чего такое, что может потребовать объяснений: короны, отосланные принцами Арагона своим племянникам, королям двух Америк, со всей определенностью так и не доехали до Их Священных Величеств. Люди того гляди спросят, что же стряслось с глазами капитана Стоббада? Кто жег города на патагонском побережье? С какой стати такому кораблю, как у них, возить в трюмах жемчуг? Почему столько крови на палубах и зачем столько пушек? И куда же подевались «Нэнси», «Воробей» и «Прекрасная Маргарет»? Вот какие вопросы, втолковывал Шард, могут быть заданы любопытными надоедами, и, если адвокат защиты окажется неумен и незнаком с обычаями моря, команда того гляди окажется втянута в докучную судебную казуистику. Тут Кровавый Билл, как фамильярно прозвали мистера Гэгга, одного из членов команды, поднял глаза к небесам и промолвил, что ночь выдалась больно ветреная и попахивает виселицей. Кое-кто из присутствующих задумчиво потирал шею, пока капитан Шард излагал свой план. Он заявил, что пришло время покинуть «Стреляного воробья», а то он слишком уж примелькался флотам четырех королевств, а пятый как раз знакомится с ним поближе, да и остальные что-то заподозрили. (Сколь многие патрульные корабли уже высматривают его развеселый черный флаг с аккуратно нарисованными желтой краской скрещенными костями и черепом, не догадывался даже сам капитан Шард.) Так вот, есть один махонький архипелаг по ту сторону от Саргассова моря, рассказывал Шард; там около тридцати островов – самых обыкновенных, голых и каменистых островов, и один из них – плавучий. Капитан Шард приметил этот островок много лет назад, и высадился на него, и, не сказавшись ни единой живой душе, потихоньку поставил его на якорь, закрепив тем самым на дне, в месте, где глубина была как раз подходящей, и пронес свой секрет сквозь жизнь, намереваясь жениться, остепениться и поселиться там, если однажды не сможет больше добывать хлеб на море привычным способом. Когда Шард впервые увидел островок, тот медленно дрейфовал себе под ветром, что дул в кронах деревьев; но если цепь не проржавела, то остров наверняка никуда не делся; надо будет приладить к нему кормило и прорыть подземные каюты; а ночами пираты станут поднимать паруса на стволах деревьев и поплывут куда захотят.

И все пираты возликовали – всем им хотелось снова ступить на твердую землю где-нибудь там, где подоспевший палач не вздернет их тотчас же в воздух; и, при всей их храбрости, куда как неприятно им было видеть в ночи, что столько огней движутся в их направлении. И даже сейчас!.. Спасибо, преследователи свернули в сторону и затерялись в тумане.

А еще капитан Шард сказал, что нужно сперва запастись провиантом, а лично он намерен жениться прежде, чем осядет на одном месте; так что команде предстоит еще один, последний бой, перед тем, как все покинут корабль: пираты разграбят приморский город Бомбашарну и возьмут там провианта на несколько лет, а сам он женится на королеве Юга. И снова пираты возликовали, ибо часто видели они с моря прибрежную Бомбашарну и неизменно облизывались на ее изобилие.

И вот подняли они все паруса, и, то и дело меняя курс, пока не рассвело, ускользнули и скрылись от недружественных огней, а потом весь день стрелой летели на юг. К вечеру впереди показались хрупкие серебряные шпили изысканной Бомбашарны – гордости побережья. А посреди города красовался дворец королевы Юга; все его бессчетные окна смотрели на море и полнились светом – ибо над водой догорал закат, а служанки зажигали свечи одну за другой, – так что издалека дворец казался жемчужиной, что влажно мерцает в раковине моллюска-абалона, только что извлеченной из глубин.

Такой предстала Бомбашарна ввечеру над морем глазам капитана Шарда и его пиратов, и вспоминались им слухи о том, будто Бомбашарна – прекраснейший из городов на побережьях мира, а дворец еще прекраснее самой Бомбашарны; а что до королевы Юга, так она, по тем же слухам, не имеет себе равных. И вот настала ночь и сокрыла серебряные шпили, и заскользил Шард сквозь сгущающуюся тьму, и к полуночи пиратский корабль встал на якорь под береговыми укреплениями.

И в тот час, когда обыкновенно умирают недужные, а часовые на безмолвных бастионах бдят и не смыкают глаз, ровно за полчаса до рассвета Шард, рассадив половину команды по двум лодкам и преловко обмотав весла в районе уключин, бесшумно высадился под стенами города. Еще до того, как подняли тревогу, пираты вошли в ворота дворца; а при первых же звуках тревоги канониры Шарда обстреляли город с моря, и, прежде чем заспанная солдатня Бомбашарны поняла, откуда грядет опасность, с суши или с моря, Шард уже благополучно умыкнул королеву Юга. Пираты охотно бы посвятили разграблению этого серебряного приморского города целый день, но с рассветом на горизонте замаячили подозрительные марсели и брамсели.

Так что капитан, прихватив королеву, бегом спустился к берегу, поскорее вернулся на борт и уплыл с той добычей, что удалось захватить в спешке, и вместе со своими людьми, число которых изрядно подсократилось, ведь к лодке пришлось пробиваться с боем. Пираты весь день проклинали вмешательство зловещих кораблей, а те неотвратимо приближались. Поначалу их было шесть; ночью отстали все, кроме двух; но на протяжении всего следующего дня эти два маячили в пределах видимости, и у каждого пушек было больше, нежели у «Стреляного воробья». Всю следующую ночь Шард петлял по морю, сбивая неприятеля со следа, и два корабля разделились; но один упорно не терял «Воробья» из виду и на следующее утро остался с Шардом один на один посреди моря, а вдали уже показался архипелаг, великая тайна всей капитанской жизни.

И понял Шард, что боя не избежать. Сражаться пришлось не на жизнь, а на смерть, и однако ж Шарду оно оказалось только на руку, ведь веселых молодцов под его началом насчитывалось больше, нежели мог вместить островок. Битва закончилась еще до того, как подоспел второй корабль; Шард избавился от всех неудобных улик и той же ночью достиг островов поблизости от Саргассова моря.

Задолго до первого света уцелевшие пираты во все глаза вглядывались в море, а с восходом увидели: вот он, островок, размером не крупнее двух кораблей, рвется с якоря, ведь в кронах деревьев поднялся ветер.

И высадились пираты с корабля, и выкопали себе каюты, и подняли якорь со дна морского, и вскорости привели остров в полный порядок – хоть сейчас в плавание! А опустевшего «Стреляного воробья» пустили на всех парусах по воле волн, туда, где за ним охотилось еще больше государств, нежели даже подозревал Шард; и вскорости захватил ее адмирал Испании и, не обнаружив на борту хваленой команды, – никого, чтобы повесить за шею на нок-рее! – даже захворал с досады.

А Шард на своем острове потчевал королеву Юга лучшими выдержанными винами Прованса и дарил ей для украсы индийские самоцветы, награбленные с галеонов, кои везли сокровища в Мадрид; Шард накрыл для нее пиршественный стол под солнцем и велел своим морякам в нижних каютах – тем, что поголосистее, – спеть песню-другую; однако ж королева дулась и супилась и была с ним неласкова, и вечерами частенько слышали, как капитан сетует: «И какого рожна им надобно, этим королевам!» Так жили они долгие годы; пираты по большей части играли в кости да напивались внизу, капитан Шард обхаживал королеву Юга, но она так и не позабыла Бомбашарну.

Когда же необходимо было пополнить запасы продовольствия, пираты поднимали паруса на стволах деревьев, и, пока ни одного корабля в пределах видимости не наблюдалось, остров скользил под ветром и волны перекатывались по песчаному пляжу; но как только вдали показывался корабль, паруса убирались и прибежище пиратов снова становилось самым обыкновенным, не нанесенным на карты островком.

«И какого рожна им надобно, этим Королевам!»

Передвигались пираты в основном ночью; иногда они вставали на якорь неподалеку от прибрежных городов, как встарь; иногда храбро входили в устья рек и даже причаливали ненадолго к земле, разоряли окрестности и снова уходили в море. А если ночью на их островок бурей выбрасывало какой-нибудь корабль, пираты говорили: что ни делается, все к лучшему. Они здорово поднаторели в мореходстве, а уж изворотливости им было не занимать, они ведь понимали: если вдруг пойдут слухи о бывшей команде «Стреляного воробья», так в каждый порт понабегут палачи с веревками.

Насколько известно, никто их так и не разоблачил и не отобрал у них остров; однако поползли слухи – от порта к порту, и во всех моряцких тавернах, и живы те слухи и по сей день – об опасном скалистом островке, которого нет на картах и который внезапно появляется словно из ниоткуда в безопаснейшем фарватере между Плимутом и мысом Горн: налетев на него, суда, по всей видимости, терпят крушение и, как ни странно, исчезают бесследно. Поначалу люди судили да рядили, но затем какой-то состарившийся в странствиях мореход положил домыслам конец, глубокомысленно обронив: «У моря свои тайны».

А капитан Шард и королева Юга жили долго и почти счастливо, хотя вечерами те, кто нес вахту в кронах деревьях, по-прежнему видали, как капитан сидит с озадаченным видом, и слышали, как он то и дело недовольно бормочет себе под нос: «И какого рожна им надобно, этим королевам!»

Мисс Каббидж и дракон Романтики

Повесть эту пересказывают на балконах Белгрейв-сквер и в башнях Понт-стрит; о том, как все было, поют вечерами на Бромптон-роуд[20].

В день, когда мисс Каббидж, проживающей в доме номер 12А на площади Принца Уэльского, исполнилось восемнадцать лет, она и вообразить не могла, что не пройдет и года, как она навсегда потеряет из виду уродливый прямоугольник, что так долго был ей домом. А если бы вы ей сказали, что еще до исхода года из памяти ее бесследно изгладятся и так называемая площадь, и день, когда ее папенька был подавляющим большинством избран поучаствовать в управлении судьбами империи, она бы просто жеманно протянула: «Да право!»

В ежедневных газетах о том не пропечатали ни слова, в уставе партии ее отца такого положения не было; ни намека не прозвучало на вечерних приемах, где бывала мисс Каббидж; ничто не предупредило ее о том, что гадкий дракон с золотой, гремящей на лету чешуей явится из самого сердца Романтики, пролетит ночью (насколько нам известно) через Хаммерсмит[21] и доберется до многоквартирного дома Ардл-мэншнз, – а оттуда он свернул налево и, понятное дело, оказался перед особняком, принадлежавшим папеньке мисс Каббидж.

А мисс Каббидж сидела ввечеру на балконе, совсем одна, дожидаясь, чтобы папеньку ее сделали баронетом. Она была в вечернем платье с глубоким декольте, в шляпке и в дорожных сапогах; ведь она только что позировала художнику для портрета, и ни сама она, ни художник в таком неожиданном сочетании ничего странного не усматривали. Она не услышала грохота золотой драконьей чешуи; среди многоцветья лондонских огней она не заметила две крохотные алые искры драконьих глаз. Внезапно дракон приподнял голову над балконом – всполохом золотого пламени; в тот миг никто не распознал бы в нем желтого дракона, ведь его сверкающая чешуя отражала красоту, в которую Лондон облекается лишь вечерами и ночами. Мисс Каббидж вскрикнула – но не затем, чтобы призвать рыцаря: она ведать не ведала, к какому рыцарю обратиться за помощью, да и не догадывалась, где искать драконоборцев давних романтических дней, и что за могучую дичь они преследуют и что за войны ведут; возможно, они слишком заняты, вооружаясь к Армагеддону.

Дракон подхватил мисс Каббидж с балкона папенькиного особняка на площади Принца Уэльского – балкона, выкрашенного темно-зеленой краской, что с каждым годом становилась все чернее, – и распростер бряцающие крыла, и Лондон исчез бесследно, точно устаревшая мода. Исчезла и Англия со всеми ее дымными фабриками, и круглый материальный мир, что, тихо гудя, вращается вокруг солнца, спасаясь от докучного преследователя-времени, и вот наконец показались земли Романтики, древние и неизменные, протянувшиеся вдоль побережья мистических морей.

Прежде вы и представить себе не могли, чтобы мисс Каббидж рассеянно поглаживала одной рукою златую голову какого-нибудь дракона из песни, а другой перебирала жемчужины, добытые в заповедных морских пучинах! Ей подносили доверху наполненные жемчугом гигантские раковины моллюска-абалона, ей дарили изумруды, – а она вплетала сверкающие камни в пряди длинных черных волос; ей низали сапфиры для украшения плаща – так расстарались для нее сказочные принцы и мифические эльфы и гномы. Она жила – и при этом уже стала частью стародавнего прошлого и тех священных преданий, которые рассказывают няни, когда все их подопечные хорошо себя ведут, и настал вечер, и пылает огонь в очаге, и тихое шуршание снежинок в окне – точно крадущаяся поступь жутких тварей в вековых зачарованных лесах. Если поначалу она и скучала по пикантным сплетням светского круга, то исконная всеобъемлющая песнь мистического моря, в которой звучала мудрость фаэри, сперва утишила ее, а затем и утешила. Она позабыла даже рекламу пилюль, столь драгоценных для Англии; позабыла и политический жаргон, и все то, о чем говорить принято и о чем не принято, и поневоле довольствовалась тем, что провожала глазами груженные золотом галеоны, везущие сокровище в Мадрид, и развеселых пиратов под флагом с черепом и скрещенными костями, и крохотных наутилусов, отчаливающих от берега, и корабли героев, промышляющих романтикой, или принцев, ищущих зачарованные острова.

Не с помощью цепей удерживал ее дракон, но с помощью одного из древних заклятий. Вы бы предположили, что той, к чьим услугам так долго были все возможности ежедневной прессы, чары быстро приелись бы, а галеоны и все прочее спустя какое-то время показались бы старомодными. Спустя какое-то время – пожалуй. Но минули века или годы или время просто остановилось и застыло, она ведать не ведала. Если что-то и указывало на ход времени, то разве что чередующиеся рулады эльфийских рогов в вышине. Если века и шли, то чары, сковавшие деву, подарили ей и вечную молодость; благодаря этим чарам никогда не гас светильник, поставленный рядом; распад и тлен не касались мраморного дворца, глядящего на мистическое море. А если время над девой не шло, то ее одно-единственное мгновение на тех волшебных берегах словно бы превратилось в кристалл, отражающий тысячу картин сразу. Если все это было сном, то сон не был подвластен утру и не развеивался. Накатывал прилив, нашептывая о могуществе и мифе; подле прекрасной пленницы в мраморном бассейне дремал дракон; а неподалеку от побережья все, что снилось дракону, смутно проявлялось в тумане, нависшем над морем. Рыцари-избавители дракону, понятное дело, не снились. Пока он дремал, вокруг царили сумерки, когда же он проворно и ловко выбирался из бассейна, наступала ночь и на влажном золоте чешуи искрился звездный свет.

Дракон и его пленница либо победили Время, либо вообще не имели с ним дела; а между тем в ведомом нам мире кипела Ронсевальская битва[22] или сражения будущего – в какую часть побережья Романтики унес дракон деву, мне неведомо. Возможно, она стала одной из тех принцесс, о которых рассказывается в сказках; но довольствуемся тем, что жила она у моря: на престол восходили короли, власть захватывали демоны, демонов вновь сменяли короли, многие города стали прахом, из которого некогда поднялись, а она все пребывала там, и мраморный ее дворец стоял нерушимо, и не иссякала сила драконьих чар.

Лишь один-единственный раз пришло к деве послание из мира, ведомого ей прежде. Принес его жемчужный корабль из-за мистического моря; письмецо было от давней школьной подруги из Патни, даже и не письмо, а записка, не более, – аккуратным, округлым, бисерным почерком. И говорилось в той записке: «Неприлично тебе жить там одной».

Слезы Королевы

Сильвия, Королева Лесов, устраивала приемы в своем лесном дворце и насмехалась над поклонниками. «Я стану петь для вас, – говорила она, – я стану задавать для вас пиры, я стану рассказывать вам предания былых времен, мои жонглеры будут развлекать вас, мои армии – отдавать вам честь, шуты мои – перекидываться с вами шутками и отпускать забавные каламбуры – только вот полюбить вас я не смогу».

Так не обращаются с принцами в сиянии славы и таинственными трубадурами, скрывающими свои королевские имена; это противоречит всем легендам; мифы не знают ничего подобного, говорили поклонники. Ей следовало бы бросить перчатку в логово какого-нибудь льва (утверждали они); ей полагалось бы запросить дюжину голов ядовитых змей из Ликантары, или потребовать смерти любого достойного внимания дракона, или отослать всех своих верных рыцарей свершать невероятные подвиги, грозящие неминуемой гибелью, – но что она не сможет никого полюбить! Да это неслыханно! В анналах рыцарского романа такого еще не бывало!

Тогда Королева объявила: раз уж им так нужно испытание – ну что ж, она обещает свою руку тому, кто первым заставит ее плакать; и испытание это названо будет «Слезы Королевы», дабы можно было сослаться на него в хрониках и песнях; и тот, кто исполнит назначенное, обвенчается с нею – будь он всего лишь мелкопоместным герцогом из краев, в рыцарских романах не упомянутых.

Многими тогда овладел гнев, ибо они предвкушали уже какой-нибудь кровопролитный подвиг; но старые гофмейстеры, перешептываясь между собою в дальнем полутемном конце зала, признали, что испытание было и трудным, и мудрым, ибо если Королева однажды заплачет, то, вероятно, сможет и полюбить. Они знали Сильвию с самого ее детства: никогда с уст ее не слетало даже вздоха. Много достойных мужей встречалось на ее пути – искателей ее руки и рыцарей ее свиты; ни одному не обернулась она вслед. Красота Королевы подобна была безмолвным закатам морозных зимних вечеров, когда весь мир объят холодом: зрелище леденящее и повергающее в трепет. Она походила на залитую солнцем одинокую горную вершину, закованную в сверкающий лед и несказанно прекрасную, – недоступное, гордое сияние поздним вечером в бескрайней выси, за пределами уютного и привычного мира – на вершину, погибельную для скалолаза и не то чтобы дружественную к звездам.

«Да, если она сможет заплакать, то сможет и полюбить», – объявили гофмейстеры.

Сильвия же мило улыбнулась сгорающим от страсти принцам и трубадурам, скрывающим свои королевские имена.

Тогда один за другим каждый принц, домогающийся ее благосклонности, поведал историю своей любви – простирая руки и опустившись на одно колено. Весьма трогательны и жалостны были их рассказы; то там, то здесь на верхних галереях какая-нибудь из дворцовых фрейлин разражалась рыданиями. Королева же изящно наклоняла голову, словно равнодушная магнолия, что во мраке ночи подставляет всем по очереди ветеркам свои роскошные цветы.

Когда же все принцы поведали о безнадежной любви и отбыли, не вправе похвалиться иным трофеем, кроме собственных слез, – тогда-то явились, скрывая свои громкие имена, безвестные трубадуры и рассказали о любви к Сильвии в песнях.

И был среди них один, по имени Акроннион, одетый в лохмотья, покрытые слоем дорожной пыли; а под лохмотьями таилась изрубленная в боях кольчуга, испещренная вмятинами и царапинами; и когда ударил он по струнам арфы и запел свою песнь, фрейлины на галереях зарыдали в голос, и даже старые гофмейстеры всплакнули тайком, а после говорили, смеясь сквозь слезы: «Нетрудно растрогать стариков и вызвать праздные слезы на глазах глупых девиц, но Королеву Лесов он плакать не заставит!»

И Сильвия изящно склонила голову, и он был последним.

И разошлись восвояси безутешные герцоги, и принцы, и переодетые трубадуры. Акроннион же призадумался, покидая дворец.

Он был королем Афармаха, Лула и Хафа, владыкой Зеруры и холмистого Чанга, герцогом Молонга и Млаша: все эти земли не раз упоминались в рыцарских романах и отнюдь не были позабыты или упущены из виду при создании мифов. И задумался Акроннион, уходя прочь в своем не слишком-то вводящем в заблуждение наряде.

Да узнают те, кто в силу великой занятости не помнит собственного детства, что в недрах Волшебной Страны, которая расположена, как ведомо всем и каждому, у границ мира, живет Радостный Зверь. Он – само ликование.

Известно, что жаворонок в поднебесье, дети, играющие на улице, добрые феи и славные старики-родители зачастую сравниваются – да как удачно! – с этим самым Радостным Зверем. Только в одном отношении подгулял он (если позволено мне будет прибегнуть к просторечию, дабы точнее выразить свою мысль), только один недостаток присущ ему: в простоте ликующего своего сердца он портит капусту Старика, Приглядывающего За Волшебной Страной, – ну и, само собой, питается он человечиной.

Да узнают далее, что тот, кому удастся собрать в чашу слезы Радостного Зверя и опьяниться этой влагой, сможет заставить любого плакать от счастья – ежели запоет и заиграет, охваченный вдохновением, пока действует зелье.

Вот сколь мудро рассудил Акроннион: если бы удалось ему при помощи своего искусства добыть слезы Радостного Зверя, чарами музыки удерживая того на безопасном расстоянии, и если бы оказавшийся тут же друг умертвил Радостного Зверя, прежде чем тот перестанет рыдать – а рано или поздно перестают рыдать даже люди, – тогда бы герой сумел выбраться живым и невредимым из логова Зверя, унося с собою слезы, и испил бы он этой влаги перед Королевой Лесов, и заставил бы ее плакать от радости. Потому Акроннион призвал к себе одного бедного рыцаря, которому не было дела до красоты Сильвии, Лесной Королевы, ибо тот рыцарь давным-давно нашел себе милую в лесном краю светлым летним днем. То был вассал Акронниона, копейщик гвардии по имени Аррат; вместе пустились они в путь через легендарные поля и добрались наконец до Волшебной Страны – королевства, что, как ведомо всем и каждому, раскинулось под солнцем на много миль вдоль границ мира. По древней, никому не известной тропе вступили они в эти земли, идя навстречу ветру, что задувал прямо из космоса, неся с собою металлический привкус – пыль блуждающих звезд. Так добрались они до открытого всем ветрам домика под соломенной кровлей, где живет Старик, Приглядывающий За Волшебной Страной: там он сидит у окна гостиной; окна же выходят за пределы мира. В подзвездной своей комнатке Старик встретил гостей и поведал им предания Космоса; когда же услышал он об опасном испытании, то заявил, что покончить с Радостным Зверем будет воистину благим делом, – Старик явно был не из тех, кому приходились по душе его развеселые проделки. И вот вывел он гостей через заднюю дверь, ибо от парадного входа не вело ни одной тропы, и даже приступки там не было, – оттуда Старик обычно вытряхивал мусор прямо на Южный Крест. И пришли они в сад, где росли капуста и цветы, что расцветают только в Волшебной Стране, обращая свои венчики к пролетающей комете; и Старик показал смельчакам путь к тому месту, что сам он называл Недра, – там Радостный Зверь устроил свое логово. Тогда друзья проделали следующий маневр. Акроннион должен был спуститься по ступеням вместе со своею арфой и агатовой чашей, в то время как Аррат отправился в обход скалы – ему надлежало подкрасться с другой стороны. А Старик, Приглядывающий За Волшебной Страной, возвратился в свой открытый всем ветрам домик и сердито ворчал себе под нос, проходя мимо капусты, – ох, не по душе ему были повадки Радостного Зверя! Друзья же расстались, и каждый пошел своим путем.

Никто не видел их, кроме зловещей вороны, что с незапамятных времен кормилась мертвечиной.

Налетал ледяной ветер, словно дыхание звезд.

Поначалу тропа была крутой и опасной, но затем Акроннион добрался до широких и гладких ступеней, что вели от края обрыва к самому логову, и в этот миг, находясь на вершине лестницы, герой услышал несмолкаемое хихиканье Радостного Зверя.

Тогда Акроннион со страхом подумал: а вдруг ничто не в состоянии умерить веселость Радостного Зверя и даже самый печальный напев окажется бессилен? Однако же он не повернул вспять, но неслышно спустился по лестнице и, поставив агатовую чашу на ступеньку, запел песнь, называемую Скорбной. В ней говорилось о грозных и неотвратимых несчастьях, что давным-давно, на заре мира, постигли благословенные города. В ней говорилось о том, как боги, и звери, и люди встарь вручали сердца свои гордым возлюбленным – но и встарь не было им никакого ответа. В ней говорилось о золотом сонме прекрасных надежд – но не о том, как сбывались они. В ней говорилось о том, как Любовь бросает вызов Смерти – но и о том, как смеется в ответ Смерть. Довольное хихиканье Радостного Зверя в логове внезапно стихло. Зверь поднялся на ноги и встряхнулся. Веселости у него заметно поубавилось. Акроннион продолжал петь песнь, называемую Скорбной. Радостный Зверь, печально понурив голову, двинулся прямо к нему. Паника охватила Акронниона, но он не умолк. Он пел о неумолимом времени. Две огромные слезы набежали на глаза Радостного Зверя. Акроннион ногою придвинул поближе агатовую чашу. Он пел об осени и увядании. И Зверь заплакал – так плачут в день оттепели снежные холмы; и в агатовую чашу с плеском покатились крупные слезы. Акроннион в отчаянии продолжал петь; он поведал о тех светлых проблесках радости, которые не сразу дано осознать – и не дано испытать дважды; о солнечных бликах, что озаряли некогда дорогие лица, ныне ушедшие в небытие. Чаша была полна.

Акроннион чувствовал, что обречен: Зверь подобрался совсем близко. Трубадуру вдруг показалось, что у того потекли слюнки! – но нет, это только слезы увлажнили пасть Зверя. Герой уже ощущал себя лакомым кусочком! Рыдания Зверя стихали! Акроннион запел о мирах, разочаровавших богов. И вдруг – раз! – и меткое копье Аррата вонзилось сзади точно в лопатку; и слезам, и развеселым проделкам Радостного Зверя настал конец – отныне и навсегда.

С величайшей осторожностью унесли друзья чашу слез, бросив тушу Радостного Зверя, дабы внести некоторое разнообразие в диету зловещей вороны; проходя же мимо открытого всем ветрам домика под соломенной кровлей, распрощались они со Стариком, Приглядывающим За Волшебной Страной; он же, внимая рассказу о подвиге, довольно потирал руки и повторял себе под нос: «Замечательно, просто замечательно. Моя капуста! Моя капусточка!»

Очень скоро Акроннион вновь пел в лесном дворце Сильвии, загодя осушив до дна агатовую чашу. То был торжественный вечер: собрался весь двор, прибыли послы из краев легенд и преданий, явились даже один-два из Терры Когниты[23].

Герой уже ощущал себя лакомым кусочком

И Акроннион пел так, как не певал никогда раньше и не споет уже вновь. Воистину исполнен скорби, великой скорби путь человеческий; краток и безрадостен отпущенный смертному срок, и горестен итог; тщетны, о, как тщетны все усилия смертных; а участь женщины – кто скажет о ней? Ее жребий, слитый воедино со жребием мужчины, небрежно начертан равнодушными богами, что к другим небесам обращают лик свой.

Примерно так начал Акроннион, но затем вдохновение охватило его, и не в моей власти описать тревожную красоту его песни; радость переполняла ее, но с радостью сливалась неизъяснимая скорбь: таков и удел человеческий, такова же наша судьба.

Рыдания вторили дивной песне; вздохи эхом прокатились по залу: всхлипывали воины и сенешали, а девушки плакали в голос; от галереи до галереи слезы лились дождем.

Вокруг Королевы Лесов бушевал ураган рыданий и скорби.

Она же так и не обронила ни одной слезы.

Сокровища гиббелинов

Гиббелины, как известно, никакой другой пищи, кроме человечины, не признают. Мост соединяет их зловещую башню и Терру Когниту, то есть ведомые нам земли. Сокровища гиббелинов превышают все разумные пределы – и жадность тут ни при чем; у них отдельный подвал для изумрудов и отдельный подвал для сапфиров; они заполнили яму золотом и выкапывают его, ежели вдруг возникает потребность. А нужно им это невероятное богатство, насколько известно, ради одной-единственной цели: дабы непрерывно пополнять снедью свои кладовые. Утверждают, что в голодные годы они даже рассыпают рубины по тропе, ведущей в какой-нибудь человеческий город, – и, уж будьте уверены, очень скоро кладовые их вновь оказываются полнехоньки.

Башня их стоит на противоположном берегу той самой реки, опоясывающей мир, о которой поведал Гомер – Ό ρόος ώκεανοίο[24]. В том месте, где река сужается и становится достаточно мелка, чтобы перейти вброд, прожорливые праотцы гиббелинов воздвигли башню – им нравилось смотреть, как легко подгребают грабители прямо к порогу. Гигантские деревья, растущие там по обоим берегам реки, своими исполинскими корнями высасывали из почвы те соки, которых обычная земля не содержит.

Там-то и жили гиббелины, там-то и устраивали они свои возмутительные пиры.

Алдерик, рыцарь Ордена Града и Штурма, наследный Хранитель Королевского Спокойствия, герой, о котором не вовсе позабыли сказители и песнопевцы, так долго размышлял о сокровищах гиббелинов, что привык уже считать их своими. Увы, приходится признать, что побуждающей причиною столь опасного похода, предпринятого под покровом ночи доблестным мужем, явилась самая обыкновенная жадность! Однако именно на жадность полагались гиббелины, думая о пополнении кладовых. Раз в сто лет посылали они своих лазутчиков в человеческие города – выведать, как там обстоит дело с жадностью; и лазутчики всякий раз возвращались в башню с заверениями, что все в порядке.

Разумно было бы предположить, что по прошествии многих лет, в течение которых люди гибли ужасной смертью у стен мрачной башни, количество попадающих на стол к гиббелинам должно было бы существенно сократиться, – но гиббелины столкнулись с явлением прямо противоположным.

Отнюдь не с юношеским безрассудством и опрометчивостью явился Алдерик к башне – нет, несколько лет он добросовестно изучал историю гибели взломщиков, отправившихся на поиски сокровищ, каковые Алдерик считал своими. Все они входили через дверь!

Алдерик посоветовался с мудрецами, которые давали рекомендации касательно этого подвига; он запомнил все подробности, охотно заплатил причитающиеся суммы и твердо решил не следовать ни одному совету – ибо что ныне представляли собою былые клиенты сих мудрых мужей? Всего лишь образчики кулинарного искусства, не более чем полузабытые воспоминания о давнем обеде; а многие, возможно, даже и на это не могли претендовать.

Вот чем мудрецы советовали обзавестись для свершения подвига: конем, лодкой, кольчугой и по меньшей мере тремя спутниками в полном вооружении. Одни говорили: «Затруби в рог у крепостных врат»; другие предупреждали: «Не касайся их».

Алдерик решил так: не на коне доберется он до берега реки и не на лодке переплывет ее, и отправится он один, и не как-нибудь, а через Непроходимый Лес.

Как можно пройти через нечто непроходимое, спросите вы? План Алдерика состоял в следующем: он знавал одного дракона, который, безусловно, заслуживал смерти, если бы только услышаны были молитвы крестьян, – и не только потому, что сожрал змей безо всякой жалости бесчисленное множество дев, но потому еще, что от него весьма страдали посевы; он опустошал поля и мимоходом вовсе стер с лица земли какое-то герцогство.

Там-то и жили гиббелины, там-то и устраивали они свои возмутительные пиры

И вот Алдерик решил бросить вызов чудовищу. Он вскочил в седло, вооружился копьем и шпорил коня до тех пор, пока не встретил дракона; и дракон ринулся на него, изрыгая едкий дым. И закричал ему Алдерик:

– Доводилось ли хоть раз гнусному дракону умертвить доблестного рыцаря?

Дракон хорошо знал, что такого отродясь не бывало, и повесил голову, и не издал ни звука, ибо был уже сыт.

– Тогда, – молвил рыцарь, – если надеешься ты хоть когда-нибудь снова отведать девичьей крови, стань верным моим скакуном – если же нет, тогда вот это копье содеет с тобою все то, что рассказывают трубадуры об участи твоих сородичей.

И дракон не разинул хищной пасти и не бросился на рыцаря, изрыгая огонь, ибо хорошо ведал он, чем кончают поступающие подобным образом; он согласился на выдвинутые условия и поклялся стать верным конем Алдерика.

Оседлав этого самого дракона, Алдерик впоследствии величаво проплыл над Непроходимым Лесом и над кронами головокружительно высоких деревьев, выросших всем на диво. Но сначала он хорошо обдумал свой хитроумный план, а суть его заключалась не только в том, чтобы не повторять действий предшественников; и призвал Алдерик кузнеца, и кузнец отковал для него киркомотыгу.

Слухи о готовящемся походе Алдерика были встречены с великим восторгом. В народе Алдерик был известен как человек осторожный; все верили, что он свершит задуманное и обогатит мир. Горожане потирали руки, предвкушая щедрые дары; все соотечественники Алдерика ликовали – все, кроме разве ростовщиков, ибо ростовщики опасались, что очень скоро им вернут долги. Кроме того, люди надеялись, что гиббелины, лишившись сокровищ, разрушат высокий свой мост, и порвут золотые цепи, что приковывают башню их к миру, и вместе с башней воспарят ввысь, к самой луне, откуда некогда явились они и где им самое место. Гиббелины не пользовались особой любовью, хотя все завидовали их богатству.

Вот почему воздух гремел от приветственных криков в тот день, когда Алдерик с видом победителя оседлал своего дракона; но более, чем грядущим благам, каких ждал от героя мир, люди радовались тому, что, уезжая, Алдерик раздал все свое золото; ибо для чего ему золото (говорил он), если удастся отыскать сокровища гиббелинов; ни к чему оно и в том случае, если он будет подан в горячем виде на стол гиббелинов.

Когда люди прознали, что Алдерик отверг советы мудрецов, одни сказали, что рыцарь повредился в уме, другие – что он умнее дающих советы; но никто не сумел оценить по достоинству его план.

Вот как рассуждал Алдерик: на протяжении веков люди внимали разумным советам и выбирали самый удобный путь; гиббелины же привыкли рассчитывать, что грабители приплывут на лодке, и высматривали добычу у двери, ежели кладовые нуждались в пополнении, – точно так же, как охотник высматривает бекаса на болоте; но что, если (говорил Алдерик) бекас усядется на вершине дерева – найдет ли его там охотник? Ни за что и никогда! Потому Алдерик решил перебраться через реку вплавь и не через дверь войти, но прорубить путь в башню сквозь камень. Более того, он задумал проделать брешь ниже уровня Океана – ну, той самой реки, что (как было известно Гомеру) опоясывает мир. Таким образом, едва он пробьет дыру в стене, вода хлынет внутрь, сбив с толку гиббелинов и затапливая подвалы, что, по слухам, были двадцати футов глубиною, – тут-то он и нырнет за изумрудами, словно ныряльщик за жемчугом.

И вот в тот день, о котором я говорю, Алдерик ускакал из дому, раздавая по дороге золото направо и налево, как я уже упоминал; и проехал он через многие королевства; дракон же рявкал на встречных девушек, но не имел возможности сожрать их, ибо мешали удила; в награду же получал только удары шпор в наиболее мягкие места. Так добрались они до темной, поросшей деревьями пропасти – там начинался Непроходимый Лес. Зашумев крыльями, дракон взмыл над пропастью. Немало фермеров у границ мира заприметили его в сумеречной вышине – точно неясную черную подрагивающую черточку, и решили, что это косяк гусей летит от Океана вглубь материка, и отправились по домам, радостно потирая руки, и говорили, что зима уже не за горами и вскорости быть первому снегу. Скоро погасли сумерки, и, когда путешественники снизились у границ мира, была ночь и светила луна. Океан, древняя река, узкий и неглубокий в том месте, беззвучно катил свои воды. Неизвестно, пировали гиббелины или поджидали у двери, – во всяком случае, они тоже делали это совершенно беззвучно. И спешился Алдерик, и снял с себя доспехи, и, обратившись с молитвой к своей даме, поплыл, сжимая в руке киркомотыгу. Меч он тоже прихватил с собою, на случай если встретит гиббелина. Добравшись до противоположного берега, он тут же принялся за работу, и все шло как нельзя лучше. Никто не выглянул из окна; все окна были освещены, так что изнутри невозможно было разглядеть его в темноте. Крепкие стены заглушали удары его киркомотыги. Всю ночь трудился Алдерик, ни один звук не потревожил его, и на рассвете последняя каменная преграда поддалась и обрушилась внутрь, и вслед за нею хлынули воды реки. Тогда Алдерик подобрал булыжник, подошел к нижней ступени и швырнул булыжник в ворота; он услышал, как в башне отозвалось эхо; тогда он бегом вернулся обратно и прыгнул в дыру, пробитую в стене.

Алдерик оказался в хранилище изумрудов. Над его головой вздымались высокие темные своды, но, нырнув на глубину двадцати футов, он ощупал шероховатый пол и понял, что тот усыпан изумрудами и что открытые сундуки полны ими. При слабом отблеске луны он заметил, что вода зелена от драгоценных камней, и, с легкостью наполнив сумку, Алдерик вновь поднялся на поверхность – там-то и стояли гиббелины по пояс в воде и с факелами в руках! И, не промолвив ни слова, даже не улыбнувшись, они ловко вздернули незваного гостя на крепостной стене – как видите, история эта не из тех, что имеют счастливый конец.

О том, как Нут задумал испытать свою ловкость на гнолах

Невзирая на рекламу конкурирующих фирм, каждый торговец, надо полагать, знает, что в настоящее время никто из причастных к бизнесу не занимает такого положения, как мистер Нут. Тем, кто находится за магическими пределами деловых кругов, это имя мало о чем говорит: Нут в рекламе не нуждается, он себе цену знает. Нут – вне конкуренции, даже в условиях современного рынка, и соперникам его, на что бы они ни претендовали, хорошо об этом известно. Его условия всегда вполне приемлемы: такая-то сумма по доставке товара, столько-то – впоследствии, путем вымогательства. Нут сделает все, чтобы помочь вам избежать возможных неудобств. На ловкость его можно положиться: тень, что видел я однажды ветреной ночью, передвигалась не так бесшумно, как Нут, ибо Нут по профессии – взломщик. Известны случаи, когда люди, погостив в загородном поместье, посылают впоследствии агента по продаже выторговать приглянувшийся гобелен, что-нибудь из мебели или картину. Это дурной тон; те, кто отличается более изысканным вкусом, через день-два после своего визита непременно пошлют Нута. По части гобеленов он мастер: обрезанный край будет едва заметен. Очень часто, когда я вижу огромный, только что построенный дом, заставленный старинной мебелью, увешанный картинами кисти старых мастеров, я говорю себе: «Эти ветхие кресла, эти портреты предков в полный рост, это резное красное дерево – все здесь дело рук неподражаемого Нута».

Я употребил здесь слово «неподражаемый», – безусловно, против этого можно возразить, что в деле грабежа со взломом совершенно особое, первостепенное место занимает имя Слита. Мне о том известно; но Слит – это же классика, и жил он невесть когда, и понятия не имел о конкуренции в условиях современного рынка; кроме того, странная история его гибели окружила имя Слита романтическим ореолом, отчего несомненные заслуги сего джентльмена оказываются, возможно, несколько преувеличенными в наших глазах.

Ни в коем случае не надо думать, будто меня и Нута связывает дружба; напротив, мои убеждения всегда были на стороне Собственности; Нут же вовсе не нуждается в том, чтобы я замолвил за него словечко, ибо положение Нута в деловых кругах не имеет себе равных; он один из тех немногих, кому реклама без надобности.

Мой рассказ начинается в ту пору, когда Нут жил в просторном доме на Белгрейв-сквер: каким-то непостижимым образом он подружился с особой, временно присматривающей за особняком. Жилье Нута устраивало, и, когда кто-нибудь заходил поглядеть на дом с намерением купить его, смотрительница принималась расхваливать здание в тех словах, что подсказал ей Нут. «Если бы не канализационные трубы, – говаривала она, – то лучшего дома во всем Лондоне не сыщешь». Когда же потенциальные покупатели, придравшись к этому замечанию, начинали задавать вопросы о канализационных трубах, смотрительница отвечала, что и трубы тоже очень хороши, но дом все-таки лучше. Обходя комнаты, визитеры не видели Нута, – а между тем он все это время был там.

Как-то раз светлым весенним утром пришла старушка в простом черном платье и в капоре на красной подкладке и спросила мистера Нута; рядом с нею переминался ее неуклюжий верзила-сын. Смотрительница миссис Эггинс оглядела улицу, впустила гостей и оставила их дожидаться в гостиной среди зачехленной мебели – чехлы придавали комнате таинственный вид. Они пробыли там довольно долго, как вдруг почувствовали запах трубочного табака. Нут стоял в двух шагах от них.

– Боже! – воскликнула старушка в капоре на красной подкладке. – Как вы меня напугали! – Но тут же, по взгляду, обращенному к ней, поняла, что не след так разговаривать с мистером Нутом.

Наконец Нут соизволил заговорить, и старушка, заметно нервничая, объяснила, что сын ее – парень дельный, ремесло уже опробовал, однако не прочь пройти хорошую школу; так не научит ли его мистер Нут зарабатывать на кусок хлеба?

Прежде всего Нут пожелал взглянуть на рекомендации; когда же ему предъявили бумагу за подписью ювелира, с которым сам он тесно сотрудничал, Нут, так и быть, согласился принять юного Тонкера (такова была фамилия дельного парня) в ученики. А старушка в капоре на красной подкладке вернулась в свой загородный домик и каждый вечер с той поры говорила своему старику: «Тонкер, надо бы на ночь запереть ставни; Томми-то наш теперь взломщик».

Я не намерен описывать во всех подробностях ученичество дельного парня, ибо тем, кто занимается ремеслом, подробности и без того известны; тем же, кто трудится в других областях, нет до этого ровно никакого дела. А тот, кто не занят ничем и наслаждается беззаботной жизнью, не сможет по достоинству оценить все этапы, через которые прошел Томми Тонкер, – сперва научился он совершенно беззвучно передвигаться по гладкому дощатому полу, где поджидали в темноте небольшие препятствия, затем – тихо подниматься по скрипучей лестнице и, наконец, влезать в окна.

Довольно будет сказать, что дело процветало; время от времени старушке в капоре на красной подкладке отсылались отчеты о блестящих успехах Томми Тонкера, написанные корявым почерком Нута. Нут очень рано забросил уроки письма, ибо питал, видимо, определенное предубеждение к подделке документов и, стало быть, считал письмо пустою тратой времени. А потом успешно завершилась операция с лордом Кастлнорманом в его суррейском поместье. Нут выбрал субботнюю ночь, ибо день субботний в семействе лорда Кастлнормана соблюдался свято и уже в одиннадцать часов весь дом спал. За пять минут до полуночи Томми Тонкер, получивший соответствующие указания от мистера Нута, который поджидал дельного парня на улице, покинул особняк с полным карманом запонок и колец. Ноша была не тяжела; однако парижские ювелиры не в состоянии были изготовить замену, не послав заблаговременно в Африку за всем необходимым, так что лорду Кастлнорману пришлось временно взять напрокат костяные запонки.

Даже слухи не упоминали имени Нута. Вздумай я утверждать, будто успех вскружил ему голову, найдутся такие, кого слова мои ранят в самое сердце, ибо коллеги Нута в один голос утверждают, что над его рассудительностью и проницательностью обстоятельства не имели власти. Потому я скажу только, что успех подтолкнул этот гениальный ум к мысли, которая не приходила доселе в голову ни одному взломщику. Ни больше ни меньше, как ограбить дом гнолов – вот в чем заключалась эта мысль. Вот о чем сей осмотрительный муж поведал Тонкеру за чашкой чая. Если бы Тонкеру не вскружил голову успех недавней операции, если бы он не преклонялся слепо перед Нутом, он бы, верно, ни за что… но, как говорится, что с возу упало, то пропало. Тонкер почтительно высказал свои возражения; он предположил, что, может быть, все-таки не стоит этого делать; он заметил, что это добром не кончится; он позволил себе поспорить; но в конце концов, одним ветреным октябрьским утром, когда в воздухе витало нечто неуловимо-зловещее, и он, и Нут двинулись к жуткому лесу.

Нут загодя взвесил несколько маленьких изумрудов, кладя на противоположную чашу весов обычные камни, и установил таким образом предполагаемый вес тех драгоценностей, которые, как гласит молва, украшают тесный и высокий дом, где гнолы живут с незапамятных времен. Взломщики решили похитить два изумруда и унести их на плаще, словно на носилках, держась за его концы; однако условились тут же бросить один из камней, окажись они чересчур тяжелыми. Нут предостерег юного Тонкера, веля не жадничать, и объяснил, что изумруды, до тех пор пока не будут благополучно доставлены из жуткого леса, стоят дешевле головки сыра.

Все было обговорено заранее; теперь взломщики шли вперед, не произнося ни слова.

Под мрачную сень деревьев не вело ни одной тропы: не видно было ни следов копыт, ни отпечатков человеческих ног; ни один браконьер не ставил там капканов на лесных фей уже лет сто. Никто не преступает границу владений гнолов дважды. Даже если на мгновение забыть о том, что творилось в чаще, сами деревья заключали в себе скрытое предостережение: отнюдь не выглядели они мирно и благостно, как деревья, посаженные рукой человека.

Ближайшая деревня находилась на расстоянии нескольких миль; все дома обращены были к лесу тыльной стороной; ни одно окно не глядело в направлении чащи. Об этой деревне здесь не говорится более ни слова; а в других местах о ней и вовсе не слыхивали.

В этот-то лес и вступили Нут и Томми Тонкер. Огнестрельного оружия при них не было. Тонкер, отправляясь в путь, заикнулся было о пистолете, но Нут ответствовал, что «звук выстрела тут же их всех и приманит», – и более об этом не говорили.

Взломщики шли целый день, углубляясь все дальше и дальше в лес. Они видели скелет какого-то браконьера времен ранней георгианской эпохи, приколоченный к дверце в стволе дуба; порой попадалась им лесная фея и во все лопатки удирала прочь; один раз Тонкер неуклюже наступил на твердый сухой сучок, после чего им пришлось пролежать, не шевелясь, не менее двадцати минут. И вот между деревьев запылал закат – словно зловещее предзнаменование; и настала ночь; и при мерцающем свете звезд, как и предполагал Нут, взломщики дошли до того самого тесного, высокого дома, тайного обиталища гнолов.

Тесный, высокий дом гнолов

И такая тишина царила в этом нехорошем доме, что изрядно перетрусивший Тонкер воспрял духом; но для более искушенного Нута тишина была уж слишком глубокой; и небо над головою показалось вдруг более жутким, нежели изреченный приговор; потому Нут, как это часто случается с человеком во власти сомнений, опасался самого худшего. Тем не менее он не отказался от своего намерения, но велел дельному парню лезть со всеми необходимыми инструментами по приставной лестнице к старому зеленому створчатому окну. Едва Тонкер коснулся рассохшихся досок, безмолвие, что до того казалось вполне естественным, хотя и зловещим, вдруг стало сверхъестественным, словно прикосновение призрака. Тонкеру померещилось, будто само его дыхание оскорбляет эту тишину, а сердце неистово заколотилось, словно барабан при ночной атаке; и завязка одной из его сандалий с глухим стуком задела перекладину лестницы. Не дрогнул ни один лист, и ночной ветерок стих; и Тонкер взмолился про себя, чтобы какой-нибудь крот или мышь завозились бы во тьме, но ни одно живое существо не издало ни звука; даже Нут застыл неподвижно. И тут же, на месте, пока еще его не заметили, дельный парень решил (давно следовало это сделать!) оставить в покое огромные изумруды и убраться подальше от тесного, высокого дома гнолов, и бежать из этого жуткого леса, пока еще есть время, и выйти из дела, и поселиться в деревне. Тонкер бесшумно спустился на землю и кивком головы поманил Нута. Но гнолы уже давно наблюдали за ним сквозь отверстия, коварным образом просверленные в стволах деревьев; и сверхъестественная тишина дрогнула, словно по волшебству, и послышались пронзительные вопли Тонкера – это гнолы ухватили его сзади; вопли эти звучали все более и более отрывисто, пока наконец не стали совершенно бессвязны. Куда гнолы утащили его, лучше не спрашивать, а о том, что гнолы с ним сделали, я умолчу.

Нут какое-то время следил за происходящим, затаясь за углом дома; на лице его читалось легкое изумление, и он в задумчивости потирал подбородок, ибо трюк с дырками в стволах наблюдал впервые; затем он проворно зашагал прочь через жуткий лес.

– А Нута они поймали? – спросишь ты меня, о милый читатель.

– Нет, что ты, дитя мое. – (Ибо вопрос этот детский.) – Нута не поймать никому и никогда.

О том, как некто явился, согласно предсказанию, в Град Небывалый

Ребенок, игравший на террасах и в садах на фоне Суррейских холмов, знать не знал, что это ему суждено войти в Вышний Град, ведать не ведал, что узрит он Преисподние Бездны, барбиканы и священные минареты величайшего из ведомых городов. Так и вижу, как ходил малыш по саду с красной леечкой одним из тех летних дней, что озаряют приветное южное графство, и детское воображение радовали всевозможные истории о разных немудрящих приключеньицах – а его между тем ждал подвиг, коему дивятся люди.

Глядя в другую сторону от Суррейских холмов, на протяжении всего своего детства он видел ту кручу, что, вал за валом и гора за горой, высится на краю Мира и в вечных сумерках одна вместе с луною и солнцем поддерживает чудесный Град Небывалый. Нашему герою суждено было пройти по его улицам: так гласило пророчество. У него был магический недоуздок – старая истрепанная веревка, подарок старухи-нищенки; недоуздок этот обладал силой удержать любого зверя, род которого вовеки не ведал неволи и плена – будь то единорог, гиппогриф-Пегас, драконы или виверны[25]; а вот в случае льва, жирафа, верблюда или коня недоуздок был бесполезен.

Сколь часто созерцали мы Град Небывалый, это диво дивное всех времен и народов! Не тогда, когда в Мире царит ночь и видно не дальше звезд; не тогда, когда в краях наших сияет солнце, слепя нам глаза; но когда в грозовые дни солнце заходит ввечеру, внезапно во всем раскаявшись, и являют себя мерцающие утесы, которые мы почти готовы счесть облаками, и здесь у нас тоже сгущаются сумерки, те самые, что вечно царят там, у них, и тогда на лучезарных вершинах различаем мы золотые купола, что показываются из-за края Мира и словно бы танцуют невозмутимо и чинно в том мягком вечернем свете, где испокон таится Чудо. Тогда Град Небывалый, недосягаемый и далекий, долго глядит на Мир, сестру свою.

Загодя предсказано было, что наш герой туда явится. Об этом знали еще тогда, когда создавалась галька; еще до того, как море одарили коралловыми атоллами. Вот как исполнилось пророчество, вот как вошло оно в историю и в конце концов кануло в Забвение, откуда я его и вытягиваю, пока скользит оно мимо по течению; куда и сам я однажды рухну. Перед рассветом в верхних слоях воздуха танцуют гиппогрифы; задолго до того, как первые лучи солнца заблещут на наших лужайках, эти крылатые создания воспаряют ввысь и блистают и искрятся в свете, который не сошел еще в Мир. Пока заря поднимается все выше от изрезанной гряды холмов и звезды это чувствуют, гиппогрифы наклонно снижаются, и, едва солнечные лучи коснутся верхушек самых высоких деревьев, они приземляются, гремя перьями, и, сложив крыла, скачут, и резвятся, и мчатся галопом, пока не добегут до какого-нибудь процветающего, богатого, ненавистного города, а тогда сей же миг взмывают они над полями и уносятся ввысь, за пределы видимости, спасаясь от мерзкого дыма, пока не окажутся снова в прозрачной небесной лазури.

Тот, кому в древнем пророчестве назначено было явиться в Град Небывалый, однажды в полночь спустился к озеру, прихватив свой волшебный недоуздок, – туда с зарей гиппогрифы слетались на мягкий дерн, по которому можно долго скакать галопом, пока на пути не встретится какой-нибудь город, – и там, где отпечатались следы гиппогрифов, притаился он и стал ждать. И вот звезды побледнели и померкли, но других примет зари пока не было, когда высоко в пучинах ночи появились две шафрановые крапины, затем четыре и пять: то гиппогрифы танцевали и кувыркались в солнечном блеске. К ним присоединилась еще одна стая: теперь их стало двенадцать; они кружились в танце, отбрасывая многоцветные отсветы обратно к солнцу, они медленно снижались по широкой дуге; деревья внизу четко выделялись на фоне неба, и каждая тонкая веточка казалась иссиня-черной; вот в скоплении звезд погасла одна звезда, затем еще одна; надвигался рассвет – словно музыка, словно новая песня. От пшеничных полей, все еще укрытых тьмой, к озеру стремительно пронеслись утки, вдали послышались голоса, вода расцветилась красками, а гиппогрифы все еще упивались светом и ликовали высоко в небе. Но едва в ветвях встрепенулись голуби, и с гнезда вспорхнула первая мелкая птаха, и маленькие лысухи насмелились выглянуть из камышей, тут-то, гремя перьями, и устремились вниз гиппогрифы и, слетев на землю с небесной вышины, все омылись в первых лучах дня, а тот, кому исстари суждено было явиться в Град Небывалый, выскочил из засады и накинул на последнего из них свой магический недоуздок. Тот прянул вперед, но вырваться не сумел, ведь гиппогрифы – из числа тех народов, что вовеки не знали неволи, а магия обладает властью над магическим, так что наш герой уселся на гиппогрифа верхом, и тот снова воспарил в небесную высь, откуда явился, – так раненый зверь бежит в нору. Когда же поднялись они в вышину, по левую руку от себя узрел отважный всадник сужденный Град Небывалый, исполинский и прекрасный; увидел он башни Лель и Лек, Неериб и Акатума, и утесы Толденарбы мерцали в сумерках, словно алебастровая статуя Вечера. К ним и направил он своего скакуна, потянув за недоуздок, – к Толденарбе и к Преисподним Безднам; и загудели крыла гиппогрифа, и поворотил он в нужную сторону. Кто расскажет о Преисподних Безднах? Тайна их нерушима. Иные считают, будто там – истоки ночи и ввечеру тьма изливается из них на мир; а другие намекают, что знание о них того гляди погубит нашу цивилизацию.

Из Преисподних Бездн за чужаком неотрывно наблюдали глаза, коим сие вменяется в обязанность; а еще глубже и ниже встрепенулись тамошние обитатели-нетопыри, заметив в тех глазах удивление; часовые на бастионах, завидев вереницу нетопырей, воздели копья, словно изготовившись к войне. Однако ж, убедившись, что война, в преддверии которой они несут стражу, к ним пока еще не нагрянула, они опустили копья и позволили чужаку войти, и со свистом пронесся тот сквозь врата, обращенные к земле. Вот так явился он, согласно предсказанию, в Град Небывалый, возвышающийся на Толденарбе, и увидел поздние сумерки на вершинах, что иного света не знают. Все купола были из меди, а шпили на них – золотые. Во все стороны вели узкие лестницы из оникса. Мощенные агатом улицы сияли великолепием. Жители домов выглядывали в маленькие квадратные оконца из розового кварца. Им казалось, будто далекий внешний Мир исполнен счастья. И хотя этот город неизменно облачен в один и тот же наряд – в сумерки, красота его достойна была даже такого дивного дива: и город, и сумерки не имели себе равных, за вычетом разве что друг друга. Бастионы выстроены были из камня, незнаемого в мире, по которому ходим мы, – камня, добытого неведомо где; гномы называют его абикс, он отбрасывает в сумерки отсветы своего великолепия, один оттенок за другим, так что и не скажешь, где между ними проходит граница и где вечные сумерки, а где Град Небывалый – они близнецы, прекраснейшие дщери Чуда. Время побывало там, но не затем, чтобы сеять разрушения; Время окрасило в прелестные бледно-зеленые тона медные купола, а все остальное не тронуло – даже сей сокрушитель городов, невесть кем и как подкупленный, удержал свою руку. Однако часто рыдали в Граде Небывалом о переменах и гибели, и скорбели о катастрофах других миров, и строили порою храмы погибшим звездам, слетевшим сгустками пламени вниз по Млечному Пути, и все еще почитали их, когда среди нас о звездах тех давным-давно позабыли. Есть у них и другие храмы – как знать, каким божествам посвященные?

Град небывалый

А тот, кому суждено было единственным из всех людей явиться в Град Небывалый, с превеликим удовольствием осматривался, труся по агатовой улице верхом на гиппогрифе, сложившем крылья, и видел по обе стороны от себя бессчетные чудеса, какие даже в Китае неведомы. Но вот, приблизившись к самому дальнему крепостному валу, поблизости от которого не обнаружилось ни единого прохожего, поглядел он в том направлении, куда не выходило ни одно бледно-розовое оконце, и внезапно узрел вдалеке град еще более великий – пред ним даже горы казались ничтожными. И был ли тот город возведен на фундаменте сумерек или воздвигся на побережьях какого-то иного мира, наш герой не ведал. И попытался он добраться до того города, превосходящего даже Град Небывалый, но при виде сего необъятного прибежища неведомых исполинов перепуганный гиппогриф шарахнулся прочь, и ни магический недоуздок, ни что угодно другое не смогло направить грозного зверя туда. Наконец от пустынных окраин Града Небывалого всадник неспешно повернул к земле. Теперь он понял, почему все окна смотрят в ту сторону, – обитатели сумерек глядели на мир, да только не на тот, что превосходил величием их собственный. И вот с последней ступени лестницы, уводящей к земле, мимо Преисподних Бездн и отвесно вниз по мерцающему склону Толденарбы, вниз от померкших красот златовенчанного Града Небывалого и прочь от вековечных сумерек стремительно спикировал герой на своем крылатом чудовище; ветер, что в ту пору спал, при их приближении встрепенулся, словно пес, взвыл и промчался дальше. Внизу, в Мире, занималось утро; ночь удалялась прочь, волоча за собою плащ, и на пути ее все клубились и клубились белые туманы; серый земной шар блестел и переливался; в окнах, несмотря на ранний час, мерцали огоньки, от жилищ в сырые, тусклые поля брели коровы; в этот самый час лапы гиппогрифа снова коснулись земли. А едва всадник спешился и снял магический недоуздок, гиппогриф взлетел и, чуть накренясь, с шумом унесся куда-то в воздушные пределы, где танцует его народ.

А тот, кто восходил на мерцающую Толденарбу и единственным из всех людей побывал в Граде Небывалом, прославил свое имя среди народов, но и ему, и обитателям того сумеречного города хорошо ведомы две истины, о которых никто более не догадывается: жители знают, что есть еще один город, прекраснее, чем их собственный, а герой – что цель его не достигнута.

Коронация мистера Томаса Шепа

В обязанности мистера Томаса Шепа входило убеждать покупателей, что товар подлинный и притом превосходного качества, а цена, безусловно, учитывает их невысказанные пожелания. Для этого мистер Шеп каждое утро спозаранку садился в поезд и подъезжал на несколько миль ближе к Сити из предместья. Вот как распоряжался он своей жизнью.

Но с того самого момента, как мистер Шеп впервые осознал (не как сведения, почерпнутые из книг, но как истины, постигаемые интуитивно) всю отвратительность своего занятия, и дома на окраине, куда он возвращался на ночь (его вида, и типа, и претензий), и даже собственной повседневной одежды, – с этого самого момента он отозвал от повседневности свои грезы, фантазии, амбиции – собственно, все, кроме того материального мистера Шепа, который носил сюртук, покупал билеты, учитывал денежный оборот и, в свою очередь, учитывался статистикой. Та часть души мистера Шепа, что принадлежала жрецу и поэту, никогда не ездила ранним поездом в Сити.

Поначалу он предавался игре воображения и в грезах своих проводил день за днем в полях и у рек, и нежился под солнцем в южных краях, там, где оно сияет над миром особенно ярко. Затем он напридумывал себе там бабочек; а после того – задрапированных в шелка людей и храмы, возведенные ими в честь богов.

Со стороны заметно было, что мистер Шеп молчалив, а порою даже и рассеян, но на его обращении с покупателями это не сказывалось – с ними мистер Шеп вел себя столь же обходительно, как и прежде. Так он грезил целый год, и, по мере того как он грезил, фантазия его набирала силу. Он все еще почитывал в поезде газеты за полпенса, все еще обсуждал преходящую тему минувшего дня, все еще голосовал на выборах – хотя некая часть Шепа там уже не участвовала, он уже не вкладывал во все это душу.

Год прошел приятно, воображение до сих пор было для мистера Шепа внове и зачастую обнаруживало много всего прекрасного там, куда устремлялось, на юго-востоке, у границы сумерек. Мистер Шеп, с его практичным, логическим складом ума, частенько говаривал: «Зачем мне платить два пенса в Электрическом кинотеатре[26], если я и без него способен увидеть все, что угодно?» Все его поступки были в первую очередь абсолютно логичны; знакомые всегда отзывались о Шепе как о «здравом, трезво мыслящем, рассудительном человеке».

В тот самый значимый день своей жизни мистер Шеп, как обычно, поехал в город ранним поездом, чтобы продавать покупателям внушающие доверие товары, в то время как душа Шепа странствовала в фантастических землях. А пока он шагал от станции, вполне проснувшийся, пусть и погруженный в грезы, его внезапно осенило: а ведь настоящий Шеп – не тот, кто идет на работу в черной безобразной одежде, но тот, кто бродит по опушке джунглей близ бастионов древнего восточного города, что отвесно воздвиглись над песками, – бастионов, на которые одной вечной волной накатывает пустыня. Мистер Шеп привык думать, что город называется Ларкар. «В конце концов, фантазия так же реальна, как и тело», – с несокрушимой логикой утверждал он. А ведь это опасная теория.

Мистер Шеп осознавал всю ценность и важность методичности для той, другой жизни, которую он вел, – в точности как и в Бизнесе. Он не позволял фантазии улетать слишком далеко, пока она досконально не изучит ближних окрестностей. В частности, мистер Шеп избегал джунглей – он не боялся повстречаться там с тигром (в конце концов, они же ненастоящие), но вдруг там таятся существа еще более странные! Он медленно возводил Ларкар: бастион за бастионом, и башни для лучников, и медные врата, и все такое прочее. А затем однажды он заключил – и совершенно справедливо! – что облаченные в шелка люди на улицах, их верблюды, их товары из Инкустана и сам город – все это порождение его воли; и мистер Шеп объявил себя царем. С тех пор он улыбался, когда прохожие на улицах не снимали пред ним шляпу, пока шествовал он от станции на работу; но он был достаточно практичен, чтобы понимать: лучше не заговаривать об этом с теми, кто знает его только как мистера Шепа.

И вот, воцарившись над городом Ларкар и всей пустыней, что простиралась на восток и на север, он отправил фантазию в пределы более дальние. Взяв с собою полки стражи верхом на верблюдах, он выехал из Ларкара под перезвон крохотных серебряных колокольчиков на верблюжьих шеях – и добрался до иных, далеких городов на желтых песках: высоко вознеслись под солнцем их ясно-белые стены и башни. И вступал он в ворота вместе со своими тремя облаченными в шелка полками: бирюзовый полк стражи верхом на верблюдах ехал по правую его руку, а зеленый полк по левую, а лиловый – впереди. Прошествовав по улицам очередного города, понаблюдав за обычаями его жителей, полюбовавшись, как солнечный свет играет на башнях, мистер Шеп провозглашал себя царем и в воображении своем устремлялся дальше. Так ехал он от одного города до другого, от страны к стране. И хотя мистер Шеп был весьма дальновиден, сдается мне, не учел он стремления к мировому господству, что зачастую подчиняет себе царей; вот так случилось, что, когда первые несколько городов распахнули свои сверкающие врата и увидел он, как жители повергаются ниц пред его верблюдом, как копейщики на бессчетных балконах приветствуют его ликующими возгласами, как выходят жрецы, дабы воздать ему почести, он – тот, кто в привычном мире не обладал и малой толикой власти, – сделался неблагоразумно ненасытен. Он дал волю фантазии – пусть себе мчится во всю прыть! – и отказался от методичности; едва воцарялся он в какой-либо земле, как уже стремился расширить ее границы; так углублялся он все дальше и дальше в незнаемые, нехоженые пределы. Мистер Шеп настолько сосредоточился на этом стремительном продвижении через страны, не вписанные в анналы истории, и через города с бастионами настолько фантастическими, что хотя обитали в них люди из плоти и крови, однако ж враг, коего страшились они, был и не то, и не это; с таким изумлением взирал мистер Шеп на врата и башни, неведомые даже искусству, и на скрытный народ, заполонивший извилистые, запутанные улочки, чтобы признать в нем сюзерена, – что все это начало сказываться на его способностях к Бизнесу. Он понимал не хуже любого другого, что его фантазия не сможет править этими прекрасными землями, если тот, другой Шеп, при всей своей незначительности, не накормлен досыта и не имеет крыши над головой, а крыша над головой и еда – это деньги, а деньги – это Бизнес. Он допустил ошибку, словно азартный игрок, продумывающий сложные комбинации, но не учитывающий алчность человеческую. Однажды его фантазия, устремившись в путь поутру, достигла города, прекрасного, как рассвет: в его переливчатой стене сияли золотые врата, да такие громадные, что сквозь решетку текла река и, когда распахивались створки, влекла внутрь исполинские парусные галеоны. Оттуда, танцуя, вышли музыканты и заиграли мелодию, что разнеслась по всем стенам; тем утром мистер Шеп – Шеп, физически находившийся в Лондоне, – позабыл про поезд, идущий в центр.

Еще год назад он и не думал ничего такого воображать; стоит ли удивляться, что все эти чудеса, впервые открывшиеся его фантазии, сыграли злую шутку с памятью даже такого здравомыслящего человека? Мистер Шеп вообще перестал читать газеты и утратил всякий интерес к политике; его все меньше и меньше занимало происходящее вокруг. И вот он снова опоздал на злополучный утренний поезд, и в фирме его сурово отчитали. Но мистеру Шепу было чем себя утешить. Разве не ему принадлежали Аратрион, и Аргун Зеерит, и все равнинные побережья Оуры? А пока фирма выражала свое недовольство мистеру Шепу, его фантазия наблюдала за неспешно движущимися точками на фоне заснеженных полей – то долгими, тяжкими путями брели яки, нагруженные данью; его фантазия видела зеленые глаза горцев, что так странно поглядели на Шепа в городе Нит, куда вступил он через врата пустыни. Однако ж логика его не покинула; мистер Шеп хорошо понимал, что его странные подданные на самом деле не существуют, но он куда сильнее гордился тем, что создал их в своем уме, нежели тем, что просто-напросто ими правит; так в гордыне своей он ощущал себя больше, нежели царем, а кем, он даже не смел и думать! Он вошел в храм города Зорра и постоял там немного в одиночестве: когда он вышел, все жрецы пали перед ним на колени.

Его все меньше и меньше занимало все то, что занимает нас – то есть дела Шепа, лондонского бизнесмена. Он уже смотрел на этого человека с царственным презрением.

Однажды, восседая на троне из цельного аметиста в Соуле, городе тулов, он вдруг решил – и о решении его сей же миг вострубили серебряные трубы – короноваться на царство в Чудесных землях и всеми ими править единовластно.

Коронация мистера Томаса Шепа

У древнего храма, где тулам поклонялись из года в год вот уже более тысячи лет, разбили шатры под открытым небом. Цветущие деревья струили светозарное благоухание, неведомое в странах, нанесенных на карту; звезды сияли ослепительно-ярко в честь столь славного события. Фонтан с грохотом швырял ввысь бриллианты горсть за горстью. Воцарилась глубокая тишина; все ждали лишь пения золотых труб; священная ночь коронации настала. На верхней ступени древней, истертой лестницы, уводящей вниз невесть куда, стоял царь в изумрудно-аметистовом плаще, древнем одеянии тулов; подле него возлежала Сфинкс – последние несколько недель она была царю советчицей во всех делах его.

И вот вострубили трубы: под музыку к царю неспешно поднялись невесть откуда сто двадцать архиепископов, двадцать ангелов и двое архангелов, неся несравненную корону, венец тулов. Знали они, поднимаясь по ступеням, что всех их повысят в звании после сегодняшних ночных трудов. Царь ждал их, безмолвен и величав.

Доктора ужинали внизу, надзиратели бесшумно скользили из палаты в палату; обнаружив, что царь стоит, гордо выпрямившись, посреди уютной спальни Хэнуэлла[27], с видом величавым и непоколебимым, – приступили к нему санитары и сказали так:

– Ложитесь-ка поскорее в постель – в теплую, уютную постельку.

И мистер Шеп лег и вскорости уже спал крепким сном. Великий день остался в прошлом.

Чу-бу и Шимиш

Таков был заведенный обычай в храме Чу-бу: по вторникам ввечеру жрецы вступали под священные своды и нараспев возвещали: «Нет божества, кроме Чу-бу». И ликовали люди, и подхватывали: «Нет божества, кроме Чу-бу». И несли Чу-бу пожертвования: мед, и кукурузу, и тук. Так величали Чу-бу.

Чу-бу был идолом – и довольно-таки древним, судя по оттенку древесины. Некогда вырезали его из красного дерева, а вырезав, отполировали до блеска. И установили его на диоритовом пьедестале, и поставили перед ним курильницу для благовоний и плоские золотые блюда для тука. Так поклонялись Чу-бу.

Должно быть, он простоял в храме более сотни лет, когда однажды жрецы внесли в храм Чу-бу еще одного идола, и водрузили его на пьедестал рядом с пьедесталом Чу-бу, и пропели: «Есть еще Шимиш».

И возликовали люди, и воскликнули: «Есть еще Шимиш».

Шимиш был, со всей очевидностью, новоделом, и хотя древесину покрасили темно-красной краской, то, что вырезали его совсем недавно, прямо-таки бросалось в глаза. Шимишу принесли в жертву мед так же, как и Чу-бу; пожертвовали и кукурузу, и тук.

Гнев Чу-бу не ведал предела; идол ярился всю ночь – ярился и на следующий день. Ситуация требовала немедленных чудес. Опустошить город чумой или изничтожить всех жрецов было едва ли в его власти, потому он мудро сосредоточил всю свою наличествующую божественную силу на том, чтобы вызвать небольшое землетрясение. «Тем самым, – думал Чу-бу, – я сумею вновь утвердиться как единственное божество, и люди станут плевать на Шимиша».

Чу-бу что есть мочи призывал землетрясение, но тщетно; как вдруг он осознал, что ненавистный Шимиш тоже предерзко пытается совершить чудо. Чу-бу отвлекся от землетрясения и прислушался или, точнее, прочувствовал, что там думает Шимиш; ибо боги постигают, что происходит в мыслях, с помощью некоего чувства, иного, нежели наши пять. Шимиш тоже тщился вызвать землетрясение!

По всей вероятности, новым божком владело желание самоутвердиться. Сомневаюсь, что Чу-бу сочувствовал такому желанию или понимал его; для идола, уже охваченного ревностью, достаточно было того, что ненавистный соперник того гляди совершит чудо.

Вся мощь Чу-бу тотчас же обратилась вспять и воспротивилась землетрясению, пусть и мелкому. Так оно какое-то время и продолжалось в храме Чу-бу, и в конце концов никакого землетрясения не случилось.

Быть божеством и не суметь совершить чудо – от такого впору пасть духом; это вроде как у людей кто-то захочет от души чихнуть – а чиха не получится; это все равно как попытаться поплыть в тяжелых сапогах или вспомнить напрочь позабытое имя; вот так же мучился и Шимиш.

А во вторник пришли жрецы, и за ними народ, и принялись они поклоняться Чу-бу, и принесли ему в жертву тук, говоря: «О Чу-бу, созидатель всего сущего», а затем запели жрецы: «Есть еще Шимиш»; и посрамлен был Чу-бу, и три дня молчал.

А еще жили в храме Чу-бу священные птицы; когда же настал третий день и ночь третьего дня, явлено было Чу-бу словно бы откровение о том, что голова Шимиша загажена.

И заговорил с Шимишем Чу-бу так, как говорят боги, не двигая губами и не тревожа до поры безмолвия, и сказал: «Загажена голова твоя, о Шимиш». Всю ночь напролет бормотал он снова и снова: «Загажена голова у Шимиша». Когда же настал рассвет и вдалеке послышались голоса, Чу-бу возликовал при пробуждении Земли, и вопил он, покуда солнце не поднялось в небеса: «Загажена, загажена, загажена голова у Шимиша!» – а в полдень заявил: «И Шимиш еще называет себя божеством!» Вот так Шимиш оконфузился.

И явился некто во вторник, и омыл Шимишу голову розовой водою, и снова стали поклоняться ему и петь: «Есть еще Шимиш». И однако ж, Чу-бу был доволен и говорил так: «Осквернена голова Шимиша», и еще: «Голова его была осквернена, и довольно о нем». Но однажды вечером, глядь! – голова Чу-бу тоже была запачкана, и от внимания Шимиша это не укрылось.

А боги – они не таковы, как люди. Мы злимся друг на друга и тут же отрешаемся от гнева своего, но ярость богов долговечна. Чу-бу все помнил; не забыл и Шимиш. Они разговаривали не так, как мы, но молча, про себя, однако ж слышали друг друга, и мысли их не походили на наши. Не должно нам судить их по человеческим меркам. Всю ночь разговаривали они – и всю ночь произносили одни и те же слова: «Грязнуля Чу-бу». – «Неряха Шимиш». – «Грязнуля Чу-бу». – «Неряха Шимиш» – и так всю ночь напролет. Ярость их не утихла с рассветом, и ни одному не надоело обличать соперника. Постепенно Чу-бу осознал, что он не более чем ровня Шимишу. Все боги ревнивы, но сознавать, что ты ничем не лучше выскочки Шимиша, этой крашеной деревяшки на сто лет новее, чем Чу-бу, и что Шимишу поклоняются в твоем же собственном храме, было особенно обидно. Чу-бу был ревнив даже по божьим меркам; когда же снова настал вторник, третий день поклонения Шимишу, Чу-бу понял, что долее терпеть не в силах. Он чувствовал, что должен выплеснуть свой гнев любой ценой, и с неистовым пылом вернулся к попыткам вызвать небольшое землетрясение. Идолопоклонники как раз ушли из храма, и Чу-бу сосредоточил всю свою волю на том, чтобы совершить это чудо. То и дело поток его мыслей прерывало уже знакомое присловье: «Грязнуля Чу-бу», – но Чу-бу желал и желал неистово и яростно, даже не отвлекаясь, чтобы сказать то, что ему так хотелось сказать и что он сказал уже девять сотен раз, и наконец даже эти вмешательства стихли.

А стихли они потому, что Шимиш вернулся к затее, от которой так до конца и не отказался: к желанию утвердиться и возвыситься над Чу-бу, совершив чудо; а поскольку дело происходило в вулканическом районе, Шимиш решил, что небольшое землетрясеньице – как раз то чудо, с которым легче всего справится мелкий божок.

А у землетрясения, которое вызывают двое божков, а не только один, шансы на успех удваиваются и несоизмеримо повышаются, нежели когда два божка тянут в разные стороны; так, если взять в пример богов более древних и великих, когда солнце и луна тянут в одном и том же направлении, прилив особенно мощен.

Чу-бу ничего не знал о теории приливов и был слишком занят своим чудом, чтобы заметить, чем там занят Шимиш. И внезапно чудо взяло и совершилось.

Это было землетрясение местного порядка, ведь, помимо Чу-бу и даже Шимиша, есть и другие боги; совсем маленькое землетрясеньице – в точности как пожелали боги, но в результате сдвинулись плиты в основании колоннады, поддерживающей храм с одной из сторон, и одна стена обрушилась целиком, и невысокие лачуги жителей того города заходили ходуном, и кое-где заклинило двери, так что и не откроешь. Сего было вполне довольно, и в первый момент показалось, что тем дело и кончилось; ни Чу-бу, ни Шимиш не требовали продолжения, но они уже привели в действие древний закон, еще более древний, нежели сам Чу-бу, – закон всемирного тяготения, которому колоннада противостояла вот уже сотню лет. Храм Чу-бу дрогнул, снова застыл, пошатнулся и рухнул прямо на головы Чу-бу и Шимиша.

Храм перестраивать не стали, ведь все побаивались приближаться к таким грозным богам. Одни говорили, что чудо совершил Чу-бу, а другие утверждали, что Шимиш; так возник раскол. Слабые души, озабоченные непримиримым противостоянием двух сект, искали компромисс и говорили, что чудо совершили оба божка вместе, но никто даже не догадывался, что причиной тому явилось соперничество.

И возникло присловье, и обе секты равно в него верили: мол, кто прикоснется к Чу-бу, умрет – а тако же и тот, кто взглянет на Шимиша.

Вот как Чу-бу попал ко мне в руки, когда я, путешествуя по свету, заехал за холмы Тинга. Я обнаружил идола в развалинах храма: Чу-бу лежал на спине и его ручонки и пальцы ног торчали из завалов мусора; именно в таком положении, в каком я его нашел, я и храню его по сей день на каминной полке, чтоб не опрокинулся ненароком. А Шимиш раскололся на куски, так что его я забирать не стал.

Чу-бу выглядит таким трогательно беспомощным, болтая в воздухе пухленькими ручонками, что иногда я из сострадания кланяюсь ему и молюсь, приговаривая:

– О Чу-бу, создатель всего сущего, помоги рабу своему.

Чу-бу на многое не способен, хотя я почти уверен, что однажды за партией в бридж он послал мне козырного туза после того, как весь вечер у меня на руках ни одной приличной карты не было. Или если не Чу-бу, так, значит, удача. Но Чу-бу я этого не говорю.

Чудесное окно

Полицейский прогонял старика в восточной одежде. Именно это, да еще сверток, который тот нес под мышкой, привлекло внимание мистера Слэддена, добывавшего себе хлеб службою в торговом доме Мерджина и Чейтера.

У мистера Слэддена была репутация человека, мало подходящего для коммерческой деятельности. Дыхание романтики – легкое ее дуновение – побуждало его, вместо того чтобы обслуживать покупателей, устремлять взор вдаль, будто стены магазина были не толще паутины, а сам Лондон – пустым сказанием.

Замусоленная бумага, прикрывавшая сверток, была испещрена арабской вязью, этого оказалось достаточно, чтобы пробудить в мистере Слэддене романтический порыв, и он следовал за стариком, пока небольшая кучка зевак, окружавшая чужеземца, не рассеялась. Старик остановился на краю тротуара, развернул свою ношу и собрался продавать ее. Ноша оказалась маленьким окном в старинной раме, с мелкими стеклами в свинцовом переплете. Ширина окна была немного больше фута, а длина – чуть меньше двух футов. Мистеру Слэддену никогда раньше не приходилось видеть, чтобы на улице торговали окнами, поэтому он решил узнать цену.

– Все, чем ты владеешь, – ответил старик.

– Откуда оно у вас? – спросил мистер Слэдден, разглядывая удивительное окно.

– Я отдал за него все, чем владел, на улицах Багдада.

– А многим ли вы владели? – поинтересовался мистер Слэдден.

– У меня было все, что я хотел, – ответил чужестранец, – кроме этого окна.

– Должно быть, замечательное окно, – сказал мистер Слэдден.

– Оно волшебное, – произнес старик.

– У меня с собой всего десять шиллингов, а дома еще пятнадцать шиллингов и шестипенсовик.

Старик задумался.

– В таком случае оно стоит двадцать пять шиллингов и шесть пенсов, – решил он.

Когда сделка уже состоялась, десять шиллингов были заплачены, а удивительный старик шел рядом с мистером Слэдденом, чтобы забрать остальные пятнадцать шиллингов и шесть пенсов и водворить волшебное окно в его жилище, у молодого человека мелькнула мысль, что покупка ему не нужна. Но они уже стояли у дверей дома, где он снимал комнату, и объясняться было поздно.

Чужестранец потребовал оставить его одного, чтобы приладить окно, и мистер Слэдден ждал за дверью на площадке скрипучей лестницы. Стука молотка он не слышал.

Вскоре длиннобородый старик в желтой одежде, со взглядом, перед которым, казалось, проплывали пейзажи дальних стран, появился на пороге комнаты и сказал: «Все готово». Они расстались. И мистер Слэдден никогда не узнал, остался ли старик ярким пятном, живым анахронизмом на улицах Лондона или возвратился в Багдад и в чьи смуглые руки перекочевали его двадцать пять шиллингов и шестипенсовик.

Мистер Слэдден вошел в скудно обставленную комнату, в которой он спал и проводил все время между закрытием торгового дома Мерджина и Чейтера и началом его работы.

Молодой человек снял и аккуратно сложил изящный сюртук, удивительно не подходивший к жалкой обстановке. Окно, купленное у старика, располагалось на стене довольно высоко. Прежде на этой стене не было ни окна, ни какого-нибудь украшения, только небольшой висячий шкафчик, где хранились чайные принадлежности. Теперь все они стояли на столе. Когда мистер Слэдден подошел взглянуть в новоприобретенное окно, была та пора летнего вечера, когда бабочки складывают крылышки, а летучая мышь еще не вылетает из своего жилища, но в Лондоне время отсчитывается по-другому: в этот час там уже закрыты магазины, но уличные фонари еще не горят.

Мистер Слэдден протер глаза, затем протер окно, но, несмотря на это, продолжал видеть сияющее синее небо и далеко, так что не доносилось ни звука и не было видно дыма из труб, средневековый город, обведенный крепостной стеной с башнями, темно-коричневые крыши и вымощенные булыжником улицы; сразу же за белой каменной стеной с контрфорсами начинались зеленые поля, пересеченные ленточками речек. На башнях вальяжно стояли лучники, а вдоль стены – стражники с пиками, иногда по узким улочкам проезжала повозка и, задержавшись у ворот, выбиралась за городские стены, иногда в город въезжала карета, окутанная туманом, вместе с сумерками, спускавшимся на поля. Из решетчатых окошек высовывались головы, странствующие трубадуры распевали под ажурными балконами. Никто никуда не торопился, никого не одолевали заботы. Мистеру Слэддену бросилась в глаза одна подробность, которая, как он счел, сможет пролить свет на эту тайну: на головокружительной высоте, выше церковного шпиля и горгулий, на каждой башне над головами праздных лучников развевался флаг: маленькие золотые драконы на ослепительно-белом фоне.

Из другого окна до него доносился шум моторов и долетали крики мальчишек-газетчиков.

После этого мистер Слэдден двигался по заведению Мерджина и Чейтера с видом еще более отсутствующим, чем обычно. Но в некоторых отношениях он проявлял и мудрость, и расторопность: он произвел длительное и скрупулезное исследование, выясняя, кому может принадлежать белый флаг с золотыми драконами. Он никому не рассказывал о своем чудесном окне. Он изучил королевские флаги всей Европы, сколько-то занялся историей, обошел все учреждения, специализирующиеся на геральдике, но нигде ему не удалось обнаружить и следа золотых драконов на серебряном поле. А когда ему стало казаться, что золотые драконы реют в воздухе лишь для него, он ощутил любовь к ним, похожую на ту, что чувствует в пустыне изгнанник, вспоминая о цветах, растущих у порога дома, что испытывает больной, видя прилет ласточек и догадываясь, что вряд ли доживет до следующей весны.

Как только Мерджин и Чейтер закрывались, мистер Слэдден торопился в свою комнату с голыми стенами и не отрывал взгляда от чудесного окна, пока в городе не темнело, и страж не обходил крепостную стену с фонарем в руке, и не наступала бархатная, полная удивительных звезд ночь. Он пробовал найти разгадку и в очертаниях созвездий, но они не походили ни на одно из тех, что светят над обоими полушариями.

Проснувшись, он каждый раз прежде всего подходил к окну, за которым город, уменьшенный расстоянием, сиял в утреннем свете, а золотые драконы плясали в солнечных лучах, и лучники потягивались и размахивали руками на открытых ветрам башнях. Окно не открывалось, и он никогда не слышал ни песен трубадуров, ни даже колоколов, хотя видел, как срываются с гнезд и мечутся по небу испуганные звоном галки. Сначала он обводил взглядом все далекие башни, чтобы вновь увидеть золотых драконов на белых флагах. И, убедившись, что они гордо развеваются – золотые на белом, отчетливо видные на изумительно глубокой синеве неба, он, довольный, одевался и, бросив на город последний взгляд, уходил на работу, не переставая думать о чудесном городе. Завсегдатаи торгового дома Мерджина и Чейтера напрасно старались бы угадать честолюбивые мечтания мистера Слэддена, идущего мимо них в хорошо сшитом сюртуке: он мог оказаться всадником в доспехах или лучником, готовым сражаться ради маленьких золотых драконов, летящих на белом флаге, ради неизвестного короля в недосягаемом городе. Поначалу мистер Слэдден старался не ходить по жалкой улочке, на которой стоял его дом, но вскоре понял, что это не имеет значения, что за его чудесным окном дует совсем другой ветер, чем по эту сторону дома.

В августе вечера сделались короче. Когда он услышал эту фразу от одного из служащих в торговом доме, он почти испугался, что его тайна раскрыта. Действительно, теперь он проводил гораздо меньше времени у чудесного окна, потому что огней внизу было немного и зажигались они рано.

Однажды августовским утром, довольно поздно, перед тем как отравиться на службу, мистер Слэдден увидел отряд пикинеров, бегущих по вымощенной булыжником дороге к воротам средневекового города, Города Золотого Дракона, как он называл город про себя, никогда не произнося этого названия. Затем он заметил, что лучники на башнях переговариваются между собой, а в руках держат пучки стрел, вдобавок к тем, что были у них в колчанах. Из окошек высовывалось больше, чем обычно, голов, а одна женщина выбежала из дома и увела с улицы детишек. Тяжело проскакал рыцарь, около крепостной стены появились новые отряды пикинеров, в небе кружились галки. Трубадуров не было видно. Мистер Слэдден окинул взглядом башни и убедился, что флаги на месте, а золотые драконы вьются по ветру. Ему пора было уходить на работу. Обратный путь он проделал на автобусе, а по лестнице поднялся бегом. На первый взгляд, в Городе Золотого Дракона ничего не произошло, только толпа горожан двигалась по мощеной улице к воротам. Лучники, как обычно, развалились на верхушках башен. Белый флаг обвис вместе со всеми драконами. Что все лучники убиты, мистер Слэдден понял не сразу. Толпа приближалась к нему, к отвесной стене, с которой он смотрел на город. Сзади медленно двигались люди с флагом, на котором были изображены золотые драконы; их подгоняли люди с другим флагом – флагом, на котором красовался огромный красный медведь. Еще один флаг на башне был спущен. Тут он все понял: золотые драконы, его золотые драконы были разбиты. Воины медведей проходили под окном. Что бы он ни швырнул с такой высоты, упадет на землю с огромной силой: каминный прибор, куски угля, часы – любое из того, что у него есть, – он будет сражаться за своих золотых драконов. На верхушке башни появилось пламя. Огонь лизнул ноги одного из лучников, тот не шевельнулся. Теперь чужой флаг виднелся прямо под окном. Мистер Слэдден разбил стекло, чтобы швырнуть кочергой в предводителя вражеских воинов. В тот момент, как чудесное окно разбилось, он увидел флаг с золотыми драконами, который, как прежде, развевался на ветру, на него дохнуло таинственными нездешними ароматами, и исчезло все, даже дневной свет, потому что за остатками волшебного стекла не было ничего, кроме маленького шкафчика для чайных принадлежностей.

И хотя мистер Слэдден стал старше, знает о мире больше и даже завел собственную торговлю, ему уже никогда не представилось случая купить другое такое окно, и никогда, ни в разговорах, ни в книгах, он не встречал ни слова о Городе Золотого Дракона.

Эпилог

Здесь заканчиваются четырнадцатый эпизод «Книги чудес» и пересказ хроник небольших приключений на краю света. Я прощаюсь с моими читателями. Но возможно, мы встретимся снова, потому что еще остались нерассказанными истории, как гномы ограбили фей и какую месть им придумали феи; и как был потревожен даже сон богов; как Король Ула оскорбил трубадуров, считая, что он в безопасности под охраной десятков лучников и сотен стражей с алебардами, и как трубадуры ночью украли его крепостные башни и под стеной с бойницами при свете луны навеки сделали Короля посмешищем с помощью песни. Но для этого мне нужно сначала вернуться на край мира. Смотрите, караван трогается.

Новейшая книга чудес

Предисловие

Эбрингтонские казармы

16 августа 1916 года

Не знаю, где я могу оказаться, когда вы будете читать это предисловие. Пишу я его в августе 1916-го в Эбрингтонских казармах, в Лондондерри[28], выздоравливая после легкого ранения. Но не столь важно, где я нахожусь; мои видения здесь, перед вами, на этих страницах. А писать в те дни, когда жизнь стоит так мало, о своих видениях, становится еще дороже, кажется мне единственным, что сможет уцелеть.

Сейчас европейская цивилизация почти перестала существовать, и, кажется, ничего, кроме смерти, не произрастает на ее полях, но все это ненадолго, и видения и мечты вернутся и расцветут, как прежде, станут еще лучезарнее после этой чудовищной вспашки, и снова расцветут цветы там, где сейчас траншеи, а примулы найдут приют в воронках от снарядов, и Свобода в слезах вернется к себе во Фландрию.

Некоторым из вас в Америке[29] происходящее может показаться ненужной и разорительной войной, какими часто бывают войны других народов, но получается, что, хотя мы все погибнем, здесь снова будут слышаться песни, а если мы покоримся и потому уцелеем, здесь больше не будет ни песен, ни видений, не будет ничего радостного и свободного.

Не следует жалеть о том, что некоторые из нас погибли, о том, что убитые могли бы продолжать трудиться, потому что война – это не случайность, которую человек в силах предотвратить, война естественна, как приливы, хотя и не отличается их регулярностью; с таким же успехом можно жалеть о том, что́ смыл прилив, который разрушает и очищает, и разбивает в крошку, и щадит мельчайшие ракушки.

Я больше не стану ничего писать о нашей войне, а предложу вам эти книги, где собраны видения и мечты из Европы, – так человек в последний момент выбрасывает ценные – пусть только для него – вещи из горящего дома.

Дансейни

Сказание о Лондоне

Как-то раз Султан, повелитель самых дальних земель, что известны в Багдаде, призвал к себе слугу, вкушающего гашиш, и сказал ему:

– Ну, теперь расскажи мне свое видение о Лондоне.

И любитель гашиша низко поклонился и уселся, скрестив ноги, на расшитую золотыми маками пурпурную подушку, лежавшую на полу. Рядом стояла наполненная гашишем чаша из слоновой кости. Угостившись солидной порцией, любитель гашиша моргнул семь раз и сказал так:

– О Друг Творца, знай, что этот Лондон – самый желанный из всех городов земли. Дома там построены из эбенового дерева и кипариса, а крыши покрыты тонкими медными пластинами, которые под рукою Времени становятся зеленоватыми. Балконы сделаны из золота, а скамьи, на которых горожане сидят, наблюдая закаты, украшены аметистами. В сумерках потихоньку приближаются по тропкам к городу музыканты; их ноги неслышно ступают по белому морскому песку, которым посыпаны дороги, и вот в темноте они вдруг начинают играть на цимбалах и других струнных инструментах. И тогда на балконах одобрительно перешептываются, хваля их искусную игру, затем в награду им сверху бросают браслеты и золотые ожерелья, и даже жемчуг.

Да, воистину прекрасен этот город; мостовые посыпаны песком, а тротуары из алебастра, и всю ночь фонари из хризопраза освещают улицы бледно-зеленым светом. На балконах же светильники сделаны из аметиста.

Когда музыканты проходят по улицам, вокруг них на алебастровых тротуарах собираются танцоры и танцуют от радости, а не для заработка. Иногда высоко вверху во дворце из эбенового дерева открывается окно, откуда танцорам бросают венок или же на них сыплются дождем орхидеи.

Да, много городов представало передо мной в видениях, но прекраснее города я не видел, гашиш провел меня сквозь множество мраморных врат различных столиц, но Лондон – это самое сокровенное, это последние врата; и чаша из слоновой кости больше ничего не может показать. Демоны, которые сейчас подкрадываются ко мне сзади и хватают за локти, приказывают моему духу вернуться, им известно, что я увидел слишком много. «Нет, нет, не Лондон», – говорят они; и поэтому я лучше расскажу о другом городе, о менее таинственных землях, и не стану гневить демонов тем, что нарушаю запреты. Я расскажу о Персеполе или о знаменитых Фивах.

Тень недовольства промелькнула на лице Султана, словно молния, которую едва удается различить, и, хотя дух рассказчика блуждал далеко, а его взор был затуманен гашишем, он мгновенно почувствовал в этом взгляде смерть и мгновенно направил свой дух в Лондон – так человек бежит со всех ног домой укрыться от грозы.

– Итак, – продолжал он, – в желанном городе, в Лондоне, все верблюды снежно-белые. С удивительной быстротой и легкостью мчатся по посыпанным песком улицам кареты из слоновой кости, запряженные лошадьми, головы которых украшены маленькими серебряными колокольчиками. О Друг Творца, если бы ты видел их купцов! Как роскошно они одеты в самый разгар дня! Они не уступают в великолепии бабочкам, порхающим над улицами. Плащи их зеленого цвета, а одежды – лазурного, на плащах ярко горят огромные пурпурные цветы, вышитые искусной рукой, серединки цветов золотые, а лепестки пурпурные. Они носят черные шляпы… – («Нет, нет», – перебил Султан), – но поля их переливаются радугой, а над тульей покачиваются зеленые перья.

Там есть река, которая зовется Темзой, по ней плавают лондонские корабли под лиловыми парусами. Корабли привозят благовония для жаровен, которые стоят вдоль улиц и источают благоухание; привозят новые песни, которые получили в обмен на золото у чужих племен; серебряную руду, из которой отливают статуи героев; золото, дабы сооружать балконы, на которых имеют обыкновение сидеть их женщины; огромные сапфиры, чтобы награждать поэтов; тайны древних городов и чужих стран, знания обитателей далеких островов; изумруды, бриллианты и найденные в море клады. Как только в гавань приходит судно и спускает свои лиловые паруса, по городу разносится весть о его прибытии, и все купцы спешат к реке, чтобы закупить товары, целый день по улицам мчатся кареты, и шум их слышен целый день, а к вечеру он походит на рев…

– Не так, – сказал Султан.

– О Друг Творца, от тебя не скроется истина, – ответил любитель гашиша. – Это гашиш сбил меня с толку, ведь в желанном городе Лондоне слой белого морского песка, от которого по всему городу расходится мерцание, так толст, что не слышно ни звука от проезжающей кареты, они движутся легко, как морской ветерок. – («Это хорошо», – заметил Султан.) – Они бесшумно подъезжают к гавани, где стоят корабли, и начинается торговля в море, моряки предлагают привезенные ими чудесные вещи, покупки отвозят на сушу, а к вечеру кареты так же бесшумно, хотя и быстро, возвращаются домой.

О, если бы ты, о щедрейший, славнейший, ты, Друг Творца, видел это, видел бы ювелиров с пустыми корзинками, которые заключают сделку тут же, рядом с кораблями, когда из трюма выгружают бочонки с изумрудами. Если бы ты видел фонтаны в серебряных водоемах на площадях. Мне довелось лицезреть маленькие шпили над их домами из эбенового дерева, и все эти шпили золотые. Птицы важно расхаживают по медным крышам от одного золотого шпиля к другому, и по блеску с этими шпилями не может сравниться ничто в мире. А над Лондоном, желанным городом, небо такой глубокой синевы, что по одному этому путник может догадаться, куда он попал, и понять, что его путешествие закончилось удачно. И ни при какой погоде в Лондоне не бывает большой жары, потому что вдоль его улиц всегда легонько дует ветер с юга и приносит в город прохладу.

Таков, о Друг Творца, город Лондон, который лежит далеко от Багдада, и по красоте и совершенству с Лондоном не сравнится ни один из городов земли или городов из легенды; и даже при той жизни, о которой я рассказал, его счастливые горожане не перестают придумывать разные прекрасные вещи, и красота сделанных собственными руками прекрасных вещей, которых с каждым годом становится все больше, порождает у них новые мысли, как создавать еще более прекрасные вещи.

– А хороши ли у них правители? – спросил Султан.

– Замечательные, – ответил любитель гашиша и без сил упал навзничь.

Он лежал на полу и молчал. И когда Султан понял, что в эту ночь больше ничего не услышит, то улыбнулся и слегка похлопал в ладоши.

И в этом дворце, в землях, лежащих далеко за Багдадом, завидовали всему, что есть в Лондоне.

Стол на тринадцать персон

Когда мужчины собрались вокруг огромного старинного камина, устроившись в покойных креслах с трубками и бокалами, и поленья как следует разгорелись, и все располагало к таинственному и необычному – и непогода снаружи, и уют внутри, и пора (ибо было Рождество), и поздний час, – тогда и рассказал эту историю бывший владелец гончих, охотник на лис.

Со мною тоже был однажды странный случай. Я держал тогда Бромли и Сайденхема[30] – в тот год я от них и отказался, – и вышло так, что эта охота оказалась последней. Не было смысла держать собак, потому что в графстве больше не осталось лис – на нас надвигался Лондон. По всему горизонту, как страшная армия в сером, вставали трущобы, а наши долины стали захватывать виллы. Лисьи норы были по преимуществу в холмах, и, когда город подступил вплотную, лисы стали покидать норы и убегать из графства – и уже не вернулись. Вероятно, они бежали ночами, покрывая огромные расстояния. Итак, было начало апреля, и мы весь день протаскались впустую, и вдруг на этой последней охоте, самой последней в сезоне, мы увидели лису. Она покинула нору, спасаясь от Лондона с его железными дорогами, виллами, проводами, и бежала к югу, к меловым скалам Кента. Меня охватило вдруг острое счастье – как однажды в детстве, когда в один прекрасный летний день я обнаружил, что калитка в саду, где я играл, приоткрыта, и распахнул ее, и передо мной открылись просторы с волнующимися нивами.

Мы перешли на быстрый галоп – мимо проплывали поля, свежий ветер бил в лицо. Мы миновали глинозем, поросший папоротниками, влетели в долину у гряды меловых скал и, спускаясь в нее, увидели на склоне лису – подобно вечерней тени, она скользнула в лес, венчавший гряду. Через лес, по вспышкам примул в траве, мы перемахнули гребень. Лиса мчалась вперед, гончие шли отлично. Я вдруг почувствовал, что охота предстоит грандиозная, – и набрал полную грудь воздуха. В этот чудный весенний день вкус ветра, бешеная скачка и мысль об удачной охоте пьянили, как тонкое вино. Перед нами лежала еще одна лощина, с широкими, чуть холмистыми полями на дне, с быстрой чистой речкой и вьющимися над деревней дымками… Солнечные лучи на противоположном склоне плясали, словно эльфы, а вершина поросла дремучим лесом, еще не разбуженным весной. Вот поля остались позади, и рядом со мной был только Джеймс, мой старый верный конюх, с чутьем гончей и горячей ненавистью к лисам, которая порой прорывалась в его речах.

Лиса мчалась по лощине прямо, как по рельсам – и вот, без единой остановки, мы уже скачем сквозь лес на вершине. Помню, на вершине до нас донеслись песни и крики мужчин, возвращавшихся домой с работы, и свист мальчишек – эти звуки поднимались снизу, из какой-то деревни. А потом деревень уже не было, только лощина сменялась лощиной, подъем – спуском, словно мы плыли по незнакомому бурному морю, и все время перед нами, строго против ветра, маячила лиса, как сказочный «Летучий голландец». Вокруг не было никого, только я и мой конюх, – выехав из чащи, мы пересели на свежих лошадей.

Дважды или трижды мы натыкались в этих обширных безлюдных долинах на деревни, но у меня появилось подозрение, переросшее в странную уверенность, что эта лиса так и будет бежать против ветра, пока не умрет или пока не наступит ночь, лишив нас возможности ее преследовать. И тогда я решил скакать все время вперед – и мы неизменно находили ее след. Я был уверен, что эта лиса – последняя в наших краях, и, спасаясь от наступления города, она подалась подальше от людей; завтра ее бы уже здесь не было, и бежит она не от нас, а просто бежит своим путем.

Вечер спускался в долину; гончие замедляли бег – подобно облакам на летнем небе, что плывут медленно, но не могут остановиться. Две девушки шли к невидимой ферме; одна тихо напевала – и больше никто, кроме нас, не нарушал покоя этого пустынного места, которое, казалось, еще не ведает об изобретении паровоза и пороха (как в Китае, говорят, в далеких горах никто не знал о войне с Японией).

День кончался, силы у лошадей были на исходе, но неутомимая лиса продолжала свой бег. Я замедлил скачку, пытаясь понять, где мы находимся. Последний межевой знак, что мы видели, остался милях в пяти позади, а до него мы проделали еще по меньшей мере миль десять. Ах, добыть бы ее! Солнце село. Я размышлял, каковы наши шансы загнать эту лису. Посмотрел на Джеймса, который скакал рядом. Он был вполне уверен в себе, но его лошадь устала не меньше моей. Стояли прозрачные сумерки, след был по-прежнему ясен, преграды преодолимы, но бесконечные долины страшно утомляли, а конца им не предвиделось. Похоже, пока след не пропадет и дневной свет не угаснет, мы будем загонять и лису, и лошадей, но, так или иначе, ночь положит этому конец. Нам уже давно не встречалось никаких домов, никаких дорог – только сумрачные склоны и разбросанные то тут, то там стада овец да темнеющие заросли кустарников. Наконец мне показалось, что свет угас, и наступила темнота. Я взглянул на Джеймса – он скорбно кивнул. Вдруг в небольшой лесистой долине мы рассмотрели красно-коричневые башенки необычного старинного дома, возвышавшиеся над кронами дубов, и в ту же секунду я увидел лису – меньше чем в пятидесяти ярдах от нас. Мы на ощупь двинулись через лес к дому, не найдя ни подъездной аллеи, ни даже тропинки и никаких следов колес. В окнах то тут, то там загорался свет. Мы были в парке, в парке прекрасном, но невероятно запущенном, все заросло колючей ежевикой. Лису мы уже не видели – было слишком темно, но знали, что она смертельно измотана; собаки бежали чуть впереди нас – и вдруг перед нами возникла дубовая ограда высотой в четыре фута. Я не стал бы пытаться ее перескакивать и в начале скачки, на свежей лошади, а сейчас лошадь была на последнем издыхании. Но какова была скачка! Такая бывает раз в жизни. Я замешкался, и собаки скользнули в темноту, догонять свою лису. Лошадь врезалась в ограду прямо грудью – и дубовая ограда превратилась в кучу щепок: она сгнила от времени. Мы очутились на лужайке, а на другом ее конце собаки упали прямо на лису. Лиса, лошади, свет – все сошлось в конечной точке этой двадцатимильной скачки; все сошло на нет. Мы наделали много шума, но никто не вышел из странного старинного дома. Я отправился к входным дверям, украшенным лепной головой, а Джеймс с собаками и обеими лошадьми пошел искать конюшню. Я позвонил в изъеденный ржавчиной колокольчик, и после долгого ожидания дверь слегка приоткрылась – я увидел холл, увешанный старинным оружием, и самого оборванного дворецкого, какого только можно себе представить.

Я спросил, кто здесь живет. Сэр Ричард Арлен. Я объяснил, что моя лошадь больше не может идти и я хотел бы просить сэра Ричарда Арлена о ночлеге.

– Сэр, здесь никто никогда не останавливается, – ответил дворецкий.

Я возразил, что я остановился.

– Не думаю, что это возможно, сэр, – сказал он.

Я рассердился и велел позвать сэра Ричарда, и стоял на своем, пока тот не пришел. Я извинился и объяснил свое положение. На вид ему было не больше пятидесяти, но университетское весло на стене с датой, относящейся к началу семидесятых, указывало на то, что он старше. В лице его была некая робость – как у отшельника. Он извинился и сказал, что у него нет для меня комнаты. Явная неправда; кроме того, больше здесь негде было остановиться – я стал настаивать. Тогда, к моему удивлению, он обернулся к дворецкому и вполголоса перекинулся с ним несколькими словами. Казалось, они придумали наконец, как меня устроить, хотя и с явной неохотой. Было уже семь часов; сэр Ричард сказал, что ужин в половине восьмого. Вопрос одежды решался просто – та, что на мне, ибо хозяин дома был ниже и полнее. Он тут же показал мне гостиную, в которую и вернулся ближе к половине восьмого, уже в вечернем костюме с белым жилетом. Гостиная была просторная, со старой мебелью – скорее ветхой, чем старинной; с обюссонским ковром[31] до пола, со сквозняками, со следами потеков в углах; незатихающий осторожный топоток крыс свидетельствовал о степени ущерба, который время нанесло деревянным стенным панелям, кое-где они отошли от стен и грозили обрушиться. Оплывающих свеч явно не хватало для столь обширной комнаты. Мрачность и уныние, навеваемые всем этим, находились в полном соответствии с первыми словами сэра Ричарда, обращенными ко мне, когда он вошел в комнату:

– Должен сказать вам, сэр, что я жил дурно. Очень, очень дурно.

Такое признание от человека гораздо старше себя после получаса знакомства – вещь настолько редкая, что в голову мне не пришло подходящего ответа. Я с опозданием пробормотал:

– В самом деле? – И добавил, в основном чтобы предупредить следующее замечание такого же рода: – Какой у вас восхитительный дом.

– Да, – сказал он. – Я не покидаю его почти сорок лет. С тех пор, как вернулся из Университета. Пока мы молоды, знаете ли, перед нами множество возможностей… Но я не оправдываюсь – мне нет оправдания.

Тут двери скрипнули ржавыми петлями и открылись, повеяло сквозняком, колыхнулся длинный ковер и портьеры на стенах; потом все успокоилось и двери снова закрылись.

– Ах, Марианна, – сказал он. – У нас сегодня гость. Мистер Линтон. А это – Марианна Гиб.

Тут мне все стало ясно. «Сумасшедший», – подумал я, ибо в комнату никто не входил.

За деревянными панелями все топотали крысы, ветром снова открыло дверь, и снова колыхнулись складки ковра.

– Позвольте вам представить мистера Линтона, – сказал хозяин. – Леди Мэри Эрринджер.

Дверь закрылась. Я вежливо поклонился. Будь даже я приглашен, я все равно подыграл бы ему, а уж незваный гость просто обязан был это сделать.

Это повторилось одиннадцать раз: скрип дверей, колыханье ковра, топоток крыс – потом распахивалась дверь, и печальный голос хозяина представлял меня очередному фантому. Затем он некоторое время ждал, а я старался соответствовать ситуации; разговор тек с трудом. Но вот снова в комнату ворвался сквозняк, и тени заметались в пламени свечей.

– Опять опаздываете, Сесили, – тихо и скорбно сказал хозяин. – Вечно вы опаздываете.

И я отправился ужинать в обществе этого человека, его безумия и двенадцати призраков, им порожденных. Длинный стол с прекрасным старинным серебром был накрыт на четырнадцать персон. Дворецкий переоделся; в столовой было меньше разрушений, обстановка здесь была не столь мрачной.

– Не изволите ли сесть рядом с Розалиндой вот там, – обратился ко мне сэр Ричард. – Она всегда садится во главе стола, а я ее обычно обижаю.

– С удовольствием, – ответил я.

Я внимательно посмотрел на дворецкого, но ничто в его лице и его действиях не говорило о том, что он обслуживает менее четырнадцати персон. Разве что от приносимых блюд чаще отказывались, чем накладывали. Но во все бокалы равно наливалось шампанское. Поначалу я не находил, что сказать, но сэр Ричард с другого конца стола заметил: «Вы устали, мистер Линтон», напомнив тем самым, что я в долгу перед хозяином, которому себя навязал. Шампанское было великолепное, и с помощью второго бокала я нашел в себе силы завязать разговор с мисс Хелен Эрролд, чье место располагалось рядом с моим. Скоро дело пошло легче – я, как Марк Антоний, часто делал паузы для ее ответов в своем монологе, а время от времени обращался к мисс Розалинде Смит. На другом конце стола печально разговаривал сэр Ричард – так приговоренный беседует с судьей, который осудил его неправедно. Я тоже задумался о вещах печальных и выпил еще шампанского, но оно не утолило моей жажды – я чувствовал себя так, словно всю влагу из моего тела выдуло ветром нашей скачки по долинам Кента. Хозяин замка смотрел на меня: я мало разговаривал. Я сделал еще усилие – в конце концов, мне было о чем рассказать – нечасто в жизни случается двадцатимильная скачка, особенно к югу от Темзы. И я стал в подробностях описывать ее Розалинде Смит. Хозяину это понравилось – его лицо осветилось; так в плохую погоду легкий порыв ветра с моря развеивает туман над горами. Дворецкий же исправно наполнял мой бокал. Сначала я спросил мисс Розалинду, любит ли она охоту, подождал ответа и начал свой рассказ. Я рассказывал, как мы нашли лису, как быстро и целеустремленно она бежала, как я мчался вслед за ней через деревни, мимо палисадников, перескакивая ограды, и как путь мне преградила река. Я рассказывал, как прекрасны весной эти места, и как таинственны наступающие сумерки, и какая у меня замечательная лошадь, и как она великолепно шла. После столь славной охоты меня мучила такая жажда, что я то и дело прерывал рассказ, но, все больше распаляясь, продолжал повествовать об этой безумной скачке, – в конце концов, кто же о ней расскажет, если не я, разве что мой старый конюх – но старик, наверно, уже пьян, думал я. Я подробнейшим образом описывал каждую минуту этой скачки, и мне становилось все яснее, что наша сегодняшняя охота есть величайшая охота во всей истории Кента. Иногда я забывал какие-то детали – после двадцатимильной скачки всего не упомнишь – и заменял их тут же выдуманными. Мне было приятно сознавать, что своим рассказом я смог украсить этот ужин, а кроме того, дама, к которой обращал я свой рассказ, была чрезвычайно хороша – не то чтобы она была из плоти и крови, но смутные очертания на соседнем стуле намекали на чрезвычайное изящество фигурки мисс Розалинды Смит, когда она была еще жива, – и я начинал проникаться сознанием того, что поначалу принял за дым оплывающих свеч и колыханье скатерти весьма живое собрание, которое слушало, и не без интереса, мой рассказ о величайшей охоте, какую когда-либо знал мир; и я пошел еще дальше и сказал, что больше никогда в истории уже не будет скачки, равной этой. Вот только горло пересохло. Потом мне показалось, что они хотят услышать побольше о моей лошади. Я уже забыл, что прискакал на лошади, но, когда мне напомнили, рассказал – они так восторженно внимали моим словам, что я поведал бы им все, что угодно. И если бы еще сэр Ричард не унывал так, все было бы совсем чудесно. Я время от времени слышал его печальный голос. Прекрасные люди, если правильно их воспринимать. Я понимал, что ему жаль прошлого, но начало семидесятых казалось мне такой глубокой древностью! Я был убежден, что он ошибается насчет этих дам, они совсем не так мстительны, как он полагает. Я захотел показать ему, какие они на самом деле веселые, и стал шутить, и все они смеялись, а потом даже стал их поддразнивать, особенно Розалинду, и никто из них не обижался ни в малейшей мере. Один лишь сэр Ричард сидел с несчастным видом, так, словно не плачет только потому, что тщетно плакать, ведь даже слезы не приносят утешения.

Так прошло много времени, почти все свечи догорели, но было светло. Я был счастлив найти признание своих подвигов и, будучи счастлив сам, желал того же и для сэра Ричарда. Я много шутил, и все добродушно смеялись; иные шутки, возможно, были слишком вольными, но это не вредило делу. Но вдруг… я не хочу себя оправдывать – но это был самый трудный день в моей жизни, и, не ведая того, я был чрезвычайно утомлен; шампанское ударило мне в голову; в другое время оно не подействовало бы так сильно, но я, видимо, очень устал. Так или иначе, я зашел слишком далеко в своих шутках; совершенно не помню, что я сказал, но вдруг все обиделись. Я ощутил всеобщее возмущение, поднял голову и увидел, что все поднялись из-за стола и потянулись к дверям; я не успел их открыть, двери открылись сами, от дуновения ветра. Я не видел, что делает сэр Ричард, потому что остались гореть только две свечи, – наверное, другие погасли, когда дамы вдруг поднялись с мест. Я кинулся было извиняться – но тут усталость настигла меня, как настигла мою лошадь у последней изгороди: я вцепился в стол, скатерть сползла, и я рухнул. Падение, тьма на полу и усталость этого дня, соединившись, меня одолели.

Солнце лилось на пышные поля и в окно спальни, тысячеголосый птичий хор славил весну, а я лежал на старинной кровати с четырьмя столбиками в обитой ветхими панелями спальне, полностью одетый, в высоких грязных сапогах; с меня сняли только шпоры. Некоторое время я ничего не понимал, но потом все вспомнил – и свое чудовищное поведение, и то, что необходимо принести нижайшие извинения сэру Ричарду. Я потянул шнурок звонка. Вошел дворецкий – безукоризненно приветливый и невероятно оборванный. Я спросил его, встал ли уже сэр Ричард, и получил ответ, что тот внизу. Еще он сказал, к моему удивлению, что уже двенадцать часов. Я попросил не мешкая отвести меня к сэру Ричарду. Он был в курительной комнате.

– Доброе утро, – приветливо произнес он, когда я вошел.

Я сразу же приступил к делу.

– Боюсь, что в вашем доме я оскорбил дам… – начал я.

– Да, оскорбили, – сказал он. – Оскорбили. – Тут он заплакал и взял меня за руку. – Как мне вас благодарить? – сказал он далее. – Уже тридцать лет мы, все тринадцать, сидим за этим столом, и я на это так и не осмелился, потому что когда-то всех их соблазнил, и вот вы сделали это, и они больше не будут здесь ужинать!

И он долго еще удерживал мою руку в своей, а потом пожал ее; я расценил это как прощание и покинул этот дом. В конюшне я обнаружил Джеймса с собаками и спросил, как он провел ночь; Джеймс, будучи человеком немногословным, ответил, что точно не помнит. Я взял у дворецкого шпоры, сел на лошадь, и мы медленно поехали прочь от этого странного старого дома. Мы медленно ехали домой, ибо собаки, хоть и довольные, сбили себе ноги, и лошади тоже были усталые. Мы проникались сознанием того, что охотничий сезон кончился, мы обратили лица к весне и задумались о новом, которое идет на смену старому. И в том же году я услышал, и с тех пор слышу часто, о танцах и веселых ужинах в доме сэра Ричарда Арлена.

Город на Маллингтонской пустоши

Если не считать старого пастуха из Лингволда, чьи привычки стяжали ему репутацию человека ненадежного, я, наверное, единственный, кто когда-либо видел город на Маллингтонской пустоши.

Как-то я решил пропустить лондонский светский сезон[32] – отчасти из-за ужасных вещей, которые продавались в магазинах, отчасти из-за засилья немецких духовых оркестров, отчасти, возможно, из-за того, что несколько ручных попугайчиков в доме, где я жил, научились подражать свисткам кэбов, – но главная причина заключалась в том, что в последние годы в Лондоне мною овладевала необъяснимая тоска по могучим лесам и широким пространствам пустошей, и сама мысль об укрывшихся в тени молодых рощ крошечных долинах, поросших папоротником и наперстянкой, становилась для меня пыткой; и с каждым лондонским летом эта тоска охватывала меня все сильнее и сильнее, пока не сделалась непереносимой. Поэтому я взял палку и рюкзак и пешком отправился из Тетерингтона на север, ночуя на придорожных постоялых дворах, где тебя встречают с подлинным гостеприимством, где официанты говорят по-английски и где у каждого есть нормальное имя вместо номера; и хотя скатерти здесь могут оказаться несвежими, зато окна распахнуты настежь, чтобы воздух всегда был чистым, к тому же только здесь вы отыщете превосходное общество фермеров и жителей холмов, которые не могли бы быть по-настоящему вульгарными, даже если бы захотели, так как на это у них просто нет денег. С самого начала я упивался новизной впечатлений и однажды, в небольшой придорожной таверне на шоссе Утеринг неподалеку от Лингволда, впервые услышал о городе, который якобы находится где-то на Маллингтонской пустоши. О нем довольно небрежно беседовали за кружкой пива два фермера.

– Говорят, странные люди живут в этом городе на Маллингтоне, – сказал один.

– Они словно бы все время путешествуют, – сказал другой.

Затем в таверну вошли еще фермеры, и вскоре все вокруг судачили о странном городе. И тогда (такими уж противоречивыми оказываются подчас наши маленькие пристрастия, желания и капризы, которые нами движут) мне, отправившемуся в дальний путь, только чтобы не видеть городов, вдруг страстно захотелось снова оказаться в огромном человеческом улье, среди толпы, и я тотчас решил, что этим же солнечным воскресным утром двинусь в Маллингтон и разыщу город, о котором рассказывали столь странные вещи.

Впрочем, судя по тому, что говорили в таверне о Маллингтонской пустоши, она вряд ли была тем местом, где можно что-то найти, даже если искать очень тщательно. Это была обширная возвышенность – унылая, безлюдная и совершенно нехоженая. По словам фермеров, это была самая настоящая, навевающая тоску глушь. В свое время норманны назвали эту местность Мал Льё, затем – Маллин-таун, и со временем это название превратилось в Маллингтон. (Не представляю, впрочем, что общего могло иметь с городом[33] столь безрадостное место.) Некоторые утверждают также, что еще раньше саксы назвали пустошь Баплас, думаю, это искаженное произношение, а означает оно «скверное место».

Но, кроме слухов о прекрасном, чужеземного вида городе, выстроенном целиком из белого мрамора и находящемся где-то на Маллингтонской пустоши, я больше ничего не узнал. Никто из фермеров не видел его своими глазами, только «вроде бы как слышал» о нем, а мои вопросы, вместо того чтобы поддержать беседу, лишь заставляли их замолкать.

Мне не везло в моих расспросах до вторника, когда я почти дошел до Маллингтона; два дня я двигался по дороге от таверны, где впервые о нем услышал, и вот на горизонте замаячил огромный, похожий на мыс холм, на котором и находилась Маллингтонская пустошь; склон его был покрыт травой, кроме которой там ничего не росло, сама же пустошь сплошь заросла вереском. На карте она была обозначена просто «Пустошь», так как туда все равно никто не ходил и никто не удосужился дать ей название. Именно там, где чуть в стороне от дороги я впервые увидел мрачную громаду холма, я спросил о мраморном городе у встретившихся мне работников, и они направили меня – думаю, больше шутки ради, – к старому лингволдскому пастуху. Как я понял из их объяснений, разыскивая отбившуюся от стада овцу, он часто уходил довольно далеко от Лингволда и несколько раз поднимался к границам Маллингтонской пустоши, а возвращаясь из этих экспедиций, разносил по деревням удивительные слухи о городе из белого мрамора с башнями, крыши которых были из чистого золота. И когда я задал им вопрос об этом городе, они рассмеялись и послали меня к лингволдскому пастуху. Впрочем, они все же предупредили меня, что старику не стоит особенно доверять.

И поздним вечером того же дня я увидел крытые травой крыши Лингволда, укрывшегося в тени огромного утеса, который, наподобие Атласа, держал на своих плечах мили и мили этих пустынных земель, вознося их навстречу небу и неистовым ветрам.

В Лингволде о местонахождении прекрасного города было известно еще меньше, чем в других местах, зато его жители с готовностью указали мне, где я могу найти нужного человека, хотя, похоже, они немного стыдились подобного знакомства. В поселке был постоялый двор, где я нашел пристанище на ночь, и уже утром, сделав кое-какие покупки, я отправился на поиски местного пастуха. Я обнаружил его на самом краю Маллингтонской пустоши, где он неподвижно стоял, тупо глядя на своих овец; руки его беспрестанно тряслись, взгляд был мутным и бессмысленным, но он был совершенно трезв, хотя весь Лингволд единодушно отказывал ему в этой добродетели.

И я тотчас же спросил его о чудесном городе, но пастух ответил, что никогда ничего не слышал и не рассказывал о подобном месте. Тогда я сказал:

– Ну же, дружище, соберись, возьми себя в руки.

И пастух сердито взглянул на меня, но, когда он увидел среди моих покупок полную бутылку виски и большой стакан, лицо его немного смягчилось. Наливая ему виски, я снова спросил о мраморном городе на Маллингтонской пустоши, однако пастух как будто совершенно честно ответил, что ничего о нем не знает. Казалось, он наделен способностью поглощать виски в совершенно фантастических количествах, но меня трудно чем-нибудь удивить, поэтому я снова поинтересовался, как пройти к чудесному городу. Руки старика тряслись теперь уже меньше, глаза стали более осмысленными, и он признался, что ему приходилось слышать о существовании подобного города, однако воспоминания его, по-видимому, все еще оставались туманными, и он был не в состоянии дать мне сколько-нибудь точные указания. Тогда я поспешил протянуть пастуху еще один стакан; он выпил его, точно так же как первый, даже не разбавив водой, и преобразился буквально на моих глазах. Пальцы его совершенно перестали дрожать, взгляд стал живым, как у молодого, да и отвечал он на мои вопросы охотно и откровенно, но самое главное, его стариковская память прояснилась, так что он смог припомнить самые мельчайшие подробности. Не стоит упоминать, как он был мне благодарен, ибо я с самого начала не скрывал, что виски, который так понравился старому пастуху, я купил вовсе не для себя. И все же мне приятно было думать, что именно благодаря мне старик сумел взять себя в руки, справиться с дрожью в пальцах, собраться с мыслями, вернуть себе память и самоуважение. Он больше не глотал слова, речь его стала отчетливой и внятной. Впервые, сказал пастух, он увидел этот город одной лунной ночью, когда заплутал в тумане на большой пустоши. Потом туман рассеялся, и он увидел залитый лунным светом город прямо перед собой. Еды у него никакой не было, но, к счастью, он захватил с собой фляжку. Такого города, сказал он, не было никогда и нигде, даже в книгах. Путешественники иногда рассказывают, как прекрасен вид Венеции с моря; бог знает, есть такой город на самом деле или нет, но он все равно ничто по сравнению с городом на Маллингтонской пустоши. В свое время ему доводилось разговаривать с людьми, которые умели читать и прочли сотни книг, но ни один из них не сумел рассказать о городе, который был бы столь же прекрасен. Еще бы, ведь он выстроен целиком из мрамора; ограды, дороги, дворцы – все это из одного лишь чистейшего белого мрамора, и только верхушки высоких, тонких башен сделаны из золота. Жители города выглядят довольно странно даже для иностранцев, а по улицам там гуляют верблюды… Но тут я прервал пастуха, потому что подумал: если такое место действительно есть, мне лучше взглянуть на него своими глазами, если же нет, то я только даром трачу свое время – и свой добрый виски в придачу. Поэтому я спросил старика, как туда попасть, и после долгих околичностей, которых было несколько больше, чем мне хотелось, после нескольких попыток снова завести речь о красотах города, он все же указал мне узкую дорожку, которая проходила совсем рядом, – извилистую, неприметную тропку, которую едва можно было различить на черной земле.

Я уже говорил, что пустошь была совершенно девственной, нехоженой, и действительно, на ней не видно было никаких следов человека или хотя бы собаки; казалось, она чужда всему человеческому в гораздо большей степени, чем любая другая пустошь, которую мне доводилось видеть, да и тропа, которую указал мне пастух, была не шире заячьей стежки – «эльфичья тропа», сказал про нее старик (один бог знает, что он имел в виду). Но прежде чем я его покинул, старик настоял, чтобы я взял с собой его фляжку с каким-то необычным, очень крепким ромом. Виски приводит одних в меланхолию, других – в буйное веселье; в старом пастухе он, без сомнения, пробудил щедрость, ибо он не отступал, пока я не взял у него ром, хотя и не собирался его пить. Старик сказал, что там, наверху, человек чувствует себя одиноко и неуютно, что там бывает очень холодно, что город нелегко найти, ибо он помещается во впадине, что ром мне очень пригодится и что он видел беломраморный город только в те дни, когда при нем была фляжка; похоже, эту ржавую жестяную флягу он почитал за приносящий удачу талисман, и в конце концов я уступил.

Я шел по этой странной тропе, едва различимой на черной земле под зарослями вереска, пока не увидел над горизонтом большой серый камень; здесь дорога раздваивалась, и я повернул налево, как сказал мне старик. Вскоре вдалеке я разглядел еще один огромный валун и понял, что не сбился с пути и что старый пастух не солгал. Но как раз тогда, когда я был почти уверен, что увижу бастионы чудесного города еще до того, как сумерки укроют эту безотрадную пустошь, впереди внезапно показалась высокая и длинная белая стена, над которой то там, то сям возносились еще более высокие шпили; она плыла мне навстречу, молчаливая и серьезная, как тайна, и я понял, что эта зловещая пелена не что иное, как туман. Солнце, хотя и стояло уже довольно низко, отчетливо и выпукло высвечивало каждую веточку вереска; в его лучах ярко сверкали изумрудные и багряные мхи, и казалось невероятным, что через каких-нибудь три минуты все краски погаснут и вокруг не останется ничего, кроме серовато-белой мглы. И, оставив надежду разыскать таинственный город сегодня, ибо в тумане можно было сбиться с дороги и пошире, чем моя тропка, я поспешил выбрать для ночлега участок, где вереск был гуще, и, завернувшись в свой непромокаемый плащ, лег и устроился поудобнее. И тут налетел туман. Сначала свет уходящего дня померк, словно кто-то плотно задернул кружевные занавески, потом вокруг потемнело, будто опустили плотные серые шторы. Туман заслонил сначала северный горизонт, потом затянул западный и восточный, выбелил все небо и захватил пустошь, на которой как будто вырос огромный город, только был он совершенно бесшумным и белым, как могильные камни.

И тогда я обрадовался тому, что у меня есть с собой этот необычный крепкий ром, или что там было во фляжке, которую дал мне пастух, ибо я был уверен, что до ночи туман не рассеется, да и ночь – я боялся – будет достаточно холодной. Поэтому я выпил почти все, что было во фляге, и заснул, заснул – гораздо скорее, чем рассчитывал, ибо в первую ночь под открытым небом человеку почти невозможно уснуть сразу; какое-то время его тревожат и будят негромкие вздохи ветра и незнакомые шорохи, производимые маленькими существами, которые странствуют по округе только под покровом ночи и которые жалуются друг другу где-то в отдалении своими негромкими, чудными голосами: именно этих звуков так не хватает человеку, когда он возвращается ночевать под крыши. Но в тот вечер в тумане я не слышал ничего.

А потом я проснулся и увидел, что туман исчез и что солнце вот-вот свалится за край пустоши, и мне стало ясно, что спал я совсем недолго. И тогда я решил, что, пока можно, я буду идти дальше, ибо мне казалось, что я нахожусь уже совсем недалеко от города.

Так я шагал по извилистой, петляющей тропинке, и в какой-то момент клочья тумана снова сгустились в ложбинах и впадинах, но тотчас же рассеялись, так что я неплохо различал дорогу. И пока я шел, сумеречный свет померк, в небе появилась первая звезда, и я перестал видеть тропу. Дальше я идти не мог, однако, прежде чем лечь спать, я решил заглянуть в глубокую ложбину, которую заметил чуть в стороне. Сойдя с тропы, я прошел несколько сот ярдов, отделявших меня от края впадины, но она оказалась заполнена плотным белесым туманом. Пока же я смотрел, в небе зажглась еще одна звезда, задул холодный ветер, туман заколыхался, как занавеска, и упорхнул прочь. И я увидел город.

Ничто из того, что рассказывал пастух, не было ни ложью, ни даже простым преувеличением. Старик сказал чистую правду: другого такого города нет в целом свете. Только тонкие шпили, которые он упоминал, на самом деле оказались высокими минаретами, но небольшие купола на их вершинах были, несомненно, из чистого золота, как он и говорил. Я видел и мраморные балконы, которые он описывал, и сияющие белизной дворцы, сплошь покрытые резьбой, и сотни минаретов. Город, бесспорно, имел восточный облик, но на куполах минаретов вместо полумесяцев горели золотые солнца с лучами, да и повсюду, куда ни посмотри, в глаза бросались детали, делавшие его происхождение еще более загадочным.

Спустившись на дно впадины, я отворил золотую калитку в невысокой ограде из белого мрамора и вошел в город. Вереск подступал вплотную к его стенам и плескался о камень каждый раз, когда поднимался ветер. Я шагал по мраморной улице, а в высоких окнах с голубыми стеклами вспыхивали огни, на балконах и верандах зажигали медные светильники тонкой работы и подвешивали на серебряных цепях, из распахнутых дверей доносилось мелодичное пение. И вот я увидел людей. Их лица были скорее серыми, чем черными, и все они были одеты в прекрасные одежды из цветного шелка с каймой, расшитой у одних золотом, у других – медью; по мраморным мостовым время от времени проходили с навьюченными на них золотыми корзинами величественные верблюды, о которых рассказывал старый пастух.

У жителей города были приветливые лица, но, хотя они, несомненно, были радушны и гостеприимны, я не мог поговорить с ними, так как не знал их языка, да и звуки, которые они использовали, не были похожи ни на один известный мне язык; их речь напоминала, скорее, ворчание. Когда же я при помощи жестов пытался узнать, откуда они взялись вместе со своим городом, они только показывали на луну, которая была в ту ночь полной и яркой и щедро изливала свой свет на мраморные мостовые, так что весь город буквально купался в лунном сиянии. На верандах и балконах, бесшумно выскальзывая из-за высоких окон, стали появляться люди с музыкальными инструментами в руках. Это были необычные инструменты, с большими выпуклыми деревянными деками; горожане негромко наигрывали на них прекрасные мелодии, а их странные голоса выводили таинственные и скорбные песни о родной земле, где бы она ни была. Где-то далеко, в самом сердце города, им вторили другие голоса; они доносились отовсюду, куда бы я ни забрел, и, хотя они были не настолько громкими, чтобы побеспокоить меня, мягко, исподволь они обращали мои мысли к вещам приятным. И куда бы я ни направлялся, проходил я под бесчисленными мраморными арками, покрытыми тонкой, словно кружево, резьбой. Здесь не было суматохи и спешки, которыми гордятся глупые города, не было – насколько я мог видеть – ничего ужасного или отвратительного, и я понял, что это был город красоты и музыки.

Потом мне стало любопытно, как они путешествуют со всей этой массой мрамора, как им удалось поставить свой город на Маллингтонской пустоши, откуда они явились и какими силами повелевают, и я решил выяснить это завтра утром, ибо старый пастух не отягощал свою голову размышлениями о том, откуда взялся город, – старик только утверждал, что он есть (и, разумеется, никто ему не верил, хотя отчасти в этом было виновато его собственное беспутство).

Как бы там ни было, ночью немного увидишь, к тому же я провел весь день на ногах и был не прочь отдохнуть. И как раз тогда, когда я раздумывал, не попросить ли мне с помощью знаков ночлега у одного из этих одетых в шелк мужчин или лучше провести ночь за стенами города, чтобы утром войти в него снова, я оказался перед высоким сводчатым проходом, закрытым двумя вышитыми понизу золотом занавесками. Над аркой его были вырезаны – вероятно, на многих языках – слова: «Здесь отдыхают гости». Это приглашение повторялось на греческом, латыни и испанском; были здесь надписи и на языке, знакомом нам по иероглифам на стенах величественных храмов Древнего Египта, и на арабском, и на языке, который показался мне похож на язык ранней Ассирии, а также на одном-двух языках, с какими я никогда не сталкивался.

Пройдя сквозь занавешенную арку, я оказался в просторном крытом дворе, выложенном квадратными мраморными плитами; со стропил свисали на цепях золотые курильницы, в которых дымились усыпляющие благовония, а вдоль стен были разложены мягкие тюфяки, застеленные шелком и тканями. Времени было, наверное, уже около десяти часов, и я чувствовал себя утомленным. А снаружи по-прежнему плыла по улицам музыка, и какой-то мужчина установил на мраморной дорожке фонарь; еще пятеро или шестеро сидели вокруг, а он звучным, напевным голосом рассказывал им какую-то историю. Во дворе на удобных постелях вдоль стен уже спали несколько человек, а в центре, под свисавшими сверху курильницами, тихо и нежно пела какая-то женщина, одетая в голубое; она не шевелилась, только пела и пела, и я никогда не слышал песни, которая действовала бы столь успокаивающе. Я лег на матрас подле украшенной мозаикой стены, натянул на себя покрывало тонкой чужеземной работы, и почти тотчас же мои мысли стали как будто частью песни, что пела прекрасная женщина, сидевшая в центре двора под свисавшими с крыши золотыми курильницами; песня же обратила их в сновидения, и я заснул.

Поднялся небольшой ветерок, и стебель вереска, настойчиво щекотавший мне лицо, в конце концов разбудил меня. Над Маллингтонской пустошью вставало утро; что же касалось города, то он исчез без следа.

Почему молочник вздрагивает, когда приходит рассвет

В Холле старинной Гильдии молочников, у огромного очага в дальней стене, когда зимой пылают в нем толстые бревна и вся Гильдия в сборе, и ныне рассказывают – как рассказывали еще в незапамятные времена – историю о том, почему молочник вздрагивает, когда приходит рассвет.

Когда наступает рассвет, когда он переваливает через гребни холмов и, заглядывая между стволами деревьев, отбрасывает причудливые тени, когда он касается высоких столбов дыма, поднимающегося над просыпающимися домиками в долине, когда он разливается золотом над кентскими полями и, на цыпочках подкравшись к стенам Лондона, робко ползет по его унылым улочкам, молочник чувствует его приближение и вздрагивает.

Человек может быть подмастерьем с правом самостоятельной работы, может знать, что такое бура и как правильно добавлять ее к молоку, однако он не смеет рассказывать эту историю. Только пять человек имеют на это право, только пять человек, назначенных старшим мастером Гильдии, который один может заполнять вакансии по мере их освобождения, и, если вы не услышите эту историю от одного из них, вы не услышите ее ни от кого и никогда не узнаете, почему молочник вздрагивает, когда приходит рассвет.

В обычае каждого из этих пяти – а все они седы, солидны, все молочники с самого детства – сначала согреть руки у огня, в котором пылают толстые поленья, поудобнее усесться в кресле и, возможно, сделать глоточек некоего напитка, который не имеет ничего общего с молоком. Потом они обычно оглядываются, чтобы посмотреть, нет ли поблизости кого-то, кому не пристало слушать эту историю, и, переводя взгляд с одного лица на другое и не видя никого, кроме членов старинной Гильдии, одними глазами испрашивают позволения у остальных членов пятерки, если кто-то из них присутствует в этот момент в зале; и лишь получив такое позволение, они слегка откашливаются и начинают рассказ. И тогда великая тишина воцаряется в Холле старинной Гильдии молочников, а благодаря особому устройству крыши и стропил история эта разносится по всему залу, так что даже самый юный слышит ее в самом дальнем углу и грезит о том дне, когда сам, быть может, будет рассказывать остальным о том, почему молочник вздрагивает, когда приходит рассвет.

А история эта рассказывается не как попало, не передается от одного к другому. Нет, она рассказывается только у этого огромного очага и только тогда, когда наступает подходящий момент, когда в комнате царят тишина и покой и когда, по мнению пяти избранных старшин, к этому располагают качество вина и размер общего дохода. Только в этом случае один из них расскажет ее, как я уже говорил, без всякого торжественного вступления, а так, словно история сама возникает из тепла очага, пред которым вдруг окажутся его узловатые пальцы, – расскажет не наизусть, не механически, и хотя каждый рассказывает эту историю по-своему, в зависимости от своего характера или настроения, однако еще ни разу ни один из пятерки не осмелился изменить ее основные пункты, ибо для Гильдии молочников не существует ничего более важного. Члены Гильдии галантерейщиков знают об этой истории и завидуют ей, как завидуют члены достойной Гильдии брадобреев и Гильдии изготовителей виски, но никто из них не слышал, как рассказывают ее в Холле молочников, сквозь стены которого не просачиваются никакие подробности о сей тайне, и, хотя у этих Гильдий есть свои собственные истории, пред лицом Вечности они просто смешны.

Эта выдержанная, как вино, история созрела в те далекие дни, когда молочники носили бобровые шапки; ее происхождение было окутано тайной во времена, когда в моде были буфы, и еще в годы правления Стюартов люди спрашивали друг друга (и только молочники знали причину), почему молочник вздрагивает, когда приходит рассвет. Из одной лишь зависти к истории молочников Гильдия галантерейщиков сочинила свою сказку, которую ее члены тоже рассказывают по вечерам. Называется она «Почему пес лает, заслышав шаги булочника», и, поскольку ее знают почти все, Гильдия галантерейщиков считает свою историю знаменитой. Но ей недостает таинственности, она не такая древняя, она не подкреплена классическими аллюзиями, не напичкана секретными знаниями и, становясь предметом праздной болтовни, оказывается в итоге такой же заурядной, как «Война эльфов» Гильдии поставщиков телятины и «Сказка о единороге и розе» Гильдии извозчиков.

В отличие от этих новейших сказок – а также многих других, которые рассказывают два последних века, – таинственная история молочников продолжает жить, столь полная цитат из известнейших писателей, пересыпанная множеством туманных намеков, столь глубоко окрашенная человеческим опытом и насыщенная мудростью всех времен, что те, кто, толкуя намек за намеком и вылавливая скрытые цитаты, слушает ее в Холле молочников, утрачивают праздное любопытство и забывают спросить, почему все-таки молочник вздрагивает, когда приходит рассвет.

И ты, о мой читатель, не поддавайся любопытству. Подумай о том, сколь многое и многих оно погубило. Неужто ради удовлетворения своей прихоти ты готов сорвать покров тайны с Холла молочников и опозорить древнюю Гильдию? Стали бы молочники рассказывать ее и дальше, как рассказывали на протяжении последних четырехсот лет, если б была она известна всему миру, если бы превратилась во что-то расхожее, заурядное? Нет, скорее бы молчание воцарилось в их Холле – молчание и всеобщее сожаление о старинной сказке и канувших в небытие зимних вечерах. Но даже если бы любопытство и могло служить достаточно веской причиной, все равно здесь не место и не время рассказывать эту Историю, ибо единственное подходящее для этого место – это Холл молочников, а единственное подходящее время – зимний вечер, когда в камине жарко пылают толстые поленья, когда выпито немало вина и ряды ярко горящих свечей уходят в полумрак, в темноту и тайну, что сгущается в дальнем конце зала; только тогда, если б был ты одним из членов Гильдии, а я – одним из пяти старшин, я встал бы со своего кресла у очага и рассказал тебе, не опустив ни одной из поэтических аллегорий, позаимствованных у прошедших веков, ту историю, что является достоянием всех молочников. И длинные свечи горели бы все слабее и оплывали, превращаясь в лужицы воска в своих чашечках, и сквозняки из дальнего конца зала задували бы все сильнее, пока вслед за ними не пришли бы тени, но я продолжал бы удерживать твое внимание этой драгоценной историей отнюдь не благодаря собственному красноречию, а благодаря ее блеску и очарованию тех времен, из которых она дошла до нас. И когда одна за другой свечи, затрепетав, погасли бы все до одной, когда при зловещем свете мигающих красных искр лицо соседа показалось бы каждому молочнику пугающим и жутким, тогда бы ты понял – а сейчас тебе этого не постичь, – почему молочник вздрагивает, когда приходит рассвет.

Зловредная старуха в черном

Зловредная старуха в черном пробежала по мясницкой улице.

В нелепых фронтонах тотчас же распахнулись верхние окна и наружу высунулись головы: да, точно, это она. Загомонили встревоженные голоса: люди перекликались друг с другом от окна к окну или через улицу, от дома к дому. Зачем она здесь – в своем старом черном платье, расшитом пайетками и стеклярусом? Для чего вышла из своего жуткого дома? По какому такому недоброму делу торопится?

Люди провожали глазами ее тощую, верткую фигуру; ветер раздувал старое черное платье; очень скоро старуха добежала до самого конца мощеной улицы и нырнула в высокие городские ворота. Оттуда сразу же повернула направо – и исчезла из виду. Тогда все жители домов кинулись к дверям: на мостовой тут и там люди сбивались в группки и совещались промеж себя; первыми высказались те, кто постарше. Они ни словом не помянули то, что видели: вне всяких сомнений, это была она; речь шла о будущем и только о будущем.

К какому такому одиозному бедствию приведет ее появление? Что за корысть выманила старуху из ее страшного обиталища? Что за блестящую, но греховную махинацию задумал ее гений? А главное, какую катастрофу все это предвещает в будущем? Поначалу звучали только вопросы. Но тут заговорили седобородые старцы, и каждый обращался к своей маленькой группке: на их памяти старуха уже выходила из дому; они знавали ее в те времена, когда она была помоложе; они помнили напасти, случавшиеся сразу после ее появления; маленькие группки, затаив дыхание, внимали негромким вдумчивым голосам. Никто уже не задавал вопросов, никто не гадал, в чем заключается старухина зловещая надобность; все, затаив дыхание, слушали мудрых старцев, которые немало всего повидали и теперь рассказывали юнцам о пагубах прошлого.

Никто не знал в точности, сколько раз зловредная старуха покидала свой кошмарный дом; но самые старые старцы перечислили все случаи, им известные, и поведали в подробностях, куда она каждый раз направлялась и что за неотвратимая напасть приключалась следом, а двое даже припомнили землетрясение, разразившееся на улице стригалей.

Словом, много всяческих баек о давних временах рассказано было у кромки мостовой перед старыми зелеными дверьми, и опыт, который престарелые мужи обрели вместе с сединами, юнцам доставался задешево. Но из всего их опыта явствовало только одно: сколько рассказчики себя помнили, старуха никогда не совершала одной и той же пакости дважды, и бедствия, кои следовали за ее появлением, тоже никогда не повторялись.

Посему шансы выяснить, что же такое вот-вот случится, были, по-видимому, сомнительны и невелики; и горькое чувство безысходности объяло мясницкую улицу. Все страшились самого худшего. Люди, облекая свой страх в слова, утешались только тем, что неотвратимые бедствия, приключающиеся следом за появлением старухи, никогда не удавалось предугадать заранее. Кто-то боялся, что своей магией старуха сдвинет с места луну; он предложил перегородить плотиной прилив в верхней его точке на соседнем побережье – ведь если луна притягивает море, море должно бы притянуть луну! – и надеялся с помощью этой своей задумки обуздать злые чары. Кто-то собирался притащить железные прутья и воткнуть их поперек мостовой, памятуя о землетрясении на улице стригалей.

А кто-то решил почтить своих домашних божков, маленьких идолов с кошачьими мордами, восседающих над очагом, ведь для богов магия – дело привычное; так что, заплатив им причитающуюся мзду и воздав им должные почести, этот кто-то собирался представить дело на их рассмотрение. Такой план многим пришелся по душе и, однако ж, в итоге итогов был отвергнут. Ведь народ кинулся по домам и вынес своих идолов, дабы почтить и их, пока, наконец, на мостовой не расселся целый сонм божков; их уже готовы были чествовать как должно, чтобы потом воззвать к ним о совете; но тут прибежал последним какой-то толстяк, бережно и благоговейно таща под мышкой двух своих собственных песьеголовых божков, хотя отлично знал – как подобает знать всем и каждому! – что они непримиримо враждуют с маленькими котоглавыми идолами.

Зловредная старуха в черном пробежала по Мясницкой улице

И хотя неприязнь, столь естественная для веры, в момент кризиса поутихла, однако котовьи морды гневно нахмурились, и никто не посмел оставить это обстоятельство без внимания: все поняли, что, если задержатся минутой дольше, повсюду вокруг ярым пламенем запылает ревность богов; так что люди поспешно унесли своих идолов домой, а толстяк остался, громко требуя, чтобы его песьеголовым божкам непременно воздали почести.

И снова принялись люди судить и рядить и громко заспорили, страшась все новых опасностей и измышляя все новые планы.

Но в конце концов никакой защиты от опасности не придумали, ведь никто не знал, что за опасность грядет; так что написали на пергаменте предостережения ради, к сведению всех и каждого: «Зловредная старуха в черном пробежала по мясницкой улице».

Птичка с Недобрым Глазом

Наблюдательные дамы и господа, что на Бонд-стрит – частые гости, безусловно, поймут мое изумление, когда, оказавшись в одном из ювелирных магазинов, я заметил, что никто не следит за мною украдкой. Скажу более: даже когда я взял в руки небольшой ограненный кристалл, дабы рассмотреть поближе, продавцы не обступили меня тесным кольцом. Я прошелся по всему магазину из конца в конец, но никто так и не проследовал учтиво за мною по пятам.

Придя к выводу, что в ювелирном бизнесе явно произошел эпохальный переворот, я, заинтригованный до крайности, отправился к подозрительному существу преклонных лет, не то демону, не то смертному, владельцу лавки, торгующей идолами в одном из переулков Сити: он держит меня в курсе всех событий на Краю Света. Набивая нос сушеным вереском, что заменяет ему нюхательный табак, старец в двух словах сообщил мне следующие сногсшибательные сведения: мистер Нипи Танг, сын Тангобринда, возвратился с Края Света и ныне находится – вы представьте себе! – в Лондоне.

Сведения эти, скорее всего, не покажутся сногсшибательными тому, кто понятия не имеет, откуда берутся ювелирные украшения; но если я скажу, что с тех пор, как знаменитый Тангобринд пал жертвою неумолимого рока, ювелиры Вест-Энда нанимают в грабители одного только Нипи Танга и никого иного; если я скажу, что по части ловкости пальцев и проворства затянутых в чулки ног нет ему равных в городе Париже, – вы поймете, отчего ювелиров с Бонд-стрит более не заботило, что станется с их залежалым товаром.

В то лето в Лондоне появились, словно бы из ниоткуда, огромные бриллианты и несколько очень приличных сапфиров. В полумифических королевствах далеко на Востоке чужеземные правители недосчитались трофеев древних войн на своих тюрбанах; тут и там хранители драгоценностей короны, не услышавшие поступи затянутых в чулки Танговых ног, подверглись суровому допросу, и смерть их была долгой.

Ювелиры же устроили в честь Танга скромный обед в отеле «Великолепный»: окна там не открывались вот уже пять лет; там подавали вино по гинее за бутылку, что на вкус не отличалось от шампанского, и сигары по полкроны с этикеткой Гаваны. В общем и целом Танг недурно провел вечер.

Но я должен рассказать вам о событии гораздо более печальном, нежели обед в отеле. Общество требует драгоценностей; следовательно, драгоценности необходимо добывать. Увы, я вынужден поведать о последнем путешествии Нипи Танга.

В том году в моду вошли изумруды. Человек по фамилии Грин только что переплыл Ла-Манш на велосипеде. Ювелиры объявили, что зеленого цвета камень особенно подойдет к случаю, и порекомендовали изумруды.

Некий ростовщик из Чипсайда, которого только что возвели в пэры, загодя поделил свои доходы на три равные доли: одна предназначалась на покупку титула, загородного поместья, парка и двенадцати тысяч совершенно необходимых фазанов, вторая – на поддержание положения в обществе, третью же он поместил в заграничные банки, отчасти чтобы обвести вокруг пальца местных налогосборщиков, отчасти потому, что полагал, будто пэрство – штука недолговечная и в любой момент ему, чего доброго, придется начинать жизнь заново в каком-нибудь другом месте. В статью «поддержание положения в обществе» новоиспеченный пэр включил драгоценности для супруги: вот так случилось, что лорд Кастлнорман разместил заказ на несколько достойных изумрудов стоимостью в сто тысяч фунтов в фирме «Гровенор и Кэмпбелл», у этих двух известных ювелиров с Бонд-стрит.

Но на складе изумруды остались в большинстве своем мелкие и засаленные, и Нипи Танг, не пробыв в Лондоне и недели, вынужден был снова отправиться в путь. Я вкратце изложу его план. Немногие о нем знали, ибо там, где бизнес построен на вымогательстве, чем меньше у вас кредиторов, тем лучше (что, разумеется, в различной степени применимо к любым обстоятельствам).

На берегу неблагонадежных морей, что зовутся Ширура Шан, растет только одно дерево, – именно в его ветвях и нигде более вьет по необходимости гнездо Птица с Недобрым Глазом. Нипи Танг владел следующими воистину достоверными сведениями: ежели птичка улетит в Волшебную страну до того, как из трех отложенных ею яиц вылупятся птенцы, то все три яйца непременно превратятся в изумруды; но ежели птенцы успеют-таки вылупиться, дело добром не кончится.

Когда Танг помянул о пресловутых яйцах господам Гровенору и Кэмпбеллу, те воскликнули: «Самое то!»; многословием эти достойные люди не отличались – на английском языке, конечно, ибо язык сей не был для них родным.

Там высилось одинокое, сучковатое, роняющее листья дерево

Итак, Нипи Танг отправился в путь. Он купил фиолетовый билетик на вокзале Виктория. Он проехал мимо Херн-Хилла, Бромли и Бикли и миновал станцию под названием Сент-Мэри-Крей. В Эйнсфорде он сделал пересадку. Двинувшись по тропе через извилистую лощину, он побрел в холмы. В рощицу на вершине одного из холмов, где давно уже отцвели анемоны, вместе с Нипи Тангом ворвался зыбкий аромат тимьяна и мяты, – там Нипи Танг снова отыскал знакомую тропу, уводящую к Краю Света, древнюю и прекрасную, словно чудо. Мало для него значили сокровенные воспоминания заветной тропы, что составляют единое целое с загадкой земли, ибо он путешествовал по делу; и воистину мало дорожил бы этими воспоминаниями я, ежели бы осмелился изложить их на бумаге. Достаточно и того, что Танг спускался по тропе вниз, удаляясь от ведомых нам полей все дальше и дальше, и по пути бормотал про себя: «Что, ежели птенцы таки вылупятся и дело добром не кончится?» Дивные чары, что неизменно окутывают одинокие земли, огражденные меловыми холмами Кента, набирали силу по мере того, как Танг продвигался вперед. Все более и более странные картины наблюдал он по обе стороны узкой Тропы-к-Краю-Света. Не раз и не два над путником сгущались напоенные тайнами сумерки, не раз загорались звезды, не раз и не два вставало утро, вспыхивая навстречу перезвону серебряных рогов; и вот наконец впереди показались эльфийские заставы, и сверкающие вершины трех гор Волшебной страны обозначили конец пути. Так, ступая с неимоверным трудом (ибо берега мира усыпаны острыми кристаллами), Нипи Танг добрался до неблагонадежных морей Ширура Шан и увидел, как волны дробят в гальку обломки упавших звезд; увидел он эти моря и услышал их гул – гул чуждых кораблям морей, что между землею и владениями фейри пенят валы под порывом могучего урагана, не входящего в число известных нам четырех ветров. Там, во мгле наводящего ужас брега – ибо мгла косым потоком хлынула с небес, словно с недобрым умыслом, – там высилось одинокое, сучковатое, роняющее листья дерево. Место это было не из тех, где стоит задерживаться после наступления темноты, а ночь уже воцарилась над землею, раскинув сонмы звезд, и рыщущие во мраке звери ырчали[34] на Нипи Танга. На одной из нижних ветвей, вполне в пределах досягаемости, он ясно различил Птицу с Недобрым Глазом: она устроилась в знаменитом своем гнезде. Птичка повернула голову в сторону тех трех далеких и непостижимых гор, что виднелись на противоположном берегу неблагонадежных морей: там, в потаенных долинах среди скал, раскинулась Волшебная страна. Хотя в ведомых нам полях еще не наступила осень, здесь дело шло к середине зимы, к тому роковому моменту, когда, как отлично знал Нипи Танг, вылупляются птенцы. Неужели он просчитался и опоздал на целую минуту? Птичка как раз готовилась к отлету: она взмахнула крыльями и устремила взгляд в сторону Волшебной страны. Танг, уповая на чудо, пробормотал молитву тем языческим богам, мести и гнева которых имел немало причин опасаться. Наверное, было уже слишком поздно, или молитва оказалась слишком коротка, чтобы умилостивить богов, ибо в этот самый момент наступила середина зимы, и под гул морей Ширура Шан вылупились птенцы, и птичка унеслась прочь вместе со своим недобрым глазом, и для Нипи Танга дело воистину добром не кончилось; не хватает у меня духа рассказать вам подробнее.

– Эй, – сказал лорд Кастлнорман несколько недель спустя господам Гровенору и Кэмпбеллу, – не торопитесь вы, как я погляжу, с этими вашими изумрудами!

Рассказ долговязого привратника

Есть многое такое, что ведомо одному только долговязому привратнику Тонг-Тонг-Таррапа: он сидит в воротцах крепости и бормочет себе под нос, пересказывая воспоминания о том, что было, да прошло.

Он помнит войну, что бушевала в чертогах гномов; помнит, как однажды фейри явились за опалами из сокровищницы Тонг-Тонг-Таррапа; и какой дорогой великаны ушли через поля внизу, пока наблюдал он от ворот; он помнит приключения и походы, что до сих пор изумляют богов. Но даже он, при всей своей пресловутой словоохотливости, так и не рассказал мне, кто живет в ледяных домиках на высоком и голом окоеме мира. Среди эльфов, единственных живых существ, которые когда-либо поднимались на эти страшные кручи – там они добывают бирюзу на высочайшей из земных скал, – имя говорливого привратника стало притчей во языцех: так в эльфийском народе дразнят болтунов.

Если предложить ему баш – а это дурманное зелье он обожает больше всего на свете и в обмен на него готов предоставить свои услуги эльфам в войне против гоблинов или наоборот, если гоблины притащат больше, – то он, пока тело его убаюкано зельем, а разум возбужден до крайности, так и быть, поведает свою любимую историю – историю о героическом походе, предпринятом давным-давно ради такого никчемного пустяка, как песня какой-то старухи.

Вы только вообразите сие действо! Тощий бородатый старик роста прямо-таки исполинского вальяжно расселся в городских воротах на утесе миль этак десяти в высоту; дома в большинстве своем смотрят на восток, подсвеченные солнцем и луною и ведомыми нам созвездиями; лишь один-единственный дом на остроконечной вершине смотрит вниз с края света и озарен отблеском тех внеземных пределов, где за один долгий вечер догорают и рассыпаются в прах звезды; вот я предлагаю старику малую толику баша; он тут же зажимает вожделенный кусочек между алчным запачканным большим пальцем и длинным указательным – все это на переднем плане картины. А на заднем – тайна безмолвных домов: никому не дано знать, кто их обитатели, какие услуги оказывает им долговязый привратник и чем ему платят – да и смертный ли он.

Вообразите его в воротах этого невероятного города: вот он молча проглотил мой баш, выпрямился во весь свой гигантский рост, откинулся назад и заговорил.

Итак, одним погожим утром сотню лет назад к Тонг-Тонг-Таррапу снизу, из мира, взбирался гость. Он уже поднялся выше линии снегов и поставил ногу на первую ступеньку лестницы, которая уводит к земле – от Тонг-Тонг-Таррапа и к скалам; тут-то долговязый привратник его и приметил. И с таким трудом поднимался чужак по этой некрутой лестнице, что седоватому сторожу долго пришлось гадать, несет ему чужак баш или нет – то самое дурманное зелье, что придает смысл звездам и, вероятно, объясняет суть сумерек. В конце концов ни крошки баша у гостя не нашлось, так что нечего ему было предложить седоватому старцу, кроме разве своей истории.

Как выяснилось, гостя звали Джеральд Джонс: всю свою жизнь он прожил в Лондоне, но как-то раз в детстве побывал на северной пустоши. Это было так давно, что он уже и не помнил, как так вышло, – но почему-то он гулял по пустоши один, и вереск стоял в цвету. Взгляд не различал ничего, кроме вереска, эрики и папоротника; вот разве что у самого горизонта, там, где садилось солнце, на неясных холмах, смутно виднелись размытые пятнышки – верно, поля людей. С приходом вечера поднялся туман и укрыл холмы, а Джонс шел по пустоши все дальше. И тут он набрел на лощину посреди пустоши – совсем маленькую лощинку с немыслимо крутыми склонами. Он лег наземь и заглянул в нее сквозь вересковые стебли. Далеко-далеко внизу, в садике перед домом, в деревянном кресле сидела старушка в окружении шток-роз выше ее самой – и напевала в сумерках песенку. Песня запала мальчику в душу: позже Джонс вспоминал ее в Лондоне, и всякий раз, как она приходила ему на ум, он задумывался о вечерах – таких, каких в Лондоне не бывает, – и слышал, как легкий ветерок беззаботно шелестит над пустошью и носятся быстрые шмели, и забывал про уличный шум. А когда люди принимались сетовать на Время, больше всего ему жаль было уступить Времени эту самую песню. Позже он как-то раз снова отправился на ту северную пустошь и отыскал лощинку, но никакой старушки в саду не было и песню никто не пел. Печаль о песне, что пела старушка одним летним вечером двадцать лет назад, – причем с каждым днем воспоминание это уходило все дальше в прошлое – истомила его душу; или, может, нудная работа, которой он занимался в Лондоне, а работал он в крупной, совершенно бесполезной фирме; и состарился он рано, как это обычно бывает с людьми в больших городах. И вот наконец, когда хандра уже вызывала только сожаление, а работа казалась с возрастом все более никчемной, Джонс решил посоветоваться с магом. И отправился он к магу, и поведал о своих бедах, и, в частности, не умолчал об услышанной некогда песне.

– А теперь вот нет ее на свете, – посетовал он.

– Конечно, на свете ее нет, – подтвердил маг, – но за Краем Света она легко отыщется.

Один-единственный дом на остроконечной вершине смотрит вниз с края света

И объяснил он Джонсу, что тот страдает от текучести времени, и посоветовал провести денек на Краю Света. Джонс спросил, куда именно на Край Света лучше поехать; а маг слыхал, что неплохо отзываются о Тонг-Тонг-Таррапе; Джонс заплатил ему, как водится, опалами и тотчас же пустился в путь. Прямых дорог к тому городу не ведет; на вокзале Виктория Джонс купил билет – тот, которого вам ни за что не продадут, если вас не знают; проехал мимо Блета; проехал вдоль холмов Неол-Хангар и добрался до ущелья Пой. Все эти места находятся в той части мира, что принадлежит к ведомым нам полям; но за ущельем Пой на тамошних самых обыкновенных равнинах, так похожих на Сассекс, впервые встречаешься с необычным. От ущелья Пой видна гряда непримечательных серых Снегских холмов, протянувшаяся по самому краю равнины; вот там начинается невероятное – поначалу оно встречается изредка, но все чаще и чаще по мере того, как углубляешься в холмы. Так, например, едва спустившись на Пойские равнины, первое, что я увидел, был самый обыкновенный пастух, приглядывающий за отарой самых обыкновенных овец. Я понаблюдал за ними немного, ничего особенного не замечая, – и тут одна овца как ни в чем не бывало подошла к пастуху, одолжила у него трубку и закурила: это происшествие показалось мне не совсем обычным; а вот в Снегских холмах я повстречал честного политика. Эти-то равнины и пересек Джонс, и перевалил через Снегские холмы, и обнаруживал на пути своем сперва необычное, а потом и невероятное, пока не дошел до протяженного склона за холмами, который уводит к Краю Света; а там, как подтверждают все без исключения путеводители, случиться может все, что угодно. У подножия склона тут и там встречается много такого, что гипотетически можно порою увидеть в ведомых нам полях; но вскорости все это исчезло, и теперь путнику попадались одни только мифические создания, объедающие цветы такие же удивительные, как они сами, и камни настолько искореженные, что формы их, слишком кошмарные, чтобы возникнуть по чистой случайности, явно заключали в себе некий скрытый смысл. Даже деревья были вопиюще чужеродными: им нужно было столько всего сказать; переговариваясь, они клонились друг к другу, принимали гротескные позы и плотоядно усмехались. На глазах у Джонса две елки затеяли драку. Такие сцены изрядно действовали ему на нервы; однако он поднимался все выше и внезапно очень порадовался при виде примулы: наконец-то, впервые за много часов, взгляд его упал хоть на что-то знакомое! – и тут примула присвистнула и ускакала прочь. В потаенной долине Джонс приметил единорогов. Но вот ночь зловеще застлала небо, и засияли там не только звезды, но и малые и большие луны, и слышно было, как во тьме грохочут драконы.

С рассветом среди изумительных кряжей в вышине воздвигся город Тонг-Тонг-Таррап: на ледяных ступенях играли отблески, и в поднебесье теснились крохотные домики. Джонс уже поднялся на крутую гору: густые туманы медленно утекали прочь и, расступаясь, открывали взгляду все более и более поразительные виды. Еще до того, как белесое марево растаяло бесследно, где-то совсем рядом, где Джонс ожидал увидеть голый камень, послышался гулкий стук копыт по дерну. Путник вышел на плато, где живут кентавры. И сей же миг разглядел в дымке пять великолепных исполинов: вот же они, дети мифа! Если бы Джонс останавливался всякий раз, увидев очередное чудо, он не добрался бы так далеко: не мешкая он зашагал через плато и прошел совсем рядом с кентаврами. Не в обычае кентавров обращать внимание на людей: они били копытами и громко перекликались друг с другом на греческом, а чужаку не сказали ни словечка. Однако ж все они повернулись и уставились ему вслед, а когда он пересек плато и двинулся дальше, все пятеро легким галопом поскакали за ним до границы своих зеленых владений, ведь выше этого горного травянистого плато нет ничего, кроме безжизненных скал; дерн под копытами кентавров – это последняя зелень, которую только видит путник, поднимаясь к Тонг-Тонг-Таррапу. Джонс вышел в заснеженные поля: они точно плащ на плечах горы, а над ними возвышается голая вершина; Джонс поднимался все выше. Кентавры провожали его недоуменными взглядами.

Теперь даже мифические твари остались далеко позади, равно как и нездешние демонические деревья; взгляд различал вокруг одни только снега да четко очерченную скалу над ними – скалу, на которой высился Тонг-Тонг-Таррап. Весь день Джонс карабкался вверх и вверх, а к вечеру поднялся выше линии снегов и вскорости добрался до лестницы, вырубленной в камне: тут-то его и приметил седоватый старец – долговязый привратник Тонг-Тонг-Таррапа, который сидел на пороге и бормотал себе под нос, пересказывая удивительные воспоминания, и напрасно ожидал от чужака баша в подарок.

По всей видимости, Джонс, едва добравшись до крепостных врат, несмотря на всю свою усталость, тут же потребовал комнату с видом на Край Света. Но прежде чем проводить гостя в номер, долговязый привратник, этот седоватый старец, не получив вожделенного баша, запросил с чужака историю, дабы присовокупить ее к своим воспоминаниям. Вот эта история, вся как есть, если долговязый привратник мне не солгал и если память его не подводит. Когда же история была рассказана, седоватый старец поднялся и, музыкально позвякивая своими ключами, заковылял наверх сквозь анфиладу дверей и по бессчетным лестницам, и проводил гостя к самому верхнему дому, к высочайшей из крыш мира, и подвел к окну гостиной. Там усталый путник опустился в кресло и выглянул в окно над отвесным Краем Света. Окно было закрыто; за мерцающими стеклами пылали и танцевали сумерки Края Света, подобно фонарикам светляков и подобно морю; они текли и струились мимо и полнились дивными лунами. Но путешественник на дивные луны даже не взглянул. Ведь из пропасти, цепляясь корнями за далекие созвездия, стройными рядами взметнулись шток-розы, а среди них подрагивал и колыхался зеленый садик – как подрагивают отражения на воде; еще выше на волнах сумерек покачивался цветущий вереск, его наплывало все больше и больше, пока все сумерки не полиловели; а в самом сердце сумерек, далеко внизу, парил зеленый садик. И сад, и вереск повсюду вокруг него словно бы скользили, трепеща, по волнам песни. Ибо сумерки полнились песней, что лилась и звенела вдоль кромки Мира, и зеленый садик и вереск переливались и мерцали вместе с нею, между тем как песня нарастала и затухала: а пела ее старушка там, внизу, в садике. Над Краем Света пролетел шмель. Песня плескалась у берегов Мира, под нее танцевали звезды – та самая песня, которую давным-давно пела старушка в лощине посреди северной пустоши.

Но долговязый привратник, этот седоватый старик, не позволил гостю остаться на ночь, раз тот не принес ему ни крупинки баша, и нетерпеливо вытолкал его прочь, а сам даже глянуть не потрудился в заокраинное окно Мира, ибо что земли, сокрушаемые Временем, что пределы, Времени неведомые, – для седоватого старца все едино; а столь любимый им баш дивит его разум куда сильнее, чем все то, что человек в силах показать ему как в ведомом нам Мире, так и за Краем. И, бурно негодуя, путешественник отправился назад и снова спустился в Мир.

* * *

И хотя к невероятному мне не привыкать, ведь Край Света мне хорошо знаком, эта история вызывает у меня большие сомнения. Конечно же, очень может быть, что разрушения, причиняемые Временем, носят местный характер, а за пределами его разрушительной власти все те, кого мы почитаем мертвыми, по-прежнему поют старые песни. Будем надеяться, что так. И однако ж, чем больше я вдумываюсь в историю, которую рассказал мне долговязый привратник в городе Тонг-Тонг-Таррап, тем более правдоподобной кажется мне альтернативная теория – седоватый старец соврал.

Добыча из Ломы

Возвращаясь с грузом добычи из Ломы, четверо рослых мужей озабоченно поглядывали направо – посмотреть налево они не смели, ибо там вот уже давно разверзалась головокружительная пропасть и отвесно уходила вниз, к гряде облаков, а насколько дальше – ответить мог разве что подспудный страх.

Дымящиеся развалины Ломы остались далеко позади: все защитники города погибли; никого не осталось, чтобы броситься в погоню, и все-таки врожденное индейское чутье подсказывало: что-то пошло не так. Вот уже три дня индейцы шли по этому узкому уступу: над ними немыслимо гладкой стеной возвышалась скала, а далеко вниз обрывалась такая же отвесная стена пропасти. Здесь, в горах, было зябко; ночью во мраке бездны шелестел не то ветер, не то река; все прочее словно застыло, и безмолвие это уже начинало действовать на нервы – вопли врагов подбодрили бы путников; они уже жалели про себя, что опасная тропа не так широка; они уже жалели, что разграбили Лому.

Ведь будь уступ шире, разграбить Лому оказалось бы не так-то просто: жители наверняка надежно укрепили бы город, если бы не головоломно-узкая тропа протяженностью в десять лиг через горы, благодаря которой Лома, со всех сторон окруженная скальными кряжами, могла почитать себя в безопасности. В один прекрасный день кто-то из индейцев предложил: «А пойдем-ка разграбим Лому». И все мрачно расхохотались в своих вигвамах. Да Лому одни только орлы и видели, с ее горой изумрудов и золотыми идолами, говорили в племени; и кто-то сказал, что все-таки до нее доберется, а ему ответили: «Ты разве орел?..»

Вот уже три дня индейцы шли по этому узкому уступу

А идти вызвался Смеющийся Лик; он собрал тридцать храбрецов, вооруженных томагавками и луками, и повел их на Лому; уцелело только четверо, но зато они везли на муле добычу из Ломы. Им достались четыре золотых идола, сотня изумрудов, пятьдесят два рубина, тяжелый серебряный гонг, два малахитовых бруска с аметистовыми ручками – курильницы для религиозных празднеств, четыре кубка высотой в фут, и каждый выточен из цельного кристалла розового кварца; маленький ларчик, вырезанный из двух алмазов, и (если б индейцы только знали!) пергамент с проклятием жреца, начертанным на неведомом языке. Рука умирающего незаметно подбросила свиток в мешок с добычей.

С обоих концов узкого страшного уступа надвигалась третья ночь; она обрушивалась на путников сверху, с горных высот, и неслышно подбиралась снизу, из глубин пропасти, – третья ночь с тех пор, как огонь поглотил Лому, а четверо ушли прочь. Еще три дня утомительного пути – и они с победой вернутся к родным вигвамам, и однако ж внутренний голос подсказывал: что-то пошло не так. Мы – те, что сидят по домам и опускают жалюзи и захлопывает ставни с приходом ночи; те, что пододвигаются поближе к камину, когда ярится ветер; те, что регулярно молятся в привычных храмах, – мало знаем о демоническом облике ночи, когда она полнится проклятиями разгневанных языческих богов. Вот такая ночь выдалась и теперь. И хотя на горных вершинах кудрявые облака праздно покоились в неподвижности, однако ж в глубинах пропасти уныло встрепенулся ветер и завозился, постанывая, поначалу разнесчастный и исполненный скорби; но потом, когда с жуткой тропы сошел день, в голосе ветра отчетливо послышалась угроза – все громче и громче звучала она, и вот с громким, протяжным воем пришла ночь. По небу скользили тени, то и дело затмевая звезды, а затем стремительно сгустился туман, как если бы вдруг потребовалось срочно что-то содеять и поскорее бесследно спрятать концы – а, по правде сказать, так оно и было.

В том стылом тумане четверо рослых индейцев помолились своим тотемам, затейливым деревянным истуканам, приставленным охранять далекие уютные вигвамы; надо думать, в эту самую минуту на лицах тотемов плясали блики огня, а слух услаждался рассказами о войне. Индейцы остановились на тропе, и помолились, и стали ждать знака. Ведь тотем человека может носить, например, обличье выдры, и если ему помолиться, а тотем благоволит своему человеку и за ним приглядывает, то сей же миг послышится звук вроде тех, что издает выдра, пусть даже это просто камешек упадет сверху на другой камень, и звук этот послужит знаком. Далекие тотемы четырех индейцев имели обличье кролика, медведя, цапли и ящерицы. Четверо ждали – но никакого знака не последовало. Ветер так шумел и грохотал в пропасти, что никакие звуки не походили ни на топоток кролика, ни на рык медведя, ни на скрипучий крик цапли, ни на шуршание ящерицы в травах.

Казалось, будто ветер упорно твердит одно и то же – что-то недоброе. Четверо снова помолились своим тотемам, и снова никакого знака не последовало. Тут-то они и поняли, что той ночью некая сила одерживает верх над благодушными резными фигурками на раскрашенных деревянных столбах – над далекими истуканами, черты которых озарены отблесками огня. Вот теперь стало ясно, что ветер и впрямь что-то говорит – что-то очень, очень страшное на неведомом языке. Индейцы прислушались, но так ничего и не разобрали в голосе ветра. Вглядевшись в их лица, никто даже не догадался бы, как сильно четверо рослых индейцев мечтали снова оказаться в своих вигвамах, мечтали о костерке, и рассказах о войне, и приветливых тотемах, которые слушают да улыбаются себе в сумерках: никто не догадался бы, как хорошо им известно, что ночь эта не простая, а туман тлетворен.

Когда от тотемов так и не последовало ни ответа, ни знака, четверо индейцев вытащили из мешка золотых божков, которых удалось отобрать у Ломы только в пламени пожара, когда все ее защитники пали. У божков были громадные рубиновые глаза и изумрудные языки. Индейцы расставили их на горной тропе, этих идолов с изумрудными языками, сидящих скрестив ноги, и, почтительно отойдя от них на несколько ярдов – ведь между богами и людьми подобает соблюдать расстояние, – они преклонились перед божками и, будучи в отчаянном положении, в эту промозглую, зловещую ночь принялись молиться богам, которым причинили обиду, ибо чудилось им, что грядет в горах возмездие, от коего им не укрыться, – и ветру сие ведомо. И рассмеялись боги, все четверо, и высунули, дразнясь, изумрудные языки; индейцы увидели это ясно, хотя и сгустилась ночь и низко клубился туман. Четверо рослых индейцев тут же вскочили с колен и охотно оставили бы божков на тропе, да только побоялись, что какой-нибудь охотник из их племени однажды найдет идолов и скажет о Смеющемся Лике: «Он трусливо бежал, бросив золотых богов», – и продаст золото, и придет с богатством к вигвамам, и возвысится над Смеющимся Ликом и его тремя спутниками. Тогда они хотели уже сбросить богов вместе с их глазами и изумрудными языками в пропасть, да только знали эти четверо, что и без того достаточно разобидели богов Ломы, и побоялись, что в горах ждет их возмездие – так, что мало не покажется. Посему индейцы вновь убрали идолов в мешок, навьюченный на перепуганного мула, – в мешок, внутри которого таилось проклятие, о коем эти четверо даже не подозревали, – и опять побрели в жуткую тьму. До полуночи они все шли и шли, не смыкая глаз; все мрачнее и мрачнее становилась ночь, а ветер полнился тайным смыслом, мул все понимал и дрожал крупной дрожью; казалось, что и ветер тоже все понимает, да и четверо рослых индейцев все понимали в глубине души, хотя не смогли бы ничего объяснить, сколько бы ни пытались.

И хотя долго прождали женщины-скво там, где тропа спускается с гор, близ места, где на равнине стоят вигвамы – стоят вигвамы, высятся тотемы и пылает костер, – и хотя целыми днями напролет вглядывались женщины в даль и много ночей подряд привычно звали и звали, так и не увидели они, чтобы с гор сошли эти четверо рослых мужей, пусть и молились они своим тотемам на раскрашенных столбах; однако ж начертанное мистическими письменами проклятие, неведомо для четырех индейцев подброшенное в мешок, исполнилось на безлюдной тропе в шести лигах от развалин Ломы; и никто нам не расскажет, в чем оно заключалось.

Тайна моря

В одной мрачной старинной таверне звучит много рассказов о море; но эта история, которой я ждал вечерами чуть ли не год, открылась лишь с помощью горгонди, вина, что я тайно выторговал у гномов.

Я знал, кто мне нужен. Я слушал рассказы этого человека, полные громогласной божбы, я угощал его ромом и виски и смешивал напитки, но история, которой я добивался, все не возникала, и я прибег к последнему средству – отправился в горы Хатнет и там всю ночь торговался с вождем гномов.

Когда я принес в эту старинную таверну сокровенный напиток гномов во фляге из кованого железа и вошел под низкие своды зала, мой человек еще не пришел. Матросы смеялись над старой железной флягой, но я сидел и ждал – открой я ее, они бы все зарыдали и запели. Я был весь ожидание, ибо чуял, что мой человек знает одну историю – и история эта до глубин всколыхнет неверие неверящих.

Он пришел. Поздоровался со мной, сел и спросил бренди. Я знал, что его трудно сбить с курса, и, откупорив железную флягу, попытался отговорить от бренди, боясь, что, как только бренди обожжет ему горло, он уже не изменит ему ради другого вина. Вскинув голову, он призвал чудовищно жуткие кары на голову всякого, кто осмелится сказать хоть слово против бренди.

Я поклялся, что против бренди ничего не имею, но добавил, что бренди часто дают детям, в то время как горгонди пьют только лишь мужчины – мужчины столь греховные, что им незачем даже грешить, ибо все обыкновенные пороки для них – благовоспитанность, не более. Он спросил, трудно ли пьется горгонди, и я ответил – трудно, так трудно, что стоит лишь пригубить, как из груди непременно вырвется проклятье. Тогда он спросил, что у меня в железной фляге, и я ответил – горгонди. Он крикнул, чтобы ему принесли самый большой кубок в этой мрачной старинной таверне. Когда принесли кубок, он вскочил, погрозил мне кулаком, и выругался, и велел наполнить его вином, которое вынес я той жуткой ночью из сокровищницы гномов.

Выпив, он поведал, что знавал людей, которые осуждали вино, поминая Небеса; и значит, ему на Небеса не надо – нет, ему туда не надо; однажды он послал одного такого в преисподнюю, а когда окажется там сам, то вернет того обратно, ибо ему там не нужны сопляки.

После второго кубка он впал в задумчивость, но все не начинал рассказывать свою историю, и я испугался, что никогда уже ее не услышу. Но вот глотку ему обжег третий стакан этого страшного вина – не подвели злодеи-гномы: сдержанность его пропала, как сухой лист в огне, и он открыл тайну.

Я давно уже понял, что у кораблей есть собственная воля, или собственный путь. Я подозревал, что, когда моряки умирают или уходят с корабля, брошенный корабль стремится в собственную страну – но я и вообразить себе не мог, ни во сне, ни наяву, что у кораблей есть бог, которому они молятся, и что ускользают они в свой морской храм.

После четвертого стакана напитка, что гномы изготовили и столь же коварно, сколь мудро держали от людей подальше, пока я не выторговал его у их старейшин в ту осеннюю ночь, матрос рассказал эту историю. Я не буду пересказывать ее так, как рассказывал он, со всеми проклятьями и богохульствами – не потому, что затрудняюсь воспроизвести их на письме дословно, а просто, как только начинаю писать, меня охватывает ужас, и я не могу унять дрожи, пока их не вымараю. Так что я расскажу эту историю своими словами, которые, будучи приличны, в отличие от тех, что выходили из уст матроса, увы, не передают вкуса и запаха рома, крови и моря, как его слова.

Вы думаете, что корабль – это бесчувственная вещь, как какой-нибудь стол, что корабль – это просто мертвые куски дерева, железа и холста. Это потому, что вы не видели моря – вы, живущие на берегу и вспоенные молоком. Молоко – еще более проклятый напиток, чем вода.

Когда на корабле есть капитан, и рулевой, и экипаж, корабль не может проявить собственную волю.

Лишь в одном случае корабль с экипажем на борту может действовать по собственной воле – когда весь экипаж пьян. Как только последний матрос падает на палубу пьяным, корабль свободен и немедленно ускользает – тотчас ложится на новый курс и сотни миль не отклоняется от него ни на ярд.

Однажды такое случилось с «Морской мечтой». Билл Смайлс был там и может за это поручиться. Билл Смайлс никогда раньше не рассказывал этой истории, боясь, что его назовут лжецом. Нет человека, который так ненавидел бы виселицу, как Билл Смайлс, но не надо называть его лжецом. (Я рассказываю эту историю, как слышал: важное вперемешку с неважным, пусть и своими скромными словами; я не усомнился в ее правдивости тогда, не сомневаюсь и теперь; судите сами.)

Нечасто бывает, чтобы весь экипаж был пьян. Экипаж «Морской мечты» пил не больше других. Но вот как получилось.

Капитан был пьян постоянно. Но в один прекрасный день ему то ли примстилось, что пауки оплетают его паутиной, то ли вдруг кровь хлынула у него из обоих ушей, и он решил, что пьянство может повредить его здоровью. Наутро он дал зарок. Он был трезв все утро и весь день, а вечером увидел, как один матрос выпил стакан пива, и его охватило безумие. Он наговорил много такого, что очень не понравилось Биллу Смайлсу. А на следующее утро заставил дать зарок всю команду.

Два дня никто и капли в рот не брал, не считая воды, а на третье утро капитан был совершенно пьян. Поэтому все сочли резонным пропустить по стаканчику-другому, все, кроме рулевого. Но к вечеру рулевой не утерпел и тоже пропустил стаканчик, отчего корабль сбился с курса и стал кружить. А потом ни с того ни с сего под всеми парусами пошел на юго-восток и до полуночи не менял курса. А в полночь он подошел к широким влажным сводам Храма Моря.

Люди часто делают громадную ошибку, полагая, что мистер Смайлс пьян. И не только люди. Эту же ошибку сделал и корабль, много кораблей. Большая ошибка – думать, что старина Билл Смайлс пьян, только потому, что он не может двигаться.

Полночь, лунный свет и Храм Моря

Билл Смайлс ясно запомнил полночь, лунный свет и Храм Моря – все брошенные корабли мира были там, все старые покинутые корабли. Носовые фигуры кивали, то и дело поглядывая на идола. Идол – женщина из белого мрамора на пьедестале, – очевидно, была любовь всех этих кораблей, покинутых людьми, или это была богиня, которой возносили они свои языческие молитвы. Билл Смайлс смотрел, как зашевелились губы у всех носовых фигур – они начали молиться. Но как только они увидели, что на «Морской мечте» есть люди, их губы враз сомкнулись. Они толпой устремились к «Морской мечте», то и дело наклоняясь, чтобы рассмотреть, все ли там пьяны – тогда-то они и ошиблись насчет Билла Смайлса, ибо он не мог двинуться. Они бы скорее отдали все сокровища пучин, чем позволили человеку услышать молитвы, возносимые богине, или узнать об их любви к ней. Это сокровенная тайна моря.

Матрос замолчал. И, желая скорее услышать, что за восторженные или богохульные молитвы возносили носовые фигуры мраморной женщине, богине кораблей, в лунном свете в полночь в море, я плеснул матросу еще горгонди – напитка гномов.

Не надо было мне этого делать. Но он сидел и молчал, а я так хотел узнать тайну моря. Он мрачно осушил кубок – и, добавив его к уже выпитому, пал жертвой злодейства гномов, изготовивших это запредельное вино не для добра. Он стал медленно клониться вперед и упал на стол, лицо его перекосила злобная улыбка, и, внятно сказав одно только слово: «Ад», он умолк навсегда, унеся с собой тайну моря.

О том, как Али побывал в Черной Стране

Однажды цирюльник Шушан отправился к зубному технику Шепу, чтобы обсудить положение Англии. И сообща они решили, что пора послать за Али.

Поздним вечером Шушан покинул крошечный зубной кабинет неподалеку от Флит-стрит и, вернувшись в свой дом на окраине Лондона, не медля отправил сообщение, чтобы призвать Али.

И Али явился из страны Персии, пройдя большую часть пешком; на это ему потребовался почти год, но, когда он пришел, его встретили с радостью.

И Шеп рассказал Али, что случилось с Англией, а Шушан поклялся, что дела обстоят именно так, и, выглянув из окна крошечного зубного кабинета неподалеку от Флит-стрит, Али сам увидел лондонские нравы и вслух благословил царя Соломона и его печать.

Услышав о царе Соломоне и его печати, Шеп и Шушан спросили Али (а раньше они не осмеливались этого сделать), не с ним ли печать. И Али похлопал ладонью по небольшому шелковому узелку, который достал из-под одежд. Печать была там.

Во всем, что касается хода звезд по орбитам и влияния на них духов и демонов Земли, наш век совершенно несведущ, и его справедливо называют Вторым Веком Невежества. Но Али знал. В Багдаде он семь ночей подряд наблюдал за движением по небосводу некоторых светил и благодаря этому сумел открыть убежище Того, Кого Искали.

И вот, ведо́мые Али, все трое отправились в Мидлендс[35]. И по глубокому почтению, которое читалось на лицах Шепа и Шушана, некоторые догадывались, что́ несет Али, в то время как другие говорили, что это, вероятно, скрижали Закона или сокровенное имя Бога, третьи же и вовсе утверждали, что у него с собой, должно быть, очень много денег. Так миновали они Слод и Эптон.

Наконец они пришли в город, что искал Али, – на то место, над которым, как он видел, робкие звезды кружатся, как в водовороте, и, потревоженные, срываются со своих орбит. И воистину, когда они пришли туда, на небе не было никаких звезд, хотя уже настала полночь. А Али сказал, что это и есть то самое место. До сих пор по вечерам, когда настает время сказок, в гаремах Персии рассказывают о том, как Али, Шеп и Шушан пришли в Черную Страну.

Когда настал рассвет, они огляделись по сторонам и увидели, что это, без сомнения, то самое место, о котором говорил Али, ибо земля здесь была изрыта рудниками и шахтами и, обожженная, громоздилась грудами, и повсюду виднелись многочисленные заводы, которые возвышались над городом, словно он был захвачен ими. И Шеп и Шушан в один голос восславили Али.

А Али сказал, что нужно непременно созвать владык этого места, и, чтобы исполнить это, Шеп и Шушан отправились в город и там говорили искусно и убедительно. Так, они сказали, что Али, известный своей мудростью, изобрел некий оригинальный метод, который, несомненно, принесет большую пользу Англии. И, услышав, что он ничего не просит за свое изобретение, а ищет только пользы для людей, владыки согласились встретиться с Али и поговорить о его предложении. И все они вышли к Али.

И, обратившись к ним, Али сказал так:

– О владыки места сего! В книге, которая известна каждому человеку, рассказывается, как некий рыбак, забросив в море невод, выловил медный кувшин; когда же он вытащил пробку, из кувшина вырвался ужасающего вида злой дух, и был он как дым, заволакивающий небо. Тогда рыбак…

Но владыки сказали:

– Мы знаем эту историю.

А Али ответил:

– О том, что случилось с тем духом после того, как его благополучно бросили обратно в море, не может достоверно судить никто, кроме тех, кто посвятил себя изучению демонов, и, конечно, об этом не может знать ни один из смертных; лишь тот факт, что пробка от кувшина, которую и по сей день украшает священная Соломонова печать, сохранилась, может быть известен людям.

И, видя, что владыки сомневаются, Али достал свой узелок и стал один за другим развязывать многочисленные шелковые платки, пока не предстала пред ними печать, и некоторые из владык узнали ее, а некоторые – нет.

И вот, ведо́мые али, все трое отправились в Мидлендс

И они с интересом разглядывали ее и внимали Али, и Али сказал:

– Прослышав, как плохи дела в Англии, – что дым затянул огромные пространства, и трава (как говорят) местами стала совсем черной, а также о том, что, несмотря на это, ваши фабрики продолжают расти и множиться, а шум и суматоха стали таковы, что у человека не осталось времени для песен, я решил прийти, как просили меня мои добрые друзья, лондонский цирюльник Шушан и зубной техник Шеп, чтобы помочь вам исправить это.

И они спросили:

– Где же твое изобретение и в чем заключается твой метод?

А Али ответил:

– Разве не показал я вам только что пробку от кувшина и на ней – как видно каждому доброму человеку – священную печать? В Персии я узнал, что ваши поезда, которые увеличивают суматоху, перевозя людей с места на место, а также заводы, копающие шахты машины и другие приносящие зло вещи, – все до одной порождены и приводятся в действие паром.

– Разве это не так? – вставил Шушан.

– Воистину так! – подтвердил Шеп.

– Таким образом, совершенно ясно, – продолжал Али, – что главный демон, который так досаждает Англии, который причинил ей великое зло и который сгоняет людей в города и не дает им ни минуты передышки, – это злой дух Пар.

И властители того места хотели возразить Али, но один из них сказал:

– Давайте все же выслушаем его; быть может, это изобретение поможет усовершенствовать наши паровые машины.

И им, внимающим, Али сказал так:

– О владыки места сего! Пусть сделают сосуд из крепкой стали, ибо у меня нет бутылки для моей пробки; когда же это будет исполнено, пусть все поезда и заводы остановятся на семь дней, и пусть прекратится рытье шахт и прочие дурные дела, которые можно делать при помощи пара, а люди, которые ухаживают за машинами, пусть идут по домам. Стальной же сосуд для моей пробки я оставлю в подобающем месте. Когда главный злой демон Пар не найдет ни заводов, ни поездов, ни паровых сирен, ни шахт, в которые он мог бы вселиться, тогда в одну из ночей – отчасти из любопытства, отчасти по привычке к стальным котлам – он непременно войдет в сосуд, который вы сделаете, и тут я выскочу из укрытия и заткну сосуд пробкой, связав духа священной печатью, принадлежащей самому царю Соломону, и отдам вам, чтобы вы могли бросить его в море.

И, отвечая Али, владыки промолвили:

– Но что мы приобретем, если лишимся нашего имения и перестанем быть богатыми?

А Али сказал:

– Когда мы бросим этого демона в море, к нам снова вернутся леса, заросли папоротников и все другие прекрасные вещи, которыми так богат мир; маленькие веселые зайчата будут возиться и играть, в холмах снова зазвучит музыка, вместе с сумерками будут приходить тишина и покой, а после сумерек в небе засияют звезды.

– Воистину, – добавил Шушан, – люди опять будут танцевать.

– Да, – подтвердил Шеп. – И в деревнях снова начнут водить хороводы.

Но властители, обратившись к Али, возразили ему:

– Мы не станем делать сосуд для твоей пробки, как не станем останавливать наши могучие заводы и превосходные поезда, и не прекратим копать шахты, и не исполним ничего из того, что ты требуешь, ибо любое покушение на пар способно подорвать основы того процветания, которое ты видишь вокруг.

И, сказав так, они тотчас изгнали Али из того места, где вынутая из шахт земля была раздроблена и обожжена и где ночами напролет адским огнем горели огни заводов и фабрик, и вместе с ним они прогнали цирюльника Шушана и зубного техника Шепа, и неделю спустя Али отправился из Кале в долгий обратный путь в Персию.

Все это случилось тридцать лет назад. Теперь Шеп уже пожилой человек, а Шушан еще старше, и многие, многие жевали зубами Шепа (так как он знал хитрый способ возвращать протезы назад всякий раз, когда его клиенты умирали); и вот они снова написали Али в далекую Персию, обратившись к нему с такими словами:

«О Али! Дьявол действительно породил дьявола – злого духа по имени Бензин. Молодой дух растет, и его могущество крепнет; сейчас ему уже десять лет, и с каждым годом он становится все больше похож на отца. Приди и помоги нам своей священной печатью, ибо нет другого такого, как Али».

И Али, выронив из рук письмо и обратившись в ту сторону, где рабы рассыпают лепестки роз, глубоко затягивается из кальяна ароматным дымом и выпускает его перед собой; потом он поворачивается на другой бок и, праздно опершись на локоть, произносит спокойно:

– Разве пристало человеку приходить на помощь псу дважды?..

И, сказав так, он больше не вспоминает об Англии, а продолжает размышлять о неисповедимых путях Божьих.

Bureau d’Echange de Maux[36]

Я частенько вспоминаю Бюро по обмену зол – и на диво гнусного старикана, угнездившегося внутри. Бюро находилось на маленькой парижской улочке, дверной проем был сколочен из трех коричневых деревянных брусьев, причем верхний брус перекрывал два других на манер греческой буквы π; все остальное было выкрашено зеленой краской. Этот домик, заметно ниже и у́же соседних и не в пример более странный, будоражил воображение. Над дверью на обшарпанном коричневом брусе поблекшими желтыми буквами было начертано: Bureau Universel d’Echanges de Maux – «Универсальное бюро по обмену зол».

Я тотчас же вошел – и обратился к безучастному конторщику, вальяжно развалившемуся на табуретке за прилавком. Я спросил, что это за диковинное здание и какую такую вредоносную продукцию в нем обменивают, и много еще вопросов задал я, будучи подстрекаем любопытством; ведь иначе я бы стремглав выбежал вон, ибо во всем облике толстяка, в его обвисших впалых щеках и грешных глазках, ощущалось нечто настолько недоброе, что вы бы сказали, он ведет дела не иначе как с адом, причем с немалой выгодой для себя – исключительно за счет собственной порочности.

Вот какой хозяин распоряжался в конторе; а страшнее всего были его глаза – такие немигающие и равнодушные, что можно было поручиться, будто он одурманен или мертв: вот так же недвижно замирают на стене ящерицы – а в следующее мгновенье глаза вдруг оживали, вспыхивали и все его неизъяснимое коварство являло себя на один-единственный миг, прежде чем конторщик снова превращался в самого обыкновенного сонного и злобного старикана. И вот какой коммерческой деятельностью занималась эта удивительная контора, Универсальное бюро по обмену зол: клиент платил двадцать франков за вход (кои старикан незамедлительно с меня взыскал), после чего имел право обменять любое зло или бедствие на зло или бедствие другого находящегося в помещении клиента – «на любое, какое только может себе позволить», как выразился конторщик.

В грязных уголках этого зала с низким потолком четверо или пятеро человек тихонько переговаривались по двое, бурно жестикулируя: видимо, торговались; время от времени входили все новые клиенты, и обрюзглый хозяин сразу впивался в них взглядом – он, похоже, тотчас же понимал, зачем они пришли и в чем нужда у каждого, – и снова задремывал, забрав свои двадцать франков вялой, как будто неживой рукой и попробовав монету на зуб – словно бы просто по рассеянности.

– Это мои клиенты, – сообщил он.

И так поразила меня деятельность этой необыкновенной конторы, что я завел разговор со стариком и благодаря его словоохотливости узнал вот что. Он говорил на безупречном английском, хотя произношение его отличалось какой-то вязкой тяжеловесностью; по-видимому, он владел всеми мыслимыми языками. Он вел дело уже много лет («Не скажу, сколько именно», – пожал плечами он) и был куда старше, нежели казался с виду. В его конторе заключали сделки люди самые разные. До того, чем именно они обменивались друг с другом, ему дела не было, при условии, что это несчастья и бедствия; заниматься иным предпринимательством он уполномочен не был.

Нет такого зла, которое не удалось бы обменять в его конторе, уверял меня старик; ни одно зло на его памяти не было в отчаянии унесено владельцем обратно. Да, иногда приходилось подождать: посетитель возвращался на следующий день, и еще раз, и снова, и всякий раз платил двадцать франков, но у старика были адреса всех его клиентов, и он отлично понимал, что и кому нужно, так что вскорости двое подходящих людей находили друг друга и охотно обменивались своим товаром. Старик произносил ужасное слово «товар», жутковато причмокивая толстыми губами, ибо он гордился своим бизнесом, и разные виды зла для него были оборотоспособным добром.

За десять минут я узнал от него очень многое о человеческой природе – больше, чем за всю свою жизнь от кого-либо другого; так, он открыл мне, что собственное несчастье представляется человеку самым худшим из всех мыслимых и что оно так расшатывает людской разум, что в этой мрачной конторе клиенты всегда ищут крайностей. Одна бездетная женщина обменялась с полусумасшедшей нищенкой, народившей целую дюжину. А однажды какой-то человек обменял мудрость на дурь.

– Зачем же он это сделал? – удивился я.

– Меня это не касается, – отвечал старик в своей тягучей, равнодушной манере.

Он ведь просто взимал с каждого по двадцать франков и скреплял сделку в задней комнатушке, выходившей в зал, в котором его клиенты занимались куплей-продажей. Как я понял, человек, расставшийся с мудростью, вышел из конторы пританцовывая, со счастливой, пусть и дурашливой, улыбкой от уха до уха, а второй удалился степенно, с видом озабоченным и весьма глубокомысленным. По-видимому, клиенты почти всегда обменивались бедствиями прямо противоположными.

Но в разговорах с этим тучным стариканом меня больше всего озадачило то, что озадачивает и по сей день: никто из тех, кто однажды совершил обмен в этой конторе, обратно не возвращался; клиент мог приходить снова и снова изо дня в день на протяжении многих недель, но, раз заключив сделку, больше уже не появлялся: так рассказал мне старик, но, когда я спросил почему, он лишь пробормотал в ответ, что не знает.

Только для того, чтобы разгадать эту загадку и ни для чего другого, я решил, что сам рано или поздно заключу-таки сделку в задней комнатушке этой загадочной конторы. Я надумал обменять какое-нибудь совсем пустячное зло на неприятность столь же мелкую, почти ничего тем самым не выгадав, – чтобы, так сказать, не дать Судьбе никакой зацепки, потому что к такого рода торговле относился с величайшим недоверием. Я ведь хорошо знал, что никому еще не удавалось остаться в выигрыше за счет вмешательства потусторонних сил, и чем более чудесным кажется обретенное преимущество, тем крепче и надежнее вцепляются в свою жертву боги либо ведьмы. Через несколько дней мне предстояло возвращаться в Англию, и я уже начинал опасаться морской болезни: этот страх морской болезни – не саму болезнь, но просто страх перед нею, – я и решил обменять на какую-нибудь столь же незначительную неприятность. Я понятия не имел, с кем мне предстоит иметь дело и кто в действительности стоит во главе фирмы (в магазинах никогда этого не знаешь!), но посчитал, что ни иудей, ни дьявол на такой пустяковой трансакции много не заработают.

Я сказал старику о своем замысле; он презрительно фыркнул, услышав о товаре столь ничтожном, и попытался уговорить меня на сделку не в пример более темную, но я крепко стоял на своем. Тогда конторщик принялся хвастливо рассказывать байки о большом бизнесе и о крупных контрактах, которые проходили через его руки. Так, однажды в контору прибежал человек в надежде обменять смерть – он случайно принял яд, и жить ему оставалось двенадцать часов. Зловещий старикан сумел обслужить и его. Один из клиентов как раз хотел обменять нужный товар.

– Что же он отдал в обмен на смерть? – полюбопытствовал я.

– Жизнь, – отвечал жуткий старик, хихикнув себе под нос.

– Видать, жизнь его была просто ужасна, – предположил я.

– Это не мое дело, – заявил владелец конторы, лениво позвякивая двадцатифранковыми монетами в кармане.

На протяжении последующих нескольких дней я приходил в контору и наблюдал, как из рук в руки переходят престранные товары; слышал, как по углам загадочно перешептываются клиенты, разбившись попарно, и наконец встают и идут в заднюю комнатушку, а следом поспешает старик – дабы скрепить сделку.

В течение недели я дважды в день платил по двадцать франков и наблюдал жизнь со всеми ее великими и малыми нуждами: утром и вечером она раскрывалось передо мною во всем своем удивительном многообразии.

Но вот однажды мне повстречался респектабельный джентльмен с совсем мелкой надобностью: похоже, у него была ровно та неприятность, которая мне бы отлично подошла. Он вечно боялся, что лифт оборвется. А я слишком хорошо знал гидравлику, чтобы паниковать по такому вздорному поводу; при этом я отлично сознавал, что излечивать этот его нелепый страх – не моя забота. Нескольких слов хватило, чтобы убедить его: моя неприятность отлично ему подходит – он ведь никогда не покидал континента, а я, с другой стороны, при необходимости всегда мог воспользоваться лестницей; вдобавок в тот момент мне, как, должно быть, очень многим в той конторе, казалось, что страх настолько смехотворный никогда не причинит мне неудобств. И однако ж, порою он оборачивается сущим проклятием моей жизни. Когда мы оба расписались на пергаменте в задней комнатушке, кишащей пауками, и старик в свой черед скрепил договор своей подписью (за что каждый из нас заплатил ему по пятьдесят франков), я вернулся в гостиницу – и увидел на цокольном этаже это смертельно опасное устройство. Меня спросили, поеду ли я на лифте; в силу привычки я решил рискнуть – и всю дорогу не дышал и стискивал кулаки. Ничто не заставит меня повторить этот кошмарный подъем снова. Да я скорее полечу к себе в номер на воздушном шаре. А почему? Да ведь если с воздушным шаром что-то случится, у вас еще есть шанс: лопнув, шар превратится в подобие парашюта или зацепится за дерево, да мало ли что! – но если лифт оборвется и рухнет в шахту, вам крышка. Что до морской болезни – мне она больше не грозит. Не могу объяснить почему – просто знаю, и все.

На следующий день я вновь отправился в контору, в которой совершил этот примечательный обмен – и куда, раз заключив сделку, никто никогда больше не возвращается. Я с завязанными глазами нашел бы дорогу в тот сомнительный квартал, откуда выходит убогая улочка, в конце которой сворачиваешь в проулок, а от него отходит тупик, где некогда и стояла диковинная контора. С одной стороны к ней примыкало здание с желобчатыми, выкрашенными в красный цвет колоннами, а с другой стороны – дешевая ювелирная лавка с серебряными брошечками в витрине. Вот в таком несуразном окружении стоял домишко с коричневыми брусьями и зелеными стенами.

Не прошло и получаса, как я уже оказался в тупике, куда наведывался дважды в день в течение всей прошлой недели. Я нашел здание с уродливыми крашеными колоннами и ювелирную лавку, торгующую брошками, но зеленого домика с дверным проемом, сколоченным из трех брусьев, не было.

Вы скажете, его снесли – по-быстрому, за одну ночь: вот и разгадка! Но нет, ничего подобного; ведь теперь здание с желобчатыми колоннами, покрашенными поверх штукатурки, и дешевая ювелирная лавка с серебряными брошками (каждую из которых я смог бы детально описать) стояли стена к стене.

Повесть о суше и море

В первой «Книге чудес» рассказывается о том, как капитан Шард со злодейского корабля «Стреляный воробей», разграбив приморский город Бомбашарну, удалился от дел; и, предоставив пиратствовать молодежи, при полном одобрении Северной и Южной Атлантики, поселился с полоненной королевой на своем плавучем острове.

Порою ему, конечно, случалось тряхнуть стариной и потопить корабль-другой, но он уже не кружил вдоль торговых путей; и боязливые купцы высматривали на горизонте иные паруса.

Отнюдь не старость сподвигла Шарда оставить свою романтичную профессию и не предосудительность ее традиций, не огнестрельная рана и не выпивка; но лишь жестокая необходимость и обстоятельства неодолимой силы. Пять флотилий гнались за ним по пятам. А теперь я расскажу о том, как в один прекрасный день Шард ускользнул от них в Средиземном море, как он сражался с арабами, как на двадцати трех градусах северной широты и четырех градусах восточной долготы в первый и последний раз прогремел бортовой залп корабельных пушек, и о многом другом, о чем адмиралтейства ведать не ведают.

Пиратский капитан Шард славно погулял по морям на своем веку, все его веселые молодцы щеголяли серьгами с самым настоящим жемчугом, но теперь английский флот на всех парусах гнался за ним вдоль испанского побережья, подгоняемый попутным северным ветром. Англичане не то чтобы прямо настигали лихой корабль Шарда под названием «Стреляный воробей», однако подошли ближе, нежели ему бы того хотелось, и изрядно мешали бизнесу.

Англичане преследовали пирата вот уже целые сутки, когда, миновав мыс Святого Викентия[37] около шести утра, Шард предпринял шаг, предрешивший его окончательный уход от дел, и повернул к Средиземному морю. Если бы он держался прежнего курса на юг вдоль африканского побережья, то, памятуя о вмешательстве Англии, России, Франции, Дании и Испании, он, вероятно, дорого поплатился бы за пиратство; но, направившись в Средиземное море, он в своей жизни сделал, так сказать, предпоследний шаг к тому, чтобы мирно уйти на покой. Еще в юности Шард измыслил три великих плана действий, о которых размышлял днем и раздумывал ночью, храня их в секрете даже от своих людей и утешаясь ими в трудный час, – три способа спастись (как он надеялся) от любой опасности, что только подстерегает его на море. Первым средством был плавучий остров, о котором рассказывается в «Книге чудес»; второй способ, совершенно фантастический, вряд ли представлялся осуществимым даже Шарду, при всей его безрассудной дерзости (во всяком случае, Шард его так и не испробовал, насколько известно в той приморской таверне, где я по крупицам собираю свои новости), а вот третий план он вознамерился воплотить в жизнь, свернув тем утром к Средиземному морю. Конечно же, ничто не мешало ему продолжать пиратствовать, несмотря на предпринятый шаг, – чуть позже, когда в морях станет поспокойнее; но этот предпоследний шаг был все равно что домик в деревне, на который положил глаз бизнесмен, все равно что хорошее капиталовложение к старости: бывают в жизни человека решающие повороты, после которых в бизнес так и не возвращаются.

Так что Шард повернул к Средиземному морю, английская флотилия – за ним, и вся команда не знала, что и думать.

– Какой бес в него вселился? – прошептал боцман Билл в единственное ухо Старикана Фрэнка; ведь в Лионском заливе[38] поджидал французский флот, а испанцы кишели повсюду между Сардинией и Тунисом: уж такой народ эти испанцы!

И явились пираты к капитану Шарду целой делегацией, все – трезвые как стеклышко, в роскошных камзолах, и заявили: мол, Средиземное море – это ловушка, а Шард отметил только, что северный ветер продержится. И вся команда сказала: нам конец!

И вот вошли они в Средиземное море, и подоспел английский флот и перекрыл вход в пролив. А Шард прошел галсами вдоль марокканского побережья, а за ним – дюжина фрегатов. А северный ветер усиливался. За весь день капитан ни словечка не сказал команде, но с наступлением вечера созвал всех, кроме рулевого, и вежливо пригласил сойти вниз в трюм. А там показал им шесть громадных стальных осей и дюжину широченных чугунных колес (всего этого никто прежде не видел) и рассказал пиратам, как, втайне от всего мира, его судно было специально оснащено особыми приспособлениями для вот этих самых осей и колес и как он надеется вскорости снова дойти до вольной Атлантики, да только не через пролив. При слове «Атлантика» все разразились радостными криками, потому что Атлантику почитали морем раздольным и безопасным.

И вот сгустилась ночь, и капитан Шард послал за ныряльщиком. Прилив поднимался, и ныряльщику пришлось непросто, но к полуночи все было сделано к полному удовлетворению Шарда, и ныряльщик сказал, что из всего, что ему только поручали в этой жизни… но подходящего сравнения не нашел и, поскольку ему срочно понадобилось выпить, умолк, а вскорости и уснул, и друзья отнесли его в подвесную койку. Весь следующий день погоня продолжалась, англичане маячили в пределах видимости, ведь ночью Шард потерял драгоценное время за возней с колесами и осями, а опасность столкнуться с испанцами с каждым часом возрастала; и вот настал вечер, и с каждой минутой положение становилось все более отчаянным, но «Стреляный воробей» по-прежнему шел галсами на восток, где пиратов наверняка поджидали испанцы.

Наконец впереди, прямо по курсу, показались неприятельские топсели и брамсели, а «Стреляный воробей» все летел вперед. Гибель казалась неминуемой, но близилась ночь; Шард поднял британский флаг, что в последние тревожные минуты его изрядно выручило – в том, что касается испанцев, а вот англичане, кажется, разозлились, но, как говаривал Шард, «на всех не угодишь», – и сумерки, трепеща, сменились тьмой.

– Право руля! – скомандовал капитан.

Северный ветер, который весь день крепчал, теперь превратился в настоящий ураган. Не знаю, к какой точке на побережье направлялся Шард, но сам Шард, понятное дело, знал, ведь берега мира были для него что Маргит[39] для некоторых из нас.

В месте, где пустыня, прихлынув из самого сердца Африки, оплота тайны и смерти, подступает к морю, столь же величественному и столь же ужасному, пираты в темноте заметили землю – совсем близко, рукой подать. Шард велел всем до последнего матроса уйти на корму и туда же переместить весь балласт, и очень скоро «Стреляный воробей», слегка задрав нос над водой и идя под попутным ветром со скоростью восемнадцать узлов[40], налетел на песчаный берег, дрогнул, чуть накренился, тут же выровнялся и медленно тронулся вглубь Африканского континента.

Пираты прокричали бы троекратное ура, но уже после первого Шард заставил их умолкнуть и, сам встав к рулю, сказал краткую речь, пока широкие колеса медленно и тяжело катили по африканскому песку, делая от силы пять узлов под ураганным ветром. Опасности моря, заявил капитан, сильно преувеличены. Корабли плавали по морям сотни лет; на море понятно, что делать, а на суше все иначе. Так вот теперь они на суше – и забывать об этом нельзя. На море можно шуметь сколько душе угодно, ничего страшного, а на суше случиться может всякое. Вот взять, например, повешение. Ведь на каждую сотню человек, вздернутых на суше, приходится не больше двух десятков повешенных на море. Поэтому канонирам даже спать следует рядом с пушками. В эту ночь корабль далеко не уйдет; в ночи слишком велика вероятность потерпеть крушение – вот еще одна опасность, характерная для суши, ведь по волнам ты плывешь себе с заката и до рассвета и в ус не дуешь; однако ж необходимо отойти подальше от берега, за пределы видимости с моря, – если кто-то прознает, где они, в погоню за ними вышлют конницу. Шард уже отправил Смердрака (молодого помощника капитана) замести следы от корабля там, где он выкатился из воды на сушу. Веселые молодцы рьяно закивали, хотя крикнуть «ура» не смели; и вот наконец бегом вернулся Смердрак, и ему с кормы бросили веревку. Пройдя пятнадцать морских миль, пираты встали на якорь; капитан Шард собрал своих людей и, стоя на носу у земноходного штурвала под огромными и яркими алжирскими звездами, объяснил, как управлять судном. Долго разглагольствовать тут было не о чем: Шард весьма изобретательно отсоединил и сделал подвижной ту часть киля, на которой крепилась ведущая ось, и теперь мог поворачивать ее с помощью цепей, подведенных к земноходному штурвалу, так что передняя пара колес при необходимости слегка меняла направление, но лишь самую малость; впоследствии обнаружилось, что за сотню ярдов корабль удавалось сместить с курса всего-то ярда на четыре. Но пусть капитаны комфортабельных линкоров или, скажем, владельцы яхт не судят слишком строго человека иного времени, с современными изобретениями незнакомого; не следует забывать и о том, что Шард находился уже не на море. Вероятно, он рулил неуклюже, но уж как мог.

Когда же его люди поняли, как пользоваться земноходным штурвалом и каковы пределы его возможностей, Шард отправил спать всех, кроме вахтенных. Разбудил он команду задолго до рассвета, и с первым лучом солнца корабль тронулся в путь, так что, когда две флотилии, уверенные, что Шард уже у них в руках, сошлись гигантским полумесяцем у алжирского побережья, там не обнаружилось ни следа «Стреляного воробья» – ни на суше, ни на море; и флажные сигналы с адмиральского корабля складывались в ядреные английские ругательства.

Штормовой ветер дул трое суток; днем Шард прибавлял парусов, и корабль несся по пескам, делая немногим меньше десяти узлов, хотя при сигнале «впереди неспокойные воды» (так впередсмотрящий называл скалы, дюны или неровную местность, прежде чем попривык к новой обстановке) скорость заметно снижалась. Стояли длинные летние дни, и Шард, стремясь обогнать слухи о своем появлении, пока ветер дует попутный, «плыл» по девятнадцать часов в сутки, ложился в дрейф в десять вечера и снова поднимал паруса в три часа утра, с первым светом.

За эти три дня пираты преодолели пять сотен миль; затем ветер поутих до легкого бриза, который, однако ж, по-прежнему дул с севера, и в течение недели корабль делал не больше двух узлов. Веселые молодцы принялись роптать. Поначалу удача явно была на стороне Шарда, ведь через единственные густонаселенные области он пронесся со скоростью десять узлов, оставляя далеко позади толпы местных жителей, за исключением тех немногих, кто припустил со всех ног; а конных всадников на месте не случилось – все ушли в набег на соседей. Что до преследователей, они очень быстро отставали, едва Шард наводил на них пушку, хотя стрелять так близко от берега он не рискнул: притом что он от души посмеялся над бестолковостью английского и испанского адмиралов, не догадавшихся о его маневре – единственно возможном в создавшихся обстоятельствах, как утверждал сам Шард, – он отлично понимал, что характерный звук пушечного выстрела выдаст его тайну даже полному идиоту. Действительно, на первых порах удача Шарду покровительствовала, а когда полоса везения закончилась, капитан делал что мог. Так, например, пока еще ветер дул попутный, он не упускал возможности пополнить запас продовольствия: если на пути встречалась деревня, то ее свиньи и куры доставались Шарду; всякий раз, минуя водоем или источник, он наполнял цистерны до краев. Теперь, когда скорость снизилась до двух узлов, он шел под парусом всю ночь напролет, а впереди шагал матрос с фонарем; вот так за неделю Шард преодолел почти четыреста миль, а кто-нибудь другой, небось, ночью вставал бы на якорь, теряя пять или шесть часов из двадцати четырех. Однако ж команда роптала. Он что, думает, что ветер никогда не переменится? – говорили матросы. А Шард курил да помалкивал. Видно было, что он напряженно размышляет – прямо-таки ломает голову.

– Вот о чем он только думает? – спросил Билл у Душегуба Джека.

И Душегуб Джек ответствовал:

– Пусть себе думает сколько угодно, да только никакие думы нас из Сахары не вытащат, если ветер стихнет.

В конце недели Шард отправился к себе в штурманскую рубку и проложил новый корабельный курс – чуть восточнее и ближе к возделанным полям. И однажды под вечер впереди показалась деревня, и сгустились сумерки, и ветер улегся. Веселые молодцы уже не роптали – они бранились и честили капитана на все лады и готовы были взбунтоваться. Где мы? – вопрошали они; разве с порядочными людьми так обращаются?

Шард их утихомирил, поинтересовавшись, а сами-то они что намерены делать; и, когда никто не придумал ничего лучше, чем пойти к селянам и сказать, что они-де попали в шторм и сбились с курса, Шард открыл команде собственный замысел. Давным-давно он слыхал, будто в Африке в телеги впрягают волов: а в здешних краях волов держат в великом множестве везде, где возделывают поля; вот почему, когда ветер начал стихать, он взял курс на деревню; ночью, как только стемнеет, они угонят пятьдесят пар волов; к полуночи их надо будет впрячь в корабль – и волы стремительным галопом помчат корабль прочь.

Этот блестящий план поразил всех до глубины души: пираты извинились перед капитаном за свое недоверие, и каждый пожал ему руку, предварительно поплевав на ладони в знак добрых намерений.

Ночной набег отлично удался, но, при всей изобретательности Шарда на суше и непревзойденном его мастерстве на море, надо признать, что недостаток опыта в этой новой категории кораблевождения привел его к ошибке – пусть и мелкой; немного практики такую ошибку непременно предотвратило бы: бежать стремительным галопом волы наотрез отказывались. Шард проклинал их на чем свет стоит, стращал их пистолетом, грозился, что не будет кормить, но все было тщетно; и в ту ночь, и все то время, пока волы тянули злодейский корабль, «Стреляный воробей» делал один узел и не более. Неудачи Шарда, как и все, что только встречалось на его пути, закладывались словно камни в фундамент его будущего успеха: он пошел в штурманскую рубку и заново проделал все расчеты.

Волы плелись так медленно, что капитан понимал: погони не избежать. Шард приказал было своему помощнику замести следы на песке, но теперь отменил приказ, и «Стреляный воробей» тащился через Сахару по новому курсу, полагаясь на свои пушки.

Деревня была невелика, и та жалкая кучка людей, что на следующее утро догнала корабль, разбежалась после первого же орудийного выстрела с кормы. Поначалу Шард, запрягая волов, воспользовался грубыми железными удилами – крепкими и надежными! – и это тоже оказалось ошибкой. «Ведь если волы разбегутся, – прикидывал капитан, – для нас это все равно как угодить в шторм и нестись по воле ветра невесть куда»; но спустя день-другой он убедился, что удила никуда не годятся, и, как человек практичный, немедленно исправил свою ошибку.

А команда целыми днями распевала залихватские песни, подыгрывая себе на мандолинах и кларнетах и чествуя капитана Шарда. Все веселились, кроме самого капитана, а тот глядел мрачно и озадаченно; он один полагал, что поселяне еще себя покажут; волы жадно пили, и один только он страшился, что вода того гляди закончится, а страх этот куда как неприятен, когда твой корабль попал в мертвый штиль посреди пустыни. Все это продолжалось больше недели: корабль шел со скоростью десять морских миль в день, музыка и пение действовали капитану на нервы, но он не смел сказать своим людям, в чем беда. И вот волы допили последние остатки воды. А помощник капитана Смердрак пришел и доложил об этом досадном обстоятельстве.

– Плесните им рома, – приказал Шард, помянув волов нехорошим словом. – Что годится мне, сгодится и для них. – И он побожился, что заставит волов пить ром, хотят они того или нет.

– Есть, сэр! – отозвался молодой помощник капитана.

Не следует судить о Шарде по приказам, отданным в тот день, ведь на протяжении почти двух недель он следил, как неспешно близится его гибель, а суровая морская дисциплина не позволяла ему поделиться своими страхами и обсудить их хоть с кем-нибудь; и все это время ему приходилось вести корабль, а ведь даже на море это огромная ответственность. Все это сбило его с мыслей и затуманило ясный ум, некогда сумевший опрокинуть расчеты пяти флотилий. Вот почему Шард помянул волов нехорошим словом и приказал налить им рома, и Смердрак сказал: «Есть, сэр!» – и спустился вниз.

В лучах заходящего солнца Шард стоял на юте, размышляя о смерти; он умрет не от жажды – сперва команда взбунтуется, думал он. Волы в очередной и последний раз отказались от рома, и пираты уже бросали на капитана Шарда недобрые взгляды: они не ворчали, но каждый посматривал этак искоса, как если бы у всех в голове была одна и та же мысль, которая в словах не нуждалась. По вечернему небу клином, похожим на букву V, пролетело два десятка гусей: они вытянули шеи и вдруг все разом спикировали куда-то вниз, к горизонту. Капитан Шард кинулся в штурманскую рубку; туда вскорости явилась делегация во главе со Стариканом Фрэнком: тот неловко мялся и теребил в руках шапку.

– Что такое? – осведомился Шард как ни в чем не бывало.

И Старикан Фрэнк сказал то, ради чего пришел:

– Мы вот что хотим знать: что ты делать-то собираешься?

Пираты мрачно закивали.

– Да вот думаю раздобыть для волов воды, раз эти свиньи от рома нос воротят, – ответствовал капитан Шард, – и придется им эту воду отработать по полной, ленивым тварям. Поднять якорь!

При слове «вода» на всех лицах появилось то особое выражение, какое бывает у скитальца, когда он внезапно вспомнит о доме.

– Вода! – воскликнули они.

– А почему бы и нет? – пожал плечами капитан Шард.

И никто так и не узнал, что, если бы не гуси, которые вытянули шеи и внезапно спикировали к земле, никакой воды так не удалось бы отыскать ни той ночью, ни когда-либо потом и забрала бы пиратов Сахара, как забрала уже столь многих и заберет ничуть не меньше. Всю ночь они шли новым курсом, к рассвету отыскали оазис, и волы напились.

Там, на зеленом клочке земли площадью в акр[41] или около того, с пальмами и источником, что вот уже много веков держится и не сдается в окружении тысяч миль песков, пираты решили остаться; ведь тем, кто пробыл какое-то время без воды в одной из африканской пустынь, эта немудрящая жидкость внушает такое почтение, которого тебе, о читатель, не понять. Каждый выбрал себе местечко, дабы построить там хижину, и в ней поселиться, и, глядишь, жениться, и даже позабыть о море; но капитан Шард, наполнив судовые цистерны и бочки, не терпящим возражения тоном приказал поднять якорь. Пираты довольны не были, кое-кто даже поворчал вслух, но когда человек дважды спас сотоварищей от верной смерти исключительно благодаря своей способности мыслить неординарно, то они поневоле начинают уважать его решения, и уважение это поколебать не так-то просто. Нужно помнить, что в трудный час, когда стих ветер, и потом, когда закончилась вода, эти люди совершенно растерялись; во втором случае растерялся и сам Шард, но команда о том не догадывалась. Все это Шард понимал – и не упустил возможности укрепить свой авторитет в глазах лихих молодцов со злодейского корабля, объяснив им свои мотивы, каковые обычно держал в секрете. Этот оазис наверняка что-то вроде порта захода для всех путешественников в пределах сотен миль, втолковывал Шард: да в любой части мира, где только можно разжиться капелькой виски, народу всегда полным-полно! А здесь вода – жидкость еще более редкая, нежели виски в приличных странах, и куда более драгоценная, – уж такие они странные люди, эти арабы! И еще об одном напомнил пиратам Шард: арабы по природе своей крайне любопытны и, повстречав в пустыне корабль, скорее всего, не умолчат о том, а злоязыкий и недобрый мир непременно представит в ложном свете маленькие разногласия «Стреляного воробья» с английской и испанской флотилиями – и просто-напросто встанет на сторону сильного против слабого.

И повздыхали пираты, и затянули песню кабестана[42], и подняли якорь, и впрягли волов, и покатили прочь, делая свой верный узел и никак не больше. Может показаться странным, что вообще понадобилось бросать якорь – при убранных парусах и при мертвом штиле, пока волы отдыхали. Но привычка – вторая натура, она живет и тогда, когда насущная необходимость давно отпала. Спросите лучше, сколько таких бесполезных обычаев храним мы сами; например, есть у нас специальные ушки для того, чтобы поднимать отвороты на охотничьих сапогах, притом что сами отвороты уже больше не поднимаются; или банты на вечерних туфлях – банты, которые не завязываются и не развязываются. Пираты уверяли, что им так спокойнее – и всё тут.

Шард шел курсом юг-тень-запад[43], и в тот день они прошли десять морских миль, а на следующий – семь или восемь, и Шард лег в дрейф. Он вознамерился сделать остановку: для волов на борту было заготовлено достаточно фуража, для людей припасены несколько мешков с галетами, свинья-другая, много домашней птицы и девяносто восемь быков (двух уже съели), а от воды корабль удалился всего-навсего на каких-то двадцать миль. Здесь, заявил Шард, они останутся до тех пор, пока их прошлое не позабудется: а там, глядишь, кто-нибудь что-нибудь изобретет или появится какая-нибудь новинка, дабы отвлечь людские мысли от них самих и от потопленных ими кораблей; капитан не принял в расчет, что есть на свете люди, которым хорошо платят за то, чтобы они все помнили.

На полпути между стоянкой и оазисом Шард устроил небольшой склад и закопал там свои бочки с водой. Как только вода в очередном бочонке заканчивалась, он отправлял полдюжины людей по очереди катить его к хранилищу. Передвигались они ночью, а днем прятались; на следующую ночь добирались до оазиса, наполняли бочку и катили ее обратно. Вот так всего в десяти милях от корабля Шард вскоре создал запас воды, какого не знали мучимые жаждой уроженцы Африки; из этого хранилища он мог спокойно пополнять свои судовые цистерны когда только вздумается. Он разрешил своим людям петь песни и даже зажигать костры – в пределах разумного, конечно. То-то весело было ночами, пока хватало рома; порою на чужаков с любопытством глазели газели, порою мимо крался лев – заслышав его громоподобный рев, пираты ощущали себя еще в большей безопасности на борту корабля; а повсюду вокруг, ровная, плоская и бескрайняя, раскинулась Сахара.

– Да уж тут всяко получше, чем в английской тюрьме, – заявлял капитан Шард.

А мертвый штиль все длился; в ночи даже пески не перешептывались с ветерками; когда же ром закончился и показалось, что быть беде, Шард напомнил пиратам, как мало пригодился им ром, когда ничего другого у них не было, а волы на него даже не взглянули.

Так текли дни – с песнями, а порою даже и танцами; а ночами вокруг потаенного костерка в песчаной лощине, выставив только одного часового, пираты травили морские байки. Какое это было облегчение после утомительных вахт и необходимости спать рядом с пушками – воистину отдых для глаз и для измотанных нервов; и, даже скучая по рому, все сходились на том, что для такого корабля, как у них, нет места лучше суши.

Там, на двадцати трех градусах северной широты и четырех градусах восточной долготы, как я уже говорил, прозвучал бортовой залп с корабля – в первый и последний раз. А вышло это так.

Пираты прожили там уже несколько недель и съели десяток волов, или, может, дюжину, и за все это время ветерок так ни разу и не подул, а в пустыне не видели ни души; но вот однажды утром около двух склянок, пока команда завтракала, впередсмотрящий сообщил, что слева по борту показались верховые всадники. Шард, который загодя обнес корабль заостренными кольями, скомандовал: «Всем на борт!», а молодой сигнальщик, очень гордый тем, как он быстро перенял обычаи суши, протрубил: «К атаке кавалерии готовьсь!» Шард послал нескольких человек с пиками к нижним орудийным портам, еще двоих с мушкетами – наверх, а остальных к орудиям, приказал заменить картечь, она же «дроб», которой на всякий случай были заряжены пушки, на ядра, очистить палубы, втянуть лестницы, и еще до того, как всадники оказались в пределах досягаемости огня, все было готово к их приходу. Волов не выпрягали – чтобы Шард мог в любой момент сманеврировать.

Когда всадников только заметили, они ехали рысью, но теперь перешли на неспешный галоп. Это были арабы – в белых одеждах, верхом на хороших конях. Шард прикинул, что их, должно быть, сотни две-три. С шести сотен ярдов Шард выпалил из первой пушки: он загодя приказал замерить дистанцию, но практиковаться не стал, чтобы в оазисе не услышали выстрелов; заряд прошел выше цели. Второй не долетел и срикошетировал над головами арабов. Вот теперь Шард пристрелялся, и к тому времени, как десяти оставшимся бортовым орудиям придали тот же прицел, что и второй пушке, арабы как раз доскакали до места, где упало второе ядро. Бортовой залп угодил в лошадей: ядра по большей части летели низко и рикошетировали между ними; одно ядро ударило в камень под лошадиными копытами, раздробило его, и осколки брызнули среди арабов с характерным визгом, который издают предметы, выведенные снарядами из состояния безобидной неподвижности; а пушечное ядро, гулко завывая, понеслось дальше – один только этот выстрел уложил троих.

– Недурно, – похвалил Шард, потирая подбородок. – Заряжайте картечью, – коротко бросил он.

Бортовой залп не остановил арабов: всадники даже скорости не сбавили, но просто сбились кучнее, словно чтобы держаться всем вместе в минуту опасности, – а вот этого делать ни в коем случае не следовало. Теперь до них оставалось четыре сотни ярдов, нет, уже триста пятьдесят, и тут заговорили мушкеты: двое матросов на марсовой площадке имели в своем распоряжении тридцать заряженных мушкетов и в придачу несколько пистолетов: мушкеты были расставлены наготове по кругу вдоль леерного ограждения; матросы хватали их один за другим и палили по врагу. Каждый выстрел попадал в цель, но арабы неуклонно приближались. Теперь они мчались галопом. А в тогдашние времена на то, чтобы перезарядить оружие, требовалось некоторое время. Три сотни ярдов, нет, уже двести пятьдесят; всадники падают на скаку; две сотни ярдов; у Старикана Фрэнка, при одном-то ухе, глаз был ужас до чего меткий; но вот все мушкеты оказались разряжены, и настал черед пистолетов; до врагов оставалось сто пятьдесят ярдов; Шард загодя разметил расстояние белыми камешками через каждые пятьдесят ярдов. Когда арабы поравнялись с отметкой «сто пятьдесят», Старикану Фрэнку и Душегубу Джеку стало наверху настолько не по себе, что оба промахнулись.

– Все готово? – спросил капитан Шард.

– Так точно, сэр, – ответствовал Смердрак.

– Пли! – приказал капитан Шард, поднимая палец.

Попасть под обстрел картечью (картечными снарядами, как говорим мы сейчас) на расстоянии ста пятидесяти ярдов – дело гиблое: канониры вряд ли промахнутся, а заряд успеет рассеяться. Шард впоследствии прикинул, что одним этим бортовым залпом уложил три десятка арабов и столько же лошадей.

В живых еще оставалось около двух сотен всадников; бортовой залп картечью внес немалое смятение в их ряды. Арабы обступили корабль – но, похоже, в толк не могли взять, что делать дальше. Они были вооружены мечами и кривыми саблями, у многих за спиной висели диковинные длинные мушкеты; кое-кто уже сдернул мушкет с плеча и принялся палить куда попало. Достать веселых молодцов Шарда своими мечами всадники не могли. Если бы не бортовой залп, удачно проредивший их строй, арабы, вероятно, спешились бы и захватили злодейский корабль просто за счет численного превосходства, но для этого потребовалось бы очень четко скоординировать действия, а бортовой залп все испортил. Теперь для них наилучшим решением было бы сосредоточить все свои усилия на том, чтобы поджечь корабль; однако арабы не стали и пытаться. Некоторые кружили вокруг корабля, потрясая мечами и тщетно высматривая вход; возможно, не будучи мореходами, они рассчитывали отыскать дверь; а вот предводители их со всей очевидностью задумали угнать волов, даже не подозревая, что у «Стреляного воробья» есть и другое средство передвижения. С волами арабы до какой-то степени преуспели. Они угнали десятка три, перерезав ремни упряжи, и двадцать зарубили на месте своими кривыми саблями: за это время в неприятеля успели дважды выстрелить из носового орудия, в результате чего погибли не только арабы, но и, к несчастью, еще десять волов. Прежде чем пираты пальнули с носа в третий раз, всадники развернулись и галопом помчались прочь, на скаку стреляя в волов из мушкетов; и уложили еще троих. Но гораздо больше, чем утрата волов, Шарда беспокоило то, как ловко всадники маневрировали: стоило зарядить носовое орудие, как они бросились прочь, причем проскакали слева по носу, так чтобы не попасть под бортовой залп; это наводило на мысль, что о пушках им известно куда больше, нежели они могли узнать этим ясным утром. А что, если арабы выставят против «Стреляного воробья» тяжелые орудия? При одной этой мысли Шард клял Судьбу на все лады. А вот веселые молодцы дружно закричали «ура»: ведь враг отступил! У Шарда оставалось всего-то навсего двадцать два вола; между тем десятка два арабов спешились, в то время как остальные отъехали подальше, ведя их скакунов в поводу. А те, что сошли с коней, залегли слева по носу за камнями в двух сотнях ярдов и принялись отстреливать волов. Их у Шарда едва хватало, чтобы кое-как лавировать; корабль отвернул чуть вправо, чтобы дать бортовой залп по скалам. Но здесь от картечи толку было чуть; достать араба получалось только одним способом – попасть в камень, за которым тот залег; а такое удавалось разве что по чистой случайности; и всякий раз, как корабль совершал очередной маневр, враги перебегали от места к месту. Это продолжалось весь день; верховые всадники держались за пределами досягаемости, наблюдали и ждали, что предпримет Шард; а волов становилось все меньше, уж больно хорошую мишень они собою представляли; наконец их осталось только десять, и корабль не мог больше маневрировать. И тут все всадники развернулись и ускакали прочь.

Веселые молодцы ликовали: они подсчитали, что, как ни крути, они выбили из седла сотню арабов, а на борту из всей команды пострадал один только Душегуб Джек: ему прострелило запястье – вероятно, пулей, предназначенной для канониров, потому что арабы брали высокий прицел. Пираты поймали одну лошадь и, обыскав убитых, обнаружили невиданное оружие и прелюбопытную разновидность табака. К тому времени завечерело; команда обсуждала битву, подшучивала по поводу особенно удачных выстрелов, покуривала найденный табачок и распевала песни; словом, вечер выдался – веселее некуда. Один только Шард расхаживал по кватердеку взад и вперед, мрачно размышляя, гадая и раздумывая. Он уже оттяпал Душегубу Джеку раздробленную кисть и выдал ему крюк из своих запасов; ведь в таких случаях капитан становится по совместительству доктором, и Шард, как правило ко всему готовый, держал у себя с дюжину аккуратных новых конечностей, ну и мясницкий тесак, понятное дело. Душегуб Джек спустился в кубрик и, чертыхнувшись, сказал, что пойдет приляжет; пираты, рассевшись на песке, курили и пели песни; Шард остался один. Его одолевала тревога: что же предпримут арабы? Они явно не из тех людей, которые уйдут просто так, несолоно хлебавши. А где-то на задворках сознания упорно крутилась мысль: пушки, пушки, пушки. Шард твердил себе, что арабы не потащат сюда по песку тяжелые орудия невесть откуда, что «Стреляный воробей» того не стоит и арабы махнули на него рукой. Но в глубине души капитан понимал, что именно это они и сделают – приволокут пушки. В конце концов, в Африке есть укрепленные города; а уж стоит оно того или нет – так ведь для побежденных нет ничего слаще мести, и если уж «Стреляный воробей» прошел по пескам, тогда почему не пройдут пушки? Шард знал, что против пушек и конницы корабль не выстоит; возможно, он продержится неделю, ну две, ну три; да какая разница сколько? Пираты самозабвенно распевали:

Крепчает ветер, йо-хо-хо-хо!

В стаканах ром, отменный ром!

Мир – круглый, точно буква О,

И море плещется кругом!

А Шард впал в меланхолию.

На закате молодой Смердрак явился к капитану за распоряжениями. Шард приказал выкопать траншею вдоль всего левого борта корабля. Пиратам хотелось петь песни, а не копать; они недовольно ворчали, ведь Шард ни словом не помянул о том, что опасается пушек, но тот, поигрывая пистолетами, в конце концов настоял на своем. По части стрельбы капитану Шарду равных на борту не было. Капитаны пиратских кораблей обычно славятся своей меткостью: на такой должности удержаться непросто. Для тех, кто стяжал себе право ходить под флагом с черепом и скрещенными костями, дисциплина – первое дело, и Шард насаждал ее железной рукой. К тому времени, как, к вящему удовлетворению капитана, траншея была выкопана, уже зажглись звезды; матросы, которых траншея должна была защищать, ежели дело обернется скверно, ругались на чем свет стоит, пока ее рыли. А закончив работу, шумно потребовали устроить пир и зажарить несколько убитых волов, и Шард возражать не стал. Так что пираты в первый раз за много дней запалили громадный костер, навалив целую гору местного кустарника: они ведь были уверены, что арабы не посмеют вернуться, а Шард про себя знал, что теперь прятаться бесполезно. Всю ночь команда пировала и горланила песни; но Шард, затворившись в штурманской рубке, строил планы.

С приходом утра снарядили шлюпку – так назвали захваченную лошадь – и отобрали для нее команду. Поскольку верхом умели ездить только двое, их-то в команду и назначили: Дика Испанца и боцмана Билла.

По распоряжению Шарда они должны были по очереди принимать командование над шлюпкой и весь день крейсировать по пустыне на расстоянии примерно пяти миль в северо-восточном направлении, но к ночи непременно возвращаться. Лошадь оснастили флагштоком, укрепив его впереди седла, чтобы подавать со шлюпки сигналы, а позади привесили якорь – из страха, как бы лошадь не сбежала.

Как только Дик Испанец отбыл, Шард послал людей прикатить бочки обратно из хранилища, где они были зарыты в песок, и приказал не спускать глаз со шлюпки – а если заметят сигнал, возвращаться как можно быстрее.

Еще до захода солнца пираты похоронили убитых арабов, забрали их бурдюки для воды и весь провиант, что при них нашелся; а ночью на борт подняли все бочки с водой; и на протяжении многих дней ровным счетом ничего не происходило. Впрочем, одно чрезвычайно важное событие все-таки случилось – однажды поднялся ветер, но дул он строго на юг, и, поскольку оазис находился на севере, а за оазисом можно было отыскать верблюжью тропу, Шард решил, что трогаться с места не стоит. Если бы Шарду показалось, что ветер продержится, он, возможно, и поднял бы паруса, но капитан знал, что к вечеру установится полный штиль, и так оно и вышло; в любом случае не этого ветра он ждал. Дни шли за днями; минули уже две недели, и по-прежнему – ни дуновения. Туши волов на жаре не хранились, пришлось забить еще трех, и осталось только семь.

Никогда прежде пиратам не случалось так долго обходиться без рома. Капитан Шард удвоил число вахтенных и еще двоих заставил спать рядом с пушками. Пиратам прискучили их незамысловатые игры, равно как и песни по большей части; а байки, не содержавшие в себе ни слова правды, утратили новизну. И вот настал день, когда пиратов накрыло монотонным однообразием пустыни.

В Сахаре есть свое очарование; провести в ней один день просто чудесно, неделю – приятно, две недели – дело вкуса, но шел уже не первый месяц. Пираты держались с безупречной вежливостью, но боцман желал знать, когда Шард собирается двигаться дальше. Конечно, капитану корабля, попавшего в мертвый штиль посреди пустыни, таких вопросов не задают, но Шард ответствовал, что проложит курс и всенепременно поставит боцмана в известность через пару дней. Еще день-другой минули среди монотонного однообразия Сахары, каковая по части монотонного однообразия далеко превосходит все области земные. Великие болота с ней не сравнятся, равно как и травянистые равнины, равно как и море; одна только Сахара раскинулась в своей неизменности, не затрагивают ее времена года, не преображается ее поверхность, не вянут и не растут цветы, из года в год она все та же на сотни и сотни миль. И снова пришел боцман и, сняв шапку, поинтересовался, не будет ли капитан Шард так бесконечно любезен сообщить команде про новый курс. А Шард заявил, что не намерен трогаться с места до тех пор, пока не будут съедены еще три вола, потому что в трюм поместятся только три, а осталось еще шесть. Но что, если ветер так и не поднимется, предположил боцман. В этот самый момент с севера налетел легкий бриз и взъерошил боцману вихор, пока тот стоял перед капитаном, теребя в руках шапку.

– Это ты мне про ветер рассказываешь? – оборвал его капитан Шард, и Билл малость струхнул, ведь мать Шарда была цыганкой.

Но то был один из фокусов Сахары: случайный ветерок всего-то навсего сбился с пути. Минула еще одна неделя; съели еще двух волов.

Пираты повиновались капитану Шарду с нарочитым усердием, но поглядывали недобро. Билл пришел снова, и Шард ответил ему по-цыгански.

Вот так обстояли дела одним жарким сахарским утром, когда шлюпка подала сигнал.

Впередсмотрящий доложил Шарду, и Шард прочел сообщение: «За кормой конница». Чуть позже пришел еще сигнал: «С пушками».

– Так, – обронил капитан Шард.

Один лишь луч надежды блеснул для Шарда: флажки на шлюпке затрепетали. Впервые за пять недель с севера подул легкий ветерок – совсем легкий, едва заметный. Прискакал Дик Испанец и поставил лошадь на якорь с правого борта, а слева по борту неспешно приближалась конница.

В пределах видимости всадники показались только днем, и все это время ветерок дул не стихая.

– Один узел, – отметил Шард в полдень. – Два узла, – промолвил он в шесть склянок, а ветер все крепчал, а арабы все приближались.

К пяти вечера веселые молодцы со злодейского корабля «Стреляный воробей» разглядели двенадцать старинных длинноствольных пушек на низких тележках, запряженных лошадьми, и, по всему судя, легкие орудия, погруженные на верблюдов. Ветер между тем еще усилился.

– Не поднять ли паруса, сэр? – предложил Билл.

– Еще не время, – отрезал Шард.

К шести часам вечера арабы оказались у самой границы досягаемости пушек и там встали. Прошел томительный час или около того, но враги не двигались с места. Они, по всей видимости, решили дождаться темноты и только тогда установить орудия. Возможно, они собирались вырыть орудийный окоп и насыпать бруствер, а оттуда уже преспокойно палить по кораблю.

– Мы можем делать три узла, – сказал себе Шард, расхаживая по кватердеку туда-сюда быстрыми, короткими шагами.

Солнце село; слышно было, как арабы молятся; а веселые молодцы Шарда принялись ругаться на чем свет стоит, давая понять, что они ничем не хуже.

Арабы так и не подошли ближе: они ждали ночи. Они не знали, что и Шард с нетерпением ее ждет: капитан скрипел зубами и вздыхал; он даже помолился бы, да только боялся лишний раз напомнить Небесам о себе и своих веселых молодцах.

Настала ночь, зажглись звезды.

– Поднять паруса, – приказал Шард.

Пираты кинулись по местам; здешняя безмолвная глушь им уже осточертела. Они втянули волов на борт, развернули паруса, и словно возлюбленный, явившийся с моря, такой желанный и долгожданный; словно утраченный друг, вновь обретенный спустя годы, северный ветер заполоскался в парусах пиратского корабля. И не успел Шард унять своих людей, как до изумленных арабов долетело звонкое английское «ура».

«Стреляный воробей» тронулся в путь, делая три узла, а вскорости мог бы разогнаться и до четырех, да только Шард решил не рисковать в темноте. Всю ночь ветер дул, не ослабевая, и, делая по три узла с десяти вечера до четырех утра, с рассветом пираты оказались далеко за пределами видимости арабов. А тогда Шард прибавил парусов, и корабль пошел со скоростью четыре узла, а к восьми склянкам делал уже четыре с половиной. Переменчивая команда воспряла духом; дисциплина на судне царила идеальная. Пока ветер наполнял паруса, а в цистернах плескалась вода, капитан Шард знал, что уж мятеж, по крайней мере, ему не угрожает. Великого человека возможно низложить, только если удача совсем от него отвернулась. Но если Шарда не удалось свергнуть, пока планы его оставались уязвимы для критики и сам он толком не знал, что делать, сейчас на это шансов было мало, и, что бы мы ни думали о его прошлом и о его образе жизни, невозможно отрицать, что Шард принадлежал к числу великих мира сего.

Что до предстоящего боя с арабами, вот тут Шарду уверенности недоставало. Заметать следы было бесполезно, даже если бы хватило времени, ведь арабские всадники отыщут врага по мельчайшим приметам. А еще капитан опасался верблюдов с легкими орудиями на борту: он слыхал, что верблюды способны делать по семь узлов и идти с такой скоростью чуть ли не целый день, а если хотя бы один снаряд угодит в грот-мачту… Шард выбросил из головы бесполезные страхи и принялся вычислять по карте, когда арабы их, с вероятностью, нагонят. Он сообщил своим людям, что ветер продержится с неделю, и не важно, текла в нем цыганская кровь или нет, но уж про ветер он, конечно же, знал все, что полагается знать моряку.

Затворившись один в штурманской рубке, Шард сосредоточился на подсчетах: накинул лишнюю пару часов – пока арабы опомнятся, пока отыщут следы, да и в путь выдвинутся не сразу; если они уже установили орудия на бруствер, то им понадобятся все три часа; тогда, получается, арабы должны выехать в семь. Предположим, что верблюды идут двенадцать часов со скоростью семь узлов – тем самым за день они проходят восемьдесят четыре морских мили, а Шард, при скорости три узла с десяти до четырех и четыре узла в остальное время, преодолевает девяносто миль за сутки, то есть врагов он даже опережает. Но когда дошло до дела, ночью Шард не рискнул делать больше двух узлов, пока арабы оставались за пределами видимости, ибо совершенно справедливо считал, что двигаться по суше быстрее в темноте опасно, так что и он тоже проходил восемьдесят четыре мили за сутки.

Вот это была гонка так гонка! Я не потрудился проверить, ошибся ли Шард в своих подсчетах или недооценил скорость верблюдов, но, так или иначе, арабы постепенно его нагоняли: на четвертый день Дик Испанец, отойдя на пять миль назад, с так называемой шлюпки заметил на горизонте верблюдов и подал сигнал Шарду. Лошадей арабы с собою не взяли, как Шард и полагал. Ветер не стихал, у пиратов оставалось еще два вола (притом, если что, всегда можно было съесть шлюпку) и запас воды – достаточный, пусть и не безграничный. Но появление арабов явилось для Шарда тяжким ударом: стало ясно, что оторваться от врага не удастся, а более всего прочего Шард страшился пушек. С командой он своими опасениями не делился: напротив, шутил и смеялся, и уверял, что потопит всю шайку, не успеют они провоевать и получаса; однако ж он боялся, что, как только орудия подвезут на расстояние выстрела, пушечные залпы оборвут такелаж и выведут из строя рулевое управление – это только вопрос времени.

Но одно очко «Стреляный воробей» у арабов все-таки отыграл, к немалой своей пользе: враги не успели обнаружить корабль до темноты, и теперь Шард снова выслал вперед матроса с фонарем (чего не рискнул сделать в первую ночь, пока арабы были совсем близко) и благодаря этому ускорился до трех узлов. На ночь арабы встали лагерем, а «Стреляный воробей» прошел двадцать морских миль. Но на следующий вечер враги показались снова – и на сей раз заметили паруса «Стреляного воробья».

На шестой день арабы подошли совсем близко. На седьмой – еще ближе. И тут Шард увидел реку Нигер – прямо по курсу протянулась полоса зелени.

Знал ли Шард, что река эта на тысячу миль тянется через лес, знал ли про нее вообще; что у него были за планы или изо дня в день он жил так, как будто дни его сочтены, – этого капитан своим людям не рассказывал. Да и я, признаться, на сей счет остался в неведении – сколько бы ни прислушивался к разговорам подгулявших матросов в известной мне таверне. С каменным лицом, плотно сжав губы, Шард вел корабль проложенным курсом. Тем вечером пираты добрались до опушки леса, арабы разбили лагерь и стали ждать в десяти морских милях позади, и ветер слегка поутих.

На закате Шард встал там на якорь и не мешкая высадился на твердую землю. Сперва он разведал лес, немного походив по нему пешком. А затем послал за Диком Испанцем. Шлюпку подняли на борт несколько дней назад, когда поняли, что она за кораблем не поспевает. Ездить верхом Шард не умел, но он послал за Диком Испанцем и напросился к нему в пассажиры. Дик Испанец усадил его впереди седла, «перед мачтой – как простого матроса, стало быть», усмехнулся Шард, ведь к седлу по-прежнему крепилась мачта; и они галопом ускакали прочь. «Штормит», – отметил Шард, внимательно осматривая лес по пути, и в конце концов обнаружил место, где зеленая полоса сужалась до полумили: пожалуй, «Стреляный воробей» здесь прошел бы, если срубить два десятка деревьев. Шард сам пометил нужные, отослал Дика Испанца следить за арабами, а всю команду бросил на рубку этих двадцати стволов. Он подвергался страшной опасности: «Стреляный воробей» опустел, а враг ждал всего-то в десяти милях за кормой, но настало время для решительных действий, и Шард пошел на риск остаться без корабля в самом сердце Африки – во имя надежды на то, что им удастся-таки выбраться из пустыни живыми.

Всю ночь напролет трудились пираты, вырубая эти двадцать деревьев; те, кому не хватило топоров, высверливали шилом отверстия, закладывали туда порох и его взрывали, а затем сменяли тех, кто работал топором.

Неутомимый Шард переходил от дерева к дереву, дотошно объясняя, куда именно оно должно упасть и что с ним делать, когда упадет. Одни необходимо было срубить, потому что их ветки зацепятся за мачты, другие – потому что их стволы не дадут пройти колесам; в последнем случае пень следовало почти сровнять с землей, и в ход шли пилы; а порою требовалось отпилить и откатить в сторону кусок ствола. Пиратам пришлось здорово попотеть: все эти деревья были настоящие гиганты; с другой стороны, будь они поменьше, они бы росли куда гуще, и местами, на сотни и сотни ярдов, кораблю невозможно было бы войти в лес и выйти из него, не прорубив сперва себе доступ; и все это Шард принял в расчет, вот только время поджимало.

Небо посветлело, близился восход, казалось, пираты ничего не успевают. Но вот встало солнце – и оказалось, что осталось лишь одно, последнее дерево, вся тяжелая работа была выполнена под покровом ночи, а теперь по-быстрому доделали все по мелочи, вот только одно гигантское дерево еще стояло. И тут шлюпка подала сигнал: враги идут. На рассвете арабы помолились – и снялись с лагеря. Шард немедленно приказал подняться на борт всем, кроме тех десятерых матросов, которым поручил последнее дерево; но до «Стреляного воробья» надо было еще добежать, а арабы двинулись в наступление минут за десять до того, как пираты добрались до корабля. Шард погрузил на борт шлюпку – это заняло пять минут; поднял паруса, притом что рук не хватало – на это ушло еще пять минут, и медленно стронулся с места.

Ветер постепенно слабел, и к тому времени, как «Стреляный воробей» добрался до опушки той части леса, через которую Шард проложил просеку, арабы были от него в каких-нибудь пяти морских милях. Шард уже прошел полмили на восток – конечно, это следовало сделать еще ночью, дабы ждать наготове, но у капитана не нашлось ни времени, ни людей, – и, признаться, ни о чем другом, кроме тех двадцати деревьев, он просто не думал. Шард свернул в лес; арабы были прямо за кормой. Заметив маневр «Стреляного воробья», они прибавили скорости.

– Ход десять узлов, – отметил Шард, наблюдая за неприятелем с палубы.

«Стреляный воробей» делал не больше полутора, ведь под сенью деревьев ветер дул слабо. Однако поначалу все шло хорошо. Впереди как раз рухнуло здоровущее дерево, и десятеро пиратов ретиво распиливали ствол.

И тут Шард углядел ветку, которую на своей карте не пометил, однако она того гляди зацепила бы верхушку грот-мачты. Он тут же встал на якорь и послал матроса устранить препятствие: тот перепилил ветку наполовину и довершил дело пистолетным выстрелом; но арабы были уже в трех морских милях за кормой. Шард повел корабль по лесу и через четверть мили добрался до десятерых лесорубов и до треклятого дерева; но, чтобы колеса прошли, от пня надо было отпилить еще один здоровенный боковой корень. Шард приставил к работе всех своих матросов, а тем временем арабы приблизились на расстояние выстрела. Но пушку требовалось сперва установить. Не успели враги навести орудие, как Шард уже снялся с якоря. А вот если бы арабы атаковали сразу, все могло бы обернуться по-другому. Видя, что «Стреляный воробей» снова движется полным ходом, арабы приблизились на расстояние трех сотен ярдов и там установили две пушки. Шард наблюдал за ними от кормового орудия, но стрелять не стрелял. Пираты отошли на шесть сотен ярдов, прежде чем арабы смогли открыть огонь; выстрелили они слишком рано, и обе пушки промахнулись. И тут Шард и его веселые молодцы завидели воду – впереди, в каких-нибудь десяти фатомах[44]. Тогда Шард зарядил кормовое орудие картечью вместо ядер, и в тот же самый миг арабы верхом на верблюдах поскакали в атаку: потрясая длинными копьями, они мчались галопом через лес. Шард передал руль Смердраку и встал у кормового орудия; арабы были уже в пятидесяти ярдах от корабля, а Шард все не стрелял; почти все его люди с мушкетами выстроились тут же, на корме. Копья в руках у всадников верхом на верблюдах разительно отличались от мечей, которыми сражались наездники верхом на лошадях: копьями можно было достать до людей, стоящих на палубе. Наконечники копий щетинились грозными зубцами; они уже едва не тыкались пиратам в лицо, когда Шард наконец дал залп – и в тот же самый миг «Стреляный воробей» с его сухим, растрескавшимся под солнцем килем, торчащим в воздухе, прыгнул с высокого берега реки Нигер вперед, словно ныряльщик. Картечь ударила куда-то в кроны деревьев, волна захлестнула нос и окатила корму, «Стреляный воробей» качнулся и выпрямился – он вернулся в родную стихию.

Веселые молодцы растерянно оглядывали влажную палубу и свою промокшую насквозь одежду.

– Вода, – благоговейно выдохнули они.

Арабы проехали немного через лес следом за «Стреляным воробьем», но когда обнаружили, что теперь они оказались под прицелом не одной только кормовой пушки, но всех бортовых орудий и осознали, что корабль на плаву еще менее уязвим для всадников, нежели на берегу, они отказались от мысли о мести и утешились текстом из своей священной книги, в котором говорится, что в иные времена и в иных местах врагам нашим уготованы страдания сообразно пожеланиям нашим.

Тысячу миль прошел «Стреляный воробей» по течению реки Нигер на пути к морю; порою подгонял его и ветер. Поначалу Нигер слегка изгибается на восток, а потом к югу, пока не достигнет Акассы[45] и открытого моря.

Я не стану вдаваться в подробности о том, как пираты ловили рыбу и уток, как случалось им пограбить деревню-другую и как добрались они наконец до Акассы, – я уже довольно всего порассказал о капитане Шарде. Вообразите себе, как они приближались к морю, все эти отпетые злодеи – приближались с тем чувством, какое мы испытываем по отношению к нашему королю, нашей стране или нашему дому, и любовь эта пылала у них в груди не менее жарко, нежели наши чувства в нас, – то была любовь к морю. Вообразите, как они подходили все ближе и ближе, и вот уже появились морские птицы, и почудилось пиратам, будто повеяло морским бризом, и все снова запели песни – как не певали вот уже много недель. Вообразите, как снова закачались они наконец на соленых волнах Атлантики.

Довольно всего порассказал я о капитане Шарде и боюсь утомить тебя, о мой читатель, если и дальше поведу речь о таком отпетом злодее. Да и сам я, признаться, притомился в уединении своем на вершине башни.

И однако ж, сдается мне, что историю эту поведать следовало. Проделать такой путь почти по прямой на юг от окрестностей Алжира до Акассы на корабле, который мы сегодня сочли бы всего-навсего яхтой, – да вдохновит это молодежь на подвиги!

Гарантия для читателя

С тех пор как я записал для твоей пользы, о мой читатель, от слова и до слова эту длинную повесть, услышанную в таверне у моря, я успел попутешествовать по Алжиру и Тунису, да и по самой Великой пустыне. Многое из того, что повидал я в тех краях, вынуждает меня поставить под сомнение рассказанную моряком историю. Для начала, от пустыни до побережья сотни и сотни миль, а на пути встречаются горы – причем куда чаще, чем тебе кажется, – вот, например, Атласские. Конечно, не стоит исключать, что Шард, возможно, прошел через Эль-Кантару[46] по древней верблюжьей дороге; или через Алжир и Бу-Сааду[47] и по горному перевалу Эль-Финита-Дем, хотя даже для верблюдов это путь не из легких (не говоря уже о корабле, запряженном волами), посему арабы называют его Финита-Дем – Кровавая Тропа.

Я бы не стал обнародовать эту историю в печати, чтобы ненароком не ввести тебя в заблуждение, о мой читатель, – если бы моряк, ее рассказавший, был трезв; но, посмотрим правде в глаза, такого за ним не водилось, как я лично удостоверился: «in vino veritas»[48] – гласит добрая старая пословица, и не было у меня оснований усомниться в его словах, разве что пословица лжет.

Ежели выяснится, что моряк меня обманул, ну так и бог бы с ним; но если жертвой обмана в итоге окажешься ты, о мой читатель, – что ж, я про этого моряка кое-что знаю, о чем судачат и сплетничают в старинной таверне с освинцованными окнами зеленого бутылочного стекла, глядящими на море, – и я незамедлительно сообщу эти пикантные подробности всем своим знакомым судьям; то-то любопытно будет поглядеть, кто из них первым успеет его вздернуть!

А пока, о мой читатель, прими эту повесть на веру и не сомневайся ни минуты: если тебя провели, то обманщику прямая дорога на виселицу.

Сказание об экваторе

Султан, чьи земли лежали так далеко на Востоке, что в Вавилоне считались легендарными, чье имя и по сей день, спустя столько лет, служит в Багдаде символом дальних стран, а одно название столицы султанских владений собирало по вечерам слушателей вокруг бородатых странников, по вечерам, когда в небо поднимался табачный дым, раздавался стук игральных костей и ярко светились окна таверны; так вот, тот самый Султан в своей столице приказал и повелел: «Пусть приведут сюда всех моих ученых мужей, чтобы они предстали передо мною, и душа моя могла бы насладиться их ученостью».

Зазвучали трубы, побежали гонцы, и вскоре перед Султаном предстали все его ученые мужи. Многие из них, правда, оказались недостаточно учены. Но среди тех, кто говорил довольно вразумительно, один, получивший с тех пор прозвание Счастливца, рассказал, что далеко на Юге лежит Страна – Страна в венке из лотоса, – где стоит лето, когда у нас зима, и зима, когда у нас лето.

И когда Султан этих отдаленных земель узнал, что Творец Мира создал для его удовольствия такую замечательную вещь, его веселью не было конца. Внезапно он заговорил, и речь его была вот о чем: на границе, разделяющей Север и Юг, надлежит построить дворец, так чтобы, когда в его северных садах стоит лето, в южных царила бы зима, чтобы он, Султан, мог по настроению переходить из сада в сад и утром радоваться лету, а к вечеру наслаждаться снегом. Тогда послали за поэтами Султана и приказали им описать этот город, провидя его грядущее великолепие где-то там, далеко на Юге; некоторые из поэтов оказались удачливы и были увенчаны цветами, но улыбку Султана (обещавшую долголетие) заслужил тот, кто описывал этот будущий город таким образом:

– Через семь лет и семь дней, о Столп Небес, твои строители завершат твой дворец, который будет стоять ни на Севере, ни на Юге, но там, где ни зима, ни лето не правят самовластно. Я вижу его – белый, огромный, как город, прекрасный, как женщина, истинное чудо света, с множеством окон, из которых в сумерках выглядывают твои жены; я вижу радость и веселье на золотых балконах, слышу, как шуршат шаги по длинным галереям, слышу, как воркуют голуби на резных карнизах. О Столп Небес, если бы такой дивный город воздвигли твои далекие предки, дети солнца, его видели бы и сейчас все, а не только поэты, зрению которых доступен и далекий Юг, и то время, что еще не наступило.

О Повелитель Дней, твой дворец встанет на линии, которая делит мир на Север и Юг и, словно ширма, разделяет времена года. На северной стороне летом твои одетые в шелк стражи будут вышагивать вдоль ослепительно сияющих стен, в то время как на Юге будут нести службу твои копьеносцы в мехах. Но в полуденный час того дня, что в самой середине года, твой главный визирь спустится со своего высокого места в срединный двор, а за ним последуют трубачи, и в самый полдень он издаст громкий крик, и трубачи примутся трубить, а копьеносцы в мехах направятся к Северу, и одетые в шелк стражи займут их место на Юге, и все ласточки поднимутся в небо и полетят за ними. И только в твоих срединных дворах ничто не изменится, потому что они будут располагаться вдоль границы, которая разделяет времена года и отгораживает Север от Юга, и твои просторные сады будут лежать вдоль нее же.

И весна всегда будет в твоих садах, поскольку весна соседствует с летом, и осень будет окрашивать твои сады, поскольку краски осени всегда блещут у порога зимы, а сами сады окажутся между зимой и летом. И ветви деревьев будут гнуться под тяжестью созревших плодов и будут покрыты весенними цветами.

Да, я вижу твой дворец, потому что мы умеем видеть то, что будет; я вижу его сверкающую белизной стену в разгар лета, и ящериц, неподвижно распластавшихся на солнце, и людей, которые прилегли днем отдохнуть, и порхающих бабочек, и птиц с радужным оперением, охотящихся за удивительными мотыльками, и в отдалении лес, где цветут роскошные орхидеи, а над ними в солнечных лучах танцуют переливающиеся всеми красками насекомые. Я вижу стену с противоположной стороны дворца: снег засыпает отверстия бойниц, сосульки украсили их ледяными зубцами, сильный ветер дует с полей и воет в бойницах, он вздымает поземку выше контрфорсов. Те, кто смотрит из окон с той стороны твоего дворца, видят низко летящих диких гусей и всех зимующих птиц, стаи которых гонит пронзительный ветер, а тучи над ними темно-серые, потому что там сейчас разгар зимы. А на другой стороне в твоих садах журчат фонтаны, и струи воды падают на мрамор, нагретый солнечными лучами.

Таким, о Повелитель Дней, будет твой дворец, и называться он будет Эрлатдрон, Чудо Света; твоя мудрость велит твоим строителям возвести его тотчас же, и тогда всем станет видно то, что сейчас видят только поэты, и пророчество будет исполнено.

И когда поэт умолк, заговорил Султан, а все кругом слушали его, склонив головы:

– Не стоит моим строителям возводить этот дворец, Эрлатдрон, Чудо Света, ибо, слушая тебя, мы уже насладились всей его прелестью.

И поэт покинул двор Султана и принялся воображать что-то совсем другое.

На волосок от гибели

Дело происходило под землей.

В сырой пещере глубоко под Белгрейв-сквер стены сочились влагой. Но что за дело до того чародею? Он ценил скрытность, а не сухость. В потаенном своем убежище размышлял он над ходом событий, управлял судьбами и варил магические снадобья.

За последние несколько лет безмятежный покой его раздумий был растревожен шумом автобусов; тонкий слух чародея улавливал глубинный гул далекого метрополитена: то поезд мчался под Слоун-стрит; и все, что доносилось до мага с поверхности земли, миру чести не делало.

В один прекрасный день, раскуривая зловещую трубку в недрах своих промозглых чертогов, чародей решил, что Лондон просуществовал уже слишком долго, возможностями своими злоупотребил и, словом, зашел со своей цивилизацией слишком далеко. Так что надумал маг сокрушить Лондон.

Посему он поманил к себе ученика, что затаился в замшелом углу пещеры, и молвил:

– Принеси мне сердце жабы, что обитает в Аравии, под сенью гор Вифании.

Ученик выскользнул наружу через потайную дверь, покинув мрачного старца с кошмарной трубкой, и куда направил свой путь, и какой тропою вернулся, неведомо никому, кроме разве цыган; однако же спустя год он снова объявился в пещере, неслышно проскользнув в люк, пока старик курил, и принес с собою шкатулку чистого золота, внутри которой догнивал себе крохотный мясистый комочек.

– Что это? – прокаркал старец.

– Это, – ответствовал ученик, – сердце жабы, что некогда обитала в Аравии, под сенью гор Вифании.

Скрюченные пальцы мага сомкнулись над сокровищем, и благословил он ученика скрипучим голосом, воздев когтистую лапу. Наверху, следуя своим бесконечным путем, прогрохотал автобус; где-то далеко поезд сотряс Слоун-стрит.

– Идем, – молвил старый чародей, – час пробил.

И в ту же минуту они покинули замшелую пещеру и вышли на свет; ученик тащил на себе котел, золотую кочергу и все необходимое. И вид у задрапированного в шелка старца был весьма экзотический.

Путь их лежал к окраинам Лондона; старик шагал впереди, а ученик бежал следом, и уже в самой походке старика ощущалось нечто магическое, даже если закрыть глаза на его невиданные одежды, на котел и посох, на поспешающего ученика и золотую кочережку.

Мальчишки потешались над удивительной парой, – до тех пор, пока не ловили на себе взгляд старца. Странная процессия из двух человек прошествовала через весь Лондон – так стремительно, что никому не удалось бы проследить их путь. На поверхности земли все оказалось куда хуже, нежели представлялось из глубин пещеры, и чем дальше продвигались путники к окраинам Лондона, тем отвратительнее становился город.

– Воистину, час пробил, – объявил старик.

Так добрались они наконец до городской черты и небольшого холма, что скорбно глядел на Лондон сверху вниз. Столь мерзким казался город, что ученик затосковал по пещере, хотя и царила там промозглая сырость и кишмя кишели жуткие слова, произнесенные старцем во сне.

Маг и его спутник поднялись на вершину холма, и поставили котел на землю, и положили туда все необходимое, и запалили костер из сухих трав, которых не продаст вам ни один аптекарь и ни один добропорядочный садовник в своем саду не потерпит, и принялись помешивать в котле золотой кочергой. Маг отошел немного в сторону и пробормотал нечто сквозь зубы, затем снова подступил к котлу и, поскольку все было готово, распахнул шкатулку и опрокинул ее над котлом, и мясистый комочек упал в кипящее варево.

Тогда старик произнес заклинания, затем воздел руки; и дым от котла просочился в его помыслы, и произнес маг в бреду такое, о чем и не подозревал прежде, и сказал руны воистину устрашающие (ученик взвизгнул); и проклял Лондон от тумана до глиняных карьеров, от небесных высот до бездонных глубин; вместе с автобусами, и фабриками, и лавками, и парламентом, и населением.

– Да сгинут они все, – взывал чародей, – да исчезнет Лондон без следа, вместе с трамвайными линиями, и кирпичами, и мостовыми; слишком долго узурпировали они поля; пусть все они сгинут, пусть вернутся зайцы, и ежевика, и дикий шиповник… Да сгинет Лондон, – настаивал маг, – да сгинет он сию же минуту бесследно!

В наступившей тишине старик откашлялся и подождал немного, нетерпеливо вглядываясь в даль; но по-прежнему слышался неумолчный лондонский гул: так гудит город с тех самых пор, как у реки возвели первые тростниковые хижины; так гудит он неизменно, ныне громче, чем в прежние времена, порою меняя тембр, но ни на мгновение не умолкая; так гудит город днем и ночью, хоть голос его и охрип от старости; назойливый гул звучал и звучал.

И обернулся чародей к трепещущему ученику, и воскликнул ужасным голосом, проваливаясь сквозь землю:

– ТЫ ПРИНЕС МНЕ НЕ СЕРДЦЕ ЖАБЫ, ЧТО ОБИТАЕТ В АРАВИИ, ПОД СЕНЬЮ ГОР ВИФАНИИ!

Сторожевая башня

Как-то раз в апреле сидел я на вершине невысокого холма в Провансе, над древним городом, которого ни готы, ни вандалы до сих пор так и не «модернизировали».

На холме высился древний полуразрушенный замок со сторожевой башней, а рядом – колодец с узкой лесенкой: в нем и по сей день стояла вода.

Сторожевая башня, обращенная незрячими окнами на юг, смотрела на широкую долину, что полнилась отрадными сумерками и негромким вечерним гулом: на холмах мерцали и подмигивали костры скитальцев, а за холмами тянулся лес, весь черный от сосен; вспыхивала первая звезда, и тьма неспешно нисходила на Вар[49].

А пока я сидел там, прислушиваясь к кваканью зеленых лягушек, внемля далеким, отчетливым, преображенным в полумраке голосам, следя, как в городке одно за другим загораются оконца, видя, как торжественно угасают сумерки и сгущается ночь, много всего такого, что казалось важным в свете дня, изгладилось из памяти, и вечер подменил серьезные мысли странными фантазиями.

Всколыхнулись и зашептались легкие ветерки, похолодало, и я собрался уже было спуститься с холма, как вдруг услышал за спиною голос:

– Берегитесь! Берегитесь! Будьте бдительны!

Голос этот был настолько созвучен вечеру, что поначалу я даже не повернул головы; такие голоса слышишь во сне, и кажется, будто они тебе просто пригрезились. А слова монотонно повторялись снова и снова – на французском языке.

Когда же я все-таки оглянулся, то увидел старика с немыслимо длинной седой бородой. В руках он держал рог – и все твердил нараспев: «Берегитесь! Берегитесь!» Он, по всей видимости, только что вышел из башни: он стоял рядом с ней, хотя шагов я не слышал. Если бы какой-то человек незамеченным подкрался ко мне в такой час и в таком пустынном месте, я, конечно, удивился бы; но тут я сразу понял, что передо мною – дух; со своим грубым рогом, и длинной седой бородой, и беззвучной поступью он казался настолько сродни этому времени и месту, что я заговорил с ним, как заговариваешь с каким-нибудь попутчиком, который осведомляется, стану ли я возражать, если приоткрыть окно.

Я спросил его, от чего же нужно беречься.

– От чего же беречься городу, как не от сарацин? – отвечал он.

– От сарацин? – удивился я.

– Ну да, от них самых, от сарацин, – отвечал он, потрясая рогом.

– А кто же вы такой? – полюбопытствовал я.

– А я – я дух башни, – молвил он.

Я полюбопытствовал, как так вышло, что он обрел облик настолько человеческий и ничуть не схожий со здешней вполне осязаемой каменной башней, и объяснил он, что на создание духа башни пошли жизни всех часовых, которые когда-либо трубили здесь в рог.

– Сотня жизней на это потребовалась, – сказал он. – Но в рог давно уже никто не трубит, и башня стоит заброшенной. Когда стены ветшают, приходят сарацины: так было всегда.

– В наше время сарацины больше не приходят, – возразил я.

Но он глядел куда-то мимо меня и слова мои оставил без внимания.

– Они нагрянут вон с тех холмов, – промолвил он, указывая на юг, – как только стемнеет, они выбегут из леса, и я затрублю в рог. И все жители города снова укроются в башне, да только бойницы в плачевном состоянии.

– В наши дни сарацин не слышно, – сказал я.

– Не слышно сарацин! – воскликнул древний дух. – Конечно, сарацин не слышно! Однажды вечером они бесшумно выскользнут вон из того леса в своих длинных белых одеждах, тут-то я и затрублю в рог. Вот так люди и узнают о приближении сарацин.

– Я имею в виду, они вообще не приходят, – объяснил я. – Они просто не могут прийти, и всё; нынче люди страшатся совсем другого.

Я подумал, что древний дух обретет покой, если поймет, что сарацины никогда больше не вернутся. Но он возразил:

– Самое страшное, что есть в мире, – это сарацины. Все остальное – пустяки. Как можно страшиться чего-то еще?

И принялся я втолковывать и рассказывать, дабы дух обрел покой, что повсюду в Европе, особенно же во Франции, есть грозные военные машины, и на суше, и на море, а у сарацин таких машин нет – ни на море, ни на суше, поэтому им никак не удастся переплыть Средиземное море, а даже если они все-таки добрались бы до наших берегов, то их бы истребили там подчистую. Я сослался на европейские железные дороги, по которым можно днем и ночью перебрасывать целые армии – быстрее, чем мчатся галопом кони. Но, дослушав мои разъяснения до конца, дух ответил:

– Со временем все это исчезнет, а вот сарацины останутся.

И сказал я:

– Ни во Франции, ни в Испании никаких сарацин нет и не было вот уже более четырех сотен лет.

Но возразил дух:

– Сарацины! Вы не знаете, как они коварны! С сарацинами всегда так. Какое-то время они всё не приходят и не приходят – да-да, долгие годы о них ни слуху ни духу, – а затем в один прекрасный день они возьмут и придут.

Дух поглядел на юг, но, так ничего не увидев в пелене тумана, неслышно удалился к себе в башню, вверх по полуобвалившимся ступеням.

О том, как Плэш-Гу угодил в Никому Не Желанную землю

В крытой соломой хибаре – да такой громадной, что можно было бы счесть ее дворцом, если бы не стиль постройки, не деревянные стены и не обстановка внутри, – жил-поживал Плэш-Гу.

Плэш-Гу вел свой род от великанов: праотцем его был Уф. Но потомки Уфа за последние пять сотен лет измельчали: нынешние великаны не превышали пятнадцати футов в высоту; а вот Уф некогда едал слонов, коих ловил голыми руками.

А на горных вершинах над хибарой Плэш-Гу – ведь Плэш-Гу жил на равнине – обитал гном по имени Лриппити-Канг. И выходил тот гном на вечерний променад, и прогуливался по краю обрыва туда-сюда, приземистый, уродливый и волосатый, так что Плэш-Гу видел его как на ладони.

Много недель подряд великан вынужден был терпеть этакую пакость, но наконец мерзкое зрелище так его доконало (как людей раздражают порою сущие мелочи), что по ночам он глаз не мог сомкнуть и потерял всякий аппетит к свиньям. И вот, чего и следовало ожидать, настал день, когда Плэш-Гу вскинул на плечо дубинку и двинулся наверх искать гнома.

А гном, этот приземистый коротышка, в обхвате был куда как широк – просто-таки поперек себя шире, а уж силен так, что и не вообразить, и не описать: в его тщедушном тельце жила сама квинтэссенция силы, как искра в сердце кремня; но в глазах Плэш-Гу он был всего-то навсего жалким бородатым уродцем, который посмел бросить вызов всем законам природы, будучи больше в ширину, нежели в длину.

Дойдя до горы, Плэш-Гу швырнул наземь свою чимахолку (так именовал он дубинку, отраду сердца своего), чтобы прыткий гном от него, чего доброго, не увернулся; и шагнул к Лриппити-Кангу, и протянул к нему хваткие ручищи, а тот, не говоря ни слова, остановился, прервав свой променад по горам, и развернулся всем своим безобразно широким туловом, встречая Плэш-Гу лицом к лицу. Плэш-Гу уже видел внутренним взором, как сграбастает гнома одной своей могучей пятерней и швырнет негодника вместе с его мерзкой бородой и ненавистной шириной вниз с отвесной скалы прямо в пропасть, которая в этом самом месте обрывалась в Никому Не Желанную землю. Однако Судьба распорядилась иначе. Ибо гном своими ручонками отбросил от себя чудовищные лапищи и, постепенно перебирая ладошками вдоль гигантских предплечий, добрался наконец до великаньего тулова, по-гномьи ловко нашел за что уцепиться, принялся разворачивать Плэш-Гу на месте, словно паук громадную муху, пока не перехватил противника поудобнее, и вдруг одним резким движением оторвал великана от земли. Там, у самого края пропасти, дно которой терялось далеко внизу, гном раскрутил свою гигантскую жертву над головой, сперва медленно, затем все быстрее и быстрее, и наконец, когда Плэш-Гу уже стремительно вращался вокруг ненавистно широкого гномьего тулова и не менее ненавистная гномья борода развевалась по ветру, Лриппити-Канг разжал ручонки. Плэш-Гу стремглав перелетел через край и еще чуть дальше в Пространство, точно выпущенный из пращи камень, а затем стал падать. Великан далеко не сразу поверил и осознал, что с горы падает не кто иной, как он сам; ведь такую участь мы с собой обычно не соотносим; но, когда он уже сколько-то пролетел сквозь вечерние сумерки и увидел, или начал видеть, внизу под собою, где прежде ничего не просматривалось, отблеск крохотных полей, от его оптимизма не осталось и следа; а еще позже, когда поля увеличились в размерах и сделались зеленее и ярче, Плэш-Гу понял: это и впрямь та самая земля, куда он намеревался отправить гнома, – и она неотвратимо приближается!

И вот земля эта уже совсем близко, такая узнаваемая – ни с чем не спутаешь: уже показались ее мрачные дома, и жуткие тропы, и зеленые поля, сияющие в вечернем свете. Изодранный плащ великана развевался за его спиной, и в лохмотьях свистел ветер.

Так Плэш-Гу попал в Никому Не Желанную землю.

Гамбит трех моряков

Несколько лет назад в Овере, весенним вечером, сидел я в старой таверне и ждал, как то было в моем обычае, какого-нибудь странного события. В своем ожидании я не всегда бывал разочарован, ибо низкая зала этой таверны освещалась через изысканные окна-витражи, обращенные к морю, и свет был таким таинственным – особенно по вечерам, – что, казалось, влиял на события внутри таверны. Как бы то ни было, в этой таверне я видывал странные события и слышал повествования о странных событиях.

И вот когда я сидел там, вошли три моряка с лицами, опаленными солнцем, только что, как они сказали, вернувшиеся с моря, из долгого плавания на Юг; у одного была под мышкой шахматная доска и фигуры. Моряки пожаловались, что не смогли найти никого, умеющего играть в шахматы.

Это был год, когда в Англии проходил чемпионат. Смуглый человечек, сидевший в углу, попивая воду с сахаром, спросил, почему они хотят играть, а моряки ответили, что обыграют любого на фунт стерлингов. Они открыли свою коробку с шахматами – дешевый уродливый набор, и человечек отказался играть такими дрянными фигурами, моряки же сказали, что он наверняка сумеет отыскать фигуры получше. Тогда смуглый человек сходил к себе на квартиру неподалеку, принес собственные шахматы, и они начали партию со ставкой в один фунт. Моряки сказали, что будут за игрой совещаться: играть должны все трое.

И тогда обнаружилось, что смуглый человечек – Штавлократц. Конечно, он был совершенным бедняком, и соверен значил для него больше, чем для партнеров, но он как будто не рвался играть, на этом настаивали моряки; он отговаривался тем, что моряки – скверные шахматисты, они не обратили внимания на его слова; тогда он назвался напрямую, но эти люди ничего не слышали о Штавлократце.

После этого ничего более не говорилось. Штавлократц ничего не сказал, либо не желая похваляться, либо обидевшись, что они не знают, кто он такой. А я не видел причины открывать морякам, кто он: пусть мастер получит фунт стерлингов, который у них припасен; мое безграничное восхищение его гениальностью повелело мне думать, что он заслуживает любой награды. Он не предлагал сыграть, они сами назвали ставку, он их предупредил и отдал им первый ход – Штавлократца не в чем было упрекнуть.

Прежде я никогда его не видел, но разбирал едва ли не каждую его партию на мировых чемпионатах за последние три-четыре года и, конечно, всегда приводил Штавлократца в пример ученикам. Только юные шахматисты смогут по-настоящему оценить мой восторг: я видел его совсем рядом, за игрой.

Итак, перед каждым ходом моряки опускали головы почти к самому столу и что-то бормотали, но очень тихо, и понять, что́ они замышляют, было невозможно. Почти сразу они потеряли три пешки, потом коня, а вскоре и слона; в действительности они разыгрывали знаменитый ныне гамбит трех моряков.

Штавлократц играл легко и уверенно, что, как я слышал, было в его обычае, но вдруг, примерно после тринадцатого хода, я увидел, что великий шахматист изумлен: он подался вперед, посмотрел на доску, потом на моряков, ничего не смог прочесть на их отсутствующих лицах и снова посмотрел на доску.

После этого он делал ходы медленней; моряки потеряли еще две пешки. Штавлократц пока ничего не терял. Он взглянул на меня почти раздраженно, как будто могло случиться нечто такое, при чем мне не следовало присутствовать. Сначала я подумал, что ему неловко брать моряцкий фунт, но потом вдруг осенило: он может проиграть – это было видно по его лицу, не по доске, ибо партия стала для меня почти непонятной. Не могу описать свое изумление. И через несколько ходов мастер сдался.

Моряки обрадовались не больше, чем если бы сыграли партию между собой засаленными картами.

Штавлократц спросил, где они нашли этот дебют.

– Мы вроде его надумали, – ответил один.

– Просто как бы в голову пришло, – сказал другой.

Он стал расспрашивать о портах, в которые они заходили. Штавлократц явно думал – так же, как и я, – что, скорее всего, они научились этому изумительному гамбиту в какой-нибудь бывшей испанской колонии от какого-то юного шахматного мастера, слава которого еще не достигла Европы. Он изо всех сил пытался вызнать, кто этот человек, поскольку вообразить, что моряки сами придумали гамбит, не мог никто из нас, да и вообще никто на свете – достаточно было на них взглянуть. Но никаких сведений ему получить не удалось.

Штавлократцу было очень трудно позволить потерять целый фунт. Он предложил сыграть снова, с такой же ставкой. Моряки начали расставлять белые фигуры – Штавлократц указал им, что теперь его очередь ходить первым. Они согласились, но закончили ставить белые и стали ждать, когда он сделает первый ход. Происшествие пустячное, но Штавлократцу и мне оно показало, что никто из моряков не знает, что белые всегда ходят первыми.

Мастер начал разыгрывать свое собственное начало, полагая, конечно, что если они не слышали о Штавлократце, то вряд ли знают его дебют; он разыгрывал пятый вариант с семью хитрыми ходами – наверное, в крепкой надежде вернуть свой фунт стерлингов; по крайней мере, так он был настроен, но дело обернулось вариантом, неизвестным ученикам Штавлократца.

Во время этой партии я не сводил глаз с моряков и пришел к твердой уверенности – как может быть уверен только внимательный наблюдатель, – что моряк, сидевший слева, по имени Джим Баньон, не знает даже, как ходят фигуры.

Поняв это, я начал смотреть на остальных двоих, Адама Бейли и Билла Слоггса, пытаясь разобраться, кто из них начальствует, но довольно долго ничего не получалось. Наконец я услышал, как Адам Бейли пробормотал четыре слова: «He-а, давай лошадиной головой» – первое, что удалось разобрать из всех их переговоров. Тогда стало понятно, что Адам не знает названия «конь»; конечно, он мог и объяснять положение Биллу Слоггсу, но на это было не похоже. Таким образом, оставался Слоггс. Я с некоторым изумлением стал за ним наблюдать; на вид он казался нисколько не умнее остальных, хотя, пожалуй, и более волевым.

Беднягу Штавлократца обыграли снова.

После этого я заплатил за него и попытался сыграть с одним Слоггсом, однако моряк не согласился – играть должны или все, или никто. Тогда мы со Штавлократцем пошли к нему на квартиру. Он любезно сыграл со мной партию. Конечно, длилась она недолго, но я больше горжусь поражением от Штавлократца, чем любым своим выигрышем за всю жизнь. Затем мы добрый час говорили о моряках, но так ни к чему и не пришли. Я рассказал о своих наблюдениях за Джимом Баньоном и Адамом Бейли; он согласился, что всему голова Билл Слоггс, хотя и представить себе не мог, где тот раздобыл свой гамбит или вариант собственного начала Штавлократца.

Я знал, где найти моряков: вероятней всего, они в таверне, а не где-то еще, и весь вечер должны просидеть там. И ближе к ночи я возвратился в таверну, нашел троицу на прежнем месте и предложил Биллу Слоггсу два фунта за партию с ним одним – он отказался, но потом сыграл со мной за выпивку. И тогда я обнаружил, что он слыхом не слыхал о правиле «на проходе»; думает, что из-под шаха король не вправе рокироваться; не знает, что игрок может иметь на доске двух или более ферзей, если превращает в них пешек; не знает, что пешка может стать конем. За короткую игру он совершил столько обычных ошибок, сколько успел; я выиграл. И подумал было, что теперь сумею вызнать секрет, но компаньоны Билла, злобно взиравшие на нас из угла во время игры, поднялись и увели его. Игра в одиночку явно была нарушением их договоренности; во всяком случае, они сердились. Так что я покинул таверну, но вернулся назавтра, и на следующий день, и на третий и часто видел там моряков, но у них не было настроения разговаривать. Я уговорил Штавлократца держаться в стороне, и моряки не могли найти никого, кто согласился бы играть с фунтовой ставкой, а я не хотел играть, пока они не раскроют секрет.

И наконец однажды вечером оказалось, что Джим Баньон пьян, но не так пьян, как ему бы хотелось, поскольку два фунта уже были истрачены. Я выставил ему почти полный винный стакан виски – или того, что сходило за виски в оверской таверне, – и он тут же открыл мне секрет. Двум остальным я тоже взял виски, чтобы они успокоились; ближе к ночи они, наверное, ушли, но Джим остался со мной за маленьким столиком. Он сидел, навалившись грудью на столешницу, и тихо говорил – прямо мне в лицо, и дыхание его было пропитано запахом того, что здесь сходило за виски.

Как бывает в скверные ноябрьские ночи, снаружи поднялся ветер; он выл, налетая с юга, куда таверна смотрела всеми своими витражными окнами, и никто, кроме меня, не слышал Джима Баньона, раскрывающего секрет.

Много лет они ходили по морям с Биллом Снитом, – рассказывал он, – и в последнем их плавании к дому Билл умер. И его похоронили в море. Едва помер, как сразу похоронили, и его дружки разделили его пожитки, а эти трое взяли кристалл, о котором только они и знали, – тот, что Билл однажды ночью купил на Кубе. С этим кристаллом они играли в шахматы.

И он принялся рассказывать о ночи на Кубе, той ночи, когда Снит купил кристалл у чужестранца, – о том, как некоторые люди воображают, будто видели грозы, но пусть бы они приплыли и послушали, как громыхало на Кубе, когда Билл покупал кристалл, и тогда бы поняли, что не слыхали настоящего грома. Тут я его перебил – пожалуй, к несчастью, потому что он потерял нить рассказа и некоторое время молол вздор, проклиная каких-то людей, заводя речь об иных землях – Китае, Порт-Саиде и Испании, – но в конце концов я вернул его на Кубу и спросил, каким образом они играли с кристаллом в шахматы. Он сказал, что ты смотришь на доску и смотришь в кристалл, и вот в кристалле та же партия, что на доске, все эти странные фигурки, точно такие же, но маленькие – с лошадиными головами и все остальные, – и едва другой человек делает ход, как в кристалле тоже делается ход, и после него появляется твой ход, и всего-то дела, чтобы повторить его на доске. Если ты не делаешь тот же ход, что в кристалле, там начинаются очень плохие дела: все ужасно перемешивается и отчаянно дергается, мрачнеет, и ход повторяется опять и опять, и весь кристалл делается все туманней и туманней – лучше отвести от него глаза, иначе после тебе это снится, и являются уродские фигурки, и проклинают тебя во сне, и подлым образом всю ночь вокруг тебя ходят.

Я подумал, что Джим, хоть и был пьянехонек, не сказал мне правду, и обещал проводить его к людям, которые всю жизнь играют в шахматы, так что он и его товарищи сумеют получать свой фунт стерлингов, когда бы ни пожелали. Я обещал не выдавать тайну даже Штавлократцу, если только Джим расскажет мне всю правду – это обещание я долго хранил и после того, как три моряка утратили свой секрет. И сказал ему напрямик, что не верю в кристалл. Ну, тогда Джим Баньон еще сильнее наклонился ко мне через стол и дал клятву, что видел человека, у которого Снит купил кристалл, и что этот человек мог все на свете. Для начала, волосы у него ужаснейше темные, и был он такой, что ни с кем не спутаешь – даже на Юге, – а в шахматы мог играть, закрыв глаза, но даже при этом обыгрывал на Кубе любого. Но было там кое-что поважнее, была сделка с Биллом, которая раскрыла, кто таков этот человек. Он продал кристалл за душу Билла.

Навалившись на стол и дыша мне прямо в лицо, Джим Баньон несколько раз кивнул и умолк.

Тогда я начал его расспрашивать. Они играли в шахматы даже в такой дали, на Кубе? Да, они все играли. Мыслимо ли, чтобы человек мог пойти на такую сделку, какую совершил Снит? Разве этот фокус не всем известен? Разве его нет в сотнях книг? А если Билл не читал книг, то разве не должен был знать от других моряков, что самое обычное занятие дьявола – добывать души глупых людей?

Джим откинулся на спинку стула и спокойно улыбался, слушая мои вопросы, но, едва я упомянул о глупых людях, снова подался вперед, рывком приблизил ко мне лицо и несколько раз переспросил: это что, Билла Снита назвали дураком? По-видимому, три моряка очень высоко ценили Снита, и слово, сказанное в его осуждение, рассердило Джима Баньона. Я поспешно объяснил, что глупой мне кажется сделка, но, конечно же, не человек, который ее совершил, – объяснил поспешно, ибо моряк почти угрожал мне, что было неудивительно, поскольку виски в той полутемной таверне лишило бы рассудка и монахиню.

Когда я сказал, что глупой мне кажется сделка, он опять улыбнулся, а затем шарахнул кулаком по столу и объявил, что никому и никогда не удавалось обдурить Билла Снита, и это была самая худшая из всех дьяволовых сделок, и, судя по всему, что он, Джим, читал и слышал насчет дьявола, тот ни разу так не осекался до вечера, когда познакомился с Биллом на Кубе, в трактире, во время грозы, потому как душа Билла Снита была самой проклятой на всех морях; он был хороший малый, но душа его несомненно была проклята, так что он получил кристалл задаром.

Да, он был там, в испанском трактире, и видел все своими глазами – Билла Снита, и яркие мигающие свечи, и дьявола, то выходящего под ливень, то ныряющего обратно, а потом сделку между двумя ловкачами и дьявола, выходящего наружу, под молнии, в бушующую грозу, и Билла, хихикающего себе под нос между раскатами грома.

Но у меня еще оставались вопросы, и я прервал его воспоминания. Почему они всегда играют вместе, втроем? Тут на лице Джима Баньона, похоже, отразился страх, и сначала он не пожелал отвечать. Но потом объяснил, что дело примерно такое: они же не заплатили за кристалл, а получили его как свою долю вещей Билла Снита. Если б заплатили либо дали Сниту что в обмен, тогда все было бы улажено, но они этого не могли, потому как Билл Снит помер, и они подумали, что его сделка, может, не приведет к добру. Ведь ад должен быть огромным, пустынным местом, попасть туда в одиночку будет нехорошо, и они втроем договорились, что всегда будут не разлей вода и либо будут пользоваться кристаллом вместе, либо совсем не станут – разве что один умрет, и тогда они начнут играть вдвоем, а тот, кто ушел, будет их дожидаться. А последний из троих, когда настанет ему время уходить, возьмет кристалл с собой или, может, кристалл заберет его. Они не воображают – сказали моряки друг другу, – что они из тех людей, которым место на Небесах, и Джим надеется, что их место будет получше, но представить не может ада в одиночку – если уж должен быть ад. Там было бы в самый раз для Билла Снита, его ничто не пугало. Джим знавал по крайней мере пятерых, которые не боялись смерти, но Снит не боялся и ада. Он умер улыбаясь, словно как спящий ребенок; выпивка – вот что убило беднягу Билла Снита.

Вот почему я обыграл Слоггса: во время игры он держал кристалл при себе, но не мог его использовать – три моряка, похоже, страшились одиночества так же, как некоторые люди страшатся боли и увечья; из всех троих один Слоггс умел играть в шахматы, он научился игре, чтобы отвечать на вопросы и тем прикрывать их обман, но научился, как я обнаружил, плохо. Кристалла я так и не увидел, моряки никому его не показывали, но тем вечером Джим Баньон сказал, что, будь кристалл округлым, он был бы примерно как куриное яйцо с тупого конца. Сказав это, он заснул.

Было еще много вопросов, которые я задал бы Джиму, но разбудить его не удавалось. Я даже отодвинул стол, так что моряк рухнул на пол – но не пробудился, и вся таверна была темна, ибо горела единственная свечка, и лишь тогда я заметил, что остальные моряки ушли – в зале не было никого, кроме Джима Баньона, меня и зловещего бармена этого странного трактира; бармен тоже спал.

Поняв, что моряка разбудить невозможно, я ушел в ночную тьму. Вряд ли на следующий день Джим сказал бы мне больше; очередной раз навестив Штавлократца, я обнаружил, что он уже занес в тетрадь свою теорию относительно моряков, которую позже признали шахматисты: что одному из них показали удивительный гамбит, а двое других изучили все оборонительные дебюты и игру в целом. Правда, никто не сумел найти их учителя, хотя впоследствии опрашивали людей по всей южной части Тихого океана.

Я так и не вызнал у трех моряков никаких дополнительных подробностей – они всегда были слишком пьяны или недостаточно пьяны для беседы. Сдается, я просто поймал Джима Баньона в благоприятный момент. Однако обещание я сдержал, то есть привел моряков на чемпионат, и они изрядно подорвали многие прочные репутации. На том они продержались несколько месяцев, не уступив ни одной партии и непременно играя со ставкой в один фунт. Я обычно следовал за ними – просто чтобы понаблюдать за игрой. Они были еще более изумительны, чем Штавлократц – даже в его юные годы.

Однако же потом стали вольничать – например, отдавать ферзя в партиях с первоклассными игроками. И наконец в один прекрасный день, когда все трое были пьяны, они провели партию против лучшего шахматиста Англии без фигур, с одними пешками. Разумеется, выиграли. Но кристалл разлетелся на куски. В жизни своей я не обонял такой вони.

Три моряка восприняли это вполне стоически, нанялись на разные суда, снова ушли в море, и шахматный мир потерял из вида – навсегда, как я убежден, – самых поразительных в своей истории шахматистов, которые, в общем-то, испортили игру.

Клуб изгнанников

На званом вечере кто-то из гостей затронул тему, полную для меня неизъяснимого очарования, и я тотчас принялся рассуждать о древних религиях и забытых богах. Истина (ибо во всех религиях есть доля истины), мудрость и красота религий тех стран, которые я посетил, не обладают для меня такой притягательной силой: в них видишь только деспотизм, нетерпимость и низкое стремление искоренить свободу мысли; когда же верховная династия теряет свой небесный престол, ты уже больше не ослеплен ее могуществом и находишь в ликах падших богов, страшащихся забвения, нечто невыразимо печальное, прекрасное почти до слез – так теплый, летний, нежно угасающий вечер приходит на смену памятному в истории земных сражений дню. Меж древним Зевсом и полузабытой легендой о нем лежит такая пропасть, какую не измерить никаким человеческим падением. То же и с множеством других богов: веками они приводили народы в трепет, а ныне, в двадцатом веке, их считают глупой выдумкой. Чтобы низвергнуться с подобной высоты, требуется стойкость, многократно превышающая человеческую.

Я говорил нечто в этом роде, а так как предмет разговора необычайно меня увлекал, возможно, я изъяснялся слишком громко; я и понятия не имел, что у меня за спиной стоит не кто иной, как бывший король Эритиварии – трех десятков островов на Востоке, – иначе я понизил бы голос и посторонился, чтобы освободить ему место. Я не подозревал о присутствии венценосца, пока его спутник, вместе с ним удалившийся в изгнание, но продолжавший вращаться в пределах его орбиты, не сообщил мне, что его господин желал бы со мной познакомиться. И вот, к моему изумлению, я был представлен бывшему королю, хотя до этого ни он, ни его провожатый даже не слыхали моего имени. И был приглашен отобедать вместе с ним в его клубе.

Тогда я объяснил желание свести со мной знакомство тем, что бывший монарх усмотрел некое сходство между своим положением изгнанника и плачевной судьбой богов, о которой я говорил, не подозревая о его присутствии; однако теперь я понимаю, что, приглашая меня в клуб, он думал не о себе.

Величественное здание клуба своим великолепием затмило бы любые постройки на любой из улиц Лондона, но в мрачном, неприметном квартале, среди неказистых домишек ошеломляло своими размерами. Оно было выстроено в том греческом стиле, который мы зовем георгианским, – в нем чувствовалось нечто олимпийское. Конечно же, бывшего короля не волновало более чем скромное расположение улицы, во времена его юности любое место, которое он посещал, сразу становилось фешенебельным; такие слова, как «Ист-Энд», были пустым звуком.

Тот, кто выстроил это здание, был баснословно богат и не заботился о моде, возможно даже презирал ее. Пока я разглядывал великолепные верхние окна, завешенные плотными шторами с неразличимым в сумерках узором, за которыми двигались гигантские тени, король окликнул меня с крыльца, я поспешил ему навстречу и во второй раз очутился рядом с бывшим правителем Эритиварии.

Когда мы вошли внутрь, моим глазам открылась изумительная мраморная лестница, однако мой спутник провел меня в боковую дверь, и мы спустились вниз, в поистине великолепный банкетный зал. Посередине стоял длинный стол, накрытый на двенадцать персон. Я приметил необычное: вокруг располагалось одиннадцать тронов, а для меня как для единственного гостя был приготовлен обычный стул. Когда мы уселись за стол, мой новый знакомый объяснил, что все здесь присутствующие по праву являются королями.

Сюда принимались только те кандидаты, поведал мне бывший король, притязания которых на трон, изложенные в письменном виде, были рассмотрены и подтверждены специальной комиссией. При этом непостоянство черни или пороки самих правителей никогда не принимались в расчет, учитывалась только родословная и законность королевской власти, все остальное не имело значения. За столом собрались и недавние короли, и законные наследники забытых миром королей и даже забытых королевств. К примеру, горного полумифического королевства Хацгур.

Мне редко приходилось видеть большее великолепие, чем в длинном зале, расположенном ниже уровня улицы. Конечно, днем здесь было темновато, как и во всех подвальных помещениях, но ночью этот зал с огромными хрустальными люстрами и блеском фамильных ценностей, вывезенных в изгнание, своим великолепием превосходил дворцы, принадлежавшие всего одному правителю. Почти все эти короли, или же их отцы, или предки попали в Лондон неожиданно; одни бежали из своих владений ночью, на легких санях, стегая кнутом лошадей, другие на рассвете неслись галопом через границу, третьи покидали свои столицы, переодевшись в чужое платье, однако многим достало времени прихватить с собой какую-нибудь бесценную вещицу – на память о прежних временах, говорили они, но мне думается, с видами на будущее. И вот все эти сокровища сверкали на длинном столе в подвальном банкетном зале этого необыкновенного клуба. Достаточно было просто видеть их владельцев, а слушать их рассказы означало вернуться в воображении в те легендарные времена на романтической грани вымысла и факта, когда исторические герои сражались с мифическими богами. Там были знаменитые серебряные кони Гилгианцы, которые еще до нашествия готов с помощью чудесной силы взлетали на отвесные скалы. Секрет здесь крылся не в количестве серебра, а в тонкой выделке, превосходящей искусство пчел.

Желтолицый император привез с Востока несравненный фарфор – настоящего пурпурного цвета, – прославивший его династию, деяния которой давным-давно забыты.

Была там золотая статуэтка дракона, похитившего алмаз у дамы, дракон держал его в когтях – огромный, чистейшей воды. Некогда существовала целая страна, вся конституция и история которой опирались на эту легенду, – ее короли владели скипетром лишь на том основании, что дракон похитил алмаз у дамы. Последний король, покинувший страну из-за того, что его любимый генерал весьма причудливо выстроил войска под артиллерийским огнем, привез с собой маленькую древнюю статуэтку, теперь подтверждавшую его права на престол в пределах этого единственного в своем роде клуба.

Там была пара аметистовых чаш, принадлежавших королю страны Фу, увенчанному тюрбаном, – та, из которой он пил сам, и та, из которой он потчевал врагов, – совершенно неотличимых на вид.

Все эти вещи показал мне король Эритиварии, рассказывая удивительные истории о каждой; из собственной страны он не вывез ничего, если не считать фигурки, венчавшей некогда капот его машины.

Я не перечислил и десятой доли предметов, украшавших стол; я собирался прийти сюда еще раз, исследовать каждую вещь и вкратце описать ее историю; знай я, что больше никогда не переступлю порога этого клуба, я бы внимательнее рассмотрел все сокровища, но, выпив вина, изгнанники принялись рассказывать удивительные истории о своих исчезнувших государствах, и я отвел взгляд от стола и стал слушать.

Истории людей, знавших лучшие времена, обычно сводятся к унылому перечню банальных причин их несчастья, но едва ли не все, кто обедал со мной в подвале, пали как дубы в ночную бурю, круша и сотрясая все вокруг. Те, кто не царствовал сам, но заявлял права на трон, принадлежавший изгнанному предку, повествовали о еще более ужасных злоключениях, – казалось, время смягчило судьбу династий, подобно мху, густо покрывшему ствол павшего дуба. Мои собеседники не чувствовали друг к другу обычной меж королями неприязни, должно быть, их соперничество ушло в прошлое вместе с потерей флота и армии; изгнанники не питали злобы к виновникам своих несчастий – один из королей назвал ошибку своего премьер-министра, стоившую ему трона, «врожденным отсутствием такта у бедняги Фридриха».

Непринужденно болтая о том о сем, они припоминали разные известные из истории случаи, и я бы смог узнать много нового, массу закулисных сплетен о таинственных войнах, не произнеси я тогда злополучного слова «наверху».

Бывший король Эритиварии, показывая мне бесподобные фамильные ценности, о которых я упоминал, любезно поинтересовался, не хочу ли я взглянуть на что-нибудь еще, – он имел в виду хранившуюся в шкафах посуду или причудливо украшенные мечи других князей, исторические драгоценности, легендарные печати, но я, видавший изумительную лестницу, перила которой, как мне показалось, были сделаны из чистого золота, я, ломавший голову над тем, почему, находясь в таком великолепном здании, мы обедаем в подвале, произнес слово «наверху». Все смолкли, как если бы я совершил святотатство в храме.

– Наверху! – с трудом выдохнул бывший король. – Нам нельзя подниматься наверх.

И тут, по-моему, я допустил оплошность. Я попытался оправдаться, не слишком хорошо представляя, как это сделать.

– Понимаю, – пробормотал я, – членам клуба не разрешается брать наверх гостей.

– Членам клуба? – переспросил он меня. – Но мы не члены клуба! – В его голосе звучало столько укоризны, что я ничего более не прибавил, просто вопросительно на него глядел, возможно, мои губы шевелились, возможно, я даже произнес: «Так кто же вы?» – ибо был крайне изумлен.

– Мы официанты, – проговорил он.

Этого я знать никак не мог, но, так как мое заблуждение было искренним, стыдиться мне было нечего, роскошь стола сама по себе исключала подобное предположение.

– А кто же тогда члены клуба? – задал я вопрос.

Воцарилась глубокая тишина, на лицах присутствующих застыл благоговейный ужас, и вдруг мне в голову пришла дикая, нелепая мысль, фантастическая и ужасная.

– Они тоже изгнанники? – спросил я, схватив короля Эритиварии за руку и понизив голос.

Дважды взглянув мне в лицо, мой собеседник дважды торжественно кивнул. Я в крайней спешке, едва простившись с лакеями-королями, покинул этот клуб, чтобы больше сюда не возвращаться; когда я выходил из дверей, огромное окно на самом верху распахнулось, и вырвавшаяся оттуда молния убила собаку.

Три адских анекдота

Вот какую историю рассказал мне унылый путник на пустынной хайлендской[50] дороге одним осенним вечером, когда в преддверии зимы трубили олени-рогачи.

Навевающие печаль сумерки, уже совсем почерневшие горы, неизбывная тоска оленьего рева, сиротливое, скорбное лицо незнакомца – все это казалось частью какой-то трагической пьесы, поставленной в этой долине отверженным богом: прегорестной пьесы, в которой холмы выступали декорациями, а одинокий путник – единственным актером.

Мы уже давно заметили друг друга посреди этой безлюдной глухомани, и расстояние между нами неуклонно сокращалось. Наконец мы сошлись, и он заговорил.

– Я расскажу вам кое-что такое, от чего вы умрете со смеху. Я не в силах больше держать этот анекдот в себе. Но сперва я должен вам поведать, как он мне достался.

Я не стану пересказывать эту историю его словами, со всеми страдальческими восклицаниями и драматизмом исступленных самобичеваний: мне бы не хотелось без лишней необходимости погружать своих читателей в атмосферу печали, что пронизывала все его речи и словно бы следовала за ним по пятам, куда бы он ни направился.

Я так понял, он был членом некоего вест-эндского клуба – вполне респектабельного, но отнюдь не фешенебельного, вероятно, где-то в Сити: в нем состояли страховые агенты, занимающиеся главным образом страхованием от пожаров, но также и страхованием жизни и автомобилей; словом, это был клуб коммивояжеров. Однажды вечером несколько членов клуба, доиграв очередную партию и ненадолго позабыв про энциклопедии и универсальные шины, принялись громко разглагольствовать за карточным столом о своих личных добродетелях, и какой-то коротышка с вощеными усами, который терпеть не мог вкус вина, соловьем разливался о своем воздержании. А тот, кто теперь рассказывал мне свою прискорбную повесть, чуть наклонился над зеленым сукном, и выдвинулся в свет двух оплывающих свечей, и, раззадоренный чужим бахвальством, поведал, вне всякого сомнения чуть смущенно, о своем собственном целомудрии. В его глазах-де все женщины были уродинами.

Хвастуны пристыженно умолкли и разошлись по домам спать, оставив нашего героя наедине с его беспримерной добродетелью. Во всяком случае, так ему казалось. И однако ж, он был не один: как только разошлись все прочие, из глубокого кресла в дальнем темном углу поднялся один из членов клуба и направился к нему через всю комнату, – о его роде занятий рассказчик в ту пору знать не знал и заподозрил правду гораздо позже.

– Ваша добродетель не имеет себе равных, – похвалил незнакомец.

– Да только что мне с нее толку-то! – отвечал мой злополучный приятель.

– Тогда вы, наверное, согласитесь продать ее за сходную цену, – предположил незнакомец.

Что-то в манере или внешности этого человека заставило унылого рассказчика этой печальной истории устыдиться собственного несовершенства, а поэтому он, по всей видимости, отчаянно засмущался, так что разум его смиренно преклонился перед собеседником, так же как житель Востока повергается ниц в присутствии высокопоставленного лица; а может, его просто тянуло в сон или он выпил чуть больше, чем следовало.

Как бы то ни было, вместо того чтобы возразить на столь безумное замечание, он лишь пробормотал: «О да». А незнакомец повел его в комнату, где стоял телефон.

– Думаю, моя компания даст вам за нее хорошую цену.

И он без дальнейших церемоний перерезал кусачками телефонный провод и отсоединил трубку. Из соседней комнаты слышались шаркающие шаги: старик-официант, приглядывавший за клубом, наводил порядок, прежде чем уйти на ночь.

– Что вы такое делаете? – удивился мой приятель.

– Сюда, – пригласил незнакомец.

Они прошли по коридору в глубину здания; там незнакомец высунулся из окна и закрепил отрезанные провода на громоотводе. Да, это был громоотвод, мой приятель в этом совершенно уверен: полоса листовой меди шириной в полдюйма или больше протянулась от крыши до земли.

– Черт, – проговорил незнакомец в телефонную трубку; затем помолчал немного, прижимая трубку к уху и по-прежнему высовываясь в окно.

Мой приятель явственно услышал, как несколько раз была упомянута его злополучная добродетель, а затем прозвучало что-то вроде «Да» и «Нет».

– Вам предлагают три анекдота: все, кто их услышит, просто помрут со смеху, – промолвил незнакомец.

Полагаю, к тому времени моему приятелю эта комедия прискучила; ему уже хотелось домой; так что он сказал, что анекдоты ему не нужны.

– Наши очень высокого мнения о вашей добродетели, – промолвил незнакомец.

При этих словах бедняга, как ни странно, заколебался, ведь по логике вещей, если товар оценивается высоко, за него следовало бы заплатить больше.

– Ладно, идет, – согласился он.

И агент тотчас же вытащил из кармана нижеследующий примечательный документ:

«Я, такой-то, в порядке компенсации за три новых анекдота, полученных от мистера Монтегью-Монтегю, в дальнейшем именуемого „агент“, каковые три анекдота гарантированно соответствуют заявленному описанию, закрепляю за ним, или, что то же, передаю и уступаю ему все права на вознаграждения, компенсацию, доходы, льготы и привилегии, мне причитающиеся, здесь или где-то еще, в счет нижеследующей добродетели, а именно: что все женщины в моих глазах уродины». Последние семь слов были вписаны чернилами рукой самого Монтегью-Монтегю.

Мой злополучный приятель послушно поставил подпись.

– А вот и анекдоты, – проговорил агент, вручая ему три листочка бумаги. На каждом четким, размашистым почерком было записано по несколько строк.

– Какие-то они несмешные, – заявил мой приятель, внимательно их прочитав.

– Вы к ним невосприимчивы, – объяснил мистер Монтегью-Монтегю. – Но все прочие, кто их услышит, просто помрут со смеху, это мы вам гарантируем.

Некая американская фирма купила по цене макулатуры сто тысяч экземпляров «Словаря электричества», составленного, когда электричество еще было в новинку, – и, как оказалось, даже в те времена автор владел предметом неважно; эта же фирма заплатила 10 000 фунтов одной респектабельной английской газете (собственно, газете «Бритон», ни больше ни меньше) за право использовать ее название, и мой злополучный друг занимался тем, что добывал заказы на «Бритонский словарь электричества». По всей видимости, убеждать он умел. Ему хватало одного взгляда на потенциального покупателя или на его садик, чтобы понять, порекомендовать ли книгу как «новейший, актуальнейший труд, лучшее, что только есть в мире современной науки» или как «винтажное издание, притягательное своей старомодностью; сувенир в память о добрых старых временах, давно миновавших». Так что он вернулся к своей пусть и занятной, но рутинной работе и выбросил из головы воспоминание о том вечере, когда он «слегка перебрал», как скажут в тех кругах, где прямым текстом говорить не принято: лопату не называют ни лопатой, ни даже сельскохозяйственным орудием, а просто никогда не упоминают предмета столь вульгарного. Но вот однажды, надевая вечерний костюм, он обнаружил в кармане три анекдота. Наверное, находка явилась для него настоящим потрясением. По-видимому, он внимательно все обдумал и в конце концов решил дать в клубе обед для двадцати его членов. Обед бизнесу не повредит, а может, даже и поспособствует, размышлял коммивояжер; а ежели анекдот понравится, так он даже прослывет острословом, причем в запасе у него останутся еще два.

Как прошел обед и кто был на него приглашен, я не знаю: тут рассказчик вдруг заговорил очень быстро и сбивчиво и перешел прямо к делу – так плывущая по реке ветка внезапно ускоряется, приближаясь к водопаду. Обед был подан; гостей обнесли портвейном; два десятка гостей закурили, двое официантов ждали на подхвате, а сам он, сперва внимательно перечитав лучший из анекдотов, рассказал его всему собранию. Все засмеялись. Кто-то случайно вдохнул сигарный дым и закашлялся, двое официантов тоже услышали и прыснули в кулак, еще один из присутствующих, с репутацией записного остряка, явно попытался сдержаться и изобразить равнодушие, но вены его опасно набухли, и в конце концов и он тоже расхохотался в голос. Анекдот имел успех; мой приятель заулыбался этой мысли; ему захотелось сказать соседу справа, что это, мол, сущие пустяки, ничего особенного, но смех не стихал – и даже официанты никак не могли успокоиться. Мой приятель все ждал и ждал, дивясь про себя; громкий хохот не умолкал, да что там! – набирал силу; а официанты хохотали едва ли не громче всех прочих. Прошло три или четыре минуты, когда в голову его закралась страшная мысль: да это же наигранный смех! И что только на него нашло – зачем он рассказал такой дурацкий анекдот? Внезапно ему открылась вся абсурдность этой шутки; чем больше он об этом думал, видя, как смеются над ним гости и даже официанты, тем больше понимал, что никогда уже не поднимет головы в обществе собратьев-коммивояжеров. А гости хохотали во все горло и прямо-таки захлебывались смехом. Мой приятель ужасно разозлился. И это называется друзья, досадовал он; неужто нельзя закрыть глаза на глупый анекдот? В конце концов, он же их обедом угощает! Тут он понял, что друзей у него просто нет: гнев его разом утих, он почувствовал себя глубоко несчастным, потихоньку встал из-за стола, выскользнул из комнаты и сбежал из клуба домой. На следующее утро бедняга едва набрался смелости заглянуть в газеты, но даже беглого взгляда хватило: в тот день сенсационные заголовки, набранные самым крупным шрифтом, так и бросались в глаза: «Двадцать два покойника в клубе».

Да, теперь мой приятель все понял: смех так и не прекратился, у кого-то, вероятно, лопнул кровеносный сосуд; кто-то задохнулся, кого-то затошнило, кому-то, вероятно, повезло скончаться от сердечного приступа, а ведь все эти люди были его друзьями, в конце-то концов; но не спасся никто, даже официанты. А все этот адский анекдот!

Мой приятель быстро пораскинул мозгами – он помнит с кошмарной ясностью, как доехал до вокзала Виктория, как пересел на поезд до Дувра, согласованный с пароходным расписанием, как переодетым поднялся на борт; а на борту к нему подошли двое констеблей, приятно, просто-таки умильно улыбаясь, и изъявили желание задать вопрос-другой мистеру Уоткину-Джонсу. Именно так его и звали.

В вагоне третьего класса, в наручниках, вымученно поддерживая разговор, но все больше помалкивая, мой приятель в сопровождении двух полицейских вернулся на вокзал Виктория – дабы предстать перед магистратским судом на Боу-стрит по обвинению в убийстве.

На суде его защищал молодой, весьма талантливый адвокат, который уже успел побывать членом кабинета министров, упрочив тем самым свою профессиональную репутацию. Защиту он выстроил превосходно. Не будет преувеличением сказать, что защитительная речь наглядно доказала: задать обед для двадцати гостей и, не сказав ни слова, скрыться после того, как все умерли, включая официантов, – поступок самый что ни на есть обычный, более того – совершенно естественный и даже похвальный. Именно такое впечатление создалось у присяжных. Мистер Уоткин-Джонс уже почти поверил, что выйдет на свободу, обогатившись всеми преимуществами пережитого ужасного опыта и с двумя анекдотами в запасе. Но юристы все еще экспериментируют с новым законом, позволяющим самому обвиняемому давать показания. Не воспользоваться этим законом они никак не могут, а то как бы кто не подумал, будто они об этом новшестве не знают, ведь юрист, который не в курсе недавно вышедших законов, очень скоро прослывет отставшим от жизни и лишится изрядной доли доходов – до 50 000 фунтов в год. Посему, хоть закон этот неизменно приводит подсудимого прямиком на виселицу, судейские им ни за что не пренебрегут.

Так мистер Уоткин-Джонс оказался на свидетельской скамье. Он говорил правду и ничего, кроме правды, – и после пылкой и вдохновенной речи защиты выглядел он довольно жалко. Внимая адвокату, рыдали все – и мужчины и женщины. А вот слушая Уоткина-Джонса, не проронили и слезинки. Кто-то даже захихикал. Никому уже не казалось, что бросить своих гостей мертвыми и бежать из страны – это естественно и похвально. Если такие дела творятся, то где правосудие? – вопрошали все. Когда же подсудимый договорил, судья благодушно поинтересовался, нельзя ли и его тоже заставить умереть со смеху. Что это был за анекдот-то? Ведь в таком серьезном месте, как зал суда, фатальных последствий можно не страшиться. Обвиняемый нерешительно вытащил из кармана три бумажных листка и только сейчас заметил, что один из них – тот, на котором был записан первый, самый лучший анекдот, – стал абсолютно чистым. Однако ж анекдот он помнил – помнил слишком хорошо. И по памяти рассказал его перед всем собранием.

«Заходит один ирландец в паб. Хозяин останавливает его в дверях: „Прошу прощения, но мы закрыты: откроемся через час“. – „Так меня растак, я подожду“, – говорит ирландец. „Пожалуйста, – соглашается хозяин. – Тогда, может, пока выпьете чего-нибудь, чтобы не заскучать?“»

Ни одному анекдоту повторение на пользу не идет; но Уоткин-Джонс не был готов к гробовому молчанию, с которым был встречен этот; никто даже не улыбнулся – а ведь эта самая шутка убила двадцать два человека. Несмешной оказался анекдот, адски несмешной; адвокат защиты хмурился, а судебный пристав рылся в портфеле – судье срочно что-то понадобилось. В этот самый момент подсудимому откуда-то издалека, словно бы помимо его воли, пришла на ум старая сомнительная пословица, и засияла перед его внутренним взором, и упрямо не гасла: «Семь бед – один ответ». Присяжные уже собирались удалиться на совещание.

– У меня тут еще один анекдот есть, – заявил Уоткин-Джонс и тотчас же зачитал его со второго листка бумаги.

И с любопытством уставился на листок – посмотреть, исчезнет ли текст, ведь люди, оказавшиеся в отчаянном положении, зачастую пытаются отвлечься на какой-нибудь пустяк. И точно – слова почти сразу же растаяли, словно их стерла незримая рука; перед ним лежал чистый лист, в точности такой же, как и первый. На сей раз рассмеялись все – судья, присяжные, обвинитель, зрители и даже мрачные охранники, приставленные к подсудимому с обеих сторон. Анекдот сработал – никакой ошибки быть не могло.

Мой приятель не стал ждать, чем все закончится, – он вышел из зала суда, не поднимая глаз и не в силах взглянуть ни направо, ни налево. С тех пор он странствует от места к месту, избегая портов и скрываясь в безлюдной глуши. Вот уже два года скитается он по дорогам Хайленда, один, без друзей; частенько голодает, нигде не задерживается подолгу; сиротлив и неприкаян, он бредет куда глаза глядят вместе со своим смертоносным анекдотом в кармане.

Иногда, гоним холодом и голодом, он ненадолго заглядывает в придорожные таверны, где вечерами завсегдатаи перебрасываются шутками и подначивают и его рассказать что-нибудь забавное, но бедолага уныло молчит, чтобы его единственное оружие не вырвалось на свободу и последняя шутка не посеяла скорбь в десятках домов. Борода его отросла и поседела, в волосы набились мох и травинки, так что теперь, сдается мне, даже полиция не узнала бы в нем того щеголя-коммивояжера, который продавал «Бритонский словарь электричества» в совсем иных краях.

Исповедь подошла к концу. Мой приятель умолк, но вот губы его дрогнули, словно он уже собирался что-то прибавить: сдается мне, он намеревался рассказать свой убийственный анекдот прямо там, на хайлендской дороге, и пойти себе дальше с тремя чистыми листками бумаги, может статься, прямиком в тюремную камеру, присовокупив к списку своих преступлений еще одно убийство, зато наконец-то сделавшись совершенно безвредным для окружающих. Я обратился в бегство – а он, согбен и несчастен, остался стоять в сумерках один-одинешенек: я слышал, как за моей спиной он что-то печально бормочет про себя – возможно, в очередной раз повторяя свой последний адский анекдот.

Конец

Дочь короля Эльфландии

Посвящается леди Дансейни

Предисловие

Надеюсь, намек на неведомые земли, что, возможно, и содержится в заглавии, не отпугнет читателей от этой книги; ибо, хотя отдельные главы и впрямь повествуют об Эльфландии, в остальных говорится не более чем об обличии ведомых нам полей, и о привычных английских лесах, и о самой обыкновенной деревне и долине, находящихся не меньше чем в двадцати, а то и в двадцати пяти милях от границ Эльфландии.

Глава I. Что постановил Парламент Эрла

В рыжих кожаных куртках до колен, люди Эрла предстали пред своим лордом, величавым седовласым старцем, в его просторном зале, отделанном в алых тонах. Откинувшись в резном кресле, правитель выслушал их глашатая.

И сказал глашатай так:

– На протяжении семи сотен лет главы вашего рода достойно правили нами; и второсортные менестрели помнят их деяния, что живы и по сей день в перезвоне песенок. Однако поколения уходят, и все остается по-старому.

– Чего желаете вы? – вопросил лорд.

– Мы желаем, чтобы нами правил чародей, – отвечали те.

– Быть по сему, – отвечал правитель. – Уже пять сотен лет подданные мои вот так объявляют в Парламенте свою волю, и всегда будет так, как говорит ваш Парламент. Вы сказали свое слово. Быть по сему.

И лорд воздел руку и благословил парламентеров, и они ушли.

Они ушли и вернулись к своим древним как мир ремеслам: принялись выделывать кожу, и подгонять железо к конским копытам, и ходить за цветами, и радеть о тяжких нуждах земли; они жили так, как заведено было исстари, и ожидали нового. А престарелый правитель послал за своим старшим сыном и призвал его к себе.

Очень скоро юноша предстал перед отцом, который так и не двинулся со своего резного кресла. Свет угасающего дня струился сквозь высокие окна и отражался в глазах старика, глазах, что устремлены были в будущее, далеко за пределы отведенного престарелому правителю срока. Так, восседая в кресле, лорд объявил сыну свою волю.

– Отправляйся в дорогу, – молвил правитель, – прежде чем окончатся мои дни, а потому поспеши; держи путь отсюда на восток, минуя ведомые нам поля, пока не откроются твоему взгляду земли, кои явственно принадлежат Фаэри; пересеки их границу, сотканную из сумерек, и отыщи тот дворец, о котором говорится только в песнях.

– Это далеко отсюда, – молвил юный Алверик.

– Да, – отвечал лорд, – это далеко.

– А обратный путь, – молвил юноша, – еще более долог. Ибо расстояния в тех полях иные, нежели здесь.

– Именно так, – отозвался отец.

– Что должно мне сделать, – вопросил сын, – когда отыщу я тот дворец?

– Взять в жены дочь короля Эльфландии, – объявил правитель.

И задумался юноша о красоте принцессы, и ледяной короне, и нежной прелести ее, ибо так говорили о ней легендарные руны. Песни о ней звенели на диких холмах, где растет крошечная земляника, – в сумерках и при первых звездах, но если кто пытался отыскать певца – там не оказывалось ни души. Иногда одно только имя ее звучало тихой песней снова и снова. Звали ее Лиразель.

То была принцесса волшебного рода. Боги послали свои тени на ее крестины, и феи тоже явились бы, только устрашились они при виде того, как задвигались на их убранных росою полянах длинные и темные тени богов; потому феи спрятались в куртинах бледно-розовых анемонов и оттуда благословили Лиразель.

– Подданные мои потребовали, чтобы ими правил чародей. Выбор их неразумен, – молвил престарелый лорд, – и только Темным, чьи лики сокрыты, ведомо, к чему это все приведет; однако мы, кому не дано видеть, следуем древнему обычаю и поступаем так, как скажут наши подданные в Парламенте. Может статься, некий дух мудрости, им доселе чуждый, еще спасет этих людей. Так ступай же, обратив лицо свое к тому мерцающему свету, что струится из волшебной страны и чуть озаряет сумерки между закатом и первыми звездами; свет этот будет твоим проводником, пока не придешь ты к границе и не останутся позади ведомые нам поля.

Затем лорд отстегнул перевязь и кожаный пояс и вручил сыну свой тяжелый меч, говоря:

– Меч этот, что род наш пронес сквозь века вплоть до нынешнего дня, верно охранит тебя на пути, пусть даже дорога твоя легла за пределы ведомых нам полей.

И юноша принял дар, хотя и знал, что подобный меч ему не защита.

Неподалеку от замка Эрл, в нагорьях близ того самого грома, что грохочет летом в холмах, обитала одинокая ведьма. Там жила она сама по себе, в маленькой, крытой соломой хижине; одна бродила она по нагорьям, собирая громовые стрелы. Из этих-то громовых стрел, не на земле откованных, при помощи подобающих рун делалось оружие, способное отразить неземные опасности.

Иногда, весенней порою, ведьма эта бродила в одиночестве, приняв облик юной и прекрасной девы, и распевала песни среди высоких цветов в садах Эрла. Она выходила в тот час, когда сумеречные бабочки-бражники начинают перепархивать от колокольчика к колокольчику. Среди тех немногих, кому довелось увидеть ее, был и старший сын лорда Эрла. И хотя полюбить ее означало обречь себя на горе и скорбь, хотя это навек отвращало мысли от всего истинного, однако красота не принадлежащего ей обличия приковала к себе глубокий взгляд юного Алверика, но вот – лесть ли, жалость ли смягчили сердце колдуньи, кто из смертных ведает? – она пощадила того, кого искусством своим с легкостью могла бы погубить, и, мгновенно преобразившись, предстала перед ним в том же саду в своем подлинном обличии смертоносной ведьмы. Но даже тогда Алверик не сразу отвел глаза, и в тот миг, что взгляд его задержался на иссохшей старухе, прогуливающейся среди штокроз, Алверик обрел ее признательность, которую невозможно ни купить, ни завоевать при помощи ведомым христианам заклятий. И ведьма поманила его за собой, и Алверик последовал за ведьмой, и там, на холме, где находит приют гром, ведьма поведала юноше, что в час нужды может быть сделан меч – из металлов, рожденных не Землею, – меч с покрытым рунами лезвием, который, несомненно, отведет удар любого земного клинка и сможет противостоять оружию Эльфландии – любому, кроме трех главных рун.

И, принимая в руки отцовский меч, юноша подумал о ведьме.

В долине едва начинало темнеть, когда Алверик покинул замок Эрл; столь стремительно поднялся юноша на ведьмин холм, что бледный свет еще мерцал на самых высоких пустошах, когда он приблизился к хижине, где жила нужная ему особа, и застал владелицу хижины за сжиганием костей на костре во дворе. И сказал юноша ведьме, что час нужды пробил. И послала она Алверика в свой сад собрать громовые стрелы в рыхлой почве под капустными листьями.

Там-то, при помощи глаз, что с каждой минутой видели хуже и хуже, и пальцев, что привыкли различать на ощупь причудливую поверхность стрел, Алверик отыскал целых семнадцать штук, прежде чем над ним сомкнулась тьма, и собрал их в шелковый платок, и отнес ведьме.

На траву подле ведьмы сложил он этих чуждых Земле гостей. Из дивных краев спустились они в ее волшебный сад, гром отряхнул их с троп, на которые нам ступить не дано; и хотя сами стрелы не заключали в себе магии, они могли стать прекрасным вместилищем для волшебства ведьминских рун. Колдунья отложила в сторону берцовую кость какого-то материалиста и обратилась к этим странникам бури, и разложила их в ряд вдоль огня. А поверх набросала она горящие поленья и угли, проталкивая громовые стрелы вниз палочкой эбенового дерева, что ведьмам служит скипетром, и укрыла толстым слоем этих семнадцатерых братьев Земли, что посетили нас, покинув свои эфирные обители. Затем ведьма отступила на шаг от огня, и простерла руки, и вдруг обрушила на него ужасную руну. Пламя в изумлении взметнулось ввысь. И то, что было всего лишь одиноким костром в ночи, не более таинственным, чем любой другой костер, разгоревшись, превратилось в нечто такое, что наводит страх на случайного прохожего.

Зеленые языки пламени, ужаленные ведьминскими рунами, рвались все выше, и огонь разгорался все жарче, а колдунья все отступала и отступала, и чем дальше удалялась от костра, тем громче говорила свои руны. Она повелела Алверику подложить еще бревен, темных дубовых бревен, что загромождали вересковую пустошь; юноша бросал поленья в огонь, и жар тотчас же слизывал их; все громче возглашала ведьма свои руны, все яростнее металось зеленое пламя; и среди углей те семнадцать, чьи тропы встарь, когда они еще скитались на воле, пересекли пути Земли, снова узнали нестерпимый жар, изведанный ими прежде в отчаянном полете, приведшем их сюда. Когда же Алверик уже не мог приблизиться к огню, а ведьма удалилась от костра на несколько ярдов, выкрикивая свои руны, волшебное пламя испепелило золу, и мрачное знамение, пылавшее на холме, столь же внезапно погасло, и на земле остался только тускло тлеющий круг, словно зловещая раскаленная выбоина в том месте, где взорвалась термитная шашка. А в огненном зареве плашмя лежал меч – пока еще расплавленный.

Ведьма подошла поближе и подравняла края его клинком, снятым с пояса. Потом она уселась на землю подле меча и запела ему, он же тем временем остывал. Песнь, что пела она мечу, не походила на руны, разъярившие пламя: та, чьи проклятия взметнули огонь так, что он пожрал огромные дубовые поленья, теперь слагала негромкую мелодию, подобную летнему ветру, что летит от диких лесных кущ, которых не касалась рука человеческая, и вниз по долинам, что некогда радовали детей, теперь же утрачены для них, и возвращаются разве что во сне. Напев слагала она, сотканный из тех воспоминаний, что дрожат и прячутся у пределов забытья, то высвечивая в череде давно ушедших безмятежных лет одно лучезарное мгновение, то опять стремительно ускользая из памяти, чтобы вернуться под сень забвения, и оставляя в душе те едва заметные, крохотные сияющие следы, которые мы называем сожалениями – тогда, когда смутно осознаем их. Она пела про давно минувший летний полдень в пору цветения колокольчиков; на высокой темной пустоши она пела песнь, напоенную закатами и рассветами, сохраненными магическим искусством во всем их росном убранстве, закатами и рассветами тех самых дней, какие иначе давно ушли бы в небытие, и Алверик дивился каждому трепещущему крылышку, что огонь ее выманил из сумерек, и гадал, не тень ли это какого-нибудь утраченного для людей дня, вызванного силою ее песни из прошлого, неизмеримо более прекрасного, чем настоящее. А тем временем не землею рожденный металл становился все тверже. Сияющий белый расплав застыл и приобрел алый оттенок. Алое сияние померкло. И по мере того как меч остывал, он уменьшался в размерах: крохотные частички сливались воедино, крохотные трещинки затягивались: затягиваясь, они поглощали окружающий воздух, а вместе с воздухом и ведьминскую руну, намертво ее схватывая. Вот так рожден был волшебный меч. И немного осталось магии в лесах Англии, от весны анемонов до поры листопада, что не вобрал в себя этот меч. И уж совсем немного магии осталось на южной гряде меловых холмов, где бродят только овцы да кроткие пастухи, что не вобрал в себя этот меч. И заключены были в нем оттенки сирени, и аромат тмина, и перезвон птичьего хора, что встречает апрельский рассвет, и пышное, гордое великолепие рододендронов, стремительные переливы и смех ручьев, и целые мили боярышника. И к тому времени, как меч почернел, заклятия магии оковали его от рукояти до острия.

Никто не сумеет рассказать вам всего об этом мече; ибо те, кому ведомы пути Космоса, по которым скитались некогда его металлы, пока Земля не словила их одного за другим, проплывая мимо по своей орбите, не тратят время на такие пустяки, как магия, и потому не смогут сообщить вам о том, как откован был меч; те же, кому ведомы истоки поэзии и жажда песен, присущая душе человеческой, кому знакома хотя бы одна из пятидесяти отраслей магии, не тратят времени на такие пустяки, как наука, и потому не смогут сообщить вам, откуда взялись ингредиенты меча. Достаточно и того, что некогда носился он за пределами Земли, ныне же оказался здесь, среди заурядных камней; что некогда был он не более чем одним из таких камней, а ныне заключал в себе то же, что и тихая музыка; пусть те, кто смогут, опишут сей меч.

И вот ведьма потянула черный клинок за рукоять, увесистую и закругленную с одной стороны, ибо она вырезала в дерне под рукоятью небольшой желобок специально с этой целью; и принялась затачивать грани лезвия причудливым зеленоватым камнем, продолжая петь над клинком свою странную песню.

Алверик молча наблюдал за колдуньей, удивляясь и не следя за минутами; может быть, все это продолжалось мгновения, а может быть, звезды тем временем далеко ушли по своим путям. Но вот ведьма закончила. Она поднялась; меч лежал на ее вытянутых руках. Она резко протянула меч Алверику; юноша принял дар, колдунья отвернулась; в глазах у нее можно было прочесть, что она бы не прочь оставить у себя либо меч, либо Алверика. Юноша обернулся, чтобы излить на нее поток благодарностей, но колдунья уже исчезла.

Алверик принялся стучать в двери погруженного во мрак дома, зовя: «Ведьма! Ведьма!»; один на пустынной вересковой пустоши, он стучал и звал, и, в конце концов, его услышали дети на далеких фермах и расплакались от страха. Тогда Алверик повернул домой, и это было к лучшему.

Глава II. Алверик видит перед собою Эльфийские горы

Высоко в башню, в просторный, скудно меблированный покой, служивший Алверику опочивальней, проник луч встающего солнца. Юноша пробудился и тотчас же вспомнил про волшебный меч, и пробуждение озарилось радостью. Вполне естественно веселиться при мысли о только что полученном подарке, но немалая радость заключена была и в самом мече – радость, которая, возможно, тем легче могла передаваться думам Алверика, что думы эти только что возвратились из страны снов, откуда, собственно, меч и был родом; как бы то ни было, те, кому в руки попадает волшебный клинок, всегда ощущают подобную радость, отчетливо и безошибочно, покуда меч не утратит своей новизны.

Алверику не с кем было прощаться, и решил он, что разумнее немедленно повиноваться велению отца, нежели остаться объяснять, почему он берет с собою в дорогу меч, который почитает лучшим, нежели любимый отцовский. Потому юноша не задержался даже, чтобы поесть, но сложил припасы в дорожную суму и подвесил на ремне новую кожаную флягу; однако не стал терять времени, чтобы наполнить ее, ибо знал, что по дороге встретится немало ручьев; и, приладив меч отца так, как обычно носят мечи, он перебросил второй меч за спину, укрепил грубую рукоять у плеча и зашагал прочь от замка и от долины Эрл. Денег он взял с собою немного, только неполную пригоршню меди – на расходы в ведомых нам полях, ибо не знал он, какая монета и какие средства обмена в ходу по ту сторону границы сумерек.

А долина Эрл находится совсем близко от границы, далее которой не простираются ведомые нам поля. Алверик поднялся на холм, прошел через пашни, миновал ореховые леса; над головою юноши радостно сияло синее небо, пока шел он полями, а едва Алверик вступил в лес, под ноги ему легла столь же яркая синева, ибо была пора колокольчиков. Алверик подкрепился, наполнил свою флягу и далее шел весь день на восток, так что к вечеру вдали показались, медленно выплывая из тумана, горы Фаэри цвета бледных незабудок.

И пока солнце садилось за спиною у Алверика, юноша окинул взглядом бледно-голубые горы, надеясь увидеть, какими красками вершины их изумят вечер; но ни малейшего оттенка не приняли они от заходящего солнца, великолепие которого позолотило ведомые нам поля от края до края. Ничуть не поблекли резкие очертания отвесных пропастей, нигде не сгустились тени, и понял Алверик: ничего из того, что происходит здесь, не в силах изменить зачарованные земли.

Юноша отвел взор свой от безмятежно-бледной красоты гор и снова оглядел ведомые нам поля. И там приметил он жилища смертных – домики с остроконечными крышами, что поднимались к солнцу над пышными живыми изгородями в весенней прелести. Алверик зашагал мимо них; все явственнее становилась красота вечера: пели птицы, цветы разливали благоухание, ароматы все сильнее кружили голову, вечер принаряжался, чтобы достойно встретить Вечернюю Звезду. Но прежде чем показалась звезда, юный искатель приключений нашел хижину, которую высматривал: над дверью ее развевалось изображение огромной бурой шкуры, покрытой позолоченными чужеземными буквами, – знак того, что под этой крышей живет кожевник.

Алверик постучал, и на стук вышел старик, маленький и согбенный старостью, и согнулся он еще больше, едва Алверик назвал себя. И юноша попросил о ножнах для своего меча, однако об истинной сути клинка не сказал ни слова. И вот хозяин и гость вошли в хижину, где у пылающего очага сидела старуха, и супруги оказали Алверику великие почести. И старик уселся за крепко сбитый стол, гладкая поверхность которого ярко сияла там, где не была пробита крохотными инструментами, сверлившими кусочки кожи на протяжении всей жизни этого человека и еще раньше, во времена его отцов. Старик положил меч на колени и подивился, сколь грубо сработаны рукоять и гарда, ибо металл не был отшлифован; подивился и необычной ширине лезвия; а потом он прищурился и задумался о своем ремесле. И спустя некоторое время он надумал, что следует сделать, и жена его принесла превосходную кожу, и старик наметил на ней две детали, по ширине равные мечу, и даже немного шире.

Алверик старательно уклонялся от расспросов кожевника, которому не давал покоя огромный и сверкающий меч, ибо не желал юноша смущать ум старика, рассказав, что перед ним такое; он достаточно смутил пожилую чету чуть позже, когда попросил приютить его на ночь. И хозяева приютили Алверика и так долго извинялись при этом, словно это они просили об одолжении, и угостили славным ужином из своего котла, в котором варилось все, что только попадалось старику в ловушки; и как ни отговаривал их Алверик, уступили ему свою кровать, а себе приготовили на эту ночь ложе из шкур у огня.

А после ужина старик вырезал два широких куска кожи, сужающихся с одного конца, и принялся сшивать их с каждой стороны. А когда Алверик принялся расспрашивать его о дороге, старый кожевник заговорил о севере, и юге, и западе, и даже о северо-востоке, но о востоке и юго-востоке не сказал ни слова. Старик жил у самой границы ведомых нам полей, однако ни он, ни жена его ни намеком не упомянули о том, что лежит за их пределами. Казалось, они полагали, будто там, куда лег завтрашний путь Алверика, находится край света.

И после, обдумывая в предоставленной ему постели все, что наговорил старик, Алверик порою дивился его невежеству, а порою думал, уж не нарочно ли эти двое весь вечер избегали упоминаний о том, что лежит к востоку либо юго-востоку от их дома. Юноша гадал, а не случалось ли старику в молодости забредать в те края, но не мог даже представить себе, что кожевник там видел, ежели и забредал. А потом Алверик уснул, и сны его полны были намеков и догадок касательно странствий старика в Волшебной Стране, но только не путеводных указаний; впрочем, в каких еще указаниях нуждался Алверик, имея перед глазами бледно-голубые вершины Эльфийских гор?

Алверик спал долго – до тех пор, пока старик не разбудил его. Когда юноша явился в жилую комнату, там горел яркий огонь, на столе накрыт был для гостя завтрак, и уже готовые ножны замечательно подходили к мечу. Старики молча прислуживали Алверику, взяли плату за ножны, но за гостеприимство не пожелали взять ничего. Молча следили они, как молодой человек поднялся, чтобы идти; не говоря ни слова, проводили его к дверям и долго смотрели вслед, очевидно надеясь, что он свернет на север или на запад; когда же Алверик повернул и направился в сторону Эльфийских гор, супруги более не смотрели ему вслед, ибо никогда не обращали лиц своих в ту сторону. И хотя старики более не могли его видеть, Алверик помахал на прощанье рукою; ибо хижины и поля этих простых людей трогали его сердце так, как зачарованные земли не трогали сердца селян. Утро сияло, юноша шел и видел перед собою знакомые с детства картины: красновато-коричневый ятрышник, рано зацветший, напоминал колокольчикам, что их время на исходе; молодая листва дубов еще переливалась темным золотом; едва распустившиеся листья буков сияли медью, и средь них звонко куковала кукушка; березка походила на дикое лесное создание, закутавшееся в зеленую дымку; на немногих избранных кустах боярышника уже появились бутоны. Алверик снова и снова прощался про себя со всем, что встречал на пути: кукушка продолжала кликать, да только не его. И вот когда юноша перебрался через изгородь на невспаханное поле, прямо перед ним вдруг возникла, как и говорил старый отец, граница сумерек. Через все поле протянулась она, синяя и плотная, точно стена воды; сквозь нее слабо просматривались искаженные, мерцающие очертания. Алверик еще раз оглянулся на ведомые нам поля; кукушка продолжала равнодушно куковать; какая-то пташка распевала о своих делах; казалось, прощание юноши осталось без ответа – да и кто мог внять ему? – и Алверик храбро шагнул в густую пелену сумерек.

Где-то неподалеку в полях селянин звал лошадей, в соседней лощине слышались людские голоса; но вот Алверик ступил под сень сумеречного крепостного вала, и тотчас же все эти звуки угасли, превратились в слабый, неразборчивый гул, доносившийся словно бы издалека; несколько шагов – и юноша оказался по другую сторону, и ни шороха более не доносилось от ведомых нам полей. Поля, через которые он пришел, внезапно закончились; ни следа не осталось от их изгородей, сияющих свежей зеленью; юноша оглянулся – граница темнела позади туманною завесой; он осмотрелся – все вокруг казалось незнакомым; вместо красоты мая взору Алверика открывались чудеса и великолепие Эльфландии.

Величественные бледно-голубые горы торжественно застыли, переливаясь и мерцая в золотистом мареве, что словно бы изливалось, пульсируя, с вершин, и струилось по склонам золотыми ветрами. А ниже черты гор, еще очень далеко, Алверик различил вознесенные к небесам серебряные шпили дворца, о котором говорится только в песнях. Юноша стоял на равнине, странные цветы цвели вокруг, а деревья очертаниями напоминали невиданных чудовищ. Не теряя ни минуты, Алверик направился к серебряным шпилям.

Тем, кто благоразумно не позволял воображению своему выходить за пределы ведомых нам полей, нелегко мне рассказать о земле, в которую пришел Алверик, так чтобы они мысленно увидели перед собою эту равнину: тут и там на равнине росли деревья, вдалеке темнел лес, из самых глубин леса вознес свои сверкающие шпили дворец Эльфландии, а выше шпилей и далее поднималась безмятежная гряда гор, вершины которых сохраняют неизменными свои краски в любом видимом нам свете. Вот потому-то воображение наше и уносится вдаль, и, если по моей вине читатель не сумел представить себе горные вершины Эльфландии, лучше бы фантазиям моим оставаться в полях, нам ведомых. Узнайте же, что краски Эльфландии более ярки, нежели в ведомых нам полях, и в самом воздухе дрожит и мерцает свечение столь глубокое, что все, на что ни падает взгляд, отчасти напоминает отражение в воде трав и деревьев июня. А тот цвет Эльфландии, о котором мне рассказать не под силу, еще может быть описан, ибо и у нас встречаются его оттенки: глубокая синева летней ночи в тот самый миг, когда сумерки уже угасли, бледно-голубые лучи Венеры, озаряющие вечер, глубины озер в полумраке: все это – оттенки того самого цвета. И как наши подсолнухи старательно поворачивают головки к солнцу, так некий праотец рододендронов, должно быть, чуть оборотился в сторону Эльфландии, так что отблеск великолепия этого края жив в рододендронах по сей день. И, превыше прочих, взорам художников наших не раз являлись ускользающие картины Волшебной Страны, так что порою с полотен их на нас нисходят чары, слишком дивные для привычных нам полей; это воспоминания о давно промелькнувших видениях бледно-голубых гор нахлынули на живописцев, пока сидели они за мольбертом, рисуя ведомые нам поля.

Итак, Алверик двинулся вперед сквозь мерцающее в воздухе свечение той земли, отблески которой, воскреснув в смутных воспоминаниях, становятся вдохновением здесь. И тотчас же юноша перестал чувствовать себя столь одиноким. Ибо в ведомых нам полях существует некий барьер, безжалостно отделяющий человека от всего прочего живого, так что если мы всего в дне пути от себе подобных, то уже одиноки; но стоило оказаться по ту сторону границы сумерек, и Алверик увидел, что этот барьер рухнул. Вороны, расхаживающие по болоту, кокетливо поглядывали на гостя, всевозможные маленькие зверушки с любопытством выглянули посмотреть, кто это явился из тех мест, откуда приходят столь немногие; кто это пустился в путь, с которого столь немногие возвращались; ибо король Эльфландии надежно оберегал свою дочь, и Алверик знал об этом, хотя не знал как. Во всех крохотных глазках сверкал веселый интерес, но читалось и предостережение.

Эта земля, пожалуй, не таила в себе столько тайн, как края по нашу сторону границы сумерек; ибо ничего не пряталось за огромными стволами дубов, да и не казалось, будто там что-то прячется, как это бывает при определенном свете и в определенное время года в ведомых нам полях; ничего необычного не скрывалось вдалеке за хребтами; никто не крался под сенью густых лесов; все то, что имеет привычку прятаться, здесь держалось на виду; все необычное смело открывалось взгляду путника, все те, что крадутся обычно под сенью густых лесов, здесь расхаживали среди белого дня.

И столь сильны были заклятия магии, оковавшие эту землю, что не только люди и звери отлично находили друг с другом общий язык, но некое понимание словно бы связывало людей с деревьями и деревья с людьми. Одинокие сосны на пустоши, то и дело попадавшиеся Алверику на пути, – сосны, стволы которых слабо светились красноватым светом, полученным по волшебству от давнего заката, – словно уперли ветви в бока и слегка наклонились, дабы получше рассмотреть пришлеца. Казалось, они не всегда были деревьями – в прошлом, до того, как однажды на этом самом месте их настигли заклятия; казалось, они желали что-то сказать юноше.

Но Алверик не внял предостережениям ни зверей, ни деревьев и зашагал прочь в направлении зачарованного леса.

Глава III. Волшебный меч отражает удары мечей Эльфландии

Когда Алверик добрался до волшебного леса, свет, озаряющий Эльфландию, не усилился и не померк, и понял юноша, что свет этот чужд любому сиянию, пылающему в ведомых нам полях, и не там берет свое начало; этому свету сродни разве что блуждающие огни, которые на одно дивное мгновение изумляют порою наши поля и исчезают в тот же миг, что появляются; сбившись с пути, забредают они за пределы Эльфландии благодаря минутной путанице в магии. Свет этого зачарованного дня не был рожден ни солнцем, ни луною.

Сосны, по стволам которых до самых нижних ярусов нависающей черной хвои поднимался плющ, замерли на краю леса, будто часовые. Серебряные шпили сверкали так, словно это от них разливалось лазурное зарево, омывающее Эльфландию. И Алверик, который к тому времени зашел уже далеко вглубь волшебного края, до подступов к королевскому дворцу, и знал, что Эльфландия надежно оберегает свои тайны, обнажил отцовский клинок, прежде чем вступить под сень леса. Второй меч все еще висел у него за спиною в новых ножнах, переброшенный через левое плечо.

И в тот самый миг, как юноша проходил мимо одной из таких сосен-стражей, живущий на ней плющ распрямил свои усики, проворно соскользнул вниз, пополз прямо к Алверику и вцепился ему в горло.

Длинный и узкий отцовский меч подоспел как раз вовремя; не извлеки юноша клинка из ножен заранее, он едва ли успел бы это сделать теперь, столь стремительным оказался натиск плюща. Один за одним отсекал Алверик усики, оплетшие его руки и ноги так, как плющ оплетает древние башни, но все новые и новые плети подбирались к нему, пока юноша не перерубил наконец главный стебель, протянувшийся между ним и деревом. Тотчас же Алверик услышал позади себя свистящий звук погони: с другого дерева спустился еще один плющ и прянул к нему, развернув все свои листья. Зеленая тварь, дикая и злобная с виду, мертвой хваткой вцепилась в левое плечо юноши. Но Алверик отсек эти усики одним ударом меча, а затем дал бой прочим плетям; первый же плющ был еще жив, но слишком короток, чтобы дотянуться до противника, и в ярости хлестал стеблями по земле. Придя в себя от неожиданности и освободившись от впившихся в него усиков, юноша отступил назад, так чтобы плющ не сумел более до него дотянуться, а сам он по-прежнему мог бы сражаться с растением своим длинным мечом. Тогда плющ отполз назад, заманивая Алверика поближе, и прыгнул на него, едва чужак сделал шаг вперед. Но хотя плющ крепко вцеплялся в свою жертву, Алверик сжимал в руках добрый и острый меч; и очень скоро юноша, пусть и был весь в синяках, так обкорнал своего недруга, что тот позорно бежал обратно на дерево. Алверик отошел назад и оглядел лес уже иными глазами, памятуя о недавнем опыте и выбирая дорогу. Он тотчас же определил: плющи двух сосен, возвышавшихся прямо перед ним, столь укоротились в битве, что, если пройти между этими деревьями, ни один плющ не сумеет до него дотянуться. Алверик шагнул вперед, но в тот же миг заметил, что одна из сосен пододвинулась поближе к другой. Тогда он понял, что пора доставать волшебный меч.

Алверик вложил отцовский меч в ножны у пояса, извлек через плечо другой, подошел прямо к тому дереву, что сошло со своего места, и, едва плющ бросился на него, рассек злобное растение. Плющ тотчас же рухнул на землю, но не поверженным противником, а грудой самого обыкновенного плюща. Тогда Алверик ударил клинком по стволу, и от ствола отскочила щепка – не больше, чем отбил бы простой меч, однако все дерево содрогнулось; при этом содрогании сосна утратила зловещий вид, присущий ей прежде, и осталась стоять самой что ни на есть заурядной, не заколдованной сосной. Алверик же двинулся по лесу, крепко сжимая в руке обнаженный меч.

Не успел он пройти и нескольких шагов, как заслышал за спиною звук, подобный слабому гулу ветра в кронах, однако ни малейшее дуновение не тревожило зачарованного леса. Юноша огляделся и увидел, что сосны преследуют его. Деревья медленно шли по его стопам, стараясь держаться подальше от меча, но и слева и справа они подбирались все ближе, и Алверик догадался: его постепенно окружают полумесяцем, полумесяц смыкается все плотнее и плотнее, пополняясь по пути все новыми деревьями, и скоро раздавит его. Алверик тотчас же понял, что повернуть вспять означает верную гибель, и решил пробиваться вперед, полагаясь главным образом на быстроту; ибо благодаря своей наблюдательности юноша уже заметил, сколь медлительна магия, управляющая лесом; словно тот, кто повелевал ею, был стар и устал от магии или же отвлекался на другие дела. Потому юноша зашагал вперед, по пути нанося удар своим волшебным мечом по каждому дереву, будь оно заколдовано или нет; и руны, что заключал в себе металл, рожденный по ту сторону солнца, оказались сильнее любых заклятий леса. Могучие дубы с мрачными стволами поникали и утрачивали все свое волшебство, едва Алверик на бегу легко касался их волшебным мечом. Юноша двигался проворнее, чем неуклюжие сосны. И очень скоро он проложил в этом странном, жутком лесу след – ряд деревьев, полностью расколдованных, что застыли на своих местах, и не осталось в них ничего сказочного либо таинственного.

И вдруг юноша вышел из мрака леса прямо в изумрудное великолепие полян эльфийского короля. Нужно заметить, что и нам ведомо отражение этого великолепия. Вообразите себе наши поляны в миг, когда ночь отдернет свой полог; поляны, зажигающие утренние огни рос на смену угасшим звездам; поляны, окаймленные цветами, что только начинают раскрывать свои лепестки, и нежные их оттенки воскресают из ночного мрака; поляны, по которым ни ступал никто, кроме самых крохотных и пугливых; поляны, огражденные от ветра и от мира деревьями, в кронах которых еще таится тьма. Представьте себе эти поляны, застывшие в ожидании птичьего хора; порою в картине этой словно бы проблескивает отсвет зарева Эльфландии, только исчезает он так быстро, что мы никак не можем быть уверены, что же такое видели. Ни наши благоговейные домыслы, ни сокровенные надежды сердец наших не в состоянии показать нам всю красоту росных огней и сумерек, в которых мерцали и переливались эти поляны. Но вот еще что дарит нам их отражение: те морские травы и мхи, что украшают скалы Средиземного моря и поблескивают в зелено-голубой воде на радость глядящим с головокружительных утесов. Гораздо более напоминали эти поляны морское дно, нежели привычные нам земли, – столь ясная синева разливается в воздухе Эльфландии.

Алверик застыл на месте, залюбовавшись на красоту полян, что сияли сквозь росные сумерки в обрамлении розовато-лилового и бордового великолепия куртин эльфийских цветов, рядом с которыми тускнеют наши рассветы и никнут орхидеи; а вдали, за полянами, будто ночь, темнел волшебный лес. А из глубин этого леса поднимался лучезарный, словно выстроенный из звездного света дворец, о котором можно поведать только в песне, – с его сверкающими порталами, выходящими на поляны, и с окнами более синими, чем наши небеса летними вечерами.

И пока Алверик стоял на краю леса, сжимая в руке меч, и затаив дыхание глядел через поляны на величайшее сокровище Эльфландии, сквозь один из порталов явилась дочь эльфийского короля. Ослепляя взгляд, сошла она на поляны, не замечая Алверика. Ножки ее ступали сквозь росу и напоенный ароматами воздух и легко приминали на мгновение изумрудные травы, что склонялись и распрямлялись вновь, в точности как наши колокольчики, когда синие бабочки, беззаботно кружась над меловыми холмами, опускаются на них и опять вспархивают к небесам.

И, следя ее легкий шаг, Алверик не смел ни вздохнуть, ни пошевелиться; юноша не смог бы двинуться с места, даже если бы сосны по-прежнему преследовали его; но сосны остались в лесу, не смея коснуться этих полян.

Чело ее венчала корона, словно бы высеченная из огромных бледных сапфиров; приходом своим озарила принцесса поляны и кущи, словно рассвет, наступивший внезапно, после бесконечно долгой ночи, над планетой, что ближе к солнцу, нежели мы. Проходя мимо Алверика, девушка вдруг обернулась; глаза ее распахнулись, в них читалось легкое изумление. Никогда прежде не доводилось ей видеть пришлеца из ведомых нам полей.

Алверик же заглянул ей в глаза и не смог отвести взгляда – утратив дар речи, беспомощный, замер он перед нею; воистину перед ним была принцесса Лиразель в сиянии своей красоты. И тут юноша заметил, что корона ее не из сапфиров, но изо льда.

– Кто ты? – молвила она. И голос ее прозвучал музыкой, которая, если обратиться за сравнением к земле, более всего напоминала перезвон льдинок, подрагивающих под дыханием весеннего ветра на поверхности озер какой-нибудь северной страны.

И ответил Алверик:

– Я родом из тех полей, что ведомы и отмечены на картах.

И принцесса вздохнула на мгновение о ведомых нам полях, ибо доводилось ей слышать о том, сколь отрадна жизнь в том краю, знающем молодые поколения, и задумалась она о смене времен года и о детях и старости – обо всем этом пели эльфийские менестрели, рассказывая о Земле.

Когда же Алверик увидел, что Лиразель вздыхает о ведомых нам полях, он в нескольких словах описал ей родные места. Принцесса же принялась расспрашивать его дальше, и очень скоро юноша уже рассказывал ей предания своего дома и долины Эрл. И подивилась Лиразель его речам и засыпала его бессчетными вопросами; тогда Алверик поведал ей все, что знал о Земле, но не осмелился представить историю Земли так, как наблюдал ее сам в течение всей своей недолгой жизни, – нет, на устах юноши оживали те предания и легенды об обычаях зверей и людей, что народ Эрла почерпнул из глубины веков, что старики рассказывали вечерами у огня, когда детям не терпелось услышать истории глубокой старины. Так стояли эти двое на краю полян, чудесное великолепие которых обрамляли неведомые нам цветы, позади темнел волшебный лес, а совсем рядом сиял лучезарный дворец, о котором поведать можно только в песне. И говорили эти двое о простодушной мудрости стариков и старух, что судачат об урожаях, о боярышнике и розах в цвету, о том, когда и что до́лжно сажать в садах, о том, что знают дикие звери; о том, как исцелять, как пахать землю, как крыть соломою крышу и какой из ветров в какое время года дует над ведомыми нам полями.

Тогда-то и появились рыцари – те, что охраняют дворец на случай, если кто-то все-таки пройдет через зачарованный лес. На поляну вышли четверо воинов, закованных в сверкающую броню; лица их оставались закрыты. На протяжении долгих зачарованных веков своей жизни никто из них не смел мечтать о принцессе; никогда не открывали они своих лиц, в полном вооружении преклоняя перед нею колена. Однако поклялись рыцари ужасною клятвой, что никто другой не заговорит с нею, буде кому и удастся пройти через зачарованный лес. С этой клятвой на устах они двинулись к Алверику.

Лиразель горестно поглядела на рыцарей, однако не ей было останавливать их, ибо воины явились по повелению ее отца и оспорить королевскую волю она не могла; принцесса хорошо знала, что и отец ее не в силах отменить свое повеление, ибо король высказал его много веков назад по воле Рока. Алверик же окинул взором доспехи воинов, сиявшие ярче любого ведомого нам металла, словно откованы были в одном из тех возвышавшихся рядом бастионов, о которых говорится только в песне; а затем двинулся навстречу рыцарям, обнажив отцовский меч, ибо надеялся острым его концом достать противника в месте соединения лат. Второй же меч он взял в левую руку.

Первый рыцарь нанес удар, Алверик парировал его, но резкая боль молнией пронзила руку юноши, меч выпал из его пальцев, и понял Алверик, что земному мечу не под силу противостоять оружию Эльфландии, и взял волшебный меч в правую руку. Этот клинок и встретил натиск стражей принцессы Лиразели – ибо стражами принцессы были эти рыцари и ждали подобного случая на протяжении всех долгих веков бытия Эльфландии. И более не отзывались в руке юноши болью удары эльфийских мечей, но в металле его собственного меча рождалась и гасла дрожь, словно песня, и разгоравшийся в нем жар дошел до сердца Алверика, придавая юноше сил.

Но по мере того как Алверик продолжал отражать яростный натиск стражи, меч, родня молнии, устал обороняться, ибо по природе своей был склонен к стремительности и отчаянным выпадам; и, потянув за собою руку Алверика, он обрушил на эльфийских рыцарей град ударов, и броня Эльфландии не смогла противостоять им. Сквозь бреши в броне хлынула густая, странного оттенка кровь, и вскоре двое из сверкающего отряда пали. Упоенно бился Алверик, вдохновленный доблестью меча, и вскоре одолел еще одного, так что в живых оставались лишь он сам и один из воинов, который, казалось, наделен был магией более могущественной, нежели его погибшие соратники. Так оно и было; ибо когда эльфийский король только наложил заклятия на своих рыцарей, первым заколдовал он этого стража, пока чудесные свойства рун не утратили еще своей новизны; воин, латы его и меч до сих пор сохранили в себе нечто от первозданной магии, более властной, нежели любые вдохновенные колдовские замыслы, впоследствии осенившие его повелителя. Однако этот рыцарь – что Алверик вскоре почувствовал как в руке своей, так и клинком – не обладал ни одною из тех главных рун, о которых поминала ведьма, когда творила меч на своем холме; эти руны, ограждающие само бытие короля Эльфландии, до поры еще не были произнесены властелином волшебной страны. Чтобы узнать об их существовании, ведьма, должно быть, слетала в Эльфландию на метле и тайно, наедине переговорила с королем.

Меч, что явился на Землю из запредельных далей, разил, словно громовые стрелы; зеленые искры сыпались от брони, и алые – когда меч ударял о меч; сквозь бреши в броне, вниз по латам, медленно текла густая эльфийская кровь. Лиразель не отводила глаз, следя за поединком, и во взоре ее светилось благоговение, изумление и любовь. Сражаясь, противники отступили в лес; сверху на них обрушивались ветви, отсеченные в ходе боя; и ликовали, оглушая эльфийского рыцаря, руны в мече Алверика, мече, проделавшем столь долгий путь. И вот наконец во мраке леса, среди ветвей, что обрушились вниз с расколдованных деревьев, Алверик нанес противнику смертельный удар – так громовая стрела рассекает вековой дуб.

Последний из рыцарей с грохотом рухнул наземь, и в наступившем безмолвии Лиразель подбежала к юноше.

– Скорее! – проговорила она. – Ибо мой отец владеет тремя рунами… – Принцесса не посмела продолжать.

– Куда же? – спросил Алверик.

– В ведомые тебе поля, – отвечала она.

Глава IV. Спустя много лет Алверик возвращается в земли людей

Назад сквозь ограждающий лес спешили Алверик и Лиразель, и только раз оглянулась принцесса на те цветы и поляны, что доводилось видеть разве что погруженным в самый глубокий сон поэтам, позволяющим воображению своему уноситься в запредельные дали; только раз оглянулась она – и увлекла Алверика вперед; он же старался пройти мимо тех деревьев, которые расколдовал по пути ко дворцу.

И Лиразель не позволяла юноше помедлить даже для того, чтобы выбрать тропу, но увлекала его все дальше и дальше, прочь от дворца, о котором говорится только в песне. И новые деревья неуклюже двинулись к беглецам из-за тусклой, неромантической линии, что прочертили удары волшебного меча; с удивлением поглядывали они на своих сраженных собратьев, на их безжизненно поникшие ветви, лишенные ореола магии и тайны. Но едва ожившие деревья подбирались совсем близко, Лиразель поднимала руку, и все они замирали и более не трогались с места; она же по-прежнему принуждала Алверика поторопиться.

Она знала, что отец ее поднимется по бронзовым лестницам одного из серебряных шпилей; она знала, что очень скоро король выйдет на высокий балкон, она знала, какую руну он произнесет. Она слышала звук его шагов: король поднимался все выше, и эхо уже звенело в лесу. Теперь беглецы пересекали равнину по ту сторону леса, стремясь вперед сквозь синий и вечный эльфийский день; снова и снова оглядывалась принцесса через плечо, торопя Алверика. Эльфийский король медленно поднимался по тысяче бронзовых ступеней; шаги его гулко отдавались в тишине, и Лиразель надеялась успеть добраться до границы сумерек, что по эту сторону казалась дымной и блеклой, когда вдруг, в сотый раз оглянувшись на далекие балконы сверкающих шпилей, она увидела, как высоко наверху, над дворцом, о котором говорится только в песне, приоткрывается дверь. «Увы!» – воскликнула принцесса, глядя на Алверика, но в этот миг с ведомых нам полей до них донесся аромат дикого шиповника.

Алверик не ведал усталости, ибо был юн; не ведала усталости и принцесса, ибо время не имело над нею власти. Юноша взял Лиразель за руку; они устремились вперед; эльфийский король вскинул бороду, но, едва начал он говорить нараспев руну, произнести которую можно только однажды, против которой бессильно все, что родом из ведомых нам полей, беглецы миновали границу сумерек, и руна сотрясла и потревожила покой тех земель, по которым более не ступала Лиразель.

И вот Лиразель оглядела ведомые нам поля, столь же непривычные для нее, как некогда были для нас, и пришла в восторг от их красоты. Она рассмеялась при виде стогов сена и всей душой полюбила их причудливые очертания. Пел жаворонок, Лиразель заговорила с ним, но жаворонок, казалось, не понял; однако принцесса обратилась мыслями к иным чудесам наших полей, ибо все было для нее внове, и позабыла о жаворонке. Как ни странно, пора колокольчиков миновала – цвели наперстянки, и лепестки боярышника осыпались, и на смену ему распустился шиповник. Алверик никак не мог понять почему.

Было раннее утро, сияло солнце, наделяя нежными красками наши поля, и в этих ведомых нам полях Лиразель радовалась тысяче самых заурядных вещей – вы бы никогда не поверили, что можно различить столь многое среди повседневных, привычных картин Земли. Так счастлива была она, так беспечна, так весело звенели ее изумленные восклицания и смех, что отныне Алверик понял, как несказанно хороши лютики, – дотоле он и вообразить себе подобного не мог; и как забавны телеги – раньше ему это как-то не приходило в голову. Каждый миг Лиразель с ликующим возгласом открывала для себя новое сокровище Земли, в котором юноша не подмечал красоты прежде. И вдруг, следя за тем, как она одаряет наши поля красотою более неуловимо-тонкой, нежели приходит вместе с дикими розами, Алверик заметил, что ледяная корона принцессы растаяла.

Так Лиразель покинула дворец, о котором поведать можно только в песне, и к вечеру пришла вместе с Алвериком к порогу его дома, – через поля, о которых мне рассказывать ни к чему, ибо это самые что ни на есть обычные земные поля; очень мало меняются они с ходом веков, да и то лишь на краткий срок.

А вот в замке Эрл все изменилось. В воротах пришлецам повстречался страж, знакомый Алверику; он уставился на них во все глаза. В зале и на лестницах им встречались люди, прислуживающие в замке: все они с удивлением поворачивали головы. Их Алверик тоже знал, однако все стали старше; и понял юноша, что, хотя провел он в Эльфландии один-единственный лазурный день, здесь, должно быть, за это время прошло добрых десять лет.

Кто ж не знает, что таковы законы Эльфландии? Однако кто бы не удивился, увидев нечто подобное своими глазами, как видел теперь Алверик? Он обернулся к Лиразели и сообщил, что миновало десять-двенадцать лет. Но это имело такой же успех, как если бы бедняк, женившийся на земной принцессе, пожаловался ей, что потерял шестипенсовик; время не имело ни ценности, ни значения в глазах Лиразели, и она ничуть не встревожилась, услышав о десяти канувших в никуда годах. Ей даже пригрезиться не могло, как много значит здесь для нас время.

Люди поведали Алверику, что отец его давным-давно умер. А кто-то добавил, что умер старый лорд счастливым, вооружившись терпением, полагаясь на то, что Алверик выполнит его волю; ибо хозяин замка знал кое-что о законах Эльфландии и понимал: те, кто сносится между тем и этим краем, должны обладать хотя бы долей того безмятежного спокойствия, что вечно царит над погруженной в грезы Эльфландией.

Выше по склону долины пришлецы услышали звон наковальни – то кузнец припозднился за работой. Именно кузнец некогда выступил глашатаем от лица тех, что давным-давно явились в просторный зал, отделанный в алых тонах, к правителю Эрла. Все эти люди были еще живы; ибо время, хотя и шло оно над долиной Эрл так же, как над всеми ведомыми нам полями, шло неспешно, не так, как в наших городах.

Оттуда Алверик и Лиразель направились к священной обители фриара. Отыскав же фриара, Алверик попросил обвенчать их с принцессой по христианскому обряду. Но едва увидел фриар, как засияла ослепительная красота Лиразели среди незамысловатого убранства его маленькой священной обители (ибо он украсил стены своего дома всякого рода безделушками, которые время от времени покупал на ярмарках), он тотчас же испугался, что гостья – не из рода смертных. И когда он спросил девушку, откуда она, и та радостно ответила: «Из Эльфландии», – добрый человек всплеснул руками и очень серьезно объяснил принцессе, что всем обитателям той земли в спасении души отказано. Но Лиразель улыбнулась в ответ, ибо в Эльфландии ничего не нарушало ее праздного счастья, а теперь в мыслях ее царил один только Алверик. Тогда фриар обратился к своим книгам: посмотреть, как следует поступать в подобном случае.

Долго читал фриар в молчании; тишину комнаты нарушало только его дыхание; Алверик же и Лиразель терпеливо стояли перед ним. И наконец фриар отыскал в своей книге образчик венчальной службы для русалки, покинувшей море, хотя об Эльфландии в священной книге не говорилось ни слова. Этого, сказал фриар, вполне достаточно, ибо русалкам, точно так же, как и эльфийскому народу, заказана самая мысль о спасении души. И вот фриар послал за колоколом и подобающими случаю свечами. Затем, обернувшись к Лиразели, он повелел ей отринуть, отвергнуть и торжественно отречься от всего, что имеет отношение к Эльфландии, медленно зачитав из книги слова, применимые к сему благому случаю.

– Достойный фриар, – молвила Лиразель, – ни одно слово, произнесенное в этих полях, не может пересечь границ Эльфландии. И очень хорошо, что так, ибо отец мой владеет тремя рунами, что могли бы развеять по ветру эту книгу, едва он ответил бы на любое из ее заклинаний, – конечно, если бы словам под силу было проникнуть за сумеречные пределы. Я не стану заклинать заклинания моего отца.

– Я не могу обвенчать человека христианской веры, – отозвался фриар, – с одною из тех упорствующих, коим отказано в спасении души.

Тогда Алверик принялся умолять принцессу, и она повторила то, что написано в книге («Хотя мой отец мог бы развеять по ветру это заклятие, – добавила Лиразель, – столкнись оно с одной из его рун»). И вот принесли колокол и свечи, и в своем тесном жилище достойный фриар совершил над молодыми венчальный обряд, применимый для венчания русалки, покинувшей море.

Глава V. Мудрость Парламента Эрла

Во дни после брачного пира люди Эрла частенько захаживали в замок – вручить дары и восславить молодых; вечерами же селяне обсуждали в своих домах счастливые перемены, что грядут в долину Эрл благодаря мудрому поступку, что некогда совершили они, обратившись к старому правителю в его просторном зале, отделанном в алых тонах.

Кузнец Нарл, что некогда возглавил просителей; Гухик, фермер с нагорий близ долины Эрл, где раскинулись клеверные пастбища (ему первому пришла в голову благая идея – после разговора с женой); возчик Нехик, четыре торговца скотом, и Отт, охотник на оленей, и Влель, глава гильдии пахарей, – все они, и еще трое, много лет назад отправились к правителю Эрла и высказали свою просьбу – просьбу, что погнала Алверика в дальние странствия. Теперь же эти люди рассуждали о том, сколько добра принесет это деяние. Все они хотели, чтобы долина Эрл стала известна среди людей: все они были твердо уверены, что долина этого вполне заслуживает. Селянам доводилось заглядывать в исторические хроники и листать книги, трактующие о пастбищах и выгонах, однако в них крайне редко упоминалась любимая всеми долина – ежели упоминалась вообще. И в один прекрасный день Гухик сказал: «Пусть народом нашим впредь правит чародей: он прославит имя нашей долины, и не будет впредь на земле человека, что не слыхивал бы о долине Эрл».

И люди порадовались, и созвали Парламент, и двенадцать человек отправлены были к правителю Эрла. И все произошло так, как я уже рассказал.

И вот теперь за чашами с медом они рассуждали о будущем долины Эрл, и месте ее среди прочих долин, и о том, какая репутация установится за нею в мире. Селяне имели обыкновение сходиться и беседовать в просторной кузнице Нарла; из внутренних покоев Нарл выносил гостям мед, и Трель являлся, припозднившись, с лесного своего промысла. Хмельной напиток из клеверного меда был густ и сладок; согревшись в тепле комнаты и наговорившись о повседневных делах долины и нагорий, люди обращались мыслями к будущему, созерцая, словно сквозь золотую дымку, грядущую славу Эрла. Один превозносил до небес рогатый скот, другой – лошадей, третий – плодородие почвы, и все с нетерпением ожидали того времени, когда прочие земли поймут: первое место среди долин по праву принадлежит долине Эрл.

Время, что приносило с собою эти вечера, уносило их прочь: оно шло себе над долиной Эрл ровно так же, как над всеми ведомыми нам полями; и снова наступила Весна, и настала пора колокольчиков. И однажды, когда вовсю цвели анемоны, объявлено было, что у Алверика и Лиразели родился сын.

Следующей же ночью жители Эрла зажгли на холме костер, и затеяли пляски вокруг огня, и пили мед, и радовались. Накануне они весь день носили из соседнего леса бревна и ветки, и теперь огненное зарево видно было и в других землях. Только на бледно-голубых вершинах гор Эльфландии не отражались блики пламени, ибо горы эти пребывают неизменны, что бы ни происходило здесь.

Утомившись же от плясок вокруг костра, люди усаживались на землю и принимались предрекать судьбу долины Эрл, когда править в ней станет сын Алверика при помощи всей той магии, что получит от матери. Одни говорили, что молодой правитель поведет их в военный поход, а другие – что повелит пахать на бо́льшую глубину, и абсолютно все предрекали лучшие цены на скот. Никто в ту ночь не спал, ибо все танцевали, и предсказывали славное будущее, и радовались своим предсказаниям. А более всего радовались селяне тому, что имя долины Эрл станет отныне известно и почитаемо в других землях.

Алверик же стал искать пестунью для своего сына: искал он повсюду, в долине и в нагорьях, ибо непросто найти женщину, достойную заботиться о наследнике королевского дома Эльфландии; те же, на кого падал его выбор, пугались света, что порою словно бы вспыхивал в глазах малыша и, казалось, не принадлежал ни земле, ни небу. И в конце концов, одним ветреным утром, Алверик вновь поднялся по холму одинокой ведьмы и нашел ее праздно сидящей в дверях, ибо нечего ей было в тот день проклясть или благословить.

– Что же, – молвила ведьма, – принес ли тебе меч удачу?

– Кто знает, – отвечал Алверик, – что приносит удачу, а что нет, если итог провидеть нам не дано?

Устало проговорил он это, ибо время тяжким бременем легло на его плечи: Алверик так и не узнал, сколько лет миновало для него за тот единственный день, что провел он в Эльфландии; гораздо больше, казалось ему, нежели прошло за тот же самый день над долиной Эрл.

– Истинно так, – подтвердила ведьма. – Кому, кроме нас, ведом итог?

– Матушка ведьма, – молвил Алверик, – я взял в жены дочь короля Эльфландии.

– То изрядное достижение, – заметила старая ведьма.

– Матушка ведьма, – продолжал Алверик, – у нас родился сын. Кто станет заботиться о нем?

– Задача не для смертного, – отозвалась ведьма.

– Матушка ведьма, – молвил Алверик, – не согласишься ли ты спуститься в долину Эрл и взять на себя заботу о малыше, став для него пестуньей? Ибо во всех этих полях никто, кроме тебя, ничего не смыслит в делах Эльфландии, – только принцесса, но она ничего не смыслит в делах Земли.

– Ради короля я приду, – отвечала старая ведьма.

И вот, увязав в узелок диковинные пожитки, ведьма спустилась с холма. Так в ведомых нам полях кормилицей ребенку стала та, что знала песни и предания земли его матери.

Часто, склоняясь вместе над колыбелью, дряхлая ведьма и принцесса Лиразель вели долгие беседы, что затягивались до ночи, и рассуждали они о вещах, вовсе неизвестных Алверику; и, несмотря на преклонные годы ведьмы, несмотря на всю недоступную людям мудрость, что накопила она за сотни лет, именно ведьма училась в ходе долгих этих бесед, учила же принцесса Лиразель. Но во всем, что касается Земли и ее обычаев, Лиразель по-прежнему пребывала в полном неведении.

Старая ведьма, что ходила за малышом, столь хорошо приглядывала за ним, столь хорошо умела его успокоить, что на протяжении всех своих детских лет мальчик ни разу не расплакался. Ибо ведьма знала заговор для того, чтобы прояснилось утро и распогодился день, и еще один заговор, чтобы унять кашель, и еще один, чтобы детская сделалась теплой, уютной и чуть жутковатой: при звуках этого заговора языки пламени над заколдованными ведьмой дровами рвались вверх, и предметы, окружавшие очаг, отбрасывали гигантские тени в свете огня, и темные тени эти весело подрагивали на потолке.

Лиразель и ведьма заботились о ребенке так, как самые обычные земные матери заботятся о своих детях; но этот малыш знал к тому же напевы и руны, что прочим детям ведомых нам полей слышать не доводилось.

Старая ведьма расхаживала по детской с неизменным черным посохом, ограждая дитя своими рунами. Если ветреной ночью сквозь какую-нибудь щель, завывая, тянулся сквозняк, у ведьмы наготове было заклинание, чтобы утишить ветер; и еще одно заклинание, чтобы заговорить песню чайника, – и вот в мелодии чайника рождался отзвук невероятных известий, дошедших из укрытых туманом краев: так ребенок постиг со временем тайны далеких долин – долин, что никогда не видел он своими глазами. Вечерами ведьма поднимала свой посох эбенового дерева и, стоя перед огнем, зачаровывала хоровод теней, заставляя их пуститься в пляс. И тени принимали всевозможные очертания, милые и страшные, и кружились в танце, чтобы дитя позабавилось; так ребенок мало-помалу узнавал не только о том, что от века хранит в кладовых своих Земля: о поросятах и деревьях, верблюдах и крокодилах, волках и утках, верных псах и кротких коровах; узнавал он и о вещах более мрачных, тех, что внушают людям страх; и о том, на что надеются люди и о чем только догадываются. В такие вечера по стенам детской проносились события, воистину происходящие, и создания, на самом деле существующие: так ребенок познакомился с ведомыми нам полями. А когда стояли теплые дни, ведьма проходила с ребенком через деревню, и все собаки лаяли на жуткую фигуру, но приближаться не смели, ибо паж, идущий следом за старухой, нес эбеновый посох. И собаки, которые знают так много: знают, как далеко человек сможет добросить камень и побьет ли их человек или побоится, – отлично понимали, что посох этот не простой. Потому псы держались подальше от странного черного посоха в руках пажа и злобно порыкивали, и селяне выходили поглядеть, что случилось. И радовались селяне, видя, сколь волшебная нянька досталась юному наследнику. «Вот, – говорили они, – ведьма Зирундерель», – и утверждали, что она-то непременно воспитает малыша в истинных принципах чародейства и, когда юный наследник возьмет бразды правления в свои руки, магии вокруг будет предостаточно, чтобы прославить всю долину. И били селяне собак, пока те не убегали домой, поджав хвосты; однако собаки продолжали упорствовать в своих подозрениях. Потому, когда народ собирался в кузнице Нарла и в домах, озаренных лунным сиянием, воцарялась тишина, и ярко светились окна Нарла, и по кругу ходили чаши с медом, и народ обсуждал будущее Эрла, причем все новые голоса вступали в общий хор, разглагольствующий о грядущей славе долины, собаки тихой поступью выбирались на посыпанные песком улицы и выли.

И Лиразель поднималась в солнечную детскую высоко в башне, и вся детская озарялась ясным светом, какого не было ни в одном из заклинаний просвещенной ведьмы, и пела мальчику песни: здесь таких песен никто нам не споет, ибо учатся им по ту сторону границы сумерек, а слагают эти напевы те певцы, которых ничуть не тревожит Время. Но несмотря на чудесные свойства этих песен, рожденных вне ведомых нам полей и во времена столь отдаленные, что даже историки не имеют с ними дела; несмотря на то что люди дивились необычности этих песен, когда в летний день сквозь распахнутые створчатые окна мелодии уносились прочь и медленно плыли над долиной Эрл; несмотря на все это, никто не дивился чудным напевам так, как принцесса дивилась земным привычкам своего малыша и тем земным черточкам и свойствам, что проявлялись в каждом поступке ребенка все больше и больше, по мере того как мальчик рос. Ибо образ жизни людей оставался по-прежнему чужд принцессе. И все равно Лиразель любила сына больше, чем царство своего отца, больше, чем сверкающие века ее не подвластной времени юности, больше, чем дворец, поведать о котором можно только в песне.

Именно тогда Алверик утвердился в мысли, что принцесса никогда не свыкнется с тем, что видит вокруг, никогда не поймет народ, живущий в долине, никогда не прочтет мудрых книг, не рассмеявшись при этом, никогда не будет ей дела до обычаев и законов Земли; никогда замок Эрл не станет ей домом; с таким же успехом Трель мог бы словить лесную зверушку и держать дома в клетке. Прежде Алверик надеялся, что принцесса очень скоро выучит все то, что прежде было ей незнакомо, и придет время, когда мелкие различия между нашими полями и Эльфландией не будут более ее тревожить; но теперь наконец он понял: то, что казалось Лиразели странным и чуждым, таким для нее и останется навсегда. Долгие века ее вневременного дома оставили неизгладимый отпечаток в мыслях ее и фантазиях, и несколько кратких лет в наших полях ничего не могли изменить. Когда же Алверик узнал это, он узнал правду.

Между душами Алверика и Лиразели пролегли бесконечные расстояния, разделяющие Землю и Эльфландию, но любовь стала мостом, соединившим края пропасти, – и не такие расстояния в силах преодолеть любовь. Однако когда на золотом мосту Алверику случалось на мгновение помедлить, когда он позволял себе мысленно заглянуть вниз, в бездну, у молодого правителя кружилась голова и дрожь охватывала его. Чем все это кончится? – думал он. И страшился, что итог окажется еще более невероятным, нежели начало.

Она же не понимала, к чему ей что-то знать. Разве красоты ее недостаточно? Разве ее возлюбленный не пришел наконец на те поляны, что лучатся перед дворцом, о котором говорится только в песнях, и не избавил ее от участи вечного одиночества и безмятежного покоя? Разве недостаточно того, что он пришел за нею? И для чего ей понимать нелепо-забавные вещи, которыми заняты эти смертные? Или прикажете ей теперь не танцевать на дорогах, не разговаривать с козами, не смеяться на похоронах, не петь по ночам? Вот еще! Что такое радость, если приходится скрывать ее? Должно ли веселье подчиниться скуке в этих странных полях, куда забрела она? Но вот однажды принцесса заметила, что одна из селянок долины Эрл уже не так хороша собою, как год назад. Перемена казалась еле заметной, однако зоркий глаз Лиразели безошибочно подметил ее. Принцесса в слезах побежала к Алверику за утешением, потому что испугалась: а вдруг Время в ведомых нам полях обладает властью повредить красоте, омрачить которую не осмелились долгие-долгие века Эльфландии. Алверик же сказал, что Время всегда возьмет свое, это известно всем и каждому, так к чему жаловаться?

Глава VI. Руна эльфийского короля

Король Эльфландии стоял на высоком балконе своей блистающей башни. Где-то внизу еще звучало эхо тысячи шагов. Он поднял голову, чтобы произнести руну, призванную удержать в Эльфландии его дочь, но в этот миг увидел, как беглянка прошла сквозь пасмурную завесу: по нашу сторону, выходя на Эльфландию, граница эта сверкает и лучится, словно звездные сумерки, а по ту сторону, выходя на ведомые нам поля, кажется дымной, тусклой и враждебной. И вот король поник головою, так что пряди бороды его смешались с горностаевой мантией, наброшенной поверх лазурного плаща, и долго стоял там в скорби, не говоря ни слова, пока время стремительно, как всегда, проносилось над ведомыми нам полями.

Времена, о которых мы ничего не знаем, состарили короля еще до того, как он наложил на Эльфландию заклятие вечного покоя. Теперь же, застыв бело-синим отблеском на фоне серебряной башни, он думал о своей дочери, затерявшейся в суете наших безжалостных лет. Ибо король знал, – он, чья мудрость простиралась далее границ Эльфландии и доходит до наших суровых полей, – хорошо знал он о том, сколь груб материальный мир и сколь беспорядочно-суматошно Время. Король знал: пока он стоит на балконе, года, способные уничтожить красоту, мириады трудностей и тягот, сокрушающие дух, уже смыкаются тесным кольцом вокруг его дочери. И отпущенные Лиразели дни показались ему, обитавшему за пределами треволнений и губительной власти Времени, столь же краткими, как нам показались бы часы, отпущенные цветам шиповника, что глупые люди оборвали с куста и продают вразнос на улицах города. Король знал, что отныне над принцессой нависла судьба, общая для всех смертных созданий. Король думал о том, что скоро она погибнет, как гибнет все смертное, и будет погребена среди скал того края, что презирает Эльфландию и ни во что не ставит ее самые священные предания. И, не будь он королем волшебных земель, что черпают вечный покой в его собственной непостижимой безмятежности, он бы зарыдал при мысли о могиле в скалистой Земле, могиле, что навсегда завладеет этой совершенной красотою. Или, думал король, уйдет она в какой-нибудь неведомый ему рай, какие-нибудь небеса, о которых повествуют книги ведомых нам полей, ибо даже об этом королю доводилось слыхать. Он представил свою дочь на холме между яблонь, под цветущими кущами нескончаемого апреля, сквозь которые поблескивают бледно-золотые нимбы тех, кто проклинал Эльфландию. Король видел, хотя и смутно, несмотря на всю свою волшебную мудрость, то великолепие, что отчетливо различают только блаженные души. Он видел, как с небесных холмов дочь его простирает руки (он прекрасно знал, что так оно и будет) к бледно-голубым вершинам своего эльфийского дома, и никому из блаженных душ нет дела до ее тоски. И тогда, хоть и был он королем земли, что в нем черпала свой неизменный покой, он зарыдал, и вся Эльфландия содрогнулась. Эльфландия содрогнулась так, как дрогнут недвижные воды здесь, едва поверхности коснется нечто родом из наших полей.

Тогда король повернулся и ушел с балкона, и в великой спешке спустился по бронзовым лестницам.

Ступени еще звенели от его шагов, а король уже стоял у дверей слоновой кости, ведущих в нижнюю часть башни. Он вошел в тронный зал, о котором поведать может только песня. Там король извлек из ларца пергамент и перо, добытое из некоего мифического крыла, и, обмакнув перо в неземные чернила, начертал на пергаменте руну. Затем, подняв два пальца, он сотворил пустячное заклинание, которым обычно призывал стражу. Но рыцари не явились на зов.

Я уже говорил, что над Эльфландией время не идет вовсе. Однако любые события сами по себе – проявления времени; что сможет случиться, если время стоит на месте? В Эльфландии же дело со временем обстоит так: ничего не движется, не блекнет и не умирает в вечной красоте, что дремлет в медвяном воздухе; ничего не ищет счастья в движении, перемене либо новизне; все пребывает в вечном экстазе созерцания той красоты, что от века существует в мире, что всегда сияет над зачарованными полянами, ничуть не померкнув с тех самых пор, как впервые была создана заклятием либо песней. Однако если сила помыслов чародея воспрянет навстречу вторжению нового, тогда власть, одарившая Эльфландию неизменным покоем, отгородившая ее от времени, вдруг растревожит этот покой и время на краткий миг завладеет Эльфландией. Бросьте что-нибудь в глубокий омут с чуждого ему берега: в омут, где дремлют гигантские рыбы, где дремлют зеленые водоросли, где дремлют густые краски, где спит свет; прянут гигантские рыбы, всколыхнутся и перемешаются краски, дрогнут зеленые водоросли, пробудится свет, мириады существ познают медленное движение и перемену; но очень скоро омут вновь застынет в неподвижности. Примерно то же произошло, когда Алверик прошел сквозь границу сумерек и миновал зачарованный лес: встревожился и обеспокоился король, и вся Эльфландия содрогнулась.

Когда же король понял, что никто из рыцарей не явится на зов, он обратил взор свой к лесу: властелин Эльфландии знал, что потревожен именно лес. Сквозь непроходимый строй дерев, которые еще подрагивали, возмущенные появлением Алверика, направил он свой взгляд; сквозь густую чащу и серебряные стены дворца, ибо глядел при помощи колдовства; и увидел четырех сраженных рыцарей дворцовой стражи, недвижно лежащих на земле, и густая эльфийская кровь сочилась сквозь бреши в латах. И подумал король о первозданной магии, посредством которой создал он самого старшего, с помощью руны, только-только подсказанной ему вдохновением, – в те далекие времена, когда он еще не победил Время. Король прошел сквозь величественный, сверкающий всеми лучами радуги портал, миновал мерцающие поляны и приблизился к поверженному стражу, и увидел, что не успокоились еще растревоженные деревья.

– Здесь побывала магия, – молвил король Эльфландии.

И хотя владел он только тремя рунами, способными на нечто подобное, и хотя произнести их можно было только однажды и одну уже начертал он на пергаменте, чтобы вернуть домой дочь, король произнес над старшим рыцарем, сотворенным силою его магии давным-давно, вторую из самых волшебных своих рун. Отзвучали последние слова руны, и в наступившем безмолвии все бреши в броне, сиявшей ярче лунных лучей, с тихим щелчком закрылись, исчезла густая темная кровь, и пробужденный к жизни рыцарь поднялся на ноги. Теперь у эльфийского короля оставалась только одна руна, что превосходила могуществом любую известную нам магию.

Остальные три рыцаря были мертвы; а поскольку душ у них не было, их магия снова вернулась в помыслы властелина волшебной страны.

И вот король направился назад, во дворец, а последнего своего стража послал за троллем.

Тролли, создания с темно-коричневой кожей, в два-три фута ростом, – это одно из населяющих Эльфландию племен, сродни гномам. Очень скоро в тронном зале, рассказать о котором можно только в песне, раздался быстрый топоток, тролль, скакнув, приземлился у трона на две босые ножонки и предстал пред королем. Король вручил ему пергамент с начертанной на нем руной, говоря:

– Беги отсюда прочь, скачи за край Земли, доберись до тех полей, что неведомы здесь; отыщи принцессу Лиразель, что ушла в людские обители, и вручи ей эту руну; она прочтет ее, и все будет хорошо.

И тролль со всех ног помчался прочь от дворца.

Очень скоро тролль, передвигаясь большими прыжками, добрался до границы сумерек. Теперь ничего более не двигалось в Эльфландии; и древний король, погруженный в немую скорбь, недвижно застыл на великолепном троне, поведать о котором может только песня.

Глава VII. Появление тролля

Вобравшись до границы сумерек, тролль проворно нырнул в туманное марево, но в ведомые нам поля выходить не спешил, ибо опасался собак. Неслышно выскользнув из густых туманных завес, он так тихо перебрался в наши поля, что никто не заметил бы его, разве что пристально наблюдал бы за тем самым местом, где тролль появился. Тролль помедлил несколько мгновений, поглядел направо и налево и, собак не увидев, окончательно покинул сумеречный предел. Этому троллю еще не приходилось бывать в ведомых нам полях, однако он хорошо знал, что собак следует избегать: страх перед собаками, столь глубоко вошедший в плоть и кровь всех тех, кто ростом уступает Человеку, простирается, верно, много далее наших границ, и даже Эльфландии не чужд.

В наших полях в ту пору был май, и перед троллем раскинулось море лютиков, целый мир золота, расчерченный бурыми штрихами зацветающих трав. Увидев столько ярких лютиков сразу, тролль изумился неслыханному богатству Земли. Очень скоро гость из Эльфландии уже пробирался между цветов, и голени его осыпала желтая пыльца.

Не пройдя и нескольких шагов, тролль повстречал зайца: зверек уютно устроился среди травы, намереваясь там и провести время, пока внимание его не отвлекут иные занятия.

При виде тролля заяц застыл неподвижно, отрешенно уставившись в пространство. Заяц не бездействовал: заяц размышлял.

При виде зайца тролль подскакал поближе, улегся перед ним в лютиках и спросил, где путь в обители людей. Заяц же продолжал размышлять.

– Тварь здешних полей, – повторил тролль, – где тут людские обители?

Заяц поднялся и направился к троллю: вид у зверька был на редкость нелепый, ибо ковыляющий заяц был начисто лишен той грации, с которой зверек бегает, скачет и резвится, и передняя его часть казалась значительно ниже задней. Он сунул нос прямо в физиономию тролля, подергивая глупыми усами.

– Покажи мне дорогу, – настаивал тролль.

Когда заяц убедился, что собаками тут и не пахнет, он более не возражал против расспросов тролля. Однако языка Эльфландии зверек не понимал, потому он снова прилег на землю и погрузился в размышления, не обращая внимания на речи тролля.

Наконец тролль отчаялся получить ответ. Он подскочил в воздух, завопил во все горло: «Собаки!» – и, покинув зайца, весело запрыгал прочь через лютики, выбирая направление, противоположное Эльфландии. И хотя заяц не совсем понимал эльфийский язык, в пронзительном возгласе тролля «Собаки!» прозвучало такое неистовство, что в помыслы зайца закрались некие подозрения, и очень скоро зверек покинул свое травяное пристанище и вразвалку зашагал через луг, презрительно поглядев троллю вслед; но уковылял он недалеко, ибо передвигался главным образом на трех лапах, заднюю лапу готовый в любой момент опустить, если поблизости и в самом деле окажутся псы. Вскорости заяц снова остановился, уселся, насторожил уши, оглядел лютики и глубоко задумался. Но прежде чем заяц бросил размышлять над тем, что же хотел сказать тролль, гость из Эльфландии был уже далеко: он скрылся из виду и начисто позабыл о своих словах.

Вскоре тролль увидел остроконечные крыши фермерского дома, что поднимались над изгородью. Казалось, крыши разглядывали пришлеца при помощи маленьких окошек, притулившихся под красными черепицами.

«Обитель людей», – догадался тролль. Однако некий эльфийский инстинкт подсказал ему, что не здесь следует искать принцессу Лиразель. И все же тролль подкрался поближе к хутору и уставился на кур. Но в этот миг чужака приметила собака, та, что никогда прежде не видела троллей; верный страж издал один только песий вопль изумленного негодования и, оставшееся дыхание задержав для погони, бросился вслед за троллем.

Тролль тотчас же запрыгал вверх-вниз над лютиками, словно одолжил быстроту у ласточки, словно несся вперед, оседлав нижние слои воздуха. Такая скорость оказалась для собаки внове, и пес помчался, огибая поле, всем телом подавшись вперед, открыв пасть, но не лая; и ветер прокатывался по собаке одной сплошной волною от носа до хвоста. Пес побежал в обход в тщетной надежде перехватить тролля, что наискось скакал через поле. Однако очень скоро преследователь безнадежно отстал, тролль же забавлялся скоростью, вдыхая долгими глотками душистый воздух над чашечками лютиков. Он и думать забыл о собаке, но не замедлил бега, собакою вдохновленного, ибо наслаждался быстротой. Так продолжалась эта странная погоня через поля: тролля гнала вперед радость, а пса – долг. Новизны ради тролль свел ноги вместе, перескакивая через цветы, приземлился, не сгибая колен, упал вперед на ладони, перевернулся через голову и, внезапно распрямив локти в кувырке, стрелой взвился в воздух, продолжая вращаться на лету. Тролль проделал это несколько раз, к вящему негодованию собаки, которая прекрасно знала: так по ведомым нам полям передвигаться не полагается. Но, несмотря на все свое негодование, собака уже поняла, что этого тролля ей никогда не догнать, и в конце концов возвратилась на ферму, и встретила там хозяина, и подошла к нему, виляя хвостом. Виляла она столь усиленно, что селянин сразу понял: пес содеял что-то полезное. Пса потрепали по загривку; тем дело и кончилось.

Селянину и впрямь посчастливилось, что собака прогнала тролля прочь от хутора; ибо если бы тролль успел поведать скотине и птице хоть что-нибудь о чудесах Эльфландии, те бы утратили всякое почтение к Человеку и никто более не стал бы считать селянина господином и повелителем, кроме его верного пса.

Тролль же весело поскакал дальше по чашечкам лютиков.

Вдруг он увидел, как над цветами поднялся совершенно белый лис: повернувшись к троллю белой грудью и мордой, лис следил за его прыжками. Тролль подошел поближе и пригляделся. А лис все следил и следил, ибо лисы следят за всем происходящим.

Лис совсем недавно возвратился на росные поля: всю ночь зверь крался вдоль границы сумерек, что разделяет здешний мир и Эльфландию. Лисам случается забираться даже в туманную завесу и охотиться в густом сумеречном мареве; именно в этих таинственных сумерках, что пролегли между нашими краями и волшебной страной, к лису пристают некие чары, что приносит он потом в наши поля.

– А, Собака-Сама-по-Себе, – заметил тролль. Ибо лис в Эльфландии знают: их часто видят, когда крадутся они в смутной дымке вдоль сумеречных границ; и называют лис в Эльфландии именно так.

– А, Тварь-из-за-Пределов, – отозвался лис, когда снизошел до ответа. Ибо он понимал говор троллей.

– Далеко ли отсюда обители людей? – спросил тролль.

Лис пошевелил усами, слегка наморщив губу. Как все лжецы, он задумывался, прежде чем ответить, а иногда предпочитал промолчать с мудрым видом – что оборачивалось даже к лучшему.

– Люди живут там и сям, – отвечал лис.

– Мне нужны их обители, – сказал тролль.

– Зачем? – полюбопытствовал лис.

– Я несу послание от короля Эльфландии.

Лис не выказал ни уважения, ни страха при упоминании наводящего ужас имени, но слегка наклонил голову, так чтобы в глазах его невозможно было прочесть благоговение, охватившее зверя.

– Раз речь идет о послании, – отвечал лис, – то обители людей вон там.

И длинным острым носом он повел в сторону Эрла.

– Как я узнаю их, когда доберусь? – спросил тролль.

– По запаху, – отвечал лис. – То огромная обитель людей, и запах там стоит невыносимый.

– Благодарствую, Собака-Сама-по-Себе, – откликнулся тролль. Нечасто доводилось ему благодарить кого бы то ни было.

– Я бы близко к ним не подходил, – заметил лис, – если бы не…

И он прервался на полуслове и задумался про себя.

– Если бы не что? – поинтересовался тролль.

– Если бы не их куры. – И лис торжественно умолк.

– Прощай, Собака-Сама-по-Себе, – молвил тролль и, перекувырнувшись через голову, направился к Эрлу.

Тролль скакал сквозь лютики все утро, пока поля искрились росою, и к вечеру так далеко продвинулся на своем пути, что еще до наступления темноты увидел перед собою дым и башни Эрла. Селение тонуло в овраге; остроконечные крыши, трубы и башни выглядывали над краем долины, и дым повисал над ними в сонном воздухе. «Обители людей», – промолвил тролль. Он устроился в траве и окинул селение взглядом.

Потом тролль подобрался поближе и всмотрелся снова. Дым и скопище крыш ему не понравились; и, безусловно, запах стоял отвратительный. В Эльфландии некогда бытовала легенда о мудрости Человека; но ежели этот миф и внушил легкомысленному троллю хоть малую толику почтения к нам, почтение это немедленно развеялось по ветру при одном взгляде на переполненные дома. А пока тролль изучал крыши, мимо прошло дитя четырех лет: маленькая девочка возвращалась с наступлением вечера домой в Эрл по тропке через поля.

Тролль и дитя поглядели друг на друга круглыми от изумления глазами.

– Привет, – сказало дитя.

– Привет, Дитя Человеческое, – отозвался тролль.

На этот раз он отказался от говора троллей и перешел на язык Эльфландии, на то более возвышенное наречие, к которому прибегал, говоря перед королем; языком Эльфландии тролль вполне владел, хотя в домах этого племени предпочитают говор троллей и к высокому наречию никогда не прибегают. На этом же наречии в ту пору изъяснялись и люди: языков существовало гораздо меньше, нежели теперь, потому эльфы и обитатели Эрла пользовались одним и тем же.

– Ты что такое? – спросило дитя.

– Тролль из Эльфландии, – откликнулся тролль.

– Я так и подумала, – сказало дитя.

– Куда ты идешь, дитя человеческое? – полюбопытствовал тролль.

– Домой, – отвечало дитя.

– Нам туда не хочется, – предположил тролль.

– Не-ет, – согласилось дитя.

– Пойдем в Эльфландию, – предложил тролль.

Дитя надолго задумалось. Другим детям уже случалось уходить, но эльфы всегда посылали на их место подменыша, так что по пропавшим никто особенно не скучал, ведь никто не знал правды. Девочка поразмыслила о чудесах и диком приволье Эльфландии, а затем о собственном доме.

– Не-ет, – решило дитя.

– Почему нет? – спросил тролль.

– Матушка испекла утром рулет с вареньем, – отвечало дитя. И степенно побрело домой. Если бы не пустяковая случайность – рулет с вареньем, – девочка непременно ушла бы в Эльфландию.

– Варенье! – презрительно фыркнул тролль и представил себе озера Эльфландии, широкие листья лилий, что застыли на недвижной поверхности вод, огромные голубые лилии, раскрывающие точеные лепестки в мерцающем эльфийском зареве над бездонными зелеными омутами: и от них дитя отказалось ради варенья!

Тут тролль снова вспомнил о своем поручении, о пергаментном свитке и руне эльфийского короля, предназначенной для принцессы. Он нес пергамент в левой руке, пока бежал, и во рту, когда кувыркался над лютиками. Здесь ли принцесса? – подумал посланец. Или на свете есть еще и другие обители людей? По мере того как смеркалось, тролль подбирался все ближе и ближе к домам, чтобы слышать все, самому оставаясь незамеченным.

Глава VIII. Руна доставлена

Одним солнечным майским утром ведьма сидела в детской замка Эрл у огня и готовила малышу завтрак. Мальчику уже исполнилось три года, но Лиразель до сих пор никак не нарекла его; она боялась, что имя подслушает какой-нибудь ревнивый дух земли или воздуха, а что произойдет тогда – об этом она предпочитала даже не говорить. Алверик же настаивал на том, что сыну необходимо дать имя.

Мальчуган умел катать обруч; ибо однажды туманной ночью ведьма поднялась на свой холм и принесла ребенку ореол лунного диска, что добыла при помощи колдовства, когда луна поднималась над горизонтом, и молотком придала ореолу форму обруча, и сделала малышу палочку из железа громовых стрел, чтобы гонять обруч по дорожкам.

Теперь же ребенок ждал завтрака; порог был заговорен, чтобы в детской царил уют: Зирундерель наложила чары одним взмахом своего черного эбенового посоха, так что заговор этот не впускал в комнату крыс, мышей и собак, да и летучие мыши не могли перелететь через невидимую преграду; а вот бдительную кошку заговор удерживал в детской. Даже кузнец не отковал бы запора надежнее.

Вдруг через порог и через заговор в комнату впрыгнул тролль; он несколько раз перекувырнулся в воздухе и приземлился на пол в сидячей позе. В тот же миг смолкло громкое тиканье грубо сработанных деревянных часов детской, что висели над очагом; ибо тролль принес с собою маленький амулет против времени, чтобы не состариться и не погибнуть в ведомых нам полях: невиданная травинка обернута была вокруг его пальца. Ибо хорошо знал эльфийский король о том, сколь быстротечны часы наши; четыре года прошло над нашими полями, пока он с грохотом спускался по бронзовым ступеням, и посылал за троллем, и вручал ему амулет – обернуть вокруг пальца.

– Это что еще такое? – вопросила Зирундерель.

Тролль отлично знал, когда можно позволить себе дерзости, но, поглядев в глаза ведьмы, прочел там нечто, внушающее страх, и недаром – ибо эти глаза выдерживали взгляд самого эльфийского короля. Потому, как говорится в наших полях, он пошел с козыря и ответил:

– Послание от короля Эльфландии.

– Так ли? – переспросила старая ведьма. – Да, да, – проговорила она про себя, но тише. – Это для моей госпожи. Да, этого следовало ожидать.

Тролль неподвижно сидел на полу, вертя в руках пергаментный свиток, на котором начертана была руна короля Эльфландии. Тут малыш, ожидающий завтрака, заприметил со своей кроватки тролля и спросил гостя, кто он такой, и откуда взялся, и что умеет делать. Едва малыш спросил, что тот умеет делать, тролль подскочил и принялся носиться по комнате – так мотылек перепархивает по освещенному лампою потолку. От пола до полок, туда и сюда, вниз и снова вверх прыгал он, словно в полете; малыш хлопал в ладоши, кошка была в ярости; ведьма подняла эбеновый посох и сотворила заклинание против прыжков; но даже оно не смогло остановить тролля. Он скакал, кувыркался и прыгал; кошка шипела все проклятия, что только существуют в кошачьем языке; Зирундерель негодовала – и не только потому, что магия ее оказалась бессильна: с чисто человеческой тревожностью ведьма опасалась за свои чашки и блюдца; малыш же громко требовал еще и еще. Но вдруг тролль вспомнил о своем поручении и о вверенном ему грозном пергаменте.

– Где принцесса Лиразель? – вопросил он у ведьмы.

И ведьма указала путь в башню принцессы; ибо хорошо знала Зирундерель, что недостанет у нее ни могущества, ни средств противостоять руне короля Эльфландии. Но едва тролль повернулся, чтобы идти, в комнату вошла сама Лиразель. Тролль до земли поклонился высокородной госпоже Эльфландии и, утратив на мгновение все свое нахальство, опустился на одно колено пред сиянием ее красоты, и вручил руну эльфийского короля. Мальчик громко упрашивал мать, чтобы та потребовала от гостя новых прыжков; Лиразель приняла свиток из рук тролля; кошка, повернувшись задом к какому-то ящику, настороженно наблюдала за происходящим; Зирундерель молчала.

Тогда тролль вспомнил о зеленых, как водоросли, озерах Эльфландии, что таятся под сенью знакомых троллям лесов; он вспомнил о волшебной красоте неувядающих цветов, что неподвластны времени; вспомнил о густых-густых красках и вечном покое: поручение свое он выполнил, а Земля ему уже прискучила.

На какой-то миг все в комнате замерло; только малыш требовал от тролля новых ужимок и гримас да размахивал ручонками. Лиразель стояла, сжимая в руке эльфийский свиток, тролль застыл на коленях перед нею, ведьма не двигалась с места, кошка свирепо наблюдала за происходящим; даже часы остановились. Но вот принцесса пошевелилась; тролль поднялся на ноги, ведьма вздохнула; даже настороженная кошка позволила себе расслабиться, как только тролль поскакал к двери. И хотя ребенок кричал троллю вслед, зовя его обратно, тот не послушался, но запетлял вниз по длинным спиральным лестницам, выскользнул за дверь и помчался в сторону Эльфландии. И едва тролль переступил порог, деревянные часы снова затикали.

Лиразель поглядела на свиток, поглядела на сына и не развернула пергамента, но повернулась и унесла свиток из детской. Она поднялась в свою залу, и заперла послание в ларец, и оставила там, не читая. Ибо справедливые опасения подсказали принцессе, что самая могущественная руна ее отца, пред которой Лиразель испытывала такой ужас, убегая прочь от серебряной башни и слыша гулкий звук шагов короля по ведущим вверх медным ступеням, – эта руна, начертанная на пергаменте, пересекла границу сумерек. Лиразель знала, что, едва развернет она свиток, руна откроется взгляду – и унесет беглянку прочь.

Надежно замкнув руну в ларце, принцесса отправилась к Алверику – рассказать об опасности, которая оказалась вдруг так близка. Но Алверика беспокоило, что принцесса отказывается наречь ребенка, и он немедленно завел об этом разговор. Тогда Лиразель наконец предложила мужу имя; такое имя, которое никто в здешних полях не смог бы произнести, дивное эльфийское имя, составленное из звуков, подобных крикам птиц в ночи; Алверик не пожелал даже слышать ничего подобного. Эта ее причуда, ровно так же, как и все прочие прихоти принцессы, порождена была не привычным укладом наших полей; нет, причуда пожаловала прямо из-за сумеречного предела Эльфландии, прямо-таки из-за сумеречного предела, вместе со всеми неуемными фантазиями, что изредка посещают наши поля. Алверика раздражали эти причуды, ибо прежде ни о чем таком в замке Эрл и слыхом не слыхивали: никто не мог растолковать ему эти фантазии, никто не мог помочь советом. Алверик желал, чтобы жена его жила, следуя древним обычаям; она же слушалась только неуемных фантазий, что являлись с юго-востока. Алверик урезонивал ее, прибегая к доводам рассудка, тем самым доводам, которые имеют такой вес в глазах людей; но что ей было за дело до велений рассудка! Потому, когда Алверик и Лиразель наконец разошлись, принцесса так ничего и не сказала мужу об опасности, что нагрянула за нею из Эльфландии, – о том, с чем она пришла к Алверику.

Вместо этого Лиразель поднялась к себе в башню и поглядела на ларец, что поблескивал там в гаснущем свете дня; принцесса отвернулась от него, однако снова и снова обращала взор свой к ларцу, пока поля не впитали в себя солнечный свет, пока не настали сумерки; но вот все замерцало и угасло. Тогда Лиразель села у створчатого окна, что выходило на восточные холмы: над их темнеющими изгибами она наблюдала звезды. Принцесса глядела на звезды так долго, что заметила, как они движутся. Много нового и неведомого прежде довелось увидеть Лиразель с тех пор, как пришла она в наши поля, однако более всего она дивилась звездам. Всей душою полюбила она их тихую красоту; и, однако, печальна была принцесса и грустно глядела на небо, ибо Алверик однажды сказал, чтобы она не смела поклоняться звездам.

А как, не поклоняясь звездам, могла Лиразель воздать им должное, как могла она возблагодарить звезды за красоту и восславить их радостную безмятежность? И тогда она подумала о своем малыше; и взгляд ее обратился к созвездию Ориона; и вот, бросая вызов всем ревнивым духам воздуха и не отводя глаз от Ориона, поклоняться которому ей запретили, Лиразель вверила жизнь своего малыша опоясанному охотнику и нарекла сына в честь этих сверкающих звезд.

Как только Алверик поднялся в башню, принцесса поведала ему о своем желании, и он охотно согласился наречь мальчика Орионом, ибо жители долины высоко ценили искусство охоты. И снова к Алверику вернулась надежда, с которой он так упорно не желал расстаться, что, наконец проявив благоразумие в этом важном вопросе, отныне Лиразель во всем будет вести себя благоразумно, и станет жить по обычаям и поступать как все, и отринет фантазии и причуды, что являются из-за предела Эльфландии. И вот Алверик попросил жену воздать должное священным предметам фриара. Ибо прежде принцесса не относилась к ним с надлежащим почтением и понятия не имела, который из предметов более священен: подсвечник фриара или колокол фриара, – и, сколько бы ни объяснял ей Алверик, ничего не желала запоминать.

Теперь же она ответила мужу приветливо и учтиво, и Алверик решил, что все складывается отлично; но помыслы Лиразели были далеко, с Орионом; никогда не задерживались они подолгу на серьезных вещах, да и не могли задержаться на них дольше, нежели помедлит в тени бабочка.

Всю ночь ларец с руной короля Эльфландии простоял запертым.

Следующим утром Лиразель почти не вспоминала о руне, ибо она и Алверик отправились с мальчиком к священной обители фриара; сопровождала их и Зирундерель, однако в дом она не вошла, а осталась ждать за дверьми. Явились и жители Эрла, все, кто мог оставить на день людские полевые хлопоты; и были в числе их все парламентарии, что встарь явились к отцу Алверика в просторный зал, отделанный в алых тонах. Все они возрадовались при виде мальчика и отметили, как силен он и как вырос; они заполнили священную обитель и, тихо переговариваясь между собою, предсказывали, как все произойдет в точном соответствии их замыслу. И вот вперед вышел фриар и среди своих священных предметов нарек стоящего перед ним мальчика Орионом, хотя он предпочел бы дать ребенку другое имя, одно из тех, в праведности которых фриар не сомневался. И порадовался достойный человек, что видит перед собою мальчика и дает ему имя; ибо по семейству, живущему в замке Эрл, все эти люди отсчитывали поколения и следили за сменой веков, в точности как мы порою наблюдаем смену времен года по одному знакомому с детства дереву. И поклонился он Алверику, и был весьма учтив с Лиразелью, однако учтивость его к принцессе шла не от сердца, ибо в сердце своем фриар испытывал к ней не больше почтения, чем к русалке, покинувшей море.

Так ребенок наречен был Орионом. Весь народ ликовал, когда мальчик вышел на свет вместе с родителями и вновь присоединился к Зирундерели у калитки священного сада. И все – Алверик, Лиразель, Зирундерель и Орион – зашагали назад, к замку.

На протяжении всего этого дня Лиразель не делала ничего такого, что могло бы удивить кого бы то ни было, но следовала обычаям и традициям ведомых нам полей. Только когда на небе показались звезды и засиял Орион, она почувствовала, что великолепию звезд никто так и не воздал должного, и благодарность Ориону переполнила ее душу, стремясь облечься в слова. Лиразель была признательна Ориону за его сверкающую красоту, что веселит наши поля, и за его покровительство малышу, – принцесса не сомневалась в его заступничестве и не боялась более ревнивых духов воздуха. Невысказанная признательность так жгла сердце Лиразели, что принцесса внезапно поднялась, и покинула башню, и вышла наружу, в звездное зарево, и обратила лицо свое к небу, в сторону Ориона, и замерла так, не говоря ни слова, хотя слова благодарности трепетали у нее на устах; ибо Алверик говорил ей, что молиться звездам не след. Подняв взор свой к этому странствующему воинству, долго стояла она молча, покорная воле Алверика, а затем опустила взгляд: перед нею поблескивало в ночи озерцо, и в нем отражались сверкающие лики звезд. «Молиться звездам, конечно же, не след, – сказала Лиразель в ночи сама себе. – Но отражения в воде – это не звезды. Я буду молиться отражениям, и звезды поймут».

И, опустившись на колени среди листьев ириса, она стала молиться на краю озерца и повторять слова признательности отражениям звезд за ту радость, что подарила ей ночь, когда мириады созвездий в сиянии своего величия озаряли небо и двигались, словно облаченное в серебряные доспехи воинство на марше от неведомых побед к завоеваниям в далеких битвах. Она благословляла, и благодарила, и восхваляла яркие отражения, мерцающие на поверхности озера, и наказывала им передать слова благодарности и хвалы Ориону, молиться которому ей запрещалось. Там склонившуюся в темноте на коленях и нашел ее Алверик и резко упрекнул принцессу. Она поклоняется звездам, заявил правитель Эрла: разве для того они? Лиразель же отвечала, что всего лишь взывает к отражениям их.

Мы легко поймем чувства Алверика; странности принцессы, ее непредсказуемые поступки, ее своенравное неприятие всех устоев, ее презрение к обычаям, ее упрямое невежество изо дня в день подтачивали всеми почитаемые традиции. Чем более волшебно-прекрасной казалась она далеко отсюда, за сумеречным пределом, как говорится в легендах и песнях, тем труднее было для нее занять любое из тех мест, что прежде занимали хозяйки замка, искушенные во всем, что касается ведомых нам полей. Алверик же ожидал, что принцесса станет исполнять обязанности и следовать порядкам, столь же новым для нее, как мерцание звезд.

Но Лиразель чувствовала только одно: что звездам не оказывают должных почестей и что обычай, благоразумие, или что там еще ценят эти смертные, должны бы заставить их поблагодарить звезды за красоту; она же благодарила даже не звезды, нет, но всего лишь заклинала их отражения в озерце.

В ту ночь она думала об Эльфландии, где все было под стать ее прелести, где ничего не менялось, где не существовало никаких странных, нелепых обычаев, но не существовало и странных, непостижимых чудес, подобных нашим звездам, которым здесь никто не отдает должного. Лиразель думала об эльфийских полянах и высоких берегах, убранных цветочными коврами, и о том дворце, поведать о котором можно только в песне.

Запертая во тьме ларца, руна дожидалась своего часа.

Глава IX. Лиразель унесена прочь

Дни шли за днями, над Эрлом прошло лето, солнце, что прежде держало путь в сторону севера, теперь снова клонилось к югу, приближалось время, когда ласточки покинут застрехи крыш, а Лиразель так ничему и не выучилась. Она более не молилась звездам и не заклинала их отражения, но и о людских обычаях пребывала в неведении и отказывалась понимать, почему не след ей выражать звездам свою признательность и любовь. И не догадывался Алверик, что наступит время, когда какой-нибудь пустяк разлучит их навсегда.

И в один прекрасный день, все еще исполнен надежды, он отвел принцессу в обитель фриара – поучить, как следует поклоняться его святыням. С радостью достойный сей человек принес колокол свой, и свечу свою, и медного орла, коего при чтении использовал как подставку для книги, и небольшую, покрытую символами чашу с ароматной водой, и серебряный гасильник для свечи. И разъяснил фриар принцессе просто и доходчиво, как уже не раз объяснял прежде, происхождение, значение и таинство всех этих святынь, и почему чаша сделана из меди, а гасильник – из серебра, и что за символы выгравированы на чаше. С подобающей учтивостью рассказывал ей обо всем этом фриар; пожалуй, даже по-доброму; однако было нечто в его голосе, что воздвигало преграду между ним и Лиразелью; и знала она, что фриар говорит так, как стоящий на безопасном берегу обращается издалека к русалке среди грозного бушующего моря.

Когда Алверик и Лиразель вернулись в замок, ласточки уже сбились в стаи, готовые к отлету, и теперь сидели рядком вдоль зубчатых стен. Лиразель уже пообещала, что станет поклоняться святыням фриара точно так, как делают это простые колоколобоязненные жители долины Эрл; и запоздалая надежда на то, что покамест все хорошо, еще теплилась в сердце Алверика. И на протяжении многих дней принцесса помнила все, что рассказал ей фриар.

Но однажды, поздно возвращаясь из детской в свою башню, она проходила мимо высоких окон и выглянула в сад: за окном царил вечер. Памятуя о том, что звездам поклоняться ей запрещено, Лиразель перебрала в памяти святыни фриара и попыталась воскресить в уме все, что ей о них рассказывали. Поклоняться святыням как должно казалось таким нелегким делом! Принцесса знала, что очень скоро ласточки все до одной улетят; а зачастую настроение ее менялось вместе с отлетом ласточек; и испугалась Лиразель, что, чего доброго, позабудет и более никогда не вспомнит, как следует поклоняться святыням фриара.

Потому она снова вышла в ночь и, ступая по траве, прошла туда, где бежал маленький ручеек, и, отвратив лицо свое от отражений звезд, достала из воды несколько больших плоских камней – она знала, где их искать. Днем камешки так красиво поблескивали в воде, красновато-коричневые и розовато-лиловые; теперь же все они казались темны. Принцесса достала их из воды и разложила на лугу: давно и всем сердцем полюбила она эти гладкие, плоские камни, ибо они чем-то напоминали ей скалы Эльфландии.

Лиразель разложила камни в ряд: один – вместо подсвечника, другой – вместо колокола, третий – вместо священной чаши.

– Если я смогу поклоняться этим чудесным камешкам так, как следует, – проговорила она, – тогда я смогу поклоняться и святыням фриара.

И вот Лиразель опустилась на колени перед большими плоскими камнями и принялась молиться им, словно то были христианские святыни.

И Алверик, что разыскивал принцессу в ночи, недоумевая, что за дикая фантазия увела ее и куда, услышал в полях ее голос, тихо и проникновенно произносящий молитвы, что принято обращать к священным предметам.

Когда же Алверик увидел четыре плоских камня, которым молилась принцесса, склонившись перед ними в траве, он заявил, что это – самые что ни на есть мерзкие языческие обряды. Она же молвила:

– Я учусь поклоняться святыням фриара.

– Обольщения язычества, – отрезал Алверик.

А надо сказать, что ничто не внушало такого ужаса жителям долины Эрл, как обольщения язычества, о которых люди ничего не знали, кроме того, что темна их суть. Алверик говорил гневно: так, как принято говорить в тамошних местах, ежели речь заходит о язычестве. Гнев его болью отозвался в сердце Лиразели, ибо принцесса всего лишь училась поклоняться его же святыням, чтобы угодить мужу; и однако он заговорил с нею так грубо.

И Алверик не пожелал произнести слов, которые следовало произнести, чтобы отвратить гнев и утешить принцессу; ибо неразумно полагал, что в делах, касающихся язычества, компромисс неуместен. Вот почему опечаленная Лиразель вернулась в башню одна. Алверик же задержался, чтобы разбросать по сторонам все четыре камня.

И вот улетели ласточки, и безотрадные дни потянулись один за другим. И однажды Алверик повелел жене поклониться святыням фриара, она же совсем позабыла, как это делается. И снова помянул Алверик обольщения язычества. День выдался ясный, тополя стояли в золоте, и осины пламенели алым.

Тогда Лиразель отправилась в свою башню, и открыла ларец, что сиял в утренних лучах прозрачным осенним светом, и взяла в руки свиток с руной короля Эльфландии, и прошла через высокий сводчатый зал, и вступила в другую башню, и поднялась по ступеням в детскую – и руна все время была при ней.

Принцесса провела в детской весь день: она играла с сыном, но ни на минуту не выпускала свитка из рук; и хотя порою веселилась она за игрой, однако во взгляде ее читалось странное спокойствие, не ускользнувшее от бдительных глаз изумленной Зирундерели. Когда же солнце опустилось совсем низко, Лиразель уложила дитя спать, и, посерьезнев, присела рядом с малышом на край кровати, и принялась рассказывать детские сказки. Мудрая ведьма Зирундерель наблюдала; и, несмотря на всю свою мудрость, могла только догадываться, что произойдет, и не знала, как предотвратить беду.

Перед закатом Лиразель поцеловала мальчика и развернула свиток эльфийского короля. Обида, а не что иное, заставила принцессу извлечь свиток из ларца, в котором хранился он; обида могла бы и позабыться и Лиразель не развернула бы пергамента, если бы не держала его уже в руке наготове. Отчасти досада, отчасти любопытство, отчасти прихоть слишком пустячная, чтобы дать ей определение, приковали взгляд Лиразели к словам эльфийского короля, к угольно-черным причудливым письменам.

И какая бы магия ни заключалась в руне, о которой я не умею поведать (ужасная магия, уж будьте уверены!), руну начертали с любовью, что сильнее магии; и загадочные эти буквы сияли пламенем любви, что питал эльфийский король к своей дочери; и слились в могучей руне две силы, магия и любовь: величайшая из сил, что только существует за пределами границы сумерек, и величайшая из сил, что правит в ведомых нам полях. Даже если любовь Алверика и смогла бы удержать принцессу, рассчитывать ему пришлось бы только на любовь, не более, ибо руна эльфийского короля была не в пример могущественнее святынь фриара.

Едва Лиразель прочитала руну на пергаменте, как грезы Эльфландии хлынули через сумеречный предел. Явились те, что даже сегодня заставили бы клерка из Сити немедленно покинуть конторку и отправиться танцевать на берег моря; и те, что вынудили бы всех до одного служащих банка оставить открытыми настежь двери и сейфы и поспешить прочь, в зеленые луга, к вересковым холмам; и те, что в один миг превратили бы в поэта делового человека, погруженного в свою коммерцию. То были могущественные грезы: эльфийский король призвал их силою своей волшебной руны. Лиразель сидела у окна с руною в руках, беспомощная среди буйного хоровода неуемных грез Эльфландии. А грезы бушевали и метались, пели и звали, все новые и новые являлись из-за сумеречных пределов, смыкаясь вокруг одного бедного рассудка; тело принцессы становилось все легче и легче. Ножки ее отчасти покоились на полу, отчасти парили над полом; Земля почти не удерживала Лиразель – так быстро становилась она созданием мечтаний и снов. Ни любовь принцессы к Земле, ни любовь детей Земли к ней более не имели власти удержать ее.

И вот нахлынули на нее воспоминания о неподвластном времени детстве подле озер Эльфландии, у границы густого леса, близ невероятных, словно бред, полян или во дворце, поведать о котором можно только в песне. Принцесса видела это все столь же ясно, как мы различаем в воде крохотные ракушки, когда сквозь прозрачный лед смотрим на дно сонного озера: чуть размытыми кажутся их очертания в ином мире, за ледяной преградой; вот так же и воспоминания Лиразели смутно поблескивали из-за сумеречного предела Эльфландии. Негромкие, странные клики эльфийских созданий коснулись ее слуха; ароматы заструились от тех чудесных цветов, что мерцали на знакомых ей полянах; еле слышные звуки колдовских песен донеслись через границу и настигли Лиразель тут, в башне; голоса, мелодии и воспоминания плыли сквозь сумрак; вся Эльфландия звала. И вот принцесса услышала размеренный и звучный голос отца – он раздавался на удивление близко.

Она немедленно поднялась на ноги, и вот Земля, способная удерживать только материальные предметы, разомкнула свои объятия; Лиразель, создание снов и фантазий, иллюзий и легенд, заскользила из комнаты; и Зирундерель оказалась бессильна удержать ее заклинаниями; да и сама принцесса, уносясь прочь, бессильна была даже обернуться и поглядеть на сына.

В этот миг с северо-запада налетел ветер; он пронесся сквозь лес, обнажил золотые ветви, заплясал над холмами и увлек за собою хоровод алых и золотых листьев, что до сих пор страшились этого дня, но теперь, едва наконец наступил он, закружились в веселом танце. Прочь, в буйном мятежном вихре и великолепии красок, ввысь, к лучам солнца, что уже закатилось над ведомыми нам полями, устремились вместе листья и ветер. С ними исчезла и Лиразель.

Глава X. Эльфландия отхлынула

На следующее утро Алверик поднялся в башню к ведьме Зирундерели, измученный, исступленный: всю ночь разыскивал он Лиразель в самых невероятных местах. Всю ночь он пытался понять, что за причуда выманила принцессу из дома и куда могла увести ее; Алверик искал у ручья, близ которого Лиразель некогда поклонялась камням, и у заводи, где она однажды молилась звездам; Алверик выкликал ее имя у подножия каждой башни, Алверик выкликал ее имя наугад, в темноту, но отвечало ему только эхо; и вот наконец он пришел к ведьме Зирундерели.

– Куда? – спросил Алверик и более ничего не сказал, чтобы мальчику не передались его страхи.

Однако Орион уже знал. С бесконечно скорбным видом Зирундерель покачала головой.

– Путями листьев, – отозвалась она. – Путями всей красоты.

Но Алверик не дослушал ее до конца: после первых двух слов он вышел из комнаты столь же поспешно, как и вошел, торопливо спустился по лестнице и, не задержавшись ни на минуту, выбежал из башни прямо в ветреное утро – поглядеть, какими путями унеслись эти великолепные осенние листья.

Несколько листьев, что упорно цеплялись за холодные ветви, когда веселый хоровод их собратьев устремился в полет, теперь тоже парили в воздухе: последние, одинокие листья; и увидел Алверик, что летят они на юго-восток, в сторону Эльфландии.

Тогда Алверик торопливо вложил волшебный меч в широкие кожаные ножны и, взяв с собою скудный запас еды, поспешил через поля вслед за последними листьями; и вело Алверика осеннее их великолепие: часто случается так, что славное, обреченное на гибель дело в последние свои дни увлекает за собою самых разных людей.

И вот Алверик оказался в нагорьях, среди полей: роса посеребрила травы; воздух, расцвеченный ликующими красками последних листьев, искрился солнечным светом, однако в мычании коров словно бы слышались меланхолические ноты.

Стояло покойное ясное утро, пронизанное северо-западным ветром, но Алверику не суждено было обрести покой; ни на миг не помедлил он, охваченный исступлением: так ведет себя тот, кто внезапно утратил нечто бесконечно дорогое; вот столь же стремительно двигался юноша, и столь же одержимый был у него вид. Весь день Алверик не отрывал взгляда от бесконечной, ровной линии горизонта на юго-востоке, в той стороне, куда летели листья; вечером же он стал искать взором эльфийские горы, грозные и неизменные: горы, которых не касались лучи ведомого нам света, горы оттенка бледных незабудок. Забыв об отдыхе, Алверик спешил вперед, чтобы поскорее увидеть заветные вершины, однако они так и не показались.

Но вот юноша завидел хижину старого кожевника, который некогда сработал ножны для волшебного меча. При этом зрелище в памяти Алверика воскресли все годы, минувшие с тех пор, как он увидел хижину в первый раз, хотя Алверик так и не узнал, сколько именно прошло лет, да и не мог узнать, ибо никому еще не удавалось изобрести точного способа подсчета, чтобы оценить действие времени в Эльфландии. Тогда Алверик снова поискал взглядом бледно-голубые эльфийские горы, отлично помня, что протяженная величественная гряда вырисовывается на фоне неба в точности за одним из щипцов кожевниковой крыши; но не увидел даже расплывчатых очертаний. Тогда Алверик вошел в дом – и обнаружил внутри все того же старика.

Кожевник на удивление одряхлел; заметно постарел даже его рабочий стол. Хозяин приветствовал Алверика: этого гостя он не позабыл; и Алверик спросил о жене старика. «Давным-давно умерла», – отвечал тот. И вновь ощутил Алверик обескураживающе-стремительный бег промелькнувших лет, и вновь охватил Алверика страх перед Эльфландией, куда лежал его путь, однако он и не подумал повернуть назад и ни на мгновение не обуздал своей нетерпеливой поспешности. В подобающих случаю тривиальных фразах Алверик посочувствовал давней утрате старика. А потом спросил:

– Где эльфийские горы, где бледно-голубые вершины?

На лице старика медленно появилось такое выражение, словно он отродясь не видывал этих гор, словно Алверик, как человек ученый, рассуждает о вещах, кожевнику вовсе неведомых. Нет, он не знает, ответствовал хозяин хижины. И понял Алверик, что и сегодня, точно так же как много лет назад, старик упорно отказывается говорить об Эльфландии. Ну что же, граница пролегла всего лишь в нескольких ярдах отсюда; Алверик пересечет ее и спросит дорогу у эльфийских созданий, раз уж горы не указывают ему пути. Старик предложил гостю поесть, у молодого человека крошки во рту не было целый день; но он только нетерпеливо спросил кожевника еще раз об Эльфландии, и старик смиренно ответил, что о подобных вещах ничегошеньки-то не знает. Тогда Алверик поспешил прочь и добрался до знакомого ему поля, что, как он помнил, разделено было туманной чертою сумерек. И действительно, едва вышел Алверик в поле, он увидел, что все грибы-поганки повернули шляпки в одну сторону: в ту сторону, куда он держал путь; ибо как терновник всегда поникает в сторону, противоположную морю, так грибы-поганки и всякое растение, отмеченное тайной, как, скажем, наперстянки, норичник и некоторые виды ятрышника, ежели растут близ Эльфландии, все как один клонятся к волшебной стране. По этому признаку нетрудно определить, еще не заслышав шума волн, еще не ощутив влияния магии, что приближаетесь вы либо к морю, либо к границе Эльфландии. А высоко в небе Алверик заметил золотых птиц и понял, что в Эльфландии разыгралась буря, забросившая их за сумеречный предел с юго-востока, хотя над ведомыми нам полями дул северо-западный ветер. Алверик двинулся дальше, но границы не обнаружил; он пересек это поле, как любое из ведомых нам полей, но к Эльфландии так и не приблизился.

Тогда, снова охваченный нетерпением, Алверик торопливо зашагал вперед; северо-западный ветер дул ему в спину. Земля становилась все более голой, каменистой и унылой; ни цветов, ни тени, ни красок – ничего из того, что отмечает края, хранимые в памяти: по подобным штрихам мы восстанавливаем картины этих краев, оказавшись вдали от них. Все вокруг потускнело: чары были сняты. Алверик увидел, как высоко над головою золотая птица ринулась на юго-восток; он поспешил за нею, надеясь вскоре различить вдалеке горы Эльфландии: юноша полагал, что они просто укрыты от взгляда неким волшебным туманом.

Но осеннее небо по-прежнему оставалось прозрачным и ярким; горизонт расстилался перед странником ровной линией, и все-таки ни отблеска эльфийских гор не различал его взгляд. Но и это не навело Алверика на мысль, что Эльфландия отхлынула. Однако, когда увидел он на этой пустынной каменистой равнине куст боярышника, нетронутый северо-западным ветром, но цветущий пышным цветом, хотя на дворе стояла осень, – тот самый куст боярышника, что Алверик хранил в памяти с давних времен, куст, усыпанный белыми гроздьями, что некогда радовал весенний день его давно ушедшего детства, – тогда юноша наконец понял, что Эльфландия находилась именно здесь, а теперь, должно быть, отступила, хотя не догадывался он, как далеко. Ибо это правда (и Алверик знал об этом), что, точно так же как волшебные чары, озаряющие порою нашу жизнь, особенно в первые годы, рождаются от неясных слухов, доставляемых к нам из Эльфландии разнообразными посланцами (да пребудут с ними мир и благословение), так и отблески утраченных воспоминаний и милые сердцу игрушки, которыми мы когда-то так дорожили, возвращаются из наших полей назад в Эльфландию, чтобы слиться с ее вековечной тайной. В том – закон прилива и отлива, наука прослеживает его во всех явлениях; так свет вырастил леса угля, уголь же возвращает свет; так реки питают море, а море отсылает воды рекам; все, что получает, ровно так же и отдает; даже Смерть.

А потом Алверик увидел, что на ровной, выжженной земле лежит игрушка; юноша помнил ее до сих пор. Много-много лет назад (но как узнать, сколько в точности?) игрушка эта, грубо вырезанная из дерева, доставляла ему столько детской радости; одним несчастливым днем она сломалась, и в другой, горький для мальчика день была выброшена. Теперь же Алверик увидел игрушку снова: она лежала на равнине, не только новехонькая и ничуть не поврежденная, но заключающая в себе нечто дивное, великолепное и волшебное: та самая сверкающая преображенная вещь, какую знавало юное воображение Алверика. Там осталась лежать она, брошенная, покинутая Эльфландией, – так чудесные дары моря одиноко лежат иногда на песчаных дюнах, когда синяя морская гладь с каймою из пены недвижно застынет вдалеке.

Безотрадной казалась равнина, утратившая волшебную красоту, – теперь, когда Эльфландия отхлынула, хотя тут и там Алверик снова и снова находил среди камней потерянные в детстве пустячки – вещи, канувшие сквозь время в вечные и неизменные пределы Эльфландии, чтобы слиться с ее славой, теперь же забытые при грандиозном отступлении. Песни прошлого, мелодии прошлого, голоса прошлого негромко звучали в воздухе, постепенно стихая, словно не могли жить долго в ведомых нам полях.

И вот солнце село, но розово-лиловое зарево на востоке, что показалось Алверику чересчур роскошным для Земли, манило юношу вперед и вперед: ибо думалось ему, что это отражается в небе зарево великолепия Эльфландии. И побрел Алверик дальше, надеясь отыскать волшебную страну; все новые горизонты вставали перед ним; и вот настала ночь, а с нею явились собратья Земли, звезды. Только тогда Алверик смирил наконец то исступленное нетерпение, что гнало его вперед с самого утра; завернувшись в широкий плащ, он подкрепился припасами из сумки и уснул беспокойным сном, один среди прочих покинутых предметов.

Одержимый тревогой странник проснулся с первым лучом зари, хотя октябрьский туман укрыл все отблески света. Алверик доел остатки пищи, а затем двинулся вперед сквозь серый сумрак.

Теперь ни звука не доносилось до него от ведомых нам полей; ибо люди никогда не ходили в ту сторону, пока Эльфландия была там; и теперь Алверик брел по пустынной равнине в полном одиночестве. Он зашел так далеко, что уже не слышал криков петуха, оглашавших уютные людские жилища, и шагал теперь в странном безмолвии, что нарушали то и дело одни только тихие, смутные отзвуки утраченных песен, оставленные отхлынувшей Эльфландией; они стали тише, чем вчера. Когда же засиял рассвет, Алверик снова различил в небе великолепные краски, что переливались смарагдовой зеленью у юго-восточного горизонта, и снова подумал, что видит отражение Эльфландии, и поспешил вперед, надеясь, что за следующим горизонтом отыщет волшебную страну. Новый горизонт открылся его глазам; но по-прежнему простиралась перед странником та же самая каменистая равнина, а бледно-голубые вершины эльфийских гор так и не показались.

Либо Эльфландия находилась каждый раз за следующим горизонтом, озаряя облака своим лучистым светом, и отступала при приближении чужака, либо она канула в прошлое, за грани дней и лет, – Алверик не ведал, но упрямо продолжал идти вперед. И наконец вышел он к выжженной, безжизненной гряде, к которой так долго стремились взгляд его и сердце, и оттуда оглядел пустынную равнину, что протянулась до самой кромки неба, но не увидел и следа Эльфландии, не увидел и склонов гор: даже те маленькие сокровища воспоминаний, что оставил позади себя отлив, угасали, превращались в привычные, заурядные вещи. Тогда Алверик извлек из ножен волшебный меч. Но хотя меч и обладал силой противостоять чарам, силы вернуть утраченные чары у него не было; сколько бы ни размахивал Алверик мечом, пустынная равнина оставалась неизменной: каменистая, покинутая, однообразная и бескрайняя.

Алверик прошел еще немного вперед; но на этой ровной пустоши горизонт незаметно двигался вместе с ним, и вершины эльфийских гор так и не показались; и на унылой этой равнине Алверик вскоре понял, как многим рано или поздно приходится понять, что Эльфландию он утратил.

Глава XI. Лесные чащи

В те дни Зирундерель, по обыкновению своему, забавляла мальчика заговорами и пустяковыми чудесами, и до поры до времени Орион был доволен. Но потом он стал молча гадать про себя, где его мать. Он прислушивался ко всем разговорам и долго размышлял над услышанным. Так проходили дни; ребенок знал только одно: мать его ушла, но так и не сказал ни слова о том, что занимало его мысли. А потом он понял – по тому, что говорилось и что умалчивалось, по взглядам и выражению лиц или покачиванию головой, – что в уходе Лиразели заключалось нечто волшебное. Но что это было за волшебство, мальчугану выяснить не удавалось, какие бы чудеса ни рисовало ему воображение, пока он ломал себе голову над неразрешимой загадкой. И наконец в один прекрасный день он спросил Зирундерель.

И хотя запасы мудрости старой ведьмы измерялись веками и веками, и хотя Зирундерель давно страшилась подобного вопроса, однако она и не подозревала, что вопрос сей занимал мысли ребенка на протяжении долгих дней, и не сумела отыскать в кладезях мудрости своей лучшего ответа, нежели сказать Ориону, что матушка его ушла в леса. Услышав это, мальчик твердо вознамерился отправиться в леса вслед за Лиразелью и отыскать ее.

Проходя по деревушке Эрл вместе с Зирундерелью во время своих прогулок, Орион то и дело встречал селян, видел кузнеца у открытых дверей кузницы, жителей деревни на порогах своих домов и тех, что приходили на ярмарку из отдаленных мест; мальчуган знал их всех. А лучше всех Ориону знаком был Трель с его неслышною поступью и еще гибкий и проворный Отт, ибо оба охотника при встрече с ребенком забавляли его рассказами о нагорьях или о густых лесах за холмом; Орион же, отправляясь в недалекие свои путешествия вместе с пестуньей, очень любил слушать рассказы о далеких краях.

У колодца росло старое миртовое дерево; летними вечерами Зирундерель обычно сиживала у его подножия, пока Орион играл в траве; мимо же, приминая траву, проходил Отт с причудливым луком в руке, отправляясь на вечерний промысел; иногда появлялся и Трель; и всякий раз, завидев одного из них, Орион останавливал охотника и требовал рассказов про лес. Если это был Отт, он склонялся перед Зирундерелью в благоговейном поклоне; поклонившись же, рассказывал какую-нибудь историю о том, как ведет себя олень, а Орион спрашивал, почему так. Тогда на лице Отта появлялось такое выражение, словно он старательно пытался вспомнить события давних времен, и, помолчав несколько минут, приводил древнюю как мир причину подобного поведения оленя, причину, которая объясняла, каким образом олени пришли к сему обычаю.

А ежели мимо, приминая траву, проходил Трель, тот делал вид, что не замечает Зирундерели, и рассказывал свою повесть о лесных чащах более торопливо, приглушенным голосом, и уходил, и чудилось Ориону, что после его ухода вечер становился сосредоточием тайн. Трель заводил речь о существах самых разных, и истории его казались столь невероятными, что рассказывал он их только юному Ориону, ибо, как пояснял охотник, много есть на свете людей, неспособных поверить правдивому слову, и он, Трель, не желает, чтобы рассказы его дошли до слуха подобных людей. Однажды Орион побывал в жилище охотника, в темной хижине, доверху набитой шкурами: самые разные шкуры – куньи, лисьи, барсучьи – завешивали стены; шкуры поменьше свалены были в груды по углам. Ни в одном доме не встречал Орион подобных чудес.

Но теперь на дворе стояла осень, и мальчуган с пестуньей встречались с Оттом и Трелем гораздо реже, ибо туманными вечерами, когда в воздухе ощущалось угрожающее дыхание мороза, они не сиживали более у подножия миртового дерева. Однако же Орион зорко глядел по сторонам во время своих кратких прогулок; и однажды он приметил-таки Треля: тот уходил из деревни в сторону нагорий. Мальчуган окликнул Треля: охотник остановился, и вид у него был порядком смущенный, ибо Трель почитал себя человеком слишком маленьким, чтобы его отчетливо разглядела и заметила пестунья из замка, будь она там женщина или ведьма. Орион подбежал к нему и сказал: «Покажи мне леса». И поняла Зирундерель, что пробил час и помыслы мальчика устремились за пределы долины, и знала ведьма, что никакие ее заклинания не смогут удержать ребенка долго и Орион все равно последует за своими помыслами. Но Трель ответил: «Нет, господин мой» – и искоса, поежившись, поглядел на Зирундерель; пестунья же поспешила к мальчику и увела его прочь от Треля. И Трель ушел на лесной свой промысел один.

Все случилось ровно так, как предвидела ведьма, и не иначе. Ибо сначала Орион расплакался, а потом всю ночь видел во сне леса; на следующий же день он тайком сбежал из дома, и отправился к хижине Отта, и попросил охотника взять его, Ориона, с собой, когда тот отправится за оленем. Отт же, стоя на широкой оленьей шкуре перед очагом, где пылали поленья, долго рассуждал о лесе, однако в тот раз ребенка с собою не взял. Вместо того он отвел Ориона назад в замок. Тут-то и пожалела Зирундерель, что некогда опрометчиво сказала ребенку, будто мать его ушла в леса; пожалела – но было поздно, ибо именно эти ее слова слишком рано разбудили в малыше тот дух странствий, что однажды должен был подчинить себе Ориона; и поняла Зирундерель, что заклятия ее более не приносят покоя. Потому в конце концов она отпустила мальчугана в леса. Но не раньше, чем испробовала последнее средство: подняв посох и произнеся заклинания, она призвала волшебные чары леса прямо к очагу детской и повелела им разогнать тени, что отбрасывало пламя, и вместе с ними расстелиться по всей комнате, пока детскую, словно лес, не окутала завеса тайны. Когда же и этот заговор не сумел утешить мальчика и удержать его помыслы дома, ведьма отпустила его в леса.

Однажды утром, выскользнув из дома незамеченным, Орион снова направился к хижине Отта, ступая по ломкой траве; старая ведьма знала, что мальчуган сбежал, но не позвала его назад, ибо не было у нее заклятий, что смогли бы обуздать в смертном жажду странствий, когда бы она ни пробудилась, рано или поздно. И не желала Зирундерель направить вспять шаг своего воспитанника, ежели сердце его стремилось в леса, ибо, когда речь заходит о двух вещах, ведьмы всегда отдадут предпочтение более таинственной. Вот так мальчуган один явился в дом Отта, через сад его, где на бурых стеблях поникали пожухлые цветы и лепестки, ежели Орион сжимал их в руке, казались склизкими на ощупь, ибо уже наступил ноябрь и всю ночь подмораживало. На этот раз Ориону посчастливилось: Отт, что совсем уже было собрался уходить, пребывал в подходящем настроении, созвучном сокровенным стремлениям мальчика. Когда Орион вошел, охотник как раз снимал со стены лук и сердцем был уже в лесах; маленький гость всей душой стремился туда же, и в такую минуту охотник не смог ему отказать.

Потому Отт подсадил Ориона на плечо и зашагал по склону вверх, прочь от долины. Люди глядели им вслед: Отт шел, сжимая в руке лук, в своих мягких бесшумных сандалиях, в одеждах коричневой кожи; Орион восседал у него на плече, закутанный в шкуру олененка, что набросил на него Отт. И по мере того как деревня оставалась позади, Орион радовался, глядя, как дома все удаляются и удаляются, ибо прежде никогда не уходил от людских жилищ столь далеко. Когда же глазам мальчугана открылись бескрайние нагорья, он почувствовал, что теперь это не просто прогулка, но самое настоящее путешествие. А потом увидел он вдалеке торжественно-мрачные кущи зимнего леса и немедленно преисполнился восторженного благоговения. Туда, во мрак лесных чащ, под их таинственную сень и принес малыша Отт.

Отт вступил в лес столь неслышно, что черные дрозды, которые охраняли чащи, рассевшись по ветвям как часовые, не улетели при приближении охотника, но только издали несколько долгих, предостерегающих нот и, пока Отт проходил мимо, подозрительно прислушивались, так и не решив для себя, потревожил этот человек чары леса или нет. Под сень этих чар, во мрак и недвижное безмолвие сосредоточенно направлялся Отт; по мере того как он углублялся в лес, на лице его появлялось торжественное выражение; ибо тихой поступью проходить сквозь чащу было делом его жизни, и стремился охотник в лес так, как иные стремятся к исполнению своих самых заветных желаний. Очень скоро Отт опустил мальчика в бурые папоротники и дальше отправился один. Орион глядел охотнику вслед, пока тот не скрылся из виду: с луком в левой руке, словно тень, что спешит на сборище теней, дабы слиться со своими собратьями. И хотя мальчуган не мог далее следовать за Оттом, он ликовал в душе, ибо по тому, как удалился Отт, и по выражению лица его Орион видел, что это серьезная охота, а не просто развлечение на забаву ребенку; и это порадовало мальчика больше, чем все игрушки, вместе взятые, что когда-либо у него были. Леса смыкались вокруг Ориона, безмолвные и немые, пока дожидался он возвращения Отта.

Прошло много времени, и вот Орион заслышал словно бы слабый отзвук лесных чар: шелест не громче, чем производит дрозд, когда разгребает палые листья, ища насекомых; то возвратился Отт.

Охотнику не удалось отыскать оленя. Отт немного посидел рядом с Орионом, посылая стрелы в дерево; но вскоре подобрал свои стрелы, снова подсадил дитя на плечо и зашагал к дому. В глазах Ориона стояли слезы, когда покидали они лес; ибо мальчуган всей душою полюбил тайну вековых сумрачных дубов: мы бы прошли мимо них, ничего не заметив, либо с мгновенным ощущением чего-то позабытого – может быть, послания, что так и не сумели постичь; однако для Ориона души дерев стали собратьями по играм. Мальчик возвратился в Эрл опечаленный, словно пришлось ему расстаться со вновь обретенными друзьями: помыслы Ориона полны были намеков, что получил он от мудрых старых стволов, ибо каждый пень казался ему исполненным глубокого смысла. Когда Отт привел Ориона домой, Зирундерель ждала у ворот; она не стала расспрашивать малыша о том, как он провел время в лесу, и почти ничего не ответила, когда Орион рассказал ей о своем путешествии: ведьма ревновала воспитанника к тем, чьи чары увели мальчугана от ее заклятий. И всю ночь напролет мальчик охотился во сне за оленем в лесной чаще.

На следующий день он снова сбежал в дом Отта. Но Отт уже ушел на промысел, ибо ему необходимо было пополнить свои кладовые. Тогда Орион отправился к жилищу Треля и застал охотника дома, в темной хижине, доверху набитой разнообразными шкурами. «Возьми меня с собою в лес», – попросил Орион. И Трель уселся в широкое деревянное кресло у очага, дабы обдумать это дело как следует и порассуждать о лесе. Он был не таков, как Отт, нет; Отт говорил мало, и только о вещах простых, ему понятных: об олене, о повадках оленя, о смене времен года; Трель же вел речи о том, что угадал в чаще леса и во тьме времен, в легендах о людях и зверях; особенно же любил он пересказывать предания о лисах и барсуках – те, что узнал, следя за лисами и барсуками в сгущающихся сумерках. И пока Трель, глядя в огонь, задумчиво рассуждал о древних как мир повадках обитателей папоротников и куманики, Орион позабыл о жажде странствий, что звала его в лесные чащи, и смирно сидел себе там на табуреточке среди теплых шкур, вполне довольный жизнью. И рассказал он Трелю то, о чем ни словом не обмолвился Отту: о том, что верит, будто в один прекрасный день его, Ориона, матушка появится из-за ствола дуба, потому что она до поры ушла в леса. И Трель счел это вполне возможным делом, ибо свято верил всем самым невероятным рассказам про лес.

А потом за Орионом пришла Зирундерель и отвела мальчика назад в замок. На следующий день ведьма снова отпустила воспитанника к Отту; и на этот раз Отт опять взял малыша с собою в лес. А спустя несколько дней Орион снова пришел в темную хижину Треля, где среди углов и паутины словно бы притаились тайны леса, и снова слушал чудесные рассказы Треля.

И вот ветви леса почернели и застыли на фоне яростно пламенеющих закатов, и зима оковала чарами нагорья, и деревенские мудрецы предрекли снег. И однажды Орион, отправившись в лес с Оттом, своими глазами увидел, как охотник подстрелил оленя. Мальчуган следил, как охотник подготовил и освежевал тушу, и разделил ее на две части, и завязал в шкуру так, что вниз свисали голова и рога. Отт прикрепил рога к тюку, перебросил тюк через плечо и понес домой: он был человеком сильным. Орион же радовался еще больше, чем сам охотник.

В тот вечер Орион отправился к Трелю рассказать ему свою историю, однако у Треля нашлись повести более дивные.

И по мере того как проходили дни, Орион черпал в лесной чаще и в рассказах Треля любовь ко всему, что слышится в зове охотника, и рос и креп в нем тот дух, что замечательно подходил к его имени; однако до поры до времени ничего не выдавало в малыше волшебного происхождения.

Глава XII. Расколдованная равнина

Когда Алверик понял, что Эльфландию он утратил, уже наступил вечер: два дня и одну ночь провел скиталец вдали от Эрла. И во второй раз Алверик улегся спать на той же самой каменистой равнине, с которой отхлынула Эльфландия; на закате восточный горизонт четко выступил на фоне бирюзового неба черной зубчатой линией утесов, и ни малейшего следа Эльфландии не различал взгляд. Замерцали сумерки: земные сумерки, а вовсе не та густая и плотная преграда, которую разыскивал Алверик, – преграда, что пролегает между Эльфландией и Землею. Вышли звезды: ведомые нам звезды, и под их знакомыми созвездиями странник уснул.

Алверик проснулся на рассвете, порядком продрогший; птицы не пели, по-прежнему слышались голоса прошлого, тихие и далекие: медленно уплывали они прочь, словно грезы, что возвращаются в страну снов. Юноша задумался, а суждено ли им снова вернуться в Эльфландию, или же волшебная страна отхлынула слишком далеко. До боли в глазах он вгляделся в восточные дали, но так и не увидел ничего, кроме скал этой пустынной земли. Тогда Алверик снова повернул в сторону ведомых нам полей.

Странник шагал назад сквозь холод; былое нетерпение совсем оставило его. Со временем Алверику удалось немного согреться от ходьбы, а позже – еще немного под лучами осеннего солнца. Он шел весь день; солнце запылало в небе огромным алым шаром, когда скиталец вернулся наконец к хижине кожевника. Алверик попросил поесть, и старик оказал гостю радушный прием. В горшке хозяина закипала еда для его собственной вечерней трапезы; очень скоро Алверик уже сидел за старым столом, а перед ним стояло блюдо, полное беличьих лапок и мяса ежей и кроликов. Старик отказывался приступить к ужину, пока Алверик не насытится, но прислуживал гостю столь заботливо, что Алверик почувствовал: удобный момент настал. Молодой правитель повернулся к старику в тот момент, когда хозяин потчевал его спинкою кролика, и издалека завел разговор об Эльфландии.

– Сумерки теперь дальше, чем прежде, – молвил Алверик.

– Да, да, – откликнулся старик ничего не выражающим голосом, что бы уж там ни было у него на уме.

– Куда они отступили? – спросил Алверик.

– Сумерки, сударь? – переспросил хозяин.

– Да, – отозвался Алверик.

– А, сумерки, – молвил старик.

– Преграда, – пояснил Алверик, сам не зная почему, понижая голос, – граница между здешним миром и Эльфландией.

При слове «Эльфландия» взгляд старика сделался совершенно непонимающим.

– А, – сказал он.

– Старик, – настаивал Алверик, – ты знаешь, куда исчезла Эльфландия.

– Исчезла? – повторил старик.

Это простодушное изумление не может быть притворством, подумал Алверик; но должен же знать этот человек, по крайней мере, где Эльфландия находилась прежде; ведь только два поля некогда отделяли порог хижины от волшебной страны.

– Раньше Эльфландия начиналась на следующем поле, – сказал Алверик.

Старик обратился взором к прошлому и некоторое время словно бы вглядывался в былые дни, а затем покачал головой. Алверик не сводил с кожевника пристального взгляда.

– Ты знал об Эльфландии! – воскликнул он.

Но старик опять промолчал.

– Ты знал, где пролегала граница, – настаивал Алверик.

– Я стар, – откликнулся кожевник, – и спросить-то мне не у кого.

Услышав это, Алверик понял, что старик думает о своей покойной жене; и осознал странник не менее отчетливо, что, будь она жива и находись в эту самую минуту здесь, в комнате, все равно ему, Алверику, не удалось бы узнать об Эльфландии ничего нового; нечего тут было добавить. Однако что-то похожее на досаду заставляло Алверика продолжать разговор на запретную тему даже после того, как юноша понял: дело это безнадежное.

– Кто живет к востоку отсюда? – спросил он.

– К востоку? – отозвался старик. – Сударь мой, разве нет на свете севера, и юга, и запада, что вам так уж понадобилось глядеть на восток?

На лице кожевника застыло умоляющее выражение, но Алверик мольбе не внял.

– Кто живет на востоке? – повторил он.

– Никто не живет на востоке, сударь, – отвечал старик. И воистину не солгал.

– Что же там было раньше? – спросил Алверик.

И старик отошел, дабы присмотреть за горшком с жарким, и что-то пробормотал про себя, отвернувшись, так что с трудом можно было разобрать.

– Прошлое, – молвил он.

Ничего более не сказал старик и не пояснил того, что сказал.

Тогда Алверик спросил, не найдется ли для него в доме постели на ночь, и хозяин подвел гостя к той самой старой кровати, которую юноша смутно помнил спустя столько неподсчитанных лет. Алверик согласился на это ложе без дальнейших разговоров, чтобы старик смог поужинать. Очень скоро юноша уже крепко спал, наконец-то оказавшись в тепле и наслаждаясь желанным отдыхом, в то время как хозяин дома неспешно размышлял про себя о многих вещах, о которых, как полагал Алверик, кожевник и не знал, и не ведал.

Алверика разбудили птицы наших полей: птицы, распевавшие запоздалые свои песни ясным октябрьским утром, что вдруг напомнило им о Весне. Юноша поднялся, вышел за дверь и зашагал к самой высокой точке небольшого поля, что протянулось от той стены хижины, в которой не было окон, в сторону Эльфландии. Оттуда Алверик поглядел на восток, но вплоть до самой дуги горизонта взгляду его открывалась все та же самая бесплодная, пустынная, каменистая равнина, что находилась на этом самом месте и вчера, и позавчера. Потом кожевник накормил гостя завтраком, после же Алверик снова вышел за порог и оглядел равнину. А за обедом, что хозяин хижины, робея, согласился разделить с гостем, Алверик опять попытался затронуть тему Эльфландии. И что-то в ответах и в умолчаниях старика пробудило в Алверике надежду, что, может статься, именно теперь ему удастся узнать что-нибудь новое о местонахождении бледно-голубых эльфийских гор. Потому юноша заставил старика выйти за порог, и повернулся в сторону востока, куда спутник его поглядел очень неохотно, и, указав на один из обломков скалы, самый заметный и самый ближний, сказал, надеясь, что на вопрос об определенном предмете получит определенный ответ:

– С каких пор находится здесь этот камень?

Ответ обрушился на его надежды, словно град на яблоневый цвет.

– Камень здесь, и, хотим мы того, не хотим ли, приходится с этим мириться.

Неожиданность ответа потрясла Алверика: когда же юноша понял, что разумные вопросы об определенных предметах не принесут ему логичного ответа, он отчаялся получить практические сведения, что направили бы его на верный путь в столь фантастическом путешествии. Потому до самого вечера Алверик бродил неподалеку от восточной стены хижины, наблюдая унылую равнину, но ничего-то на ней не менялось и не двигалось: бледно-голубые вершины так и не появились, Эльфландия не хлынула назад. И вот наступил вечер, и каменные глыбы замерцали тусклым светом в лучах заходящего солнца и потемнели, едва солнце село: камни менялись так, как меняется все на Земле – но отнюдь не силою чар Эльфландии. Тогда Алверик решил отправиться в дальнюю дорогу.

Молодой человек вернулся в хижину и объявил кожевнику, что ему необходимо закупить много припасов: столько, сколько сможет унести. За ужином они порешили, что́ именно Алверику следует взять с собою. Старик пообещал на следующий день обойти соседей, рассказал, что добудет у каждого, посулил и еще немного, ежели Господь пошлет удачу его тенетам. Ибо Алверик вознамерился идти на восток до тех пор, пока не отыщет утраченную землю.

Алверик лег спать рано и проспал допоздна, пока усталость долгой погони за Эльфландией не оставила его окончательно: старик разбудил гостя, вернувшись с обхода силков. Всю добычу кожевник сложил в горшок и подвесил горшок над огнем, пока Алверик завтракал. Все утро кожевник бродил от дома к дому, навещая всех соседей, что жили на небольших хуторах у края ведомых нам полей; у одних он разжился солониной, у кого-то добыл хлеба, еще у кого-то – головку сыра; и с тяжелой ношей своей вернулся к дому, когда настало время готовить обед.

Все припасы, что с трудом дотащил до дому старик, Алверик сложил в заплечный мешок, а часть затолкал в котомку; он наполнил свою флягу и, помимо нее, еще две, сшитые кожевником из широких шкур; ибо в пустынной земле Алверику не встретилось ни одного ручья. Снаряженный таким образом, юноша удалился от хижины на некоторое расстояние и снова оглядел равнину, с которой отхлынула Эльфландия. Алверик вернулся назад удовлетворенный: запасов, что он мог унести с собою, должно было хватить на две недели.

Вечером, пока старик готовил жаркое из белок, Алверик снова стоял у той стены хижины, где не было окон, не отводя взгляда от унылой земли, не теряя надежды увидеть, как из-за облаков, что окрашивались в яркие цвета под лучами заката, появятся безмятежные бледно-голубые горы – но так и не увидев заветных вершин. И вот солнце село; на том и закончился октябрь.

На следующее утро Алверик сытно позавтракал в хижине; затем взвалил на спину тяжелый мешок с припасами, заплатил хозяину и отправился в путь. Дверь хижины выходила на запад; старик учтиво проводил гостя до дверей, повторяя «Бог в помощь» и «доброго пути», однако упрямо не пожелал обойти дом кругом и поглядеть вслед уходящему на восток; впрочем, он и говорить об этом путешествии так и не пожелал; казалось, для него существовали только три стороны света.

Яркое осеннее солнце стояло еще совсем низко над горизонтом, когда Алверик, с мешком через плечо, с мечом за поясом, покинул пределы ведомых нам полей и оказался в той земле, откуда Эльфландия отступила и к которой ничто более не приближалось. Боярышник воспоминаний, встреченный им накануне, уже увял; песни и голоса прошлого, что прежде нарушали безмолвие этой земли, угасли и звучали теперь чуть слышно, словно вздохи; их словно бы стало меньше, будто некоторые уже стихли либо ценою невероятных усилий вернулись в Эльфландию.

Алверик шел весь день, исполнен бодрости и сил, как всегда бывает в начале пути; это помогало страннику идти вперед, хотя обременяла его немалая ноша: и запасы провизии, и огромное одеяло, наброшенное на плечи, словно тяжелый плащ; помимо этого, скиталец нес с собою дрова для костра и посох в правой руке. Воистину, нелепую фигуру являл собою Алверик: с посохом, мешком и мечом; но одна-единственная мысль вела его, вдохновляла и дарила надежду – а подобные люди всегда кажутся странными.

Алверик остановился в полдень, чтобы поесть и набраться сил, а затем снова медленно двинулся вперед и шел, пока не наступил вечер; но даже тогда страннику не удалось отдохнуть, как он намеревался; ибо, когда вдоль восточного горизонта сгустились и заклубились сумерки, Алверик то и дело поднимался с места, где устроился было на покой, и проходил еще немного вперед – поглядеть, а не это ли густая, плотная пелена, что ограничивает ведомые нам поля, отделяя их от Эльфландии. Но всякий раз то оказывались земные сумерки, и вот наконец вышли звезды – все до одной знакомые звезды, те, что глядят на Землю. Тогда Алверик прилег среди этих неровных, не покрытых мхом камней, подкрепился хлебом и сыром и утолил жажду; когда же на равнине повеяло ночным холодом, юноша развел костерок из скудных запасов дров, устроился поближе к огню, завернувшись в одеяло и плащ, и, еще до того как угли догорели, крепко уснул.

И вот наступил рассвет, в котором не слышалось ни пения птиц, ни шелеста листьев и трав; в мертвом безмолвии наступил ледяной рассвет; и ничего на всей этой равнине не приветствовало возвращение солнца.

Если бы вечная тьма пала на эти острые камни, оно было бы лучше, подумал Алверик при виде того, как тускло поблескивают их бесформенные груды; теперь, когда Эльфландия исчезла, тьма казалась желанной. И хотя уныние расколдованного края проникло в душу странника вместе с рассветным холодом, пламенная надежда в душе его все не гасла и, едва дав Алверику время подкрепиться подле остывшего черного круга одинокого костра, вновь погнала его вперед, на восток, по каменистой равнине. Все утро Алверик шел и шел, не встретив по пути ни травинки. Золотые птицы, что видел он прежде, давно уже улетели в Эльфландию, а птицы наших полей и все ведомое нам живое избегали угрюмой пустоши. Алверик шагал в полном одиночестве: вот так, одни, люди мысленно возвращаются к памятным местам; только вместо того, чтобы оказаться в памятных местах, юноша скитался в земле, вовсе утратившей волшебную красоту. Ноша скитальца стала чуть легче, чем накануне; однако брел он устало, ибо утомление предыдущего дня уже давало о себе знать. В полдень Алверик остановился и долго отдыхал, а затем снова двинулся в путь. Бесчисленные каменные глыбы сливались перед странником в сплошной ковер, что раскинулся до самого горизонта, очерчивая небо прерывистой зубчатой линией; за весь день бледно-голубые горы так ни разу и не показались. Вечером Алверик снова развел костер: запас дров быстро убывал. Язычки пламени – только они одни и тянулись вверх на этой пустоши – почему-то усиливали чудовищное чувство одиночества. Юноша сидел у огня и думал о Лиразели, и упрямо не желал расстаться с надеждой, хотя для того, чтобы убить всякую надежду, хватило бы одного взгляда на каменные глыбы: хаотические очертания скал вобрали в себя нечто от равнины, их породившей, и недвусмысленно намекали на то, что пустоши не будет конца.

Глава XIII. Скрытный кожевник

Прошло много дней, прежде чем тоскливое однообразие скал убедило Алверика, что каждый новый день его путешествия похож на все предыдущие и что, сколько бы странник ни шел, прерывистая линия горизонтов, сменявших друг друга унылой чередою, останется прежней, а бледно-голубые горы так и не покажутся. Уже десять дней брел Алверик по каменистой равнине; двухнедельный запас провизии все таял и таял; и вот наступил вечер, когда Алверик наконец понял, что, ежели он пойдет дальше и так и не увидит вскорости гряды эльфийских гор, он погибнет от голода. Потому он поужинал, сберегая каждую крошку, – в темноте, ибо запас топлива для костра давно уже иссяк, – и отказался от надежды, что вела его вперед. И как только на небе зажегся первый луч, указавший страннику, где находится восток, Алверик доел скудные остатки ужина и пустился в долгий, изнурительный путь обратно к полям людей, по камням, что казались еще более твердыми и острыми, потому что теперь Эльфландия оставалась у странника за спиною. На протяжении всего этого дня Алверик почти не ел и не пил, и к тому времени, как настала ночь, у него еще сохранилось достаточно еды на четыре дня.

Прежде странник рассчитывал на то, что в течение последних оставшихся дней сумеет идти быстрее, ежели придется-таки повернуть вспять, потому что пойдет он налегке; Алверик даже не подозревал, сколь изматывает и угнетает безысходно-неизменная скалистая равнина, когда угаснет надежда, что светом своим слегка затушевывала ее угрюмые очертания; он вообще мало задумывался об обратном пути до тех пор, пока не наступил десятый вечер, бледно-голубые горы так и не показались, и он окинул вдруг взглядом свои припасы. И только опасения, что, может быть, ему не удастся добраться до ведомых нам полей, то и дело нарушали однообразие обратного пути.

Бесчисленные каменные глыбы лежали чаще и были крупнее, нежели могильные плиты, и не столь правильной формы, однако пустошь все равно напоминала кладбище, что раскинулось над миром, воздвигнув немые монументы над безымянными усопшими. Замерзая холодными ночами, ведомый пламенеющими закатами, Алверик брел сквозь утренние туманы, сквозь бессмысленные дни и изнуряющие вечера – вечера, в которых не слышалось пения птиц. Прошло уже более недели с тех пор, как странник повернул назад; запасы воды подошли к концу, но взгляд по-прежнему не различал вдали ведомых нам полей – и ничего более знакомого, нежели каменные глыбы; теперь Алверик словно бы начинал узнавать их и непременно сбился бы с пути, повернув на север, юг или восток, если бы не алое ноябрьское солнце, которому он следовал, и если бы не случайная приветливая звезда. И вот наконец, когда скопища камней потемнели в сгустившихся сумерках, на западе, над скалистой равниной, сперва бледное в последних отблесках заката, но постепенно делаясь все более и более оранжево-ярким, замерцало оконце под остроконечною крышей обители людей. Алверик поднялся и зашагал в ту сторону, но в темноте камни и усталость одержали над ним верх, и странник прилег на землю и уснул; и крохотное желтое оконце светило ему во сне, принимая обличия надежды столь же прекрасной, как те, что являются из Эльфландии.

Казалось просто невозможным, что дом, открывшийся взгляду Алверика поутру, и был тем самым домом, чей маленький огонек вселил в скитальца надежду и поддержал в одиночестве; такой заурядной и неказистой показалась в свете дня деревенская хижина. Алверик сразу узнал в ней один из домишек по соседству от обители кожевника. Вскоре странник добрался до пруда и утолил жажду. На пути ему встретился сад; несмотря на ранний час, в саду хлопотала женщина; она спросила незнакомца, откуда тот пришел. «С востока», – отвечал Алверик и указал, и селянка не поняла его. Вот так Алверик вернулся к той самой хижине, откуда начался его путь, чтобы снова просить гостеприимства у старика, дважды предоставлявшего приют правителю Эрла.

Едва передвигая ноги, Алверик приблизился к дому; старик стоял в дверях. Кожевник радушно принял гостя и на этот раз: угостил его молоком и хлебом. Алверик утолил голод, а потом весь день отдыхал: до самого вечера он не проронил ни слова. Но вот юноша подкрепился и восстановил силы, и снова оказался за столом: перед ним стоял ужин, было светло и тепло, и Алверик ощутил вдруг потребность в человеческой речи. И тогда он обрушил на старика рассказ о великом путешествии через те земли, где кончаются людские угодья, где не появились еще ни мелкие зверушки, ни птицы, ни даже цветы; то – края, ставшие летописью запустения. Старик молча выслушал взволнованную речь гостя, но мнение свое стал высказывать только тогда, когда Алверик заговорил о ведомых нам полях. Кожевник внимал весьма почтительно, однако ничего не сказал о той земле, с которой отхлынула Эльфландия. Создавалось впечатление, словно вся земля к востоку являла собою обман, иллюзию и словно Алверик очнулся наконец от безумных грез либо просто проснулся и снова оказался среди разумно-повседневных предметов, и нечего тут было вспоминать порождения снов. Старик упрямо отказывался хотя бы словом признать существование Эльфландии либо чего бы то ни было на расстоянии восьмидесяти ярдов к востоку от дверей своей хижины. И вот Алверик отправился спать, а кожевник еще долго сидел один, пока в очаге не догорели угли, размышляя об услышанном и покачивая головою. На протяжении всего следующего дня Алверик отдыхал либо бродил по осеннему саду старика; снова и снова пытался он заговорить с хозяином дома о своем великом путешествии по пустынному краю, но так и не получил от кожевника подтверждения, что подобные земли и в самом деле существуют: старик упорно избегал этой темы, – словно от одного упоминания опасные угодья могли подступить к самому дому.

И задумался Алверик над сей загадкой: много разных объяснений приходило ему в голову. А не довелось ли старику в молодости побывать в Эльфландии и увидеть нечто такое, что внушило ему неизбывный страх, – может быть, он едва избежал смерти либо бессмертной любви? Или Эльфландия – тайна слишком великая, чтобы тревожили ее голоса смертных? А может статься, людям, что живут у пределов нашего мира, слишком хорошо ведома неземная красота чудес Эльфландии, и страшатся они, что даже разговоры об этих чудесах с легкостью увлекут смертных в эльфийские края, в то время как только решимость удерживает их в родных местах – с трудом удерживает, надо полагать? А не может ли одно только упоминание волшебных угодий привлечь их совсем близко, превратить ведомые нам поля в сосредоточие колдовских эльфийских чар? Но не было ответа на все эти размышления Алверика.

И еще день отдыхал Алверик; после же двинулся обратно в Эрл.

Юноша пустился в путь поутру; хозяин хижины вышел вместе с ним за порог, желая счастливого пути, пространно рассуждая о возвращении гостя домой и о событиях в Эрле, что давали пищу для сплетен всем окрестным хуторам. Сколь разительный контраст наблюдался между тем одобрением, что выказывал сей достойный в отношении ведомых нам полей, через которые лег теперь путь Алверика, и его осуждением иных земель, куда надежды Алверика по-прежнему были обращены! И вот они расстались, и пожелания доброго пути стихли в устах старика, и кожевник неспешно побрел домой, довольно потирая руки: отрадно ему было видеть, как тот, кто заглядывался на земли фантастические, ныне повернул в сторону ведомых нам полей.

А в ведомых нам полях правил мороз. Алверик шагал сквозь ломкую заиндевелую траву и вдыхал чистый и свежий воздух, почти не думая ни о доме, ни о сыне, но даже теперь размышляя, как бы ему вернуться в Эльфландию, ибо казалось юноше: может быть, далее к северу есть окольный путь, что подводит к бледно-голубым горам с другой стороны. Эльфландия отступила слишком далеко, и до нее не удастся добраться отсюда – в этом Алверик был теперь безнадежно убежден; но он не верил в то, что волшебные края отступили вдоль всей границы сумерек, где Эльфландия соприкасается с Землею, как сказал просвещенный поэт. Может статься, далее к северу ему удастся отыскать границу, неподвижную, дремлющую в сумерках, удастся вступить под сень бледно-голубых гор и снова увидеть жену; во власти подобных мыслей Алверик брел через разрыхленные, окутанные туманом поля.

Полон подобных грез и замыслов в отношении иллюзорной земли, к вечеру Алверик добрался до кромки леса, что нависал над долиной Эрл. Скиталец вступил под сень деревьев, и, хотя думы Алверика блуждали далеко, он все-таки заметил вскоре дым костра, что поднимался в некотором отдалении серыми клубами среди темных дубовых стволов. Правитель Эрла направился в ту сторону посмотреть, кто там, и увидел сына своего и Зирундерель, что грели руки над огнем.

– Где ты был? – окликнул Орион отца, как только увидел.

– Странствовал, – отвечал Алверик.

– Отт охотится, – объявил Орион и указал в ту сторону, откуда дул ветер, разгоняя дым.

Зирундерель же не сказала ничего, ибо прочла в глазах Алверика больше, нежели смогла бы узнать при помощи расспросов. Тогда Орион показал отцу шкуру оленя, на которой сидел.

– Отт подстрелил, – сообщил малыш.

Казалось, что магия смыкается вокруг этого лесного костра, где, на сброшенном платье Осени, устлавшем землю многоцветным переливчатым ковром, тихо тлели дрова; но не из Эльфландии явилась магия, и не Зирундерель призвала эти чары при помощи посоха: то была сокровенная магия леса.

Алверик постоял там немного, в молчании глядя на мальчугана и на ведьму у лесного их костра и понимая, что пришло время поведать Ориону о том, что сам он не вполне понимал и что сбивало его с толку даже сейчас. Однако в тот раз Алверик не заговорил на запретную тему; помянув насущные дела Эрла, он повернулся и зашагал к замку, а Зирундерель и ее воспитанник возвратились позже вместе с Оттом.

Войдя в ворота, Алверик приказал подавать на стол, отужинал в одиночестве в просторном зале замка Эрл и все это время размышлял, подбирая слова для предстоящего разговора с сыном. Вечером правитель Эрла поднялся в детскую и поведал мальчугану, что матушка его на время ушла в Эльфландию, во дворец своего отца (о котором поведать можно только в песне). И, не обратив в ту пору внимания на слова Ориона, Алверик довел до конца свою краткую повесть, с которой, собственно, и пришел к сыну, и сообщил, что Эльфландия исчезла.

– Не может того быть, – отозвался Орион. – Я слышу рога Эльфландии всякий день.

– Ты их слышишь? – переспросил Алверик.

– Я слышу, как рога трубят вечерами, – подтвердил мальчик.

Глава XIV. На поиски Эльфийских гор

Зима спустилась в Эрл и сковала лес; под дыханием ее маленькие веточки неподвижно застыли в морозном воздухе; в долине зима заставила умолкнуть ручей, а в полях, в бычьих угодьях, трава сделалась хрупкой, словно фаянс, и дыхание клубами вырывалось из ноздрей животных, словно дым над бивуаками. Но Орион и теперь уходил в чащи всякий раз, когда Отт соглашался взять его с собою, а иногда отправлялся вместе с Трелем. Когда мальчуган бывал с Оттом, лес оживал чарующей красотою диких зверей, на которых охотился Отт, а в сумраке далеких лощин словно бы таилось гордое великолепие гигантских оленей; когда же Орион сопровождал Треля, лес становился сосредоточием тайны, так что невозможно было даже предположить, что за существа появятся перед тобою в следующую минуту, что за твари рыщут и прячутся за каждым огромным стволом. Какие звери живут в лесу, не ведал даже Трель: многие становились добычей искусного охотника, но кто знает, все ли?

Если же выпадал счастливый вечер и Орион задерживался в лесу допоздна, в тот миг, когда пылающее солнце начинало клониться к горизонту, он всякий раз слышал долгие переливы эльфийских рогов, что трубили где-то за краем земли на востоке, в прохладе сгущающихся сумерек, – переливы далекие и негромкие, словно услышанная во сне побудка. Они играли за лесом, звонкие эти рога, за меловыми холмами, над самым дальним кряжем; и мальчик узнавал в них серебряные рога Эльфландии. Во всем остальном Орион ничем не отличался от прочих смертных; он обладал способностью слышать рога Эльфландии, напевы которых звучат на расстоянии не больше ярда за пределами человеческого слуха, и знал, что это такое, – если закрыть глаза на эти два свойства, сын Алверика до поры оставался самым обыкновенным человеческим ребенком.

Каким образом отзвук рогов Эльфландии проникал сквозь сумеречную преграду и достигал чьего бы то ни было слуха в ведомых нам полях, я понять не в силах; однако Теннисон уверяет, будто даже в наших полях слышен слабый отзвук эльфийских рогов, и думается мне, что, если бы все слова должным образом вдохновленных поэтов принимались на веру, весьма уменьшилось бы число заблуждений наших. Потому, опровергнет ли Наука сей факт либо подтвердит, в вопросе об эльфийских рогах я и впредь намерен руководствоваться строчкой из Теннисона[51].

В те дни Алверик отрешенно бродил по деревне Эрл, и думы его были далеко. Правитель Эрла задерживался у многих дверей, и говорил, и строил планы – неизменно с остановившимся взглядом, словно видел нечто, скрытое от прочих. Он размышлял о далеких горизонтах и о том, последнем, за которым скрывается Эльфландия. Переходя от дома к дому, собирал он небольшой отряд.

Алверик грезил о том, как бы отыскать границу дальше к северу: он намеревался идти все вперед и вперед через ведомые нам поля, зорко оглядывая новые горизонты, пока наконец не доберется до тех мест, откуда Эльфландия не отступила; этому твердо решился он посвятить свои дни.

Пока Лиразель была с ним среди ведомых нам полей, Алверик непрестанно раздумывал о том, как бы сделать жену более земною; теперь же, когда принцесса исчезла, его собственные мысли день ото дня становились все более по-эльфийски странными, и народ начинал уже косо поглядывать на нездешнее выражение его лица. Так, в непрестанных мечтаниях об Эльфландии и эльфийских созданиях, Алверик готовил лошадей и снаряжение и собрал для своего маленького отряда запасы провизии столь огромные, что все, кто видел, не переставали дивиться. Многих звал правитель Эрла присоединиться к необычному походу, но немногие соглашались отправиться вместе с Алвериком в погоню за горизонтами, услышав, куда направляется он. Первым согласился вступить в отряд юноша, которому не повезло в любви; затем явился молодой пастух, которому не привыкать было к скитаниям в безлюдных краях; затем пришел еще один: этому довелось однажды услышать, как пел кто-то в сумерках странную песню; мелодия эта навек обратила мысли селянина к нездешним землям, и порадовался он возможности последовать за своими грезами. Как-то теплым летом полная луна всю ночь напролет светила на уснувшего в сене юношу: после этого он стал угадывать либо видеть наяву то, что, как уверял он, показала ему луна; что бы это ни было, никому более в Эрле не случалось видеть ничего подобного; этот человек тоже присоединился к отряду Алверика сразу, как только позвали его. Много дней прошло, прежде чем Алверику удалось отыскать этих четверых; более никого не удалось ему зазвать, кроме одного помешанного мальчишки; Алверик взял его ходить за лошадьми, ибо паренек отлично понимал лошадей, а те понимали его, хотя никто из мужчин и женщин, кроме его матери, никак не мог найти с несчастным общего языка. Когда Алверик заручился у паренька обещанием пойти с отрядом, мать мальчугана разрыдалась, говоря, что сын – поддержка и опора ее старости; он всегда знает, когда начнутся грозы, и когда улетят ласточки, и какого цвета цветы распустятся из тех семян, что сажает она в саду, знает места, где пауки раскинут свои сети, и древние повести о мухах; она рыдала и повторяла, что Эрл утратит с его уходом гораздо более, нежели догадываются здешние люди. Однако Алверик увел мальчугана с собою; многие уходят так.

И вот наступило утро, когда шесть лошадей с седлами, обвешанными и нагруженными узлами с провизией, и те пятеро, что согласились отправиться вместе с Алвериком к краю земли, дожидались у ворот замка. Алверик долго советовался с Зирундерелью, но ведьма объявила, что вся ее магия бессильна потревожить чары Эльфландии либо оспорить грозную волю короля волшебной страны. И Алверик вверил Ориона ее опеке, ибо хорошо знал, что хотя магия Зирундерели и простого, земного свойства, однако никакие колдовские силы, что проникли бы в ведомые нам поля, – ни проклятия, ни руны, направленные против его сына, – не смогут выстоять против заговоров ведьмы; что же до себя, он вполне доверился судьбе, поджидающей в конце утомительных путешествий. Алверик долго беседовал с сыном, не ведая, сколько времени продлятся его странствия, прежде чем он снова отыщет Эльфландию, и удастся ли ему вернуться из-за сумеречного предела. И спросил мальчика правитель Эрла, чего тот желает от жизни.

– Стать охотником, – немедленно откликнулся Орион.

– На кого же ты станешь охотиться, пока я буду за холмами? – полюбопытствовал отец.

– На оленей, как Отт, – отвечал Орион.

Алверик с похвалою отозвался об этой благородной забаве, ибо сам весьма любил ее.

– А однажды я отправлюсь далеко-далеко за холмы и поохочусь на созданий более диковинных, – объявил мальчуган.

– На каких таких созданий? – спросил Алверик. Но мальчик не знал.

Отец его перечислил несколько разных пород зверей.

– Нет, гораздо более диковинных, – уверял Орион. – Еще более диковинных, чем медведи.

– Так какими же они будут? – спросил отец.

– О, волшебными, – отвечал мальчик.

Однако кони нетерпеливо били копытами внизу, на морозе, и времени на пустые разговоры не оставалось. Алверик попрощался с ведьмой и с сыном и вышел из зала, мало задумываясь о будущем, ибо будущее казалось слишком туманным.

Алверик уселся на коня поверх узлов с провизией, и отряд двинулся в путь. Селяне высыпали на улицу поглядеть на отъезд кавалькады. Все знали, что́ за неслыханное предприятие замыслили эти шестеро, и, после того как все поприветствовали Алверика и пожелали доброго пути последнему из всадников, над толпою поднялся неразборчивый гул голосов. В речах жителей деревни звучало презрение к походу Алверика, и жалость, и насмешка; некоторые отзывались о безумной затее с теплотою, некоторые – с издевкой; однако же всеми сердцами владела зависть; ибо разум обитателей Эрла насмехался над одинокими блужданиями, над невероятным этим приключением, но сердца селян стремились вослед отъезжающим.

И вот Алверик выехал из деревни Эрл; отряд искателей приключений следовал за ним: околдованный луною безумец, помешанный мальчишка, несчастный влюбленный, пастух и поэт. Алверик порешил, что в лагере заправлять будет Ванд, молодой пастух, ибо почитал его наиболее разумным из своих спутников; но едва всадники тронулись в путь, не успели они еще разбить лагеря, как уже начались споры; и Алверик, услышав либо почувствовав недовольство своих людей, понял, что в подобном предприятии распоряжаться должен не самый здравомыслящий, но вовсе лишенный рассудка. Потому он объявил, что заведовать лагерем будет Нив, полоумный мальчишка; и Нив хорошо служил правителю Эрла вплоть до того самого дня, до которого было еще далеко. Околдованный луною безумец стоял за Нива горою, все прочие исполняли повеления Нива не менее охотно, и всяк относился к походу Алверика с должным почтением. Немало обитателей самых разных земель занимаются вещами более разумными не столь согласно.

Всадники достигли нагорий, миновали поля и ехали до тех пор, пока не добрались до самых отдаленных людских изгородей, до обителей, что селяне выстроили у пределов, далее которых не заглядывали даже в мыслях своих. Сквозь ряд этих окраинных домов (а приходилось их по четыре-пять на каждую милю) двинулся Алверик со своим странным отрядом. Хижина кожевника осталась далеко на юге. Но вот правитель Эрла повернул на север, чтобы проехать за домами, через поля, по которым некогда проходила сумеречная преграда, и отыскать наконец то место, где Эльфландия, может статься, отхлынула не так далеко. Алверик объяснил это своим людям, и главные вдохновители похода, Нив и Зенд, сведенный с ума луною, немедленно зааплодировали; Тиль, юный мечтатель во власти песен, тоже сказал, что план сей мудр; увлеченное самозабвение этих троих подчинило себе и Ванда; а влюбленному Ранноку было все равно. Всадники двинулись вдоль домов, но не успели отъехать далеко, как алое солнце коснулось горизонта, и искатели приключений поспешили разбить лагерь, пока еще не вовсе угас свет короткого зимнего дня. Нив объявил, что сейчас они построят дворец, во всем подобный королевскому; мысль эта воспламенила Зенда и заставила его работать за троих; и Тиль тоже помогал весьма охотно; вместе они вбили колья и натянули на них одеяла, и сложили стену из валежника, ибо остановился отряд под самыми изгородями. К грубому заграждению из прутьев приложил руку и Ванд; утомленный Раннок трудился изо всех сил вместе с прочими; когда же все было готово, Нив объявил, что это дворец и есть. И Алверик вошел внутрь и прилег отдохнуть, пока остальные разводили снаружи костер. Еду на всех приготовил Ванд: он привык стряпать для себя каждый день среди безлюдных холмов; и никто не сумел бы позаботиться о лошадях лучше Нива.

И по мере того как вечернее зарево угасало, зимний холод становился все ощутимее; к тому времени, как зажглась первая звезда, в ночи единовластно правил жгучий мороз, однако люди Алверика, закутанные в меховые и кожаные одежды, мирно спали, устроившись у огня, – все, кроме влюбленного Раннока.

Алверику, что покоился на мехах в своем шатре и наблюдал, как алые угли освещают темные очертания его спутников, поход казался многообещающим; он отправится далеко на север, высматривая Эльфландию за каждым новым горизонтом; он станет держаться границы ведомых нам полей и потому при необходимости всегда сможет пополнить запасы продовольствия; а ежели так и не увидит вдали бледно-голубых гор, то будет ехать все вперед и вперед, пока не отыщет поля, с которого Эльфландия не отхлынула, и так приблизится к горам с другой стороны, обогнув их кругом. Нив, и Зенд, и Тиль клятвенно уверяли его в тот вечер, что не пройдет и нескольких дней, как все они наверняка отыщут Эльфландию. С этой мыслью Алверик уснул.

Глава XV. Эльфийский король отступает

Лиразель уносилась прочь вместе с великолепными листьями; листья один за другим покидали веселый хоровод, что кружился в мерцающем воздухе, еще недолгое время мчались над полями, а затем собирались на отдых у изгородей; однако Земля, которая все притягивает вниз, более не могла удержать Лиразель, ибо руна эльфийского короля уже пересекла земные границы и теперь призывала принцессу домой. Потому Лиразель беспечно улетала на крыльях северо-западного ветра все дальше и дальше и, стремительно скользя над ведомыми нам полями на пути домой, праздно поглядывала вниз. Совсем никакой власти не имела более над принцессой Земля, ибо вместе с весом (а именно за счет веса Земля и удерживает нас) Лиразель оставили все земные заботы. Ничуть не горюя, обводила она взором знакомые поля, где бродила некогда с Алвериком рука об руку; поля проносились мимо; она видела дома людей; но и дома оставались позади; и вот взгляду ее предстала граница Эльфландии: плотная, густая, насыщенная цветом.

В последний раз Земля воззвала к Лиразели многоголосным хором: в хоре этом слились крик ребенка, хриплая перекличка грачей, низкое мычание коров, поскрипывание тяжелой телеги, что неспешно катила домой. Но вот принцесса оказалась в густой сумеречной завесе, и все земные звуки вдруг сделались тише; принцесса миновала преграду, и звуки смолкли. Словно усталый конь, что падает замертво, наш северо-восточный ветер стих у границы сумерек; ибо ветрам, что проносятся над ведомыми нам полями, в Эльфландию вход заказан. Лиразель медленно заскользила вперед и вниз, и вот ножки принцессы снова коснулись волшебной почвы родного ей края. Она отчетливо различала вдали вершины эльфийских гор, а внизу, под ними, темную полосу лесов, что хранят трон эльфийского короля. Высокие шпили по-прежнему мерцали над лесом в зареве эльфийского утра, что переливается огнями более ослепительно-великолепными, нежели наши самые росные рассветы, – и не ведает конца.

По эльфийской земле проходила легкой поступью эльфийская принцесса, едва касаясь травы: словно пух чертополоха, что слетает на луг и слегка задевает колоски, в то время как томный ветер лениво гонит его по ведомым нам полям. И столь властно напомнили принцессе о доме эльфийские фантастические угодья и все причастное им: причудливые очертания земли, невиданные цветы и призрачные деревья, и едва уловимое, грозное присутствие магии, разлитое в воздухе, что Лиразель обняла первый же кривой, шишковатый, похожий на гнома ствол и расцеловала его шероховатую кору.

Так беглянка добралась до зачарованного леса; и стоящие на страже сосны, с ветвей которых свесился бдительный плющ, поклонились проходящей Лиразели. Все чудеса этого леса, все зловещее веяние магии только воскрешали для нее прошлое, как будто бы оно только что миновало. Принцессе казалось, что не далее как вчера утром покинула она этот край; а вчерашнее утро до сих пор продолжалось. Проходя через лес, Лиразель видела, что раны, нанесенные мечом Алверика, еще совсем свежи и выделяются на стволах белыми отметины.

И вот меж дерев замерцал свет, и вспыхнули переливы оттенков и красок, и Лиразель узнала отблеск роскошного великолепия тех цветов, что обрамляют поляны ее отца. К ним-то и поспешила принцесса: легкие следы ее ног, оставленные, когда Лиразель покинула отцовский дворец, дивясь появлению Алверика, еще не исчезли среди примятой травы, росы и паутины. Огромные венчики цветов лучились в эльфийском зареве; а за ними полыхал огнями дворец, поведать о котором можно только в песне, – двери портала, через который принцесса некогда вышла на поляны, так и остались широко распахнутыми. Туда-то и возвратилась Лиразель. Эльфийский король, что властью магии услышал бесшумную поступь дочери, поспешил к дверям ей навстречу.

Густая, окладистая борода короля укрыла Лиразель едва ли не с головы до ног, когда обнялись они; долго, долго горевал о дочери король, пока длилось бесконечное эльфийское утро. Он сомневался, невзирая на свою мудрость; он терзался страхом, несмотря на все свои руны; он тосковал по дочери так, как тосковать умеют человеческие сердца, – хотя и принадлежал к волшебному роду-племени, что обитает за пределами наших полей. Но теперь дочь возвратилась домой, и эльфийское утро засияло над бескрайней волшебной страной, озаренное радостью древнего короля-эльфа, и отблеск сияния этого заиграл на склонах эльфийских гор.

Сквозь лучистое зарево высоких врат отец и дочь вернулись под своды дворца и прошли мимо рыцаря стражи эльфийского короля; рыцарь отдал честь мечом, но не посмел обернуться вслед красоте Лиразели; они снова вступили в тронный зал эльфийского короля, выстроенный изо льда и радуг; могущественный король воссел на трон и посадил Лиразель на колени; и над Эльфландией воцарился покой.

Долго, долго, пока длилось бесконечное эльфийское утро, ничего не нарушало этого покоя; Лиразель отдыхала от земных забот, эльфийский король восседал на троне с умиротворенным сердцем, рыцарь стражи застыл, отдавая честь, меч его так и замер в воздухе острием вниз, дворец лучился огнями; все это напоминало дно глубокого озера вдали от городского шума: зеленые тростники, сверкающие рыбы, мириады крошечных раковин – все мерцает и переливается в сумерках глубоких вод, никем не потревоженных в течение долгого летнего дня. Так отдыхали отец и дочь, неподвластные разрушительной силе времени; часы и минуты отдыхали вокруг них – так отдыхают маленькие игривые волны на перекатах, когда лед успокоит ручей; и, словно неизменные грезы, возвышались над ними безмятежные голубые вершины эльфийских гор.

Но внезапно, словно городской шум, что раздастся вдруг среди лесного птичьего хора, словно всхлип, что послышится меж детей, собравшихся повеселиться, словно смех в толпе плачущих, словно резкий порыв ветра в вишневых садах среди первых цветов, словно волк, что пробирается через холмы к задремавшим овцам, некое предчувствие потревожило покойные грезы эльфийского короля: предчувствие, что некто направляется к ним через поля людей. То был Алверик с мечом, откованным из железа громовых стрел: привкус магии меча и ощутил каким-то непостижимым образом древний король.

Тогда встал эльфийский король перед своим лучезарным троном в самом сердце Эльфландии, и обнял левой рукою дочь, и воздел правую, дабы сотворить могущественное заклятие. Глубоким и ясным грудным голосом король мерно и нараспев произносил заклинание, составленное из слов, что Лиразель никогда не слышала прежде, некий вековой заговор, отзывающий и уводящий Эльфландию прочь, далее от Земли. Услышали дивные цветы – и музыка напоила их лепестки; звучные ноты хлынули на поляны – и весь дворец дрогнул и затрепетал переливами ярких красок; чары пали на равнину до самой границы сумерек, – и порыв ветра растревожил заколдованный лес. Но не смолк речитатив эльфийского короля. И вот звенящие, грозные звуки донеслись до самых эльфийских гор, и дрогнула гряда их вершин: так подрагивают в туманной дымке холмы, когда летний зной надвигается от болот и обретает очертания в мерцающем воздухе. Вся Эльфландия услышала, вся Эльфландия покорилась заклятию. И вот король и его дочь заскользили прочь: так дым номадов плывет над Сахарой прочь от шатров из верблюжьего волоса, так уплывают на рассвете сны и облака на закате; и, словно ветер вместе с дымом, ночь вместе со снами, жара с закатом, вся Эльфландия заскользила прочь вместе с ними. Вся Эльфландия заскользила вместе с ними прочь, оставляя за собою бесплодную равнину, унылую пустошь, расколдованную землю. Столь быстро произнесено было заклятие, столь внезапно повиновалась Эльфландия, что многие обрывки песен, воспоминания прошлого, сад или боярышник памятных лет оказались увлечены течением и отливом совсем недалеко: слишком медленно повернули они в сторону востока, – и вот эльфийские поляны исчезли вдали, сумеречная преграда накатила и перелилась через них, оставляя забытые талисманы среди каменных завалов.

Куда Эльфландия отхлынула, я сказать не могу, не знаю даже, совпал ли путь ее с очертаниями Земли, или уплыла она в сумерки за пределами наших скал: волшебные чары некогда подступали к самой границе ведомых нам полей, но вот их не стало – и куда бы ни исчезли они, путь туда лег неблизкий.

Эльфийский король умолк: задуманное свершилось. Так же безмолвно, как в одно мгновение, что никому не дано угадать, долгие полосы заката из золотых становятся розовыми, а сверкающие розовые оттенки тускнеют и гаснут, вся Эльфландия покинула пределы тех полей, подле которых чудеса ее таились на протяжении долгих людских веков, и исчезла, а куда, я не ведаю. Эльфийский король снова воссел на трон из льдов и туманов, в глубине которого таились зачарованные радуги, и снова посадил на колени дочь свою Лиразель, и покой, нарушенный его речитативом, снова пал на Эльфландию тяжелой, недвижной пеленою. Тяжелой, недвижной пеленою окутал он цветы и поляны; каждая сверкающая травинка застыла, чуть изогнувшись, словно внезапно наступил конец света, и Природа в миг скорби сказала «Тише!»; а цветы все грезили в сиянии своей красоты, не подвластные ни Осени, ни ветру. Далеко над болотами троллей, там, где дым над странными их жилищами повисал в воздухе, разлился сонный покой эльфийского короля; в лесу он утишил дрожь бесчисленных розовых лепестков и успокоил озера, над гладью которых возвышались огромные лилии, – пока и сами цветы, и отражения их не задремали на поверхности вод, видя одни и те же великолепные сны. Там, под неподвижными кронами погруженных в сон деревьев, на застывшей воде, что грезила о застывшем воздухе, где огромные зеленые листья лилий покачивались в покойном этом безмолвии, на одном из таких листьев устроился тролль Лурулу. Ибо так нарекли в Эльфландии тролля, побывавшего в Эрле. Он сидел там, глядя на воду, с присущим ему крайне нахальным видом. Он все глядел, и глядел, и глядел.

Ничего не двигалось, ничего не менялось. Все замерло, все отдыхало в покойном умиротворении короля. Рыцарь стражи вложил меч в ножны и снова застыл на вечном своем посту, словно музейные доспехи, владелец которых скончался много веков назад. Король молча восседал на троне, держа на коленях дочь; взгляд его синих глаз был неподвижен, словно бледно-голубые вершины, что струили сквозь широкие окна лучистый свет эльфийских гор.

Эльфийский король тоже не двигался и не менялся; он остановил мгновение, в котором обрел умиротворение и покой, и подчинил власти этого мига все свои владения во имя добра и благоденствия Эльфландии; ибо теперь король обладал тем, к чему стремится весь наш озабоченный мир с его переменами и столь редко находит, а найдя, отбрасывает прочь. Он обрел умиротворение и покой – и стремился удержать их.

И пока над Эльфландией царила недвижная тишина, над ведомыми нам полями прошло десять лет.

Глава XVI. Орион охотится на оленя

Над ведомыми нам полями прошло десять лет; Орион возмужал и в совершенстве постиг искусство Отта, и перенял хитрости Треля; он знал леса, и склоны, и долы меловых холмов так, как многие другие мальчики знают, как умножить одно число на другое либо как почерпнуть мысли из языка чуждого и снова изложить их словами родного наречия. Немногое ведал Орион о возможностях чернил: о том, что чернила могут начертать мысли умершего, дабы подивились в грядущем, и поведать о событиях, давно канувших в прошлое; и стать для нас голосом из тьмы времен, и спасти немало хрупких творений от всесокрушающей длани веков; либо донести до нас сквозь смену лет песнь, слетевшую на забытых холмах с уст певца, давно ушедшего в небытие. Немногое ведал о чернилах сын Алверика; однако отпечаток копыта косули на сухой земле даже три часа спустя служил для юноши ясным указанием, и не скиталось по лесам такого существа, чью повесть Орион не умел бы прочесть. Все звуки леса были столь же полны для Ориона глубокого смысла, как для математика – символы и цифры, что записывает он, когда делит свои миллионы на десятки и дюжины. Солнце, и луна, и ветер подсказывали юноше, что за птицы прилетят в лес; он угадывал, окажется ли наступающее время года мягким или суровым, лишь чуть позже лесных зверей, что не обладают ни человеческим разумом, ни душою, однако осведомлены настолько лучше нас.

Так Орион научился распознавать само настроение лесов и вступал под их сумрачную сень, словно один из обитателей чащ. Это проделывал он с легкостью, когда ему едва исполнилось четырнадцать; а многие проживут целую жизнь, но так и не научатся вступать в лес, не потревожив покоя тенистых троп. Ибо люди входят в лес, когда ветер, скорее всего, дует им в спину; они ломятся сквозь ветви, наступают на сучки, разговаривают, курят, тяжко топают; сойки возмущенно кричат на чужаков, дикие голуби вспархивают с дерев, кролики улепетывают в безопасное убежище; люди и не догадываются, сколько зверья ускользает неслышной поступью прочь от пришельцев. Но Орион, в обуви из оленьей кожи, ходил бесшумно, как Трель, шагом истинного охотника. И ни один лесной зверь не догадывался о его приходе.

Со временем у Ориона, в точности как у Отта, накопилась целая груда шкур, что юный охотник добыл в лесу при помощи лука; он развесил огромные оленьи рога в зале замка, под самым потолком, среди старых рогов, где на протяжении веков жил паук. Это и послужило одним из верных знаков, по которому жители Эрла признали в Орионе правителя, ибо от Алверика не было никаких известий, а все правители Эрла от века охотились на оленей. Другим же знаком явился уход ведьмы Зирундерели: она вернулась на холм, и Орион жил теперь в замке сам по себе, ведьма же опять поселилась в своей хижине, где в нагорьях близ самого грома росла ее капуста.

Всю зиму Орион охотился в лесу на оленей; но вот пришла Весна, и он отложил лук в сторону. Однако же на протяжении всего сезона песен и цветов мысли юноши обращены были к травле; сын Алверика побывал во многих домах, владельцы которых держали хотя бы одну из долговязых и поджарых собак, что умеют охотиться. Иногда Орион откупал пса, иногда же владелец обещал ссужать собаку на время охоты. Так Орион составил свору бурых длинношерстных гончих и с нетерпением ждал окончания Весны и Лета. Но вот однажды, весенним вечером, когда Орион обхаживал своих псов, а селяне в большинстве своем стояли у порогов, примечая, сколь долгим кажется вечер, вверх по улице прошел никому не ведомый человек. Он явился с нагорий, замотанный в самые ветхие лохмотья, которые только возможно себе вообразить: лохмотья липли к нему так, словно бы никогда не носил он ничего другого, словно каким-то непостижимым образом составляли одно целое с ним и одно целое с землею, ибо глина с горных плато выкрасила ткань в сочный бурый цвет. И приметили люди его легкий шаг – шаг человека, привыкшего к долгим и трудным переходам, и усталость во взгляде его; и никто не ведал, кто это.

А потом кто-то из женщин сказал:

– Да это же Ванд, он ушел из деревни совсем мальчишкой.

Тогда все столпились вокруг пришлеца, ибо это и вправду был Ванд – Ванд, который покинул своих овец более десяти лет назад и уехал верхом вместе с Алвериком, а куда – никто в Эрле не знал.

– Как поживает наш правитель? – спросили селяне. И в глазах Ванда снова появилась усталость.

– Он стремится все вперед и вперед, – отвечал он.

– Куда? – спросили люди.

– На север, – отвечал Ванд. – Он по-прежнему разыскивает Эльфландию.

– Почему ты его покинул? – спросили люди.

– Я утратил надежду, – отозвался Ванд.

И более пришлеца в тот день не расспрашивали, ибо всякий знал: для того чтобы искать Эльфландию, необходимы уверенность и надежда, а без таковой никому не увидеть отблеска эльфийских гор в безмятежно-неизменной их синеве. А затем прибежала мать Нива.

– Неужели это и вправду Ванд? – спросила она. И все хором отозвались:

– Да, это Ванд.

И пока селяне перешептывались промеж себя о Ванде и о том, как годы скитаний изменили его, она попросила:

– Расскажи мне о моем сыне.

И отвечал Ванд:

– Он возглавляет поход. Господин мой доверяет ему превыше прочих.

И все подивились; однако же ни к чему тут было удивляться, ведь то был безумный поход.

Одна только мать Нива не удивилась.

– Я знала, что так оно и будет, – промолвила она. – Я знала, что так и будет. – И весьма порадовалась.

Ведомо, что характеру и настроению всякого человека подходят определенные события и времена года; и хотя воистину немногие подошли бы душевному настрою помешанного Нива, однако ж вот подвернулся поход Алверика к границам Эльфландии, – тут-то Нив и нашел себе дело по душе.

И, беседуя поздним вечером с Вандом, жители Эрла внимали историям о бесчисленных привалах и переходах, повести о бесцельных скитаниях вместе с Алвериком, что год за годом гонялся за горизонтами, словно призрак. А иногда скорбь Ванда, порожденная этими впустую растраченными годами, озарялась улыбкой – когда припоминал он какое-нибудь нелепое происшествие на одном из привалов. Однако же все это рассказывал человек, утративший веру в дерзкий поход. Не так следовало о том рассказывать, не с сомнениями и не с улыбками. О таком походе поведать сумеет лишь воспламененный величием его: затемненное сознание Нива либо околдованный луною разум Зенда изобразили бы для нас поход этот так, что помыслы наши зажглись бы отблеском его глубокого смысла; никогда того не случится, ежели рассказ ведет тот, кого поход более не привлекает, – не важно, насмехается ли рассказчик или придерживается точных фактов. На небо выскользнули звезды, Ванд все говорил и говорил, и вот люди один за другим разошлись по домам своим, ибо более не хотелось им слушать о несбыточном походе. А вот если бы повесть эта вложена была в уста человека, сохранившего надежду, что по-прежнему вела вперед Алверика и прочих странников, звезды бы померкли, прежде чем слушатели покинули бы рассказчика, небеса посветлели бы настолько, прежде чем слушатели покинули бы его, что кто-нибудь непременно воскликнул бы наконец: «О! Надо же, уже утро!» Никак не ранее разошлись бы они.

А на следующий день Ванд вернулся в холмы к своим овцам и более не задумывался о великих и славных походах.

На протяжении всей Весны люди опять рассуждали об Алверике, то изумляясь его затее, то сплетничая о Лиразели, гадая, куда ушла она и почему; когда же угадать не удавалось, селяне выдумывали какую-нибудь историю, все объясняющую, и передавалась та история из уст в уста, пока в нее не начинали верить. Но вот миновала Весна, и жители Эрла позабыли Алверика и стали повиноваться Ориону.

И тогда в один прекрасный день, когда Орион с нетерпением дожидался конца Лета и сердце юноши тосковало по морозным дням, а мечты блуждали в нагорьях вместе с гончими, – через меловые холмы, той же тропою, по которой пришел Ванд, явился влюбленный Раннок и спустился в Эрл. Сердце Раннока наконец-то обрело свободу, от меланхолии его не осталось и следа; беззаботный, беспечный, не знающий горя, всем довольный Раннок жаждал только покоя после долгих своих скитаний и не вздыхал более. Только это и могло сделать его привлекательным в глазах Вирии – так звали девушку, любви которой Раннок добивался встарь. В итоге дело закончилось свадьбой, и Раннок тоже не уходил более в фантастические походы.

И хотя кое-кто посматривал в сторону нагорий на протяжении не одного вечера, пока долгие дни не сделались короче и незнакомый ветер не коснулся листьев, и хотя многие вглядывались в даль, за самый отдаленный кряж холмов, однако же не привелось людям увидеть никого более из участников безумного похода, что возвращался бы тропою, протоптанной Вандом и Ранноком. И к тому времени, как листья вспыхнули великолепием алых и золотых красок, селяне перестали поминать имя Алверика, но признали правителем сына его Ориона.

В ту пору Орион проснулся однажды на рассвете, взял в руки рог и лук и отправился к своим гончим, что подивились, заслышав шаги хозяина еще до зари: отлично различили они во сне знакомую поступь, и пробудились, и шумно приветствовали юношу. Орион спустил псов с привязи, и успокоил, и повел их в холмы. В царственное уединение холмов вступили они в тот час, когда люди еще спят, а олени пасутся на влажной траве. Пока длилось буйное, росное утро, Орион и его гончие носились по мерцающим склонам, ликуя и радуясь. В воздухе, что жадно вдыхал Орион, разливался густой аромат тимьяна, пока охотник шагал сквозь густые его заросли – в этом году тимьян зацвел поздно. На гончих же волной нахлынули все блуждающие запахи утра. Что за дикие твари сходились на холме в темноте, что за существа миновали гряду холмов на своем пути и куда они все исчезли с наступлением дня – дня, что принес с собою угрозу человека, – об этом Орион мог только гадать и недоумевать; для гончих же все было ясно как день. Одни запахи псы примечали, настороженно принюхиваясь, к другим отнеслись с презрением, а один искали напрасно – ибо благородные олени не побывали на холмах тем утром.

Орион увел свою свору далеко от долины Эрл, но в тот день оленя не встретил, и ветер так и не принес на крыльях своих запаха, что озабоченно искали гончие; и не привелось псам уловить заветный запах ни в траве, ни среди листьев. И вот наступил вечер, и Орион повел псов домой, звуком рога созывая отставших; солнце сделалось огромным и алым; и тише, чем отзвук его рога, далеко за меловыми холмами, за туманом, однако так отчетливо, что можно было различить каждую серебристую ноту, Орион услышал напев эльфийских рогов, всегда взывавший к нему вечерами.

Связанные нерушимым братством общей усталости, охотник и его гончие вернулись домой в темноте, при свете звезд. И вот наконец приветственными огнями вспыхнули для них окна Эрла. Псы вернулись в свои конуры, поели, улеглись и уснули, очень довольные; Орион отправился в замок. Он тоже поужинал, а после долго сидел, размышляя о холмах, о гончих и о прожитом дне; юноша был настолько утомлен, что никакие заботы не могли потревожить его отрешенных дум.

Так прошло немало дней. Но вот одним росным утром, перевалив через хребет меловых холмов, они взглянули вниз и увидели оленя – зверь пасся в одиночестве, припозднившись, в то время как собратья его уже ушли. Гончие разразились дружным ликующим лаем, тяжелый олень стремительно метнулся через траву, Орион выстрелил из лука и промахнулся; все это произошло в единый миг. А затем гончие понеслись вперед, ветер волной прокатывался по их спинам, раздувая шерсть; олень мчался так, словно на каждом из его копыт плясало по крохотной пружине. Сперва гончие обогнали Ориона, однако юноша был столь же неутомим, как и его свора, и, выбирая более короткую дорогу, нежели псы, умудрялся не отставать; но вот псы добрались до реки и остановились: теперь им потребовалась помощь человеческого разума. И ту помощь, что в состоянии предоставить в подобном деле человеческий разум, Орион им немедленно оказал, и вскоре псы возобновили погоню. Утро миновало, а они все мчались от холма к холму; им так и не удалось увидеть оленя снова; и вечер стал клониться к ночи, но по-прежнему гончие следовали каждому шагу оленя с искусством не менее удивительным, нежели магия. И ближе к вечеру Орион увидел зверя: олень медленно брел по склону холма, по жесткой траве, что поблескивала в последних лучах заходящего солнца. Охотник подбодрил гончих криком; они гнали оленя еще через три неглубокие лощины, но на дне третьей олень развернулся и встал среди гальки ручья, поджидая гончих. Псы с лаем окружили его, не сводя глаз с огромных рогов. И на закате собаки повалили и убили зверя. И Орион затрубил в рог с великой радостью в сердце; он достиг предела своих желаний. И на той же торжествующей ноте, словно и они тоже ликовали, а может быть, только передразнивали ликование Ориона, над неведомыми юноше холмами, откуда-то из-за грани заката, отозвались рога Эльфландии.

Глава XVII. В звездном свете появляется единорог

И вот пришла зима и выбелила крыши Эрла, и лес, и нагорья. Теперь, когда Орион поутру уводил свою свору в поле, мир распахивался перед ним словно книга, только что написанная самой Жизнью; ибо повесть предыдущей ночи от первого слова до последнего начертана была строками на снегу. Вот здесь крался лис, а там – барсук; тут из лесу вышел олень; следы уводили за холмы и терялись из виду, – так деяния государственных мужей, воинов, придворных и политиков возникают и исчезают на страницах истории. Даже птицы оставили свою летопись на убеленных холмах: глаз мог проследить каждый шаг их тройных коготочков, пока по обе стороны следа не появлялись вдруг три крошечных штриха, где концы самых длинных перьев черкнули снег – там след исчезал. Вот так порою боевой клич, безумная причуда возникает на день на страницах истории и исчезает, не оставив по себе иной памяти, кроме таких вот нескольких строк.

Среди всех летописей ночной истории Орион выбирал обычно след огромного оленя, относительно свежий, и шел по нему вместе со своей сворой через холмы – так далеко, что даже звук его рога не доносился более до селения Эрл. И видели жители Эрла, как Орион возвращается домой; и он, и его псы – черные тени над гребнем холма на фоне алых отблесков заката; зачастую же охотник появлялся не раньше, чем в морозном небе зажигались звезды все до одной. Нередко с плеч Ориона свисала шкура оленя, и огромные рога подрагивали и покачивались над головою охотника.

В ту пору в кузнице Нарла сошлись как-то раз селяне, люди Парламента Эрла, – и Орион о том не ведал. Селяне сошлись на закате, когда закончены были дневные труды. Нарл торжественно подал каждому чашу с хмельным напитком, сваренным из клеверного меда; собравшись же вместе, селяне долго сидели молча. Но вот Нарл нарушил молчание, говоря, что Алверик более не повелевает в Эрле и правителем Эрла стал его сын; и напомнил кузнец о том, как все они надеялись, что чародей будет править в долине и прославит ее: и именно эту миссию народ возлагал на Ориона.

– Ну и где же, – вопросил Нарл, – магия, на которую мы все уповали? Ибо Орион охотится на оленей – ровно так же, как охотились все его предки, и нездешние чары не коснулись его, и все остается по-старому.

Но Отт выступил в защиту юноши.

– Орион проворен, как его псы, – сказал Отт, – он охотится с рассвета до заката, уходит за самые далекие холмы и возвращается, ничуть не устав.

– Это только молодость, – отозвался Гухик. И все поддержали его слова, кроме Треля.

Трель же встал и сказал:

– Ориону ведомы лесные тропы и тайны зверей – знание, недоступное людям.

– Это ты его научил, – откликнулся Гухик. – Магии здесь нет и в помине.

– Ничего в том нет от нездешних чар, – подтвердил Нарл.

Так селяне спорили некоторое время, сокрушаясь об утрате магии, на которую так уповали; ибо нет на свете такой долины, что не оказалась хотя бы раз в самом центре исторических событий, нет на свете такой деревни, чтобы название ее хоть однажды не побывало бы у всех на устах; только деревня Эрл не была занесена в хроники; на протяжении веков никто о ней и слыхом не слыхивал за пределами круга холмов. Теперь же казалось, что замыслы селян, взлелеянные давным-давно, потерпели крах, и люди не видели более надежды, кроме как в хмельном напитке, сваренном из клеверного меда. К нему-то и обратились селяне в гробовом молчании. То был добрый напиток.

Очень скоро новые планы родились в головах их, новые замыслы, новые происки; и торжественные дебаты с новой силой разгорелись в Парламенте Эрла. Селяне совсем уже было выработали политику и стратегию, но вот с места поднялся Отт. А надо сказать, что в деревне Эрл в кремневом доме хранилась древняя Летопись, переплетенный в кожу фолиант; в определенные времена люди заносили в нее всевозможные сведения: мудрые мысли земледельцев касательно времени сева, мудрые мысли охотников на предмет выслеживания оленя, мудрые мысли пророков о судьбах Земли. Вот оттуда-то и процитировал теперь Отт две строки с одной пожелтевшей страницы, что запали ему в память; все остальное на этой странице посвящено было мотыжению; эти строки произнес Отт в Парламенте Эрла перед селянами, что сидели вокруг стола за чашами с медом:

В плащ непроглядной тьмы закутаны до срока,

Сулят нам Судьбы то, что не познать пророку.

И более не строили люди замыслов: может статься, благоговение, которым словно бы дышали эти строки, внесло покой в души парламентариев, а может быть, мед оказался крепче записей в книгах. Как бы то ни было, жители Эрла еще немного посидели молча за чашами с медом. И едва загорелись звезды, а небо на западе еще не потемнело, селяне покинули кузницу Нарла и разошлись по домам, ворча по пути, что нет у них в Эрле правителя-чародея, и мечтая о магии, что спасла бы от забвения любимую деревню и долину. Один за другим люди прощались с друзьями, подходя к дому. А трое или четверо, что жили в самом конце деревни, под сенью холмов, не дошли еще до своих порогов, когда вдруг заметили они загнанного, измученного единорога: ослепительно-белый, сияющий в звездном свете и последних отблесках сумерек, зверь мчался через холмы. Селяне замерли и уставились на невиданное чудо, прикрывая глаза рукою, и огладили бороды, и подивились. Воистину то самый настоящий белый единорог несся усталыми прыжками. И тогда люди услышали приближающийся лай псов Ориона.

Глава XVIII. Серый шатер вечером

К тому моменту, когда загнанный единорог промчался через долину Эрл, Алверик провел в пути уже более одиннадцати лет. На протяжении десяти лет и даже дольше отряд из шести человек ехал за домами вдоль края ведомых нам полей, вечерами разбивая лагерь и навешивая на шесты причудливую ткань, повисавшую серыми складками. Неизвестно, отражался ли волшебный отблеск дерзкого похода во всем, что окружало шатер, – только лагерь скитальцев всегда казался самой необычной деталью пейзажа; и по мере того как вокруг сгущались сумерки, ореол романтики и тайны, окутывавший отряд, становился все ощутимее.

Несмотря на неистовое нетерпение Алверика, странники двигались лениво и неспешно; иногда, в красивом месте, они задерживались дня на три; затем снова пускались в путь. Девять или десять миль одолевали они и опять разбивали лагерь. Алверик уверен был в сердце своем, что в один прекрасный день они увидят границу сумерек, в один прекрасный день они вступят в Эльфландию. А в Эльфландии, как он знал, время течет иначе: в Эльфландии он встретит Лиразель, ничуть не изменившуюся с годами, ни одну улыбку не сотрут свирепые годы, ни одну морщинку не проложит губительное время. На то надеялся Алверик; и надежда эта вела странный отряд от привала к привалу, и одинокими вечерами ободряла скитальцев у костра, и манила их все дальше на север – так ехали они, не сворачивая, вдоль края ведомых нам полей. Тамошние жители предпочитают не глядеть в ту сторону, потому никто не видел шестерых странников, никто их не замечал. Только помыслы Ванда отвращались понемногу от общей надежды, с каждым годом разум его все настойчивее отвергал приманку, что влекла вперед остальных. И конечно же, дело кончилось тем, что Ванд утратил веру в Эльфландию. После того он просто следовал за отрядом, пока не настал день, когда подул ветер с дождем, все продрогли и вымокли, а лошади устали; тогда Ванд покинул отряд.

Раннок же отправился в путь, потому что в сердце у него не осталось надежды, и хотел он уйти от страданий; но вот настал день, когда в кронах деревьев ведомых нам полей пели дрозды, и безнадежное отчаяние Раннока растаяло в сверкающем солнечном свете, и вспомнил он об уютных домах, о людских обителях. Вскоре как-то вечером и Раннок покинул лагерь и поспешил в края более отрадные.

Но помыслы оставшихся четверых были едины, и под грубой промокшей мешковиной, что натягивали странники на жерди, вечерами царило полное согласие и довольство. Ибо Алверик не расставался с надеждой с упорством своих предков, которые в давних битвах завоевали Эрл раз и навсегда и удерживали долину на протяжении веков, а в отрешенном сознании Нива и Зенда мечта эта выросла и набрала силу, словно некий редкостный цветок, что садовник случайно посадит на неухоженной пустоши. Тиль пел о надежде; безумные его фантазии, что стремились вслед песне, расцвечивали поход Алверика все новыми и новыми волшебными красками. И помыслы оставшихся были едины. Предприятия гораздо более великие, как безумные, так и здравые, завершались успехом, когда дела обстояли подобным образом, и предприятия гораздо более великие терпели крах, ежели дело обстояло не так.

На протяжении долгих лет скитальцы ехали за домами в направлении севера; а порою сворачивали на восток – когда очертания неба, либо некое странное ощущение, что приносил с собою вечер, либо просто пророчество Нива словно бы подсказывали: Эльфландия близка. В таких случаях отряд направлял коней через каменистую пустошь, которая на протяжении всех этих лет ограждала ведомые нам поля, – и двигался вперед до тех пор, пока Алверик не подмечал, что провизии для коней и всадников едва достанет на обратный путь к людским селениям. Тогда Алверик снова поворачивал вспять, хотя Нив предпочел бы вести отряд через скалы все дальше и дальше, ибо по мере продвижения вперед увлекался все более; хотя Тиль пел спутникам пророческие песни, предвещающие успех; хотя Зенд уверял, что видит пики и шпили Эльфландии; однако Алверик сохранял ясную голову. И скитальцы снова возвращались к домам людей и закупали новые запасы провизии. Нив, Зенд и Тиль охотно разглагольствовали о походе, давая выход энтузиазму, что пылал в их сердцах; но Алверик ни словом не поминал о дерзкой затее, ибо хорошо запомнил: люди тамошних краев не говорят об Эльфландии и не смотрят в ту сторону, хотя он так и не узнал почему.

Очень скоро всадники снова пускались в путь, и селяне, продавшие им плоды ведомых нам полей, с любопытством глядели вслед отряду, словно полагали, будто все эти речи, услышанные от Нива, Зенда и Тиля, порождены одним лишь безумием и грезами, навеянными луною.

Так скитальцы ехали вперед и вперед, непрестанно стремясь к новым рубежам, откуда удалось бы разглядеть Эльфландию; слева от них веяли ароматы ведомых нам полей, благоухание майской сирени в деревенских садах сменялось благоуханием боярышника, а потом роз, а потом в воздухе нависал тяжелый и властный запах свежескошенного сена. Слева слышалось далекое мычание скота, слышались человеческие голоса и перекличка куропаток; слышались все те звуки, что доносятся с мирных хуторов; а по правую руку неизменно простиралась бесплодная пустошь, каменистая равнина; ни цветка, ни травинки не различал на ней взгляд. Шестеро странников позабыли об обществе людей, однако отыскать Эльфландию им так и не удавалось. Спасали их только песни Тиля и твердая уверенность Нива.

Слухи о походе Алверика разнеслись по земле, опережая маленький отряд; и настало время, когда всяк, кого бы Алверик ни встречал на пути, знал историю правителя Эрла; одни встречали Алверика презрением – таков обычный удел тех, кто посвящает дни свои дерзкому подвигу, другие же воздавали ему почести; Алверик же просил только о пополнении припасов и за все, что ему приносили, платил щедро. Всадники двигались все дальше. Словно герои легенд, проезжали они за домами, сумеречными вечерами устанавливая свой серый и бесформенный шатер. Они являлись неслышно, точно дождь, и исчезали, словно ускользающие туманы. О них складывали песни и шутливые байки. Но песни жили дольше, чем насмешки. Наконец маленький отряд стал легендой, что навечно поселилась на тамошних хуторах: на скитальцев ссылались, когда люди заводили разговор о безнадежных походах; странников превозносили либо высмеивали, в зависимости от обстоятельств.

Все это время король Эльфландии не терял бдительности; ибо благодаря магии он чувствовал, ежели меч Алверика оказывался неподалеку: один раз клинок этот уже потревожил его королевство, и король Эльфландии отлично узнавал разлитый в воздухе привкус железа громовых стрел. От него-то король и отвел свои границы как можно дальше, оставив позади неровную, каменистую, покинутую Эльфландией равнину; и хотя владыка волшебной страны не ведал, сколь далекие пути под силу преодолеть смертным, он на всякий случай оставил ровно такое расстояние, что утомило бы комету, и по праву почитал себя в безопасности.

Когда же Алверик вместе со своим мечом оказался далеко на севере, эльфийский король ослабил хватку, до сих пор удерживающую Эльфландию, – так Луна, что притягивает волны отлива, снова отпускает их на волю; и, словно валы на песчаный плес, Эльфландия устремилась вспять. Обрамленная лентою сумерек, волшебная страна заскользила назад через каменистую пустошь; она возвратилась вместе с песнями, мечтами и голосами прошлого. Очень скоро граница сумерек, сверкая и переливаясь, снова пролегла близ ведомых нам полей, словно бесконечный летний вечер, что задержался на краю золотого века. Но далеко на севере, где странствовал Алверик, бескрайние унылые скалы по-прежнему загромождали бесплодную землю; огромный залив Эльфландии прихлынул только к тем полям, от которых Алверик со своим мечом и отряд искателей приключений удалились на достаточное расстояние. И вот на расстоянии каких-нибудь трех полей от хижины кожевника и окрестных хуторов снова раскинулась земля, изобилующая чудесами, что поэты ищут столь упорно, истинная сокровищница и кладезь всего небывалого и прекрасного; и эльфийские горы безмятежно оглядывали границы, словно их бледно-голубые вершины никогда не трогались с места. Там, вдоль границы, по обычаю своему, бродили единороги: иногда паслись они в Эльфландии, на родине всех легендарных созданий, объедая лилии под сенью эльфийских гор, а иногда, вечерами, когда наши поля замирали в безмолвии, прокрадывались за сумеречный предел пощипать земную траву. Именно благодаря аппетиту к земной траве, что находит на них временами (вот так же благородные олени шотландских нагорий раз в год стремятся к морю), люди знают о существовании единорогов, хотя звери они, безусловно, легендарные, ибо родились в Эльфландии. Лис, рожденный в наших полях, тоже пересекает порою границу и в определенные времена года забредает в сумеречные пределы; именно там пристают к нему некие чары, что зверь приносит потом в наши поля. Лис – тоже существо легендарное, только в Эльфландии; ровно так же, как единороги – здесь.

Жителям тамошних хуторов нечасто доводилось видеть единорогов – пусть даже едва различимыми в сумерках, ибо никогда не глядели селяне в сторону Эльфландии. Чудеса, красота, великолепие – словом, повесть об Эльфландии – это удел умов, обладающих досугом оценить все это должным образом; селян же звали к себе посевы, и скотина отнюдь не легендарная, и соломенные крыши, и изгороди, и тысяча других забот; только в конце каждого года одерживали они победу над зимою, и то с превеликим трудом; селяне отлично знали, что стоит им позволить своим помыслам хотя бы на мгновение обратиться в сторону Эльфландии, величие волшебной страны тотчас же подчинит себе их души и отнимет весь досуг, и не останется у них времени на то, чтобы чинить изгороди и соломенные крыши и пахать ведомые нам поля. Но Орион, следуя на звук рогов, что доносился из Эльфландии вечерами и слышен был в ведомых нам полях одному ему (ибо слух юноши по-эльфийски настроен был на все волшебное), как-то раз поздним вечером оказался со своей сворой в поле, через которое пролегла граница сумерек, и увидел там единорогов. И, прокравшись вдоль изгороди маленького поля, он зашел вместе со своими гончими между единорогом и сумеречным пределом и отрезал зверя от Эльфландии. Это и был тот самый единорог с ослепительно-белой шеей, весь в пене, серебром мерцающей в звездном свете, что, задыхаясь, загнанный и измученный, промчался через долину Эрл, словно порыв вдохновения, словно новая династия в стране, усталой от незыблемости древних обычаев, словно весть о земле более счастливой, которую нежданно возвратившиеся мореходы отыскали в дальней дали.

Глава XIX. Двенадцать стариков, магией не обладающих

Нужно сказать, что очень немногому и немногим случалось миновать на пути своем деревню, не оставив позади себя разговоров и сплетен. Единорог не был исключением. Те трое, что увидели при свете звезд, как единорог промчался мимо, немедленно сообщили своим домашним, а домашние тотчас же выбежали за двери поделиться хорошей новостью с соседями; ибо все странные новости почитались в Эрле за хорошие, потому что порождали разговоры; а разговоры, как известно, народу нужны и необходимы, – без разговоров как скоротаешь вечер, когда закончены дневные труды?

И спустя день-два в кузнице Нарла снова сошелся Парламент Эрла, и уселись селяне перед чашами с медом, обсуждая единорога. Одни радовались и говорили, что Орион все-таки чародей, ибо единороги – существа, безусловно, волшебные и обитают за пределами наших полей.

– Потому выходит, что Орион побывал-таки в земле, о которой нам поминать не след, и, стало быть, наделен магией – как и все, что обитает в тех краях, – объявил один.

И многие согласились, утверждая, что замыслы их наконец-то увенчались успехом.

Но другие возразили, говоря так: допустим, что в звездном свете мимо промчался некий зверь (ежели и в самом деле промчался, это еще вопрос!), но кто сумел бы утверждать с уверенностью, что это был единорог? Один заметил, что в звездном свете трудно разглядеть доподлинно что бы то ни было, а другой подсказал, что единорога вообще узнать весьма непросто. Тогда парламентарии принялись со знанием дела обсуждать размеры и облик сих тварей и все известные легенды, о единорогах рассказывающие, но так и не пришли в итоге к единому мнению, в самом ли деле повелитель их гнал единорога или нет. И вот наконец Нарл, понимая, что так они до истины не доберутся, и почитая совершенно необходимым прийти раз и навсегда к определенному решению, поднялся и объявил, что настало время поставить вопрос на голосование. Вот так, опуская ракушки разных цветов в рог, что переходил из рук в руки (такой уж у них был метод), селяне проголосовали за единорога, как того потребовал Нарл. В гробовой тишине Нарл подсчитал голоса. И все увидели, что голосованием установлено: никакого единорога не было.

И признали тогда опечаленные парламентарии Эрла, что замысел их заполучить в правители чародея потерпел крах; все эти люди давно состарились, и теперь, когда поддерживающая их на протяжении долгих лет надежда угасла, не так легко им было обратиться к новым планам – не то что когда-то, в далеком прошлом. Что же теперь делать? – сетовали парламентарии. Где взять магию? Что бы такое придумать, чтобы мир запомнил долину Эрл? Двенадцать стариков, магией не обладающих… Так сидели они за чашами с медом, но даже в меду не находили утешения своей скорби.

Орион же со своими гончими в ту пору был далеко, близ того залива Эльфландии, что словно бы прихлынул к травам ведомых нам полей. Юноша отправился туда вечером, когда звонкие напевы рогов указывали ему путь, и теперь поджидал там, затаившись на краю поля, – поджидал, чтобы единороги прокрались через границу. Ибо на оленей Орион более не охотился.

Пока юноша шагал через поля, сгущались сумерки; селяне, что хлопотали на хуторах, радостно приветствовали его; но по мере того, как Орион уходил все дальше и дальше на восток, с ним заговаривали все реже и реже, и вот наконец, когда до границы было уже рукой подать, а Орион так и не свернул с пути, в его сторону более не глядели, но предоставили и его, и псов самим себе.

Когда солнце опускалось за горизонт, Орион обычно замирал у изгороди, что подходила к самой границе сумерек. Собаки жались одна к другой под плетнем, Орион же не спускал с них глаз, чтобы ни одна не посмела двинуться с места. Лесные голуби и щебечущие скворцы возвращались в гнезда, в кроны деревьев ведомых нам полей. И вот раздавались переливы эльфийских рогов: звонкая и серебристая, волшебная музыка дрожала в морозном воздухе, и, словно в калейдоскопе, мгновенно менялись оттенки облаков; именно тогда, в угасающем свете, когда темнели краски, Орион поджидал, чтобы неясный белый силуэт выступил из сумеречной завесы. И в тот вечер, едва охотник успокоил собак рукою, едва поблекли наши поля, за туманный предел осторожно скользнул статный белый единорог, все еще пережевывая лилии, что в ведомых нам полях не цветут. Ослепительно-белый, он ступил вперед, совершенно неслышно отошел на четыре или пять ярдов в ведомые нам поля и замер неподвижно, словно лунный свет, напряженно прислушиваясь. Орион не шевелился, и собаки его молчали, – может быть, покорные власти Ориона, а может быть, псы и без того были достаточно мудры. И через пять минут единорог шагнул вперед и принялся объедать высокую и сладкую земную траву. А едва зверь тронулся с места, из-за густо-синей сумеречной завесы появились и другие; и вот уже на поле паслось целых пять единорогов, Но Орион по-прежнему удерживал собак и выжидал.

Мало-помалу расстояние между единорогами и границей все увеличивалось, ибо густые и сочные земные травы, что пощипывали эти пятеро в вечернем безмолвии, манили зверей все дальше и дальше в поля. Если вдруг раздавался собачий лай или кричал запоздалый петух, единороги, все как один, тотчас же настораживали уши и замирали, недоверчиво оглядываясь, ибо всего опасались они в полях людей и не осмеливались отойти далеко от границы.

Но наконец тот, что прошел сквозь сумерки первым, настолько удалился от родных колдовских пределов, что Ориону удалось зайти между ним и границей, собаки же следовали по пятам за хозяином. А тогда – если бы для Ориона охота была только пустою забавой, если бы травил он зверя из минутного каприза, а не во имя той глубокой любви к охотничьему искусству, что только охотникам ведома, – тогда потерпел бы он неудачу; ибо псы Ориона бросились бы на ближайших единорогов, те в мгновение ока метнулись бы через границу и исчезли, а если бы гончие последовали за добычей, то и они бы не вернулись в поля людей и труды целого дня пропали бы втуне. Однако Орион натравил псов своих на того, что пасся далее прочих, и бдительно следил, чтобы ни одна гончая не погналась за другими; одна попыталась, но Орион держал наготове хлыст. Так охотник отрезал намеченную жертву от ее дома, и гончие Ориона во второй раз в своей жизни с громким лаем бросились в погоню за единорогом.

Едва единорог услышал приближение гончих и понял с первого же взгляда, что вернуться в зачарованные родные пределы ему не удастся, зверь одним внезапным прыжком метнулся вперед и стрелою помчался через ведомые нам поля. Оказавшись перед изгородями, он словно бы не перепрыгнул через них, оттолкнувшись всеми четырьмя копытами, но плавно перенесся через преграду, ничуть не напрягая мышц; а коснувшись травы снова, перешел на галоп.

В азарте первых минут погони гончие далеко обогнали Ориона, и это позволяло охотнику направлять единорога в другую сторону, едва зверь пытался свернуть к волшебной стране; и каждый такой маневр снова сводил вместе охотника и псов. Когда же Орион повернул единорога в третий раз, тот поскакал, не сворачивая, напрямую, через поля людей. Лай гончих тревожил безмолвие вечера, словно полоса ряби на поверхности сонного озера, что отмечает невидимый путь неведомого ныряльщика. Мчась все прямо и прямо, единорог столь далеко оторвался от гончих, что вскоре Орион едва различал его вдалеке: белый блик, скользящий по склону в сумерках. Вот зверь достиг края долины и исчез из виду. Но острый, непривычный запах, что вел псов, словно песня, остался в траве, отчетливо различим, и ни разу не помедлили и не остановились гончие, кроме как у ручьев. Даже там их бдительные носы снова находили колдовской след еще до того, как Орион являлся им на помощь.

По мере того как продолжалась травля, свет дня угас и небо подготовилось должным образом к приходу звезд. И вот появились одна-две звезды, и над ручьями заклубился туман и окутал поля белой пеленою – теперь охотник и его псы не разглядели бы единорога, окажись он прямо перед ними. Даже деревья, казалось, уснули. Орион и гончие миновали по пути несколько одиноких хижин под сенью вязов: тисовые изгороди отгораживали хижины от тех, кто блуждал в полях. Этих обителей Орион никогда прежде не видел и ведать о них не ведал до тех пор, пока единорог, что скакал, не разбирая дороги, не привел охотника к их порогам. Хуторские собаки залаяли вслед чужакам и лаяли еще долго, ибо колдовской запах в воздухе, стремительный бег и перекличка своры подсказали им, что происходит нечто странное; сперва псы лаяли, потому что тоже хотели бы поучаствовать в происходящем (что бы это ни было), а после – чтобы упредить хозяев: происходит нечто странное. Долго лаяли псы в тот вечер.

Раз, когда миновали они на пути своем маленькую хижину в зарослях терновника, дверь внезапно распахнулась и на пороге застыла женщина, изумленно глядя вслед пробегающим. Ей, скорее всего, удалось рассмотреть только серые тени, но Орион на бегу увидел дом в зареве огней: яркий свет струился из окон на мороз. Уютное тепло взбодрило юношу, охотно отдохнул бы он в этом крохотном обжитом оазисе среди пустынных полей, однако гончие помчались дальше, и Орион последовал за ними; и обитатели хижин услышали удаляющийся лай, словно голоса труб, что эхом гаснут среди далеких холмов.

Лис заслышал приближение своры и замер неподвижно, и прислушался: в первое мгновение зверь не мог понять, в чем дело. Затем лис учуял единорога, и все стало ему ясно: колдовской привкус подсказал обитателю лесов, что это – гость из Эльфландии.

Но когда запах этот почуяли овцы, они пришли в ужас и помчались прочь, сбившись в кучу, и бежали, пока достало сил.

Коровы, вздрогнув, пробудились ото сна, отрешенно поглядели вокруг и подивились; но единорог промчался сквозь стадо и ускакал прочь; так напоенный розами ветер, что, покинув сады долин, заплутал среди городских улиц, проносится сквозь шумный поток машин – и исчезает.

Очень скоро звезды – все, сколько их есть, – уже глядели вниз на безмолвные поля, где продолжалась ликующая травля: росчерк неистовой жизни, рассекающий безмолвие и сон. Хотя взгляд преследователей по-прежнему не мог различить далеко оторвавшегося единорога, зверь более не выигрывал время у каждой изгороди. Ибо поначалу он замедлял бег перед плетнями не более, чем замедляет полет птица, пролетая сквозь облако, в то время как могучие гончие с трудом продирались сквозь лаз, что удавалось отыскать, либо ложились на бок и, извиваясь всем телом, протискивались между стволов. Но теперь единорогу становилось все труднее собраться с силами у каждой изгороди, порою он задевал за верхний ее край и спотыкался. Бежал он уже не так быстро; ибо ни один единорог не проделывал еще такого путешествия в неподвижном покое Эльфландии. И что-то подсказало усталым гончим, что они близки к цели. И псы залаяли с новой радостью.

Они миновали еще несколько темных изгородей, а потом перед ними встала черная стена леса. Когда единорог вступил под его сень, лай собак уже доносился до зверя весьма отчетливо. Два лиса приметили медленно бредущего единорога и затрусили рядом – поглядеть, что станется с загнанным магическим существом, гостем из Эльфландии. Лисы бежали по обе стороны от единорога, приноравливаясь к его нескорому шагу и не сводя со зверя глаз; они не боялись собак, хотя слышали лай, ибо знали – тот, кто идет по колдовскому следу, никогда не свернет в сторону ради земной твари. Единорог с трудом продирался сквозь чащу; лисы, не отставая, с любопытством следили за ним.

Но вот под сень леса ворвались гончие, и лай их отозвался звонким эхом в кронах огромных дубов. Орион не отставал от своры, – может быть, выносливости и проворству юноша научился в наших полях, а может быть, то сказывалось наследие Эльфландии. В лесу царил непроглядный мрак, однако охотник следовал на лай своих псов, а гончим зрение было и вовсе ни к чему, ибо их вел дивный запах. Это не походило на охоту за лисой или оленем; ибо другая лиса может перебежать дорогу первой; олень может промчаться на пути своем сквозь стадо оленей и оленух; даже несколько овец могут сбить гончих с толку, оказавшись у них на дороге; но в ту ночь других волшебных существ в наших полях не наблюдалось, и ни с чем невозможно было спутать след единорога в земной траве: горячий и острый привкус колдовских чар среди обыденного и повседневного. Гончие прогнали единорога через весь лес, ни разу не сбившись, а затем в долину, – два лиса по-прежнему не отставали и не сводили глаз с жертвы. Единорог осторожно переступал копытами, сбегая вниз по холму, словно на спуске вес зверя отзывался в ногах болью, однако мчался он столь же быстро, как гончие; затем единорог пронесся чуть вперед по дну долины и свернул налево, как только оказался у подножия холма; но тогда расстояние между ним и гончими сократилось еще больше, и он направился к противоположному склону. Теперь было ясно видно, сколь измучен единорог, – а все дикие твари скрывают усталость до последнего; каждый шаг давался зверю с трудом, словно ноги его с трудом несли тяжелое тело. И вот с противоположного склона Орион увидел добычу.

Охота на единорога

Когда единорог достиг вершины, гончие были уже совсем рядом; зверь вдруг проворно развернулся, описав огромным рогом полукруг в воздухе, и встал перед псами с угрожающим видом. Псы с лаем запрыгали вокруг него, но рог двигался с таким стремительным изяществом, что гончим так и не удалось вцепиться в жертву; собаки отлично знали смерть в лицо, и, хотя им не терпелось броситься на добычу, они отпрыгнули от сверкающего рога. Тут подоспел Орион с луком, но стрелять не стал, – может быть, потому, что трудно было направить стрелу так, чтобы не задеть собак, а может быть, в силу того убеждения, что все мы разделяем сегодня и что для нас не ново, – убеждения, что по отношению к единорогу это неблагородно. Вместо того Орион извлек из ножен фамильный меч, что всегда носил при себе, прошел сквозь строй гончих и вступил в поединок со смертоносным рогом. Единорог выгнул шею; рог блеснул Ориону в глаза; и хотя зверь был порядком измучен, в мускулистой шее оставалось еще довольно сил, чтобы точно направить удар; Ориону с трудом удалось отразить нападение. Охотник сделал выпад, целя единорогу в горло, но гигантский рог с легкостью отвел лезвие в сторону и снова устремился вперед. И опять Орион отбил удар, вложив в руку всю свою силу, и отбил буквально-таки в дюйме от груди. Юноша снова атаковал, метя в горло, и снова единорог парировал удар меча – парировал почти что презрительно. Снова и снова бил единорог, целя Ориону прямо в сердце; огромный белый зверь наступал, тесня Ориона назад. Единорог изящно наклонял шею: эта белая арка, дуга железных мускулов, направляющая смертоносный рог, уже утомила руку Ориона. Юноша снова сделал выпад и промахнулся; он увидел, как глаза единорога злобно вспыхнули в звездном свете, он увидел прямо перед собою страшный изгиб ослепительно-белой шеи, он знал, что более не сможет выстоять; но в этот миг одна из гончих вцепилась зверю в правую лопатку. Почти тотчас же на единорога прыгнули и остальные псы, каждый – точно наметив цель, несмотря на то что со стороны собаки напоминали беспорядочно мятущуюся толпу. Орион более не нападал, ибо слишком много гончих одновременно оказались между ним и глоткой его недруга. Единорог издал ужасный стон: подобных звуков в ведомых нам полях еще не доводилось слышать; а потом все смолкло, кроме глухого урчания псов, что рычали над удивительной тушей, барахтаясь в легендарной крови.

Глава XX. Исторический факт

В самую гущу свары утомленных гончих, которым победная ярость придала новых сил, вступил Орион, размахивая хлыстом, и отогнал собак от гигантской мертвой туши; пока хлыст дрожал в воздухе, описывая широкий круг, Орион взял в другую руку меч и отсек единорогу голову. Затем он содрал шкуру с длинной белой шеи: лохмотья ее свободно болтались вокруг среза. Все это время гончие возбужденно лаяли, по очереди нетерпеливо кидаясь на волшебную тушу, едва появлялась возможность увернуться от хлыста; потому очень не скоро Орион завладел своим трофеем, ибо хлыстом ему приходилось работать столь же усердно, как и мечом. Но наконец он перебросил голову единорога через плечо, подвесив на кожаном ремне; огромный рог торчал вверх справа от лица охотника, а перепачканная шкура свисала вниз вдоль спины. Закончив приготовления, Орион позволил гончим снова потерзать зубами остов и отведать дивной крови. Затем он созвал собак, затрубил в рог и неспешно направился назад, в Эрл; свора дружно последовала за хозяином. А два лиса подкрались отведать редкостной крови: именно этого они и дожидались.

Пока единорог поднимался на последний холм, охотнику казалось, будто он, Орион, настолько измучен, что более и шагу ступить не сможет, однако теперь, когда тяжелая голова свешивалась с его плеч, усталость юноши словно рукой сняло; шаг его был легок, словно поутру: ведь Орион добыл первого в своей жизни единорога! Казалось, что и гончие тоже преисполнились новых сил, словно кровь, что они лакали, обладала некими необычными свойствами; на обратном пути псы шумели, прыгали и резвились, и забегали вперед, будто их только что спустили со своры.

Так под покровом ночи Орион возвращался через холмы домой; вот он увидел перед собою долину: дым печных труб Эрла наполнял ее до самого края, в одной из башен запоздало светилось одинокое окно. Спустившись по склону знакомыми тропами, Орион отвел гончих на псарню и, еще до того как рассветный луч коснулся вершины холмов, затрубил в рог перед боковой дверью. И престарелый привратник, отворяя Ориону дверь, увидел огромный рог единорога, что покачивался над головой охотника.

Именно этот рог впоследствии послан был папою в дар королю Франциску. Бенвенуто Челлини повествует об этом в своих мемуарах, сообщая, как папа Климент послал за ним, Бенвенуто, и за неким Тоббией и повелел им сделать эскизы оправы для единорожьего рога, самого великолепного из всех виденных[52]. Вы только вообразите себе восторг Ориона, ежели рог первого же добытого им единорога даже грядущие поколения признали великолепнейшим из всех виденных, да еще в таком граде, как Рим, с его неограниченными возможностями приобретать и сравнивать подобного рода ценности! Папа, должно быть, располагал целой коллекцией этих редкостных рогов, дабы выбрать в качестве подарка из всех виденных самый великолепный; однако во времена попроще, о которых я веду рассказ, рог представлял собою редкость столь великую, что единороги по-прежнему почитались существами легендарными. Дар королю Франциску приходится приблизительно на 1530 год; рог был оправлен в золото; контракт же достался Тоббии, а вовсе не Бенвенуто Челлини. Я привожу здесь эту дату затем, что встречаются на свете люди, которым дела нет до увлекательного рассказа, ежели в нем тут и там не приводятся исторические ссылки, и которых даже в истории более занимают факты, нежели философские истины. Если один из таких читателей как раз дошел в приключениях Ориона до этого места, он, должно быть, уже стосковался по дате либо историческому факту. Что до даты, я привожу для него 1530 год. Что до исторического факта, я выбираю щедрый дар, описанный Бенвенуто Челлини, потому что очень может быть, что, едва речь зашла о единорогах, подобный читатель почувствовал себя особенно далеким от истории и именно в этот момент особенно заскучал о предметах исторических. Повесть о том, каким образом рог единорога покинул замок Эрл, и в чьих руках побывал, и как оказался наконец в городе Риме, разумеется, могла бы составить новую книгу.

Немногое остается мне добавить относительно сего рога: только то, что Орион отнес голову Трелю, тот снял шкуру, промыл ее и, выварив череп на протяжении нескольких часов, снова натянул кожу и набил шею соломой; и Орион укрепил трофей на почетном месте, посреди голов, украшавших зал с высокими сводами. И столь же стремительно, сколь скор бег единорога, по всему Эрлу разнеслись слухи о великолепном роге, добытом Орионом. Потому в кузнице Нарла снова собрался Парламент Эрла. Селяне уселись за стол, обсуждая слухи; ибо голову довелось видеть не одному только Трелю. И сперва, следуя разделению голосов последних дебатов, некоторые придерживались прежнего мнения: что никакого единорога и в помине не было. Они пили добрый мед Нарла и решительно отрицали чудище. Неизвестно, убедили ли их в итоге доводы Треля, или сдались они из великодушия, что, словно дивный цветок, произросло из славно выдержанного меда, – однако, как бы то ни было, очень скоро аргументы тех, кто выступал против единорога, стихли, и, когда началось голосование, парламентарии постановили, что Орион и в самом деле убил единорога, какового пригнал сюда из-за пределов ведомых нам полей.

И все парламентарии немало тому порадовались; ибо наконец-то глазам их предстала та самая магия, о которой мечтали они, во имя которой строили замыслы много лет назад, когда все были моложе и затея казалась не столь безнадежной. Едва голосование закончилось, Нарл вынес еще меду, и парламентарии снова выпили в честь счастливого события; наконец-то, говорили они, магия снизошла на Ориона, и теперь Эрл несомненно ожидает славное будущее! Просторная комната, и свечи, и приветливые лица, и весьма утешительный мед – все это позволяло с легкостью заглянуть чуть-чуть вперед в будущее, окинуть взором год-другой, еще не наставшие, и усмотреть грядущие почести, что сияли в некотором отдалении. Люди снова заговорили о днях, уже совсем близких, когда чужестранные земли узнают о любимой селянами долине: опять принялись они толковать о том, как слава полей Эрла прошествует из города в город. Один превозносил до небес замок долины, другой – высокие и кряжистые меловые холмы, третий – саму долину, укрытую от всех глаз, еще один – милые и затейливые домики, выстроенные теми, кто давно канул в небытие, еще один – лесные чащи, что поднимались у самого горизонта; и все рассуждали о том времени, когда внешний мир услышит обо всем об этом благодаря магии Ориона; ибо всяк ведал, что к рассказам о магии мир всегда готов склонить слух и неизменно обращается в сторону удивительного, даже если погружен в сонную дремоту. Во весь голос восхваляли селяне магию, снова и снова пересказывали историю о единороге, упиваясь славным будущим Эрла, как вдруг на пороге возник фриар. Там, в дверях, стоял он, облаченный в длинную белую сутану, отделанную лиловым, и за спиною его была ночь. В отблесках свеч парламентарии могли разглядеть амулет на золотой цепочке, висевший на шее фриара. Нарл радушно приветствовал гостя, кто-то пододвинул к столу еще один стул; но фриар уже услышал, что народ разглагольствует о единороге. Не сходя с места, он возвысил голос и воззвал к селянам.

– Да будут прокляты единороги, – воскликнул он, – и повадки их, и все порождения магии.

В благоговейной тишине, преобразившей вдруг комнату, в которой только что царило безмятежное веселье, кто-то воскликнул:

– Господин! Не проклинай нас!

– Достойный фриар, – молвил Нарл, – ни один из нас не охотился на единорога.

Но фриар воздел руку в гневном протесте противу единорогов и еще раз надежно проклял их.

– Проклятие на рог этих тварей, – воскликнул он, – и на тот край, где обитают они, и на те лилии, что твари сии щиплют; проклятие на все до одной песни, о сих тварях повествующие. Да будут они прокляты навечно, вместе со всеми прочими тварями, коим отказано в спасении души.

Фриар замолчал, давая парламентариям возможность отречься от единорогов: недвижно стоял он в дверях, суровым взглядом обводя комнату.

Люди же подумали о глянцевой шерсти единорога, о его стремительном беге и грациозной шее, и о красоте легендарного зверя, что на краткое мгновение блеснула перед ними, когда легким галопом промчался он мимо Эрла в вечерних сумерках. Люди подумали о несокрушимом и грозном роге; люди вспомнили песни, о единороге рассказывающие. Тревожное молчание воцарилось в кузне: никто не желал отрекаться от единорога.

Фриар отлично знал, что за мысли теснятся в головах селян, и снова воздел руку, отчетливо различим в свете свечей, – и за спиною его была ночь.

– Да будет проклят их стремительный бег, – объявил фриар, – и глянцевая их шерсть; да будет проклята красота сих тварей и магия, в них заключенная; проклятие всем до одной тварям, что бродят у зачарованных рек.

Но и теперь фриар прочел в глазах людей неизбывную любовь ко всему, что запрещал он, и потому не умолк. Он еще более возвысил голос и продолжал, не сводя сурового взгляда с встревоженных лиц:

– Проклятие троллям, эльфам, гоблинам и феям на земле, гиппогрифам и Пегасу в воздухе и всем племенам водяных и русалок под водою. Наши священные обряды запрещают их. Да будут прокляты все сомнения, все странные сны, все фантазии. И да отвратятся от магии все истинно верные. Аминь.

Фриар стремительно обернулся и исчез в ночи. Ветер, помешкав у двери, рывком захлопнул ее. В просторной комнате кузницы Нарла все осталось так, как несколько минут назад, однако блаженное умиротворение словно бы омрачилось и померкло. Тогда заговорил Нарл, поднявшись над столом и нарушая угрюмую тишину.

– Или встарь замышляли мы наши замыслы и уповали на магию, – молвил он, – для того, чтобы теперь отречься от существ волшебных и проклясть ближних наших, безвредный народ, обитающий за пределами ведомых нам полей, и прекрасные создания воздуха, и подруг утонувших мореходов, что живут на дне моря?

– Ни в коем случае, – раздались голоса. И парламентарии снова жадно глотнули меду.

А затем встал один из них, высоко подняв рог с медом, и еще один, и еще, пока наконец все они не стояли вокруг стола, озаренного светом свечей. «Магия!» – воскликнул один. И все дружно подхватили его клич, и вот уже все хором кричали: «Магия!»

По пути домой фриар услышал призыв «Магия!»; он поплотнее закутался в священные одежды и покрепче вцепился в свои священные реликвии, и произнес заговор, дабы охранить себя от нежданных демонов и сомнительных созданий тумана.

Глава XXI. На краю земли

В тот день Орион дал своим гончим отдых. Но на следующий день он поднялся спозаранку, отправился на псарню и спустил ликующих гончих с привязи навстречу искристым рассветным лучам, и снова повел псов прочь из долины, за холмы, к границе сумерек. Отныне Орион более не брал с собою лука, но только меч и хлыст; ибо по душе ему пришлось азартное упоение пятнадцати гончих, с каким гнали они однорогое чудище; Орион чувствовал, что восторг каждой гончей передается и ему тоже; а подстрелить единорога стрелою означало бы пережить только одно радостное мгновение.

На протяжении целого дня шел Орион через поля, то и дело приветствуя встречного селянина либо батрака и слыша приветствия в ответ и пожелания доброй охоты. Когда же наступил вечер и до границы осталось совсем немного, все реже и реже приветствовали юношу люди, ибо охотник явно держал путь туда, куда не забредал никто, куда народ не обращался даже думами. Теперь юноша шагал в одиночестве, однако его подбадривали нетерпеливые мысли и радовало чувство братства, что связывало охотника и псов: и его помыслы, и помыслы гончих все обращены были к травле.

Так Орион снова вышел к сумеречной преграде. От здешних полей к ней вели изгороди: они подступали вплотную к туманной завесе, обретали причудливые, расплывчатые очертания в сиянии, нашей земле чуждом, и терялись в сумерках. Орион и его свора остановились у одной из этих изгородей, там, где она соприкасалась с лучистой преградой. Отблеск света на краю изгороди, ежели на земле и возможно подобрать для него сравнение, скорее всего, напоминал матовые переливы, что вспыхивают за полем на плетне, осиянном радугой: в небе радуга отчетливо видна, а на противоположной стороне широкого поля конец радуги едва различим, однако нездешнее прикосновение небес уже преобразило плетень. В зареве, подобном этому, мерцали кусты боярышника – те, что росли на самом краю людских полей. А сразу за ними, словно расплавленный опал, сосредоточием блуждающих огней протянулся предел, за который не проникает взгляд человеческий, из-за которого не доносится никаких звуков, кроме напевов эльфийских рогов, да и те слышны весьма немногим. Рога трубили и теперь, пронзая завесу сумеречного света и тишину колдовским отзвуком серебряных переливов, словно бы сокрушая все препятствия, чтобы достичь слуха Ориона, – так солнечный свет пробивается сквозь эфир, дабы зажечь лунные долины.

Рога смолкли; со стороны Эльфландии не доносилось ни шороха; теперь безмолвие нарушали только голоса земного вечера. Но и они понемногу стихали, а единороги так и не появились.

Вдалеке залаяла собака; неспешно катясь домой, прогрохотала телега – только ее и слышно было на пустынной дороге; на узкой тропинке прозвучал чей-то голос, а затем снова воцарилась глубокая тишина, ибо слова словно бы оскорбляли безмолвие, нависшее над нашими полями от края до края. В этом безмолвии Орион не сводил напряженного взгляда с туманной преграды, поджидая единорогов, что так и не появились; надеясь, что вот-вот увидит, как один из них выступит из сумерек. Но юноша поступил неразумно, явившись на то же самое место, где обнаружил пять единорогов только два дня тому назад. Ибо нет на свете существа пугливее единорога, с неусыпной бдительностью оберегают единороги свою красоту от человеческого взора; весь день проводят они за пределами ведомых нам полей, и только изредка, вечерами, когда все умолкает, отваживаются переступить черту, но даже тогда не осмеливаются отойти от границ далее чем на несколько шагов. Дважды за два дня подстеречь подобных созданий на одном и том же месте, да еще и с собаками, после того как один из единорогов был загнан и убит, являлось делом гораздо более невероятным, нежели полагал Орион. Победное торжество удачной охоты переполняло сердце юноши; воспоминания о погоне властно влекли его назад, к тому самому месту, откуда травля началась, – ибо места обладают подобной властью. Орион вглядывался в завесу тумана, поджидая, чтобы одно из этих великолепных созданий гордо выступило из сумерек, чтобы из опаловой дымки вдруг возник огромный, осязаемый силуэт. Однако единороги так и не появились.

Орион стоял там так долго, вглядываясь в сумерки, что почувствовал наконец, как невиданная граница завлекает его и манит, и вот мысли юноши закружились в вихре ее блуждающих огней, и возмечтал он о горных вершинах Эльфландии. Тем, кто жил на хуторах вдоль края ведомых нам полей, влечение это было отлично знакомо; с похвальной предусмотрительностью люди не обращали взоры свои в сторону дивной преграды, что переливалась волшебными красками совсем близко, за домами. Ибо в ней заключена была красота, нашим полям чуждая; смолоду наставляют селян, что, ежели надолго задержат они взгляд свой на блуждающих огнях, перестанут их радовать наши добрые поля, славные бурые пашни и волны пшеницы, и все, что от века принадлежит нам; сердца их устремятся далеко прочь, в эльфийские угодья, и затоскуют навеки по неведомым горам и по народу, фриаром не благословленному.

И теперь, пока Орион стоял у самого края колдовских сумерек и медленно угасал наш земной вечер, все, причастное Земле, изгладилось вдруг из его памяти, словно подхваченное порывом ветра; любовь к эльфийским угодьям внезапно овладела юношей, не оставляя места для земных забот. Из числа всех тех, кто бродил дорогами людей, Орион помнил теперь одну только свою мать; юноша вдруг понял, словно сумерки подсказали ему, что Лиразель была заколдована и что сам он принадлежит к волшебному роду. Никто не говорил Ориону об этом прежде; теперь он об этом узнал.

На протяжении долгих лет размышлял он вечерами, гадая, куда исчезла его мать; он гадал в одиноком безмолвии, и никто не ведал, что за мысли теснятся в голове ребенка: теперь же ответ словно бы повис в воздухе; казалось, Лиразель была совсем рядом, по ту сторону заколдованных сумерек, что отделяли наши хутора от Эльфландии. Орион сделал три шага и оказался перед границей. Он стоял на самом краю ведомых нам полей: прямо перед его глазами подрагивала туманная завеса, торжественно переливаясь всеми оттенками жемчуга. Едва Орион двинулся с места, одна из гончих привстала; псы повернули головы, не сводя с хозяина глаз; Орион остановился, и собаки снова успокоились. Юноша попытался разглядеть сквозь преграду, что там, по другую сторону, но ничего не увидел, кроме блуждающих огней: огни сии сотканы из сумерек тысячи угасающих дней; магия сохранила их нетронутыми, дабы возвести волшебную преграду. Орион позвал свою мать через разделяющую их бездну, через эти несколько ярдов эфемерных сумерек, что пали на поля: по одну их сторону находилась Земля, и людские обители, и время, что мы измеряем минутами, часами и годами, а по другую – Эльфландия и иные временны́е законы. Юноша дважды позвал Лиразель, прислушался и позвал снова; но ни ответа, ни шепота не донеслось со стороны Эльфландии. Тогда Орион ощутил всю глубину пропасти, что разлучала его с матерью, и понял: пропасть эта широка, темна и непреодолима, словно те провалы, что отделяют наши времена от прошлого, и те, что пролегли между жизнью повседневной и образами сна; между теми, кто пашет землю, и героями песен; между теми, что живы и по сей день, и теми, кого они оплакивают. Преграда блистала и искрилась – как будто завеса столь эфемерно-воздушная никогда не отделяла минувшие годы от того мимолетного мгновения, что мы называем «Сейчас».

Там стоял Орион; за его спиною звучали голоса Земли, едва различимые в угасании вечера, и мерцало матовое зарево ласковых земных сумерек; а перед ним, прямо перед глазами, застыло недвижное безмолвие Эльфландии и лучилась нездешне-прекрасная граница, что это безмолвие создала. Орион не думал более о земном: он не сводил взгляда со стены сумерек, словно пророки, что, играя с запретным знанием, вглядываются в мутные кристаллы. Ко всему, что только было эльфийского в крови Ориона, ко всему магическому, что досталось ему от матери, взывали крохотные огни возведенной из сумерек преграды, соблазняя и маня. Юноша задумался о своей матери, живущей в безмятежном одиночестве вне ярости Времени, он задумался о величии Эльфландии, что смутно представлял себе благодаря колдовским воспоминаниям, унаследованным от Лиразели. Он более не слышал отрывистые и негромкие голоса земного вечера позади себя и более не внимал им. Вместе с этими едва уловимыми звуками для Ориона канули в никуда обычаи и нужды людей и замыслы их; все, ради чего трудятся люди и на что уповают, и то немногое, чего добиваются они при помощи терпения. В свете нежданного откровения о волшебном своем происхождении, откровении, что снизошло на него подле этой сверкающей границы, Ориону захотелось тотчас же отречься от вассальной зависимости пред Временем и покинуть владения Времени, этого тирана, что неизменно обрушивает на них свою карающую длань; покинуть их – для этого требовалось не более пяти шагов – и вступить в неподвластные векам угодья, где мать его пребывала подле своего царственного отца, восседающего на изваянном из туманов троне в зале, о колдовской красоте которого догадывались только песни. Эрл более не был юноше домом; обычаи людей показались ему чужды: не ступать ему более по людским полям! Нет же, вершины эльфийских гор ныне стали для Ориона тем, чем приветливые соломенные стрехи кажутся вечерами земным труженикам; все легендарное и неземное призывало Ориона домой. Так сумеречная преграда, на которую глядел он слишком долго, зачаровала юношу; настолько больше магии заключала она в себе, нежели земные вечера!

Есть на свете такие люди, что долго не сводили бы с преграды глаз, а потом все-таки отвернулись бы; но для Ориона это было непросто; ибо, хотя магия и обладает властью подчинять себе земные создания, они отзываются на чары не скоро и неохотно, в то время как все, что только было колдовского в крови Ориона, ослепительно вспыхнуло в ответ на зов магии, что лучилась в туманной завесе, ограждающей Эльфландию, словно крепостной вал. Пелена эта соткана была из редчайших огней, что носятся в воздухе, и ослепительно-прекрасных бликов солнца, что изумляют поля наши в разгар грозы, из туманов над ручейками, из мерцания цветочных лепестков в лунном свете, из арок наших радуг, из их волшебного великолепия, из отблесков вечернего зарева, надолго сохраненных в памяти умудренных старцев. В эти чары вступил Орион, отрекаясь от всего земного; но едва нога его коснулась сумерек, один из псов, что все это время смирно сидел у ног юноши под плетнем, удерживаемый на месте хозяйской волей, слегка потянулся и издал один из тихих нетерпеливых визгов, что среди людей сошли бы за зевок. По старой привычке Орион обернулся на звук, и заметил пса, и подошел к нему на миг, и потрепал его по загривку, и хотел уже было попрощаться; но в этот миг все гончие обступили хозяина, тыкаясь носами в ладони и заглядывая в глаза. И, стоя там среди своих встревоженных гончих, Орион, что только мгновением раньше мечтал о вещах легендарных, чьи помыслы парили над волшебными землями, взмывая к заколдованным вершинам эльфийских гор, вдруг повиновался зову своего земного происхождения. Нельзя сказать, будто душа его больше лежала к охоте, нежели к тому, чтобы навсегда поселиться с матушкой за пределами разрушительной власти времени, во владениях ее отца, более дивных, нежели поется в песнях; нельзя сказать, будто он настолько любил своих гончих, что не в силах был с ними расстаться; однако предки Ориона травили зверя от поколения к поколению, ровно так же, как род его матери испокон веков придерживался магии; пока Орион глядел на колдовские угодья, магия властно призывала его к себе, но древний зов земной крови не менее властно манил юношу к охоте. Чарующая граница сумерек заставила его возмечтать об Эльфландии, но в следующее же мгновение гончие принудили хозяина обернуться в другую сторону: любому из нас непросто избежать подчиняющего влияния внешних обстоятельств.

Несколько минут Орион стоял среди своих собак, пытаясь решить, куда ему направиться, взвешивая в уме покойно-ленивые века, что нависли над безмятежными полянами, и равнодушное великолепие Эльфландии – и славные бурые пашни, и пастбища, и невысокие изгороди Земли. Но гончие обступили хозяина тесным кольцом; они терлись носами, повизгивали, заглядывали ему в глаза, уговаривая (ежели хвосты, и лапы, и огромные карие глаза умеют говорить), настаивая: «Прочь! Прочь!» Размышлять и дальше в такой суматохе было невозможно; Орион так ни на что и не решился, и гончие настояли на своем: и хозяин, и его псы вместе отправились домой через ведомые нам поля.

Глава XXII. Орион назначает доезжачего

Еще много раз, пока стояла зима, Орион возвращался со своими гончими к дивной границе и поджидал там в угасающих земных сумерках; иногда, когда в наших полях все замирало, охотник видел, как из тумана осторожно и бесшумно выходят единороги: огромные и прекрасные ослепительно-белые силуэты. Но юноше не довелось более гнать зверя через ведомые поля и возвращаться в замок Эрл с драгоценным рогом, ибо единороги ежели и появлялись, то удалялись от границы в наши поля не более чем на несколько шагов, и Ориону ни разу больше не удалось отрезать одного из них от Эльфландии. Однажды он попытался – и едва не потерял всех своих гончих: несколько псов уже ступили в сумеречную завесу, когда юноша отогнал их назад хлыстом; еще два ярда – и звук земного охотничьего рога более не донесся бы до заплутавших собак. Именно тогда юноша понял: несмотря на всю свою власть над гончими, пусть даже во власти этой было нечто от магии, одному и без посторонней помощи ему не под силу охотиться с гончими столь близко от предела, ступив за который собака сгинет навек.

После этого Орион некоторое время наблюдал за вечерними играми подростков Эрла и наконец приметил троих, что проворством и силой явно превосходили прочих; двоих из них он и решил нанять в доезжачие. Когда игры закончились и в домах только-только затеплили огни, Орион отправился к хижине одного из парней – того, что был высок и весьма проворен. И мальчуган, и его мать оказались дома; оба поднялись из-за стола, едва отец отворил дверь и Орион переступил порог. Орион приветливо спросил паренька, не согласится ли тот следовать за гончими с хлыстом и не давать псам отбиваться от своры. Гробовое молчание было ему ответом. Всяк и каждый знал, что Орион охотится на странных тварей и водит своих гончих в места весьма странные. Никто из жителей Эрла никогда не переступал пределов ведомых нам полей. Мальчугану одна эта мысль явно внушала страх. Родители же ни за что не согласились бы отпустить его. И вот наконец молчание нарушили извинения, и сбивчивые фразы, и неловкие недомолвки, и Орион понял, что этот паренек с ним не пойдет.

Тогда он отправился в дом второго мальчишки. И в этой хижине тоже горели свечи и стол стоял накрыт. Две старушки и мальчуган сидели за ужином. Орион сообщил им о своей нужде в доезжачем и предложил пареньку эту должность. Обитатели дома перепугались еще сильнее: это видно было и невооруженным глазом. Старушки хором воскликнули, что парень еще слишком молод, что бегать он разучился, что столь великой чести он недостоин, что собаки ни в жизнь к нему не привыкнут. Много чего еще наговорили они, пока наконец не принялись нести откровенную чушь. Ориону ничего не оставалось делать, как покинуть их и отправиться в дом третьего. Но и там произошла та же история. Старейшины мечтали о магии для Эрла, но прикосновение к ней наяву и даже самая мысль о магии пугали народ хижин. Никто не соглашался отпустить сыновей в незнаемые угодья переведаться с тамошними существами: в столь мрачном и грозном свете представили обитателей волшебной страны зловещие слухи Эрла. Потому никто не сопровождал Ориона, когда он снова поднялся со своими псами по склону долины и направился на восток через наши поля – туда, куда обитатели Земли ходить отказывались наотрез.

Март уже близился к концу; Орион почивал в своей башне, когда снизу до него донесся крик павлинов, резкий и отчетливый поутру. Затем в сон его ворвалось блеяние овец с далеких нагорий; пронзительно кричали петухи, ибо в солнечном воздухе пела Весна. Орион поднялся и отправился на псарню; очень скоро вставшие спозаранку пахари увидели, как поднимается он по крутому склону долины и все его псы бегут за ним, выделяясь на зеленом фоне рыжими пятнами. Так юноша миновал ведомые нам поля. Так добрался он, еще до того, как солнце село, до той полоски земли, от которой все люди отвращают взоры, где к западу среди полей жирной бурой глины поднимаются обители людей, а к востоку над сумеречной границей сияют эльфийские горы.

Орион и его свора спустились вдоль последней изгороди к самой границе. И, едва оказавшись там, юноша заметил, как совсем рядом из пелены сумерек, разделяющей Землю и Эльфландию, выскользнул лис: зверь пробежал несколько ярдов вдоль края наших полей, а затем снова нырнул в туман. Ориона это не удивило; таков уж обычай лиса – шнырять на окраинах Эльфландии и снова возвращаться в наши поля: именно оттуда лис приносит сюда, к нам, нечто такое, о чем не догадываются наши города. Но очень скоро лис опять выпрыгнул из сумерек, пробежал еще немного и опять юркнул в лучистую завесу. Тогда Орион пригляделся, пытаясь понять, чем лис занят. И снова появился лис в ведомых нам полях, и снова спрятался в сумерки. Гончие тоже наблюдали за происходящим, не выказывая ни малейшего желания поохотиться на лиса, ибо они уже отведали легендарной крови.

Орион прошел еще немного вперед вдоль сумеречной преграды, следуя за лисом, и, по мере того как лис то показывался в наших полях, то снова исчезал, любопытство Ориона все разгоралось. Гончие неспешно трусили за хозяином, хотя очень скоро утратили всякий интерес к занятию лиса. Но загадка мгновенно разъяснилась: через туманную завесу вдруг перескочил тролль Лурулу и приземлился в наших полях: именно с ним и играл лис.

– Человек, – вслух сообщил Лурулу самому себе, а может быть, и приятелю-лису, говоря на языке троллей. И Орион тотчас же вспомнил тролля, что некогда явился к нему в детскую, вооружившись крохотным амулетом против времени, и скакал по потолку и с полки на полку, чем вывел из себя Зирундерель, опасавшуюся за свои чашки и плошки.

– Тролль! – откликнулся юноша, тоже на языке троллей; ибо еще в детстве матушка нашептала ему это наречие, рассказывая Ориону предания о троллях и напевая их древние песни.

– Кому это ведомо наречие троллей? – полюбопытствовал Лурулу.

Орион сообщил троллю свое имя, но для Лурулу то был пустой звук.

Однако тролль уселся на корточки и слегка поворошил в том, что у троллей примерно соответствует нашей памяти; и, разгребая и перетряхивая немало пустячных воспоминаний, что время ведомых нам полей уничтожить не сумело, и недвижную апатию неизменных веков Эльфландии, он вдруг натолкнулся на воспоминание об Эрле; тролль снова оглядел Ориона с ног до головы и слегка поразмыслил. В этот самый миг Орион назвал троллю царственное имя своей матушки. И немедленно Лурулу проделал то, что среди троллей Эльфландии известно как преклонение пяти точек; иными словами, он опустился на колени и коснулся земли ладонями и лбом. Затем он снова вскочил и перекувырнулся в воздухе, потому что почтительность овладевала троллем крайне ненадолго.

– Что ты делаешь в полях людей? – спросил Орион.

– Играю, – отозвался Лурулу.

– А что ты поделываешь в Эльфландии?

– Слежу за временем, – отвечал Лурулу.

– Меня бы это не позабавило, – заметил Орион.

– Ты же никогда не пробовал, – откликнулся Лурулу. – В полях людей следить за временем невозможно.

– Почему бы и нет? – спросил Орион.

– Оно мчится слишком быстро.

Орион поразмыслил над словами тролля, однако сути их так и не постиг; никогда не покидая ведомых нам полей, юноша знал одну только поступь времени и, стало быть, сравнивать не мог.

– Сколько лет прошло для тебя с тех пор, как мы беседовали в Эрле? – полюбопытствовал тролль.

– Лет? – переспросил Орион.

– Сто? – предположил тролль.

– Около двенадцати, – отвечал Орион. – А для тебя?

– А для меня все еще продолжается день сегодняшний, – отвечал тролль.

И Орион не пожелал более говорить о времени, ибо не лежала у него душа к обсуждению темы, в которой он явно был осведомлен меньше самого заурядного тролля.

– Хочешь носить хлыст, – спросил Орион, – и бегать с моими псами, когда мы погоним единорога через ведомые нам поля?

Лурулу придирчиво оглядел гончих, отмечая выражение их карих глаз: гончие с сомнением обратили носы свои в сторону тролля и вопросительно принюхались.

– Они же собаки, – сказал тролль так, словно это свидетельствовало против гончих. – Однако мысли у них славные.

– Значит, ты будешь носить хлыст, – подвел итог Орион.

– М-да. Да, – подтвердил тролль.

Орион тут же вручил ему свой собственный хлыст, и затрубил в рог, и зашагал прочь от сумеречной преграды, наказав Лурулу собрать гончих и повести свору следом, не давая псам разбегаться.

При виде тролля гончие встревожились, не желая повиноваться существу ростом не больше их самих; они принюхивались и принюхивались, но более похожим на человека тролль от этого не становился. Псы подбежали к нему из любопытства и отскочили в отвращении, и вызывающе разбрелись кто куда. Но безграничной находчивости проворного тролля противостоять было не так-то просто; хлыст взвился в воздух, показавшись в крошечной ручке в три раза больше, нежели на самом деле, плеть устремилась вперед и хлестнула одну из гончих по носу. Гончая взвизгнула: в глазах у нее читалось неприкрытое удивление; прочие псы все не унимались: они, должно быть, сочли происшедшее случайностью. Но снова взлетела плеть и хлестнула по другому носу; и тогда гончие поняли, что эти жалящие удары направляет не случайность, но беспощадный и наметанный глаз. И с этой минуты и впредь псы почитали Лурулу, хотя так и не учуяли в нем человека, как ни старались.

Так Орион и его свора гончих возвращались поздним вечером домой, и ни одна овчарка не стерегла стадо в низине, где рыщет волк, надежнее и бдительнее, нежели Лурулу следил за сворой: он забегал то справа, то слева, то держался позади, где бы ни оказался отбившийся пес; он с легкостью перепрыгивал через всю свору с одной стороны на другую. И не успел Орион удалиться от границы и на сто шагов, как бледно-голубые эльфийские горы исчезли из виду: чуждые тьме вершины укрыла земная ночь, что сгущалась над ведомыми нам полями.

Домой возвращались они; очень скоро над их головами вспыхнули блуждающие сонмы видимых с земли звезд. Лурулу то и дело поглядывал вверх, дивясь на звезды, как все мы когда-то делали; однако по большей части он не спускал глаз с гончих, ибо теперь, оказавшись в земных полях, тролль проникся заботами Земли. Едва одна из гончих отставала, хлыст Лурулу обрушивался на нее с легким, похожим на взрыв щелчком, прикоснувшись, может статься, к кончику хвоста и взметнув облачко шерстинок и пыли; гончая с визгом подбегала к остальным, и вся свора знала: еще один из точно направленных ударов попал в цель.

Когда вся жизнь доезжачего посвящена охоте с гончими, тогда приходят и грация в обращении с хлыстом, и уверенная меткость – приходят, скажем, лет через двадцать. Иногда качества эти передаются по наследству, что еще лучше, нежели годы практики. Но ни годы практики, ни привычка к хлысту, заключенная в самой крови, не смогут наделить доезжачего такой точностью и таким глазомером, какие дать может только одно: магия. Взмах плети, стремительный, словно движение зрачка, попадание в избранную точку с той же точностью, как направленный взгляд, не были свойствами этой земли. И хотя пощелкивание хлыста прохожим показалось бы самым обычным делом земного охотника, однако все до одной гончие знали, что речь шла о большем: с хлыстом управлялось существо из-за пределов наших полей.

На небе уже загорелся рассвет, когда Орион снова увидел деревню Эрл, что вознесла вверх колонны дыма от спозаранку растопленных печей, и спустился по склону долины вместе со своими гончими и новообретенным доезжачим. Утренние окна подмигивали юноше, как проходил он по улице; в прохладной тишине Орион дошел до пустой псарни. Когда же все до одной гончие свернулись на соломе, Орион подыскал местечко для Лурулу: на полуразрушенном чердаке сарая, где свалены были мешки и несколько охапок сена; отбившиеся голуби из голубятни рядком расселись вдоль балок прямо над чердаком. Там Орион оставил Лурулу и отправился в свою башню – продрогший, ибо ему хотелось спать и есть; и усталый, – усталость не имела бы над юношей власти, отыщи он единорога, но когда Орион наткнулся на Лурулу у сумеречной границы, пронзительная скороговорка тролля, уж верно, распугала всех единорогов в округе, и поджидать их и далее в тот вечер было занятием бесполезным. Орион уснул. А тролль долго еще сидел на охапке сена посреди разрушенного чердака, следя ход времени. Сквозь щели в ветхих ставнях Лурулу увидел, как по небу движутся звезды; он увидел, как побледнели они; он увидел, как разливается иной свет; он увидел чудо восхода; он почувствовал, что мрак сеновала заполнило воркование голубей; он приметил их неугомонную возню; он услышал, как в вязах под окном проснулись птицы, как на улицах спозаранку задвигались люди, и кони, и телеги, и коровы; все менялось по мере того, как разгоралось утро. Земля перемен! Потрескавшиеся доски чердака, и мох на известковой стене снаружи, и старые гниющие бревна – все, казалось, повторяло одну и ту же историю. Все менялось; ничего не ведало постоянства. Тролль представил себе вековой покой, что хранит красоту Эльфландии. А потом он вспомнил об оставшемся в Эльфландии племени троллей, гадая, что бы родня его подумала о повадках Земли. И Лурулу громко и от души расхохотался, до смерти перепугав голубей.

Глава XXIII. Лурулу наблюдает неугомонный нрав Земли

День близился к полудню, но Орион все еще спал крепким сном, и даже гончие его смирно лежали в своих конурах на псарне неподалеку; толкотня людей и телег внизу не имели к троллю ни малейшего отношения, и Лурулу вдруг почувствовал себя одиноко. Бурые тролли обитают в лощинах, там их тьма-тьмущая, и, разумеется, ни один одиноким себя не чувствует. Тролли сидят там в молчании, наслаждаясь красотою Эльфландии либо собственными непутевыми мыслями; а изредка, когда Эльфландия пробуждается от глубокого сна, своего естественного состояния, смех троллей потоком захлестывает лощины. Там тролли не более одиноки, чем, скажем, кролики. Но в полях Земли от края и до края был только один тролль, и этот тролль почувствовал себя совершенно заброшенным. Открытая дверца голубятни находилась на расстоянии примерно десяти футов от двери сеновала и примерно шестью футами выше. На сеновал вела лестница, прикрепленная к стене железными скобами, но ничего не сообщалось с голубятней, дабы туда не добрались коты. Гомон кипучей жизни, что доносился оттуда, привлек внимание одинокого тролля. Перепрыгнуть от одной двери до другой для Лурулу оказалось делом пустячным; он приземлился на пол голубятни в обычной своей позе, с выражением нахальной приветливости на физиономии. Но загудел вихрь крыльев, голуби с шумом вылетели через окна, и тролль снова остался один.

Тролль оглядел голубятню и остался весьма доволен увиденным. Все говорило о кипении жизни, и все пришлось ему по душе: сотни крохотных домиков из сланца и штукатурки, мириады перьев и запах пыли. Лурулу понравились умиротворенная тишина сонной голубятни и завесы паутины, что задрапировали углы, вобрав в себя пыль многих и многих лет. Тролль не знал, что такое паутина; в Эльфландии он ничего подобного не видел, однако от души восхитился тонкой работой.

В столь незапамятные времена возведена была голубятня, что минувшие с тех пор годы заполнили углы паутиной и обломками штукатурки, обвалившимися со стен, открыв взгляду красновато-бурые кирпичи под нею, и обнажили дранку крыши и даже сланец над дранкой, придавая сему призрачному месту некое сходство с покоем Эльфландии; однако и под голубятней, и повсюду вокруг Лурулу подмечал неугомонную суматоху Земли. Даже солнечный свет, что играл на стене, пробившись сквозь крошечные отдушины, – и тот двигался.

Очень скоро снова послышался шум голубиных крыльев и царапанье лапок о сланцевую крышу, однако возвращаться к домам своим птицы не спешили. Лурулу видел, как тень верхней крыши ложится на другую крышу, под нею, и различал беспокойные тени голубей на краю. Тролль приметил серый лишайник, что затянул нижнюю крышу, и аккуратные округлые пятна лишайника молодого и желтого на бесформенной серой массе. Тролль услышал, как шесть или семь раз размеренно прокрякала утка. Тролль услышал, как в конюшню под голубятней вошел человек и вывел коня. Проснулась и затявкала гончая. Несколько галок, вспугнутых с одной из башен, взмыли высоко в небо, перекликаясь резкими, шумливыми голосами. Тролль увидел, как огромные облака торопятся мимо вершин далеких холмов. Тролль услышал, как в кроне ближнего дерева кричит дикий голубь. Переговариваясь, мимо прошли люди. А спустя некоторое время изумленный до крайности тролль заметил то, что проглядел во время своего предыдущего визита в Эрл: даже тени домов не оставались на одном месте; Лурулу увидел, как тень той крыши, под которой он находился, слегка сместилась на нижней крыше, плавно скользя по серому и желтому лишайнику. Непрестанное движение, непрестанные перемены! Дивясь, тролль сравнивал увиденное с глубоким покоем родных ему угодьев, где одно мгновение двигалось медленнее, нежели тени деревьев здесь, и не истекало, пока каждое создание Эльфландии не насладится всею заключенной в нем отрадой.

А затем снова загудел вихрь крыльев: голуби возвращались. Они слетели с зубчатых стен самой высокой башни Эрла, где укрылись на время, почитая себя в безопасности под защитой ее головокружительной высоты и седой древности от странного, внушавшего страх чужака. Голуби вернулись, расселись на подоконниках и заглянули внутрь, одним глазом косясь на тролля. Одни были совершенно белые, а у других, серых, шейки переливались радугой, почти столь же красиво, как те оттенки и краски, из которых составлено великолепие Эльфландии; и Лурулу, неподвижно сидя в углу, по мере того как птицы подозрительно наблюдали за ним, всем сердцем захотел разделить их утонченное общество. Но неугомонные дети неугомонного воздуха и земли по-прежнему отказывались вернуться в голубятню, и Лурулу попытался подольститься к ним, явив тот же неугомонный нрав, что, как полагал он, отличает всех обитателей наших полей, любителей суматохи. Тролль вдруг подпрыгнул вверх; он скакнул к сланцевому голубиному домику, укрепленному высоко под потолком; он метнулся через всю голубятню к противоположной стене и опять приземлился на пол; но снова раздался возмущенный гул крыльев, и голуби исчезли. И постепенно тролль понял, что голуби предпочитают неподвижность.

Их крылья вскоре снова зашумели на крыше; лапки снова заскребли и зацокали по сланцу; но ненадолго вернулись голуби к своим домам. Всеми покинутый, тролль выглянул из окна, наблюдая обычаи Земли. Он увидел, как на нижнюю крышу опустилась трясогузка, и следил за нею, пока птичка не упорхнула. А затем два воробья слетели поклевать зерно, рассыпанное по земле; их тролль тоже приметил. Каждое из этих созданий представляло для тролля совершенно новый вид, и Лурулу выказал не больше интереса, следя за каждым движением воробьев, нежели выказали бы мы, повстречав птицу, науке абсолютно неизвестную. Когда ласточки упорхнули, утка закрякала опять, да так обдуманно, что прошло еще десять минут, пока Лурулу пытался понять, что она говорит; и хотя тролль бросил это занятие, отвлекшись на другие занятные вещи, он остался в убеждении, что утка сообщила нечто важное. Затем в воздухе снова закувыркались галки, но их голоса звучали фривольно, и Лурулу не обратил на них особого внимания. К голубям на крыше, что упорно не желали возвращаться в гнезда, он прислушивался долго, не пытаясь понять, что они говорят, однако удовлетворенный уже тем, как они излагают суть дела; троллю казалось, что голуби рассказывают повесть самой жизни и что все в мире обстоит лучше некуда. А еще он почувствовал, прислушиваясь к негромкой воркотне голубей, что Земля, должно быть, существует весьма долго.

За рядами крыш к небу поднимались высокие деревья; ветви их были голы, за исключением вечнозеленых дубов и лавров, сосен и тисов, и плюща, что карабкался по стволам вверх; однако почки буков уже готовы были раскрыться, солнечный свет мерцал и вспыхивал на почках и листьях, и плющ и лавр переливались золотом. Подул ветерок, мимо проплыл дым от соседней трубы. Вдалеке Лурулу различил огромную и серую каменную стену, что окружила сад, дремлющий в лучах зари; в солнечном свете он отчетливо различил проплывающую мимо бабочку: долетев до сада, бабочка резко спланировала вниз. Мимо церемонно прошествовали два павлина. Тролль увидел, как тень крыш пала на стволы и нижние ветви сверкающих дерев. Он услышал, как где-то закукарекал петух и снова залаяла гончая. А затем на крыши внезапно хлынул ливень, и голубям немедленно захотелось вернуться домой. Они опять слетелись к оконцам и искоса поглядели на тролля; но на этот раз Лурулу замер неподвижно; и спустя некоторое время голуби, хотя и видели, что чужак никоим образом на голубя не смахивает, согласились, что к племени котов он не принадлежит, и возвратились наконец на родную улицу, к своим крошечным домикам, и продолжили там свой занятный и древний рассказ. Лурулу весьма не прочь был в свою очередь поведать им причудливые легенды троллей, заветные предания Эльфландии, но он обнаружил, что наречия троллей голуби не понимают. Потому тролль просто сидел и слушал разговор голубей – до тех пор, пока ему не показалось, что птицы убаюкивают неугомонный нрав Земли, и подумал, что, может статься, при помощи некоего сонного заклинания голуби пытаются оградить от времени свои гнезда. Лурулу еще не до конца постиг могущество времени и до поры не ведал, что в наших полях ничто не обладает силою выстоять противу него. Даже голубиные гнезда выстроены были на руинах старых гнезд, на прочном основании обломков, что время возвело в голубятне, – точно так же, как за ее пределами пласты земной тверди состоят из ставших прахом холмов. Непросто оказалось для тролля воспринять разрушительную работу, столь грандиозную и непрестанную, ибо сообразительность и сметка Лурулу рассчитаны были на дремотную тишину и покой Эльфландии; и он предпочел предаться размышлениям менее глобальным. Видя, что теперь голуби настроены вполне дружелюбно, тролль снова спрыгнул на сеновал, вернулся с охапкою сена и сложил ее в углу, устраиваясь поудобнее. Голуби, наблюдая за этой деятельностью, снова искоса оглядели гостя, и шейки их странно подрагивали; но в конце концов птицы решили примириться с жильцом. Тролль свернулся на сене и стал слушать историю Земли – он полагал, что именно о ней ведут речь голуби, хотя языка их не понимал.

Время шло, и тролль ощутил голод – гораздо раньше, чем это случалось в Эльфландии; там, даже будучи голодным, ему нужно было всего лишь протянуть руку и сорвать ягоды, что в лесу, окружавшем лощины троллей, свисали с деревьев почти до земли. А поскольку тролли всегда едят такие ягоды, когда испытывают голод (что бывает крайне редко), эти странные плоды получили название «троллиная ягода». И вот Лурулу соскочил с голубятни и поскакал наружу, оглядываясь по сторонам в поисках заветных ягод. Однако ровным счетом никаких ягод он не увидел: мы-то хорошо знаем, что ягоды появляются только раз в год; это – один из трюков времени. Но тот факт, что все ягоды Земли на какое-то время пропадают, оказался слишком поразительным для понимания тролля. Лурулу обошел фермерские постройки и наконец увидел крысу, что, припадая к земле, медленно кралась через темный хлев. Наречия крыс Лурулу не знал, однако – странная вещь! – ежели двое преследуют одну и ту же цель, каждый с первого же взгляда каким-то непостижимым образом узнает, чем занят другой. Все мы отчасти слепы к времяпрепровождению других, однако, повстречав кого-то, кто стремится к тому же, к чему и мы, мы очень скоро узнаем об этом – сами, без посторонней помощи. Едва Лурулу увидел в сарае крысу, он словно бы понял, что крыса промышляет еду. Потому тролль тихо последовал за крысой. Очень скоро крыса набрела на мешок с овсом; чтобы проделать в нем дыру, грызуну потребовалось не больше времени, чем вылущить гороховый стручок; очень скоро крыса уже поедала овес.

– Вкусно? – спросил Лурулу на наречии троллей.

Крыса с сомнением оглядела чужака, отметила его сходство с человеком и, с другой стороны, его резкое отличие от собак. Но в общем и целом впечатление у крысы составилось нелестное; и, еще раз внимательно приглядевшись, она молча отвернулась и вышла из сарая. Тогда Лурулу поел овса и обнаружил, что это вкусно.

Насытившись, тролль возвратился на голубятню и долго сидел там у одного из оконцев, следя через крыши за странными, непривычными повадками времени. И вот тени на деревьях поднялись выше, и мерцание на лаврах и в нижней части крон погасло. Свет, играющий на листьях плюща и каменного дуба, из серебряного сделался бледно-золотым. А тени поднялись еще выше. Весь мир менялся.

Старик с тощей и длинной седой бородой приковылял к псарне, открыл дверь, вошел и накормил собак мясом, что принес из сарая. И вечер зазвенел эхом собачьего лая. Очень скоро старик снова вышел, и медленная его поступь показалась зоркому троллю еще одним проявлением неугомонного нрава Земли.

А потом слуга неспешно провел коня в стойло под голубятней и снова ушел, задав коню корм. Тени на стенах, деревьях и крышах поднялись еще выше. Только на вершинах дерев и на шпиле высокой колокольни еще играл свет. Красноватые почки на раскидистых буках засияли, словно тусклые рубины. Великое умиротворение снизошло на бледно-голубое небо; легкие облака, что лениво скользили вдоль горизонта, вспыхнули оранжевым пламенем – мимо них грачи пролетели в гнезда, к рощице под холмами. То была мирная картина. Однако троллю, что наблюдал из доверху набитой перьями пыльной голубятни, гвалт грачей и их шумливые стаи, заполонившие небо, тупой, размеренный хруст, что доносился из конюшни, где ужинал конь, и неторопливый звук шагов, затихающий в направлении дома, и скрип закрываемых ворот показались лишним свидетельством того, что ничто и никто не отдыхает в ведомых нам полях. Сонная, ленивая деревушка, что дремала себе в долине Эрл и знала о других землях не больше, чем жители иных краев знали об ее истории, представлялась этому простодушному троллю водоворотом суматошного непокоя.

И вот солнечный свет погас на вершинах, и недавно народившаяся луна засияла над голубятней; из окна Лурулу луны не было видно, однако серебряный свет ее дрожал в воздухе, окрашивая мир в новые, причудливые оттенки. Все эти перемены потрясли тролля, потому какое-то время он раздумывал, а не вернуться ли в Эльфландию, но тут Лурулу пришла в голову новая причуда – удивить сородичей-троллей; и, пока причуда эта владела им, он проворно спустился с голубятни и отправился искать Ориона.

Глава XXIV. Лурулу рассказывает о Земле и повадках людей

Тролль отыскал Ориона в замке и изложил перед ним свой замысел.

Вкратце замысел сей состоял в том, чтобы приставить к своре побольше доезжачих. Ибо одному доезжачему трудно уследить за каждой гончей близ сумеречной преграды, на расстоянии всего лишь нескольких ярдов от тех угодий, откуда гончая, если она и добредет-таки домой, как возвращаются вечером заплутавшие псы, придет она жалкая и одряхлевшая, хотя отстанет всего-то на полчаса. К каждой гончей, говорил Лурулу, следует приставить тролля, чтобы тот бежал рядом с нею на охоте и прислуживал ей, когда гончая возвратится домой, голодная и забрызганная грязью. И Орион тотчас же понял несравненное преимущество того, чтобы каждую гончую направлял бдительный, хотя и крохотный разум, и велел Лурулу немедленно отправляться за троллями. Потому, пока гончие спали, сбившись в кучу на дощатом полу двух своих конур (ибо выжлецы и выжлицы жили отдельно), – сквозь сумерки, что дрожали на краю лунного света, тролль поскакал через ведомые нам поля в сторону Эльфландии.

Лурулу миновал побеленную хижину с маленьким оконцем в его сторону, что ярко светилось на фоне бледно-голубой стены: в этот цвет стену окрасила луна. Две собаки залаяли на тролля и помчались в погоню, и в любой другой день тролль всласть поиздевался бы над ними и не упустил бы случая обвести глупых псов вокруг пальца. Но сейчас помыслы Лурулу занимала только его высокая миссия, и тролль обратил на преследователей не больше внимания, нежели обратил бы пух чертополоха в ветреный сентябрьский день; и продолжил путь, перескакивая с травинки на травинку; и очень скоро собаки далеко отстали, с трудом переводя дух.

И задолго до того, как звезды померкли при первом прикосновении рассвета, тролль добрался до черты, что отделяет наши поля от обителей подобных ему созданий, высоко подпрыгнул, перескочил через сумеречную преграду, оставляя позади земную ночь, и приземлился на четвереньки на родную почву, в бесконечный день Эльфландии. Сквозь сонный воздух, великолепная красота которого затмевает наши озера в час восхода, пред которой бледнеют все наши земные краски, он помчался во всю прыть, сгорая от нетерпения удивить новостями соплеменников. Лурулу добрался до болот троллей, где эти создания обитают в своих причудливых жилищах, и издал условный писк, каковым у троллей принято созывать народ; Лурулу добрался до леса, где тролли поселились в стволах огромных деревьев; ибо есть на свете лесные тролли и тролли болотные, два племени, что в родстве и дружбе между собою; и там он снова издал условный писк, скликающий троллей. Очень скоро в чаще леса зашелестели цветы, словно одновременно подули все четыре ветра; шорох нарастал и нарастал, и вот появились тролли, и один за другим расселись на корточках подле Лурулу. Но шорох все ширился, растревожив лес от края до края, бурые тролли шли и шли нескончаемым потоком и устраивались на земле вокруг Лурулу. Из бессчетных древесных стволов и лощин, густо заросших папоротником, кувыркаясь, появлялись все новые и новые тролли; и от высоких и тонких гомаков на далеких болотах – так называют в Эльфландии эти невиданные жилища, для которых на Земле нет названия, – странные, серые, похожие на ткань занавеси, укрепленные на шесте на манер шатра. Тролли собрались вокруг Лурулу в смутном сверкающем свете, что омывал кроны волшебных деревьев (их высокие стволы превосходили наши столетние сосны) и сиял на шипах кактусов, которые и не снились нашему миру. Когда же все бурые массы троллей собрались там и при взгляде на лесной дерн можно было подумать, что в Эльфландию из ведомых нам полей ненароком забрела Осень; когда же шуршание смолкло и снова воцарилась глубокая тишина, нависавшая над Эльфландией на протяжении веков, Лурулу обратился к троллям и принялся пересказывать байки о времени.

Никогда прежде не слыхивали в Эльфландии подобных рассказов. Тролли и раньше заходили в ведомые нам поля и возвращались обратно, весьма озадаченные; однако Лурулу побывал в домах Эрла и среди людей; а поступь времени в деревне (как поведал он троллям) на удивление стремительнее, нежели в травах земных полей. Лурулу рассказал о том, как движется солнечный луч; Лурулу рассказал про тени и о том, как воздух одновременно тускл, прозрачен и ярок; Лурулу рассказал о том, как на краткое мгновение, когда свет стал менее резким и заиграли переливы красок, Земля обретает сходство с Эльфландией; а затем, едва представишь себе родные края, зарево гаснет и краски блекнут. Лурулу рассказал о звездах. Лурулу рассказал о коровах, о козах и о луне: о трех рогатых созданиях, что показались ему занятными. Больше чудес увидел тролль на Земле, нежели храним мы в памяти, хотя и мы тоже когда-то увидели все это в первый раз. Удивления, что внушили Лурулу обычаи ведомых нам полей, хватило не на одну повесть; повести эти завладели вниманием дотошных троллей и заставили рассевшихся на лесном дерне надолго затаить дыхание, словно они и впрямь были грудою бурых октябрьских листьев, внезапно скованных морозом. Впервые в жизни услыхали тролли о печных трубах и телегах; с замиранием сердца слушали они о ветряных мельницах. Зачарованные, внимали тролли рассказу об обычаях людей; и то и дело, когда тролль поминал о шляпах, по лесу прокатывалась волна отрывистых взрывов хохота.

Тогда Лурулу объявил, что троллям следует своими глазами увидеть лопаты и шляпы, и собачьи конуры, и поглядеть сквозь створчатые окна, и познакомиться с ветряными мельницами; и любопытство овладело бурыми толпами троллей, ибо племя их отличается неуемной любознательностью. Но Лурулу не остановился на достигнутом и не стал полагаться на то, что сумеет выманить троллей из Эльфландии в ведомые нам поля при помощи одного только любопытства; нет, он затронул и другие чувства. Теперь Лурулу помянул о надменных и скрытных, статных, сверкающих единорогах, что задержатся, дабы побеседовать с троллем не больше, чем коровы, что пьют из наших озер, дадут себе труд поболтать с лягушками. Все тролли отлично знали излюбленные пастбища единорогов; троллям следует проследить пути их и обо всем этом рассказать людям; так что в итоге люди смогут охотиться на единорогов – с кем бы вы думали? С собаками! И как ни мало знали тролли о собаках, страх перед псами, как я уже говорил, присущ всем живым существам; и тролли от души посмеялись при мысли о том, как собаки погонят единорогов. Так Лурулу заманивал троллей на Землю, играя на любопытстве и неприязни; и знал он, что уже близок к успеху; и захихикал про себя, ощущая внутри приятную теплоту. Ибо среди троллей никто не пользуется большим почетом, нежели тот, кто сумеет удивить остальных, или показать им нечто забавное и нелепое, или остроумно обвести соплеменников вокруг пальца и озадачить. Лурулу мог показать троллям Землю, а обычаи Земли считаются среди истинных ценителей столь странными и нелепыми, что любознательному наблюдателю лучшего и желать не приходится.

Но тут заговорил седой тролль; тот, что слишком часто пересекал сумеречную границу Земли, дабы понаблюдать за повадками людей; и поскольку наблюдал он за ними слишком долго, время убелило тролля сединою.

– Неужели мы покинем леса, известные всем и каждому, и откажемся от отрадных обычаев Волшебной Страны для того только, чтобы поглядеть на нечто новое – и стать добычею времени? – молвил он. И над толпою троллей раздался ропот, что загудел под сенью леса и угас вдали, словно на Земле – жужжание летящих домой жуков. – Разве здесь не длится день сегодняшний? – продолжал седой тролль. – Однако там говорят «сегодня», но никто не знает, что это такое; вернитесь за сумеречный предел еще раз взглянуть на это «сегодня»; хвать – а его уже и нет. Время свирепствует там, словно лающие псы, что забредают порою за нашу преграду: перепуганные, злые, в безумии своем желающие одного только – вернуться домой.

– Верно, верно, – хором подтвердили тролли; они, положим, понятия не имели обо всем об этом, но слова седого тролля имели в лесу немалый вес.

– Так давайте же дорожить днем сегодняшним, пока он с нами, – изрек влиятельный тролль, – и не стремиться туда, где сегодняшний день слишком легко утратить. Ибо всякий раз, как люди расстаются с сегодняшним днем, волосы их становятся белее, руки и ноги – слабее, лица – печальнее, и все ближе и ближе подступает к ним завтра.

Столь серьезно произнес он слово «завтра», что бурые тролли испугались.

– А что происходит завтра? – спросил один.

– Они умирают, – отвечал седой тролль. – А прочие роют в земле яму и кладут их туда – я сам это видел; и тогда умершие отправляются на Небеса – я сам это слышал.

И дрожь охватила скопище троллей, рассевшихся на лесном дерне, насколько хватало глаз.

А доезжачий Ориона, что все это время злился про себя, слыша, как сей влиятельный тролль дурно отзывается о Земле, куда он, Лурулу, старался заманить соплеменников, дабы подивились они странным земным обычаям, заговорил в защиту Небес.

– Небеса – отличное место, – выпалил он сгоряча, хотя мало что доводилось ему слыхать об этом месте.

– Там пребывают все блаженные души, – отозвался седой тролль, – и ангелов там полным-полно. На что там рассчитывать троллю? Ангелы его сцапают, ибо на Земле говорят, будто у всех ангелов есть крылья; они сцапают тролля, сцапают и поколотят – тут-то троллю и конец.

И все бурые тролли в лесу зарыдали.

– Нас словить не так-то просто, – отозвался Лурулу.

– Так у них же крылья, – возразил седой тролль.

И все опечалились и покачали головами, ибо тролли знали, сколь проворны крылатые существа.

Птицы Эльфландии главным образом парят в сонном воздухе и неизменно созерцают легендарную красоту, которая заменяет им и пищу, и гнезда, и о которой они временами поют; но тролли, что, заигравшись у сумеречной границы, заглядывали в ведомые нам поля, видели, как земные птицы стремительно носятся в воздухе и камнем падают вниз, на добычу; и дивились им, как мы дивимся созданиям небес, и знали, что, если такая крылатая тварь погонится за троллем, бедному троллю едва ли удастся ускользнуть. «Увы!» – вздохнули тролли.

Седой тролль не проронил более ни слова, да этого и не требовалось, ибо весь лес от края и до края затопила скорбь троллей: они сидели, размышляя о Небесах и опасаясь, что ежели осмелятся поселиться на Земле, то очень скоро там, на Небесах, окажутся.

И Лурулу более не спорил. Не время было спорить; слишком опечалились тролли, чтобы внять гласу рассудка. Потому Лурулу торжественно заговорил с соплеменниками о вещах серьезных, произнося ученые слова и стоя в почтительной позе. А ничто так не забавляет троллей, как ученость и благоговейная торжественность, и над почтительною позой и над малейшим намеком на серьезность они готовы потешаться часами. Так благодаря Лурулу к троллям снова вернулось присущее им легкомыслие. Когда же Лурулу этого добился, он снова заговорил о Земле, рассказывая забавные байки о повадках людей.

Я не намерен записать все то, что Лурулу рассказывал о людях, чтобы не пострадало самоуважение моего читателя, чтобы не задеть того или ту, кого тщусь я только позабавить; однако весь лес дрожал и звенел от смеха. И седой тролль ничего более не смог придумать, чем обуздать любопытство, все сильнее подчиняющее себе сборище бурых троллей: всем хотелось посмотреть, на что похожи те, кто живет в домах, у кого прямо над головою – шляпа, а еще выше – печная труба; на тех, кто разговаривает с собаками, но отказывается говорить со свиньями; чья серьезность забавнее, нежели все, что в состоянии вытворить тролли. Так всеми до одного троллями овладела причуда сей же миг отправиться на Землю и поглядеть на поросят, и телеги, и ветряные мельницы, и посмеяться над человеком. И Лурулу, что обещал Ориону привести с собою дюжину троллей, потребовалось немало труда, чтобы удержать все бурые толпы от того, чтобы они немедленно тронулись в путь, – столь быстро меняются настроение и причуды троллей. Если бы Лурулу предоставил соплеменников самим себе, в Эльфландии не осталось бы ни одного тролля, ибо даже седой тролль изменил свое мнение вместе с остальными. Из всей толпы Лурулу отобрал пятьдесят спутников и повел троллей к опасной границе Земли; и поскакали они прочь от сумрачных лесных кущ – так вихрь бурых дубовых листьев уносится прочь в непогожие дни октября.

Глава XXV. Лиразель вспоминает ведомые нам поля

В то время как тролли во всю прыть скакали в сторону Земли – посмеяться над обычаями людей, Лиразель встрепенулась на коленях отца, что, величественный и невозмутимый, восседал на изваянном из туманов троне, едва ли двинувшись с места за двенадцать наших земных лет. Она вздохнула; вздох ее зажурчал над холмами сна и слегка растревожил Эльфландию. Рассветы и закаты, сумерки и бледно-голубое мерцание звезд, что навечно слиты воедино в зареве Эльфландии, ощутили легкое прикосновение скорби, и сияние их дрогнуло. Ибо магия, что поймала и удержала эти огни, и чары, что сковали их воедино, дабы вечно озаряли они землю, не признающую власти Времени, уступали в силе скорби, что темной тенью поднималась в царственной душе принцессы эльфийского рода. Она вздохнула, ибо в столь долго владевшем ею отрадном умиротворении и сквозь покой Эльфландии пронеслась мысль о Земле; и вот среди роскошного великолепия Эльфландии, о котором едва ли поведает песня, принцессе припомнились самые обыкновенные калужницы и прочие неброские травы ведомых нам полей. А в полях тех, по другую сторону границы сумерек, мысленным взором увидела она Ориона, – и не ведала Лиразель, какая пропасть лет пролегла между ними. И магический блеск и сияние Эльфландии, и красота волшебной земли, что нам не увидеть даже во сне, и глубокий, глубокий покой, в котором дремали века, не задетые и не понукаемые временем, и искусство ее отца, что оберегало от увядания самую незаметную из лилий, и чары, с помощью которых он добивался исполнения сокровенных желаний и грез, не властны были отныне удержать воображение принцессы, что рвалось на волю, и более ее не радовали. Потому вздох ее пронесся над колдовской землей и легким дуновением растревожил цветы.

Отец Лиразели ощутил печаль дочери и увидел, что печаль эта всколыхнула цветы и нарушила покой, царящий над Эльфландией, – хотя и не больше, чем птица, что сбилась с пути летней ночью, потревожит парадные занавеси, запутавшись в складках. И хотя ведал король и о том, что Лиразель загрустила всего лишь о жалкой Земле, предпочитая какой-нибудь мирской обычай сокровеннейшему великолепию Эльфландии, – загрустила, восседая вместе с отцом на троне, о котором поведать можно только в песне, – но одно только сострадание проснулось в магическом сердце короля; так мы пожалеем ребенка, что в храмах, которые мы почитаем священными, вздыхает по какому-нибудь пустяку. И тем более что Земля представлялась ему не стоящей скорби: беспомощная жертва времени, где все приходит и уходит, не задерживаясь надолго, мимолетное видение, различимое от берегов Эльфландии, слишком краткое для того, чтобы занимать помыслы, обремененные магией, – тем более жалел король свое дитя за упрямую причуду, что неосторожно забрела в наши поля и запуталась – увы! – в сетях преходящего. Ну что же! – принцесса затосковала. Король-эльф не проклинал Землю, приманившую фантазии принцессы; Лиразель не была счастлива среди сокровенного великолепия Эльфландии, она вздыхала о большем: значит, великое искусство короля подарит принцессе все то, чего ей недостает. И вот повелитель волшебной страны воздел правую руку, что до того покоилась на подлокотнике загадочного трона, сотканного из музыки и миражей; он воздел правую руку, и над Эльфландией воцарилась тишина.

В зеленых чащах леса замер шорох огромных листьев; умолкли легендарные птицы и звери, словно изваянные из мрамора; бурые тролли, что удирали во все лопатки в сторону Земли, все как один остановились вдруг и притихли. Тогда в безмолвии дрогнул, нарастая то там, то здесь, тихий зовущий шепот, негромкие трели, словно бы тоскующие по тому, о чем песни поведать не в силах; звуки, подобные голосам слез, если бы только каждая крошечная соленая капля могла ожить и обрести голос, дабы поведать о законах горя. И вот все эти неясные отзвуки закружились в торжественном танце, сплетаясь в мелодию, что призвала магическая длань повелителя Эльфландии. И говорила эта мелодия о рассвете, что поднимается над бескрайними болотами – далеко-далеко на Земле либо какой-нибудь иной планете, про которую Эльфландия не ведает; поднимается, медленно нарастая из глубин тьмы, звездного света и жгучего холода; сперва беспомощный, леденящий и безотрадный, с трудом затмевающий звезды; затемненный тенями грома, ненавистный всем порождениям мрака; стойкой, набирающей силу, сверкающей волной поднимается он; и вот наступает миг торжества, и, хлынув сквозь мрак болот, в холодном воздухе разливается гордое великолепие красок, и вместе с ликованием оттенков нагрянет заря, и самые черные тучи медленно порозовеют и поплывут по сиреневому морю, и самые темные скалы, что доселе ограждали ночь, полыхнут вдруг золотистым заревом. Когда же мелодия короля-чародея ничего более не могла добавить к этому чуду, что от века оставалось чуждым эльфийским угодьям, тогда король взмахнул высоко воздетой рукою, словно скликая птиц, и призвал в Эльфландию рассвет, приманив его с одной из тех планет, что ближе всего к солнцу. И засиял восход над Эльфландией, прежде восходов не ведавшей, – свеж и прекрасен, засиял он, хотя и явился из-за пределов, географией не охваченных, и принадлежал давно утраченному веку вне кругозора истории. Росы Эльфландии, повисшие на кончиках изогнутых травинок, собрались в рассветных лучах в крохотные сферы и задержали там сверкающее и удивительное великолепие небес, подобное нашим и увиденное впервые.

А удивительный рассвет неспешно набирал силу над нездешними землями, изливая на них краски, что день ото дня на протяжении всех недель своего цветения жадно впивают в безмолвном буйстве роскошные куртины наших нарциссов и диких роз. Незнакомый лесу отблеск заиграл на невиданных продолговатых листьях, неведомые Эльфландии тени бесшумно отделились от чудовищных древесных стволов и скользнули через травы, которым и не снился их приход; а шпили дворца, наблюдая это чудо, им, правда, в красоте уступающее, поняли тем не менее, что гость – волшебного происхождения, и ответили отблеском своих священных окон, что полыхнул над холмами эльфов, словно порыв вдохновения, и смешал розовый блик с синевою эльфийских гор. Стражи дивных вершин, что на протяжении веков зорко оглядывали мир с высоты утесов, дабы никто чужой не смел ступить в Эльфландию – с Земли ли или с какой-нибудь звезды, – стражи приметили, как зарумянилось небо, ощутив приближение рассвета, и поднесли к губам рога, и протрубили сигнал, упреждая Эльфландию о появлении чужака. Хранители девственных долин высоко подняли рога легендарных быков и вновь заиграли напев тревоги во мраке жутких пропастей, и эхо отнесло его прочь от мраморных ликов чудовищных скал, и ряды их варварского воинства повторили напев: так над Эльфландией звенел тревожный голос рога, возвещая, что нечто странное потревожило берега волшебной страны. Вдоль одиноких утесов замер ряд обнаженных волшебных сабель, призванных из потемневших ножен напевом рогов, дабы дать отпор врагу; и вот на землю, застывшую в тревожном ожидании, нахлынул рассвет, бескрайний и золотой, бесконечно древнее ведомое нам таинство. И дворец призвал на помощь все чудеса свои, все заклятия и чары, и из глубины его синего льдистого сияния вспыхнуло слепящее зарево привета или ревнивого вызова, одарив Эльфландию новым великолепием, поведать о котором может только песня.

Тогда эльфийский король снова взмахнул рукою, воздетой над хрустальными зубцами короны, и стены магического дворца расступились, и явил он Лиразели немереные пространства своего королевства. И пока пальцы короля творили это заклятие, при помощи магии увидела принцесса темно-зеленые леса и холмы Эльфландии от края до края, и торжественные бледно-голубые горы, и долины, оберегаемые таинственным племенем, и все создания легенд, что крались в сумраке под сенью огромных листьев, и шумливых, непоседливых троллей, что спешили прочь, к Земле. Она увидела, как стражи поднесли рога к губам, в то время как на рогах заиграл тот свет, что по праву можно было счесть самой гордой победой тайного искусства ее отца: свет зари, завлеченной через немыслимые пространства, дабы утешить дочь, и утишить ее причуды, и отозвать фантазии ее от Земли. Она увидела поляны, где Время нежилось в праздности на протяжении веков, не иссушив ни одного лепестка среди пышных цветочных куртин; она увидела, как сквозь густую завесу красок Эльфландии на любимые ею поляны хлынул новый свет и наделил их новой красотою – подобной красоты не ведали они до тех пор, пока рассвет не проделал путь столь немыслимый, дабы слиться с заколдованными сумерками; и все это время переливались, сияли и вспыхивали дворцовые шпили, поведать о которых может только песня. От этой чарующей красоты король отвратил взор и снова заглянул в лицо дочери, надеясь прочесть благоговейное изумление, с каким станет приветствовать она роскошные родные угодья, едва фантазии ее возвратятся от полей старения и смерти, куда – увы! – забрели они, сбившись с пути. И хотя глаза Лиразели обращены были к эльфийским горам, глаза, что до странности верно отражали синеву их и тайну, однако, заглянув в эти глаза (а ведь только ради них король-эльф приманил рассвет столь далеко от его привычных путей), он увидел в их волшебных глубинах мысль о Земле! Мысль о Земле, хотя он уже воздел руку и сотворил мистический знак, дабы при помощи всего своего могущества призвать в Эльфландию диво, что примирило бы Лиразель с домом. Все владения короля-эльфа возликовали при этом, стражи на жутких утесах протрубили странные сигналы; звери и насекомые, цветы и птицы порадовались новой радостью, а здесь, в самом сердце Эльфландии, дочь его думала о Земле!

Если бы только король явил принцессе любое другое чудо, а не рассвет, может статься, ему и удалось бы приманить домой ее фантазии, но, призвав в Эльфландию эту иноземную красоту, чтобы слилась она с древними чудесами волшебной страны, король пробудил в дочери воспоминания об утре, что приходит в неведомые ему поля, и в воображении своем Лиразель снова играла с Орионом в полях, где среди трав Англии распускались отнюдь не колдовские земные цветы.

– Неужели этого недостаточно? – молвил король нездешним, звучным, магическим голосом и указал на свои бескрайние владения рукою, что умела призывать чудеса.

Лиразель вздохнула: этого было недостаточно.

И королем-чародеем овладела скорбь: только одна дочь была у него, и дочь эта вздыхала по Земле. Некогда вместе с ним Эльфландией правила королева; но она была смертной и, будучи смертной, умерла. Ибо часто уходила она к земным холмам поглядеть на боярышник в цвету или на буковый лес по осени; и хотя оставалась она в ведомых нам полях не более дня и возвращалась во дворец за пределами сумерек еще до захода нашего солнца, однако Время настигало ее всякий раз; и она увядала и вскоре умерла в Эльфландии, ибо была всего лишь смертной. И изумленные эльфы погребли ее – так, как хоронят дочерей людей. А король с дочерью остались одни, и вот теперь дочь короля вздыхала по Земле. Скорбь овладела повелителем волшебной страны, но, как то часто случается с людьми, из тьмы этой скорби поднялось и воспарило, распевая, над печальными его помыслами вдохновение, сверкающее смехом и радостью. Тогда встал король и воздел обе руки, и вдохновение его музыкой загремело над Эльфландией. А на гребне волны этой музыки, подобно силе моря, нахлынуло неодолимое желание вскочить и пуститься в пляс, и никто и ничто в Эльфландии не смогло ему противостоять. Король торжественно взмахнул руками, и мелодия разлилась над волшебными угодьями; и все, что рыскало по лесу либо ползало по листьям, все, что скакало среди скалистых высот либо паслось на бескрайних лилейных лугах, всевозможные создания во всевозможных уголках той страны, и даже часовой, что охранял королевский покой, и даже одинокие стражи гор, и тролли, что во всю прыть неслись в сторону Земли, – все они затанцевали под музыку, что соткана была из дуновения Весны, слетевшей на крыльях земного утра к счастливым стадам коз.

Тролли почти добрались до сумеречной границы, физиономии их уже сморщились в предвкушении того, как посмеются они над повадками людей; маленьким тщеславным созданиям не терпелось оказаться за пределами сумерек, что пролегли между Эльфландией и землей. Но теперь они более не скакали вперед, а скользили кругами и хитрыми спиралями, увлеченные танцем, что напоминал танец комаров летним вечером над ведомыми нам полями. Степенные легендарные чудища в глубинах папоротникового леса исполняли менуэты, сотворенные ведьмами из собственных причуд и смеха на заре времен, давным-давно, в дни их юности, еще до того, как в мир пришли города. Лесные деревья с трудом вытянули из почвы окостеневшие корни, неуклюже покачались на них и затанцевали, словно бы приподнявшись на чудовищных когтях, и жуки заплясали на огромных трепещущих листьях. В заколдованном плену непроглядного мрака бесконечных пещер невиданные существа пробудились от векового сна и закружились в танце на сыром камне.

А подле короля-чародея стояла, слегка покачиваясь в лад мелодии, что закружила в танце всех волшебных созданий, принцесса Лиразель, и на лице ее играл легкий отблеск, рожденный от скрытой улыбки; ибо втайне она всегда улыбалась могуществу своей великой красоты. И вдруг король-эльф воздел одну руку еще выше и задержал ее – и по его воле все танцующие в Эльфландии замерли неподвижно, и всех волшебных созданий внезапно сковало благоговение. И вот над Эльфландией разлилась мелодия, сотканная из нот, что королю принесли блуждающие порывы вдохновения – те, что поют, проносясь сквозь прозрачную голубизну за пределами наших земных берегов: и вся земля потонула в магии этой неслыханной музыки. Дикие твари, о которых Земля догадывается, и существа, сокрытые даже от взора преданий, не могли не запеть древние, как век, песни, что давно изгладились было из их памяти. Легендарные создания воздуха спустились вниз от головокружительных высот на дивный зов. Неведомые, немыслимые чувства растревожили спокойствие Эльфландии. Поток музыки дивными волнами бился о склоны торжественных синих эльфийских гор, пока в пропастях скал не отозвалось странное, похожее на звон бронзы эхо. На Земле не слышали ни эха, ни музыки: ни одна нота не проникла за узкую границу сумерек, ни звука, ни шепота. Повсюду вокруг напевы набирали высоту, подобно редкостным, невиданным мотылькам, проносились через все Небесные Угодья от края до края и, словно неуловимые воспоминания, овевали блаженные души; и музыку эту услышали ангелы, но ангелам запрещено было завидовать ей. И хотя напев не достиг Земли, и хотя полям нашим никогда не доводилось внимать музыке Эльфландии, однако, как и в любую эпоху (дабы отчаяние не овладело народами Земли), жили и тогда те, что слагают песни для нужд скорби и радости. Даже до них ни шепота не донеслось из Эльфландии через границу сумерек, что убивает все звуки, однако в помыслах своих ощутили они танец волшебных нот, и записали эти ноты, и земные инструменты сыграли их; только тогда, и не раньше, услышали мы музыку Эльфландии.

Некоторое время по воле короля-эльфа все покорные ему создания, все их желания и удивленные домыслы, страхи и мечты сонно покачивались на волнах музыки, сотканной не из земных звуков, но скорее из того зыбкого вещества, в котором плавают планеты и много чего другого, о чем ведает только магия. И вот, в то время как вся Эльфландия впивала музыку так, как наша Земля впивает ласковые дожди, король снова оборотился к дочери, и глаза его говорили: «Есть ли на свете земля прекраснее нашей?» Принцесса повернулась к отцу, чтобы заверить его: «Здесь дом мой навеки». Губы ее приоткрылись, дабы произнести эти слова, в синеве ее эльфийских глаз светилась любовь; она уже протянула к отцу точеные руки; как вдруг отец и дочь услышали звук рога – словно усталый охотник трубил из последних сил у границы Земли.

Глава XXVI. Охотничий рог Алверика

На север от пустынных земель продолжал свой безнадежный путь Алверик на протяжении долгих изнуряющих лет, и подхваченные ветром обрывки его серого и мрачного шатра добавляли уныния к холодным вечерам в тех краях. Когда в домах зажигались свечи и скирды сена выделялись на фоне бледно-зеленого неба темными силуэтами, обитатели одиноких хуторов слышали порою стук колотушек Нива и Зенда: в вечернем безмолвии отчетливо доносился он от той земли, по которой не ступал никто другой. Дети селян, высматривая в створчатые окна звезду, замечали, наверное, нездешний серый силуэт шатра, что взмахивал лохмотьями над самыми дальними изгородями, где мгновением раньше царили только серые сумерки. На следующее утро народ гадал и недоумевал, дети радовались и пугались, а взрослые рассказывали им предания; кое-кто украдкой разведывал окраинные пределы людских полей, боязливо заглядывая сквозь нечетко очерченные зеленые бреши в последней из изгородей (хотя обращать взгляды на восток было запрещено); так рождались слухи и неясные ожидания; и все это сливалось воедино силою изумления, что является с Востока; и переходило в легенды, что жили еще много лет после этого утра; но Алверик и шатер его исчезали, словно их и не было.

Так сменялись дни и времена года, а отряд все скитался в глуши: одинокий, утративший любимую странник, зачарованный луною подросток и безумец, и старый серый шатер с длинным изогнутым шестом. Им стали известны все звезды, и знакомы все четыре ветра, и дождь, и туман, и град, но желтые, приветливые огоньки окон, зазывающие ночами в тепло и уют, встречали они только для того, чтобы сказать им «прощай». Едва загорался первый рассветный луч, едва веяло утренней прохладой, Алверик пробуждался от беспокойных снов; с ликующим воплем подскакивал Нив, и отправлялись они в путь, продолжая безумный крестовый поход еще до того, как на притихших, смутно различимых коньках крыш появлялись первые признаки пробуждения. И каждое утро Нив предсказывал, что они непременно отыщут Эльфландию; так тянулись дни и года.

Тиль давно их покинул; Тиль, что пламенной песней пророчил друзьям победу; Тиль, чье вдохновение подбадривало Алверика в самые холодные ночи и помогало преодолеть самые каменистые тропы: однажды вечером Тиль вдруг запел о девичьих кудрях – Тиль, кому подобало бы возглавить поход. А потом в один прекрасный день, в сумерках, когда пел черный дрозд и боярышник стоял в цвету на целые мили, он свернул к домам людей, и женился, и более никогда не имел дела с отрядами скитальцев.

Лошади пали; Нив и Зенд тащили все пожитки на шесте. Миновало много лет. Однажды осенним утром Алверик покинул лагерь и отправился к домам людей. Нив и Зенд переглянулись. Для чего Алверику понадобилось разузнавать дорогу у других? Ибо каким-то непостижимым образом замутненный рассудок этих помешанных постиг цель Алверика скорее, нежели сумела бы интуиция людей здравых. Разве, чтобы направить путь его, недостаточно пророчеств Нива и того, в чем клятвенно заверила Зенда полная луна?

Алверик явился к домам людей; и из тех, кого расспрашивал он, очень немногие соглашались вести речи о том, что находится на востоке, а ежели заговаривал гость о землях, через которые проехал за много лет, к нему прислушивались столь же мало, как если бы Алверик сообщал, будто доводилось ему раскидывать свой шатер на разноцветных слоях воздуха, что мерцают, дрожат и темнеют у горизонта на закате. А те немногие, что отвечали Алверику, говорили одно: только магам сие ведомо.

Узнав об этом, Алверик покинул поля и изгороди и вернулся к старому серому шатру, в те края, к которым никто не обращался даже в помыслах. Нив и Зенд сидели у шатра в молчании, искоса поглядывая на предводителя, ибо видели они: Алверик не доверяет безумию и истинам, подсказанным луной. И на следующий день, когда в утренней прохладе скитальцы снялись с лагеря, Нив повел отряд, не огласив воздух ликующим криком.

И снова потянулись дни невероятного их путешествия, но не так уж много прошло недель, когда в одно прекрасное утро на краю возделанных полей повстречался Алверику некто, чья высокая и узкая коническая шляпа и загадочный вид явственно выдавали в нем колдуна; он наполнял ведро у колодца.

– О господин мой, чье искусство вселяет в смертных страх, – молвил Алверик, – есть у меня вопрос касательно будущего, и хотел бы я его задать.

Колдун отвернулся от ведра и окинул Алверика недоверчивым взглядом, ибо оборванный вид странника никак не наводил на мысль о щедром вознаграждении, причитающемся тому, кто по праву вопрошает грядущее. И назвал колдун точную сумму щедрого вознаграждения. И в кошельке Алверика оказалось достаточно, чтобы развеять сомнения колдуна. Потому кудесник указал туда, где над миртовыми кущами поднималась вершина его башни, и велел Алверику прийти к его дверям, когда засияет вечерняя звезда; и в этот благоприятный час он откроет перед гостем будущее.

И снова отлично поняли Нив и Зенд, что предводитель их доверился грезам и тайнам, порожденным не безумием и не луною. И покинул спутников Алверик; а помешанные остались сидеть неподвижно, не говоря ни слова, однако в помыслах их бушевали яростные видения.

Сквозь матовый воздух, поджидающий вечернюю звезду, Алверик прошел через возделанные людьми поля и приблизился к почерневшей дубовой двери башни мага; с каждым порывом ветра о дверь колотились миртовые ветви. Юный ученик чародея отворил гостю и по ветхим деревянным ступеням, крысам знакомым лучше, чем людям, провел Алверика в верхние покои колдуна.

Чародей облачен был в черный шелковый плащ, который почитал необходимою данью будущему; без такового он ни в жизнь не стал бы вопрошать грядущие годы. Едва юный ученик ушел, колдун обратился к некоему фолианту, что покоился на высоком столике, и, переведя взгляд от фолианта на Алверика, осведомился, что именно гость желает узнать о будущем. И спросил Алверик, как ему добраться до Эльфландии. Тогда чародей открыл потемневший переплет великой книги и принялся перелистывать страницы, и очень долго страницы под рукою его оставались абсолютно чисты, однако далее в книге появилось немало записей, подобных которым Алверику не приходилось видеть. И пояснил колдун, что такого рода книги повествуют обо всем на свете, однако он, заинтересованный только в грядущем, не нуждается в письменах прошлого и потому обзавелся книгой, что говорит только о будущем; хотя мог бы выписать и другие из Колледжа Чародейства, ежели бы дал себе труд изучать безрассудства, людьми уже совершенные.

Некоторое время колдун сосредоточенно читал свою книгу, и Алверик услышал, как крысы тихо возвращаются к улицам и домам, что прогрызли в ступенях лестницы. Но вот кудесник отыскал в летописи будущего то, что искал, и сообщил гостю, что в книге сей сказано: никогда он, Алверик, не достигнет Эльфландии, пока при нем – волшебный меч.

Выслушав это, Алверик вручил чародею причитающееся щедрое вознаграждение и ушел весьма опечаленный. Ибо знал он, что опасностям Эльфландии ни один обычный клинок, откованный на наковальнях людей, противостоять не в силах. Он не догадывался, что заключенная в мече магия, подобно молнии, оставляет в воздухе привкус и запах, что проникают сквозь сумеречную преграду и разливаются над Эльфландией; не догадывался он и о том, что именно так король-эльф узнаёт о его приближении и отводит от чужака свои границы, дабы Алверик не тревожил более его царство; однако скиталец поверил в то, что прочел ему чародей из книги, и потому побрел прочь, опечаленный весьма. Предоставив дубовую лестницу времени и крысам, он вышел из миртовой рощи, миновал поля людей и возвратился к тому меланхоличному месту, где серый шатер его скорбно повисал над пустошью, унылый и безмолвный, словно сидящие рядом Нив и Зенд. И тогда скитальцы повернули и двинулись на юг, ибо теперь все пути казались Алверику одинаково безнадежными: он не соглашался отказаться от меча и бросить вызов волшебным опасностям без волшебной поддержки. Нив и Зенд молча повиновались предводителю, более не направляя его путь бредовыми пророчествами либо откровениями, подсказанными луной, ибо они видели, что Алверик внял совету другого.

Скитаясь в одиночестве долгими и трудными путями, они далеко продвинулись на юг, но граница Эльфландии с густою завесой сумерек так и не показалась; однако Алверик упрямо не желал отказываться от меча, ибо справедливо полагал он, что Эльфландия страшится силы магического лезвия и мало у него надежды вернуть Лиразель при помощи клинка, внушающего ужас только смертным. Спустя какое-то время Нив снова принялся предрекать будущее, и в ночи полнолуния Зенд опять взял за привычку возвращаться в шатер крайне поздно и будить Алверика своими откровениями. И несмотря на ореол тайны, окружающий Зенда, когда говорил он, и несмотря на восторженный экстаз пророчествующего Нива, Алверик знал теперь, что откровения и пророчества пусты и лживы и ни одно из них никогда не приведет его к Эльфландии. Обремененный безотрадным этим знанием, он все-таки по-прежнему снимался с лагеря на рассвете, по-прежнему двигался вперед через пустынные земли, по-прежнему искал границу, – и так проходили месяцы.

И вот однажды вечером, на окраине Земли, на дикой и неухоженной вересковой пустоши, сбегавшей вниз до самой каменистой равнины, где отряд встал лагерем, Алверик увидел некую особу в ведьминской шляпе и плаще, что подметала пустошь метлой. При каждом взмахе метлы вересковая пустошь отступала от ведомых нам полей все дальше и дальше, к каменистой равнине, на восток, в сторону Эльфландии. При каждом могучем взмахе ветер относил огромные клубы сухой черной земли и песка в сторону Алверика. Алверик покинул свой жалкий лагерь, направился к женщине, остановился подле и стал следить за тем, как она подметает; но все с тем же рвением предавалась она своему усердному занятию и, скрытая облаком пыли, удалялась от ведомых нам полей, подметая и подметая на ходу. Однако вскоре особа сия подняла взгляд (занятия своего, впрочем, не прерывая) и поглядела на Алверика, и странник узнал в ней ведьму Зирундерель. Спустя столько лет снова увидел он ведьму, она же приметила под развевающимися лохмотьями плаща тот самый меч, что некогда отковала для него на своем холме. Кожаные ножны не могли скрыть от глаз Зирундерели, что перед нею – тот самый меч, ибо она узнала привкус магии, что поднимался от меча неуловимой струйкой и разливался в вечернем воздухе.

– Матушка ведьма! – воскликнул Алверик.

И ведьма низко присела в реверансе, невзирая на то что обладала магической силой и невзирая на то что годы, канувшие в никуда еще до отца Алверика, весьма ее состарили; и хотя многие в Эрле к тому времени позабыли своего правителя, однако Зирундерель не забыла.

Алверик спросил ведьму, что делает она тут с метлой, на вересковой пустоши, в преддверии ночи.

– Подметаю мир, – отозвалась ведьма.

И подивился Алверик, гадая, что за негодный сор выметает она из мира вместе с серой пылью: пыль тоскливо кружилась в нескончаемом круговороте, скользя над полями людей и медленно утекая во тьму, что сгущалась за пределами наших берегов.

– Для чего ты подметаешь мир, матушка ведьма? – спросил он.

– Есть в мире много такого, чего быть не должно, – сообщила Зирундерель.

Тогда Алверик печально поглядел на клубящиеся серые облака, что поднимались от ее метлы и уплывали в сторону Эльфландии.

– Матушка ведьма, – спросил он, – могу ли и я покинуть мир? Двенадцать лет искал я Эльфландию, но так и не увидел отблеска эльфийских гор.

Старая ведьма посмотрела на странника сочувственно и перевела взор на меч.

– Он страшится моей магии, – молвила Зирундерель, и нечто загадочное вспыхнуло в глазах ее при этих словах или, может быть, тайная мысль.

– Кто? – переспросил Алверик.

И Зирундерель опустила взгляд.

– Король, – отвечала она.

И поведала ведьма Алверику, что монарх-чародей привык отступать от всего, что однажды одержало над ним верх, и, отступая, отводит прочь все, чем владеет, не терпя присутствия магии, способной соперничать с его собственной.

Но не верилось Алверику, что властелин столь могущественный такое большое значение придает магии, заключенной в его, Алверика, потертых черных ножнах.

– Да уж он таков, – отвечала Зирундерель.

Но по-прежнему не верилось Алверику, что король-эльф заставил отступить Эльфландию.

– Это он может, – заверила ведьма.

Однако и теперь Алверик готов был бросить вызов грозному королю и всей его магической власти; но и колдун, и ведьма упредили его, что, пока при нем волшебный меч, в Эльфландию странник не вступит, а как пройти безоружному через жуткий лес, преградивший путь к чудесному дворцу? Ибо отправиться туда с клинком, откованным на наковальнях людей, – все равно что отправиться безоружному.

– Матушка ведьма, – воскликнул Алверик, – неужели так и не удастся мне снова вступить в Эльфландию?

Неизбывная тоска и горе, прозвучавшие в его голосе, растрогали сердце ведьмы и пробудили в ней магическую жалость.

– Удастся, – отвечала Зирундерель.

В унылом вечернем сумраке стоял там Алверик, предаваясь отчаянию и грезам о Лиразели. Ведьма же извлекла из-под плаща маленькую поддельную гирю, что некогда похитила у булочника.

– Проведи вот этим вдоль лезвия меча, от самого острия до рукояти, – посоветовала Зирундерель, – и клинок окажется расколдован, и король ни за что не узнает меча.

– Но поможет ли мне подобный меч в битве? – вопросил Алверик.

– Нет, – отозвалась ведьма. – Но как только пересечешь сумеречную границу, возьми этот манускрипт и протри им лезвие везде, где касалась клинка поддельная гиря. – Зирундерель снова порылась в складках плаща и извлекла на свет пергаментный свиток с начертанными на нем стихами. – Это зачарует меч снова, – сообщила ведьма.

И Алверик взял поддельную гирю и манускрипт.

– Не давай им соприкасаться, – предупредила ведьма.

И Алверик развел руки как можно дальше.

– Как только ты окажешься по ту сторону преграды, – проговорила Зирундерель, – король может переносить Эльфландию куда угодно, но и ты, и меч останетесь в пределах волшебной страны.

– Матушка ведьма, – проговорил Алверик, – не рассердится ли на тебя король, ежели я все это проделаю?

– Рассердится! – воскликнула Зирундерель. – Рассердится? Он рассвирепеет и придет в самую что ни на есть неуемную ярость, которая не снилась и тиграм.

– Не хотел бы я навлечь это на тебя, матушка ведьма, – промолвил Алверик.

– Ха! – отозвалась Зирундерель. – Мне-то что?

Ночь сгущалась, в воздухе и над болотами разливалась непроглядная мгла, подобная черному плащу ведьмы. Ведьма расхохоталась и отступила в темноту. Очень скоро ночь превратилась в сосредоточие мрака и смеха; ведьмы же Алверик больше не видел.

Тогда Алверик повернул к лагерю на каменистой равнине, на свет одинокого костра.

И едва над пустошью засияло утро и отблеск заиграл на никчемных каменных глыбах, Алверик взял в руки поддельную гирю и осторожно провел ею по лезвию меча с обоих сторон, снимая чары с клинка от острия до рукояти. Проделал он это в шатре, пока остальные спали.

Алверик надеялся скрыть от своих спутников, что ищет помощи, которая берет начало не в бредовых пророчествах Нива и не в откровениях, доверенных Зенду луною.

Однако беспокойный сон безумца не столь глубок, чтобы одержимый Нив не проследил за Алвериком краем хитрого глаза, заслышав, как тихо скребет по лезвию поддельная гиря.

Когда же Алверик втайне проделал это и втайне же был уличен, он окликнул своих спутников, и те явились, и свернули изорванный шатер, и подхватили длинный шест, и подвесили на него свои жалкие пожитки, и Алверик двинулся дальше вдоль края ведомых нам полей, и не терпелось ему оказаться наконец в той земле, что ускользала от него столь долго. Нив и Зенд брели вслед за ним, неся промеж себя шест: с шеста свисали тюки, и лохмотья развевались по ветру.

Они прошли немного вглубь земли, к домам людей, дабы закупиться съестными припасами; и ближе к вечеру приобрели они необходимое у селянина, живущего в одинокой хижине столь близко от границы ведомых нам полей, что, должно быть, его дом был в видимом мире самым крайним. Там закупили странники хлеба, и овсяной крупы, и сыра, и копченой ветчины, и прочего тому подобного, и сложили еду в мешки, и подвесили мешки на шест; и распрощались с селянином, и двинулись прочь и от его полей, и от полей людей. И едва сгустился вечер, увидели они, как прямо за изгородью, освещая землю мягким нездешним заревом, что этой земле явно не принадлежало, раскинулась сумеречная преграда, заветная граница Эльфландии.

– Лиразель! – воскликнул Алверик, обнажил меч и решительно ступил в сумерки. Нив и Зенд последовали за ним: все их подозрения вспыхнули пламенем ревности – ревности к озарению и магии, им не принадлежащим.

Алверик позвал Лиразель; затем, не полагаясь на силу голоса в этой бескрайней, непонятной земле, он взял в руки охотничий рог, что висел на ремне у пояса, поднес его к губам и, измученный годами странствий, устало затрубил. Алверик стоял в завесе сумерек; рог сиял в свете Эльфландии.

Но Нив и Зенд выронили шест в эти неземные сумерки, где он и остался лежать, словно обломок кораблекрушения в каком-нибудь не отмеченном на карте море, и крепко вцепились в своего господина.

– Земля грез! – объявил Нив. – Разве моих грез недостаточно?

– Там нет луны! – закричал Зенд.

Алверик ударил Зенда мечом по плечу, но клинок был расколдован и туп и почти не повредил ему. Тогда оба безумца схватились за меч и потащили Алверика назад. Кто бы мог поверить, что помешанный наделен подобною силой? Безумцы снова вытолкнули Алверика в ведомые нам поля, где эти двое оставались непонятными чужаками и ревновали ко всему непонятному и чужому; и увели его прочь от бледно-голубых гор. Так и не довелось ему вступить в Эльфландию.

Но охотничий рог Алверика пронзил край сумеречной преграды и растревожил воздух Эльфландии, и в сонном покое волшебной страны прозвучала долгая, скорбная земная нота: зов этого рога и услышала Лиразель, говоря с отцом.

Глава XXVII. Возвращение Лурулу

Над деревушкой Эрл и над замком прошествовала Весна; во всякий уголок и во всякую трещину заглянула она: ласковое благословение освятило даже воздух и выманило на свет каждую живую тварь, не обойдя и крохотные растеньица, поселившиеся в самых укромных местах, под стрехами крыш, в щелях старых бочек или вдоль прослоек штукатурки, что удерживали древние ряды камней. На протяжении этих месяцев Орион не охотился на единорогов; разумеется, он понятия не имел о том, в какое время года единороги в Эльфландии обзаводятся потомством, ибо в волшебной стране ход времени иной, нежели здесь; однако от бессчетных поколений земных своих предков юноша унаследовал некое внутреннее убеждение, запрещающее ему охотиться на кого бы то ни было в дивную пору цветов и песен. Потому Орион обхаживал своих гончих и то и дело поглядывал в сторону холмов, всякий день поджидая возвращения Лурулу.

Но вот миновала Весна и распустились цветы лета, однако по-прежнему о тролле не было ни слуху ни духу, ибо над лощинами Эльфландии время идет не так, как над полями людей. Орион долго вглядывался в угасающие вечерние сумерки, пока очертания холмов не терялись во мраке, но так и не довелось ему увидеть круглые головенки троллей, резво скачущих через холмы.

И вот от холодных земель налетели, стеная, долгие осенние ветра. Орион же по-прежнему высматривал троллей; и вот туман и хоровод листьев листья воззвали к сердцу охотника. Гончие скулили, тоскуя по открытым равнинам и по росчерку следа, что, словно таинственная тропа, пересекает широкий мир, однако Орион упрямо не желал охотиться ни на кого, кроме единорогов, и все поджидал Лурулу.

В один из этих земных дней, когда в воздухе ощущалось угрожающее дыхание мороза и на небе пылало алое закатное зарево, беседа Лурулу с троллями в лесу подошла к концу, и маленькие резвые создания, за которыми не угнаться и зайцам, в два счета добрались до сумеречной преграды. Те обитатели наших полей, что глядели (нечасто случалось это с ними!) в сторону таинственной границы, где заканчивалась Земля, могли бы увидеть причудливые силуэты проворных троллей, что серой тенью шмыгнули сквозь вечерние сумерки. Тролли появлялись один за одним: они перелетали через границу сумерек в головокружительном прыжке и с размаху шлепались на землю. Приземлившись столь бесцеремонно в наших полях, они устремлялись дальше, весело подскакивая, кувыркаясь в воздухе, порою переходя на бег и то и дело разражаясь нахальным хохотом, ибо полагали, что именно так и следует вступать на планету никак не из самых малых.

Тролли прошелестели мимо хижин, словно ветер сквозь солому, и никто из заслышавших легкий шорох не ведал, сколь необычны промчавшиеся чужаки: никто, кроме собак, конечно, дело которых – сторожить; уж собаки-то знают, насколько чужд человеку тот или иной проходящий мимо. На цыган, бродяг и на всех тех, у кого нет своего дома, собаки лают, едва завидев; диких обитателей леса псы облаивают с еще большим отвращением, ибо отлично ведомо псам дерзкое презрение, с которым эти твари относятся к человеку; на окруженного ореолом тайны лиса, любителя дальних странствий, собаки лают не в пример яростнее. Однако никогда не лаяли псы с таким отвращением и яростью, как в ту ночь; многим селянам подумалось, что собака их захлебнулась лаем.

Резво скача через поля и не задержавшись ни на мгновение, дабы посмеяться над удирающими в испуге неуклюжими овцами (ибо тролли приберегали смех свой для человека), собратья Лурулу очень скоро добрались до меловых холмов над долиной Эрл. Внизу, в долине, ночь и дым человеческого жилья сливались в единую серую массу. И не ведая, сколь пустяковые причины порождают дым: там – селянка кипятит чайник, тут – кто-то высушивает одежду ребенка, либо несколько стариков согревают вечером руки, – не ведая всего этого, тролли воздержались от смеха, хотя намеревались похохотать всласть, едва столкнутся с созданиями рук человеческих. Может быть, даже тролли, чьи самые серьезные мысли отделены от смеха самой что ни на есть тонкою преградой, – может быть, даже они слегка преисполнились благоговения: столь близок и непонятен был человек, уснувший там в своей деревушке, со всех сторон окутанный дымом. Однако благоговение в легкомысленных этих головах задерживалось не дольше, чем белка – на конце тонкой веточки.

Но вот, вдоволь налюбовавшись на долину, тролли подняли глаза: небо на западе все еще сияло над последними отблесками сумерек, словно узкая полоска красок и меркнущего света, – полоска столь дивная, что подумалось троллям, будто по другую сторону долины раскинулась еще одна Эльфландия и целых две матово-прозрачных магических эльфийских земли окаймляют долину и примыкающие к ней поля людей. Тролли расселись на склоне холма и поглядели на запад, и следующее, что они увидели, была звезда: у самого западного горизонта сияла Венера, до краев наполненная синевой. Тролли все как один поклонились прекрасному бледно-голубому незнакомцу бессчетное количество раз; ибо, хотя учтивостью тролли не отличались, они видели, что Вечерняя Звезда Земле не принадлежит и к делам людей отношения не имеет, и решили, что Венера явилась из неведомых им эльфийских угодьев в западной части мира. А тем временем зажигались все новые и новые звезды, – пока тролли не испугались, ибо ничего не знали они об этих сверкающих странниках, что крадучись выбирались из тьмы и вспыхивали огнем. Сперва сородичи Лурулу объявили: «Троллей куда больше, чем звезд» – и утешились, ибо весьма доверяли численному превосходству. Но очень скоро звезд оказалось больше, чем троллей, и тролли, рассевшиеся в темноте под этими бесчисленными сонмами, почувствовали себя неуютно. Однако гости из волшебной страны тут же напрочь позабыли о своих нелепых страхах, ибо никакая мысль не задерживалась в маленьких головенках надолго. Вместо того тролли обратили свое непостоянное внимание на желтые огоньки, что светились там и тут между ними и серой завесой: там, совсем близко к троллям, стояло несколько человеческих хижин, сосредоточия тепла и уюта. Мимо пролетел жук; тролли прикусили языки, прислушиваясь, не скажет ли чего; но жук с гудением пронесся мимо, направляясь домой; и языка его тролли не поняли. Вдалеке, не умолкая, гавкала собака; тревожная нота будила глубокое безмолвие ночи. Троллей собачий лай весьма разозлил, ибо они почувствовали: пес готов встать между ними и человеком. Потом из мрака выскользнуло мягкое белое облачко, и опустилось на ветку дерева, и склонило голову налево, и поглядело на троллей, затем склонило голову направо и поглядела на них с нового ракурса, а затем снова налево, потому что чужаки внушали явное подозрение. «Сова», – сообщил Лурулу; но многим, помимо Лурулу, уже доводилось видеть эту птицу, ибо сова частенько летает вдоль границы Эльфландии. Скоро сова упорхнула, и тролли услышали, как птица охотится над холмами и лощинами; а затем все звуки смолкли, кроме голосов людей, резких криков детей и лая пса, что упреждал людей о приходе троллей. «Разумная тварь», – сказали тролли о сове, ибо им по душе пришелся совиный клич; голоса же людей и лай собаки показались маленьким созданиям утомительной бессмыслицей.

То и дело тролли замечали огонек запоздалого путника, что шагал через холмы, направляясь в Эрл, а порою слышали песню: так подбадривали себя в ночном безмолвии те, у кого фонаря не было. А Вечерняя Звезда тем временем разгоралась все ярче, и вековые деревья делались все темнее.

Затем из-под завесы дыма и тумана над ручьем, из самых недр воцарившейся в долине ночи загремел вдруг бронзовый колокол фриара. Ночь, и склоны Эрла, и темные холмы отозвались эхом; эхо докатилось до троллей, словно бы бросая вызов и им, и прочим проклятым тварям, и разгуливающим по свету духам, и телам, фриаром не благословленным.

Торжественный отзвук эха, что разносился в ночи с каждым тяжелым ударом священного колокола, подбодрил отряд троллей, затерянный среди непонятных земных угодьев, ибо все торжественное неизменно приводит троллей в настроение крайне легкомысленное. Они развеселились и захихикали промеж себя.

А пока тролли следили звездное воинство, гадая, дружелюбно ли оно настроено, небо приобрело синеватый стальной оттенок, восточные звезды померкли, туман и дым людских жилищ побелели, и лучистое зарево коснулось противоположного края долины: над холмами за спиною у троллей вставала луна. Тогда в священной обители фриара запели голоса, повторяя слова лунной заутрени; так полагалось петь ночами полной луны, пока луна стоит совсем низко у горизонта: обряд этот назывался «лунноутреня». Колокол стих, случайные голоса более не слышались, бдительного пса в долине хозяева заставили умолкнуть; одинокая, торжественная и печальная песнь воспарила над свечами в квадратной и тесной обители, сложенной из серого камня людьми, что давным-давно ушли в небытие. Луна поднималась все выше, и вместе с нею нарастала бесконечно-торжественная песнь: печальная, словно ночь, загадочная, словно полная луна, исполненная глубокого смысла, коего самые серьезные раздумья троллей охватить не в силах. Тролли все как один вскочили на ноги, подпрыгнули над заиндевелой травою холмов и толпою хлынули в долину посмеяться над повадками людей, поиздеваться над священными их реликвиями и поглядеть, устоит ли их пение против тролльего легкомыслия.

Вспугнутые кролики удирали во все лопатки перед их стремительным натиском; собратья Лурулу провожали робких зверьков взрывами смеха. С востока на запад пронесся сверкающий метеор, догоняя солнце: не то знамением упреждая деревушку Эрл, что к домам людей приближается народ из-за земных пределов, не то повинуясь некоему закону природы. Троллям же показалось, что упала одна из надменных звезд, и возликовали они с типично эльфийским легкомыслием.

Так, хихикая, тролли выскочили из темноты и промчались по деревенской улице: невидимые, подобно диким обитателям лесов и полей, что рыщут во мраке. Лурулу привел сородичей к голубятне, и все они шумной толпою вскарабкались туда. По деревне прошел слух, будто в голубятню запрыгнула лиса, однако слухи улеглись, едва голуби возвратились к своим домам, и народ Эрла до самого утра не подозревал, что в деревню явилось нечто из-за пределов Земли.

Теснясь и толкаясь, словно поросята вдоль края корыта, тролли бурою массой затопили голубятню. И вот над ними потекло время, ровно так же, как над всеми обитателями земли. Тролли отлично знали (хоть ум им был дан невеликий), что, пересекая границу сумерек, они навлекают на себя разрушительное влияние Времени. Всяк, кто живет у самого края какой бы то ни было опасности, не остается в неведении относительно нависшей угрозы; как кролики в высоких скалах осознают, сколь опасен отвесный утес, так и те, кто обитает у самых границ Земли, отлично знают, сколь опасно время. Однако же тролли явились. Чудеса Земли оказались для них слишком соблазнительною приманкой. Разве не растрачивают юноши молодость точно так же, как тролли проматывали бессмертие?

Лурулу показал собратьям, как ненадолго задержать время, что иначе воспользуется каждым мгновением, чтобы их состарить, и закружит в беспокойном вихре, и не отпустит до утра – таков уж неугомонный нрав Земли. Затем Лурулу подтянул к себе колени, и закрыл глаза, и улегся неподвижно. Это сон, сообщил он троллям; и, упредив их, что дышать по-прежнему желательно, хотя во всех прочих отношениях полагается сохранять неподвижность, он заснул всерьез: и после нескольких неудачных попыток бурые тролли последовали его примеру.

Когда же взошло солнце, разбудив всех обитателей земли, долгие лучи хлынули в тридцать окошек, и птицы и тролли разом проснулись. Тролли толпою устремились к окнам – полюбоваться на Землю, а голуби вспорхнули к балкам и оттуда принялись искоса поглядывать на чужаков. Там тролли бы и остались: сбившись в беспорядочную кучу, они взбирались друг другу на плечи и загораживали окна, жадно изучая разнообразие и беспокойную круговерть Земли и находя, что воистину не лгут самые невероятные байки, принесенные странниками из наших полей; и хотя Лурулу не раз и не два напомнил собратьям о деле, те напрочь позабыли о заносчивых единорогах, на которых им предстояло охотиться с собаками.

Однако очень скоро Лурулу заставил собратьев спуститься с чердака и повел на псарню. Тролли вскарабкались на высокий забор и сверху оглядели собак.

Едва псы приметили невиданные головы, торчавшие из-за частокола, они разразились оглушительным лаем. И люди немедленно подоспели поглядеть, что встревожило гончих. И увидели селяне рассевшихся на заборе троллей, и сказали селяне друг другу, и то же повторили все, кто слышал: «В Эрл пришла магия».

Глава XXVIII. Глава об охоте на единорогов

Никому в Эрле важные дела не помешали в то утро пойти и поглядеть своими глазами на только что прибывшую из Эльфландии магию и сравнить живых троллей с тем, что рассказывали про них соседи. Долго глазели селяне Эрла на троллей, а тролли – на селян Эрла, и всласть повеселились и те и другие; ибо, как это часто случается с умами неравноценного объема, немало позабавили они друг друга. И обитатели долины нашли нахальные ужимки бурых троллей, проворных и нагих, ничуть не более нелепыми, ничуть не более достойными насмешки, нежели троллям показались респектабельные высокие шляпы, невиданные одежды и важный вид поселян.

Очень скоро явился и Орион, и жители деревни почтительно сняли высокие узкие шляпы; и хотя тролли готовы были посмеяться и над правителем Эрла, Лурулу отыскал свой хлыст и с его помощью заставил толпу непутевых собратьев оказать Ориону подобающие почести – так, как принято в Эльфландии приветствовать владык королевского дома.

Когда же наступил полдень, то есть час обеда, селяне покинули псарню и разошлись по домам, хором превознося до небес магию, что наконец-то явилась в Эрл.

В последующие дни гончие Ориона убедились, что гоняться за троллем – труд напрасный, а рычать на тролля неразумно. Ибо, в придачу к их чисто эльфийской резвости, тролли умеют высоко подскакивать в воздух, прямо над головами собак; а когда каждому троллю выдали по хлысту, маленькие создания получили возможность отплатить за рычание метким ударом. Ни один обитатель Земли не мог похвастаться подобною меткостью, кроме тех, чьи предки на протяжении многих поколений приставлены были к гончим доезжачими.

И вот однажды утром Орион явился к голубятне спозаранку и окликнул Лурулу, и тот выгнал собратьев за порог, и они поспешили на псарню, и Орион распахнул двери и всех повел на восток через меловые холмы. Гончие держались вместе, а тролли, вооруженные хлыстами, бежали рядом, – так несколько колли пасут стадо овец. Отряд отправился к границе Эльфландии, дабы подстеречь единорогов, когда те выйдут из сумерек попастись вечером на земной траве. И едва земной вечер смягчил очертания ведомых нам полей, охотники добрались до опаловой границы, что отгораживает те поля от Эльфландии. Там затаились они, поджидая могучих единорогов, пока над Землею сгущалась тьма. Подле каждой гончей стоял тролль, правая рука тролля лежала на загривке либо на боку пса, успокаивая его и унимая, и удерживая на месте, в то время как левая рука крепко сжимала хлыст. Необычный отряд замер у живой изгороди; по мере того как угасали последние отблески света, неподвижные силуэты казались все темнее. Когда же земные угодья померкли и стихли достаточно на придирчивый единорожий вкус, статные создания тихо проскользнули сквозь сумеречную преграду и далеко зашли в земные поля, прежде чем тролли позволили своим гончим тронуться с места. Потому, когда Орион подал сигнал, охотники с легкостью отсекли одного из единорогов от его эльфийского дома и погнали всхрапывающую добычу через те поля, что отданы в удел людям. И вот над магическим галопом гордого зверя, и над гончими, опьяненными волшебным запахом, и над подпрыгивающими, едва ли не парящими в воздухе троллями сомкнулась ночь.

Когда же галки, что расселись на самых высоких башнях Эрла, приметили над заиндевелыми полями алый ободок солнца, Орион спустился с холмов вместе со своими гончими и троллями, неся превосходную голову, лучше которой охотнику на единорогов и желать нечего. Очень скоро гончие, усталые, но довольные, свернулись в своих конурах, а Орион улегся в постель; тролли же на своей голубятне понемногу начали ощущать то, что ни один из них, кроме Лурулу, доселе не чувствовал, – тягостное, изнуряющее бремя времени.

Орион проспал весь день, а вместе с ним и гончие; ни одному псу не было дела, с какой стати он спит и как именно. Троллей же одолевало беспокойство: они изо всех сил старались заснуть как можно быстрее, в надежде защититься хотя бы отчасти от яростного натиска времени, – гости из Эльфландии опасались, что время уже угрожающе подступило к ним. А вечером, пока все они спали – гончие, тролли и Орион, – в кузнице Нарла снова сошелся Парламент Эрла.

Из кузницы во внутренние покои прошествовали, потирая руки и улыбаясь, двенадцать стариков – пышущие здоровьем, разрумянившиеся от резкого северного ветра и собственных развеселых предчувствий: очень довольные тем, что правитель их наконец-то проявил себя чародеем, они предвидели великие события, что грядут в Эрле.

– Соотчичи, – обратился Нарл ко всем собравшимся, называя их так по древнему обычаю, – разве не наступили для нас и для нашей долины отрадные дни? Глядите: все сбывается, что замыслили мы встарь. Ибо правитель наш воистину наделен магией, как мы того и желали, и волшебные твари явились к нему из нездешних угодьев, и все они повинуются его воле.

– Воистину так, – подтвердили все, кроме Гасика, торговца скотом.

Деревушка Эрл, маленькая и древняя, лежала вдали от наезженных путей, запертая в глубокой долине; ни малейшего следа не довелось ей оставить в истории; но двенадцать парламентариев всей душою любили свое село и мечтали его прославить. Теперь же возликовали они, внимая словам Нарла.

– Какая другая деревня, – молвил кузнец, – сносится с нездешним миром?

Но Гасик, хотя и разделял радость односельчан, все-таки поднялся на ноги, едва общее ликование слегка поутихло.

– Немало невиданных тварей, – молвил он, – нагрянуло в нашу деревню из нездешних угодьев. Может статься, смертные люди и обычаи ведомых нам полей все-таки лучше.

Однако Отт и Трель с презрением отнеслись к подобным речам.

– Магия не в пример лучше, – объявили все.

И Гасик снова замолчал и более не поднимал голоса против столь многих; и по кругу заходили чаши с медом, и все принялись толковать о славе Эрла; и Гасик позабыл о своем дурном настроении и о страхах, дурным настроением подсказанных.

До глубокой ночи веселились парламентарии: они пили мед, и с его безыскусной помощью заглядывали в грядущие года так далеко, как только может проникнуть взор человеческий. Однако радовались и ликовали они с оглядкой, осмотрительно понизив голос, дабы не услышал их бдительный фриар; ибо радость пришла к селянам из тех краев, которым самая мысль о спасении была заказана, и надежды свои возложили селяне встарь на магию, противу которой (как превосходно они знали) гневно гудела по вечерам каждая нота фриарова колокола. Парламентарии разошлись поздно, восхваляя магию приглушенными голосами, и возвратились к домам своим, постаравшись остаться незамеченными, ибо опасались проклятия, что фриар обрушил на головы единорогов, и боялись, как бы их, парламентариев, собственные имена не оказались вплетены в одно из проклятий, призванных сим достойным на созданий магических.

На следующий день Орион дал своим гончим отдых, а тролли и обитатели Эрла глазели друг на друга. Но день спустя Орион взял в руки меч, собрал отряд троллей и свору псов, и все они снова отправились далеко за холмы, к туманной опаловой границе, дабы подстеречь единорогов, что выходят из сумерек вечерами.

Они приблизились к границе достаточно далеко от того места, где вспугнули добычу только тремя вечерами раньше. Болтливые тролли указывали Ориону путь: уж они-то отлично знали излюбленные пастбища необщительных единорогов. И вот наступил земной вечер, бескрайний и безмолвный, и все вокруг поблекло, сливаясь с сумерками; но не услышали охотники поступи единорогов и не приметили ослепительно-белого отблеска. Однако же тролли хорошо знали свое дело: когда Орион уже отчаялся было поохотиться этой ночью и показалось ему, что в вечерней мгле нет ни души, на земном краю сумерек, где только мгновение назад не было ровным счетом ничего, возник единорог. Очень скоро зверь медленно двинулся вперед сквозь земную траву и удалился в поля людей на несколько ярдов.

За ним последовал другой и тоже отошел на несколько ярдов; и оба замерли, словно статуи, на пятнадцать наших земных минут: двигались только уши. Все это время тролли успокаивали гончих, что затаились под изгородью ведомых нам полей. Тьма почти скрыла их, когда единороги наконец стронулись с места. И как только самый крупный удалился от границы на достаточное расстояние, тролли спустили гончих со своры и с пронзительными насмешливыми воплями помчались вместе с псами вдогонку за единорогом, ничуть не сомневаясь, что надменная голова зверя у них уже почти что в руках.

Но хотя цепкие крохотные умы троллей узнали о Земле уже немало, они еще не успели постичь изменчивость луны. Темнота оказалась для троллей внове, и собак они очень скоро растеряли. Одержимый охотой Орион выбрал неподходящую ночь: мгла стояла непроглядная, луна вышла только под утро. Очень скоро отстал и он.

Ориону не составило труда собрать троллей: в ночи тут и там слышались их легкомысленные вопли. Собратья Лурулу послушно явились на рог, но ни одна из гончих не оставила бы пряного магического следа ради какого-то там охотничьего рога. Усталые псы добрели домой на следующий день: единорога они упустили.

И в то время, как вечером после охоты каждый тролль обхаживал и кормил свою гончую, и раскладывал для нее охапку соломы, и расчесывал шерсть, и вынимал из лап колючки, и выпутывал из ушей репьи, Лурулу сидел в одиночестве, часами напрягая свой крохотный сметливый ум, подобный маленькой яркой искре зажигательного стекла. Вопрос, над которым размышлял Лурулу поздней ночью, заключался в том, как охотиться на единорогов с гончими в полной темноте. И к полуночи в эльфийском уме тролля созрел ясный план.

Глава XXIX. О том, как выманили болотный народ

На закате следующего дня возможно было бы при желании заметить одинокого путника, направляющегося к болотам, что раскинулись вдоль хуторских окраин на юго-востоке, в некотором отдалении от Эрла: жуткая пустошь протянулась до самого горизонта и даже через границу, в угодья Эльфландии. Свет над землею медленно угасал; трясины зловеще поблескивали.

Столь черны были благопристойные одежды и высокая степенная шляпа путника, что издалека заметили бы его на фоне поблекшей зелени полей, пока спускался он в вечерних сумерках к самому краю болот. Только некому было заметить его в такой час близ нехоженого сего места, ибо в полях ощущалось уже угрожающее приближение темноты, все до одной коровы давно вернулись в хлев, а селяне – в теплые дома; и путник шагал в полном одиночестве. Очень скоро дошел он неверными тропами до тростников и хрупких камышей: ветер рассказывал им предания, которые для человека – не более чем пустой звук, бесконечные истории холода и древние легенды дождей. Темнеющие нагорья остались далеко позади: путник видел, как в той стороне, где возвышались дома, замерцали огни. Он шагал с видом сосредоточенным и серьезным, как и подобает тому, у кого к людям неотложное дело; однако дома людей оставил он за спиною и направлялся туда, куда не забредал никто из смертных; путь его лежал отнюдь не к деревне и не к одинокой хижине, ибо болото уводило прямо в Эльфландию. Между ним и туманной границей, что отделяет Землю от Эльфландии, не было ни души, и однако путник шел все вперед и вперед, словно обремененный поручением крайней важности. При каждом степенном шаге вздрагивали яркие мхи, и болото, казалось, вот-вот готово было поглотить чужака, и респектабельный его посох глубоко погружался в ил, не давая ему ни малейшей поддержки; однако же путника, казалось, не заботило ничего, кроме собственной торжественной поступи. Он шествовал через смертоносную трясину столь церемонно, как оно подобает разве что медленной процессии, когда по праздничным дням старейшины открывают ярмарку, и самый уважаемый благословляет торговлю, и все селяне стекаются к прилавкам и обмениваются товаром.

Порхая в воздухе вверх-вниз, вверх-вниз, певчие птицы возвращались к гнездам, огибая болото по пути к родным изгородям; в сторону твердой земли пролетели голуби, спеша устроиться на ночлег в кронах высоких темных дерев; даже отставшие от стаи грачи унеслись прочь; небо казалось пустынным.

И вот новости о появлении чужака разнеслись по болоту от края до края, и бескрайние трясины замерли в предвкушении. Едва путник степенно ступил на яркие мхи, что обрамляют омуты, дрожь пробежала по корням их, и передалась стеблям камыша, и пронеслась у самой поверхности воды, словно блик света, словно отзвук песни, и затрепетала над дальними топями, и, пульсируя, достигла границы колдовских сумерек, что отделяют Эльфландию от Земли; однако не задержалась и там, но потревожила саму границу, и проникла за нее, и дала о себе знать в Эльфландии: ибо там, где великие болота подступают к краю Земли, сумеречная преграда тоньше и не в пример зыбче, нежели в других местах.

И едва распространилась дрожь эта до самого дна, от глубинных своих обителей поднялись к поверхности блуждающие огни, и замерцал их неверный свет над подрагивающими мхами, маня путника за собою, в час, когда на ночлег стаями слетаются утки. Под ликующий, неистовый шум и гул утиных крыльев путник последовал за колеблющимися искрами вглубь болот, все дальше и дальше. Однако же то и дело он сворачивал с намеченной для него дороги, так что какое-то время болотные огни следовали за незнакомцем, а вовсе не направляли его шаги, как водится у болотных огней, – пока не удавалось им обойти путника кругом, и снова оказаться впереди, и опять поманить за собою. Посторонний наблюдатель, если бы таковой оказался в столь гибельном месте в столь темное время суток, очень скоро заметил бы в манерах почтенного путника странное сходство с движениями зеленой курочки-ржанки, когда по весне она уводит за собою чужака прочь от мшистого берега, где, открытые взору, лежат ее яйца. Впрочем, может статься, подобное сходство явилось лишь причудою разыгравшегося воображения и посторонний наблюдатель не заметил бы ничего подобного. Как бы то ни было, в ту ночь в пустынном сем месте никаких наблюдателей и в помине не было.

Путник же следовал своим прихотливым путем, сворачивая то в сторону смертоносных мхов, то в сторону спасительной зеленой земли; неизменно степенною поступью шествовал он, с неизменно важным видом; блуждающие огни роились вокруг него. Но по-прежнему глубинная дрожь, упреждающая болота о чужаке, пульсировала в иле под корнями камыша; и не замирала, как это обычно происходит, едва погибнет незваный гость, но пронизывала топи, словно эхо некой музыки, увековеченной магией; и вот даже в пределах Эльфландии всполошились блуждающие огни.

В мои намерения отнюдь не входит задеть достоинство блуждающих огней, написав нечто, что возможно было бы истолковать как явное неуважение к ним; не следует усматривать в моих писаниях ничего подобного. Однако отлично известно, что народ болот заманивает путников к верной гибели и предается сему развлечению испокон веков; да позволено мне будет помянуть сей факт безо всякого осуждения.

Тогда болотные огни, что собрались вокруг странника, удвоили свои яростные усилия; когда же чужак снова не поддался на их ухищрения и ускользнул, оказавшись уже у самого края опаснейших топей, и, живехонький, безмятежно продолжал путь, и все болото об этом знало, – тогда блуждающие огни более крупные, те, что живут в Эльфландии, поднялись со дна магических трясин и хлынули за сумеречную преграду. Все болото взволновалось.

Словно крохотные луны, что набрались вдруг проворства и дерзости, народ болот замерцал перед почтенным путником, направляя его степенную поступь прямо к краю гибели для того только, чтобы снова повернуть и поманить за собою вспять. А затем, невзирая на исключительную высоту путниковой шляпы и длину его темного плаща, беспечное племя стало понемногу подмечать: под ногою незнакомца не прогибались даже те мхи, что отродясь не выдерживали ни одного путника. И от этого ярость блуждающих огней разгорелась еще сильнее, и все они метнулись к нему; все теснее и теснее окружали они чужака, куда бы тот не направился; и, ослепленные гневом, забывали о хитрости, и лукавые их уловки теряли силу.

А теперь посторонний наблюдатель, затаившийся среди болот (ежели бы он и в самом деле там затаился), увидел бы нечто большее, чем просто путника в окружении блуждающих огней; он заметил бы, что не блуждающие огни манят путника, но сам путник едва ли не ведет их за собой. В нетерпении покончить с чужаком обитатели болот не отдавали себе отчета, что оказываются все ближе и ближе к твердой земле.

Когда же все, кроме воды, стемнело, жители топей вдруг обнаружили, что вокруг – не болота, а поросшее травою поле, и ступают они по жесткому, колючему дерну; путник же уселся на землю, подтянув колени к подбородку и разглядывая блуждающие огни из-под полей своей высокой черной шляпы. Никогда прежде не случалось такого, чтобы путнику удалось выманить на твердую почву хотя бы одного из обитателей трясин, а в ту ночь среди них оказались старейшие и мудрейшие, что явились со своими подобными луне огнями из-за сумеречной преграды, прямиком из Эльфландии. Жители топей в тревожном изумлении поглядели друг на друга и безвольно рухнули в траву, ибо тем, кто привык к зыбким трясинам, тяжело давался каждый шаг на твердой земле. Но вот они заметили, что почтенный путник, чьи блестящие глаза зорко следили за ними из черной массы одежд, – путник этот едва ли крупнее их самих, несмотря на весь свой до крайности благопристойный вид. И в самом деле, хотя незнакомец казался упитаннее и плотнее, ростом он явно не вышел. Кто же это такой, забормотали они, кто же одурачил блуждающие огни? И несколько огней-старейшин из самой Эльфландии приблизились к нему, дабы спросить, как посмел дерзкий заманить на землю таких, как они. Но в этот миг путник заговорил. Не поднимаясь и даже не повернув головы, он воззвал с того самого места, где сидел.

– Народ болот, – вопросил он, – по душе ли вам единороги?

При слове «единороги» в каждом крохотном сердце среди фривольного сего сборища забурлил презрительный смех, вытесняя все прочие чувства, так что обманутые жители топей напрочь позабыли о досаде; хотя приманить блуждающие огни означает нанести им величайшее из оскорблений, и ни в жизнь не простили бы они ничего подобного, не будь память у них столь коротка. При слове «единороги» все обитатели трясин безмолвно захихикали. Это проделали они, заколыхавшись вверх-вниз, словно отблеск маленького зеркальца, направленного дерзкой ручонкой. Единороги! Заносчивые создания не внушали блуждающим огням ни малейшей любви. Пусть-ка усвоят, что с народом болот пристало перемолвиться хотя бы словом, ежели приходишь напиться к их заводям! Пусть-ка научатся относиться с должным почтением к великим огням Эльфландии и к огням меньшим, что освещают трясины Земли!

– Нет, – подвел итог старейшина болотных огней, – никому не по душе надменные единороги.

– Тогда пойдемте со мною, – предложил путник, – ужо мы на них поохотимся! Вы посветите нам в ночи своими огнями, когда мы с собаками погоним их через поля людей.

– Почтенный путник, – начал было старейшина; но при этих словах путник подбросил вверх шляпу, и выскочил из длинного черного плаща, и предстал перед болотными огнями нагишом. И народ болот увидел, что провел их не кто иной, как тролль.

И не слишком-то разгневались при этом обитатели топей; ибо и народу болот не раз случалось одурачить троллей, и троллям не раз случалось одурачить народ болот; и те и другие проделывали это на протяжении веков бессчетное количество раз, и одни только мудрые ведали, кто кого в этом деле обставил и на сколько. Блуждающие огни немедленно утешились, припомнив все те случаи, когда троллей удалось выставить в нелепом свете, и согласились отправиться вместе со своими огнями на охоту за единорогами, ибо воля жителей трясин слабела, когда оказывались они на твердой земле, и с легкостью соглашались они на любое предложение, и слушались кого угодно.

Не кто иной, как Лурулу, обвел народ топей вокруг пальца, зная, как любят они заманивать путников; раздобыв самую высокую шляпу и самый солидный плащ, что только удалось стащить, тролль выступил в путь, притворяясь, так сказать, наживкой, что непременно должна была привлечь блуждающие огни со всего болота. Теперь же, собрав обитателей трясин на твердой земле вокруг себя и заручившись их обещанием помочь своим светом в охоте на единорогов (что особого труда не составило, ибо заносчивых единорогов блуждающие огни терпеть не могут), Лурулу повел их к деревне Эрл, поначалу медленно, чтобы те попривыкли ступать по твердой земле. Так через поля дохромали они до Эрла.

И теперь в болотах от края до края не осталось никого и ничего, что имело бы отдаленное сходство с человеком; и гуси наконец снизились, оглушительно шумя крыльями. Маленький быстрый чирок стрелой промчался домой; и темный воздух загудел, как струна, вторя полету уток.

Глава XXX. Магии слишком много

В Эрле, что некогда вздыхал по магии, теперь магии оказалось хоть отбавляй. Голубятня и старые дровяные склады над конюшней были битком набиты троллями; шутовские их проделки просто-таки никому не давали проходу; а поздними ночами, когда стихала деревенская сутолока, на улицах дрожали и метались вверх-вниз яркие искры. То болотные огни взяли за моду разгуливать, приплясывая, вдоль канав: они поселились на топких берегах утиных прудов и в черно-зеленых прослойках мха, что затянул самые старые соломенные крыши. Казалось, что все в деревне идет не так, как прежде.

И среди этого волшебного племени магическая суть Ориона, та волшебная половина его души, что дремала прежде, пока общался он с земными людьми, всякий день внимая разговорам заурядным, – суть эта очнулась от сна и пробудила в его голове давно уснувшие мысли. Перезвоны эльфийских рогов, что часто слышал Орион вечерами, ныне преисполнились для юноши скрытого смысла и зазвучали гораздо громче, словно теперь играли не в пример ближе.

Жители деревни, наблюдая за своим правителем днем, видели, что взор его обращен в сторону Эльфландии, видели, что дела ему нет до разумных земных забот; ночи же приносили с собою невиданные огни и бессмысленную скороговорку троллей. В Эрле воцарился страх.

В ту пору парламент сошелся снова: двенадцать седобородых перепуганных старцев собрались в доме Нарла, – вечером, когда окончены были дневные труды. Благодаря всей этой новообретенной магии, что пожаловала из Эльфландии, в дыхании вечера ощущалось нечто нездешнее. Все до одного парламентарии, пока бежали они сломя голову от собственных натопленных хижин к кузнице Нарла, видели непоседливые огни и слышали невнятные голоса, что земле христианской никоим образом не принадлежали. Неясные тени, происхождения явно неземного, крались в сумерках: кое-кто приметил и их; и опасались селяне, что существа самые разнообразные пробрались за границу Эльфландии, дабы навестить троллей.

Парламентарии вели дебаты, понизив голос: всяк говорил одно и то же, всяк пересказывал одну и ту же повесть – повесть перепуганных детей, повесть женщин, что требовали возврата к прежним обычаям. Переговариваясь, селяне не спускали глаз с окон и щелей, ибо никто не ведал, что может появиться нежданно-негаданно.

И молвил Отт:

– Давайте ж, народ, отправимся к лорду Ориону, как некогда явились мы к его деду в просторный, отделанный в алых тонах зал. Давайте скажем так: встарь жаждали мы магии, и ло! – ныне обрели ее с избытком; пусть более не занимается колдовством и тем, что от смертных скрыто.

Окруженный притихшими приятелями-односельчанами, Отт напряженно прислушался. Не голоса ли гоблинов передразнивают его, или всего-навсего эхо? Кто знает? Почти тотчас же все умолкло в ночи.

И молвил Трель:

– Нет. Слишком поздно.

Как-то вечером Трелю довелось увидеть правителя Эрла: один-одинешенек, тот стоял на холме не двигаясь и, обратив взор свой к востоку, прислушивался к чему-то, что доносилось из Эльфландии. Ни звука не раздавалось в тиши; все вокруг безмолвствовало; однако Орион стоял там, внимая зову, недоступному слуху смертных.

– Слишком поздно, – повторил Трель.

Этого-то все и боялись.

Тогда с места медленно поднялся Гухик и встал у стола. Тролли оглашали голубятню бессвязной тарабарщиной, словно летучие мыши; бледно поблескивали болотные огни; во мраке рыскали нездешние твари: топоток их лап то и дело доносился до двенадцати парламентариев, что собрались во внутренних покоях. И объявил Гухик:

– Что до магии, мы просили самую малость, не более.

С тролльего чердака отчетливо донесся новый взрыв невнятной тарабарщины. Парламентарии пообсуждали немного, сколько именно магии просили они в былые времена, когда Эрлом правил дед Ориона. Когда же селяне пришли-таки к определенному плану, план этот принадлежал Гухику.

– Ежели мы не в силах повлиять на правителя нашего Ориона, – подсказал Гухик, – ежели взор его обращен к Эльфландии, давайте же всем парламентом поднимемся на холм к ведьме Зирундерели, и изложим перед нею наше дело, и попросим какой-нибудь амулет, что охранил бы нас от нашествия магии.

При имени Зирундерели двенадцать парламентариев снова приободрились; ибо ведали они, что чары ведьмы могущественнее магии блуждающих огней, и знали селяне, что нет на свете такого тролля и такого порождения ночи, что не устрашились бы ее метлы. Парламентарии снова приободрились, и залпом осушили кружки, и снова наполнили их крепким медом Нарла, и восхвалили Гухика.

Было уже совсем поздно, когда парламентарии собрались расходиться по домам: поднялись и вышли они все вместе, и дорогою держались друг подле друга, и распевали древние торжественные гимны, дабы отпугнуть наводящих ужас тварей; однако легкомысленным троллям и болотным огням торжественные гимны ни малейшего почтения не внушали. Когда же от всей толпы остался только один, он припустил к дому бегом, и блуждающие огни гнались за ним до самого порога.

На следующий день селяне закончили дневные труды пораньше, ибо перспектива оказаться на холме ведьмы после наступления ночи парламентариев Эрла не особенно радовала, да и в сумерках, строго говоря, задерживаться там не стоило. Одиннадцать парламентариев сошлись у дверей кузницы Нарла вскоре после полудня и вызвали Нарла. Все они принарядились ради такого случая так, как одевались обычно, отправляясь вместе с односельчанами к священной обители фриара, хотя не было на свете такой души, хотя бы раз фриаром проклятой, что не пришлась бы ведьме по сердцу. И вот побрели селяне, опираясь на старые добрые посохи, вверх по склону холма.

И поднялись они к дому ведьмы – сколь возможно быстро. На холме обнаружили они хозяйку: устроившись на свежем воздухе, Зирундерель всматривалась в даль, за долину; ведьма не казалась ни моложе, ни старше, словно годы никоим образом не имели над нею власти.

– Мы – Парламент Эрла, – сообщили селяне, представ перед хозяйкой хижины в своих респектабельных одеждах.

– Ага, – ответствовала ведьма. – Вы возжелали магии. Получили вы то, о чем просили?

– Воистину, – признали они, – и с избытком.

– Еще не то будет, – заверила Зирундерель.

– Матушка ведьма, – молвил Нарл, – мы собрались здесь, дабы умолять тебя: не дашь ли ты нам какой-нибудь хороший амулет, способный охранить нас от магии так, чтобы не осталось в долине ничего подобного, ибо явилось ее предостаточно?

– Предостаточно? – переспросила ведьма. – Предостаточно магии! Разве магия – не соль и не суть жизни, не гордость и не украшение ее? Клянусь метлою, – негодующе объявила она, – никакого амулета против магии я вам не дам.

И представили себе селяне блуждающие огни, и едва различимых глазом говорливых тварей – словом, все странное и жуткое, что явилось в долину Эрл, и снова принялись упрашивать Зирундерель как можно любезнее.

– О матушка ведьма, – молвил Гухик, – воистину от магии проходу не стало, и существа, коим надлежит пребывать в Эльфландии, ныне рыщут за ее пределами.

– Вот-вот, – поддержал Нарл. – Граница нарушена, и конца тому не предвидится. Блуждающим огням подобает жить среди трясин, а троллям и гоблинам – в Эльфландии, а нам, людям, следует держаться нашего брата. Вот как мы все себе мыслим. Ибо магия – дело явно не людское, даже если мы вроде как и просили о ней много лет назад, когда были молоды.

Ведьма созерцала парламентариев, не говоря ни слова; в глазах ее все ярче разгорался огонь, совсем как у кошки. Но поскольку Зирундерель не ответила и не двинулась с места, Нарл взмолился снова.

– О матушка ведьма, – молвил он, – дашь ли ты нам амулет, дабы оградить дома наши противу магии?

– Амулет им! – прошипела ведьма. – Ишь чего захотели! Клянусь метлою и звездами, и ночными перелетами! Или вы желаете похитить у Земли ее наследие, доставшееся от древнейших времен? Или вы отнимете у Земли сокровище и оставите ее ни с чем на потеху собратьев-планет? Воистину нищи оказались бы мы без магии, каковой, по счастью, щедро наделены на зависть тьме и Вселенной.

Не вставая с места, Зирундерель наклонилась вперед и ударила в землю посохом, сверля Нарла яростным немигающим взглядом.

– Охотнее подарила бы я вам амулет противу воды, дабы весь мир погиб от жажды, нежели подсказала бы заговор противу песни ручьев, что негромко звучит над грядою холмов на радость вечеру; слишком тихая и смутная даже для чуткого слуха, песнь эта нитью проходит сквозь сны: так узнаем мы о былых войнах и об утраченной любви духов рек. Я бы скорее вручила вам амулет противу хлеба, дабы весь мир умер от голода, нежели наделила бы заговором противу магии пшеничных колосьев, что в лунном сиянии июля снисходит на золоченые лощины: немало таких, о ком человеку неведомо, бродят в тех лощинах теплыми и краткими ночами! Охотнее дала бы я вам амулеты противу уюта и одежды, противу еды, крова и тепла; да, именно так я и сделаю, скорее чем отниму магию у этих бедных полей Земли, ибо для них она – просторный плащ, укрывающий от леденящего холода Вселенной, и пестрые одежды, спасающие от насмешек небытия… Уходите же прочь! Ступайте в свою деревню. Вы, те, что мечтали о магии в юности, но отрекаетесь от нее в старости, знайте, что с годами приходит слепота духа, еще более непроницаемая, чем слепота взора, и ткет вокруг вас пелену тьмы, сквозь которую ничего не разглядеть, не познать и не почувствовать и не постичь никоим образом. И никакой глас из этой тьмы не убедит меня даровать амулет против магии. Прочь!

И, проговорив «Прочь!», ведьма оперлась на посох, со всею очевидностью намереваясь подняться с места. При виде этого великий ужас овладел парламентариями. В тот же самый миг заметили они, что неотвратимо наступает вечер и над долиной разливается тьма. На высоком нагорье, где росла капуста ведьмы, свет сиял до сих пор, и, внимая негодующим речам Зирундерели, парламентарии напрочь позабыли о времени. Теперь же невозможно было не заметить, что час поздний; мимо стариков пронесся ветер, овеянный дыханием ночи, что явно прилетел из-за ближайшего хребта; и селяне поежились от холода; и в воздухе словно бы разлилось то самое, противу чего просили они амулет.

И в такой-то час они стояли перед ведьмой, и ведьма со всею очевидностью собиралась подняться на ноги! Она не сводила с гостей немигающего взгляда. Она уже наполовину приподнялась с кресла! Не оставалось ни малейшего сомнения, что не пройдет и трех секунд, как ведьма заковыляет от одного к другому и горящие глаза заглянут каждому прямо в лицо. Парламентарии повернулись и сломя голову помчались вниз по склону холма.

Глава XXXI. Проклятие порождениям Эльфландии!

Спеша по холму вниз, парламентарии Эрла опрометью влетели прямо в вечерние сумерки. Серой пеленою сумерки легли над долиной, выше полосы речного тумана. Но не только тайна сумерек нависала в воздухе плотною завесой. Огни, что засветились в домах крайне рано, ясно показывали: весь народ уже разошелся по домам; ничего не осталось на улицах, что принадлежало бы роду человеческому; иногда только, неслышно, едва ли не украдкой выглянув за порог, селяне видели правителя своего Ориона, проходящего мимо: словно высокая тень, в сопровождении блуждающих огней, направлялся он к домику троллей, и, ох, неземные мысли роились в его голове! Ощущение чего-то чуждого и странного, день ото дня нарастающее, придавало всей деревне облик до крайности жуткий. Потому, задыхаясь и хватая ртом воздух, двенадцать стариков спешили вперед.

Так добрались они до священной обители фриара, выстроенной в той стороне деревни, что выходила прямо на холм ведьмы. В этот час фриар имел обыкновение совершать обряд опосля-птичьей песни – так назывались песнопения, что звучали в священной обители после того, как все птицы укрывались в гнездах. Но не в стенах священной обители пребывал фриар; он стоял снаружи на верхней ступени крыльца, в холодном ночном воздухе, оборотившись лицом к Эльфландии. Сей достойный облачен был в священные одежды с фиолетовой каймой, и золотой амулет висел на его шее; однако стоял он спиною к двери, и дверь священной обители оставалась закрытой. И весьма подивились селяне этому зрелищу.

А пока дивились они, фриар заговорил нараспев, обратив взор к востоку, где уже показались одна-две ранние звезды: в вечернем воздухе отчетливо зазвучал размеренный речитатив. Высоко подняв голову, фриар вещал так, словно голосу его дано было проникнуть за границу сумерек и воззвать к народу Эльфландии.

– Проклятие всем блуждающим тварям, – восклицал он, – коим не отведено места на Земле. Проклятие всем до одного огням, что селятся среди топей и заболоченных низин. Дом их – в глубинах омутов. Пусть же и не поднимаются оттуда вплоть до Судного дня. И да пребудут они в назначенном им месте, в ожидании вечных мук.

Проклятие гномам, троллям, эльфам и гоблинам на земле, и всем до одного духам вод. И фавны тоже да будут прокляты, равно как и те, что следуют за Паном. Проклятие обитателям вересковых пустошей, что не принадлежат ни к роду людей, ни к зверью. Да будут прокляты феи, и сказки о них, и что бы уж там не зачаровывало луга перед восходом солнца, и все предания сомнительного авторства, и легенды времен языческих, что до сих пор передаются из уст в уста.

Проклятие метлам, что покидают место свое у очага. Да будут прокляты ведьмы и всякого рода ведовство.

Да будут прокляты кольца грибов-поганок и что бы уж там ни танцевало внутри них. Все нездешние огни, нездешние песни, нездешние тени и даже слухи, на них намекающие, и все подозрительные создания сумерек, и те твари, что внушают страх невежественным детям, и байки старух, и все то, что творится в ночь середины лета; все, что влекомо к Эльфландии, все, что является оттуда, – все это да будет проклято!

В деревне же над каждой улочкой, над каждым сараем плясали непоседливые блуждающие огни, вызолотив ночь от края до края. Но едва заговорил достойный фриар, огни отпрянули от его проклятий, отлетели чуть подальше, словно подхваченные легким порывом ветра, и, отнесенные в сторону, затанцевали снова. Это проделали они впереди и позади фриара, по правую его руку и по левую, пока стоял он там на ступенях святой обители. Так вокруг него образовалось кольцо тьмы, а вне круга сияли и лучились огни болот и огни Эльфландии.

В пределах круга тьмы, где стоял фриар, посылая проклятия, не осталось ровным счетом ничего неосвященного, не осталось и ощущения неразгаданной неизвестности, что приносит с собою ночь, не осталось ни шепота неведомых голосов, ни звуков музыки, долетевших от чуждых человеку угодьев; все было благопристойно и упорядочено, и никакие тайны не нарушали тишины, за исключением тех, что на законном основании людям дозволены.

А за пределами кольца тьмы, откуда столько всего изгнано было пламенным неистовством проклятий доброго человека, бушевали блуждающие огни, торжествовало неведомое и непознанное, что нахлынуло в ту ночь от Эльфландии, и гоблины справляли свой сабантуй. Ибо до Эльфландии донеслись вести, что славный народ живет ныне в Эрле; и немало легендарных созданий, немало мифических чудищ пробралось сквозь сумеречную преграду и нагрянуло в Эрл поглядеть своими глазами, так ли это. Предательские и невесомые, но, впрочем, вполне дружелюбные болотные огни танцевали в наводненном призраками воздухе и оказывали гостям радушный прием.

Но не только тролли и блуждающие огни приманили племена эти от их легендарных угодьев через нехоженую границу; ныне гостей властно призывали грезы и раздумья Ориона, что по материнской линии оказались сродни созданиям мифическим и одного племени с чудищами Эльфландии. С того самого дня, когда юноша замешкался у границы между Землею и Эльфландией, он все больше и больше тосковал по матери; и теперь, хотел Орион того или нет, его эльфийские помыслы призывали родню свою с эльфийских холмов; и в тот час, когда через границу сумерек доносился звук рогов, обитатели волшебной страны неуклюже поспешили вслед напеву. Ибо эльфийские помыслы столь же близки созданиям Эльфландии, как, скажем, гоблины – троллям.

В пределах круга тьмы и покоя, возведенного проклятиями доброго фриара, молча застыли двенадцать стариков, внимая каждому слову. И казались им слова эти разумными, утешительными и справедливыми, ибо магией парламентарии сыты были по горло.

Но за пределами кольца тьмы, где бушевало зарево блуждающих огней, расцвечивая ночь яркими искрами, где гремел смех гоблинов и торжествовало неудержимое веселье троллей, где словно бы ожили древние легенды и предания самые жуткие стали реальностью; сквозь круговорот всевозможных тайн, нездешних звуков, нездешних силуэтов и нездешних теней, Орион направился со своими псами на восток, к Эльфландии.

Глава XXXII. Лиразель тоскует по Земле

В чертоге, возведенном из лунного света, снов, музыки и миражей, Лиразель опустилась на колени на сверкающий пол перед троном отца. Зарево волшебного трона засияло в глазах ее синевою, и взор принцессы вспыхнул в ответ, одарив трон новым магическим великолепием. Так, коленопреклоненная, она просила отца своего о руне.

Былое не оставляло принцессу в покое; дивные воспоминания обступили ее со всех сторон: полянам Эльфландии принадлежала ее любовь, полянам, на которых играла Лиразель среди древних, феерических цветов еще до того, как здесь, у нас, были записаны первые хроники; всей душою привязалась она к милым, добродушным мифическим созданиям, что появлялись из ограждающего леса, словно колдовские тени, и мягко ступали по зачарованным травам; каждое предание, каждая песнь, каждое заклятие, ставшие частью ее эльфийского дома, были ей дороги; и однако же звон колоколов Земли, что не мог проникнуть за границу безмолвия и сумерек, нота за нотой звучал в памяти принцессы, и сердце ее откликалось на появление неброских земных цветов, которые то распускаются, то увядают, то погружаются в сон, по мере того как сменяются времена года, в Эльфландии неведомые. Лиразель знала, что каждая новая смена отнимает жизнь у ее мужа и сына; знала, что зимой и осенью, весной и летом Алверик скитается по свету, взрослеет и меняется Орион и что оба, ежели легенды о Земле не лгут, очень скоро окажутся утрачены для нее навсегда, едва золоченые врата Небес захлопнутся за обоими с глухим стуком. Ибо между Эльфландией и Небесами не проложено троп, так что не долететь и не дойти; и послами они не обмениваются. Принцесса тосковала по колоколам Земли и по калужницам Англии, однако ни за что не желала снова покинуть своего могущественного отца и мир, созданный его волей. Но ни Алверик, ни сын ее Орион так и не явились к ней; только раз донесся до принцессы звук охотничьего рога Алверика, и порою неясные, зовущие упования, словно бы паря в воздухе, отчаянно метались между Орионом и ею. Лучезарные колонны, удерживающие высокий свод, или то, над чем нависал он, чуть дрогнули, проникшись горем принцессы; и тени ее скорби вспыхнули и погасли в кристальной глубине стен, затмив на мгновение буйство красок, неведомое в наших полях, – однако и при этом красота стен ничуть не поблекла. Что оставалось делать принцессе? Она отказывалась отречься от магии и покинуть дом, ставший для нее столь дорогим властью бесконечного дня, в то время как на земных берегах века увядали, словно листья; но сердце ее до сих пор удерживали крохотные щупальца Земли, что обладают достаточной силой, более чем достаточной…

Кое-кто, переведя горькую тоску Лиразель на бездушные земные слова, может сказать, что принцессе хотелось быть в двух местах разом. Воистину так; и желание столь невозможное, безусловно, обретается на грани смеха, но для Лиразели оно оказалось поводом для слез, только так и не иначе. Невозможное? Невозможное ли? Мы же имеем дело с магией.

Принцесса взывала к отцу о руне, преклоняя колена на волшебном полу в самом сердце Эльфландии; вокруг нее вздымались колонны, поведать о которых может только песня; скорбь Лиразели растревожила и всколыхнула их туманные очертания. Принцесса просила о руне, способной вернуть ей Алверика и Ориона, где бы ни блуждали они в полях Земли, о руне, способной провести этих двоих сквозь сумеречную преграду в эльфийские угодья, дабы зажили они в той неподвластной времени эпохе, что в Эльфландии считается за один долгий день. И еще умоляла принцесса, чтобы вместе с Алвериком и Орионом явился какой-нибудь земной садик (ибо могущественным рунам ее отца даже такое было под силу), либо берег, поросший фиалками, либо лощина, где покачиваются калужницы, дабы сиять им в Эльфландии вечно.

И ответил ей отец; и даже музыка, что слышна в городах людей либо вплетается в сон на земных холмах, не могла сравниться с эльфийским его голосом. Звенящие слова заключали в себе великое могущество, способное изменить очертания холмов грез и при помощи чар расцветить поля Фаэри новыми цветами.

– Нет у меня таких рун, – отвечал король, – что обладали бы властью проникнуть за преграду либо похитить что бы то ни было у земных полей, будь то фиалки, калужницы или смертные, и провести их через бастион сумерек, что возвел я, дабы оградить нас от грубой реальности. Только одна такая руна осталась у меня, и это последняя из великих сил, что заключены в наших угодьях.

И, по-прежнему преклоняя колена на сверкающем полу, о прозрачных глубинах которого умеет поведать только песня, Лиразель продолжала умолять отца об этой единственной руне, не заботясь о том, что руна эта – последняя из великих сил в кладовых грозных чудес Эльфландии.

Но властелин волшебной страны не желал даром потратить сию руну, надежно запертую в его сокровищнице, сосредоточие самых великих чар и последнюю из трех; король сохранял руну как оружие противу угрозы неблизкого, неведомого дня, свет которого мерцал сразу за поворотом веков, слишком далеко даже для сверхъестественной зоркости его предвидения.

Лиразель знала, что королю уже доводилось отвести Эльфландию далеко вспять, а потом притянуть назад так, как луна притягивает волны прилива, и волшебная страна снова заплескалась у самого края людских полей, и сверкающая граница коснулась вершин земных изгородей. И ведала Лиразель, что для этого королю потребовалось какое-нибудь сложное чудо ничуть не более, чем луне: он просто взял да и перенес свои владения подальше одним магическим жестом. Так разве не в силах он, размышляла принцесса, свести Эльфландию и Землю воедино, воспользовавшись для того магией не более редкостной, нежели нужна луне при отливе? Потому она снова принялась умолять отца, напоминая ему о чудесах, что некогда сотворил он при помощи таких простейших заклинаний, как движение руки. Лиразель заговорила о колдовских орхидеях, что в один прекрасный день хлынули с утесов, словно лавина розовой пены сорвалась вдруг с эльфийских гор. Лиразель заговорила о махровых куртинах невиданных лиловых цветов, что распустились среди разнотравья лощин, и о великолепии благоуханных кущ, что от века хранит поляны. Ибо все эти чудеса свершил ее отец: и пение птиц, и буйство цветов рождены были его вдохновением. Ежели такие чудеса, как цветы и песни свершаются по мановению руки, разве не сумеет король легким кивком призвать от Земли столь недалекой какие-то несколько полей, что пролегли совсем рядом от земной границы? И уж конечно, ему ровным счетом ничего не стоит снова подвинуть Эльфландию чуть-чуть ближе к Земле – ему, что не так давно перенес ее до самого поворота на пути кометы, а потом снова вернул волшебную страну к границе людских полей.

– Никаким рунам, кроме одной-единственной, – отвечал король, – никаким чудесам и заклятиям, никаким волшебным талисманам не дано сдвинуть наши владения за пределы земной границы даже на ширину птичьего крыла, и ничего не в силах они доставить оттуда – сюда. А про то, что на свете существует одна-единственная руна, на такое способная, обитатели тамошних полей даже и не догадываются.

Но по-прежнему принцессе не верилось, что привычному могуществу ее отца-чародея не так-то просто свести воедино чудеса Эльфландии и то, что принадлежит Земле.

– От тамошних полей, – молвил повелитель волшебной страны, – поневоле отступают все мои заговоры, там немы мои заклинания и правая рука моя бессильна.

И только после того, как король помянул дочери про свою грозную правую руку, принцесса наконец-то вынуждена была поверить отцу. И снова взмолилась Лиразель о той последней руне, о давно хранимом сокровище Эльфландии, о той великой силе, что обладала властью противостоять неумолимому влиянию Земли.

И помыслы короля в полном одиночестве устремились в будущее и заглянули далеко вперед. Не в пример легче оказалось бы для затерянного в ночи путника отказаться на пустынной дороге от фонаря, нежели для эльфийского короля – воспользоваться своим последним великим заклинанием, и лишиться руны отныне и навсегда, и вступить без нее в те сомнительные годы: королю дано было разглядеть их смутные очертания, равно как и многие события, но только не итог. Лиразели ничего не стоило попросить о грозной руне, способной подарить принцессе то единственное, чего ей не хватало; и с легкостью исполнил бы король просьбу, будь он всего лишь смертным; однако беспредельная мудрость правителя волшебной страны различала в грядущем столь многое, что опасался властелин встречи с будущим без последней из своих великих сил.

– За пределами нашей границы, – увещевал король, – порождений реальности без числа, и все они сильны и яростны и наделены властью омрачать одно и увеличивать другое, ибо и они способны на чудеса. Когда же последняя из великих сил окажется израсходована и исчерпана, не останется в наших владениях такой руны, что повергала бы их в страх; и умножатся порождения реальности, и овладеют стихиями; мы же, не обладая руной, внушающей им почтение, станем всего лишь легендой. Должно нам сберечь эту руну.

Так властелин Эльфландии убеждал дочь, но не приказывал, хотя кто, как не он, король и повелитель, создал волшебные сии угодья и всех обитателей дивной земли, и даже свет, сияющий над ними. А убеждение в Эльфландии – дело отнюдь не привычное и повседневное, но чужестранное диво. При помощи уговоров тщился король усмирить устремленные к земле фантазии принцессы.

И не отвечала Лиразель, но только плакала, роняя зачарованные росы слез. И дрогнула гряда эльфийских гор от края до края: так странники-ветра дрогнут при звуках скрипки, что заплутали тропами воздуха за пределами слуха; и все легендарные обитатели Эльфландии ощутили в сердце своем незнакомое доселе чувство, словно оборвалась песня.

– Разве для Эльфландии так будет не лучше? – молвил король.

Но принцесса по-прежнему плакала.

Тогда король вздохнул и снова задумался о благе Эльфландии. Ибо Эльфландия черпала отраду в блаженном покое дворца, что возвышался в самом сердце волшебной страны; поведать же о нем может только песня. Теперь же покачнулись его шпили, и сияние стен померкло, и из-под высоких сводов портала хлынула скорбь, разливаясь над полями Фаэри и над лощинами грез. Будь только принцесса счастлива, Эльфландия снова сможет греться в безмятежном зареве и вечном покое, ясные лучи которых благословляют все, кроме порождений реальности; и пусть даже сокровищница короля опустеет – что еще останется ему желать?

Так что король объявил свою волю, и создания эльфийского рода доставили ему ларец, и рыцарь стражи, что испокон веков хранил сокровище, чеканным шагом вошел вслед за посланцами.

И вот король при помощи заклинания открыл ларец (ибо простым ключом замок не открывался), и извлек на свет древний пергаментный свиток, и поднялся, и принялся читать начертанные строки, пока дочь его плакала. Слова руны в устах короля зазвучали подобно нотам скрипичного оркестра, что исполняют великие мастера всех эпох, укрывшиеся под сенью чащи в полночь середины лета, когда на небе сияет незнакомая луна, в воздухе ощущается дыхание безумия и тайны, а поблизости рыщут невидимые глазу существа, мудрости человеческой неведомые.

Так владыка волшебной страны прочел руну, и стихии услышали и повиновались – не только в Эльфландии, но и за пределами границы Земли.

Глава XXXIII. Сверкающая черта

Алверик брел все вперед и вперед: в этом маленьком отряде из трех человек только одного его не вела более надежда. Ибо Нив и Зенд, что совсем недавно следовали упованию фантастического похода, ныне не стремились к Эльфландии, но, верные новой идее, делали все возможное, дабы не пустить туда Алверика. Недоверие к прежним устремлениям овладевало ими дольше, нежели людьми здравыми, однако держались они каждой новой измены с упорством гораздо более чем здравым. Зенд, что во имя надежды отыскать Эльфландию провел в скитаниях столько лет, теперь, увидев колдовскую границу своими глазами, признал в ней соперника луне. Нив, что выдержал ничуть не меньше ради похода Алверика, углядел в волшебной земле нечто куда более дивное и несбыточное, нежели в собственных грезах. И теперь, когда Алверик пытался неумело подольститься к этим озлобленным, догадливым душам, Зенд обрывал его кратким заявлением: «Луне сие не угодно», в то время как Нив повторял снова и снова: «Разве моих грез недостаточно?»

Скитальцы возвращались назад, мимо тех же самых хуторов, где побывали несколько лет назад. Вместе со своим старым серым шатром, еще более потрепанным, чем прежде, с наступлением сумерек появлялись странники в полях, где и они, и шатер их давно стали легендой; и новая тень вплеталась в канву вечера. Безумцы ни на миг не спускали с Алверика глаз, дабы не ускользнул тот из лагеря и не отправился в Эльфландию, и не остался там, где царят грезы куда более странные, нежели грезы Нива, и во власти сил более магических, нежели луна.

Не раз предпринимал Алверик подобные попытки, бесшумно покидая свое место глухой ночью. В первый раз пленник задумал побег в лунную ночь: он лежал, не смыкая глаз и выжидая, чтобы весь мир погрузился в сон. Зная, что граница пролегла совсем рядом, Алверик выбрался из шатра прямо в серебристое сияние и темные тени и прокрался мимо крепко спящего Нива. Но совсем недалеко отошел Алверик от лагеря, как вдруг наткнулся на Зенда: тот неподвижно сидел на камне, не сводя взора с лунного диска. Зенд обернулся, и закричал во весь голос, вдохновленный луною, и ринулся к Алверику. Меча у пленника не было: безумцы отобрали его давным-давно. Тут проснулся и Нив и поспешил к месту событий, одержимый бешеной яростью; общая ревность связывала Нива и Зенда, ибо и тот и другой понимали, что с чудесами Эльфландии не сравнится ни одна из доступных им бредовых фантазий.

В безлунную ночь Алверик попытался снова. Но в ту пору на подходе к лагерю устроился Нив, черпая нездешнее, безрадостное наслаждение в ощущении определенного родства, что связывало его бредовые галлюцинации с межзвездной тьмой. И заметил Нив, как под покровом тьмы Алверик пробирается к земле, чудеса которой далеко превосходят жалкие грезы Нива; и вся та ярость, что пробуждает порою высший в низшем, немедленно овладела сознанием безумца; и, подкравшись к Алверику сзади, он и безо всякой помощи Зенда ударил мятежника так, что тот рухнул на землю без чувств.

После этого Алверику не удавалось даже задуматься о побеге: ибо неусыпные помыслы безумия заранее предвосхищали его план.

Так добрались они, сторожа и пленник, до людских полей. И Алверик воззвал о помощи к хуторским жителям; однако хитрый Нив слишком хорошо изучил повадки здравых умов. Потому, едва на крики Алверика к невиданному серому шатру со всех сторон сбегались люди, они обнаруживали Нива и Зенда: эти двое сидели себе спокойно и невозмутимо, ибо долго упражнялись в подобном искусстве; Алверик же нес какой-то вздор о неудавшемся походе в Эльфландию. А большинство людей любой героический поход почитают безумием: об этом отлично знал хитрюга Нив. И не было Алверику помощи.

Так возвращались путники назад тем же путем, которому следовали на протяжении долгих лет; возглавляя отряд из трех человек, Нив шагал впереди Алверика и Зенда, высоко подняв голову (заостренное лицо его казалось еще более худым благодаря длинным тонким росчеркам заботливо уложенных бороды и усов), перепоясанный мечом Алверика: длинный клинок нелепо торчал сзади, а впереди, чуть ли не у груди укрепленный, красовался эфес. Нив шагал и вскидывал голову с таким видом, что ясно давал понять редким прохожим: этот тощий, оборванный тип почитает себя предводителем отряда более многочисленного, нежели открывается взору. Воистину, если бы безумец попался кому-нибудь на глаза поздним вечером, когда прямо за спиною у него смыкались сумерки и туманы болот, уж верно, встречный поверил бы, что целое воинство, скрытое в тумане и в сумерках, следует за этим дерзким, оборванным, уверенным в себе полководцем. Если бы за ним и вправду шла армия, Нива следовало бы причислить к людям здравым. Если бы весь мир согласился, что армия есть, пусть на самом деле только Алверик и Зенд следовали прихотливым путем Нива, – даже тогда он числился бы среди людей здравых. Но одинокая фантазия, не подкрепленная ни фактом, ни родственной фантазией кого-то другого, в силу одиночества своего признается безумством.

Все это время, пока отряд шагал вслед за Нивом, Зенд не спускал с Алверика глаз; ибо общая ревность к чудесам Эльфландии связывала Нива и Зенда одной целью, словно одна и та же дикая причуда владела обоими.

И вот однажды утром Нив встал на цыпочки, вытягиваясь всем своим тощим телом как можно выше, и воздел правую руку, и обратился к своему воинству.

– Эрл уже недалеко, – объявил он. – На смену приевшемуся и отжившему принесем мы новые фантазии; и Эрл заживет отныне по законам и обычаям луны.

Надо сказать, что Ниву не было до луны ровно никакого дела, однако великий хитрец знал, что Зенд посодействует ему в осуществлении нового плана противу Эрла, хотя бы только ради луны. И Зенд восторженно завопил в ответ, и с одинокого холма откликнулось эхо, и Нив улыбнулся ликующим отзвукам, словно полководец, уверенный в своем воинстве. Тогда Алверик снова взбунтовался, и в последний раз поднял руку на Нива и Зенда, и понял, что годы, либо скитания, либо утрата надежды лишили его сил противостоять маниакальной мощи этих двоих. После того смирившийся Алверик покорно следовал за своими мучителями, и больше не было ему дела до того, что с ним происходит, и жил он только воспоминаниями давно минувших дней. Ноябрьскими вечерами в унылом лагере на пронизывающем ветру скиталец видел, обращая взор свой только назад, сквозь завесу минувших лет, как над башнями Эрла снова сияют весенние рассветы. В зареве утренних лучей Алверик снова видел, как сын его играет в позабытые игрушки, которые ведьма сотворила при помощи заговора; Алверик видел, как Лиразель снова проходит по благодатным садам. Однако же никакому свету, что воспоминания в силах зажечь, не дано было озарить теплом этот лагерь пасмурными вечерами, когда от земли поднималась сырость и дыхание ветров веяло леденящим холодом, когда неслышно подкрадывалась тьма, а Нив и Зенд принимались обсуждать тихими нетерпеливыми голосами планы, подсказанные теми причудами, что царят в сумерках на пустоши. Когда же печальный день таял без остатка и Алверик засыпал под сенью разметавшихся лохмотьев, что колыхались всю ночь над шатром, – тогда и только тогда память, не отвлекаясь более на хлопотливые перемены дня, возвращала пленнику Эрл – яркий, счастливый, весенний; и пока тело скитальца покоилось неподвижно в далеких полях, где торжествовали зима и мрак, все, что еще жило и дышало в Алверике, возвращалось через пустынные нагорья в Эрл, возвращалось сквозь годы в ту Весну, где остались Лиразель и Орион.

Алверик понятия не имел, как далеко находится он телесно и сколько именно миль до родного дома, ради которого его счастливые мысли каждую ночь покидали измученную оболочку. Много лет прошло с тех пор, как однажды вечером шатер скитальцев серой тенью вписался в тот самый пейзаж, на фоне которого теперь снова взмахивал своими лохмотьями. Однако Нив знал, что за последнее время отряд заметно приблизился к Эрлу, ибо сны о родной деревне ныне являлись к безумцу почти сразу же, как только он засыпал; а прежде приходили не в пример позже, далеко за полночь, а иногда и под утро. Из этого Нив заключал, что раньше снам приходилось преодолевать путь более долгий, а теперь до них рукой подать. Однажды вечером Нив по секрету сообщил о своем открытии Зенду; Зенд внимательно выслушал, но мнения своего не высказал, заметил только: «Луне все ведомо». Тем не менее Зенд послушно шагал за Нивом; Нив же вел невиданный караван, каждый раз выбирая то направление, откуда сны о долине Эрл являлись быстрее всего. Столь странный способ отыскивать дорогу заметно приблизил скитальцев к Эрлу; так часто случается, когда люди следуют за безумцами, слепцами либо жертвами обмана; они достигают-таки той или иной гавани, хотя годами блуждают, не разбирая пути: ежели бы дело обстояло иначе, что бы со всеми нами сталось?

И вот в один прекрасный день из голубой дали на скитальцев глянули шпили башен Эрла, сияя в лучах рассвета над кряжем меловых холмов. Нив немедленно повернул к ним и повел отряд напрямую, ибо прихотливый курс отряда до того проложен был к Эрлу отнюдь не по кратчайшему расстоянию, и зашагал вперед, словно завоеватель, узревший врата незнакомого города. Что за планы роились в голове безумца, Алверик не ведал, но оставался все так же безразличен; и Зенд тоже пребывал в полном неведении, ибо Нив сообщил только, что замыслы его должны остаться тайной; впрочем, Нив и сам понятия не имел, что у него за планы, ибо фантазии в его уме задерживались не более, чем вода в решете, и тут же уносились прочь. Как мог сказать он сегодня, какие планы вписались в настроение дня вчерашнего и волею каких причуд?

Следуя своим путем, скитальцы набрели вскоре на пастуха; пастух стоял в окружении пощипывающих травку овец, опираясь на посох, и наблюдал за происходящим; других забот у него словно бы и не было. Когда же вокруг ничего ровным счетом не происходило, он глядел себе и глядел на холмы; и со временем все его воспоминания уподобились волнистым очертаниям гигантских, поросших травою дюн. Бородатый пастух проводил прохожих взглядом, не проронив ни слова. Однако одна из безумных галлюцинаций Нива немедленно подсказала одержимому, кто перед ним; и Нив окликнул пастуха по имени, и пастух отозвался; и кто же это был как не Ванд!

И вот они разговорились; и Нив повел учтивые речи, как всегда в беседе с людьми разумными, искусно и хитро подражая повадкам и трюкам здравого рассудка, на случай ежели Алверик опять попросит о помощи. Но Алверик о помощи не просил. Он стоял молча и, казалось, прислушивался к разговору, но мысленно пребывал в далеком прошлом, и чужие голоса оставались для него пустым звуком. И полюбопытствовал Ванд, удалось ли путникам отыскать Эльфландию. Однако спросил он об этом так, как принято спрашивать детей, побывала ли их игрушечная лодочка на Блаженных Островах. Много лет Ванд возился с овцами и изучил досконально, что овцам нужно, какова им цена и что в них пользы людям; все эти заботы незаметно обступили его воображение сплошным кольцом, и со временем превратились в стену, далее которой взор пастуха не проникал. О да, некогда, в юные годы, он и в самом деле пытался отыскать Эльфландию, но теперь – теперь он повзрослел; а такого рода предприятия – удел молодых.

– Но мы видели границу, – молвил Зенд, – границу сумерек.

– Вечерний туман, – объявил Ванд.

– Я стоял на самом краю Эльфландии, – не отступал Зенд.

Но Ванд улыбнулся и покачал головой, опираясь на длинный изогнутый посох, и встряхнул бородою, и при этом каждый завиток бороды неспешно отрицал россказни Зенда о лучезарной границе, и усмешка на губах не оставляла для Эльфландии места, и в снисходительном взгляде светилась респектабельная мудрость ведомых нам полей.

– Да не Эльфландия это была, – сказал он.

И Нив согласился с Вандом, ибо безумец старательно подмечал настроение собеседника, изучая повадки здравых умов. И вот эти двое заговорили об Эльфландии: пренебрежительно, шутя, – так, как рассказывают о сне, что пригрезился на рассвете и растаял перед самым пробуждением. Алверик внимал им с отчаянием, ибо выходило, что Лиразель живет не только за пределами сумеречной границы, но и за пределами правдоподобия, что раз и навсегда установлены людям; и вдруг показалась ему принцесса еще более далекой, и почувствовал он себя еще более одиноким, чем раньше.

– И я когда-то искал Эльфландию, – молвил Ванд, – да только нет ее на свете.

– Нету, – подтвердил Нив, и один только Зенд подивился.

– Нету, – повторил Ванд, и покачал головою, и обернулся к овцам.

По другую сторону от стада заметил он сверкающую полосу: и полоса эта неуклонно приближалась к драгоценным овцам. Так долго не сводил пастух глаз с ослепительно-яркой черты, надвигавшейся от холмов с востока, что остальные тоже оглянулись и пригляделись.

Они увидели то же самое: мерцающая линия, серебристая или, может статься, чуть отливающая стальной синевою, переливалась и лучилась отражением невиданной смены красок. А прямо перед нею, словно угрожающее дыхание ветра, что предшествует шторму, смутно зазвучали негромкие напевы старых-старых песен. И пока стояли люди и глядели, полоса настигла одну из овец Ванда, что паслась далее прочих; и тотчас же руно ее обратилось в чистое золото, о котором говорится в древнем мифе. А ослепительный росчерк все приближался; и вот все овцы разом исчезли. Теперь наблюдателям удалось рассмотреть, что сверкающая полоса ничуть не выше завесы тумана над ручьем. Ванд застыл на месте, не сводя с нее глаз, не двигаясь и не думая; однако Нив очень скоро отвернулся, коротко кивнул Зенду, и ухватил Алверика за руку, и потащил пленника прочь, к Эрлу. Лучезарная линия, что словно бы спотыкалась, наталкиваясь на каждую шероховатость бугристых полей, уступала беглецам в проворстве; однако она не останавливалась, когда те отдыхали, и, в отличие от безумцев, не ведала усталости, но неуклонно наступала через холмы и изгороди Земли; и даже закат не изменил ее облика и не задержал ее приближения.

Глава XXXIV. Последняя из великих рун

В то время как двое помешанных увлекали Алверика назад, в те самые земли, которыми правил он давным-давно, в Эрле весь день напролет трубили рога Эльфландии. И хотя слышал их только Орион, золоченый звон дрожал в воздухе, разливаясь дивною музыкой, и день исполнился ожидания чуда, что дано было ощутить и другим: не одна юная девушка выглянула из окна, гадая, что за чары заколдовали утро. Но по мере того как тянулся день, волшебство неслыханной музыки убывало, уступая место новому ощущению: ощущение это понемногу завладевало всеми умами в Эрле и словно бы заключало в себе угрозу, исходящую от неведомых чудесных угодьев. Всю свою жизнь Орион слышал по вечерам напевы эльфийских рогов, кроме как в те дни, когда поступал дурно: ежели на закате раздавались переливы рогов, юноша знал, что день прожит достойно. Но теперь рога затрубили с утра и звенели весь день, словно фанфары перед торжественным маршем; Орион посмотрел в окно и ничего не увидел, однако рога не умолкали, возвещая о чем-то, юноше неведомом. Бесконечно далекие, они отзывали помыслы Ориона прочь от земных угодьев и людских забот, прочь от всего, что отбрасывает тень. В тот день правитель Эрла не говорил с людьми, но общался только со своими троллями и существами эльфийского рода, что последовали за доезжачими через границу. Все, кто видел юношу, подмечали во взгляде его некое выражение, яснее слов говорившее: мысли этого человека блуждают далеко-далеко, в краях, внушающих людям страх. И в самом деле, думы Ориона уносились в нездешние дали, к матушке. А помыслы Лиразели пребывали с ним, одаривая неизбывной нежностью и лаской: не в этом ли отказали принцессе годы, стремительно проносясь над нашими полями, что так и остались для Лиразели загадкой? И почему-то показалось Ориону, что матушка его уже не так далека.

На протяжении всего этого странного утра блуждающие огни просто не знали покоя; тролли носились и прыгали сломя голову по своим чердакам, ибо рога Эльфландии разливали в воздухе привкус магии и будоражили троллью кровь, пусть даже расслышать трели маленькие создания не могли. Однако ближе к вечеру тролли ощутили приближение некой великой перемены и все разом притихли и посерьезнели. Тоска по далекому волшебному дому вдруг овладела гостями из Эльфландии, словно внезапно в лицо им повеял ветер прямо от каровых озер волшебной страны; и тролли забегали взад-вперед по улице, высматривая что-нибудь магическое, что утешило бы их, изнывающих от одиночества среди вещей повседневных. Но не удалось им отыскать ничего похожего на рожденные чарами лилии, что раскрывают великолепные лепестки над эльфийскими омутами. Жители деревни повсюду натыкались на троллей и сокрушенно вспоминали здравые, немудреные дни, что знавали ранее, до того, как в Эрл пришла магия. А некоторые поспешили в дом фриара и укрылись среди священных реликвий от нечестивых тварей, что наводнили улицы, и от магии, что, подрагивая, нависала в воздухе. И фриар оградил односельчан проклятиями, и проклятия отогнали свет и бесцельно блуждающие болотные огни и, сверх того, сумели внушить некоторое почтение троллям – правда, на крайне небольшом расстоянии; тролли продолжали кувыркаться и носиться сломя голову совсем неподалеку. И пока немногочисленные беглецы толпились вокруг фриара, ища у него утешения перед лицом надвигающейся перемены – а перемена все сильнее давала о себе знать – и нависающая в воздухе пелена все сгущалась, обретая зловещие очертания, и по мере того, как близился к концу краткий день, прочие обитатели Эрла отправились к Нарлу и к занятым старейшинам Эрла, дабы сказать: «Видите, к чему привели ваши планы? Видите, что навлекли вы на нашу деревню?»

И никто из старейшин не смог дать достойного ответа; все стояли на том, что им необходимо посоветоваться друг с другом, ибо великое значение придавали они словам, произнесенным в Парламенте. Вот почему парламентарии снова собрались в кузнице Нарла. Уже наступил вечер, и хотя солнце еще не село и Нарл не возвратился от наковальни, пламя горна уже замерцало оттенками более густыми среди теней, проникших под сень кузницы. И вот неспешным шагом вошли старейшины: лица их были серьезны – отчасти потому, что многозначительный вид помогал им скрыть собственное безрассудство от взоров селян; с другой же стороны, магия нависала ныне в воздухе столь плотной пеленою, что парламентарии дрогнули перед лицом неизбежной угрозы. Всем парламентом расселись они во внутренних покоях, в то время как солнце склонилось к самому горизонту и эльфийские рога затрубили победно и звонко; впрочем, об этом старейшины не ведали. Так сидели селяне в молчании, ибо что тут можно было сказать? Они просили о магии; вот магия и пришла. Тролли заполонили улицы, гоблины уже заглядывали в дома, и в ночи торжествовало безумие блуждающих огней; а в густом воздухе разливалась неведомая магия. Что тут можно было сказать? Спустя какое-то время Нарл объявил, что надо бы составить новый план; ибо прежде были они простыми, колоколобоязненными людьми, а теперь порождения магии кишмя кишат в Эрле, и всякую ночь к ним присоединяются все новые и новые, покидая пределы Эльфландии; и что, скажите на милость, станется с древними обычаями, ежели парламентарии не измыслят плана?

Слова Нарла ободрили старейшин; конечно же, все они ощущали зловещую угрозу музыки рогов, что им не дано было расслышать; однако разговор о плане их ободрил, ибо полагали парламентарии, что под силу им составить план против магии. И один за другим поднялись они на ноги, дабы порассуждать о плане.

Но на закате речи парламентариев смолкли. И опасение старейшин, подсказывающее: надвигается что-то недоброе, – превратилось в твердую уверенность. Отт и Трель узнали о том первыми, ибо хорошо знакомы им были тайны лесных чащ. Все понимали: вот-вот что-то произойдет. Но никто не знал что. Так сидели старейшины в сумерках, не говоря ни слова и гадая про себя.

Лурулу увидел первым. Весь день грезил он о водорослево-зеленых омутах Эльфландии и, устав от Земли, один-одинешенек вскарабкался на вершину башни, что поднималась над замком Эрл, и уселся прямо на зубчатую стену, и с тоскою поглядел в сторону дома. И, озирая ведомые нам поля, заметил он, как к Эрлу приближается сверкающая черта. И услышал тролль, как над лучистым росчерком заклубились смутные, негромкие мелодии старинных песен и зажурчали над пашнями; ибо мерцающая линия наступала, увлекая за собою всевозможные воспоминания, позабытую музыку и утраченные голоса, возвращая в древние наши поля все то, что время с Земли давно изгнало. Сияющая полоса приближалась; ослепительно-яркая, словно Вечерняя Звезда, она вспыхивала переливами красок – некоторые оттенки были Земле отлично знакомы, а некоторые неведомы и радуге; и Лурулу тотчас же понял, что перед ним – граница Эльфландии. При виде родного сказочного дома к троллю немедленно вернулось все его нахальство, и он звонко расхохотался с высоты, и смех Лурулу зазвенел над крышами, словно перекличка вьющих гнезда птиц. Маленькие, стосковавшиеся по дому тролли на своих чердаках приободрились при этих развеселых раскатах, хотя до поры не ведали, откуда донесся звук. Теперь Орион услышал громогласные трели рогов совсем близко; и столько победного восторга звучало в напевах их, и ноты такой печали, что юноша наконец понял, зачем трубят рога: юноша понял, что рога возвещают о приближении принцессы волшебного рода; юноша понял, что матушка к нему вернулась.

Зирундерель в хижине своей на вершине холма отлично об этом знала: магия давным-давно открыла ей, что должно произойти; и вот, поглядев вечером вниз, ведьма заметила звездоподобную черту, в которой слились воедино сумерки давно утраченных летних вечеров, и черта эта стремительно надвигалась через поля к Эрлу. При виде мерцающей линии, что плавно скользила через земные пастбища, ведьма едва сдержала изумление, хотя мудрость давно подсказала Зирундерели, что так оно и случится. Глядя вниз со своего нагорья, ведьма различала по одну сторону от границы ведомые нам поля и привычные глазу картины, а по другую, прямо за многоцветной завесой, взору открывалась ярко-зеленая эльфийская листва, и волшебные цветы, и то, что на Земле не разглядят ни вдохновение, ни бред; легендарные создания Эльфландии весело поспешали вперед; и ее, Зирундерели, госпожа, принцесса Лиразель ступала по нашим полям, возвращаясь домой, и вела за собою Эльфландию: и сумерки струились от чуть разведенных в стороны ладоней принцессы. И при виде этого, и при виде всего странного и чуждого, что нахлынуло на наши поля, а может быть, благодаря давним воспоминаниям, что пришли вместе с сумерками, или же благодаря древним песням, что звучали в глубине туманной завесы, Зирундерель вздрогнула от неизведанной доселе радости; и ежели ведьмы способны рыдать, так значит она зарыдала.

Теперь уже и люди, столпившиеся у верхних окон в домах своих, отчетливо различали сверкающую черту, что не земным сумеркам принадлежала; лучистый росчерк полыхнул в глаза им звездным светом и заструился прямо к ним. Медленно надвигалась мерцающая завеса, словно бы обтекая неровные очертания Земли с превеликим трудом; хотя не она ли, скользя над законными владениями короля-эльфа, не так давно обогнала комету? И едва успели селяне подивиться невиданному нашествию, как оказались вдруг в окружении знакомом и привычном, ибо давние воспоминания, что веяли впереди мерцающей дымки, словно ветер перед грозою, резким порывом постучались в сердца людей и в двери домов, и ло! – к обитателям Эрла снова возвратилось давно минувшее и утраченное. Едва приблизилась черта неземного света, словно бы шорох дождя в листве зашуршал над нею: то снова зашелестели былые вздохи, и опять зазвучал шепот влюбленных былого. А пока люди, примолкнув, выглядывали из окон, новое чувство снизошло вдруг на них и ласково и грустно обратилось взором вспять, сквозь время; подобное чувство, может статься, затаится под широкими листьями щавеля в садах древности, когда все, кто ухаживал за розами и дорожил беседками, уйдут в небытие.

Волна звездного света и давних влюбленностей еще не заплескалась у стен Эрла и не обрушилась пеною на дома, однако настолько приблизилась она, что дневные заботы, привязывавшие селян к настоящему, уже ускользнули прочь, и люди ощутили целительное прикосновение минувших дней и благословения рук давно иссохших. Взрослые выбежали к детям, что прыгали через веревочку на улице, чтобы увести их домой; но почему, не объяснили, дабы не испугать дочерей. Тревога, ясно написанная на материнских лицах, на мгновение озадачила детей; затем кто-то поглядел на восток и увидел сверкающую черту. «Это же Эльфландия идет», – сообщили дети и снова запрыгали через веревочку.

Гончие тоже все поняли, хотя что они поняли, этого я сказать не могу; однако некое влияние Эльфландии, вроде того, что приходит от полной луны, донеслось до псов, и псы залаяли, как лают собаки погожей ночью, когда поля омыты лунным светом. А дворовые псы, которые всегда бдительно следят, не появится ли чужой, поняли: ныне приближается к ним нечто на редкость странное и чуждое; и объявили об этом на всю долину.

Старый кожевник, живущий в хижине за полем, выглянул из окна поглядеть, не замерз ли колодец, и взору его открылось майское утро, что сияло над землею пятьдесят лет назад, и жена его собирала сирень, ибо Эльфландия изгнала Время из его сада.

И вот галки покинули башни Эрла и улетели на запад; и лай гончих зазвенел в воздухе, и вторили им псы рангом пониже. И вдруг все смолкло, и в деревне воцарилась глубокая тишина, словно снег укрыл вдруг долину плотным одеялом. В наступившем безмолвии тихо зазвучала странная, древняя музыка; и никто не произнес ни слова.

Зирундерель сидела у дверей хижины, подпирая голову рукой: и вот увидела она, как лучезарная черта коснулась домов и остановилась, обтекая хижины по обе стороны, однако не в силах преодолеть преграды, словно повстречала на пути нечто, слишком могущественное для ее магии. Но только на одно мгновение задержали дома сей дивный прилив: волна перехлестнула через крыши, окатив их шквалом неземной пены, словно пылающий в небе метеор из неведомого металла, и заскользила себе дальше, а хижины остались стоять: затейливые, необычные, заколдованные домики, вроде тех, что вспоминаются нам из тьмы веков волею наследственной памяти.

А потом увидела ведьма, как мальчуган, которого нянчила она встарь, ступил в сумерки, влекомый силою не менее властной, нежели та, что сдвинула с места Эльфландию; и еще увидела ведьма, как Орион и его мать снова встретились в великолепном зареве, затопившем долину. И Алверик был с нею: он и она отошли чуть в сторону от свиты легендарных существ, что эскортом сопровождали Лиразель от лощин эльфийских гор. Алверик стряхнул с себя тяжелое бремя лет и скорбь дальних странствий; и он тоже возвратился в былые дни, к древним песням и утраченным голосам. Зирундерели не дано было разглядеть слез принцессы, что снова обняла Ориона после невероятной разлуки времен и расстояний, ибо, хотя слезы эти сверкали ярче звезд, Лиразель стояла в пределах границы, в лучах звездного света, что сияли вокруг нее, словно ясный лик небесного светила. Но хотя этого Зирундерель не видела, слуха старой ведьмы коснулись отчетливые звуки песен: все до одной мелодии, потерянные в земных детских, возвращались в наши поля от долин Эльфландии, где хранились столь долго. Теперь они тихо вели речь о встрече Лиразели и Ориона.

Нив и Зенд наконец-то исцелились от неистовых фантазий, ибо все их бредовые мысли в безмятежном покое Эльфландии поутихли и уснули, как ястребы засыпают в кронах деревьев, когда вечер убаюкает мир. Зирундерель видела, как замерли эти двое бок о бок там, где когда-то начинались меловые холмы, в некотором отдалении от Алверика. Ванд так и остался стоять в окружении своих вызолоченных овец, что задумчиво пережевывали невиданные, сладкие и сочные стебли дивных цветов.

Вместе со всеми этими чудесами Лиразель возвратилась к сыну и увлекла за собою Эльфландию, что никогда прежде не сдвигалась за пределы земной границы даже на ширину чашечки колокольчика. Мать и сын встретились в старинном розовом саду под сенью башен Эрла, где некогда ступала принцесса; с тех пор никто за садом не ухаживал. Все тропы заросли сорными травами; но теперь и они увяли под суровым дыханием позднего ноября. Сухие стебли шуршали у Ориона под ногами и снова смыкались позади него бурой стеною над неухоженными тропами. Но прямо перед Орионом распускались во всей своей гордой красоте огромные, роскошные розы, воплотившие великолепие лета. Между ноябрем, что отступал перед Лиразелью, и давно минувшим летом роз, что вернула принцесса в свой сад, встретились Лиразель и Орион. Еще какое-то мгновение облетевший сад позади юноши оставался увядшим и бурым, затем все вдруг расцвело пышным цветом, и неистовая, ликующая песнь птиц от сотни беседок, увитых зеленью, приветствовала возвращение былых роз. Так Орион снова вернулся в дивное сияние тех дней, отблески которых, смутные и прекрасные, хранила его память: то величайшее из людских сокровищ; но сокровищница, в которой хранятся они, заперта, и ключа нам не дано. А в следующий миг Эльфландия нахлынула на Эрл.

Только священная обитель фриара и примыкающий к ней сад по-прежнему принадлежали Земле: крохотный островок, со всех сторон окруженный волшебством, словно скалистый горный пик, одиноко застывший в воздухе, когда от распадков среди нагорий в сумерках поднимается туман и только одна темная вершина остается во мгле смотреть на звезды. Ибо звук фриарова колокола отгонял и руну, и сумерки на некоторое расстояние повсюду вокруг. Там фриар и жил в довольстве и радости; и нельзя сказать, чтобы совсем уж в одиночестве среди своих священных реликвий, ибо еще несколько человек, отрезанных от дома колдовским приливом, поселились на освященном острове и прислуживали сему достойному. И век фриару дарован был более долгий, нежели обычным людям, однако с магическим долголетием его и сравнивать нечего.

Никто более не пересекал сумеречной преграды, кроме одной только Зирундерели: звездными ночами ведьма частенько спускалась верхом на метле со своего холма, что высился у самой границы земли, дабы снова повидать свою госпожу, и отправлялась туда, где жила принцесса вне власти времени вместе с Алвериком и Орионом. Оттуда возвращается порою ведьма глубокой-глубокой ночью на своей метле, и никому из обитателей земных полей не дано разглядеть ее снизу; разве что вам доводилось заметить, как звезда за звездой на мгновение словно бы гаснут: то Зирундерель пролетает мимо, чтобы посидеть у дверей хижин и порассказывать нездешние истории тем, кого занимают новости о чудесах Эльфландии. Эх, довелось бы мне послушать ее снова!

И когда последняя из тревожащих мир рун была использована и принцесса снова обрела счастье, глубоко вздохнул эльфийский король, восседающий на великолепном троне, и над Эльфландией снова воцарился благодатный покой; и все подвластные королю угодья уснули в этой вековечной тишине, о которой едва догадываются бездонные зеленые заводи летом; и Эрл тоже погрузился в сон вместе со всей остальною Эльфландией – и так изгладился из памяти людей. Ибо двенадцать парламентариев Эрла выглянули из окна внутренних покоев близ кузницы Нарла, где замышляли они свои замыслы, и, окинув взором знакомые земли, поняли, что перед ними – уже неведомые нам поля.

Примечания

1

4 Цар. 5: 12. – Здесь и далее примеч. перев. (если не сказано иное).

2

Королевский театр в Ковент-Гардене – театр в Лондоне, публичная сцена Королевской оперы и Королевского балета.

3

Тьфу-тьфу, чтоб не сглазить (нем.).

4

Трирема – боевое гребное судно с тремя рядами весел в древнегреческом и древнеримском флотах.

5

Обширное болото в центре Ирландии между реками Лиффи и Шеннон; здесь находятся богатейшие запасы торфа, разрабатываемые Ирландской национальной торфяной компанией.

6

Перечислены персонажи «Илиады» древнегреческого поэта Гомера, задействованные в Троянской войне: Агамемнон, Ахилл и Одиссей сражались на стороне греков, Гектор и сыновья Приама – на стороне Трои. Ахейцы – одно из древнегреческих племен; аргивяне – жители города Аргоса; в эпическом языке «Илиады» оба этнонима использовались как собирательное название для всех греков Пелопоннеса.

7

Отсылка к историко-биографическому сочинению древнегреческого автора Ксенофонта «Отступление десяти тысяч», где описывается поход Кира Младшего с целью свергнуть царя Артаксеркса и последующее отступление его десятитысячного войска.

8

Одно из графств в Южной Англии.

9

Q. E. D. (Quod Erat Demonstrandum) – что и требовалось доказать (лат.).

10

Этна – самый высокий действующий вулкан в Европе на восточном побережье Сицилии. Стромболи – действующий вулкан на одноименном островке в Тирренском море.

11

Буцефал – любимый конь Александра Македонского (356–323 до н. э.). Роланд – см. примеч. к с. 418. Росинант – конь Дон Кихота в романе Мигеля де Сервантеса «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский» (1605).

12

Саладин (Салах-ад-Дин; 1138–1193) – египетский султан, прославившийся своей борьбой с крестоносцами; в 1192 г. заключивший перемирие с английским королем Ричардом Львиное Сердце (1157–1199), что положило конец Третьему крестовому походу.

13

Аск – река в Уэльсе, на юго-западе Великобритании. На правом ее берегу находится Карлеон: в старинных исторических хрониках Карлеон описывается как один из важнейших центров британской истории; по одной из версий, с Карлеоном отождествляется Камелот, легендарная столица короля Артура.

14

Илион – другое название Трои, древнего города-крепости в Малой Азии; о похищении троянским царевичем Парисом Елены Прекрасной, что послужило поводом для Троянской войны, рассказывается в поэме Гомера «Илиада». Вавилон – древний город в Южной Месопотамии, столица Вавилонского царства и один из важнейших центров Древнего мира; начиная с III в. до н. э. постепенно пришел в упадок. Персеполис – древнеперсидский город на юго-западе Ирана; в 330 г. до н. э. был захвачен Александром Македонским и погиб в пожаре. Ниневия – с VIII–VII вв. до н. э. столица Ассирийского государства; находилась на территории современного Ирака; в 612 г. до н. э. была разрушена войском вавилонян, мидян и скифов. Во время раскопок Ниневии были обнаружены статуи крылатых быков.

15

Так у автора (более величественно, нежели в рассказе «Бетмора»). – Примеч. ред.

16

Сей чудесный цветок растет на вершине горы Зомнос, и весь Зомнианский хребет овеян его благоуханием: аромат доносится и до далеких Кепускранских долин, а когда ветер дует с гор, ощущается даже на улицах города Огнот. Ночами блифания смыкает лепестки, и слышно, как она дышит, но дыхание ее – это быстродействующий яд. Выдыхает она яд даже днем, если потревожить снега на подступах к ней. Охотникам еще не доводилось добыть живьем ни одного такого растения. – Примеч. авт.

17

Клио – муза истории в древнегреческой мифологии, одна из девяти олимпийских муз.

18

Имеются в виду три огромные бронзовые двери флорентийского средневекового Баптистерия Святого Иоанна, украшенные барельефами на сюжеты из Ветхого и Нового Завета: южные двери работы Андреа Пизано (созданы в 1330–1336 гг.) и северные (1401–1424 гг.) и восточные двери («Врата Рая», 1425–1452 гг.) работы Лоренцо Гиберти.

19

Алкеева (тж. горациева) строфа названа по имени древнегреческого поэта Алкея (626/620 – после 580 до н. э.); состоит из двух 11-сложных стихов, одного 9-сложного и одного 10-сложного.

20

Белгрейв-сквер – одна из самых грандиозных лондонских площадей XIX в. в Белгрейвии – дорогом и престижном районе Лондона к юго-западу от Букингемского дворца. Понт-стрит и Бромптон-роуд – фешенебельные лондонские улицы, проходят, в частности, через Кенсингтон и Челси.

21

Хаммерсмит – один из районов Западного Лондона, расположен на северном берегу Темзы, между Кенсингтоном и Чизиком; в Викторианскую эпоху представлял собою промышленную зону.

22

Битва в Ронсевальском ущелье (15 августа 778 г.) – легендарная битва, в которой баски подстерегли в засаде и наголову разбили арьергард франкской армии Карла Великого, возвращающейся через Пиренеи в Аквитанию: центральное событие знаменитой эпической «Песни о Роланде».

23

Терра Когнита (terra cognita) – лат. «изведанная земля», т. е. наш мир; в отличие от Терра Инкогнита (terra incognita, «неизведанная земля»; на старинных географических картах так обозначались неисследованные части земной поверхности; у Дансейни – волшебный мир).

24

Океанское течение (греч.) – в греческой мифологии мировой поток, окружающий земную твердь. Данная цитата, в чуть ином виде, содержится в «Илиаде» Гомера (песнь XVIII, стих 403).

25

Виверн – мифическое существо, схожее с европейским драконом, но с одной парой лап и змеиным хвостом.

26

Электрический кинотеатр был открыт 24 февраля 1910 г. на Портобелло-роуд: это одно из первых зданий в Лондоне, спроектированных специально для показа немого кино. Кинотеатр действует по сей день.

27

Имеется в виду Хэнуэлльский приют для душевнобольных, он же Хэнуэлльский приют для бедняков и умалишенных (основан в 1831 г., в 1929 г. переименован в Хэнуэлльскую психиатрическую больницу).

28

Лондондерри – город на северо-западе Ольстера (Северной Ирландии), административный центр одноименного графства.

29

Предисловие было написано для американского издания: Lord Dunsany «The Last Book of Wonder». Boston: John W. Luce & Company, 1916.

30

Клички собакам даны по пригородам Лондона.

31

Ковроткацкая мануфактура во французском городе Обюссон была основана в XVII в.

32

Лондонский светский сезон длится с мая по июль.

33

«Таун» по-английски – город, поселок, в том числе в составе географических имен и названий.

34

Сверьтесь со словарем, да все равно толку не будет. – Примеч. автора.

35

Мидлендс – центральные графства Англии.

36

Бюро по обмену зол (фр.).

37

Мыс Святого Викентия, или Сан-Висенте, – мыс на юго-западе Португалии; вместе с соседним мысом Сагриш образует самый юго-западный выступ европейского материка.

38

Лионский залив – залив у южного побережья Франции в западной части Средиземного моря.

39

Маргит – приморский город на юго-востоке Англии, модный курорт.

40

Узел – единица измерения скорости, равная одной морской, или навигационной, миле (1,852 км) в час.

41

Акр составляет 0,4 га.

42

Одна из разновидностей хоровых рабочих матросских песен, поется при поднятии якоря, когда якорная цепь наматывается на барабан кабестана (лебедки с вертикальным барабаном).

43

Юг-тень-запад – обозначение направления, отклоняющегося на один румб (1/32 круга) к западу от юга.

44

Примерно в 18 м (1 фатом = 1,8288 м).

45

Акасса – поселение на самой южной оконечности Нигерии, где Нун, один из двух рукавов дельты Нигера, впадает в Атлантический океан.

46

Город на севере Египта.

47

Город на севере Алжира.

48

«Истина в вине» (лат.).

49

Департамент на юго-востоке Франции, на побережье Средиземного моря.

50

Хайленд, или Северо-Шотландское нагорье, – горная северо-западная часть Шотландии.

51

Альфред Теннисон (1809–1892) – один из самых влиятельных английских поэтов викторианской эпохи; лорд Дансейни ссылается на хрестоматийные строки из песни, входящей в поэму «Принцесса» (1847). В переводе Г. Кружкова фрагмент с упоминанием эльфийских рогов звучит так: «Прислушайтесь! Из-за реки / Так ясно и неумолимо / Звучат эльфийские рожки / И тают, словно струйки дыма».

52

Бенвенуто Челлини (1500–1571) – знаменитый итальянский ювелир, скульптор, живописец и музыкант эпохи Возрождения. В его автобиографии «Жизнь Бенвенуто, сына маэстро Джованни Челлини, флорентийца, написанная им самим во Флоренции» действительно содержится данный эпизод. Король Франциск – имеется в виду Франциск I, король Франции (годы правления: 1515–1547), основатель ангулемской ветви династии Валуа. Папа – имеется в виду Климент VII (папа римский с 1523 по 1534 г.).

Content

Лорд Дансейни
Время и боги. Дочь короля Эльфландии

Боги Пеганы

Предисловие

Боги Пеганы

О Скарле-барабанщике

О сотворении Миров

Об игре богов

Песнь богов

Речения Киба

О Сише

Речения Слида

Деяния Мунга

Напев Жрецов

Речения Лимпанг-Танга

О Йохарнет-Лехее

О Руне, боге Ходьбы, и о сотне домашних богов

Бунт речных божеств

О Дорозанде

Око в Пустыне

О том, кто не был ни богом, ни чудовищем

Пророк Йонаф

Пророк Йуг

Пророк Алхирет-Хотеп

Пророк Кабок

О беде, что приключилась с Йун-Иларой у моря, и о строительстве Башни Исхода Дней

О том, как боги погубили долину Сидифь

О том, как Имбон стал в Арадеке Верховным Пророком Всех богов, кроме Одного

О том, как Имбон повстречался с Зодраком

Пегана

Речения Имбона

О том, как Имбон говорил с царем о смерти

Об Ооде

Река

Птица судьбы и Конец

Время и боги

Предисловие

Часть I

Время и боги

Приход моря

Легенда о Заре

Отмщение людское

Когда боги спали

Царь, которого не было

Пещера Каи

Скорби исканий

Люди Йарнита

Во славу богов

Ночь и Утро

Скряга

Млидин

Тайна богов

Южный Ветер

Страна Времени

Милость Сарнидака

Шутка богов

Сны пророка

Часть II

Странствие царя

Меч Веллерана и другие истории

Посвящение

Меч Веллерана

Конец Баббулкунда

Родня эльфийского народа

Глава 1

Глава 2

Головорезы

В сумерках

Призраки

Водоворот

Ураган

Крепость, Несокрушимая Иначе Как Для Сакнота

Властелин Городов

Суд над Травиатой

На краю болота

Рассказы сновидца

Предисловие

Полтарниз, Глядящий на Океан

Благдаросс

О том, как безумие поразило город Андельшпруц

Где плещет прилив

Бетмора

Идол и меч

Праздный город

Любитель гашиша

Бедный старина Билл

Бродяги

Каркассон

В Заккарате

Поле

День выборов

Бедное тело

Книга чудес

Предисловие

Невеста кентавра

Горестная история Тангобринда-ювелира

Дом, где живет Сфинкс

Правдоподобное приключение трех любителей изящной словесности

Неправедные молитвы Помбо-идолопоклонника

Добыча из Бомбашарны

Мисс Каббидж и дракон Романтики

Слезы Королевы

Сокровища гиббелинов

О том, как Нут задумал испытать свою ловкость на гнолах

О том, как некто явился, согласно предсказанию, в Град Небывалый

Коронация мистера Томаса Шепа

Чу-бу и Шимиш

Чудесное окно

Эпилог

Новейшая книга чудес

Предисловие

Сказание о Лондоне

Стол на тринадцать персон

Город на Маллингтонской пустоши

Почему молочник вздрагивает, когда приходит рассвет

Зловредная старуха в черном

Птичка с Недобрым Глазом

Рассказ долговязого привратника

Добыча из Ломы

Тайна моря

О том, как Али побывал в Черной Стране

Bureau d’Echange de Maux

Повесть о суше и море

Сказание об экваторе

На волосок от гибели

Сторожевая башня

О том, как Плэш-Гу угодил в Никому Не Желанную землю

Гамбит трех моряков

Клуб изгнанников

Три адских анекдота

Дочь короля Эльфландии

Предисловие

Глава I. Что постановил Парламент Эрла

Глава II. Алверик видит перед собою Эльфийские горы

Глава III. Волшебный меч отражает удары мечей Эльфландии

Глава IV. Спустя много лет Алверик возвращается в земли людей

Глава V. Мудрость Парламента Эрла

Глава VI. Руна эльфийского короля

Глава VII. Появление тролля

Глава VIII. Руна доставлена

Глава IX. Лиразель унесена прочь

Глава X. Эльфландия отхлынула

Глава XI. Лесные чащи

Глава XII. Расколдованная равнина

Глава XIII. Скрытный кожевник

Глава XIV. На поиски Эльфийских гор

Глава XV. Эльфийский король отступает

Глава XVI. Орион охотится на оленя

Глава XVII. В звездном свете появляется единорог

Глава XVIII. Серый шатер вечером

Глава XIX. Двенадцать стариков, магией не обладающих

Глава XX. Исторический факт

Глава XXI. На краю земли

Глава XXII. Орион назначает доезжачего

Глава XXIII. Лурулу наблюдает неугомонный нрав Земли

Глава XXIV. Лурулу рассказывает о Земле и повадках людей

Глава XXV. Лиразель вспоминает ведомые нам поля

Глава XXVI. Охотничий рог Алверика

Глава XXVII. Возвращение Лурулу

Глава XXVIII. Глава об охоте на единорогов

Глава XXIX. О том, как выманили болотный народ

Глава XXX. Магии слишком много

Глава XXXI. Проклятие порождениям Эльфландии!

Глава XXXII. Лиразель тоскует по Земле

Глава XXXIII. Сверкающая черта

Глава XXXIV. Последняя из великих рун

Примечания