Александр Сергеевич Бушковский

Ясновидец Пятаков

© Бушковский А.С., 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

1

Гаврик Пятаков, худощавый и невысокий мужчина средних лет в короткой болоньевой куртке с надписью «Миллениум», без шапки и перчаток, вышел утром из храма Царственных Мучеников на перекрёстке улиц Свердлова и Войковской. Стояла зима, и брёвна церкви промёрзли до звона. Выдыхая пар в мороз, Гаврик сбежал с крыльца и перекрестился. «Х-ху-у, слава те, допустили к Чаше, теперь полегчает!» – подумал он и скоренько зашагал к своему в прошлом яркому, как печёный желток, а теперь тусклому и потёртому рыжему автомобилю, оставленному за углом.

Полегчать должно было наверняка. Он точно знал это по собственному опыту. Три года назад Гаврик, пребывающий тогда в глубоком и мрачном запое, однажды белым днём вдруг обнаружил себя сидящим на корточках вместе с попрошайками на обочине дорожки, ведущей к церкви. Вспомнить, как тут оказался, он не мог, зато держал в руке пустую баночку из-под оливок, куда редкие прохожие могли, если б захотели, бросать монетки. Проходившая мимо незнакомая суровая тётка остановилась, оглядела его презрительно и спросила тоном старшины:

– Пятаков?

Гаврик тупо промолчал.

– Ты моей невестке дом рубил, – утвердила она и взяла его за рукав. – Вставай давай! Брось банку.

Гаврик поставил баночку на снег и с трудом поднялся.

– А ну-ка пойдём! – И она повела его к дверям церкви. – Сейчас «Неупиваемая Чаша» будет, постоишь и послушаешь. Что за народ вы такой, мужики? Руки хоть и оттуда растут, зато плюй в глаза – всё божья роса!

Весь молебен она стояла рядом и держала его за рукав, но Гаврик никуда и не собирался бежать. Наоборот, он едва не заснул под монотонный голос священника. С последним «аминь!» он проснулся, и ему внезапно стало легче, почти хорошо. Суровая тётка вывела его на крыльцо и спросила всё так же грозно:

– Жена, что ль, выгнала?

– Сам ушёл.

– Тогда ступай домой. Два дня не пей, не ку-ри! – Отряхивая от какой-то пыльной побелки его тощую куртку, она так гулко ударила Гаврика ладонью меж лопаток, что тот вздрогнул и поёжился. – В субботу вечером придёшь сюда, я тебя буду ждать. Звать-то как? Я запамятовала…

– Гавриилом.

– Ну-у дак! А ещё сомневаешься! – непонятно чему обрадовалась она. – Всё, шагай!

Гаврик, к тихому своему изумлению, пошёл домой и помирился с женой. Вечером в субботу ноги сами принесли его обратно, и тётка действительно встретила его на крыльце:

– Сейчас подойдёшь к батюшке, скажешь «каюсь, отче, пью, гуляю». Он тебя спросит, ты ответишь. Завтра утром снова придёшь, причастишься. А там иди на все четыре.

Ни о чём не задумываясь, Гаврик сделал всё так, как велела тётка, и даже не заметил, что священник, накрыв расшитым полотенцем, не спрашивая, назвал его полным именем. А воскресным утром после долгой службы и очереди к чаше за ложечкой вина с кусочком хлеба он внезапно и окончательно протрезвел. Мутная тоска куда-то уползла, впустив на своё насиженное место спокойную радость. Люди вокруг по-доброму улыбались, из-под тающего снега торчала зелёная бутылка от йогурта, а придорожная мазутная грязь переливалась радугой и утекала ручьём вместе с солнечными искрами. По пути домой Гаврик удивлённо разглядывал город. Рассвет прозрачно окутывал оранжевым сонные дома, резко вычерчивал их силуэты и странно пах благовонным дымом. Воздух хотелось глотать, как газировку…

Гаврик, он же Гавриил Петрович Пятаков, вообще-то немного стеснялся своего имени, казавшегося ему архаичным, и при знакомстве иногда представлялся Гариком. Нет-нет, просто Гарик, не Игорь, и не Георгий, и уж тем более не Гарри. В детстве он был обижен на родителей за такую несправедливость с именем. Однажды даже упрекнул отца, сказав, что тот мог бы назвать его как-нибудь проще, Андреем, например. О том, что он именно Гаврик, знали немногие, в их числе и бич Андрюха, который частенько побирался тут, возле церкви, а когда-то давным-давно служил вместе с ним в армии, в одной роте.

На прошлой неделе Гаврик, вместо того чтоб работать и кормить семью, снова пропьянствовал два дня на срубе с товарищами, весёлыми плотниками, закусывал салом, ругался матом и всю пьянку курил. С головой окунулся он в синий омут, завис между дном и покрышкой, но всё же относительно быстро вынырнул. Сутки мрачно отходил. После этого ещё два дня кое-как попостился, а вчера с трудом и со страхом заставил себя пойти на вечернюю службу. Однако обошлось. Выстоял и обтекаемо рассказал о своём поведении отцу Николаю. Посетовал на грязные и унылые мысли в голове. Отец Николай тяжело вздохнул и разрешил, а сегодня вот отпустил лекарство.

Раздавая по пути монеты от рубля до десяти гражданам и гражданкам, стоящим и сидящим со стаканчиками вдоль дорожки, Гаврик сообразил, что не видит бича Андрюху, которому вчера от радости после исповеди выдал целую сотню. Сотня эта была заначена для одной знакомой многодетной прихожанки, которую он встречал иногда на службе, но вчера отчего-то не встретил. Гаврик подумал ещё: ничего, не обеднею, зато Андрюха, должно быть, обрадуется! Вместо него стоял угрюмый подросток, лицом похожий на Андрюху, но не такой опухший.

– А где отец? – спросил Гаврик и опустил в его стаканчик пятак.

– Здоровья вам, – ответил подросток равнодушно. – Помер он.

Гаврик остановился.

– Как помер? Когда? Я вчера его тут видел.

– Вчера и помер. Замёрз пьяный. Немного не дошёл до нашей будки.

– …

– В морге он щас. – Подросток указал большим пальцем за плечо.

– А мама?

– Поминают. В будке. Говорит, без нас похоронят, – добавил он, упреждая последний вопрос.

– Подожди…

Гаврик добежал до машины, вытащил из кошелька одну из двух лежащих там пятисоток и поспешил обратно.

– Маме отдай…

– Здоровья вам, – глухо повторил подросток, убрал купюру в карман, высыпал туда же мелочь из стаканчика и зашагал прочь. На ходу он уронил стаканчик, оглянулся и вдруг побежал, согнувшись и вжимая голову в плечи.

Гаврик вернулся к машине, сел за руль и пару минут сидел, тупо глядя на приборную доску. Народ расходился из храма, прошла мимо и многодетная прихожанка Светлана с усталым лицом. Пятаков завёл машину и поехал домой. В дороге он дважды с силой ударил ладонями по рулевому колесу и беззвучно выматерился, а на повороте возле дома пережал педаль газа и въехал во двор юзом.

До́ма ещё спали. Несколько минут Гаврик бродил из прихожей в кухню и обратно по скрипучему полу, скрюченными пальцами расчёсывая кожу головы под волосами. Наконец тихонько зашёл в дочкину комнату, порылся в ящике стола и вытащил оттуда ручку и чистую тетрадь в линейку. Прикрыв за собой дверь, сел на кухне, подпёр ладонью лоб и начал писать: «Сегодня ночью человек один замёрз. Я его знал. Из-за меня замёрз, не иначе. Я ему вчера сотню дал. Не было бы сотни, так бы не напился. Или напился? Кто его знает? Да ну! Судьба это. От неё не уйдёшь. Я же хотел как лучше. Что же, выходит, теперь я убийца? Неумышленно ведь…»

В кухню пришлёпала босыми ногами сонная жена и несколько секунд удивлённо смотрела, как Гаврик лихорадочно карябает что-то на бумаге. Но скоро это ей надоело, и она ушла в туалет. Гаврик продолжал: «Пиши, Гавриил, пиши! Что тебе ещё делать? Опять запить? Не поможет, сам знаешь. На работу поехать? Выходной. Телик включить? Не верю. Книжку почитать? Так ведь гляжу в книгу, а вижу фигу. Да и нет у меня таких книг, чтоб…»

– Гаврик, поставь чайник, а? – попросила жена, переходя в ванную.

Он задумчиво встал, отложил ручку и включил газ. Подошёл к подоконнику, опёрся на него кулаками и поглядел в окно. За окном задул ветер, и параллельно земле полетел между деревьями мелкий и колючий снег, а небо стало тёмно-серым с чёрными прожилками, как свежий цементный раствор.

«Зачем я ему пятисотку дал? – мрачно думал Гаврик. – Всё равно он её матери не отдаст. А если отдаст, то упьются все вусмерть. Как бы ещё кто-нибудь не помер!» Он сморщился и прикрыл глаза. «Да не, баба так не должна напиться, всё же умнее мужика». Он снова сел за стол и продолжил: «Твоя вина, Гавриил. Почему хочешь как лучше, а выходит наоборот? Пятисотка ему пригодится. Что-то купит. Или пива наберёт. С виду лет четырнадцать. Или клею накупит нюхать. Эти такие. Почему что ни делай, всё через жопу?» Гаврик зачеркнул последнее слово, но замены ему не подобрал. Перечитал всё написанное и встал, чтобы снять чайник с огня.

– Что это ты? – Жена кивнула на тетрадь, завязывая пояс халата.

– Так, по работе, список материалов, – отмахнувшись, привычно соврал Гаврик, и тут его кольнуло: «Вру, не задумываюсь, как будто так и надо. Знаю же, что худо это. Всё равно вру на каждом шагу. А что скажешь? Рассказывать с самого начала?»

Жена осталась в кухне заваривать чай, а он ушёл в комнату и сел за стол.

«Андрюха нераскаянный помер. Зависнет теперь между небом и землёй», – написал Гаврик и отложил ручку. Он представил себе, как Андрюха засыпает пьяный в сугробе, лицо его цвета еловой коры заметает позёмкой, а сальные волосы примерзают к утренней корке наста. Гаврик хорошо знал, как это – уснуть сильно пьяным. Просто провалиться во мрак и гул, а потом в тишину и небытие. Но что потом? Какая она, смерть? Гаврик очень надеялся, что Андрюхе не было больно. Но душа-то вылетит! И ужаснётся!

Раньше Гаврик и сам не верил в душу, пока однажды с друзьями они не улетели с просёлочной дороги под откос. На скорости девяносто в синих «Жигулях». Трижды перевернулись через крышу, водитель убился, раздавив грудь об руль, штурман сломал спину, а Гаврик на заднем диванчике только изрезался об осколки стёкол и набил шишку на голове. Зато он прекрасно видел, словно в медленном кадре паря с правого боку от машины, как она тяжело кувыркается, рвёт дёрн, ломает осинки под насыпью, наконец бьётся лобовым стеклом о камень и застывает колёсами вверх. Видел своё тело летающим по салону, как кукла, видел и выпорхнувшего из окна изумлённого водителя Вовчика. Вовчик парил напротив, слева от крутящейся в воздухе машины. Потом он пропал (видны были только плечо и мёртвый затылок), а Гаврик обнаружил себя лежащим изнутри на крыше в брызгах стёкол и штурмана Валерку зажатым на правом сиденье вниз головой и визжащим от ужаса и боли.

– Иди чай пить, Гаврик! – позвала из кухни жена.

«А душа куда? Куда Вовчик полетел? Ведь он исчез! Не в свой же труп залез обратно?» Гаврик не знал ответа на эти вопросы, хотя теперь не сомневался, что видел этот кошмар своей собственной душой. Зато он слышал ответ отца Николая и боялся, что тот прав. Отец Николай, молодой и интеллигентный, похожий, как казалось Гаврику, на аспиранта и на хиппи одновременно, выслушав его на исповеди, внезапно сказал: «Вам, Гавриил, возможно, дан второй шанс. Задуматься и измениться. А водителя вашего, боюсь, бесы утащили. Ведь вы же сами сказали, что ехали нетрезвые. Хотя… никто не знает точно, что там будет и кто там ждёт».

Гаврик поплёлся на кухню.

«Рассказывать жене? Или нет? Вот тоже вопрос! Рассказать – значит, расстроить её, она такая впечатлительная. Если не рассказывать, увидит, что я на нервах, начнёт допытываться. Врать не хочется… Видно, придётся всё же рассказать».

2

Кмоему глубокому огорчению и даже некоторой досаде, мне на своём веку не довелось общаться с великими людьми. Все эти известные телеведущие или выдающиеся политики никогда обо мне не слышали. Не знают меня и злободневные журналисты с актуальными режиссёрами. Ни знаменитые спортсмены, ни заслуженные артисты, ни влиятельные продюсеры не пожимали при знакомстве мою руку. Прошедшую треть жизни я провёл среди обычных, среднестатистических, ничем не примечательных граждан, и, скажу больше, я не знаком даже с офисным планктоном…

Печальнее же всего – мне не везло на творцов! На поэтов, музыкантов и… Стоп! Вру. Есть у меня один знакомый, художник-баталист. Правда, не слишком уж широко известный, но это только потому, что он бывший полисмен, то ли участковый инспектор, то ли вовсе оперуполномоченный, приученный к конспирации и впитавший её с молоком матери. Зато теперь он ведёт вполне богемную жизнь и частенько пьян, а на полотнах ему особо удаются вспышки разрывов и атмосфера сражения. Немногочисленные знатоки его творчества в один голос уверяют, что это лучший живописец меж служителей закона и одновременно лучший сыскарь среди взявших в руки палитру и кисть…

Но вернусь к своей мысли.

На творцов мне хоть и не везло, однако жажда творчества, мысли о высоком искусстве и даже, чего греха таить, мечты о громкой славе не давали мне покоя с самого детства. Не дают и по сей день. Я пробовал себя в музыке, увлекался живописью и везде, особенно в поэзии, проявил способности. Одних способностей, к несчастью, оказалось недостаточно, для успеха было нужно что-то ещё, но что? Думая об этом, я пришёл к выводу: нужны гений, удача и блат. Неимоверным, титаническим усилием воли и напряжением всех сил, душевных и отчасти даже физических, я попытался обнаружить в себе гений, но, увы, не обнаружил. Отдышавшись и оглядевшись вокруг, я понял, что примерно так же обстоит дело и с блатом. Какая уж тут удача! На долгие годы пришлось мне тогда оставить искусство…

Река жизни вращала меня в водоворотах событий, несла по стремнинам желаний, окунала в омуты страстей… Вот видите, что я вам говорил? Готовая поэтическая строфа, ну просто начало стихотворения! Что-то среднее между дактилем, амфибрахием и анапестом. Только получается не очень ритмично – «вращала меня в водоворотах событий». Может быть, «вращала меня в поворотах событий»? Уже лучше, но ещё не то! Как это «вращала в поворотах»? Как детский волчок, что ли? Ерунда какая-то… Или тогда «крутила в заворотах»? Тоже нет, пожалуй. Это попахивает несварением желудка…

Да, так вот. С годами я набрался опыта и среди прочего услышал мнение, что человек хотя и немощен, и грешен, но с божьей помощью, видите ли, всё может. Ну, в смысле с богом может всё! Здесь я употребил бы ироничный смайлик. Уж нам-то с вами, людям образованным, совершенно понятно, что в мире нет ничего, кроме движущейся материи. И что-то я не видел ни одной горы, передвинутой силой молитвы. Даже поступить наоборот и хотя бы себя переместить поближе к горам редко кому удаётся. Я, к примеру, никогда не бывал в Швейцарских Альпах.

Однако бог есть, как считает довольно большая часть населения нашей голубой планеты, и мало того, он – главный творец. А человек способен лишь со-творить. Ну что ж, я согласен, что такое мнение имеет право на существование. Не зря же тысячи лет люди молятся разным богам, а потом создают шедевры! Всякие пирамиды и зиккураты, одиссеи и нефертити. Пишут книги мёртвых и чёрные квадраты.

Я потехи ради хорошенько помолился. Сперва Кришне, затем Иегове. Почему именно им? Просто сначала я встретил на улице бритых под ноль адептов в мандариновых простынях и босиком (хоть было холодно и дождик), а потом свидетелей с вдохновенными лицами, блеском в глазах и пачками журналов под мышкой, и стал ходить на собрания к тем и другим по очереди. Когда об этом узнал мой бригадир Алексей Алексеевич Темчинов по прозвищу Чингисхан, человек большой во всех отношениях, он ласково посмотрел на меня, потом, здороваясь, немного сильнее обычного пожал мне руку (у меня чуть глаза на лоб не вылезли) и мудро изрёк: «Бросьте вы это мракобесие, Миша, мы же не в дикой Индии бичуем и не в Америке башню с долларами сторожим, а живём на православной земле. Вы тогда уж лучше в церковь сходите, больше толку будет». Мне почему-то сразу стало ясно, что он прав, и я перестал ходить к адептам и свидетелям. Правда, и в церковь я пока тоже не пошёл.

Дело в том, что я, мечтая об искусстве и пытаясь его сотворить, ради хлеба насущного трудился тогда в бригаде грузчиков под руководством Чингисхана. Не подумайте ничего предосудительного, работать в такой бригаде престижнее, чем клерком в ином министерстве. Никто не пьёт, не курит, не опаздывает. Тем паче не прогуливает. Все в чистой и единообразной робе. Зарплата как у замминистра. У нас и профсоюз был. В театр билеты раздавали, на разные там выставки. В библиотеку записаны были. И вот тут-то я и познакомился с Гавриком. Нет, не на выставке, конечно, а в больнице, где лежал тогда наш бригадир и куда наша бригада ходила его навещать.

Пожалуй, пора представиться. Меня зовут Михаил Станиславович Медвежонок. Нет, вы только послушайте! Михаил Медвежонок! Папа мой – Медвежонок Стасик, а я Медвежонок Миша. Ну разве станешь тут поэтом? Я даже псевдонима никогда не мог себе придумать, разве что Винни-Пух, который сочинял на досуге сопелки и вопилки. И правда, когда в нашей бригаде появился Гаврик Пятаков, нас сразу же прозвали Винни-Пух и Пятачок. Но только у тех поросёнок тянулся за медвежонком, а у нас получилось наоборот.

Ребята в бригаде подобрались крепкие, весёлые и задиристые, и работа у грузчиков, сами понимаете, не с документами. Полагаю, несладко пришлось бы малорослому Гаврику, если бы в первый же день Алексей Алексеевич не сказал нам с серьёзным видом, что мы должны быть очень внимательны с ним, и вообще он, этот Гаврик, наш шанс. Все, кроме меня, удивились. Никто не понял, о чём идёт речь, но вопросы бригадиру задавать было не принято.

К общему нашему сожалению, Гаврик Пятаков недолго работал в бригаде. По странным обстоятельствам, о которых я расскажу позже, ему пришлось покинуть нас, хотя трудился он отлично, старался, и коллектив его принял. А Чингисхан и вовсе полюбил Гаврика как родного. Многие из нас были обязаны ему чем-то добрым, полезным или вовсе просто чудом, не побоюсь этого слова. Но всё же он ушёл, и стало нам не хватать… смешно сказать, будто бы какой-то радости.

Однако всё по порядку.

С каждой нашей встречей Гаврик удивлял меня всё больше, и вот спустя почти год, в один прекрасный зимний полдень, я решил снова взяться за перо (хотя уже и не перо поэта) и в прозе рассказать о нём то, что знаю. Иначе всё забудется, а этого мне не хотелось бы. Напоследок должен не без удовольствия признаться, что и бывший бригадир наш, Алексей Алексеевич Темчинов, настоятельно просил меня подробно рассказать о Гаврике, полагая, что лишь у меня из всей бригады это получится в должной мере. «Михаил, пожалуйста, никакого художества! – велел он. – Только голая правда!»

И пусть некоторые находят, что слишком часто я использую клише и штампы или, наоборот, поэтические гиперболы и метафоры, не имеющие отношения к делу, мне всё изложенное ни-же представляется весьма похожим на правду, а главное, не слишком уж косноязычно рассказанным…

3

Татьяна, жена Гаврика, была сильно моложе его, зато крупнее и выше. При этом в начале знакомства она стеснялась своего роста и пышных форм, но именно сочетанием габаритов и стеснительности покорила Гаврика, едва они только встретились.

Это случилось летом в общежитии, куда он зашёл к товарищам попить пивка, а она приехала из деревни к старшей сестре поступать после школы в техникум. Они столкнулись на лестничной площадке. Таня бежала на экзамен и, мощно толкнув двери, чуть не сбила Гаврика с ног. Гаврик тайно восхитился туго упакованной развитой грудью, размером босоножек и розовым смущённым румянцем незнакомки. Неожиданно для самого себя он предложил подвезти спешащую девушку, поскольку подъехал к общаге пусть и на древнем, зато на собственном автомобиле. А ко-гда она, совершенно покраснев, согласилась, у него от волнения пересохло во рту.

Гаврик тогда работал на стройке, неплохо зарабатывал и снимал квартиру на растущей окраине. О будущем не парился. Просыпаясь, первым делом закуривал и включал рок-радио. Варил ко-фе. Выходные частенько начинал с баночки пива. Эта жизнь давно устраивала его и затягивала всё сильнее, но пришедшая в гости Танюша резко всё изменила: выкинула окурки и пивные банки, для свежести открыла окно и в итоге сварила куриный суп. В техникум она не поступила, но огорчиться из-за этого не успела, потому что вскоре, после нескольких ночей в гостях у Гаврика, призналась, что беременна, и получила от него предложение руки и сердца. Деваться ей было некуда – скромно расписались.

Родив девочку и быстро восстановившись, Таня расцвела. Вместо того чтобы располнеть, как это часто случается с крупными барышнями, она похудела и стала стройнее. Фигура её из налитой девичьей плавно преобразилась в женскую. А на лице мягко засияла уверенность женщины, решившей главную задачу природы и продолжающей интересовать окружающих мужчин. Она убедилась в этом во время прогулок с коляской по пешеходным дорожкам строящегося микрорайона. Рабочие южных национальностей с головы до ног обжигали её пламенными взглядами, а иногда позволяли себе и восторженные возгласы.

Жизнь текла, дочка подросла. Тане стало скучно сидеть дома, и она легко устроилась на работу. Окончив маникюрные курсы, быстро доросла до администратора салона красоты. От стеснительности, которая на первых порах располагала к ней людей, мало что осталось. Ну разве что умение слегка смутиться и порозоветь в нужный момент. Зато появился опыт в общении с клиентками салона и с их мужьями. Хозяйка была довольна – администратор Танечка натолкнула её на мысль открыть в салоне мужской кабинет. Он пользовался популярностью и приносил доход.

Со временем Таня перестала материально зависеть от Гаврика и осознала своё равноправие. Гаврик же был в свою очередь рад, что его Танюша хорошо одевается, прекрасно выглядит и здраво рассуждает. К тому, что иногда по утрам и вечерам он ходит в церковь, Таня относилась снисходительно. Может же быть у мужчины хобби? Подумаешь, в церковь. Не на футбол ведь, не в баню же с друзьями! Зато почти не пьёт, не курит. За все годы в браке только дважды и срывался с тормозов, и то ненадолго. А вот, к примеру, у соседки Ларочки супруг рыбак, так там с пятницы по понедельник то нерест, то путина. Сети, запах, чешуя, пустая тара. У Эльвиры и вовсе музыкант, там всё время то карнавал, то… как это… сейшн. Свистопляска, одним словом. Какие-то волосатые бомжи с гитарами и вульгарные девицы с сигаретами в красных губах.

А тут тишь да покой, скучновато только. Уставится на свои иконки с книжечкой в руках, бормочет что-то, шевелит губами, и взгляд отсутствующий. Ни в театр его не вытащить, ни в кино. Ни тем более на корпоратив или день рождения к знакомым. Друзей общих у Танюши с Гавриком не образовалось, у него, кажется, и вовсе их нет. Она, по крайней мере, таковых не знала. Да, ездили недавно к её маме на юбилей, так он сидел там молча и улыбался, как пришибленный.

Неплохо зарабатывает, надо признать, не ху-же других. К тому же всё ей отдаёт. Честный, даже заначек нет, бедный ягнёночек (так соседка Эльвира называет подобных мужчин, она в театре гримёршей служит). Но, с другой стороны, сколько можно топором махать и по́том вонять? Вот у её хозяйки, Марины Леонидовны, муж каж-дую неделю маникюр делает и пахнет «Ланвином», а у приятеля его, Игоря Борисовича, пальто мягкого велюра на мощных (и загорелых) плечах плюс «Кадиллак Эскалэйд» как самолёт президента. И у этого самолёта на заднем диване из бежевой кожи ме́ста куда больше, чем у них с Гавриком на кухне. Да что там на кухне! Когда диван этот нажатием кнопочки разложен, то их с Гавриком супружеская постель рядом с ним просто койка больничная…

Нет, всё-таки что-то не так с её Гавриком! Очень даже не так! Ну для чего живёт человек? Чего добился? Чего хочет достичь? Непонятно. Дома загородного себе не построил. Хоть и рубит их чуть не по десятку в год, а всё для других, для заказчиков. Сына не родил. Посадил ли дерево – неизвестно, но по миру не поездил, не видел его и жизни не знает. Бесцельно как-то существует… Сейчас, гляньте-ка, из угла в угол ходит и никак не решится ей что-то сказать.

4

Ярче всего из разноцветного детства Гаврик запомнил похороны деда.

Дед любил Гаврика больше других внуков, и Гаврик чувствовал это. Замечал, что дед всегда разговаривал с ним как со взрослым. Всегда, сколько Гаврик помнил, даже лет с шести. В свои теперешние тринадцать он вспоминал, как ещё дошкольником, сидя рядом на завалине, беседовал с дедом о звёздах на небе, которые отражались вечером в притихшем июльском озере, о жизни и смерти. Удивительно, почему Гаврик так отчётливо помнил эти разговоры?

– Как это «мы умрём»? – настойчиво спрашивал он деда. – Нас совсем не будет? Совсем-совсем?

– Ну… – Дед подыскивал слова. – Тут, на этом свете, не будет. – Жестом полководца он указывал рукой на озеро и деревню. – На том будем! – Он тыкал пальцем в небо. – Если повезёт. Тут в землю закопают, а там отвечать придётся.

Палец у деда был тёмный от машинного масла и немного кривой. Ещё в молодости раздробил его молотом в кузнице.

– На небе? – Гаврик силился представить. – Мы, что ли, летать будем?

– Кто летать, а кто и в пропасти ледяной тонуть. В бездне.

– Где?

– В бездне. Бездна – это когда…

– Когда дна под ногами нету, да?

– Точно.

– Я знаю, как это. Папа меня учил плавать, а я плакал, не мог, когда дна нет и вода холодная. А мы в земле полежим-полежим и встанем, да?

Дед удивлённо глядел на внука:

– Пожалуй, что и так.

– А кому будем отвечать? Учителю? – продолжал любопытствовать Гаврик. – Мишка в школу пошёл, там учитель на уроке спрашивает, и надо отвечать.

Мишка был старшим братом Гаврика.

– Учитель был здесь, – вздохнул дед, – а там будет судья. Там не забалуешь. Вот там, после смерти, судья и решит, куда нам, летать или в бездну падать.

– Откуда ты знаешь, деда? Ты же ведь ещё не умер?

– Я, Гавриил, два раза умирал, да снова ожил. Один раз на войне, а другой на охоте. Под лёд провалился, чуть не утоп. Промок и заболел. И лежал в лесу без памяти. Вот и…

– И по небу летал? – обрадовался Гаврик.

– Что ты, друг мой дорогой! – Дед сморщился, как от зубной боли. – На небо меня не пустили. Хорошо хоть, в пропасть не свалился. На самом краю висел. Спасибо тёзке твоему, вытащил за шкирку…

– Какому тёзке?

– Тёзка – это тот, у кого имя, как у тебя. Вот как тебя зовут?

– Гаврик.

– А полное имя?

– Гавриил Петрович Пятаков.

– Молодец, Гавриил Петрович! Твой тёзка меня и вытащил.

– Там, что ли, есть Гавриил Петрович Пятаков? – удивился Гаврик.

– Пятакова пока нет, Гавриил есть.

– А какой он? Я на него похож?

– Похож, только помладше. Вот вырастешь, тоже воином станешь, как и он.

– Он, что ли, воин? Как рыцарь? Или как солдат?

– Он как командир.

– А с кем он воюет?

– Врагов много…

– А какие они, враги? Как фашисты?

– Есть и пострашнее. Однако не пугайся, ты будешь хорошим солдатом.

– На небе?

– И на земле успеешь.

Дед отошёл в Пасху. Была она ранняя, в апреле, и снег ещё не весь стаял. После оттепели лёд на озере лежал голый и тёмный. Когда сквозь быстрые облака изредка прорывалось солнце, он начинал сиять и искриться.

В тот день с утра в избе скопилась уйма народу. Тишины никто не нарушал. Соседи, родня, бабушкины подружки-старушки и малознакомые старики входили не разуваясь, шёпотом здоровались, христосовались тоже шёпотом и рассаживались у гроба или в кухне. Бабушка Дуся вздыхала с печальной, но и немного торжественной, как показалось Гаврику, улыбкой:

– Всегда везучий Лёха был! На фронте разведчиком по минам ползал, а ни царапины. На медведя ходил до последнего, от бешеного лося за осиной прятался – всё как с гуся вода. И тут сразу к Боженьке! – рассказывала она всем, кто приходил в дом. – На Масленицу ещё на своих ногах ходил, в Прощёное из последних сил до Коськи-соседа дошёл, помирился. А мне на Страстную пятницу говорит, местечко тебе займу, но ты, Евдокия, не торопись. Ты ещё молодая, живи спокойно. Похорони меня только по-людски. Отца Петра позови. Деньги сама знаешь где. За радио лежат, в платочке замотаны. Там и отпеть, и на поминки, и на свечки останется. По воскресеньям ставь на помин моей души и за Гаврюхино здоровье.

Гаврик слушал бабушку и вспоминал, как в Масленицу дед с палкой, больше похожей на посох чабана, вышел из избы и сел на завалине. Он был в ушанке и фуфайке, худой и жёлтый, рот запал, а морщины рассекали лоб и скулы чуть не до самого черепа. Глаза же щурились на свет и смеялись. Стоял лёгкий морозец, ветра вовсе не было, и солнце лилось с неба, как музыка из репродуктора на столбе возле сельского клуба.

Народ шёл мимо на праздник, здоровались. Кое-кто из парней-зубоскалов подбегал поручкаться:

– Пошли с нами, дядь Лёша, покажешь молодёжи, как надо валенок метать!

Девушки, все нарядные и краснощёкие, сияли глазами и смущали Гаврика вопросами:

– Алексей Андреич, это ваш внук уже такой жених? Отпустите его с нами, мы ему невесту найдём!

Дед улыбался, махал рукой, мол, забирайте. Чуть лукаво и ласково щурясь, глядел им вслед.

А теперь дед умер и лежал в красном гробу спокойный, будто спал. Голова на подушечке. Только бумажная лента на лбу, в сложенных на груди руках иконка и стальная медаль «За отвагу» на лацкане пиджака. Гаврика подпустили к самому гробу, и он внимательно разглядывал деда. Ничего ужасного. Глаза закрыты. Такое же бледно-жёлтое лицо в морщинах, просто неподвижное. Руки и вовсе как живые. Большие, тёмные и в мозолях.

Хотя немного страшновато всё же было. Все вокруг молчат, разве что на кухне шепчутся, и дед спит так глубоко, что уж точно не проснётся. И ещё грустно, потому что отец вытирает рукавом покрасневшие глаза. Но тут за окном затарахтел мотор, и Гаврик разглядел меж тюлевыми занавесками, как во двор въезжает зелёный запорожец, а из него выбирается худой бородатый мужчина в чёрной шапочке, с саквояжем, как у врача, и в сером длинном пальто с жёлтыми военными пуговицами, из-под которого (мерещится, что ли?) метёт землю подол чёрного платья!

«Отец Пётр прибыл!» – зашептали вокруг. Первый раз в жизни увидев священника, Гаврик разглядывал его испуганно и жадно, но постепенно успокоился и даже почувствовал тайную радость, которой поначалу застыдился. Приглядевшись к окружающим, он заметил, что у всех, и у стариков, и у молодых, лица изменились так, как меняются лица его одноклассников, когда в кабинет входит учитель труда Юрий Леонидович, вместо указки берёт в руку штангенциркуль и говорит, сурово сдвинув брови: «С помощью этой штуки, друзья мои, можно творить чудеса!» С появлением отца Петра всё вокруг словно бы стало подчиняться пока непонятному, но вполне определённому смыслу.

Поздоровавшись коротко, отец Пётр поставил на лавку саквояж и снял пальто. Достал связку тоненьких, медового цвета свечей и пустил её по рукам, а потом, подойдя к гробу, опустил на сложенные ладони деда небольшой деревянный крест. Взгляд Гаврика приковал узкий золотой фартук до колен и золотые же манжеты на рукавах священника, которые засверкали под свечными огоньками. Мама осторожно захлопнула Гаврику рот, приподняв пальцем подбородок, и сунула в руки горящую свечу.

– Ну что, мои дорогие, – спокойно проговорил отец Пётр в тишине, – Христос воскресе! Кто знает – молитесь, кто может – креститесь, а кто не хочет – так послушайте, хуже не станет.

Он разжёг от свечи уголёк, раздул его и положил в железную чашку, висящую на цепочках и похожую на бабушкину ступку для перца. Потом стал раскачивать эту дымящуюся ступку и нараспев произносить малопонятные слова, иногда сверяясь с текстом по старой потёртой книге. Старики крестились и шевелили губами. Те, кто помоложе, внимательно слушали. Дым пах совершенно не как печной и не как от костра, слегка пьянил терпкой сладостью, и в колеблющемся огне свечей лицо деда вдруг показалось изумлённому Гаврику живым. Будто бы он тоже шевелит губами, повторяет эти непонятные слова и соглашается с ними морщинами, бровями и веками.

Потом понесли хоронить. Когда мужики подняли гроб на плечи, три древние старухи, с виду намного старше бабушки Дуси, стройно запели чистыми и сильными голосами: «Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Безсмертный, помилуй нас!» Гаврик был совершенно поражён и едва не заплакал, но не от горя, а от какого-то скорбного, щемящего восторга.

На улице Гаврика схватил за руку дедушкин сосед Серёга, самый весёлый и отчаянный мужик в деревне, отцовский друг:

– Поехали со мной, Гаврюха, дорогу деду подготовим.

Гаврик оглянулся на отца и, когда тот кивнул, лёг в сани за Серегиной спиной на ворох елового лапника. Серёга тронул вожжами рыжего Огонька, и сани, выскочив со двора и едва касаясь полозьями льда, полетели на другой берег узкого и длинного озера, к деревенскому кладбищу. От скорости у Гаврика перехватило дух, но он успел разглядеть, как гроб вынесли на улицу и поставили в телегу, а потом все медленно направились вслед за ней через деревню по оттаявшей дороге.

Лёд под санями был прозрачный, как бутылочное стекло. Он гудел под копытами Огонька, а подковы оставляли на нём глубокие зарубки. Гаврику казалось, что сквозь зелень льда он видит в глубине водоросли и тусклое мерцание рыбьих боков – словно райские птички перепархивают с ветки на ветку в сумраке джунглей. Свежие конские яблоки, падая, густо пахли и перешибали даже запах хвои в санях. Полозья свистели, ветерок обжигал лицо.

Серёга неподвижно сидел вполоборота к Гаврику, держал в левой руке вожжи, а в пальцах правой тлела сигарета. Пепел падал на хвою.

– Не грусти, пацан! – вдруг громко сказал он, голосом перекрывая гул копыт и скрип полозь-ев. – Дед твой вот такой был мужик!

Он отстрелил окурок и поднял вверх большой палец. Гаврик кивнул, хотя вроде бы и не особо грустил: его увлекла езда. Но в то же время Гаврику почудилось, что Серёга сказал это больше самому себе, поскольку на последних словах его голос дрогнул. Домчали молча. Еловыми ветками нужно было выстелить тропу от дороги к могиле. Как только остановились, Гаврик стал охапками таскать их из саней к тропинке, а Серёга раскладывать одну за другой до самой могилы, прямоугольной ямы с кучами песка по краям.

– Зачем это, дядя Серёга?

Тот пожал плечами:

– Положено так. Сам не знаю, почему. Всю жизнь так хоронят.

Когда закончили, на скамейке возле ограды уселись ждать гроб. Кругом влажно пахло весной. Вершины осин и сосен казались нарисованными акварелью на серой бумаге небес.

– Вот что, Гаврила, – нахмурясь, заговорил Серёга и вытащил из кармана куртки маленькую книжечку с таким истёртым переплётом, что названия просто не было видно. – Дело такое. Дед наказал эту книжку тебе отдать. Чтоб ты читал. Что-то он ни тёть Дусе, бабке твоей, ни отцу твоему её не доверил, велел мне.

– А что это? – Гаврику было крайне любопытно, и он опасливо взял её в руки.

– Начнёшь читать – узнаешь. Никому только не показывай. Ни друзьям-приятелям, ни мамке, ни отцу. Мамка твоя, как учительница, сразу отберёт, а батька против мамки не сдюжит. Всё подряд пока не читай, там закладки есть. Вот эту утром, эту вечером. Тихонечко, но в голос. А эту, тут пять слов всего, наизусть выучи и всё время в голове повторяй, понял?

– Понял. А для чего?

– Точно сказать не могу, но думаю, что от страха. – Серёга тяжко вздохнул. – Дед говорил, ты и сам знаешь.

Гаврик вздрогнул. Он помнил, как однажды после дедовых рассказов ночью ему приснилась бездна. Он тонул в бескрайнем океане, из тяжёлой и липкой воды в низкое небо глядели только его круглые, выпученные от страха глаза, руки были словно приклеены к бокам, ноги будто связаны, а рот нельзя было открыть: он тут же наполнялся солью и холодом. Жгло нос и глотку. Давило в уши. Воздух кончался. Гаврику мучительно представлялось, что сейчас, через бесконечное мгновение, его ноги, живот и даже писюн обхватят мощные скользкие щупальца и потащат в глубину, а за лицо схватит кривозубая мурена и высосет глаза.

– Всегда носи с собой и каждый день читай, – продолжал между тем Серёга. – Не ленись. Иначе быть беде. Дед так и сказал. Ты же веришь ему?

– Верю.

– Будешь читать, будет всё нормально, а нет – горя хапнешь, и мы с тобой заодно. Так он и сказал, этими самыми словами.

– Тут почти ничего не понятно, – засомневался Гаврик, разглядывая незнакомые слова.

– Ничего, привыкнешь, – возразил Серёга и пробормотал в сторону: – Зато враг понимает… Там же русскими буквами и ударение даже есть! – добавил он.

– Какой враг? – спросил Гаврик, вспомнив сон и вздрогнув.

– Потом, не всё сразу. – Серёга махнул рукой.

– А ты, дядь Серёга, почему не читаешь?

Серёга помялся немного:

– Я, вишь, детдомовский, грамоте плохо учился. Да и дед велел тебе, больше на тебя надеялся.

– Почему?

– Не знаю, ему виднее было. Ты, главное, в школе никому не рассказывай, книжку не показывай. Тут у нас в деревне ещё можно отбрехаться, на Андреича старость свалить, а в городе папку с мамкой на работе пропесочат.

– За что?

– В школе вас разве не учат, что это опиум для народа? Ленин говорил. Что все попы – бездельники и кровопийцы.

– Учат…

– Ну вот. А читать надо! Дед неспроста поручение дал. Он много чего наперёд видел. И мне сильно помог… За неделю знал, когда умрёт. Хотел сам тебе всё объяснить. Да мамка твоя упёрлась, прям на дыбы, не стала тебя из школы забирать и сюда к нему больному везти. Пугать, видишь ли, не хотела!

Когда гроб с процессией добрался до кладбища, Серёга той же дорогой, через озеро, увёз замёрзшего Гаврика домой.

– Не хочу глядеть, как Андреича закапывают, – объяснил он. – Лучше дома выпью с хозяйками для сугреву, помяну его да пойду к себе, пока народ с кладбища не вернулся.

Дома женщины во главе с мамой Гаврика накрывали поминальный стол. Гаврика посадили хлебать суп, а Серёге налили рюмку.

– Царствия Небесного Алексей Андреичу! – Серёга со стуком поставил пустую рюмку на стол и занюхал коркой хлеба. – Хоть и коммунизм на носу, а так говорится. Слыхала, Нина, историю, как тестя твоего в партию хотели принять?

Нина, мама Гаврика, недовольно нахмурилась, раскладывая на столе вилки:

– Нет.

– Хотели. Старики не дадут соврать, да они сейчас на кладбище. Расскажу вам с Гаврюхой быстренько и пойду домой. Не стану тут застить. В общем, давненько было.

Мама Гаврика продолжала носить из кухни посуду и делала вид, что не слушает, но Гаврик слушал внимательно.

– Никита Сергеич тогда только на пенсию ушли. Партейная линия поменялась, и деду, как вечному передовику и лучшему слесарю, из парткома и говорят, поступай, говорят, Алексей Андреич, в партию! Зачислим для начала кандидатом. Он отказывается, мол, не достоин. Отчего же, спрашивают. Ты и ветеран, и план систематически перевыполняешь, ни одна машина у тебя не сломалась ещё после ремонта. Он им: ремонт ремонтом, а моральный облик мой не соответствует строителю будущего. Взглядов я, мол, не тех. Отсталых. Парторг Витька, Коськин племянник, по-доброму так начинает давить: ничего, товарищ Пятаков, взгляды поправим. Политику разъясним, информацию доведём. Дед: невозможно поправить, друзья-товарищи, они у меня с детства закостенелые. Тут в ячейке злиться начали, им, видать, тоже план спускают. Давай деда совестить, потом пугать. Тот спокойненько так: да вы, говорит, хоть запрос на меня, что ли, сделайте наверх. Вам там всё объяснят, какой из меня кандидат. А не отстанете, я Леониду Ильичу напишу, он вам точно отсоветует меня в партию принимать. Тут они все как вскочат на лапы! Ах так, мол? Священные имена тревожить? Ну что ж, кричат, мы на вас, гражданин Пятаков Алексей Андреевич, и без партийной линии управу найдём! Свободен пока! Проверили в милиции – всё чисто у деда. Рискнули в кагэбэ нажаловаться, ещё бы, какими именами хлещет! Но там, небось, хоть всё и засекречено, однако напряглись и сделали запросик чуть не в приёмную Политбюро. Сигнал ведь без проверки не оставишь. А из приёмной всем по шапке прилетело крепко, и нашим партейцам, и даже контрразведчикам! У тех ведь тоже партячейка имеется. Оказывается, дед с самим Леонидом Ильичом на Малой земле воевал, и было велено от него отстать и не трогать, а для начала извиниться. Уж потом, когда Леонид Ильич в полную силу вошёл, деда и вовсе стали опасаться и глаза закрывали даже, что он с попами дружит…

– Ну хватит, Сергей! – раздражённо перебила его мама Гаврика. – Ты мне ребёнка испортишь!

– Какой же он, Нина, ребёнок? Уже тринадцать лет, поди. И разве правдой испортишь?

– Такой вот ещё ребёнок! И правда правде рознь. Мало ли чего тебе дед Костя рассказал.

– И Косте земля пухом! Налей-ка, Нина, ещё рюмочку. Помянем обоих дедов. Константин Фёдорович хоть и записной был коммунист, а не врал.

Нина налила Серёге ещё. Он снова выпил и занюхал хлебом.

«Как это дед с Леонидом Ильичом на Малой земле воевал? Сражался с ним? – удивлялся Гаврик. – Как Пересвет с Челубеем, что ли? Как же он живой остался?»

– Поешь селёдки хоть, – буркнула Нина, и Серёга придвинул к себе тарелку.

– Гаврюха, помнишь деда Костю? – спросил он, наколов вилкой кусок рыбы.

Гаврик помнил. Коська, как звал его дед, был сухонький и сутулый старичок, вечно ворчал и спорил с дедом, но, несмотря на это, с детства приходился ему лучшим другом. Последнее время оба болели и всё же сходились на завалине то дедовской, то Коськиной избы, продолжали говорить и спорить. Сидели рядом, упирая в землю палки, глядели перед собой, не шевелясь, и обрушивали друг на друга доводы и аргументы, как снаряды, не целясь и не глядя на противника. Доходило до Коськиных криков и ответного тяжёлого молчания. Не так давно, к примеру, разругались в пух и прах. А всё из-за чего?

Гаврик ждал, пока Серёга закусит, и вспоминал, как поссорились старики. «Чую, не дожить с тобой нам, Лёха, до коммунизма, – то ли в шутку, то ли всерьёз сетовал дед Костя, – а хотелось бы». – «Не будет коммунизма, Коська, скоро отменят, – кряхтел в ответ дед. – Да вот жаль, недолго этому радоваться. Начальники наши ещё что-нибудь придумают, чтоб народ не расслаблялся». – «Кто его отменит, а? – начинал закипать Коська. – Думаешь, американцы? Куда им! Гитлер, и тот не смог, а уж на что силён был, мерин бесноватый! Или китайцы? Так у них свой коммунизм, ещё похлеще нашего!» – «Вот то-то и оно, что похлеще, – отвечал дед, – а наш свои же руководители и отменят! Придётся людям ещё крепче ремешки затянуть. Ничего, русскому люду привычно. А что магазины опустеют, так то нашему брату даже полезно. Хоть пост соблюдём». – «Опять ты за своё? – вскидывался Коська. – Пост, молитва! Не слушай его, Гаврик, нет бога! Потому если б был, не дал бы одному гаду усатому пол-России сжечь и разграбить, а другому полстраны в лагерях сгноить! Чё молчишь, Лёха? Парируй!» Дед устало отмахивался. «Ага, нету аргументов мне предъявить? – продолжал спорить Коська. – Где же он был, когда фриц до Москвы дошёл, едва Волгу не перешёл? Когда людей, как поленья, в печах жёг и, как скот, вместе с чернозёмом в товарных вагонах к себе в рабство увозил? Сам знаешь, хотели нас, советских, пять процентов оставить для обслуги, а остальных прахом по ветру развеять над нашей же землёй!» – «Но ведь не развеяли же! – тихо и мрачно отвечал дед. – А когда наш гад усатый понял, что край приближается, велел всех попов из тюрем выпустить. И над линией фронта иконы возили, вот мороз и вдарил…» – «Так он не только попов, а всех уголовников в штрафбаты упаковал, тебе ли, ли́шенцу, не знать? – едва ли не кричал уже Коська. – Вспомни приказ “Ни шагу назад!”. Страхом только и держались! Думаешь, это Богородица твоя фельдмаршала Паулюса под Сталинградом заморозила?» – «Я не думаю, я знаю! – вдруг улыбнулся дед. – Мне ещё в сорок первом один учёный историк на пересылке рассказывал, как сначала Чингисхана, потом Наполеона, а теперь и Гитлера русский мороз к земле придавит. В вагоне минус двадцать было, а в полях вокруг до сорока доходило. Даже нам туго стало, а уж германцу вовсе невтерпёж! А насчёт страха это ты верно, страх хорошо помогает. Но одного страху мало, надо чего-то ещё». – «Чего же ещё тебе надо?» – «…Веры хоть чуток». – «Брось ты, Лёха, какой веры? Во что? В то, чего нет?» – «Всё, Константин, замолкни! А то наговоришь глупостей, жалеть потом будешь. Ступай!» Коська плюнул на снег и, согнувшись, поковылял домой, а дед хмуро и печально глядел ему вслед.

– А вот деда Костю по-советски хоронили, по-коммунистически, – опять вздохнул Серёга, – мутно как-то. Как старого мерина, за ненадобностью списали. Будто бы на собрании объявил парторг, что был, мол, Константин Фёдорыч верным сыном партии, служил исправно, и всё. Спи спокойно, дорогой товарищ. Вечная тебе память. Выпили по маленькой, пообедали в столовой и пошли по домам. А что значит «спи спокойно»? И «вечная память»? Это ведь не по-марксистски? Не по-ленински, а, Нин? Вечную память, её попы поют, да и какой тут спокойный сон, когда помер и в землю закопали? Тут уж екимёнков склад, черви да опарыши, перегной, одним словом.

– Ты чего разошёлся, Сергей? – напряжённо перебила его та тоном учительницы. – Успокойся, пожалуйста! Закусывай, закусывай!

– Спасибо, Нина, пойду я. – Серёга встал из-за стола. – Извини, это я с расстройства. Гаврик, пойдём, проводишь меня.

– До калитки, Гаврюша, – велела тому мама, – скоро уже с кладбища вернутся.

Возле калитки Серёга остановился, обернулся к Гаврику и сказал хмуро:

– Не подведи нас с дедом, Гаврюха! Дед твой хорошо прожил, много добра людям сделал. Мне, считай, за отца был. Из петли вытащил, с самого края. За минуту объяснил, какой я идиот и предатель, когда из-за бабы удавиться собирался. Он здесь солдатом воевал, а на том свете, небось, командиром будет. А ты у него тут с этой книжкой как разведчик остаёшься. Так что не подведи.

– Дядь Серёжа, а ты у него тут кто? – Гаврик едва удержался, чтобы не сказать «был».

– Я? – Серёга невесело усмехнулся. – Свой среди чужих.

Три года Гаврик исправно читал книжицу. Раскрывал закладки по утрам и вечерам, а коротенькие абзацы катал во рту, как леденцы. Он привык к ней, часто вспоминал деда и почти никогда не забывал взять её в руки перед сном. А утром и подавно. Удивительно, никто ему не мешал и вовсе ничего не замечал, отчего он и выучил почти всю книжку наизусть. Но на семнадцатом году он вдруг влюбился.

Инесса была студенткой-практиканткой в их школе, старше Гаврика и, естественно, выше ростом. Она научила его курить и однажды почти допустила до тела. Но потом рассмеялась, потрепала его по макушке и стала встречаться с другим. Постарше и повыше. Гаврик вмиг забросил истрёпанный томик куда-то на антресоли. Старался не думать о нём и злился, когда вспоминал.

Потом, уже в армии, он вовсе забыл о дедовском наказе, и немудрено. Безостановочная армейская беготня не предполагает пятнадцатиминутных пауз после подъёма и перед отбоем. А муштра и дедовщина даже и маленькие абзацы вышибут из головы, как кулак леденцы из зубов. Вместо них стали прилетать из дома новости.

Бабушка Дуся в одинокой жизни ослабела умом, перестала узнавать родню. Но перед самой смертью чётко и ясно сказала Нине: «Мишу берегите!» Потом как-то растопила печь, забыв открыть задвижку трубы, задохнулась и сгорела вместе с домом. У Серёги, врачи сказали, оторвался тромб, и он внезапно умер, не успев собраться. А брат Мишка, откосив от армии, гулял и веселился целый год, после чего разбился на мотоцикле. Голова отказала сразу. Сердце остановилось на третий день в реанимации.

Когда всех перехоронили, отец запил, ушёл из дома и пропал. Искали с милицией, не нашли. Гаврик вернулся из армии в другую жизнь. Железная мама Нина всё ещё продолжала работать в школе учителем истории. Гаврик как-то спросил её, почему она так истово верит Марксу и Ленину, на что она округлила глаза и ответила: «Но это же Маркс и Ленин! Непререкаемые авторитеты в области политической и экономической теории!» Однако вскоре эта теория рухнула вместе со страной, квартиру пришлось обменять на меньшую, маме пойти работать техничкой, а Гаврик поселился в общежитии.

5

– Тут такое дело, Танюша! – Гаврик, как арестант в тюремном дворике, бродил кругами по кухне, сжимая за спиной правый кулак в левой ладони. Таня пила кофе. Она не любила чай по утрам, от чая её мутило и портился цвет лица. А кофе бодрил. С молоком и без сахара.

– Сядь уже, Гаврик, не мельтеши, – устало вздохнула она, – успокойся! Что стряслось?

Гаврик сел на табурет, оперся локтями о колени и сжал пальцы в замок:

– Помнишь, рассказывал тебе про Андрюху-бича, в армии со мной служил?

– Смутно.

– Вчера вечером дал ему сотню, а сейчас узнал, что он ночью замёрз пьяный.

– Ужас какой, – проговорила она всё так же устало. – Зачем дал-то?

– Так получилось…

– …

– Хочу похоронить по-человечески. Больше некому, а он из-за меня замёрз.

– Чё это из-за тебя-то? – Безымянным пальцем Таня ковырнула уголок глаза, отчего брови её приподнялись, сделав лицо удивлённым.

– Так я же сотню дал…

– Ну и что? Ты ж ему водку в рот не заливал!

– …

– От меня-то что требуется?

– Денег немножко мне надо.

– Сколько «немножко»?

– Пятёрку хоть бы. А лучше десятку, – с трудом назвал цифру Гаврик.

Таня помолчала, глядя на Гаврика безо всякого выражения.

– Нет, – наконец сказала она так же спокойно.

– Ты же знаешь, я заработаю и сразу верну… – тихо начал Гаврик, но Танюша не дала ему закончить.

– Нет. Если каждого бомжа за десятку хоронить, никаких десяток не хватит. Есть специальные службы. Он тебе кто? Сват? Брат?

Гаврик почувствовал, как жгучая волна поднимается из желудка в голову, давит красным на глаза и гудит в ушах. Ему страшно захотелось крикнуть матом и треснуть кулаком по столу, но он зажмурился и сжал зубы.

– Ладно, – пробормотал он, вышел в прихожую и стал натягивать куртку, – поеду на работу.

Таня расслабленно сидела, полуприкрыв глаза. Гаврик тихо щёлкнул за собой дверным замком.

Денег у него оставалось только на бензин. Аванс за новый сруб был уже частью отдан Танюше, частью истрачен. «Займу завтра у ребят! – решил он по дороге, – а пока дотюкаю кое-что на верхнем венце. Потом в бытовке переночую. Сегодня воскресенье, всё равно хоронить не станут. Да и кому хоронить-то?»

На срубе он всё никак не мог успокоиться, торопливо перескакивал вдоль верхнего венца по набросанным наспех лесам и прокручивал в голове мысли и события сегодняшнего утра. Топор подрагивал в руках, и порой ему только усилием воли удавалось сдержать себя и не всадить с размаху его лезвие в упругую плоть бревна. «Ну, Танька! Ну, сучка! Да и я тоже осёл, сколько раз зарекался не отдавать ей весь аванс! Эх, надо было всё же треснуть кулаком по столу! Мужик я или… Водки пойти, что ли, взять на вечер? А толку? Ну и что тогда, сидеть психовать всю ночь в бытовке?..»

Тут не приколоченные к лесам доски поехали под сапогом, Гаврик качнулся и, успев только испугаться, сорвался и полетел спиной вниз с четырёхметровой высоты на строительный мусор. Выскользнувший из рук топор нырнул следом, крутанулся в воздухе и одновременно с жёстким падением Гаврика ударил его обухом в скулу под правым глазом. Вспышка от удара мгновенно погасла в мозгу, и всё пропало. Свет, звук и ужасные мысли…

– Ну что, друзья мои, долго нам ещё предстоит наблюдать этот срам? – раздался в пустоте тяжёлый бас.

Неизвестно откуда возникла мысль о свете и инициировала сознание. Увидеть свет пока не удалось, веки не открылись. Зато они вроде бы есть. И слышен звук.

– Витюша, друг мой, поправьте на нём простынку, – продолжал бас, – я больше не готов созерцать чресла этого несчастного.

В пустоте почуялось какое-то движение, и сознание попыталось шевельнуться ему навстречу. Опять не удалось. Зато появилась боль. Сначала в мозгу, и Гаврик понял, что он Гаврик, а потом она быстро заполнила всё тело до пояса. Болели полной ровной болью руки, шея, голова, спина. Ноги представлялись, но почему-то не ощущались, и его внезапно охватил дикий страх. Он моментально вспомнил, как рухнул с лесов, и вдруг увидел то, чего не мог видеть. Увидел себя лежащим на снегу манекеном в робе, подивился его неестественной позе. Рассмотрел синеющую вмятину на своём лице, потом полицейских и врачей, грузящих манекен в скорую. От ужаса он дёрнулся, прервав видение, и попытался сесть, чтобы потрогать ноги.

– Глядите-ка, оживает! – послышался совсем рядом другой голос, сиплый. – Глаза открыть пытается!

– Опустите занавес, Витенька! – перебил его бас. – Мы не в Мариинке, чтоб можно голяком.

Боль вдруг пробила брешь в пояснице Гаврика и горячо разлилась в ногах и копчике. От боли и радости он еле слышно замычал и понял, что на нём поправляют простыню.

– И за Ирой сходите! – добавил бас.

Гаврику всё же удалось разлепить левый глаз. Правый так и не поддался. Хоть свет и заставил левый сощуриться – выдавил воду из-под века, но резкость постепенно навелась. Гаврик услышал стук каблуков и увидел склонившееся над ним лицо медсестры. В очках, молодое и испуганно-любопытное, заслонившее серый потолок. Почти сразу его сменила голова доктора. Хмурое лицо, зелёная шапочка, жёлтые от табака зубы и борода с проседью.

– Вы слышите меня? – громко спросил доктор и нахмурился ещё больше. – Не надо пытаться говорить, вы в бинтах. И не шевелитесь. Просто моргните, если «да».

Гаврик моргнул одним глазом. Доктор щипнул его за палец ноги.

– Чувствуете?

Гаврик снова моргнул.

– Уже неплохо! – продолжил доктор. – Стало быть, новости такие. У вас тяжёлое сотрясение головного мозга, перелом носа и правой скулы и главное – компрессионный перелом позвоночника. Ушибы и гематомы я не считаю. Вам очень повезло, что чувствительность ног не потеряна, но пытаться вставать в ближайшие дни запрещаю. Особенно сидеть. Вы в корсете. Лежите пока на каталке. Сестра будет вас кормить и давать утку. Да, личность вашу мы установили через бригаду, жене сообщили. Она пока не появлялась, но её и не пустили бы в ИТАР. Сейчас уже можно. Позвонить ей?

Гаврик попытался отрицательно мотнуть головой, это у него не вышло, но доктор понял.

– Что ж, как хотите. Койку подготовят позднее и переложат вас с каталки. На этом пока всё, будем лечить и наблюдать. Выздоравливайте.

И он ушёл. Гаврик понял, что ему срочно нужно в туалет, но здесь, на людях, в утку… Он не сможет. Не будет этого, и всё. Врач сказал, запрещаю вставать. Значит, возможность встать всё же есть. Тогда он встанет. Просто встанет и пойдёт. Пусть и не просто.

Чингисхан, он же Алексей Алексеевич Темчинов, наш бригадир, лежавший на койке у окна и басом отдававший те распоряжения, что Гаврик слышал из темноты, рассказывал мне потом, как словно почувствовал замысел этого худосочного изломанного мужичка и отчего-то восхитился. Он понял, увидел, без сомнений – этот встанет. Ему вдруг показалось, что он слышит, как человечек думает, и потому Алексей Алексеевич, мужчина весьма опытный и многое видевший в жизни, очень удивился и слегка оробел. Даже оглянулся вокруг.

Гаврик медленно выпростал из-под простыни правую руку, оглядел её, словно удивляясь, а затем ощупал бинты на своём лице. Разлепил пальцами правый глаз. С трудом повернул голову в одну, в другую сторону. Непонятно было, удовлетворило ли его то, что он увидел, но когда он заглянул под простыню, то ненадолго задумался. Живот и рёбра его оказались стянуты корсетом из бинтов, а остальное тело было голым и синюшно-жёлтым.

И всё-таки нужно пытаться встать. О судне не может быть и речи. Гаврик подоткнул простыню под корсет и напрягся, чтобы почувствовать ноги. Боль усилилась во всей спине, от копчика до затылка, а потом горячей волной потекла в пятки. «Хорошо, желудок пустой, – подумал он, уронил ноги с каталки на пол и сразу перешёл из положения лёжа в стоячее, – а то сесть не смог бы, обделался бы и не почувствовал».

Он покачивался, держась рукой за каталку, но стоял. Горел позвоночник, кружилась голова, хотелось блевать, ныло разбитое лицо. Картина в глазах плохо фокусировалась. Гаврик смотрел себе под ноги и настраивался на первый шаг. Трое обитателей палаты удивлённо разглядывали его из углов.

– Туалет налево по коридору, до конца. Проводить? – спросил наконец Чингисхан и добавил через паузу, словно в ответ: – Ну, тогда смотрите сами. Простыню не уроните… Не за что.

– Алексеич, это ты ему отвечаешь, что ли? – просипел с угловой койки Витенька, темнолицый каторжанин в майке-алкоголичке и больничных шароварах, с синими от татуировок руками. – Он же молчит вроде…

Чингисхан нахмурился:

– А вы не слышите?

Витенька осклабился, показав стальные «ворота» во рту:

– Ты, Алексеич, видать, крепко головушку стряхнул, раз сам с собой говоришь!

– Погодите, Витя! – перебил его Чингисхан и обратился к третьему пациенту, лежащему на койке возле дверей с гирькой над загипсованной ногой. – Пётр Фомич, вы человек трезвый, учёный, голова у вас небитая. Неужели и вы ничего не слышите?

Пётр Фомич поправил на носу очки и прислушался:

– Боюсь, что нет, Алексей Алексеевич…

– Извините тогда…

Гаврик сделал шаг, и ему пришлось отцепиться от каталки. На втором шагу он молча повалился набок и упал. Сознания при этом не потерял и хрипел от боли, поскольку стонать и кричать голоса не было. Чингисхан встал с койки, осторожно и легко, как ребёнка, поднял Гаврика с пола и положил обратно на каталку.

– Не переживайте, дружок! – Поправляя простыню на Гаврике, он заглянул ему в лицо. – Подадим мы вам утку, раз вы Иры так стесняетесь.

– Тебе, Алексеич, охота, ты и подавай, а мы обойдёмся. – Витя откинулся на подушку и закинул ногу на ногу.

Чингисхан рассматривал забинтованную голову Гаврика и не обратил на эти слова внимания.

– Она говорит, зовут вас Гавриил Петрович, – продолжил он, – значит, Гаврик? Сильно больно? Укол, может? Ну, тогда терпите…

6

Свадьбу своего друга Жорика Гаврик сто лет не вспоминал и почти забыл, но вот Ирку, самую близкую подружку невесты, до сих пор помнил хорошо. По многим причинам. Для начала она оказалась пусть и невысокого роста, под стать Гаврику, да уж очень ладной. Всё в ней сразу ему понравилось. И то, что фигура у неё что надо, задница прямо взгляд притягивает, и улыбается хорошо, глаза аж сияют. И очки её не портят, наоборот, форсу будто придают.

Жорик уговорил Гаврика быть на свадьбе свидетелем, а на должность свидетельницы у невесты была только одна кандидатура – Ира. Их познакомили за неделю до свадьбы, в квартире, которую снимал жених втихаря от невестиной родни. Дело было в том, что родители невесты, оно и понятно, очень строго относились к предстоящему замужеству дочери, и Жорик каждый вечер провожал Светку домой не позднее полуночи. Потому они и встречались в съёмной квартирке Жорика, маленькой, однокомнатной, вместо Светкиной институтской учёбы в дни его отгулов от работы.

– Она тебе понравится, зуб даю! Твой размер! – убеждал Жорик Гаврика по пути из магазина, где они накупили вина и закуски. – И делать тебе ничего не надо будет. Она активная, эта Ирка, у неё уже и сценарий для свадьбы написан. Твоя роль только венок, в смысле венец, в церкви подержать надо мной да пару тостов за столом толкнуть. Сможешь ведь? Ты крещёный, кстати?

– Да вроде бы. – Гаврик задумался, вспоминая, что дед говорил давным-давно, как его, Гаврика, крестили, пока мама Нина лежала в больнице с осложнением после родов. И как окрестили, она, мол, сразу пошла на поправку.

– Ну и отлично! А то я-то нехристь был, но Светка заставила. Венчаться хочет. На днях ходил с ней в церковь, водой поливали, маслом мазали. Вроде успокоилась. Даже меньше сопротивляться теперь стала… Только вот мы с ней длинные, а венки эти, то есть венцы, они тяжёлые, говорят. Нелегко вам с Иркой придётся… Заходи! Привет, девчонки! Знакомьтесь! Ирина, это Гарик. Гарик, это Ирина.

– Ого! Как Сукачёв? – Ира улыбнулась, и Гаврик, поначалу замешкавшись, вдруг почувствовал, как по всему телу, от живота к голове и обратно, в ноги и даже руки, разливается новое, ещё не изведанное им ощущение. Истома вперемешку с куражом. Ирка была в юбке по колено и на толстых каблуках, светлые волосы собраны в клубок на затылке и проткнуты деревянной иглой. Лёгкая блуза оказалась застёгнута на все пуговицы, но рукава её были зачем-то закатаны до локтей, и всё это вместе с очками на носу и озорной улыбкой могло бы выглядеть комично, если бы не выглядело таким вожделенным и не потрясло его. Запястья Иркины были узкими, щиколотки тонкими, а бёдра, наоборот, широки, и грудь полна. Довершало впечатление радостное выражение лица девушки и ещё исходящий от неё запах печенья с корицей. Курабье, – догадался Гаврик и пожал протянутую ладошку.

– Не, как Пятачок! – ответил за Гаврика Жорик, пока тот хлопал глазами и вдыхал сдобный запах. – Он же у нас Пятаков.

– Тогда я буду Совунья!

За журнальным столиком в комнате засиделись до полуночи, болтали, смеялись, выпили всё вино. Жорик со Светой, оба высокие и худощавые, легко умещались в кресле, она время от времени будто ненароком сползала с мягкого подлокотника к нему на колени. Совунья-Ира, устроившись рядом с Гавриком на диване с поджатыми под себя ногами и слегка касаясь плечом его плеча, читала по бумажкам сценарий и объясняла прибалдевшему Пятачку его роль свидетеля. Тот ощущал через футболку тепло её тела, скошенным глазом осторожно оглаживал её колени, чуял лёгкий запах вина вперемешку с корицей и боялся шевелиться, чтобы не упустить ни одного контактного движения.

Жорик обжимался со Светкой, когда выходил на кухню курить в открытую форточку. Из коридора доносился их тихий смех и шёпот. Ира, не обращая на это внимания, продолжала раскрывать Гаврику свой режиссёрский замысел, а он рискнул и похвалил особенно удачное место. Под конец Гаврик в азарте снял со стены над диваном старую гитару и хулиганским голосом спел под её рассохшийся аккомпанемент пару дворовых песен о любви, чем довёл градус веселья до кипения.

Конечно, Жорик с невестой опоздали на последний троллейбус и побежали до Светкиного дома бегом, благо им было недалеко. А вот Ире предстояло добираться на другой конец города, и перед уходом Жорик незаметно и будто невзначай сунул в руку Гаврику ключ от квартиры. Гаврика бросило в пот.

Все вместе зачем-то дошли до остановки, там распрощались. Девчонки расцеловались, парни пожали друг другу руки, и, когда Жорик со Светой скрылись за углом, Ира вопросительно взглянула на Гаврика. А того давно уже накрыло счастливой волной влюблённости. Он чувствовал радость и силу, перестал робеть и казался себе остроумным и красивым. Ну не меньше чем симпатичным. К тому же рассудительным.

– Слушай, Совунья, – заговорил он с улыбкой, – уже ночь, а там и до утра недалеко. Кто ходит в гости по утрам, тот поступает мудро.

Ира улыбнулась в ответ.

– Тебе на Гвардейскую, а мне на Товарную. Как честный поросёнок, я не могу отпустить тебя одну, но денег на такси у меня нет. Если мы пойдём пешком, только к утру дойдём, наверное. Я потом быстренько побегу прямо на работу, а ты, сонная, пойдёшь учиться. Предложение такое. Вернуться в Жоркину квартиру, спокойно выспаться и утром на учёбу и работать. А?

И он извлёк из кармана и показал ей ключ.

– Ты на диване, а я на коврике в прихожей, – добавил он, видя её сомнения. – Чессло, буду вести себя прилично!

– Не надо на коврике, – рассмеялась Ира, – там матрац есть надувной, я видела. Только чур не приставать и честное слово держать. И не подсматривать.

Обратно они шли не торопясь. Белая июньская ночь одновременно и бодрила, и разнеживала. Гаврик был в ударе и смешил Иру всякими глупостями, чему удивлялся и сам. Никогда раньше не замечал за собой способностей к весёлой болтовне. Когда вернулись и включили свет, оказалось, что не мешало бы убрать посуду. Носили чашки, тарелки и бокалы из комнаты в кухню, встречались и осторожно расходились в дверях, будто стараясь не задеть друг друга, но всё равно чуть задевали. Потом Гаврик раздвигал диван и накачивал насосом-лягушкой надувной матрац, а Ира позвякивала посудой и шумела водой из кухни. Когда кухня стихла, стук Гаврикова сердца заглушил звук душа из ванной.

Ира вышла оттуда в длинном, до полу, Светкином халате, без очков, но всё так же с собранными в узел волосами. Блузку и юбку она несла в руках.

– Утром голову вымою, а то сейчас не высохнет, – сообщила она и аккуратно положила одежду на подлокотник кресла. – Иди в душ, а я застелю пока.

Под душем Гаврик лихорадочно придумывал, как убедительнее обосновать попытку перелезть с матраца на диван. Когда он в джинсах и футболке вернулся из ванной в комнату, диван был застелен, а на матраце лежали плед и подушка.

– Слушай, у них подушки-то две, но вот постельное только одно, – посетовала Ира и спросила: – Сможешь так, под пледиком?

Гаврик разочарованно пожал плечами: мол, придётся.

– Тогда отвернись! – Она выдернула иглу-заколку из волос и стала развязывать пояс халата, не дожидаясь, когда Гаврик действительно отвернётся.

Пока он стягивал джинсы с футболкой и укладывался на матрац, из-под одеяла на диване остался виден только нос Иры. Она укуталась с головой, оставив щёлочку, чтобы дышать, и заодно подсматривала через неё за Гавриком. В сумерках комнаты повисло бессонное молчание.

– Пойми меня правильно, – сказал тот через минуту, – но матрац сдувается. Я уже почти на полу лежу, чувствую локтем.

Ира подумала немного.

– Ладно, ложись сюда, – ответила она. – Но руки чур не распускать. Я тебе говорила, что у меня есть парень.

Гаврик выдержал короткую паузу и моментально перелез под тёплое одеяло. Ира повернулась к нему спиной. От напряжённости момента Гаврика изнутри слегка потряхивало, он завозился, чтобы улечься поудобнее, и вдруг, легко и практически случайно задев её спину предплечьем, почувствовал со сладким ужасом, что Ира без ночнушки и даже без лифчика. «Ну правильно, тяжело же, небось, спать в такой сбруе, – попытался мысленно объяснить себе эту ошеломительную новость Гаврик, – тем более с её-то…» Он понял, что мысль уже далеко впереди, и он не может за ней угнаться.

– Мы же договорились! – прошептала Ира и повернулась к нему.

Её лицо оказалось совсем рядом, и Гаврик вопреки своему сознанию чуть подался вперёд и осторожно прикоснулся к её сухим и горячим губам такими же своими.

– Я руки не распускаю, – оправдался он еле слышно.

– Ещё бы… ты их распустил! – так же тихо ответила она и спросила: – А почему ты глаза не закрываешь, когда целуешься?

– Нравится на тебя смотреть…

Не закрывая глаз, она так же осторожно его поцеловала.

Всю следующую неделю Гаврик ходил как пьяный. На работе он думал о ней, снимая скобелем тонкий слой коры со ствола сосны и обнажая её светлое тело, а потом топором зарубая в нём чашки и пазы. Он погружал пальцы в свежую стружку и мял её. Пальцы слипались и пахли смолой, он плевал в ладони и скатывал смолу в маленькие пластичные шарики тёмного янтаря, прилеплял их к чистому дереву и видел родинки на Иркиных лопатках. Если на стволе попадался кап, он очищал его лезвием и лепил на него шарик побольше.

Каждый вечер они с Ирой встречались в Жоркиной квартирке, чтобы репетировать свадьбу, немного выпивали какого-нибудь вина, а иногда и не выпивали, и оставались до утра на диване жениха и невесты. Ира принесла постельное бельё, чтобы не смущать Жорку со Светой, а те улыбались и уходили не позднее десяти. Гаврик даже не задумывался, где ночует Жорик.

Ночи проходили без сна, без долгих разговоров и почти без мыслей, только на ощущениях. На впечатлениях, вызванных касаниями кожи, жаром ладоней и прохладой бёдер, усталостью припухших губ и испариной спины, запахом коричного печенья, терпкого тела и судорогами мышц живота. Иногда она плакала, но не отпускала его, а он пугался её всхлипываний, но не останавливался и продолжал двигаться.

Утром первой обычно уходила Ира, а Гаврик делал вид, что спит, и подглядывал, как она в одном белье на цыпочках бегает из ванной в комнату, натягивает джинсы или юбку, поочерёдно поправляет груди в чашках бюстгальтера и сушит феном волосы. Он понимал, что краем глаза она замечает слежку, и наслаждался тем, как она делает вид, что не замечает.

Полностью одевшись, застегнув босоножки и даже повесив сумочку на плечо, она подходила, садилась на край постели и целовала его в губы, а он просовывал руку и, несмотря на то что приходилось мять и задирать юбку, обхватывал её за бедро. Она вырывалась, говорила: «Всё! До вечера!» – и шла к дверям деловой походкой. В дверном проёме она останавливалась, чтобы поправить юбку, при этом изящно выгибала спину и приподнимала голень с оттянутым, как у балерины, носком, а потом, юморно и дерзко качнув задом, делала решительный шаг на площадку.

Вечером всё повторялось с растущим напряжением. Утром накануне свадьбы первым уходил Гаврик. Ира спала, не притворяясь и не подглядывая. Он наклонился и поцеловал её в висок.

– Ну Димочка, дай поспать! – сонно пробормотала она. – Мне в ночь дежурить…

Гаврик заметил, как Ира напряглась, проснувшись от собственных слов. Не дав ни ей, ни себе времени сообразить, он быстро вышел, сбежал по лестнице и выскочил из подъезда, как из проруби. Отдышался и пошёл в общежитие переодеться в костюм и явиться к Жорику, чтобы ехать выкупать невесту.

Как прошла свадьба, он не очень помнил. На Ирку не смотрел и не говорил с ней. В церкви, стоя с ней рядом, вместо запаха печенья с корицей вдыхал дым ладана, но священника не слушал и даже почти не слышал. В ресторане, после того как закончились поздравления и началось веселье, он быстро выпил несколько рюмок с отцом и тестем Жорика, передал через них жениху, что утром опоздает на второй день, и вышел на воздух.

На крыльце плакала высокая худая девица в жёлтом платье с сильно открытой спиной. Гаврик узнал её, это была старшая сестра невесты. Он даже вспомнил, что её зовут Марина. Светка говорила как-то, что она истеричка и ей не везёт на парней. Гаврик подошёл, вытащил из пачки две сигареты и протянул одну Марине. Та перестала вздрагивать и двумя пальцами взяла сигарету. Гаврик дал ей прикурить и закурил сам.

– Марина, поедемте со мной, я знаю много смешных историй и могу вас развеселить! – сказал Гаврик голосом Пятачка из мультфильма. – И руки я не распускаю.

– Вы крайне самонадеянны, Гарик! – ответила она в нос. – Именно поэтому я, пожалуй, и приму ваше предложение. Но руки не распускать!

– Да что вы, что вы! – Гаврик снял пиджак, накинул Марине на плечи и тихонько взял её за руку.

Они сели в такси и долго ездили по улицам и мостам в светлой мгле июньской ночи. Гаврик рассказывал Марине небылицы о своём детстве, о первой несчастной любви, о службе в армии и думал, что за последнюю неделю он уже второй раз в ударе. Наконец он назвал таксисту адрес и перевёл дух. Марина спала, закутавшись в его пиджак.

У Жоркиного подъезда такси остановилось, и он, выходя, увидел Ирку. Она сидела на скамейке в коротком синем платье с голыми плечами и мёрзла. Рядом лежала её сумочка, кофта и бумажный пакет из магазина. Гаврик застыл, пытаясь сообразить и принять решение.

– Гарик, куда ты? – донёсся из машины сиплый ото сна голос Марины. – Мы что, уже приехали?

– Шеф, держи! – Гаврик сунулся обратно в такси и протянул водителю купюры. – Выручи, отвези её назад. Я догоню. – И он захлопнул дверь.

Такси тронулось. Ирка встала со скамейки. Вытащила из пакета бутылку белого вина.

– Догонишь? – спокойно спросила она. – Ну, догоняй! А я-то, дура, с Димочкой рассорилась! Вот мне за это!

Она взяла бутылку за горлышко и легко, почти без брызг, разбила её о скамейку. В руке у неё осталась «розочка» с длинным лепестком.

– И мне, и тебе, и ему! – Ирка подняла левую руку и с каждым произнесённым словом стала сечь её острым обломком стекла. – И мне, и тебе, и ему! И ей заодно!

Она бросила горлышко на асфальт, села на скамейку и заплакала. Кровь, почти чёрная в сумерках, часто капала с пальцев бессильно опущенной руки. Преодолев первый испуг, Гаврик подбежал, наклонился, обхватил порезанную руку ладонью и сжал изо всей силы.

– Быстро! Пошла за мной! – крикнул он в лицо Ирке и потащил её в подъезд.

Она не сопротивлялась, стучала каблуками по лестнице вслед за ним и размазывала слёзы по лицу. Вбежав в квартиру, он посадил её в кресло и отлепил свои пальцы от порезов. Кровь уже почти перестала течь. Гаврик сдёрнул с расправленного дивана простыню и с треском оторвал от неё длинную полосу.

– Дай сюда, ну! – Он туго замотал ей руку и отошёл. – В травмпункт надо ехать.

Ирка сидела сгорбившись и здоровой рукой держала забинтованную, как куклу. С заплаканными глазами, растрёпанными кудрями и размазанной по лицу косметикой она вызывала у Гаврика жалость до боли и была страшно желанна.

– Только без тебя! – глухо проговорила она, встала и вышла в прихожую.

Оттуда позвонила. Гаврик расслышал только «приезжай за мной» и «тут недалеко», а потом она почти прокричала в трубку адрес и ушла в кухню. Встала у окна и стала смотреть в него не мигая. Гаврик стоял у окна в комнате. Через семь бесконечных минут к дому подъехал приземистый красный автомобиль, урчащий басом, и из него вылез брюнет в чёрной рубашке с подвёрнутыми рукавами и в светлых брюках. С виду он был на голову выше Гаврика и вдвое шире его в плечах.

Ира молча вышла и аккуратно прикрыла за собой двери. Из подъезда она выбежала, накинув на забинтованную руку кофточку. Брюнет усадил её справа на переднее сиденье, а сам сел за руль. Автомобиль уехал со двора, и стало совсем тихо.

Гаврик узнал потом, что Ира вышла за брюнета замуж и родила ему двух дочерей, Сашу и Настю. Он даже как-то раз видел её издалека с коляской, но не стал подходить. Зачем?

7

Ребята из нашей бригады каждый день навещали Алексея Алексеевича в больнице, но делали это строго по очереди, и не только из-за лени. Прозвище Чингисхан просто так, от впечатления фамилией, не дадут.

У нас в городке одно время ходили слухи, ничем, правда, не подтверждённые, что в прошлом веке где-то за Уралом была у него банда численностью с Золотую Орду. Вольно грабила она бескрайние сибирские просторы, собирала дань с купцов, пока не схлестнулась с милицейской ратью или, может быть, с другой ордой, ещё страшнее, например, с Голубой. Вся в битве полегла, а Чингисхана победившие враги сожгли на погребальном костре, сделанном из его загородного дома. Возможно, после этих событий прозвище Феникс подошло бы Алексею Алексеевичу больше, однако вслух его никто не произносил.

Как и когда он восстал из пепла в тихом нашем месте, никто не знает, только однажды в порту появилась новая бригада грузчиков в опрятных синих робах. Её бригадиру, человеку могучей стати и обходительного обращения, прячущему под культурной рыжеватой бородой некрасивые ожоги, быстро и без видимых конфликтов удалось занять лучшие пристани для своих людей. Не знаю, как другие, но лично я, Михаил Медвежонок, попал в бригаду благодаря своему поэтическому дару, а также тонкому эстетическому чувству Алексея Алексеевича. Вышло это так.

Инженерно-технические и дорожно-строительные войска, в просторечье «стройбат», из рядов которых я к тому времени недавно демобилизовался, при всём неоднозначном к ним отношении со стороны некоторых слоёв общества сумели-таки достойно подготовить меня к гражданской жизни. Только понял я это не сразу, поначалу взявшись не за то занятие.

Мне, как я уже сказал, ещё в школе хотелось стать артистом, художником или поэтом, но мой отец, Станислав Михайлович, всегда говорил на это:

– Вот придёшь из армии, дурь из тебя лишняя выветрится, и делай, что посчитаешь правильным! Хочешь – пой, а хочешь – куй!

О службе моей в вооружённых силах можно составить отдельный опус, но здесь я этим заниматься не стану. Скажу только, что стремления к прекрасному стройбат не смог у меня отбить, хотя и пытался. И вот, вернувшись, я начал искать себе творческое занятие.

Это оказалось нелегко. На художника нужно было ехать учиться, следовательно, обладать финансовой независимостью, которой я пока не имел. Стихи мои почему-то никуда не брали, а единст-венным делом, где я мог явить свой талант перевоплощения, оказалась работа зазывалой в кафе-баре «Горячий город». Бар этот находится в самом начале Порт-шоссе, главной улицы нашего городка, и считается сердцем его вечерней жизни.

Решающим фактором, убедившим меня принять предложение хозяина кафе, было наличие сразу нескольких костюмов, так сказать, рабочей спецодежды. Здесь был и костюм гамбургера, и стаканчика жареной картошки, и бутылки колы с красной шапкой-пробкой. В тот день, когда я встретил Чингисхана, я был хот-догом. А ещё мне разрешали читать свои стихи. Не всякие, естественно, а тематические. Возможно, кого-то из прохожих и настораживал высокий человек в странном костюме и очках с сильными линзами, декламирующий гастрономические четверостишия, но у большинства эта картина вызывала улыбку и некий интерес. Мне иногда и на чай давали.

Добавлю несколько слов об Алексее Алексеевиче и перейду к делу. Бригадир наш, хоть и железный человек, примерно раз в три месяца позволяет себе выходной. Утром он садится в свой старый, но всё ещё крепкий джип известной марки, уезжает за город и с сумасшедшей скоростью полдня гоняет на нём по бездорожью. Совершает какие-то немыслимые трюки, пуская внедорожник в управляемый занос на поворотах обледеневшего, раскисшего или пыльного просёлка. Потом возвращается в город, ставит его на мойку и ремонт, а сам идёт в кафе, ищет себе собеседника из посетителей и разговаривает с ним за бутылкой виски до тех пор, пока не потеряет интерес или самого собутыльника. После этого расплачивается, в изысканных выражениях благодарит визави и в случае необходимости отправляет его домой в такси. Затем уходит сам, ни разу не качнувшись.

В тот сухой осенний вечер на пути ему попался я. Я как раз произносил финальное четверостишие моего нового стихотворения на кулинарную тему и для пущего эффекта делал это с протяжными интонациями Иосифа Бродского:

– Ну а больше всего я люблю винегрет,

В его вкусе таится какой-то секрет.

То солёный, то кислый, то сладкий…

Заходи и отведай, ребятки!

Алексей Алексеевич, в эту минуту проходивший мимо меня к дверям заведения, остановился и внимательно дослушал.

– Молодой человек, если позволите, два слова! – сказал он, дождавшись, когда я замолкну. – Рифма ваша довольно точна и небанальна. Стихотворный размер соответствует поставленной задаче. Однако в последней, самой важной строке произведения слышится небольшой диссонанс. Вы обращаетесь к аудитории, состоящей из множества слушателей, но используете глаголы в единственном числе. «Заходи и отведай». Ошибка незначительная, заметная лишь чуткому уху. Зная, как зачастую непросто поэты от-носятся к критическим замечаниям, добавлю, что это легко поправить. Что вы скажете, например, о таком коррективе: «Заходите отведать, ребятки»?

– Пожалуй, стоит подумать, – ответил я неуверенно.

– Извините, что помешал работать.

– Ничего. А вы поэт?

– К сожалению, несостоявшийся. – И он, к вящему моему удивлению, протянул мне руку. – Алексей Темчинов, философ-натуралист.

Рука была твёрдая, как бейсбольная бита, и мне пришлось напрячься изо всей силы, чтобы соответствовать рукопожатию, да ещё и не показать виду, что сила эта – вся.

– Михаил Медвежонок, – ответил я вежливо и непринуждённо, – художник в творческом поиске.

– Превосходно! Вам нет необходимости придумывать себе псевдоним. Рад познакомиться! Служили?

– Так точно.

– В каком полку?

– Будучи облечён доверием общества… в строи-тельном батальоне.

– Отлично! – Алексей Алексеевич даже рассмеялся коротко. – В наше печальное своей инфантильностью время приятно встретить молодого человека, читающего классику советской литературы, а не только разглядывающего комиксы. Значит, кубы катать и шары носить приходилось?

– Увы! – Я кивнул в ответ.

– Почему же «увы»? – удивился он. – Судя по вашей руке, служба не прошла зря. У меня к вам, Михаил, есть предложение. Скажите, очень ли дорожите вы этой своей работой?

Я пожал плечами.

– Должен сказать вам вот что, – продолжал он. – Почти каждый молодой человек пытается сочинять рифмованные четверостишия, но не у каждого это получается, и не у каждого такая… довольно крепкая рука, как у вас. Поскольку вы человек творческий, я готов поделиться с вами одной весьма действенной, на себе опробованной методой составления художественного текста. Как в прозе, так и в стихах. Вас это интересует?

– Весьма, – признался я.

Алексей Алексеевич сразу же перешёл к делу:

– Метод заключается в очищении разума от посторонних мыслей путём однообразной и тяжёлой физической работы. С нарастанием усталости организма мозг начинает работать более чётко и скупо, концентрируясь на главной идее и не разбрасываясь на второстепенные. В конце концов перед внутренним взором ясно встаёт, я бы даже сказал, выкристаллизовывается искомая фраза или рифма. А предложение моё заключается в том, что я готов предоставить вам возможность испытать эту теорию на себе и пригласить вас на такую работу.

Видя моё недоумение, он поспешил добавить:

– Я не сказал одну важную вещь: работа будет хорошо оплачиваться. Не спрашиваю о размере причитающегося вам здесь вознаграждения, полагаю, однако, что у меня вы будете зарабатывать на порядок больше, ну, скажем… – И он назвал сумму.

Мне захотелось сорвать костюм хот-дога, так сказать, разодрать на себе одежды и немедля приступить к новым обязанностям, но некоторые сомнения у меня всё же оставались.

– Дело в том, – озвучил их я, – что я связан договорённостью со здешним хозяином…

– То, что вы беспокоитесь об этом, делает вам честь. – Чингисхан заметил мои колебания. – Но я некоторым образом знаком с Гоги Гурамовичем и думаю, мы придём к консенсусу.

Слушая его, я поражался сразу нескольким вещам. Тому, как изысканно он строит фразы, используя перлы типа «диссонанс», «консенсус», «выкристаллизовывается искомая» и тому подобные. Лёгкости, с какой он решает вопросы. Да и просто тому, что он, человек вдвое старше, умнее и сильнее меня, обращается ко мне на «вы». Личность его, его доводы, образование и обхождение не оставляли ни малейшей возможности с ним не соглашаться.

– Простите, Алексей…

– Алексеевич.

– Алексей Алексеевич, в чём будут заключаться мои обязанности? – спросил я на всякий случай. – Хотелось бы, так сказать, в общих чертах…

Чингисхан обнадеживающе улыбнулся:

– Официально наша профессия красиво называется «стивидор». Специалист по перемещению грузов. Проще говоря – портовый грузчик. Вижу, вы не испугались, и разочарования во взгляде я тоже не заметил. Это правильно. Любой труд почётен, а хорошо оплачиваемый ещё и приятен. Напоследок, чтобы снять оставшиеся вопросы, добавлю, что я работаю вместе со всеми, являюсь как бы первым среди равных и для своих подчинённых с момента поступления на службу, пардон, на работу становлюсь гарантом всех своевременных выплат и льгот. Однако требую неукоснительного и точного исполнения моих поручений и ваших обязанностей, а равно и трудовой дисциплины. Надеюсь, Михаил, у вас нет возражений?

– Отнюдь! – Я помотал головой.

– Чудесно! Сейчас я пройду в заведение, поговорю там, помимо прочего, с его владельцем и договорюсь о вашем переходе на другую работу. Вы же после смены сдадите униформу и получите расчёт. Завтра ровно в восемь тридцать утра буду ждать вас у первой проходной. Знаете, где это?

Я кивнул.

– Тогда до встречи. Не смею больше задерживать. – И Чингисхан снова так пожал мне руку, что пальцы мои онемели, а костяшки побелели. Каким-то чудом мне опять удалось не скривиться от боли, а он ушёл в «Го-Го» походкой Каменного гостя.

Так я попал в бригаду Чингисхана. Товарищи мои по стивидорству оказались отличными ребятами. Все были рослыми и крепкими, все бывшие спортсмены и бандиты плюс один десантник Вася по прозвищу Вакуум, хороший парень из какой-то староверской семьи. О нём я расскажу позднее, а сейчас в качестве иллюстрации открою только небольшой бригадирский секрет проверки готовности к работе. Каждое утро Чингисхан здоровался со всеми нами за руку, и всем приходилось терпеть. Тому, кто руки не подавал, понимая, что сегодня не сдюжит, Алексей Алексеевич мягко предлагал: «Вам, друг мой, нынче нужно отдохнуть, держите меня в курсе дела относительно вашего самочувствия». И предоставлял отгул. Но, повторяю, утром, до выхода на работу, пред его очи должны были явиться все без исключения.

Атмосферу во время работы Чингисхан поддерживал подчёркнуто деловую, но дружескую, порой и с добрыми подколками. Ко всем обращался на «вы» и не был против, когда меж собой мы, его подчинённые, переходили на «ты». Профессия стивидора и правда оказалась занятием довольно нелёгким, но мой работодатель был прав, когда говорил об очищении разума с помощью тяжёлого физического труда. Рифма пошла! А первые заработанные мною деньги, еженедельный гонорар, как называл их наш шеф, превзошли мои самые смелые ожидания и окончательно убедили в правильности выбранного занятия.

Целых полгода всё шло замечательно. Между собой мы окончательно стали называть Чингисхана шефом, а иногда на матросский манер чифом, то есть вождём. Он не обращал на это внимания, продолжал таскать мешки и ящики наравне со всеми, обращаться к нам полными именами и на «вы», экстремально пожимать при встрече руку и выплачивать еженедельные гонорары – всем одинаковые. А потом попал в больницу с травмами и сотрясением.

«Доскакался Чингисхан! – сказал наш Вася Вакуум, узнав об этом случае. – Надёргал чёрта за усы!» В один из выходных шеф всё-таки не справился со своим железным конём и перевернулся на нём. Так сказать, не удержался в седле. Случилось это за городом, на тихом и обледеневшем просёлке, по которому почти никто и не ездит. Ему ещё повезло, что какой-то старый деревенский поп или дьячок, уж я не разбираюсь, проезжавший мимо на «буханке» со всем семейством, остановился, помог ему выбраться из лежащего на боку джипа и отвёз в город.

Авария, по-видимому, на Чингисхана повлияла только внешне. Он разбил нос об руль, но в остальном нисколько не изменился. И потому пластырь на его носу не уменьшил нашего пиетета. Из больничной палаты шеф твёрдой рукой продолжал править бригадой, на время лечения и своего вынужденного отсутствия назначив себе заместителя. Это бремя легло на плечи Васи Вакуума, самого ответственного члена коллектива. Однако с передачками в палату мы ходили все по очереди. В тот день она была как раз моя.

По пути захватив в магазине апельсины из Марокко и шоколадку «Вдохновение», которую шеф предпочитает всем другим, я направился проведать его сразу после трудовой смены. Был обычный зимний вечер, пасмурный, со снегом. На пешеходном переходе возле больничного КПП меня чуть не переехал колёсный трактор, как мне от страха поначалу показалось. В действительности же это был огромный джип цвета «хамелеон». По скользкому от свежевыпавшего снега асфальту он заскрежетал на тормозах шипами, ослепил меня ксеноновыми фарами и оглушил клаксоном, резким, словно паровозный гудок. Я подпрыгнул, как муфлон, и едва успел удрать с проезжей части.

Добежав до больницы, я отдышался и увидел сквозь стёкла вестибюля, как этот джип въехал на больничную парковку, и с его штурманского места выбралась наружу крупная, ярко одетая дама. Я говорю «выбралась», потому что водитель не вышел и не помог ей, что показалось мне странным. Ей самой было не очень удобно изящно сходить на берег с борта этого крейсера в высоких красных сапогах на тонюсеньком каблуке, короткой синей юбке и светлом полушубке. Мне пришло в голову, что на месте водителя я тоже бы задумался, спешить ли на помощь пассажирке, одетой в цвета государственного флага, если только она не жена, – отношения между супругами всё же выше эстетических или даже патриотических предпочтений.

Уже поднимаясь по лестнице, я услышал, как она говорит дежурному на вахте профессионально высоким и будто бы слегка игривым голосом, что хочет попасть в ту же пятую палату отделения травматологии, что и я, но к некоему Пятакову. Об этом я, входя туда, и заявил:

– Там к Пятакову яркая блондинка!

И тут я снова… не то чтобы испугался, но поза и лицо Чингисхана, склонившегося над каким-то тщедушным забинтованным пациентом на каталке, заставили меня напрячься. Никогда ещё не видел я у шефа такого странного лица. Нет, если бы кто-нибудь другой был так поражён и напуган, я бы не очень удивился, но только не он. Мне даже как-то стало тяжелее, будто навалилась усталость от работы. И настроение упало неизвестно от чего. А Чингисхан, тот словно смерть свою увидел.

– Миша! – Он впервые обратился ко мне так, да ещё и осипшим голосом. – Подойдите сюда и послушайте! Быстрее, прошу вас!

Я подошёл и наклонился, как шеф. Посмотрел на забинтованную голову. До меня дошло, что это не радио работает в палате, такая, знаете, старинная радиоточка с трескучим динамиком. Я понял: монотонный текст исходит от неё, от этой мумии в бинтах, и попадает мне прямо в солнечное сплетение, легонько пощипывая изнутри. Причём губы мумии не шевелились, глаза только на секунду встретились с моими, но посторонние помехи вдруг исчезли, и слова начали ясно и чётко раздаваться у меня внутри, а кишочки мои тревожно завибрировали. Воздуха мне стало маловато.

– Ну? – шёпотом спросил меня бригадир. – Слышите?!

Я ошалело кивнул.

– А они нет! – простонал он так же тихо.

Соседи Чингисхана по палате озадаченно замерли, искоса глядя на нас со своих кроватей. В холодном больничном свете они были похожи на вялых упырей, как их изображают в фильмах-ужастиках.

– Что вы слышите?

– Вы не поверите, но… я не готов при ваших товарищах. Давайте выйдем!

Мы вышли в коридор и уставились друг на друга. Молоденькая сестра на посту без интереса подняла на нас глаза и снова погрузилась в гаджет.

– Кто это? – выдавил я наконец.

– Не знаю, – заспешил мой начальник, – его имя и фамилия ни о чём мне не говорят! Но он видит меня насквозь! И знает то, в чём я сам себе боюсь признаться. Что вы услыхали, Миша?

– Как он это делает? Он же даже не мычит! А столько всего в голову втемяшилось…

– Что вы слышали?! – Мне показалось, что Чингисхан сейчас отвесит мне подзатыльник.

– О вас ничего, Алексей Алексеевич, – на всякий случай я втянул голову в плечи, – но он меня как рентгеном просветил! Вы поняли насчёт его жены?

– Естественно!

– Тогда идите и скажите ей… ну, сами знаете!

– Ждите меня здесь! – приказал он и быстро пошёл по коридору к выходу.

У него даже походка изменилась, стала как у новобранца. Я присел на угол дерматинового дивана разглядывать плитку пола и лихорадочно размышлять. Мимо прошаркала больничными тапками тощая бабулька с палочкой и фиолетовой перманентной химией на голове. Когда я, оторвавшись от своих бахил, машинально взглянул на неё, она подмигнула мне выцветшим глазом и послала воздушный поцелуй. Рукава её древней кофты, похожей на кольчугу, были засалены и обтрёпаны, зато на пальце болтался тусклый перстень с янтарём, а сморщенные губы оказались не только накрашены красной помадой, но ещё и обведены карандашом.

Если бы я не был так ошарашен тем, что понял о себе за одну минуту в палате, я бы, возможно, испугался этой бабульки. А так я просто зафиксировал её глазами. Понял же я, что этот больной с забинтованной головой, смущаясь, молча просил меня не обижаться на его жену и ничему не удивляться, не возмущаться и не осуждать никого, а тем более моего отца, Станислава Михайловича, инженера-электрика, который в последнее время очень стеснялся своей старушки-матери, моей бабушки, необразованной деревенской женщины. Ему пришлось забрать её к себе в город, в новую семью, после того как он развёлся с моей мамой. Бабушка говорила «ложить», «бра́ла», «колидор», а иногда собирала пальцем подливку с тарелки. Она чувствовала себя лишней в новой семье сына и переживала, что всем мешает. А мне, хоть и люблю я бабушку, заходить в их, отца с его молодой женой, квартиру очень не хотелось.

Тут я сообразил, что пакет с апельсинами и шоколадкой до сих пор зажат в моей руке. Я встал с дивана и догнал бабусю в макияже. Исходя из того что я узнал о себе в палате Чингисхана, мне нужно было отдать этот пакет ей. Я легонько тронул её за плечо, чтобы не напугать, и, когда она повернулась ко мне, попытался улыбнуться и протянул ей пакет. Она радостно улыбнулась мне в ответ пластмассовой улыбкой, взяла его и, как мне показалось, не удивилась. Я быстро вернулся на диван. Чуть-чуть полегчало.

Итак. Чингисхан и я, мы оба слышим мысли этого человека. Почему? Вот вопрос! Почему мы слышим, а те двое – нет? Тоже неизвестно… Слышим чётко. Мало того, он знает наши мысли. По крайней мере, мои. Да и шефа тоже, судя по его реакции. Это ещё не всё. Ощущение такое, будто он, ужасаясь, не хочет чего-то нам показывать и одновременно просит, умоляет, подгоняет делать так, чтобы этого кошмара не случилось. Какого рода его ужас, я не совсем понял, однако опасаюсь, лучше бы и вовсе не понимать.

Бригадир вернулся скоро. Он сел со мною рядом на диван, как и я, упёрся взглядом себе под ноги и, немного помедлив, заговорил:

– Сдаётся мне, Миша, придётся нам для начала точно подобрать слова.

Он замолчал, как будто ожидая, что я отвечу.

– Согласен, – сказал я осторожно.

– Его жене я передал следующее: он знает, что дочка не его, а от её одноклассника Эдика Кудрявцева. Так?

– Так. Дочка Аня, двенадцати лет…

– Знает он, что жена изменяет ему с Игорем Борисовичем в том джипе-хамелеоне, который чуть не задавил вас только что. Просил ей не говорить, но знает, что не только с ним…

– Пожалуй, не стоит перечислять.

– Пожалуй. Он знает, что она не любит его, а любит Эдика, хочет за него замуж и даже не обижается, что тот называл её в детстве Булкой и лишил девичьей чести. Он так и подумал – «девичьей чести».

– Я помню, – подтвердил я.

– Дальше. Он просит её согласиться на развод, оставить себе, то есть ей с дочкой, квартиру и выйти замуж за Эдика. Когда она это услышала, она заплакала от радости и спросила меня, что ей делать. И что будет с Гавриком? Я уверил её, что с Гавриком всё будет хорошо, а ей нужно идти и звонить Эдику.

– Да, Эдик недавно развёлся, и её шансы высоки, – добавил я. – Но главное, Гаврик готов платить её дочке алименты, как только выйдет из больницы. Вот что поражает меня больше всего. Ведь он сам ещё не знает, где будет жить.

– Боюсь, что знает, – проговорил Чингисхан задумчиво.

– У вас, шеф?

Шеф кивнул. Помолчал, посмотрел на меня и вздохнул:

– Всё из-за этой белки.

8

Вот что я узнал о Чингисхане с его слов и немного из их с Гавриком молчания.

Алёша Темчинов родился в семье военного, кадрового и потомственного. Из тех, кто увидел когда-то фильм «Офицеры» и безоговорочно поверил в то, что есть такая профессия – родину защищать. Профессия-то есть, но не всем она подходит должным образом. Даже офицерским сыновьям не всегда. Дети-то все – люди разные!

Семья во главе с папой Лёшей, пограничником и отличником боевой и политической подготовки, переезжала с заставы на заставу, из лесов в горы, с гор в пустыню, и детство Алёшкино прошло среди солдат в сапогах с портянками, служебных собак, контрольно-следовых полос и пограничных столбов. Игрушечных автоматов и машинок Лёшка никогда не видел, только настоящие. Он с пяти лет знал наизусть позывные всех нарядов, всех постов и не боялся бросать боевые гранаты. Но рыжий пластмассовый бельчонок с обгрызенным ухом и ласковым именем Тимоша всегда ночевал у Лёхи под одеялом и был его лучшим другом и собеседником. Ему Лёха читал книжки. Перед сном мама гладила их обоих по голове.

Детство и дружба с Тимошей закончились в неполные четырнадцать лет, когда Лёха был зачислен в Суворовское училище. И мама не спасла. Строевая подготовка, обращение на «вы» офицеров-воспитателей, общение со сверстниками в одинаковой форме, сидение за зелёными партами, однообразная заправка коек и прочие однотипные занятия в течение трёх лет подготовили Алексея к поступлению в общевойсковое военное училище. Ещё через четыре года лейтенант Темчинов был до мозга костей командиром взвода. Знатоком устава, тактики наступательного и оборонительного боя, теории и методики проведения специальных операций и опорой комбата.

В том, что иногда по вечерам он сочиняет рифмованные четверостишия, он не признался бы никому. Ни комбату, ни полковнику отцу, ни министру обороны. Может быть, только пластмассовому бельчонку Тимоше, но его Лёха никак не мог найти, когда приезжал домой в краткосрочные отпуска. А спросить у мамы, не выбросила ли она старую игрушку, он стеснялся. И мама вскоре умерла. Неожиданно и внезапно. Инфаркт. Это событие окончательно засушило сердце старлея, и он бросил свои поэтические экзерсисы.

Служба стала тяготить капитана Темчинова после того, как он в составе подразделения несколько раз принимал участие в мероприятиях по ликвидации незаконных вооружённых формирований и привык без особенных эмоций стрелять в живых людей, наблюдая при этом, как они становятся мёртвыми. Причём тяготила служба Лёху не тем, что приходится стрелять и наблюдать, а тем, что приходится делать это за очень скромную зарплату. Он как раз собирался жениться, и страстное чувство к избраннице толкнуло его на кардинальную смену рода деятельности. Он уволился из армии и основал ЧОП, частное охранное предприятие «Легион». Охраняли народившийся дикий бизнес от самого себя и других таких же чопов.

Очень скоро «Легион» превратился в обычную банду, каковыми в те годы являлись все без исключения охранные предприятия. Ну, разве что побольше других, потому что тогда наступил период укрупнения, то есть слияния организованных преступных групп в организованные преступные сообщества. Лёха Темчинов, обладая жёстким характером, пугающей физической силой и прикладными знаниями-умениями, собрал под эгидой «Легиона» несколько охранных фирм и сделал их боссов своими заместителями.

Дисциплина в банде, пардон, на предприятии поддерживалась и рублём, и страхом. Подопечные предприниматели исправно оплачивали свою безопасность, денег было много, и Лёха не жалел их для своих людей. Но за разгильдяйство, халатность, а тем более за невыполнение поставленной задачи виновных выгонял сразу и без выходного пособия. Когда начались трения, а потом и вовсе войны между бандами, появились первые со времён армейской службы настоящие враги. Мало того, появились и первые предатели. И к тем и к другим применялась только одна мера воздействия – физическое уничтожение. Тогда-то Лёху и прозвали Чингисханом. За непреклонную жестокость, интуицию и спокойствие. Ну и за рыжую щетину на подбородке.

Лёха любил оружие, знал его и умел применять. Он не боялся и не стеснялся это делать. Понимал так: если он за деньги охраняет чей-то бизнес и ему официально дано оружие, значит, наступит момент, когда это оружие поможет ему отстоять свои деньги. Как в армии, только без фальшивого патриотизма и бесплатной любви к родине. Просто работа, ничего личного. И Лёха первым показал пример решения проблем своим товарищам по работе, собственноручно расстреляв из трофейного стечкина двоих главарей конкурирующей охранной фирмы, которые на переговорах пригрозили ему войной. Всё прошло довольно гладко, без свидетелей, он вывез трупы за город и утопил в болоте. Он всегда тщательно продумывал подобные акции.

Авторитет его сильно укрепился, появились надёжные помощники из числа приближённых. Молодые сильные мужчины любят делать вид, что не боятся крови, и потому она вскоре потекла… если не рекой, то ручьём уж точно. Все быстро к ней привыкли и уже не искали других выходов из сложных ситуаций, кроме физического устранения лиц, ставших помехой в делах. Лёха старался не запоминать жертвы, не вести «благородный счёт», как это делали его подручные, подражая древним викингам. Он реагировал на убитых просто, без эмоций. Относился к ним как к солдатам противника, павшим на поле боя. Примерно то же думал он и о своих потерях, произнося скупые и тяжёлые слова прощания на похоронах легионеров и унимая рыдания их родственников с помощью денег.

От работы отдыхал он не с семьёй, не на курортах, а на рыбалке с удочкой. Красавица и умница жена, по его равнодушным наблюдениям, со временем стала любить его деньги намного больше его самого, маленькие дети были ему неинтересны и резко утомляли. Заграница надоела очень быстро. Казино с их костями, рулеткой и дамами пик его не интересовали, и вообще игра не волновала ему кровь. Адреналина хватало на работе. Театру не сопереживал. Книжки, правда, читал, однако не так часто, как хотелось бы: в городе семья мешает, а ездить каждый вечер в загородный дом, чтобы насладиться «Пирогами и пивом» или «Женщиной французского лейтенанта», у него не хватало времени.

Он любил исчезнуть на денёк и посидеть один у костра на берегу озера, наблюдая вечернюю зорьку. Ему нравились тишина и глушь, малюсенькие крючки, легчайшие поплавки из птичьих перьев, игрушечные бамбуковые удочки. Он ловил только мелкую рыбёшку и тут же выпускал свои трофеи обратно в воду. Уху не варил. Наблюдал, как полосатые окуньки и серебристые плотички удирают из его пальцев в заросли водорослей, иногда теряя бисер чешуи.

Несколько лет подряд продолжались эти его краткие отлучки, одиночные передышки в делах и делишках. Хоть бизнес и рос вместе с кладбищем врагов (которых не становилось меньше), хоть копились деньги и долги, однако вместе с ними росла мутная тревога и накапливалась усталость. Кровавых мальчиков в глазах, конечно, не было, но радоваться жизни стало трудно. Точнее, вовсе невозможно, несмотря на материальное благополучие. Он видел, что все, с кем он пересекается по бизнесу и вообще по жизни, делятся на тех, кто боится его и ненавидит, и тех, кто улыбается ему за-ради его денег. Сыновей упустил, ими занимались специально нанятые воспитатели. С женой по взаимной договорённости подписали брачный договор. Человеческих отношений не осталось.

А потом была последняя рыбалка.

Как обычно, он сидел над песчаным обрывом у реки, под сосной, в своём рыбацком кресле. Было тихо и тепло, летний день клонился к вечеру, но клевало не часто. Чаще носом клевал сам Чингисхан. Шорох в ветках заставил его вынырнуть из дрёмы. Поднять к плечу приклад ружья, небольшого помповика, всегда стоящего у подлокотника, и застыть в напряжении. Ещё один шорох, и он поймал на мушку белку, бегущую по стволу сосны. Когда он понял, что тревога ложная и можно не стрелять, было поздно – он уже нажал на спусковой крючок.

В тишине леса бабахнуло так, что колокола загудели у Чингисхана в ушах, хоть по многолетней привычке он и успел приоткрыть рот перед выстрелом. Что заставило его выстрелить? Охотничий инстинкт, весёлое и неодолимое желание убить? Откуда оно, с-сука, берётся, ведь ни мяса, ни шкуры? Обругав себя за глупость, он поднялся из кресла и подошёл взглянуть на добычу. Он знал, что не промазал, но белка была ещё жива. Она лежала под сосной на рыжей хвое и дрожала. Кровь от пробившей её дробины выступила каплей на светлом животе и вытекала изо рта на мордочку. Чёрный глаз блеснул искоркой в вечернем солнце.

Чингисхан сморщился от жалости и от досады, наклонился и протянул руку, чтобы поднять раненого зверька. Тот слабо зарычал и пискнул от боли. Двигаться он уже не мог, но и не умер ещё. Резонанс этого слабого писка стронул внутри Чингисхана ледяную лавину. Его зазнобило. Лёха вдруг увидел – ухо у белки тоже порвано дробью. «Ну что, герой, доволен?» – услышал добытчик свой собственный голос внутри головы, и ему стало остро больно в солнечном сплетении. Он с трудом выпрямился, не отводя взгляда от плачущего, умирающего, но не сдающегося существа, вдохнул и резко ударил себя правым кулаком в лицо. Потом изо всей силы левым и снова правым. Пошатнулся, мотнул головой, выплюнул на штаны кровь из разбитого носа и рта. Заплакал в голос, как трёхлетний ребёнок. Вместо того чтобы вытирать кулаками слёзы, он пытался выдирать на голове волосы. Но те были слишком коротки, и он только царапал скальп ногтями.

Наконец белка перестала дрожать и затихла. Не переставая всхлипывать, задыхаясь, стрелок побежал к своему рыбацкому креслу и по пути со всего размаху хватил ружьём по сосне, растущей рядом. Помповик с треском разлетелся на две части, приклад плюхнулся в реку, а ствол остался у Лёхи в руке. Лёха швырнул его следом и рывком открыл свой рюкзак. Выхватил из него защитного цвета полотенце и жестяную коробку с патронами. Полотенце сунул за пазуху, а патроны из жестянки вытряхнул с обрыва в воду и бегом вернулся к мёртвому зверьку.

Белка была мягкая и ещё тёплая, даже какая-то горячая. Леха осторожно обтёр её от крови полотенцем, потом полностью завернул в него, как куклу в игрушечное одеяло, стараясь, чтобы ей было тепло и удобно, и уложил в коробку. Тихонечко защёлкнул. Он не мог оторвать взгляда от этой коробки и судорожно глотал кровь, наполняющую рот из рассечённых о зубы губ и щёк. Стоя на коленях, он вы́резал ножом квадрат мха, отложил его в сторону и руками быстро выкопал между корнями довольно глубокую яму. Осторожно опустил в неё коробку, засыпал землёй и вылепил могильный холмик. Накрыл его мхом. Сломал бамбуковую удочку и воткнул в холмик длинный обломок. Подумал секунду, достал из аптечки пластырь и примотал короткий обломок как перекладину. Получился крестик. Постоял, отдышался. Легче не стало.

Чингисхан признался мне, что не мог успокоиться потом ещё четыре дня. Вернувшись домой, он выбросил в помойку всю амуницию и снаряжение, изломал об колено оставшиеся удочки и запил. На второй день молчаливого запоя он разобрал трофейный стечкин и утопил его в пруду, на берегу которого стоял его загородный дом, а перед этим выкинул туда же всю свою коллекцию ножей и ружей. Жена испугалась, забрала детей и увезла их в городскую квартиру. Он этого словно и не заметил.

Его жёг стыд, который не удавалось залить алкоголем. Дыхание каждый раз перехватывало, едва он представлял себе весело бегущего по стволу сосны зверька, которого сметает сноп его дроби. В средней степени опьянения, когда затуманенному мозгу казалось, будто он успокоился и чётко всё понимает, Чингисхан отстранённо удивлялся, почему какого-то мелкого лесного грызуна он жалеет гораздо больше, чем каждого из убитых им людей. По отдельности или даже всех вместе. Спокойное удивление перерастало в бешеную ярость по отношению к самому себе, когда он понимал, что этот зверёк был виноват перед ним не больше, чем все остальные его жертвы. Затем ярость превращалась в бессильную ненависть. Бессильную оттого, что казалось невозможным ничего изменить, и это осознание непоправимости всего им совершённого лишало последних сил.

Ночами становилось ещё и страшно. Он приходил в себя с похмельной болью и сразу же начинал пить дальше. Первое время стаканом, потом из горлышка. Стыд вперемешку со страхом и ненавистью – такого мучительного сочетания он даже подозревать в себе не мог. Причём он боялся не смерти, а наоборот, сейчас ему казалось, что, как его ни убивай, он не умрёт и будет продолжать мучиться. Именно мучений Чингисхан боялся и никак не ожидал. Каждое следующее утро он с ужасом понимал, что кругом только предрассветная темень и дрожь от пропитанной липким потом одежды, а летнее солнце попадает к нему в кухню, как в зиндан. И так теперь будет всегда, потому что жизни он себя не лишит, зная, что это бессмысленно. Тело – мясо, а то, что заставляет его чувствовать и думать, просто так не убьёшь.

Вечером третьего дня он сначала закрыл изнутри все ставни и только потом задёрнул шторы. Ночная темнота перестала проникать в дом, но это не помогло, хотя горело всё электричество и телевизор громко транслировал новости в попытке создать иллюзию причастности к жизни. Краем замутнённого сознания Чингисхан отметил, что за все эти дни телефон не звонил ни разу, и спустил его в унитаз. Ни свободы, ни одиночества не прибавилось. Ничего не изменилось вообще.

Ближе к утру он ненадолго забылся, сидя за столом на кухне. В похмельном кошмаре ему приснилось, что он всем телом запутался в кольцах колючей проволоки, и чем сильнее дёргается и пытается вырваться, тем сильнее они его стягивают. Втыкают в него косые и острые, как обломки лезвий безопасной бритвы, треугольники шипов. Ещё не придя в себя, он почувствовал, что сердце стало биться с перебоями, неровно, как глохнущий мотор. Перед закрытыми глазами образовалась чёрная дыра.

Потом дыра приняла очертания небольшой полутёмной комнаты, пыльной, без мебели и окон, похожей на камеру. Только в углу стоит топчан, а на нём лежит его мама. Просто лежит лицом к стене, одетая в кофту и юбку, обутая в башмаки, волосы стянуты резинкой. Она не спит, молчит, глядит не мигая в стену. Дверь из комнаты открыта, виден ещё более тёмный коридор, и в его полумраке стоит некто в пальто и мерзкой шляпе. Образ его размыт, глаза оловянные. Он смотрит в лицо Чингисхана, и ужас сжимает тому сердце. Некто делает шаг в комнату, Чингисхан отступает назад, его страх нарастает, хотя этот некто просто обходит его слева. Руки его в карманах пальто. Это не человек, понимает Чингисхан, это дьявол. Дьявол может сделать с ним всё, что захочет. Как защититься от дьявола?

Застонав и рванувшись, он проснулся. С трудом, но встал, открыл кран и сунул голову под ледяную воду. Стоял вот так, согнувшись над раковиной, пока затылок, шея и лицо не начали неметь от холода. Почуяв дым, поймал себя на мысли: неужели ещё на дальних подступах ада галлюцинации так реальны, что ясно различаешь запахи? Но это не смола и не сера. Это дерево и пластик. Чингисхан выпрямился и огляделся. Сквозь тонкий сизый дым, вползающий из-под дверей, он увидел часы на стене и пришёл в себя. Он жив. Четыре часа. Скорее всего, утра. Это время, когда нормальный человек спит крепче всего, а его спасло то, что сон алкоголика краток и тревожен. Дом горит, значит, поджог. Значит, из окон и дверей не уйти – будут стрелять.

Каждый солдат знает, что безвыходных положений не бывает. Из любой ситуации есть как минимум три выхода. Можно сдаться – как трус и подлец. Можно погибнуть – как герой или глупец, что примерно одно и то же. Можно попытаться ускользнуть, перегруппироваться и в конечном счёте победить. Лёха выбрал третий вариант. Теперь чувство близкой смерти отрезвило его. Он подумал, что если на этот раз удастся её отсрочить, то… Он пока не понял, что будет.

Открывать ставни, чтобы оценить обстановку, он не стал. Прихожая была полна дыма, значит, горит хорошо. Через неё он спустился в цокольный этаж и через сауну попал в гараж. Мысль о том, чтобы вырваться из гаража на своём внедорожнике, Чингисхан отбросил сразу. Этот вариант, скорее всего, настолько ожидаем врагом, что, пока открываются автоматические ворота, его уже нейтрализуют. Есть и другие варианты.

В ремонтной яме гаража под трапом пола у Чингисхана была замаскирована крышка небольшого люка. Люк вёл в траншею, вырытую экскаватором ещё при заливке фундамента дома и позже спрятанную хозяином в газоне под бетонными плитами и слоем дёрна. В полусогнутом виде по ней можно было добраться до канализационного колодца, а из него – вылезти наружу. До ночи Лёха просидел в этом колодце, дыша сточной канавой и радуясь тому, что происходит, и тому, что он жив. Он слышал гул и треск горящего дома, слышал, как дом рухнул, как рычали пожарные машины и кричали пожарные.

Вечером, после того как гора углей на месте его бывшего дома пропиталась водой до самой земли, вокруг пожарища образовалось чёрное болото. Пожарные расчёты, вырвав вздутые огнём ворота гаража и пролив из своих водомётов его обугленные внутренности, уехали. Ничего не найдя на пепелище, уехали и полицейские. Чингисхан дождался темноты и полной тишины, вылез наружу и через лес дошёл до автодороги.

На этом он закончил свой рассказ, и пока я больше ничего не знаю о его последующей жизни.

9

До больницы врагов у Гаврика не было. Никто его всерьёз не воспринимал. Ни жена, ни плотники из бригады, в которой он работал, ни прихожане той церкви, куда он ходил иногда по воскресеньям. Ну кроме той суровой тётки, что вытащила его из запоя. Соседи по подъезду и узнавали-то его не всегда.

О жене я уже немного рассказал. Она как убежала звонить Эдику Кудрявцеву, так больше и не появлялась. Возможно, дозвонилась. Кроме того, она же слышала от шефа, что муж о ней всё знает и почему-то всё прощает. Тут и смысла нет на глаза показываться. Живи себе дальше, раз такая удача!

Двое из его бывшей бригады зашли вчера проведать, но меня при этом не было. Шеф сказал, приличные люди, подбодрили, пошутили, сока-яблок принесли. Яблок! Сдаётся мне, в его устах «приличные» означает «так себе». Оказывается, Гаврик там уже лет десять проработал, а они отчества его не знают. У них вечная текучка, бригадиры меняются, состав тасуют, один только Гаврик незаметный и безотказный, да ещё с машиной. И работник, говорят, рукастый.

Но без врагов – это только до больницы.

А тут, в больнице, всё стало меняться. После того как шеф пообщался с женой нашего больного, мы вернулись в палату и перестали слышать его мысли. Причём не сразу и по очереди. Меня Гаврик словно отключил, видно, дал отдохнуть и прийти в себя. В голове стало пусто и легко. Чингисхан же ещё с полминуты молча и неподвижно постоял с ним рядом. Должно быть, мысленно о чём-то говорил. Затем снова вывел меня в коридор и отправил домой, напутствовав такой речью:

– Миша! То, что мы сейчас узнали, у меня в голове пока не умещается. Боюсь, что и у вас тоже. Ясно одно: это надо пережить и как следует обдумать. Ступайте, помыслите и завтра приходите. Будем решать, как действовать дальше. Только никому пока ни слова, не то обоих нас переместят в другую клинику. А мне сейчас ещё придётся поговорить с нашим завотделением. Гавриил попросил. По поводу Витюши.

– А что такое? – Я уже собрался уходить, но почувствовал неясную тревогу.

– Гавриил мне показал: у Витюши опухоль в желудке. Надо как-то убедить заведующего обследовать Виктора.

– Так пусть Гавриил заведующему и покажет! – Я заметил, что мы с шефом не сговариваясь стали называть Гаврика полным именем.

– Он не хочет ему открываться. Стесняется. Боится напугать.

– Интересно. Нас с вами, шеф, он не стесняется и напугать не боится, а доктора…

– Мы с вами, Михаил, оказались рядом в напряжённый момент, и ему пришлось нам довериться, а доктор – учёный. Может не услышать. Или отреагировать не так.

– А что вы ему скажете? Откуда вы узнали, что у этого Витюши в желудке? Врать-то нельзя, вы лучше меня знаете!

– Попробую сначала Витю убедить, чтобы он сам к доктору обратился. Виктор ведь заметил, что я услышал Гавриила. Подумал, правда, что это я от сотрясения.

– А если…

– Всё, Миша, ступайте! Вам и без этого есть о чём подумать. До завтра.

И Чингисхан без чрезмерного давления пожал мне руку.

Домой мне добираться далеко, но я решил идти пешком. Раньше я был уверен, что на ходу лучше думается. Особенно с грузом на плечах. Бредёшь себе монотонно или энергично шагаешь, вынашиваешь мысль или выхаживаешь. С каждым шагом она, как заготовка деревянная под наждачной бумагой, становится всё глаже и удобнее, всё более похожа на игрушечного зайца. Если же долго идти безлюдными местами, кромкой леса или тропочкой в горах, можно, например, дословно вспомнить «Мцыри», которого читал когда-то однажды в школьной хрестоматии.

Однако не на этот раз. Сейчас необъятное размышление, семя которого проникло в мою голову из больничной палаты, представилось мне баобабом, внезапно выросшим среди карликовых берёз полярной тундры и пустившим корни сквозь вечную мерзлоту до самого ядра земли. Крона его, в которой гнездятся птицы, не видна в облаках, а ствол не обхватить и целым племенем моих пигмейских мыслей. Тем более не перерубить его их каменными топорами. Измочалишь разве что кору… Сказано ведь русским языком: никакого художества! Тем более такого бестолкового. Так куда же меня понесло?

Я остановился, осмотрелся. Кругом зима, вечерний город. Горят почти все фонари вдоль моего проспекта, но многие окна в домах уже погасли. Звуки придавлены медленным снегом. Прохожих мало, как и машин. Из этой точки пространства и времени всё, что привиделось в больнице, кажется мне мутным сном. Давай, Медвежонок, по-честному. Чего ты так испугался? От чего напрягся, чему поверил? Найди слова!

Испугался ты реальности того, что показал тебе Гаврик, того, что ты понял: так оно и есть. Через свою сломанную голову и треснувшую спину этот Гаврик вдруг установил связь с чем-то более реальным, чем зимний город, снег и фонари, машины и прохожие. Предупредил тебя, что за спиной обрыв, и оглянуться нельзя – засосёт и утянет за край.

Но что же там страшного, за этим краем? Неужели есть что-то хуже боли и страха смерти? Теперь ты точно знаешь, что есть. Это… Это… Ну скажи хотя бы сам себе, Миша, осмелься! Это отсутствие веры. Утрата надежды. Бесконечное падение с обрыва, когда исправить ничего нельзя. А ещё промозглый стыд, заполнивший ту пустоту внутри тебя, где могла быть жалость и тепло приязни к таким же, как и ты, падающим. Где могла бы жить любовь, скажи, не бойся!

А Гаврик знает, как отползти от края. Вот и шеф поверил, стал похож на большого ребёнка. Его, кажется, сильнее меня впечатлило открытие, что Гаврик видит наши мысли. А главное то, что это нестрашно, что он добрый и стесняется, что сердце у него за нас болит. И ещё – он открыл нам себя, и стало ясно: он такой же, как мы, не лучше и не хуже, и надо нам быть заодно. Нужно нащупать путь от обрыва, срочно начать что-то делать, так увидел я мысли Гаврика. Кстати, моему шефу, как я понял, довелось узнать от него много больше, чем мне, и вот…

Как только я ушёл из больницы, шеф подошёл к Витюше и выложил ему всё начистоту. Ну то есть всё о его болезни. Зачем вот так в лоб? Разве так поступают нормальные философы-натуралисты, пусть и с черепно-мозговыми травмами? Конечно же, Витюша испугался, разозлился и окрысился. Сказал с улыбочкой, что задушит Гаврика подушкой, но, оказалось, нисколько не шутил. А Гаврик тоже молодец, ни слова, ни полмысли, ни Витеньке, ни шефу. Шеф и не знал уже, куда деваться, лежал и караулил Витю. Под утро всё же сломался и уснул. Тут Витя молнией метнулся (что значит тюремная закалка!) и ну давить подушкой Гаврику на забинтованное лицо! Запрыгнул ему на грудь, как в седло, коленями не даёт ему руки поднять, а локтями жмёт подушку изо всей силы. Гаврик лежит, даже не дёргается. Чингисхан проснулся, вскочил, кинулся к Витеньке и видит – тот весь побледнел, аж татуировки почернели на жилистых руках, и кровь на губах запузырилась, на подушку капнула. Поплохело Вите, захрипел, с Гаврика свалился, задушить его немного не успел. Шеф его подхватил, на койку отнёс и бегом за дежурным врачом.

Когда на следующий день после работы явился я в палату номер пять, Витюша был уже в реанимации, а Чингисхан бесцельно курсировал по коридору от палаты до поста и обратно, руки сцеплены за спиной, брови нахмурены. Глубоко, как видно, размышлял. Да и было о чём.

10

Накануне я, придя домой, провёл ревизию своей двадцатитрехлетней жизни в том ракурсе, как увидел её Гаврик, ну и я – его глазами. Результат оказался плачевным. В моём активе не нашлось ни одного приличного поступка, который бы оправдывал моё существование. С мыслями же и мечтами всё было ещё хуже. Оказалось, в этой жизни мне гордиться нечем и, судя по итогам первой трети от её предполагаемой общей продолжительности, впору опечалиться и приуныть. Посудите сами. В стройбате, например, я мечтал лишь о том, что, вернувшись, сниму и сожгу свою форму, куплю рубаху в клетку, синие джинсы, рыжие мокасины и стану прогуливаться по летнему городу, жуя мороженое и разглядывая девушек. Это всё. (Хотя мороженое вроде не жуют.)

С уверенностью говорю о первой трети потому, что никому из моих бабушек и дедушек не удалось преодолеть барьер семидесяти. Надежда на Марусю, папину маму, крайне зыбка, поскольку у неё в шестьдесят шесть уже расцвёл букет диагнозов, несовместимых с долголетием. («Букет расцвёл» – наверное, так не говорится.) И пусть папаша, утешая свою маму, шутит поговорками типа «скрипучее дерево дольше стоит», она, глядя на него, отвечает злой и горькой прибауткой: «От берёзки и осинки не родятся апельсинки».

Все мои предки были работягами. Образования не получили. Один дедушка был плотник, другой – лесник и заодно боец скота. Одна бабушка доярка, а другая повариха. Мама – швея-мотористка. И только папа Стасик стал инженером-электриком, окончив факультет заочно. Как можно стать электриком заочно, я не представляю, это ж не юрист, не литератор! Хотя электрик ошибается лишь дважды, и впервые – когда выбирает дело жизни. Поскольку папа всё ещё живой, значит, вторая ошибка у него впереди, и либо знания он получил основательные, либо ему везёт – одно из двух.

Везёт ему, однако, не всегда. Я сказал бы, что иногда ему везёт как утопленнику, но в нашей семье не принято так говорить. Дело в том, что младший брат мой Гриша утонул, когда нам было семь и девять соответственно.

Мои родители поженились, переехали из деревни в город и поселились в общежитии. Они были молоды и, допускаю, временно счастливы, хотя им тогда, конечно же, так не казалось. Быт трудный, денег мало, вокруг растёт и цветёт разруха. Она зреет в головах, как утверждал один профессор, а плодоносит везде: в полях, в деревне, в городе. В домах, на улицах, в цехах. Папа работал на заводе и учился в институте, а мама Надя шила на машинке дома. Завод загнулся, институт перешёл на платную форму обучения и сосал из папы тощие соки. Папа халтурил в трёх местах и ещё дворничал вокруг. Заказы на шторы и пододеяльники перепадали маме всё реже.

Тут родились по очереди мы с братом. Когда мы встали на ноги, в смысле, научились ходить, нас стали часто отправлять в гости к бабушкам, и, подрастая там, мы вечно были предоставлены сами себе. Папин папа и мамина мама сильно болели, а мамин папа и папина мама из сил выбивались, чтобы их подлечить и нас подкормить. Друг друга они недолюбливали, считая невыгодными партии своих чад. До воспитания ли нашего им было? И мы по деревне гоняли собак, лазили по чердакам и свалкам, жгли костры из мусора и били из рогаток птиц.

В тот раз мы бегали по тонкому, едва только вставшему льду речки, протекающей в деревне рядом с домом нашей бабушки. Речка была медленная, никто нас не инструктировал, а если и сказали что-то вроде: «Осторожно! Тонкий лёд» – то мы об этом сразу же забыли. Лёд встал, прозрачный и скользкий, он гудел и потрескивал под нашими сапогами, и я даже не заметил, когда потерял Гришу из виду. Наверное, я лихо катился, не оборачиваясь, ветер шумел в ушах, а он бежал следом и резко провалился.

Когда я стал искать его глазами, то сразу и не понял, что случилось. Потом увидел полынью: косой треугольник тёмной воды, брызги на льду и муть в глубине. Я так удивился, что даже не испугался сперва, зато потом от ужаса помчался к дому бабушки и не касался сапогами льда. Нет, я не думал о том, как вытащить из-под него брата, я боялся обернуться и увидеть Гришино белое лицо, беззвучно кричащее в толще воды и выталкивающее изо рта пузыри воздуха, его клетчатое пальто с капюшоном, его дёргающиеся руки и ноги в жёлтых сапожках.

Достали Гришу сетью только вечером. Для этого сломали лодкой лёд по всей реке, измаялись и вымокли. И принесли его в какой-то чёрной от воды одежде, синюшно-серого и вовсе не похожего на моего брата. Жёлтые сапожки потускнели, волосы прилипли к голове.

Мама и отец примчались на перекладных из города как раз к приходу мужиков, несущих тело Гриши. Я прятался за печью, но меня никто не звал, и не искал, и не ругал потом. Дед, мамин отец, меня жалел и защищал, а вот бабуля, папина мама, ко мне охладела. Странно, что отец встал на сторону деда, с которым раньше вовсе не общался, а мама и бабушка словно винили меня, хоть и молчали. Да они всегда Гришу больше любили, он был резвый, весёлый и бодрый, словно Арлекин. Смышлёный, в отличие от меня, вялого и мутного, как Пьеро.

Ещё ужаснее то, что похороны Гриши снились мне задолго до его смерти и продолжали сниться после. Я будто знал заранее, что он умрёт, и не очень-то удивился. Во снах его везли в гробу, в телеге, запряжённой серой лошадью, а я шёл рядом и видел, как он открывает глаза, поворачивает ко мне печальное лицо и смотрит, словно говоря: «Вот видишь, Медвежонок Миша, до чего доводят шалости!» Причём голос был мамин.

Кстати, мама стала выпивать. Первый случай её неадекватного поведения произошёл на сороковой день после похорон. С утра она не смогла ехать на кладбище, а по возвращении семьи домой даже выйти к столу. Отец помрачнел, родня напряглась. В таком состоянии, а оно повторялось теперь регулярно, мама понемногу стала мне противна, и не только мне, естественно. Удивительнее же то, что все мы, трезвые, казалось, стали противны ей едва ли не больше, чем она нам.

Прошло несколько странных лет. Я дожил до переходного возраста, ощущая себя наполовину одиноким, если позволительно будет так сказать. Отец занимался мной без улыбки, но всё-таки с теплом. Он учил меня отыскивать пропавшую искру в мотоциклетном магнето, колоть дрова у бабушки дедовским колуном, не обращать внимания на царапины, мозоли и другие трудности и быть терпимым к людям. Последнее давалось нелегко.

А мама словно вышла в параллельную реальность. Отца она почти не замечала, а мне сказала как-то: «Отойди!» – со звуком «дз» вместо «д», и я поспешил исполнить её презрительную просьбу или совет, не знаю даже, как это назвать. Ей было скучно с нами. Она всё так же шила на машинке (одну и ту же штору), но отвечала теперь часто невпопад. Зато стирать и готовить стала всё реже, а следить за порядком совсем перестала, потому что мы с отцом убирались в квартире сами и старались её не беспокоить. Однако это не всегда удавалось.

Дошло однажды до того, что как-то вечером, за ужином, мы с отцом попали под её отборную брань. Медвежонок Стасик сделал ей какое-то замечание по поводу её состояния, она раскрыла рот, и я понял, что краснею, нет, бурею от стыда. Отец, наоборот, побледнел, встал из-за стола и предупредил, что, если она не замолчит, он её ударит. Она, естественно, не замолчала, и он отвесил ей тяжёлую пощёчину. Мать шатнуло, она пьяно зарыдала, я неожиданно для себя кинулся на её защиту, а отец тычком локтя в грудь просто отодвинул меня в сторону, как фанерный шифоньер, и вышел из кухни, хлопнув дверью.

Мне внезапно стало ясно сразу много чего. Для начала: пятнадцатилетний юноша не может противостоять тридцативосьмилетнему мужчине, хоть это и обидно. Потом: если любовь между мужем и женой окончилась, дети им только помеха. И напоследок: вино ускоряет процесс разрушения семьи многократно, а порой убивает её с одного удара. Оно делает близкого и любимого чужим и отвратительным, и я решил не пить вина.

Отец собрал вещи в чемоданчик, напоминающий саквояж врача, и покинул семейный очаг, ставший похожим на пепелище. Где он поселился, я не знал, но два раза в месяц он встречал меня в разных местах, будто шпион, и передавал деньги, чтобы мы с мамой могли поддержать своё существование. Я был ему благодарен, ведь мама вовсе перестала шить после той пощёчины и окончательно замкнулась, а я чудесным образом нашёл работу и знал теперь, как нелегко даются деньги.

Учитель физики из моей школы был знаком с отцом со студенчества, он устроил меня помощником кочегара в котельную, в ночные смены. Я кидал уголёк в топку большой совковой лопатой, которую мой наставник кочегар дядя Петя называл «бэсээл». В перерывах я спал стоя, опираясь на неё, утром получал свой тариф, а иногда и надбавку (у дяди Пети это называлось «награда за стойкость»), и шёл из котельной в школу. Некая весёлая группа ребят дразнила меня «гомиком» за подведённые угольной пылью глаза, хотя черноте под ногтями значения не придавала. Обидно было так, что однажды даже я, унылый и вялый, резко огрызнулся и получил хороших тумаков. «Смотрите! Петухи взбунтовались!» – кричали радостно ребята. Я утёр сопли, огрызнулся снова и снова получил. Потом ещё раз, ну и ещё пару раз.

Физик Дмитрий Иванович (с такого рода именем и отчеством логичнее быть химиком) увидел меня с синяками и оказался ещё полезнее, чем я думал. Он был искренним, восторженным любителем бокса и предложил давать мне уроки. Бесплатно! Ещё бы я не согласился! В силу возраста мне удавалось быстро высыпаться после ночных смен и восстанавливать силы после тренировок. Хоть и сутулый, но росту я был приличного, а руки имел длинные и кисти крупные. (Наверное, поэтому учительница музыки Лолита Харитоновна настойчиво звала меня играть на фортепьяно форшлаги и синкопы.) Очки на тренировках пришлось снимать, однако зрения не промахнуться в подбородок кулаком мне доставало. Я года полтора у Димы занимался, и вот что получилось.

В школе у нас была секция самбо и мода на эту борьбу. А бокса не было. И все уважающие себя молодые люди занимались самбо, чтобы стать уважаемыми всеми остальными. Ребята, которые меня дразнили и лупили, тоже были самбистами. Дмитрий Иванович считал искусством бокс, а самбо – ремеслом. «Всё дело в чувстве и акцентах! – любил говаривать он, держа передо мною “лапы”. – В чувстве дистанции и акцентах при контакте ударной поверхности с целью! Так сказать, молоточка и наковаленки. Испытай вдохновение при виде оппонента, предвосхити его движение к тебе, почувствуй идеальную дистанцию и акцентируй на синкопе! Послушайся Лолиту Харитоновну! Стаккато! Вот так!» Лолита ему нравилась.

Дмитрий Иванович прыгал со мной на скакалках, считая тысячами обороты, бегал со мной кроссы в парке и ощутимо, хотя и терпимо лупцевал в спаррингах, заодно обучая пресекать борцовские проходы в ноги. Зачем ему всё это было нужно, я и теперь не понимаю до конца. Возможно, он, очкарик, как и я, мечтал о справедливости, которой нет на свете?

Он радовался, как Виктор Франкенштейн своему детищу, когда привёл меня в спортзал к самбистам и предложил им одолеть меня по любым правилам – бокса ли, самбо ли, карате или борьбы нанайских мальчиков. Но только одно условие: схватки будут происходить не на ковре, а на полу. На улице ведь маты не постелены, не так ли? Амуниция у нас будет одинаковая. Трусы-майки и снарядные перчатки. Боксёрские ботинки или самбовки. Ну, если хотите, можете надеть свои куртки. Зачем нам дутые шестнадцатиун-цовки и защитные шлемы, мы же мужчины. А для мужчины что всего дороже? Шрам на роже!

Самбисты посмеялись саркастически и согласились. Их было, помню, вместе с тренером Артуром тринадцать человек. Несчастливое число. «Разбежались, как апостолы!» – усмехнулся после Дмитрий Иванович. Мне послышалось, усмехнулся он с горечью.

Первый мой противник, Игорь, был у борцов середнячком, но сомнений в собственной победе у него не наблюдалось. Он промахнулся в меня раз, промахнулся другой и нетерпеливо кинулся вперёд, чтобы схватить меня и бросить на пол, да пожёстче. Всё было так, как предсказывал физик, я прекрасно видел бодательное движение соперника головой вперёд. Головой, которую он по борцовской привычке не защищал. Мне только и оставалось, что сделать полшажочка влево и встретить его левым боковым. Тут надо пояснить, что снарядные перчатки напоминают плотные кожаные варежки, они утягивают кисть и делают кулак ещё опаснее. Кулак становится похож на камень, а ты им бьёшь и не боишься размозжить костяшки пальцев.

От первого удара мой соперник сознания не потерял, но по инерции провалился вперёд, совершенно забыв о защите. Его, мужественно пытающегося сфокусировать взгляд и утвердиться на ногах, шатало. Артур сказал мне: «Стоп!» Скула оппонента на глазах заплывала отёком, и тренер добавил: «Достаточно, Игорь!»

Самбисты притихли.

Вторым вызвался молодой горячий парень Юра. Самбо он занимался недавно, но был одарённым и делал большие успехи. Сейчас он вознамерился порхать, как бабочка, и жалить, как оса. Юра верил, что своими чрезвычайно активными передвижениями мешает мне прицелиться, и был очень удивлён, а скорее даже поражён, что у сутулого очкарика такие длинные руки. Я стукнул его на скачке́ по рёбрам чуть правее солнечного сплетения, он согнулся пополам и быстро сел на пол. Потом тихо прилёг на бочок. Дышать он не мог примерно минуту, лицо его запунцовело, а глаза наполнились слезами.

Тишина возросла. Я ощутил подлый кураж и вызвал своего главного обидчика Сергея такими словами: «Серёжа, может быть, ты следующий?»

Разве мог Сергей не выйти? Он был самым опытным противником и учёл ошибки своих товарищей. Вообще, имя «Серёжа» вызывает впечатление серьёзности. Серёжа понимал, что у него есть шанс только в борьбе, а для этого ему нужно меня уронить. Его молниеносный проход в ноги был хорошо замаскирован, к тому же от боковых моих ударов он защитил голову руками. Мне пришлось пнуть его коленом навстречу, и, кажется, я сломал ему нос. По крайней мере, что-то хрупнуло, и кровью он закапал весь спортзал. После этого тренер Артур прекратил кумитэ. Да и желающих сразиться не осталось.

Слухи расползлись по школе и из школы, как таракашки из кухонной раковины. Родители Серёжи устроили скандал. Артуру объявили выговор, а физика ещё и премии лишили, даже чуть не уволили, и то лишь потому не уволили, что физик в школе был один. Он ходил, скрывая улыбку, и вполголоса напевал на мотив песенки Труффальдино из Бергамо: «Очкарик превосходство утверждает, а я всегда за тех, кто побеждает!»

Мне запретили тренироваться с Димой, и я пошёл к Лолите Харитоновне на фортепиано. Нужно же было чем-то заниматься, да он и сам посоветовал. На первом же уроке она стеснительно, но подробно расспросила меня об инциденте с борцами, затем о моих тренировках с Дмитрием Ивановичем, а уж потом и о нём самом. Мог ли я не рассказать ей о синкопах и стаккато? Нет, не мог! Я рассказал, она смутилась. Тогда мне вздумалось опять увидеть физика и с целью продолжения занятий боксом шантажировать его тем, что я владею информацией о Лоле и её интересе к нашему виду спорта. Он тоже застеснялся и порозовел, почти как Юра на полу, а ведь он старше Лолы лет на десять!

Я видел их спустя два дня в кафе «Горячий город», шёл мимо и узрел через окно. Это было тёплым вечером, они сидели друг напротив друга без очков, и на столике у них таяло в креманках мороженое. Лолита была в кудряшках и с открытыми плечами, а Дима в легкомысленной рубахе под элегантным пиджаком, хотя уроки физики он ведёт в хемингуэевском свитере. Она что-то рассказывала ему, смеясь и жестикулируя, а он не сводил с неё восхищённых глаз, и выражение его лица было очень серьёзным. Он словно думал: «Вот это я влип!» Мне пришлось отвернуться и ссутулиться круче обычного, но, подозреваю, они и в очках бы меня не заметили…

Зато потом Лолита научила меня тренькать на гитаре. Она помимо фортепьяно, по собственному признанию, пощипывала струны. А у меня осталась шестиструнка от отца, и я хотел играть, как Пако де Лусия. Пока я служил промежуточным звеном между физикой и музыкой, я брал поочерёдно уроки бокса и гитары. Когда мне удалось освоить три аккорда, я попросил её показать, как играть одну волшебную песню. «Какую же?» – спросила Лола. «Песенку сентиментального боксёра!» – сурово сказал я, и она расхохоталась счастливо.

Искусство бокса и умение бренчать на шестиструнке мне и в армии сослужили добрую службу. Избегая гипербол и помня наказ Чингисхана, скажу, что однажды я дрался семнадцать раз за неделю. Четыре дня дважды и три дня трижды. Причём это были не школьные забавы, а необходимое условие существования в агрессивной среде. Условие существования крыс в бочке, где выход один – победа любой ценой. Поутихла эта эпопея лишь тогда, когда я табуреткой разбил голову вражескому вожаку Омару по прозвищу Лангуст, а сам попал в санчасть со сломанными рёбрами. Мне ещё повезло, что драться приходилось только со своим призывом, а дембеля не вмешивались, поскольку им я по ночам играл в каптёрке песни о разлуках с любимыми.

Но хватит о весёлом. Мамины родители по очереди умерли, сначала бабушка, потом и дед через год. Папин отец за ними. Пока меня не было, мама пропила квартиру и уехала обратно в деревню, в пустой родительский дом. Я пришёл туда из армии и отдал ей почти все заработанные в стройбате деньги. Себе оставил на первое время и снова перебрался в город. Сначала возвращался контролировать мать каждые выходные, потом стал ездить реже и просто звонил соседке тёте Свете, она врач, у неё был телефон. И деньги отправлял с ней, она бывала в городе. От неё же узнавал новости.

Отец тоже приезжал в деревню к своей маме и передавал с кем-нибудь что-нибудь моей. Затем увёз свою маму в город, а дом её продал. Моя мама, его бывшая жена, одна осталась бичевать в деревне. В её доме собиралась компания пьющих людей разного возраста, от молодых до стариков. Все они казались похожими друг на друга одинаково тусклыми лицами и ещё тем, что не из наших мест. Мне не удавалось выяснить, откуда в деревне берутся эти тягостно-печальные персонажи, чтобы перекрыть им подступы и оградить от них мать. Я просто бил их. И молодых, и стариков, и женщин (было и такое), и мужчин. Старался делать это так, чтоб мать не замечала. Кто-то исчезал, но его место занимал другой, и одолеть эту гидру мне было не суждено. Тогда я отморозился и плюнул приезжать в деревню. Стал гамбургером у кафе «Горячий город».

Итак, что я теперь имею и чего у меня нет? Семьи. С отцом и матерью мы чужие люди. Я вроде бы простил их, но не понял. А значит, толком не простил. Простили ли они меня? Не знаю. Куда девается любовь – и детская, и к детям? Я не люблю их так, как мог бы сын любить родителей, и то же самое могу сказать о них.

Нет профессии. Ношение мешков с цементом я делом жизни не считаю. Нет образования. Боюсь, что книжки, которые я постоянно глотаю, не образовывают меня систематически, а просто забивают хламом мой чердак и вообще попадают в мои руки абы как, практически случайно. Вчера с утра нашёл на остановке «Голод», теперь вот оторваться не могу. Кто мог забыть такую книгу? Наверное, такой же недотёпа, как и я.

Да, девушки нормальной тоже нет. Те, что порой встречаются, бывают очень умными и быстро понимают: со мною каши не сварить, бесперспективный. Ни своего жилья, ни основательности, ни даже внешности брутальной. Опять же сирота, пусть и при живых родителях. И главное – нет в жизни цели. Ироничный смайлик.

Но что-то же ведь у меня всё-таки есть?

Пожалуй, мизантропия. Откуда-то во мне живёт уверенность, что люди на земле друг друга недолюбливают и чуть побаиваются. Или боятся сильно. И потому их отношение друг к другу сползает по шкале от опасения до ужаса. Хорошо если не до ненависти. Они, мне кажется, должны бы думать так: «Признаюсь, я подозреваю вас – вам от меня чего-то надо, и это что-то может быть только бесплатным. Хотя бы просто не мешать вам жить. Сами же вы ничего не хотите мне дать, сказать что-нибудь ободряющее, искренне улыбнуться». Потому-то я часто уныл.

Что говорить о людях, когда я утром часто не хочу раздвинуть шторы, чтобы узнать, солнышко сегодня или дождик? При этом каждый шаг, нет, каждое движение и жест даются мне с трудом. Я словно наблюдаю за собой со стороны, и кто-то в голове моей всё время ноет: «Не выходи из комнаты, не совершай ошибку…» От этого я становлюсь едва ли не трусливым, а уж тяжёлым на подъём – так это точно. Ловлю себя на мысли, что равнодушие является удобнейшей из поз, а выгодней его может стать только подлость. И уж она-то, сочетаясь с хитростью, железно принесёт вам барыши!

Только вот страх внезапно оказался страху рознь. Вчера в больнице мизантропия получила нокдаун, и мне представилась смешной боязнь прослыть меж людьми жалким и слабым. Я взглянул на них глазами Гаврика и тут же решил: «В кои-то веки, Медвежонок, ты в выгодном положении! Хоть голова твоя и забита сомнениями, нутро всё же чувствует правду. Живи теперь дальше, как ты только что понял, и ни о чём не заботься, а Гаврик с Чингисханом подскажут, как быть и что делать!»

Как жестоко я заблуждался! Через минуту размышлений выяснилось, что следовать примеру Гаврика и образу его мыслей означает ежесекундную борьбу, нет, постоянную войну со своей ленью, подлостью и злобой. Со страхом, жаждой кайфа и унынием. Да и самолюбия никто не отменял. И никого я не простил, и не могу, и не пытаюсь… Я всего лишь вспомнил пьяную мать, тайно издевающуюся над нами с отцом, вспомнил, как в школе меня дразнили педиком, как Омар со товарищи пытался загнать меня в угол и лишить боеспособности. В памяти всплыло, как какие-то мутные личности у меня, второклассника, украли в деревне щенка, а я потом нашёл его шкурку. От всех этих кадров, проплывающих в голове, кулаки мои сами сжимаются…

Назавтра я с трудом объяснил Вакууму (который, как вы помните, остался за шефа) своё желание сдвинуть бригадную очередь посещений больницы и снова прошагать путь из порта в палату. Мне не удалось придумать ничего вразумительного, и я сказал ему как есть: шеф велел. Василий подозрительно взглянул на меня с высоты баскетбольного роста и пожал буслаевскими плечами – мол, поступай, как хочешь. И я пошёл.

Снега выпало за ночь, как космической пыли на Луне за миллиард лет. Одиноким астронавтом скакал я по нему и волочил ноги, озирался на свои следы и видел – тропочка кривая, а мои прыжки не унесут меня в полёт, хоть вовсе отмени гравитацию. Для него нужна верная дорога, прямая, словно взлётная полоса, да и как побеждается чин естества? Какая странная фраза… Откуда она у меня? Я вдруг сообразил, что, размышляя так, уже попал в полусферу Гавриковых мыслей, поскольку был рядом с больницей.

11

Радоваться! Удивительно, что именно состояние тайной радости, помимо прочего – испугов и напрягов, одновременно испытали мы с шефом, как только уловили волну Гаврика. Он словно просил нас взглянуть внимательнее на свет в больничных окнах, на пациентов и врачей, на время и пространство вокруг нас. И радоваться! Сначала я никак не мог понять: чему? Потом задумался: а почему бы нет? Вот же ведь: приятная погодка, ничего не болит (по крайней мере у меня), и есть возможность поверить и сделать что-то хорошее, значит, есть и обещания ради будущих благ… Стоп, опять непонятная… даже не мысль, а фраза. Надо будет спросить у Гавриила, если он ответит, конечно.

В приподнятом настроении я миновал охрану, надел припасённые заранее бахилы, остановился у дверей палаты и прислушался. Тишина. Уж не спят ли в шесть часов? Я осторожно приоткрыл двери и для начала изумился. Но не тому, что шефа и Витюши нет в палате, а Гаврик – под капельницей, нет. Полной неожиданностью было то, что четвёртый их сосед, не помню, как его, тот, что с ногой на вытяжке, сейчас стоял над постелью Гаврика, подмышкой опираясь на костыль, и одной рукой пытался вставить в катетер, прилепленный к руке нашего больного, шприц с какой-то мутной жидкостью. Другой рукой он удерживал руку Гаврика. Тот почему-то даже не вырывался, просто отчаянно и умоляюще смотрел на меня, появившегося в дверях. Шланг капельницы болтался не у дел, из него на пол бежало лекарство.

Меня как током дёрнуло. Я в два прыжка подскочил к месту событий и легонько дал соседу кулаком в плотное пузо, обтянутое потной тельняшкой. Тот пукнул, икнул и выронил шприц. Согнулся пополам, но не упал. Вместо сальной бороды и толстых красных губ я увидел плешь в белёсом редколесье. Гаврик задышал, как будто вынырнул.

– Сынок, не бей! – жалобно застонал бородач в тельняшке, когда я наклонился заглянуть ему в лицо. – Я же помочь хотел! У него там катетер засорился, а у меня промывка…

В этот момент в палату вошёл Чингисхан. Бородач мгновенно перескочил с нытья на визгливый крик:

– Ваш подчинённый меня ударил! Я буду жаловаться, в полицию заявлю! – Его глазки засверкали за стёклами очков.

Шеф очумело уставился на нас:

– Что случилось, Пётр Фомич? Миша?

«Ну, морячок, ты артист!» – снова поразился я, но вслух сказал:

– Пальцем его не трогал, Алексей Алексеич! Он Гаврику что-то вколоть пытался. Я вошёл, он шприц от неожиданности выронил. Вон там, под кроватью…

Тут Пётр Фомич весьма проворно для своей комплекции и загипсованной ноги наклонился, нашарил под каталкой шприц и быстро выдавил его в лужицу, натёкшую из шланга капельницы. Затем выпрямился и баскетбольным броском отправил пустой шприц в ведро для мусора. Вид его при этом продолжал оставаться страдальчески возмущённым.

Теперь меня поразил Чингисхан. Он коротко взглянул на Гаврика, и лицо его потемнело, напомнив мне Отелло, мавра венецианского. В од-ну секунду удивление его сменилось жестокой решимостью, шеф сделал шаг к побледневшему Пете.

– Что в шприце? – спросил он тихо. – Кто принёс?

Пётр Фомич словно оцепенел и смотрел на Чингисхана не мигая. Тот подождал несколько секунд и, поняв, что ответа не услышит, растопырил перед его физиономией ладонь, похожую на пятерню вожака горных горилл.

– Вам пять минут, – закончил он ещё тише, – и вас здесь нет. Иначе несчастный случай.

И Чингисхан, не отводя взгляда от Петиного кадыка, опустил руку. Потом отошёл и умело поправил Гаврику капельницу.

На месте Фомича я бы обделался, но надо отдать тому должное – он встрепенулся и, ловко орудуя костылём, поскакал к своей тумбочке собирать вещи. На ходу он стонал:

– Бес попутал, Алексей Алексеевич! Я, может, и правда промыть хотел! А чего он Витю в реанимацию?.. Может, он нас всех в реанимацию…

Через три минуты с драным пакетом своих пожитков он выскочил на костыле в коридор. Две минуты, остававшиеся от ультиматума, мы переваривали каждый своё.

– Нет, жаловаться он не пойдёт, – сказал наконец шеф, отвечая на моё молчание. – Главврач мой хороший знакомый, и до полиции я раньше доберусь. Но это в принципе плохо, то, что за два дня уже два раза Гаврика пытались загасить…

И Чингисхан коротко рассказал мне об инциденте с Витей. Конечно, шеф погорячился, когда поведал Витеньке об опухоли, которую увидел Гаврик, но я уже об этом говорил. Да и что ему оставалось? Наверное, на его месте я поступил бы так же. Шеф умолк, я привычно удивился тому, что последнее время наши мысли совпадают. Причём Гаврик их сейчас не координирует, а просто смотрит на нас через отверстия для глаз в своих бинтах. По крайней мере, я его теперь не слышу, и оттого слегка растерян. Что делать дальше?

– Надо отсюда выбираться! – Шеф будто размышлял вслух, и, кажется, это давалось ему тяжело. – Я-то уже почти в норме, но вот ему ещё рано, и тут его не оставишь. Придётся поговорить с главным и забрать Гавриила домой. Надеюсь, мы найдём взаимоприемлемое решение, а если нет, придётся включить другие рычаги воздействия.

– Какие же это? – спросил я, лишь бы что-нибудь спросить.

– Наверное, я мог бы не отвечать на ваш вопрос, Миша, но с некоторых пор считаю вас, как бы сказать точнее, своим соратником, если хотите – ближайшим. Прошу простить мой пафос, бойцом невидимого фронта, таким же, как и я. А командир наш вот, лежит, глазами хлопает, и мы его не слышим.

– Значит, и с вами он теперь не говорит…

– Не говорит. Но когда надо будет, скажет, я думаю. А сейчас и так понятно, что надо делать. Так вот, возвращаясь к рычагам воздействия, придётся мне предложить главному нечто, от чего он не сможет отказаться.

Чингисхан произнёс это будто через силу и нахмурился.

– Уж вы меня простите, шеф, – сказал я осторожно, – но я, хоть тресни, не соображу, что вы могли бы ему предложить.

– Ну что вы, Миша, как ребёнок, в самом деле! – Шеф вздохнул и двинулся к выходу, видимо, приняв решение. Возле дверей он остановился:

– Сидите тут и никого к Гавриилу не подпускайте, пока я не вернусь. Никого! Уверен, что вы справитесь. Не зря же вас назвали в честь архистратига!

Он улыбнулся одними губами и вышел из палаты.

Я сел рядом с Гавриком и осторожно взглянул на его забинтованную голову. Да уж, по одним только глазам выражения лица не определить, нечего и стараться. Эх, узнать бы поскорее, что он из себя представляет, наш Гавриил. И почему его хотят загасить, как образно и точно выразился шеф? И кто? Хоть дал бы, дружок, сообразить, что делать дальше! Или впустил бы в свои мысли, ведь как всё было хорошо и ясно… А Чингисхану вот не надо ничего объяснять! Ну что ж, на то он и повелитель орды. Но что ещё за архистратиг такой? Вопросы множились в моём мозгу, возникали даже смутные ответы и догадки, которые меня пугали и расстраивали, и я не выдержал:

– Вы, Гаврик, говорить-то можете?

– Могу немного, – ответил он в нос, и я чуть не подпрыгнул.

Сухие бледные губы его почти не шевельнулись, но голос оказался спокойным и почему-то молодым, совсем не вяжущимся с образом перебинтованного человечка средних лет с усталыми глазами и мозолистыми, узловатыми кистями рук. Словно со мной заговорил ровесник. Я лихорадочно придумывал, как бы спросить о главном, и наконец начал:

– Скажите, это правда?.. – Я замялся, пытаясь сформулировать и обобщить вопрос, и он не стал слишком затягивать паузу:

– Правда.

– И то, что свободы лишить невозможно?

– Невозможно. – Он говорил медленно, с напряжением. – Но вдруг перепутаешь её со своеволием?

– И то, что есть добро без изъяна? И абсолютное зло?

– Есть, и между ними свободный выбор.

Своими небыстрыми ответами он словно сдерживал мой напор.

– И то, что кладбище, могила и опарыши – не важны?..

– О них не стоит думать вообще.

– И то, что надо не сдаваться аж до самой…

– И даже после. Достойно бы её преодолеть…

Всё же ему трудно было артикулировать. Он сухо сглотнул, я дал ему стакан. Пить лёжа ему оказалось не с руки, и мне пришлось ему помочь.

– Спасибо, Миша. Спрашивайте дальше. Если смогу, отвечу.

– Чем это вы Фомичу не угодили? – спросил я. – И почему не сопротивлялись?

– Не мог сопротивляться. Как парализовало. А Пётр Фомич, он не в себе как будто, – ответил Гаврик, – что-то с ним случилось после Вити. Витя его пугал и восхищал. Давил на него, что ли, своей блатной педалью. Говорил ему: «Никем не могу быть на этом свете, только вором».

– А как же Витя? – вновь заспешил я, глотая окончания. – Как ему быть, ведь после реанимации он вряд ли… останется самостоятельным, и за ним нужен будет уход? Памперсы, утки, подмывка? Пролежни, боли, а потом мучительная смерть? Где же тут свобода? Одни муки и уныние!

Гаврик молчал. Собирался с мыслями, что ли? Я торопился.

– Возможно, Витюша сам докатился до жизни такой, – искал я объяснений и оправдания. – Вор и разбойник. И болезнь его от злости. И вас он хотел задушить, наверное, поэтому. А вот у моих знакомых девочка, пять лет, за четыре месяца сгорела от какой-то гадости. Она-то почему? Нет, я не злюсь и не психую, я пытаюсь понять.

– Честно скажу, Михаил, я не знаю. Невозможно всё знать. Но причина есть, просто мы её не видим. Почему мы не можем представить, что есть и другая жизнь, после этой? Или вместо неё? Вы же только что спрашивали…

На инерции собственных мыслей я об этом мгновенно забыл и теперь озадачился, а Гаврик перевёл дух и продолжил под стать мне, взволнованно:

– Что, если она, эта жизнь, совершенно иная? Мы не можем в это поверить, мы не видели её и не щупали. Наша жизнь хороша, значит, лучше и быть не может, рассуждаем мы. Или, наоборот, жизнь наша плоха настолько, что хуже уже невозможно?

Опять передышка.

– Но логичнее допустить, что возможно и хуже, и лучше, и вообще по-другому… Только как это сделать? Ведь мы не верим ни во что, кроме теории Большого взрыва и того, что мы – осознающая себя материя и произошли от обезьян, а обезьяны от амёб… А амёбы тогда откуда? Из грязи, как вши? Или с Марса прилетели? Вот и все версии… Где тут взяться другим?

Теперь он замолчал уже надолго, мы оба трудно задумались, и тут у меня в голове постепенно нарисовалась картина, которую я мог бы описать словами: «Твой дед умер тяжело, но достойно и улыбался в гробу!» Я решил, что снова понимаю мысли Гаврика, и мне захотелось проверить, так ли это и, если так, случайно он меня впускает в свои мысли или нет. Но едва только я собрался произнести эти слова вслух, в палату вошёл Чингисхан, а с ним давешний доктор и медсестра.

Как выяснилось, Чингисхану не пришлось предлагать главному то, от чего тот не смог бы отказаться. Мы просто увезли Гаврика на скорой к шефу домой. Других на скорой в больницу привозят, а мы вот… Подняли его на носилках на третий этаж, переложили на жёсткий диван и стали смотреть, как приехавший с нами доктор разматывает бинты с головы Гаврика.

Если бы не глубокая вмятина на скуле под правым глазом и не огромный синюшный отёк в пол-лица, внешность Гаврика была бы самой что ни на есть заурядной. Такие лица встречаются ежедневно и в памяти не остаются. Вот вы, к примеру, вглядываетесь в лица грузчиков в порту? Или обращаете внимание на дорожных рабочих в оранжевых жилетах и касках? Разглядываете строителей или водителей? Если да, то вы, наверное, физиономист или психотерапевт, редкостные профессионалы. Вернее, штучные. А я не так внимателен.

Увечье же сделало простое и довольно обычное лицо Гаврика одновременно и пугающим, и притягивающим взгляд. Сломанный нос и вмятая скула придали ему вид жалкий и немного жуткий, а верхняя губа справа чуть задралась от травмы, и с этой стороны казалось, что Гаврик невесело усмехается. Разлитый по лицу опухший синяк добавлял ему маргинальности, и мне пришло в голову, что ему обязательно подавали бы, проси он милостыню. Я сперва никак не мог сопоставить внешность Гаврика с его голосом, словами и тем более мыслями.

Мы получили от доктора исчерпывающие инструкции по уходу за больным (таблеточки, покой и гигиена), пожали ему руку и закрыли за ним двери. Остались втроём на неисследованном берегу новой жизни. Чингисхан недолго помялся, но потом сел возле Гаврика и выжидательно на него уставился, а я, поскольку был в гостях у Чингисхана первый раз, решил сначала оглядеться.

Шеф занимал квартиру-двушку с лаконичной мебелью времён развитого социализма, и в этом я оказался похож на него, разве что квартиру снимаю однокомнатную. Ничего своего к более чем скромной обстановке он, похоже, не добавил. Ни предметов интерьера, ни настенных фоторамочек. Даже штор на окнах почти не было. Я говорю почти, потому что дневной свет застил только пожелтевший тюль.

В комнате были: лакированный шкаф на чёрных ножках и с замочными скважинами в дверцах, письменный стол с потёртой полировкой, без лампы и принадлежностей для письма и драненький засаленный диван неопределённого цвета, занятый сейчас Гавриком. На стенах – выгоревшие зеленоватые обои со странным геометрическим рисунком. Под серым потолком висела люстра из пластмассового хрусталя.

Другая комнатка, поменьше, была, скорее всего, спальней, и туда я не заглядывал, а как там в кухне, мне отсюда было не видно, но не думаю, что сильно отличительно от моей – квадратный столик, посудный шкафчик, три табурета. Электроплита ретро и раковина в углу. У Чингисхана, я не сомневаюсь, они были чище и белее, чем мои. В крохотной полутёмной прихожей на вешалке висели две куртки шефа, а под ними стояли две пары его ботинок и одни домашние тапочки.

– Итак, с чего начнём? – спросил Чингисхан, обращаясь ко всем сразу. – Теперь, как я понимаю, обратной дороги нет…

Тихий бас шефа наполнил всю квартиру, и эти не слишком неожиданные слова окончательно убедили меня в полном сломе прежних иллюзий.

– Надо бы Андрея похоронить, – сказал Гаврик, и я подумал: «Отчего же это я не удивляюсь?»

12

– Без евреев и цыган жизнь была бы скучной! – зло шутил Фома Петрович Пли́мплюс, Петин отец. – Это ведь евреи всех клоунов придумали, от Иисуса с Иудой до Маркса с Эйнштейном. И Чарли Чаплина. И даже наши с тобой имена.

– А фамилию? – спрашивал отца подросток Петя.

Дети в школе, может быть, и хотели бы придумать дразнилку на «плимплюс», но ничего смешного и обидного у них не получалось. И всё же реагировали они противно – удивлённо вытягивали лица, а после посмеивались. Петя, если честно, и сам удивлялся своей фамилии.

– Фамилия наша от балтийских немцев, нордическая. Можешь гордиться. Твои предки ещё с Фрид-рихом Огненнобородым покоряли этот мир.

– Покорили?

– Сорвалось. Говорю же, евреи и цыгане помешали. Евреи всех купили и продали, а цыгане превратили всё в балаган.

Фома Петрович был мрачен, работал бульдозеристом, а после работы всё время читал исторические книжки и очень много курил. Курил во время еды, курил в туалете, курил за чтением. Душил Петюшу куревом. Мама у Пети была женщина маленькая, ростом с холодильник, как шутил отец, простая и тихая. Она трудилась поваром в столовой и сытно кормила мужа с сыном. Иногда спрашивала: «Вкусно, Фомочка?» На что Фома Петрович со строгим лицом неизменно отвечал: «Съедобно!»

Сначала Петя решил, что никогда не будет курить, потом – что не станет вонять дизелем и если женится, то как минимум на учительнице физкультуры, а лучше – на валькирии. Или на пленённой мавританке, как некоторые «псы Господни», рыцари из книжек о Крестовых походах. К историческим романам он всё же пристрастился и проглатывал их с наслаждением, подчас мучительным. В фантазиях он видел себя Ричардом Львиное Сердце, инкогнито возвращающимся из Святой земли и карающим предателей и изменниц, коих пруд пруди вокруг.

Затем он увлёкся кино, сначала историческим, с баталиями, а после – шпионским. Агенты были ещё круче рыцарей, им всё давалось легче. И деньги, и женщины, и слава. Они ездили по всему миру не на лошадях, а на «Астон Мартинах». Вместо арбалетов и мечей у них были пистолеты в подплечных кобурах и стреляющие паркеры в карманах смокингов, прекрасно сидевших на их высоких атлетических фигурах. Да они и голыми кулаками могли отоварить целую группу товарищей.

Петя хоть и был невысок, зато крепок и коренаст. Ребята в классе его не то чтобы побаивались – опасались, а Марина, молодая рослая учительница физкультуры, хвалила и ставила в пример. Он больше всех отжимался от пола и подтягивался на турнике, быстрее всех бегал и дальше метал арабский мяч. Да и по остальным предметам он был в числе первых. Стать лидером в классе, вот к чему он стремился, сначала на инстинкте, потом сознательно. Потому что девушкам нравятся лидеры, а не лузеры.

Он уверенно шёл к своей цели, ведь яркая и стройная Любаша Горобец, самая лучшая девчонка в классе и на свете, с некоторых пор стала мило улыбаться ему при встрече. Эти улыбки пронзали Петино сердце и другие внутренности, он ощущал томление во всём теле. Они, эти улыбки, будили такие мечты и фантазии в Петиной разгорячённой голове, что он и сам их стеснялся… Но тут, как пишут в романах, провидение оказалось к Пете жестоко и несправедливо. Причём не впервые, если считать странную фамилию и неинтересных родителей.

В десятом классе посреди учебного года у них появился новый ученик. Шёл урок литературы. Класс расслабленно гудел. Молодая и робкая практикантка Татьяна Евгеньевна, которую его одноклассники едва ли не в глаза называли Танюшей, тихим голосом вызвала Петю к доске. От него требовалось всего лишь рассказать наизусть какой-нибудь стих из Есенина, самый маленький.

Он вышел, повернулся к Тане вполоборота, потому что никто, кроме неё, его не слушал, и уже набрал в грудь воздуха, но дверь распахнулась, и в кабинет, стуча каблуками, на жилистых икрах ворвалась Маргарита, их вечный завуч. В болотного цвета костюме, с высокой надёжной укладкой, решительная и бесцеремонная. Класс утих.

– Здравствуйте-сидите! – Она пресекла попытку класса встать. – Татьяна Евгеньевна, ребята, минуточку внимания! У вас пополнение. Игорь Цыганович, из Москвы. Он потом сам о себе расскажет, а сейчас прошу любить.

Вслед за ней возник молодой Бонд. Ну да, Джеймс Бонд. Так сначала показалось Пете, поскольку как-то независимо от Маргариты в кабинете появился высокий брюнет в элегантной брючной паре и с модным кожаным дипломатом в руке. Он остановился между завучем и дверью, сказал: «Здравствуйте!» – и спокойно улыбнулся, щуря серые глаза, а рубашка и ботинки на нём идеально соответствовали костюму. От гопников в джинсе и кенгурухах, Петиных одноклассников, он отличался, как Айвенго от лесных разбойников, и девушки не только приоткрыли рты от восхищения, но некоторые даже губы облизнули.

– Садись, Игорь! Продолжайте, Татьяна Евгеньевна! – Завуч вышла, плотно приложив дверь, и в тишине наступившей паузы ещё долго были слышны её литые каблуки. Новичок неторопливо осматривался, выбирая из нескольких свободных мест, куда поставить портфель. Есенин вылетел из головы у Пети. Класс выжидал.

– Простите, Татьяна Евгеньевна, – сказал вдруг Игорь, повернувшись к Тане. – Я помешал вам. А что вы сейчас проходите?

– Есенина повторяем… Сергея Александровича… поэзию… – тихо ответила та и почему-то покраснела.

– Позвольте, я прочту за молодого человека, ведь у него пятёрка сорвалась по моей милости! – Он поставил дипломат на пол, коротко прокашлялся и начал, так же как и Петя, стоя к ней вполоборота:

– Да! Теперь – решено. Без возврата

Я покинул родные поля.

Уж не будут листвою крылатой

Надо мною звенеть тополя…

Все слушали не шевелясь. Брюнет читал легко, без стеснения, без пережима, с грустной улыбкой, а его непривычный для класса голос казался как будто знакомым. «Выпендривается, гад! – думал Петя, переминаясь у доски. – “Позвольте!”, “Прочту!”, “По моей милости!”». Но всё равно понимал – весь класс видит, что этот пижон уж точно не собьётся, наверное, действительно любит изогнутые улицы одряхшего города. Когда дело дошло до проституток с бандитами, девушки сладко вздрогнули, а парни выдохнули, будто спирту хлебнули.

– Лихо, – прокомментировал кто-то с камчатки, когда новичок закончил, прошёл и сел точно посреди класса рядом с сочной Любой Горобец.

– Разрешите? – спросил он её, уже сидя рядом, и представился: – Игорь. Можно просто Гарик.

Любаша, взмахнув ресницами, взглянула ему прямо в глаза и прошептала:

– Любовь…

Никто не обратил внимания, что Петя вернулся на место уже тем пропащим, кому в стихах бог сулил помереть. «Бог – издох, издох – бог», – до конца урока не выходила эта рифма из головы у Пети, а класс в тишине приглядывался к новичку и заодно слушал воодушевлённо разрумянившуюся Танюшу.

Оказалось, катастрофа этого дня ещё только началась. На всех оставшихся уроках Гарик Цыганович садился рядом с Любой, будто так и надо, а она делала вид, что ей всё равно. С задней парты Пете хорошо было видно, как тот с серьёзным лицом что-то говорит ей вполголоса, а она чуть улыбается и приопускает ресницы. Против своей воли Петя представлял себе, что же тот может ей сказать. «Да, я не ошибся, когда сел рядом с вами, Любовь! – воображал он голос новичка. – У вас такие приятные духи! Дайте угадаю? Неужели “Красная Москва”?»

С последнего урока Петя вырвался самым первым. До сих пор он стеснялся предложить Любаше проводить её домой, но сегодня, пока не поздно, решил рискнуть и дождаться её на крыльце. Оказалось – поздно. Люба вышла из школы в сопровождении новичка. Петино сердце болезненно ёкнуло: они увлечённо говорили о чём-то, кажется о поэзии, и не заметили Петю, который отвернулся и сделал вид, что считает ворон. И они подходили друг другу. Оба высокие, а его чёрное короткое пальто оттеняет её модную белую куртку.

Следить за ними труда не составляло, они не обращали внимания на серую и сырую зиму вокруг. Цыганович забросил на плечо Любашину спортивную сумку, а потом легко и просто взял Любашу за руку. Она руки не отняла, и они медленно шли в ногу, почти касаясь друг друга плечами. Сколько раз Петя мечтал вот так идти рядом с ней и держать её руку! Чувствовать, как её прохладные нежные пальцы едва отвечают на его робкие пожатия…

Не в силах оторвать от них взгляда, Петя шёл следом и прятался за углами домов, за афишами, деревьями и за спинами прохожих. Неужели и лидеры попадают в такие нелепые положения, неужели и лучшим приходится так страдать и мучиться? В парке, на горбатом мостике над малюсенькой речкой, Цыганович с Любашей остановились. Не снимая сумки с плеча своего кавалера, она достала из неё какой-то хлеб, и они кормили уток, крякающих и хлопающих под мостом крыльями. «Хоть бы они все задавились вашей булкой!» – в отчаянии думал Петя.

Конечно же, он знал, где живёт Люба, и понимал, что Цыганович проводит её до дома. Пете хотелось проследить за ними до самого подъезда и увидеть, как они расстанутся. А исходя из этого решить, что делать дальше: или догнать новичка и поговорить с ним по-мужски, или, разрывая сердце, высказать своё презрение Любаше. Или… По правде говоря, Петя не знал, как быть, и просто шёл за ними, будто на привязи. Быстро темнело.

Всё вышло совсем не так, как он себе представлял. Цыганович галантно распахнул перед Любашей двери подъезда и вошёл за ней. Неужели она так сразу, всего лишь после нескольких часов знакомства пригласила его в гости? Петя не мог поверить глазам и ускорил шаг, чтобы в этом убедиться. Возле самого подъезда что-то его остановило. Двери не были плотно закрыты, и из щели пробивался свет. Петя тихо подошёл и осторожно посмотрел в щель. То, что он увидел, бросило его в жар.

Цыганович и Любаша самозабвенно целовались прямо в тамбуре, а свет тусклой лампочки делал их похожими на персонажей немого кино. Актёр нависал над актрисой, и её ладони лежали у него на плечах. Рукава чёрного пальто жадно обнимали белую куртку. Пете казалось, что Люба постанывает, и он едва не завыл, пока дождался, когда они переведут дух. Взвизгнула молния куртки – это новичок запустил руки девушке под свитер.

– Гарик, что ты делаешь? – шёпотом крикнула Любаша, но вырываться не стала, и её пальцы обхватили его затылок. Цыганович всем телом прижал девушку к крашеной стене подъезда. Петя больше не мог этого вынести. Он прихлопнул двери и бегом рванул за угол. До самого утиного мостика он бежал изо всех сил, а возле него остановился отдышаться. Было уже темно, и в свете уличного фонаря он с трудом нашёл на обочине булыжник.

– Вот вам, проститутки! – Он швырнул камень в стаю уток. Те с криками и хлопаньем крыльев удрали вниз по течению.

Дальше в злобе и тоске Петя пошёл пешком. От жалости к себе у него жгло в груди. До позднего вечера он бродил по улицам, проголодался и замёрз, но никак не мог унять это жжение. Сердце его обрывалось, когда он представлял наглые руки новичка под Любашиным свитером, и не только на спине…

На ужин домой Петя опоздал. Он понимал, отец будет недоволен, придётся что-то ему наврать. Нажимая кнопку дверного звонка, Петя надеялся услышать обычный вопрос матери: «Это ты, Петюша, сынок?» Однако после долгой паузы раздался недовольный голос Фомы Петровича:

– Кто?

– Это я, – ответил Петя.

Снова пауза.

– Ты один?

– Один. – Петя удивился.

Наконец дверь открылась. В прихожей Петя задержал дыхание – было невыносимо накурено, и отец с угрюмым видом зажигал новую сигарету. Петя понял, что матери нет дома, иначе она бы вышла его встретить. Но поинтересоваться у отца насчёт неё он не решился, видя, что тот мрачнее обычного.

– Мать твоя пошла по каким-то делам к Гале. – Фома Петрович в майке и домашних спортивках стоял посреди прихожей и глубоко затягивался, а между затяжками ронял слова. – К семи должна была явиться. Я позвонил туда, сказали, давно ушла.

Он помолчал, затушил окурок в своей переносной пепельнице и продолжил:

– Вряд ли с ней что-то случилось, просто она безалаберная, как и ты. До десяти не придёт – будет ночевать там, где болтается. В холодильнике вчерашний суп. Если хочешь, разогрей.

Петя молча разделся, умылся и пошёл к себе. Часы на стене показывали десять. Интересно, куда пошла бы Любовь Г., если бы мать не пустила её с гулянки домой? Может, ночевала бы у Цыгановича? А что, коль так сразу позволила ему себя лапать, тогда и спали бы вместе, на одном диванчике! Любовью сытые… Петя скрипнул зубами и отправился на кухню. Когда он наливал себе суп, раздался звонок в дверь.

– Кто? – спросил из прихожей отец.

– Это я, Фомочка! Всего-навсего я…

Петя замер над тарелкой. Или ему послышалось, или голос матери был нетрезвым!

– Ты пила, что ли? – Фома Петрович дверь не открыл, а голос его стал ещё напряжённее.

Ответа из-за двери не последовало.

– Тогда иди ночуй туда, где наливают. Придёшь утром. Будешь ломиться – вызову полицию.

Он повернул ключ в замке и оставил его там. После этого пришёл на кухню и сел напротив Пети, опершись локтями на стол.

– Не вздумай открыть ей дверь. – Фома Петрович глядел на сына, но Пете казалось, что он его не видит и думает о чём-то отвратительном. – Иначе пойдёшь гулять дальше… Вот мерзавка! Не живётся ей спокойно! Ну ничего…

Кусок не лез Петюше в горло. Он никак не ожидал от матери такой странной выходки и такой жесткой реакции отца. «Хотя с нашим папашей ещё и не того захочется, – думал Петя, – ведь мать ни одного доброго слова от него не слыхала. Ни разу в жизни! Любил ли он её вообще когда-нибудь? Пусть в молодости? А она его?»

– Вижу я, на тебе лица нет, – прервал его мысли Фома Петрович, – и думаю, причина для расстройства у нас одна. Бабы. Запомни, Пётр. Никакой любви на свете нет. Есть инстинкты и гормоны. И есть правила, которые не дают инстинктам задавить разум. Эти правила нужно соблюдать. Строго соблюдать. Исключений быть не должно. Иначе станешь тряпкой. Иди к себе.

Всю ночь Петя ворочался на постели. Его мучили мысли о том, где ночует мать, желание открыть ей дверь и позвать домой, если она вдруг сидя прикорнула на лестничной площадке, страх ослушаться отца и ненависть к нему за это. Он презирал себя за трусость, но так и не посмотрел в дверной глазок. Когда он ненадолго проваливался в сон, то видел в нём Любашу, поддающуюся лапаньям новичка, и слышал её возбуждённый шепот с придыханием: «Гарик, что ты делаешь?»

Под утро он всё же уснул, а когда проснулся, отца дома уже не было. Мать как ни в чём не бывало суетилась на кухне. Словно и не пришлось ей ночевать неизвестно где. Петя позавтракал, молча глядя в тарелку, буркнул «спасибо» и отправился в школу.

Окончательное падение Петиного авторитета произошло на уроке физкультуры, случившемся в этот же день. Из-за раскисшей от оттепели лыжной трассы урок проходил в спортзале. Прыгали в высоту. На построение в начале занятия Гарик Цыганович вышел не как все, в штанах и футболке, а в спортивных трусах и майке. Это выглядело так неожиданно, что ни у кого даже язык не зачесался пошутить. Был он выше всех в классе, жилистый и смуглый, и физручка Марина поставила его первым в строю.

Люба Горобец была изящна и свежа, только губы её казались Пете припухшими и слишком яркими, а глаза чересчур сияли. Ещё он заметил, что они с Цыгановичем стараются не приближаться друг к другу, и всё же не могут сдержаться, чуть улыбаются, встретившись взглядами. Остальной народ, включая девчонок, этого как будто не замечал.

Установили планку на зачётной высоте. Новичок легко и почти без разбега её перепрыгнул и сел на скамейку, предоставив покорять высоту остальным. Пете из-за невысокого роста и коренастой фигуры не удалось преодолеть планку ни с первого, ни со второго раза. Внутри у него всё кипело.

Оставалась последняя попытка. На неё настраивалась небольшая группа неудачников, толпясь в секторе разбега. Тут Гарик встал, подошёл к Пете и вполголоса доверительно сказал:

– Слушай, Пётр, ты последний шаг разбега сделай покороче, а при толчке плечи и локти рвани вверх, и перепрыгнешь. Там тебе немножко не хватает-то…

Петя так и не понял, кто дёрнул его за язык, но он громко перебил новичка словами:

– Вот только евреев цыганских забыли спросить!

Со слегка страшноватой злой радостью Петя заметил, как задела брюнета его фраза, подлая, будто удар ниже пояса. Тот даже в лице изменился. Но быстро взял себя в руки.

– Хотя зачем тебе высоко прыгать, Плимплюс? – довольно спокойно сказал он. – У тебя ж ножки короткие, как у бычка-производителя, тебе и кличку-то придумывать не надо. Бычок Петюша.

Где-то за спиной хихикнули. Ноги и правда были коротковаты, в этом Петя даже сам себе не хотел признаваться.

– Чё ты сказал? – Петя сделал шаг вперёд со сжатыми кулаками.

– Ты же слышал, Петюша! – с вызывающей усмешкой ответил Игорь. – Ну давай, рискни, и сам убедишься, что на том свете нет ни евреев, ни плимплюсов.

Кинуться в драку Петя не посмел, поняв, что Цыганович совершенно его не боится и наверняка даст отпор – навтыкает ему жёсткими кулаками с высоты своего роста. Вон как костяшки набиты! Петя побледнел от невыносимой злобы и выбежал из спортзала, пнув дверь ногой.

Впервые за все годы учёбы он два дня сознательно прогуливал школу, а когда наконец набрался решимости и вернулся в класс, место лидера было прочно занято новичком. И хотя в конце четверти тот уехал обратно к себе в Москву, предварительно вскружив головы всем барышням класса, не говоря уж о разбитом сердце Любаши Горобец, восстановить реноме Пете так и не удалось, и прозвище Бычок Петюша намертво прилипло к нему до окончания школы.

13

Полминуты всего и прошло-то, а мне показалось – лет тридцать. Ну, может, не тридцать, но точно больше, чем моя жизнь. И всего только Чингисхан принёс Гаврику таблетку и стакан воды, чтобы запить её. Гаврик проглотил с водой лекарство, закрыл глаза и на эти полминуты отвернулся, чтобы перевести дух. А мне вдруг захотелось упасть на пол в позе эмбриона и ничего не видеть, не слышать, ни о чём не помнить и не думать.

Видно, он тоже не железный, этот Гаврик. На полминуты стена, за которой он прячет от нас свой внутренний прибор ночного видения, стала прозрачной. Возможно, у него просто не хватило сил держать под напряжением этот защитный экран, и я узнал немного из того, что лучше бы не знать. Ощутил стыд и ненависть к жизни, а главное, не только Чингисхана или этого несчастного Андрюхи, но и свой стыд припомнил с новой силой. Как будто три записи из истории болезни прочитал одновременно…

…Иногда случаются в жизни вещи, которые стерпеть нельзя. Ну никак невозможно!

Сегодня Андрюха Тарасов пришёл смотреть квартиру, которую ему в администрации обещали выделить после детдома, и напоролся тут на этого гада. За свои восемнадцать лет Андрюха кое-чего повидал, что-то и терпеть приходилось, но не такое же…

– Чё те, малец? – сипло спросил его в дверях мужик с рандолевыми «воротами» во рту. Был он спросонья, с бодуна, в чёрной майке и чёрных джинсах. Пальцы и плечи в синих наколках.

– Здрасьте… – начал Андрюха. – Я по поводу квартиры. Мне в мэрии бумажку дали, сказали сюда прийти, посмотреть, а потом можно заселяться…

– Бумажку покажь! – Синепалый прополз по Андрюхе сверху вниз глазами-слизняками.

Андрюха достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо плотный листок. Мужик взял его двумя пальцами, развернул, глянул и убрал в задний карман джинсов.

– Извините, а бумажку… – оторопел Андрюха и осёкся: фиксатый харкнул ему на ботинки.

– Ты чё, баклан, ноты попутал, а? – совсем уж зашипел он. – Какая, на хер, квартира? В какой, мля, мэрии? Это моей бабушки двоюродной квартира, понял?

– Но мне…

– Чё «мне»? Тебе… У тебя, сосунок, рот в говне, понял? Ты понял?! – Гад надавил на «понял». – Чё молчишь, задрота? Я тя спрашиваю, ты понял? Чё сопли жуёшь, а, герой?

Андрюха задержал дыхание, не зная, что ответить. Кожа на шее и руках стала гусиной, волоски на ней топорщились от страха и обиды.

– Щас сюда люди приедут серьёзные. – Блатной сипел всё громче. – И ты, мразота малолетняя, быстро всё сообразишь! И бумажкой своей подотрёшься потом! А хочешь, я тебя тут обоссу сейчас, а? Хочешь?!

– Здрасьте… – промямлил вдруг Андрюха, переведя взгляд с металлических зубов каторжанина за его левое плечо, в пустоту. Фиксатый на секунду обернулся, не переставая сипеть, и Андрюха всадил ему в живот острую отвёртку, из кармана достал. Лежит там всегда, на всякий случай. Слизняк сказал «ык!» и выпучил глаза. Андрюха ткнул его ещё раз, до упора, быстро и легко, и побежал вниз по лестнице.

– Мя… – сказал дырявый, потом выдохнул: С-сука! – и кинулся за ним.

В тёмном тамбуре между дверьми подъезда Андрюха ещё два раза ударил отвёрткой в тощий живот и костлявую спину гада-каторжанина и побежал обратно наверх.

– У, падла! – захрипел тот, повернулся и медленно пошёл следом. Тяжело дышал и тихо, но ужасно ругался.

Андрюха добежал до приоткрытой двери и прислушался. Ни звука. Он вошёл и оставил дверь открытой. Через минуту слизняк поднялся в квартиру. Ему было уже не до Андрюхи. Майка его промокла кровью. Он сел на диван и стал со стоном вытаскивать её из джинсов. Андрюха неслышно подошёл сбоку и с размаху ударил его по затылку пустой водочной бутылкой – стояла под столом на кухне. Бутылка разлетелась в брызги, блатной ткнулся зубами в пол, а Андрюха убрал «розочку» в карман куртки. «Потом с моста уткам выкину, вместе с отвёрткой», – думал он, расстёгивая ширинку. Но писать не захотелось, потому что страшно уже не было, а было внутри пусто и весело. Адреналин шипел под кожей.

– Ишь, «обоссу»! – прошептал Андрюха, вытаскивая из кармана каторжанина бумажку. Эти синепалые думают, что бога схватили за бороду, и везде нахрапом пробуравят… Он вышел, мягко прикрыл дверь и заскользил ботинками вниз по лестнице. Чёрт с ней, с квартирой, но как такое стерпеть?..

Город пустеет. Вечер. Пару медленно везёт большой автомобиль. Мужчина и женщина едут ужинать в кафе. Они молчат.

Мужчина за рулём. Щурится и хмурится. Отдыхает от кабинета, но внимательно смотрит по сторонам. Ему за сорок, бывший военный, теперь бизнесмен. Всё было. Риск и кровь, измены и предательства, месть и удача. Не было только возможности никого прощать. Роскоши такой позволить себе не мог. Сейчас дело поставлено, бизнес растёт. Дом. Семья. Хобби. Даже коротко стричься перестал. А из старых привычек почти ничего не осталось, разве что рок по радио.

Женщина – его жена. Умна и эффектна. Тренинг и макияж. Свой магазин «Цветы и подарки». Давно рядом с мужем, но выглядит моложе его. Когда ему было туго, шла на всё, чтобы помочь. Улыбаясь терпеливо и спокойно, делала для него даже больше, чем он ожидал. Всегда. У неё хорошая улыбка. Мягкая и чёткая, как прищур его глаз. Только вот стрижётся в отличие от него всё короче – устаёт с волосами возиться. А так всё в порядке.

По радио «Пинк Флойд» прерывают на рекламу. Мужчина переключает волну. «И лампа не горит. И врут календари. И если ты давно хотела что-то мне сказать, то говори». Ни рока, ни металла в этом голосе, мужчина собирается вернуть волну обратно, но женщина тихо просит:

– Пожалуйста, Лёша, минутку послушаю.

На заднем диване она смотрит в оконное стекло. О чём он?

Усталость навалилась резко, и в горле запершило, как будто покурила чёрных Лёшиных сигарет. Страшна и мучительна тишина, он прав, этот поэт. Пусть лучше вокруг все что-то говорят, пусть хотя бы лживо звучит реклама, лишь бы не нырять, как в бездну, в молчание и тишину.

Это ведь не просто молчание, это патрон тихо ждёт в стволе. И Лёша не декабрист, а… убийца. Этого никто не доказал, но все знают и боятся, а кто-то ненавидит… От той страсти, что когда-то жгла их обоих и казалась им вечной любовью, ничего не осталось, даже золы. Вместо неё – молчание. Дети… Он не любит их, и она ждёт, что они станут такими же, как он. Перешагнут через всё, переступят любого.

Каждое слово этого странного романса будто капля воды на темя в конце пытки, а вместе они – зеркальное отражение её тоски. «И где-то скрипнет дверь, и вздрогнут провода. Привет! Мы будем счастливы теперь и навсегда».

Голос поэта умолкает, опять звенит пауза. Когда на коде вступает оркестр, женщина ещё больше отворачивается к стеклу и опускает лицо, чтобы слёзы не губили макияж, стекая по щекам, а капали прямо из глаз, ну хоть на рукав… Это не выход, всё равно они текут. Или по переносице, или по виску, как ни старайся.

Анечка – так звали соседскую девочку. Мы с ней познакомились летом в деревне, когда я приехал к деду на каникулы. Дед не прочь был общаться с её бабушкой, когда умерла его жена, а я подружился с Анечкой. Мне исполнилось шестна-дцать, и я думал о себе как о взрослом, а ей не было и четырнадцати, и она ещё только превращалась в девушку. Некоторые её сверстницы выглядели уже чуть ли не молодыми женщинами, но она казалась мне почти ребёнком. К тому же волосы её кудрявились, как у ангела с открытки.

Увидел я её через забор, она помогала бабушке в огороде. В платке, резиновых перчатках и огромных сапогах она пропалывала грядки. На ней была рубашка в синюю полоску и старые джинсы. Ближе к вечеру она качалась на качелях в платье, совершенно детском, и меня интересовали её тонкие коленки.

Потом на деревенской дискотеке я увидел её одну, у стены, одетую по тогдашней моде в короткие брючки и свободную майку. Подружек её пригласили на медленный танец, а я тоже стоял один. Народу в тёмном зале было много, и как-то так вышло, что броуновское движение танцующих подтолкнуло нас друг к другу. Я отчаянно и безнадёжно протянул руку, чтобы пригласить её, а она поразила меня тем, что не отказала и подала мне свою.

Мы медленно перетаптывались с ноги на ногу, я держал её за талию, а она положила руки мне на плечи. Расстояние между нами значительно превосходило этот же параметр у большинства других пар, музыка звучала громко, и познакомиться во время танца у нас не получилось. Но даже если бы музыка утихла, боюсь, я постеснялся бы заговорить. Мы старались не смотреть друг на друга. Сквозь очки я вперил взгляд в темноту поверх её головы, а она разглядывала свои сандалии.

Однако путь наш после дискотеки лежал в одну сторону. Я шёл сзади и не решался её догнать. Мимо с рёвом промчались на древнем мотоцикле какие-то ребята, и один из них прокричал, смеясь:

– Анечка! Сними маечку!

Она повернулась ко мне и сказала:

– Я – Аня, а эти идиоты – мои одноклассники.

– Михаил, – представился я.

– Я знаю, бабушка говорила. – Она улыбнулась, и мне стало легко. Я подошёл ближе.

Свет от жёлтых фонарей грел августовскую ночь и золотил Анечкины кудри. Хотелось прикоснуться к её щеке: такой казалась тёплой в этом свете её кожа.

– Можно я возьму тебя за руку? – серьёзно спросила она.

Я почувствовал, как моё сердце зашлось, и понял, что ошибался насчёт тёплой кожи – ладонь была ледяной.

– Тебе холодно? – удивился я.

– Нет, страшно.

– Почему это?

– Вдруг ты подумаешь, что я дура какая-то…

– Почему это? – заело меня, и она звонко рассмеялась:

– Потому что ты в очках, а я одуванчик! – И свободной рукой она взлохматила свои сияющие в электрическом свете волосы.

Странно, мы шли молча, и говорить не хотелось. Не то чтобы не о чем было, а просто хорошо молчалось. Через определённое количество шагов я поворачивал голову и смотрел на Анечку. Она улыбалась своей загадочной детской улыбкой, и мне хотелось её обнять. Просто обнять, без всяких там поцелуев, и постоять тихо и неподвижно. Но я, конечно, не решался этого сделать.

Мы прошли мимо наших домов, сделали круг под всеми фонарями и вернулись к Анечкиной калитке. Её укрывала тень от растущей во дворе рябины. Мы остановились, и Анечка сама меня обняла. Обхватила руками и прижалась щекой к моей футболке. Стало тепло. Я опустил лицо в её кудри и тоже осторожно приобнял. Мы долго стояли так, потом она спросила:

– Давай завтра вечером?..

– Давай! – прошептал я и кивнул, а получилось, как будто чмокнул её в макушку. В ответ она слегка ткнулась в меня лицом через футболку и убежала. Тихо стукнула на пружине калитка. За занавеской в её комнате зажглась настольная лампа, но мне ничего не удалось увидеть, сколько я ни пытался. Пришлось идти домой.

Полночи на диване я мечтал, как завтра мы будем гулять. Разговоримся и многое узнаем друг о друге. Анечка казалась мне не такой, как все другие девчонки. Беззащитной, но таинственной. Вдруг, чем чёрт не шутит, мне по-настоящему удастся её поцеловать? А уж от местных грубиянов я точно смогу её спасти, ведь я занимаюсь боксом в городе…

Заснул я под утро, а когда проснулся и вышел во двор, чтобы посмотреть в её окно, меня увидела её бабушка и махнула рукой. Я подошёл.

– Миша. – Бабушкино лицо показалось мне хмурым и немного растерянным. – Аня приболела, в больницу увезли. Просила тебе сказать, чтобы ты не огорчался. Её скоро выпишут, и она вернётся.

– А что с ней? – Такого я не ожидал и решил ехать навестить её. – И где она сейчас?

– Тебя туда не пустят, – сказала бабушка, – и звонить ей сейчас не надо.

– Тогда пусть она сама мне позвонит! Когда сможет…

– Ладно, говори телефон.

Когда я шёл в магазин, ко мне подъехали вчерашние ребята на мотоцикле.

– Ты чё, дружбан, каскадёр? – спросил тот, что сидел за рулём.

Я промолчал.

– Анька ж больная, припадочная, она тебя ножичком ткнёт, а ей ничё не сделают! – И он дал газу.

Я остался стоять в сизом выхлопе, а вечером спросил у деда:

– Что с Анечкой такое?

– Толком не знаю, – дед вздохнул, – но что-то нехорошее.

На следующий день я уехал в город, домой.

Анечка позвонила через неделю.

– Привет!

– О, привет!

– Я сегодня ненадолго приеду в город! Одна! Увидимся? Можем погулять…

– …Конечно! Позвони мне, когда будешь подъезжать к автовокзалу.

Её голос казался вполне радостным, но всё же… Как гулять с ней по городу? Это же не деревенская ночь под фонарями, это городской полдень! Я длинный очкарик, она кудрявый ребёнок. Что подумают знакомые, если увидят? Да просто прохожие? А вдруг с ней случится… припадок? Что я буду делать?

Внутри у меня на несколько мгновений всё сжалось до спазма, я стиснул зубы и кулаки. Понял, что презираю и ненавижу себя. Я внёс её номер в чёрный список, а незнакомые номера решил не брать. Но мне никто и не звонил с незнакомых – вряд ли она догадалась попросить у кого-нибудь телефон. А если догадалась, то постеснялась. Постеснялась меня! А если… Хорошо, если она почувствовала ко мне то же самое, что испытал к себе я! Но она могла просто пожалеть меня и остаться одна, на вокзале, в городе и вообще.

Внутри у меня до сих пор всё сжато в спазм.

14

В армию Петю не взяли по причине плоскостопия, и это тоже больно ударило по его самолюбию, но одновременно принесло облегчение. Мало ли что там может случиться, в этой армии? Он мечтал возвратиться со службы в форме, с десантными аксельбантами, пройтись в берете, сдвинутом на затылок, по проспекту от вокзала до подъезда, а потом вечером рассказывать салагам во дворе, чем отличается РД от РГД. Вместо этого он поступил на филфак и учился в группе, где кроме него был только один юноша, худой и бледный очкарик Вадим, у которого по издевательски странной прихоти природы ноги были несуразно длинными относительно туловища. Петя старался не общаться с Вадимом и не подходить к нему близко.

Когда Петя окончил институт, ему предложили остаться преподавателем на кафедре. Довольно скоро он женился на своей студентке, однако через год развёлся и дал себе зарок не увлекаться девушками с факультета и вообще из института. Семейная жизнь не сложилась с самого начала, хотя и началась со страстного романа. Избранница Петра была похожа на пленённую мавританку, темноока и стройна, но оказалось, что готовить, как Петина мама, она не умеет и, главное, не хочет уметь. К тому же отвязные вечеринки на физтехе и даже, о ужас, на физвосе ей нравились несколько больше, чем уютные семейные вечера, и когда Петя написал ей диплом и помог с госэкзаменами, она заметно охладела к молодому мужу. Детей не случилось.

Оставшись один, Петя стал вести образ жизни угрюмого холостяка, обосновался в двухкомнатной квартире, которую отписали ему родители, разменяв перед этим свою и переехав в однокомнатную. Он завёл себе маленькую лысую собачку безумно дорогой породы, назвал Изольдой (сократив до Изи) и водил её дрессировать. Собачка часто болела, и тогда он вызывал стареющую маму с ней сидеть, поскольку дела кафедры не оставляли ему свободного времени.

Тема кандидатской диссертации, которую он с блеском защитил, звучала так: «Влияние святой инквизиции на развитие литературы Средних веков». Он потратил на неё три года своей жизни, но нисколько не жалел об этом, потому что во время работы над ней понял несколько важных вещей, которые изменили его жизнь.

Он понял, что бог, если он есть, просто устал нас любить, как поётся в песне. Богу не до слабых, не до больных или бедных. Не до старых, поскольку он сам, видимо, стар и не упомнит всего, что происходит в его мире, не успевает за этим следить. Иначе откуда столько зла? А справедливости нет и в помине! Значит, надо быть сильным, надо хоть и надеяться на него, но и самому не плошать. Если уж велено возлюбить ближнего и помочь неимущему – сначала заимей то, чем сможешь поделиться. Этому, кстати, и история учит, и литература, и даже история литературы, дисциплина, которой вдохновенно занимался сам Петюша.

Как с удивлением он выяснил, инквизиция, карая вольнодумцев, выстрелила себе в ногу. Казнив Джордано, она не устрашила Галилео, а только сделала его хитрее. Она заставила мыслителей не просто мыслить, но соображать. От чистых фактов и сакральных знаний наука обратилась к выучившейся жонглировать словами и потому ставшей изощрённее литературе. Жонглёры, кстати, изначально были сочинителями и поэтами. Своими выдумками, смелостью и лёгкостью в умении манипулировать словами они подняли литературу на новую высоту. Не отсюда ли стало известно, что сказка – ложь, да в ней намёк? А трубадуры даже бога в целях конспирации стали называть с маленькой буквы. Петюша взял с них пример.

Ещё он убедился в том, что большинство людей сильны только на словах, на деле же слабы и лживы. Мало того что никто не выносит пыток и травли, но ведь почти никто по-настоящему и не верит в то, что утверждает. На протяжении всей истории борьбы реакции с прогрессом лишь малое стадо смогло пойти на муки и на смерть за свою веру, а остальные отреклись. Да и стадо это, если разобраться, было одержимыми, то есть ненормальным.

Размышляя о том, как быть сильным и в то же время нормальным, Петя понял, что перво-наперво следует озаботиться силой физической. Нужно продолжать тренировать тело. А в здоровом теле здоровый и дух, он окрепнет вместе с организмом. Ведь и Пётр означает «камень». В одной своей комнате Петя устроил спортивный уголок. Поставил скамейку со штангой, повесил боксёрский мешок. Никаких зеркал или плакатов с мускулистыми мужчинами на стенах размещать он, естественно, не стал. Обстановка в его мини-спортзале была аскетичной. Но всё же он поймал себя на мысли, что дополнительно дисциплинироваться не помешает. А у кого дисциплина? У военных, конечно, только у настоящих. Например, у разведки.

Петя купил военную форму. Наткнулся как-то зимой на барахолке и ещё поторговался, скрывая радость от удачной находки. Форма была простая, солдатская. Камуфлированная куртка и штаны. Однако у продавца, похмельного хромого ти-па, нашлась и шапка-маска, и кепи, тоже защитной расцветки. И даже десантный значок «100 прыжков», на который продавец цену не уступал. Петя купил и его. А вот берцы приобрёл дорогие, хорошие, новые, в специализированном магазине. Летом и зимой бегал в этих берцах и камуфляже кроссы по парку на своей окраине, ловя заинтересованные взгляды и представляя себя на марш-броске. Застирал «комок» до сильной потери цвета и вешал на стену в углу спортзала. Прикалывал значок.

– А где ты служил, Питер? – разглядывая парашют значка, спросила его одна раскованная дама, которую Петя пригласил к себе после знакомства в баре «Астролябия», в просторечье – «Зелёная тоска». В нём собирались выходными вечерами все мечтатели и мечтательницы округи.

– В штабе писарем! – весело, в тон ей ответил Петя.

– Ну, не хочешь, не говори! – Она провела пальчиком по шероховатому в середине и гладкому у края грифу штанги.

– Тебе правда интересно? – продолжал улыбаться Петя.

Он надеялся, что нравится даме. Ему казалось, он дважды поймал на себе её недвусмысленный взгляд. Дама была немного старше и чуть пьянее Петюши, и он решил рискнуть, раз уж она согласилась зайти на чай.

– Пожалуй. – Дама улыбнулась и в третий раз посмотрела Пете прямо в глаза.

– Хорошо, скажу, – согласился он, – но с одним условием.

Она продолжала молча смотреть на него.

– Я расскажу какую-нибудь короткую историю. – Петя начитался этих историй в военных журналах. – А ты решишь, правда это или нет. Если угадаешь, я выполню твоё желание, а если нет – ты моё. Идёт?

Он намеренно использовал глагол «идёт» вместо краткого прилагательного «согласна». Он нейтрален, без перехода на личности.

– А как я узнаю, что ты не обманул меня? – Она задумчиво улыбалась.

– Слово разведчика тебя устроит? – уже серьёзнее спросил Петя и добавил лениво: – Ну хочешь, военный билет покажу?

Даже сейчас Петя не перегибал и не переходил на жаргонные словечки типа «военник». Хотя билет у него тоже имелся. Потёртый и состаренный, с молодой Петиной фотокарточкой и расплывчатой фиолетовой печатью.

– Не надо билета. – Она тоже слегка посерьёзнела. – Ведь джентльменам верят на слово?

– Однажды ночью в горах не нашлось ровного места, чтобы ночевать. Одни склоны. И нам пришлось лечь в спальниках прямо на кладбище, посреди могильных камней. Только там можно было уснуть и не укатиться вниз. Оно маленькое такое, кладбище, камней девять где-то, и под каким-то деревом, даже не знаю каким. Осень была, листья облетели. И темно, один фонарик с красным стёклышком, чтобы не демаскироваться. Ну как, правда?

– Правда! – сказала она с шутливым вызовом.

– Ну и каким будет твоё желание? – На Петином лице промелькнуло мнимое огорчение.

– Расскажи ещё одну, – предложила она, – условия те же.

Петя сделал вид, что задумался:

– В одной деревне, мы знали от доносчика, отсиживался некий… абрек. Мы его ночью взяли тихо, утащили в лес, и командир наш, Шаман, его допрашивал. С пристрастием. А потом велел мне его ликвидировать. Молча чтоб, без шума. А?

– Как это «без шума»?

– Ну, штык-ножом…

– И ты ликвидировал? – спросила она испуганно.

– Угадай!

– Это слишком ужасно, чтобы быть правдой, но да, правда! – пробормотала она.

– Нет, не пугайся, – усмехнулся Петя, – мы его с собой утащили и сдали на «фильтр», ну, в комендатуру. Ты проиграла, и поэтому должна сдержать слово.

– И каково твоё желание? – Казалось, она облегчённо вздохнула.

– Побудь со мной до утра?

Петя остался весьма доволен своей выдумкой. Дама была горяча и податлива. Утром в постели она, сидя у Пети на спине в его же майке-тельняшке и разминая Петины крупные плечи, спросила, почему у него на теле нет ни одной татуировочки со службы, ни черепа с костями и в берете, ни какой-нибудь надписи типа «ГРУ СПЕЦНАЗ – никто кроме нас», какие она видела у подвыпивших десантников 2 августа. Ни даже группы крови? Не задумываясь, Петя ответил, что подписывал бумагу о неразглашении военной и государственной тайны, да и вообще тату – это моветон. А группа крови у него вторая положительная, выбита на «собачьей бирке», то есть на солдатском жетоне, вместе с личным номером, хочешь, покажу? Гостью удовлетворил этот ответ, она стала ещё нежнее и ласковее, и Пете подумалось, что басни его действуют. Однако после этого случая он приобрёл штык-нож, да и жетон заказал у гравировщика.

Помимо физической подготовки, важна была и крепость духа. Чтобы её добиться, нужно чётко определить цель. Ну да, не больше и не меньше как цель своего существования. Петя с юности смутно ощущал необходимость целеполагания, но только во время работы над диссертацией ему стало казаться, что он видит образ себя такого, каким хочет стать в будущем. Причём не только внешне – спокойного, уверенного и крепко стоящего на ногах мужчины с задумчивым прищуром светлых глаз и хемингуэевской бородкой, скрывающей его детский и немного вялый подбородок, но и ведущего определённый образ жизни, совершающего осознанные поступки.

Он долго не мог облечь в плоть этот образ, дать ему имя. К чему стремится любой человек, чего желает более всего? И деньги, и слава, и положение в обществе – не главное. Петя чувствовал спиной, что это лишь следствие чего-то более важного. Того, без чего слава и деньги – досужая болтовня и резаные бумажки. Без чего положение в обществе – пошлый снобизм. Без чего нет сатисфакции и счастья. Со временем на кафедре он стал ведущим преподавателем, студенты уважали и побаивались его, большого, хмурого, умного и бородатого. Деканат не вмешивался в процесс его общения с ними, даже ректор, ценя Петю, закрывал глаза на некоторые его лекционные вольности в разговорах о демократии, власти и свободе…

И однажды до него дошло – свобода! Вот этот образ. Полная независимость. Спокойствие, уверенность и мужество. Как просто всё оказалось! Свобода – это всё! Возможность поступать, как тебе нужно. Мечта диссидентов, подростков и зеков. Лозунг истинной демократии, последний возглас страшным способом казнимого героя. Даже бог, если он есть, не может отнять у человека свободу, не говоря уж о царе или палаче.

Достичь настоящей свободы – значит испытать ощущение полёта и неограниченного выбора в мечтах, делах и поступках, это ли не соблазнительно? Возникает вопрос: а какая она, настоящая? Энгельс с осознанной необходимостью казался Пете хотя и в чём-то верным, но скучным и устаревшим, впрочем, так же, как и Кант со своей свободой, ограниченной нравственным законом и французской Декларацией прав человека и гражданина. Зато древние Платон и Аристотель для Пети ничуть не потускнели. Свобода в выборе судьбы, свобода от деспотизма, свобода противостоять бедствиям человеческой жизни – достойнейшая цель существования мыслителя.

Спиноза вызывал у Петюши грустную улыбку. Его свобода как любовь человека к богу и бога к человеку казалась ему не просто заблуждением, но издёвкой. Какая там, к чёрту, свобода в любви? Зависимость одна. Химера и волнение в крови. Плюс извращение в чистом виде, где бог садист, а человеки – мазохисты. Хайдеггеровская свобода, вызванная страхом, виделась ему более реальной, но слишком однобокой. Всё-таки страх – это стимул со знаком минус. Такого можно со страху наворотить…

А вот Ницше – молодец! Мыслить по-своему, не так, как все, – вот один из признаков незакостеневшего ума, истинной свободы. И стоять на своём до конца, не важно, правым тебя считают или нет, болен ты или здоров. Ты прав для себя, ты – последняя истина, ведь ты ищешь первопричины вещей, а не веры. Точнее, ты веришь лишь в то, что знаешь сам, что испытал на своём опыте. Бездоказательная, слепая вера – вредная привычка, её нужно искоренить. Это потребует усилий. Борьбы и даже драки. Как хорошо сказал великий Фридрих о том, что свободный человек – это борец! Вы только послушайте: «Высший тип свободных людей следует искать там, где постоянно приходится преодолевать величайшие препятствия в пяти шагах от тирании и на самом пороге рабства!»

Не зря столь любимый Петей Горький был так вдохновлён Фридрихом, что носил такие же усы и писал о буревестнике. Своих студентов Пётр Фомич учил мыслить нестандартно. Не доверять, но проверять. Выстраивать логические цепи. Не верить в чудеса, а доходить до сути.

В тот вечер, когда умерла его старая маленькая Изи, он собирался проводить на кафедре консультацию по подготовке к экзаменам. Мама уже пришла, он открывал ей двери, когда Изольда, покачиваясь на тонких лапках и тяжело дыша, вышла из комнаты её встретить и легла на пороге. Пока Петюша помогал маме раздеться, он краем глаза заметил, что Изи уже не дышит, но дождался, пока мама сама это увидит. Мама увидела, вскрикнула, запричитала и опустилась на пол возле мёртвой собачки. Петя погладил маму по голове, видя, что слёзы текут по её щекам. Сам он несколько раз тяжко вздохнул и, прислушавшись к себе, убедился, что не чувствует страдания и боли. Вдвоём они укутали собачье тельце в чистую тряпку и уложили в картонную коробку. Решили похоронить утром в парке.

Провожая маму домой и по пути выслушивая её эмоциональный рассказ о том, какая Изи была умная и весёлая, наблюдая то мамины слёзы, то смех, он думал, что для подлинной свободы человеческого духа, помимо прочего, необходимы пластичность и гибкость личности, даже некий артистизм. Мы все и всегда играем какие-нибудь роли, иногда чуть-чуть, иногда переигрывая. Осознанно или не очень, но подстраиваемся под любого собеседника, будь то студент или декан, старик или ребёнок. Порой с собакой мы говорим, как с человеком, причём серьёзнее и искреннее, чем с ним. Это не делает нас менее свободными – наоборот, расширяет наши горизонты, если мы сможем понять и принять чужую точку зрения и другой взгляд на вещи… «Но всё же свой собственный взгляд важнее, – устало резюмировал Петя, – а на другие не хватает ни времени, ни сил».

Он не стал заводить новую живность. Было грустно, но отвлекаться не хотелось – если уж свободен, значит, одинок. Да и мама очень постарела, ей стало трудно подстраховывать Петюшу. Он остался наедине со своими размышлениями, книгами, гантелями и редкими гостьями.

Время шло. Игры с военной формой остались в прошлом. Ну, почти остались. Теперь для расширения границ своей свободы Петя купил мотоцикл. Могучий чёрный байк и всю экипировку к нему: куртку, шлем, сапоги, краги. Он не вступал ни в какие байкерские сообщества, но по выходным, а иногда и ночами гонял с бешеной скоростью по федеральной трассе, сняв номера и улетая от полиции просёлками, переходящими в лесные дороги, куда стражи порядка соваться не хотели. Довольно скоро он прилично изучил эти просёлки со всеми окрестностями и свёл риск быть пойманным к минимуму. Возвращаясь в свой съёмный гараж, он тщательно и нежно намывал мотоцикл с шампунем, очищал от грязи кожу экипировки и полированную скорлупу шлема, похожего на яйцо динозавра.

Средства на эти недешёвые приобретения он добыл обычным репетиторством. Оказывается, самая дорогая вещь на свете (после глупости, конечно) – это надежда. Студенты, выпускники, абитуриенты и, главное, их родители были готовы хорошо оплачивать надежду на сдачу экзаменов. Поначалу Петя осторожничал с платными консультациями, но потом понял, как вести себя с подопечными, и перенёс эту работу с кафедры домой.

Если соблюдать несколько простых правил, усвоил Петюша, риск в таком заработке тоже минимальный. Ничего конкретного не обещать. Не брать на себя невыполнимых обязательств. Не жадничать. Сильно не грузить детей наукой. С приятными студентками личных отношений не заводить, а от студентов никаких услуг не принимать. Поддерживать сугубо деловые отношения, и тогда деньги дадутся довольно легко.

Люди, снова и снова убеждался Петя, одинаковы. В подавляющем большинстве приспособленцы. Свобода им не нужна. Юношам нужен диплом, чтобы лучше устроиться в жизни, заняв удобное место для старта карьеры. Девушкам – чтобы с этого места удачно выйти замуж. При прочих равных образованная барышня имеет больше шансов, чем неотёсанная клуша. Это выражение Петя услышал от бабушки одной из студенток и запомнил потому, что оно рассмешило его своей неправильной точностью. Оксюмороном назвать нельзя, но всё же что-то есть в нём, что-то есть.

Ему пришлось признаться себе: люди раздражают его. Он пытался с этим бороться, ставить себя на их место, но безуспешно – это чувство с годами росло и становилось всё сильнее. Его раздражала их предсказуемость и шаблонность. Мудрость и непогрешимость руководителей, зависть и любопытство коллег. Лень и наивная хитрость студентов. Шум соседей. Плач детей. Тупость и медлительность участников дорожного движения. Общая суетливость и беспардонность. Зависимость от чужого мнения. Глупость. Жадность. Цинизм.

Ни разу в жизни не попался Пете человек, который глубоко бы его заинтересовал. Даже его учителя, профессора и педагоги, были просто знатоками, учёными, книжными червями, и никто из них не стал для него примером. Только в книгах встречаются личности, констатировал Петя, и только в книгах находил он какое-то подобие истинной свободы. И всё так же терпел и скрывал своё раздражение. Надеялся стать исключением из правил жизни.

Постепенно не только студенты – вообще все вокруг стали называть его Петром Фомичом. Да и пора бы, к сорока уже. Судьба не выскакивала из накатанной колеи, он успешно и интересно преподавал, достаточно зарабатывал репетиторством, размышлял над докторской. Параллельно качал железо, борясь с растущим животом. Гонял на байке и летал отдыхать к чёрту на кулички. Индия, Куба, Вьетнам, Португалия. Он полюбил океан. Жил же, как и прежде, всё в той же родительской двушке на седьмом этаже. Здесь ему нравилось, да и к чему холостяку хоромы? Но жажда какой-то другой жизни, вольной, без берегов и границ, росла в его сознании горчичным семечком.

На более высокий уровень личной свободы Петюша вышел так. В квартиру над ним въехал новый владелец, молодой человек лет двадцати с небольшим. Петя видел его дважды и как-то мельком. В первый раз, когда тот, не желая ждать лифта, спускался бегом по лестнице, Петин взгляд зафиксировал белую осветлённую чёлку, наглый прищур и джинсы в обтяжку на крепком заду. «Студент прохладной жизни», – вспомнил он выражение своей тётушки, которым та обзывала не нравящихся ей представителей молодого поколения. Хотя отчётливого смысла оно не имело, Петя с ним согласился, ведь во второй раз он увидел нового соседа во дворе, за рулём спортивного БМВ.

Раньше Петя не имел проблем с соседями. Он знал кое-кого из них в лицо и здоровался при встрече. На этом его общение с ними заканчивалось. Теперь же над головой у него начался ремонт, и это ещё полбеды, поскольку ремонт протекал в основном днём, пока Петя был на работе. Резкий стук молотка или скрежещущий вой дрели можно было потерпеть какое-то время, а потом уйти до вечера на кафедру. Зато однажды вечером зазвучала музыка. Хоть Пётр Фомич и не считал себя её ценителем и знатоком, однако до этого он относился к музыке лояльно. Но не к такой же!

От басов, казалось, с потолка посыпалась штукатурка. Поначалу Петя испугался наступления техногенной катастрофы, хотя это сосед всего лишь подключил сабвуфер. Басы стали ритмичными, и Петя догадался – это музыка. Затем послышался речитатив, и Петя понял – зачитывают рэп. Иногда ему доводилось слышать нечто подобное из открытых окон машин своих студентов. Аппаратура сверху оказалась столь серьёзной, что Петя разбирал каждое слово, морщась от неуклюжих словосочетаний и удручающе пошлого смысла. Как ужасен бывает русский язык!

В этот пятничный вечер он выдержал три рэп-баллады и, взглянув на часы, с тоской подумал: «Полицию вызывать рано и стыдно, а знакомиться с соседом не хочется, но, видно, придётся. Не идти же гулять до полуночи! Хорошо, что не позвал Анфису Павловну в гости…» Вжимая голову в плечи под тугими ударами ритм-секции, Петя набросил халат, поднялся в тапочках этажом выше и позвонил в дверь. Вечеринка была в разгаре, его никто не услышал. Он позвонил снова. Тот же результат. Возможно ли расслышать старый дребезжащий звонок в какофонии русского рэпа?

Испытывая чувство бессильной ненависти, как тогда в школе к Гарику Цыгановичу, Петюша постоял у обшарпанной, одинарной, пока ещё не заменённой соседом двери и понял, что все его размышления, мечты и представления о свободе лопаются мыльными пузырями под давлением, нагнетаемым сабвуфером. Не стучать же в растресканный дерматин кулаками и пятками, хоть и хочется ужасно! Он наклонился и заглянул в замочную скважину. Виден лишь кусок стены с ободранными обоями. Петя уткнулся носом в отверстие для ключа и принюхался – из-за двери пахло жжёными тряпками. Каннабис?! Через секунду он принял решение и отправился домой.

Как сразу сделалось легко! Его уже не мучил грохот с потолка, наоборот, он стал подхлёстывать его шальную мысль и убеждать в тяжёлой правоте задуманного дела. Не прислушиваясь, раздастся ли от других соседей железный стук по батарее, он оделся как для похода в бар и направился пешком в свой гараж. По дороге план действий в Петиной голове сложился окончательно.

Разговоры и попытки образумить таких людей, как его новый сосед, молодой самодовольный хлыщ, ни к чему не приведут. Он просто улыбнётся и закроет дверь перед Петиным носом. Его надо наказать. Нет, надо просто пресечь его наглое поведение, мешающее жить окружающим. Не с помощью полиции или общественности, потому что это долго, и нудно, и спорно, а самому. Быстро, жёстко и эффективно. Как?

А так! Петя устроит соседу пожар. В гараже он, вздрагивая от возбуждения, стал готовиться к предстоящему делу. Да, пожалуй, делу. Поджог – дело уголовное. Если он попадётся – всё! Не думать об этом. Страшно, конечно, но если Петя не отреагирует на вызов, он так и останется Бычком Петюшей, который может только фантазировать, рассказывать девушкам небылицы и в одиноком раздражении грызть ногти, включив заднюю скорость при первой же реальной опасности.

Или не рисковать? Ведь жизнь налажена… Куба, Португалия… Если поймают, всё будет скомкано. Позор? Ерунда. С работы выгонят? Это гораздо хуже. А вдруг посадят?! Да нет, до этого не дойдёт, наверное… А если сосед сгорит?! Задохнётся и сгорит? Как потом жить? Зато и не узнает никто, что был поджог, подумают, что с пьяных глаз. Вон как у них накурено… Или всё же отказаться?.. И что, терпеть давящие на мозг басы и отвратные вирши, режущие не уши даже, а душу? Сменить квартиру? А потом и город на деревню? Не задохнётся он и не сгорит! Дерьмо не тонет! Но надо сделать дело чисто…

Размышляя так, Петя почти доверху наполнил двухлитровую бутыль из-под минералки бензином и долил в него моторного масла, чтобы смесь дольше горела. Потом он отодрал от старого бумбокса металлическую антенну и отделил от неё одну трубочку-звено. Нагрел её на огоньке зажигалки и проплавил ею пластиковую бутылочную пробку, закрепив трубочку в отверстии. Получилась детская брызгалка. Надавливая на бутылку с такой пробкой, можно поливать друг друга струями различной резкости и силы до полного восторга или обиды, в зависимости от степени намокания.

Дальше фитиль. Петя скатал в жгутик лист газеты и поджёг его для эксперимента. Слишком туго – горит плохо, медленно и может погаснуть в самый ответственный момент. Тогда он смял газету слегка и тоже остался недоволен. Она взялась слишком быстро и ярко. Можно не успеть уйти и погореть как в прямом, так и в переносном смысле. Бог, как говорят глупцы не только деревенские, любит троицу. В третий раз он снова скатал жгут, но не так плотно, и немного размял, раскрутил его в обратную сторону. Сейчас фитиль его устроил, занялся ровно и спокойно.

Петя заткнул носик брызгалки жвачкой, скрутил ещё один фитиль, запасной, и упаковал всё это в чёрный пластиковый пакет. Убрал его в багажную сумку своего байка. Затем снял со стены старый фиолетовый дождевик с капюшоном, как у пилигрима, и сунул в его карман камуфлированную шапку-маску, подумав при этом: «Знал бы тот хромой алкаш-десантник, что мне её продал, для чего она пригодится, обрадовался бы, небось». В дальнем углу гаража нашёл резиновые сапоги и рабочие перчатки, сложил всё это рядом с мотоциклом и отправился в «Зелёную тоску» – в бар «Астролябия». Тот был рядом, за углом, через дорогу.

«Астролябия» оправдывала своё второе простонародное название. Как и тоска, она была сумрачно полна, но тиха. Или, наоборот, тиха, но полна. Все столики оказались заняты, за ними медленно курили кальяны или тянули коктейли неопределённого возраста и аляповатого вида мутные компании, состоящие из мужчин, смахивающих на женщин, и женщин, одетых как мужчины. Петюша сел к стойке и взглянул на медный астрономический прибор над баром – часы в форме астролябии. Они показывали половину одиннадцатого. «Отстают на пятнадцать минут», – констатировал он, сверившись со своими «Тиссо». Это было не очень-то важно для заведения, открытого круглосуточно, и крайне полезно для Петиного плана.

– Костенька, дорогой, как обычно, будь другом! – обратился он к аккуратно причёсанному бледному бармену с печальными и внимательными глазами.

Тот чуть улыбнулся, кивнул и ответил глубоким голосом:

– Одну минуту, Пётр Фомич!

Через минуту он поставил перед Петей большую кружку тёмного пива с идеальной шапкой пены.

– Как поживает восхитительная Анфиса Павловна? – спросил он.

Костенька знал всё обо всех завсегдатаях бара, не говоря уж о том, что помнил их отчества. В том числе и дам, пытающихся скрыть свой возраст. И всегда тактично использовал свои знания.

– Кажется, неплохо, – вздохнул Петюша, – и кажется, мы теряем её.

– Ах, какая досада! – Интенсивность движений Костенькиных рук, протирающих стаканы, не изменилась, однако голос его стал ещё глубже. – Боюсь, она жестоко пожалеет!

– Время покажет…

– Может быть, рюмочку кальвадоса, Пётр Фомич?

– Немного погодя… – ответил Петя. – Сегодня я уже изрядно нагрузился, Костя.

– Глядя на вас, этого не скажешь, – заметил Костя, – хотя, конечно, выдержка у вас железная.

– Спасибо, друг! – И Петя крупно отхлебнул из кружки.

Время ползло медленно, а после полуночи и вовсе почти остановилось. Петя допил пиво и отполировал его предложенным кальвадосом. «Пусть видит, что я пью, – думал он, – не догадается ни о чём. А меня это только подстегнёт. От ментов что трезвому уезжать, что пьяному, всё равно попадаться нельзя».

Народ в баре менялся, приходил и уходил. Часа в три ночи за стойку к угрюмо молчащему, возбуждённому от своего замысла и уже слегка захмелевшему Петюше подсела полноватая брюнетка в грубом свитере с высоким горлом, тяжёлых ботинках и кожаных штанах. «Рот изящный, а глаза издевательские», – отметил он.

– Не печальтесь, всё будет плохо, – помолчав над коктейлем, вяло проговорила она, – как, впрочем, и должно быть.

Петя внутренне напрягся, но постарался ответить как можно равнодушнее:

– Мне бы вашу уверенность.

– Жанна, это Пётр, – представил его Костя. – Пётр, это Жанна.

– Весьма рад, – кивнул Петя и вполоборота оглядел брюнетку.

Лицо её было бледным, губы презрительно кривились от осознания пошлости этой жизни, а глаза блестели «Маргаритой».

– А уж я-то! – усмехнулась она.

– Друзья, возможно, вас обрадует то, что вы некоторым образом коллеги, – продолжил Костя. – Пётр – без пяти минут профессор и преподаёт литературу в институте, а Жанна – ведущий журналист в издательстве «Горячий город». Вы оба работаете со словом, не так ли?

– Удивительно, что мы до сих пор не знакомы. – Петя, встревоженный высказыванием Жанны, сделал усилие, чтобы поддержать разговор. – Ведь в начале было слово?

– Пожалуй, слово было, – устало согласилась Жанна, сдержала икоту и добавила: – И слово было матом.

Петюше вдруг полегчало: ясно, что она просто пьяна и напугала его совершенно случайно.

– Что ж, интересно! – обрадовался он. – Оригинальный взгляд, за это стоит выпить!

– Ничего оригинального! – немного громче, чем нужно, возразила Жанна. – Всё так и было. Доказать?

– Сделайте такую милость! – Теперь уже Петюша улыбался, а Жанна вызывающе смотрела на него.

– Когда вы бьёте молотком по пальцу, что произносите? Вот так и в первый день творения! Что-то пошло не так, и у творца вырвался мат. Отсюда и теория Большого взрыва. Он просто всё к чертям взорвал со злости, а вы тут с этой вашей любовью… Вы правы, выпить стоит.

– Знаете, я не исключаю, что вы близки к истине. Позвольте предложить вам замечательный напиток?

– А что вы пьёте, профессор? – Жанна, как показалось Пете, стала язвить дружелюбнее.

– Яблочное бренди.

– Звучит заманчиво…

– А пьётся ещё лучше. Хотите попробовать?

– Хочу. А вы хотите меня споить?

– Мечтаю об этом с тех пор, как вас увидел, – серьёзно, без улыбки ответил Петя, взглянул ей в глаза, и Жанна не сдержалась, фыркнула от смеха.

Костя поставил перед ними две рюмки, они чокнулись и одинаково пригубили, а потом залпом допили до дна. Одновременно поставили рюмки. Петя почувствовал себя весело и легко.

– Правда вкусно! – согласилась Жанна, вздохнула, потянулась, как со сна, и медленно моргнула. Потом, опустив локти на стойку, подперла ладонями подбородок, капризно выпятила губы и прикрыла глаза. Через несколько мгновений она уже спала сидя.

– Костя, дружище, не буди её пока, ладно? – В Петюшиной голове внезапно родился новый план. – А я сейчас в клозет, потом отдышусь на воздухе и заберу её отсюда. Выручишь?

– Если она проснётся, Пётр Фомич, я не смогу её держать, – спокойно сказал Костя.

– Просто скажи ей, что я сейчас вернусь, – попросил Петя и, покачиваясь, вышел в туалет, а оттуда на улицу.

Ночь была чёрная, сухая, без звёзд. Всё так же шатаясь, Петя спустился с освещённого крыльца бара и погрузился в темноту. Отойдя подальше, перешёл на бег. Свернул за угол. Пересёк дорогу и углубился в проход между гаражами. Привычными движениями открыл свой гараж и выкатил байк. Затем вернулся, скинул ботинки, надел сапоги, дождевик и шапку-маску. Прихватил фонарик. Шлем надевать не стал. Ощупал в кармане джинсов зажигалку, снял с полки и сунул в другой карман коробок спичек. Подумал: «На всякий пожарный!» – и нервно усмехнулся.

Мотоцикл завёлся чётко и заурчал басом. Фара вспыхнула, Петя прищурился, откинул полы дождевика, как ковбойский дастер, устроился в седле и включил передачу. За три минуты он долетел дворами до парка возле своего дома, заглушил мотор и накатом съехал с асфальта на тропинку между кустами. Несмотря на конец октября, жухлая листва с кустов ещё не вся облетела, и Петю удовлетворило то, что байк под ними был вовсе не заметен. Он достал из сумки пакет, надвинул пониже капюшон и ненадолго прислушался. Тихо потрескивал остывающий мотор, где-то за домами проехала машина, и её звук потерялся в слабом гуле центрального проспекта. Петя ещё раз мгновенно провернул всё дело в голове, выдохнул через нос почуявшийся дым пожарища и, сгорбившись, пошёл к дому.

Во дворе горел всего один фонарь, и тот у первого подъезда, а Петя жил в последнем. Он вошёл в этот свой подъезд со странным ощущением неприятной новизны, но сжал зубы и словно откусил и проглотил таким образом липкие и скольз-кие, как сопли, мысли об отступлении. На каждом этаже он выключал дежурный свет, медленно поднимался дальше и вслушивался в сон соседей. Было почти четыре утра и всё тихо. Пройдя мимо своей двери, он даже не посмотрел на неё. Выключил свет на нужном восьмом этаже и поднялся на девятый. Выключил и тут. Стало окончательно темно.

Всё, теперь надо действовать быстро. Петя спустился к двери соседа, незнакомого и ненавистного, зажёг маленький карманный фонарик и зажал его в зубах. Видно хорошо. Других соседей он не опасался. Обязательно будет слышно, если кто-то из них начнёт открывать двери, чтобы посмотреть в глазок. Можно успеть уйти. Теперь брызгалка. Петя достал её из пакета, снял с носика жвачку и убрал в карман. Пакет повесил на кулак. Ни в коем случае не облиться! Он воткнул носик брызгалки в замочную скважину и осторожно нажал на бутылку.

Сминаемый пластик затрещал и загрохотал на весь дом. В ужасе Петя едва не бросил бутылку и чуть не убежал. Устоял на месте лишь истерическим усилием воли. Плохо соображая, продолжал давить на бутылку до тех пор, пока в ней почти ничего не осталось. Потом вытащил носик из ключавки (неожиданно он вспомнил, как в Болгарии, выпивая на вечернем пляже с местными музыкантами из бара, узнал, что ключавкой у болгар называется замочная скважина, да и узнал-то потому, что их рассмешило это странное русское словосочетание – «замочная скважина») и облил остатками зажигательной смеси замок. Аккуратно убрал бутылку в пакет и достал из него газетный фитиль.

На площадке уже довольно сильно пахло бензином. Петя испугался было, как бы не вспыхнуть при поджоге фитиля, но опять превозмог себя и воткнул скрученную газету в отверстие для ключа. Держится! Он поправил и выгнул фитиль так, чтобы тот мог равномерно разгораться, и, задержав дыхание, чиркнул зажигалкой. Огонь возник с первой попытки. Подавив желание сразу ускакать вниз, Петя поводил язычком огня по краю бумаги и, когда тот уверенно занялся, отвернулся и не побежал, а быстро пошёл вниз по лестнице. Стараясь неслышно шагать через две ступеньки, он ждал вспышки за спиной. Но только спустившись на три этажа вниз, он нутром ощутил, как удушливые пары́ ахнули. Ему даже показалось, что он увидел красный отсвет на стенах подъезда.

Всё! Газета не погасла! Теперь уже точно пути назад нет. Со смешанным чувством испуга и удовлетворения от необратимости совершённого он вышел из подъезда и, на всякий случай качаясь, как пьяный, пересёк тёмный двор и скрылся в глубине парка. Верный друг мотоцикл терпеливо ждал его, завёлся легко и тихо. Ещё быстрее домчался Петя до гаража, не встретив по пути ни души. Там он скинул с себя маскарадный костюм, сложил его в пакет и разобрал на части брызгалку. Оттёр руки чистящей пастой из тюбика – вроде бы не пахнут. Закрыл гараж и быстро зашагал в «Зелёную тоску». По пути зашвырнул пакет в мусорный контейнер. Дело сделано. Оно заняло ровно двадцать минут. Теперь нужно сесть за стойку и успокоиться. Или, наоборот, успокоиться и сесть за стойку. Выпить. Выдохнуть. Обдумать.

Петя вошёл в бар, устало улыбаясь. Жанна всё так же спала напротив Костеньки, уперев подбородок в ладони.

– Она только что спрашивала, – сообщил тот. – Я сказал, вы сейчас вернётесь.

– Спасибо, Константин! – Петя еле сдерживал себя, чтобы не кувыркаться через голову от кипящего в крови адреналина. – Как приятно иметь дело с профессионалом и даже считать себя его приятелем!

– Ну что вы, Пётр Фомич. – Костя улыбнулся так же устало и довольно, как и Петя. – Пустяк! Дело житейское.

– Профессор, где вы бродите? – проснулась Жанна. – Я тут чуть не уснула!

– Да, уже поздно. – Петя искусно подавил зевок. – Быть может, прогуляемся? Подышим осенним утром? Или ещё кальвадоса? Я бы махнул рюмца…

– А который час?

– Четыре.

– Поздно уже. Хорошо, что завтра выходной, – с сомнением посетовала Жанна и, как показалось Петюше, вопросительно посмотрела на него.

– Костя, нам, пожалуй, ещё по одной, и мы покинем эту гостеприимную гавань. – Петя пододвинул ему крупную купюру. – Ведь завтра выходной, и надо выспаться. Спасибо за прекрасный вечер. Сдачи не надо, – добавил он негромко и повернулся к Жанне. – Тут… ждать трамвая безнадёжно. Я провожу вас, если можно? Куда? Да хоть на край земли! Пошли? Ответила: «Пошли!»

– Каков наглец! – удивлённо констатировала Жанна. – Откуда это?

– Из Самойлова. Извините, Жанна, настроение просто хорошее. Радуюсь!

– Чему же?

– Если я скажу вам правду, вы не поверите.

– А вы скажите! Там посмотрим…

– Радуюсь жизни! Хорошему вечеру. Тому, что мне всё удаётся сегодня. Знакомству с вами, наконец!

Он помог ей одеться и спросил:

– Вызвать такси или пройдёмся?

– Сначала пройдёмся, – ответила она и взяла его под руку.

Но прогулка в темноте и холоде октябрьского утра удовольствия не принесла. Хоть Пете и было жарко, Жанна тряслась и стучала зубами. Беседа не клеилась, и Петя поймал такси.

Они влезли на задний диван авто и в тепле перевели дух.

– Меня домой! – категорически заявила Жанна, справившись с дрожью. – Чехова, пять.

Она откинула голову на сиденье и закрыла глаза.

– Хорошо, – согласился Петя. – Шеф, проедем по Пушкинской?

Он захотел посмотреть, что происходит возле его дома. Ещё на перекрёстке Петя увидел, что во дворе стоят пожарная машина и скорая. В желудке резко образовался вакуум, мысль на секунду замерла, и пересохло в горле. Точно так же, как Жанна, Петюша зажмурился и откинулся на спинку сиденья. Даже отвернулся от окна. Сухо сглотнув, представил себе выгоревшую квартиру, задохнувшегося или, того страшнее, обуглившегося соседа и полицейских в форме и в штатском, опрашивающих жильцов. Захотелось в туалет, Петя сжал кулаки и скрестил ноги.

У дома Жанны он разбудил её, помог выбраться и рассчитался с таксистом.

– Что с вами, профессор? – спросила Жанна, сфокусировав взгляд. – Лица на вас нет…

– Мне срочно нужно в туалет, – ответил Петя тусклым голосом, и Жанна, приглядевшись, поняла, что он не шутит.

– Идём, – вздохнула она.

Всё утро Петя просидел у Жанны в туалете, а когда смог выйти оттуда, извинился перед хозяйкой, измученной и раздражённой, распрощался и пешком поковылял домой.

Сразу заходить в подъезд показалось страшно, и, засунув руки в карманы, он сначала обошёл дом кругом. Окно соседа на восьмом этаже было затянуто какой-то синей тканью. Петины окна, кажется, целы. Собравшись с силами, Петя дёрнул дверь подъезда, поднялся на площадку первого этажа и вызвал лифт. Пахло гарью. Какое счастье, лифт приехал! Из него вышла соседка снизу, симпатичная женщина Петиных лет.

– Здрасьте! – попытался улыбнуться ей Петя. – А что это у нас? Горим?

– А вы не в курсе? Сосед над вами чуть нас не сжёг всех. Всю ночь они там колобродили, музыка на весь дом, а под утро слышим – пожарные с сиреной. Всё там залили пеной, вода по стенам аж до пятого текла! Вы посмотрите, не протекло ли к вам?

– Сейчас поднимусь! – заторопился Петя. – Я только что приехал… Все ли хоть живы?

– Да живы, живы! Что им, наркоманам, сделается? Какой-то девке только плохо у них стало, на скорой увезли. Участковый приходил, сказал, все пьяные, обдолбанные, ремонт делали. Вот и доремонтировались! Ацетон, что ли, вспыхнул у них…

Двери лифта закрылись, и Петя выдохнул. Слава богу! Нет, бог тут ни при чём. Всё точно рассчитано и сделано чётко! Петя поднялся на восьмой этаж – соседская дверь сильно обгорела и дверь соседей справа тоже была покрыта сажей, а пол и стены на площадке оказались все в грязных и сырых подтёках. Спустившись в свою квартиру, закрыв за собой входную дверь и оглядевшись – всё нормально, сухо и светло, Петя почувствовал себя Джимом Хокинсом, вернувшимся после опасного плавания в старый отцовский трактир «Адмирал Бенбоу». Он переоделся в халат, сварил крепкий кофе, плеснул в него немного коньяку и вышел на лоджию.

Внизу шумела утренняя улица Пушкина. Гудели троллейбусы, воняли дизелем грузовики. По пешеходнику спешили люди, их пропускали бесконечно тянущиеся в хвост друг другу очереди автомашин. Петя прихлёбывал кофе, грел ступни на тёплом полу и улыбался, слегка щурясь. Он смог. Не струсил. Добился своего – тишины. Теперь он уже не Бычок Петюша, а Пётр «Кремень» Плимплюс, властелин огня и гроза обдолбанных рэперов-ремонтников. Усмехнувшись, он вернулся в комнату и прямо в халате лег на диван. Укрылся пледом. Решил, что может позволить себе отдохнуть. Всё обдумает завтра. Кофе с коньяком всегда хорошо его усыплял, и в этом он тоже видел нестандартность своей нервной системы.

Назавтра он в отличном настроении отправился в магазин за молоком и круассанами, не стал ждать лифта и побежал по лестничным пролётам вприпрыжку, как сосед-погорелец. Между четвёртым и третьим на полном ходу оступился и рухнул. Сломал со смещением ногу в голеностопе.

В больнице он с ужасом понял, что тщедушный переломыш Пятаков может легко прочесть его мысли, а в свои, как этих грубых грузчиков, почему-то не пускает, и сосущее чувство реальной опасности снова проснулось в его желудке.

Хоть Пятаков и вряд ли его сразу кому-нибудь выдаст, так оставлять ситуацию нельзя. Вон как он чётко разглядел рак у Витюши! Однако нельзя и усиленно думать об этом. Избавиться от него всё равно придётся, но как? А так. Спонтанный сепсис! Минералка для физраствора есть, шприц тоже добыл, похитил в перевязочной. Где взять хорошей грязи-заразы? На костылях и с «Вересковым мёдом» в голове он проскакал мимо Гаврика из палаты, в туалете собрал марлей все сливки, растворил и отжал их в мыльнице. Наполнил промывочный шприц. Вернулся назад. Когда из палаты вышел пациент Темчинов, он остался с пациентом Пятаковым, опасным и вредным медиумом, один на один…

15

Похороны бича Андрюхи оказались первым и единственным делом, сделанным нашей троицей как надо, на инерции больничного чуда. И чудо закончилось, будто понемногу сдулся накачанный гелием шарик апельсинового цвета. Или это я перестал его видеть? Не знаю, но внутри у меня возникла какая-то пустота. Если не сумрак.

Сначала встал Гаврик. О, всем было больно и трудно! Ему двигаться, а нам смотреть на него. А радость ещё раньше куда-то испарилась. Видно, Гаврик плотно закупорил свой портал (если можно его так назвать), и мы с шефом, морщась, наблюдали, как он пытается перейти из положения лёжа в вертикальное, минуя сидение на диване. Хоть он весь вспотел и побледнел (в пол-лица синяк стал серым), это ему удалось. Он побрёл в туалет. Со спины он казался хронически больным подростком, скрюченным сколиозом.

Мы с шефом переглянулись. Не знаю, как он, а я спросил себя: что я сейчас тут делаю? Что собираюсь предпринять? Отчего так тоскливо? Уже вечер, и мне хочется пойти домой, съесть макароны по-флотски, запить их киселём из пачки и сесть там же, на кухне, сочинять стихи, оставив мытьё посуды на утро… Я знаю, что они слабы, мои стихи, почти бессильны, но мне мучительно приятно ими заниматься. Да и никому я их и не показываю, кроме Вакуума, а тому любые вирши с рифмами «кровь – морковь» или «ботинки – полуботинки» кажутся сонетами Петрарки, потому что он влюблён. И к тому же деревенский… Итак, сейчас в квартире Чингисхана я почувствовал себя лишним.

Однако шеф, как оказалось, думает по-другому. Пока Гаврик молчал в туалете, он на кухне принялся готовить ужин на троих. Те же макароны по-флотски. Меня порадовало, что, как и я, он без предрассудков набрал в кастрюлю горячей воды из-под крана и поставил её на конфорку. Скорость и экономия. Чугунная сковорода, тушёнка и лук, нарубленный устрашающего вида пиратским ножом прямо на дубовой колоде его ладони. Чёрный чай, заваренный в пузатом глиняном чайнике объемом литра в полтора (граммов пятьдесят чая, не меньше). Конфеты «Белочка» в зелёных обёртках из плотной бумаги в старомодной резной стеклянной вазочке. Чингисхан, собирая на стол, озвучивал мне свои планы.

– Сейчас поужинаем, – говорил он сурово, словно мы готовились к бою, – и вы, Миша, ступайте домой. В восемь тридцать утра приходите, позавтракаем и займёмся делами. Мне придётся задействовать все мои связи, чтобы за день управиться с похоронами. Позвоните Василию и предупредите, что вас завтра не будет. Ну а дальше увидим…

Гаврик вышел из туалета, когда мы уже подумывали постучать в дверь. Он старался не кривиться от боли и даже пытался виновато улыбаться. Лицо его при этом принимало совершенно непередаваемое выражение пришельца с планеты, уничтоженной эпидемией космической проказы. Чингисхан сокращённо повторил ему сказанное мне и добавил:

– Послезавтра мы с Мишей приступаем к работе. Вам, Гавриил, предлагаю остаться здесь и долечиваться. Нет?

Шеф вздохнул и широким жестом пригласил нас за стол. Я сел. Макароны были восхитительны. Что он добавил в зажарку? Гаврик взял пододвинутую шефом тарелку и ел стоя. Жевать ему тоже было больно, он проглотил несколько ложек и стоял в раздумьях, как поэт на балу у предводителя уездного дворянства. Ужин прошёл в молчании.

После чая я ушёл домой и всё думал: «Что же, теперь всегда так будет? Увидели чудо, и хватит? Порадовались, и привет?» Однако решил потерпеть до ближайших событий, нюхом чуял: надо приглядеться и прислушаться внимательнее. Скучать и хандрить не придётся, на это надежда жива.

Утро, как всегда, оказалось удалее вечера. Я проснулся ровно в пять с чувством тревоги. Попытался понять, отчего волнуюсь, и решил – оттого что всё же надеюсь узнать от Гаврика ещё что-то важное для себя и заодно увидеть, как рядом с ним плавится броня Чингисхана. Не стал варить кофе, зато целый час размышлял, в каких ботинках идти к товарищам по борьбе. Поначалу я обозвал их так, но, подумав, отказался от борьбы. Какой из меня борец? Зритель. Как конкретно бороться, мне толком ещё не понятно… Короче, в чём идти к товарищам?

У меня есть три пары зимних ботинок. Одни я купил с первых денег от шефа, они модные, красивые и дорогие. Другие рабочие, их мне выдали в бригаде. Вакуум и выдал. По приказу Чингисхана. Их всем нашим выдают вместе с робой. А третью пару я украл. Они долго стояли в бытовке ничейными, все в грязи и в пыли, потом я как-то забыл свои рабочие боты дома и обулся в эти. Они оказались крайне удобными. Я ушёл в них домой, отмыл и намазал их кремом, они засияли, как новые, потому что фирма́. Они нравятся мне больше всего. Я решил идти в них, и если Гаврик раскусит меня, а я это увижу, то… Не знаю, что будет. Наверное, всё же сознаюсь шефу.

С такими вот мыслями я отправился из дома на похороны. О самих похоронах я не думал. Есть кому о них думать. А я просто посмотрю и послушаю, если надо – помогу.

Мой путь к дому Чингисхана проходит в одном месте через мостик над речкой. Маленький горбатый мостик на пешеходной дорожке. Речка тоже маленькая, почти ручей, но не замерзает почему-то даже в сильные морозы. В ней круглый год живут утки, питаются хлебом гуляющих в парке. Они толстые, и я ни разу не видел, чтоб они летали. Так, похлопывают крыльями и крякают гортанно. Гребут красными ластами в чёрной воде. Но как они не мёрзнут тут, когда по берегам лежит снег, а тихие заводи под коркой льда?

Ранним утром в темноте под мостом горел костёр. Какой-то человек определённой внешности и, видимо, без определённого места жительства кипятил в котелке над костром воду, а заодно промышлял в речке на короткую бамбуковую удочку, похожую на старинную лыжную палку. Он насадил на крючок кусок булки и забросил его в утиную стайку. Красивый бодрый селезень с зелёным горлом схватил эту булку и рывками заглотил. Человек потащил его за леску из стайки, тот закричал и забил по воде крыльями. Остальные утки быстро отгребли от него в общем для всех направлении и на крики не оборачивались, будто боялись смотреть, что с ним будет.

А было вот что. Человек, сгорбленной спиной и тёмным лицом похожий на первобытного охотника, какими их рисуют в учебнике истории, подтащил добычу вплотную к себе и наступил на неё ногой. Одновременно он перехватил бамбуковую палку за другой конец, коротко замахнулся и хлестнул ею бьющегося селезня по шее. Движение показалось мне крайне профессиональным – не впервой, сразу ясно. Птица мгновенно затихла. Охотник достал из кармана складной нож, открыл его и склонился над убитой уткой. Разделывание добычи заняло не больше трёх минут.

Сначала он почти выдернул из горла селезня крючок, а когда тот застрял где-то в клюве, просто отхватил ножом утиную голову и положил её до поры на плоский камешек у бегущей воды. Затем так же быстро мужчина разделался с ластами и крыльями (по локти), надорвал кожу на шее жертвы и чулком сдёрнул с птицы шкурку вместе с перьями. Потом проткнул у тушки пальцем брюшко, расширил отверстие, просунув в него ладонь, и вымотал наружу кишочки. Чёрными пальцами, поблёскивающими кровью в мерцании костерка, он отделил потрошки от ненужного ливера, присовокупил их к отложенной на камень голове, а остальную требуху движением сеятеля бросил в речку. Будто заодно уж и рыбу прикармливал. Сполоснул готовую тушку в ледяной воде и опустил её в кипящий котелок. Добавил туда же потроха.

Стоя в нескольких метрах в парке за деревом, я с великим интересом наблюдал за этим процессом и думал сразу штук десять мыслей: «А смог бы я жить так, как этот бич? Не знаю. Вряд ли. И уж точно не сейчас… Кем был он раньше? Не знаю. И даже не могу представить… Что привело его к такой жизни? Судьба или собственный выбор? Может, всё сразу? Неизвестно. Сколько ему лет и сколько он ещё так проживёт? Непонятно. Думает ли он о чём-то отвлечённом? Или не думает вообще ни о чём, а просто подавляет голод, холод и похмелье? И не подобного ли персонажа мы собираемся сейчас хоронить?»

Вот он – прячется под мостом от посторонних глаз, но вряд ли стесняется. Опасается, как бы не помешали. Кто знает, сколько вокруг добропорядочных граждан, сочувствующих «зелёным»? Ведёт себя естественно, как хищник среднего размера, и выражения его лица отсюда мне не видно. Показалось только, что глаза его отразили тусклый огонёк костра, когда он посмотрел в мою сторону. Да нет, это просто мрачная романтика в моей башке… Эх, если бы не спешка, интересно было бы узнать, что он станет делать после того, как съест добычу! Ведь и первобытный охотник не продержится долго у костерка в зимнем городе. Куда понесут его истоптанные ботинки? В какой норе или подвале заночует? И понимает ли вообще он человеческую речь? На то, чтоб это выяснить, времени нет.

У Чингисхана меня ждал завтрак – яичница с колбасой и кофе с бутербродами. В прихожей, почему-то заранее наготове, стоял Гаврик, одетый в свою постиранную робу, ведь другой одежды, как я сообразил, у него не имелось. На нём был вытертый полукомбинезон, свитер с растянутым воротом и тощая фуфаечка. Везде, на коленях и на рукавах, виднелись засохшие пятна смолы, а на груди фуфайки – пара капель её, как окаменевшие слёзы. В руке Гаврик держал вязаную шапку-плевок, а обулся он в кирзачи, стоптанные, но намазанные (чтоб сильно не мокнуть) чёрным кремом, благоухающим на всю квартиру. Сегодня Гаврик выглядел лучше – то ли из-за привычной ему одежды, то ли малость отдохнул на жёстком диване. Я заметил, что он побрился и пригладил свои короткие сивые волосы. Мы кивнули друг другу, и он снова жутко попытался мне улыбнуться.

Тут мне подумалось – видит он, что я в ворованных ботинках, или нет? Кажется, нет, не видит. Понимает ли, что эти похороны нужны мне, как кошке Новый год? Меня заскребло изнутри сомнение: а не придётся ли действительно хандрить? Опять почувствовать себя мизантропом и приуныть? И не почудилось ли нам с шефом всё, что мы узнали и увидели в больнице?

Пока я ел, шеф говорил по телефону с разными людьми. Потом он скомандовал, и мы вышли в зимний рассвет. Сели в его только что отремонтированный джип. Гаврик со скрипом зубовным полулёжа устроился на заднем сиденье. Тронулись. Посыпал мелкий снег.

В суете похорон я уже привычно удивлялся разным обстоятельствам. Вот, например: у шефа всё действительно было схвачено. Без лишних разговоров мы забрали из морга простой тёмно-красный гроб с покойником, похожим на обшарпанный манекен в потрёпанном пегом парике, в синем спортивном костюме с двумя белыми полосками и буквой «Д» на груди. Тут же подкатил простой катафалк с четырьмя грузчиками-гробокопателями, одетыми в «горку», и Чингисхан отправил меня ехать с ними, поскольку должен был подхватить на моё место священника, знакомого Гаврика.

Гроб поставили в катафалк, похоронная команда убрала свои инструменты под скамейки и молча уселась на них с лицами, поначалу показавшимися мне похожими на убранные лопаты и ломы. Однако после того, как микроавтобус закачало на короткой и жёсткой волне пригородного шоссе, голова усопшего заметалась по подушке так, словно он сейчас воскреснет, лязгнет зубами и затянет «Пятнадцать человек на сундук мертвеца», а потом потребует рому. Я подумал, зачем же мы не накрыли гроб крышкой, и поглядел на попутчиков. Теперь их лица стали человеческими и осветились добрым мягким интересом: как я отреагирую и что предприму. Благодаря красивой форме и тому, что все четверо были усатыми, а один даже с бородкой, они напомнили мне героев Дюма.

Сев ближе к изголовью, я снял перчатку и положил ладонь на лоб покойному, остановив болтание головы, холодной и твёрдой, как камень. Волосы же, наоборот, быстро нагрелись от тепла руки. Мне показалось, гробокопатели переглянулись с выражением: «Ну, допустим…» Я держал Андрюхину голову всю дорогу до кладбища и, когда мы прибыли на место, ужасно захотел узнать, ответят ли они мне воодушевлённо хором: «И все за одного!», – если я провозглашу: «Один за всех!»? Удержался, не провозгласил.

Ещё меня удивило поведение снега и дыма от кадила священника. Снег шёл не переставая, лёгкий, мелкий, зато частый. Он быстро засыпа́л свежую землю, корни и камни вокруг могилы, но в са-му могилу как будто бы не попадал, а, наоборот, вылетал из неё кверху. Молодой, чуть постарше меня священник был в очках и пальто поверх облачения. Пальто он отважно снял возле могилы, читал и пел, звеня кадилом, и служил, на мой дилетантский взгляд, весьма усердно. По крайней мере, не запинался и текст не забывал. Окуривал всё вокруг. Терпкий дым, вопреки законам физики, не поднимался вверх, а стекал волнами из ступки в яму и словно выталкивал из неё снежинки. Они кружились так же, как их падающие вниз сёстры, но летели им навстречу и даже вроде бы расталкивали их по сторонам. Некоторые взлетали довольно высоко, метра на три-четыре, я специально наблюдал.

Я так напряжённо вглядывался в пространство над могилой, что у меня слегка закружилась голова. Мне пришлось проморгаться и закрыть ненадолго глаза, чтобы дать им отдохнуть. Но и сквозь веки я созерцал борьбу дыма со снегом. В темноте мне чудились сполохи, дым густел и выстраивал башни и крепостные стены, а снежинки слипались в ледяные ядра и сотрясали укрепления… Спустя минуту я осторожно оглянулся на присутствующих чтобы понять, видят ли они эту нестыковку, это противоречие мироустройству, или я один такой зоркий.

Чингисхан неподвижно стоял с задумчиво-торжественным выражением на лице и держал в кулаке свою норковую шапку. Глаза его смотрели будто бы внутрь себя. Уловить настроение Гаврика не представлялось возможным из-за синяка, вмятой скулы и не соответствующей поводу усмешки. Он опустил голову и тоже был сначала недвижим. Отец Николай крестообразно посыˊпал песком из конверта светлый холст, которым накрыли покойника, а конверт сунул в карман. Он, казалось, был так поглощён своим делом, что ничего вокруг не замечал. Снег шёл из ямы вверх, пока её не закидали комьями замерзшей земли с изрядной долей льда и песка.

Под конец все трое по очереди меня ошеломили. И шеф, и Гаврик, и священник. Когда гробокопатели закончили работу и ушли к машине, отец Николай, которого я про себя назвал Папой Колей, вдруг сказал нормальным человеческим голосом неожиданные слова:

– Друзья, водку пить на поминках вы, я вижу, не станете, а вот от киселя с пирогом хуже не будет. Может, даже нужно так. Как бы сказать, закончить нашу службу. Ведь любая трапеза, особенно последняя, продолжает Тайную Вечерю. Мы же не знаем, кто и что там встретит нашего Андрея новопреставленного, но верим – провожая его радостно, с молитовкой, облегчаем ему, как бы сказать, переход через…

– Мне ведь, отче, сон приснился ночью! – неожиданно перебил его Гаврик. – Что мы летим с Андреем на воздушном шаре, а ветер тёплый, и солнце вокруг. Внизу горы снежные, между ними обрыв, а над обрывом – белый камень. Сверху звёзды в синем небе видны. И Андрей такой весёлый, глядит по сторонам и улыбается!

Он помолчал немного и добавил спокойно и твёрдо, будто постановил:

– Прошу вас, отец Николай, принять от меня в дар мою машину. Теперь она мне не нужна, я ездить вряд ли смогу. А вам требы исполнять нужно, и семья у вас большая, четверо детей.

«Двое приёмных», – мелькнула у меня в голове неизвестно откуда взявшаяся мысль.

– Мы с Алексеем Алексеевичем уже и доверенность подготовили. – Гаврик повернулся к шефу, и тот кивнул. – Только ваши данные вписать, и можно ехать. Я с воздушного шара видел, как вы на ней по снегу, как на санках, едете! – закончил он и вдруг сморщился от боли в лице.

Удивлённый священник вдохнул было воздуху, чтобы возразить, но промолчал и только развёл руками.

– Сейчас проедем мимо стройки, – добавил Чингисхан, – машину заведём, и поезжайте, отче.

Шеф сказал это, задумчиво глядя на могильный холмик. Спустя минут пятнадцать мы завели машину Гаврика, очистили её от снега, отдали Папе Коле доверенность с ключом и отбыли в не совсем понятном для меня направлении. Гаврик, озадачив меня, поклонился и поцеловал священнику руку, а шеф делать этого не стал, как бы не решился, и показался мне от этого слегка растерянным.

Поехали к дому Чингисхана по Пушкинской, хотя удобнее, на мой взгляд, было ехать по Льва Толстого. Гаврик снова лёг на заднем сиденье лицом в потолок и поджал ноги.

– В армии спас меня Андрей, – кряхтя от боли, заговорил он. – Мы же с ним из одного двора, это уж потом его в детдом забрали. А тогда только призвались, ещё «салабонами» были, он стоял дневальным, когда меня ночью «старики» подняли и хотели послать в столовую за жареной картошкой. Я ничего со сна не понимаю, они давай меня пинать под зад, оплеухи выписывать, чтобы проснулся. Я упёрся. Затащили в сушилку, стали бить. Андрей как закричит на всю казарму: «Смирно!! Дежурный по роте, на выход!» Это значит, что комбат идёт или вовсе командир полка. Но ночью же «смирно» не кричат, не по уставу! «Старики» испугались, затихли, выглядывают из сушилки, видят – никого. Бросили меня, подходят к нему, а он достаёт штык-нож из ножен, берёт трубку прямой связи со штабом и говорит: «Щас караул по тревоге подыму, если не отстанете!» Они видят: этот точно подымет, да ещё и штыком кого-нибудь ткнёт, рукой махнули и отстали от нас.

Под конец своего рассказа Гаврик заметно нервничал, ёрзал и кривился от боли, это я увидел, косясь на него через плечо.

В незнакомом дворе мы остановились у последнего подъезда.

– Если хотите, Миша, идёмте с нами, – велел мне Чингисхан, и мы поднялись в лифте на седьмой этаж.

Шеф длинно позвонил в угловую квартиру. Затем, взглянув на Гаврика, проговорил таким тяжёлым басом, что услыхал, пожалуй, весь подъезд:

– Пётр Фомич, откройте, это Пятаков с Темчиновым, мы… не доставим вам неудобств.

– Никто ничего не узнает, Пётр Фомич, – добавил Гаврик, – вы только…

Он замолк, и нам пришлось прислушаться к тишине за дверью.

Пауза затягивалась, Гаврик беззвучно шевелил губами. Наконец Чингисхан дёрнул за ручку двери – та оказалась открытой. Вдвоём с Гавриком они быстро прошли через комнату на балкон, а я поотстал, оглядываясь. Так, ничего особенного. Только огромный застеклённый шкаф, набитый книгами, и вся стена напротив – в рамках с фотографиями Петюши на пляжах. Да ещё самурайский меч в ножнах на гвоздике. В комнате было накурено и сумрачно от задёрнутых штор. Возле дивана стояли две пустые бутылки из-под «Столичной». «Молодец, патриот!» – подумал я.

Сам Пётр Фомич, бледный, как гипсокартон, и, похоже, отчаянно пьяный, стоял на табуретке возле открытого балконного окна и невидяще глядел вперед (снежинки за окном выписывали восьмёрки). Он, словно клерк Белого дома, был одет в элегантный брючный костюм, слегка обтягивающий пузцо, и светлую рубашку. Гипса на сломанной ноге уже не наблюдалось, а обутым Петя оказался в лёгкие кожаные мокасины. Не по сезону обувочка, подумалось мне, хотя, допрыгнув до земли с седьмого этажа, вообще-то ног не отморозишь. В довершение всего Петину шею украшал галстук, тёмный и строгий, за который, сделав быстрый шаг вперёд, его и сдёрнул с табуретки Чингисхан.

Даже если бы шеф и не подстраховывал Петюшу, тот всё равно не разбил бы голову о тёплый кафель пола, потому что инстинкт самосохранения внезапно проснулся, и потенциальный самоубийца упал с табуретки, растопырив руки и выпучив глаза. Я ухватил его за брюки, помог шефу втащить его обратно в комнату и бросить на диван. Во время этих манипуляций несчастный стонал и пытался рыдать, но ничего не сказал членораздельно и висел у нас на руках, как куль ржаной муки. Однако, когда мы приземлили его, он схватил со стоящего рядом журнального столика лист бумаги, на который мы сначала не обратили внимания, и порвал его на мелкие куски неожиданно бодрыми и трезвыми движениями. Обрывки запихал во внутренний карман пиджака и замер, зажмурив глаза.

– Тихо! – вдруг тихо сказал Гаврик, и мы повернулись к нему.

Порыв ветра захлопнул балконное окно, и стало действительно тихо. Гаврик напряжённо прислушался, потом облегчённо вздохнул, взял в каждую руку по пустой водочной бутылке и поковылял на кухню. Фомич лежал по стойке смирно. Мы с шефом стояли, опустив руки, и чего-то ждали. Наверное, того, что будет дальше.

В кухне тара звякнула в мусорном ведре, стукнули дверцы шкафчиков и зашумел коротко кран. Гаврик вернулся со стаканом воды в руке. В воде бурно растворялась таблетка.

– Помогите мне, Миша! – попросил Гаврик и отдал мне стакан, а сам легонько шлёпнул Петю по бледным ланитам.

Тот открыл мутные глаза. Я поднёс ему стакан, но он отвернулся и плотно слепил губы.

– Это аспирин, Пётр Фомич, – Гаврик говорил с ним ласково, как с ребёнком, – и вода простая, из-под крана. Не отрава и не агиасма, пейте спокойно. А мы пойдём…

Странно, но Гаврик убедил Петюшу, тот трясущейся рукой взял у меня стакан, опустошил его жадными глотками и сам поставил на столик. Потом отвернулся и снова закрыл глаза. Гаврик пошёл к дверям.

– Может, его ещё и пледиком укутать? – съязвил я.

– Вы, Миша, лучше с ботинками вопрос решите, – не оборачиваясь, тихо сказал он, и я почувствовал, как накаляются мои крупные уши. Они всегда так от стыда.

Украдкой я взглянул на шефа. Чингисхан был не в курсе, значит, Гаврик по отдельности видит нас так же, как и вместе, стало быть, может говорить и показывать одному, не подключая другого.

Гаврик первым вышел из квартиры, а я задержался в прихожей и повернулся к шефу.

– Алексей Алексеевич, – сказал я, глядя влево, – эти ботинки, что на мне, я из бытовки спёр.

– Что ж, поздравляю, – хмуро ответил он, – верните обратно и забудьте…

Он вдохнул и перешёл на напряжённый шёпот:

– Вы понимаете, Михаил, что мы сейчас все вместе… немного отползли от края?

– И этот? – Я тоже напрягся и кивнул на неподвижно лежащего лицом к стене Фомича.

– Он дальше всех отполз, практически отпрыгнул!

– Но я теперь не слышу!.. – И я мотнул головой в сторону двери.

– Просто по причине молодости вы немного отвлекаетесь…

– И что такое агиасма?

– Поищите в Сети! Всё, лифт приехал, слышите? Выходим!

Гаврик стоял на площадке, опершись рукой о стену и опустив голову, как безмерно уставший ходок на длинные дистанции. Когда мы вошли в светлый и просторный лифт с зеркалом во всю стену, он в своей робе и с невесёлой усмешкой на сизом измятом лице вновь показался мне существом из другого мира, каким-то пришельцем из прошлого. Я хотел было спросить его насчёт того листка бумаги, который изорвал Петюша, но тут сообразил, что это была предсмертная записка. Конечно, что ж ещё! Небось, в ней он обвиняет в своей смерти Гаврика и Чингисхана, а может, и меня заодно. Так, за компанию, я ж его по пузу стукнул… И всё равно я снова радовался. Наверное, тому, что я с ними, а они со мной. Один за всех. Все за одного. Я вспомнил гробокопателей и улыбнулся.

Если б ещё не ботиночки эти…

16

Похмелье и депрессия оставили Петюшу сразу, едва лишь в голову ему, как в масло нож, вошла простая мысль о том, что ни Пятаков, ни Темчинов ничего ему не сделают. Ну вот не сделают, и всё тут! И не потому, что не смогут, а потому, что, представьте, не захотят! Потому что сами себя разводят и кошмарят. Они, видите ли, греха боятся. Смиряются! Не они такие первые, и последние не они. Петя встречал подобных сектантов-исихастов, изучая историю.

Допустим, может Пятаков читать чужие мысли, но это – явная патология, которую в прежние века считали бесовщиной и за которую сжигали на кострах или топили с камнем на шее. То, что они якобы спасли его от суицида, – так сами же к нему и подтолкнули. Его подручные – рукоприкладством и угрозами, а он – тем, что в голову ему пролез самовольно и получил над Петюшей власть. Потому и примчался, что совесть была нечиста. Да и не собирался Петя прыгать, как тинейджер, из окна! Хотел нервишки только щекотнуть, от скуки и от злости. От такой злости даже слегка помутнело в голове…

А как тут не злиться? Тут впору схлестнуться с ними, зарубиться (Петя раздражённо подумал, что использует арго жлобов-грузчиков, но отбросил эту мысль как отвлекающую) и всех их обезвредить! Узнать о них побольше и принять меры. Нельзя оставлять психов безнаказанными и на свободе, что они ещё удумают и выкинут? Вот, например, Витя, сосед по палате, отличный парень, шёл на поправку, а появился Пятаков, и Витенька уже в реанимации! И этот странный молодой нахал сразу распустил свои длинные руки да ещё и начальнику врёт, что пальцем Петю не трогал. Темчинов же и вовсе «вырос до неба, а дурень – як трэба», как говорит бабушка одного студента. Строит из себя интеллигента, а сам бандит, на роже написано. Едва не кинулся душить Петю! И всё равно он ничего не сделает без воли Пятакова, а тот – сектант, христосик, мухи не обидит. Уничижается… Они бы ещё самобичеванием занялись, как хлысты!

Петино раздражение всей этой компанией росло бамбуковым побегом сквозь тело казнимого и не поддавалось не только обузданию, но и анализу. Теперь он уже не мог даже точно сформулировать для себя, чем конкретно Пятаков со товарищи так его бесит, просто знал – надо, надо всем им противостоять. Но с чего же начать? С чего же, с чего же…

Кстати, о студентах, а точнее, о студентках! К Темчинову в палату каждый день являлись его подручные, крепкие молодые мужики, докладывали о состоянии дел в бригаде и получали указания и нагоняи. А самый здоровый бугай и, кажется, помощник бригадира пришёл как-то за ручку с его, Петюшиной, студенткой Серафимой. Темчинов с бугаём очень удивились, когда она вежливо поздоровалась с Петей, обратившись по имени-отчеству. Поначалу в институте Петя и запомнил-то её из-за созвучия имени и фамилии – Серафима Сурикова. Но заинтересовался не только поэтому, будем уж честными.

Серафима Сурикова – девушка своеобразная и, на Петин взгляд, весьма привлекательная. Родители её самые что ни на есть обычные, из деревни, разве только многодетные, Петя нарочно полюбопытствовал в её личном деле. А она… Наиболее заметным студенткам он про себя придумывал прозвища, так, для развлечения. Учились у него на потоке и Очковая Кобра, и Ночная Кобыла, и Мисс Икс Сайз. Все эти барышни активно использовали свою внешность, в том числе и с целью повышения успеваемости. Серафима же стеснялась своей внешности. Случается иногда и такое.

Наверное, ещё с детства, когда донашивала вещи за старшими сёстрами, а порой и братьями, она привыкла стыдиться своего партизанского вида, и привычка эта из деревни увязалась за ней в город, в общежитие и в институт. Покорно смущаясь, носила она бесформенные куртки, страшные сапоги из прошлого века, а в аудитории неизменно появлялась в безнадёжно устаревших джинсах, какой-нибудь блёклой рубашке навыпуск или растянутом свитере и в кроссовках, подозрительно напоминающих мужские. Самым же удивительным оказывалось то, что все эти жуткие вещи выглядели на ней естественно и только подчёркивали изящество её фигуры.

Например, венцом её зимнего наряда была старинная спортивная шапочка с надписью Sisu. Как-то в снегопад Пётр Фомич встретил Серафиму в этой шапочке и был восхищён выбивающимися из-под неё тёмно-рыжими кудрями. «Привет, Сису́!» – пошутил он и напоролся на серьёзный взгляд серых чухонских глаз. «Здравствуйте! – ответила она и поправила: – Си́су!» Он погуглил, оказалось, «Сису» – это название финского грузовика и переводится оно как «упёртый» или «упрямый». Что ж, Сису так Сису, Сима Сурикова. Тем более что учишься ты настойчиво, хотя звёзд с неба и не хватаешь.

Косметикой Серафима не пользовалась и не нуждалась в ней. Бросая короткие, но пристальные взгляды на девушку во время лекций, Петя прозревал наличие в её крови какой-то северной примеси, лапландской, что ли. Кожа её была чуть смуглой и одновременно бледной, словно долгую полярную ночь не видела солнца. А несколько ярких веснушек, проснувшихся в конце зимы на её носу и высоких скулах, сделали Сису восхитительной в Петиных глазах.

Лёжа на диване в своей неприбранной холостяцкой квартире и понемногу отходя от шока, Пётр Фомич начал составлять в голове план борьбы с шайкой Темчинова – Пятакова и тут же с удовольствием вспоминал высокий рост и тонкие запястья Серафимы, её сильные бёдра, чёткие брови и бледные губы. «Да, хорошим клеймом я её припечатал, Сису! – размышлял он как учёный. – Фонетически оно точно отражает её сексуальность». Петя улыбался при мысли, что ей будет чрезвычайно трудно сдать ближайшую сессию, даже если она согласится приходить на консультации сюда, к нему домой. Теперь он уже был готов поступиться своими деловыми принципами и стать водителем-инструктором этого большого и красивого финского грузовика.

И пусть узнает обо всём её здоровенный ухажёр, а с ним и его бригадир вместе с Пятаковым, они никак не смогут ей помочь. А там – кто знает, что произойдёт? Не только у Темчинова есть связи в городе, глядишь, появится возможность наступить на хвост вредной компашке. Сделайте хотя бы шаг против меня…

Петя встал с дивана и захромал в ванную бриться.

17

Воскресным утром, вообразите, в семь утра в воскресенье ко мне припёрся Вакуум и не отрывал от кнопки звонка своего похожего на сардельку пальца до тех пор, пока я не распахнул перед ним двери. Накануне я допоздна сочинял рифмованные четверостишия (не рискую называть их стихами) и потому не сразу проснулся и услышал звонок.

– Короче, Винни, надо что-то делать, – поздоровался он мрачно, скинул ботинки и прошёл на кухню. – Этот красногубый гамадрил Симке прохода не даёт. С пяти утра не сплю, всё думаю, как быть.

Несмотря на сонное состояние, я сразу понял, о ком идёт речь, но ничего не стал отвечать, ожидая подробностей. Пока Васька ставил чайник, я сполоснул физиономию.

– Завалил её. На дополнительных вопросах. По двум предметам. И ещё улыбается, – продолжил рассказывать он и достал из шкафчика пряники. – Предлагает консультации у себя дома. Она не хочет, боится. Говорит, смотрит на неё, как маньяк. Спросила у девчонок. Те говорят, руки не распускает вроде. Но деньги берёт – только пальцы успевай слюнявить!

Он сел за стол в пуховике и умолк, собираясь с мыслями. Табурет под ним скрипнул. Васька – единственный человек в нашей бригаде ростом выше бригадира. Единственный, кто может выдержать любое его рукопожатие. Но назначил его Чингисхан своим помощником не только за эти доблести, а по совокупности всех качеств личности. Вот как Илья Муромец уважал Добрыню или Алёшеньку Поповича, так и тут…

Вакуум на первый взгляд увалень и тугодум, но после нескольких минут знакомства замечаешь, как с ним легко и хорошо. Я долго не мог понять, чем же он подкупает людей, помимо своей силищи и роста. Что привлекло в нём, например, такую чудесную девушку, как Серафима? А оказалось просто – доброта. «Тебя даже кошки не боятся!» – смеётся она, когда Васька психует, и старается его обнять. Настоящая доброта, такая, чтоб без умысла, – редкий дар.

Ещё Васька по-деревенски хитёр и мудр, и потому любит пошутить и прикинуться дурачком. Когда мы познакомились, то задружили не сразу. Сначала он меня спросил: «Майк, как по-твоему, кто круче – Мухаммед Али или Кассиус Клей?» Я не нашёлся, что ответить на такую глупость, подумал – издевается, потом понял, что это такая шутка для проверки, и говорю сурово: «Майк Тайсон!» Он смеётся: «Да ладно тебе, Миха, они все трое хороши!» Некоторое время он ко мне приглядывался и спрашивает как-то: «Тебе кто больше нравится – Бродский или Мандельштам?» Я чуть не подпрыгнул от удивления, но твёрдо отвечаю: «Бродский!» «А мне почему-то Мандельштам, – говорит серьёзно. – Однажды в армии книжка попалась в руки. Видать, поэтому».

Позже я выяснил, что Васька служил в десантной разведке (чем, вероятно, тоже приглянулся Чингисхану), и где он эту книжку подобрал, ума не приложу. Видать, нашёл в каком-нибудь богом забытом (или бомбой разбитом) доме для престарелых. Узнал я о его армейском прошлом от шефа, и то лишь потому, что шеф просил не педалировать вопрос о том, кто где чего видал и какого горя хапнул. Сам Васька ничего такого не рассказывал, но радовался как-то за кружкой пива, что он сержант, а не какой-нибудь там ефрейтор и что войну, по выражению Жукова, выиграл маршал и сержанты.

Его прозвали Вакуумом уже у нас в бригаде, когда он оговорился, рассказывая о своих предках-раскольниках. Вот, мол, бабушка моя в храм не ходит, а сама верующая, житие читает этого, как его, Вакуума, что ли… Переспросили: «Кого? Может, Аввакума?» – «Может, и его…» Посмеялись, пошутили, предположили, что житие вакуума, скорее, у Васьки в голове. С первого же раза прозвище прилипло. Но Васька не обижается. Может, это он так дурака валяет. А ещё он парень честный и надёжный – врать боится и, если что-то обещал, непременно сделает. Всё та же бабка в детстве напугала: мол, от вранья рога вырастут, а от пустых обещаний – хвост.

– Я ей говорю: «Спокойно, мать, решим вопрос!» – снова заговорил Васька. – Сам думаю, а как его решить-то? Взятку ему дать? Денег нет, и стыдно как-то. Одно дело, если б она дура какая-нибудь была. Тогда понятно. А то ведь он специально её валит, будто издевается. Пугать его? Так времена не те. Не убивать же его за два зачёта?

– Куртку сними! – отвечаю я. – Чаю попьём, подумаем.

– Думать тут нечего, – говорит он, – надо к Пятаку идти.

За несколько дней, прошедших с момента возвращения шефа вместе с Гавриком из больницы, последний уже вписался в наш коллектив. После похорон бича Андрюхи шеф свозил Гаврика на его бывшую квартиру, и тот вернулся в машину с небольшой сумкой вещей. На стройке, где он сверзился с лесов, Гаврик забрал из бытовки свой инструмент и целый чемодан посуды. Нашлись там и кастрюли, и сковородки, и электрогазовая плитка. Разделочная доска и набор ножей «Мечта мясника». Оказалось, что он ещё и еду готовил для бывшей бригады. В командировках.

Теперь, пока он не мог делать другой работы, он предложил Чингисхану кашеварить для нас. Нормальная, кстати, идея. Он вообще хотел кормить нас на свои, но шеф провёл короткое совещание с коллективом и проинформировал всех о том, что это наш новый сотрудник Гавриил Петрович Пятаков и что он будет отвечать за вновь организованный в бригаде пищеблок. У нас, оказывается, есть некий фонд, из которого шеф выделит средства для покупки продуктов на обед.

Делается это, заметил Чингисхан, чтобы повысить производственные показатели. Ведь пока бригада очередь в столовой отстоит, пока поест-закинется, пока к работе вернётся, обеденный перерыв не резиновый, а растягивается. И неизвестно ещё чем нас кормят. А тут – обед с часу до двух, в бригадном вагончике. Там у нас стол, влезают четверо. Нас восемь, значит, по полчаса на смену. Никто не воспротивился: Гаврик готовит хорошо, просто и вкусно и денег не требует. Вакуум, к примеру, с первого дня стал просить и получать добавку.

Но я отвлёкся. Так уж вышло, что я не выдержал и рассказал Ваське обо всём произошедшем в больнице. Да и можно ли было смолчать? Вакуум сам видел Гаврика и заметил, какие мы с патроном ошарашенные (я назвал руководителя патроном, поскольку слово «шеф» тут не звучит). К моему удивлению и радости, Васька мне поверил. И когда у Серафимы начались проблемы с Плимплюсом, он сразу понял: это его козни.

Я всё же заварил чай, когда засвистел чайник.

– С Симкой мы знакомы с детского сада. – Вакуум, наверное, забыл, что уже рассказывал мне эту историю. – Ох, она смешная была! А потом в девятом классе раз…

– И выросла! – перебил я. – И все пацаны поняли, какой ты был хитрец и молодец, что с ней с седьмого стал дружить. Ты мне ещё третий раз расскажи эту романтическую историю.

– Да? Я рассказывал? Не помню, – усмехнулся он и посетовал: – Дурацкое по нынешним временам имя – Симка. Я ей шутейно говорю: «Давай буду звать тебя Флешка?» Она: «Очень смешно!» – «Это, – говорю, – между прочим, вспышка!» – «Это ещё и плоть, ну, в смысле – тело!» – говорит. Я ей: «Так у тебя и с телом всё в порядке!» Она чего-то сердится. Сима и Фима ей тоже не нравятся. Серафима – нормально, но как-то официально, хочется поласковее. Вот и зову её – Лягушечка.

– Ну чё ж, ласково, – согласился я, наливая чай, – а какая связь? На жабу она не очень похожа.

– Она на три года меня младше, значит – ещё зелёная. – Вакуум не обратил внимания на мою иронию. – Ну, а ещё она… царевна.

Тут Васька немного смутился, да так смешно, что я отвернулся в холодильник за сгущёнкой и подумал, если Лягушечку Серафиму приодеть, не всякая царевна с ней сравнится. Вслух сказал:

– Точно. Несмеяна. А тебя она как зовёт? Тритон?

– Почему тритон?

– Потому что за смену по три тонны разгружаешь.

– Не, просто Кот.

– А, ну да, Васька же.

– Да, улыбается она редко, – улыбнулся он, – зато когда смеётся, я для неё готов внутрь мехом вывернуться.

– Что ж ты не оденешь-то её по-царски?

– Да не хочет она ничего! Ходит в своих обносках. Говорит, вдруг размер изменится… Всё, пошли к Пятаку. Сдаётся мне, он знает, что нам делать. А то не ровён час…

– Идём как будто к Чингисхану, понял? А с Гавриком уж как получится.

– До ссор у нас доходит – она боится, как бы я Плимплюсу башку не открутил.

Когда мы проходили по мосту, с которого я наблюдал за жизнью и приключениями первобытного хищника, мне захотелось рассказать Ваське об утиной охоте. Я уже состряпал соответствующую физиономию, придумал вступительную фразу и даже раскрыл рот, но вдруг увидел: он шагает с таким мрачным выражением на лице, что решил обождать. Мучительная мина изменила Вакуума до неузнаваемости.

– Ты чё, чувак? – спросил я за мостом. – Жабу проглотил?

Вакуум заговорил с середины фразы, как будто зазвучали мысли, проговариваемые им про себя:

– …Очень не люблю мосты. Мы под мостом поймали людей с фугасом, там же их и ликвидировали. Без выстрелов, просто забили. Потом взорвали. Их же фугасом, чтоб без палева. Это враги… А Плимплюс на Лягушечку глаз положил. Он враг? Не знаю. Однако я готов его… короче, снять с пробега. Внутри всё разъедает. От ярости и страха постоянно подташнивает. Такое состояние у меня третий раз в жизни. Первый раз было под мостом.

Прошли немного молча.

– Второй – не так давно в деревне. Мой дед работал в школе учителем труда. Деревня как деревня, все знают всех. Жили в ней два брата-отвязка. Учились плохо. Туповатые, но наглые, вели себя вызывающе. С дедом постоянно конфликтовали. Ставил им прогулы, двойки за несдачу зачётов. Они каким-то образом школу всё же закончили и остались в деревне. Гоняли на старой «девятке» безумно. Дедушка на пенсии крепко выпивал и гулял с моей собакой Маруськой. Как-то пьяненький уснул на обочине, Маруся его охраняла. На машины лаяла. Эти братья проезжали мимо и нет чтобы объехать собаку, специально её сбили. Насмерть.

Он перевёл дыхание и продолжил:

– Три года прошло. Мне никто не рассказывал, чтобы я не заклинил. Бабушка говорила, она, Маруська, в лес удрала и пропала. Потом дед помер. А недавно я случайно узнал от посторонних людей, как было дело. Специально задавили мою собаку. Специально. Вильнули. И. Задавили. Мою. Собаку. И вот я сижу и думаю: сжечь им машину или переломать их обоих битой бейсбольной. Представляешь, Миха, какой тяжёлый кайф от ударов прикладом по рёбрам и затылкам? Думаю, представить можешь…

Я ничего не ответил. Он помолчал семь секунд.

– Сжечь легко. Но машина – дерьмо, железяка, нет полного удовлетворения. Ломать их – значит сидеть. Или тогда идти до конца, как под мостом, и концы в воду. Куда заведут такие мысли? И как не думать? Как простить? Я же не Исус. Страшного суда боюсь. А эти черти ещё и племянников моих прессовали в деревне по детству. Тоже недавно узнал. Ведь я же, Майк, как в поговорке, и за меньшее убивал. – Вакуум усмехнулся одним только коротким выдохом через нос, выражение лица не изменилось ни на йоту.

– С другой стороны, вдруг они несчастные люди? Неумные, жестокие, хамы? И с какой стати я их осуждаю? Ведь не суди, и не судим будешь и, может быть, выскочишь по амнистии из СИЗО нынешнего существования. Есть такое выражение в утреннем правиле: «Даруй нам бодренным сердцем и трезвенною мыслию всю настоящего жития нощь прейти…» Вот иногда сижу так и жду, когда отпустит. Бесы в ушах свистят, рычат и воют, а я молитовку без веры во рту катаю, боюсь выплюнуть. Потом отпускает. Отдышишься немного… Не обращай внимания и вообще забудь, Медвежонок Пух, прошу тебя.

Так я и не нашёлся, что сказать.

– Привет, коллеги, – открывая двери, поздоровался с нами Чингисхан. Он, как и мы, был хмур и не удивился нашему приходу. – Проходите.

– Мы по делу, шеф, – начал Васька и запнулся, замолчал, как рыбина об лёд.

«Что с тобой, Васёк? – подумалось мне. – Не похоже, чтобы ты стеснялся бригадира. Или не знаешь, как начать?» Пауза стала затягиваться, и я спросил:

– Как чувствует себя Гавриил Петрович?

– С пяти утра сидит на кухне. – Шеф понизил голос. – Листает молча какой-то истёртый блокнот и, представьте себе, плачет!

Чингисхан выглядел растерянным.

– Без звука, но слёзы текут. Он их рукавом утирает и что-то там себе шепчет. Я заглянул разок и больше не суюсь. Опасаюсь, уж не новые ли последствия сотрясения?

Под конец он вовсе перешёл на шёпот. Не успели мы переварить его слова, как из кухни вышел сам Гаврик в мешковатом спортивном костюме, таком же, в каком лежал в гробу покойный бич Андрюха. Видимо, шеф выдаёт их и живым, и мёртвым, однако сам почему-то не носит. Глаза у Гаврика опухли и покраснели, но синяк с лица уже практически сошёл, и теперь он гораздо больше казался похожим на представителя человеческой расы, чем несколько дней назад. К тому же Гаврик счастливо улыбался, по крайней мере пытался это делать. Что и было самым поразительным в это муторное утро.

– Здравствуйте, Миша, – поздоровался он, – здравствуйте, Василий! Пожалуй, денёк сегодня погожий будет. Вон какое утро, а? Весной пахнет!

Гаврик едва не смеялся в голос и потому, наверное, выглядел смущённым. Больше всего этой внезапной радостью был озадачен шеф, хотя и мы с Васькой не знали, как реагировать. Мыслей Гаврика мне и близко было не слыхать, да и шефу, я понял, тоже. Вдобавок я заметил, как расстроился Вакуум. Ну просто сник! Видно, заподозрил, что проблемы со здоровьем у Гаврика глубже, чем все мы предполагали.

– Чаю? – вежливо спросил нас шеф.

– Нет, спасибо, Алексей Алексеевич, – вздохнул Васька, – мы пойдём.

Чингисхан не стал даже спрашивать, чего мы приходили в такую рань, а Гаврик неожиданно вполголоса… запел. Голос у него оказался высоким и слабеньким, но не фальшивым.

– Воскресенье – радостный день!

Пусть исчезнет ссор наших тень…

Когда мы выходили за дверь, я – опешивший (чтобы не сказать ошалевший), а Вакуум – угрюмый и разочарованный, Гаврик оборвал своё пение и сказал нам вслед:

– Есть такое кино, называется «Доживём до понедельника», название хорошее!

Мы вышли из подъезда и немного постояли молча. День и правда занимался солнечный, но нас это не радовало.

– Ладно, Миха, пойду я, – сказал Васька.

– Надо было всё-таки сказать им прямо, – попытался было оправдаться я, – мало ли…

– Забей! – Вакуум пожал мне руку и усмехнулся невесело. – Доживём, в натуре, до понедельника. Увидимся на работе, бро.

И он зашагал по пешеходнику направо. Я пошёл домой обратной дорогой. Не могу описать, как я был огорчён и расстроен. За весь оставшийся выходной не написалось ни строки…

В понедельник Васька взял у шефа отгул. Нельзя сказать, что я занервничал, но не по себе немного стало. Кто его, Вакуума, знает, что у него в голове? Как говорил один киногерой: «Я где нормальный, а где и беспощаден!» До обеда на работе я ещё терпел, а после обеда он сам мне позвонил и кричит в трубку:

– Представляешь, Мишка, он знал! Он всё знал заранее!!

– Кто «он»? Что знал?

– Заранее знал, но не стал говорить!

– Вася, выдохни вакуум из башки!..

– Почему не сказал, интересно? Да ладно, не важно… Симка беременная! Мы только что от врача! Пять недель! Что ты молчишь?!

– Ну что… А?

– Ага!

– Ого! Вот это новость!.. Ну и кто – лягушонок или тритошечка?

– Что?

– Кто, говорю, сыночек-лягушонок или доченька-тритошка?

– Дурило ты, ещё ж не ясно ничего! Но главное – беременная! Будешь на свадьбе свидетелем?

18

Сказать, что Пётр Фомич огорчился тем, как Сису ускользнула от него в академический отпуск, значило бы погрешить против правды. Огорчился? Нет. Он был холодно и тихо взбешён, его ярость горела бенгальским огнём, рассыпая по Петиным внутренностям никому, кроме него, не видимые колючие искры, и стержень шипел, обжигая сердце. Белые отблески этого огня мелькали изредка в его глазах, когда он принимал зачёты у Ночной Кобылы или Мисс Икс Сайз с её свободным декольте.

Кто бы мог подумать, что этой мерзкой компании так легко удастся избежать Петюшиной разведки боем! Сурикова вся аж светилась изнутри, когда подписывала заявление в деканате. Вовсе забыла о несданных зачётах и ещё краше стала, дылда деревенская… Ну ничего!

В каждом серьёзном деле важна методичность. Разумеется, Пете хотелось бы сразу взяться за парочку Пятаков – Темчинов, но для этого надо сначала её расшатать. Надо, как опытному бойцу, выманить её на себя, заставить сделать неудачное движение и раскрыться. Значит, займёмся их ближайшим окружением. Итак, кто у нас на очереди? Правильно. Тот, кто помешал Петюше сразу разобраться с Пятаковым и всё испортил. Тот, кто оскорбил его рукоприкладством и заложил этому орангутангу Темчинову. Очкастый молодой нахал с дурацкой фамилией Медвежонок.

По зрелом размышлении Пётр Фомич позвонил своему знакомому, старшему оперуполномоченному по особо важным делам Владимирову, чей сынок-оболтус учился у Пети на втором курсе.

Владимиров (такое подозрение, что это и не фамилия вовсе, а оперативный псевдоним) действительно был кое-чем обязан Пете и без лишних расспросов встретился с ним в городском саду. Прогуливаясь по аллее без телефонов (их оставили в машине Владимирова), они договорились о взаимовыгодном обмене: информация для Пети – на послабления для лентяя и прогульщика Владимирова-младшего, и на следующий день такая информация (и в том же антураже) была Петюше предоставлена.

Как много слабых мест оказалось у этого сентиментального боксёра и несостоявшегося поэта! Петя понимающе улыбался над полученным от Владимирова файлом, внимательно изучая сообщения об утонувшем на глазах брате, пьющей в мутной компании матери, проблемах отца с бабушкой. К концу чтения он уже знал, что сделает, и стал готовиться. Петюша решил навестить в деревне маму Медвежонка.

Иногда Пётр Фомич с сожалением сознавал, что мир потерял в его лице большого артиста. Как вдохновенно, например, импровизировал он перед своими гостьями, с шутками и прибаутками рассказывая им об опасных и жестоких вылазках спецназа, в которых он участвовал! Или скупо описывая чувства ветерана, испытывающего послевоенный синдром. И как же здорово сыграл он две роли одновременно – бомжа и скучающего завсегдатая бара во время проведения беспрецедентной акции по усмирению соседа! Порой он просто жалел, что этого никто не видел, и ему ужасно хотелось взглянуть на себя со стороны, чтобы оценить степень перевоплощения.

Теперь он снова решил перевоплотиться в маргинала, чтобы проникнуть в общество, которое собирается у матери очкастого нахала. Но сейчас задача осложнялась тем, что ему, актёрствующему и загримированному, придётся вступить в вербальный (а может, и ментальный) контакт с существами из другого мира и вызвать их доверие хотя бы на то время, пока ими не будет распит приготовленный Петей философский напиток, состоящий из сложной в процентном соотношении смеси воды, клофелина и метилового спирта.

Торопиться не следует. Выдуманная им история, а равно и причина Петиного приезда в гости к Надюше Медвежонок должны быть одновременно и достоверными, и фантастичными. В такое сочетание, Петя знал, люди верят безоговорочно. Они готовы принять за твёрдую валюту любую чепуху, слегка замаскированную правдой, но чистая правда кажется им грубой фальшивкой. А тут ещё и контингент пьющий, стало быть, сентиментальный. Всё это надо учесть и сляпать такое душещипательное фуфло, чтобы и самому прослезиться, и собеседников подопытных заставить поверить.

В задуманной им операции под кодовым названием «Фемида» (ну да, слепое правосудие) оставалось, естественно, много места для случайностей, но Пётр Фомич знал: ничто не случайно. Он решил импровизировать и рисковать. Теперь Петя соглашался с утверждением одного книжного бандита, что жизнь без риска похожа на еду без соли. До отрыжки насмотревшись в Сети на то, как с помощью подручных средств (клея, пыли и муки) превратиться в измученного жизнью старика, он вспомнил из детства одно странное стихотворение, которое однажды декламировал подвыпивший отец:

За лиловой занавескою

Рыжий клоун в парике

Грим кладёт мазками резкими,

Сам всё думает в тоске:

«Нет её – с другим лобзается,

Нет её, паяц забыт».

Клоун лихо кувыркается

И, сорвавшись, вниз летит…

Сомнительный этот стих тем не менее точно отражал Петино настроение перед предстоящим делом. Из окна его кухни вдалеке, над окраиной спальных районов, была видна толстая труба городской котельной. Каждое утро во время своего холостяцкого завтрака он наблюдал эту трубу. Она то источала серый дым, то молчала, и тогда небо над ней становилось чище, но всё равно оставалось пасмурным. Каждое утро труба из красного кирпича, яркая и мощная, напоминала Пете его жизнь. А если дыма не было и вдруг светило солнце, Петюша приходил в отчаяние: ведь и без него миру, может быть, станет легче дышать… Но хватит! Пора хотя бы усилием воли отбросить эти унылые мысли и доказать самому себе, что не зря коптит небо!

Он снова готов был рискнуть многим в своей жизни, ставшей за последнее время тревожной и томительной. Он даже мог бы, всё тщательно взвесив, потратить время, силы и деньги, лишь бы вернуть себе покой и уверенность в том, что он прав, считая всю эту компанию вредной и опасной. Необходимо нейтрализовать «ясновидца» Пятакова и его подельников, поставить их всех на то место, которого они заслуживают. Опустить на самое дно жизни…

И в ночь на субботу (суббота – винно-банный день в деревне) он, предварительно загримировавшись и закутавшись в драный брезентовый плащ, почти никем не встреченный и уж точно никем не узнанный отправился в свой гараж, где всё ждало начала предстоящей операции. Стоял конец марта, но ночью весной не пахло. Дневная капель уже с вечера смолкла и превратилась в грязный лёд на тротуарах. Невысокие звёзды выглядели дырками от гвоздей в пыльном и заиндевевшем рубероиде небес. А тусклый свет из этих дырок не напоминал о бесконечности Вселенной.

Итак, проверим всё ещё раз и поэтапно провернём всю операцию в мозгу по примеру прошлой акции с соседом-погорельцем. Петюша разговаривал сам с собой, как студент с доцентом на экзамене, и наоборот – как тренер со спортсменом, идущим на рекорд. Шаг первый. Верный друг мотоцикл («единственный верный друг» – мелькнуло в голове) довезёт его примерно за полчаса до деревни Медвежат, там он переоденется из байкера в бомжа, спрячет байк на подъезде в лесу под маскировочной сетью. Петя изучил эти места и дороги по карте. Тридцать км по трассе и ещё четыре по просёлку. Не торопясь, не больше получаса.

Шаг второй. Петя разведёт костёр и дождётся возле него рассвета, стараясь покрепче провонять дымом и накалить лицо, чтобы оно стало красным и обветренным. С помощью грима такого эффекта не добиться, это он уже понял. Дрова для костра и жидкость для розжига упакованы в чересседельных сумках байка, как и две бутылки – одна с водкой, другая с отравой. Для пущего эффекта в карманах его сценического костюма, то есть грязного плаща, лежали полусухие собачьи какашки. Их он собирался растереть о фалды перед самым началом дела, чтобы глубже войти в образ.

Шаг третий. Постучаться в дом мамы Нади в тот нужный момент, когда сон алкоголика впервые нарушается мечтой, а точнее, необходимостью опохмелиться. Ну а дальше – импровизация, столь ценимая Петюшей в его любимом джазе… Он завел мотоцикл и оттолкнулся ногой от городского асфальта, как отчалил от испанского берега Колумб, направляющийся в дикую Индию.

Всё пошло по плану. В ночной темноте на средней скорости он вошёл в боевой транс и ровно за час добрался до отдалённых подступов к деревне. Тщательно замаскировал байк (про себя именуемый им Блэк Бро) в старом овраге. На краю оврага развёл костёр и сел поближе к огню. Прохладно, но придётся потерпеть. Как эти бичи выживают на холоде? Стал снова рисовать в воображении всё то, что должно произойти сегодня утром с ним и его подопечными, сколько бы их там ни оказалось.

Вот он заходит, чуть сгорбившись, во двор. За плечами задрипанный рюкзачок, в нём бутылки, хлеб, банка кильки в томате (именуемая в солдатском обиходе «братская могила»). Не спеша поднимается на крыльцо. Стучит несильно, но и неробко, а так, чтоб хозяйка встрепенулась, разлепила глаза, расклеила рот и провела сухим языком по сухим губам. Внутренне заплакала от боли и тоски и жутко восхотела избавиться от похмельных мук. «Кому не спится в рань такую?» – возможно, спросит она хриплым голосом. И тут в главной роли Петра Фомича начнётся текст.

«Не скажет ли страннику добрая хозяйка, где ему найти старого армейского друга Стаса Медвежонка?» – спросит он добрым гнусавым голосом и вежливо откашляется. «Он здесь больше не живёт, – ответит она мрачно, – поищите в городе». Тут Петя сильно удивится и огорчится, скажет: «Ах, жалость-то какая… А вас, хозяюшка, случаем, зовут не Надеждой ли Николаевной?» – «Даже если и так, что с того?» – «Мы со Стасиком были закадыками в полку, поклялись повидаться на дембеле. Столько лет прошло, а тут вон оно как… У меня для вас, хозяюшка, презент. Разрешите вам его вручить, да и отправлюсь я восвояси, раз такая петрушка…» Он звякнет в рюкзаке бутылками. И она откроет, он не сомневается. Она не сможет не открыть.

Другой вариант: есть сожитель, и диалог поведёт он. Алгоритм проникновения в дом и в этом случае останется тем же, только подарки в стеклянной упаковке будут переданы вместо мужа, объевшегося груш, сожителю. По возможности надо набиться на приглашение вместе их выпить, чтобы убедиться в пероральной доставке препарата пациентам. Для этого бутылка с обычной водкой должна быть початой, и Петюша предложит своим новым друзьям ею размяться, так сказать, освежиться. В процессе разминки он расскажет собутыльникам плаксивую историю о том, как его бросила жена, а дети выжили из дома, и, когда дело дойдёт до отравы, он нальёт всем по рюмке, захочет покурить и предложит сбегать ещё за бутылкой, которую он стеснительно (или предусмотрительно) оставил за забором. Он посмотрит, как они выпьют, и исчезнет с их радаров. В полном смысле слова.

Размышляя так, освещая дорогу фонариком и оглядывая окрестности из-под нахлобученной на глаза старой солдатской шапки без кокарды, сутулящийся Петя вошёл в спящую деревню и остановился посреди дороги под фонарём возле дома номер 19а по улице Совхозной. Так себе домишечко, запущенный. Свет нигде не горит. Двор завален грязным снегом, забор покосился, дровяник наклонился. Стойки под перилами крыльца прорежены и сломаны, как зубы у бомжей. Да и по другую сторону дороги тоже развалины, сарай с каким-то хламом.

Едва только Петя собрался спокойно и решительно толкнуть калитку, как услыхал из-за неё тихое рычание. Он замер и, выражаясь образно, весь превратился в слух. Похоже, собака. Судя по голосу, небольшая, но кто её знает… (В детстве Петюшу схватила за шорты соседская Глаша, громкоголосая болонка, и ужас, испытанный мальчиком в тот момент, остался с ним навсегда, как это только что выяснилось. Маленький Петя визжал и заикался ещё долго после того, как Глашу оттащили.) Рычание не прекращалось, а если бы даже вдруг стихло, теперь он всё равно не посмел бы приоткрыть калитку и на сантиметр. Вдруг она кинется и станет рвать его за ноги, за руки, за… и никто не придёт на помощь?

Петя похолодел. Операция внезапно оказалась на грани провала. Он понял, что не сможет вступить в бой даже с этой, судя по голосу, небольшой собакой. Конечно, она, скорее всего, деревенская дворняга, а не какой-нибудь там ягд- или тем более бультерьер, но она не знает страха, не думает о боли, она охраняет двор своей хозяйки, и ей не важно, что двор запущен, а хозяйка – пропойца. А Петя боится боли, укусов, крови и разоблачения, он пришёл сюда с отравой, как… убийца, а не мститель! Какая-то часть Петиных внутренностей впервые ужаснулась этой мысли, и собака почувствовала его страх – зарычала ещё злее.

Если бы она залаяла, стало бы легче. Возможно, кто-нибудь в доме услышит лай и отгонит её от калитки. Но она только тихо и страшно рычит. Петя собрался с духом, преодолел омертвение ног и сделал шаг назад. Рычание не стихло. Он отошёл ещё и наконец перестал его слышать. Несколько секунд он стоял посреди дороги и не мог решить, что делать. Отравить её нечем. Отогнать палкой? Неизвестно, испугается ли она палки… А попробовать надо, иначе в дом не попасть, и весь замысел прахом… Или выдержать паузу, признак мастерства? Но ведь скоро проснётся деревня, появятся лишние глаза…

На другом конце деревни показались фары. Петя перешёл дорогу и спрятался в развалинах сарая, чтобы переждать помеху и поразмыслить, как же быть. Звук мотора приблизился и вдруг смолк прямо возле затаившего дыхание Пети. Хлопнула дверь машины. Стукнула калитка. Радостно заскулила собака, и Петюша услыхал ненавистный и весёлый голос Миши Медвежонка:

– Офелия! Привет! Ну что ты так волнуешься? Иди ко мне, мой сладкий сахар! – Под конец слова зазвучали нежно.

Петя сжал в кулаке всю свою волю и осторожно глянул в щель меж досок. У калитки стояло такси, водитель курил в открытое окно. Возле крыльца маленькая чёрная собака прижималась к ноге Медвежонка, а тот ожесточённо гладил её вдоль хребта и за ушами:

– Ну ладно, ладно, Феля! Я тоже тебя люблю, но пойду в дом. А ты помяни меня в своих молитвах, нимфа. Вот, угощайся!

Он достал из спортивной сумки пакетик, надорвал его и выдавил прямо на доски крыльца, затем открыл двери своим ключом и вошёл. Собака в три движения проглотила корм, облизнулась и улеглась на крыльце. Через минуту Медвежонок вышел и махнул рукой таксисту:

– Спасибо, шеф! Я останусь.

Водитель отщёлкнул окурок чуть ли не в глаз Петру Фомичу и запустил мотор. В доме зажёгся свет. Понемногу стало светать и в деревне.

Сучий потрох Пятаков! Неужто он почуял? Или этот графоман и клоун Медвежонок сам решил приехать на такси и навестить любимую мамашу в субботу утром? Кто знает… При любом раскладе нужно признать: очередной бой проигран не начавшись. Сучьи потроха! Петюша осторожно выбрался из своего укрытия и медленно заковылял обратной дорогой.

По просёлку он ехал ещё осторожно, но на трассе пришпорил Чёрного Брата и пустил его во весь опор. Мотоцикл взвыл и оторвал переднее колесо от мокрого асфальта. На дикой скорости влетел Петюша в город, не обращая внимания на камеры видеоконтроля. Всё равно номера сняты, пусть поймают и докажут его трёхкратное превышение!

Захлопнув за собой ворота гаража, Петя зашвырнул шлем в угол (стекло не разобьётся!) и рухнул в старое кресло. Сволочи! Все они сволочи! И он тоже хорош, не смог предусмотреть собаку и догадаться её прикормить! С другой стороны, если бы ему удалось её задобрить (лучше отравить) и проникнуть в дом, то вслед за ним там появился бы сентиментальный боксёр, и уж от него-то грим бы Петюшу, увы, не спрятал. Медвежонок узнал бы его даже сквозь свои дебильные очки. И тогда… Разоблачение, унижение, возможно, побои, а может быть, и конфликт с законом! С этой банды станется…

Ну почему, почему их трое, да ещё всякие приятели-прихлебатели вокруг, а ему одному приходится противостоять этой мерзкой гидре, и некому пожаловаться, не с кем поделиться своей ношей? Он одинок в своей отчаянной борьбе, он измучен тлеющей в груди ненавистью, он устал и никому не нужен! Пётр Фомич закрыл лицо ладонями и без слёз зарыдал от злости и бессилия.

19

«На вересковом поле, на поле боевом лежал живой на мёртвом и мёртвый – на живом» – такая картина предстала моему взору, когда я приехал в субботу утром в материнский дом. Два тела вроде бы мужского пола сидя спали за кухонным столом, а третье валялось под ним. Все трое были неподвижны и, казалось, не дышали, но жизнь являла себя в жестоком перегаре, наполняющем кухню. Кругом, как гильзы от снарядов и патронов, стояли пустые бутылки и грудились окурки папирос.

Стол интереса не представлял – жирная клеёнка с фруктово-овощными натюрмортами, изрезанная и прожжённая, а на ней пустая «братская могила» с торчащей из неё алюминиевой ложкой, изогнутый кусок чёрствого хлеба и почему-то только один стакан. Однако занавеска на окне, сшитая когда-то мамой, всё ещё скрывала печальную эту картину от праздных взглядов с улицы и выглядела опрятнее остальной обстановки. Использовать её в качестве тряпки для вытирания рук мамины гости, по-видимому, пока ещё не смели, и это свидетельствовало о том, что мама до сих пор хозяйка здесь. Или о том, что рук они не вытирают… Но где она?

Мама, накрывшись с головой старым покрывалом, спала одетая в маленькой комнате на нераздвинутом диване. В засаленных джинсах и свитере она лежала на боку в позе эмбриона. Лица её не было видно, виден был только затылок с рыжим хвостиком крашеных и не очень чистых волос с седеющими корнями. А ей всего-то сорок пять теперь. Могла быть ягодкой. Из-под сползающего покрывала торчали её худые ноги в плюшевых тапках-собаках, потемневших от пыли. Пыль же въедается, как и седина… Подушки под головой не наблюдалось, а ноги она тщетно пыталась поджать и спрятать от холода. Я потрогал печь – не топлена. Не топлена давным-давно. Открыл шкаф и вытащил красное ватное одеяло без пододеяльника. Оно живёт тут ещё со времён моего детства, по ночам я играл под ним в пещерных людей. Укрыл маму и сел рядом на край дивана. Очень хотелось заплакать, и я заплакал, коротко и без звука, чтобы не разбудить её. Потом размазал воду по глазам и решил вышвырнуть гостей из дома, а если не будут просыпаться, начать их бить. Но тут вспомнил вчерашний вечер…

…Вчера вечером, когда рабочий день уже закончился и мы переодевались в бригадном вагончике, Чингисхан вздохнул, задумчиво глядя в оконце на акваторию, и сказал:

– Завтра Родительская суббота.

Нас было четверо: он, я, Васька Вакуум и Гавриил Петрович, которого все, кроме нас, шутейно и за глаза, а иногда и в открытую называли Пятачком. Я не нашёлся, что ответить шефу, и промедлил.

– Мы с Лягушечкой в деревню собираемся, предков навестить, – сообщил всем Вакуум. Он был спокоен и таинственно рад.

Шеф будто не слышал, разговора не поддержал и продолжал невидяще смотреть в иллюминатор.

– Аста ла виста! – попрощался Васька, вопросительно глянул на меня и вышел, случайно зацепив плечом дверной косяк. Вагончик наш вздрогнул.

Я покосился на Гаврика. Тот мыл посуду. Спина его была напряжена. Электронные часы-будильник на стене показывали 18:18, хотя это к делу не относится. Точнее, относится, но косвенно, не напрямую. Чингисхан опять вздохнул.

– Мы с Гаврил Петровичем на кладбище поедем, – сказал он мне, когда Васька закрыл за собой дверь. – А вы, Миша? Давно родителей не видели?

Теперь уж ненадолго призадумался я.

– Давно.

Я помнил, конечно, когда видел их последний раз, но говорить об этом не хотел. К отцу я заходил, когда навещал бабулю, и там… Новая жена отца была значительно моложе мамы, у неё имелись свои дети, мальчик и девочка, ещё подростки, и никому не было дела до бабки. Дети галдели, их мать не обращала на это внимания, занимаясь хозяйством, отец выглядел потерянным, ворчал и раздражался на бабулю, а со мной просто не знал как себя и вести-то. Видимо, я повзрос-лел. Зато бабуля обрадовалась мне, словно мне восемь лет. И я увидел, что она одряхлела.

Меня тогда ещё злость взяла: зачем нужно было тащить в город старуху (да какая она старуха, ей ещё и семидесяти-то нет!), которая всю жизнь в деревне отмантулила? И зимой и летом вставала в четыре, ложилась в девять, под Хрюшу и Степашку, под песню «Баю-бай, глазки закрывай». Хозяйство вести не кудрями ведь трясти! А теперь по утрам она бродит, как привидение, по городской квартире, а вечерами не может уснуть из-за гвалта в людском муравейнике. Мы поболтали тогда немного, и я ушёл, пообещав ей зайти на днях, а себе – в очередной раз не забыть купить «Коровку», её любимые конфеты. В тот раз отец на прощание попытался крепко пожать мне руку, на что я подумал: «Куда тебе до Чингисхана!»

А у матери я не был с месячишко. Что там делать? Разгребать баррикады? Лезть на рожон и ломиться не просто в закрытые двери, а не в те закрытые двери, да ещё и нарисованные синькой на задней стене начала начал? Или довести себя до бешенства и сломать кому-нибудь из маминых сотрапезников личико? Лучше тогда уж дома сидеть, в городе, на кухне. Бродский, Самойлов, Рудак… Или смену лишнюю на работе взять, тонны три муки переместить из точки А в другую точку.

– Видите ли, Михаил, – продолжил шеф, – всей работы никогда не переделать, и денег всех тоже не удастся заработать, причём никому из нас. Поэтому возьмите завтра выходной и…

– Вот вы поэт, Миша, – перебил его Гаврик и поставил в сушилку последнюю вымытую тарелку. – А детские стихи читали?

Я невесело усмехнулся при слове «поэт», но ответил:

– Читал.

– А какие?

– Мама спит, она устала. Ну и я играть не стала, – вяло продекламировал я первое, что пришло в голову.

– Да мало ль я чего хочу? – продолжил Гаврик. – Но мама спит, и я молчу.

Тут я снова призадумался. Почему я вспомнил именно этот стишок, а не «Зайку бросила хозяйка» или «Оторвали мишке лапу», что было бы мне гораздо ближе? Шеф как-то испытующе посмотрел на меня, а я уставился на Гаврика в ожидании, не добавит ли он ещё чего. Гаврик стоял вполоборота к нам, вытирал полотенцем руки и внимательно наблюдал за этим процессом.

– Восемнадцать-восемнадцать! – проговорил он торопливо. – Странно мне. Не оттуда эти числа.

Когда я совсем маленьким, лет в пять, был очень дружен с мамой, она мне говорила, что я родился точно в это время, так записали врачи. Это счастливые числа, я твёрдо запомнил. С тех пор я их везде ищу. И часто нахожу – на домах, на машинах, но счастья от этого не прибавляется.

– Мало ли какие числа в голове? – Гаврик продолжал говорить и смотреть на свои пальцы, комкающие полотенце. – Так можно досчитаться и до чуда, а то и хуже. Хватит и до трёх уметь… Вон восемнадцать тоже из трёх частей составлено, зато из каких? Может, и не надо ничего считать? Это ведь только звёзды и деньги счёт любят…

Он говорил не с нами, а сам с собой. Мы с Вакуумом в последнее время стали замечать, что Гаврик заговаривается, разговоров почти не поддерживает и, похоже, быстро устаёт теперь. Последствия черепно-мозговой травмы, думали мы. К тому же он ещё похудел и осунулся. Носит всё время свою старую робу, не то чтобы не желая, а, похоже, не задумываясь, что можно надевать и другую одежду. И, кроме того, он каждый день насухую скребёт лицо старым бритвенным станком и заклеивает порезы клочками бумаги, отчего ещё больше кажется не совсем адекватным. Кожа на его лице стала похожа на сыромятину, потёртую и серую. Шеф вполголоса жаловался нам, что Гаврик ничего не-пьёт-не-ест, кроме жидкого чая с сушками, а разговоры о необходимости поесть не поддерживает.

– А бывает, что и зайка хозяйку бросает, – вздохнул Гаврик, – потому что она болеет и поправиться не может…

– Хорошо вам, Гаврил Петрович, мысли чужие читать! – не выдержал я. – Вы лучше бы сказали мне, что делать!

Гаврик втянул голову в плечи и сморщил лицо, будто я сейчас его ударю.

– В том-то и беда, Михаил, – ответил вместо Гаврика шеф, – никто не знает, как тут быть.

Я встал и вышел из вагончика, всю ночь просидел у себя на кухне, глядя в окно на ползущую по тёмному небу луну, а утром вызвал такси и поехал в деревню…

…Мама вздрогнула и коротко простонала во сне. Стянула с головы покрывало. Открыла глаза и несколько мгновений смотрела в пространство перед собой, как внутрь себя. Потом почувствовала, что не одна, и покосилась на меня. Я через силу попытался ей тихонько улыбнуться, но увидел, как она испугалась, и стёр улыбку.

– Не бойся, я не буду никого бить! – сказал я шёпотом и замолчал, не зная, что говорить и делать дальше.

Я видел, как плохо ей с похмелья и с каким трудом она решает, как быть, и потому встал и пошёл из комнаты.

– Хочешь, я тебе чаю принесу горячего? Или холодного? – спросил я в дверях.

– Не надо чаю, Миша, – ответила она хрипло, – пива принеси… Миша. Там, в подполе…

Я вернулся на кухню и за кольцо приподнял дощатую крышку в полу, ведущую в подпол. Один из спящих за столом чуть шевельнулся, и я понял, что он проснулся, но боится себя выдать. Плевать на него. Я спустился в подпол, пахнущий пылью и холодом, нащупал выключатель и зажёг свет.

На деревянных полках стояли позапозапрошлогодние запылённые банки солений и варений, а на земляном полу в дальнем углу лежала небольшая кучка проросшей картошки и торчало из песка несколько морковных попок. «Жить ещё можно, – подумал я. – А вот и пиво!» Полуторалитровая пластиковая бутыль-титька стояла, притаившись, за банками солёных кабачков. Я взял её за горло и полез наверх, горько дивясь маминой предусмотрительности. Ещё бы! Заранее спрятать опохмелку в такое место, куда товарищи по оргии залезть не догадаются, а если догадаются, то не посмеют: подполье – это вам не холодильник!

Товарищи по оргии, по крайней мере двое из них, к этой минуте уже проснулись и пытались растолкать третьего. Я видел, как не соответствуют их бледные опухшие лица острым испуганным взглядам и суетливым движениям. По-видимому, хоть мы и незнакомы, они наслышаны и догадываются, чего можно ожидать от общения с Надькиным сынком.

– Не желаете ли освежиться, господа? – спокойно спросил я и поставил бутылку на стол.

Мой вопрос оказался настолько неожиданным для них, что двое замерли, а третий очнулся. Я свернул бутылке голову и каждому по очереди налил пенистой жидкости в тот самый единственный стакан. «Ей меньше достанется», – думал я при этом. Стакан переходил из руки в руку, как эстафетная палочка.

– А теперь, друзья, – продолжил я, когда процедура первичного утоления жажды была закончена, – не смею больше вас задерживать.

Ни слова не говоря и почти не качаясь, мамины товарищи вышли в сени, сняли там с вешалки свои обноски и тихо прикрыли за собой двери. Офелия не тявкнула ни разу. Ей, видно, было не до них, а им не до неё.

С этим же стаканом и половиной бутылки пива я вернулся к маме. Она сидела на диване, положив руки на колени и не шевелясь. Я налил пиво в стакан и протянул ей.

– Болею я, Миша, – сказала она сиплым бесцветным голосом, взяла стакан и обхватила его серыми ладонями.

«Непривычно слышать, как ты зовёшь меня Мишей, – подумал я. – И ещё бы тебе не болеть, раз ты с такого похмелья».

– Цирроз у меня, Миша.

«Непривычно… Мишей…»

Внутри у меня, как снег с крыши, сползла холодная лавина и забила все внутренности от сфинктера до кадыка. Я сел рядом с мамой и сцепил пальцы в замок.

– С чего ты взяла?

– Осталось мне полгода.

– Да откуда ты знаешь-то?! – Мне пока никак не удавалось собраться с мыслями.

– Светка, моя свидетельница со свадьбы, главный врач у нас. Возила меня в город на обследование. На той неделе только отпустили меня домой… Я ей сказала Медвежонку не говорить, и ты не говори. Там у меня заначка есть на похороны, поможешь Светке… тёте Свете?

Мама прихлёбывала пиво из стакана, как чай, и внимательно смотрела на пузырьки пены. Меня знобило. «Что сказать? Помогу? Или начать бодро спорить и возражать, что всё это фигня и ерунда? Ну уж точно не утешать! Она просто потеряет ко мне последний интерес. А я? Ведь я не ожидал? Но и не удивлён особо? Но что теперь мне делать? Так… Так… Сначала всё проверить. Где эта Светка?! Найти её, сегодня, сейчас…»

Мне вдруг стало совершенно ясно, что сделать ничего не удастся: мама не изменит образ жизни. Но что-то делать нужно – я не смогу работать грузчиком в порту, кропать говённые стишки и ждать, когда она умрёт.

– Ты в деревне жить не собирайся, – сказала мама тем же тусклым голосом, – и не думай даже. Мне ничего не надо. Лекарства я не пью.

– Зачем ты мне тогда сказала?! – заорал я, сам от себя не ожидая такого петуха. – И что мне делать?!

Она вздрогнула, но тут же взяла себя в руки и тихо ответила:

– Уматывай из моего дома. Орёшь тут…

Неожиданно и резко мне полегчало. Словно разжался старый спазм в груди. Я выдохнул и даже чуть не рассмеялся:

– Наплевать! Никуда я не уйду. Это и мой дом тоже. Хочешь пить – пей, я мешать не стану. Но для начала… печку протоплю, а то холодно тут, как в морге.

И я пошёл в сарай за дровами.

20

После позорного провала операции «Фемида» Петюша заболел. Заполучил нервный срыв. Сначала на фоне общей ненависти ко всей этой подлой троице его жёг стыд за трусость перед маленькой Офелией, потом возникло презрение к собственной слабости, мягкотелости: он не смог сразу нейтрализовать Пятакова, слишком долго мямлил с Суриковой и даже деревенские бичи оказались ему не по силам! Что уж мечтать о мести Темчинову, этому рыжему носорогу, который может раздавить его, как бледную поганку, – будем реалистами.

Выйдя на больничный с температурой и головной болью, Пётр Фомич на неделю заперся дома, заказывая доставку пиццы и чередуя её с суши. Он не прибег к алкоголю, поскольку боялся неадекватных реакций, и трезвым взглядом наблюдал, как медленно и верно ум его погружается в пучину отвращения не только к себе и своим врагам, но и ко всему белому свету. Он неподвижно лежал на диване небритый, в халате, с пультом в одной и с катаной в другой руке, рассеянно фиксируя взглядом беззвучные телевизионные новости канала «ЧП» и пробуя ногтем остроту заточки самурайского меча.

Перед глазами на фоне пожарищ мелькали брандмейстеры в шлемах и латах, оранжевые герои-спасатели боролись с обвалами и наводнениями, а спецназовцы в масках и автоматах перемещались над поверженными бандами с их арсеналами. Холёные и загорелые, как эскортницы, сотрудницы пресс-служб силовых ведомств, доводя до телезрителей информацию о происшествиях, соблазнительно раскрывали идеально припухшие губы и приопускали изящно изогнутые ресницы. На экране сменяли друг друга картины жёстких задержаний, мрачных катастроф и дорожно-транспортных происшествий с человеческими жертвами. «Как много страданий и смерти, – равнодушно констатировал Петя, – и никому нет до этого дела, подчас и самим страдальцам. К чему тогда вся эта суета?»

Мысль его скользила по нисходящей спирали и никак не могла зацепиться ни за трещину, ни за выступ. Словно рельсы, ведущие вниз, были вовсе без стыков, шпал и костылей. Петя снова и снова искал и не находил в памяти момент, который показал бы, почему его жизнь так и не наполнилась хоть каким-то смыслом. Неужели живёт человек для того, чтобы с помощью внутренностей превратить тонны фуража в кучки удобрений, а кубометры воздуха в углекислый газ, износить на себе шкафы одежды и стоптать чемоданы башмаков? Но ведь есть же ещё впечатления, мысли, мечты, наконец! Есть дальние страны, умные книги и дельные вещи. Есть искусство и право, спорт и наука. Есть игра и ответственность, симпатия и вражда…

И всего этого мало. Всего этого не хватало Пете для понимания, отчего так мерзко и душно на сердце. Он вспоминал, как поднимался в горы с альпенштоком и скользил по океану на доске, как разгонялся иногда аж до двухсот пятидесяти на двух колёсах и как подчас успешно уговаривал ласкать себя (за небольшие, в общем-то, деньги) одновременно двух женщин. Он помнил, что даже ощущал феномен власти, когда ты можешь актом своей воли заставить другого человека делать то, что хочешь ты, и то, чего он не хочет. Но всё это пыль. Истинной цели нет. Так просто и глупо – всё суета и томление духа!

Уже не нужна и сама свобода: она ни к чему не ведёт. А развитие любой важной идеи обязательно приводит в тупик. О чём тут говорить, если вся мудрость человечества упирается в сакраментальную фразу «В начале было Слово»? Все науки утыкаются в область неизученного. Того, что познать невозможно. Ни дальше звёзд, ни мельче атомов мы ничего не сможем увидеть. А если сможем, впереди возникнет новый рубеж, от созерцания и ощущения которого сгорит предохранитель в голове, и нужно будет либо смириться с этим, либо поступить, как Юкио Мисима, один из его любимых писателей. Покончить с собой и со всем этим миром! Но только не с помощью сэппуку, а стать камикадзе, «божественным ветром». Остановить врага пусть даже ценой собственной жизни и этим доказать себе, что она, эта жизнь, не была никчёмной. И главное, что смог ею распорядиться сам.

Ведь чем он всю жизнь занимался? Историей литературы и параллельно поглощением ярких и сильных впечатлений, сугубо приятных. То есть псевдонаукой о мнимом развитии слов и пожиранием кайфа. Он копался в художественных текстах, разбирал их на молекулы, но своего текста не собрал. Он требовал от студентов анализа литературных произведений от древности и до сего дня, но сам таковых не создал. Что толку изучать литературу, когда самому нечего сказать? Добывание денег потрошением слов и сотрясением воздуха опротивело до тошноты, но ничего другого Петя делать не умел и, главное, понимал, что не станет уметь. Уже поздно. Бо́льшая часть жизни прожита.

Да и чему научила его литература? Самокопанию? Рефлексии? Получению эмоций от преобразования буквенных сочетаний в умозрительные фигуры? Пожалуй, всё. Лучше, чем он был в детстве, когда впервые читал «Путешествие и приключения капитана Гаттераса», она его не сделала. Алёша Карамазов с каждым новым учебным годом раздражал его всё больше. Так же как и датский принц. Надуманные проблемы и глупые вопросы. Быть или нет? Не быть, а бить! И биться до конца! Не унижаться и не верить россказням!

Всё, хватит! Внезапно Петя понял, отчего так ненавистен ему Пятаков. Остальные не в счёт, их он просто презирает, как зашоренных сектантов, которым вдули в уши обманные словеса и застили взор контрастным экраном. Но Пятаков опасен тем, что сам верит в свои жуткие бредни и на полном серьёзе транслирует их другим. Имеет такую наглую возможность. Тем он и вреден, что внушает, кому хочет, то, чего на самом деле нет и быть не может. Он, Пятаков, воображает, будто знает истину, и верит, что постиг смысл существования белковых тел. Вот эта-то мерзкая вера и бесила Петю более всего остального.

Пётр Фомич встал с дивана и пошёл на кухню заваривать себе зелёный чай на мёртвой, дважды кипячённой воде. Пора, как все сильные люди, начинать готовиться к смерти. По пути он решил осторожно вложить катану в ножны. Пусть харакири и не будет, но остаётся токкотай, путь героя, идущего до конца за правое дело. В том, что противостояние Пятаковым – дело правое, Пётр Фомич не сомневался ни на йоту.

Ножны самурайского меча висели довольно высоко на стене, а под ними стоял журнальный столик на колёсиках. Чтобы снять их со стены, пришлось бы или отодвинуть столик, или встать на него ногами. Так у Петюши было задумано, чтобы любопытные гости не могли сразу добраться до опасной игрушки. Сам он обычно отодвигал столик, но сейчас поленился и встал на него босой ногой, забыв в задумчивости, что она ещё не совсем зажила. Словно током резануло в месте перелома, Петя дёрнулся на поехавшем столике и лицом вниз грохнулся с него на пол с катаной в руках. В последнее мгновение он ужом извернулся от лезвия, что пропороло халат в сантиметре от тела, ощутил кожей ледяной ожог стали и тут же вскочил на ноги, в тошно-творном страхе ощупывая свой бледный волосатый живот.

Адреналиновая волна захлестнула его через миг. Стало жарко, испарина выступила на лбу и согнала мурашки с шеи и спины. Цел! А мог бы заколоться, как мудак! Распороть себе брюхо и вывалить кишки на циновку! Да хватило бы и просто ткнуть себя остриём поглубже, и кровь внутри уже не остановишь… Визжал бы тут от ужаса и боли, измазал и забрызгал всё вокруг, но так и не решил бы, что делать, – зажав рану полотенцем, бежать на улицу и ловить такси до больницы или ждать скорую. Истёк бы кровью, уснул в соплях и не проснулся. Но – цел! Какое счастье! И где все эти мысли самурая, где мечты о смерти? Жить! Дышать, видеть и слышать, щупать и нюхать! Орать и хохотать!

Петюша, оставив катану валяться на полу, побежал в кухню и вместо чайной церемонии выхватил из холодильника одонок коньяка. Приложился к горлышку. Дважды крупно глотнул. Потом отдышался и снова приник губами к холодному стеклу. Как же он вкусен, чёрт подери! В желудке загорелось, в голове прояснилось, в сердце запели дрозды. Петя опустился на стул и прикрыл веки. Тело гудело, пальцы подрагивали, а в опустевшей от радости и страха голове внезапно расцвела новая мысль. Он уничтожит Пятакова, но не ценой собственной жизни, а, наоборот, концентрацией всех своих жизненных сил.

Как сразу стало хорошо! Он не станет ни камикадзе, ни шахидом, не собьёт Пятакова с дикой скоростью на своём Чёрном Брате и не взорвёт себя в обнимку с Пятаковым, обмотанный тротиловыми шашками, как представлял себе порой в буйных фантазиях последней недели. Он врубит на полную весь свой интеллектуальный потенциал, задействует связи, добавит личного мужества и разрушит Пятакову жизнь. Сравняет с землёй. Сотрёт в порошок. А пока снова позвонит старшему оперу по особо важным делам с псевдонимом Владимиров.

Владимиров особенно не удивился Петиному звонку и назначил встречу на прежнем месте, в прежнем формате, без телефонов.

– Зачем вам это всё, Пётр Фомич? – спросил он Петю с полуулыбкой, когда передал ему испрашиваемые сведения.

– Что «всё»? – Петя сделал вид, что не понимает вопроса.

– Вся инфа об этих людях? Ладно Чингисхан Темчинов, у нас самих на него зуб имеется, по прошлой его жизни. Фигура одиозная. Допустим, чем-то он вас заинтересовал. Или не угодил в больничке. Но Пятаков? Ведь он же никто! Шестёрка. Мужичок-работяга. В местах лишения он был бы просто… чёрт закатай вату. Он-то чем вам интересен?

– Вот именно, что чёрт! – Петюша попытался усмехнуться оперу в ответ, но вышло неестественно.

– А этот Медвежонок? Просто пацан. Ничё не представляет из себя. Зачем они вам? Ладно-ладно, не моё дело! – Видя, что Петюша замкнулся, Владимиров закончил допрос и напоследок пошутил: – Если они будут планировать теракт, уж дайте знать. Сами не рискуйте.

– Непременно, господин майор! – в тон ему ответил Петя. – И привет наследнику, пусть хоть на семинары ходит!

– Да вы, Пётр Фомич, только намекните! Он за четвёрку по античной философии такую козью морду этому вашему Медвежонку устроит, он же борец у меня, самбист!

«Неизвестно ещё, кто кому её устроит», – подумал Петя и откланялся:

– Благодарю вас, я подумаю. Всех благ.

От разговора с контрразведчиком остался неприятный осадок. Петю напрягли шутливый тон и осведомлённость Владимирова. Всё-то они, чекисты, знают! Обо всём догадываются! Небось, думают, что мир без них рухнет в тартарары! Но от своего замысла Петя не отказался, просто решил быть осторожнее и действовать опосредованно. К примеру, вот, читаем: Пятаков какому-то попу свою машину подарил, с чего бы? Вдруг это можно как-нибудь использовать? Хотя бы разузнать, что и почём, откуда эта щедрость? Или Темчинов… Хотя нет. Ехать куда-то к чёрту на кулички, искать зацепки в его прошлой жизни? Пусть этим озадачатся правоохранители, а мы займёмся лично и непосредственно головкой нарыва – Пятаковым. Сковырнуть его, и остальные сами растекутся.

Однако сколько Петя ни размышлял, ломая голову, никакой эффективной комбинации с надёжным устранением главного фигуранта его личного дела на ум не приходило. От разных фантастических идей-проектов мысль постоянно возвращалась к простой затее подстроить иерею ДТП и посмотреть на реакцию Пятакова. В конце концов, решил Петюша, это создаст врагу проблемы, а там… Как считал один гений войны, главное – ввязаться в бой!

Теперь у Пети зачесались руки. Как сделать так, чтобы машина потеряла управление в нужный момент? Петюша знал шофёрский термин «колесо на выстрел». То есть если переднее колесо внезапно лопнет на хорошей скорости, машину будет очень трудно удержать на дороге. А уж коли это случится на опасном повороте, шансы не слететь в кювет сводятся практически к нулю. Это подтверждали и многократно просмотренные Петей за последнюю неделю передачи канала «ЧП» со сводками о дорожных происшествиях. Но как заставить колесо взорваться в нужном месте?

Пистон-липучка. Это словосочетание пришло Петюше в голову легко и естественно. Ну конечно! Пистон – чтобы пробить покрышку, а липучка для того, чтобы прилепить пистон к этой покрышке. Он в деталях представил себе, как должно выглядеть и функционировать это устройство, и понял, что самому его не сделать. Для этого есть всемирная компьютерная сеть. Петя открыл поисковик и набрал для начала «пистон». Вывалилась какая-то миллионная масса ответов и ссылок, но она не испугала Петю. Он открывал страницу за страницей, пока не нажал почти случайно одну малозаметную строчку, и стало теплее. Ещё один похожий адрес в самом углу экрана, потом ещё один, и перед восхищённым взглядом Пети предстало то, что он искал. Изделие «Пистон-липучка», самоклеящийся радиоуправляемый кумулятивный микрофугас. Небольшой резиновый пятачок со взрывчатой горошинкой по центру, снабжённый малюсеньким пультом-брелоком на батарейке.

Вот так удача! Такая удача, что надо взять паузу для осознания. Петюша вдохнул полную грудь и задержал дыхание. Он разглядывал липучку, пока хватало воздуха, потом отдышался и открыл описание. Оно! Сила микровзрыва достаточна для значительного повреждения (полного разрыва) практически любой автомобильной покрышки, батарейка пульта действует на расстоянии до пятидесяти метров, наклеиваемое изделие представлено в широкой гамме цветов и легко маскируется на различных поверхностях. По зрелом размышлении Пётр Фомич заказал в сетевом магазине три такие штучки-липучки и преспокойно получил их по почте. Цена значения не имела.

Тем же вечером он испытал пистон на соседском БМВ. Кажется, никто не обратил внимания на лёгкий хлопок во дворе. Сигнализация промолчала. Петя выждал несколько минут в тишине подъезда, вышел и с задумчивым видом медленно прогулялся мимо спящих на стоянке автомобилей. Испытываемый образец хорошо освещался уличным фонарём, и испытатель с удовлетворением разглядел зияющую рану на спущенном переднем колесе. Следов липучки, кстати, не осталось вовсе, что также порадовало экспериментатора.

Следующий этап Петиного замысла предполагал проведение разведки, то есть сбор информации о поездках молодого служителя культа на подаренном автомобиле. Не мудрствуя лукаво, Пётр Фомич решил просто прийти на место работы подопечного и под видом страждущего расспросить обо всём какую-нибудь тётушку, торгующую свечками в иконной лавке. Они обычно знают всё на свете, почти как контрразведчики. А может, и не почти… В субботу ближе к вечеру он, одевшись потемнее и больше никак не маскируясь, пришёл в храм Царственных Мучеников на Войковской.

Войдя в полутёмное фойе, как оно у них тут называется, кажется, притвор, Петя задержал дыхание. Фу, чем они здесь дышат? Свечи, ладан, спёртый воздух… Украдкой огляделся и подошёл с постной миной к прилавку с иконками и книгами. Нет, никуда ему не деться от разного рода литературы-макулатуры даже тут! Жития, молитвословы, разный прочий опиум…

– Здравствуйте, матушка! – сердечно обратился он к стоящей за прилавком блёклой женщине в платке и кофте, лицом напоминающей крысу.

Та считала свечки в лотке и кивнула, не поднимая глаз. «Купить, что ли, парочку для маскировки? – подумал Петюша. – Ай, перебьются!»

– Скажите, матушка, как быть? – продолжил Петя. – У нас несчастье, тётушка в деревне при смерти лежит. Желает покреститься. А заодно уж и собороваться, и причаститься. Можно ли это устроить, только срочно? И сколько это стоит?

– Вам надо позвонить отцу Николаю, но не сейчас. Сейчас он в алтаре, служить будет. Вот телефон, завтра после обеда звоните.

Она ткнула пальцем в лист бумаги под стеклом. Там, кроме номера, был прейскурант расценок на требы.

– А он сам приедет или за ним машину надо присылать? Вы знаете, у тётушки такой возможности нет.

– Если недалеко, то сам.

– А если…

– Далеко? Тогда его, бывает, возит Гавриил Петрович, наш прихожанин. Это если за городом.

Петюша не поверил ушам. Неужто может получиться одним выстрелом двух зайцев?

– Спасибо, матушка! – Он записал телефон и поскорее вышел.

Проходя мимо стоящего возле церковной ограды рыжего автомобиля, он огляделся, наклонился завязать шнурок и незаметно прилепил пистон изнутри к правому переднему колесу. Для этого ему пришлось засунуть руку под крыло машины, но, к счастью для Пети, никого вокруг не оказалось.

Ждать завтрашнего дня он не стал, а позвонил попу поздно вечером и взволнованным, чуть ли не плачущим голосом изложил свою просьбу. При этом он так искренне, со всякими душещипательными подробностями описал рвение болящей тёти к совершению над ней таинств для спасения души, что сам почти поверил в свою выдумку и едва не разрыдался в трубку. Священник (Петюша обозвал его про себя падре Николя) просто записал адрес, расспросил, как доехать, и попросил встретить завтра после полудня.

Ночью Пётр Фомич, вопреки опасениям, спал крепко и без сновидений, а утром, пока в церкви шла служба, снова прошёл мимо пятаковского ведра-автомобиля и убедился, что пистон-липучка на месте, терпеливо и незаметно ждёт своего часа. После этого он в гараже переоделся в байкерский прикид и на Чёрном Брате подъехал к кафе «Пит-стоп», что на углу улицы Свердлова и из окон которого видна часть церковного забора с припаркованным возле него рыжим авто. Оставив байк возле кафе, он сел за столик с чашкой кофе и сделал вид, что погружен в телефон. В «Пит-стопе» привыкли к разного рода брутальным неформалам, и на Петюшу в кожаных штанах и куртке с бычьим черепом особого внимания не обращали.

Он допивал уже третью чашку, когда народ стал расходиться со службы, то и дело подавая бичам и попрошайкам, стоящим и сидящим вдоль дорожки к церкви. В другое время Петя обязательно поразмыслил бы о том, как бесстыдны просящие и глупы подающие, но сейчас он напряжённо искал глазами Пятакова и священника. Когда неизвестно откуда возле машины возник Пятаков, Пётр Фомич с трудом его узнал – такой он был худой, серолицый, да ещё и одетый в какую-то тёмную робу, будто каторжанин. На плече он нёс потёртый вещмешок.

Священник появился вслед за Пятаковым. Он тоже был худ, но с аккуратной бородкой, со светлым крестом на груди и в чёрном подряснике, а в руке нёс саквояжик, вероятно, с облачением и утварью для пускания пыли в глаза разным олухам. Пятаков завёл машину, поп сел справа, на штурманское место, и они не спеша вырулили на проезжую часть, где были подхвачены вялым воскресным не потоком даже, а пересыхающим ручейком автомобилей.

Петюша спокойно вышел из кафе, завёл байк и пустился вслед за ними на расстоянии, не вызывающем подозрений. Он знал маршрут движения и был почти уверен, что и Пятаков с него не свернёт. Так и вышло, на выезде из города Петя увидел далеко впереди рыжую машину и до поры стал держаться в её, так сказать, кильватерной струе. Впереди их ожидает парочка опасных поворотов, да и весенний асфальт не отличается сухостью, и байкер был уверен, что сможет быстро сблизиться с врагом, стоит только чуть пришпорить Чёрного.

И всё-таки по мере приближения к месту запланированной катастрофы Петино волнение росло. Пульт-брелок, засунутый в левую крагу, казался раскалённым камушком. И хотя требовалось всего лишь нажать на него в нужный момент безымянным пальцем, Петя опасался, что палец онемеет. Или рыжая развалюха Пятакова вдруг заглохнет. Или… К чёрту сомнения, близится нужный поворот! Петюша облизнул сухие губы и прибавил газу.

Чёрный Брат давно ждал этого и в короткое время проглотил расстояние, отделяющее его от капсулы с пациентами. Сто метров, пятьдесят, для верности пусть станет тридцать. Заходим в левый поворот, под обрывистой насыпью которого, Петюша знал, в любую сырость или гололёд валяется какой-нибудь лихач и неудачник. Ещё чуть-чуть, ещё немного… Пора! Он надавил на кнопку пульта. Машина Пятакова даже не дёрнулась, хотя прошла дугу довольно быстро и с напрягом. Что за дерьмо?! Наверное, пульт не сработал на ходу, и надо подобраться ближе…

Петюша приотстал. Всё, вторая попытка последняя, третьей не будет – хороших поворотов больше нет, да и Пятаков может почуять. Надо приблизиться вплотную, чтобы уж точно. Хорошо, что поворот недалеко! Эх, зачем он не прилепил для верности вторую липучку рядом с первой? От глупости, наверное, от самонадеянности, а может быть, и от жадности… Вперёд! Вот красно-белые полосы знака! Жми на кнопку! Ну! И снова ничего… В ярости Петя дал газу, пересёк сплошную, поравнялся с Пятаковым и стал нажимать кнопку пульта снова и снова, уже в открытую целясь в колёса врага. Последнее, что он увидел, было странное выражение на лице Пятакова, когда тот повернулся и взглянул на Петю. Пятаков как будто искренне его жалел…

Из-за поворота выскочил грузовичок, увидел встречного байкера на своей полосе и дёрнулся к обочине. Петюша инстинктивно дёрнулся к другой и налетел на рыжий бампер Пятакова. Ударом капота его выбило из седла, автомобиль подмял мотоцикл под себя, подскочил на нём, как на трамплине, и приземлился в кювете, кувырнувшись через крышу. Траектория полёта мотоциклиста была плавной, в чёрном матовом шлеме он шлёпнулся на гравий насыпи, как потерпевший катастрофу энлонавт. Грузовичок с визгом затормозил и встал, но из него никто не выскочил. На минуту всё замолкло, даже лес вокруг. То ли это ветер стих? Или просто время приостановилось?

21

Мне остаётся нанести всего лишь несколько штрихов на свой небольшой эскиз, который я уже почти дочиркал, держа в голове настоятельную просьбу Чингисхана: никакого художества, и на этом мы будем прощаться. Конечно, я не Суриков, не Васнецов, и ни богатырей, ни Кощея, ни юродивого мне толком не изобразить. Да что богатыри, мне и Царевна-лягушка не сильно-то удалась, ведь я пытаюсь рисовать словами, а это, выясняется, нисколечко не легче, чем тушью или мелом…

Шеф позвонил мне в два пополудни воскресенья и напряжённым басом произнёс буквально следующее: «Гавриил Петрович с отцом Николаем перевернулись на его машине рядом с вашей, Миша, деревней, на первом километре после отворотки с трассы. Поезжайте туда, окажите им помощь. Им и Петру Фомичу. Ждите меня. Я вскоре прибуду. Если приедет ваш участковый, задержите его до моего появления. Вы сможете. Дорожную полицию я опережу. Всё, выполняйте». Откуда взял он эти сведения, я не уточнял.

В последнее время я привык ничему не удивляться, просто завёл свой древний жёлтый авто-агрегат и поехал быстро насколько возможно, даже немного быстрее. Медикаменты взял с собой. У меня их много, всяких разных. Я ведь теперь живу в деревне, в мамином доме, и, можно сказать, держу руку на пульсе местной жизни. Я не мешаю маме поступать так, как она хочет, но сам факт моего присутствия вносит в её будни некоторые коррективы. Гостей у нас, к примеру, стало меньше, и маму это огорчает. Но ведь и силы у неё с каждым днём тают, и без меня ей всё труднее обходиться. Поэтому приходится смиряться нам обоим. Я знаю, вскорости наступит день, когда она не сможет встать с постели, и тогда мне нужно будет найти работу здесь, рядом с домом. Хорошо, что есть неподалёку кочегарка, а в ней кочегар дядя Шурик, мой хороший знакомый. Он старый, лет за пятьдесят, и много пьёт. Сказал, как только станет нужно, он уступит мне свою работу, потому что, видите ли, очень ценит мою маму, и пенсия у него уже есть, он какой-то там УБД, участник, в общем. Знать, на роду написано мне быть кочегаром.

Пока же мне приходится каждый день седлать Жёлтую Жабу, как весело называют мой автомобиль окрестные детишки, и ехать на работу в город, в порт. А вечером возвращаться домой и продираться сквозь дебри невыясненных отношений, застарелых обид и невыдуманных страхов. Например, страха боли и смерти, а ещё сожалений об утекшей сквозь пальцы жизни… Да, купить машину помог мне шеф. Он однажды просто выдал мне аванс, достаточный для покупки Жабы, и велел прекратить не только все разговоры, но и все мысли об этом долге. Что я и выполняю.

Но я опять отвлёкся. На тридцать первый километр я прибыл раньше всех, если не считать увязавшуюся за мной Офелию, мою собаку. Ну и водитель грузовичка, пожилой мужичок, всё же нашёл в себе силы выбраться из кабины, хотя и не знал, что делать. Втроём мы уронили с крыши на бок рыжую машину Гаврика. Они с отцом Николаем бы-ли, в общем-то, целы, набили только шишек да чуток помялись и посеклись лопнувшим стеклом. Не зря придуманы ремни безопасности! Однако сплющенная крыша не позволила нам открыть двери, и я взломал их монтировочкой, которую бегом принёс водитель грузовичка. Мы вытащили Гаврика и Папу Колю из рыжего измятого седана, как из подбитого танка, откинув дверь, словно люк.

Сложнее оказалось с Фомичом. Когда я приподнял стеклянное забрало его шлема, то увидел, что он в полном сознании и в таком же оцепенении. А ужас и муку в его глазах мне никакими словами не описать, сколько ни пытайся. Я даже поёжился малость и на шаг отступил. Но тут приковылял Гаврик, опустился рядом на коленки и стащил с одеревеневшего Петюши шлем. Потом наклонился и что-то прошептал ему в ухо. Петя всхлипнул, застонал, сел рывком, прямой, как палка, и заткнул крагами уши. Глаза он постарался зажмурить, а самого его мелко затрясло.

Ситуацию немного разрядила Офелия. Она подбежала к Петюше, заскулила и стала лизать его в нос. Петя выдохнул, обмяк, руки в крагах уронил на землю, будто лишился последних сил, но лицо от собаки прятать не стал и, главное, постепенно перестал дрожать. Гаврик отошёл от них к отцу Николаю, который стоял неподалёку и выданным мною бинтом вытирал кровь, сочащуюся из порезанного лба. Лицо священника было бледно.

– Простите, Гавриил Петрович, – заговорил он сдавленным шёпотом, – вы тоже видели это?

Гаврик кивнул.

– А мотоциклист? Он понял?

Гарик кивнул ещё раз.

– Так страшно. Несчастный человек! – Священник вздрогнул. – Но кто его… оттуда выдернул? – Он замолчал и вдруг сообразил. – Вы?!

– Нет. Я только попросил. – Гаврик опустил взгляд, отошел и сел на землю. Потом лёг, повернулся на бок и закрыл глаза.

В эту минуту из-за поворота появился автомобиль Чингисхана. А сразу за ним патрульный экипаж дорожной полиции с мигалками. Шеф затормозил прямо возле лежащего на земле Гаврика, энергично вышел из машины и склонился над ним. Приподнял ему веки, пощупал пульс.

– Господа офицеры! – обратился он к неторопливо выбирающимся из своего авто полицейским. – Этому человеку нужна срочная помощь. Я отвезу его в деревенскую больницу. С вашим руководством есть договорённость, а для составления протокола вам, я уверен, будет достаточно показаний этих людей.

Он кивнул на Петюшу, отца Николая и водителя грузовичка и добавил, коротко взглянув на меня:

– Михаил, вы поедете со мной и поможете.

Шеф говорил с интонацией, не допускающей никаких возражений. Никто ничего и не возразил. Вдвоём мы уложили Гаврика на задний диван его джипа и поехали к нам в больницу. Там нам сказали, что тётя Света, наш врач, взяла свой чемодан и пошла проведать мою маму. Пошла пешком, так как «буханка» скорой на ремонте. Мы развернулись и поехали ко мне домой. Тётя Света была уже там, она пользовала маму и как-то даже сильно и не удивилась нашему приезду, разве что впечатлилась мощью и напором Чингисхана. Тот, как ребёнка, внёс Гаврика в дом на руках и уложил на кровать в соседней комнате.

Мама лежала в постели и чувствовала себя скверно. Тётя Света вышла от неё, помыла руки в кухне и подсела ко второму пациенту.

– Надюша просила передать ему, что она не боится, – сказала она, ощупывая Гаврика. – Чего – не объяснила. Видимо, он знает. А у него похоже на инсульт. Сейчас укольчик сделаем, и везите в город.

Вот, пожалуй, и всё. Полиция профессионально разобралась в происшествии. Пётр Фомич пришёл в себя и изложил инспекторам, как он нарушил правила, а водитель грузовичка и отец Николай подтвердили его слова. Гаврик умер на другой день в больнице, но причинно-следственной связи между ДТП и его смертью установлено не было. А в вещмешке у него было чистое бельё и больше ничего.

Похороны описывать не буду, они прошли обычно, так же как у бича Андрюхи. Присутствовали только Папа Коля, Чингисхан, Вакуум с Лягушечкой и я. Да, Петюша тоже пришёл, стоял в стороне с непонятным лицом. Кстати, липучки на колесе не оказалось, куда делась, неизвестно. Отвалилась, видно, по дороге, или Гаврик отлепил. Ему ли было не знать, что она там есть.

Когда всё закончилось, я вернулся домой – мама перестала вставать с постели. Работаю теперь вместо дяди Шурика в кочегарке, а он иногда сидит с мамой, и, когда я возвращаюсь со смены, от них обоих пахнет пивом. Шеф оформил дарственную на свою квартиру Ваське с Серафимой, они не знали, что и сказать. Сам уехал куда-то на Север, на какой-то остров, обещал связаться, как устроится.

Да, теперь уж точно всё – свой огромный джип, выкрашенный чёрным раптором, Чингисхан отдал отцу Николаю вместо пришедшего в негодность рыжего автомобиля Гаврика. Вот, а мы порой удивляемся, откуда, мол, у попов такие монстры?

Content

Александр Сергеевич Бушковский
Ясновидец Пятаков

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21