Р. Дж. Паласио

Пони

Copyright © 2021 by R. J. Palacio

© Е. А. Копосова, перевод, 2022

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2022

Издательство ИНОСТРАНКА®

* * *

Нашу сущность не выразить словами…

Маргот Ливси. Ева перемещает мебель

Посвящается моей матери

Прощай, любовь моя, пора мне уезжать,

С тобой расстанусь ненадолго.

Но куда бы ни поехал, я вернусь,

Даже если буду за десять тысяч миль.

За десять тысяч миль, любовь всей моей жизни,

За десять тысяч миль или дальше,

И пусть расплавится камень, пусть сгорит море,

Если я к тебе не вернусь.

О, вернись, любовь всей моей жизни,

И останься со мной ненадолго.

Ибо, если и был у меня друг на этой земле,

Этим другом был ты.

Народная песня «Прощание»

Глава первая

Я оставил Итаку, чтобы узнать о жребии отца своего.

Франсуа Фенелон. Телемак. Перевод Ф. Лубяновского

Заметка из газеты «Боунвильский курьер» от 27 апреля 1858 года.

Недавно мальчик десяти лет, живущий в окрестностях Боунвиля, на пути домой попал в грозу. Едва он укрылся от непогоды под большим дубом, как в дерево ударила молния. Мальчик без чувств упал на землю, а вся его одежда обратилась в пепел. Но в тот день фортуна улыбнулась ему: свидетелем несчастья оказался отец мальчика, который не растерялся и сумел оживить сына с помощью мехов для раздувания огня. В дальнейшем ребенок полностью оправился и никак не пострадал от происшествия, однако молния оставила ему необычный сувенир – на его спине отпечатался силуэт дерева! В последние годы задокументировано уже несколько таких «дагеротипов молнией», являющих собой очередную научную загадку.

1

Та моя встреча с молнией вдохновила Па на изучение фотографической премудрости, из-за которой все и началось.

Па и раньше интересовался фотографией, ведь родом он из Шотландии, где это искусство процветает. Он пробовал делать дагеротипы, когда только обосновался в Огайо – в краю, богатом минеральными источниками (откуда добывают бром, важный компонент проявочного процесса). Но дагеротипия – дорогостоящее занятие, приносящее очень скромную прибыль, и Па не смог продолжать дело. «У людей нет денег на изящные сувениры», – рассудил он. Вот почему он стал сапожником. «Зато сапоги всегда нужны», – говорил Па. Его специальностью были кожаные веллингтоны с низким голенищем, причем в каблуках он устраивал потайное отделение для хранения табака или складного ножика. Сапоги с тайником пользовались большим спросом, так что мы неплохо жили за счет заказов. Работал Па в мастерской рядом с хлевом и раз в месяц ездил в Боунвиль с целой повозкой обуви. Повозку тянул наш мул по кличке Мул.

Но после того как молния отпечатала у меня на спине силуэт дуба, Па вновь направил свое внимание на фотографирование. Он был убежден, что изображение на моей коже возникло в результате тех же химических реакций, на которых основан фотографический процесс. «Человеческое тело, – говорил он мне, смешивая вещества, которые пахли яблочным уксусом и тухлыми яйцами, – есть сосуд для тех же загадочных субстанций, объект тех же физических законов, что и вся остальная вселенная. Если изображение под воздействием света может фиксироваться на твоем теле, значит такое же воздействие зафиксирует изображение и на бумаге». И поэтому его теперь привлекала не дагеротипия, а только что изобретенная форма фотографирования, где бумагу смачивали в растворе солей железа, а потом переносили на нее посредством света позитивное изображение со стеклянного негатива.

Па быстро освоил новый метод – коллодионный процесс – и прославился своим доселе невиданным ремеслом на всю округу. Неустанно экспериментируя, не боясь неудач, он научился делать снимки невероятной красоты. Эти ферротипы (такой термин придумал для них Па) не обладали четкостью дагеротипов, напротив – они состояли из тонких переходов света и тени, чем напоминали рисунки углем. Па разработал собственную формулу светочувствительной эмульсии и запатентовал ее, после чего смог открыть ателье в Боунвиле, недалеко от здания суда. И моментально в наших краях вспыхнуло повальное увлечение его портретами на покрытой железистым порошком бумаге, ибо стоили они несравнимо дешевле дагеротипов и могли воспроизводиться с одного негатива бесчисленное количество раз. Чтобы сделать снимки еще привлекательнее и получить плату за дополнительную услугу, Па раскрашивал их цветными пигментами, замешанными на яйце, отчего портреты обретали поразительное сходство с оригиналом. В ателье отовсюду съезжались люди, желающие сделать у Па свою фотографию. Одна богатая леди приехала из самого Акрона. Я помогал Па в ателье, устанавливал освещение и чистил фокусировочные пластины. Несколько раз Па даже позволил мне полировать новую линзу для портретной съемки, которая была самым крупным нашим вложением в дело и требовала деликатнейшего обращения. И постепенно обстоятельства складывались так, что Па стал подумывать о продаже сапожного дела. По его собственному выражению, «запахи фотографических составов все же приятнее вони чужих ног».

Но тут спокойное течение нашей жизни нарушилось раз и навсегда предрассветным визитом троих всадников, вороного жеребца и пони с белой отметиной на морде.

2

В ту ночь меня разбудил Митиваль.

– Сайлас, просыпайся! Сюда кто-то едет!

Я бы солгал, сказав, что тревога в его голосе заставила меня тут же вскочить с постели. Ничего подобного. Я пробормотал что-то невнятное и зарылся поглубже в одеяло. Тогда он как следует ткнул меня в бок, что для него непростая задача. Призраки не слишком приспособлены для физического воздействия в материальном мире.

– Дай мне поспать, – недовольно буркнул я.

Но тут у входной двери завыл Аргус, словно дух смерти банши, и клацнул металл – это Па взвел курок ружья. Я выглянул из оконца рядом с кроватью, однако в ночной темноте не было видно ни зги.

– Их трое, – сказал Митиваль, глядя в то же окно поверх моего плеча.

– Па! – позвал я и спустился с чердака, где была устроена моя комнатка.

Он уже был в сапогах и всматривался в чернильную тьму через окно, выходящее на улицу.

– Сайлас, не высовывайся! – остановил он меня.

– Зажечь лампу?

– Нет. Ты видел что-нибудь из своего окна? Сколько их? – спросил Па.

– Сам я не видел, но Митиваль говорит, что их трое.

– С ружьями, – уточнил Митиваль.

– И у них ружья, – добавил я. – Па, что им тут надо?

Па не ответил. Теперь до нас донесся стук копыт, и он приближался. Держа ружье наготове, Па приоткрыл дверь. Потом он набросил на плечи пальто и обернулся ко мне.

– Из дома не выходи, Сайлас, что бы ни случилось, – произнес он строго. – А если что, беги к Хавлоку. Через заднюю дверь, полями. Слышишь?

– Но ты же не пойдешь к ним?

– Придержи пса, – вместо ответа сказал он. – Не выпускай его из дома.

Я надел на Аргуса ошейник.

– Па, ты же не пойдешь туда? – повторил я вопрос, сам не свой от испуга.

Он опять не стал отвечать, открыл дверь и вышел на крыльцо, направив ружье на приближающихся всадников. Он был смелым человеком, мой Па.

Я подтянул Аргуса поближе, потом пробрался на четвереньках к окну и осторожно выглянул. К дому подъехали трое, все верхом, как и говорил Митиваль. Один из них вел за собой четвертую лошадь – огромного вороного жеребца, а следом скакала пятая лошадка – невысокая, с белой отметиной во всю морду.

Незнакомцы заметили ружье в руках Па и натянули поводья, притормаживая коней. Вожак троицы, мужчина в желтом плаще, остановил своего коня и вскинул руки вверх в знак мирных намерений.

– Эй, спокойно! – крикнул он моему Па, находясь всего в сорока футах от нашего крыльца. – Можете опустить ружье, мистер. Я приехал с миром.

– Сначала вы свое оружие опустите, – ответил Па, не убирая ружья от плеча.

– Мое? – Мужчина с показным удивлением посмотрел на свои пустые руки, затем огляделся и только потом будто в первый раз заметил ружья у своих спутников. – Парни, спрячьте стволы! Вы производите дурное впечатление. – Он снова обернулся к Па. – Сожалею, что так вышло. Ничего такого они не имели в виду. Всего лишь привычка.

– Кто вы? – спросил Па.

– А вы Мак Боут?

Па мотнул головой:

– Кто вы такие? И с какой стати примчались сюда посреди ночи?

Мужчина в желтом плаще, казалось, вовсе не боялся наведенного на него ружья. В темноте деталей было не разглядеть, но я прикинул, что он будет пониже моего Па (мало кто в целом Боунвиле мог похвастаться ростом, как у Па). И помоложе. На голове у него красовался котелок, как подобало бы джентльмену, хотя, на мой взгляд, никаким джентльменом он не был. Он был вылитый разбойник. С остроконечной бородкой.

– Ну же, зачем так волноваться, – беспечно сказал он. – Мы с парнями думали прибыть сюда к рассвету, да вот получилось раньше. Я Руф Джонс, а это Себ Мортон и Эбен Мортон. Не пытайтесь понять, кто из них кто, это невозможно. – (Только тогда я заметил, что два нескладных великана за спиной вожака были точной копией друг друга и на их круглых, как луна, головах сидели одинаковые широкополые котелки с лентой на тулье.) – Мы к вам приехали с весьма интересным деловым предложением от нашего босса, мистера Роско Оллереншоу. Вы, конечно же, слыхали о нем?

Па ничего на это не ответил.

– Во всяком случае, о вас, Мак Боут, мистер Оллереншоу весьма наслышан, – продолжил Руф Джонс.

– Кто такой Мак Боут? – прошептал мне на ухо Митиваль.

– Не знаю я никакого Мака Боута, – сказал Па из-за ружейного приклада. – Меня зовут Мартин Бёрд.

– Конечно, – легко согласился Руф Джонс. – Мартин Бёрд, фотограф. Мистер Оллереншоу отлично знаком с вашей работой! Потому-то он и послал нас к вам, понимаете? У него есть деловое предложение, которое он хотел с вами обсудить. Ради этого мы проделали долгий путь. Не пригласите ли нас в дом? Мы всю ночь в седле. Я продрог до костей. – И он поднял воротник плаща, демонстрируя, как ему холодно.

– Если хотите поговорить о бизнесе, то приходите в мое ателье в дневное время, как принято среди цивилизованных людей, – заявил на это Па.

– И почему вы говорите со мной в таком тоне?! – воскликнул Руф Джонс, словно недоумевая. – Природа нашего дела требует некоторой приватности, только и всего. Мы не желаем вреда ни вам, ни вашему мальчугану Сайласу. Это ведь он прячется за тем окном, верно?

Не буду скрывать: от страха у меня сдавило горло и я вжался в стену под окном. Митиваль, стоящий у меня за спиной, пригнул меня еще ниже к полу. Но вскоре я не выдержал и снова приник к стеклу.

– У вас пять секунд, чтобы убраться с моей земли, – отчеканил Па, и по его голосу я понял, что он говорит серьезно.

Однако Руф Джонс как будто не услышал угрозы в словах моего Па, ибо в ответ рассмеялся.

– Эй, потише, не сердитесь так, – благодушно сказал он. – Нас послал мистер Оллереншоу, вот поэтому мы тут. Как я уже говорил, он не желает вам ничего плохого. Напротив, он хочет помочь вам. Он просил передать, что это дело принесет вам много денег. «Целое состояние», вот его точные слова. А от вас требуется только потерпеть небольшое неудобство. Неделя работы – и вы богатый человек. Мы даже привели с собой лошадей для вас! Вот этого здорового жеребца вам, а того симпатягу – вашему мальцу. Мистер Оллереншоу коллекционирует лошадей, знаете ли, и он оказывает вам большую честь, одалживая своих лучших скакунов.

– Меня это не интересует. У вас осталось три секунды, – ответил Па. – Две…

– Хорошо! Хорошо! – воскликнул Руф Джонс и замахал руками. – Мы уедем. Не нервничайте так! Поехали, парни.

Он, дернув поводьями, стал разворачивать своего коня, и близнецы последовали его примеру, ведя за собой двух лошадей без седоков. И вот они уже двинулись прочь от нашего дома обратно в глухую ночь. Но всего через несколько шагов Руф Джонс остановился. Он раскинул руки в стороны наподобие распятия, чтобы показать, что не вооружен. Потом посмотрел через плечо на Па.

– Но завтра мы вернемся, – предупредил он, – и приведем с собой гораздо больше людей. По правде говоря, мистер Оллереншоу не из тех, кто легко сдается. На этот раз я пришел мирно, но не могу обещать, что завтра все будет так же. Мистер Оллереншоу… как бы это сказать… он знает, чего хочет.

– Я позову шерифа, – пообещал Па.

– В самом деле, мистер Боут? – хищно усмехнулся Руф Джонс, в его голосе не осталось и следа былой бойкости.

– Моя фамилия Бёрд, – поправил его Па.

– Точно. Мартин Бёрд, фотограф из Боунвиля, который живет на отшибе со своим сыном Сайласом Бёрдом.

– Убирайтесь! – глухо проронил Па.

– Ладно, – ответил Руф Джонс, но не пришпорил коня.

Затаив дыхание, я следил за происходящим. Митиваль стоял рядом. Прошло несколько секунд. Никто не двинулся с места и не произнес ни слова.

3

– Вот в чем загвоздка, – наконец заговорил Руф Джонс, по-прежнему держа руки в стороны и с прежней наигранной живостью в голосе. – Получается, мы поедем сейчас обратно через бескрайнюю прерию, потом через Чащобу только затем, чтобы завтра проделать весь этот путь заново, но уже с дюжиной парней, вооруженных до зубов. Бог знает, что может случиться, когда дула торчат во все стороны. Вы же понимаете, как это бывает. Порой происходят ужасные трагедии. Но если вы поедете с нами прямо сейчас, мистер Боут, всех этих неприятностей мы счастливо избежим. – Он развернул руки ладонями кверху. – Давайте не будем все усложнять. Вы с вашим мальцом спокойно прокатитесь с нами на этих отменных конях. А через неделю мы доставим вас обоих домой. Это клятвенное обещание дает вам не кто-нибудь, а сам босс. Кстати, он просил, чтобы я вам так и передал, слово в слово: «клятвенное обещание». Ну же, соглашайтесь, Мак Боут, это выгодное предложение! Что скажете?

Я видел, как Па – ружье нацелено на Джонса, палец на спусковом крючке – сжал челюсти. В тот момент я не узнавал его лица. Не узнавал напряженных углов его тела.

– Я не Мак Боут, – процедил он. – Я Мартин Бёрд.

– Да, конечно, мистер Бёрд! Прошу меня извинить, мистер Бёрд! – ухмыльнулся Руф Джонс. – Как бы вас ни звали – что скажете? Предлагаю не доводить дело до ссоры. Опустите ружье и поезжайте с нами. Что такое одна неделя? А вернетесь домой уже богатым человеком.

Па колебался еще одну долгую секунду. Мне показалось, что в нее уместилось все время мира. А ведь так оно и было, потому что эта секунда изменила мою жизнь навсегда. Па опустил ружье.

– Что он делает? – отчаянно зашептал я Митивалю.

Меня охватил страх, какого я еще не ведал. Мое сердце словно замерло. Весь мир перестал дышать.

– Хорошо. Я поеду с вами, – тихо произнес Па, и его слова громом взорвали ночную тишину. – Но моего сына не трогайте. Он останется здесь, в безопасности. Он никому ничего не расскажет. Здесь все равно никого не бывает. А я должен вернуться через неделю. Вы сказали, что Оллереншоу поклялся в этом. Ни днем позже.

– Хм… ну не знаю, – озадаченно промямлил Руф Джонс, тряся головой. – Мистер Оллереншоу сказал, чтобы я привез вас обоих. Он подчеркнул это несколько раз.

– Повторяю, – твердо ответил Па, – только так я соглашусь поехать с вами. А иначе неприятностей не миновать здесь и сейчас или потом, когда бы вы ни появились. Я хорошо стреляю. Уж поверьте мне.

Руф Джонс снял котелок и вытер лоб, затем посмотрел на своих спутников, но те ничего не сказали, а может, пожали плечами. В темноте я почти ничего не мог разглядеть, кроме их плоских бледных лиц.

– Ладно-ладно, пусть все будет по-хорошему, – сдался Руф Джонс. – Значит, едете только вы. Но прямо сейчас. Бросьте мне ружье, и покончим с этим.

– Вы получите его, когда доберемся до Чащобы, не раньше.

– Ох, ну хорошо, только поехали поскорее.

Па кивнул:

– Я возьму кое-что из вещей.

– Вот уж нет! Мне эти уловки ни к чему, – поспешно возразил Руф Джонс. – Садитесь в седло, мы отправляемся сейчас же! Или все отменяется!

– Нет, Па! – закричал я и бросился к двери.

Па обернулся все с тем же незнакомым мне выражением лица. Как будто он повстречал дьявола. Меня оно напугало еще сильнее, это его лицо. Глаза превратились в щелки.

– Ты будь в доме, Сайлас, – приказал он, направив на меня палец. И прозвучало это так сурово, что я застыл на пороге словно вкопанный. Ни разу за всю мою жизнь он не обращался ко мне подобным тоном. – Со мной все будет в порядке. Но ты не смей покидать дом. Ни при каких обстоятельствах. Я вернусь через неделю. Еды тебе хватит. Ты справишься. Слышишь?

Я словно онемел. Я не мог бы ничего сказать, даже если бы попытался.

– Сайлас, ты меня слышишь?

Дар речи вернулся ко мне, и я взмолился со слезами в голосе:

– Но… Па!

– Так надо, – ответил он. – С тобой тут ничего не случится. Через неделю я вернусь. Ровно через семь дней. А теперь иди в дом, быстро!

Я сделал так, как велел Па.

Он подошел к вороному жеребцу, вскочил в седло и, ни разу не посмотрев в мою сторону, развернул коня и поскакал прочь. Через пару секунд он и трое всадников растаяли в бескрайней тьме.

Вот так мой Па согласился помочь банде матерых фальшивомонетчиков, только тогда я этого еще не знал.

4

Не знаю, как долго я стоял у двери и смотрел на холм, за которым скрылся Па. Наконец небо на востоке начало светлеть.

– Иди сюда, присядь, – мягко окликнул меня Митиваль.

Я качнул головой. Мне было страшно оторвать взгляд от той точки вдали, куда уехал Па, – казалось, что если я упущу ее из виду, то больше никогда не найду. Наш дом окружает совершенно плоская равнина, только один-единственный холм медленно вздымается к востоку и затем ныряет в Чащобу. Чащоба – это огромный старый лес, окруженный плотными зарослями акации, сквозь которые не проберется даже самая маленькая повозка. По крайней мере, так говорят.

– Иди в дом и отдохни, – повторил Митиваль. – Мы сейчас ничего не можем сделать. Остается только ждать. Он вернется через неделю.

– А если не вернется? – прошептал я, и слезы покатились по моим щекам.

– Обязательно вернется, Сайлас. Па знает, что делает.

– Что им от него нужно? Кто такой этот мистер Оскар Рен-Как-Его-Там? И при чем тут какой-то Мак Боут? Я вообще не понимаю, что тут было.

– Уверен, Па все тебе объяснит, когда вернется. Надо только подождать.

– Целую неделю! – Теперь слезы застилали мне глаза, и я больше не мог видеть точку, куда уехал Па. – Целую неделю!

Я обернулся к Митивалю. Он сидел у стола, наклонившись вперед и опираясь локтями в колени. Вид у него был потерянный, как бы ни старался он это скрыть.

– Все будет хорошо, Сайлас, – заверил он меня. – С тобой буду я. И Аргус. Мы будем ждать вместе. И все у нас будет хорошо. А там глядишь – и Па вернется.

Я отыскал взглядом Аргуса. Он свернулся калачиком внутри сломанной деревянной кадушки, которая служила ему постелью. Это был беспородный охотничий пес, одноухий и кривоногий.

Потом я снова посмотрел на Митиваля. Тот вскинул брови и не сводил с меня глаз, пытаясь внушить мне уверенность. Я уже упоминал, что Митиваль – привидение, но боюсь, это слово не совсем ему подходит. Может, дух… Или призрак… На самом деле я даже не знаю, как правильно его называть. Па считает его моим воображаемым другом или чем-то вроде того, но он не воображаемый. Митиваль такой же настоящий, как стул, на котором он сидит, как дом, в котором мы живем, или как собака. То, что, кроме меня, его никто не видит и не слышит, не означает, будто его нет. Ну а если бы вы могли его увидеть или услышать, то сказали бы, что он паренек лет шестнадцати, высокий, худой и ясноглазый, с шапкой темных непослушных волос и заливистым смехом. Он был со мной всю мою жизнь.

– Что же теперь делать? – едва слышно произнес я.

– Сначала посиди со мной и отдохни, – ответил Митиваль и похлопал по стулу рядом с собой. – Потом приготовь себе завтрак. Выпей горячего кофе. А когда будешь готов, мы с тобой оценим нашу ситуацию. Проверим шкафы, посмотрим, что у тебя имеется из еды, и поделим запасы на семь дней, чтобы ничего не закончилось раньше времени. Затем мы подоим Му, соберем в курятнике яйца и дадим Мулу сена, как делаем каждое утро. Вот что мы будем делать, Сайлас.

Пока он говорил, я подошел к столу и сел. Митиваль наклонился ко мне.

– Все будет хорошо, – произнес он и улыбнулся, подбадривая меня. – Вот увидишь.

Я кивнул, потому что он очень старался меня утешить, и я не хотел его разочаровывать, но в глубине души не верил, что все будет хорошо. И оказалось, что я был прав. После того, как я подоил Му, наведался в курятник и дал сена Мулу, сварил себе яиц и принес воды из колодца, и после того, как вместе с Митивалем достал из кладовки всю провизию и поделил на семь порций по числу дней в предстоящей неделе без Па, и после того, как я подмел пол, наколол дров для печки и приготовил лепешек, которые все равно не стал есть, потому что голода не чувствовал, а только тошноту от непрерывного глотания слез, после того, как я переделал все дела и глянул в окно, то увидел перед домом того самого пони с белой отметиной на морде.

5

При свете дня он не показался мне таким уж маленьким, как минувшей ночью. Может, дело было в том, что тогда его окружали очень крупные лошади, не знаю. Теперь, когда он стоял под обгорелым дубом и щипал траву, я видел, что это обычный конь среднего размера, а вовсе не пони. Его черные гладкие бока блестели в лучах солнца, а изогнутую аркой мускулистую шею венчала небольшая голова с ярко-белой, ни на что и ни на кого не похожей мордой.

Я вышел из дома и осмотрелся вокруг. Ни Па, ни забравших его всадников видно не было. Вокруг меня простиралась безмолвная прерия. Утром прошел дождь, но потом тучи растаяли, только вдоль горизонта еще тянулось несколько полупрозрачных облаков.

Когда я двинулся к коню, Митиваль последовал за мной. Обычно животные возбуждаются при появлении Митиваля, но этот конь лишь косился в нашу сторону любопытным глазом. У него были длинные черные ресницы и узкий нос. А бледно-голубые глаза расставлены широко, как у оленя.

– Привет, дружище, – приблизившись, тихо произнес я и протянул руку, чтобы погладить его по холке. – Что это ты тут делаешь?

– Должно быть, он не поспевал за большими лошадьми, – высказал предположение Митиваль.

– И что же с тобой случилось? – спросил я, и конь повернул ко мне голову. – Ты отстал? Или они тебя отпустили?

– Странный он какой-то.

Конь смотрел на меня с таким вниманием, что я моментально проникся к нему симпатией.

– А мне кажется, он красавец, – заявил я.

– У него морда похожа на голый череп.

– Слушай, а что, если его специально послали за мной? – пришла мне в голову неожиданная мысль. – Помнишь, они хотели, чтобы я тоже поехал с Па? Может, они подумали и решили, что нельзя было меня оставлять.

– Разве конь смог бы сам найти дорогу?

– Я просто размышляю, – пожал я плечами.

– Давай посмотрим, нет ли чего в переметной суме.

Боясь испугать коня, я осторожно потянулся к луке седла. Но он продолжал спокойно наблюдать за мной, не выказывая ни страха, ни даже робости.

Переметная сума оказалась пустой.

– Может, Руф Джонс послал за мной одного из близнецов, – выдвинул я новую идею. – И тот взял с собой этого пони для меня, но потом что-то произошло – его сбросила лошадь или еще что-нибудь? А пони поскакал дальше один?

– Пожалуй, такое могло случиться, но все равно непонятно, как он нашел дорогу к нашему дому.

– Наверное, он просто шел тем же путем, каким его вели вчера, – рассудил я, но едва договорил, как меня осенило. – А может, это Па! – выдохнул я. – Митиваль! Может быть, Па вырвался от этих людей и помчался домой на том большом черном жеребце, но случайно упал, а пони продолжил путь!

– Нет, это невозможно.

– Почему нет? Очень даже возможно! Наверное, Па лежит сейчас где-то в Чащобе! Нужно найти его! – Я стал засовывать ногу в стремя, позабыв о том, что босой.

Но Митиваль встал передо мной.

– Подожди, Сайлас, не торопись. Сначала нужно все как следует обдумать, согласен? – внушительно произнес он. – Если бы твой Па сбежал от тех людей, то не потащил бы за собой эту лошадь. Он бы изо всех сил гнал своего коня, чтобы как можно скорее добраться домой. Так что твое предположение маловероятно, понимаешь? Скорее всего, этот конь каким-то образом затерялся в Чащобе, а потом сумел найти дорогу сюда. Так что вот мой совет: давай-ка напоим его, небось он весь вымотался, а потом вернемся в дом.

– Митиваль! – Я замотал головой; пока он говорил, мои мысли ушли далеко и звали меня за собой. – Послушай меня. По-моему, то, что пони появился здесь… это знак. Думаю, он пришел за мной. Не знаю, кто его послал, Па или сам Господь Бог, но это знак. Я должен найти Па.

– Да брось, Сайлас! Какой такой знак?

– Такой.

– Пф! – фыркнул он, отметая мою идею.

– Хочешь верь, хочешь нет. – Я поставил ногу в стремя.

– Па велел тебе ждать дома! «Не смей покидать дом. Ни при каких обстоятельствах». Вот его точные слова. И ты должен слушаться. Через неделю он вернется. Нужно просто потерпеть.

На мгновение моя решимость угасла, хотя всего секунду назад мне все было абсолютно понятно. Митиваль порой умел посеять во мне сомнения. Умел переубедить.

– К тому же ты не умеешь ездить верхом, – добавил он.

– Еще как умею! Я же все время езжу на Муле.

– Мул не столько лошадь, сколько осел, давай признаем это. И кстати, сейчас ты тоже ведешь себя немного как осел. Пойдем в дом!

– Сам ты осел.

– Брось, Сайлас. Нам пора домой.

И он почти уговорил меня. Правду сказать, на лошади я сидел лишь пару раз в жизни, и оба раза это было так давно, что Па пришлось самому подсаживать меня в седло.

Но тут конь всхрапнул, широко раздув ноздри, и почему-то я воспринял это как приглашение ехать. Одна нога у меня уже была вдета в стремя, я быстро подтянулся к седлу. Но когда я попытался перекинуть вторую ногу, моя босая пятка выскользнула из кожаной петли, и я навзничь плюхнулся в грязь. Конь коротко заржал и махнул хвостом.

– Черт! – выкрикнул я, шлепая ладонями по мокрой земле. – Черт! Черт!

– Сайлас… – укоризненно покачал головой Митиваль.

– Почему он уехал? – вырвалось у меня. – Как он мог оставить меня одного?

Митиваль опустился на корточки рядом со мной:

– Сайлас, ты не один.

– Один! – возразил я, чувствуя, как большая слеза без спросу заскользила по моей щеке. – Он оставил меня совсем одного, и я не знаю, что делать!

– Послушай меня, Сайлас. Ты не один. Понятно? Я с тобой. Ты это знаешь. – Говоря это, Митиваль смотрел мне прямо в глаза.

– Знаю, но… – Я запнулся и утер рукавом слезы; сейчас важно было найти верные слова. – Митиваль, я не могу сидеть и ждать. Не могу. Что-то говорит мне, что я должен ехать на поиски Па. Я костьми это чувствую. Па нужна моя помощь. И поэтому пони пришел за мной. Разве ты не понимаешь? Он пришел за мной.

Митиваль вздохнул и отвел взгляд.

– Наверное, ты думаешь, что я чокнулся, – добавил я. – Ну да, так и есть! Лежу в грязи и спорю с привидением о лошади, которая появилась неизвестно откуда.

Митиваль поморщился. Я знал, что ему не нравится слово «привидение».

– Ты не чокнулся, – тихо возразил он.

Я просительно посмотрел ему в глаза:

– Мне бы только до края Чащобы добраться. Обещаю, дальше я не поеду. Если мы выедем сейчас же, то сможем обернуться до темноты. Туда же езды не больше двух часов, так ведь?

Он задумчиво смотрел в сторону холма. Я догадывался о том, какие мысли бродили в его голове. Возможно, у меня были точно такие же мысли. Чащоба уже много лет внушала мне неизъяснимый ужас. Однажды, когда мне шел восьмой год, Па взял меня с собой на охоту, и я от страха лишился чувств. В деревьях мне всегда чудились какие-то злобные фигуры. Думаю, совсем не случайно молния ударила меня, когда я стоял рядом с дубом.

– А что ты собираешься делать, когда доберешься до Чащобы? – продолжал спорить Митиваль. – Заглянешь в нее, крикнешь «ау!» и поедешь обратно? Какой в этом смысл?

– По крайней мере, я буду знать, что Па не где-то рядом, чтобы я мог помочь ему. Буду знать, что он не лежит в канаве раненый или… – У меня задрожал голос, и я взмолился: – Пожалуйста, Митиваль! Я должен это сделать.

Он отвернулся от меня и встал, покусывая нижнюю губу. Он всегда так делал, когда обдумывал что-то важное.

– Ладно, – наконец сказал он с сожалением в голосе. – Ты победил. Бесполезно спорить с человеком, когда он чувствует что-то костьми. – Я хотел ответить, но Митиваль продолжил: – Только босиком ты никуда не поедешь! И без пальто. И этого коня нужно напоить. Так что прежде всего отведем его к поилке, дадим немного овса, а потом соберем тебе еды в дорогу. Ну а затем мы отправимся к Чащобе искать Па. Согласен?

Сердце чуть не выскочило у меня из груди.

– Значит, ты поедешь со мной? – спросил я.

Сам я не посмел предложить такое Митивалю.

Он вскинул брови и улыбнулся:

– Конечно я поеду с тобой, дурья ты башка.

Глава вторая

У истории моей любви к тебе

Нет конца.

Американская народная песня «Загадка»

1

Знаю, в это трудно поверить, но я помню день, когда умерла моя мать. Бóльшую часть того дня я провел в ее животе и слышал, как бьется ее сердце при родах: словно маленькая птичка, которая рвется на волю. Когда я наконец появился на свет, Па положил меня ей в руки, я заерзал, и она улыбнулась. Но птичка в ее груди уже готовилась улететь. Мама успела отдать меня обратно Па как раз перед тем, как душа покинула ее тело. Я видел это своими младенческими глазами и помню до сих пор совершенно отчетливо: ее душа поднялась, как от пламени поднимается дым.

Разумеется, услышав такое, вы сразу подумаете, будто это Митиваль описал мне картину моего рождения и я усвоил ее как собственное воспоминание, однако это не так. Я помню все до мельчайших деталей. Помню мамины глаза, помню, как она улыбалась, несмотря на усталость и горечь оттого, что ей не довелось побыть со мной в этом мире подольше.

Уж и не знаю, почему, отъезжая от дома, я думал об обстоятельствах своего появления на свет. Когда находишься в смятении, в голову приходят самые неожиданные мысли. Должно быть, покидая дом, я думал о маме, а иначе как объяснить, что я зачем-то взял с собой ее баварскую скрипку? Тем более что путешествие предполагалось коротким. Футляр со скрипкой висел на крюке около двери, как висел там двенадцать лет, всегда закрытый, всегда почитаемый, и вдруг ни с того ни с сего я схватил его и вынес из дома. А меж тем руки у меня были и без того полны: моток веревки, нож, фляга воды, мешок с хлебом и солониной. И все это были нужные в дороге вещи. Но скрипка? У меня нет логичного объяснения, могу только предположить, что порой жизнь знает, куда она идет, когда ты сам этого еще не понимаешь. Наверное, где-то в тайных комнатах моей души жило знание о том, что домой я больше не вернусь.

2

Пони не слишком быстро ступал по высокой траве, и Митиваль без труда поспевал за ним, шагая рядом. Но Аргус не имел никакого желания кого-то догонять. Как бы ни просил я его поспешить, сколько бы ни цокал языком, призывая его, мой одноухий пес безразлично трусил позади на своих кривых лапах. А когда мы добрались до вершины холма, он посмотрел на меня, словно хотел сказать: «Я возвращаюсь домой, Сайлас, прощай!» – развернулся и без малейших колебаний припустил обратно.

– Аргус! – крикнул я ему вслед.

Мой вдруг охрипший голос увяз в сыром воздухе. Я стал разворачивать пони, чтобы догнать собаку.

– Не надо, – остановил Митиваль. – Он и сам доберется до дома.

– Не могу же я оставить его одного.

– Этот пес прекрасно обойдется без нас, Сайлас. Если проголодается, то наведается к Хавлоку, как всегда. Да и потом, к ночи ты будешь дома. Так? Ты же обещал.

– Да, – кивнул я, ибо таковы были мои истинные намерения в тот момент.

– Ну так пусть себе возвращается домой, а мы сможем прибавить шагу. Больше не придется поджидать этого рохлю.

Митиваль бросился бегом вниз по склону. Холм с этой стороны порос бизоновой травой, а между плитами песчаника пробивались кустики ядовитого цветоголовника. Вот почему в наших краях не развивалось фермерство и, как следствие, жило мало людей – можно прошагать и час, и два, но не встретить ни души. Сюда не ступала нога земледельца, скотоводы бежали отсюда. Забытая богом Пустошь, так нужно было обозначить нашу местность на карте.

Я сделал глубокий вдох и слегка сжал пятками бока пони, чтобы он прибавил шагу и догнал Митиваля. Мне было страшно погонять коня – вдруг он разозлится и сбросит меня на землю или сорвется в галоп. Но вместо этого пони пошел легчайшей рысью. Казалось, он парит в нескольких футах над равниной.

– Ого, что это за всадник на быстроногом коне! – восхищенно ахнул Митиваль, когда мы его опередили.

Я натянул поводья, притормаживая:

– Видишь, он не скачет, а скользит! И почти не касается копытами земли!

– Тебе достался хороший конь, – признал Митиваль и улыбнулся.

– О, не просто хороший, – ответил я и наклонился вперед, чтобы похлопать лошадь по шее. – Правда же, Пони? Ты гораздо лучше, чем просто хороший, да? Ты чудо-конь, вот ты кто.

– Значит, так ты назвал его – Пони?

– Нет… Пока не придумал ему имя. Может, Буцефал? Так звали коня Александра Великого…

– Я знаю, кто такой Буцефал! – возмущенно перебил меня Митиваль. – И это слишком уж звучное имя для такого невысокого жеребчика. Пони, на мой взгляд, лучше. Гораздо больше ему подходит.

– А мне кажется, не очень. Говорю тебе, в этом коне есть что-то особенное.

– Я и не спорю. Но все равно считаю, что кличка Пони для него – самое то.

– Нет, я придумаю что-нибудь получше, вот увидишь. Хочешь поехать верхом вместе со мной?

– Нет-нет, я люблю ходить пешком. – И он пнул босой ногой узловатый кустарник. Сколько я его помню, Митиваль никогда не носил обуви. Белая рубашка, черные брюки, подтяжки. Иногда – шляпа. Но всегда босиком. – Хотя должен признать, здешняя почва какая-то странная.

– Должно быть, это солончаковые пятна, – определил я, присмотревшись. – Па тут копает бром.

– Похоже, будто идешь по дну пересохшего пруда.

– Помню, Па рассказывал, что когда-то тут был океан, миллионы лет назад.

– Когда мы были здесь в прошлый раз, под ногами так не хрустело.

– Ох, Митиваль! Надо было мне ехать с ним!

– Ты же не мог. Разве забыл? Он не разрешил тебе даже выйти из дома.

– Я говорю не про эту ночь. А про все те разы, когда он ходил сюда за солью. Когда отправлялся охотиться в Чащобу. Надо было мне ездить с ним.

– Охота не всем подходит.

– Если бы я не был таким плаксой…

– На твоем месте любой бы испугался медведя. Не переживай, это было давным-давно.

Я затряс головой:

– Это не оправдание. Надо было ездить, когда я подрос.

Митиваль ковырнул ногой кусок сухой земли.

– А теперь ты здесь, и только это имеет значение. И знаешь что? Думаю, Сайлас, Па был бы тронут твоим поступком. Не сразу, конечно! Сначала он ужасно разозлится на тебя за то, что ты его не послушал, – и не говори потом, что я тебя не предупреждал! Но чуть погодя он станет гордиться тем, что ты сделал, тем, что у тебя хватило духу сесть на это странное существо, тем, что ты один отправился его искать.

Я невольно улыбнулся:

– Он вовсе не странное существо.

– Ты же сам понимаешь, что он странный.

– Это ты странное существо, а не он!

– Ай-яй-яй, как некрасиво!

– И я не один.

– Но он будет думать, что ты один.

– Скажи честно: ты считаешь, что напрасно я это затеял?

Митиваль посмотрел на встающий перед нами новый холм. Его склоны были изрезаны крутыми уступами.

– Я очень на это надеюсь, – признался он. – Послушай, Сайлас, Па – умнейший человек. Раз он поехал с ними, значит так надо было.

– Да, он действительно умнейший человек. – Я не мог не согласиться с этим. – Думаешь, именно поэтому они забрали его? Может, это как-то связано с его патентом?

– Не знаю. Может быть.

– Небось этот мистер Оскар Ренс, или как его там, прослышал об одном гении, живущем в Боунвиле. Вот почему он послал Руфа Джонса со своим деловым предложением. Ты согласен?

– Очень может быть, что и так, – кивнул Митиваль.

– Ну да, ведь в наших краях все говорят, что Па – гений. Не я один так считаю.

– Ты меня убеждаешь, как будто я сам этого не знаю.

– Я знаю, что ты это знаешь.

Разумеется, Митиваль знал. С самого раннего моего детства мы с ним оба знали, что Па – гений. Не было вопроса на всей огромной земле, на который Па не мог ответить. Не было того, о чем он не мог рассказать. Ему достаточно было прочитать книгу один раз, и он запоминал ее содержание целиком. Я сам видел! Так устроен его мозг. И поэтому в его голове хранилось великое множество самых разных книг, самых умных научных журналов. По всему, Па должен был стать Исааком Ньютоном нашего времени. Галилеем. Архимедом! Но когда ты рожден в бедности и к десяти годам остался сиротой, мир закрывается для тебя. С Па так и вышло, насколько я понял из обрывочных сведений, услышанных от него в разное время. Вообще-то, Па не любит о себе говорить. Его жизнь для меня – головоломка, которую я пытаюсь сложить из крошечных кусочков того, что мне известно.

Но то, что он настоящий гений, признают все обитатели Боунвиля. Сапоги с маленьким тайником в каблуке. Цветные ферротипы. «Твой Па – гений!» – я столько раз слышал это от его довольных клиентов, что давно потерял счет. При встрече с чудом люди понимают, что это чудо, так устроен мир. Но они не видели и половины того, что умеет мой Па! Что случилось бы, проведай они хотя бы о части тех чудесных приспособлений, которые Па соорудил у нас дома? Машинка для делания льда… Обогрев горячим воздухом… Стеклянная колба, испускающая свет… К нам потекли бы толпы людей, желающих иметь в своих домах такие устройства! Продавая свои изобретения, Па стал бы самым богатым человеком в Боунвиле. Но Па не нужно было богатство. Все эти чудеса он делал только для мамы. Это для нее он построил наш дом и наполнил прекрасными творениями своего ума. Мама все оставила ради жизни с ним, и Па постарался, чтобы в этом глухом месте она имела любые удобства, о каких только можно мечтать. Какое-то время так и было.

– Что ты думаешь насчет этого Мака Боута, а?

Сидя верхом на Пони, я нечаянно заснул.

– Что? А-а, не знаю.

– Прости, не заметил, что ты вздремнул.

– Я не спал. Просто глаза устали, и я их закрыл. Пони и без меня знает, куда идти. Смотри, я даже не держу поводья. – Я поднял руки, чтобы Митиваль сам увидел.

– Ты опять назвал его Пони.

– Это временно, пока я не придумаю для него имя получше. А кстати, почему ты о нем спросил?

– О ком?

– О Маке Боуте. Какая нам разница, кто он такой?

– Не знаю. Наверное, мне просто стало интересно, только и всего.

– Что стало интересно?

– Ничего. Не знаю я. Не ищи там, где не спрятано.

– Ничего я не ищу! Но я не понимаю, зачем о чем-то спрашивать, если тебя это не интересует. А если тебя это интересует, то я хотел бы, чтобы ты не отпирался, а прямо бы сказал, о чем думаешь.

– Я не думаю ни о чем, о чем бы не думал ты. – Митиваль развел руками, а потом вытащил из заднего кармана брюк шапку, натянул ее на лоб и зашагал впереди меня.

Как-то раз Па, которому всегда был любопытен мой загадочный компаньон, спросил у меня, отбрасывает ли Митиваль тень. Я ответил: да, отбрасывает. Вот и сейчас, когда солнце у нас за спиной опускалось к опаленной его лучами равнине, тень Митиваля была как длинная черная стрела, ведущая вперед, в никуда.

3

Мы добрались до Чащобы позже, чем я ожидал, и встали перед ней, глядя на стену деревьев. Не было никакого перехода от равнины к лесу, никаких опушек и перелесков молодой поросли, предваряющих плотные ряды могучих стволов. Словно бревенчатая крепость вырастала за непроходимым плетнем из высоких колючих кустов.

– Па! – закричал я в эту стену. Я думал, что будет эхо, но получилось наоборот: мой голос словно приглушило невидимое одеяло. Словно я не кричал изо всех сил, а шептал самым тихим голосом во вселенной. – Па-а-а-а-а-а-а-а!

Пони отступил на несколько шагов, будто давая место для ответа. Но никакого ответа не последовало. Я услышал только вечернюю перекличку птиц да мощный хор насекомых, исходящий из леса.

– Видишь что-нибудь?

Митиваль на корточках вглядывался через побеги ежевики вглубь Чащобы.

– Нет.

– Может, поищем отпечатки ног или копыт? Они подскажут, где можно войти в лес, – не сдавался я и вертел головой, пытаясь найти какую-нибудь зацепку или знак.

Потом я спешился и подошел к Митивалю, а Пони остался жевать одуванчики в щелях каменистой россыпи.

– Если что и было, все смыл дождь, – сказал Митиваль.

– Продолжай искать.

– Позови его еще раз.

– Па-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а! – заорал я, приложив ладони рупором ко рту в надежде, что на этот раз мой голос пробьет стену деревьев.

Мы напряженно прислушивались, но никакого ответа не дождались.

– Ну что ж, тут его нет, – сказал Митиваль. – Уже хорошо, согласен? Ты боялся, что найдешь его в какой-нибудь канаве, и очевидно, что этого не случилось. Значит, это хорошо. Надеюсь, тебе стало легче.

Я одновременно и пожал плечами, и кивнул, а затем оглянулся на лавандовое небо позади меня. Края темных облаков вспыхнули алыми углями. Митиваль проследил за моим взглядом.

– До темноты осталось не больше часа. Нам надо возвращаться.

– Знаю, – ответил я, но не сдвинулся с места.

Вместо этого я снова вперил взгляд в Чащобу, стараясь вспомнить, что Па рассказывал о ней в тот раз, когда я был здесь вместе с ним. Это древний лес, Сайлас. Люди охотились здесь тысячи лет. Знающие люди до сих пор могут отыскать их тропы.

Но я не относился к числу знающих людей. Я так и не научился искать эти тропы, потому что не смог победить свою трусость и больше ни разу не вернулся в Чащобу.

– Надо было ездить с ним, – пробормотал я себе под нос.

– Перестань, Сайлас.

Ничего больше не говоря, я стал ходить взад и вперед вдоль стены леса, выискивая какой-нибудь проход или хотя бы щель, через которую смог бы протиснуться внутрь. Шершавые стволы первой линии деревьев стали темно-серыми, почти черными, даже несмотря на то, что низкое солнце светило теперь прямо на них. А за ними была непроглядная темнота, как будто ночь уже спустилась в Чащобу.

Я принялся топтать плети ежевики, чтобы подобраться к зарослям акации.

– Что ты делаешь? – спросил Митиваль.

Я проигнорировал его вопрос и продолжил искать проход внутрь Чащобы.

– Сайлас, ну хватит! Ты обещал. Пора возвращаться.

– Я говорил тебе, что хочу заглянуть в лес.

– Ты забыл, что произошло в прошлый раз?

– Разумеется, не забыл! Ты что, напомнить мне об этом хотел?

– Не ори на меня!

– А ты не спорь со мной.

Я очень рассердился: неужели он решил, что мне нужно напоминать о том случае? Разве я смогу когда-нибудь забыть, как впервые вошел в Чащобу, держа Па за руку? Я столько ждал, чтобы он наконец взял меня с собой на охоту! Но едва мы вошли в лес, как мне стало не по себе. Потом заболела голова. Стоял солнечный весенний день, кусты и деревья были усыпаны цветами, но меня колотила дрожь, словно наступила зима – наступила стремительно, сковав мое тело льдом.

Па, мне тут не нравится. Может, лучше пойдем домой?

Все хорошо, сын. Просто крепче держи меня за руку.

Откуда ему было знать, какой ужас меня охватил.

Что это за звуки?

Это птицы, Сайлас. Обычные птицы. Перекликаются друг с другом.

Но то, что я слышал, не было птичьим гомоном. Это были странные, тоскливые звуки, то ли крики, то ли стоны, и чем глубже мы заходили в Чащобу, тем громче они становились. Затем вдруг деревья вокруг меня ожили, обрели человекоподобные формы, затрясли ветвями-руками. Я заплакал, зажмурился и закрыл уши ладонями.

Па, уведи меня отсюда! Там за деревьями кто-то есть!

Я даже не понял, что же увидел или решил, что увидел, так как в следующий миг потерял сознание и упал. Митиваль рассказывал потом, что у меня закатились глаза. Я был без чувств, пока Па выносил меня из Чащобы, а очнулся только на повозке, у Па на руках. Склонившись надо мной, он смачивал мой лоб водой и гладил меня по слипшимся волосам. Меня по-прежнему била дрожь.

Па, я видел что-то! Я видел что-то за деревьями!

У тебя лихорадка, Сайлас.

Что это было там, в лесу?

Позднее, когда мне стало лучше и мы начали говорить о том, что случилось, это Па вложил мне в голову идею, что, должно быть, я заметил медведя. Он даже высказывал мнение, будто мое орлиное зрение спасло нам жизнь. Но я понимал, что он говорит так только затем, чтобы я не расстраивался. Может, я видел медведя? Может, и медведя.

– Но должна же быть какая-то тропа, ведущая в лес! – воскликнул я на грани отчаяния; вот мы здесь, у самой Чащобы, а внутрь попасть не можем. – Ты не помнишь, как мы шли, когда были здесь в прошлый раз?

Митиваль сложил руки на груди и склонил голову набок:

– Не могу поверить своим ушам! Сайлас, неужели ты нарушишь обещание?

– Но я же говорил, что хочу заглянуть внутрь! Далеко я не пойду, разумеется. Я все понимаю. Ну же, помоги мне, ты должен помнить дорогу.

Он глянул по сторонам:

– Честно – не помню. Для меня все эти деревья совершенно одинаковые.

Я ему не поверил:

– Чтоб тебя!

– А как ты смотришь на то, чтобы сейчас отправиться домой, а завтра снова сюда вернуться?

– Нет! Па здесь был всего двенадцать часов назад! Должны были остаться следы там, где они прошли! Прошу тебя, Митиваль, помоги мне! Я хочу только заглянуть туда одним глазком – и все.

– Что ты собираешься там увидеть? Объясни, что ты надеешься там найти?

– Не знаю! – чуть не заплакал я.

– Сайлас, ты сейчас плохо соображаешь.

Его рассудительный тон взбесил меня.

– Ладно, не хочешь – не помогай, – бросил я и вынул свой нож. – А если бы и хотел, то не сумел бы. На что ты вообще годен со своими пустыми руками.

И я принялся кромсать ножом заросли, рубил направо и налево… Но через минуту-другую, изранив руки колючками, я увидел бесплодность своих стараний. С тем же успехом я мог бы резать полосы железа.

– Черт, черт, черт! – выкрикнул я.

Отшвырнув нож, я сел, скрестив ноги, оперся локтями о колени и зарылся лицом в окровавленные ладони.

– Сайлас… – Митиваль подошел ко мне.

– Не надо! – оборвал я его. – Сам знаю. Я плохо соображаю!

– Посмотри-ка на Пони. Обернись.

Его слова не сразу до меня дошли, так погружен я был в свое отчаяние. Но когда я понял, что сказал Митиваль, то стал искать взглядом Пони. Его не было там, где я оставил его. Он сдвинулся от нас футов на двести и теперь стоял среди кустарника – голова кверху, уши торчком, хвост бьется из стороны в сторону. Он стоял и не сводил глаз с Чащобы.

4

Медленно, осторожно, чтобы не спугнуть, я подошел к Пони. Я не хотел отвлекать его от того, на что он так внимательно смотрел. Но Пони даже не моргнул, когда я приблизился.

Проследив за его взглядом, я обнаружил между двумя совершенно неприступными на вид акациями нечто вроде дыры в зарослях. По форме она напоминала человека.

– Нет, ты только посмотри на это! – крикнул я Митивалю. – Нет, ты видишь? Пони и в самом деле привел меня на тропу! Я же тебе говорил, что он сможет!

– Да что со мной разговаривать? – вздохнул Митиваль. – На что я гожусь со своими пустыми руками?

– Ой, да брось ты! Ты же знаешь, я просто так это сказал.

Митиваль вздернул плечи, сунул кулаки в карманы пальто и продолжил дуться.

– Ну, как знаешь! – махнул я рукой. – Главное – я был прав. Он привел меня сюда, как я и думал. Так ведь, Пони?

Я стоял перед Пони, когда говорил эти слова, и мое лицо было примерно на одном уровне с его мордой, и вдруг ни с того ни с сего он – очень нежно – ткнулся носом мне в шею. Надо признать, что я еще плохо знал лошадей и их повадки, поэтому не ожидал подобного проявления чувств. Мул тыкал в меня носом только для того, чтобы побольнее укусить, ибо мягким нравом он никогда не отличался. Но Пони – это совсем не то, что Мул.

Несколько мгновений я смотрел коню в глаза, не в силах оторваться – так меня поразил его жест, а потом со всей возможной деликатностью забрался в седло. Этот маневр мне все еще давался с трудом, но Пони терпеливо ждал, пока я вскарабкаюсь ему на спину.

– Сайлас, ты решительно настроен пойти туда? – недоверчиво спросил Митиваль.

Он стоял позади меня, и я, чтобы ответить, обернулся. Прямо за Митивалем опускалось за горизонт солнце, и казалось, будто лучи света исходят из его тела.

– Я должен это сделать – я это костьми чувствую. Извини, не могу объяснить точнее.

Сдаваясь, он пожал плечами:

– Ты ведь знаешь, что у тебя все лицо в крови?

Я посмотрел на свои окровавленные ладони. Да, ну и видок у меня был, наверное, но я не попытался вытереть лицо.

– А ты – ты пойдешь со мной или нет?

Он глубоко вдохнул:

– Раз обещал, значит пойду.

На мою благодарную улыбку Митиваль ответил лишь тем, что опять безрадостно пожал плечами. Тогда я надавил пятками на бока Пони, побуждая его двигаться. Не то чтобы он нуждался в подсказках. Он знал, что надо ехать. Знал куда. Осторожно, не торопясь, он пробрался через кустарник, а потом протиснулся сквозь проход в зарослях акации. Проход был узким, как щель, по размеру мальчишки на невысокой лошадке. Я представил себе, как мой Па, высоченный и на громадном жеребце, пролезал тут, пригибаясь к лошадиной шее и отводя в сторону ветки.

И тут мы вошли в Чащобу. Там было темно.

Тропа – если ее вообще можно было назвать тропой – вилась между деревьями. Прямо над моей головой смыкались нижние ветви, словно костлявые пальцы, сложенные в молитве. А еще они напомнили мне сводчатый потолок в той единственной церкви, где мне довелось побывать, – Па отвел меня туда, когда я выразил умеренный интерес к «Мужу скорбей». Мне хватило одного визита, и Па это вполне устраивало, так как он не был верующим человеком. Я же не был неверующим.

Чем дальше мы углублялись в лес, тем быстрее колотилось сердце в моей груди. Мне было холодно, но лицо горело. Воздух был густым от запахов мускуса и сырой земли. Меня начало мутить.

– Как ты там, Сайлас? – донесся из-за спины голос Митиваля.

Я знал: он догадывается, что мне нехорошо, так же как я догадывался, что он больше не дуется на меня.

– Я в порядке, – ответил я, стараясь дышать ровно.

– Ты молодец.

– Что-то я замерз.

– У тебя пальто застегнуто?

– Я же сказал, что я в порядке! – Иногда его заботливость очень меня раздражала.

– Хорошо. Держись, парень, – спокойно ответил Митиваль.

Это было любимое выражение Па.

Я застегнул пальто.

– Прости меня за те слова. Про пустые руки.

– Не переживай. Смотри вперед.

Я молча кивнул, потому что говорить уже не мог. Холод пробирал до костей, да так, что у меня стучали зубы, но потом вдруг меня прошиб пот и закружилась голова.

«Держись, парень», – подбодрил я себя и сложил ладони у рта, чтобы согреть их дыханием.

– «Прощай, любовь моя, пора мне уезжать, – тихонько запел вдруг Митиваль. – С тобой расстанусь ненадолго…»

Эту песню он пел мне, когда я был маленьким и не мог заснуть.

– Прекрати, – прошептал я, смутившись, но потом поправил сам себя: – Нет, пой.

– «Но куда бы ни поехал, я вернусь, даже если буду за десять тысяч миль».

Митиваль напел и следующий куплет, но так тихо, что мелодия почти слилась со стуком копыт Пони и приглушенными шорохами Чащобы. Она как будто прилетела ко мне издалека и – не могу не признать – успокоила меня. Честно говоря, я был страшно рад, что оказался здесь не один, а с Митивалем. Я пообещал себе, что больше не буду злиться на него по пустякам.

Вскоре тропа вышла к большой каменной глыбе, выпирающей из-под земли. Я направил Пони прямо на нее, а когда он оказался на высшей ее точке, вытянулся в стременах в полный рост и стал осматриваться.

– Видно что-нибудь? – спросил Митиваль.

Я мотнул головой. К тому времени я весь покрылся мурашками, у меня тряслись руки.

Митиваль тоже взобрался на глыбу.

– Может, ты попробуешь еще позвать Па, а потом мы пойдем домой?

– Па-а-а-а-а-а! – крикнул я во влажные сумерки.

Мой крик был встречен испуганным гвалтом множества невидимых лесных обитателей. Они зафыркали, запищали, завыли в ответ. Я ощутил, хотя и не разглядел, всплеск мелких движений в ветках вокруг меня, как будто налетел порыв ветра. Когда все успокоилось, я стал ждать, не раздастся ли знакомый голос: «Сайлас, я здесь, сын. Иди сюда». Но не дождался.

Я крикнул еще несколько раз, и каждый раз ответом мне была та же странная смесь шума и тишины.

Свет к тому времени почти совсем ушел из Чащобы. Воздух стал синим, а деревья – черными. Может быть, летом, когда деревья покрыты листвой, лес бывает зеленым. Но сейчас в мире не осталось цветов, кроме черного и синего, по крайней мере так видели мои глаза.

– А теперь поехали домой. Ты сделал все, что было можно, – сказал Митиваль. – Нам надо возвращаться, а то станет слишком темно, чтобы разглядеть тропу.

– Знаю, – едва слышно отозвался я.

Он был прав, и я это понимал. И все равно был не в силах шевельнуться, не мог заставить себя развернуть Пони и отправиться в обратный путь.

Все это время, что мы находились в Чащобе, я боролся с дурнотой. Кровь стучала в ушах все громче, набирая мощь барабанного боя. Бум. Бум. Эти удары рождались внутри меня. Усиливались. Учащались. Смешивались с голосом Чащобы, который, я понял это, слышен был с самого начала. Гомон неуловимых лесных существ, треск веток, шуршание хвоста Пони, гудение насекомых и чавканье сырой почвы под копытами. Все это многозвучие хлынуло на меня со всех сторон, рекой влилось мне в уши. И вдруг я вспомнил. Вспомнил то, что слышал в тот раз несколько лет назад, когда был тут с Па и испугался до полусмерти. Ибо опять услышал это.

Ропот. Перешептывание. Стоны. Повсюду вокруг меня. Вот что я тогда слышал. Глухой хор голосов.

Но теперь я постарался собраться с духом, убеждая себя, что мне это только кажется. Что это «неукротимый полет моего воображения», как выразился однажды Па. «Никаких голосов нет, – внушал я себе, – это просто шум леса».

И все же, как ни старался я вычленить те самые лесные звуки, слышал я теперь только странные обрывки речи, клочки фраз, возникающие и тающие в темноте. Все ближе и ближе. Их словно несло ко мне волной тумана. Воздух настолько заполнился словами, что я начал задыхаться. Они набивались мне в горло, в ноздри. Лились мне в уши. Разжижали мои кости.

– Сайлас, нам надо возвращаться! Сейчас же! – крикнул Митиваль.

– Да! – воскликнул я и попытался развернуть Пони.

Но его мышцы подо мной напряглись, сопротивляясь моим командам. Он резко запрядал ушами и дернул головой, а затем, пятясь, отступил на несколько шагов. Я отчаянно натянул поводья, потому что больше не мог бороться с паникой и хотел как можно скорее выбраться из Чащобы. Но это действие только напугало его, а может, он слышал то же, что и я. Как бы то ни было, Пони почему-то взвился на дыбы. А потом спрыгнул с глыбы – хвост трубой, шея вытянута – и пустился вскачь галопом. Ныряя то влево, то вправо между стволами, он несся куда-то, а мне оставалось только цепляться за его гриву изо всех сил, пригибаться к его шее, чтобы не снесло голову проносящимися мимо ветками, а на то, что они царапают и хлещут меня по лицу, я уже не обращал внимания.

Не знаю, как долго Пони несся сломя голову. Десять минут? Час? Тысячу футов или десять тысяч миль? Когда он, весь мокрый от пота, наконец замедлил бег, я не мог оторваться от его шеи. Не мог поднять голову, выпутать пальцы из гривы. Он тяжело дышал, и я тоже. Я чувствовал, как бьется его сердце под моей ногой. Кто знает, сколько еще времени прошло, но наконец он остановился, и даже тогда я не сразу смог открыть глаза.

Я понятия не имел, где мы оказались. Да что там, я с трудом соображал, где верх, а где низ, – из моего положения мир казался покосившимся. Но потом я разглядел, что голые гладкие деревья расступились и стояли кру´гом на отдалении от нас. Темнота окончательно сгустилась – не до абсолютной черноты, конечно, но все превратилось в бесплотные тени. По крайней мере, здесь было тихо. Это я сразу отметил. Никаких приглушенных голосов. Никакого ропота, отбирающего у меня воздух.

– Митиваль, – позвал я тихо, потому что не чувствовал его рядом, затем сел, чтобы оглядеться, но не увидел его.

Я говорил уже, что Митиваль был моим спутником с тех пор, как я себя помню, но это не значит, что он постоянно находился при мне. Он всегда приходил и уходил, когда ему вздумается. Могло и несколько часов пройти без него. А бывало, что и целый день от него ни слуху ни духу. Правда, к ночи он обязательно появлялся. Я мог заметить, как он прогуливается неподалеку, мог обнаружить его сидящим на стуле в моей комнате, он или насвистывал какую-нибудь мелодию, или отпускал шутку – так или иначе, засыпал я всегда в его компании. То есть к его отсутствию я был привычен, но прямо сейчас, посреди этой дьявольской Чащобы, одна мысль о том, что его нет рядом, привела меня в неописуемый ужас. Впервые в жизни мне пришло в голову, что я могу потерять Митиваля. Или он может потерять меня. Правил нашего совместного существования я не знал.

– Митиваль! – завопил я. – Где ты? Ты слышишь меня? Отзовись!

Тут послышался треск сломанной ветки, и я повернулся. На край опушки вышел коренастый мужчина со снежно-белой бородой и прицелился в меня из блестящего пистолета.

– Какого черта! – удивился он при виде меня.

– Не стреляйте, пожалуйста! – вскрикнул я, вскинув руки вверх. – Я всего лишь ребенок.

– Это я вижу. Что ты тут делаешь?

– Я заблудился.

– Откуда ты?

– Из Боунвиля.

– Кто такой Митиваль?

– Я ищу своего папу.

– Митиваль – твой папа?

– Нет! Я заблудился! Прошу вас, помогите мне.

Старик как будто растерялся. Он тяжело вздохнул, и в его вздохе мне почудилось раздражение, – видимо, он был недоволен тем, что встретил меня. Пистолет он все-таки опустил.

– Не следует тебе бродить тут в одиночку, – проворчал он. – Ты же совсем мал. В этом лесу водятся пантеры, они вспорют тебе живот и насухо оближут твои кости быстрее, чем ты успеешь оглянуться. Слезай-ка со своего коня и иди за мной. Моя стоянка в ста ярдах. Да пошевеливайся. Я как раз собирался разжечь костер.

Так я познакомился с Инеком Фармером.

5

Когда события выходят из-под контроля, задавать вопросы нет особого смысла. Я слез с Пони, взял его под уздцы и пошел за стариком с опушки в гущу леса.

– По пути подбирай крупные сучья, – велел он мне, не оглядываясь. – Но тополь не бери, от него один дым. А для растопки будут нужны хвойные ветки. Только не уколись, у них иголки страх какие острые.

Так мы и шагали – он впереди, я с Пони чуть позади, – пока не вышли к небольшому ручью, который я без труда перепрыгнул. На другом его берегу мы пересекли болотистую прогалину и рощицу кленов, утыканных красноватыми почками. Наконец мы оказались на лужайке, где были навалены обгорелые бревна и угли старых кострищ. Я бросил собранный по дороге хворост на камень и отвел Пони к поваленному клену примерно в дюжине футов от костра. Там уже стояла привязанная к толстой ветке понурая гнедая кобыла с близко посаженными глазами – лошадь старика. Едва мы приблизились, как она оскалила зубы, словно злобный сторожевой пес. Однако Пони не обратил на нее ни малейшего внимания. Он просто мотал хвостом, пока я привязывал его в паре футов от кобылы.

Когда я вернулся на лужайку, старик стоял у груды дров и выбирал щепки потоньше.

– У тебя спички есть? – спросил он, по-прежнему не глядя на меня.

– Да, сэр. – Я вытащил из своего кошеля коробок спичек.

– Умеешь огонь разводить?

– Если только в печи. А костер в лесу – нет, не пробовал.

– Если не можешь зажечь костер, считай, что ты мертвец. – Он с трудом сел на бревно и стал растирать спину. – Я покажу тебе, что надо делать. Зовут-то тебя как?

– Сайлас Бёрд.

– А я Инек Фармер, – представился старик. – Ты взял с собой еду, Сайлас Бёрд?

– Да, немного солонины и хлеба.

– Я гнался за кроликом, но ты помешал мне своими криками, – с упреком сказал он и стянул сапоги. – А больше у меня нет сил охотиться.

– Можете взять еду у меня.

На это он заулыбался:

– Что ж, спасибо, Сайлас Бёрд. Какое забавное у тебя имя. – (Его борода обрамляла подбородок короткой белой щеткой.) – Ну что, Сайлас Бёрд, разведи-ка огонь, у меня спина что-то совсем разболелась. Потом мы сварим из твоей солонины похлебку. А как поедим, ты расскажешь мне, что, во имя святых, ты делаешь в этой глухомани. Как тебе такой план?

– Хорошо, сэр.

– Вытри лицо, кстати. Оно у тебя в чем-то измазано.

– Да, сэр, – ответил я, плюнул на ладонь и постарался оттереть засохшую кровь.

– Ты поранился или что?

– Нет, сэр.

Старик снова смерил меня недоверчивым взглядом, но все-таки научил разводить костер – как складывать дрова, где поджигать щепу. Он не столько говорил, сколько ворчал. Вскоре я узнал, что этот человек без малейшего стеснения рыгает, портит воздух и сквернословит. Он был полной противоположностью Па.

Костер в конце концов разгорелся. Тогда я под руководством Фармера оторвал кусок коры с дерева и свернул в некоторое подобие миски. В ней мне удалось вскипятить воды из ручья, в которую мы потом бросили солонину. Получилась отличная похлебка. Я с жадностью набросился на нее, макая в ароматную жидкость хлеб. Оказывается, я ужасно проголодался.

Старик закурил трубку и с любопытством наблюдал, как я ем. Опустошив миску наполовину, я протянул ее Фармеру.

– Да я уже перехотел, – пробормотал он. – Сам доедай.

– Спасибо.

– Что же, – произнес он, когда я наконец насытился, – пришло время выслушать твою историю, Сайлас Бёрд. Как это ты, черти тебя дери, оказался ночью один в лесу?!

Я отогрелся у огня, размяк от сытости. До того момента меня настолько поглощали насущные задачи, что не было ни минуты осознать ситуацию, в которой я оказался. Поэтому подобие участия, прозвучавшее в голосе ворчливого старика, застало меня врасплох. По щекам потекли слезы, и я стал тереть глаза рукой, делая вид, что прослезился от дыма и искр. Но на самом деле это вырвались наконец наружу последствия дня. Я рассказал старику коротко, что случилось. Как трое всадников забрали Па среди ночи. Как Пони вернулся ко мне и как я увидел в этом знак, что нужно ехать искать Па. Как я оказался в Чащобе. И как я потерялся. Конец.

Мистер Фармер кивнул и задумался над услышанным. Потом он выпустил из ноздрей длинные, словно щупальца, клубы табачного дыма. Пальцы, сжимавшие трубку, были толстыми и корявыми.

– Так, значит, вы не ждали этих всадников? – наконец спросил он. – Они сами к вам явились? А твой Па никогда с ними дела не имел? Не встречался с ними раньше?

– Нет, сэр.

– А чем твой Па зарабатывает на жизнь?

– Вообще он сапожник, но теперь стал коллодиотипистом.

– Кем-кем?

– Это такой фотограф.

– Что-то вроде дагеротиписта?

– Да.

– Как его зовут?

– Мартин Бёрд.

Мистер Фармер задумчиво почесал бороду, будто припоминая что-то.

– Ну а кто тогда тот Митиваль, которого ты звал?

В своем рассказе я ни разу не упомянул Митиваля. Наверное, надеялся, что Фармер забудет, как я звал Митиваля. Я опустил голову и промолчал.

– Послушай-ка, сынок, – начал мистер Фармер, – ты серьезно вляпался, сунувшись в Чащобу. Просто чудо, что тебя занесло в эту часть леса, а не в Топи. Там такая трясина, что проглотила бы тебя живьем. И если бы я не нашел тебя, то страшно подумать, что бы с тобой стало. Так и быть, утром я выведу тебя из Чащобы, хоть мне и не по пути. Но ты должен выложить мне все начистоту, Сайлас Бёрд. Ты пришел сюда один или здесь есть кто-то еще, о ком я должен знать?

– Нет, здесь нет никого, о ком вам нужно знать.

Он опять уставился на меня с недоверчивым прищуром.

– Знаешь, у меня внук примерно твоих лет, – вдруг сказал он. – Тебе сколько – девять, десять?

– Двенадцать.

– Да ты что? – удивился он. – Какой-то ты мелкий для своего возраста. Смотри сюда, Сайлас Бёрд. – Он сунул руку в карман пальто, вытащил жестяной значок и, чтобы мне было лучше видно, поднял его над костром. – Знаешь, что это такое?

– Знаю. Жетон.

– Верно. Я федеральный маршал Соединенных Штатов Америки. Выслеживаю тут преступников, которые пробираются на восток. Нам дали наводку, что у них убежище в стене большого ущелья. Сейчас они опережают меня дня на три. И очень может быть, что ты и я ищем одних и тех же людей.

– Что? Вы ищете Руфа Джонса?! – воскликнул я, охваченный надеждой.

– Я не знаю такого имени.

– Тогда, может, Себа и Эбена Мортонов? Они близнецы.

– Нет. Так звали людей, которые забрали твоего Па?

Я кивнул:

– Их послал человек по имени… Оскар и как-то еще… Забыл. – Но пока я говорил, еще одно имя всплыло в моей голове. – А Мак Боут? Его вы знаете? – не успев подумать, выпалил я.

И вот тут мистер Фармер отреагировал.

– Что?! Мак Боут?! – выпучив глаза, воскликнул он. – Среди тех людей, кто приехал к вам ночью, был Мак Боут?

Его реакция заставила меня пожалеть о последних словах. И зачем я назвал это имя? Надо было держать язык за зубами.

– Нет, – ответил я. – Они просто упоминали его. Я не понял, кто это.

– Хм… Мак Боут – преступник в бегах, которого мы давно ищем, – пояснил Фармер, как мне показалось, с некоторым восхищением в голосе. – Не слышал его имени уж сколько лет. Но если он каким-то боком связан с тем, что приключилось с твоим Па, тогда наши пути поистине сошлись неслучайно. Потому что люди, которых я выслеживаю, состоят в крупнейшей банде фальшивомонетчиков на всем Среднем Западе. А Мак Боут – один из лучших фальшивомонетчиков в мире.

Глава третья

Я безвестный бедный странник,

Что идет по миру скорби.

Американская народная песня «Странник»

1

Память – странная штука. Есть воспоминания яркие и четкие, словно фейерверки в длинной черной ночи. А есть смутные и тусклые, как умирающие угли. Мне всегда хотелось навести в моей памяти порядок, но это как пытаться спрятать молнию в коробку.

Однако же я вышел победителем в схватке с молнией. Значит, есть шанс справиться и с памятью.

Не помню точно, когда Митиваль появился в ту ночь – первую из нескольких ночей, которые мне предстояло провести в Чащобе. Но помню, как проснулся под треск догорающего костра. Надо мной нависал древесный полог, и сквозь него виднелись куски ночного неба – остроугольные, словно осколки битого стекла. В черной бездне мигали тусклые свечки звезд.

«Почему звезды светятся? – подумалось мне. – И что там, дальше, за звездами?»

И я стал снова проваливаться в сон.

– Сайлас… – позвал меня Митиваль.

– Митиваль! – счастливо шепнул я и привстал. – Ты вернулся!

Мистер Фармер спал по другую сторону костра. До меня доносился его храп. Будить его мне совсем не хотелось, поэтому я старался шептать как можно тише:

– Я думал, ты потерялся.

– Просто не сразу получилось догнать тебя, – ответил Митиваль с ободряющей улыбкой; присев рядом, он погладил меня по волосам, но всю остроту моего облегчения понял, только когда я сжал его руку. – Эй, ты что, и правда думал, будто я не найду тебя?

Я только кивнул, не в силах справиться с чувствами.

– Глупыш… – мягко укорил он меня. – Смотри, огонь почти погас. Нужно подложить дров.

Тут я осознал, что весь продрог, хотя и укрылся подседельным одеялом, снятым со спины Пони. Стуча зубами от холода, я поднялся и бросил в костер несколько толстых веток. Пламя быстро и шумно разгорелось. Я сел рядом с Митивалем и, пытаясь согреться, обхватил себя руками и засунул ладони под мышки.

– Где ты был? – задал я вопрос.

– Ну, знаешь, там-сям.

Обычно я не говорил с Митивалем на подобные темы. Мне давно стало понятно, что Митиваль имеет смутное представление о некоторых аспектах своего Бытия. Нет, он не отказывался отвечать на мои вопросы, просто не знал ответов. Кажется, его происхождение было для него самого загадкой.

– Кто это там спит? – в свою очередь поинтересовался он.

– Один старый человек по имени Инек Фармер. Он меня нашел. Оказывается, он федеральный маршал Соединенных Штатов и выслеживает каких-то преступников. И похоже, это те же люди, которые забрали Па.

На лице Митиваля отразилось сомнение.

– Такие совпадения вряд ли возможны.

– Это не совпадение. Все устроил Пони. Он привез меня к маршалу. Я же говорил тебе, когда Пони вернулся: это был знак. Он хочет отвезти меня к Па.

Митиваль неуверенно улыбнулся:

– Надеюсь, что так оно и есть.

– Я это точно знаю.

– Кстати, Сайлас, признáюсь: я все еще немного обижен на тебя.

– Из-за «пустых рук»?

– Нет. Из-за того, что ты не сдержал своего слова не заходить в Чащобу. Ты ведь обещал мне.

– Да, я помню. Прости.

– Эта Чащоба не шутка, Сайлас. Тебе никак нельзя здесь оставаться.

– Я знаю! Вот почему я рад, что маршал нашел меня. Он показал мне, как разводить огонь и как сделать миску из коры. И научит идти по следу.

Митиваль задумчиво потер подбородок:

– Он кажется тебе хорошим человеком?

– По-моему, да. Говорит, у него внук моего возраста.

Судя по сведенным бровям, у Митиваля оставались сомнения.

– Так или иначе, тебе надо поспать, – сказал он.

Я опять улегся и натянул подседельное одеяло до самых ушей. Митиваль сел рядом, оперся локтями в колени и поднял лицо к небу. Повернувшись на бок, я стал смотреть на его профиль, который и так знал лучше всего на свете. Иногда чудо Митиваля изумляло меня с новой силой. Изумляла наша с ним необыкновенность.

Мне даже не хотелось задавать волнующий меня вопрос, чтобы не нарушать покоя момента, но я все равно спросил:

– Ты их тоже слышал, да? Перед тем, как Пони понес? Мне это не почудилось?

Митиваль сжал челюсти:

– Не почудилось. Я их тоже слышал.

– Значит, это был не медведь? Когда я был тут с Па?

– Не медведь.

– Но кто это? Или что?

– Честно – я не знаю.

– Они вроде тебя?

Он задумался ненадолго.

– Извини, но я не знаю. – Митиваль по-прежнему смотрел в звездную ночь, в ту же ночь, в которую смотрел и я. – Есть столько всего, чего я не знаю, Сайлас.

Я согласно кивнул: действительно, раз жизнь полна загадок, то и смерть, должно быть, тоже.

– Может, это похоже на ночной лес, вот как сейчас, – рассуждал вслух Митиваль. – Мы слышим все эти шорохи и вскрики вокруг нас. Падают ветки. Растет трава. В темноте разные существа умирают и рождаются. Мы этого не видим. Но мы догадываемся, что все это там есть, правильно? Мы это ощущаем. А ты, Сайлас, особенный. Ты ощущаешь то, что другим людям неведомо. Это твой дар.

– Мне он не нужен. И никакой это не дар, а проклятие.

– Он может помочь тебе найти Па.

Я поразмыслил над этим.

– Пожалуй, ты прав. А еще с этим даром я могу видеть тебя. Это уже кое-что!

Митиваль улыбнулся и ткнул меня в бок:

– Полегче, дурья башка, а то я сейчас расплачусь!

– Сам ты дурья башка! – засмеялся я.

– Ш-ш-ш!

Я не заметил, что стал говорить в полный голос. Мы оба поглядели на мистера Фармера – не разбудил ли я его, но старик только повернулся на другой бок и продолжил храпеть.

– Хватит болтать, а то он проснется, – сказал Митиваль. – Да и тебе не мешало бы выспаться. У меня такое чувство, что в ближайшие несколько дней тебе будет не до сна. Наберись сил как следует.

– Но ты останешься тут, да?

– Конечно останусь. А теперь закрывай глаза.

Я закрыл глаза.

– Митиваль?

– Мм?..

– Как тебе Гринголет? – прошептал я, не открывая глаз.

– Это конь сэра Гавейна? По-моему, слишком высокопарно для Пони, – ответил Митиваль.

– Тогда, может, Персеваль?

– Персеваль… Хм… Тоже как-то не очень.

– Да, мне тоже так кажется.

– А теперь спи.

Я кивнул. И мгновенно заснул.

2

Пришел рассвет, но я проспал его. К тому времени, когда я открыл глаза, было уже ослепительно светло. При этом свет не падал сверху, а сверкал в капельках росы, выпавшей на деревьях. Черные мокрые ветки блестели, как после дождя.

– Ну наконец-то, засоня! – проворчал мистер Фармер.

Он уже натянул сапоги и занимался своей понурой кобылой. Казалось, он был готов ехать.

– Доброе утро, мистер Фармер, – промямлил я.

– Маршал Фармер, – поправил он. – Уж я тебя будил-будил, да все без толку. Живо, подъем!

Я встал, протирая кулаками глаза. Мое лицо покрылось коркой пыли, копчик и ноги болели после долгих часов в седле. Даже после ночного сна я был совершенно без сил.

– А что на завтрак? – спросил я, но ответом мне была лишь сердитая гримаса.

Костер давно прогорел, оставив после себя кучку белого пепла, и мне негде было согреться. При каждом выдохе из моего рта вылетало белое облачко пара. Нахлобучивая пониже шляпу, я заметил краем глаза Митиваля, прислонившегося к дереву на краю лужайки. Чтобы у маршала Фармера не возникало лишних вопросов, я почти не подал вида, что вижу Митиваля и рад ему.

– Ты разговаривал во сне, – сказал мне старик подозрительным тоном.

– Знаю. Па тоже слышал.

– И снова называл имя Митиваль.

В качестве ответа я как можно равнодушнее пожал плечами.

– Кто же он? – не отставал от меня маршал Фармер. – Кто он, этот Митиваль? Ты звал его, когда я нашел тебя. Он твой друг?

Я отошел по малой нужде за деревья, где меня не было видно, и думал, что избежал необходимости отвечать.

– Так что, это твой друг? – опять спросил меня старик, едва я вернулся.

Он явно решил добиться ответа.

– Просто скажи ему, что да, я твой друг, – крикнул мне Митиваль через лужайку.

– Да, сэр, это мой друг, – ответил я и подобрал с земли подседельное одеяло, чтобы отнести его к Пони.

– Вот как? И он пришел с тобой в Чащобу? – удивился маршал Фармер.

В ярком утреннем свете я впервые смог четко разглядеть его лицо. Он оказался гораздо старше, чем я сначала подумал. Ночью он был в шляпе, а теперь я увидел, что череп старика практически гол, если не считать длинных пучков седых волос, торчащих то там, то здесь, словно сорняки. Широкое лицо как будто сложили из кусков грубой сыромятной кожи, но мелкие складки в уголках глаз выдавали его добросердечность. Красный нос. Под подбородком топорщилась седая жесткая борода.

– Митиваль дошел со мной до края Чащобы, да, сэр, – ответил я, деловито расправляя подседельное одеяло на спине Пони. – Потом я поехал в лес, а он остался.

– Так, значит, он ждет тебя там, где вы расстались?

– Нет. Вряд ли он ждет меня там. Нет.

– Если я выведу тебя из Чащобы, ты сможешь один найти дорогу к дому? – теряя терпение, выпытывал у меня маршал. – Учти, у меня нет времени провожать тебя до самого дома, где бы он ни находился.

– Нет, что вы, не нужно меня провожать. То есть… я не хочу возвращаться домой, маршал Фармер. Если только вы не против, я бы хотел поехать с вами.

Маршал Фармер, который в этот момент затягивал подпругу на своей кобыле, фыркнул и дернул головой:

– Я самым решительным образом против!

– Пожалуйста! – взмолился я. – Мне нужно найти Па. Я уверен, что те люди, которые его увезли, как-то связаны с теми людьми, которых вы ищете. Если вы найдете их, то я найду Па.

Достав из кармана яблоко, маршал Фармер протянул его кобыле.

– Связаны они или не связаны, я не знаю, но в любом случае ты со мной не поедешь.

Меня задело, что он скормил яблоко лошади, вместо того чтобы поделиться им со мной, ведь я поделился с ним своими припасами. Но потом я вспомнил, что из-за меня он упустил зайца. И все равно при виде яблока у меня засосало под ложечкой.

– Прошу вас, сэр, – продолжал я уговаривать маршала Фармера. – Позвольте мне пойти с вами. Дома меня никто не ждет.

– Твой Па говорил тебе, чтобы ты оставался дома, – сухо отозвался маршал, не отрывая взгляда от лошадиной морды. – Ты должен его слушаться.

– Но что, если он в беде?

Старик оперся о холку лошади и повернулся ко мне:

– Малец, твой Па по уши в беде. Но с чего ты взял, что сможешь ему помочь? Ты еще совсем малявка. У тебя даже оружия нет.

– Зато у вас есть.

Он хохотнул. В нем ощущалась душевная доброта, и мне казалось, что он вольно или невольно видел во мне своего внука.

– Послушай-ка, сынок, – поразмыслив, сказал он, – возвращайся-ка ты поскорее домой и жди своего Па там, где будешь цел и невредим. А я поищу его за тебя, договорились? Как, ты говоришь, его зовут, Мартин Бёрд? Как он выглядит?

– Очень высокий. И крепкий. И у него черные волосы, только на висках седые. У него ярко-синие глаза и очень белые зубы. Он красивый. И это не только я так считаю. Я видел, как леди опускают газа, когда он с ними разговаривает. На подбородке у него ямочка, такая же, как у меня, только ее не видно, когда отрастает борода.

– Отлично, я все запомнил, – похлопал себя по лбу маршал Фармер. – И сообщу его приметы своим помощникам, чтобы он в перестрелке не попал под огонь.

– Что значит «в перестрелке»?

Маршал Фармер нахмурился:

– Ты же не думаешь, что я собираюсь захватить банду фальшивомонетчиков в одиночку? – спросил он. – Как только я выслежу их и найду их убежище, то сразу соберу в Розашароне отряд. Это городок на другой стороне ущелья. Банки обещали награду любому, кто поймает фальшивомонетчиков, так что у меня будет достаточно желающих. А теперь живо садись на своего коня, а не то я так отстану от них, что следов не найду.

Он забрался в седло, причмокнул языком и развернул кобылу.

Я уже заканчивал седлать Пони и туго затянул подпругу. Пони неотрывно следил за мной взглядом, и сначала мне показалось, что он просит у меня яблоко. Но потом что-то в его глазах заставило меня переменить мнение: это он мне сочувствует, отвечает на мое настроение. Пони смотрел на меня совсем как человек. И я не мог избавиться от впечатления, будто он все понимает.

– Маршал прав, – подал голос Митиваль.

Я уставился на него сердито, потому что не мог ответить ему вслух.

– Что ты там копошишься? – закричал маршал Фармер.

– Еду! – ответил я уныло.

– Сайлас, самое мудрое сейчас – это вернуться домой, – сказал Митиваль.

Не глядя на него, я вставил одну ногу в стремя, а вторую перекинул через спину Пони. Мало того что маршал отказался брать меня с собой, так теперь еще и Митиваль поучает меня. В моей душе поднималось раздражение как на одного, так и на другого.

– До края Чащобы отсюда около часа езды, – объявил маршал Фармер и махнул рукой куда-то вправо от себя. – Я провожу тебя до березовой рощи. А там уже совсем близко.

– Хорошо, – буркнул я.

– Ну хватит, малец, чего ты надулся. Я же говорил, что тебе нельзя ехать со мной, – сказал маршал, ловя мой взгляд, но я упорно смотрел себе под нос.

– Так будет лучше всего, – вторил ему Митиваль.

– Поехали уже, – произнес я и вжал пятки в бока Пони, побуждая его догонять кобылу маршала Фармера.

3

Мы двигались рысью в направлении, которое указал маршал Фармер, пока не оказались на тропе слишком узкой, чтобы ехать бок о бок. Старик жестом велел мне ехать первым, а сам последовал за мной. Митиваль, держась на расстоянии, шел параллельно нашему курсу и то исчезал за деревьями, то показывался снова.

– Скажи-ка, что это за штуковина висит у тебя на седле? – спросил меня маршал Фармер через какое-то время.

Я притворился, будто не слышу его, потому что был не в настроении беседовать.

– Слышишь меня, малец? Что это у тебя такое? Похоже на малюсенький гроб.

– Это футляр для скрипки.

– Футляр для скрипки? Зачем он тебе тут?

Я опять промолчал. Раздражение во мне не утихало, наоборот, оно вскипало где-то в костях, поднималось по ногам, вдоль позвоночника и взрывалось в голове болью. Я весь превратился в боль.

– Зачем ты взял с собой футляр для скрипки? – повторил настырный старик.

– Чтобы не повредить скрипку.

– Тогда зачем тебе скрипка?

– Не знаю.

– Ты играешь на скрипке?

– Нет!

Маршал Фармер издал долгий, медленный свист, будто сыграл на дудочке.

– Слушай, я понимаю, что ты злишься. Я бы взял тебя, да не могу. И обещаю тебе, когда покончу с этим делом, то вернусь и проверю, все ли с тобой в порядке. Навещу тебя и твоего Па в вашем доме в Боунвиле. И ты должен мне жаркое из зайчатины, не забудь.

Он говорил примирительным тоном, но этим лишь сильнее рассердил меня. Я вообще не хотел ему отвечать, но не выдержал.

– Что, если он не вернется? – выдавил я сипло, как будто мое горло опалило огнем.

На маршала я не смотрел, потому что задавал этот вопрос не столько ему, сколько самому себе. И Митивалю тоже. Более того, в некотором смысле я задавал этот вопрос своему Па. Бросив меня одного, он нанес мне глубокую рану, хотя я и понимал, почему он так сделал. За прошедший день я осознал, что одиночество – это, пожалуй, худшее, что может случиться с человеком в этом мире. И вот опять: меня собирается оставить старый красноносый служака, с которым мы только что встретились. Это было выше моих сил.

– Что мне делать, если Па не вернется? – повторил я со страхом в голосе.

Маршал Фармер откашлялся. Ему понадобилось время, чтобы продумать ответ.

– Хм… У тебя есть какие-нибудь родственники, у которых ты мог бы пожить?

– Нет.

– А что твоя ма?

– Она умерла.

– Сочувствую.

– Она умерла при моем рождении.

– А у нее есть семья?

– Семья отказалась от нее, когда она вышла замуж за Па, из-за того, что у него ничего не было. И даже если бы я знал, где они живут и как их зовут, то не поехал бы к ним ни за какие богатства. И чтобы вам не пришлось спрашивать, сразу скажу, что у Па родни вообще никогда не было. Нас всего двое, он и я.

– Понятно. – Старик стал совсем серьезным. – Так, хорошо. Но может, ты мог бы пожить у друзей.

– Нет у меня друзей.

– А как же твой друг Митиваль? Наверняка его семья согласится тебя приютить.

Я не удержался и фыркнул от смеха:

– Нет, у Митиваля я не смогу пожить.

– Почему? Тебе не по нраву его родители?

– У него тоже никого нет!

– Никого нет? Сколько же ему лет?

Я потряс головой. Сейчас мне больше всего хотелось, чтобы маршал Фармер замолчал. Чтобы закончил мучить меня расспросами.

– Сайлас, сколько лет твоему приятелю? – не унимался он. – Я думал, он такой же мальчонка, как и ты.

– Нет, он не такой, – громко ответил я. – Он вообще не ребенок. По правде говоря, я даже не знаю, сколько ему лет.

– Сайлас, не сболтни лишнего, – предостерег меня Митиваль.

Но я был не в силах остановиться. Вопросы маршала Фармера настолько меня вымотали, что я больше не мог сдерживаться.

– Может, Митивалю сто лет. А может быть, и тысяча. Он мне ничего о себе не рассказывает.

– Сайлас, что ты делаешь?! – воскликнул Митиваль.

– То есть ты хочешь сказать, что он уже взрослый? – переспросил маршал Фармер.

– Сайлас, подумай как следует, прежде чем…

– Нет, он не взрослый. Он призрак, понятно? – быстро выпалил я. – Привидение! Вы не сможете его увидеть, даже если захотите! Это привидение!

Последние два слова я почти выкрикнул по слогам. Митиваль стоял и не сводил с меня глаз, пока я говорил, а когда я умолк, он скорбно покачал головой и пошел прочь между деревьями.

4

Наверное, надо это объяснить. Когда мне было лет шесть, мы все, то есть я с Митивалем и я с Па, согласились, что мне не следует обсуждать Митиваля с посторонними людьми. Эта договоренность была достигнута после неприятного происшествия с участием еще нескольких детей. Однажды, пока я стоял перед лавкой в Боунвиле и ждал, когда Па сделает покупки, дети услышали мой разговор с Митивалем. Они спросили, с кем я говорю, и я, не подозревая еще, как люди могут отнестись к подобным явлениям, ответил им без малейшего смущения: «Я говорю со своим другом Митивалем!» Можете себе представить, как они начали меня дразнить после этих слов! Издевались и насмешничали самым безжалостным образом. Один мальчик даже начал выкручивать мне руку и орать, зажмурившись: «Изыди, нечистая сила!»

Когда Па вышел из лавки и увидел их, в его глазах вспыхнула немая ярость. Дети бросились врассыпную, как испуганные вороны в поле. Па поднял меня на руки, отнес в повозку и позволил мне держать поводья, чего раньше не случалось ни разу, ибо наш Мул отличался вздорным нравом, а мои руки были еще слабыми. Так мы и выехали из Боунвиля: Па сидел справа от меня, а Митиваль слева. «Послушай, Сайлас, – после долгого молчания сказал Па, – твоя дружба с Митивалем – это чудо, и его следует ценить и беречь. Но есть люди, которые не понимают подобных вещей, потому что не способны видеть чудеса. И может быть – но решать будешь только ты, – может быть, лучше не рассказывать никому об этой дружбе, по крайней мере пока не узнаешь человека очень, очень хорошо? Как ты считаешь?»

Митиваль по левую руку от меня кивнул: «Твой Па прав, Сайлас. Никому не нужно знать обо мне».

Едва слова сорвались с моих губ, как я пожалел о том, что наговорил в сердцах маршалу Фармеру. Но вернуть их я уже не мог. Как не мог вернуть и то, что случилось с тех пор, как три всадника подъехали к нашему крыльцу. Сказанное было мне столь же неподвластно, как и путешествие во времени. Вот еще что говорил мне Па: «Мир вращается только в одну сторону, а именно – вперед, и вращается так быстро, что мы этого даже не чувствуем». Однако в тот момент я почувствовал это. Мир несся вперед с головокружительной скоростью, и я мог двигаться только вперед.

Меня удивило, что маршал Фармер не сразу отреагировал на мое заявление. В затянувшейся паузе мои неосторожные слова повисли в воздухе, вокруг них кружились птицы, между ними толклась мошкара, и вся дикая Чащоба внимала им.

Молча мы доехали до березняка, где должны были расстаться. Маршал Фармер велел мне притормозить, но я пропустил его указание мимо ушей – оно меня как будто не касалось, я был захвачен поступательным движением копыт Пони и не мог заставить себя натянуть поводья. Тогда маршал поставил свою кобылу поперек тропы передо мной и развернулся в седле, чтобы посмотреть мне в лицо. Я подумал, что он собирается попрощаться, и оказался прав наполовину.

Он стянул с головы шляпу и поскреб свою лысину. Ему на щеку села муха, и он попытался смахнуть ее шляпой, но муха упрямо возвращалась на одно и то же место все время, пока он говорил.

– Сынок, ты должен быть честен сейчас со мной, слышишь? – произнес он. – С чего это вдруг ты стал болтать разные глупости? С какой целью ты это делаешь?

Я посмотрел ему прямо в глаза:

– Делаю – что?

Маршал снова нахлобучил шляпу и пожевал губами.

– Рассказываешь мне всякое про своего друга. Митиваля.

– О том, что он привидение?

– Черт бы тебя побрал! – взорвался маршал Фармер, которому стало не по себе от одного этого слова. – Но ты же не веришь в это, да? Ты просто хочешь разозлить меня, правильно?

Я отрицательно помотал головой и глубоко вдохнул. Тем временем из леса вышел Митиваль и встал прямо между нашими лошадьми.

– Скажи ему, что ты пошутил, Сайлас, – велел он мне негромко. – Давай закончим с этим и поедем домой.

– Я не хочу домой, – возразил ему я. – Я хочу найти Па.

– Да знаю я, малец, – ответил маршал Фармер.

– Я говорю не с вами, а с Митивалем, – заявил я и посмотрел на него с вызовом.

Маршал Фармер опять отогнал муху от своего лица, но мне показалось, что он просто тянет время, не зная, как это воспринимать.

– То есть, – осторожно предположил он, – ты хочешь сказать, что говоришь с ним прямо сейчас? Этот Митиваль где-то рядом?

– Да. Он стоит между нашими лошадьми.

Я заметил, как Митиваль неодобрительно пожал плечами – ему не нравилось мое поведение.

– Ну все, теперь ты не выпутаешься, – пробормотал он.

Маршал Фармер внимательно меня изучал. Он был крайне обескуражен, это было очевидно, и в который раз попытался прихлопнуть муху, жужжавшую у него под носом. И он не знал, что сказать.

Я посмотрел наверх. Главным образом потому, что не имел никакого желания смотреть на маршала, а еще потому, что мне вдруг захотелось взглянуть на небо и на птиц у меня над головой. Эта часть Чащобы была куда светлее, чем та, где мы ночевали, а от темно-синего леса прошлого вечера отличалась, как день от ночи. Так я обнаружил, что лес, как и любое другое живое существо, не является чем-то одним или другим, а состоит из многих различных ипостасей.

– Вот что я тебе скажу, – наконец собрался с мыслями маршал Фармер. – С меня хватит. Я обещал, что доведу тебя до края Чащобы, и вот мы здесь. Если будешь держаться берез, то не угодишь в Топи, а через час выберешься из леса. – Он показал мне на старые березы, которые, словно караул, стояли по обе стороны тропы. – Мы сейчас немного севернее, чем то место, где я тебя нашел, но если не свернешь с пути, то сегодня вечером заснешь в своей постели.

Я знал, что он смотрит на меня, ждет моего ответа, но я неподвижно сидел, запрокинув голову к небу. Я даже закрыл глаза. Наверняка он решил, что у меня с головой не все в порядке. И может быть, так оно и было. И есть. Иногда я сам себя не понимаю.

Должно быть, прошло всего несколько секунд, но мне они показались вечностью.

– Или… или… – запнулся маршал Фармер. – Или можешь поехать со мной.

Он обронил это так небрежно, что я подумал, будто ослышался. Я сразу открыл глаза. Он смотрел прямо на меня с суровым выражением лица.

– Но если ты поедешь со мной, – продолжил он, – я не смогу гарантировать тебе безопасность. И не буду с тобой нянчиться. А если станешь мне мешать, то оставлю тебя в тот же миг. Ну а если будешь лгать мне…

– Не буду! – закричал я радостно и для пущей убедительности бешено замотал головой. – Клянусь, маршал Фармер, я не буду вам мешать и буду делать все, как вы скажете!

Он поднес к моему лицу корявый палец и пригрозил:

– А если я еще хоть слово услышу про привидения или тому подобную чушь, то пеняй на себя – немедленно отошлю тебя прочь. Ты все понял?

– Да, сэр, – смиренно ответил я.

– Я не намерен слушать всякую чушь! – горячился маршал. – Я простой человек и говорю на простом английском, и у меня нет времени разбираться в твоих фантазиях. Может, твой Па мирился с этой белибердой, но я… я не собираюсь. Слышишь? – Последние несколько фраз он произнес на одном дыхании.

– Да, сэр, – быстро согласился я.

– Точно?

– Да, сэр!

Он кивнул, одобряя перемену в моем поведении, потому что я, желая теперь произвести на него наилучшее впечатление, выпрямился и подобрался в седле. Да, я невелик для своих лет, однако хотел показать маршалу, что могу быть энергичным и боевитым. Казалось, мой Пони тоже приосанился – стал бить копытом, словно говоря: «Я готов! Вперед!»

Все это время я изо всех сил избегал смотреть на Митиваля, ибо знал, что такой поворот событий не придется ему по нраву. Только разок я приметил его на некотором расстоянии от тропы. Он смотрел не на меня, а куда-то в Чащобу. Мне нечего было ему сказать, даже если бы у меня была такая возможность.

– Что ж, раз мы договорились, пора в путь, – произнес маршал Фармер, снова разворачивая кобылу и проезжая мимо меня.

Он направлялся в заросли на краю березняка, и я понял, что нам предстоит снова углубиться в чащу. Сделав глубокий вдох, как будто перед погружением под воду, я поспешно повернул Пони и поскакал за маршалом.

«Только вперед!» – звенело у меня в голове. Я двигался вперед, а не назад по этой быстро вращающейся планете.

5

Я никогда не ходил в школу. Когда мне было семь или около того, я недолго посещал занятия, которые давала в Боунвиле одна женщина, известная под именем Вдова Барнс. К тому времени уже прошел слух, что сын Мартина Бёрда «слаб на голову» (так они это называли). Когда эти слухи дошли до Вдовы Барнс, она решила расспросить меня перед всем классом. И хотя я уже наловчился скрывать существование Митиваля и сказал ей то, что она хотела услышать, тем не менее она заставила меня написать на доске «Никаких привидений не существует» под хохот остальных учеников. А потом, для пущей верности, несколько раз ударила по моим пальцам линейкой, приговаривая, что не потерпит в своей школе новомодных спиритуалистов, что бы это ни значило.

Когда я вернулся домой и Па увидел рубцы на моих руках и услышал мои объяснения, перемежающиеся со слезами, то разгневался так, как при мне еще ни разу не гневался. «Людей вроде Вдовы Барнс нельзя подпускать к детям, – произнес он с тихой яростью, втирая в мои костяшки миндальное масло. – Ей не понять, каким великолепием и богатством обладает твой ум, Сайлас. За свою жизнь я встречал немало таких людей. У них нет воображения. В их мыслях нет огня. И поэтому они стараются втиснуть мир в узкие рамки своего понимания, но мир нельзя ограничить. Мир бесконечен! А вот ты, хоть еще совсем мал, уже это знаешь. – Он взял двумя пальцами мой мизинец. – Видишь этот пальчик? В нем, в твоем крошечном мизинчике, больше величия, чем во всех Вдовах Барнс, какие только есть в мире. Она не стоит твоих слез, Сайлас».

Потом он поцеловал мой мизинец и сказал, что больше ноги моей не будет в той школе. И что отныне он сам будет меня учить.

Конечно же, это лучшее, что могло со мной произойти, потому что Па был куда более талантливым учителем, чем Вдова Барнс. Я говорю это не ради какого-то бахвальства, а чтобы объяснить: благодаря урокам Па я знал много такого, чего дети моего возраста обычно не знают. Однако верно было и обратное: кое-что из того, что ребенок моего возраста должен бы знать, я не знал. Па говорит, что все это само собой выровняется к тому времени, когда я подрасту. И чем дальше я углублялся в Чащобу, тем больше убеждался в правоте Па. Все те знания, которыми он делился со мной, поднимались со дна моей памяти. И вместе с ними я вспоминал то, чего, казалось бы, я и не знал.

Мы с маршалом Фармером не теряли времени даром – скакали без остановок почти до полудня, пока не обнаружили следы людей, которых искали. Четверо всадников волей-неволей оставят на земле свои следы, особенно если не догадываются, что их преследуют. Маршал объяснял мне все подсказки, попадавшиеся ему на глаза: конский навоз, который было легко обнаружить из-за роящихся над кучами мух; обломанные сучья на земле; погнутые ветки; лужицы слишком круглые, чтобы иметь природное происхождение. Постепенно я и сам научился находить эти знаки. И каждый раз при виде вдавленного в почву прутика я думал: «А вдруг это Па тут наступил». Одно это заставляло меня двигаться вперед, хотя я устал так, что при первой возможности проспал бы, наверное, лет сто.

Мы не останавливались, чтобы перекусить, только пили воду из ручьев, пересекавших наш путь. Было хорошо за полдень, когда мы въехали в ту часть Чащобы, которую маршал Фармер называл Топями. До тех пор мы двигались вдоль них, так что время от времени справа между деревьями мелькали мрачные, темные, непроглядные заросли, и при одной только мысли о тех голосах, что я слышал там днем ранее, у меня холодел позвоночник. Я вспомнил, как Па рассказывал о гигантских рептилиях, населявших когда-то землю, «во времена первобытной жизни». Мне казалось, что Топи – часть той жизни из другого времени и населены существами иной эры.

Но обойти Топи мы никак не могли. Люди, которых мы преследовали, пошли туда, значит туда лежал и наш путь. Я изо всех сил старался не показать маршалу, как мне страшно. Держись, парень, держись! Когда мы свернули в Топи, я словно одеревенел в седле и сидел прямой как палка. С маской решительности на лице. Не задерживая взгляда на плюще, который змеился вокруг стволов, или на сучьях, сцепившихся над нашими головами и целившихся в нас с неба огромными черными кинжалами. Пока мы пробирались между деревьями, вокруг нас все капало, текло, сочилось. Я пытался не замечать холода, пробирающего до костей, и пара, поднимающегося от моего дыхания. Воздух как будто сгустился. Затем нас окутал туман. И я снова стал слышать голоса.

Сначала они были где-то вдалеке. Я внушал себе, что, может быть, это комары, которые действительно зудели повсюду. Но чем дальше, тем громче становился этот комариный писк, и потом я стал различать в нем слова. Крики и бормотание, такие же, как прошлым вечером. Такие же, как много лет назад, когда я в первый, и в последний, раз был с Па в Чащобе. Как описать их? Представьте, что вы входите в просторное помещение, где одновременно говорят сотни людей, кто-то громко, кто-то тихо, кто-то возбужденно. На этот раз я даже не стал уговаривать себя, будто голоса – это некая иллюзия, созданная моим воображением. Я знал, кому принадлежат голоса. Это говорили призраки.

Я боялся, что Пони опять понесет, как днем ранее, поэтому держался поближе к маршалу Фармеру. Голову я опустил как можно ниже, уперся подбородком в грудь и закрыл бы глаза, если бы было можно, но я не хотел потеряться и отстать от маршала. В голове моей стучала одна фраза: «Смелее, Сайлас, ведь ты победил молнию!»

И вот уже краем глаза я стал подмечать вдалеке силуэты. Поначалу смутно, только как колыхание теней, у которых нет четких очертаний, потом как расплывчатые формы, бредущие куда-то через трясину. Посмотреть на них прямо я не смел, так как боялся, что закричу, а тогда пришлось бы что-то объяснять маршалу Фармеру. И снова мое лицо запылало горячечным жаром, вдоль позвоночника снова покатились волны дрожи. Это не страх так действовал на мое тело, поскольку страх – порождение ума, это была физическая реакция на присутствие тех существ. Ведь я живой, а они нет. Все они были мертвы и окружали меня со всех сторон.

Чем дальше мы ехали, тем больше неясных фигур возникало по краям моего поля зрения. Мутные тени все шли и шли, они бормотали себе что-то под нос, хныкали, проклинали, вопили, жаловались. Кто-то рыдал. Кто-то хохотал. Все это были призраки, каждый занят собой, у каждого своя тайна, каждый рассказывает свою историю. Они шли перед нами, и позади нас, и рядом с нами. Нас они не видели, как не видели друг друга. Среди них были старики и юноши. Были и дети. Если бы меня спросили, как они выглядели, я не сумел бы ответить. Я не мог заставить себя взглянуть на них хотя бы исподтишка. Я вообще не хотел их видеть.

Призрак какой-то женщины прошел так близко от меня, что я отдернул ногу, боясь соприкосновения. Этого было достаточно, чтобы она обратила на меня свой взгляд – должно быть, почувствовала, что я вижу ее. И хотя я как мог отводил глаза, избежать кошмарного зрелища не удалось. Я увидел ее лицо. Один ее глаз был широко раскрыт от ужаса. Второго вообще не было, потому что половина головы превратилась в месиво из плоти и крови.

Тут я не удержался и ахнул, отчего все призраки, почуяв мое присутствие, разом повернулись ко мне. Все они были покрыты ранами, от которых погибли. Я видел колотые раны, резаные раны, огнестрельные раны – рваные, гниющие, обгорелые. Видел торчащие наружу кости, залитые кровью конечности. И вдруг привидения двинулись в мою сторону. С какой целью – не знаю. И теперь я ничего с собой не мог поделать – я завопил.

– В чем дело? – Маршал Фармер стал разворачиваться в седле, чтобы посмотреть, что со мной.

Но он даже не успел ничего увидеть. То ли Пони сам чего-то испугался, то ли почувствовал мой ужас, не знаю, но он в два приема опередил невзрачную кобылу маршала, и мы понеслись вперед на полной скорости, как предыдущим вечером. Помчались туда, где не было призраков.

Глава четвертая

Любое тело, будучи подвергнуто действию света,

сохраняет в темноте некоторый отпечаток этого света.

Нисефор Ньепс. Ежегодник научных открытий за 1859 год

1

Почти каждый вечер весной и летом, а иногда и осенью мы с Па выходили после ужина на крыльцо и сидели там около часа, глядя на небо, обдуваемые прохладным ветром из прерии. Па читал мне, обычно что-то из его научных журналов. Какой бы сложной ни была статья, он всегда мог объяснить ее смысл. Еще он читал разные истории, которые нравились мне: о рыцарях короля Артура, о мушкетерах, о флибустьерах, о моряках. О летающих коврах. О центаврах.

Бывали вечера, когда он откладывал книгу и показывал мне фигуры, которые складывались среди миллионов звезд, заполняющих небо. О, как вдохновляли меня истории, связанные с каждым созвездием! Негромкий музыкальный голос Па уносил меня через пустыни и океаны. Иногда он употреблял слова, которые казались мне придуманными. Например, «бурливый». Он мог сказать: «Кассиопея была такой бурливой царицей, каких свет не видывал». Что значит «вздорная».

«Соух» – это имя мягкого, тихого бриза над морем.

«Амарантовый» – так Па называл цвет травы ранней весной.

Только гораздо позднее я узнал, что эти слова не принадлежат к английскому языку Америки. Па привез их с собой из-за океана.

Выбравшись из Топей и дожидаясь, когда маршал Фармер нагонит меня, я слышал в голове голос Па: «Ох и распеканция тебе светит, Сайлас».

И он не ошибался.

2

Сказать, что маршал Фармер был в ярости, когда он подъехал ко мне, – значит ничего не сказать. Старик, весь красный, кипел от злости, так что едва мог говорить.

– Я увидел медведя. – Это была единственная ложь, которую я смог придумать в свое оправдание. – Извините меня.

Маршал Фармер тяжело дышал, как будто не кобыла, а он сам только что скакал через болото.

– Медведя… – наконец прошипел он сквозь стиснутые зубы. – Ты видел медведя и даже не предупредил меня? Бог мой! В следующий раз, как увидишь зверя, кричи во всю глотку, понял?

Я кивнул:

– Простите, маршал Фармер.

– Что это был за медведь? Черный? Гризли?

Я все еще подрагивал от увиденного в Топях и хотел только одного: чтобы мы уехали оттуда как можно быстрее.

– Не знаю. Он был как тень…

– Тень? – Маршал Фармер надул щеки и испустил долгий выдох, словно задувал свечу. – С какого перепугу я вообще согласился взять тебя с собой? – спросил он скорее себя, чем меня.

Я решил, что в любом случае будет лучше не отвечать.

– Вот что я тебе скажу, малец: тебе сильно повезло, что ты умчался не слишком далеко, – продолжил он, тыча мне в лицо согнутым пальцем, – потому что тогда, уж поверь моему слову, я бы не стал тебя искать! Да пусть тебя волки съедят, мне-то какое дело! Слушай меня внимательно, малец: если ты еще хотя бы раз…

– Я больше не буду! Такого больше не повторится. Обещаю!

Маршал Фармер еще хмурился, сердито дергая себя за бороду и злобно щеря зубы, но постепенно стал успокаиваться. Когда его гнев окончательно рассеялся, он вытер ладонями лицо.

– Что ж… – произнес он и огляделся. – А тут неплохое место для стоянки, как думаешь?

– Нет, пожалуйста! Давайте отъедем подальше! – Я все еще не мог справиться с дрожью.

Он выпучил глаза – очевидно, поверить не мог, что у меня хватило духу спорить с ним.

– Прошу вас. Проедем хотя бы еще чуть-чуть подальше от Топей, – умолял я старика.

– С чего ты взял, что мы уже выехали из этих чертовых Топей?

«Потому что тут нет призраков», – мысленно ответил я.

– Потому что тут земля не такая сырая, – сказал я вслух.

– Вот именно! Земля тут сухая! – Он погрозил мне кулаком, а затем засучил рукава. – И поэтому мы разобьем лагерь здесь. Давай-ка слезай с коня и разводи костер! Вот-вот стемнеет. Мы ехали двенадцать часов без остановки, и лошадям нужен отдых.

Маршал Фармер спешился. Уперев одну руку в бедро, он стал растягивать занемевшие мышцы. Мне бросилось в глаза, что, как бы он ни старался выпрямиться, его спина оставалась согнутой. Когда он заметил, что я наблюдаю за ним, то взревел:

– Кому я сказал – слезай с лошади! Иди поищи дров! Бегом, пока еще не совсем стемнело!

Я спрыгнул с Пони, привязал его к дереву и поспешно отправился на поиски хвороста.

3

Я был на некотором расстоянии от места привала, уже с полной охапкой дров, когда ко мне подошел Митиваль и сочувственно спросил:

– Ну как ты, Сайлас?

– Нельзя, чтобы он услышал, как я с тобой разговариваю, – прошептал я и оглянулся в сторону маршала Фармера, проверяя, не смотрит ли он на меня. – Не хочу, чтобы он опять взъелся.

– Мне не нравится, как он с тобой говорит.

– Я сам виноват. Не уследил за Пони, вот он и ускакал.

– Пони испугался.

– Значит, ты видел, что там было? В Топях? – (Митиваль стиснул челюсти и кивнул.) – Митиваль, их там было столько… И все в крови… Ничего страшнее я не встречал.

– Знаю. Но теперь все хорошо.

– А что, если они придут сюда ночью, пока я сплю?

– Не придут. Они обитают в Топях.

– Почему?

– Ни почему, просто это так.

– Подожди, как это – просто так? Почему они не выходят из Топей? И откуда ты это знаешь? Вчера же говорил, что не знаешь, кто они такие.

– Я и не знал, в смысле – не знал наверняка. А сегодня увидел их так же, как и ты. Это же сразу ясно, кто они.

– Призраки. – (Он поморщился, но кивнул.) – Только они не похожи на тебя. Они другие.

Митиваль пожал плечами, как будто не знал, что ответить.

Потом до меня дошло.

– Они не понимают, что уже умерли, да?

Несколько секунд Митиваль молча смотрел себе под ноги сквозь упавшую на глаза челку. Честно сказать, иногда я понятия не имел, что происходит в его голове.

– Я уверен только в одном, – наконец тихо сказал он, – в том, что я их вижу, а они меня нет. А вот почему это так или как это происходит, не представляю. Может, ты и прав. – Он откинул волосы с лица и посмотрел на меня. – Но вот что главное, Сайлас: они не хотят сделать тебе ничего плохого. В Топях они остаются, потому что… наверное, для них они имеют какое-то значение. Но в любом случае тебя это никак не касается. Поэтому нечего опасаться, сюда они не придут. Понял? С тобой все будет хорошо.

– Проклятье и адские муки! – заорал маршал Фармер, высматривая меня среди деревьев. – Малец, где ты там застрял?

– Уже иду! – отозвался я и потом сказал Митивалю: – Надо возвращаться, а то он опять разозлится.

– Иди, конечно. Увидимся завтра.

– Постой, ты разве не со мной?

– Лучше я здесь подожду, если ты не против. Я и отсюда тебя услышу.

– Ты не хочешь туда идти, потому что он тебе не нравится?

Митиваль бросил взгляд на маршала Фармера, который раздраженно швырнул свое одеяло на землю, топнул и разразился очередной порцией проклятий в мой адрес.

– Я же говорил: мне неприятно видеть, как он обращается с тобой. Он противный старый служака.

– Ну да, только мне все равно. Он обещал помочь мне найти Па.

– Тогда пусть он перестанет ругать тебя, а не то…

– А не то – что? Устроишь ему взбучку? – хихикнул я.

– О, ты еще не знаешь, на что я способен! – воскликнул он, шутливо потрясая кулаком. – Ну ладно, беги, а я буду здесь, если что. Отдохни хорошенько. Спокойной ночи!

– Спокойной ночи!

Я пошел было к лагерю, но вспомнил кое-что.

– А как тебе Эфон?

Он задумался, оценивая имя.

– Откуда оно?

– Так звали коня из колесницы Гектора.

Митиваль произнес его несколько раз, прислушиваясь к звучанию.

– Пони мне нравится больше.

– Хм… – Я нахмурился. – Ладно.

– Но ты подумай еще.

– Подумаю.

4

После того как я вернулся в лагерь, маршал Фармер не сказал мне и двух слов. Даже когда я, разведя огонь, отыскал в сумке остатки еды и предложил ему, он лишь отмахнулся от меня, зажег трубку и уставился на языки пламени. Мне тоже не очень-то хотелось с ним беседовать. А по правде говоря, я даже был рад помолчать. По крайней мере, пока было светло. Но с наступлением вечера мои мысли стали то и дело возвращаться к привидениям из Топей, и тишина начала действовать мне на нервы. Куда бы я ни обратил взгляд, везде мне чудилось лицо той женщины. Ярко-алая кровь. Ужас от настигшей ее смерти, застывший в единственном глазу. К тому же меня одолевали вопросы, которым я не находил ответа, и в конце концов я набрался смелости и нарушил молчание.

– Маршал Фармер? – Я и сам услышал, что мой голос прозвучал в темноте жалким писком. – Можно я спрошу вас кое о чем?

Старик недовольно глянул на меня:

– О чем?

Я понимал, что сейчас нужно очень осторожно подбирать слова.

– Там раньше ничего не происходило? В тех Топях, через которые мы ехали?

– Ты хочешь сказать – там, где ты увидел медведя? – фыркнул маршал и, преисполненный презрения, сплюнул в огонь.

Я решил не обращать внимания на насмешки.

– Когда-то Па рассказывал мне, что в этих краях происходило много стычек. Между переселенцами и местными обитателями.

– Вся эта территория была спорной, если ты об этом, – ответил он, подбрасывая в огонь щепки. – Но мы вытеснили их.

– Кто это мы?

– Правительство.

– Вытеснили их куда?

– На индейскую территорию! Черт бы тебя побрал со всеми твоими вопросами!

Я подумал о призраках.

– Мне кажется, их не вытеснили, – тихо возразил я. – Мне кажется, их всех убили.

– Убивали с обеих сторон. Уж поверь мне.

– Мой Па говорит, что с аборигенами поступили отвратительно.

Маршал Фармер шумно прочистил горло и бросил в огонь еще ветку.

– И я тоже считаю, что это отвратительно, – добавил я.

– Ишь ты, мелюзга совсем, а рассуждаешь.

– «Пойдем с мечом в руке и, если так суждено, погибнем. Смерть на поле боевом лучше бесчестной победы»[1].

– Это тоже твой Па говорит?

– Это написал Фенелон. Вы знаете, кто это?

– Бьюсь об заклад – еще один твой дружок из призраков.

– Он был писателем, – сказал я. – Его звали Франсуа Фенелон. Он написал книгу «Телемак». Слышали о такой?

Мой вопрос как будто удивил его.

– Я, вообще-то, нечасто книжки в руках держу. Говорю на тот случай, если ты сам не догадался.

– Это одна из моих самых любимых книг. Фенелон написал ее для короля Франции, когда тот был еще мальчиком. И там говорится, что война может быть оправдана, только если ведется ради мира. Но наше правительство воюет не ради мира. Оно воюет за территорию. Вот почему я считаю, что этой войне нет оправдания.

Маршал Фармер вытащил из кармана пальто фляжку и сделал долгий глоток.

– Я вот так думаю: если у человека отбирают землю, то, конечно, он будет сопротивляться, правда же? – не унимался я.

Старик потер глаза:

– Ну, когда на твоей стороне пушки, ты можешь делать все, что хочешь.

– Но… но это же ужасно! – возмутился я.

Он вскинул подбородок, посмотрел на меня заблестевшими глазами, и я приготовился к нагоняю.

– Ох и пустомеля ты, малец, – только и произнес он. И рыгнул.

Вот тогда я сообразил, что в его фляжке не вода, а нечто такое, что превращает его в более приятного собеседника, чем обычно.

– Спорю, вы даже не знаете, кто такой Телемак, – сказал я.

– Допустим, ты выиграл этот спор, – равнодушно обронил маршал.

– Хотите, расскажу вам?

Он вскинул брови и присвистнул:

– Конечно, сынок. Жду не дождусь.

Я опять сделал вид, будто не замечаю сарказма в его голосе.

– Телемак был сыном Улисса, – начал я. – А Улисс был самым умным из всех греческих героев, которые сражались в Троянской войне. Но однажды Улисс чем-то сильно прогневил богов, и они наказали его тем, что он заблудился, возвращаясь после войны домой на остров Итака. Так он блуждал целых двадцать лет. Тогда его сын Телемак, который только родился, когда Улисс покинул дом, отправился на его поиски.

Маршал Фармер сложил руки на груди и спросил, не скрывая скуки:

– Какого дьявола ты все это рассказываешь мне?!

– Не знаю, – ответил я. – Может быть, потому, что эта история похожа на то, как я ищу Па. – На самом деле эта мысль только что пришла мне в голову, и я захотел поделиться ею. – И кстати, у Телемака в его путешествиях был спутник по имени Ментор, и он – это как будто вы, согласны? Вы ведь тоже учите меня всему: как выслеживать, как разводить огонь и все такое.

Я ожидал, что маршалу Фармеру польстит такое сравнение, но он только хмыкнул и приподнял фляжку, словно собирался произнести тост или что-то в этом роде.

– И откуда ты на мою голову такой болтливый свалился?

Вот и все, что он сказал. Я вспыхнул, почувствовав себя невероятно глупо.

– Я думал, вам будет интересно, поэтому и решил рассказать, – промямлил я в свое оправдание. – Па говорил, что древние греки придавали большое значение путешествиям и возвращению домой…

– Я ведь сказал, что с книгами дела не имею, – буркнул маршал Фармер. – Да и поздно уже. – Он допил то, что оставалось в его фляжке. – От твоей окаянной болтовни я и так зевать начал. Доброй ночи.

– Доброй ночи, – ответил я срывающимся голосом.

– Если захочешь, расскажешь про свою книгу завтра, – добавил он примирительно, как мне показалось, после чего снял шляпу и положил ее себе на лицо. – Провалиться мне на месте! – донеслось вдруг из-под шляпы. – Ты там не плакать, случайно, собрался? – И он сдвинул шляпу на ухо, чтобы посмотреть на меня.

– Нет.

– Со мной этот номер не пройдет! – грозно предупредил он.

– Я и не плачу!

– Молодец!

– Я знаю, вы считаете, что у меня не все дома. – Я утер глаза костяшками пальцев. – Не вы первый, между прочим.

Он застонал. А может, просто вздохнул.

– Ну, я бы не сказал, что у тебя не все дома. – В его голосе больше не было его вечной ворчливости. – Но то, что ты не такой, как все остальные дети, – это точно.

Я шмыгнул носом и отвернулся:

– А в вашей фляжке вовсе никакая не вода.

– Вода! Моя специальная сладкая водичка.

Я неодобрительно покачал головой.

– Вот что я тебе скажу, малец. – Он уже с трудом выговаривал слова. – Нет в мире ничего, что не выглядит при дневном свете лучше, чем ночью. Так что закрывай глаза и спи, наконец. Утром все будет хорошо.

– Нет, есть, – возразил я, еле сдерживаясь, чтобы не всхлипнуть. – Луна.

На мгновение маршал непонимающе уставился на меня, но потом уловил смысл сказанного.

– Ха! – Он закивал. – Тут ты меня подловил, малец. Доброй ночи.

Старик снова закрыл лицо шляпой и захрапел прежде, чем я успел досчитать до десяти.

5

Луна выглядит ночью лучше, чем днем. Да, это был хороший ответ. Интересно, слышал ли Митиваль? Он бы сказал, что это умный ответ неумному старику. Думаю, Па тоже оценил бы мою находчивость.

При одной только мысли о Па мое сердце забилось неровно.

Луна висела прямо надо мной, выглядывала из-за верхушек деревьев. Круглая белая луна на черном небе. «Смотрит ли Па сейчас на эту же самую луну? – гадал я. – Что он делает сейчас? Думает ли обо мне?»

Всего месяц назад мы с Па сидели на нашем крыльце и фотографировали полную Луну – точно такую же, как эта. Нет, не совсем такую же. Неужели всего месяц назад? Кажется, что это было давным-давно.

Я опять не мог справиться со своими мыслями, и они разбегались во все стороны одновременно.

У нас был план: послать фотографию на конкурс, который рекламировался в одном из научных журналов Па. Лучшая фотография Луны получала денежный приз в пятьдесят долларов и отправлялась в Лондон на Всемирную выставку 1862 года в качестве экспоната от Королевского астрономического общества.

– Пятьдесят долларов за фотографию Луны? – недоверчиво переспросил я, когда Па показал мне за завтраком это объявление. Было это где-то в ноябре. – Какие-то очень уж легкие деньги.

Па хохотнул.

– Не такие уж легкие, сын, – мягко возразил он. – Прежде всего понадобится большой телескоп, не менее шести или семи футов длиной. А может, еще длиннее. Примерно такой, какой Фуко представил Академии наук несколько лет назад. С посеребренным стеклом в качестве рефлектора. Так называемые джентльмены-любители до сих пор используют металлический отражатель, так вот – нет, он не подойдет. Это стекло надо будет отполировать, покрыть нитратом серебра, аммонием и, вероятно, углекислым калием. И молочным сахаром. Потом построить какой-то часовой механизм. И поворотную опору, на которой все это можно было бы поместить. Нет-нет, это огромная работа, сын. Вот почему после де ла Рю никто так и не смог сделать хороший снимок Луны. Это очень серьезная задача.

– Па, знаешь что? – вдруг сказал я. – Ты сделай это. Прими участие в конкурсе!

– Ага, – отмахнулся он, думая, что я шучу.

– А почему нет? Ты точно победишь!

Он посмотрел на меня:

– Ты представляешь, сколько времени и денег потребуется, чтобы построить телескоп такой сложности?

– Но ты уже строил телескоп.

– Не такой, сын.

– И мы хорошо зарабатываем на твоих ферротипах.

– Эти деньги однажды пойдут на твое образование.

– Но, Па, если ты выиграешь, мы поедем в Лондон! И ты наденешь на выставку вот такую высокую модную шляпу! – Я поднял над головой руки, показывая, какая это будет шляпа.

– Да, это было бы здорово! – развеселившись, ответил он и откинулся на спинку стула.

– Давай, Па! У тебя получится. Я буду помогать тебе.

Он одновременно улыбнулся и вздохнул, а потом, через несколько минут, спросил:

– Так ты говоришь, что будешь помогать? А ты запомнил, что я тебе рассказывал про лунную орбиту? Что означает «перигей»?

– Это когда Луна… – Я не сумел закончить фразу.

Па улыбнулся:

– Это ближайшая к Земле точка лунной орбиты.

– Это когда Луна ближе всего к Земле, – быстро исправился я.

Он кивнул и потянулся за своим пенсне для чтения, потом взял со стола «Фермерский альманах» и стал листать его. Найдя нужную страницу, он начал водить пальцем по таблице.

– «Седьмого марта тысяча восемьсот шестидесятого года полнолуние произойдет рядом с перигеем», – прочитал он вслух и посмотрел на меня поверх пенсне. – Вот в этот момент и нужно делать фотографию – когда полная Луна будет ближе всего к Земле. Она будет ярче и крупнее, чем в любой другой день года.

– То есть мы беремся за это?

Он закрыл журнал:

– Ну, поскольку ты обещал помочь…

Я захлопал в ладоши:

– Ура! Мы едем в Лондон!

– Эй, потише – мы же еще не выиграли конкурс! И до седьмого марта всего четыре месяца, а нам с тобой надо успеть очень много сделать. Никто за нас это не сделает.

И он ничуть не преувеличивал! Уму непостижимо, сколько пришлось ему трудиться в следующие четыре месяца, каждый вечер без исключения. Он строил телескоп, собирал часовой механизм, мастерил деревянную поворотную опору, экспериментировал с коллоидальными смесями, адаптировал свою камеру. И в то же время шил сапоги на заказ и делал фотопортреты в своей студии. Когда я шел спать, Па оставался сидеть за столом перед стопкой книг, а утром я заставал его на том же месте. Нет, он не жаловался. Даже наоборот, казалось, Па наслаждается этим делом, несмотря на кровавые мозоли на ладонях после долгих часов, которые он проводил, сначала шлифуя стекло песчаником, а потом полируя его.

С приближением важного дня мы больше ни о чем не могли говорить. Что, если пойдет снег? Что, если будет облачно? А если будет холодно и линзы запотеют? А если ветром сдвинет камеру? Накануне седьмого марта я едва мог стоять на ногах, измученный нетерпением. Да и Па, обычно очень умеренный в своих ожиданиях, не мог скрыть возбуждения.

Наконец наступил рассвет долгожданного дня, и он был кристально ясным, без единого облачка в небе. Мы не могли поверить нашему везению. Похоже, небеса решили помочь нам создать прекраснейший снимок на свете, и мы были готовы. За оставшиеся часы мы бесчисленное количество раз отрепетировали все, что предстояло сделать вечером, чтобы в нужный момент все прошло как по маслу. Па нарисовал на досках крыльца крестики, отмечающие точное расположение опоры, и поставил сбоку экран для защиты от ветра. Когда солнце опустилось к горизонту, мы вынесли телескоп. Снаружи это было не самое изящное устройство, просто длинный ящик из грубо отесанного ореха. Но внутри этого ящика располагалась скрупулезно выверенная система полированных стеклянных линз, которые, как сказал Па, положат космос нам в ладони. В основании телескопа Па с великим тщанием разместил фотографическую камеру. Затем, выставив нужный угол и закрепив основание, он сел рядом со мной на ступеньку, и мы с немым трепетом стали ждать темноты. Когда из-за холма наконец выплыла луна, нашему восхищению не было предела.

– Ого, – прошептал я, – она такая же яркая, как солнце.

– Это и есть солнечный свет, луна только отражает его, – прошептал мне в ответ Па.

– Но солнца же нет.

– Оно есть. – Он взъерошил мне волосы. – Солнце светит, даже когда мы его не видим. Всегда помни об этом.

– Хорошо.

– Думаю, небо достаточно потемнело. – Па поднялся и отряхнул брюки. – Итак, мы готовы это сделать?

– Готовы! – воскликнул я, возбужденно подпрыгивая.

Он налил коллодий на стеклянную пластинку, которой предстояло выполнить роль негатива, и немного покачал ее, чтобы эмульсия покрыла всю поверхность. Затем он провел сенсибилизацию коллодия нитратом серебра, вставил стекло в держатель фотокамеры и настроил фокусировочную пластину позади черной занавески.

Наконец, когда все было готово, Па сделал глубокий вдох и аккуратно сдвинул с линзы крышку для начала экспонирования. Мы вслух вели обратный отсчет – от двадцати.

Шесть. Пять. Четыре. Три. Два. Один.

Па поставил крышку на место. Только после этого он выдохнул, и вот тогда я понял, что он не дышал все то время, пока мы проводили съемку.

Затем Па быстро достал деревянную рамку с пластиной и отправился в подвал, где у нас была оборудована лаборатория, освещаемая одним лишь рубиново-красным светильником. Там он погрузил стекло в раствор для ферротипии, который должен был проявить пока скрытое изображение.

Для меня это всегда было – и всегда будет – чудом: превращение невидимого в видимое. Медленно, как по волшебству, на стеклянной пластинке в ванночке с раствором проступал негативный отпечаток Луны.

Па взялся за самые краешки пластинки, вынул ее из ванночки и осторожно ополоснул в сосуде с дождевой водой, а затем поднес к самому лицу, чтобы разглядеть изображение в тусклом красном свете. Со стекла на пол падали капли воды.

– Должен признать, Сайлас, – проговорил он неспешно и с улыбкой, пока изучал каждый уголок пластинки, – это превосходит мои самые смелые ожидания. Края отчетливые. Теневые зоны хорошо очерчены. Видны мельчайшие детали – даже в кратерах. У нас и вправду есть шанс выиграть!

– Можно мне посмотреть? Можно мне? – Я подскакивал от восторга.

– Конечно. Только будь очень аккуратным.

Он передал мне стеклянную пластинку, но едва я обхватил ее края пальцами, как стекло вдруг выскользнуло и полетело на пол. Через миг пластина превратилась в миллион крошечных осколков вокруг моих ног.

Я ахнул, словно мои легкие лопнули.

– Нет, – произнес я побелевшими губами и зажал рот ладонью. – Нет! Нет!

Я застонал. Я не мог поверить в то, что натворил.

– Это не беда, сынок.

Взглянуть ему в лицо было выше моих сил.

– О, Па…

Звуки не складывались в слова. Они застревали у меня во рту кусками стекла.

– Ничего страшного, сынок, – повторил он негромко и положил руку мне на плечо. – Поверь мне: все в порядке.

И тогда горе исторглось из моего тела безумными всхлипами и потоками слез. Какой же я глупый! Какой неуклюжий! Вдова Барнс была права: я слаб на голову! Слабоумный, вот кто я такой!

Наверное, я бы рухнул прямо на покрытый осколками пол, но Па подхватил меня на руки и отнес в кухню. Я рыдал так сильно, что у меня заболела голова, глаза жгло от слез. И пока не увидел кровь, я даже не чувствовал, что в мои ноги впилось множество острых осколков.

Па усадил меня на край стола и стал извлекать фрагменты стекла, а я тем временем старался успокоиться. Протирая ранки раствором йода, он приговаривал:

– Дело же было не в выставке и не в призовых деньгах, правда? Главное – у нас получилось, Сайлас. Мы сделали снимок Луны. Только это имеет значение, сынок. То, что мы справились.

Па пытался поймать мой взгляд, и, когда наконец ему это удалось, он улыбнулся и вытер ладонями слезы с моих щек.

– У нас будут еще другие луны, – заверил он меня, глядя мне прямо в глаза. – Не переживай.

Потом он обнял меня, и я поверил, что все будет хорошо.

Па перенес меня на мою кровать и сидел рядом до тех пор, пока я не заснул.

Через несколько часов я проснулся и едва смог открыть опухшие от пролитых слез глаза. Па в моей комнатке больше не было, зато появился Митиваль.

– Ты видел, что сегодня случилось? – спросил я у него. – Я разбил луну.

– Видел. И очень тебе сочувствую.

– Па спит?

– Он на крыльце.

Я спустился с чердака и выглянул в кухонное окно. Па действительно был на крыльце, стоял, прислонившись к стене рядом с телескопом. Там, где раньше была луна, оставалось лишь мутно-желтоватое пятно. Но Па смотрел в небо так, будто все еще видел ее. Его глаза блестели в темноте.

От него исходил такой покой, что я не стал мешать ему и вернулся в постель.

– У тебя будут еще другие луны, – сказал Митиваль, повторяя слова Па.

– Такой больше не будет, – не согласился я и закрылся одеялом с головой.

Теперь, лежа посреди неведомого леса, в незнакомом месте, глядя на полную луну, чуть более бледную, чем та, что мы сумели запечатлеть на краткий миг, я мог думать только о том, как светились глаза Па, когда он вглядывался в небо. Их сияние было в тысячу раз ярче, чем свет самой яркой луны в мире.

Оглядываясь назад, я понимал, что не солнце зажгло в ту ночь луну. Ее зажег мой Па.

Глава пятая

Почему они могут являться, почему не могут – нам неизвестно.

Кэтрин Кроу. Темная сторона природы, 1848 г.

1

На следующее утро я проснулся раньше маршала Фармера и был готов сразу ехать. Готов делать то, что нужно. Как только он встал, мы сели на лошадей и тронулись в путь. Никаких разговоров. Никаких проволочек ради еды.

К счастью, больше нам не нужно было ехать через Топи. Похоже, люди, которых мы преследовали, ненавидели эту болотистую местность не меньше меня и потому выбрали кружной путь, вместо того чтобы снова тащиться через трясину. Я испытал огромное облегчение, когда это выяснилось, и не только потому, что не хотел продолжать знакомство с тамошними призраками, но и потому, что в Топях меня безжалостно заели комары.

– Как так получается, что вас они совсем не кусают? – спросил я, когда мы остановились у ручья напоить лошадей.

Меня удивило, что на маршале Фармере нет ни единого укуса, тогда как я до крови расчесывал зудящие волдыри.

– Должно быть, у меня слишком толстая кожа, – предположил он. – Вот что бывает, когда становишься таким старым, как я.

– А сколько вам лет?

– Хм… Что-то и не припомню, – пробормотал он и прищурился, глядя на деревья на другом берегу ручья. – Я столько времени провел в Чащобе, гоняясь за беглецами то там, то здесь, что потерял счет времени. Кстати, какой сейчас год-то?

– Тысяча восемьсот шестидесятый.

– Ага. Я примерно так и думал. Вот что я тебе скажу, малец: эта Чащоба засасывает время. Трогай!

Он пришпорил свою кобылу, и я послушно последовал его примеру.

Я тоже это заметил – про время в Чащобе. Пока мы ехали, я понятия не имел, все еще утро или уже вечереет. Здесь минуты тянулись часами. Часы пролетали, как секунды. Иногда я не мог избавиться от ощущения, что мы снова и снова видим одни и те же деревья, одни и те же рощи, те же холмики, поросшие лапчаткой и мокрицей. Но потом вдруг мы оказывались на яркой лужайке, и там небо словно спускалось на землю по солнечным лучам. Каждое деревце, каждый прутик сверкали на свету золотом, а если посмотреть вверх, то можно было увидеть синее небо над кронами из голых веток. Это было невероятно красиво.

Постепенно время для меня слилось с пестрым освещением под сводами Чащобы. Оно приходит и уходит. Прячется и вновь вспыхивает сиянием. А мы с маршалом Фармером просто скачем сквозь него. Сам себе я напоминал пророка Иону в чреве кита – я тоже был отрезан от мира внутри этой Чащобы, справа и слева гигантскими ребрами высились деревья, а Пони был словно лодочка на гребнях морских волн. На самом деле я никогда не видел моря, просто так представлял его себе.

В тот день у нас была только одна более-менее длинная остановка. Думаю, она случилась ближе к вечеру, но точно не знаю, может, и около полудня. Я спрыгнул с Пони и стал собирать побеги папоротника, а маршал Фармер опустился на четвереньки, чтобы найти след – в зарослях кустарника он легко терялся. И опять я не мог не обратить внимания на то, как согнута его спина.

– На что ты так разинул рот? – зарычал старик, заметив, что я смотрю на него.

– Ни на что!

Он и в самом деле был таким сварливым и раздражительным, что порой я с трудом выносил его придирки.

– Я собрал немного побегов папоротника. Можно будет перекусить. – Я показал на свою добычу.

– Этот папоротник ядовитый, – равнодушно обронил маршал.

– Что? – Я поспешно выбросил побеги и вытер ладони о пальто.

– Лучше помоги мне подняться.

Я протянул руку, и тогда он, ухватившись за меня, смог подняться.

– Есть можно только побеги папоротника с коричневыми чешуйками, – сказал он. – А теперь пошевеливайся! Я знаю, куда они поехали.

Сев на Пони, я стал наблюдать, как старик взбирается на свою кобылу, что давалось ему с трудом из-за больной спины.

– Мой Па мог бы помочь вам со спиной, – осторожно сказал я, когда наши лошади затрусили бок о бок по широкому, но тенистому пролеску. – После того как мы найдем его, конечно. Он сможет выправить позвонки у вас в спине, как выправил у меня.

– Что ты такое болтаешь?

– Это было после моей встречи с молнией два года назад, – пояснил я. – У меня заболела спина, потому что я упал, и тогда мой Па перечитал все книги по анатомии, какие только смог найти, и – опля! – излечил мой позвоночник! И вам поможет, вот увидите!

Маршал Фармер сердито уставился на меня, и я поспешил отвести взгляд.

– Я правду говорю, он мог бы стать настоящим доктором, мой Па, – рискнул продолжить я, но при этом старательно избегал смотреть маршалу в глаза, как мы стараемся не встречаться взглядом с диким животным. – Он изучил биологию и вообще все, что связано с природой. И ученым он запросто мог бы стать.

– Я думал, он тачает сапоги.

– Сапогами он зарабатывает на жизнь, – ответил я. – Но, кроме этого, он знает много чего еще. Вы никогда не встречали более умного человека, маршал Фармер! Многие считают его гением.

– Неужели?

– Потому-то они и забрали его.

– О чем ты?

– Наверное, они решили, что он сумеет помочь им фальшивомонетить.

– Печатать фальшивые деньги.

– Да. Печатать фальшивые деньги.

– Похоже, ты даже не знаешь, что это такое.

– Нет, сэр.

– Тебе известно, кто такой Фенелон, но ты ничего не знаешь о фальшивомонетчиках?

Если старик хотел смутить меня, то у него это прекрасно получилось.

– Я же не говорил, что я гений, – промямлил я.

– Фальшивомонетчики подделывают деньги, – объяснил маршал.

– Подделывают деньги? Как это?

– Есть разные способы, – ответил он. – Если коротко, то они смывают чернила со старых банкнот и потом печатают на них более высокий номинал, но так, чтобы было похоже на настоящие деньги.

– А как они смывают чернила?

– Используют какие-то химикаты, кажется.

При этих словах маршала я чуть не свалился с Пони.

– Так, значит, моя теория верна! Маршал Фармер, ведь мой Па печатает снимки на бумаге с помощью химикатов, чтобы изображение не просто легло на поверхность, как это происходит с альбуминовыми отпечатками, а проникло внутрь бумаги. Па даже получил патент на эти химикаты.

Старик откинулся в седле и стал жевать губами, словно всерьез обдумывал мои слова.

– Ну, признаюсь честно, химикаты не по моей части, – наконец сказал он, – но, возможно, тут ты прав, малец. Эти фальшивомонетчики всегда ищут новые способы для своих грязных дел. Банки то одно придумают, то другое, чтобы перехитрить их, но те, кто подделывает деньги, всегда на пару шагов впереди.

– А вот мне не кажется, что подделка денег – такое уж грязное дело, – заявил я неожиданно для себя.

Нет, я прекрасно знаю, что надо всегда сначала подумать, а потом говорить, однако в присутствии маршала Фармера слова сами выскакивали у меня изо рта.

– Тебе не кажется, что это грязное дело?! – вскричал он и, резко развернувшись в седле, ощерился на меня в гневном оскале. Зубы у него были цвета грязи – те несколько штук, что еще оставались. – Представь: у тебя есть стодолларовая купюра и вдруг ты узнаешь, что она ничего не стоит. Вот что ты тогда почувствуешь?

Я разинул рот, а потом ответил со всей искренностью:

– Маршал Фармер, не знаю, что бы я почувствовал, потому что никогда не видел стодолларовой купюры!

Похоже, мой честный ответ стал для него неожиданностью. Сначала он опешил, а потом фыркнул, стараясь не рассмеяться.

– Вот что я тебе скажу, малец, – придя в себя, заявил старик, – если твой Па починит мне спину, я заплачу ему дважды по сто, причем настоящими деньгами.

– По рукам! – ответил я, страшно довольный тем, что сумел привести его в доброе расположение духа.

– Ну хорошо, а теперь хватит трепать языком. Поехали быстрее, нам надо спешить.

– Подождите, маршал Фармер! – закричал я и остановил Пони. – Смотрите! – Выпрыгнув из седла, я подбежал к дереву, где в сухих листьях папоротника лежали два неразбитых птичьих яйца. – Одно вам, одно мне!

– Хорошо-хорошо, поехали. – Он нетерпеливо щелкнул пальцами.

Я осторожно уложил яйца в карман пальто и вскочил на Пони.

– А кстати, о чем это ты тогда говорил? – вдруг спросил маршал через несколько минут, когда мы продолжили путь. – Эта твоя встреча с молнией – что это значит?

– О, просто два года назад меня ударила молния, – ответил я без всяких прикрас.

Он опять фыркнул и тряхнул головой, затем пришпорил кобылу, чтобы прибавить скорость.

– Это правда! – крикнул я ему в спину и сжал коленями бока Пони. – У меня остался след на спине. Я могу показать вам, когда мы сделаем привал.

– Да нет, не надо, малец. – Старик даже не оглянулся.

– Па говорит, это означает, что я удачливый, – добавил я, когда поравнялся с ним.

– Удачливый? – прошипел он, и в его голосе не осталось и следа от недавней насмешливости. – Ты забрался неизвестно куда, гонишься за бандой преступников. Где тут хоть капля удачи?

– Я встретил вас. Это удача, разве не так?

Маршал Фармер снова замкнулся: взгляд направлен строго вперед, губы изогнуты в кислой гримасе.

– Дал бы ты своему языку хоть небольшую передышку, – бросил он. – Ну и говорун мне попался, не встречал еще таких!

И это было последнее, что он сказал мне в тот день до самого привала.

2

На ночевку мы остановились уже в сумерках. Маршал Фармер со стоном опустился на бревно и оперся спиной о ствол большого дерева. Я сразу занялся костром, чтобы сварить яйца, но сначала проверил их на свет, и они мне показались свежими. Голод наконец дал о себе знать. После всех потрясений последних дней, когда я думать не мог о еде, у меня вдруг засосало под ложечкой и острой болью свело живот, от слабости закружилась голова. Пока я смотрел, как закипает вода, у меня потекли слюнки.

Заканчивался наш третий день в Чащобе.

Мы с маршалом, как обычно, молча сидели по разные стороны костра. Я решил, что в этот вечер вообще не стану с ним заговаривать. Достаточно с меня его колкостей. Захочет поговорить – пусть сам начинает. Пока я следил за водой, он достал свою неизменную фляжку и несколько раз хорошенько к ней приложился. Должно быть, в его дорожной сумке было припасено не менее дюжины бутылок «сладкой водички», – во всяком случае, я ни разу не видел, чтобы фляжка опустела.

Думаю, маршал догадался, что я собираюсь молчать весь вечер, потому что то и дело поглядывал на меня, пока я варил яйца, словно подначивал нарушить молчание. Чего я решительно не желал делать.

Наконец он, раскуривая трубку, заговорил первым:

– Понимаешь, малец, все эти рассказы про твоего отца… они заставили меня задуматься.

Я поправил хворост в костре, стараясь сохранять невозмутимое выражение лица.

– Ты уверен, что он не знал никого из тех людей, которые приехали за ним?

У меня перехватило горло.

– Уверен.

Маршал Фармер кивнул, расчесывая бороду пальцами. В полусвете пламени его тело как будто слилось со стволом, к которому он прислонился.

– Я спрашиваю об этом, потому что тот Мак Боут был умным парнем. Он разбирался в этих твоих… химикатах, да.

Вот тогда я окончательно возненавидел себя за болтливость. Ну зачем было рассказывать об этом?

– Я тебе уже говорил, что сделал Мак Боут? – поинтересовался маршал Фармер.

– Вы говорили, что он фальшивомонетчик.

– Фальшивомонетчик – это кто он такой, – поймал меня на неточности старик, – а я говорю о том, что он сделал. Хочешь узнать?

Я пожал плечами, показывая, что меня это не очень-то интересует.

– Человек похитил твоего Па. А тебе даже не хочется узнать про него побольше?

– Я никогда не говорил, будто моего Па забрал Мак Боут, – поспешил я поправить маршала. – Это имя упоминал Руф Джонс, вот и все.

– Просто меня удивляет твое равнодушие.

– Ну ладно. Расскажите.

Он устроился на бревне поудобнее, как будто собирался начать долгое повествование.

– Слышал ли ты когда-нибудь о банде с Оранж-стрит? – спросил он, тыча в мою сторону курительной трубкой. – Нет. Конечно не слышал. Банда с Оранж-стрит была самой крупной организацией фальшивомонетчиков в Нью-Йорке. Это было давно, еще до твоего рождения. Они работали от района Файв-Пойнтс на Манхэттене до самой Канады, вот как много их было. В общем, среди членов этой банды и был замечен Мак Боут.

– Ясно. – И опять я пожал плечами, изо всех сил изображая отсутствие интереса.

– Так вот, власти охотились за этой бандой много лет, – продолжал маршал Фармер, явно наслаждаясь ролью рассказчика и самой историей. – И вот однажды им стало известно о том, что состоится крупный обмен. Обмен – это когда поддельные деньги заменяют на настоящие. Тогда была собрана большая команда. Шерифы, полицейские, федеральные маршалы. Где-то около двадцати человек. Они окружили логово банды на Оранж-стрит. Была большая перестрелка. Шестеро служителей закона погибли. Но к концу дня повязали всех. Все члены банды были либо убиты, либо арестованы, кроме одного. Хочешь узнать, кроме кого?

Он выжидательно уставился на меня.

– Кроме Мака Боута, – ответил я нехотя.

– Точно, – согласился он и сделал еще один глоток из фляжки. – И по сей день никто не знает, как ему это удалось. Он не только скрылся от полиции в тот день, но еще и умудрился прихватить сундук, полный новехоньких золотых монет. На общую сумму двадцать тысяч долларов.

Я не удержался от восклицания:

– Ого! Двадцать тысяч долларов?! Куда он отправился с такой кучей денег?

Маршал Фармер прислонился к стволу и ответил с таинственным видом:

– Никто не знает. И те золотые монеты будто в воду канули – так и не попали в обращение. Должно быть, лежат где-то закопанные. Или их в слитки переплавили. Мак Боут мог забрать деньги с собой в Шотландию – он сам из тех краев. Но, по правде говоря, неизвестно, куда он подевался. Словно растаял в воздухе. И потому-то, когда ты вдруг ни с того ни с сего назвал его имя, я сразу навострил уши. Все это крайне загадочно… А ты что думаешь?

Я уставился на огонь. Я не мог ему на это ответить, потому что сам не знал, что в этот момент происходило у меня в голове.

– По моим прикидкам, – рассуждал маршал Фармер, – выходит, что если Мак Боут в сговоре с людьми, которых я преследую, то, когда я их поймаю, у меня будет шанс разгадать тайну двадцати тысяч долларов. Неплохо, а?

Я решил, что яйца сварились. Правда, аппетит у меня пропал. Я снял миску с огня и с помощью ветки выудил яйцо из воды, но не потому, что хотел есть, а потому, что хотел чем-то заняться и не смотреть на маршала Фармера.

Пока я чистил скорлупу, то чувствовал на себе сверлящий взгляд старика.

– Причем меня не волнует награда, – подчеркнул он. – Я охочусь за теми парнями, чтобы отдать им один должок. Видишь ли, несколько лет назад моего напарника убил глава той самой банды, человек по имени Роско Оллереншоу, и я…

– Это же то самое имя! – перебил его я.

– Что?

– Это же то имя, которое я не мог вспомнить три дня назад. Вот этот человек и послал Руфа Джонса за моим отцом. А не Мак Боут.

– Роско Оллереншоу? Ты ничего не путаешь?

– Точно он, я уверен.

– Вот это да! – воскликнул старик, ожесточенно теребя бороду. – Это тот человек, которого я ищу уже столько лет! Я поклялся на могиле напарника, что обязательно найду его, рано или поздно. Нет, ну надо же!

Я поднес очищенное яйцо ко рту и надкусил. И тут же выплюнул. Меня чуть не вытошнило.

А маршал Фармер широко ухмыльнулся:

– Это же яйцо лесной птицы, сынок.

– Но я просветил его над огнем!

– С ними иногда непонятно, зародился ли птенец, пока не укусишь яйцо. Ты что, не знал?

– Не знал! – выпалил я с горечью и швырнул яйцо в костер, после чего сделал большой глоток воды из своей фляжки.

– Попробуй второе, – посоветовал он. – Может, оно съедобное.

Но я бросил в костер и второе яйцо, а затем сел, обхватив колени руками.

– Если сильно проголодался, то можно накопать гусениц совки, – предложил старик. – Их нужно поджарить на ветке, тогда они не так уж плохи на вкус.

– Я не проголодался!

– Как хочешь. – Он вынул свою фляжку и надолго припал к ней. – Да, и как я уже говорил…

– Слушайте, вы! – перебил его я, потому что не мог молчать – иначе меня бы вырвало. – Я больше не хочу все это слушать. Не хочу ничего знать о перестрелках, облавах, фальшивомонетчиках… Я просто хочу спать. Надеюсь, вы не против?

Затрещал, догорая, костер.

– Спи, конечно, – ответил он, по-прежнему довольный происходящим. – Но сначала подбрось в огонь пару веток, ладно?

Я закатил глаза, кинул в угасающее пламя несколько толстых сучьев и потом расстелил подседельное одеяло.

– Спокойной ночи, – буркнул я, укладываясь спиной к костру.

Старик рыгнул.

– Эй, хочу спросить тебя еще кое-что, можно?

Он явно издевался надо мной, я это слышал по его голосу и, более того, догадывался, о чем он намеревается спросить.

– О… – простонал я. – Что?

Он опять приложился к горлышку.

– Почему ты называешь его Митивалем? Что это за имя такое? Почему не Том? Или Фрэнк?

– Как мне еще называть его? У него такое имя.

– Таких имен не бывает у нормальных людей. Или он француз? Митиваль, Провансаль, Флореаль…

В конце концов я не выдержал и обернулся к нему:

– Что вы за человек такой! Как можно спокойно смотреть, когда ребенок берет в рот яйцо с птенцом, а? Вот этот вопрос лучше задайте себе!

– Хи-хи-хи! Нормальный я человек. Я думал, мальчик, разговаривающий с призраками, знает, что есть что в этом мире! Я не сомневался, что твой невидимый дружок присматривает за тобой и уж не допустит, чтобы ты наелся полусырыми птенчиками.

Я злобно прищурился на него:

– Ах так! Ну так знайте: сейчас моего невидимого дружка здесь нет. И хотите услышать почему? Потому что вы ему не нравитесь, маршал Фармер! Ни ка-пель-ки! И я его понимаю!

Я был так взбешен, что не думал о том, как выгляжу со стороны, пока не заметил, с каким выражением смотрит на меня маршал Фармер. А он сначала выпучил на меня глаза и остолбенело молчал, пока наконец не взорвался неудержимым приступом смеха.

Мне оставалось лишь признать поражение.

– Рад, что вам весело, – сказал я и завернулся в подседельное одеяло.

– Да нет же, малец, – ответил он, едва переводя дыхание. – Ну не обижайся, я просто немного пошутил, чего ты. Это же так смешно.

– Вообще не смешно, – огрызнулся я через плечо.

– Не злись на меня, малец. Неужто старому маршалу Фармеру нельзя немного посмеяться? По правде говоря, я так давно обхожусь без людей, что уже напрочь позабыл, как себя с ними вести.

– Я остался с вами только потому, что вы помогаете мне найти моего Па. И это единственная причина.

– Знаю, малец.

– И меня ни на йоту не волнует, верите вы мне или нет, – продолжал я запальчиво. – И про удар молнии, и про призраков, и про что угодно. Па всегда говорит: «Правда есть правда. И не важно, чему верят люди». Так что, пожалуйста, верьте чему хотите, а чему не хотите – не верьте, маршал Фармер. Шутите сколько хотите. Меня это не волнует. Я собираюсь спать. Спокойной ночи!

Костер разгорелся, и его тепло окутало мою спину. Прошло несколько минут.

– Похоже, он хороший человек, твой Па, – произнес маршал Фармер.

Я сглотнул комок в горле:

– Лучший человек на свете.

– Я найду его, малец. Обещаю тебе.

Мне показалось, что он говорил искренне. Но я ему не ответил.

– Спокойной ночи, малец.

Я ему не ответил.

3

После этого мои мысли закружились в нескончаемом хороводе. Маршал Фармер уже не в первый раз зажег внутри моей головы костры в сотни раз более яркие, чем костер на нашей стоянке. Мысли вились клубами дыма. Голова раскалывалась от напряжения.

Митиваль.

Па говорил мне, что это было первое слово, которое я произнес в младенчестве. Не «Па». Не «агу-агу». Митиваль. Вот удивлялся тогда Па, наверное. Я даже не могу представить, что он тогда думал. Но он всегда рассказывал об этом так, будто ничего странного тут нет. Ни разу не упрекнул меня. Никогда не давал мне повода смущаться или переживать.

Но конечно, я и раньше ломал голову над загадкой Митиваля. Может, я еще мал, но я любознательный. И хотя я со всей почтительностью принял непостижимость некоторых явлений нашего мира, мне хватало рассудка, чтобы формулировать вопросы, на которые я не мог найти ответов. И даже порой адресовал эти вопросы Митивалю, как я уже упоминал, но он был неизменно уклончив. Да, честно сказать, он почти и не знает ничего о себе. А то немногое, что знал, ни в какую цельную картину не складывается. Правила игры в шахматы. Нелюбовь к грушам, хотя он вообще не ест. Единственное, что он точно знает, так это то, что он ничего точно не знает.

И вот к какому выводу я пришел: некоторые души готовы отправиться в мир иной, а некоторые нет. Вот и вся загадка. Те, кто готов, просто уходят, например как моя мать. А те, кто не готов, задерживаются. Может, смерть застигла их врасплох. Или они кого-то ждут. Может, у них осталось незаконченное дело. Что-то, что они хотят довести до конца или исправить. Или они просто не знают, что умерли, как те призраки в Топях. А может, знают, но накрепко привязались к месту, где помнят себя живыми. Или где закопаны их кости. Иногда говорят, что призраки преследуют живых, но мне кажется, это всего лишь привычка. Эти души цепляются за что-то и не могут отпустить.

А что касается того, почему я их вижу, а другие люди не видят, то я не знаю. Помню свое изумление в глубоком детстве, когда я впервые осознал, что, кроме меня, Митиваля никто не видит. Как такое может быть? Он для меня совсем настоящий! Я могу держать его за руку! Я вижу его зубы, когда он смеется! На его одежде есть складки! У него грязь под ногтями! Просто невозможно быть более настоящим, чем он. Кровь и плоть. Почему его никто не видит? Почему Па не видит? Мне это казалось невозможным.

Более того, Митиваль был не единственным призраком, которого я видел. Всегда были и другие, где-то на самом краю моего поля зрения. Смутные тени в Боунвиле. Фигуры, мелькающие за деревьями. Но я закрывал на них глаза. Я не хотел видеть то, чего не мог развидеть.

А с Митивалем все было иначе. Не припомню момента в своей жизни, когда бы его не было со мной. Как старший брат. Как преданный товарищ.

Ну а почему он вообще явился мне, как мы с ним связаны – этого я, наверное, никогда не узнаю. Думаю, так обстоит дело с каждым. Ежедневно люди проходят мимо друг друга, не представляя, есть ли между ними какая-нибудь связь. Хотя, может, их бабушки когда-то были знакомы. Даме, покупающей сахар в лавке на углу, не приходит в голову, что незнакомый господин напротив – ее дальний родственник. Встретившись случайно, они не гадают: «Знали ли друг друга наши предки? А может, они враждовали? А может, любили друг друга? Давным-давно, когда первобытные племена бродили по пустыне, не были ли они родней?»

Одним небесам известно, что нас связывает! И если так обстоят дела с живыми, то и с мертвыми все примерно так же. Тайны, которые правят нами, правят и ими. Если жизнь – это путь к великому неведомому, тогда смерть – это тоже путь. Только одни люди, как моя Мама, точно знают, куда они идут, другим же людям это неизвестно. Может, они слегка заплутали и кружат на одном месте, а может, не уверены, в какую сторону направиться. Может, им нужна карта, как странникам в новых для них краях. Может, они ищут какие-то приметы. Или компас. Или ждут инструкции, куда идти дальше. Может, Митиваль просто движется по выпавшей ему дороге и его время со мной – лишь остановка на обочине.

Я просто не знаю.

Но я примирился со всем, что мне неведомо. Я примирился с нарушенными законами физики, с неестественной биологией, с противоречивыми доказательствами существования Митиваля. Я примирился с тонкой логикой его Бытия и со всеми хрупкими его проявлениями. Единственное, в чем я абсолютно уверен, – это в том, что Митиваль всегда рядом. И больше мне ничего не нужно знать.

И если старый маршал Фармер хочет над этим посмеяться, мне-то что? Пусть смеется сколько хочет. Мне не важно, чему он верит, чему не верит. Правда есть правда, как говорит Па. Вот и все.

Так я убеждал себя, пока костер согревал мне спину и в ночи эхом отдавалась темная сторона мира. Правда есть правда. Эти слова были бальзамом для моей души.

Покоя мне не давала другая часть разговора с маршалом Фармером. Та, которая касалась Мака Боута и сундука с золотом. Вот из-за чего мой мозг пришел в смятение, вот почему мое сердце не могло успокоиться. Вот какие мысли не давали мне спать, кружились в моей голове и сталкивались друг с другом, словно мухи внутри лампы. Это было совсем новое для меня неведомое.

Должно быть, где-то в потаенных уголках души я знал правду. Или верил, что найду ее на другом краю Чащобы. Но сердце – загадочная вещь. Можно пройти тысячи миль через неизведанные земли и так и не найти ничего более неведомого, чем любовь.

4

На следующее утро мы поднялись ни свет ни заря. Дул холодный ветер. Я не выспался и потому был утомлен и недоволен.

– Приближается гроза, – сказал маршал Фармер.

Я глянул на небо. На мой взгляд, чистое небо ничего подобного не предвещало, но тратить время на пререкания я не хотел.

– Мы сегодня доберемся до ущелья? – спросил я.

Он что-то буркнул. То ли да, то ли нет. Я не стал переспрашивать.

Начинался четвертый день в Чащобе. Посещала ли меня мысль: «А если бы я остался дома ждать, то Па уже скоро бы вернулся» или другая: «Может, если бы я послушался Митиваля, то не страдал бы так от комаров и голода, и не ломило бы все тело от сидения в седле с утра до ночи, и не мучили бы меня воспоминания об израненных мертвецах»? Да, все эти мысли приходили мне в голову. Но еще я думал: «Движение вперед – это движение вперед. Время назад не повернуть».

Мы сели на лошадей и через час быстрой езды вдруг приехали.

После долгих дней пути, целью которого было неизвестное мне ущелье, столь быстрый конец путешествия тем утром показался знаменательным и в то же время чем-то обыденным. Почему-то в груди не хватало воздуха, как будто все это время я бежал сломя голову с зажмуренными глазами, а теперь вдруг мне открылось яркое солнце. Все двигалось быстрее. Мои чувства обострились, тело звенело предчувствием. Мы прибыли.

Пока я не увидел зияющий провал ущелья, мне не приходило в голову, что все эти дни в Чащобе мы взбирались наверх. То, что казалось небольшим подъемом, в реальности обернулось серьезным перепадом высот. Когда я остановился у кромки разлома, то почувствовал себя на краю мира. За двенадцать лет своей жизни я никогда еще не бывал на такой высоте. Стоило мне глянуть вниз вдоль обрыва, как душа моя ушла в пятки. Пришлось опуститься на четвереньки и отползти назад на дюжину шагов, туда, где мы оставили Пони и гнедую кобылу. Но и наблюдать за тем, как маршал ходит туда-сюда по самому краю, было невозможно. У меня подгибались колени и бежала дрожь вдоль позвоночника. Мое состояние имело особое название, я помнил, как Па рассказывал о нем, но никак не мог поймать слово. Оно, подобно миллиону других слов, кружилось в пространстве между мной и далекой землей внизу.

Не в силах больше смотреть на маршала, я зарылся лицом в гриву Пони. Он фыркнул на это, чем вдруг напомнил мне Аргуса, который всегда начинал тихо потявкивать, когда я чесал ему брюхо. И следом за воспоминанием на меня накатило отчаяние. Как там Аргус? Что я здесь делаю? Как я вдруг оказался здесь, на краю глубокого ущелья, так далеко от дома?

Я стал оглядываться в поисках Митиваля, которого не видел уже второй день. К моему огорчению, его нигде не было. Он же обещал, что будет рядом.

Вперевалку подошел маршал Фармер, бормоча что-то себе под нос. Настроение у него было не самое хорошее, и это еще мягко сказано.

Он потерял след. Это я понял быстро. Здесь, на каменных плитах невозможно высокого утеса, не было ни отпечатков копыт на сырой земле, ни обломанных веток. Тогда мы вдвоем облазили все вокруг в поисках лошадиного навоза или следов привала. Безрезультатно. Казалось, люди, которых мы преследовали, исчезли с лица земли и мой Па вместе с ними.

– Что же нам теперь делать? – спросил я маршала Фармера.

– Да чтоб мне повеситься, если я знаю! – проворчал он мрачно.

– Хочу пить, – сказал я, даже не обращаясь к нему, а просто чтобы обозначить свои потребности.

Но он пришел в ярость:

– Прекрати уже свое нескончаемое нытье! Не видишь, я пытаюсь думать!

Я мог бы ответить, что молчал все утро, но решил придержать язык. Маршал Фармер вернулся на скалистый выступ и опустился на колени. Было больно смотреть, с каким трудом он сгибает скрюченную спину. Тем не менее он лег, подтянулся к самому краю и высунулся так, что его голова свесилась со скалы. Я восхищенно наблюдал за его храбрыми действиями, но вдруг услышал, как он зовет меня:

– Малец, иди-ка сюда.

– Нет, спасибо, мне и тут хорошо, – ответил я и опять уткнулся в шею Пони.

– Подойди сюда!

Пришлось подползти к нему, а точнее – к его сапогам, дальше я не решился продвинуться.

– Нет, сюда, ко мне! – скомандовал маршал Фармер. – Зрение у меня уже не очень. Давай ты посмотри и расскажи, что видишь.

– У меня тоже слабое зрение, – сказал я.

– Сейчас же подойди сюда, – медленно проговорил он и сжал челюсти с такой силой, что на его лице выступили багровые пятна.

Я все не мог преодолеть оставшийся участок скалы. Но ведь где-то там, подумал я, на другой стороне ущелья может быть мой Па. И я костями, мозгом костей, сердцем и всеми фибрами души чувствовал, что ему нужна моя помощь. Тогда я как мог спрятал свой страх, лег, прижимаясь животом к гладкой каменной плите, и подтолкнул себя ногами вперед несколько раз, пока не приблизился к маршалу Фармеру. Вцепившись руками в камень, я лег с ним плечом к плечу, и наши головы свесились над бездонной, как мне казалось, пропастью.

– Посмотри вон туда, – велел старик. – Что видишь?

Я был уверен, что потеряю сознание, если посмотрю туда, куда он указывал, но этого не произошло. В глубине ущелья тек шумный ручей – до реки он недотягивал по размеру. Виляя и прыгая на крупных валунах, он прокладывал себе путь в узкой теснине, зажатой каменными стенами.

– Вижу ручей, – ответил я.

– Нет, вон туда смотри! – нетерпеливо показывал пальцем маршал Фармер на противоположную стену ущелья, до которой едва можно было бы докинуть камень.

– Ничего там нет, только утес.

– Тогда вон туда и еще туда! – последовал новый приказ, который сопровождался широким взмахом руки сначала влево, а потом вправо. На мой взгляд, это означало, что нужно искать везде.

– Но что мы ищем? – спросил я.

– Откуда я знаю? Для чего тебе даны глаза? Чтобы смотреть? Вот и смотри.

И тогда я стал смотреть, стараясь отыскать неизвестно что. Сначала я осторожно обвел взглядом всю стену напротив – и левую половину, и правую. Нигде ничего не было, кроме гладкой поверхности из желтоватого камня, и я уже собирался сообщить об этом маршалу, как вдруг мое внимание привлекло какое-то движение на вершине скалы. Это был Митиваль! Он стоял на краю и махал мне рукой. Так вот куда он подевался! Я едва смог сдержать радость от встречи с ним. Конечно же, с маршалом Фармером я не собирался ею делиться.

Митиваль жестами показывал мне куда-то вниз прямо под собой. Он находился над местом, где стена ущелья словно складывалась внутрь, образуя глубокую складку. Я перевел взгляд туда, куда показывал Митиваль – вертикально вниз, и там, примерно в двадцати футах над ручьем, заметил неровную продолговатую выемку в стене. Она была ничем не примечательна, если не считать того факта, что тремя футами ниже имелась еще одна такая же выемка, а еще ниже – третья. Всего их было шесть, и располагались они параллельно друг другу, доходя так до самой воды.

– Я вижу вон там небольшие выемки в камне, – сообщил я о своем открытии маршалу Фармеру. – Что-то вроде ступенек, вырезанных в камне.

Он посмотрел туда, куда я показывал, но, как ни щурился, ничего не увидел. Тогда он отодвинулся от края ущелья и ткнул в меня костяшками пальцев, чтобы я сделал то же самое.

Мы снова сели на лошадей и с четверть часа ехали по Чащобе вдоль ущелья, а затем повторили то, что делали на первой остановке. Здесь скала была гораздо круче, и, чтобы высунуть голову над краем, мне пришлось изо всех сил подтягиваться на руках. И этих сил не хватало, однако маршал Фармер только злился и кричал, вместо того чтобы помочь.

– Пошевеливайся, малец! Ну что за мозгляк! Давай же! – понукал он меня.

Наконец я сумел заглянуть через край, и моему взору открылась противоположная стена ущелья. Там, к моему облегчению, я опять увидел Митиваля. Он стоял на том же месте, где и раньше. Прямо под ним далеко внизу виднелись те самые шесть скобочек в стене. Но с нашего нового места я смог заметить то, что ранее оставалось скрытым. Над «лестницей», там, где стена сворачивалась внутрь глубокой вертикальной складкой, из скалистого массива выступал каменный карниз. А заканчивался этот карниз у какого-то отверстия в стене. Футов двенадцать в высоту и ширину. Но отверстие так пряталось в рельефе стены, что обнаружить его можно было, только находясь прямо напротив него. Другими словами, остановись мы на несколько футов правее или левее, то ни за что бы не увидели то, что несомненно являлось входом в пещеру.

5

– Святая макрель! – прошептал потрясенный маршал. – Ты нашел ее, малец. Мы нашли ее.

– Вы уверены? – спросил я.

– Сам посмотри! Даже мои старые глаза видят, что это пещера. И в ней должно быть темно, правильно? Но она не черная. Почему, как ты думаешь?

– Потому что она освещена изнутри?

– Вот именно! – кивнул он.

– Значит, мой Па там, в этой пещере? – спросил я, и сердце чуть не выскочило из груди.

– Готов биться об заклад, – убежденно ответил маршал. – По этим скобкам в стене они поднимаются наверх от ручья.

– Но как можно спуститься сверху на дно ущелья?

– Этого я не знаю. Должен быть какой-то проход, ведущий либо вниз, либо вбок. Ну-ка, а там что? – Он махнул рукой влево, призывая меня посмотреть туда, где выше по течению ручей разделялся на рукава вокруг узкого водопада. – Пороги, что ли? Мне слышится какой-то шум. Черт бы побрал эти старые глаза и уши!

– Да, сэр, там водопад.

– Поехали.

Он скользнул вниз от кромки обрыва, и я последовал за ним.

Мы проехали еще с полчаса. Пони все время держался возле деревьев, словно понимал, что я не хочу видеть провал ущелья. Маршал же вел кобылу близко к краю, но так, чтобы его не было видно через провал.

Наконец мы остановились, и маршал подозвал меня жестом. Я едва не падал от волнения, когда встал рядом с ним на площадке, нависающей над ущельем. Прямо напротив нас и на несколько футов ниже такая же площадка выступала и на противоположной стене. Разделяло два этих выступа около шести футов. Между ними где-то далеко внизу пенился бурный ручей. Судя по всему, в этом месте стены ущелья максимально сближались, а почти сразу слева от нас резко расходились в стороны, образуя два отдельных скальных массива, взмывающих вертикально вверх.

При одном только взгляде на ущелье у меня кружилась голова и дрожали колени. Я отвел Пони на добрую дюжину шагов назад, к деревьям. Маршал Фармер остался стоять и высматривать то, что он высматривал, – вероятно, какой-то волшебный мост на другую сторону узкой пропасти.

– Сайлас! – Из леса навстречу мне вышел Митиваль.

– Ты нашел пещеру, – благодарно прошептал я, стараясь, чтобы маршал не услышал нашего разговора.

– Он там, Сайлас! Па в пещере! Я видел его.

Мне пришлось зажать рот, чтобы не вскрикнуть.

– У него связаны ноги, но в остальном он, похоже, в порядке, – продолжал Митиваль. – Там с ним еще несколько человек. Не уверен, сколько их точно, потому что они приходили и уходили. Их лошади стоят возле водопада. На другой стороне есть тропа к ручью. Ее отсюда не видать, потому что она идет прямо за водопадом.

– Как же мы попадем на другую сторону?

– Мы перепрыгнем, – сказал маршал Фармер, который как раз подошел ко мне сзади и решил, что я говорю с ним.

Я быстро обернулся к нему.

– Что значит «перепрыгнем»? – спросил я.

– Должно быть, тропа к ручью идет где-то за водопадом.

– Я знаю, но…

– В каком смысле знаешь? Откуда ты можешь это знать?

– Я хотел сказать, что мне тоже так кажется. Но это не важно, потому что мы не можем попасть на другую сторону ущелья.

Его ноздри гневно раздулись.

– Мы можем попасть туда! Мы перепрыгнем через ущелье.

Для меня это было настолько нелепым заявлением, что я чуть не засмеялся.

– Нет, не можем.

– К сожалению, он прав, – проговорил вполголоса Митиваль, все еще стоявший рядом со мной. – По-другому туда не попасть.

– Мы не будем прыгать через ущелье, – провозгласил я, не в силах поверить тому, что слышу.

Ладно – от маршала Фармера можно услышать и не такое, но от Митиваля? От Митиваля, который всегда так заботится обо мне?

– Я всю ночь искал более безопасный путь, – сказал Митиваль, глядя мимо меня в сторону ущелья. – Туда никак не попасть. Может, если вернемся обратно и пройдем вдоль ущелья в другом направлении, то найдем какой-нибудь мост или еще что-то, но на это уйдет целый день.

Одновременно с Митивалем что-то говорил мне и маршал Фармер, но я услышал только окончание его фразы:

– …твоя лошадка невелика, но она справится.

Я заставил себя посмотреть на другой край пропасти.

– Но я… я же на лошадь сел всего несколько дней назад! – запинаясь, выговорил я.

Маршал Фармер поцокал языком, словно не хотел слушать то, о чем догадался и без моих слов. Затем он приблизился к Пони, чтобы поправить седло и подтянуть подпругу. Похлопав Пони по мускулистому плечу, старик одобрительно кивнул:

– Отличный у тебя жеребчик, малец! – (Я удивился – за время нашего знакомства с маршалом я еще не видел его таким ласковым.) – Главное, держи пятки вниз и крепче ухватись за коня. У тебя получится. Арабские скакуны хорошо прыгают.

– Арабские скакуны?

Он тихо засмеялся, словно только что открыл мне секрет, и сел на свою кобылу. Потом он нетерпеливо щелкнул пальцами, призывая меня сделать то же самое. Я глянул на Пони, и тот фыркнул, как будто хотел заверить меня в том, что он сможет перепрыгнуть через ущелье.

Митиваль отошел к краю скалы и посмотрел на противоположную сторону. И вид у него при этом был очень тревожный. Я ожидал, что теперь-то он скажет мне поворачивать обратно и ехать домой. Он же всю дорогу это говорил. А сечас, в оправдание худших его страхов, предлагалось совершить нечто абсолютно безумное.

Но вместо этого он встретился со мной взглядом и произнес:

– Ты сможешь, Сайлас.

Я потерял дар речи – вот как я удивился.

– Пони тебя перенесет, – уверенно сказал он, блестя глазами.

Долгую секунду я смотрел на него. Брови мои так и застыли высокими арками. Наконец я тряхнул головой, хотя все еще не верил в то, что происходило.

– Что ж, ладно, – шепнул я.

– Вот молодец! – возликовал маршал. – А теперь иди-ка ко мне.

Я сделал глубокий вдох и медленно выдохнул, словно задул свечу. Затем вспрыгнул в седло. Это стало для меня самым естественным движением на свете, хотя всего несколько дней назад я с большим трудом мог забраться на лошадь.

Сжав колени, я направил Пони вслед за кобылой маршала Фармера на парящий над пропастью выступ. Там, на самом краю, маршал Фармер и я дали лошадям время воспринять обстановку: шесть футов пустоты, зажатое скалами ущелье, пенный ручей далеко внизу.

Маршал ткнул меня в бок.

– Я понял, где мы, – сказал он, глядя в бездну. – Вот это – Промоина. А те деревья позади нас на карте – Роща за Промоиной. Значит, там наверху будет Розашарон, до него всего-то пара часов езды в ту сторону. – Маршал показал налево. – Я знаком с тамошним шерифом. Он хороший человек. Сначала мы найдем тропу вниз, к ручью, а потом поедем прямо в Розашарон, соберем отряд и вернемся еще до темноты с дюжиной крепких парней. Если все пойдет хорошо, то уже к ночи Оллереншоу будет в кандалах, а ты снова встретишься со своим Па! Как тебе такой план, нравится?

– Да, сэр, – ответил я.

– Я ведь обещал, что найду его для тебя, а?

– Да, обещали!

Его лицо просияло удовлетворенной улыбкой. Затем он развернул кобылу и потрусил к лесу, чтобы обеспечить хороший разгон перед прыжком. Я ехал за ним.

– Первым прыгну я, – сказал он, когда я поравнялся с ним. – А ты сразу за мной. Не тяни. Помни – пятки вниз. Если будешь колебаться даже самую малость, твой конь сразу это почувствует и сбросит тебя прямо в пропасть. Уж поверь мне.

– Я не буду колебаться.

– Если тебе страшно, то это нормально. Главное тут – не колебаться, чтобы не сбить коня с толку.

– Я не буду колебаться.

Он хлопнул меня по плечу своей узловатой ладонью, и это было так неожиданно, что я невольно вздрогнул. На что маршал Фармер ухмыльнулся так широко, что я впервые увидел его нижние зубы – четыре коричневые горошины, беспорядочно воткнутые в десну.

– Тогда вперед, малец! – гаркнул он довольно. – Встретимся на той стороне!

Потом он причмокнул губами, дернул поводья и резко пришпорил лошадь. Кобыла сорвалась с места и величественным галопом поскакала к выступу. Через двенадцать широких прыжков она прибавила скорость и взвилась над пропастью с какой-то дикой лихостью. Я был восхищен тем, как эта обычно понурая кобыла парит в воздухе. Но едва она приземлилась на противоположном выступе, как раздался ужасный хруст, словно выстрел прогремел в ущелье. Звук ломающихся костей достиг моих ушей раньше, чем глаза успели понять, что происходит. А происходило вот что: лошадь, приземляясь, споткнулась о камень, и маршала выбросило из седла головой вперед. Он перевернулся в воздухе несколько раз и потом упал, как тряпичная кукла. Но кобыла еще не остановила свой безумный полет, в падении она догнала своего всадника и рухнула на него сверху. Над Промоиной пронесся каскад звуков: клацанье подков по скале, треск, пронзительный душераздирающий крик. И затем тишина, которая едва не раздавила меня.

После этого я не колебался. Вонзил пятки в бока Пони и отдался его мускулам и инстинктам. На полной скорости мы доскакали до края ущелья и прыгнули через бездну.

Глава шестая

Сердце, терпи!

Ты другое еще погнуснее стерпело.

Гомер. Одиссея. Перевод В. Вересаева

1

У Па была серия книг, которые я любил изучать вечерами, а называлась она «История Земли и живой природы». Состояла она из четырех томов, но больше всего мне нравился второй, где рассказывалось обо всех животных мира. Не было такого существа, о котором нельзя было прочитать в этом томе яркое и понятное описание. Едва маршал Фармер произнес слово «арабский», как в моей памяти возникла страница в том самом томе: «…Из всех стран, где разводят лошадей, самую красивую породу вывели в Аравии». И как я сам не догадался? Ведь с самого начала Пони показался мне знакомым. Его профиль. Арка шеи. Высоко поднятый хвост. Все это было в книге, на рисунках, изображающих его прародителей.

Хорошо ли он прыгал? Сам Пегас не перепрыгнул бы это ущелье с большей легкостью и грациозностью, чем мой Пони, со мной на спине.

Он приземлился на другой стороне, словно пушинка. Я соскочил на землю и опустился на колени возле головы маршала Фармера. Он дышал, но из его рта вытекала кровь, а одна нога загибалась под невозможным углом. От одного взгляда на нее у меня закружилась голова.

– Маршал Фармер… – позвал я, прикоснувшись к его щеке.

– Вот и ты, – слабым голосом ответил он и приоткрыл глаза. – У тебя получилось, малец?

– Да, сэр, со мной все хорошо.

– Что с моей кобылой? – Он поднял голову, чтобы найти ее взглядом.

Кобыла к тому времени встала на ноги, но сильно хромала. «Сломана передняя нога», – подумал я, однако промолчал. Маршал пришел к тому же заключению и выругался, а потом опять опустил голову на камень.

– Принеси мне воды, – попросил он.

Я быстро подошел к его лошади, достал фляжку и приложил к его губам. «Вода» потекла по его подбородку, не попадая в рот. Старик замахал рукой, чтобы я остановился. Я отодвинул фляжку и молча ждал от него следующих указаний.

– Ну я и вляпался, – пробормотал он.

– Вам больно?

Он мотнул головой и нахмурился:

– Нет, не больно. Я вообще почти ничего не чувствую.

– Что нам делать?

Он ненадолго задумался, оценивая ситуацию.

– Скажем прямо, малец, у нас нет особого выбора. Придется тебе ехать в Розашарон за помощью.

– Это я могу.

– Хорошо. Выходит, не зря я согласился взять тебя с собой.

– Что мне делать, когда я доберусь до Розашарона?

– Тамошнего шерифа зовут Арчибальд Бёрнс. Мы с ним не виделись много лет, но он меня вспомнит. Расскажи ему, в какую передрягу я попал и что Роско Оллереншоу прячется в пещере в Промоине, южнее водопада. Он поймет, где это. Пусть он соберет отряд из дюжины крепких парней и сегодня же едет сюда, понял? Это важно. Ты все запомнил?

– Да, сэр, – ответил я.

– Как зовут шерифа? – задал он вопрос для проверки.

– Арчибальд Бёрнс.

– А как зовут бандита? Давай-ка посмотрим, запомнил ли ты его имя.

– Рос-ко Ол-ле-рен-шоу, – сказал я по слогам.

Маршал выдавил подобие улыбки и похлопал меня по руке:

– Молодец!

– Но как вы тут останетесь? С вами ничего не случится? – спросил я.

– Со мной? Со мной все будет в полном порядке, малец, – заверил он меня. – Это не первая моя царапина, не о чем говорить. А теперь поставь мою фляжку вот сюда, чтобы я мог дотянуться, и трогайся.

– Давайте я вас одеялом укрою, – предложил я.

– Мне ничего не нужно, малец! Нечего трястись надо мной. Лучше садись в седло да езжай поскорее.

Я кивнул, слишком потрясенный, чтобы самостоятельно принимать решения. Сев на Пони, я через лес поехал в Розашарон.

2

Из той поездки я мало что запомнил. Только то, что часто приходилось пригибать голову к шее Пони, пока он мчался через лес так, словно уже сто раз скакал этой дорогой. На этой стороне ущелья склон был еще круче, но деревья росли гораздо реже, а земля была гораздо менее плотной. Пожалуй, только это я и помню отчетливо. Зато хорошо помню ощущение, не покидавшее меня во время пути: будто это происходит со мной не в первый раз или будто я видел все это во сне. Наверное, было что-то знакомое в освещении… Или в дробном перестуке копыт по земле, похожем на шум ливня по высокой траве.

Когда я добрался до Розашарона, то не почувствовал себя в чужом городе, уж очень он напоминал Боунвиль: те же кирпичные здания, бакалейная лавка, почта, деревянная церковь на площади. Зато странно было вновь видеть людей в обычной опрятной одежде. Должно быть, в их глазах я выглядел бродягой, пока скакал по главной улице, весь заляпанный глиной. К счастью, окружную тюрьму найти было несложно – она приткнулась между салуном и двухэтажным зданием суда.

Я привязал Пони к ограде и через большую белую дверь ворвался в контору шерифа. Там меня с удивлением и любопытством встретил один-единственный представитель закона.

– Вы Арчибальд Бёрнс? – спросил я с новой для себя уверенностью.

Прошло всего четыре дня с тех пор, как Па уехал, но казалось, что за это время я повзрослел на несколько лет.

Человек сидел за столом, скрестив ноги поверх разбросанных на столе бумаг. Он явно не знал, как воспринимать меня и мое вторжение.

– Какого черта! – ответил он. – Кто ты такой?

– Я Сайлас Бёрд! – выпалил я. – Маршал Инек Фармер послал меня за Арчибальдом Бёрнсом. Мне нужно срочно поговорить с ним, пожалуйста.

Молодой человек, худощавый, чисто выбритый, с копной курчавых каштановых волос, наклонился вперед:

– А кто этот Инек Фармер?

– Он федеральный маршал Соединенных Штатов. Послушайте, у меня нет времени разводить канитель! – повысил я голос. – Маршал Фармер упал с лошади и сильно поранился. Он ехал сюда, чтобы собрать команду для облавы, потому что он нашел убежище Оскара Роллеренша около водопада. – Как я ни старался, произнести это имя без ошибки мне не удалось.

По моим представлениям, вся эта информация должна была побудить молодого полицейского к каким-то действиям или хотя бы вызвать заметную реакцию. Однако он смотрел на меня так, будто мои слова не имели для него хоть сколько-нибудь существенного значения.

– Оскар Роллеренш?.. – наконец переспросил он. – Ты хочешь сказать – Роско Оллереншоу?

– Да! – почти выкрикнул я.

– Прячется возле водопада? – повторил он.

– Да! – Меня охватывало отчаяние. – Послушайте, отведите меня к Арчибальду Бёрнсу, пожалуйста. Маршал Фармер сказал, что я должен поговорить именно с ним. Нам нужно собрать двадцать человек и сегодня же захватить банду.

– Захватить банду… – Молодой человек смотрел на меня как на сумасшедшего. – Послушай, приятель, конечно, мне известно, кто такой Роско Оллереншоу. Вряд ли найдется такой полицейский, который о нем не слышал. Но никакого маршала Инека Фармера я не знаю. Ну а что касается Арчибальда Бёрнса, он был здесь шерифом еще до того, как я сюда приехал, только он умер лет пять назад.

3

Эта новость об Арчибальде Бёрнсе не слишком поразила меня, как можно было бы ожидать. Маршал Фармер говорил, что не виделся с ним уже много лет. Но огорчился я сильно, потому что не считал молодого служителя закона, сидящего передо мной, с его кудрявыми волосами и ямочками на щеках, способным справиться с поставленной задачей.

– Ну ладно, – произнес я. – Значит, обойдемся без Арчибальда Бёрнса. Что сейчас важно – так это собрать отряд, и как можно скорее.

Молодой человек медленно покачал головой и наконец поднялся, взяв в руки фетровую форменную шляпу. Похоже, у него не было уверенности в том, что стоит ее надевать. Ростом он оказался выше, чем я предполагал. На груди у него был приколот помятый жестяной значок служителя закона.

– Послушай-ка, Сайлас… – начал он. – Так ведь тебя зовут? Сайлас, как я понимаю, тебе пришлось несладко, и я хотел бы узнать побольше об этом маршале Фармере и о том, как вам удалось найти Роско Оллереншоу, который действительно давно находится в розыске и за чью голову дают большую награду. Но давай ты сначала сядешь и поешь, а потом мы с тобой обо всем подробно поговорим.

– У нас нет времени обо всем подробно говорить! – закричал я. – Маршал Фармер ранен. У него сломана нога. Надо вернуться за ним! Нельзя терять ни минуты!

Эту сцену и застал еще один служитель закона, который в этот момент вошел в помещение.

– Десмонд, что тут у нас? – спросил вновь пришедший и, проходя к столу высокого молодого человека, потрепал меня по голове. Сев на стул, он насмешливо посмотрел на меня. От него слегка пахло элем. – Кто этот малыш?

– Он говорит, что его послал к нам федеральный маршал, – поделился кудрявый. – Маршал по имени Инек Фармер. Ты не слышал о таком?

– Нет.

– Хочет, чтобы мы собрали отряд.

– С какой стати?

– Мол, он знает, где прячется Роско Оллереншоу.

– Роско Оллереншоу?

– Как вы не понимаете – у нас нет на все это времени! – воскликнул я, вскинув в отчаянии руки.

– Послушай, Сайлас, – сказал кудрявый, – я шериф Чалфонт, а это мой помощник Бьютимен. Мы обязательно поможем тебе, не волнуйся, но сначала ты должен успокоиться и рассказать все, что знаешь, от начала до конца. Кто ты такой. Откуда ты. И что требуется от нас. Договорились? Медленно и спокойно. Сядь на стул, который стоит прямо за тобой, и начни с самого начала.

К тому моменту я только огромным усилием воли удерживался от слез. Я так устал, я так спешил, а время только ускорялось. Оно подступало ко мне со всех сторон, как наводнение, и я боялся, что его потоки вот-вот подхватят меня и унесут куда-то в море. И вот шериф Чалфонт бросил мне веревку, за которую я мог бы схватиться и остаться на плаву посреди потопа. И я очень хотел удержать ее.

Поэтому я сел и рассказал ему все, что мог, за исключением Митиваля, и призраков Топей, и той красивой девушки лет двадцати, которая ходила за спиной шерифа, прижимая обе руки к кровоточащей ране на груди.

Когда я закончил, шериф Чалфонт ничего не сказал. Он обдумывал мои слова. Зато помощник Бьютимен, засовывая в рот комок жевательного табака, фыркнул.

– Ну ты и выдумщик! – заявил он, шумно разжевывая табак. – Что ж ты умолк, шкет, наверняка у тебя еще много сказочек припасено.

– Все, что я сказал вам, – никакие не сказки, – возразил я, глядя прямо в глаза шерифу Чалфонту.

На его помощника я даже не посмотрел. Он мне вообще с самого начала не понравился.

– Да ладно! – не успокаивался Бьютимен. – Думаешь, мы поверим, будто ты в одиночку отправился на поиски Роско Оллереншоу? Тебе сколько лет, шесть?

– Мне двенадцать! И я поехал не в одиночку, – уточнил я. – Я знал, что конь знает дорогу, потому что к нашему дому его привели те всадники – те, которые ночью забрали моего Па. Поэтому я рассчитывал на то, что он приведет меня к ним.

– Да-да, погоня на волшебном коне! – Помощник шерифа Бьютимен не скрывал сарказма. На его лице играла широченная ухмылка – ах, как бы я хотел ее стереть! Затем он ткнул шерифа в бок. – Скажи-ка, Десмонд, почему это мы никогда не берем с собой волшебных лошадок, когда устраиваем облавы, а?

Я был страшно зол и на помощника шерифа, конечно же, и на себя за то, что сглупил и рассказал им об участии Пони в недавних событиях. Сколько раз меня нужно бить линейкой по рукам, чтобы я наконец запомнил, что большинство взрослых не принимают всерьез слова детей? Они не такие, как Па. Вот он всегда прислушивается ко мне.

– Я не говорил, что мой конь волшебный! – От гнева у меня перехватывало горло. – Я сказал только, что он мог знать обратный путь. И это логичное допущение. И оно оказалось верным! Потому что я здесь, не так ли? И я могу проводить вас прямо сейчас к пещере над ручьем, где засела банда фальшивомонетчиков. Отсюда езды менее двух часов, они же у вас прямо под носом! Разве вы не хотите их поймать? Что же вы за служители закона после этого? Или вы боитесь волшебных коней, помощник шерифа Бьютимен?

Надо сказать, помощнику шерифа мой вопрос совсем не понравился, но шериф Чалфонт не удержался от улыбки. Надев шляпу, он положил руку на плечо своему помощнику.

– Похоже, Джек, тебя обставил шестилетка, – поддел он его.

– Я не шестилетка! – выкрикнул я.

Шериф Чалфонт, все еще улыбаясь, посмотрел на меня:

– Послушай, Сайлас, я верю тебе, правда, но ты должен перестать кричать на нас. Хорошо? Мы поедем с тобой! Так что успокойся. И полегче со стариной Джеком. Он добрее, чем старается показать, и умнее, чем выглядит, уверяю тебя.

Шериф натянул мою шляпу мне на глаза, схватил пару фляжек с водой и придвинул мне полоску вяленого мяса.

– На вот, подкрепись, пока мы готовим лошадей. Встретимся во дворе. Джек, пошли.

Он быстро вышел. Помощник Бьютимен наигранно вздохнул и прищурился на меня, изображая злодея. И потом, как ни странно это звучит, показал мне язык, после чего скрылся за дверью.

4

Я понимаю, что, оглядываясь назад, вижу множество связей, которых тогда не видел. Это один из фокусов памяти: порой мы обнаруживаем невидимые нити, протянутые между нами, но только задним числом. Позднее я хорошо узнаю шерифа Десмонда Чалфонта: каким он был, к чему стремился. Но пока мы ехали через лес обратно к водопаду, я знал только то, что он мне нравится. Ему я доверял. И этого было достаточно на тот момент.

Но к помощнику шерифа Бьютимену я испытывал совсем иные чувства. Мне было непонятно, как этот придурковатый вообще стал служителем закона. Каждый раз, когда мы встречались взглядами, он корчил рожи или отпускал шуточки на мой счет. Но, как говорят, в моем положении выбирать не приходилось: в спутниках у меня были только он и шериф Чалфонт. Несмотря на все мои уговоры, шериф Чалфонт отказался собирать отряд, пока сам не поговорит с маршалом Фармером и не увидит убежище Роско Оллереншоу.

Итак, мы стремительно поскакали через лес обратно к ущелью. Вся дорога теперь шла под гору. Начался дождь, и стало скользко, однако Пони несся между деревьями без страха и колебаний. Шериф Чалфонт сидел на большой белой кобыле, словно сошедшей с картины, а помощник Бьютимен – на саврасой лошади, которую он называл Петунией. За собой он вел четвертого коня для маршала Фармера – крепкого тяжеловоза. Только ни одна из их лошадей не могла угнаться за моим Пони, который легким галопом летел впереди. Несколько раз шериф окликал меня, чтобы я ехал помедленнее. Потом он вдруг закричал:

– Стой! Стой! Да стой же, Сайлас!

Я повернул Пони и увидел, что помощник Бьютимен выпал из седла и лежит в грязи. Он не пострадал, но был зол как черт – на меня!

– Десмонд, скажи уже этому шпингалету, чтобы он не несся сломя голову! – потребовал он, поднимаясь на ноги и пытаясь смахнуть комья мокрой земли с плеч.

Помощник шерифа не был стройным человеком, мягко говоря, а покрытый грязью стал похож на мокрого медведя.

– Похоже, волшебный конь вам был бы очень кстати, – невозмутимо заметил я.

– Я не виноват, что проклятый тяжеловоз не поспевает за тобой! – огрызнулся Бьютимен.

– Прекратите! – прикрикнул на нас шериф Чалфонт. – Давай, Джек, пошевеливайся. – Затем он подъехал ко мне и сказал негромко, но строго: – Сайлас, не гони так. Никому не станет лучше, если мы покалечимся еще до того, как доберемся до места.

Я торжественно пообещал ему не спешить. Наблюдая за тем, как помощник шерифа Бьютимен залезает на Петунию, я даже почувствовал небольшие угрызения совести.

– Что это за фамилия такая – Бьютимен? – спросил я.

– Фамилия для красивого человека, – буркнул он скороговоркой.

Должно быть, он слышал этот вопрос уже сотни раз, сообразил я.

После падения Бьютимена я постарался сдерживать Пони. Остаток пути мы преодолели на более разумной скорости и примерно через час оказались на скалистом уступе чуть выше водопада. Ливень закончился, но оставил после себя лужи. Осторожно пробираясь между ними, мы добрались до выступа в самой узкой части ущелья. Там никого не было.

5

Разумеется, я привык к разнообразным загадкам, сопровождающим меня по жизни. Прежде всего, это мой постоянный компаньон, которого никто, кроме меня, не видит. Во-вторых, моя способность видеть и слышать людей, которые в нашем мире уже не могут считаться живыми. В-третьих, тот факт, что в меня ударила молния и оставила отметку, а я после этого выжил. Поэтому, несмотря на юный возраст, я ожидал от происходящего некую степень неопределенности.

Но я совсем не был готов к тому, что маршала Фармера не будет на том месте, где мы с ним расстались. Да, по дороге сюда я укреплялся духом, понимая, что он мог умереть там, на краю обрыва, прежде чем я вернусь с помощью. Но вернуться и увидеть, что его нет, как нет ни единого знака, указывающего на то, куда он делся? Такой загадки я совсем не ждал.

– Ты уверен, что он был здесь? – спокойно спросил меня шериф Чалфонт, восседая на белой кобыле.

Я уже спрыгнул с Пони и в полном недоумении изучал выступ, где менее четырех часов назад оставил раненого человека.

– Да! – подтвердил я страстно. – Я оставил его здесь!

К чести помощника шерифа, он тоже спешился и стал обшаривать кусты на краю каменной плиты.

– А что насчет его лошади?

– Она была прямо там, где вы сейчас стоите, – ответил я.

Помощник шерифа нагнулся, чтобы осмотреть поверхность земли у себя под ногами, а потом оглядел все вокруг еще на несколько футов.

– Ничего не видно. Все смыло дождем.

– Клянусь, шериф Чалфонт! – Я даже притопнул ногой. – Маршал Фармер был здесь.

Шериф Чалфонт кивнул.

– Сайлас, я верю тебе, – ответил он с нажимом.

– Вы думаете, до него добрались люди Оллереншоу? – спросил его помощник.

Шериф Чалфонт нахмурил лоб:

– Или так, или он сам уехал на своей хромой лошади. Сайлас, могло такое быть?

– Наверное, – неуверенно согласился я, по-прежнему растерянный. – В смысле, он крепкий старик.

– Ладно, садись на коня, – сказал шериф. – Покажи нам пещеру, о которой рассказывал.

Я посмотрел на выступ по другую сторону ущелья.

– Надо будет прыгать в этом месте, – ответил я.

– Погоди-ка. Ты хочешь сказать, что перепрыгнул через ущелье?! – воскликнул помощник шерифа Бьютимен и недоверчиво заглянул в пропасть. – Нет. Конечно нет. Деси, он тут не прыгал.

– Почему вы думаете, что я вру? – возмутился я.

– Почему врал тот мальчик, который кричал «Волки, волки!»? Потому что он был маленьким гадким вруном. Вот почему.

– Я не вру!

– Скажи ему, что за водопадом есть тропа, – подсказал мне появившийся из ниоткуда Митиваль, и я даже вздрогнул от испуга, так как не заметил его приближения. – Прости, не хотел тебя пугать.

– Там, за водопадом, идет тропа, – сказал я шерифу, когда перевел дух.

– Я ходил к пещере, чтобы посмотреть, сколько там сейчас человек, – пояснил Митиваль.

– Могу отвести вас туда, шериф! – продолжал я горячо.

– Десмонд… – В голосе помощника Бьютимена звучала подозрительность, потому что он заметил, как я переменился в лице, испуганный появлением Митиваля. – Здесь что-то не так, говорю тебе. Если в словах этого мальчишки есть хоть капля правды – а я сомневаюсь, знает ли он вообще, что такое правда, – так вот, если в его словах о пещере есть хоть какая-то правда, то подумай: вдруг там засела добрая дюжина головорезов. А нас всего двое, если ты забыл. – Он сплюнул на землю табачный сок, словно подчеркивая свои слова.

– В пещере семеро, – подсказал мне Митиваль.

– В пещере всего семь человек! – сказал я.

– Так! Ну а это-то откуда тебе знать?! – воскликнул Бьютимен.

– Мне сказал маршал Фармер, – выкрутился я.

– Деси, этому мальчишке верить нельзя. Я точно тебе говорю, – стоял на своем помощник шерифа.

– Клянусь, я знаю дорогу к пещере!

Мы оба смотрели на шерифа Чалфонта, ожидая его вердикта, но тот – это было ясно – заговорит только тогда, когда будет уверен в своих словах. Шериф был из числа тех, кто слушает внимательно и действует без лишнего шума. Как мой Па.

– Послушай, Деси… – опять стал убеждать его помощник.

– Подожди, Джек, – перебил шериф, подняв кверху ладонь. – Я думаю, Сайлас говорит правду. Но это не так уж важно – в любом случае мы уже ввязались в это дело. Мы здесь. И будем исходить из этого. – Он вытащил одно из своих ружей из чехла и положил его на луку седла. – Почему бы нам не посмотреть на пещеру собственными глазами, а? Я бы предпочел узнать, с чем нам предстоит столкнуться, перед тем как столкнуться с этим на самом деле.

– Но что, если нам предстоит столкнуться с двенадцатью стрелками в той пещере? – Бьютимен не сдавался.

– Тогда, Джек, будем делать то, что всегда делали! – бодро ответил шериф. – Либо будем стрелять очень метко, либо бежать очень прытко! В Рио-Гранде же сработало, помнишь?

– Помню. В результате мы угодили в тюрьму, – пробормотал помощник, залезая на свою кобылу.

– Но остались в живых, напарник! – расхохотался шериф. – И по большому счету, это главное, как ни крути, верно? – Потом он обернулся ко мне, все еще смеясь, и весело крикнул: – А теперь вперед, Сайлас! Садись на своего волшебного коня и веди нас к этой секретной пещере!

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

И здесь мы вышли вновь узреть светила.

Данте Алигьери. Божественная комедия. Перевод М. Лозинского

1

Семейное предание гласит, что Па впервые встретился с Мамой в граверной мастерской где-то в Филадельфии. Она пришла туда заказать приглашение для предстоящей свадьбы. А Па работал там наборщиком; как раз ему и было поручено напечатать это приглашение. Мама прочитала Па текст, который должен был в нем содержаться, в том числе ее имя – Эльза. Но когда она называла имя своего жениха, Па заметил печаль в ее глазах и проникся к ней сочувствием. Поскольку в тот свой визит она пришла с матерью, он не смог завязать с ней вежливый разговор или задать искусные вопросы. После ее ухода, по воспоминаниям Па, он не мог думать ни о чем, кроме прекрасной девушки по имени Эльза и ее печальном взгляде.

У него ушло три дня на то, чтобы продумать оформление и набрать текст. Мама выбрала серебряные чернила для печати, а это было роскошью даже для богатых, поэтому он решил перед печатью показать ей оригинал-макет. Па нанял экипаж и отправился к ней в поместье. Разумеется, это был только предлог для того, чтобы снова увидеть ее, но предлог хороший. И вот, пригладив ладонями волосы и расправив галстук, он постучал в большую деревянную дверь ее дома. К тому времени Па было тридцать с небольшим, он вел жизнь, полную трудов и тягот, где почти не было места любви. И он был удивлен собственными чувствами, ибо считал себя невосприимчивым к голосу сердца. Его впустил в дом дворецкий и велел обождать в гостиной, увешанной портретами в полный рост. От блеска позолоченных рам рябило в глазах. Па сел на диван, обитый красным бархатом. На маленьком столике с резными ножками в виде львиных голов лежала миниатюрная книга. Он взял ее в руки, и она тут же раскрылась на странице с текстом, неумело набранным шрифтом «гарамон».

Как я уже упоминал, Па обладал феноменальной памятью и мог с одного взгляда запомнить целую страницу. Поэтому, когда в комнату вошла моя Мама, Па поднялся на ноги и, пряча книгу за спиной, прочитал наизусть:

О радость! О чудо и восторг! О тайна сокровенная!

Моя душа – дух бесконечный, божественный есть образ!

Моя мать, разумеется, пришла в восхищение.

– Вы знакомы с трудами Анонима из Ледбери? – спросила она.

Па улыбнулся и покачал головой.

– Вовсе нет, – ответил он и показал ей книгу. – Должен заметить, однако, что текст набран из рук вон плохо.

Когда Па рассказывает эту историю, то на этом месте он поднимает руку и трясет ею, показывая, как трепетал он в тот момент. По его словам, за всю свою жизнь он никогда не видел, чтобы человек излучал такое сияние, какое излучала Мама, – словно она была стеклянным сосудом, наполненным золотым светом.

Мама села в кресло, обитое темно-зеленой тканью с вышитыми желтыми орхидеями, которое стояло напротив красного дивана, где сидел Па. Она улыбалась. На левой щеке у нее была ямочка – та самая, которую она передала мне, как всегда подчеркивал Па.

– Прошлым летом наша семья гостила у друзей в Херефордшире, – поведала она. – Пока мы там жили, рабочие перестраивали подвал и нашли там целый клад: множество забытых манускриптов, в том числе стихи неизвестного поэта. То стихотворение, которое вы прочитали, вызвало во мне глубокий отклик. Оно называется «Мой дух». Принимавший нас друг был так любезен, что заказал специально для меня один томик в печатно-переплетной мастерской.

– Как мило, – признал Па.

– Это стихотворение словно говорит со мной, – объяснила Мама. – Я много читала о духе после смерти моего младшего брата прошлой весной. Он умер от скарлатины.

– Сочувствую вашей утрате.

– Спасибо. Вы любите поэзию, мистер Бёрд?

Па говорил, что при этих ее словах вдруг остро застеснялся своей рабочей одежды, такой серой и бедной среди богатой мебели. А еще он почувствовал, что своим вопросом она оценивает его. Не выносит суждение, просто пытается понять.

– У меня нет склонности к религиозной поэзии, – честно признался он.

– Вы считаете, что спиритуализм – это религия? – с улыбкой полюбопытствовала Мама.

– Я просто хочу сказать, что не придаю большого значения философии, которая строится на представлениях о загробной жизни, или о духах, или тому подобных предметах. Я отношусь к тем людям, которые верят только в то, что можно увидеть, потрогать и понюхать. Может, это глупость. Не сочтите за неуважение.

Она как будто задумалась.

– Нет, что вы. И кто может утверждать, что есть глупость, а что нет? Я могу сказать только одно: я много читала обо всем этом и уверена, что в этом что-то есть. «Изменяется все, но не гибнет ничто и, блуждая, входит туда и сюда»[2], как сказал Драйден.

– По-моему, это слова Овидия, – мягко уточнил Па.

– Нет, сэр!

– Драйден только перевел его на английский. Готов биться об заклад.

Она рассмеялась:

– Ой, а ведь вы, пожалуй, правы!

– А знаете ли вы эти строки: «Оборотись и слушай, – побеждая меня улыбкой, молвила она. – В моих глазах – не вся отрада Рая»?[3]

– Не знаю.

– Данте.

– Вы превзошли меня.

– Отнюдь, ни в коем случае.

– Откуда вы, если позволено мне будет спросить? Я слышу в вашей речи некий акцент.

– Родом я из Лита. Это около Эдинбурга.

– Шотландия! Тем летом мы и там побывали! – обрадовалась Мама. – Мне там очень понравилось. Такая красивая страна. Должно быть, вы скучаете по родным краям.

– Если честно, мои познания о них скудны. – Он не сказал: «потому что я вырос в доме для бедных». Это, а также многое другое Па расскажет Маме позднее. – Когда мне было двенадцать лет, я пробрался на корабль. И вот я здесь.

Она внимательно посмотрела на него:

– И вот вы здесь.

Па, хотя и немногословный по природе своей человек, но не стеснительный, вдруг не нашелся что сказать – из-за света в ее глазах.

– Я привез оригинал-макет вашего свадебного приглашения, – неловко перевел он тему разговора.

– Ах да, конечно. Моя мать выйдет к нам, чтобы вместе со мной посмотреть его, – ответила Мама, и тут в ее голосе зазвучала та же печаль, которую Па почувствовал при первой их встрече. – Это в его семье мы гостили в Херефордшире, – добавила она со вздохом. – В семье того человека, за которого я выхожу замуж.

– О! – вырвалось у Па. – Но вы не выйдете за него. Я точно знаю.

Па говорит, что эти слова сами слетели с его губ. И все было решено.

Они поженились через три месяца. Для семейства Мамы это был настоящий скандал. Ее отец спустил на Па своих оленьих борзых, когда молодые супруги в первый раз после скромной церемонии бракосочетания пришли навестить родителей Мамы. Па говорит, что стоило ему свистнуть, как борзые остановились и стали лизать его, и это еще сильнее разъярило отца Мамы. Что касается Мамы, то отношение ее родителей к Па ранило ее настолько, что она решила больше никогда не видеться с ними. Из дома она забрала только одну вещь: свою баварскую скрипку.

Отец Мамы вознамерился разрушить их брак. Используя свои связи в Филадельфии, он добился того, чтобы Па лишился работы в граверной мастерской. Более того, он стал всячески очернять Па в глазах местной полиции, подталкивая их к ложным обвинениям. Тогда Па и Мама решили отправиться на Запад и начать жизнь заново где-нибудь в Калифорнии. Па собирался открыть салон дагеротипии. Мама хотела выращивать орхидеи на берегу моря.

Они добрались до Колумбуса, когда узнали, что к их приключениям вскоре присоединится младенец. Поэтому они купили небольшой участок земли недалеко от Боунвиля, где можно было укрыться от посторонних людей. Там-то Па и построил для Мамы дом.

Для меня эта история лучшая из всех, и по моей просьбе Па рассказывал ее мне сотни раз. Я обожал рисовать эти события в своем воображении. Красный бархатный диван. Па, нервно подбирающий слова. Нежные глаза Мамы.

У каждого человека есть история, которая служит ему опорой в тяжелые времена, и для меня эта история как раз такая.

2

Митиваль шел впереди. Шагая за ним по пятам, я вел Пони к дальней стороне скалы, где она спускалась к водопаду. Шериф Чалфонт следовал за мной, и замыкал шествие помощник Бьютимен. По мере приближения к стене падающей воды шум становился все громче, так что мы больше не слышали ни стука копыт, ни собственных голосов. Вода заглушила даже мысли у меня в голове.

Возле водопада воздух из сырого и туманного превратился во взвесь капель. Казалось, это дождь, который падает не сверху, а сбоку. Струи воды с грохотом разбивались о камни. «Так, должно быть, звучит океан», – предположил я и потом задумался, откуда берется вся эта вода. Неужели где-то за несколько миль бьет из-под земли крошечный родник и затем пробирается по склону горы вниз. Трудно понять, как тонкий ручеек превращается в бурный поток, но уверен, Па заметил бы: в мире все так и начинается, с маленькой капли. Капля идеи. Капля дождя на желудь. Только любовь и молния приходят сразу. Помню, как он говорил это, но не помню, по какому поводу.

Митиваль остановился и повернулся ко мне.

– Отсюда тропа идет все время вниз. – Он указал на тропку между кустами. – Оставь лошадей здесь, Сайлас. Дальше будет очень круто.

– Шериф Чалфонт, – окликнул я шерифа, – нам надо оставить лошадей здесь.

Шериф приложил к уху ладонь, так что мне пришлось повторить слова громче. Я слез с Пони и привязал его к молодому клену, и двое служителей закона поступили так же. Бьютимен, перед тем как обернуться ко мне с хмурым видом, быстро поцеловал свою кобылу в морду.

– Веди нас, Заморыш, – сказал он.

Я пошел вниз по тропе вслед за Митивалем. Бьютимен и шериф Чалфонт двинулись за мной.

Было невыразимо приятно осознавать, что двое взрослых мужчин доверились мне, двенадцатилетнему мальчишке. Интересно, подумал я, что бы они почувствовали, узнав, что на самом деле дорогу им показывает привидение. Но потом я сообразил, что прекрасно знаю, какими были бы их ощущения.

3

Тропа к ручью пряталась с одной стороны за зарослями деревьев по краю утеса, а с другой – за каменной стеной, покрытой колючим кустарником. Толстые коричневые стебли, словно паутина, оплетали стволы и камни, и нам пришлось немало нагибаться, пробираясь между ними, пока мы не добрались наконец до обрыва.

Митиваль, закусив от напряжения нижнюю губу, вел нас вниз по склону горы. Я осторожно ступал по отпечаткам его босых ног и приказывал себе не смотреть в ущелье, а сосредоточиться на тропе. Шириной она была несколько футов, что вполне достаточно для устойчивой лошади, и я пожалел, что не еду на Пони, вместо того чтобы месить грязь.

Когда мы спустились футов на двадцать, тропа резко поменяла направление, а через следующие двадцать футов повернула обратно, после чего мы вышли к огромной выемке в горном массиве. Казалось, будто какой-то древний монстр выломал или откусил часть скалы. Это были внутренности водопада – место, откуда мы могли видеть, как вода льется перед нами, словно река, текущая с неба на землю. Мы моментально промокли от брызг и совершенно оглохли от грохота.

Митиваль взмахом позвал меня за собой – нам оставалось преодолеть последнюю часть пути по другую сторону водопада. Но когда я оглянулся, то увидел, что помощник шерифа совсем запыхался и даже побледнел. Я решил, что надо дать ему минутку перевести дух. Шериф Чалфонт заметил мое намерение и жестом показал, что одобряет его. Меня согрело ощущение, что мы с ним заодно. Затем шериф подошел ко мне поближе и спросил что-то, чего я не услышал. Тогда он попытался задать свой вопрос жестами: прошелся двумя пальцами одной руки по раскрытой ладони второй и затем приподнял плечи.

– Еще минут двадцать, и мы будем на месте, – подсказал Митиваль.

Я дважды показал шерифу обе свои ладони с растопыренными пальцами.

Шериф качнул головой в знак того, что понял меня, и немного погодя просигнализировал, что пора продолжить путь. Его помощник, все еще тяжело дыша, коротко кивнул, показывая, что готов. Мы двинулись по последнему отрезку тропы.

Как раз там я понял, что на самом деле боюсь не высоты, а того, что я нахожусь на краю пропасти. Меня пугала не глубина пропасти, а осознание того, что следующим шагом я могу упасть в нее. Понял я это потому, что теперь мы находились всего в сорока или пятидесяти футах от дна ущелья, но тропа на этом участке представляла собой узкий карниз вдоль отвесной стены – и от одной только мысли о пустоте в полуфуте от моего ботинка у меня кружилась голова. Чтобы не упасть, мне пришлось повернуться лицом к стене и боком пробираться по карнизу. Шериф шел сразу за мной, отметил я, и двигался он ловко и бесстрашно.

А вот Бьютимен боялся то ли высоты, то ли падения, как и я. Конечно, увидел я это только тогда, когда оказался на дне ущелья и оглянулся. Бедняга вжался в стену, раскинул руки, словно собирался обнять всю гору, и цеплялся пальцами за трещины в скале. Смотреть, как он дюйм за дюймом передвигает ноги, было больно и смешно. Я даже пожалел его, ибо знал, как страшно мне самому было на том карнизе.

Наконец мы все трое спустились к основанию водопада, и дальше наш путь пролегал вверх по течению ручья – туда, где из стены выпирал утес, словно нос огромного корабля. Это там, сотней футов выше, я перепрыгнул через пропасть. Сверху мне было не видно, а теперь я понял, почему это место называется Промоина. Основание утеса было словно подмыто, и под навесом скального массива, утыканного блестящими крапинками руды, образовалось большое открытое пространство. Окаймленное с одной стороны ручьем, оно поросло бирюзовой травкой и желтым тростником. Посреди этой неожиданной лужайки мирно паслись шесть лошадей. Я сразу заметил среди них лошадь Руфа Джонса. А рядом с ней стоял тот самый крупный черный жеребец, который увез моего Па.

4

Как только я увидел реакцию шерифа Чалфонта, то понял, что ранее слишком поспешил в своих оценках. Его добродушие я тогда воспринял как признак слабости и неспособности противостоять бандитам. Честно говоря, я хотел, чтобы облаву на Роско Оллереншоу возглавил бы не шериф Чалфонт, а маршал Фармер. Вот кто горит огнем. На мой взгляд, шерифу задача была не по плечу. Как же я ошибался!

Едва завидев лошадей, шериф Чалфонт взял ружье на изготовку. Мне он жестом велел оставаться сзади, потом пальцем подозвал помощника, который тоже уже вытащил оружие. Вместе они осторожно двинулись из кустов к лошадям. Всего шесть лошадей, взнузданные, но не на привязи. Седла сложены горкой на земле. Поперек узкого перешейка стояли собранные на скорую руку ворота из палок и бечевки, так что лошадям некуда было убегать с окруженной водой лужайки.

– Далеко ли отсюда до пещеры? – спросил меня шериф Чалфонт.

Он опустил ружье, убедившись, что мы здесь одни.

– Примерно полмили вдоль ручья, – ответил я.

– Скорее миля, – поправил меня Митиваль.

– А может, и целая миля, – поспешил уточнить я. – Мы были на другой стороне ущелья, оттуда трудно оценить расстояние. Ручей поворачивает там так круто, что пещеры не видно, пока не окажешься прямо напротив нее.

Шериф Чалфонт кивнул и задал следующий вопрос:

– Ты видишь тут лошадь маршала Фармера?

Я помотал головой. Конечно, я сразу же попробовал отыскать на лужайке понурую гнедую кобылу маршала, но ее там не было.

– Вот на этом коне ехал Руф Джонс, – сказал я. – А вон этого вороного привели для моего Па. – Я похлопал жеребца по шее, думая о той ночи. Казалось, что с тех пор минули месяцы.

– Напомни-ка, почему они забрали твоего Па, – раздраженно велел мне помощник шерифа и сунул в рот свежую порцию табака.

Он уже слышал всю историю с подробностями, поэтому его требование меня разозлило.

– Не знаю, – ответил я. – Я же говорил, что они приняли его за другого человека.

– За кого? – спросил Бьютимен.

– Какая разница?

– Большая.

– Ну, за какого-то человека по имени Мак Боут.

Услышав это имя, шериф Чалфонт уставился на меня.

– Мак Боут?! – воскликнул он. – Что же ты раньше не сказал?

– Я не думал, что это важно, – солгал я. – А что? Вы слышали о нем?

– Все слышали о Маке Боуте.

– Я, например, не слышал.

– Я забыл – твоего Па как зовут? – спросил шериф.

– Мартин Бёрд. Он сапожник, – ответил я.

И шериф Чалфонт, и Бьютимен смотрели на меня, не говоря ни слова.

– А еще он коллодиотипист, – добавил я. – Он делает фотографии особым способом – на бумаге, покрытой солями железа. Маршал Фармер полагал, что фальшивомонетчики могли заинтересоваться его методом в надежде, что с его помощью они улучшат свои поддельные деньги.

На самом деле это было мое предположение, но я приписал его маршалу Фармеру. Так оно имело больше веса, на мой взгляд.

Оба служителя закона продолжали созерцать меня в полном молчании. Я знал, что они думают.

– Мой отец – не Мак Боут, – заверил я их.

5

Шериф Чалфонт похлопал меня по плечу:

– Никто и не говорит этого.

Его помощник сплюнул.

– Он так считает, я же вижу, – промямлил я неуклюже и уставился на Бьютимена.

– Что я считаю, тебя вообще не касается! – огрызнулся тот, и моя неприязнь к нему вернулась.

Этот человек определенно умел задеть мои чувства.

– Послушайте, – обратился к нам шериф Чалфонт своим спокойным тоном. – Главный вопрос – это что нам сейчас делать? Возвращаться в Розашарон и собирать отряд? Или попытаться застигнуть этих людей врасплох в их убежище? Джек, ты что думаешь?

Помощник шерифа почесал щеку и нахмурился.

– Мы не застигнем их врасплох, если они знают о нашем приближении, – заявил он. – А они об этом знают, если им удалось захватить маршала. То, что его лошади здесь нет, ничегошеньки не значит. Кобыла же захромала, то есть они могли пристрелить ее и сбросить в ручей. И с маршалом могли поступить точно так же, кстати.

– Если дело обстоит именно так, – заметил шериф, – то в пещере мы уже никого не найдем. Узнав, что к ним направляются представители закона, Оллереншоу сразу бы собрал своих людей и скрылся.

Помощник Бьютимен согласился с этим и опять сплюнул.

– Но если Фармера они не нашли, то все обстоит иначе, – продолжил шериф свою мысль. – Семеро против двоих, плюс нам на руку сыграет неожиданность.

– Это если допустить, что мальчишке можно верить насчет количества людей, – подчеркнул Бьютимен.

– Мне можно верить, – вскинулся я.

– И почему я не могу избавиться от ощущения, будто ты пытаешься нас надуть? – проворчал он.

– Откуда мне знать! – выпалил я и едва удержался, чтобы не посмотреть на Митиваля, стоящего буквально в шаге от Бьютимена.

– Если ты заманиваешь нас в какую-то ловушку… – пригрозил мне помощник шерифа, ткнув пальцем меня в плечо.

– Зачем ему это делать? – возразил шериф.

– Я не знаю! Но я очень хорошо чувствую, когда от меня что-то пытаются утаить. Говорю тебе…

– Брось, Джек, – остановил его шериф. – Нам сейчас надо принять решение. Идем за подмогой или сами берем Оллереншоу? Что бы ты предпочел?

– Я предпочел бы, – начал Бьютимен, сверкая глазами, – оказаться сейчас в городе, за столом перед жареной курицей и пинтой эля! Вот что я предпочел бы, Деси! Но если ты спросишь меня, как нам следует поступить, то вот что я тебе скажу: я больше ни за что на свете не спущусь по этому чертову склону! Пусть хоть триста спартанцев меня толкают. Я пойду кружным путем, и не важно, сколько времени это займет.

– Кружной путь – это путь, которым мы сюда пришли, – подсказал мне Митиваль.

– Чтобы спуститься с горы другим путем, уйдет целый день! – закричал я.

– Что за надоедливый комар все зудит и зудит мне в ухо? – проворчал Бьютимен, обращаясь к шерифу.

– Да что я вам сделал? – заорал я.

– Хватит, хватит! – поспешил вмешаться шериф и рубанул воздух ладонью, словно разделяя нас. – Итак, Джек, подтверди: ты считаешь, что нам следует прямо сейчас захватить Оллереншоу, так?

– Да! – ответил его помощник и закивал с преувеличенным энтузиазмом.

– И я! – подхватил я.

Шериф Чалфонт посмотрел на меня внимательно. И до меня дошло: не надо было кричать. Наоборот, надо было затаиться, притихнуть в надежде, что они забудут о моем присутствии… Я понимал, что сейчас последует.

– Эй, Сайлас, – мягко начал шериф, – знаю, тебе не понравится то, что я собираюсь сказать, но тебя мы не берем. Даже не думай об этом. – Он не остановился, когда я попытался протестовать, только повысил голос. – Ты сейчас пойдешь по этой тропе к нашим лошадям и останешься там до нашего возвращения. А если мы не вернемся, ты сядешь на своего быстрого коня и поскачешь в Розашарон за подмогой.

– Нет, – возразил я. – Все меня оставляют. Пожалуйста…

– Я знаю, тебе пришлось нелегко, Сайлас, но…

Я прослушал, что говорил шериф дальше, потому что ко мне вдруг подскочил Митиваль и произнес тревожно:

– Кто-то идет сюда.

– Ш-ш-ш! – скомандовал я, поднимая ладонь кверху.

– Это что еще такое? – строго спросил шериф, думая, что я пытаюсь заставить его замолчать.

– Кто-то идет! – прошептал я и приложил к губам палец.

– Что ты опять… – рявкнул помощник Бьютимен, но шериф Чалфонт остановил его жестом.

На несколько секунд мы замерли, прислушиваясь.

Но слышен был только звук падающей воды, который как будто исходил из нашего мозга, да тихое ржание лошадей, да плеск волн на перекатах справа и слева от нас. Вид у помощника Бьютимена был такой, словно он собирается удавить меня. Он уже открыл рот, чтобы обрушить на меня свой гнев, как вдруг до нас донесся новый звук. Это тоже был плеск, но более тяжелый, чем журчание воды на камнях. А потом мы услышали голоса людей.

Мы пригнулись и вжались в скалистую стенку. Справа от нас шли по пояс в воде Себ и Эбен Мортоны. Над головой они несли ружья, а также котомки – вероятно, с одеждой, судя по их голым торсам. Нас они не заметили и вроде бы не ожидали никакой опасности.

Конечно же, это могло означать только одно. Маршала Фармера – будь благословенна его душа! – не поймали.

Глава восьмая

Люди видят только то, что они готовы видеть.

Ральф Уолдо Эмерсон

1

Среди людей, которые верят в привидения, существует ошибочное представление о том, будто призраки всевидящие или всезнающие. На самом деле это не так. Ими управляют те же законы вселенной, что и живыми людьми. Например, они в курсе того, что случилось в доме, в котором они находятся, но понятия не имеют о том, что происходит в доме на соседней улице, если их там нет. Может, у них чуть более острое зрение и чуть более чуткий слух, чем у нас, но причина не в том, что этот мир для них не такой, какой он для нас. Просто у них немного иное восприятие. Например, один человек воспринимает некий цвет как синий, а другой посмотрит на этот же цвет и скажет, что это зеленый. Конечно, никто не сомневается в том, что синий – это синий, а зеленый – это зеленый, но разве вы никогда не наблюдали, как один цвет перетекает в другой, как он меняется в зависимости от освещения или от окружающих его предметов? Посмотрите, как закатное зарево сливается с небом. Как играет многоцветьем река. В общем, призраки могут являться и исчезать, но они не могут быть сразу повсюду. Они не боги. Они не ангелы. Они всего лишь люди, которые умерли.

Я говорю это для того, чтобы объяснить, почему Митиваль, узнав о приближении братьев Мортон раньше меня, больше ничего о них не знал. Ему не было известно, почему они идут к пещере по реке. Он не мог сказать, догадываются ли они о нашем присутствии. Мы с ним бок о бок притаились в тени, и я чувствовал, что нервничает он ничуть не меньше моего. Я слышал, как стучит его сердце.

– Не вылезай, Сайлас, – прошептал он, как будто кто-то мог услышать его. – Не надо геройствовать.

– …не виноват, что нет еды, – донеслись слова одного из братьев Мортон. – Это они едят слишком много, а не я. И охотиться поэтому должны они, а не мы. А от яблок меня уже тошнит.

Поскольку я не различал их круглых лиц, то для себя решил назвать говорящего Себом. Тогда второй, чуть более высокий и широкоплечий, чем брат, становился Эбеном.

Они почти пересекли ручей. Вода теперь доходила им до коленей, облепленных мокрыми подштанниками.

– Лично я не против выбраться из пещеры на свежий воздух, – ответил Эбен, который шел первым. – Хоть ненадолго избавились от этой вони.

Я тут же вспомнил запах серы. Да, коллодионные смеси Па воняли хуже тухлых яиц.

– Ну а мне непонятно, почему вся грязная работа достается нам, – канючил Себ.

– А кто еще будет ею заниматься? И не настолько мы умны, чтобы делать что-то другое, – урезонил его брат. – Хватит жаловаться! Надоело!

– Просто я замерз, только и всего, – не унимался Себ.

– Только и всего, – передразнил его Эбен. – Ты говоришь, как Руф.

Они вышли из воды и бросили одежду и оружие на землю, чтобы отжать воду из подштанников. Ровно в этот момент шериф Чалфонт и его помощник Бьютимен выскочили из кустов и набросились на них с такой стремительностью, которой я в них не предполагал. Все произошло так быстро и точно, что братья практически не сопротивлялись. Шериф положил одного из них лицом в грязь и приставил дуло к его щеке. Второй брат был прижат к земле в положении навзничь, а ружье помощника Бьютимена упиралось ему в переносицу.

– Попробуй пикни – тотчас снесу тебе башку! – предупредил его помощник шерифа.

– Сайлас, – позвал меня шериф Чалфонт, – принеси веревку. Я видел ее возле седел.

Я выполнил его просьбу, и вот уже оба брата крепко связаны, веревка обвивала их до самых ртов.

– Эти люди забрали твоего Па? – спросил меня шериф Чалфонт.

– Да, сэр. Они оба там были, – доложил я. – Их зовут Себ и Эбен Мортоны, только я не знаю, кто из них кто.

По их взглядам было видно, что они сразу меня вспомнили.

Шериф ткнул концом ружья в того, кого я называл про себя Эбеном.

– Если будешь отвечать правду, – сказал он, – я вступлюсь за вас с братом перед судьей. Может, он даже отпустит вас. А иначе вам обоим светит приличный срок. Только сразу примите к сведению: если один из вас закричит или хоть чем-то разозлит меня, я разрешу напарнику убить твоего брата. Он отлично убивает. Мы вместе служили в Мексике, так что я знаю, о чем говорю.

Помощник Бьютимен изогнул бровь и с важным видом кивнул – и вышло это довольно комично. Я стал догадываться, что у них с шерифом позади немало совместных приключений, поэтому они понимают друг друга с полуслова. Мне стало интересно, насколько правдивы были слова шерифа о его помощнике. В принципе, я уже готов был им поверить.

– Итак, вот как мы сейчас поступим. Я уберу веревку из твоего рта. – Шериф тяжелым взглядом смотрел на Эбена. – И ты ответишь на мои вопросы. А если мне что-то не понравится, твой брат – мертвец. Ты все понял?

Оба брата заморгали абсолютно одинаково, и шериф Чалфонт освободил рот Эбена от веревки. Эбен закашлялся и сплюнул.

– Вас тут только двое? – приступил к допросу шериф.

– Да, сэр, – ответил Эбен.

В его распахнутых глупых глазах стоял испуг.

– Кто в пещере – Роско Оллереншоу? – продолжал шериф.

– Да, сэр.

– А кто еще?

– Мы не знаем, как их всех зовут. Но там есть Руф Джонс. Есть коротышка с севера. Не знаю его имени, но у него синие пальцы. И еще два человека мистера Оллереншоу. Его личные телохранители. Их имен я тоже не знаю, но Руф говорил как-то, что они были членами банды «Мордовороты» из Балтимора, поэтому мы так и зовем их между собой – Мордовороты. Мордоворот Первый и Мордоворот Второй.

– А что с моим Па? – спросил я. – Он там?

– Конечно. Я не знал, что про него тоже нужно сказать.

– Что они все там делают? – спросил шериф Чалфонт.

– Печатают деньги. И это же не преступление, правда?

– Зачем они забрали отца этого мальчика? – спросил помощник Бьютимен.

– Это Мак Боут, – ответил Эбен.

– Ничего подобного! – закричал я и бросился на него.

Помощник Бьютимен поймал меня за воротник и поднял одной рукой в воздух, словно щенка за шиворот.

– Я всего лишь говорю вам то, что сказали мне! – стал оправдываться Эбен. – Говорили, что он химик или кто-то в этом роде и что мистеру Оллереншоу понадобилась его помощь, чтобы разобраться в новом методе печатания денег. Дело в том, что у коротышки с синими пальцами, который должен был этим заниматься, ничего не получилось. Честно говоря, я не понимаю и половины того, о чем они там говорят.

– Отец мальчика сотрудничает с Оллереншоу? – спросил помощник шерифа.

– Да, сэр, – ответил Эбен. – Мистер Оллереншоу сказал ему, что отпустит его, если он разберется, как печатать деньги. И он разобрался! Банкноты теперь получаются отличные. Ни за что не догадаешься, что они поддельные.

– Значит, они отпустят его! – воскликнул я, все еще вися в воздухе.

Эбен моргнул несколько раз:

– Э-э-э… Я слышал другое…

Помощник Бьютимен наконец отпустил мой воротник, поставил меня на землю и поддержал, чтобы я не упал.

– Что именно ты слышал? – впился взглядом в Эбена шериф.

Эбен прерывисто вздохнул. На меня он избегал смотреть.

– Только то, что… что мистер Оллереншоу хочет от него еще кое-что, хотя сначала мы об этом и знать не знали! Вроде бы где-то закопан сундук с золотом, и мистер Оллереншоу полагает, будто Мак Боут – или как его зовут – знает где. Вот почему мы должны были прихватить с ним и мальчишку, понимаете? Мистер Оллереншоу собирался использовать его, чтобы заставить отца рассказать про спрятанное золото.

Эбен глянул на брата, и тот кивнул, призывая продолжать.

– Мистер Оллереншоу чуть не взорвался от злости, когда мы приехали без пацана, – рассказывал Эбен. – И к тому же мы потеряли одну из его лошадей на обратном пути. Маленькая белоголовая лошадь куда-то делась, пока мы ехали через Чащобу. Никогда я не видел мистера Оллереншоу в таком гневе! В общем, Руф Джонс предложил съездить за мальчишкой еще раз, но мистер Оллереншоу послал вместо него коротышку с синими пальцами. Конечно же, мальчишку он уже не застал. Зато в доме была собака. И она жутко покусала его за ногу!

– Аргус… – прошептал я.

– Откуда ты все это знаешь? – спросил его шериф Чалфонт.

– Так Синепалый вчера вернулся в пещеру, – ответил Эбен. – В его ране уже завелись черви. Отвратительное зрелище! Нас чуть не вытошнило.

– Что сделал Оллереншоу, когда Синепалый вернулся без мальчика? – спросил шериф Чалфонт.

Эбен приподнял одно плечо, как будто хотел почесать им ухо.

– Ну… как бы это сказать… – протянул он неохотно. – Велел Мордоворотам отдубасить Мака Боута, вот что он сделал.

Эти слова словно сжали мое сердце тисками. Когда они отзвучали, я не сразу смог дышать.

– Он дал ему время до завтрашнего утра. Или Мак Боут признается, где золото, или ему не поздоровится, – добавил Эбен.

– Но мой Па ничего не знает про это золото! – вскричал я.

Эбен уставился на меня с разинутым ртом и медленно моргал:

– Во всяком случае, мистер Оллереншоу убежден, что знает.

Я сцепил руки у себя над головой и в полном отчаянии воскликнул, обращаясь к шерифу Чалфонту:

– Мы должны немедленно спасти моего Па!

Шериф делал свое дело, ни на что не отвлекаясь.

– Так, а что насчет маршала? – продолжал он расспрашивать Мортона. – Вы нашли в Чащобе старика?

– Старика? Нет, сэр!

– Прошу вас, шериф, мы должны спасти Па! – взмолился я.

Но Эбен хотел сказать еще кое-что.

– Послушайте, мистер шериф, сэр, – обратился он к шерифу Чалфонту, глядя на него щенячьими глазами. – Вы увидели, что я во всем сотрудничаю с вами, верно? Я рассказал вам все, что знаю. Пожалуйста, отпустите нас. По правде говоря, мы всего пару месяцев как познакомились с мистером Оллереншоу. Мы с братом направлялись в Калифорнию на золотые прииски. Хотели найти жилу, намыть себе золота и открыть где-нибудь магазин сладостей. Такой у нас был план. Но денег у нас хватило, только чтобы добраться до Акрона. Там-то мы и встретили Руфа Джонса. Он сказал, что, выполняя его поручения, мы заработаем гораздо больше, чем на приисках. Ну мы и согласились. И работенка была совсем не трудная! Он давал нам деньги, а мы их тратили, вот и все, что нужно было делать!

– Вы же тратили поддельные деньги, – ответил ему шериф Чалфонт. – И вы это знали. Вы совершали преступление.

– Да, мы догадывались, что это не очень законно, но мы точно не считали это преступлением! – зарыдал Эбен; его щеки сразу заблестели от обильных слез. – Нам показалось, что это очень умно – напечатать столько денег, чтобы хватило всем. Мы никому не причинили вреда.

Помощник шерифа Бьютимен фыркнул.

– Но теперь мы поняли, что так делать нельзя! – поспешил заверить служителей закона Эбен. Его взгляд перебегал с шерифа на помощника и обратно. – Нам очень, очень стыдно, сэры. А сейчас мы даже не тратили деньги, мы охотились на кроликов для этих плохих людей. Только и всего. Мы больше не хотим иметь ничего общего с этими бандитами. Пожалуйста, отпустите нас. Мы не скажем мистеру Оллереншоу о том, что вы здесь. Лучше сразу направимся в Калифорнию, как и планировали.

– Вы когда-нибудь убивали людей? – спросил его шериф.

– Нет! Никогда! Мы никогда никого не убивали! Клянусь Всемогущим!

Только тогда я понял, как молоды братья. Вряд ли старше восемнадцати лет, насколько я мог судить по клочкам волос, пробивающимся у них на подбородках. Это были крупные увальни с круглыми лицами и мягкими губами. Дураки, но не злодеи.

Шериф Чалфонт почесал лоб:

– Что скажешь, Джек?

Его помощник поджал губы, потом сплюнул табачный сок под ноги Эбену.

– В пещере есть только один вход? – спросил он сурово.

– Да, сэр. Только один, – ответил Эбен. Он страшно боялся помощника Бьютимена. – В пещеру можно попасть, либо взобравшись по ступенькам от реки, либо спускаясь по веревке с вершины обрыва. И припасы мы так спускали, когда разбили в пещере лагерь месяц назад. Синепалый пригнал к краю ущелья телегу и с помощью веревок и блоков опустил вниз бочки. Но этим способом пользуется только он. Мы с братом ни за что не полезем на эту стену, потому что боимся упасть.

– Кроме вас, в пещеру никто не приходил? Там только те люди, которых ты назвал?

– Да, сэр. Насколько мне известно.

Помощник Бьютимен коротко кивнул, удовлетворенный ответами.

– Итак… – произнес шериф и стал загибать пальцы. – В пещере сейчас Оллереншоу, двое Мордоворотов, Руф Джонс и Синепалый. Всего пятеро. Бывало и похуже, Джек.

Помощник шерифа пожал плечами:

– Но и получше тоже бывало.

– Я не представляю, как нам вернуться в Розашарон, собрать отряд и попасть сюда к завтрашнему утру. А ты?

Помощник не ответил, но я знаю, что он посмотрел на меня.

К тому моменту я, в ужасе от всего услышанного, рухнул на землю, уткнулся лицом в согнутую руку и старался не смотреть на них. Меня трясло при мысли о том, что они откажутся спасать Па.

– А, черт бы все это побрал! – наконец ругнулся помощник Бьютимен. – Ладно, давайте уже закончим с этим.

– Спасибо, – выдохнул я.

– Не за что нас пока благодарить! – огрызнулся он. – Сначала нам нужен план.

– Я думаю над этим, – произнес шериф и вывалил на землю содержимое котомок близнецов, потом подцепил дулом ружья рубашку. – Как думаешь, Джек, сможешь втиснуться в эту зеленую рубаху?

– Она не зеленая, а синяя, – простодушно поправил его Эбен.

Помощник Бьютимен молниеносно обернулся к парню и натянул веревку поверх его рта.

– Что ты вообще понимаешь, дубина стоеросовая, – сказал он и ударом приклада по голове вырубил сначала Эбена, а затем и его брата.

2

Шериф Чалфонт и его помощник Бьютимен покрепче связали лежащих без сознания братьев Мортон, а потом еще притянули их руки к ногам и примотали к дереву кожаными поводьями. После чего стали переодеваться в их одежду.

Шерифу Чалфонту это удалось почти без проблем. Он был худощавее близнецов, но почти одного с ними роста, так что с расстояния в двадцать футов его вполне можно было принять за одного из Мортонов. Помощник Бьютимен, напротив, был слишком «щедро наделен природой», как он сам выразился, и потому с трудом влез в рубашку Эбена. На груди он умудрился застегнуть две пуговицы, а вот на животе не смог ни одной. Хотя плащ, надо признать, сидел на нем неплохо. Ну а когда Бьютимен надел шляпу, то стал достаточно похож на Мортона, чтобы их с шерифом задумка удалась. Да, шляпы играли тут решающую роль. Близнецы носили одинаковые котелки с широкими полями и желтой лентой на тулье. Я хорошо запомнил эти котелки в ту ночь, когда к нам в дом пожаловали незваные гости. Такие не часто увидишь. И даже «щедро наделенная природой» голова помощника Бьютимена спокойно помещалась внутри.

Для двух служителей закона план был таков: с наступлением сумерек подойти к пещере с опущенными головами, в шляпах и с тушками кроликов за плечами. Расчет состоял в том, что сидящие в пещере люди не заметят подмены хотя бы до тех пор, пока шериф и его помощник не атакуют их. Мне это казалось уж слишком простым планом, но шериф Чалфонт был преисполнен оптимизма в отношении своего плана. И он придумал еще одну уловку, столь же незамысловатую: изготовить чучела людей. Для этого предполагалось набить снятую ими одежду листвой и землей и прикрыть сверху шляпами. Разместить их мы собирались на некотором расстоянии от пещеры, чтобы в вечернем полумраке ее обитателям показалось, будто их осаждает не два человека, а больше.

Для меня план не менялся: я должен был вернуться на тропу, где мы оставили лошадей, и ждать возвращения шерифа с помощником. Если спустя несколько часов они не появятся, мне следовало мчаться в Розашарон и сообщить обо всем судье. А если все пройдет хорошо, то прямо в тот же день я снова буду с Па. Таков был план.

Конечно, шансы на успех были невелики, но достаточны, чтобы пробудить во мне надежду. А ведь даже слабая надежда лучше, чем безнадежность. И к тому же я все больше проникался уверенностью в том, что к пещере меня привело Провидение. На протяжении всего пути через Чащобу я костьми чувствовал, что Па нужна моя помощь, и в конце концов оказался здесь, у ручья на самом дне мира, а вокруг меня, словно крылья, стремительно разворачивались события. Мне оставалось лишь держаться изо всех сил да молиться. Держись, парень!

Шерифу понадобилось около часа, чтобы поймать пару кроликов, а его помощник в это время мастерил чучела. Когда служители закона наконец готовы были двинуться к пещере, я еще раз попробовал уговорить их взять меня с собой. Они не только остались глухи к моим мольбам, но и пригрозили, что не тронутся с места, пока не увидят, что я добрался до тропы за водопадом. Вот как мало они верили в то, что я не пойду за ними.

Их отказ поверг меня в пучину отчаяния. Перед тем как уйти, я подробно описал им внешность Па и взял с них обещание, что они постараются не застрелить его случайно.

– Мы сделаем все возможное, – со всей серьезностью заверил меня шериф, заряжая ружье. И у него, и у его помощника были шестизарядные магазинные винтовки. По две у каждого. Раньше мне не доводилось видеть такие длинные ружья.

– Вы и правда сражались в Мексике? – спросил я.

Шериф Чалфонт утвердительно кивнул.

– Но не на стороне победителей, – насмешливо уточнил его помощник.

Я озадаченно посмотрел на него – эти слова для меня ничего не значили.

– Тебе пора, Сайлас, – сказал шериф, закончив заряжать магазины винтовок.

– Между прочим, я знаю, кто такие спартанцы, – выпалил я, обращаясь к помощнику Бьютимену.

Он тоже покончил с перезарядкой оружия и в свою очередь с недоумением уставился на меня:

– Что?

– Вы говорили, что больше не пойдете вниз по склону, даже если вас будут толкать триста спартанцев…

Предложение я не закончил, потому что Бьютимен смотрел на меня так, словно встретил самого глупого человека на свете.

– А ты помнишь, что случилось с этими спартанцами? – спросил он.

– Иди же, Сайлас! – повысил голос шериф.

На его лице застыло напряженное выражение. Я понимал, что оно значит. Мыслями он уже был в пещере.

С трудом передвигая ноги, я поднялся вдоль берега к тропе за водопадом. Я не оглядывался и даже не попрощался с шерифом и его помощником. Опять живые люди меня бросают. Опять рядом со мной только призраки. Это повторяется снова и снова.

3

Добравшись до вершины скалы, я помахал, чтобы они поняли, что я на условленном месте и им тоже можно выдвигаться. Сверху мне было хорошо видно, как они обошли водопад и, прижимаясь к стене ущелья, двинулись по левому берегу к пещере. Кроликов они перекинули за спину, а чучела тащили за собой по земле. Минут через десять они вышли к месту, где ручей поворачивал, и скрылись из виду.

– Если забраться вон на тот уступ, то мы снова их увидим. – Митиваль указал куда-то наверх.

– Ты попробуй залезть сам. Я хочу проверить, как там Пони.

Митиваль глянул на Пони, который мирно пасся рядом с белой кобылой шерифа.

– С Пони все хорошо, Сайлас. А что с тобой?

– Просто устал. Ты иди. Скажешь мне, что оттуда будет видно.

Он замешкался в нерешительности.

– Ну ладно… Я быстро.

И ушел.

При моем приближении Пони заржал. Опустив голову, он мягко уткнулся мне в лицо мордой. Я потерся о его нос щекой и закрыл глаза. Вот что мне было нужно, хотя Митивалю я не мог в этом признаться. Мне нужно было что-то теплое, что-то такое, что можно было обнять обеими руками и прижать к себе изо всех сил. Пони такой смелый и могучий, а я сам себе казался потерянным и слабым. Я хотел надышаться им. Вдохнуть в себя его силу. И уж не знаю каким образом, но Пони словно понял меня. Он гладил меня носом так, будто догадывался о моих чувствах. Мы провели с ним вместе всего четыре дня, а казалось, что всю жизнь. Словно мы всегда знали друг друга. Наверное, мы сблизились, как люди на войне, как солдаты в бою…

Еще не додумав эту мимолетную мысль, я стал гнать ее от себя. Старался забыть ее. И разозлился на себя за то, что вообще подумал такое. Сблизились? Как люди на войне? Как мне в голову пришла такая чушь? Что я знаю о людях на войне? Да ничего, кроме того, что вычитал в потрепанных книгах! Немудрено, что помощник шерифа смотрел на меня как на идиота, пока я, жалкий деревенщина со своим волшебным конем, что-то болтал про спартанцев. Я понятия не имею о том, что такое реальный мир!

По крайней мере, это я уяснил за четыре дня в Чащобе. За эти четыре дня я узнал об окружающем мире больше, чем за предшествующие двенадцать лет на этой земле. Судьба тех призраков в Топях – вот настоящая жизнь. Гибель детей моложе меня – вот настоящая жизнь. Всадники, приехавшие забрать моего Па. Федеральный маршал, рассказывающий о перестрелках. Братья Мортон, связанные и оставленные лежать без сознания на голой земле. Вот это все и есть реальный мир.

До сих пор я был огражден от него. Я жил в Боунвиле с Па и Митивалем, как в коконе. Всю жизнь я провел в коконе их забот. Но стоило мне выглянуть наружу, как я тут же вообразил, будто что-то понимаю. Сблизились, как люди на войне… Спартанцы… До чего же глупо! И по-детски. Вот почему они не захотели взять меня с собой. Оставайся дома, Сайлас. Возвращайся, Сайлас. И Па, и Митиваль знали, что для меня больше не будет возврата. Нельзя перестать знать то, что ты узнал. Нельзя развидеть увиденное.

Наконец-то я стал осознавать, сколько для меня сделали Па, с его книгами и рассказами, с бесконечной тяжелой работой по двадцать пять центов за сапог, и Митиваль, даривший мне смех и радость на протяжении моего бесконечного одиночества. Раньше мне и в голову не приходило, как мне повезло.

А может, в этом и был весь смысл. Как можно дольше держать этот другой мир на расстоянии. Сохранить это время.

А может, и это тоже часть реального мира. Отцы, и матери, и привидения, живые и мертвые, ловящие бабочек из ниоткуда. Осторожно удерживающие их на ладони столько, сколько смогут. Не вечно, но сколько возможно. Призывая чудо. Но никогда для себя. Пусть ненадолго. И тут важна не фантазия, а попытка ее воплотить. И это тоже реальный мир, да.

Вот что я думал, когда девушка, которую я видел в конторе шерифа, вдруг вышла мне навстречу из-за деревьев.

– А куда пошел Десмонд? – спросила она.

Ее ладони были изящно сложены поверх раны на груди. Ручьи крови заливали бледные пальцы и пышные рукава желтого платья.

– Он отправился за плохими людьми. Они прячутся ниже по течению ручья, – ответил я, изо всех сил стараясь не смотреть на ее рану. Глаза у девушки были цвета корицы.

– А-а, – кивнула она с улыбкой. – Десмонд отлично справляется с плохими людьми. Это работорговцы?

– Не знаю.

– Мы приехали на Запад, потому что здесь запрещено рабовладение. Мы – это вся наша семья.

Я кивнул, хотя не очень понимал, о чем речь.

– Вы покажете мне, куда идти? – спросила она. – Пожалуйста! Мне нужно найти его.

– Идите вот по этой тропе. – Я показал рукой направление.

Девушка посмотрела в ту сторону.

– Не согласитесь ли вы проводить меня? – вежливо спросила она.

Я пожал плечами:

– К сожалению, я не могу. Десмонд велел мне оставаться с лошадьми. Можно ли узнать, как вас зовут?

– Матильда Чалфонт.

– Вы жена Десмонда?

Она рассмеялась:

– Нет, глупыш! Я его сестра. Ну что ж, я пойду за ним. Благодарю вас.

– Удачи вам.

Она обошла меня и стала спускаться по тропе, но затем вдруг обернулась:

– Если я разойдусь с ним, не передадите ли вы ему сообщение от меня?

– Конечно, буду рад.

– Скажите ему, что я оставила для него мамин сливовый пудинг, но потом почти весь съела и что я прошу у него за это прощения. Хорошо?

– Хорошо.

– Спасибо! – с улыбкой ответила она.

У нее на щеках играли ямочки точь-в-точь как у шерифа Чалфонта, и у них обоих были кудрявые волосы.

Тем временем вернулся Митиваль, и мы вдвоем проследили, как девушка скрывается за поворотом. Мне хотелось сказать ему, что они престранные создания.

– Как по-твоему, что это было? – спросил я вместо этого.

– Должно быть, она очень переживала, что съела пудинг, – ответил он рассеянно, как будто не счел вопрос достойным размышлений. – Я видел, как шериф устанавливает чучела. Они и вправду похожи на людей!

– Ты считаешь, этого достаточно?

– Что? Чего достаточно? – Он смотрел на меня, явно не понимая, о чем я спрашиваю.

– Достаточно, чтобы человек… остался, – пояснил я, весьма озадаченный своим открытием. – Переживания из-за какого-то пудинга! Неужели ее удерживает здесь такая мелочь? Я думал, это должно быть что-то более важное. Пудинг! У меня в голове не укладывается. Митиваль, скажи, почему кто-то уходит, а кто-то остается?

Он наморщил лоб и уставился в собственные ладони, как будто рассчитывал найти в них ответ.

– Чтоб я пропал, Сайлас, – не знаю.

– Митиваль, может, ты мой дядя?

– Твой дядя? – удивленно переспросил он.

– У моей матери был брат.

– Нет, Сайлас. Я не думаю, что я – это он.

– Тогда кем ты мне приходишься? – возбужденно вопросил я. – Как мы связаны? Почему ты ко мне пришел? Разве тебе это не известно?

Он тер лоб в мучительных поисках ответа, который устроил бы меня.

– Я и в самом деле не… – начал он.

– Прошу тебя, хватит! Не говори больше, что ты не знаешь! – закричал я, потому что эмоции вдруг переполнили меня и я не мог сдерживаться. – Мне надоело это слышать, Митиваль! Не знаю, Сайлас! Не знаю! Не знаю! Как ты можешь всего этого не знать?

Он ответил не сразу, а когда заговорил, то был серьезен, как никогда.

– Но это так и есть, Сайлас. – (Я понимал, что он говорит мне правду.) – Неужели ты думаешь, что я стал бы что-то скрывать от тебя? А если серьезно: ты говоришь, что тебе надоело не получать ответа, но может, на самом деле тебе надоел я? В этом причина, Сайлас? Ты хочешь, чтобы я ушел? Или что?

Такое предположение застало меня врасплох.

– Нет! Конечно же нет! Я совсем не это имел в виду.

– Тогда перестань задавать мне эти вопросы! – воскликнул он с такой болью в голосе, как будто я сильно обидел его. – Не спрашивай меня о том, чего я не знаю! Тебе и так уже известно, что этого я не знаю! Я говорил тебе об этом миллион раз!

– Ладно! – остановил его я; лицо у меня горело. – Прости! Но только…

– Что «только»?

– Если достаточно пудинга, – выговорил я, с трудом подбирая слова, – почему тогда не остаются все? Почему она… – У меня прервался голос. – Почему она ни разу не приходила ко мне?

Я едва смог закончить фразу. Внезапно к горлу подступил комок. Должно быть, этот вопрос давно не давал мне покоя.

Митиваль вздохнул. Видимо, он наконец понял. Спустя несколько секунд он тихо произнес:

– Может, она и приходила, Сайлас. Просто ты не мог это видеть. Кто знает, как это бывает. Вспомнить хотя бы то, как твой Пони привез тебя сюда от самого дома.

– Да я не об этом, – прошептал я, вытирая щеки.

– Понимаю. – Он снова смотрел на свои руки, словно все еще надеялся отыскать в них правильные слова. – Понимаю, о чем ты. Сайлас, извини…

– Это я должен извиняться, а не ты. Само собой, я не хочу, чтобы ты ушел от меня. Я никогда этого не захочу. Никогда и ни за что. Без тебя я останусь совсем один.

Он слабо улыбнулся и прислонился спиной к стволу дерева, как будто вдруг обессилел.

– Вот и прекрасно, – ответил он. – Потому что я тоже не хочу от тебя уходить.

– Даже несмотря на то, что иногда я веду себя как дурья башка?

Он шутливо ткнул меня в плечо кулаком:

– Это я дурья башка.

В этот момент я поклялся сам себе, что больше не стану задавать ему эти вопросы. Они причиняют слишком много боли. Ему. Мне. Какие бы загадочные связи ни существовали между нами, какие бы причины ни заставили его стать моим спутником, главное же не в этом. Главное – что он здесь, со мной, всегда, до самого конца.

И тут мне пришла в голову одна мысль.

– Надо пойти вместе с ней, – заявил я. – Она же просила проводить ее к шерифу, я должен помочь ей.

– Принимая решение, мы всегда должны слушать свое сердце, – сказал Митиваль.

– Тогда я сделаю то, что мне подсказывает мое сердце.

4

Матильда Чалфонт не успела уйти далеко, и я без труда догнал ее, тем более что поехал на Пони, как будто чувствовал, что скоро он мне понадобится. Его копыта уверенно ступали по узкой крутой тропе, как я и предвидел.

Казалось, Матильда обрадовалась моему появлению.

– Не хотите ли прокатиться верхом? – спросил я галантно и протянул руку.

– О да, с удовольствием, спасибо! – ответила она и, ухватившись за мою ладонь окровавленными пальцами, поставила ногу в стремя и села в седло позади меня. Пони при этом не шелохнулся.

Мы продолжили спуск по склону вслед за Митивалем. Как ни странно, я так и не понял, видит его Матильда или нет, настолько увлечена она была нашей поездкой и даже засмеялась, когда мы попали под брызги водопада. Она как будто только что родилась.

Довольно быстро мы вышли к месту, где лежали связанные братья Мортон. К этому времени они очнулись и смотрели на меня полными слез глазами. Я чуть было не пожалел их, лежащих в нижнем белье на сырой земле, но спохватился при мысли о том, что это они забрали моего Па, это из-за их бессердечных поступков мы оказались в беде. И я заставил себя подавить всякие добрые чувства по отношению к ним. Спрыгнув с Пони, я пошел искать их ружья. Помощник шерифа Бьютимен, помнится, спрятал их где-то под стеной ущелья.

– Это те самые плохие люди, за которыми гнался Десмонд? – поинтересовалась Матильда, сочувственно разглядывая их из седла.

– Они были на пути к тому, чтобы стать плохими людьми, – ответил я, доставая из травы ружье. – Но может, теперь их поведение изменится к лучшему.

Меня ничуть не беспокоило, что братья услышат, как я разговариваю «ни с кем».

– Наверное, им холодно на земле, – обратилась ко мне Матильда.

Я хотел пропустить ее слова мимо ушей, но не смог. Ругая себя за мягкотелость, я направился к сложенным в стороне седлам, вытащил два подседельных одеяла и накрыл ими братьев, старательно избегая их благодарных взглядов.

Матильда улыбнулась мне, когда я снова сел верхом.

– Теперь им будет уютно, – мило заметила она.

Оттуда мы очень быстро добрались до того самого поворота, где я в последний раз видел шерифа Чалфонта и его помощника Бьютимена. Между стеной ущелья и ручьем было футов двадцать земли с крупными округлыми валунами, покрытыми мокрым мхом. На самом деле ручей был гораздо шире, чем мне казалось при взгляде сверху, и более бурным. Скорее, это была река, неглубокая, но быстрая. В громком плеске волн мне слышались хлопки миллионов ладоней.

– Митиваль! – позвал я; он остановился примерно в десяти футах от нас и повернулся. – Ты можешь перейти на другой берег и просигналить, когда я приближусь к пещере?

Митиваль посмотрел через ручей. Братья Мортон показали нам, что глубина тут всего по пояс, однако он покачал головой:

– Я бы предпочел остаться с тобой, если ты не против.

В его глазах появился незнакомый мне блеск. И вдруг я сообразил, что он, похоже, боится воды. Невероятно, но раньше я никогда не замечал за ним этой особенности.

– Конечно, – согласился я быстро, не желая выказывать свое удивление.

Возможно ли вообще такое, чтобы призрак боялся воды? В конце концов, он же не может утонуть. Но потом я подумал: «А вдруг может?» Правила ведь неизвестны. Так или иначе, умереть один раз уже больше чем достаточно – это было ясно по выражению лица Митиваля, по дрожанию его подбородка.

– Прости меня, Сайлас, – смиренно произнес он, опасаясь, что разочарует меня.

– Глупыш, – мягко произнес я и впервые за нашу совместную жизнь почувствовал себя старше его.

– Я могу перейти на тот берег! – вдруг воскликнула Матильда. – Обожаю воду!

И с этими словами она соскользнула со спины Пони, подбежала к ручью и нырнула в поток. В тот же миг я потерял ее из виду.

Мы прошли еще примерно с четверть мили. Припоминая то, что было видно с края ущелья, я более или менее представлял, где мы находимся. Трудно было поверить, что всего лишь этим утром я был там, наверху, с маршалом Фармером и с замиранием сердца заглядывал в зияющую пропасть. Со дна ущелья не просматривались ни камни, ни кустарник, только крутые каменные стены возносились в небо. Раньше мне они казались желтыми, как глина. Но теперь они стали ярко-фиолетовыми – цвета заката. А еще выше простиралось лавандовое небо без конца и без края.

Где-то далеко опускалось за горизонт солнце. Его свет отражался в нависающих скалах, отчего они переливались расплавленным оранжевым стеклом. Но сам закат как будто принадлежал иному миру, более не досягаемому для меня. Тут, на дне ущелья, не было ни запада, ни востока, ни севера, ни юга. Даже верха и низа не было. Одно только прихотливое течение ручья. Вперед и назад. И неприступные вертикали стен, которые отрезают меня от того мира, где есть стороны света, города и океаны. Я думал о Сцилле и Харибде, о том, как Улисс…

– Пони лучше оставить здесь, – прошептал Митиваль. – А то вдруг он заржет или еще что…

Я заморгал, не сразу сообразив, о чем он говорит.

– И ты должен сосредоточиться, Сайлас! – укорил меня Митиваль. – Сейчас не время мечтать. Нужно быть начеку!

Я кивнул. Разумеется, он прав. Его слова подействовали на меня, как пригоршня холодной воды в лицо.

Сайлас, будь начеку!

Я спешился и привязал Пони к большому камню на берегу. У меня было опасение, что он попытается пойти за мной, однако он как будто понял, что должен остаться. Честное слово, если бы я мог объяснить свою уверенность в том, что это существо умеет читать мои мысли, то объяснил бы! Но я не мог.

И точно так же я не мог объяснить, зачем привел его сюда. Практического смысла в этом не было. Возможно, где-то в глубине моей души имеется место столь же древнее, как эти каменные стены. И там живет знание о том, что в разворачивающихся событиях Пони предстоит сыграть ключевую роль.

5

Вечер почти полностью вступил в свои права. Воздух уплотнился, тени окрасились в темную синеву ночи, а края предметов потеряли резкость. В это время суток, в эти минуты между светом и тьмой я всегда ощущаю себя словно провалившимся в сновидение. «Это час троллей и гномов, – говорил Па, – злых эльфов и королей гоблинов». Вот и сейчас мне казалось, будто я откуда-то сверху наблюдаю за тем, как я, некий странствующий рыцарь, иду по дну ущелья. И я – это не я, а он.

Ну вот опять! Снова мои мысли убежали неизвестно куда. Не знаю, почему я так люблю мечтать! Митиваль прав. Нужно сосредоточиться. Приструнить непослушные мысли.

Митиваль толкнул меня локтем в бок.

– Я начеку! – вскинулся я.

– Ш-ш-ш!

Он показал мне туда, где чуть впереди, на крутом повороте ручья лежало первое из чучел, изготовленных шерифом Чалфонтом и помощником Бьютименом. Они установили его так, чтобы казалось, будто человек стоит за крупным валуном, опираясь на него локтями. В руках чучела была длинная палка, изображающая ружье, направленное в сторону пещеры. Неподалеку второе чучело целилось туда же. Должен признать, выглядели они весьма правдоподобно. Сначала мне эта затея не показалась толковой, но даже с того места, где я стоял, чучела легко можно было принять за стрелков, а ведь от них до пещеры было гораздо дальше, чем до меня.

О том, где находится вход в пещеру, я догадывался по направлению «оружия» в руках чучел. И еще я помнил, что стены вокруг входа вздувались, как две занавески на ветру, из-за чего казалось, будто пещера втиснута внутрь огромной каменной складки.

У первой из этих «занавесок» я замедлил шаг и прижался к стене. Когда я обошел ее, то увидел в сотне футов впереди шерифа и его помощника. Они брели бок о бок, шлепая ногами по воде и не пытаясь быть беззвучными или незаметными для тех, кто находился в пещере. Наклонив голову, они делали вид, будто полностью погружены в легкую беседу, и даже посмеивались в подражание братьям Мортон. За плечами у них висели тушки кроликов. В руках они держали ружья – расслабленно, опустив дула к земле. В синем вечернем воздухе они были удивительно похожи на близнецов, возвращающихся с охоты. План работал!

До входа в пещеру им оставалось около тридцати футов. Когда я смотрел на нее сверху, зияющее отверстие не казалось таким большим. На краю сидели двое мужчин и, свесив ноги, курили. Я догадался, что это и есть Мордовороты. Они не обратили особого внимания на приближение шерифа и его помощника, даже когда Бьютимен (какой все-таки смельчак!) дерзко помахал им рукой. Ни один из Мордоворотов ничего не заподозрил.

Когда шерифу и его помощнику оставалась всего дюжина футов до пещеры, до меня донеслись слова одного из Мордоворотов:

– Наконец-то! Вас только за смертью посылать.

Шериф Чалфонт ответил, не поднимая головы:

– Мы бросим вам кроликов, чтобы удобнее было забираться.

Ему даже удалось произнести это более тонким голосом, похожим на тенор братьев.

Мордовороты отложили свои ружья, чтобы было сподручнее ловить тушки, но в этот момент из глубины пещеры вышел человек с накинутым на плечи одеялом. Без всяких предисловий он заорал:

– Лезьте наверх, дохляки вы бестолковые!

Я немедленно узнал этот голос: Руф Джонс! И должно быть, в тот же миг он понял, что двое людей внизу – не братья Мортон. Быстрее, чем я мог уследить, шериф и его помощник вскинули винтовки и выстрелили снизу в Мордоворотов. По ущелью пронеслось эхо ружейных залпов, и один из Мордоворотов свалился в ручей головой вперед. Второй отпрянул – пуля задела его, но не убила. Руф Джонс упал на землю и отполз внутрь пещеры.

Оттуда раздались звуки большого переполоха, и я увидел, что шериф с помощником бросились в укрытие под стеной ущелья. Затем Бьютимен перебежал за выступ по другую сторону от входа в пещеру.

Вдруг откуда ни возьмись налетел ветер. Резко похолодало.

– Эй, слушайте! – крикнул шериф Чалфонт, обращаясь к людям в пещере. – Роско Оллереншоу! Мы окружили вас! Выходите с поднятыми руками!

Шериф еще не закончил, как несколько ружейных выстрелов срикошетили о скалу рядом с ним, и он снова вжался в стену. Его помощник ответил огнем из-за выступа, за которым прятался.

– Все бесполезно, вы окружены! – еще громче заорал шериф Чалфонт.

Сразу после этого он сделал пару выстрелов в противоположную стену ущелья, туда, где были установлены чучела. Звук стрельбы отскочил несколько раз от скал, и люди в пещере тут же начали стрелять в чучела, что дало шерифу и помощнику Бьютимену возможность высунуться и выстрелить в пещеру. Конечно, это был правильный маневр, но из своего укрытия я видел, что они находятся слишком близко и слишком низко, чтобы их выстрелы попали внутрь. Они могли палить только в потолок пещеры рядом со входом. Должно быть, оставшийся в живых Мордоворот тоже это понял, потому что он лег на живот и пополз к краю пещеры. Они не могли видеть его, а я мог, так как был довольно далеко.

– Руф Джонс! Нам известно, кто ты! – снова выкрикнул шериф Чалфонт, одновременно перезаряжая винтовку. – Нам нужен только Оллереншоу, а не ты! Так что брось оружие и выходи, и тебе…

Мордоворот добрался до края пещеры и стал стрелять вниз. Шериф Чалфонт снова припал к стене, но на этот раз недостаточно быстро. Судя по короткому стону, одна из пуль попала в него. Помощник Бьютимен выскочил из-за выступа и одним метким выстрелом снял Мордоворота.

– Деси?.. – крикнул он, возвращаясь в укрытие.

– Я в порядке, только руку оцарапало! – отозвался шериф Чалфонт.

Тем временем света в небе почти не осталось. Послышались далекие раскаты грома. Ветер бил нам в спины, выл и свистел. Надвигалась гроза.

– Оллереншоу! – снова подал голос шериф Чалфонт и отошел от стены на шаг. Винтовку он держал у плеча. Из запястья его левой руки текла кровь. – Мы сняли еще одного из твоих людей! Остался всего один. Игра окончена, признай это. Выходи, и закончим поскорее.

– Игра не закончена! – ответил низкий голос из пещеры. Значит, это и был Оллереншоу. – И до конца еще очень далеко.

Тут я заметил, что на противоположном берегу стоит Матильда и отчаянно машет мне руками, куда-то показывая. Я посмотрел туда. На стене ущелья прямо над входом в пещеру сидел мужчина с ярко-синими пальцами и целился в шерифа.

– Шериф, сверху! – завопил я.

Он поднял голову как раз в тот миг, когда вспышка молнии осветила небо. И все под этим небом разбилось вдребезги.

Глава девятая

То была река,

А это море!

Песня «Это море» группы «Waterboys»

1

Не помню, чтобы я нажимал на спусковой крючок, однако выстрелило то ружье, которое было у меня в руках. Человек, который собирался убить шерифа Чалфонта, дернулся всем телом и распластался на земле под раскат грома, догнавший молнию. Отдачей от выстрела меня бросило спиной в ручей. Течение, подстегиваемое ветром, схватило меня и понесло в бурных волнах, и я никак не мог ухватиться за камни, чтобы противостоять ему. Самое отчетливое, что я запомнил, пока барахтался и захлебывался водой, – это ощущение, будто меня утягивает на дно огромное морское чудище. И еще меня беспокоил вопрос, убил я человека с синими пальцами или нет. Я молился Маме: «Сделай так, чтобы я не убил его!», потому что не хотел, чтобы убийство стало моим последним действием на этом свете. Еще я молился о том, чтобы она встретила меня на другой стороне, если действительно пришло мое время, ибо я отчаянно скучал по ней. Все эти мысли одновременно бились в моей голове, когда вдруг чья-то решительная рука схватился меня за волосы и вытащила из воды, как рыбу на крючке. Ущелье звенело выстрелами. Я жадно набрал в грудь воздуха, хотя это оказалось непросто – легкие как будто сдавило камнем. А спас меня помощник Бьютимен. Левой рукой он вцепился в мои волосы, пока правой продолжал стрелять из винтовки. Едва он успел толкнуть меня в безопасное место под самой стеной ущелья, как пуля срезала верхушку его левого уха.

Помощник Бьютимен отступил на несколько шагов, прикрывая окровавленное ухо левой рукой, но не переставая стрелять правой. Пошел дождь и только усилил хаос – он лил как из ведра, к тому же сразу наступила ночь такая черная, что хоть глаз выколи. Я ничего не видел в этой темноте и успевал что-то заметить, только когда вспыхивала молния и заливала место боя желтым свечением.

В перестрелке наступила небольшая пауза, потому что помощник Бьютимен отскочил к стене, чтобы перезарядить винтовку. В очередной вспышке молнии я увидел, что шериф Чалфонт смотрит на нас с другой стороны от входа в пещеру. Помощник закончил вставлять патроны и подал ему сигнал: «Все чисто». Следующая молния осветила шерифа, пробирающегося вдоль стены к точке под самым входом. В этом месте берег почти исчез, так как ручей быстро набухал дождевой водой и волны плескались уже у самой стены ущелья.

Стало очевидно, что ситуация зашла в тупик. Мы находились слишком близко к пещере, и угол наших выстрелов был слишком крутым, чтобы мы могли попасть внутрь пещеры. Но и пули гангстеров не доставали до нас. Это была простая геометрия.

Помощник шерифа опустился на корточки, чтобы зарядить обе свои винтовки.

– Спасибо, что вытащили меня, – произнес я, когда выкашлял всю воду, которой наглотался, пока барахтался в ручье.

– Не сейчас, Заморыш.

Я кивнул и прислонился к стене рядом с ним. Кровь из его уха текла вниз по шее и по плечу.

– Давайте я перевяжу вашу…

– Заткнись! – Полагаю, ему стало неловко за свою резкость, потому что почти сразу, не глядя на меня, он добавил: – Это был хороший выстрел. Ты спас Деси жизнь.

– Надеюсь, я не убил того человека.

– А я надеюсь, что убил! – выпалил Бьютимен. – Но если тебя это утешит, то, скорее всего, он еще жив. Это он сейчас стреляет.

– Мне кажется, это Руф Джонс.

– Стреляют и тот и другой, – уточнил Бьютимен и вручил мне одну из своих винтовок. – И именно поэтому, если сюда кто-то спустится, тебе придется стрелять, слышишь? Никаких «Ой мамочки, надеюсь, я никого не убил» и тому подобной чепухи! Это не игра, Заморыш. Волшебные лошадки не примчатся к нам на помощь, ты это понимаешь?

– Да.

– Роско Оллереншоу! – загремел голос шерифа Чалфонта, перекрывая шум дождя и ручья. – Выходи и сдавайся! Тебе некуда идти, и ты сам это знаешь. Нам остается только набраться терпения и немного подождать. В конце концов у вас закончатся еда и питье. Почему бы не облегчить нам всем жизнь и не сдаться прямо сейчас?

– Кому это – вам всем? – донесся ответ. – Вас всего трое, если я вообще умею считать. На том берегу два чучела. Или вы думали, что я идиот?

– Ага! – весело поддел его помощник Бьютимен.

– Сейчас сюда подойдут мои люди! – рявкнул Оллереншоу. – Они из вас фарш сделают!

– Ты говоришь о тех двоих парнишках, которых мы повязали выше по течению? – хладнокровно поинтересовался шериф. – Или о том человеке с синими пальцами, который сейчас истекает кровью на краю скалы?

– У меня есть для вас предложение! – после короткого молчания выкрикнул Оллереншоу.

– Если ты хочешь подкупить нас, то не стоит и начинать! – ответил шериф.

– Выслушайте меня сначала! Речь идет об огромных деньгах, которых хватит, чтобы озолотить и вас, и ваших спутников, – не сдавался Оллереншоу.

– Если бы меня волновали деньги, – сказал шериф, – я бы сейчас мыл золото на приисках в Калифорнии.

Его помощник подмигнул мне:

– Когда-то мы и вправду мыли золото на приисках.

– О золоте я вам и говорю! – воскликнул Оллереншоу. – О золоте, а не о фальшивых банкнотах! О самом настоящем золоте! На двадцать тысяч долларов! Оно где-то спрятано, но здесь со мной не кто иной, как Мак Боут, и он рассказал мне, где его искать!

Сердце в моей груди замерло.

2

Последовала долгая пауза. Шериф Чалфонт оглянулся на меня – может, потому, что решал, что сказать дальше. Ливень, который еще минуту назад переполнял наши органы чувств, вдруг стих, и в тишине у нас появилась возможность хорошенько подумать. Небо очистилось от туч. Все вокруг нас заблестело в лунном свете.

– Боюсь тебя огорчить, – заявил шериф Чалфонт самым спокойным тоном, – но с тобой вовсе не Мак Боут! Но вот что я тебе скажу. Отпусти-ка его, а уж я постараюсь, чтобы судья узнал об этом. Может, тебе даже скостят пару лет за сотрудничество с нами. Эй, Руф Джонс, ты слушаешь? Тебя это тоже касается! – Не переставая говорить, шериф подал какой-то сигнал своему помощнику, изобразив пальцами шагающего человечка.

– Оставайся здесь, Заморыш, – прошептал мне помощник Бьютимен и прижал мою голову к каменной стене, чтобы я не оказался под огнем. – Не двигайся отсюда ни на шаг.

Затем и сам прижался к скале так, что щека сплющилась о камень, и полез наверх. Я вспомнил, как напуган он был во время нашего спуска на дно ущелья. Надо же! Теперь он карабкался по отвесной стене так, будто слово «страх» ему вообще не было известно.

– То есть вы хотите сказать, что вам не нужно золота на двадцать тысяч долларов? – выкрикнул из зева пещеры Оллереншоу.

– Конечно нужно! – сказал шериф почти дружелюбно; я понимал, что он тянет время, чтобы Бьютимен успел добраться до цели. – Разве есть такой человек, который отказался бы от двадцати тысяч? Просто я не уверен в том, что ты знаешь, где спрятано это золото.

– Так это знает Мак Боут, а он тут, в пещере! – проорал в ответ Оллереншоу. – Готов на что угодно поспорить, что он легко с вами сговорится, лишь бы не попасть в тюрьму! Кстати, я тоже не прочь! Двадцать тысяч долларов на всех хватит! Так почему бы нам не покончить со стрельбой? Вы уберете оружие. Я уберу оружие. И мы обо всем договоримся по-хорошему, как и подобает деловым людям!

Шериф Чалфонт насмешливо фыркнул:

– Этот парень не рассказал про золото, когда твои люди избивали его, чтобы вышибить признание, – напомнил он бандиту. – С чего ты взял, что сейчас он сдастся? А вообще, пора тебе признать ошибку, Оллереншоу. Он не Мак Боут!

– Нет, он Мак Боут! И он согласился рассказать мне, где спрятано золото.

В этот момент я увидел невероятное – через ручей к пещере шел не кто иной, как маршал Фармер! Пришлось протереть глаза, но все так и было: с воинственным видом он брел по бурлящей воде. Двух часов не прошло с тех пор, как я вынужден был счесть его погибшим, однако вот он собственной персоной, отчетливо видимый в лунном свете, преодолевает течение, словно упрямый бык.

– Хватит, Оллереншоу, твоя болтовня начинает утомлять меня! – воскликнул шериф; он пока не заметил маршала, хотя тот уже вышел на берег и пробирался по мокрым камням к лестнице. – Давай-ка уже заканчивать!

– Сначала вы! Бросьте оружие!

– С какой стати я должен бросать оружие? – расхохотался шериф. – Все козыри у нас, а у тебя больше нет карт! Нет людей! Нет золота! У тебя ничего нет!

– А это что, по-вашему?

С этими словами Оллереншоу вытолкнул к краю пещеры моего Па, где бы мы все могли увидеть его: во рту кляп, руки и ноги связаны. Сам Оллереншоу стоял прямо за ним, вжимая в спину Па дуло револьвера.

Я едва не задохнулся от ужаса, увидев Па в таком положении, скрюченного, с окровавленным лицом.

– ВОТ МАК БОУТ! – заорал Оллереншоу как безумный; в сиянии луны его лицо казалось белым, словно мрамор, словно белое надгробие на черном кладбище. – Он сам мне в этом признался! И сказал, что ОТВЕДЕТ МЕНЯ ТУДА, ГДЕ ЗАКОПАНО ЗОЛОТО!

– Это блеф! – выкрикнул шериф.

– Если это блеф, то у меня нет причин сохранять ему жизнь! Бросьте оружие – или Я УБЬЮ ЕГО ПРЯМО СЕЙЧАС!

Маршал Фармер, вымазанный в грязи с головы до ног, добрался до начала лестницы и начал подниматься по ступенькам.

– Отпусти его, Оллереншоу! – очень спокойно крикнул шериф Чалфонт, затем отступил от стены ущелья так, чтобы Оллереншоу видел его поднятую над головой винтовку. – Я позволю тебе уйти, если ты его отпустишь!

– Я СКАЗАЛ – БРОСЬТЕ ОРУЖИЕ! – взвизгнул гангстер и передвинул дуло револьвера к виску Па. – БРОСЬТЕ, ИЛИ Я ВЫШИБУ ЕМУ МОЗГИ!

– БРОСАЮ! СМОТРИ! – ответил шериф, кидая винтовку на землю и показывая пустые ладони.

– И ТОЛСТЯК ТОЖЕ! Или вы думаете, я не знаю, что он лезет сюда?

– Джек! – коротко выкрикнул шериф, и его помощник послушно соскочил со стены и тоже поднял руки кверху, чтобы показать, что он безоружен. – Вот! Видишь? Мы бросили винтовки. А теперь отпусти его!

– Вас было трое!

– Нет, нас только двое! – ответил шериф, а помощник Бьютимен взглядом приказал мне не выходить из укрытия. – У нас магазинные винтовки!

– Я слышал три разных ружья. Я знаю, что вас трое! – чуть не забился в истерике Оллереншоу.

К этому моменту маршал Фармер залез на верхнюю ступеньку, но прятался под самым краем пещеры. Из-за того что на его мокрую одежду налипла глина, он словно слился со скальной стенкой. Это было просто чудо, что до сих пор его никто не заметил.

– Послушай, Оллереншоу, – продолжал шериф, не опуская рук, – вот как мы сейчас поступим. Мы перейдем на другой берег, чтобы дать тебе время спуститься! Затем ты пойдешь к водопаду, возьмешь лошадей и уедешь. Просто оставь здесь этого человека, а сам иди куда хочешь.

В ответ мы услышали самое неожиданное, что только можно было представить в этой ситуации: смех. Оллереншоу, давясь от хохота, едва смог произнести:

– Да вы что, и правда думаете, будто я куда-то уйду от золотых монет на двадцать тысяч долларов? Руф, стреляй!

Затем одновременно произошло два события.

3

Во-первых, из глубины пещеры появился Руф Джонс в желтом плаще, готовый выстрелить в двоих безоружных служителей закона, стоящих у него на виду. Второе событие я буду помнить в мельчайших деталях до самой моей смерти: тишину ущелья разорвал пронзительный звук, похожий на крик из иного мира. Это было ржание Пони. Это он несся по берегу к пещере! В темноте видна была только его белая морда с широко раздутыми ноздрями и оскаленными зубами. Казалось, к нам по воздуху летит бестелесный череп. Конечно, никто, кроме меня, не мог видеть, что верхом на Пони сидит Митиваль и гонит его во весь опор.

Руф Джонс тут же направил свое ружье на Пони. Должно быть, он подумал, что это скачет тот самый третий полицейский, о котором говорил Оллереншоу. Этого было достаточно, чтобы шериф с помощником подобрали свои винтовки и укрылись под стеной ущелья.

– СТРЕЛЯЙ В ШЕРИФОВ, А НЕ В ЛОШАДЬ, ТУПИЦА! – набросился на Джонса Оллереншоу.

Однако шериф Чалфонт и помощник Бьютимен уже возобновили стрельбу, и Руф Джонс, не слушая босса, нырнул обратно в пещеру.

– ИДИОТ! – крикнул ему в спину Оллереншоу и стал стрелять в них сам.

Для Па этой краткой сумятицы было достаточно. Изогнувшись всем телом, он с размаху вонзил локоть бандиту под ребра, а когда тот от боли согнулся пополам, ударил его по голове связанными кулаками, как молотом. Оллереншоу упал на землю, но, прежде чем Па смог атаковать его в третий раз, перекатился в угол пещеры, лег на спину и направил на Па револьвер. Когда он уже нажимал на спусковой крючок, из-под края пещеры вдруг выскочил маршал Фармер и схватился за дуло револьвера. Раздался громкий шлепок, как будто что-то мокрое упало на камень. Оружие выстрелило прямо в корявые натруженные ладони маршала Фармера. На краткий миг он замер на самом краю пещеры, глядя на обрубки, торчащие из его запястий, потом разом, прямой, как ствол, рухнул со скалы вниз. От ручья не донеслось ни единого всплеска.

Но задумываться над этим мне было некогда. Оллереншоу в бессильной ярости стукнул о стену револьвером, а тем временем Па умудрился закинуть себе на плечи бочонок и ринулся на гангстера. Тот смог сделать всего один выстрел наобум, прежде чем Па швырнул в него бочонок. Попади этот бочонок в цель, Оллереншоу погиб бы на месте, однако он успел дернуться в сторону, так что бочонок лишь слегка зацепил его и, ударившись о землю, рассыпался на части. В следующий миг из разбитого бочонка в воздух поднялся белый порошок и закрыл всю пещеру серебристой завесой. После этого я не мог видеть то, что происходило внутри.

Помощник Бьютимен и шериф Чалфонт взлетели по лестнице и бросились в пещеру. Я намеревался бежать за ними, но тут краем глаза заметил желтый плащ, спускающийся по веревке с дальнего конца карниза под пещерой.

– Нет, не уйдешь, Руф Джонс! – закричал я и прицелился.

– Черт бы тебя побрал! – рявкнул он и запрокинул голову так, что казалось, будто он полезет обратно в пещеру. Но вместо этого он прыгнул на меня! И всем весом придавил к земле. В моей голове взорвались яркие звезды, и на долю секунды я потерял представление о том, где я и что я. Но потом я осознал, что лежу на спине, а Руф Джонс пытается слезть с меня. При падении я выронил винтовку, однако не был беспомощен: стоило мне подумать о том, как Джонс приехал к нам среди ночи и забрал Па, как во мне вскипала ярость и наполняла новой для меня силой.

Когда он попробовал встать, я схватил его за ногу, вцепился в нее обеими руками что было мочи. Как он ни старался стряхнуть меня, как ни оттаскивал за волосы, чуть не вырывая их с корнем, я не разжимал рук. Наконец он стал отлеплять от себя мои пальцы, один за другим, и тогда я укусил его за бедро. От боли Руф Джонс заорал благим матом и ударил меня в лицо коленом другой ноги. В моем носу что-то хрустнуло, рот наполнился кровью. Только после этого я отпустил его.

Я опять упал навзничь, а Джонс сорвался с места, надеясь убежать. Но вдруг путь ему преградил Пони. Он взвился перед Джонсом на дыбы, вытянувшись в высоту на добрых десять футов, и издал оглушительный звук. Обычно мы не причисляем лошадей к животным, издающим рев наподобие львов и слонов, однако именно такой звук производил Пони, когда опускал копыта на Руфа Джонса. Он ревел с пеной у рта, выпучив глаза. Руф Джонс вскинул руки, пытаясь защитить лицо, и попятился к скале, но это ему не помогло. Копыта Пони превратились в молоты, неумолимо бьющие Джонса по голове. И нет никаких сомнений в том, что Пони затоптал бы его до смерти, если бы с лестницы не спрыгнул помощник Бьютимен, обсыпанный белым порошком, и не стукнул Джонса по затылку кулаком. Руф Джонс тут же обмяк и упал на землю, что и спасло ему жизнь, ибо только тогда Пони перестал нападать на него.

Мне хотелось что-то сказать помощнику шерифа, но я не знал что. Тем временем он рывком поставил меня на ноги и чуть ли не зашвырнул на лестницу.

– Живей! – велел он мне со странным напряжением в голосе.

Я забрался по ступенькам и запрыгнул в пещеру. В ней все было покрыто тем белым порошком. Первым я различил Роско Оллереншоу, который неподвижно лежал у разбитого бочонка. Затем увидел у стены шерифа Чалфонта, который нагнулся над моим Па. У Па весь живот был залит кровью, и шериф поспешно пытался перевязать рану.

– Па! – воскликнул я и опустился рядом с ним на колени.

Па обратил на меня непонимающий взгляд. Его лицо тоже все побелело от порошка. За исключением глаз. Они сияли синевой.

– Сайлас?.. – выговорил он, едва способный поверить в то, что я ему не привиделся.

– Сайлас, пододвинься, мне нужно место, – сказал шериф Чалфонт, стягивая с себя рубашку, чтобы остановить ею кровотечение.

– Он ранен? – спросил я, потому что не понимал, что происходит.

– Как ты сюда попал, Сайлас? – прошептал Па.

– Я приехал за тобой, Па, – ответил я и взял его за руку. – И привел шерифа. Я знал, что тебе нужна помощь.

– Еще как нужна, – согласился он. – Я думал, они меня отпустят, если я выполню их требования, но…

– Поберегите силы, – сказал шериф Чалфонт; его руки были красными от крови.

Я сжал руку Па.

– …Не надо было оставлять тебя одного, Сайлас, – чуть слышно проговорил Па. – Я не знал, как быть. Я только хотел, чтобы ты был в безопасности.

– Знаю, Па.

– Я обещал ей, что буду беречь тебя.

– Знаю.

Кровь струей била из раны. На фоне белого порошка она казалась неестественно-алой.

– Митиваль с тобой? – Я с большим трудом разобрал, что говорит Па.

Митиваль кивнул.

– Да, он прямо здесь, рядом с тобой, Па.

Па улыбнулся и закрыл глаза.

– Твоя мама однажды пыталась спасти мальчика, который тонул в пруду. Я тебе не рассказывал об этом?

Митиваль заморгал и вопросительно посмотрел на меня.

– Нет, Па, не рассказывал, – ответил я.

Сзади ко мне подошел помощник Бьютимен и осторожно положил руку на мое плечо. Вот тогда я понял, что Па умирает.

– Я взял с собой ее скрипку, – сказал я. – Не знаю зачем…

– Ты взял ее с собой? – Его глаза вдруг широко открылись, словно я ответил на какой-то вопрос, давно мучивший его своей неразрешимостью. Он поднял другую руку и положил ее поверх моей так, что моя ладонь оказалась зажата между его ладонями. – Ты хороший мальчик, Сайлас. У тебя будет прекрасная жизнь. Ты преуспеешь в этом мире. Быть твоим Па – лучшее из того, что со мной случалось.

– Пожалуйста, Па, не уходи. Я не хочу оставаться один.

Но он ушел.

4

Это нечто – наблюдать, как душа покидает свою земную обитель. Не могу сказать, почему я наделен способностью это видеть или почему для меня нет четкой грани между живыми и мертвыми. И я не знаю, почему некоторые души задерживаются, а другие нет. Мамина душа не задерживалась. И душа Па тоже. Она оторвалась от тела и уплыла, неподвластная гравитации. Вы когда-нибудь видели, как над летним полем стоит горячий воздух и размывает края предметов по другую сторону? Душа, улетающая с земли, выглядит так же. По крайней мере, для меня. Возможно, другие люди видят это иначе, но я могу описывать только свое восприятие.

Митиваль медленно закрыл глаза Па. Я даже плакать не мог, поскольку был захвачен чудом происходящего. По сей день, а с тех пор прошли годы, я не могу слишком печалиться из-за перехода души из одного мира в другой, ибо знаю, как обстоят дела, как они являются к нам и исчезают в разные годы на протяжении всей нашей жизни. В чем-то они похожи на ферротипы моего Па, как мне кажется. Мы не видим на них изображения, пока воздействие солнечного света или иного таинственного агента не сделает их видимыми для нас. Но изображения там есть.

Шериф Чалфонт поднял на меня взгляд, полный сострадания и боли.

– Прости, Сайлас, – произнес он.

Слова не шли ко мне. Шериф опустил голову и тяжело вздохнул. Помощник Бьютимен, который так и стоял позади меня, положив руку на мое плечо, крепко прижал меня к себе, уперев подбородок мне в макушку.

Странно было это проявление нежности в нем, но в ответ я сжал его руку так, как не сжимал ничего в своей жизни. Ибо он был жив и дышал, а мне это было нужнее всего.

5

Мы оставались в пещере до конца ночи. Подробности тех часов я помню смутно. Знаю, что после того, как порошок наконец осел, стали видны необъятные размеры пещеры – она уходила вглубь скалы футов на сто и достигала сорока футов в самой высокой точке свода. В ней, несмотря на обилие различных вещей, царил порядок, как на складе. В каждом уголке или щели были сложены бочонки с химикатами и стопки поддельных денег в рост человека. Все было присыпано белой пылью, и мне не нужно было спрашивать, что это за вещество. Нитрат серебра, я сразу понял это по его запаху.

Помощник шерифа Бьютимен приволок Руфа Джонса в пещеру и привязал его спиной к спине Оллереншоу, который так и не пришел в сознание. По какой-то причине – то ли рассчитывая на милость суда в случае его содействия полиции, то ли просто желая облегчить совесть – изворотливый бандит был крайне разговорчив в ту ночь. Невзирая на то что во рту у него почти не осталось зубов и один глаз полностью заплыл, Руф Джонс начал щедро делиться тонкостями их преступного бизнеса, как будто шериф с помощником о чем-то его спрашивали. Но они не спрашивали. Они знали, что рядом лежит мертвый человек. Это обстоятельство требует от окружающих молчания. Но Руфа Джонса подобные соображения не тревожили.

– Видите вон ту штуковину? – говорил он с наигранной живостью, которую я помнил с той ночи, когда забрали Па. – Это гравировальный станок для нанесения узоров. Правда, на этот раз мы им не так уж много пользовались. Пробовали кое-что новенькое. Вот там слева – видите? – Он подбородком указал в левый дальний угол пещеры. – Там мы полоскали в растворителях банкноты, чтобы смыть с них чернила. Небось вам интересно узнать, где мы брали банкноты, да?

– Закрой свой рот, – сказал помощник шерифа.

Руф Джонс сплюнул еще один выбитый зуб и пожал плечами:

– Просто я думал, вам нужно разузнать все до последней мелочи. Ну, как хотите.

– Мне следовало бы пристрелить тебя прямо здесь за то, что ты изуродовал мне ухо.

– Это не я! Я ужасно стреляю.

– Заткнись уже, наконец!

– Кстати, я готов давать показания против Оллереншоу. Мне известны все детали его плана. Я всеми силами буду помогать полиции и суду в обмен на некоторое снисхождение. Не забудьте упомянуть об этом судье.

– Хватит болтать! – коротко приказал шериф.

Все это происходило у меня за спиной, пока я продолжал сидеть возле тела Па, накрытого одеялом. Митиваль сидел рядом и обнимал меня за плечи. За ночь я ни разу не сдвинулся с места.

– Я только хочу, чтобы вы знали: у меня и в мыслях не было, что все зайдет так далеко! – не умолкал Руф Джонс. – По природе я вовсе не жестокий человек. Я фальшивомонетчик, да, но не убийца. Можете любого спросить.

– Ты когда-нибудь закроешь свою пасть?! – с угрозой в голосе спросил помощник Бьютимен.

– Это все Док Паркер виноват, если хотите знать мое мнение, – зачастил Руф Джонс, стремясь выложить как можно больше сведений. – Предполагалось, что он будет мозгом нашего дела, но он во всей этой химии вообще не разбирался! Даже не смог понять, отчего у него пальцы посинели. Между прочим, это ведь он рассказал Оллереншоу о фотографе из Боунвиля! Это все его затея! Он сказал Оллереншоу, что фотограф, у которого он заказывал портрет жены, умеет делать отпечатки на бумаге. Тогда Оллереншоу поехал в Боунвиль, чтобы поподробнее узнать об этом фотографе. И что? Стоило ему услышать, что фотограф этот родом из Шотландии, все – тут же решил, что это не кто иной, как Мак Боут, легендарный фальшивомонетчик, скрывающийся под новым именем. Он и всех нас в этом убедил!

Думаю, Руф Джонс смотрел на меня, пока рассказывал об этом, но я ни разу не оглянулся.

– В общем, когда Оллереншоу вернулся сюда, – тараторил Джонс, – то приказал мне взять близнецов и пару запасных лошадей и привезти фотографа в пещеру. Ну я так и сделал. Ничего личного. И не забудьте: если бы я привез и мальчишку, как мне было велено, то сейчас бы он уже был мертв, как и его отец. Так что в некотором роде я спас ему жизнь и надеюсь, что вы, парни, так и скажете судье, если он…

Ему не удалось закончить фразу, потому что помощник Бьютимен подошел к нему сзади и второй раз за вечер ударил его по голове. Руф Джонс второй раз за вечер лишился чувств.

– Ну наконец-то, – утомленно выдохнул шериф Чалфонт.

– Некоторые люди не понимают, когда нужно помолчать, – заметил его помощник и занялся своим ухом, из которого по-прежнему текла кровь.

Без болтовни Джонса в пещере установилась глухая тишина. У меня возникло странное ощущение: как будто я, бестелесный, парю под сводами пещеры и смотрю сверху на самого себя. Я видел, как жалко я выгляжу. Как я мал. И как одинок. Как и при въезде в Чащобу, мое лицо вымазано засохшей кровью, только теперь это была не моя кровь, а Па, потому что я прижался к его груди лицом, перед тем как шериф накрыл тело одеялом. Я помню, как смотрел на себя из какого-то другого места и думал: «Должно быть, это печать моей судьбы – наполовину красное, наполовину белое лицо. Так я и живу – наполовину в мире живых и наполовину в мире мертвых».

– Эй, Сайлас, – ласково окликнул меня шериф, – не хочешь посидеть рядом со мной?

Он расположился около корзины с яблоками. Другой еды в пещере фальшивомонетчиков не было.

– Нет, спасибо, – ответил я.

Кровь из носа у меня больше не текла, хотя нос распух и сильно болел. Но я как будто оцепенел.

– Может, поешь? – спросил шериф, протягивая мне яблоко.

Его рукав был покрыт коркой подсохшей крови, и непонятно было, то ли это его кровь из раны от задевшей его пули, то ли кровь моего Па.

Я качнул головой.

– Вот что, Джек, – обратился шериф Чалфонт к помощнику, – когда закончишь со своим ухом, может, попробуешь найти тех кроликов, которых мы с тобой сегодня подстрелили? Надо бы приготовить для Сайласа горячую похлебку. Здесь, кроме яблок, нечего есть.

– Прямо сейчас и пойду, – подскочил помощник Бьютимен.

Он заменил намокшие банкноты, которыми останавливал кровь из уха, на пачку свежих, прижал их шляпой и направился к лестнице.

– И вот еще что, Джек, – окликнул его шериф, – проверь заодно, как там его конь, хорошо? Надо привязать его покрепче, чтобы не убежал.

– Пони никуда не убежит, – тихо сказал я.

– Деси, брось-ка мне парочку яблок, – попросил помощник шерифа. – Этот волшебный конь заслуживает награды за поимку вон того пустомели. Видел бы ты, Деси, как он обрушился копытами на Джонса. В жизни ничего подобного не видывал.

Шериф кинул ему несколько яблок, и Бьютимен спустился к ручью.

Через несколько часов в пещере запахло похлебкой из крольчатины. Шериф пытался накормить меня, даже поднес к моему рту ложку, словно я был младенцем, но я не мог проглотить ни капли. Остаток ночи и шериф, и помощник Бьютимен по очереди справлялись о моем состоянии. Оба они были хорошими людьми.

Глава десятая

Не боюсь теперь ни грома, ни моря, ни вихрей!

Франсуа Фенелон. Телемак. Перевод Ф. Лубяновского

1

Как только рассвело, шериф Чалфонт поднялся на край ущелья проверить, не затаился ли где-нибудь Док Паркер, но бандит с синими пальцами, раненный моим выстрелом и укушенный Аргусом, уже исчез. Вслух я ничего не сказал, однако эта новость принесла мне облегчение, потому что она означала, что я не убил его. Даже несмотря на то, что именно из-за него Па оказался втянут в эту ужасную историю, я не желал Доку Паркеру смерти. Достаточно я уже видел смертей.

– Его все равно скоро арестуют, – сказал шериф, вернувшись в пещеру. – В мире не так уж много людей с синими пальцами.

И он не ошибся. Через несколько дней Дока Паркера задержали, когда он пытался пробраться на пароход, идущий в Новый Орлеан.

– Хотите узнать, как его пальцы стали синими? – спросил Руф Джонс, который вел себя как ученик, стремящийся произвести впечатление на учителя; даже со связанными руками и ногами, в синяках от копыт, он не утратил своей разговорчивости. – Это из-за ни-тра-та серебра.

– Из-за тартрата железа, идиот, – пробормотал я.

Руф Джонс расплылся в ухмылке. У него практически не осталось зубов, десны все еще кровоточили.

– Ты только посмотри, Роско! – воскликнул он и ткнул локтем Оллереншоу, который только к утру пришел в сознание. – Малец-то соображает в этом деле! Может, нам надо было брать его, а не отца.

– Вы только скажите, молодой человек, – обратился ко мне Оллереншоу глубоким низким голосом, напоминавшим мычание коровы, – и я возьму вас на работу, когда опять возобновлю свой бизнес.

– Если один из вас скажет еще хоть слово… – Помощник шерифа Бьютимен пригрозил им кулаком.

Руф Джонс тут же затих, а вот Оллереншоу рассмеялся, словно его ничего на свете не волновало. У него были манеры человека, привыкшего быть боссом, и, судя по шелковому фраку и узкому галстуку, он мнил себя более утонченным, чем остальные обитатели пещеры.

– То что? – спросил он с самодовольной улыбкой. – Вы хотя бы догадываетесь, что с вами произойдет, когда я выйду из тюрьмы?

– Ты не выйдешь из тюрьмы, – насмешливо бросил помощник Бьютимен. – Мы взяли тебя с поличным. К тому же твой партнер ждет не дождется, когда можно будет заложить тебя с потрохами.

– Неправда! – побледнев от страха, возразил Руф Джонс.

– Это не имеет ни малейшего значения, – ответил Оллереншоу, невозмутимый как рыба. – Руфус Джонс знает, что человек, перешедший мне дорогу, долго не проживет. А что касается меня, то нет такого судьи отсюда и до Нью-Йорка, которого я не смог бы подкупить.

Даже когда помощник Бьютимен сделал к нему шаг с грозным видом и опустился на корточки прямо перед ним, Оллереншоу казался невозмутимым.

– Еще не поздно, – продолжил он. – Здесь куча денег, сами видите. Хватит, чтобы пожить в свое удовольствие! Никто не узнает, что вы…

Он не успел договорить – помощник шерифа выплюнул в его самодовольное лицо полный рот табачного сока. И это заставило Оллереншоу умолкнуть, по крайней мере на какое-то время.

Наконец настала пора выдвигаться. Шериф выбрался из пещеры первым и встречал там Оллереншоу и Руфа Джонса, которые по очереди спустились по лестнице под прицелом помощника Бьютимена. Затем шериф с помощником обмотали их запястья цепью, снятой с гравировального станка, а потом концами той же цепи связали их лодыжки. Таким образом, бандиты не могли сбежать, даже если бы им было где укрыться. Но в ясном утреннем свете стены по обе стороны ущелья были столь же неприступны, как и днем ранее. «Словно крепостные стены Трои», – подумалось мне.

– Эти отвесные скалы напоминают мне троянскую крепость, – произнес Митиваль.

Иногда мне казалось, что он читает мои мысли.

Он стоял рядом со мной и взял меня за руку, когда стали спускать на веревках тело Па. Перед спуском шериф Чалфонт с помощником Бьютименом обернули с головы до ног тело Па чистым одеялом, как саваном, и поэтому я не видел, как его конечности бьются о скалу. Думаю, такое зрелище мне было бы непросто перенести.

Когда Па оказался на дне ущелья, мы втроем, шериф, его помощник и я, осторожно погрузили его на спину Пони. Одеяло мы закрепили веревками, наматывая их между передней и задней лукой седла так, чтобы тело Па не соскользнуло на землю. Одеяло было зеленым с вышитыми по всем полотну желтыми цветочками. В лучах восходящего солнца оно смотрелось очень красиво.

Наш путь пролегал вдоль ручья к водопаду. Руф Джонс и Оллереншоу брели бок о бок между шерифом и его помощником, а следом шли я, Митиваль и Пони с телом Па. Мне показалось – и вряд ли виной тому было только мое воображение, – что Пони шагает по камням с особой осмотрительностью. Конечно, его поступь и так была необыкновенно ровной и твердой, но теперь она стала почти невесомой. Утреннюю тишину в ущелье нарушало только эхо от негромкого стука его копыт.

Наверное, случайный встречный принял бы поклажу на спине Пони за свернутый рулоном ковер. Он не догадался бы, что зеленое одеяло прячет от его взора тело немногословного сапожника из Боунвиля, тело умнейшего человека, который мог выучить целую книгу за один присест и который изобрел формулу для печати изображений на бумаге, покрытой солями железа. Он не догадался бы, что там лежит лучший на свете Па. Или что душа идущего рядом мальчика тонет в море невыплаканных слез.

Когда мы добрались до водопада, то обнаружили братьев Мортон там, где и оставили их. Они дрожали под подседельными одеялами, которые я набросил на них по просьбе добросердечной Матильды Чалфонт. Увидев, что с нами идут Руф Джонс и Оллереншоу, связанные и понурые, близнецы зарыдали, как младенцы.

Шериф Чалфонт тут же принял решение отпустить их. Он заявил, что верит в их раскаяние и что после этой ночи они всегда будут чтить закон и сторониться преступного мира. Помощник шерифа Бьютимен не разделял его уверенности, однако меня такое решение устраивало. Шериф вернул братьям их лошадей и их белые шляпы, одна из которых теперь стала темно-красной от крови помощника Бьютимена.

– Наконец-то люди смогут различать вас, – заметил помощник шерифа, натягивая окровавленную шляпу Себу на уши. Или Эбену, уж не знаю.

Оружие им, конечно, не вернули, как и одежду, поскольку полицейские все еще были в ней.

– И чтоб больше духу вашего не было в здешних краях! – строго предупредил братьев шериф Чалфонт.

– Конечно, сэр, – в унисон ответили они, совершенно ошалевшие от нежданного счастья, и, как были, в нижнем белье и с наброшенными на плечи подседельными одеялами, развернули лошадей и поскакали прочь так быстро, как позволяла им лесистая местность.

Надеюсь, они добрались до Калифорнии и нашли себе золотой прииск. Зла на них я не держал. Я очень устал.

Мы похоронили Па под нависшим утесом, где между двумя рукавами ручья росла невысокая травка.

– Может, хочешь что-нибудь сказать? – предложил мне шериф Чалфонт, когда мы опустили тело в яму.

Я покачал головой. Сказать я много чего хотел, но не вслух.

– Твой Па был религиозным? – спросил шериф. – Я могу прочитать молитву.

– Нет, – ответил я. – Он был человеком науки. Он был гений. А религиозным – нет, не был.

Митиваль посмотрел на меня от края могилы.

– «О радость! О чудо…» – напомнил он мне.

Это было то самое стихотворение, которое любила моя Мама.

– «О радость! О чудо и восторг! О тайна сокровенная! – произнес я. – Моя душа – дух бесконечный…»

Дальше я не помнил. Но даже если бы и вспомнил, не смог бы продолжать.

Шериф Чалфонт похлопал меня по спине, а потом они вместе с помощником Бьютименом засыпали тело Па землей. Еще они нашли гладкий камень, чтобы поставить сверху в качестве надгробия, и высекли на нем слова:

ЗДЕСЬ ПОКОИТСЯ МАРТИН БЁРД

2

На тропу за водопадом мы вышли, когда солнце начало клониться к западу. Лошади шерифа и его помощника стояли там, где мы их привязали. Мы привели с собой и всех лошадей из ущелья, так что их было больше, чем седоков, и все равно помощник Бьютимен заставил Руфа Джонса и Роско Оллереншоу сесть на одного коня. Для этого он выбрал крепкого тяжеловоза, которого мы взяли из Розашарона для маршала Фармера.

– Это возмутительно! – негодовал Оллереншоу. – Я требую, чтобы вы позволили мне ехать на моей лошади! – При этом он смотрел на Пони.

– Нет, только не на этой. Это демон, а не конь! – Руф Джонс даже вздрогнул от неприятных воспоминаний.

– Этот скакун стоит больше денег, чем ты увидишь за всю свою жизнь! – бросил ему Оллереншоу. – Эй, вы, солдафоны! Если вы полагаете, будто я отдам вам, сельским пентюхам, своего коня, то мозгов у вас еще меньше, чем я думал! Мне привезли этого скакуна из Каира всего два месяца назад! Прямо из дворца Аббас-паши!

– О, так тебе, значит, нравятся породистые лошади, – подъехав к бандиту, вкрадчиво произнес помощник шерифа Бьютимен.

Оллереншоу быстро отвернулся, опасаясь новой порции табачного сока. Но у Бьютимена на этот раз был иной план: он ловко схватил Оллереншоу под мышки и развернул его в седле задом наперед, так что теперь тот ехал лицом к лошадиному хвосту.

– Погляди-ка, Деси! – захохотал Бьютимен. – Одна лошадиная задница едет на другой!

Оллереншоу чуть не задымился от злости.

– Вы еще пожалеете! – прошипел он. – Как только я выйду из тюрьмы, первым делом верну себе своего коня, а потом займусь вами, и вот тогда вам…

И опять ему не удалось договорить. Помощник Бьютимен снял с раненого уха пропитанные кровью банкноты, которые использовал вместо бинтов, смял в комок и затолкал бандиту в рот. Причем затолкал глубоко, а сверху обвязал веревкой. Оллереншоу был так взбешен, что у него на лбу вздулись вены, похожие на синих червей, а глаза едва не выскакивали из орбит. Разумеется, его истерика только позабавила помощника шерифа. Он глянул на меня, чтобы проверить, одобряю ли я его проделку.

И затем Бьютимен направил Петунию во главу нашей процессии.

К сожалению, я не мог разделить веселость помощника шерифа. В результате его действий Оллереншоу оказался лицом ко мне, так как я замыкал нашу короткую процессию. И пока мы ехали через лес, Оллереншоу не спускал с меня зловещих глаз. Даже с кляпом из банкнот ему удалось лишить меня спокойствия. Было что-то невыразимо жуткое в его гладком лице, похожем на восковую маску, в неотступном, прожигающем насквозь взгляде. Уж не знаю, злился он на меня за то, что я ехал на его лошади, или за то, что мой отец стал причиной его ареста, но я еще никогда не сталкивался с подобной жестокостью. Вот как хорошо оберегал меня Па всю мою жизнь: я и не догадывался, что человек способен вмещать в себе столько зла. Конечно, Вдова Барнс добротой не отличалась, и смеющиеся надо мной дети были ничуть не лучше, но недостаток доброты совсем не то же самое, что откровенная жестокость. Возможно, недобрый человек уже сделал первый шаг на пути к неизбежному финалу, и все равно быть недобрым и быть злым – не одно и то же. И когда я увидел теперь эту жестокость, направленную на меня, то был сражен не только самим действием, но и неприкрытой злонамеренностью, с которой взрослый мужчина старался напугать мальчика, только что потерявшего отца. Я видел множество призраков, но в любом из них было больше человеческого и живого, чем в Роско Оллереншоу.

Вплоть до того момента я не пролил ни слезинки, потому что все еще не мог осознать смерть Па и испытывал потребность сдерживать эмоции до тех пор, пока не останусь с ними наедине. Но безжалостный взор Оллереншоу лишил меня последних душевных сил. Я почувствовал себя плохо, к глазам подступили слезы. В ушах зашумела кровь.

– Так, хватит! – сказал Митиваль.

Он шагал справа от меня, рядом с Пони, сунув руки в карманы. Сначала я решил, что он обращается ко мне, но потом понял: его слова адресованы Оллереншоу.

Самое удивительно было то, что Оллереншоу вдруг дернул головой влево, как будто и он услышал Митиваля. Это было нечто новое.

Затем Митиваль приблизился к коню-тяжеловозу.

– Убийца, – негромко произнес он в лицо бандиту.

Оллереншоу затряс головой, потом снова огляделся в поисках того, кто говорит. Для меня стало совершенным открытием то, что он слышит Митиваля, но не видит его. Я еще ни разу не был свидетелем такой материальной манифестации в исполнении Митиваля. Это было настоящее наваждение. Настоящее потустороннее преследование.

– Убийца, – повторил Митиваль, и теперь Оллереншоу широко раскрыл глаза в пустоту. Если бы не комок банкнот во рту, он бы заорал.

– Убийца!

Оллереншоу посмотрел на меня, чтобы проверить, слышу ли я то, что слышно ему. В его глазах стоял невыразимый ужас. Я ничем не выдал своего знания.

– Убийца! – еще раз крикнул Митиваль.

Ветер подхватил слово и эхом понес через лес. Снова и снова Митиваль повторял:

– Убийца! Убийца! Убийца!

Всего через несколько минут Оллереншоу оказался на грани безумия. С диким видом он таращился в разные стороны. Если бы он мог заткнуть уши руками, то обязательно сделал бы это, но его руки были связаны за спиной. Он никак не мог защититься от голоса Митиваля. Он даже пытался мотать головой влево и вправо, дергать плечами вверх и вниз в попытке избавиться от звуков в ушах. Все его тело билось в конвульсиях, как будто бы его со всех сторон жалила туча невидимых ос.

– Роско, что с тобой стряслось? – спросил Руф Джон, изгибаясь, чтобы посмотреть на босса.

Но Оллереншоу не ответил, потому что кляп мешал ему говорить и потому что, видимо, не слышал вопроса из-за собственного воя. Даже после того, как Руф Джонс ткнул его локтем в бок, призывая успокоиться, Оллереншоу продолжил выть, зажмурившись, стуча зубами, как в лихорадке, с серым лицом.

Только тогда Митиваль перестал кричать на него, но еще не оставил бандита в покое. Он как можно ближе подобрался к уху Оллереншоу. Думаю, тот даже почувствовал его дыхание на своей коже, судя по тому, как он вдруг выпучил глаза.

– Если ты еще хоть раз заговоришь с этим мальчиком, – медленно прошептал Митиваль, – или хотя бы взглянешь на него, то до конца жизни у тебя не будет спокойной минуты. Я подниму из могил всех, кого ты убил, и вместе со мной они будут мучить тебя каждый день и каждую ночь, пока ты жив. Ты слышишь меня, Роско Оллереншоу?

Слезы выступили на глазах бандита. Невидящим взглядом он уставился в пространство перед собой. В ответ на вопрос он судорожно кивнул и всхлипнул.

– А что касается арабского скакуна, – продолжил Митиваль, – то он больше не твой конь. Он принадлежит этому мальчику. Если ты скажешь кому-либо иное или если попытаешься отобрать у него коня, то я приду…

– Нет, нет, п-п-пожалуйста, – промямлил Оллереншоу, который нечеловеческим усилием сумел прокусить ком банкнот во рту и выговорить несколько слов. – Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…

Митиваль отступил. Я вообразить не мог, что его лицо может быть таким бледным и жестким. Он был полностью обессилен, так как любое действие в материальном мире требовало от него огромного напряжения, а в этот раз он выложился, как никогда раньше. Я поравнялся с ним. Митиваль потянулся ко мне и взял за руку.

– Больше он не будет тебя огорчать, – сказал он.

– Спасибо, – шепнул я.

Двумя пальцами он сжал мой мизинец.

– Видишь этот пальчик? – спросил он.

У меня перехватило дыхание. Ему не нужно было говорить остальное, но он сказал…

– В нем, в твоем крошечном мизинчике, – произнес он с сияющим взором, – больше величия, чем во всех Роско Оллереншоу, какие только есть в мире. Он не стоит твоих слез, Сайлас.

До Розашарона мы ехали около трех часов. Можно было бы доехать скорее, но через лес мы пробирались довольно медленно.

3

По мере приближения к городу деревья стали редеть, луга постепенно уступили место возделанным полям, обрамленным высокими живыми изгородями и заборами. Лошади, почуяв близость конюшни, прибавили шагу. Я почувствовал, что мое сердце тоже забилось быстрее. На самом деле я предпочел бы скакать на Пони дальше через лес, через Чащобу, предпочел бы спрятаться в темно-синей ночи, чтобы больше никогда никого не видеть и ни с кем не разговаривать.

Именно в этот момент шериф Чалфонт оглянулся, притормозил свою лошадь и поехал рядом со мной. Митиваль заметил это и пододвинулся, уступая ему место. По одному этому жесту было понятно, что шериф ему симпатичен.

– Ну, как дела, Сайлас? – сочувственно спросил шериф.

– Нормально, – ответил я.

– А как твой нос? Надо будет показать тебя доктору, когда вернемся в город.

Я мотнул головой:

– Все хорошо, спасибо. А как ваша рука?

Он улыбнулся:

– Хорошо, спасибо.

Некоторое время мы ехали молча, а потом он обратился ко мне:

– Я тут подумал, Сайлас, есть ли у тебя какие-то близкие люди в Боунвиле? Не нужно ли связаться с ними, сообщить о том, где ты? Может, родственники?

– У меня никого нет.

– А может, друзья? Соседи?

– Примерно в миле от нас живет один отшельник по имени Хавлок, – ответил я. – Но я бы не сказал, что мы дружим.

Шериф кивнул. Его белая кобыла, казалось, прониклась симпатией к Пони и ткнулась мордой ему в шею. Мы молча наблюдали за тем, как наши лошади обмениваются игривыми укусами и толчками.

– Знаешь, – наконец произнес шериф Чалфонт, – ты можешь пожить у меня и моей жены Дженни в нашем доме в Розашароне. Если хочешь, конечно. По крайней мере до тех пор, пока не будешь готов вернуться к себе домой.

– Спасибо, сэр.

– Называй меня Деси.

Я откашлялся:

– Деси.

Тем временем мы сильно отстали от помощника шерифа и арестованных фальшивомонетчиков, но не делали попыток их догнать.

– Да, спасибо вам за все, что вы сделали, – помолчав, сказал я. – За то, что поехали со мной к пещере, и все остальное. Если бы вы отказались, я больше никогда бы не увидел Па.

Шериф Чалфонт помрачнел. Внезапно севшим голосом он ответил:

– Я рад, что у тебя был шанс повидать его, Сайлас. Но мне так жаль, что мы не добрались туда быстрее… – И он осекся.

– Ничего нельзя было сделать по-другому. С тех пор как этот конь прискакал за мной, все шло так, как должно было.

Шериф посмотрел на меня, словно хотел что-то сказать, но то ли не смог найти верных слов, то ли просто решил ничего не говорить, и лишь кивнул печально и отвернулся. Тем не менее было понятно, что его что-то беспокоит. Я знал, что он слышал наш с Па разговор. Через несколько минут шериф собрался с духом.

– Сайлас, ты разрешишь задать тебе один вопрос? – наконец произнес он едва слышно.

– Конечно.

– Кто такой Митиваль?

Ответ у меня был наготове.

– Никто, – пожав плечами, ответил я. – Просто мой воображаемый друг. Наверное, так его лучше всего называть. Па называл его так.

Шериф Чалфонт кивнул, словно ожидал именно такого ответа.

– Понятно, – произнес он, глядя куда-то вдаль. – У моей сестры тоже были такие друзья. Воображаемые. Когда она была маленькая, к ней каждый день приходили две дамы, и они вместе пили чай. Она называла их «мои гостьи». Это было так славно. А я, должен признаться, был ужасным старшим братом. Все время дразнил ее из-за этого. Ее до слез огорчало то, что я не мог их видеть, как она… – Он говорил словно сам с собой, и постепенно его негромкий голос совсем умолк.

– Что случилось с ними? – спросил я. – С гостьями вашей сестры?

– С гостьями? Ах да, – вздохнул шериф. – Должно быть, она переросла их. По крайней мере, перестала о них говорить, когда ей было около шестнадцати, за несколько лет до того, как мы перебрались на Запад. – Он сделал паузу, чтобы проверить, интересны ли мне его слова, а когда увидел, что да, то продолжил: – Вообще мы жили на Севере. Наш отец был священником и яростным приверженцем отмены рабства, поэтому он перевез всю семью на Запад, в свободные штаты. Примерно через год после этого бедная Матильда – так звали мою сестру – оказалась под перекрестным огнем между приграничными бандитами и партизанами из Канзаса. Это чуть не разбило мне сердце, как ты догадываешься.

Я посмотрел на него:

– Знаете, они остаются с нами.

Он почесал нос:

– Конечно остаются.

– Нет. На самом деле остаются. – Мне пришлось отвести взгляд, уж слишком напряженно смотрел он на меня. – Эта связь между людьми, она не рвется… Они держатся за нас точно так же, как мы держимся за них. Скажите, она любила сливовый пудинг, ваша сестра? Готов поспорить, что очень любила.

Хотя я, задавая этот вопрос, смотрел в сторону, тем не менее краем глаза заметил, что у шерифа приоткрылся рот и брови недоуменно сошлись на переносице.

– Вообще-то, да, – медленно ответил он. – Она обожала сливовый пудинг.

– Готов поспорить, бывали случаи, когда она съедала не только свою долю, но и чью-то еще и потом сильно переживала.

Шериф с трудом сглотнул ком в горле и попытался смешком справиться с задрожавшим подбородком. Он не знал, что сказать.

Я помог ему:

– Все любят сливовый пудинг, что тут такого.

И в этот момент я увидел, как шедшая неподалеку Матильда Чалфонт улыбнулась мне и скрылась за деревьями.

Шериф Чалфонт стянул с головы шляпу и долго скреб затылок. Наконец он вернул шляпу на место, ущипнул себя за нос, глубоко вдохнул и кашлянул в кулак.

– Мне кажется, Сайлас, ты понравишься моей жене. – Со своим голосом он все еще и не справился.

– Почему вы так думаете?

– Просто знаю.

– Она умеет готовить сливовый пудинг?

Этот вопрос его рассмешил.

– О, Дженни прекрасно его готовит.

– Я еще никогда не пробовал пудинга, – поделился я.

И вдруг, неожиданно для самого себя, я заплакал. И это были не просто слезы, текущие по щекам, а тот плач навзрыд, от которого содрогается все тело и раскалывается голова.

Шериф наклонился ко мне со своей кобылы и обнял одной рукой.

– Все наладится, – ласково произнес он. – Все будет хорошо. Обещаю. Моя Дженни позаботится о тебе.

Я вытер мокрое лицо, благодарный за добрые слова, и остаток пути мы ехали молча, ведя наших лошадей бок о бок. И только когда мы вошли в город и догнали остальных, шериф обратил внимание на то, в каком состоянии находится Роско Оллереншоу: голова опущена, в лице ни кровинки, глаза зажмурены, по телу пробегает дрожь.

Шериф тронул меня за плечо и шутливо заметил:

– Он выглядит так, будто встретил привидение!

Я не мог удержаться от улыбки.

4

Поимка Роско Оллереншоу стала громкой новостью как на Среднем Западе, так и на Северо-Востоке, откуда он был родом. Через несколько дней после ареста в дом шерифа Чалфонта приехал репортер аж из самого Нью-Йорка, чтобы взять у меня интервью о моем участии в захвате этого знаменитого преступника, ни больше ни меньше. Возникли слухи и о «коне-демоне», который прискакал по ручью и отвлек бандитов в тот самый момент, когда шерифу и его помощнику нужно было перехватить инициативу в перестрелке. Эту красочную историю распространял Руф Джонс, чья разговорчивость не иссякла даже в окружной тюрьме. Через несколько лет, все еще за решеткой, он напишет мемуары под названием «Пять лет вне закона. Описание моей прошлой жизни среди фальшивомонетчиков, контрабандистов и грабителей».

Газетчик, который привез с собой камеру с мокроколлодионной пластиной, сфотографировал Пони, планируя разместить снимок в своей газете. Он спросил меня о том, как зовут мою лошадь, и я вспомнил обо всех именах, которые подбирал, но отбросил как неподходящие. Поэтому пришлось просто сказать, что это Пони. По лицу репортера было видно, что такой ответ его не удовлетворил. Наверное, поэтому для заголовка своей статьи он использовал более драматичную кличку Конь-Демон.

После того как он сделал снимок, мы поболтали о его камере. Мои познания о приводных шестернях и альбуминовых эмульсиях произвели на него большое впечатление. Когда я рассказал ему, что мой Па использовал для своего раствора комбинацию солей железа, нитрата серебра и винной кислоты, репортер заметил: «Какое интересное развитие метода Гершеля!», и я преисполнился гордости за Па, который сумел опередить свое время.

В свою очередь, репортер поведал мне подробности о двенадцати годах преступной деятельности Роско Оллереншоу. Из пещеры в Промоине он руководил бандой фальшивомонетчиков, которая орудовала на пространстве от Большого Черного Болота на западе до Балтимора на востоке. Всего было конфисковано пятьсот тысяч долларов в поддельных банкнотах. Их рисунок был скопирован с банкнот, выпускаемых Американской банкнотной компаний. Считалось, что сложные полутона их орнаментов невозможно подделать, то есть изготовленные таким образом фальшивые купюры, попав в оборот, не вызывали бы подозрений. По данным Детектора поддельных денег Огайо 1861 года, «после тщательного изучения сотен поддельных банкнот мы должны признать, что ничего лучше мы не видели. Это дело рук настоящего гения».

Настоящий гений.

Имя Мартина Бёрда нигде не упоминалось, чему я был очень рад. Но и Мака Боута также никто не вспоминал. Более того, больше никто и никогда не говорил мне о нем.

Но одно имя все-таки всплыло в связи с таинственным исчезновением федерального маршала Фармера. Шериф потратил немало времени, пытаясь найти следы старого служителя закона, которого я описывал во всех подробностях и которого никто больше не встречал. В конце концов, не преуспев в поисках, шериф Чалфонт пришел к выводу, что маршал Фармер погиб от ран где-то в Чащобе. Естественно, я не рассказал шерифу о том, что видел в пещере. В этом не было бы смысла. Ни шериф, ни его помощник не заметили того, чему я был свидетелем, как не заметил и Руф Джонс, прятавшийся в тот момент под одеялом и выжидавший удобного случая для побега из пещеры. А что касается Оллереншоу, то он не сказал ни слова о том, что видел и чего не видел. После того как и Руф Джонс, и Док Паркер дали в суде показания против него, Оллереншоу был осужден на пожизненное заключение. Видимо, судья, которого Оллереншоу собирался подкупить, оказался неподкупным. До меня доходили слухи, что через несколько месяцев тюрьмы Оллереншоу начал слышать голоса в своей камере и его перевели в лечебницу для душевнобольных преступников. И это последнее, что я о нем знаю.

В ходе судебного процесса мне попался на глаза набранный мельчайшим шрифтом список всех жертв Роско Оллереншоу за годы его преступной деятельности. Почти в самом конце числился некий Инек Фармер, федеральный маршал, убитый во время преследования банды Оллереншоу в Чащобе, около Рощи за Промоиной, в апреле 1854 года. За шесть лет до того, как мы с ним встретились.

Какие бы силы ни свели наши с ним пути, моя благодарность безгранична. Без помощи маршала я бы не нашел Па. Надеюсь, что после того, как Роско Оллереншоу предстал перед правосудием, старый маршал Фармер обрел покой. И что его спина больше не причиняет ему страданий. И что его фляжка всегда полна тем напитком, который приносит ему счастье.

5

Примерно через неделю после событий в пещере я сидел за накрытым к завтраку столом, и вдруг Дженни Чалфонт выглянула в окно своего симпатичного белого домика и воскликнула:

– О боже, что это?!

Я все еще стеснялся ее, поэтому лишь вежливо улыбнулся и уткнулся взглядом в тарелку с пудингом. По правде говоря, я совсем не привык к обществу дам. Да что говорить, я не привык к обществу людей в целом. Не привык к дому, где пахнет свежеиспеченным хлебом и – порой – сладкими духами. Не привык к легкости и нежности, с которой домочадцы общаются друг с другом. Как я уже упоминал, мой Па не был разговорчивым человеком. Свои самые длинные беседы я вел только с Митивалем.

Дом шерифа Чалфонта стоял в конце короткого переулка, идущего от центра Розашарона вверх по склону холма. Конюшни находились на заднем дворе, и там мы держали Пони. Перед домом был разбит сад с молодым дубом в центре, а вокруг росли сильфия и мелантиум. В этот сад и выходило окно кухни.

– Что там, дорогая? – спросил шериф Чалфонт, поднимая глаза от тарелки на Дженни.

Они поженились совсем недавно и обращались друг к другу с нежной веселостью, которую мечтал и я разделить когда-нибудь и с кем-нибудь.

– Там собака, – ответила она с улыбкой; ее темные, глубоко посаженные глаза, казалось, всегда были готовы заискриться смехом. – Во всяком случае, мне так кажется. Она просто сидит посреди сада, но, похоже, на ее долю выпали нелегкие испытания. Бедняга!

Конечно же, мне стало любопытно, и я подошел к окну.

Там на траве в окружении желтых цветов сидел и смотрел на дом Аргус.

– Не может быть! – вскричал я.

Вероятно, Чалфонты еще ни разу не видели меня столь оживленным. Прижав ладони к щекам, я счастливо засмеялся:

– Это же Аргус! Это мой пес Аргус!

– Что?!

Я выскочил из двери в сад, и Аргус подбежал ко мне, переваливаясь на кривых лапах, помахивая крысиным хвостом и радостно лая. Я упал перед ним на колени и прижал к себе, чем он воспользовался, чтобы облизать мое мокрое от слез лицо. Меня захлестнула такая радость, какой я еще ни разу в жизни не испытывал.

Как он здесь оказался? Чалфонты могли только дивиться нашему счастливому воссоединению, пока не нашли ему объяснение: покусав Синепалого, пес последовал за ним через Чащобу к пещере, где затем шел по моему следу до Розашарона. Это же охотничья порода, все логично.

Но я, конечно, знал, что это Митиваль привел Аргуса. Митиваль стоял тут же, сложив руки на груди, как подобает победителю, и довольно ухмылялся. Несколько дней до этого он не появлялся, и я решил, что он, как и я, робеет в присутствии людей и в незнакомой обстановке. Теперь-то я понял, чем он занимался.

Глава одиннадцатая

Ищи, сын мой, царство по себе.

Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Александр. Перевод М. Ботвинника и И. Перельмутера

1

Мне кажется, что между нами существуют связи поразительной силы. Невидимые нити переплетаются вокруг нас и между нами и тянут нас тогда и туда, когда и о чем мы можем даже не догадываться или сообразим только позднее. К такому выводу я прихожу.

А вот как мы узнали, что Дженни Чалфонт в детстве была знакома с моей матерью. Однажды мы сидели в гостиной и Дженни читала нам вслух, как делала это всегда по вечерам, перед ужином. Мне нравился этот обычай. В это время Десмонд курил трубку, выпуская легкие завитки дыма изо рта, а я держал Аргуса на коленях и внимал голосу Дженни как завороженный.

В общем, мы сидели в гостиной, и Дженни заканчивала читать детективный рассказ из книги Эдгара Аллана По.

– «Это бьется его гнусное сердце!» – дочитала она и драматично захлопнула книгу. – Конец!

Мы с Десмондом хором ахнули и зааплодировали.

– Замечательно! – воскликнул Десмонд.

– Я больше не смогу спать, – в шутку пожаловалась Дженни, обмахивая разгоревшееся лицо ладонями, и добавила с комичной угрозой: – Или вы хотите еще один рассказ?

– Нет, хватит с меня детективов! – весело заявил Десмонд и с деланым ужасом схватился за грудь. – А то у меня сердце не выдержит.

– Сказал бравый шериф Розашарона, – поддела его Дженни и поставила книгу на полку.

Как я уже упоминал, их веселая пикировка была внове для меня. Слушая молодых супругов, я много улыбался и часто кивал, но не знал, как вести себя в их обществе, при всей их доброте ко мне.

– А может, вместо еще одного рассказа ты лучше сыграешь нам что-нибудь? – предложил Десмонд, сделав долгую затяжку. – Сайлас, Дженни умеет играть на клавесине. У этой женщины множество талантов.

– Ну, насчет множества я не так уж уверена, – с присущей ей самоиронией заметила Дженни. – Скажем так: я могу играть пять песен вполне сносно и еще десять очень плохо.

Я засмеялся.

– Кстати, мистер По мог бы написать по-настоящему страшный детектив о моей игре! – продолжала смешить нас Дженни. – Под названием «Ухо-обличитель. История молодой женщины, которая призналась в убийстве песни». – Говоря, она начала листать свой сборник мелодий, но потом вдруг обратила на меня свой веселый взор. – Сайлас, ты ведь привез с собой скрипку, – сказала она. – Может, сходишь за ней и мы сыграем что-нибудь вдвоем? Уверена, ты прекрасный музыкант.

Я почувствовал, что мое лицо становится пунцовым.

– Нет-нет, что вы, я не умею играть на скрипке, – заторопился я все объяснить. – Эта скрипка принадлежала моей матери.

– Ох! – сочувственно улыбнулась Дженни.

Вплоть до этого момента я практически ничего не рассказывал Чалфонтам о себе. На все их простые вопросы о моей жизни я отвечал туманно, особенно когда они касались Па. А после того как я сказал, что моя мать умерла при родах, им и вовсе почти не о чем стало расспрашивать.

– Что ж, если ты когда-нибудь захочешь научиться играть на скрипке, то Дженни сможет помочь тебе, – сказал Десмонд.

– Я?! – вскричала Дженни в шутливой панике.

– Разве ты не играла когда-то на скрипке?

– Это было давно, когда я была совсем ребенком, – рассмеялась она и снова вернулась к поискам песни в своем сборнике. – И наверняка я была худшей ученицей у своей наставницы! Боюсь, она продолжала заниматься со мной только потому, что у нее не было выбора: мы были соседями. Вот она обрадовалась, должно быть, когда мы уехали из Филадельфии.

– Моя мама была родом из Филадельфии, – рискнул я принять участие в разговоре.

– Правда? Как ее звали?

– Эльза.

Дженни чуть не выронила сборник из рук и посмотрела на меня.

– Неужели Эльза Морроу? – спросила она с широко открытыми глазами.

– Я не знаю, какая у нее была фамилия.

– А ты знаешь, где именно в Филадельфии она жила?

– Нет.

Дженни кивнула, явно потрясенная одной только мыслью о возможной связи.

– Хм… Эльза Морроу, моя учительница, была лет на десять старше меня, – стала она вспоминать. – Мне она тогда казалась очень красивой и милой. У нее был чудесный смех. Я приходила к ней на урок два раза в неделю. Мы жили по соседству с их домом, но после того, как мне исполнилось девять лет, наша семья уехала в Колумбус. Что дальше стало с Эльзой Морроу, я не знаю. Помню только, кто-то говорил, что она тоже уехала из Филадельфии, а ее родители остались.

– Моя мама ушла из дому, когда вышла замуж за моего Па, – сказал я. – Он не понравился ее родителям. Он был для них слишком низкого происхождения.

– Таких совпадений не бывает, – пыталась рассуждать Дженни. – Эльза не самое обычное имя.

– Но нельзя сказать, что оно совсем уж необычное, – вставил Десмонд в качестве голоса разума.

– Если эта Эльза тоже жила в Филадельфии и тоже играла на скрипке? – настаивала Дженни.

– В ее кругу все юные леди играли на скрипке, – возразил ей муж. – Скрипка или клавесин, c’est de rigueur в высшем обществе, n’est-ce pas?[4]

– Фу, какой вы скучный, месье Чалфонт! – поддразнила его Дженни без прежнего задора и в который раз принялась перелистывать сборник.

– Как-то раз ее отец спустил на моего Па оленьих борзых, – неожиданно для себя вспомнил я.

Эти слова заставили Дженни вздрогнуть.

– О боже! – прошептала она, поднеся пальцы ко рту.

– Только не говори, что у семьи Эльзы Морроу были оленьи борзые! – воскликнул Десмонд, тоже весьма потрясенный.

Дженни уставилась в пространство.

– Были, – ответила она медленно и потом посмотрела на меня, будто заколдованная. – О, Десмонд, этого не может быть…

А он уже достал свой регистрационный журнал и стал быстро делать какие-то пометки.

– Завтра утром я пошлю телеграмму одному знакомому адвокату из Филадельфии, – сказал он. – Думаю, он сможет поднять архивы окружного суда. Не волнуйся, дорогая, мы все выясним.

– Не ты ли только что говорил, что больше не хочешь детективов, – ответила она, пытаясь опять шутить, но все еще не отрывая от меня задумчивых глаз.

Четыре дня спустя Десмонд посреди дня пришел домой из конторы шерифа с широчайшей улыбкой на лице. Он размахивал телеграммой и с огромным трудом удерживался от прочтения ее мне, не дожидаясь, пока к нам спустится со второго этажа Дженни.

– Вот что я только что получил от адвоката из Филадельфии, – объявил он, когда она, запыхавшись, присоединилась к нам. И наконец-то прочитал текст вслух: – «Дорогой Десмонд точка Я нашел брачное свидетельство на имя Эльзы Джейн Морроу и Мартина Бёрда точка Оно было подписано мировым судьей в офисе окружного секретаря одиннадцатого мая тысяча восемьсот сорок седьмого года точка».

Дженни прижала ко рту обе руки, а потом воскликнула:

– Чудеса, да и только! – И у нее из глаз хлынули слезы.

Я не совсем понимал, что происходит, пока она не обхватила мое ошеломленное лицо ладонями.

– Сайлас, ты и в самом деле сын Эльзы! – радостно проговорила она. – Милое, драгоценное дитя! Ты сын Эльзы Морроу! И ты здесь, с нами, хотя мог оказаться в любом другом месте огромного мира! Ты понимаешь, что это значит? Конечно же, это Эльза привела тебя сюда! Чтобы я о тебе позаботилась! Ты ведь позволишь мне это сделать, да? Ты ведь останешься у нас жить, да? Пожалуйста, скажи, что останешься!

У меня в голове все перемешалось, так что я не в состоянии был осознать, что она говорит, но ее счастье отозвалось во мне чувством, которого я не испытывал уже очень давно – с той самой ночи, когда в наш дом явились незнакомцы и опрокинули привычный мне мир. Это было такое чувство, будто я вернулся домой. Может, не в то самое место, которое я покинул, но в то место, где меня ждут.

Переполненный эмоциями, я улыбнулся Дженни немного смущенно, и тогда она крепко меня обняла. На несколько секунд я закрыл глаза, и мне показалось, будто это Мама протянула ко мне руки бог весть откуда.

Ибо я был дома.

2

Оставалась неразгаданной еще одна тайна, о которой я не говорил ни с одним человеком на земле. Но здесь поделюсь.

Следующие шесть лет я провел у Десмонда и Дженни Чалфонт, которые выказывали по отношению ко мне всяческую заботу и любовь. Под их крышей я не нуждался ни в чем и ел так, как не ел никогда раньше. Я никогда не относил себя к беднякам, но у Чалфонтов понял, что мы с Па жили в бедности. Не в нищете, поскольку еда у нас была каждый день, но в бедности по сравнению со многими людьми. Если только вы не едите книги. В таком случае мы, конечно, были бы богачами. Когда старый Хавлок паковал наши пожитки, то в повозке оказались почти одни книги. И еще камера и телескоп моего Па. Мул и Му остались у Хавлока. Мне неизвестно, что стало с курами.

Чалфонты отправили меня в школу в Розашароне, где никто не знал о моих особенностях и никто не считал меня «слабым на голову». И я преуспел там. У меня был замечательный учитель, который не уничижал меня за то, чего я не знал, и хвалил за то, что я знал. На учебу я набросился с энтузиазмом и жадностью, которых не ожидал от себя после уроков Вдовы Барнс. А еще к тому времени я хорошо усвоил, что людям не следует раскрывать то, чего они не поймут. О Митивале я никому не рассказывал. Он, разумеется, одобрял это. Мы держали нашу дружбу в секрете.

Когда у Десмонда и Дженни появились две дочери, я стал для них старшим братом. Вот как я вросся в их семью. Старшую дочь звали Марианна. Младшую – Эльза, но мы все называли ее Элси. Пока Элси была совсем маленькой, казалось, что она тоже видит Митиваля. Он вставал рядом с ее колыбелью и строил ей рожицы, а она расплывалась в беззубой улыбке и гулила. Мне нравилось наблюдать за этим – когда-то, когда я был младенцем, Митиваль так же веселил и меня. Однако по мере того, как Элси училась ходить и говорить, Митиваль начал постепенно исчезать сначала из ее видения, а затем и из ее памяти.

Честно говоря, чем старше я становился и чем больше людей появлялось в моей жизни, включая новых друзей, учителей, разнообразных знакомых, я все меньше и меньше времени проводил с Митивалем. По крайней мере, раньше наше общение было другим. В моих ранних воспоминаниях он всегда был там же, где и я, мы вместе играли в прятки или в догонялки в поле за конюшней, бросали камешки, прыгали через лужи и кружились на месте до тех пор, пока не падали на землю.

Теперь он реже посещал меня. Порой, возвращаясь домой после долгого дня в школе, я заставал его в моей комнате за чтением, и мы перебрасывались парой шуток и негромко смеялись. Иногда я видел его идущим по улице недалеко от меня, и тогда он встречался со мной взглядом и широко улыбался. А порой проходило несколько дней, когда я не только не видел его, но и не вспоминал о нем. Потом настал момент, когда я сравнялся с Митивалем по росту, и это было очень странно. Еще страннее я почувствовал себя, когда стал старше его. Ибо ему вечно будет шестнадцать, а я из мальчика вырасту в мужчину.

Митиваль отправился со мной, когда я поехал на Север продолжать образование в колледже. И Пони тоже. В отличие от Па, я не вырос высоким, у меня были средний рост и сложение. Мне нравилось думать, что мое тело сохранило компактность исключительно для того, чтобы я не стал слишком большим для Пони и мог продолжать на нем ездить. Марианна и Элси умоляли меня оставить Пони им, поскольку для них не было большей радости, чем покачиваться в седле на его спине, пока он парил над живописными полями за домом на холме. Но я не мог оставить Пони.

Вместо него я отдал девочкам своего вороного скакуна, того самого, на котором шесть лет назад уехал Па. Вообще-то, после ареста Роско Оллереншоу этот конь стал собственностью Американской банкнотной компании, но она подарила его мне в качестве награды за помощь в поимке одиозного фальшивомонетчика. Я назвал жеребца Телемаком, и обнаружилось, что у этого гиганта мягкий нрав. Девочки были в восторге от него.

3

День, когда я отправился в свое следующее большое путешествие, оказался труднее, чем я ожидал. В отличие от моего первого расставания с домом, на этот раз у меня было достаточно времени для подготовки. Кроме того, я стал старше и, хочется думать, мудрее, обзавелся подобающей одеждой, хорошим образованием и долгожданным ощущением принадлежности к миру. И, несмотря на все это, когда пришла пора уезжать в колледж, я почувствовал себя слабым и уязвимым. Почувствовал себя опять ребенком. Само по себе это не так уж плохо, поскольку в моем детстве, помимо лишений и одиночества, было и много чудесного. Но ко мне вернулось такое чувство, будто я снова брошен на произвол судьбы – как тогда, когда я, двенадцатилетний, готовился войти в Чащобу.

Мы попрощались на железнодорожной станции. Пони я поставил в вагон для перевозки лошадей, а затем вернулся на платформу к тем, кто провожал меня в колледж. Это были люди, ставшие моей семьей. Девочки плакали, цеплялись за мои руки и умоляли не уезжать. Я пообещал им, что вернусь на Рождество.

Шериф Чалфонт, который теперь щеголял пышными усами и бакенбардами, скрывшими его мальчишеские ямочки на щеках, обнял меня и похлопал по спине. Он велел почаще писать и сообщать обо всех нуждах и сказал, что будет скучать по мне и по нашим обстоятельным беседам.

Дженни нежно поцеловала меня в обе щеки и, благословив, шепнула на ухо:

– Твоя мама гордилась бы тобой, Сайлас. Гордилась бы тем, каким мужчиной ты стал. Я вот очень горжусь.

– Спасибо, Дженни, за всю доброту, которую я нашел в вашем доме.

Дженни отвернулась прежде, чем я смог увидеть ее слезы. Она не хотела, чтобы и я заплакал.

Однако кое-кто другой все-таки растрогал меня до слез, и человеком этим был не кто иной, как помощник шерифа Бьютимен. За эти годы мы с ним крепко сдружились. Он по-прежнему называл меня Заморышем и время от времени показывал мне язык, но я быстро узнал, что шериф был прав: Джек добрее, чем хочет казаться, и гораздо умнее, чем выглядит. Он отрастил волосы, чтобы прятать под ними покалеченное ухо, а сверху старательно прикрывал его кепи.

Когда мы прощались, он снял кепи, и стал виден большой шрам у него на лбу. Этот шрам остался у Бьютимена после боевого ранения несколькими годами ранее. Как только началась война, и он, и Десмонд вступили в Сорок третий пехотный полк Огайо, и оба были ранены в битве при Коринфе в 1862 году. У Десмонда раненая нога зажила быстро. Черепную травму Джека лечили долго. Он почти год пролежал в госпитале, но и после того страдал от изнуряющей меланхолии. Доктора приписывали ее синдрому «солдатское сердце». Однако я знал, что это не единственная причина.

Питера, его возлюбленного, я встретил в госпитале, когда приехал навестить Джека, только-только пошедшего на поправку. Питер дежурил у кровати Джека и с величайшей нежностью держал его за руку. Он рассказал мне, что был кавалерийским офицером, хотя ни обстоятельств своей гибели, ни своего происхождения, ни подробностей их с Джеком знакомства он не помнил. Но что он совершенно твердо знал, так это то, что Джек был великой и единственной любовью всей его жизни и что он хотел бы, чтобы Джек это знал. Мне пришлось ждать несколько месяцев, пока Джек достаточно окрепнет, потому что я не мог предсказать его реакцию и опасался навредить ему. К моему немалому удивлению, он сразу поверил моим словам.

– Я всегда знал, Заморыш, что ты не такой, как все. – Вот и все, что он мне тогда сказал, но я увидел, как он рад получить весточку от Питера.

Больше мы с ним никогда не затрагивали эту тему.

Теперь же, стоя на платформе, Джек вручил мне снятое с головы кепи.

– Это тебе, – хрипло проговорил он в своей обычной грубоватой манере.

– Не надо, Джек, оставь себе, у меня есть шляпа, – ответил я и указал на франтоватый котелок, который приобрел перед отъездом в колледж.

– Это кепи Питера, – прошептал он мне на ухо. – Сестра Питера прислала его мне после того, как он умер. Я бы хотел подарить кепи тебе. На память.

Я взял кепи из его рук:

– Спасибо, Джек.

На миг он сжал меня в своих могучих объятиях и затем довольно резко оттолкнул. Несмотря на ком в горле и брызнувшие из глаз слезы, я попытался улыбнуться, но Джек уже подхватил Элси, посадил ее себе на плечи и стал кружиться. В мою сторону он не смотрел.

Я вошел в вагон. Когда поезд тронулся, я высунулся из окна, чтобы еще раз помахать им всем. Сначала мой путь лежал в Филадельфию. Там мне предстояло пересесть на поезд до Бостона, а затем на дилижанс до Портленда, что находится в штате Мэн.

Страна только что пережила кровавую бойню гражданской войны, и повсюду видны были ее шрамы. Пока поезд петлял по гористой Пенсильвании, за окном я видел поля, истерзанные пушечной канонадой, дома с оспинами выстрелов, обгоревшие стены, покосившиеся строения. Один город был полностью сожжен, от него оставались лишь обугленные скелеты домов то тут, то там, да стволы деревьев, стоящие посреди голой земли, словно высокие черные пики.

Я был слишком молод, чтобы самому участвовать в военных действиях, но куда бы я ни глянул, везде видел на платформах станций и на улицах молодых парней чуть старше меня. Вид у них был растерянный и усталый, и они бормотали что-то себе под нос в уже знакомой мне манере. Призраки убитых солдат возвращались домой.

К этому времени я уже принял свой удел – способность видеть таких людей, застрявших между нашим миром и следующим или не совсем готовых идти дальше. Часто их гибель была следствием ужасных ран, и раны эти являли собой пугающее зрелище, однако и к их виду я привык. Эти неприкаянные души не искали ничего, кроме признания живыми того факта, что и они когда-то были среди нас и дышали тем же воздухом. Они не хотели быть забытыми. И я был рад, что могу помочь им в этом. Порой я говорил с ними, порой передавал сообщения близким людям, которых они оставили. Кое-кто из таких призраков присаживался рядом со мной в вагоне, когда я оказывался один, и рассказывал о своих ранах, о своих сожалениях, о своих печалях или радостях. Кто-то просил передать пару слов матери или отцу. Друзьям. Любимым. Даже не помня собственных имен, они всегда помнили тех, кого любили. Вот к чему нас вечно тянет, понял я в конце концов, – к любви. Она не знает границ. Она ведет за собой. Она следует за нами. Любовь – это путь без конца. Один молодой мужчина с колотой раной между глаз все утирал кровь, текущую по щекам, словно слезы, и напевал мне колыбельную, которую я должен был спеть его маленькой дочке, если когда-нибудь ее встречу.

4

Когда я прибыл в Филадельфию, то остановился в доме того самого адвоката, с которым был знаком Десмонд и который отыскал брачное свидетельство моих родителей. Он жил всего в трех кварталах от дома, где моя мать провела свое детство. Прошло несколько дней, прежде чем я нанес туда визит.

Верхом на Пони я подъехал к дому на Спрюс-стрит. У ворот меня встретил конюх и отвел Пони в стойло. Я поднялся по ступенькам к большой деревянной двери с высокими мраморными колоннами по обе стороны. Дворецкий, узнав, что у меня дело к хозяйке дома, проводил меня в холл.

– Скажите ей, что я Сайлас Бёрд, – сняв шляпу, попросил я.

Меня просили подождать в гостиной – большой комнате с портретами во весь рост в золоченых рамах. Я сел на диван красного бархата, а напротив стояло кресло, обитое темно-зеленой тканью с вышитыми желтыми орхидеями. С собой у меня была баварская скрипка Мамы.

В комнату вошла, сопровождаемая сиделкой, старая женщина. Ей нужна была помощь при ходьбе, и ее серые глаза были мутными, но для своего возраста она выглядела крепко. По моим прикидкам, ей было лет восемьдесят или около того. Я поднялся и вежливо поклонился.

Она пристально посмотрела на меня и затем ткнула в мою сторону своей тростью.

– Ты пришел за деньгами? – спросила она надтреснутым голосом.

– Нет, мэм, – ответил я; по отношению к ней я не испытывал ровно никаких чувств, а потому не обиделся и не удивился. От нее мне ничего не было нужно. – Я просто подумал, что вы захотите узнать о том, что я есть. Я сын вашей дочери, Сайлас Бёрд.

Она кивнула и пару секунд молча смотрела мне в глаза:

– Где она? Где моя Эльза?

– Она умерла при родах.

При этих словах старуха опустила взгляд и как будто уменьшилась в размерах. Рука сиделки удерживала ее от падения.

– Кажется, я это знала, – сказала она; в ее глазах заблестели слезы. – Но все равно думала, что, может… может быть, я снова увижу ее.

«Вы ее увидите», – подумал я, но не сказал этого вслух.

– А ты хорошо живешь? – оправившись от новости, спросила она. – Выглядишь ты хорошо. Выглядишь так, будто о тебе заботятся.

– Да, – кивнул я. – Сейчас еду в колледж в штате Мэн. Мой Па заботился обо мне, но он умер, когда мне было двенадцать лет. С тех пор я живу в Розашароне у одной семейной пары. Жена в детстве была знакома с моей матерью.

– О? Кто же это?

– Дженни Чалфонт. Урожденная Дженни Корнуолл.

– Ах да, Корнуоллы. Они жили здесь много лет назад. Я их помню.

– Они были очень добры ко мне.

– Хорошо. Хорошо. Так чего ты хочешь?

– Ничего.

– Это скрипка Эльзы? – спросила она старческим дрожащим голосом.

– Да.

– Ты привез ее мне?

– Нет. Это все, что у меня есть от Мамы.

– Тогда зачем ты ее принес?

– Это все, что у меня есть от Мамы, – повторил я.

Она пожевала губами. Видно, что-то в моем ответе смягчило ее, потому что она вдруг сказала:

– Вот что, дам-ка я тебе дагеротип Эльзы. Молли, принесешь его сюда? Тот портрет, что лежит на комоде в моей комнате.

Сиделка, присматривающая за ней, молодая женщина с ярко-рыжими волосами, помогла старухе сесть в зеленое кресло и затем вышла из комнаты. Я опустился на красный бархатный диван.

Мы молча ждали. Раньше я думал, что захочу задать ей миллион вопросов, если когда-нибудь встречусь с ней, но сейчас ни один не приходил в голову. Тишину нарушила старуха.

– Ты ведь знаешь, эта скрипка из Миттенвальда, – сказала она, глядя на скрипичный футляр у меня на коленях.

Я вежливо кивнул. И потом вздрогнул.

– Простите, что вы сказали?

– Ты играешь? – не услышав моего вопроса, поинтересовалась она.

– Нет, я не играю. Вы сказали, Миттенвальд?

– Да. Мы купили Эльзе эту скрипку в Баварии. Там самые лучшие мастера. У нее были такие способности к музыке!

С улыбкой я откинулся на спинку дивана.

– И еще она пела, – добавила старая женщина. – Была одна песня, которую она очень любила. Сейчас я не вспомню название…

Я тотчас понял, что это за песня. В ушах зазвучал голос Митиваля, напевающего ее мне. Все вдруг стало совершенно ясно. Но я ничего не сказал. Слова старухи растаяли в тишине.

В гостиную вернулась Молли. Она раскрыла футляр дагеротипа, чтобы показать его старухе. Та поджала губы и махнула рукой. Тогда Молли передала портрет мне. И я впервые, если не считать снов, увидел, как выглядела моя мать. С блестящего зеркального изображения на меня смотрело ее лицо. Сияющие глаза, смелые и пытливые. Вероятно, на портрете ей было столько же лет, сколько мне сейчас. Она была так красива, так полна жизни, что у меня на глаза навернулись слезы.

– Спасибо, – произнес я с трудом; пришлось откашляться. – У моего отца не сохранилось ее фотографий. Иногда я думаю, что потому-то он и стал фотографом. В память об одном снимке, который он не сделал.

Старая женщина кашлянула, скорее всего, потому, что не желала ничего слышать о моем Па. Тогда я быстро поднялся.

– Что ж, мне пора, – сказал я.

Она этого не ожидала.

– О, хорошо. Может, тебе еще что-нибудь нужно? – торопливо спросила она. – Видишь ли, я живу совсем одна. Мой мальчик умер очень давно. Потом Эльза нас покинула. И мужа моего нет уже много лет. Ты на него похож.

– Вряд ли. Я похож на моего Па, – возразил я и вытер глаза костяшками пальцев. Надев котелок, я вежливо склонил голову. – Вы спрашивали, не хочу ли я чего-то еще. Спасибо, мне ничего не надо, но я был бы очень вам признателен, если бы вы позволили мне насладиться прогулкой по вашему имению. Дженни рассказывала о пруде, где любила плавать моя мать. Я хотел бы посмотреть на тот пруд и еще на сад, в котором моя мать провела свою юность.

Моя бабушка, ибо такова была наша родственная связь, жестом призвала Молли, чтобы та помогла ей встать.

– Конечно, – сказала она слабым голосом и махнула крошечной старческой ладонью. – Иди куда хочешь.

Я решил, что она дает мне понять, что визит окончен, и двинулся к выходу. Но когда я проходил мимо нее, старая женщина прикоснулась к моему локтю. Я остановился, и она, глядя куда-то себе под ноги, схватила меня за руку. Затем, не говоря ни слова, она притянула меня к себе и вскарабкалась своими двумя морщинистыми руками вверх по моей руке, как по лестнице. В ней оказалось больше силы, чем я предполагал. Затем она обхватила меня за шею и прижалась щекой к моему лицу. Казалось, что она пытается надышаться мной. Я обнял ее дряхлое тело и держал его, как хрупкую морскую раковину.

5

Я сел на Пони и катался по имению несколько часов. Оно было красивое и ухоженное. Главное здание являло собой георгианский особняк из красного кирпича с белыми ставнями. На заднем дворе размещались большая теплица и вишневый сад. В конце сада я обнаружил рыбный пруд, к которому вел пологий склон, усаженный плакучими ивами.

Отсюда до дома было далеко. День клонился к вечеру, и небо окрасилось сиреневыми тонами. Низкое солнце словно подожгло траву. Этот пылающий пейзаж напомнил мне первый вечер моего путешествия, когда я подошел к Чащобе. Тогда тоже все словно полыхало в закатном свете. Позади меня, где садилось солнце, привычный мне мир охватило пламя. Тогда я оставил свою старую жизнь и больше никогда к ней не возвращался. И вот вдруг оказалось, что я в каком-то смысле продолжаю то самое путешествие, будто пилигрим, который думал, что потерял дорогу, но вновь нашел ее. Я не потерял дорогу. Я ничего не потерял.

Я спешился, сел на берегу пруда и осмотрелся. Вокруг не было ни души. Только Митиваль сидел рядом на большом валуне и смотрел на меня. Мы уже много дней не говорили друг с другом. Он был моим компаньоном, как всегда, и я любил его, как раньше. Просто нам не нужны были слова.

Я открыл скрипичный футляр – впервые за несколько лет. Скрипка была все такой же прекрасной, как я помнил. Темная древесина клена переливалась в сиянии золотого предзакатного часа, белели колки из слоновой кости. Я представил, как руки матери перебирают эти струны, и меня преисполнила горечь оттого, что я никогда не слышал, как она поет свою любимую песню, что ее голос не сохранился хотя бы в моей памяти.

Затем я вынул скрипку из футляра и посмотрел внутрь корпуса через филигранные вырезы эфов. Там, на ярлычке, прикрепленном к нижней деке, было указано имя мастера: «Себастьян Клоц, год 1743, Миттенвальд». Раньше я никогда не замечал этой надписи. Но она была там, была все это время. Я сделал глубокий вдох и медленно выдохнул. Потом положил скрипку на мягкую траву.

В глубине футляра, под бархатной подкладкой цвета красного вина находился небольшой кармашек. Полагаю, изначально он был задуман для хранения запасных струн, но в нем лежали не струны. Из этого кармашка я извлек сложенный листок бумаги. Развернул его. Это была тщательно прорисованная карта, на обороте которой элегантным почерком Па было написано:

Моя дражайшая Эльза!

Теперь, когда я все рассказал тебе, с моей души словно сняли огромный груз. То, что ты все еще любишь меня, есть единственное и достаточное доказательство божественной природы человеческого сердца. Я могу предложить тебе только мир новых начал и честного труда, но каждый день буду стараться быть достойным твоей любви. И если вдруг ты решишь пойти иным путем, то не переживай, моя любимая. Ибо если я не смогу быть с тобой в этом мире, то отыщу тебя в следующем. Ты убедила меня в этом. Любовь находит дорогу сквозь века.

С любовью, Мартин.

Я перевернул листок и посмотрел на карту. Четкий рисунок был выполнен с такой детализацией, на которую был способен только мой отец. Со своей невероятной памятью он запомнил форму пруда, запомнил, где растет каждая ива, где заканчивается вишневый сад и где начинается пологий склон. Все это было на плане, аккуратно вычерченном черными чернилами. Мой отец был художником во всем. Когда-то он был искусным гравером. Оформителем. Гением.

Поверх подробной карты красным цветом была нарисована пунктирная линия. И я пошел туда, куда она указывала. Заканчивалась она между двумя ивами у дальнего края пруда. В этой точке, на равном расстоянии от двух деревьев, стоял крупный крест, обведенный в кружок. Я отмерил количество шагов между деревьями, поделил число пополам и носком сапога процарапал метку на земле. С собой я привез небольшую кирку, но она мне не понадобилась – земля оказалась рыхлой, когда я начал копать. Довольно быстро я наткнулся на что-то. Обитый медными полосками сундук. Я вытащил его из земли. Он был тяжелый, однако мне хватило сил с ним управиться, как когда-то хватило сил и моему отцу. У меня имелся ключ от этого сундука. Отец вложил его мне в руку перед самой смертью. Должно быть, на протяжении многих лет ключ хранился в потайном отделении в каблуке его сапога. Тогда я не мог знать, зачем мне этот ключ, но все равно хранил его, никому о нем не рассказывая. Вплоть до этого момента.

Я вставил ключ в замок сундука и повернул его. Лязгнул замок, и крышка распахнулась. Внутри блестели золотые монеты. Я откинулся и долго сидел, закрыв глаза. Я совсем не хотел искать это золото, но, если ему суждено было быть обнаруженным, мне хотелось бы знать об этом. И теперь я знал. Планировали мои родители когда-нибудь вернуться за ним? Или нет? Эта часть навсегда останется неизвестной.

Я открыл глаза и, щелкнув языком, подозвал Пони. Он пришел. Я разложил золото поровну в четыре кожаных мешка, которые висели по краям седла и которые я подготовил специально для этой цели. Для Пони этот груз не был слишком тяжелым. Потом я опустил сундук обратно в землю и засыпал грунтом, чтобы больше его никто не нашел.

– Что ты собираешься с ним делать? – спросил Митиваль, подошедший ко мне, когда я вел Пони от пруда вверх по склону.

– Пока не решил, – признался я. – Но точно сделаю что-нибудь хорошее, это я тебе обещаю.

– О, в этом я не сомневаюсь, Сайлас.

Одну золотую монету я оставил себе на память и повертел ее в пальцах, прежде чем убрать в карман.

– Он был мне хорошим отцом, – сказал я.

– Да, очень хорошим, – подтвердил Митиваль с полуулыбкой.

– Кем бы еще он ни был, отцом он был хорошим.

– «Не мысли, что он будет уже выше всякого несовершенства и в то время, когда ты увидишь его в Итаке…»[5]

– Да-да. Это так верно, – откашлявшись, ответил я. – Ты все понимаешь.

Митиваль похлопал меня по руке. Он улыбался, но было видно, что он погружен в собственные мысли.

Откуда ни возьмись прилетели две стрекозы и, исполнив в воздухе вокруг нас танец, исчезли за прудом. Поверхность воды горела красным в закатных лучах. Она казалась нарисованной светом.

– Ты помнишь этот пруд, да? – со всей возможной мягкостью спросил я.

Не глядя на меня, Митиваль кивнул:

– Понемногу все возвращается ко мне. – Вздохнув, он прикрыл глаза. – Я помню, как она вытащила меня из воды, вон там. – Он указал куда-то в том направлении, откуда мы пришли. – Кажется, я приехал навестить ее брата. Мы с ним учились в одной школе, видимо. – Он тряхнул головой и посмотрел на меня. – Таких подробностей мне уже не вспомнить. Все это было очень давно.

Он прикусил нижнюю губу, как всегда делал в минуты сосредоточенности.

– Но я хорошо помню, как она старалась спасти меня, – продолжал он негромко. – Это я вижу очень живо. И когда она поняла, что мне уже не помочь, то горько плакала надо мной. О, Сайлас, меня это так тронуло. – Он приложил ладонь к сердцу. – В тот же день приехали мои родители забрать меня, и она была так добра с ними, так заботлива. И держала мою мать за руку, пока заворачивали мое… – Митиваль не договорил и замолчал.

Он снова охватил взглядом весь пруд и окружающий сад.

– На моих похоронах она играла на скрипке, – добавил он. – Это было так красиво. И мелодия осталась со мной.

– И ты остался с ней, – медленно сказал я.

– Пожалуй, что так, – прошептал он и кивнул задумчиво. – Кто-то спросил у нее про скрипку. «Ее изготовили в Миттенвальде», – сказала она.

Он посмотрел на меня, и впервые за всю жизнь я увидел, насколько он юн. Совсем еще мальчик на самом-то деле.

– Миттенвальд, – проговорил он и от удивления широко раскрыл глаза, затем рассмеялся и сжал щеки ладонями, как будто смутился. – Как странно, Сайлас! Нас держат такие смешные вещи! – продолжил он с дрожью в голосе. – Это было первое слово, которое я сказал тебе, когда ты родился. Очень долго я больше ничего не помнил, только одно это слово.

– А сейчас ты вспомнил свое имя?

Он опять тяжело вздохнул:

– Кажется, Джон? Да, думаю, меня звали Джон. – Его глаза наполнились слезами. – Точно. Джон Хиллс.

– Джон Хиллс, – шепотом повторил я.

– Нет. – Его голос дрогнул. – Для тебя я Митиваль.

– Ты был мне таким хорошим другом, Митиваль, – произнес я негромко, а он смотрел на траву у себя под ногами. – Но если тебе пора уходить, то иди. Со мной все будет хорошо.

Он глянул на меня и улыбнулся застенчиво:

– Пожалуй, Сайлас, я и правда пойду.

Я тоже улыбнулся и кивнул. Потом Митиваль обнял меня.

– Я люблю тебя, – сказал он.

– И я тебя тоже люблю.

– Однажды мы снова увидимся.

– Я рассчитываю на это.

Он сделал глубокий вдох, двинулся в сторону пруда и обернулся, чтобы помахать мне в последний раз. А потом исчез.

На лугу стало тихо. Я стоял там и смотрел, как вокруг меня опускается ночь. Впервые в жизни я остался совершенно один. Но меня это больше не пугало. Мир вращался и летел вперед. Сиял огнями. Звал меня. И я собирался найти в нем свое место.

Я сел на Пони и плавно тронул его с места.

– Поехали, Пони, – сказал я.

И мы поехали.

Заметка из газеты «Боунвильский курьер» от 27 апреля 1872 года

Провинциальный джентльмен двадцати четырех лет от роду недавно получил в наследство имение своей покойной бабушки в Филадельфии. Он объявил о планах основать там школу для сирот. Джентльмен этот, всего двумя годами ранее окончивший колледж с высшими баллами по физике и астрономии, объясняет свое решение перипетиями судьбы его отца-иммигранта и собственными реминисценциями о том, как он осиротел в двенадцать лет. Преданные читатели нашей газеты могут вспомнить историю о мальчике из Боунвиля, в которого много лет назад ударила молния. Так вот, это тот самый юноша. Свою школу он назвал «Школа для сирот имени Джона Хиллса» в честь ребенка, ранее погибшего в имении, а эмблемой школы джентльмен выбрал изображение молнии на лбу скакуна с белой отметиной на морде.

Примечания автора

Я не знаю, что нас ждет, но я останусь с тобой,

Я останусь с тобой сквозь века.

Песня «Сквозь века» группы «Cloud Cult»

Информацию для своей книги я собирала много лет. Надеюсь, это не бросается в глаза.

Моя семья подтвердит, что после дома мое самое любимое место в мире – это антикварные магазины. Меня глубоко трогают артефакты прошлого, со всеми их потертостями и отбитыми краями. Я воспринимаю их не как останки истории, а как ее проводники – дело в том, что я буквально слышу те истории, которыми они делятся с нами.

Вот из таких историй и сложена эта книга, а еще из сна моего старшего сына. Он пересказал мне свой сон со всей красочностью, на которую способен двенадцатилетний ребенок. Этот сон-история о мальчике с наполовину красным лицом породил, весьма непрямолинейным образом, сюжет книги.

И сами артефакты также нашли дорогу на эти страницы. Фотография заинтересовала меня, когда мне в седьмом классе подарили мой первый Pentax K1000. Тогда же я начала коллекционировать дагеротипы, амбротипы, ферротипы и целые фотоальбомы из Викторианской эпохи. Несколько из тех дагеротипов и амбротипов открывают главы книги, потому что они стали прототипами некоторых персонажей и помогли сформировать их физически и, в какой-то степени, эмоционально. Дагеротип не имеет негатива и поэтому может считаться памятью одного момента. Если он разлучается со своим хранителем, то становится анонимным реликтом ушедшего времени. Нет никакой возможности узнать, кем были запечатленные на них люди. Возможно, именно поэтому они меня так завораживают. Я не могу удержаться от придумывания их историй. Например, дагеротип на фронтисписе книги практически сам написал весь роман. Молодой отец; младенец; матери на изображении нет. Некоторые фотографии говорят нам тысячу слов. А некоторые – более шестидесяти тысяч.

Моя любовь к фотографии никоим образом не ограничивается одними лишь фотоснимками. Меня также привлекает вся ее аппаратная часть – и материальная механика фотокамер как объектов, и наука о светописи, приводящая эту механику в действие. При подготовке к написанию этой книги я закончила курсы мокроколлодионной фотографии в Фонде Пенумбра в Нью-Йорке. Результатом обучения на этих курсах стал автопортрет, который я теперь использую в качестве фото автора. Сделала я этот автопортрет при помощи своего преподавателя, чье имя, к сожалению, я не могу сейчас найти в своих записях.

История фотографии читается как увлекательнейший триллер всех времен и народов. Она не линейна. Почти как в случае с любой наукой, история фотографии представляет собой сложную и неоднородную систему фундаментальных открытий, происходящих одновременно по всему миру. Среди особенно познавательных источников перечислю следующие: The Evolution of Photography by John Werge, 1890; The Silver Sunbeam: A Practical and Theoretical Textbook on Sun Drawing and Photographic Printing by John Towler, 1864; и Cassell’s Cyclopædia of Photography edited by Bernard Edward Jones, 1912. Если взглянуть на научные открытия одного и того же года, например 1859-го, которые приводятся в Ежегодном справочнике научных открытий за 1859 год или в иных источниках, то можно увидеть, сколько великих умов прилагали усилия для решения одних и тех же проблем и приходили к похожим решениям, но с различным успехом. Прогресс измеряется достижениями и склонен не замечать неудачи, хотя одно невозможно без другого. На судьбах ученых тоже можно проследить эту тенденцию. К примеру, Луи Дагер и Уильям Генри Фокс Тальбот, изобретатели дагеротипии и тальботипии соответственно, в свое время были хорошо известны, уважаемы и высоко оплачиваемы за их внушительные достижения. Фредерик Скотт Арчер, который в 1851 году изобрел мокроколлодионный процесс и таким образом заложил основы современной фотографии, напротив, умер в бедности, после того как потратил почти все свои скудные средства на собственные исследования. В моем романе «Пони» идея ферротипов Мартина Бёрда основана на открытиях Арчера, а также на аргентотипе сэра Джона Гершеля, изобретенном в 1842 году. В светочувствительном составе Мартина присутствует винная кислота – этот компонент станет частью формулы, которую запатентуют через тридцать лет под названием «процесс Ван Дейка». Человек, подобный Мартину, гений без подспорья в виде широких возможностей, всю жизнь вынужденный полагаться только на собственную изобретательность, вполне мог прийти к этой формуле раньше. Мартин Бёрд представляет собой множество разных людей по всему миру, чьи открытия остались неизвестны истории. Мы все встречали таких непризнанных гениев, и один из них – мой отец.

Расцвет и эволюция фотографической науки удивительным образом совпали с подъемом спиритуалистического движения в Америке в середине и конце XIX века. Это движение выросло не из неких религиозных учений как таковых, а на почве различных сообщений, зачастую задокументированных в книгах и периодической печати, ставших очень популярными во времена, когда путь к славе измерялся годами, а не секундами TikTok. Рост спиритуализма подкреплялся заимствованием научных терминов и явлений для объяснения того, что в широких массах воспринималось как непознанное. Словарь спиритуалиста очень напоминал словарь фотографа. В нем тоже встречаются «таинственные медиумы», то ли химические, то ли спиритические, благодаря которым нечто невидимое становится видимым. В фотографии этим таинственным медиумом является солнечный свет. В 1827 году Нисефор Ньепс применил его вместе с сирийским битумом для долговременной фиксации латентного изображения на оловянной пластине. В спиритуализме нет прямой аналогии закрепляющего раствора, который бы улавливал и фиксировал невидимый потусторонний мир, однако похожие слова часто используются для утверждения этой псевдонауки в умах последователей. В качестве краткого знакомства с той занятной средой предлагаю отыскать и прочитать хотя бы одну из перечисленных книг: The Night-Side of Nature by Catherine Crowe (1848), Footfalls on the Boundary of Another World by Robert Dale Owen (1860), Light from the Spirit World by Charles Hammond (1852).

На мой взгляд, темы фотографии и спиритуализма оказались тесно связаны, вот почему в моей книге они обе занимают такое заметное место. Конечно же, в конце концов все сводится к «вере в великое неизвестное», если прибегнуть к цитате из песни «The Seeker» группы Cloud Cult. И у каждого из нас это «великое неизвестное» свое.

Помимо антикварных фотокамер и эфемерных снимков, я очень люблю старинные книги. И они тоже проникли в этот роман, в том числе «Телемак» Франсуа Фенелона (издание 1768 года), Ежегодник научных открытий за 1859 год, вышеупомянутая «Night-Side of Nature» by Catherine Crow, «Тезаурус английских слов и выражений» Питера Роже (издание 1854 года) и все четыре тома «Истории Земли и живой природы» (издание 1867 года). Читателям могла показаться странной эрудированность юного главного героя, Сайласа Бёрда, но прошу учесть: в те дни люди много читали. Хотя тогда были популярны и дешевые бульварные издания, вряд ли в доме гения-самоучки Мартина Бёрда у Сайласа был доступ к чему-то, кроме классической и научной литературы. Многоречивость и выразительный язык Сайласа отражают цветистый стиль книг, которые сформировали и его характер, и его дух вместо отсутствующих в его жизни учителей и сверстников. Что касается его «соприкосновения с молнией», то на эту деталь меня вдохновила краткая глава «Фотографические эффекты молнии» в уже упомянутом Ежегоднике научных открытий. Там описывались «древообразные» отпечатки, возникающие на спинах людей после удара молнии. Реальность невероятнее любой выдумки, как подтвердит вам почти любой писатель.

И последнее, о чем я должна упомянуть в перечне антикварных источников вдохновения, – это моя любовь к старинным музыкальным инструментам. У меня есть скрипичный футляр рубленой формы, сделанный в середине позапрошлого столетия. Именно с него началась второстепенная сюжетная линия, которая в конце концов стала ключевой для всей книги. Эпиграфом к «Пони» я выбрала народную балладу XVIII века «Прощание», также известную под названиями «Прощание с любимой», «Десять тысяч миль» и «Горлица». За долгие годы песня изменялась, возникали новые варианты, отдельные строчки и строфы перетекали из одной версии в другую, поэтому для книги я выбрала три куплета, которые мне больше всего нравятся. Вполне допустимо, что Эльза Морроу играла эту мелодию на своей баварской скрипке, поскольку «Прощание» часто включалось в музыкальные сборники того времени. Что касается самого инструмента, то, изучая мастерские, работавшие в тот период, я наткнулась на название города Миттенвальд (Mittenwald, от mitten im Wald), которое по-немецки означает «среди леса». После прочтения книги не возникнет вопроса, почему я остановилась на скрипке, сделанной в Миттенвальде. Образ леса, Чащобы как древнего непостижимого места, уходящего корнями в начало времен, присутствует в романе от начала и до конца.

При написании книги мне пришлось довольно глубоко погрузиться в историю подделывания денег, и остается только надеяться, что к нам в дом не постучится ФБР из-за моих поисковых запросов в Google. Очень полезными для меня оказались несколько книг: A Nation of Counterfeiters by Stephen Mihm, 2007; Three Years with Counterfeiters, Smugglers, and Boodle Carriers by George Pickering Burnham, 1875; Counterfeiting and Technology by Bob McCabe, 2016. Соединенные Штаты пережили всплеск фальшивомонетничества в XIX веке, то есть как раз в тот период, когда развивалась фотография и был популярен спиритуализм, и, конечно, я не могла не включить эту тему в сюжет своей книги.

В романе Эльза Морроу владеет печатным экземпляром стихотворения «Мой дух», написанного Анонимом из Ледбери. На самом деле автор этого стихотворения Томас Трэхерн, английский поэт и теолог XVII века. Меня привлекло восхищение Трэхерна тем, что для него было новой наукой «бесконечного пространства», а также его преклонение перед миром природы, который, как он был убежден, является дорогой к «блаженству» человека. Его труды оставались забытыми на протяжении столетий. Рукописи обнаружили в подвалах поместья в Херефорде во второй половине XVIII века, а издали и определили авторство только в начале XX века. То, что фрагменты произведений Трэхерна, безымянные и непризнанные, могли быть найдены и напечатаны частным образом, весьма вероятно, хотя и не подтверждается фактами. Книжные полки в антикварных магазинах ломятся от таких «анонимных» произведений, набранных грубым шрифтом и разрисованных граверами. Другими словами, у меня нет доказательств того, что такая книга, как у Эльзы Морроу, была напечатана, но нет и доказательств обратного. Для художественного произведения этого достаточно.

Если говорить о жанровой принадлежности «Пони», то, разумеется, исторический роман – это первое, что приходит на ум, поскольку действие происходит в XIX веке. Но я бы хотела сделать здесь небольшую оговорку. Книга писалась не для пересказа исторических событий, а для того, чтобы поведать небольшой сюжет, который, так уж случилось, разворачивается в определенном временнóм периоде. Исторический роман можно назвать маршрутом по истории, тогда как моя книга – это скорее река, текущая через нее. Сайлас пускается в путь через безымянную Чащобу на окраине вымышленного города. Поскольку почти любой лес на Среднем Западе на протяжении веков был свидетелем бесчисленных злодеяний против коренных народов со стороны европейских и американских завоевателей, то естественно предположить, что Сайлас, обладающий даром видеть призраков, столкнется с ними и в Чащобе. Я советую всем своим читателям найти и прочитать превосходную книгу An Indigenous Peoples' History of the United States for Young People by Debbie Reese and Jean Mendoza. В ней дается исчерпывающее описание многочисленных и разнообразных народностей, обитавших на этих землях задолго до прихода европейцев, а также бесконечных сражений, нарушенных перемирий, «переселений» и убийств, выпавших на их долю в последующие столетия. Все романы Тима Тингла и особенно How I Became a Ghost прекрасно написаны и помещены в контекст реальных исторических событий. Также я могу от всей души порекомендовать цикл Луизы Эрдрих The Birchbark House.

Действие в моем романе начинается в 1860 году, всего за год до начала Гражданской войны в США. Один из персонажей, Десмонд Чалфонт, рассказывает, что его семья перебралась в свободный штат Канзас, чтобы иметь возможность голосовать против распространения рабства в Америке. Его младшая сестра Матильда погибла, попав под перекрестный огонь между партизанами из Канзаса, которые были аболиционистами, и приграничными бандитами, с оружием в руках защищавшими рабовладение. Хотя история семьи Десмонда не имеет большого веса в повествовании, она очень ярко характеризует его как человека. Чтобы узнать больше о движении аболиционистов, нет ничего лучше книг Фредерика Дугласа: Narrative of the Life of Frederick Douglass, an American Slave; My Bondage and My Freedom; The Life and Times of Frederick Douglass. Что же до Джека Бьютимена, то он упоминает участие в Американо-мексиканской войне на стороне проигравших. Это значит, что он и Десмонд сражались в батальоне Святого Патрика против Соединенных Штатов: Деси – потому что он был против расширения рабовладельческих штатов, а Джек – потому что он когда-то слышал, будто Санта-Анна, прославленный генерал мексиканских войск, объявил себя Наполеоном Запада. Джек надеялся, что Мексика, придя к победе под руководством Санта-Анны, примет Уголовный кодекс Наполеона 1810 года, составленный под влиянием прогрессивных идей Декларации прав человека и гражданина 1789 года и легализовавший добровольные сексуальные отношения между мужчинами. Деси и Джек крепко подружились, пока сидели в тюрьме Рио-Гранде за свои убеждения. После того как состоятельный отец Деси заплатил за их помилование, они уехали в Калифорнию, где в течение года мыли золото на приисках, а затем перебрались в Розашарон. Такова их «закадровая» история, придуманная мной, и она не имеет отношения к событиям, описываемым в романе. Однако два этих персонажа так мне полюбились, что я решила рассказать вам об их прошлом хотя бы здесь, на последних страницах книги.

Большинство героев романа – мужчины из определенного места и времени в американской истории, но в моем представлении это книга, которая целиком и полностью посвящена женщине. Матери. Она здесь главная героиня, пусть за страницами, но именно она соединяет, и ведет, и защищает издалека, в пределах того, что она может делать, а это как раз и есть непознанное. В конечном счете это книга о любви, которая никогда не умирает, и о невидимых связях, существующих между людьми как живыми, так и мертвыми.

Мой мир, моя сущность, моя жизнь, моя любовь к книгам, мое все было заложено, выращено, вдохновлено и поддержано одним-единственным человеком. Моей матерью. Эту книгу я посвящаю ей.

Благодарности

Спасибо вам, Эрин Кларк, мой чудесный редактор, за всю вашу помощь и ваше терпение, пока я пыталась разобраться с этой странной маленькой книгой. Помню спокойствие, с которым около пяти лет назад вы восприняли мое сообщение о том, что я выбросила в мусорное ведро четырехсотстраничную рукопись, над которой работала, и что я начну с начала когда-нибудь в неопределенном будущем. Подобная безусловная поддержка редактора очень много значит для писателя, и я безмерно счастлива, что вы сочли результат достойным ожидания.

Спасибо вам, Барбара Перрис, Эми Шредер, Элисон Колани и неутомимый Арти Беннет, за вдумчивую и усердную корректуру. Вы сделали мою книгу лучше и крепче во всех смыслах. Спасибо, Джейк Элдред, за то, что вы собрали этот необыкновенный коллектив, наладили бесперебойную работу и были готовы к стремительному развороту в любой момент. Благодаря Эйприл Уорд, Тиму Терхьюну и остальным членам производственного и художественного отделов это издание «Пони» получилось прекрасным и внутри, и снаружи. Спасибо Джудит Хот, Джону Адамо, Доминику Симине: мы вместе шли по этому пути с 2012 года, и я признательна небесам за то, что нашла свою чудо-команду на самом старте. Барбара Маркус и Фелиция Фрэйзер, мне бесконечно повезло с тем, что именно вы, две удивительные женщины, стоите во главе «Random House Children’s Books», прокладывая новые пути и ведя по ним невероятно талантливых сотрудников издательства. Какой бы путь ни избрал мой «Пони», я мечтаю пройти по нему вместе с вами. Это путешествие будет наполнено радостью. Я благодарю Джилиан Вандалл Майо, одного из наиболее дорогих мне людей: ты – лучший спутник в поездках, о котором только может мечтать автор и друг, но больше всего я благодарна тебе за телефонный разговор, после того как ты прочитала рукопись, он значит для меня больше, чем ты могла бы предположить.

Я говорю спасибо Алиссе Айзнер Хенкин, моему агенту, которая всегда поддерживает меня и все мои книги, особенно эту. Во всем издательском деле нет человека, чьим профессиональным инстинктам я доверяла бы больше как с точки зрения литературы, так и с точки зрения бизнеса. Я бесконечно благодарна судьбе за то, что вхожу в число бенефициаров твоего таланта и самоотверженной работы. Мне кажется, вместе мы уже прошли десять тысяч миль, и надеюсь, что пройдем еще десять.

Спасибо тебе, Молли Флетчер, за бесценный вклад в трейлер книги. Твоя прекрасная игра на скрипке, и твое соло к песне «Прощание», и твоя помощь в производстве трейлера подняли весь проект на высоту, о которой я не могла и мечтать. Спасибо записывающей компании «Lane at Moon» в Гринпойнте за организацию записи с соблюдением социальной дистанции, а также Айдену за его помощь в видеосъемке.

Спасибо тебе, Ребекка Виткус, за участие в съемках трейлера, за всю твою мудрость и терпимость к моим вопросам по грамматике и корректуре. Но больше всего я благодарна тебе за ту радость, что ты принесла в наш дом в тот странный 2020 год.

Я благодарю врачей и медсестер, курьеров, сотрудников экстренных служб, учителей, почтовых и иных работников. Вашими усилиями мир продолжал жить во время долгих месяцев изоляции в пандемию COVID-19, когда я писала эти страницы.

Спасибо всем моим «Мамочкам Амальфи». Благодаря вам я сохранила здравый рассудок и много смеялась.

Спасибо тебе, Папи, за Итаку.

И отдельное спасибо моей замечательной семье: Расселу, Калебу и Джозефу. Я признательна вам за то, что вы поделились своими потрясающими талантами для создания трейлера как перед камерой, так и за ней. Расселл, ну что сказать? Мы сделали это вместе – сделали все. Спасибо и пожалуйста. И, Калеб и Джозеф, я восхищаюсь вами, вы два моих чуда, и я люблю вас больше, чем можно выразить словами. Вы сделали этот мир таким красивым.

Примечания

1

Франсуа Фенелон «Телемак». Перевод Федора Лубяновского. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Овидий. Метаморфозы. Перевод С. Шервинского.

3

Данте Алигьери. Божественная комедия. Перевод М. Лозинского.

4

Это обязательно… верно? (фр.)

5

Франсуа Фенелон. Телемак. Перевод Федора Лубяновского.

Content

Р. Дж. Паласио
Пони

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Примечания автора

Примечания