Отар Чиджавадзе

Зуб акулы

Повесть «Зуб акулы» — это история трёх арабских мальчиков, лишённых детства и человеческого счастья в стране, где хозяйничают европейские колонизаторы.

Автор повести Отар Иванович Чиджавадзе много лет путешествовал по Африке. Это было ещё до начала освободительной войны в Алжире. Он был свидетелем того, как бесчеловечно обращались колонизаторы с народами захваченных ими стран. Всё, о чём пишет О. И. Чиджавадзе, он не выдумал, а видел своими глазами.

События, описанные в повести, относятся к прошлому алжирского народа. Мы знаем, что вот уже восьмой год героический народ Алжира борется за свою свободу и в нынешнем году одержал серьёзную победу в этой национально-освободительной борьбе. Сейчас писатель работает над новой книгой, в которой он рассказывает о дальнейшей судьбе его героев — бойцов Алжирской освободительной армии.

В этот день Али исполнилось тринадцать лет. Упёршись босыми ногами в дно маленькой, почерневшей от солнца и воды лодки, он изо всех сил налегал на вёсла. Треугольный, в заплатах парус беспомощно висел на короткой мачте, вздрагивая при каждом рывке.

Солнце только взошло, но уже жгло нестерпимо.

«Сегодня будет очень жарко», — подумал Али и с любовью посмотрел на старшего брата.

Хусейн спал, спрятав от солнца голову под скамейку. Широкоплечий, с выделяющимися под тонкой кожей мускулами, он занимал почти всё дно лодки.

Не переставая грести, Али то одной, то другой ногой пытался отгонять от брата назойливых мух.

Али снимал руку с весла только для того, чтобы поправить свою единственную одежду — кусочек обёрнутой вокруг бёдер материи, затянуть ещё потуже пояс и, как бы невзначай, лишний раз коснуться висящего с правой стороны большого морского ножа.

Мечта Али исполнилась: теперь он настоящий искатель губок — у него есть нож для защиты от акул и осьминогов. Увидели бы его теперь алжирские ребята! От восхищения и зависти у них, наверное, покраснели бы уши! Жаль, что у Али не растёт борода, а то бы он, как Хусейн, брился этим ножом. Совершенно так же, как и брат, без мыла. Хусейн говорит — если бреешься без мыла, лицо становится белее… А чем светлее у человека кожа, тем больше с ним считаются.

Светло-серая полоска низкого берега, к которому он сидел лицом, всё уменьшалась. Слева берег был уже едва виден, справа же он заворачивал в сторону моря узким, похожим на кривую арабскую саблю кряжем. Теперь уже хорошо была видна белая пена прибоя, отделявшая его от моря.

Вон там, в этом заливе, они должны добывать губку.

Хусейн тяжело вздохнул и перевернулся на спину. Большой камень, лежащий на смотанном лине, мешал ему вытянуть ногу.

«Только бы он не проснулся! — подумал Али. — Бедный! Он так устаёт… И всё из-за меня. Другие работают вдвоём, ныряют по очереди. А он не позволяет мне нырять, жалеет».

Али сделал передышку и, прикрыв от солнца глаза ладонью, проверил, правильно ли держит курс.

Сегодня они вышли в море поздно. В заливе уже собралось много лодок. Некоторые были так далеко, что казались совсем маленькими. Они медленно покачивались на волнах. Значит, добыча началась.

Вчера Хусейн пришёл домой поздно ночью, пьяный. Али ждал его возвращения, сидя у завешенного мешком входа в землянку. Мальчик долго смотрел на усыпанное звёздами небо и думал, каким это образом душа умершего человека может полететь так далеко и превратиться в маленькую блестящую звёздочку. Потом он мечтал, что станет лётчиком и будет летать высоко-высоко, между этими звёздочками, и найдёт своего отца, которого в прошлом году раздавило в Алжирском порту сорвавшееся с крана бревно.

Протирая глаза, Али стал искать отцовскую звёздочку, но всё стало каким-то туманным, далёким, и мальчик уснул.

Его разбудили громкие голоса Хусейна и товарищей брата. Они ругали скупщика губок господина Ренара. При свете взошедшей луны Али видел, как мужчины размахивали руками. Каждый жест предвещал господину Ренару по меньшей мере смерть.

Али подошёл к ним. Хусейн тотчас же умолк. Араб никогда не посмеет ругаться в присутствии своего брата.

— Ты ещё не спишь? — Хусейн запустил пятерню в курчавые волосы Али и притянул голову мальчика к своей груди. — Посмотри, что я тебе принёс! — Под мышкой у него торчал завёрнутый в бумагу длинный предмет. — Только с условием— ты никогда не будешь заниматься ловлей этих проклятых губок!

Ловцы пошли дальше, продолжая ругаться и жестикулировать. Али развернул бумагу. Длинный морской нож в кожаных ножнах лежал у него в руках. Али потянул его за ручку, и при свете луны синеватым светом заблистало острое, как бритва, лезвие.

— Ну, даёшь слово?

Али молчал, прижимая к сердцу подарок.

— Ну! — начал сердиться Хусейн.

— Почему, Хусейн? Ведь искатели губок зарабатывают больше других арабов!

— Да, но во много раз меньше, чем любой европеец!.. Садись!

Они сели на кучу крепких, как кирпич, высохших губок, ещё не очищенных от ила, песка и мелких камней.

Вдали, на самом конце маленькой рыбацкой деревушки, выли голодные шакалы. Иногда, шумя крыльями, пролетала какая-то большая ночная птица, слышался тихий рокот прибоя.

— Ты же знаешь… никто из нас не доживает до тридцати лет!

— А разве это мало, Хусейн?

— Значит, мне осталось ещё лет семь, — сказал Хусейн. — Эх, может быть, и не мало! — с горечью вздохнул он и, закинув за шею руки, растянулся на куче губок. — Вот заработаю деньги и брошу эту работу! — уже успокаивая самого себя, произнёс он.

Али долго не мог заснуть от радости.

Поэтому они сегодня и проспали. И Али не хотел будить уснувшего в лодке Хусейна, один грёб более двух часов, хотя ему всё чаще и чаще приходилось делать передышки.

«Какой он хороший! — думал Али, смотря на красивое тёмно-бронзовое лицо Хусейна. — Другие, когда напиваются, дерутся, а он приносит подарки и ласкает».

Чувство нежности к брату сжало сердце Али.

Он с таким усердием начал отгонять от него мух, что случайно задел Хусейна ногой.

— Почему раньше не разбудил меня? — сказал Хусейн и, отобрав у брата вёсла, начал грести с такой силой, что казалось, у лодки выросли крылья.

Их вчерашнее место ловли было уже занято другими. Пришлось плыть дальше.

Хусейн нервничал, что с ним случалось очень редко. Он всматривался в синевато-голубую воду, проверял положение лодки, ориентируясь по каким-то только ему известным приметам, но всё не находил удобного для ловли места.

Наконец, бросив привязанные к уключинам вёсла, Хусейн начал готовиться. Проверил, свободно ли вылезает из ножен такой же, как у Али, нож, привязал к поясу мешок и, поморщившись, заткнул уши шариками из воска. Потом сел, перекинув одну ногу за борт, и Али с трудом подал ему большой камень, перевязанный верёвкой. Прижав камень к животу, Хусейн несколько раз глубоко вздохнул, перекинул через борт вторую ногу, в последний раз набрал полную грудь воздуха, скользнул в воду и, почти не подняв брызг, скрылся.

Али держал верёвку на весу, помогая ей разматываться. Верёвка опускалась в воду всё медленнее и наконец остановилась. Вот последовали два условных рывка. Али начал вытаскивать камень, казавшийся в воде совсем лёгким. Наконец в нескольких метрах от лодки появилась голова Хусейна, и Али поплыл к нему.

Уцепившись руками за борт лодки, Хусейн отдыхал. Глаза у него были красные, налившиеся кровью, а на лбу, словно синие змейки, вздулись вены.

Али ни о чём не спрашивал, зная, что Хусейн всё равно не услышит, но посмотрел на мешок — он был пуст.

Нырнув во второй раз, Хусейн достал несколько мелких губок и недовольно покачал головой.

Потом они много раз меняли место лова, но всё неудачно. За мелкие губки, которые лежали в лодке, господин Ренар не заплатит почти ничего.

Наступил полдень. Хусейн всё нырял и нырял, а маленькая кучка губок на дне лодки не увеличивалась.

Наконец, тяжело дыша от усталости, он влез в лодку.

— Поедим, а потом пойдём вот туда, — Хусейн показал в сторону далеко уходящей в море косы. — Там глубже, будет труднее, но…

Али достал из-под сиденья испечённые на кизяке ячменные лепёшки, завёрнутые в тряпочку маслины и сделанный из выдолбленной тыквы кувшин с водой.

— Хусейн, там очень глубоко! Останемся здесь, и я буду тоже нырять. Ведь ты знаешь, мало кто плавает лучше меня! — жуя сухую лепёшку, начал уговаривать брата Али.

— Ты плаваешь как рыба, но, для того чтобы нырять на такую глубину, ты ещё молод, лёгкие не выдержат. А потом… — вдруг рассердился Хусейн, — мы же договорились: ты никогда не будешь искателем губок, никогда, понимаешь!

Али, перестав есть, угрюмо рассматривал лезвие своего ножа.

— Я подарил тебе нож только с этим условием! — смягчился Хусейн. — Вот заработаем денег, продадим лодку — и домой!.. А теперь нам надо достать побольше хороших губок, — улыбнулся он.

Глубина защищённого косой залива не превышала двенадцати метров. Дно было песчаное, и осьминоги тут не водились. А ядовитых медуз братья не боялись — прикосновение к ним не было смертельным.

А там, куда направлялась теперь лодка, было намного глубже. В каменистых расщелинах прибрежной косы жили осьминоги. Сюда заплывали и акулы. Они двигались вслед за проходившими невдалеке пароходами в надежде поживиться отбросами. Но зато там должны были быть никем не тронутые заросли губок.

Хусейн остановил лодку, достал из-под сиденья мешочек, вынул из него расщеплённую с одной стороны палочку, зажал ею себе нос, заложил в уши воск и, держа у живота камень, исчез под водой.

Али отпускал верёвку, считая развёртывающиеся круги. Так он определял глубину, на которой находился брат: двенадцать, тринадцать метров… восемнадцать, девятнадцать… Верёвка медленнее, но всё ещё опускалась в воду. Но вот два условных рывка — и Али начал вытягивать камень. Когда Али подогнал лодку к вынырнувшему довольно далеко Хусейну и тот уцепился за борт, мальчику показалось, что брат сразу состарился, — такой у него был измученный вид.

Но зато какой улов! Мешок был наполнен большими, прекрасными губками.

Хусейн не стал подниматься в лодку. Передохнув, снова нырнул — и на этот раз улов оказался не хуже.

Солнце уже клонилось к закату, когда Хусейн с трудом переполз через борт лодки и растянулся в ней. Он тяжело дышал раскрытым ртом, словно выброшенная из воды рыба. Из ушей и носа у него текла кровь.

Али смотрел на лежавшего с раскинутыми руками Хусейна, и ему захотелось приласкать брата. Но он не посмел, зная, что мужчинам не подобает этого делать.

Прошло много времени, пока Хусейн отдышался и сел, тяжело опустив на грудь голову. На его широких, бронзового цвета плечах, словно гранатовые зёрнышки, блестели капельки крови. Али взялся за вёсла.

— Подожди, — не поднимая головы, глухо произнёс Хусейн.

— Довольно, Хусейн, довольно! — со слезами в голосе просил Али.

Хусейн поднял на него покрасневшие глаза, и Али понял, что спорить с ним бесполезно.

— Нырну ещё раза два, и всё! — Хусейн зажал ладонями уши и застыл не двигаясь, словно заснул.

…Когда, по расчетам Али, камень достиг дна и остановился, а сигнала не последовало, он начал волноваться. Привстав в лодке, Али оглянулся по сторонам. Внезапно метрах в тридцати от лодки вынырнул Хусейн. Вместо того чтобы плыть, он почему-то поворачивался то в одну сторону, то в другую. Потом широкими сажёнками поплыл к лодке.

В правой руке брата Али заметил нож. Хусейн снова остановился. Али изо всех сил начал грести к нему, но внезапно что-то задержало лодку. Размотавшаяся до конца верёвка, привязанная к лодке, и камень, словно якорь, опущенный на дно, остановили её.

Одним ударом ножа Али перерезал верёвку. Но драгоценные секунды были потеряны.

Теперь Хусейн не плыл, а словно стоял в воде, чего-то ожидая. Али посмотрел в ту сторону, куда было обращено лицо Хусейна: почти у самой поверхности воды, как тень, промелькнула тёмная спина акулы, чёрный спинной плавник разрезал воду. Затем акула стала переворачиваться на спину, собираясь схватить Хусейна.

Но Хусейн был не лёгкой добычей. Выступая из воды по самые плечи, он зорко следил за приближающейся акулой. В самый последний момент он ловко увернулся, выставив вперёд нож. Акула прошла мимо, оставляя за собой расходящиеся треугольником волны. Огромный хвост с силой хлестнул по воде, и хищница скрылась в глубине.

Али был совсем близко, почти рядом с Хусейном, который, повернувшись к лодке спиной, с ножом в руке всматривался в ту сторону, куда скрылась акула.

Внезапно плавник акулы мелькнул с другой стороны, позади Хусейна. Хищница уже перевернулась на спину. Али закричал, предупреждая брата, но Хусейн ничего не слышал. Акула была уже у самой лодки. Али увидел совсем близко острую морду с открытой громадной пастью.

С ножом в вытянутой руке мальчик бросился в воду, целясь в отвратительное белое брюхо, и в тот момент, когда нож вошёл во что-то мягкое, Али заметил, как пасть рыбы прошла мимо брата. Руку Али дёрнуло и потянуло куда-то вглубь. Но он не выпустил ножа. Скоро рука стала свободной, и Али медленно поднялся на поверхность.

Вынырнув, Али увидел, как вдали, поднимая снопы брызг, билась акула.

«Хвала аллаху, Хусейн невредим! — подумал Али. — Но почему он не поднимается в лодку?»

Заложив нож в ножны, Али подплыл к брату.

С ножом в вытянутой руке мальчик бросился в воду, целясь в отвратительное белое брюхо.

— Хусейн! — крикнул он почти в самое ухо.

Брат не отвечал. Он был без сознания, но каким-то чудом держался на воде.

Схватив Хусейна за волосы, Али подтянул его к лодке, но никак не мог заставить хотя бы ухватиться за борт. Хусейн просто не понимал, что ему твердил Али. Не выпуская из руки курчавых волос брата, мальчик кое-как поднялся в лодку и стал втягивать в неё Хусейна. И вдруг от ужаса чуть не разжал пальцы. Левое плечо, рука и грудь Хусейна были разорваны до костей.

В тот момент, когда Али вонзил в акулу нож, она задела Хусейна своей шершавой и твёрдой, как напильник, кожей и сорвала с него мясо и мускулы.

С трудом втащив брата в лодку, Али уложил его на губки. Надо было как можно скорее доставить Хусейна на берег. Али грёб, напрягаясь до потери сознания. Неужели никто не придёт на помощь? Али встал и осмотрелся. Солнце освещало совершенно пустынный залив.

«Отсюда до берега больше двух часов хода!» — с ужасом подумал Али. Пот заливал ему глаза. Пальцы судорожно сжимали вёсла.

— Али, брат мой! — Хусейн приоткрыл глаза. — Какой ты молодец!

— Болит? — спросил Али, не переставая грести, и слёзы, перемешанные с потом, закапали ему на колени.

— Али, подожди, я хочу тебе сказать!

— Говори, говори!

— Подожди, ох! — застонал Хусейн. — Остановись, а то не успею сказать. (Али подчинился.) Ты теперь заменишь меня, как я заменил отца, Али. А мать… мать!.. Ты ей не говори!.. Скажи, что я нанялся матросом… и не скоро вернусь. Ренар мне ещё должен за старое… Воды!.. Воды!..

Али поднёс к его губам тыквенный кувшин, но Хусейн не мог пить. Губки под ним были залиты кровью.

— Фатима, Брагим… совсем маленькие… мать больна… ты должен, ты… — И, глубоко вздохнув, Хусейн умолк.

Али снова взялся за вёсла.

Неужели, неужели Хусейн тоже оставит их, как оставил отец? Нет, не может этого быть!

— Хусейн! — позвал Али. — Хусейн!..

Ответа не было.

Али бросился к брату. Хусейн был мёртв.

…Поздно ночью лодка с мёртвым Хусейном подошла к берегу. Безмолвно стояли освещённые луной рыбацкие землянки. Все уже спали. Али привязал лодку, а сам уселся караулить на берегу.

Наутро рыбаки нашли спящего на песке Али и лодку, где лежал на губках мёртвый Хусейн. И, как будто нарочно, неподалёку от них прибой выбросил на берег громадную акулу с распоротым брюхом.

Хусейна похоронили в тот же день. Маленький песчаный холмик у самого берега моря обложили камнями, чтобы его не разрыли шакалы. Вот и всё, что осталось от Хусейна. Али был точно в полусне, но всё же сумел продать лодку, купил на эти деньги барана и устроил поминки. Весть о том, что мальчик убил акулу, облетела соседние деревни, но Али не обращал внимания на эти разговоры.

Надо было дождаться воскресенья, продать губки Ренару, получить с него старый долг и ехать домой в Алжир. В землянке пусть живёт любой, кто хочет. Всё равно больше половины землянок деревушки были пусты. С тех пор как начался промысел губок, здесь умирало в три раза больше людей, чем рождалось.

В воскресенье, услышав шум грузовика, Али вышел на улицу.

— Говорят, ты не боишься акул! — похлопал его по плечу вылезший из кабины Ренар и изобразил на широком розовом лице подобие улыбки. — Жаль Хусейна, он хорошо работал! — добавил он, вытирая платком такой же широкий и розовый, как его лицо, затылок.

— Хусейн говорил, что вы должны за последний месяц! — тихо сказал Али.

— Я? — удивился Ренар и вытащил из кармана книжку. — Наоборот!.. Это он должен. Видишь крестик? Его поставил твой брат.

— Вы дали Хусейну только половину и заставили его поставить этот крестик, — возразил Али. — Я тогда тоже был.

— Жаль, что ты не умеешь читать, — притворно вздохнул Ренар. — Ну, об этом поговорим потом. Сколько ты хочешь за эти губки?

Али назвал сумму, и, к его удивлению, вместо того чтобы торговаться, Ренар приказал шофёру погрузить товар. Али помогал ему. Когда всё было погружено, Ренар направился к кабине.

— А деньги! — преградил ему путь побледневший от неожиданности Али.

— Какие деньги? Вот читай! — Ренар ткнул книжку в лицо мальчика. — Сколько мне ещё должен Хусейн!

— Я не умею читать! — наивно ответил Али.

— То-то! — усмехнулся Ренар и, схватив Али за шею, отбросил в сторону.

Ватага совершенно голых ребятишек, широко раскрыв глаза, издали наблюдала за этой сценой.

— Неправда, неправда!.. Это вы должны! — Али уцепился за ногу уже ставшего на подножку Ренара.

На крик начал собираться народ, окружая машину.

— Разойдись! — Два жандарма — они приезжали каждый раз во время купли и продажи следить за порядком — начали разгонять толпу.

— Прицепился ко мне этот щенок! — Ренар зло посмотрел на тяжело дышавшего от волнения Али.

— Он врёт!.. Он должен за старое и ещё новое берёт даром! — торопливо начал объяснять жандармам Али.

Он заглядывал в глаза то одному, то другому, надеясь найти поддержку. Но жандармы даже не взглянули на мальчика.

— Вот посмотрите! Его умерший брат у меня ещё в долгу! — Ренар показал жандармам книжку.

Поглядев на неё, жандармы махнули ему рукой в сторону дороги. Ренар сел в машину, и она тронулась, увозя так дорого доставшиеся Хусейну губки.

Али рванулся за машиной. Цепкая рука схватила его за горло и удержала на месте. Он хотел укусить эту покрытую рыжими волосами руку, но сильная пощёчина сбила его с ног.

Когда жандармы удалились под крики и шум толпы, Али сел и заплакал.

Мужчины, успокаивая, хлопали его по спине. Женщины гладили по голове, а дети, обступив, положили на его плечи грязные ручонки и держали их так в знак молчаливой солидарности.

* * *

Поезд с грохотом мчался по железному мосту. Али забился в самый угол вагона и думал:

«Что сказать маме? Главное, не расплакаться, когда буду говорить о Хусейне. Мама не должна догадаться, что случилось несчастье… Это я смогу, ведь теперь я глава семьи. После смерти отца мама чуть не сошла с ума от горя. А теперь, когда узнает про Хусейна?.. Что делать, что делать? Уже по тому, что Хусейн не прислал денег, она может заподозрить неладное. Проклятый Ренар, почему я испугался его? Разве Ренар страшнее акулы? — Али потрогал топорщившийся под брюками нож. — Я бы заставил его вернуть деньги!.. Но тогда не миновать каторги. Нет, конечно, Ренар, жандармы и все эти белые люди, пинками и пощёчинами доказывающие своё превосходство над нами, страшнее акул — это знает каждый араб».

Али вдруг вспомнил, что забыл поцеловать в плечо, как полагается взрослым, равным, товарищей Хусейна, повесивших ему на шею зуб убитой им акулы и собравших деньги на билет, не отблагодарил женщин, снабдивших его на дорогу едой. К чему еда?.. Он ехал уже более суток и не прикасался к пище. И, о чём бы он ни думал, мысли его снова и снова возвращались к одному, самому главному и трудному, — к встрече с матерью.

Когда жандармы удалились под крики толпы, Али сел и заплакал.

Было около двух часов ночи, когда поезд пришёл к станции Ага. Али вышел на большую, ярко освещённую вокзальную площадь и оглянулся. Здесь он знал каждый уголок, каждый кусочек мостовой. Вся его жизнь прошла на этих улицах и площадях в поисках заработка. Отец брался за самые тяжёлые работы в порту, но его заработка не хватало на пропитание. Хусейн в поисках работы уехал из родного города и стал землекопом. Но и того, что он присылал, не хватало. Чтобы дома не голодали, брат стал искателем губок.

Вот здесь, у самого выхода из вокзала, Али поджидал пассажиров и подхватывал сразу по два-три тяжёлых чемодана. А у той стены он сидел с ящиком и постукивал щётками, предлагая начистить ботинки «до солнечного блеска». Тут бегал он с целой кипой так хорошо пахнущих краской свежих газет, выкрикивал до хрипоты их названия. И сколько драк было у него с мальчишками-соперниками в борьбе за кусок хлеба!

Красивый, благоустроенный Алжир с большими каменными домами, скверами, мрамором отделанными магазинами принадлежал европейцам, людям из-за моря. А те, для кого эта земля была родной, арабы, ютились за чертой города, в жалких хибарках.

Чтобы добраться до своей лачуги, Али надо было пройти несколько километров.

Шлёпая босыми ногами по ещё тёплому асфальту, Али старался не обращать внимания на людей, копавшихся в мусорных ящиках.

Худые старики и дети, казавшиеся ещё чернее от облепившей их грязи, залезли в оцинкованные ящики по самые плечи и выворачивали мусор, стараясь не рассыпать его на тротуар. Один высокий, худой, как скелет, старик нашёл сухую корку и пытался раскусить её беззубым ртом. Мальчик лет восьми старался вскинуть на плечи полный мешок собранной им бумаги. Он пожадничал, не рассчитал своих сил и не мог справиться со своей ношей. Али помог ему, и мешок словно сам пошёл на маленьких кривых ножках, делая зигзаги.

«Нет, всё-таки на море лучше!» — подумал уже отвыкший от всего этого Али.

Через час он стоял перед своей хибаркой.

Выскочившая соседская собачонка залаяла, потом, вытянув нос, осторожно подошла к нему, обнюхала и, узнав, начала ласкаться.

Дверь в хибарку была открыта. Если бы в доме были мужчины, то дети спали бы вместе с ними во дворе. Женщинам же в любую жару не разрешалось этого делать. Али, словно вор, на цыпочках прокрался в маленькую клетушку. В темноте он едва различил силуэты спавших на земляном полу матери, Брагима и Фатимы. Он даже не смог их как следует увидеть! Теперь надо было уйти, достать работу и через кого-нибудь передать им деньги, а потом… потом он и сам не знал, что будет. Усевшись на корточки, Али старался разглядеть лицо матери, но было очень темно. Погладив по головкам Фатиму и Брагима, он встал.

— Мама! — произнёс во сне Брагим.

Али застыл на месте — у него сжалось горло и слёзы медленно потекли по лицу. Он выбежал во двор, чувствуя, что не сможет удержать рыдания…

Али возвращался в город, который должен был во что бы то ни стало прокормить больную мать, брата и сестру.

До рассвета было ещё далеко, но рыбный базар уже открылся. Али направился туда. Спускаясь по широким каменным ступеням, он услышал хорошо знакомый гул. Мокрые, облепленные рыбьей чешуёй арабы таскали большие плетёные корзины. Тучные торговцы проворно сортировали рыбу, иногда покрикивая на замешкавшихся носильщиков. Громадные рыбины с трудом подвешивались на крючки, менее крупные — укладывались на прилавки, а мелочь, ещё живая, трепетала в корзинах, отливая всеми цветами радуги.

У лавчонок, торговавших жареной рыбой и дешёвым вином, ставились на огонь громадные котлы с оливковым маслом. Около них прислуга лихорадочно чистила горы красной рыбы и сардинок, которые так любят понимающие в еде толк люди.

— Убирайся!.. Убирайся!.. — повсюду говорили Али, где бы он ни предлагал свои услуги.

Наконец ему повезло. Сгибаясь под тяжестью большой, полной рыбы корзины, из которой текла за шиворот вода, он начал работать. Иногда ему на спину клали большую скользкую рыбу, и он тащил её, держа за жабры поднятыми над головой руками; болтающийся скользкий хвост бил его по голым икрам.

Удобнее всего было таскать маленьких живых осьминогов. Взяв штук по пять в каждую руку, он нёс их, а они постепенно обвивали его локти своими маленькими, но крепкими, как тугая резина, щупальцами, присасываясь к коже. Из осьминогов делается вкусный пилав. Вдобавок они очень дёшевы. Но и очень живучи. Целый час приходится колотить их здоровенной дубинкой или большим камнем, который, как мячик, отскакивает от упругого тела осьминога.

Получив за работу совсем немного, Али, всё же довольный, пошёл к вокзалу. Но грязному, пропахшему рыбой мальчику никто не доверял нести свой чемодан. «Надо выстирать одежду и выкупаться», — решил Али и направился к морю. Еды у него было ещё дня на два; таким образом, все деньги откладывались для матери.

За прекрасным, специально отгороженным пляжем для европейцев начинался скалистый берег. Там редко купались — можно было поцарапаться о камни, наколоться на ёжиков или встретиться с каким-нибудь неприятным морским животным.

Али направился в западную окраину города, подальше от своего дома: здесь его никто не знал. Значит, здесь и можно обосноваться. Выбрав малюсенький островок, вернее, большую скалу, торчавшую из воды метрах в двухстах от берега, он, не раздеваясь, поплыл к ней, привязав мешочек с едой к голове. Выжав и разложив на камнях постиранную одежду, Али осмотрел островок.

В большой впадине, скрытой от берега, он увидел кучу сухих водорослей и хвороста. На закопчённых камнях стояла банка из-под консервов и валялись остатки съеденных крабов. Сложенное под скалой тряпьё подтверждало догадку Али, что здесь кто-то живёт. Но пока никого не было видно. Али клонило ко сну, но надо было подождать, пока высохнет одежда, иначе могут отстегнуть нож и украсть хотя и жалкую, но всё же одежду.

От разостланной одежды шёл пар. Совсем недалеко от острова пролетел, едва касаясь воды, глиссер, которым управляла золотоволосая девушка в купальном костюме. Обогнув островок, глиссер скрылся, но через некоторое время появился опять. Теперь он тянул за собой молодого человека, ловко стоявшего на водяных лыжах.

Али тащил большую скользкую рыбу, держа её за жабры.

Натянув ещё сырые штаны и положив под голову завёрнутый в рубаху мешочек с провизией, Али заснул. Снилось ему, что подъезжает он к своему дому на автомашине, почему-то похожей то на глиссер, то на акулу, и протягивает выбежавшей матери, брату и сестре громадные белые хлебы. Но появился Ренар в жандармской форме и начал отгонять Али, дубася по голове резиновой дубинкой, даже ткнул мальчика дубинкой в нос. Али открыл глаза. Конец выбеленной морем сухой палочки щекотал ему нос. Али увидел двух сидящих на корточках мальчиков. Он незаметно пощупал локтем нож. Нож был на месте.

— Что ты здесь делаешь? — спросил большеголовый мальчик с изъеденным оспой лицом.

Али не отвечал.

— Тебя спрашивают, деревенская морда! — крикнул узкоплечий, худой мальчишка со старческим лицом.

— А вам какое дело! — пренебрежительно ответил Али, краем глаза заметив внизу маленькую ветхую лодочку.

Большеголовый и узкоплечий угрожающе поднялись. Али же, наоборот, сделал вид, что хочет опять лечь, не обращая на них внимания.

— Убирайся немедленно! — срываясь то на петушиный крик, то на басок, закричал узкоплечий.

Но он был не опасен. Али наблюдал за большеголовым, который был намного сильнее. Большеголовый замахнулся, но Али, привстав, дёрнул его за ногу. Противник упал, и через секунду Али уже сидел на нём, прижимая коленями его руки.

Узкоплечий угрожающе поднял камень.

Али вскочил и попятился назад. Выставив вперёд маленькую старческую мордочку, узкоплечий шёл на Али, держа в длинной руке камень.

— Брось, я тебе говорю! — прохрипел Али.

— Нет, ты у меня попляшешь! — наступал узкоплечий.

Большеголовый стоял, видимо не считая нужным идти на помощь.

— Я тебя этим камнем!.. — узкоплечий споткнулся, и в одно мгновение Али, вывернув ему руку, выбил камень.

Надо было что-то предпринять, потому что теперь большеголовый тоже шёл в наступление.

— Подождите! — поднял руку Али. — Давайте помиримся. Мне у вас нечего брать, и вам у меня — тоже. Если хотите, я уйду.

— Струсил! — начал издеваться узкоплечий. Большеголовый, насупив брови, молчал.

— Никого я не испугался! — Али вытащил свой нож. — Вот, я мог бы вас обоих зарезать, как цыплят!

Нож и последние слова Али произвели потрясающее впечатление. Такой нож мог быть только у «настоящего». А под «настоящим» каждый по-своему подразумевал очень многое.

Они стояли треугольником и молчали. Али понял, что надо подкрепить созданное впечатление.

— У меня есть еда! — сказал он, подняв мешочек с едой, и по заблестевшим глазам узкоплечего понял, что попал в цель.

Усевшись, Али поровну разделил еду. Большеголовый половину своей доли спрятал за пазуху.

— Это для дедушки, — объяснил он.

Узкоплечий ел с жадностью, запихивая в рот громадные куски, и, покончив с едой намного раньше товарищей, старался не смотреть, как едят они.

— На! — протянул ему кусок Али. — Возьми, я не так голоден.

Узкоплечий со стыдливой улыбкой протянул костлявую руку. Глаза у него были уже совсем не злые.

Потом они начали знакомиться.

Большеголового звали Мукфи. Родителей у него давно уже не было. Он жил со старым дедом, которому принадлежала маленькая, ветхая лодка. Последнее время дед всё болел. Барек — узкоплечий — не имел никого. С тех пор как помнил себя, он нищенствовал. Всегда был голоден и озлоблен.

Добрый Мукфи пожалел его и взял к себе в помощники. Занимались они ловлей крабов в прибрежных скалах, а в сезон собирали с морского дна круглых, усыпанных иглами ёжиков, в скорлупках которых была съедобная икра, и срывали со скал чёрные блестящие мидии.

Барека, не привыкшего к тяжёлому морскому труду, тянуло в город. Он иногда пропадал по два-три дня, но всегда возвращался к Мукфи, к которому был привязан, как собачка.

— А ты что собираешься делать? — спросил Мукфи, когда Али рассказал о себе.

— Зарабатывать деньги. У меня мама больна!

— А как?

На этот вопрос было трудно ответить, но нельзя было терять приобретённый авторитет.

— Пойдёте со мной, увидите! — самоуверенно сказал Али.

— Если хочешь, работай с нами, — чистосердечно предложил Мукфи.

— Посмотрим! — Али старался не показать виду, что он обрадовался.

В этот день они наловили полное ведро крабов. Али и Мукфи ожесточённо соревновались в ловкости. Они повисали вниз головой на прибрежных скалах в самых невероятных положениях, шаря руками в расщелинах. Иногда им приходилось нырять, Барек старался как мог, но до Али и Мукфи ему было далеко. Маленькая лодочка скользила от одной скалы к другой, и ребята добросовестно обшаривали камни.

У одного островка Барек испуганно вылез из воды, заметив торчащие из расщелины щупальца небольшого осьминога. Мукфи спустил на тонкой проволоке тряпочку и начал дразнить его. Почувствовав, что осьминог схватил тряпочку, Мукфи потянул вверх. Но, зацепившись за скалу несколькими щупальцами, осьминог не поддавался; видно, он был не такой уж маленький. Мукфи потянул изо всей силы, проволока лопнула и пошла ко дну.

— Хочешь, достану? — воскликнул Али.

— Не стоит, у деда ещё есть проволока.

— Я говорю про осьминога, — объяснил Али.

Мукфи недоверчиво повернул к нему изрытое оспой лицо. Барек сперва иронически улыбался, а потом захохотал.

— Да он небольшой, — начал объяснять задетый за живое Али. У нас искатели губок не боятся и акул. — И он показал висевший на шее акулий зуб.

— Обманывай дураков! — сплюнул, прищурив один глаз, Барек.

— Не надо, он крупный, несъедобный, и его никто не купит! — сказал Мукфи, стараясь вывести Али из неловкого положения.

Но Али знал, что говорил.

— У осьминога два глаза и клюв, как у попугая. А внизу мешочек с мутной жидкостью. Надо засунуть руку в этот мешочек и вывернуть. Тогда он, как парализованный, разжимает щупальца. Вот посмотрите!

Али осторожно спустился по камням и не торопясь нырнул. Сверху было отлично видно, как он опускался вниз, потом засунул руку в расселину и начал подниматься наверх уже в помутневшей воде. В руке он держал осьминога величиной с тарелку, но с довольно длинными щупальцами.

Мукфи помог ему взобраться на скалу. Восхищению Барека не было границ. Забегая то с одной, то с другой стороны, он смотрел на Али, словно видел его в первый раз. Мукфи радостно улыбался, поняв, какого они нашли товарища.

К закату солнца они уже шлёпали босыми ногами по тротуару с ведром, полным крабов. Лучше всего торговался с покупателями Барек. Он то возмущённо ругался, то колотил себя кулаком в узкую грудь и слезливо упрашивал набавить цену.

На вырученные деньги мальчики купили хлеба и риса для дедушки Мукфи. На обратном пути они зашли к старику. Большой, костлявый, он сидел у дверей хибарки и дымил глиняной трубкой.

Оставив ему риса и немного хлеба, друзья пошли ночевать к себе на остров. Поев хлеба и отложив часть на утро, они легли и крепко заснули.

К утру от оставшегося хлеба не нашли и половины. Мукфи набросился на Барека.

— Клянусь солнцем и луной, я не брал! — вопил Барек.

— А кто, Али, что ли? — спросил Мукфи.

— Нет, не Али!

— Тогда, значит, я?

— А ты прячь хлеб, чтоб я не видел! — наконец признался Барек.

Съев оставшийся хлеб, мальчики снова принялись ловить крабов.

Через три дня Али заявил, что надо искать другую работу. Где-то далеко бушевал шторм, и неожиданно появившиеся волны сильно мешали ловцам.

На острове ночевать было нельзя, и они ходили спать к дедушке, теряя много времени на дорогу.

Мукфи ударило волной о камни, и он сильно рассек себе лоб. Барек чуть не потонул. Его накрыло волной и унесло в море. Али и Мукфи бросились в воду и с большим трудом вытащили друга на берег.

К тому же ловля крабов приносила гроши, а Мукфи и Али должны были кормить своих близких.

На рыбном рынке в то утро ни один из трёх не смог заработать. И на вокзале к каждому пассажиру с чемоданами бросалось не менее двадцати взрослых мужчин.

Мальчики решили пойти в порт, хотя надежда на успех была слаба: недавно закрылось несколько фабрик и очень много людей искали работу.

Прошатавшись весь день в порту, ребята, голодные, пошли ночевать к дедушке. По дороге Барек отстал и пришёл немного позже с оттопыренными карманами, полными картошки.

— Я помогал выгружать мешок с картошкой для овощной лавки, — объяснил он.

Дедушка сварил картошку, и все вкусно поели.

Вечером другого дня, также возвращаясь с пустыми руками, они опять потеряли Барека. На этот раз Барек вернулся довольно скоро и до того избитый, что на него жалко было смотреть. Но настроение у него было прекрасное. Теперь уже он вынимал картошку из-за пазухи.

— Когда он меня поймал и начал бить, — рассказал Барек про хозяина овощной лавки, — я нарочно упал на мешок с картошкой. Он бьёт, а я кричу, одной рукой прикрываю голову, а другой — закладываю картошку за пазуху.

В этот вечер дедушка сварил картошку, но сам есть её не стал, сказав, что плохо себя чувствует.

Мукфи упрекнул Барека в том, что тот признался в краже при старике, а потом принялся добродушно высмеивать распухшее ухо и фиолетовую шишку на лбу приятеля. Но это Барека не обижало, наоборот, он был счастлив. Ведь впервые за свою короткую жизнь он оказался полезным друзьям. Что бы они ели эти два дня, если бы не Барек!

Всю следующую неделю они ловили крабов, но не выручили за них и половины того, что прежде. Многие безработные промышляли крабами, и цены на них упали ещё ниже. Денег не хватало даже на то, чтобы прокормить одного, а их было четверо!

И вдруг…

— Завтра мы будем есть куриный суп! — торжественно объявил как-то вечером Барек и рассказал, что из офицерской кухни на аэродроме выбрасывают куриные головы и лапки. Только надо быть там до рассвета.

Старый дед сперва долго ворчал, проклиная белых людей, которые им, арабам, в их же стране оставляют только ненужные отбросы, но всё же обещал разбудить ребят.

Али безудержно тянуло взглянуть на своих, когда он оказался невдалеке от родного дома, но, зная, что он их всё равно не увидит, прошёл мимо, До аэродрома было ещё несколько километров.

Когда они подошли к стоящему в стороне от аэродрома большому зданию кухни с освещёнными окнами, то увидели силуэты понуро ожидающих людей. На фоне выбеленной стены Али различил мужчину с ребёнком, державшимся за подол его рубахи, юношу с костылём, маленького горбатого старичка и женщину в чадре.

Мужчина с ребёнком, содрогаясь от кашля, несколько раз подходил к окну и заглядывал туда. По выдающемуся острому подбородку и впалым щекам Али узнал каменщика, отца большого семейства, жившего неподалёку от их дома. Однажды он свалился с лесов и долго пролежал в больнице. После этого уже не мог работать; говорили, что заболел чахоткой.

Из кухни доносился оживлённый говор и смех. Слышно было, как передвигались тяжёлые котлы и звякали вёдра.

Уже начало светать, когда с шумом открылась дверь и из кухни начали выносить отбросы.

Словно свора голодных собак, все бросились за людьми в больших фартуках, надетых поверх солдатской формы. Впереди бежал каменщик, волоча за собой ребёнка. Делая громадные скачки единственной ногой, он помогал себе костылём; его догонял юноша. Ребята бежали последними. Обогнав женщину в чадре и сбив с ног горбатого старичка, толкая каменщика и одноногого, они бросились выбирать куриные головки и лапки.

Особенно проворный и ловкий в таких делах Барек вырывал добычу из-под самого носа у других.

Доведённый до бешенства каменщик с воем бросился на Барека, Барек отскочил, но споткнулся о подставленный костыль и упал. Каменщик и одноногий начали дубасить Барека. Али и Мукфи бросились ему на помощь. Мукфи с одноногим покатились, вцепившись друг в друга, а Али остался один на один с озверевшим мужчиной, хотя и больным, но всё же вдвое больше и сильнее его. Надо было заставить его отпустить лежащего на земле Барека. Али бросился на каменщика, но сильный удар рассек ему губу.

Зажав голову Али под мышкой, каменщик свободной рукой безжалостно бил его по лицу. Али старался вырваться, но не мог.

Женщина в чадре, видно пожалев мальчика, бросилась на защиту. Отброшенная в сторону, она снова схватила за руку обезумевшего каменщика.

— Оставь! Ты убьёшь его! — закричала она. — У тебя ведь тоже есть дети!

— Они у меня из-под рук вырвали всю еду! — хрипел каменщик. Он оттолкнул женщину и вновь занёс кулак над головой Али.

Али зажмурился, но, к его удивлению, удара не последовало. Рука, державшая его за шею, разжалась, а сам противник стал медленно опускаться на землю.

— Довольно! — Женщина накинулась на Барека, стоящего с поднятым костылём, которым он только что ударил каменщика.

— А он хотел убить меня и его! — Барек показал на Али.

Маленькая фигурка прошла между спорящими и молча уселась на корточки около своего отца.

Уже почти рассвело. Сидящий на земле одноногий жалостливо просил вернуть ему костыль… Почему-то во все ноги улепётывал горбатый старичок.

— Посмотрите, как он его разукрасил, даже родная мать не узнает! — говорил женщине Барек, на всякий случай не выпускавший костыль из рук.

Женщина подошла к Али, но он отвернулся, не желая показывать ей лицо. Стоявшие в стороне Барек и Мукфи были удивлены, когда женщина вдруг обняла Али и Али, всегда такой храбрый, вдруг заплакал и прижался к ней, как маленький.

— Это моя мама! — повернул он к своим друзьям распухшее лицо. — Идите сюда.

Каменщик уже стоял, держась одной рукой за голову, а маленький сынишка пытался ему что-то объяснить, показывая пальцем в сторону дороги.

— Горбатый старик обокрал нас всех! Ха-ха-ха! — Сильный приступ кашля прервал смех каменщика. Он тяжело уселся около одноногого. — Ха-ха-ха! Обчистил всех, пока мы дрались, как собаки, над костью… Будь прокляты все люди, у которых есть чем прокормить своих детей!.. Ха-ха-ха! Мы дрались, а он… Ха-ха-ха!

— Пойдём, мама!.. Пойдёмте, Мукфи, Барек!

Али был счастлив. Теперь он мог плакать, когда мать спрашивала о Хусейне, и никто не смог бы догадаться, что он плачет совсем не потому, что избит. Узнав об уходе Хусейна в плавание, мать обрадовалась. Али сказал ей, что у него в поезде украли присланные Хусейном деньги, потому он и не приходил домой. Мать горько улыбнулась:

— Самое главное, чтобы вы были у меня живы-здоровы!

Перед глазами Али снова встал песчаный холмик на берегу моря, и он заплакал.

— Ничего, сынок, пройдёт! — успокаивала его мать. — Проклятый, вот зверь! — начала она ругать каменщика, но тут же добавила: — Ты знаешь, у него недавно умерла жена и он остался один с детьми!

Фатима и Брагим бросились обнимать Али, а потом, отойдя в сторону, удивлённо уставились на Мукфи и Барека. Барек начал строить им рожи. Он старался долго и всё-таки рассмешил детей.

Мать приготовила болтушку из муки. Все поели её с удовольствием.

Многое переменилось в жизни Али и его товарищей. На их выстиранных штанах и рубахах появились аккуратные заплаты. Ножницы в умелых материнских руках сделали своё дело: Али, Мукфи и Барек ходили аккуратно подстриженные и очень довольные собой. Но вопрос «что мы будем есть сегодня», как всегда, вставал перед ними с каждым рассветом и часто так и оставался нерешённым до поздней ночи. Тогда маленьким Фатиме и Брагиму на пустой желудок снился жирный бараний кускус[1]. Проснувшись, они просили у матери хлеба и, не получив его, долго и заунывно плакали.

Настоящая большая перемена произошла в жизни Барека. У бездомного сироты появился дом. Мать, помня, как он спас Али во время драки, или, может быть, потому, что он души не чаял в маленьких Фатиме и Брагиме, особенно ласково относилась к нему.

Семейная обстановка, в которую впервые за всю свою жизнь попал Барек, ошеломила его. Не зная, что такое ласка, он внезапно получил её. Это изменило даже внешность мальчика. Вместо маленького лица с беспокойно бегающими глазками хищного зверька у Барека оказалось до глупости добродушное худенькое личико всю жизнь голодавшего, обиженного судьбой и людьми ребёнка.

С удвоенной энергией рыскали три друга по, городу в поисках пропитания и, как всегда, под конец оказывались у берега моря — в рыбацкой гавани, в порту, куда заходили большие океанские пароходы, или где-нибудь у каменистого пустынного берега. Море притягивало их к себе. Ребята по гудкам распознавали, какой пароход заходит в порт — каботажный, грузовой, танкер или быстроходный океанский товаро-пассажирский лайнер, по сходням которого спускались так хорошо одетые мужчины и женщины, говорящие на всех языках мира, кроме арабского.

Туристы покупали у ловких, надоедливых продавцов изделия из тиснёной кожи, коврики, серые и коричневые чучела громадных ящериц, ручки, сделанные из игл дикобраза, сумки из змеиной кожи, кораллы и разные безделушки.

— Дураки эти туристы! — возмущался Барек. — Вместо того чтобы купить хлеба, жареной печёнки и так нажраться, чтобы дышать трудно было, они тратят деньги на такие глупости.

— Зато те, которые им продают, хорошо едят! — с горечью сказал Мукфи.

— Правильно! Мы тоже будем хорошо есть. Мой брат Хусейн… — Али запнулся, и у него слегка покраснели глаза. — Хусейн мне рассказывал, что за этой горой, там, где начинается другая каменистая гора, много больших зелёных ящериц. Они греются на солнце, и их, наверное, нетрудно ловить. Хотя Хусейн говорил, что от их укуса бывает заражение крови.

— А зелёные чучела, конечно, туристам больше понравятся! — деловито уклонился от опасной темы Мукфи.

— А я их буду так дорого продавать! — замечтался Барек.

— А теперь давай готовиться. Сачки у твоего дедушки есть? — обратился Али к Мукфи.

— Есть! — ответил Мукфи. — И он нас научит делать чучела!

На следующий день рано утром, когда солнце, словно огнём, зажгло вершину возвышающейся над Алжиром горы, ребята были уже за чертой города.

Впереди с большими рыбацкими сачками в руках шагали Али и Мукфи. Барек плёлся за ними, перекинув за спину перевязанное верёвками старое эмалированное ведро, куда они собирались сажать пойманных ящериц.

Впереди с большими рыбацкими сачками в руках шагали Али и Мукфи, Барек плёлся за ними.

Дорога перевалила через гору и, петляя среди оливковых деревьев, спустилась в большую долину. Вдали белел утопающий в зелени апельсиновых и гранатовых деревьев городок, а ещё дальше, у самого подножия горы, сквозь синеватый утренний туман едва виднелся другой.

— Буфарик и Блида, — сказал Али. — А нам надо в другую сторону.

Ребята свернули с дороги и стали спускаться напрямик, цепляясь за ветки оливковых деревьев с узкими, словно покрытыми серебром листьями и незрелыми плодами.

У подножия горы ребята свернули на широкую дорогу, которой не видно было конца. Кругом расстилалась пустынная, обожжённая солнцем степь, лишь кое-где по обочинам дороги зеленели большие кусты кактусов. На мясистых, словно насаженных один на другой громадных листьях, как бородавки, сидели такие же колючие, как всё растение, продолговатые шишки величиной с гусиное яйцо.

Али, Мукфи и Барек пытливо осматривали каждый куст. Наконец они нашли то, что искали. На одном кактусе некоторые шишки были красного цвета с желтовато-фиолетовым отливом по краям. Али обмотал руку тряпкой и стал осторожно срывать самые зрелые, бросая их в подставленное Бареком ведро. Усевшись в тени кактуса, они срезали с шишек кожу с торчащими пучками игл и ели сочные оранжево-розовые плоды. Барек, как всегда, ел больше других. Наевшись до отвала этих шишек, немного напоминавших по вкусу очень сладкую дыню, охотники пошли дальше.

— Вон, видите каменистую гору? Это там! — подбодрил уставших товарищей Али.

Но до горы было ещё с десяток километров.

Старый, едва тащившийся грузовик обогнал их. Али и Мукфи прицепились к нему, но Барек, у которого от обильной еды раздулся живот, не смог догнать грузовик, и им пришлось спрыгнуть.

…Наконец они подошли к подножию голой, каменистой горы. Али разослал товарищей в разные стороны, и они начали осторожно подниматься по раскалённым камням, в расщелинах которых желтела высохшая трава.

Внезапно Мукфи замахал друзьям рукой и, подняв сачок, начал к кому-то подкрадываться.

Али и Барек подбежали к товарищу. На большом плоском камне метрах в пятнадцати от них грелась на солнце громадная зелёная ящерица.

— Почти в метр длиной! — преувеличивая, как все охотники, прошептал Али.

Тут же был разработан план нападения. Али и Мукфи с сачками подкрадывались к животному. Барек с ведром на всякий случай караулил с другой стороны. Бесшумно, ощупывая каждый камешек босыми ногами, охотники приближались к добыче.

Али подкрался так близко, что мог разглядеть жёлтые бусинки-глазки, веки, поднимавшиеся снизу вверх, и часто раздувающуюся шею. Ярко-зелёная, с длинным зазубренным хвостом, ящерица была очень красива и немного страшна.

Все трое подумали, какое из неё выйдет красивое чучело и как дорого его можно будет продать. Ящерица лежала, словно не замечая поднятых совсем близко сачков и старого ведра.

У затаивших дыхание мальчиков колотилось сердце. Вот и… С удивительной быстротой, вытянувшись в воздухе, как стрела, ящерица спрыгнула с камня и в мгновение ока исчезла из виду.

После долгих поисков друзья приметили другую ящерицу, поменьше. Она тоже подпустила их совсем близко и с такой же стремительной быстротой исчезла в сухих зарослях.

Увлечённые охотой мальчики и не заметили, как поднялись до вершины горы, за которой начиналась другая, ещё выше.

Ящериц было немного, ребята охотились уже давно, но каждый раз удивительно ловкое животное молниеносно исчезало.

— Это всё равно, что поймать голой рукой рыбу! — разочарованно сказал Али.

Убедившись в бесплодности своей охоты, мальчики начали спускаться.

— Если бы их было легко ловить, то другие раньше нас сделали бы это! — успокаивал себя и друзей Мукфи.

Скрипя ведром и пыхтя, молчаливо спускался Барек.

— Посмотрите, сколько там садов! — показал Мукфи в сторону утопающего в зелени городка.

— Идём туда — наедимся апельсинов! — оживился Барек.

Али засмеялся:

— Ты говоришь так, словно в каждом саду только тебя и ждут, чтобы угостить! Сады ведь чужие!

— А как же? — удивился Барек. — А чьи же они должны быть? Всё, что есть на земле, чужое!

Спрятав сачки, они шли под раскалёнными лучами солнца — маленькие бронзовые фигурки, затерявшиеся в громадной серой степи.

Мальчикам пришлось идти очень долго, пока начались сады. Оранжевые, жёлтые апельсины, лимоны и грейпфруты, словно дразня их, выделялись среди зелёной листвы деревьев. Из-за колючей проволоки, огораживающей сады, на проходивших мальчиков подозрительно поглядывали сторожа, а большие злые собаки исступлённым лаем провожали их до самого конца своих владений.

Потом на краю дороги стали появляться маленькие домики. Ближе к центру города они становились всё просторнее и красивее, и мальчики вышли на большую, затенённую громадными деревьями площадь.

Почувствовав запах свежеиспечённого хлеба, Барек, сделав жалостливое лицо, зашёл в хлебную лавку, но сейчас же вылетел обратно. Молодой хозяин, видимо привыкший выставлять за день десятки таких попрошаек, даже улыбался, когда ударил мальчика носком ботинка. По гримасе Барека мальчики поняли, что удар был болезненный, но сделали вид, будто смотрят в другую сторону, когда он, растянувшись плашмя, закончил свой полёт.

— Идёмте на базар! — сказал бывавший здесь Али.

Большая площадь на окраине была полна народу. Бесчисленное количество слепых, калек и худых, как скелеты, людей просили милостыню.

Прямо на земле продавцы разложили кучками финики, гранаты, яблоки, красный перец и ячменные лепёшки. В засаленных ящиках лежала жареная саранча. На мангалах дымилась и шипела баранья печёнка. Тут же торговали старой одеждой, бусами, медными браслетами; парикмахер брил простым ножом голову бородатому мужчине.

Мальчики долго смотрели, как ловко работает парикмахер. Вытерев грязной тряпкой израненную голову одного клиента и получив деньги, он начал торговаться с другим, у которого болел зуб.

— Плати вперёд! — говорил парикмахер. — Потом от боли ты не захочешь платить!

Получив деньги, парикмахер достал заржавленные плотничьи клещи и, упёршись сидевшему на корточках пациенту коленом в грудь, довольно ловко вырвал больной зуб. Приводя в свидетели аллаха, что он совсем не жадный, он на всякий случай вырвал ещё один зуб.

— Вырасту, стану парикмахером! Видите, сколько он зарабатывает? — с завистью буркнул Барек.

Теперь парикмахер доказывал толстому, в засаленном бурнусе арабу, что во всей Африке никто лучше его не сумеет пустить кровь, и снова призывал в свидетели аллаха, закатывая глаза к небу.

— Один аллах знает, сколько я спас людей от солнечного удара и смерти! — говорил парикмахер, вынимая из мешка бамбуковую трубку и нож.

Усадив толстяка на корточки, он сделал ему глубокий крестообразный надрез на затылке и, приложив трубку к ране, стал высасывать и отплёвывать кровь.

— Нет, не хочу быть парикмахером! — брезгливо поморщился Барек.

Издалека потянуло запахом жареного мяса, и голодные мальчики невольно пошли в ту сторону. Но стоять и смотреть, как едят другие, было ещё мучительней. Понимая это, Али повёл товарищей прочь, к толпе, собравшейся вокруг кого-то. Протиснувшись вперёд, они увидели круглую, обшитую материей корзину, в которой заклинатели держат змей, и над ней высокого человека с густой копной седых волос. Заклинатель змей говорил, но его красивое бронзовое лицо казалось неподвижным. Только под чёрными мохнатыми бровями гневно блестели стального цвета глаза.

— Арабы!.. Братья по крови, земле и несчастью… Любовь, ненависть и страх владеют вашими сердцами!..

Люди слушали, словно застыв на месте.

— Любовь и ненависть заставляют человека делать большие дела!.. А страх — большие и маленькие подлости!

Наступила полная тишина, потом все зашевелились и заговорили. Заклинатель поднял к небу руки, и все умолкли.

— Вырвите из своего сердца страх, который льва может сделать шакалом, а орла — пугливой вороной!..

В толпе послышался смех… но сразу смолк.

— Есть ещё львы в горах Атласа[2], а орлы — в долинах и у моря…

Подошли двое полицейских и, растолкав зрителей, стали в первом ряду, широко расставив ноги.

Не обратив на них никакого внимания, заклинатель продолжал:

— Совсем недавно орлёнок-араб, сын и внук араба, бросился с ножом в море и убил громадную акулу, чтобы спасти брата!

Барек замахал руками и хотел закричать, что этот мальчик здесь, но Али зажал ему рот.

— Довольно болтать! Показывай свой номер или убирайся к чёрту! — завопил полицейский.

Усевшись на землю, заклинатель снял с корзины крышку и заиграл тягучую, однообразную мелодию.

— Если не хочешь, чтобы я тебя посадил за решётку! — добавил другой.

— Подождите, я вам покажу! — спокойно ответил заклинатель.

Усевшись на землю, он снял с корзины крышку и заиграл тягучую, однообразную мелодию.

Все взгляды были обращены на круглое тёмное отверстие в корзине. Звуки флейты становились всё громче, и вот появилась голова, затем — блестящее туловище змеи. Оно поднималось вверх, всё удлиняясь. Плоская треугольная голова начала раздуваться, и на ней стали видны громадные чёрные круги.

Заклинатель сидел совсем близко от раскачивающейся из стороны в сторону очковой змеи. Казалось, один молниеносный удар — и человек начнёт корчиться в ужасных мучениях, отравленный ядом, от которого нет спасения.

Но нет, он всё играл, постепенно приближая к змее своё лицо. Казалось, что человек и змея смотрят друг другу в глаза. Внезапно заклинатель вытянул правую руку, схватил змею у самой головы и поднял её в воздух. Обвившись вокруг голой, жилистой руки, змея злобно шипела, открыв пасть с двумя торчащими вперёд ядовитыми зубами.

Взяв в левую руку медную пиалу, заклинатель стал обходить зрителей. Зазвенели падающие в пиалу монеты. Заклинатель остановился перед жандармами и протянул им пиалу. Но жандармы, привыкшие только ругаться, бить и арестовывать, стояли, заложив руки за спину, ожидая, когда заклинатель пройдёт, и ничего не собирались давать.

— От укуса этой змеи верблюд издыхает через три минуты! — улыбаясь, сказал заклинатель жандармам и вместо левой руки, в которой была пиала, протянул вперёд правую, с шипящей змеёй.

Жандармы побледнели и попятились, но стоящие за их спиной арабы, как назло, не расступились.

— Не бойтесь!.. Всего несколько монет! — улыбаясь, наступал на жандармов заклинатель.

Вытащив деньги, жандармы собирались бросить их в пиалу, но заклинатель змей, словно не заметив этого, прошёл дальше.

— Теперь я дам себя укусить!.. Не жалейте денег для человека, которого укусит очковая змея! Не жалейте денег, — продолжал он, став в середину круга, и начал дразнить змею, проводя её открытой пастью по густой копне своих седых волос. Змея дошла до бешенства, когда заклинатель поднёс её пасть к своей левой оголённой руке. Крик ужаса пронёсся по толпе: два ядовитых зуба вонзились в руку заклинателя.

Бросив змею в корзину и закрыв её крышкой, заклинатель стал обходить зрителей, показывая ужаленную руку.

На месте укуса выступили две капли крови.

На этот раз пиала его была почти полна монетами. Постояв и убедившись, что заклинатель змей не собирается умирать, люди стали расходиться.

Али, Мукфи и Барек стояли дольше всех. Только голод заставил их уйти.

— Я знаю, — сказал Барек, — сады охраняются со стороны дорог, а если обойти с другой стороны…

— Только надо осторожно, — деловито согласился Мукфи.

Али молча направился в сторону садов. Ребята шли за ним. На пустой желудок не хотелось разговаривать. Каждый ломал голову над тем, почему заклинатель не умер от укуса.

На этот вопрос мало кто смог бы ответить. А секрет заключался в том, что, раздражая змею, заклинатель заставил её выпустить почти весь яд, который волосами стёр с ядовитых зубов змеи. Остаток же яда, достаточный, чтобы убить любого человека, на заклинателя уже не действовал. С детства, когда заклинатель сам ещё был учеником, его приучали к змеиному яду, постепенно увеличивая дозу. Теперь организм его привык к той дозе яда, которая оставалась на зубах змеи.

Подобравшись к границе садов, на этот раз со стороны степи, незадачливые охотники за ящерицами с азартом высматривали сад, к которому можно было бы незаметно подкрасться.

Но и теперь им не повезло. Мешали два совсем маленьких пастушонка, которые пасли пять стриженых овец и одну козу.

Стоя рядом, выпятив голые животы, они смотрели круглыми, как у мышат, глазёнками на проходивших мимо мальчиков.

Обозлённый Барек замахнулся на них и скорчил такую рожу, что они испуганно отбежали.

— Придётся идти дальше! — сказал Али.

Пастушата остались уже далеко позади, когда послышался крик. Приятели обернулись. Одного пастушонка не было видно, а другой, махая им рукой, взывал о помощи.

Али, Мукфи и Барек побежали что есть сил, перепрыгивая через кочки с вечнозелёной несъедобной травой.

Пастушонок постарше, лет восьми, лежал с широко открытыми от ужаса глазами. Лицо у него было землистого цвета.

— Что такое? — спросил у младшего Али.

Но тот плакал и не отвечал.

— Скорпион! — едва слышно ответил старший и с трудом пошевелил уже начавшей распухать ногой; около щиколотки видно было посиневшее место укуса.

Али снял пояс и туго перетянул ногу ниже колена. На всякий случай верёвкой, которая ему служила поясом, Мукфи перетянул ногу и выше колена.

— В город, к тубибу[3], — приказал Али.

И, схватив мальчика за ноги и под мышки, друзья бегом пустились по направлению к городу. Маленький пастушонок бежал за ними, всё время оглядываясь на оставленных козу и овец.

Барек, у которого после пекарни болела спина, ужасно пыхтел, иногда даже стонал, но ни за что не соглашался предоставить ношу только Али и Мукфи.

— Где тубиб? — спросили запыхавшиеся мальчики у женщины с грудным ребёнком на руках.

Женщина побежала с ними, чтобы показать.

По дороге к ним присоединились ещё люди, и они все вместе добежали до красивой виллы с большими, выкрашенными в голубой цвет окнами.

Положив мальчика на широкие каменные ступени, Али подошёл к резным дубовым дверям и потянул бронзовую ручку.

Где-то далеко раздался звон колокольчика. Все напряжённо ждали. Через некоторое время в окне показался человек с длинным худым лицом и тут же скрылся.

Приотворилась дверь, и краснощёкая белобрысая служанка, даже не спросив, в чём дело, сказала:

— Доктор обедает!

Она хотела захлопнуть дверь, но Али и женщина с грудным ребёнком помешали этому.

— Его укусил скорпион! Он умирает!.. — взмолился Али.

Грудной ребёнок заплакал.

— Я же вам говорю — доктор обедает! — грубо повторила служанка.

— Когда?.. Когда он кончит? — прижав голову ребёнка к груди, чтобы заглушить его плач, спросила женщина. — Ведь каждая минута дорога!

— Не раньше чем через час! — тупо улыбаясь, ответила служанка.

Из комнаты послышался резкий, повелительный крик хозяина:

— Мари! Закрой дверь!

Испуганная служанка с такой силой захлопнула дверь, что, не отдёрни Али ногу, её переломало бы.

Всегда спокойный Мукфи стал озлобленно звонить. Но никто не открывал.

— Побудьте здесь! Я сейчас! — крикнул Али и побежал что есть силы по направлению к базару.

Заклинатель змей, окружённый зрителями, говорил. Пробравшись сквозь толпу, Али подбежал к нему вплотную, но у него не хватило дыхания, чтобы сразу заговорить.

— Отойди, сын! — властно произнёс заклинатель.

— Идёмте! Идёмте! Там мальчик, которого…

Не обратив на Али внимания, заклинатель продолжал говорить.

— Идёмте! Там умирает мальчик от укуса скорпиона, а белый тубиб отказался его лечить!

— Это не здешний мальчик!.. Врёт он! — сказал кто-то в толпе.

Заклинатель смолк и грозно взглянул на него.

— Я не обманываю, вот смотрите! — Али вытащил из-под ворота тесёмку с зубом акулы. — Вы же говорили про мальчика, который убил акулу. Это я! Идёмте, иначе он умрёт.

— Идём! — И заклинатель пошёл следом за Али.

Люди почтительно расступились перед ним.

Мальчика уже перенесли в тень большого дерева, и какая-то женщина, наверное мать, с плачем царапала себе лицо.

Наклонившись над мальчиком, заклинатель потрогал распухшую, бесформенную ногу.

— Хорошо, что перевязали! — сказал он и ножом сделал глубокий надрез на месте укуса.

Пошла густая, тёмная кровь. Потом заклинатель достал костяную коробочку, насыпал на рану какой-то чёрный порошок и зажёг его. Пошёл густой дым, мальчики отвернулись.

— Домой! — приказал заклинатель и, взяв пастушонка на руки, пошёл следом за плачущей, спотыкающейся о камни матерью.

Мальчики поплелись за ними.

Заклинатель, выгнав всех из хибарки, долго возился с пастушонком. Требовал горячую воду, пальмовую водку и ещё какие-то неизвестные мальчикам вещи.

Уже стемнело, когда заклинатель вышел из хибарки и уселся у дверей. Мальчики заметили, что он обливается потом.

— Я думаю, выживет! — сказал он матери, с мольбой взирающей на него. — Завтра зайду, а если он останется некоторое время парализованным, не бойтесь! Молодцы мальчики, что перевязали поясом. А где твой муж? — обратился он к женщине.

— Во Франции, в солдатах, — ответила она.

— Иди сюда, — подозвал он Али. — Как звали твоего брата?

— Хусейн! — ответил Али.

— Правильно!.. Я был там через несколько дней после твоего отъезда. Молодец! Говорят, и отец у тебя погиб?

— Да, — подтвердил Али.

— И кто теперь кормит семью? Ты?

Али пожал плечами и так посмотрел на заклинателя, словно сказал: «А разве это моя вина, что я не всегда могу достать денег на хлеб?»

— Да, трудно… — понял его заклинатель и, вытащив из кармана пятидесятифранковый билет, протянул его Али.

— Нет, я ничего не прошу! — сделал шаг назад покрасневший со стыда Али.

— Возьми!.. Возьми, мальчик, это не милостыня!

— Нет!.. Спасибо!

Внезапно из-за спины Али вышел Барек, подошёл к заклинателю и взял деньги.

— Барек!.. — бросился к нему возмущённый Али.

Барек и не собирался бежать. Он стоял бледный, крепко прижимая к груди зажатые в кулак деньги. Его сейчас могли бить сколько угодно, но живым он денег не вернул бы. Ведь на них можно было купить столько еды!.. И не только для него, но и для маленьких Фатимы и Брагима!

— Домой! — приказал заклинатель и взял пастушонка на руки.

— Подойди сюда! — строго приказал Али заклинатель, чтобы отвлечь его от Барека.

Али подошёл.

— Теперь иди домой, а завтра утром придёшь ко мне на базар! — в первый раз за всё время улыбнулся заклинатель.

— Мы не здешние, мы из Алжира, — объяснил Али.

— Хочешь быть моим учеником? Я научу тебя считать небесные светила, лечить людей и скот! Научу заклинать змей!

— У меня больная мать и маленькие брат и сестра, которых я не могу оставить!.. — после большой паузы тихо произнёс Али.

Заклинатель встал и, не сказав ни слова, пошёл со двора, скрывшись в темноте узкой улочки.

Вслед ему неслись благословения благодарной матери.

Купив хлеба и наевшись досыта, мальчики решили провести ночь на площади. Только большие, светящиеся окна виллы доктора раздражали их.

Али и Мукфи начали искать укромное место, откуда бы их не выгнал сторож. Барек же опять куда-то пропал. Внезапно до них донёсся звон разбитого стекла.

— Бежим! — закричал запыхавшийся, возбуждённый Барек и, не ожидая ответа, помчался прочь.

Али и Мукфи побежали за ним. Мальчики были уже далеко, когда сзади раздалось несколько револьверных выстрелов. Это, наверное, перепуганный доктор стрелял, чтобы нагнать страху на «нападающих». Затем послышались свистки проснувшихся сторожей и залаяли собаки.

Идя по пустынной, освещённой луной дороге, Али и Мукфи ничего не спрашивали у Барека.

На другой день Али дал матери тридцать франков, дедушке Мукфи — десять, а на оставшиеся шесть франков они пошли в кино смотреть американский приключенческий фильм, в котором европейцы из автоматических винтовок убивали в джунглях голых размалёванных негров, вооружённых только копьями и щитами.

Однажды, услышав пароходный гудок, друзья побежали в порт. На молу царило оживление. По только что спущенным сходням белоснежного лайнера шла публика.

Стюарды в белых куртках выгружали тюки с бельём. Почтальоны тут же на пристани раскладывали горы почтовых посылок. Краны опускали в открытые трюмы громадные стальные сети, а затем подымали их, наполненные деталями машин, разнообразными ящиками и завёрнутыми в промасленную бумагу небольшими электромоторами. Сеть опускалась на мол, и докеры торопливо разгружали её, сортируя и тут же аккуратно складывая.

Ребята с интересом наблюдали, как бригада докеров выгружала партию новеньких легковых автомобилей. Мощный кран поднимал автомобиль из трюма и плавно опускал его на мостовую мола. Один докер садился за руль, а трое подталкивали машину, видимо очень довольные такой лёгкой работой. Машина проходила у самого края мола, за сложенными ящиками и электромоторами, заворачивала и скрывалась в темноте открытого пакгауза. Взобравшись на ящики, здоровенный десятник громовым голосом отдавал распоряжения.

На молу образовалась пробка. Огромный грузовик-холодильник зацепил крылом доверху нагружённый прицеп другой машины. Оба шофёра, высунувшись из кабины, отчаянно ругали друг друга. Движение застопорилось. Докеры тоже остановили свой автомобиль позади грузовика-холодильника. Неожиданно громадная машина дала задний ход, чуть не придавила едва успевших отскочить докеров и слегка толкнула легковой автомобиль. Неистово завопил схватившийся за голову десятник. Докеры стояли, онемев от неожиданности, а новенькая машина с наглухо закрытыми дверями уходила под воду. Яростно бился в закрытое окно, вместо того чтобы открыть дверцу, растерявшийся докер. Лицо его, преисполненное ужаса, появилось ещё у другой двери… и машина скрылась в мутно-зелёной воде. Стоявшие на молу ещё несколько секунд видели чёрную крышу автомобиля. Потом большие воздушные пузыри взорвались над водой, и больше ничего не стало видно на том месте, где пошёл ко дну человек в машине. Только пустая коробка из-под консервов колыхалась от водяной зыби да плавали шкурки от апельсинов.

Механик крана, лихорадочно орудуя рычагом, опускал в воду большой крюк, поднимал его и снова опускал, но безуспешно. Один из докеров разделся и прыгнул в воду. Он вынырнул, отрицательно покачал головой и снова нырнул. Кто-то опустил в воду длинный шест, по которому полез в глубину матрос в полосатой майке. Вскоре оба смельчака вынырнули.

— Грязь… тина! — послышались голоса.

— Восемнадцать метров глубины! — хрипя, доказывал кому-то десятник. — Я знаю.

— Водолаза! Надо водолаза! — кричали с палубы парохода.

На том месте, где погрузилась машина, появился тонкий, отливающий фиолетово-красным слой масла.

Отчаяние охватило людей на пристани.

— Совсем молодой… мальчик! И такая смерть!

— Нет, пожилой, я сам видел!

— Это Рене, который недавно женился!

— Бедный Рене!.. Машина уже, наверное, полна воды!

Внезапно голоса смолкли. Все повернулись в ту сторону, откуда, согнувшись под тяжестью электромотора, мелкими шажками приближался к краю пристани загорелый мальчик с чёрными курчавыми волосами. Ещё не понимая, что происходит, люди расступались перед ним. Подойдя к самой воде, Али несколько раз глубоко вздохнул, крепче прижал к себе груз и неуклюже, влекомый тяжестью, плюхнулся в воду.

Люди с напряжением смотрели на расходящиеся по воде круги, которые, увеличиваясь, с одной стороны разбивались о каменную пристань, с другой — о корму лайнера. Секунды казались вечностью.

— Он тоже погиб! — сказал кто-то.

— Заткни глотку! — пригрозил другой.

Было слышно, как равномерно работали турбины парохода.

— Смотрите! Смотрите!

В нескольких метрах от того места, где свалилась в воду машина, появилась курчавая голова. Но она не двигалась и снова начала погружаться в воду. Мелькнул локоть.

— Спасайте! Он тонет! — хрипло завопил десятник.

Мукфи, Барек и ещё несколько человек бросились в воду. Они успели подхватить Али, уже потерявшего сознание, и докера, которого мальчик крепко держал за волосы.

Ревя сиреной, машина «скорой помощи» мчала не подававшего признаков жизни докера Рене и тихо стонавшего Али.

— Ничего, за неделю пройдёт! — успокаивал плачущих Мукфи и Барека пожилой, с козлиной бородкой доктор. — Только снимите вот это, что у него на шее!

— Нельзя! — одновременно ответили Мукфи и Барек. — Это зуб акулы, которую он убил.

Доктор поправил очки и с интересом посмотрел на бледное, с закрытыми глазами лицо Али.

В городскую больницу, где оставили Рене, Али не приняли, потому что он был араб. Машина повезла его дальше, на окраину города, в госпиталь для туземцев.

Согнувшись под тяжестью электромотора, к краю пристани приближался загорелый мальчик с чёрными курчавыми волосами.

Вечером, после окончания работы, всю улицу перед больницей запрудил народ. Докеры, механики, шофёры, матросы приносили подарки Али. Сказав несколько приветственных слов, они ласково улыбались Али и уходили. Сидевшие у изголовья мать, Мукфи и Барек с удивлением заметили, что среди посетителей были и европейцы.

На другой день Али узнал, что Рене выжил.

А утром третьего дня, когда Али был один, санитар подвёл к нему двух хорошо одетых, важных мужчин. Спросив у Али имя и фамилию, где он живёт и имеют ли его родители движимое или недвижимое имущество, они представились. Один был представителем пароходной компании, а другой — агентом страхового общества.

— Затопленный вами электрический мотор стоит тысячу двести франков! — Наверное, первый раз в жизни говоря с арабским мальчиком на «вы», сказал один.

— Ты или твои друзья должны заплатить, иначе дело передадим в суд! — пригрозил другой.

— Откуда я достану такие деньги? — побледнел Али.

— Нас это не касается! — вежливо улыбнулся первый.

Они ушли.

Долго думал Али, неподвижно глядя в одну точку. Потом подозвал санитара и спросил, умеет ли он писать.

Не прошло и часа, как в порту узнали, что с Али требуют деньги.

Возмущению докеров не было предела. К ним присоединились шофёры грузовиков, матросы, механики, крановщики и служащие порта. Повсюду только и было слышно имя Али.

Вечером громадная делегация пошла от самого порта к больнице.

Несколько человек, сняв с головы красные фески и кепки, пошли по порту собирать деньги.

Многие давали последние гроши, но почти ни один человек не отказался помочь мальчику.

Вечером громадная делегация пошла от самого порта к больнице. Рабочие собрали для Али столько денег, что можно было бы купить не один электромотор.

Разгорячённые, довольные представители вошли в палату. Но кровать Али была пуста. Около кровати санитар в десятый раз перечитывал матери Али, Мукфи и Бареку продиктованное ему письмо:

— «Дорогие мама, Мукфи и Барек! Я ухожу к заклинателю. Если не заплачу за электромотор, меня посадят в тюрьму. Я этого не боюсь. Но что будут есть Фатима и Брагим! Не бойтесь, ждите писем, всё будет хорошо!»

Вместо подписи стоял небольшой крестик.

Примечания

1

Кускус — арабское национальное блюдо.

2

Намёк на восставшие против колониального гнёта в горах Атласа горные марокканские племена.

3

Тубиб (арабск.) — доктор.

Content

Отар Чиджавадзе
Зуб акулы

Примечания