Князь Рысев 2

Глава 1

Внутри было все воистину по-царски.

Офицерский корпус встретил нас роскошным убранством величественных залов. Над нашими головами возвышались громады хрустальных люстр, под ногами лежал мягкий ворс начищенных до блеска ковров. Молоденькие горничные, еще со вчерашнего вечера наводившие марафет для наших глаз, стыдливо прятали взор, но то и дело бросали на нас изучающие взгляды.

Будто заранее выбирали себе женихов.

Выбрать и правда было из кого. Вчерашние мальчишки, сегодняшние юнцы мнили себя уже настоящими мужчинами. У меня в глазах рябило от обилия белых кителей и блеска туфель. Я был одет в точно такие же одеяния, что и остальные — мне вспомнилось, как Ибрагим с понурыми, уставшими глазами принес мне кадетскую форму. Где он ее взял и каких это стоило усилий, оставалось только догадываться.

Инквизатории тоже решили посетить столь торжественное событие и мрачными фигурами, словно мыши, жались по углам. Раскидистые мантии, скрывающие лицо капюшоны, таинственный вид; уж не знаю, для чего их позвали. Предотвращать какие-то магические преступления или же наоборот — красиво смотреться на нашем фоне?

Не желая отставать от них ни на шаг, Белые Свистки старательно и на глаз выискивали закравшегося в ряды благородных вора, убийцу, ну или, на самый уж крайний случай, мародера.

К их позору, а может, и вящей радости, тут такими и не пахло.

Вышагивавший перед нами старикан был круглолиц, усат, смотрел на нас холодным, изучающим взглядом серых глаз. Грудь хвасталась обилием орденов и медалей за подвиги, не боевое же брюшко, вываливающееся из-под ремня, говорило лишь о том, что все они в прошлом. Старик хромал на левую ногу, то и дело болезненно опираясь на трость, а я спрятал за белизной своей перчатки улыбку. Не иначе, как однажды и этого бедолагу вела дорога приключений, но потом ему попала стрела в колено…

Он горазд был на хитромудрые имена. Зычным, хорошо поставленным офицерским голосом он звал нас то надеждой страны, то цветом Российской Империи.

Надежда страны и цвет Российской Империи пучили глаза, важно дули щеки и совсем уж как-то по детски хмурили брови в тщетных надеждах казаться страшнее, чем они есть на самом деле.

Старика звали Григорием Николаевичем. Попытался прочесть его ясночтением, но то решило, что фига — лучшая для меня информация. Будто поняв, что я пытаюсь его прочесть, он остановил взгляд на мне, по-отечески улыбнулся. Мне казалось, что еще чуть-чуть — и он назидательно погрозит мне пальцем, но старик сдержался.

Николаевич был здесь главным в чине инфантер-генерала. Представляясь, он вздыхал, будто уходя в юность своих лет и гущу былых сражений. А жестокая реальность снова вырывала его из самого жаркого боя в душную комнатушку перед сотней-другой разодетых по последней моде оболтусов.

Он нещадно врал, и я это чуял. В нас он видел не будущих бойцов, а слепых, словно котята, мальчишек, не способных отыскать соперника даже у себя под носом.

Кашлянув, генерал велел оставить все смешки, пошутеечки и прочее за стенами его офицерского корпуса. Страна дает нам приют, знания, помогает развить умения. Кров и стол — все, что нужно настоящему солдату и сыну своей страны. Все остальное должно сгинуть в бездне будней и серости быта.

— Там! — Он указывал на резные двери, сквозь которые мы вошли меньше часа назад. — Там оставьте все. Невзгоды, дрязги, передряги, мальчишеские ссоры. Потому что здесь есть место только воинскому братству, настоящей мужской дружбе и взаимовыручке.

Наверное, говори это кто другой и другим голосом, это вызвало бы у меня ухмылку. Над Николаевичем же смеяться как раз-таки не хотелось. Под мощью его голоса хотелось вскочить, вытянуться в струну, отдать честь; и лишь мудрость, что к пустой голове руку не прикладывают, не давала мне наделать глупостей.

Другие разделяли мои чувства. Я видел, как нахмурился Леня Дельвиг. Толстяк, казалось, весь обратился в слух и разве что не руками ловил каждое слово старшего офицера. Евгений постыдным образом разинул рот — вероятно, в иной ситуации бы над ним подшутили.

Здесь же, под взглядом старика, не осмелился никто.

Он распинался перед нами немногословно, скупо и будто желал как можно скорее сгинуть прочь от наших любопытных взглядов. Или назойливых — старик явно желал уединения. По его словам, нам вскоре должны были выдать ключи от будущих комнат. Те, кто желает, могут на выходные отправляться домой, остальные призваны были ютиться в личных покоях. Завтрак сразу же после общего подъема, обед в три, ужин в семь. При упоминании последних у меня неприятно засосало под ложечкой. Со вчерашнего дня я успел сунуть в рот разве что некое подобие бутерброда да половинку яблока. Невесть откуда вытащившая их Алиска разделила со мной нехитрую снедь, Кондратьевич же лишь махнул рукой — сказал, что не хлебом единым сыт человек и что он потом найдет.

Я старательно гнал из головы мысли о чем-нибудь сочном и непременно вкусном, стараясь слушать, что говорят.

Николаевич всем своим видом давал понять, что повторять дважды не будет.

Занятия должны были начаться вот уже прямо с завтрашнего дня. Пока только первичные, с пояснениями, с выдачей учебников и прочего. Я закусил губу, слушая, как во мне потешается самый настоящий сарказм. Не унимаясь, он то и дело вопрошал: «Это, значит, ради этого ты спускался в ад? Ради этого едва ли не зубами держался за свою «лакмусовую бумажку» с подтверждением рода?» Стоил ли лежащий перед мной гранит науки того, чтобы за него убивать кучу людей, гнаться за ними на автомобиле, едва ли не обречь себя на участь хуже смерти? Вспомнилось проклятие Франца — вот уж, воистину, участь так участь.

Я вздрогнул от одного только воспоминания, как темный чародей съежился, резко теряя в размерах и плотности. Несчастный высыхал, увядал, обращаясь из человека лишь в какую-то помесь кожи, разинутого рта, глаз, нелепо торчащего носа и…

Мне ткнули в бок и, судя по всему, уже не первый раз. Я качнул головой, прогоняя наваждение.

— Федя, ты что? Оглох?

Дельвиг шипел мне на ухо не хуже змеи, не оставляя надежд вырвать меня из раздумий. Я вдруг захотел укусить самого себя за локоть — взгляды окружающих были прикованы ко мне. Надо отдать себе должное: я упорен. Только что ведь раздумывал над тем, что лучше слушать генерала, не упуская даже слова, и вот уже вынужден встать со своего места.

Я чуял себя, как двоечник в классе, которого вызвали к доске в момент напряженного спора с одноклассником. И теперь либо вставать, мяться и молчать под грузом чужих насмешек, либо ждать подсказки со стороны.

— Выйдите сюда, Рысев. Ну же, молодой князь, меньше стеснения. С барышнями-то, поди, вы куда более смелый.

Старик указал на место рядом с собой. Я шагал почти на ватных ногах, чуя, как стыд коркой липнет к моей спине. Кусал губы Евгений, не находя места рукам, Дельвиг, казалось, вот-вот превратится в самую настоящую юлу от переполнявшего волнения. Орлов же смотрел на меня насмешливым взглядом из-под полуприкрытых век. Словно те самые неприятности, что он обещал обрушить на меня, уже начались.

Я встряхнул плечами, будто в надежде сбросить охватившее оцепенение. Тушеваться сейчас — нет затеи глупее. А если буду вести себя правильным образом, то Николаевич сам выдаст, чего ему от меня требуется.

— Витаете в облаках, молодой человек? Считаете болтовню старого дуралея болтовней старого дуралея?

Я лишь краем глаза посмотрел на сидящих в зале парней, потом на старика. Клянусь, в мире вряд ли бы нашелся человек, который в здравом уме осмелился бы назвать генерала старым дуралеем. На это были способны только двое — один бессмертный, второй он сам.

— Никак нет, — четко и звонко ответил я. Армейский выучка никуда не делась: спрашивают, так лучше отвечай. Военные учреждения не любят тех, кто слишком долго и много мнет булки, меньжуется с ответом.

Николаевич обходил меня посолонь, будто все еще в надежде услышать хоть какое-то оправдание. Оправдываться мне хотелось меньше всего.

— Тогда извольте объяснить, что это такое?

Он задрал рукав своего кителя — тот, будто только и пошитый ради таких эксцессов, легко сдвинулся. Реши я повторить такой фокус со своим, и ничего бы не получилось.

Руку старика украшала изящная вязь татуировок. Едва он обнажил их, как они вспыхнули, переливаясь на свету радужным спектром.

— Подручные, — хрипло проговорил, недолго думая над ответом. Старик нахмурился, будто я только что брякнул самую большую ложь в своей жизни, а я продолжил: — Это метка, которую получает человек, с которым был заключен контракт.

— Однако, должен признать, что ошибался в вас, юный князь. — Мой ответ неприятно кольнул старика.

И тогда я начал расстегивать пуговицы своего кителя, швырнув его наземь, будто мешающуюся тряпку. Поднявшийся вдруг ропот защекотал слух, зашевелились и Белые Свистки, и чуть ли не заснувшие инквизатории. Икнул Дельвиг, зажимая рот руками, мажорчик Орлов же качнул головой, вскинув руки и поудобней развалившись на своем стуле.

Генерал не сводил с меня глаз, жестом останавливая спешащих ему на подмогу служителей правопорядка. Вот черт, а я ведь даже как-то и не подумал, что подобную мою выходку могут невесть как воспринять. Что я делал бы, если бы мне заломили руки? Как бы оправдывался?

Не желая отвечать на подобные вопросы даже самому себе, подобно генералу задрал рукав рубахи, показывая ту же метку, что осталась на моем запястье после того, как я заключил свой первый контракт с Биской.

— Однако. — К Николаевича не дрогнул ни один мускул на лице, но я почему-то сразу же понял, что он удивлен. Другие выражали свое удивление кто как умел. На этот раз уже икнул Женька, раскрыв рот еще шире. Кто-то охнул, кто-то покачал головой. Орлов же, еще минутой назад давивший лыбу, сейчас больше походил на холодную, восковую фигуру. Он словно прямо сейчас готов был встать и удавится.

— И давно это у вас?

— Можно это останется тайной? — попросил, и генерал лишь кивнул в ответ, прикрыв глаза в знак согласия.

— Попрошу вас одеться, юный князь, и занять свое место. Зайдите ко мне завтра после завтрака до первого занятия.

Мне оставалось лишь согласиться.

До конца дня я обратился в предмет всеобщего внимания. Будто поняв, что я стал новым городским слухом, инфантер-генерал резко сдал позиции, решив, что утруждать уши не слушающей его братии примерно то же самое, что метать бисер перед свиньями. Ретировался, заявив, что мы свободны до шести вечера, когда нам будут выданы ключи от будущих апартаментов.

Я чуял, что Леня и Евгений готовы разорвать меня на части клещами своих расспросов. Из милого толстячка и вытянутой шпалы они разом обратились в голодных до подробностей акул. Спасение у меня было только одно — я сослался на зов грешной плоти, решив хоть на мгновение, но уединиться в ближайшем сортире.

Что ж, надо отдать мне должное, я все еще витаю в облаках и лелею детские надежды, что в другом-то мире хоть что-то, а должно быть по-другому.

Ждал ли я гостей? Скорее, догадывался, что они чертиком из табакерки явится по мою душу.

В этот раз все оказалось даже круче, чем я мог предположить. Орлов выскочил на меня едва ли не из туалетной кабинки, будто только там меня и поджидал. Скрипнувшая за моей спиной дверь говорила, что пришла подмога, но только не ко мне. Я лишь слегка глянул через плечо — дружки, тусовавшиеся с мажорчиком. Какой-то доходяга и здоровенный, едва ли не под два метра ростом великан. Не иначе как в этом мире была какая-то особая мода на здоровяков: уже не первый за последние несколько дней.

Я устало выдохнул. Ну вот, вырвался, называется, из одних проблем, чтобы угодить в другие. Даже смешно стало — видать, мельчаю. Недавно уконтропупил темного мага, знатного эльфианца, промышлявшего темными делишками, и пару-тройку его подельников, а сейчас разбираюсь с хулиганами в школьном туалете.

Орлов был неизменен — прилизанная прическа, едва ли не стоявшая столбом, белый китель сгинул в небытие, верхняя пуговица рубахи расстегнута.

Он схватил меня за ворот, что есть силы припечатал к ближайшей стене, задрожало зеркало. Я глянул на его руку — мне вполне хватило бы ловкости вывернуться из его до нелепого смешного захвата. Просто хотелось выслушать, что же мажорчик хочет мне сказать. Вряд ли что-то достойное моих ушей, но вдруг? Можно же хоть еще немного побыть наивным?

— Слушай сюда, Рысев, и слушай внимательно. — Он склонил голову набок. Его дружки приближались ко мне с обеих сторон, будто давая понять, что деваться некуда. Группа поддержки для мистера Неуверенного.

Наверное, где-то внутри меня умер гениальный актер, претендовавший на «Оскар». Я боязливо натянул самую боязливую моську, какую можно только было себе представить. Мажорчик едва ли не просиял, как ее увидел, встрепенулся и оживился. Я так и читал в его глазах: «Ба! Да новый Рысев-то дутым старым оказался! Встряхни его хорошенько, и он посыплется, что одуванчик».

Троица была словно слетевшиеся на кровавый пир падальщики — то, что они питались чужим страхом, у меня сомнений не вызывало.

— Эта твоя метка — фикция, ведь так? Отвечай! — Он встряхнул меня, да так, что я затылком ударился о кафель стены. Боль неприятной иглой вонзилась в голову, желание разукрасить эту смазливую мордашку под краснощекого клоуна пробуждалось во мне с каждой секундой все больше и больше.

— А тебе до жуткого бы хотелось, чтобы она таковой оказалась, да?

— Ты же ничтожество! Уверен, ты и сам это понимаешь, откуда у тебя могла взяться лицензия? Купил? Украл?

— О, да я вижу, ты так и не выучил никаких новых слов. — Я зло и некрасиво оскалился. Еще момент назад праздновавший возвращение Рысева былого Орлов отстранился, увидев неприглядное для себя зрелище. Страх, который он так старательно пытался внушить мне, теперь сам смотрел на него из моих глаз, нещадно копался в грязном белье его мыслей, словно желая вытащить его наружу.

— Слушай, ты, мелюзга! Забыл? — Огромный, словно бык, парнишка отстранил мажора в сторону, поигрывая мышцами. В его тупой башке уже давно сложился стереотип, что одним лишь громким басом и шириной бицепса можно достичь чего угодно.

Я же знал совершенно другое.

Чем больше шкаф, тем громче он падает.

Я плюнул ему в лицо. Качнувшись, будто вместо слюны у меня был яд, он попятился. Тяжело дыша, тщетно искал в карманах хоть какое-то подобие платка, а нашел лишь грязную тряпку.

— Ты! Ты! — Мускулы, коими давно заплыл мозг, мешали ему найти нужные слова. Вместо них на полученное только что оскорбление он решил ответить силой.

Стоило отдать должное — он был шустр. Кулак впечатался в стену буквально за мгновение до того, как я присел. Здоровяк резко взвыл: одно дело долбить чужие черепушки, другое — крошить голыми руками каменные стены.

Стены уборной оказались крепче. Лопнула плитка, покрываясь паутиной трещин, мерзко захрустела. Я резко рванул вперед, ударив головой открывшуюся грудь великана. Потеряв дыхание, вылупив глаза, будто выброшенная на берег рыба, он принялся шамкать ртом.

— Ах ты мразь!

Второй приятель из группы поддержки был тут как тут. Что ж, у меня и для него найдется подарочек. Великан, все еще надеявшийся устоять на ногах, с грохотом повалился на ближайшую к нему кабинку, выламывая двери. Мой новый противник встал в боевою стойку. Неудивительно, что эта троица задевала былого Рысева всякий раз. Здоровяк, драчун и подпевала-острослов на главных ролях — таких любая школа знает.

Ему разве что не хватало боевого пищания в азиатском стиле. Он швырнул тело ко мне в едином прыжке, я всего на миг моргнул. Демоническая защита приняла его удар как должное, даже не крякнув, я же получил возможность безболезненно огреть паршивца по голове: словно обескураженная кукла, он зашатался из стороны в сторону, чудом держась на ногах.

И тут меня сбили с ног.

Орлов, вытирая нос рукавом, зло сверкал глазами. Красивое лицо уродовал оскал, как будто моя недавняя наглость достала его до самых печенок. Должен признать, он меня подловил.

Словно сцепившиеся кошки, мы покатились по начищенным плиткам пола, не забывая оставлять друг на дружке один удар за другим. Загрохотало выкатившееся из моего кармана кольцо — то самое, что дал мне похититель. Едва увидев его, мажорчик вздрогнул, как от укола, привстал. Сбилось тяжкое дыхание, расширились глаза от удивления. Я решил не терять удачного момента, двинув паршивцу по лицу — он слетел с меня, будто мешок.

А колечко-то наш зазнайка узнал. У меня в голове бурлило желание схватить его, хорошенько встряхнуть да колотить смазливую мордашку до тех пор, пока он не сознается во всем.

Глас разума прозвучал Ибрагимовым наставлением выкинуть подобные глупости из головы: такого в офицерском корпусе точно не потерпят. А вылететь из него в тот же день, в который попал, — та еще перспектива.

— Собака, — зло проговорил Орлов, вставая на ноги.

В его глазах пылала самая настоящая злоба. Рукав еще недавно новой рубахи был порван, под глазом пунцовел наливающийся синяк. Я отпрянул в сторону, поняв, что шутки кончились. Если до того меня хотели попросту избить, задав пару неприятных вопросов, то сейчас Орлов жаждал только моей смерти. Будто увиденное им кольцо воспламенило тлеющие угли вражды.

Цепь свистнула у меня над головой, чуть не врезалась в плечо. Хрустнула белая кафельная плитка, крошевом осыпаясь на пол. Решив больше не играть со мной в поддавки, мажорчик воззвал к последнему доводу.

К магии.

Он пылал азартом. Стиснув кулаки, готовился осыпать меня ударами. Заковать в магические кандалы, нацепить на шею неподъемную гирю, облечь в одежку каторжника. Словно из воздуха рождалась крепкая сталь захватов. Магия сцепляла звенья одно за другим — раскаленные докрасна цепи готовы были к бою.

— Сдурел? — Едва пришедший в себя здоровяк, к моему удивлению, оказался куда разумней других, вдруг выскочив между нами. Шлепком сбил творящиеся неприятности для меня. Заклинание, едва потеряв концентрацию заклинателя, тут же рухнуло наземь ворохом медленно тающих искр.

— Сдурел? — повторил великан, накинувшись на Орлова, заключая его в могучие объятия. — За магию тебя вышвырнут, словно паршивую собаку!

— Пусти! — Мажорчик вырывался, исходя потоками бессильной злобы. Когда гигант приподнял его над землей, принялся барахтаться, словно брошенный в воду ребенок. — Пусти меня, я ему задам, слышишь? Пусти! И кольцо…

Словно не желая пачкать свою находку грязью чужой брани, я резко нагнулся, подняв трофей, пряча в карман. Пока драчун, который получил от меня вторым, пытался прийти в себя, шмыгнул мимо «влюбленной парочки», вынырнув наружу. Пусть тут как-нибудь сами разберутся и без моей помощи.

В голове гудел самый настоящий рой мыслей и чувств. Где-то во мне бурлило гадкое, абсолютно детское желание хоть кому-нибудь, да пожаловаться на злодейку-судьбу за подобные выкрутасы.

— Ты что-то долго, — обеспокоенно окликнул меня Леня. По его виду мне казалось, что он и удивлен, и рад моему возвращению. Не иначе, видел, как следом за мной в уборную заспешила благородная троица. Трудно было винить простодушного толстяка в трусости. Вряд ли он хоть когда-то в своей жизни отличался отважным нравом, да и что бы он сделал? Побежал за учителями? А за какими? Мы здесь только первый день…

— Разве мы куда-то спешим? — как можно небрежней отозвался, поправляя волосы и рубаху, еще раз ощупывая перстень в кармане кителя. Ох, чуял я, что эта маленькая безделушка если не вскроет не самый настоящий гнойник местного благородного общества, то точно натворит не меньших дел.

Глава 2

Чай был горячим. Я одарил принесшую нам его кошкодевочку изучающим взглядом: коротенькое платьице, раскачивающийся из стороны в сторону кошачий хвост, круглые бедра, будто так и призывающие влепить по мягким ягодицам…

Зная о своей красоте, она готова была улыбаться и манерничать с кем угодно, лишь бы платили. Вспомнив о последнем, хлопнул себя по карманам и осознал, что пока еще нищ, сер и вовсе голодранец. Надо будет узнать на тему родового наследства у Ибрагима, не могло же быть так, что отец Рысева оставил своего отпрыска ни с чем. Или же все сгорело в огне? Или все отобрали после подозрения в шпионаже?

— Я заплачу, — ответил Женька, небрежно махнув рукой куда-то в сторону, разом решая мою проблему. Леня же был все еще под впечатлением от того, что случилось в корпусе. Сейчас он смотрел на меня теми же самыми глазами, как и ранее на генерала. Прятал бурлящие в глубине его души мысли за маской простого волнения. Словам было тесно в его глотке, они рвались наружу, минуя стеснение и легкий страх.

— Ну Федор, ну хват! Я всякого ожидал, но вот чтоб у тебя первого уже контракт был заключен! Думал, на такое только Орлов был бы горазд, а ты даже его обскакал. — Он снова принялся трясти мне руку, как при нашей первой встрече.

— Да уж. — Женька решил не отставать от толстяка в славословии. — Должен признать, ты меня… удивил, Федор. Кому выпала честь стать твоим первым подопечным? Если бы мне еще неделю назад кто-нибудь сказал, что ты уже сумел заполучить его в свои руки, я бы рассмеялся тому фантазеру в лицо. А даже если бы допустил такую мысль, то решил бы, что ты выбрал Ибрагима Кондратьевича, потому что… потому что кого еще-то, кроме старика?

— А сейчас? — Я надкусил пирожное, что приятной сладостью таяло во рту. Честно признаться, предпочел бы подобное отдать девчонкам, а сейчас навернул тарелку гречки или борща, но жаловаться не приходилось. Лишь бы только не урчало в животе.

— Сейчас я даже не знаю, что и думать. — Друг развел руками, выражая крайнее недоумение. Я утер рот салфеткой, слыша, как внутри головы на шпагах дерутся два желания: рассказать все и не говорить ничего. Беспощадно. Будто два злейших врага, они осыпали друг дружку одним ударом за другим. Острота их аргументов желала родиться словами на языке.

Мне вспомнилось, как едва я вышел в туалет и меня подкараулил Орлов вместе со своей сворой. Господин Неуверенный получил от меня вместо внятных ответов свою отметину. Не такую красивую, как ему хотелось бы, но уж чем богат.

— А может, — одухотворенно выдохнул Дельвиг, — это она? Прекрасная нимфа, фея снов?

Толстяк не шутил, но говорил как-то уж чересчур восторженно. В его глазах плескалась неподдельная, неизбывная радость за меня. Однако. Никогда бы не подумал, что такие люди бывают. Если Евгений, как и остальные, давил в себе пусть легкую, пусть дружескую, но зависть, этот не ведал угрызений собственной никчемности. Как будто бы наоборот — мой успех давал ему новые силы для будущих свершений.

— О, если так, то, думаю, наш друг хотел бы сохранить ее имя в тайне. По крайней мере, до ближайшей практики.

— Практики? — Я чуть не поперхнулся. Парень же в ответ лишь повел плечами.

— Ну да, ты разве забыл? Практика же. Не знаю, как тебе, но нам всем выдадут по лицензии сразу же после того, как мы отучимся хотя бы неделю. А потом мы должны будем показать умение командовать и пользоваться обретенными нами навыками.

— Туда обязательно приводить своего слугу? — Я уже начал подозревать, что моя выходка желает выйти мне боком. Ну в самом деле, что я сделаю? Буду показывать на пустое место и кричать, что вот тут, прямо перед ними, стоит сама дочь Сатаны Бися, просто они ее не видят? Не инквизаториев же мне с собой тащить. Да и как посмотрят на меня другие, вызнав, что я якшаюсь с чертями?

— А то как же. Обязательно. — Дельвиг сыто откинулся на спинку стула, на мгновение прикрыл глаза. По всему было видно, что толстяк был бы не прочь вздремнуть часок-другой где-нибудь в более спокойной обстановке.

Попадос.

Ладно, отчаиваться пока еще слишком рано. Авось потрясу на эту тему Кондратьича, в его седой голове завсегда какое-нибудь решение, да найдется.

Тревожный свист, словно нож, вспорол умиротворенный гомон мирских звуков. Задергался испуганный Дельвиг, привстал Женька, я последовал его примеру, разом обратившись в слух и зрение.

Мальчишка, разодетый в потрепанную жилетку и кепи, бежал со всех ног. В глазах плескалось самое что ни на есть настоящее отчаяние. Последние силы покидали мальца, заставляя его сбавить ход. То и дело перебиравшие по воздуху худые руки стискивали зеленую, полную чего-то мутного бутыль.

Словно духи возмездия, за парнем спешили Белые Свистки. Нещадно и беспощадно настигали его, угрожая поймать за шиворот в любое мгновение.

Наверное, местный воришка, подумалось мне. Сразу же вспомнилось, как его побратим по ремеслу вытащил у меня тогда жалкие крохи денег и заветную, добытую в самых недрах ада бумагу. Это потом я уже узнал, что украсть ее невозможно, но тогда знатно перетрусил.

Мальчишка был словно прокаженный. Ступавшие на его путь обыватели спешили прочь, разодетые в платья дамы хватались за шляпки, прижимая к себе миниатюрные, будто родом из новомодного бутика, сумочки. Мужчины и рабочие вместо того чтобы задержать сорванца, стояли в каком-то немом оцепенении. Словно каждый думал, что не ему выпала быть героем сегодняшнего дня, а кому-то другому.

Кем-то другим оказалась кошкодевочка-разносчица. Любопытная, как и все кошки на свете, она вынырнула из своей подсобки на второй по счету свист. Мальчишка врезался в нее, будто грузовой состав, повалил с ног. Грязно ругнувшись, попытался удержать равновесие, но потерпел фиаско. Умирающим лебедем вскинув руки, он отправился на немилосердное свидание с землей. Бутыль из его рук выскочила, цокающее заскакала по мостовой, чтобы через мгновение глухо лопнуть под колесами проезжавшего мимо автомобиля.

— Берегись! — Женька, почуяв неладное даже раньше моего ясночтения, толкнул меня в сторону, опрокидывая на стулья. Не знаю, чего в нем было больше — неизбывного ужаса, дикого мужества или глупой самоотверженности, но он бросился прикрыть своим телом так и не вставшего со стула Леню.

Яркая вспышка тотчас же ударила по глазам. Еще минуту назад погруженная в тщету мирских забот улица тотчас же окунулась в хаос отчаянного страха. Заголосили девицы, заохали мужчины, неустанно, будто в этом был весь смысл их жизни, смешно надувая щеки, дули в свистки полицейские.

Это не спасло.

Взрыв был беззвучен. Волной жара он поднялся над нами, прокатился по спинам, норовя нырнуть пламенем под рубахи, опалив волосы. Я стиснул зубы, закрыв глаза, будто это в самом деле могло спасти.

Первым, что попалось мне на глаза, едва я вновь оказался на ногах, был тот самый убегавший воришка. Мальчишка безжизненно лежал ничком; под сорванной рубахой несчастного набухал сильнейший ожог. Кошкодевочке, на чьи ягодицы я засматривался пару минут назад, повезло не больше: несчастную посекло осколками битого стекла. От одного только взгляда на нее меня замутило.

Автомобиль металлической мертвой тушей лежал, перевернутый на крышу, перебирая все еще вращающимися колесами по воздуху, будто норовил отвезти хозяев на тот свет, прямо в объятия кровожадной смерти.

Еще мгновение, и мне показалось, что я смогу увидеть ее прообраз воочию. Чертята, что сидели в электрических приборах и спали в фонарных столбах, пробудились разом — любопытные, они смотрели из своих узилищ, потирая крохотные ручонки, будто говоря: ага, так-то вам, христианские души! Будете знать, как нашего брата взаперти держать!

Помимо смерти я надеялся увидеть здоровенного, под два этажа, громадного черта. Чтобы все при нем — и копыта, и рога, и пламя из пасти.

Но вместо его заметил лишь вытянувшийся столб мутной переливающейся воды. Она блестела прозрачной слюдой, была текуча, будто чернила. В ушах у меня стоял самый настоящий звон, заглушающий все и вся. Ничего не понимая, я задержал на воде взгляд.

Никса, подсказало мне ясночтение. Водный демон. Агрессивна.

Водяной столп булькал, переливался, спешил облечь себя в форму хоть и не высокой, но до осатанения злой девушки.

Про эту точно можно было сказать, что волосы водопадами спадали на плечи. Девчоночья фигурка исходила паром, будто обещала вот-вот растаять на солнце.

Словно приросшая к своему месту, она нелепо озиралась по сторонам, точно не знала, что делать. Я шаг за шагом, успокаивающе выставив перед собой руки, приближался к ней.

Жека, едва слезший с туши Дельвига, корчил мне жуткие рожи и разве что не рвал на себе волосы. Я не слышал его бессловесных причитаний, но мог поклясться, что он едва ли не умолял меня сдать назад, не играть в героя и не лезть.

Как будто бы он метался между лихорадочным желанием биться в ужасе с криками «все пропало!» и знаменитым предупреждением.

Я так и ждал, что, устав, он крикнет что-то вроде: «Не лезь, дебил, оно тебя сожрет!»

Удача — знойная девка. Готова улыбаться, когда не надо, и поворачивается спиной в самый ответственный момент.

Потом инквизатории под светом софитовых ламп и на ночь глядя будут выпытывать у меня, что же конкретно я хотел сделать. Зажать в объятиях водного демона? Накинуться на нее со спины? Я ничего им не отвечу — чтобы там ни задумывал, оно не получилось.

Под ногой так мягко, но столь звонко хрупнул такой родной и знакомый стопарик, а весь мой лексикон разом свелся до пары-тройки увесистых ругательств.

Заползший под стол Дельвиг только сжал голову руками, будто заведомо знал, что сейчас будет, а потому не желал даже видеть.

Никса вздрогнула на звук, и лишь то, что я резко вильнул в сторону, меня спасло. Шипящая, готовая ошпарить кипятком водяная плеть ударила там, где я стоял мгновение назад. Демоница, торжествующе забулькав, будто распознала во мне того, кто и засадил ее в ту злосчастную бутыль.

Ей хотелось мести, моих слез и страданий.

Текучей змеей, неестественно быстрыми движениями она скользнула ко мне. Руки, словно обвисшие макаронины, тонкими струйками извивались, оставляя за собой водянистый след.

Я трижды проклял самого себя за несдержанность, четырежды принял правоту Женьки и ровно пять раз повторил самому себе, что в следующий-то раз я ни в жисть...

Демоница ударила меня наотмашь, словно клинком — меня опрокинуло наземь, а сам я вскрикнул от жуткой, пронизывающей до самых костей боли. На груди, под мокрой рубахой, набухал волдырями свежий ожог. Ткань из твердой и накрахмаленной обращалась в разваренные лохмотья, разбухшими нитками прилипая к свежей ране.

Сарказм плясал злыми бесами у самой головы. Будешь, зло шипел он, в следующий раз думать, с кем и чем имеешь дело!

Тело отзывалось болью, стонало и умоляло делать что угодно, только не вставать. И я бы с радостью послушал его стенания, если бы надо мной не нависла вытянутая, исходящая каплями кипятка морда водяной дьяволицы — будто желала убедиться, что я в самом деле мертв.

Ее тело, словно грузный, ленивый таракан не поспевало за ней, подкатилось волной, искажая пропорции.

Она брызнула на меня дождем и пролилась потоком, тая надежды сварить меня изнутри. Я же лишь успел закрыться руками, чтобы в тот же час окутать себя демоническим куполом.

Тот отозвался с огромной неохотой, будто не желал попадать на дневной свет. Я вспомнил слова Биски, что нечисть не зря по ночам действует, потому как в темноте сильней.

Я перекатился в сторону сразу же, едва Никса обратилась огромных размеров лужей подо мной. Ей все еще казалось, что я уже мертв. Что ж, и у меня для нее есть ответный подарочек!

Краем пальца, тут же отдернув его прочь, я коснулся кипятка, пуская резкий разряд боли.

Она взвилась, будто ужаленная корова. В бушующем шторме ее вод отразилось едва ли не три десятка образов — водная демоница будто впервые ощутила на себе то, что так часто дарила другим.

Взбешенным осьминогом она принялась хлестать потоками воды, спеша ошпарить как можно людей. Еще недавно залегшие, прятавшиеся посетители кафе спешно выбирались наружу. Визжащие сирены автомобилей гремели неподалеку — говорили, что помощь рядом. Там и Белые Свистки, и инквизатории, и даже скорая помощь — для полного комплекта пожарных. Их жалобный вой умолял меня лишь об одном: продержаться еще минутку, может быть, другую...

Была бы она еще, эта самая минутка. Нечто подсказывало, что до прихода помощи я успею превратиться в вареного рака. Демонический щит не успеет восстановиться, следующего удара я могу и не пережить...

Пережил. Никса в два прыжка, разливаясь текучим ручьем, оказалась рядом со мной — изо рта дьяволицы брызнула мощная струя. Она врезалась в тень на моей спине, заставив ту корчиться в жутких муках. Озверев от столь теплого приема, затухающая тень успела уловить демоницу руками, резко дернуть на себя, словно за веревку, и врезать третьей рукой апперкотом снизу.

Никсу швырнуло вверх, будто мяч. Она рухнула на ближайший перевернутый стол, тут же распластавшись, разбившись и растекаясь потоками, чтобы через мгновение снова стать такой, какой и была.

Стол задымился, со стульев слезала съежившаяся, лопнувшая обивка. Лакировка резных ножек покрылась паутиной трещин.

Тень сгинула, не выдержав боли, ушла на долгую перезарядку. Окно способности покрылось красным, будто говоря, что про этот трюк я теперь могу забыть надолго.

Никса надвигалась на меня, как кобра на добычу. Обсидиановые точки глаз буравили меня ничего не выражающим взглядом. А я чувствовал себя почти голым — ни одна из тех способностей, что у меня остались, не могла причинить ей вреда.

С громким всплеском в горячее чрево демоницы врезался снаряд.

Жека, побледневший, едва стоящий на обеих ногах, давал собственному страху бой. Стискивая в руках керамическую кружку, он метил следующий бросок в Никсу, желая отвлечь ее внимание на себя.

У него неплохо так получилось — второго снаряда дьяволице удалось избежать. Выплюнув ему в ответку брошенный им до того булыжник, склизким червем она метнулась в его сторону.

Беспощадна, как бурный поток, неукротима, как сама водная стихия, она желала наших жертв.

Вами получена способность: Ледяная пуля 1-го уровня.

Наносит урон, равный 30 % интеллекта, имеет 15%-ный шанс критического урона.

Вами получена способность: Заморозка 1-го уровня.

Наносит урон существам огненного типа в зависимости от их уровня (получаемый противниками урон уменьшается на 5 % за каждый уровень выше колдующего).

25%-ный шанс заморозить цель на 2 секунды, шанс 50 % замедлить скорость действий на 30 %. Шансы утраиваются, если противник относится к водяному типу.

Я не сразу заметил, как Дельвиг, стоящий на коленях, пыжась, перебарывая мешающийся живот, склонился над измызганной, грязной салфеткой. Неуместной казалась открытая янтарная чернильница.

Будто забыв, что тут творится, юный поэт возносил оды своим музам, покрывая листок бисерным почерком. Я мог объяснить такое только магией! Возьмись за такое я — и салфетка бы обратилась разве что в сборник расплывшихся клякс.

Вами получена способность:

Вдохновение 3-его уровня...

Ай да Дельвиг, ай да сукин сын! Так вот, значит, что может благородный с классом поэт! Я почти чуял, как временно дарованные им способности текут по венам.

Описание я уже не читал, рванул Никсе наперерез. Обожженная грудь готова была взорваться от дикой боли, — но я вмиг создал ледяную пулю. С интеллектом у меня беда — надо было чаще ходить в библиотеки, — а потому вместо ледяного копья меж пальцев появился только тающий комок снега.

Я впечатал им себе на бегу прямо по ожогу — блаженное успокоение облегчением растекалось по телу. Силы, уже паковавшие чемоданы и готовые меня покинуть, вдруг передумали.

Я врезался в друга в прыжке, ударом ног отпихнув его прочь от несущейся на него водяной плети. Ладонь кольнуло от подступившего холода — крохотный снежный вихрь ударил по отростку руки Никсы.

Дьяволица булькающе, будто выбравшийся на сушу утопленник, вскрикнула, когда резкий холод ледяным покровом принялся сковывать ее тело. Юркнула прочь, выламывая саму себя из получившейся ледяной глыбы. Я перекатился, встал на колено, еще одной ледяной пулей зарядив ей прямо в лицо. Снежок врезался в нее обидным шлепком, тут же исчезая паром в бурлящем кипятке.

Отломав то, что еще недавно было ее рукой, я взвесил осколок, словно дубину. В один рывок оказался с ней рядом, пригнулся, уходя от брызжущих во все стороны потоков кипятка беснующейся дьяволицы, снова призвал заморозку — холод тесным пленом обращал демоницу в ледяную статую.

Словно клинком, я рубанул осколком наотмашь — тот сразу же переломился, ледяными брызгами ударив мне в лицо. Замороженная Никса треснула, словно стекло, разламываясь на части. Желая ей помочь завершить свой жизненный путь, поддал ногой, опрокидывая наземь глыбу — та булыжниками рассыпалась при встрече с мостовой.

Усталый, довольный собой, я чуял, как злыми бесами из меня уходят остатки чужих сил. Умения Дельвига, на пару мгновений наделившие меня даром магии, забирали ее назад с утроенной ценой. Я не без устали и тяжело дыша наблюдал, как полоска маны угрюмо расплачивается по моим счетам.

Вставал на ноги Женька, держась за поясницу — видать, я приложил его сильнее, чем рассчитывал; но не похоже, чтобы парень был на меня в обиде. Утирал пот со лба взмокший до невозможного Дельвиг — будто сам тут прыгал и скакал.

Мир на миг показался мне до умиротворенного спокойным. В воздухе повисло ощущение, что все закончилось, а мирная жизнь, хрустнувшая здесь и сейчас, восстановится — не через час, так через день.

А еще я знал, что эти ощущения обманчивей, чем неверные жены.

— Сзади! — успел выкрикнуть Женя, а я видел, как широко раскрылись его глаза от неизбывного ужаса.

Никса, еще недавно бывшая кучей ледяных обломков, восстала из своей хладной могилы. Не столь текучая, как прежде, но столь же горячая, пышущая паром, она возносилась, становясь все выше и выше с каждым мгновением. Ледяные булыжники впаивались в ее новое тело.

Никса, водяной демон, вторая фаза.

Агрессивна.

Я отмахнулся от возникших перед глазами сообщений. Облизнул разом высохшие губы и что есть сил заорал:

— Биска!

Я не знал, где сейчас дьяволица, но неистово верил, что она бросит все свои дела и примчится сюда. Если уж кто и должен знать, как бить водяную нечисть, так это она.

Дьяволица же решила, что мой отчаянный крик не стоит ее знойного внимания. Бесята, сидящие в клетках уличных фонарей, переговаривались друг с дружкой: чуяли во мне своего, не желали бросать на произвол судьбы. Один из них, вырвавшийся из своего узилища, выкатился кубарем, чудом удержался за стальную опору дверцы, чуть не рухнув вниз. Смешно и потешно дернувшись, он оседлал телефонный провод — не иначе как собирался звонить в самый ад.

Я был ему бесконечно благодарен, но понимал: что бы он там ни замышлял — не успеет.

Встав в угрожающую стойку, оскалившись, будто готовый мутузить кипяченую деву одними лишь кулаками, я снова воззвал к совести моей подопечной.

— Би-и-иска, еб твою мать! — Имя дьяволицы я кричал, будто жуткое заклинание. Вспомнил, как вертел руками Орлов там, в сортире, решил повторить за ним. Никса, еще мгновение назад сомневавшаяся, вдруг заспешила в сторону — кто ж ей скажет, что из всех доступных мне заклинаний только демонические? Да и те сейчас на скамейке запасных из-за кулдауна сидят…

Я широко раскрыл глаза от удивления, когда мои руковерчения возымели хоть какой-то эффект. Над демоницей хлопнула золотистая вспышка, тотчас же осыпавшая ее ворохом искр. Метнувшаяся было в сторону бестия стукнулась о стенки невидимой клети, расплескалась в густую лужу. Словно ошалелая, желая вернуть себе прежнюю свободу, она забилась в конвульсиях, когда грянули выстрелы.

Я обернулся — инквизатории при поддержке Белых Свистков, едва выскочив из подоспевшего автомобиля, открыли огонь на поражение. Конусовидные трубки ружей в их руках изрыгали один разряд за другим, шлепая по телу Никсы снарядами. Те рвали ее в клочья — брызгами от нее отваливались куски.

Я уже знал, какую штуку запрошу на новый год у Дедушки Мороза!

С ног до головы меня охватило чувство того, что вот оно — наконец-то пришла кавалерия.

Как же до бесконечного вовремя.

Копье, сотканное из благости, оставляя за собой золотистые, тающие в воздухе обрывки святых писаний, стальным прутом пробив клеть демоницы насквозь, пронзило и ее саму. Никса гортанно забулькала — ее растерянность обернулась паникой. Злоба бурлила в ней свежими силами, будто ветхая ткань, со звоном разъехались прутья искусственной клети, прежде чем изувеченным заклинанием сгинули в небытие.

Уже не переливаясь, но переваливаясь, пытаясь устоять на обеих ногах, Никса сделала несколько шагов.

Из-за спин инквизаториев выпорхнула девчонка. Огромные крылья, едва ли не в целый дорожный переход, слепили глаза золотым блеском. Бело-кремовые перья витали в воздухе, спеша наземь опавшими листьями. Я дернулся в сторону, но врезался в невидимый заслон: состоящий из шестигранных сот прозрачный щит защищал меня.

И от поиска приключений на пятую точку, и от приключений как таковых.

Дочь неба теперь решила взять все на себя. Она мягко приземлилась, под ее ногами засверкали колеса нимбов. Словно на роликовых коньках, она кружилась на них вокруг дьяволицы, крылья свисали со спины горбом.

Сделав стойку на руках, оттолкнувшись от земли, она врезалась в чудовище светящимися дисками колес — те оставили на теле Никсы глубокие прорехи. Кто сказал, что воду нельзя ранить, тот попросту никогда не видел ангела за работой...

Ей пошло бы сниматься в «Зене, королеве воинов»: с мрачным, холодным выражением на лице она расправлялась с противницей. Нимб, словно чакра, кружился вокруг хозяйки, выступая оружием. Клинком он вспарывал чрево дьяволицы — вместо кипятка наземь брызгала черная смола крови.

Все еще надеясь оказать хоть сколько-то достойное сопротивление, Никса изрыгала из себя потоки воды. Не столь шустрая, как прежде, она не поспевала за юркой фигуркой девчонки.

Замолчали ружья инквизаториев — не желая вмешиваться в каноничную битву добра со злом они отчаянно выжидали: праздновать им победу или отчаянно мстить?

Первое.

Я понял, что ангелица справится, уже тогда, когда отброшенная прочь туша Никсы нелепо попятилась. Ангелица, нырнувшая ей под самые ноги, расправила крылья под встречный поток воздуха и резко, стискивая в руках свежий святой снаряд, словно пуля, пронзила ее насквозь.

Никса булькнула, стараясь срастить невероятных размеров пробоину в груди, прежде чем лопнула. Поток черного дождя ее потрохов залил улицу. Сверкая глазами, дочь неба небрежно смотрела через плечо, будто вопрошая: кто следующий?

Желающих не нашлось.

Были разве что бесконечно благодарные. Чудом спасшиеся посетители кафе спешили ей навстречу, возносили хвалу, обещали отдать последние деньги на богоугодные дела.

Звали ее Славей.

Она не обращала на них внимания, будто все они разом обратились для нее в сборище бессловесных, но до жуткого назойливых кукол.

Взгляд полуприкрытых глаз коснулся меня.

Ну приехали! Эта тоже наверняка не хуже демонов узрит во мне чужемирного гостя. Еще и полудемона в придачу. Интересно, меня ждет та же участь, что и Никсу?

Я не знал, но был готов принять свою судьбу. Девчонка шла на меня неотвратимой карой, для нее как будто разом весь схлопнулся в одну точку, а точка эта — я.

Я, как будто больше нечем было заняться, выдумывал себе последние слова, а как только она остановилась передо мной, нелепо улыбнулся.

Дельвиг и Женька за моей спиной смотрели, разинув рты.

Вместо кары она коснулась меня рукой, огладила плечи, прищурилась.

— Ты ранен, — указала на мою грудь. Перед глазами лог вещал в ярких подробностях, как отважно целебное заклинание лупцует мою боль, прогоняя ее прочь.

А вот опыта за Никсу мне не отвесили ни грамма, все ушло, кхм, в расширение сисек ангелицы. Словно желая компенсации, я осторожно коснулся ее талии, притянул к себе, другая ладонь незаметно скользнула на ягодицы.

Ангел возмущенно и до страшного мило вскрикнула:

— Дурак.

Мою щеку в тот же миг обожгло ударом обидной пощечины.

Глава 3

Я не помнил, как получил ключи от своей комнаты, как и того, как оказался в ней. Пришел в себя лишь тогда, когда увидел перед собой заправленную постель — холод подушки манил нырнуть в нее прямо лицом, а уют тонкого, но теплого одеяла обещал избавить от усталости прямо здесь и сейчас.

Дверь за моей спиной захлопнулась, и у меня не было никакого желания проверять, заперта она или нет. Если Ибрагим говорил правду, то здесь мне может угрожать разве что только сам Сатана. Словно в подтверждение его слов за окном я видел дежурящих инквизаториев — форменный, больше похожий на вытянутый трактор грузовик привез сюда целую бригаду тех, кто должен был бороться с чародеями, чертями и прочей нечистью.

Я рухнул на кровать, закрывая глаза. Сон манил в объятия, но вместо сладких женских рук раз за разом вытаскивал из головы допрос в застенках библиотеки Егоровны. На этот раз глава инквизаториев решила не посещать меня лично. Но я чуял, что ее глаза отовсюду следят за каждым моим движением, внимают каждому сказанному слову. Разодетый в робу, скучающий и мечтающий о чашке горячего чая мужик лет сорока допрашивал меня без особого энтузиазма. Я знал, что в иных комнатах ту же процедуру сейчас проходят и Дельвиг, и Женька.

По сотому разу у меня спрашивали, что я видел. Девчонка — резвая и, казалось, единственная живая среди всех остальных стучала пальцами по клавишам печатной машинки, словно заведенная. Протокол стал смыслом ее сегодняшнего вечера, и она отдавала ему всю себя без остатка.

Когда же бесконечность одинаковых вопросов, наконец, иссякла и сошла на нет, нам даровали долгожданную свободу. Чтобы вырвать меня из цепких лап борцов со всем чародейским, прискакал лично Ибрагим. Наверно, осмелься они не пустить старика внутрь, он бы недолго думая взялся за свой фирменный кортик. Тот болтался на поясе, будто ожидая своего часа, но сегодня был не его день.

Старик что-то говорил мне, когда мы шли в офицерский корпус, я глупо кивал, брякая в ответ что-то однозначное. Память игриво хихикала и говорила, что не отдаст мне эти воспоминания даже под страхом смерти, чтобы даже и не просил.

Я и не просил.

Почему-то засело в памяти, как Дельвиг из раза в раз, не переставая дивиться, повторял, что красивый у меня такой боевой клич, запоминающийся.

Биска.

Я улыбнулся. Ох, попадись мне под руку эта ленивая задница, хорошенько ей всыплю по первое число. Разве для того заключил с ней контракт, чтобы она всякий раз отлынивала, когда мне угрожает опасность?

В зале нас встречали, будто неведомых зверушек. Глупо было думать, что нас воспримут героями, осыплют с ног до головы овациями и будут перешептываться, понимающе и серьезно кивая. Все наоборот — шептались, будто о прокаженных, умудрившихся вляпаться в историю, едва только ступили на порог офицерского корпуса.

Я чуял, как на языке смотревшего нам в спины Орлова гуляют слова, что там, где я только появляюсь, сразу же происходит беда. Горят дома родных и друзей, из ниоткуда и едва ли не посреди самого Петербурга появляются кровожадные убийцы с оружием наперевес.

Ну а уж стоило нам улизнуть на свободные часы, как тут же случился террористический акт.

Но он смолчал, видимо, решив, что оно того попросту не стоит. А может быть, даже в такой высокомерной паскуде есть хоть что-то, да человеческое. Вспомнив о нем, я тут же стиснул пресловутый перстень в кармане. Не знаю, как там у него с человеческим, а вот на пару-другую вопросов ему придется ответить, как бы он ни вертелся.

Не знаю, как ребята, но я чувствовал себя будто выжатый лимон. Все, чего сейчас хотелось — это проваляться в блаженном безделье до самого утра. Нечто внутри подсказывало, что случившееся — оно не просто так, что Белые Свистки сломают всю голову, поребрик будут носом рыть, но раскопают истину, о которой на завтра будут зудеть на каждом переулке и не только в газетах.

Сон, едва переставший мучить видениями былого, решил пустить меня в сонное царство Морфея, но в этот момент в окно застучали. Сон вспорхнул испуганной птицей, устремившись прочь, но я перевернулся на другой бок в тщетной надежде удержать его при себе.

Пустое дело.

Стук раздался вновь и на этот раз куда требовательней. Я заныл, возжелав оказаться простым мальчишкой. Поныть поутру — и можно не ходить в школу, сославшись на плохое самочувствие.

— Иду уже, иду, — сказал, когда третий стук пообещал обратить окно в ворох битого стекла. Ноги вспыхнули болью, умоляя только о том, чтобы я одумался. Мало ли дураков, что стучатся в окно пятого этажа, будь выше этого!

Стоп, пятого этажа? Меня будто иглой пронзило, я вскочил на ноги. Кто бы ни был моим сегодняшним ночным гостем, он был чрезвычайно смел и отважен.

Моя рука скользнула к включателю лампы — задремавший уже было со мной бесенок лениво покачивал хвостом из стороны в сторону, но все же взялся за работу. Вяло — лампочка то и дело озаряла комнату дрожащим светом, будто угрожая погаснуть вновь в любой момент.

У меня едва волосы не зашевелились на голове, а все тело напряглось в ожидании будущей стычки — по ту сторону стекла на меня смотрело желтоглазое, рогатое нечто, скалящее белые, пиловидные зубы.

Я выдохнул, лишь когда воспаленный мозг не сразу, но признал в ней Биску. Дьяволица, кажется, наконец-то решила ответить на мой зов, пусть и с огромным опозданием. Я открывал окно, обещая себе, что если она сейчас затянет песню про «лучше поздно, чем никогда», выпорю. Или выебу. Может, и то и другое.

Она заползла в комнату не хуже чудовищных тварей из фильмов ужасов. Полуобнаженная, как и обычно, но на этот раз решила помимо набедренной навязки натянуть хоть что-то, что скроет ее грудь от моих похотливых взоров. Странно, раньше-то это для нее проблемой не было.

Она тяжело дышала, будто все это время бежала лично с чертовых рогов и прямо до нашего мира. На животе адской девчонки алел свежий, будто еще пульсирующий кровью рубец.

Я нахмурился.

— Это еще что такое? — указал ей на новый шрам, но она лишь махнула на это рукой, будто говоря, что сейчас есть дела куда поважнее, чем ее состояние.

Внутри меня бились возмущение и усталость. Первое требовало схватить девчонку за рога, которые она принялась привычно потирать, и истязать ее вопросами не хуже, чем инквизатории пытали меня самого. Второе утверждало, что нет ничего важнее, чем отдых. Я готов был согласится с этим утверждением. Всеми руками за, скажите, где расписаться?

— Биска, я страшно устал. Чего тебе?

— Ого, живчик, а тебя очень сильно потрепало.

Она как будто даже на миг забыла, ради чего явилась в ночи в мою личную комнату. И откуда только узнала? Глянул на метку на руке, сразу же догадавшись о причинах. Ну и наверняка нет такой вещи, которой не знает черт — зря, что ли, пословицы об этом талдычут?

— Еще вчера я видела тебя не просто другим. А совершенно другим. Ты готов был вспороть животы двум велескам, выбить всю дурь из зарвавшегося чародея и заставить одну непослушную демоницу даже работать для тебя мотором в автомобиле. Что случилось, маленький?

Она сладко потянулась, будто бы мне назло зевнула, бросила внимательный взгляд на кровать, словно в самом деле надеялась увидеть там легион-другой барышень.

Легиона не было, как и барышень, если только не считать таковой мою усталость. Она представлялась мне призрачной блондинкой — той самой Славей, что пришла нам на помощь в битве с Никсой. Похлопывая себя по бедрам, она предлагала присоединиться к ней в блаженном ничегонеделании.

— Нам нужно идти по адресам. — Она перекинула на живот покоящуюся на ее спине сумку. Ту самую, которая была у подстреленного нами похитителя. Я едва не поперхнулся — доверил эти документы Ибрагиму на хранение и как-то совершенно забыл о них. Дьяволица пряталась в деталях, скалясь на меня кровожадной ухмылкой.

— Разве это не может подождать… не знаю, до завтрашнего дня? — взвесил, сколько времени мне понадобится на сон и решил, что завтрашний вечер подходит как никогда лучше для подобного рода затей.

Бесячка запротестовала, будто я ей под нос икону сунул, замахала на меня руками.

— Ты хоть понимаешь, о чем говоришь? Назавтра этими самыми бумажками можно будет подтереться, если уже не сегодня. Думаешь, те, кто нанимал того поганца, желают оставить за собой хвосты, по которым можно выйти на них? Его же собственные дружки поспешат подчистить за ним любую улику. А ты решил это время растратить на то, чтобы попросту дрыхнуть?

— Бися, я только что выжил в террористическом акте. На самом деле чудом — окажись я парой метров ближе, и, возможно, ты бы видела мой холодный труп без головы на мостовой. Потом меня дрючила вся инквизаторская братия в разных позах и с лютыми извращениями. Неужели ты думаешь, что единственное, чего мне сейчас не хватает, так это, едва перебирая ногами по полу, сунуть голову дьяволу в пасть?

Я брюзжал, осознавая ее правоту. Ворчал, будто старик, понимая, что никуда не денусь.

— Ох, как же ты натерпелся, сладенький. Попка не болит? — Биска давала мне понять, что жалость ко мне ей если и не чужда, то явно сейчас не стоит в приоритете. Я же лишь выдохнул в ответ, отрицательно покачав головой.

— Ну раз не болит, так натягивай портки и пошли.

Я выискивал в недрах своего уставшего сознания тысячу и одно проклятие. Неподъемным грузом щедро водружал их на спины всех и каждого. Досталось и Биске, и ее пресловутому батюшке, даже, кажется, на Ибрагимову долю хватило. А уж сколько досталось бывшему обладателю перстня в моем кармане — это надо было только видеть!

— Почему не пришла, когда я тебя звал?

— У меня в самом деле должно быть оправдание? — Кажется, мой вопрос ее обидел. Она прошлась, устремив взгляд на дежурящих с ружьями инквизаториев.

— Как тебе удалось прошмыгнуть мимо них? — кивнул на служителей Егоровны, девчонка же лишь отмахнулась, будто от незначительного пустяка.

— Я же работаю на Егоровну. У меня ее знак есть. Потому не прошмыгнула, а прошла.

— Что ж не через парадную? Чего ж в окно-то? — усмехнулся, но она лишь пожала плечами в ответ.

— Так было веселее. Что, если скажу, что хотела застать тебя без штанов, живчик? — Ее рука вдруг скользнула к моей промежности, норовя нырнуть за резинку исподнего. Я почуял, как во мне просыпается мужское, но она ткнула меня пальцем в губы.

— Потом, маленький. Сейчас собирайся. И иди за мной. След в след. — Словно ребенку, она говорила отрывисто, тщательно проговаривая каждое слово. Смотрела на меня снизу вверх. — Пойдем через окно.

— А чего так? Инквизатории пропускают только один раз, а во второй — сразу за ружья?

Я острил из одной лишь вредности и тут же почуял стыд за собственную слабость. В конце концов, девчонка, явившаяся ко мне из самой преисподней, точно не виновата, что по мою жопу едва ли не целые отряды головорезов готовы выпустить на улицы Петербурга.

— Н-нет, — немного замявшись, ответила она. Вдруг поежилась, будто от холода, сложила руки на груди. — Меня-то они пропустят. А вот что им скажешь ты, я не знаю. И ты, наверное, тоже. Хочешь провести сегодняшнюю ночь в теплых застенках их камеры?

— Нет уж, увольте, — поверженно поднял руки, представив, что придется снова пройти изнуряющие процедуры допроса. Выдохнув, облизнув высохшие губы, я отстранил ее, подошел к разверстой пасти окна, посмотрел вниз.

Высота заставила пальцы вспотеть и занеметь всего лишь на мгновение. Не мягкий асфальт, казалось, манил меня скорее вынырнуть наружу и познать всю жесткость его объятий.

Нет уж, дружище, как-нибудь в другой раз. Я прикинул ближайший путь до земли — почему-то вспомнилось, как бежал от мужа своей второй по счету «любви-до-гроба». Тогда она ведь и в самом деле едва ли не стала той самой до гроба…

— Свет погаси, — то ли в заботе об одном из младших собратьев, то ли из опасений, что горящая лампа будет привлекать ненужные взоры, велела Биска.

Словно чертовкой в печь, она вылетела в окно, не дожидаясь меня — я тут же вынырнул глянуть, все ли с ней в порядке. Будто в самом деле боялся увидеть ее распластавшееся по холодным плитам ночного Петербурга тело.

Как ни в чем не бывало она восседала на пожарной лестнице, что была справа. У меня пересохло в горле, и я напомнил себе, что смотреть вниз — лучший способ сорваться. Страхи, забурлившие в голове тотчас же велели не поскользнуться, не подвернуть ногу, не оступиться, а я, в свою очередь, приказал им заткнуться и не булькать. Не я ли не так давно прыгал со спины дикого зверя на несущуюся со всех колес повозку? Вот то-то же.

Лестница под моим весом заскрипела, в кожу впивалась мерзкая, мокрая ржавчина, налипшая на прутья. Я резко глянул вниз, но встрепенувшиеся инквизатории ничего не заподозрили. Или, по крайней мере, поленились поднять голову на звук. За что им только платят?

— А твоя сумка — ее тоже только я вижу? — спросил, пыхтя спускаясь. С пожарной лестницы Биска скользнула на водопроводную трубу — та лишь едва качнулась под ее весом. Демоница ловко закинула тело на нее, уселась поудобней, едва не прилипнув спиной к стене. Сумка будто вдавилась в кирпичную кладку.

— Только ты. Или, думаешь, никого бы из ночных гуляк не удивила летящая по воздуху сумка?

Я признал справедливость ее вопроса.

Ночной воздух бодрил, гнал недавний сон прочь. Жаль, что на усталость этот фокус нисколько не работал. Словно неудовлетворенная дева, она ныла болью в натруженных мышцах.

Труба оказалась скользкой и протестующее захрустела, сминаясь подо мной, стоило мне добраться до середины. Сердце вмиг ухнуло в пятки, когда меня рывком дернуло вниз. Я выдохнул, когда понял, что все еще не лечу на самую печальную встречу в своей жизни с землей, и торопливо начал перебирать руками.

Ноги коснулись черепицы. Офицерский корпус ухмыльнулся ночному беглецу, отрицательно покачав головой и будто спрашивая: думаешь, ты тут первый такой хитрый? Бывали ведь и до тебя!

Плитками зашуршала черепица, шелухой посыпавшись вниз.

Биска, ждавшая меня на жестяном балкончике, утопила лицо в ладони, дивясь моей нерасторопности. Где-то на ее остром язычке таились заготовленные по мою душу оскорбления, но она сдержалась.

Инквизатории встрепенулись, будто испуганные птицы, вскинув ружья. Рухнувшая наземь черепица явно их взбудоражила. Я ждал, что с секунды на секунду ночная тишь взорвется ревом сирены, но ее не последовало.

Показалось, что на этот раз пронесло, но я увидел, как, потеряв всякую осторожность, Биска шикнула на меня, велев быть быстрее и спускаться как сумею, только бы быстрее!

Причина ее волнений явилась передо мной в мгновение ока. Вспорхнув, птица, сплетенная из серебряных нитей, огласила округу вороньим зычным карканьем. Блестели точечки глаз, сразу же заприметившие во мне жертву.

— Стоять! Инквизаторская служба! — послышалось откуда-то с земли.

Я выругался, чуя, как получил на руки сомнительное право рулить несущейся к обрыву повозкой. Не дожидаясь, пока я соизволю сдаться, чародейская птица бросилась на меня, словно коршун, выставив когти — сорвавшаяся с насиженного места Биска вдруг вцепилась в нее разросшимися когтями.

Осатанев, она драла несчастную птицу — одно за другим наземь сыпались тающие полупрозрачные перья.

Я не терял времени даром и тут же перескочил на тот самый злосчастный балкончик. Он принял меня на себя очень мягко, но я не стал ждать — тут же бросил собственное тело на торчащий слева выступ.

Ой как зря я это сделал! На миг в голове мелькнула мысль, сможет ли дьявольский щит защитить мою тушку от падения, когда кирпич под моей рукой вдруг решил раскрошиться.

Не успел даже вскрикнуть, как сила притяжения, кровожадно потирая ручонки, потащила меня вниз. По мне ударили ветви многолетнего, доросшего аж до третьего этажа дуба. Я слышал, как затрещала одежда, цепляясь за сучки. По рукам и лицу, будто плетьми, хлестали прутья — от отчаяния и надеялся уцепиться за них. В руках оставались лишь жалкие листья да обломки, с каждой секундой таяли все надежды, что удастся спуститься хоть сколько-нибудь целым. Вот же, наверно, потешится Орлов, когда меня, перебинтованного с ног до головы, будто мумию, увезут инквизатории…

Я врезался спиной в толстенную ветвь дерева — боль, пронзившая меня, волнами пошла по всему телу, обездвиживая, превращая в беспомощное туловище. Словно до этого мне было мало проблем, послышался выстрел. Инквизаторское ружье разразилось ярко сверкнувшей в ночи молнией. Разряд шипящей змеей вспорол ночную мглу, опалил ближайшие листья — страшно представить, что было бы, попади он в меня.

Ничего, смеялся злой сарказм, у тебя еще будет такая возможность. Дай им только спуститься…

Биска рухнула наземь вместе с их чародейской птицей. Последняя все еще изрыгала из клюва хрипящий, полуживой гул. Из могучего коршуна она вмиг обратилась общипанной курицей: ворох перьев кружился в воздухе, медленно опускаясь наземь. Дьяволица тут же поднялась, кошкой выскочив перед стрелявшим, злобно оскалив клыки. Я видел, как широко разинулась ее вытянувшаяся демоническая пасть — огромные, едва ли не в палец длиной клыки зло сверкнули в тусклом лунном свете. Еще недавно готовые изрешетить дуб из своих магических пукалок служители магического правопорядка переключили внимание на нее. Дьяволица скалила клыки, окруженная толпой служителей. Словно загнанный в угол зверь, припадала на руки, норовя дикой кошкой наброситься на любого, кто посмеет сделать к ней хоть шаг.

Никто и не посмел. Выстрел из инквизаторского ружья врезался ей в живот — тот лопнул, словно мыльный пузырь. Биска задрожала, покрываясь с ног до головы волдырями, на ее лице отразилось нечто, похожее на недоумение, словно ей было в новинку быть подстреленной.

Почти бросился ей на подмогу, прежде чем меня схватили за руку. Настоящая дьяволица приложила палец к губам, велев умолкнуть; я же оставил все свои вопросы на потом.

— Там!

Наша маленькая уловка пошла под откос сразу же, едва нашелся один глазастый инквизаторий среди остальных. Фальшивая чертовка все еще билась в конвульсиях, словно кукла, когда они открыли по нам огонь. Я снова чуял себя мальчишкой. Передо мной забор, позади полный вкуснейших яблок сад, в животе — те самые яблоки. Уши режет раскатистая брань деда Егора, уже бегущего по наши души с ружьем наперевес, а мы ведь тогда спорили с друзьями, соль у него там или дробь.

Вместо приятелей была Биска — набедренная повязка бесстыдно задралась, обнажая круглые, крепкие, как орех, ягодицы. Столь же ловко, как и друзья, дьяволица перескочила через забор, предлагая мне повторить тот же подвиг. В ружьях инквизаториев было что угодно, кроме соли, и моя задница была крайне против получить в себя заряд чего бы там ни было.

Как же я ее понимал!

Из последних сил набросился на стену — никогда бы не подумал, что смогу бежать по отвесной стене, как в фильмах. Видимо, страх и благородство творят чудеса.

Спрыгнул вслед за дьяволицей, колени застонали от приземления, тотчас же запросив пощады. Тяжкое дыхание вырывалось из глотки. Казалось, что еще чуть-чуть — и я начну дышать огнем, словно дракон.

Автомобиль с выключенными фарами вырвался из ночной мглы, едва не налетев на меня. Я застыл на одном месте, решив, что все повторяется: сейчас меня намотает на колеса, и я проснусь…

Тело среагировало быстрее головы, тут же прыгнув на капот. По животу будто кувалдой ударили, ночную тишь вспорол визг тормозов.

— Чего разлегся? Садись! — Биска дернула меня за шкирку, ставя на ноги, словно мальчишку. Мне казалось, что я брежу: на водительском месте, вцепившись в руль, будто в штурвал космического корабля, грозно прищурившись, восседала Майка. По ту сторону стен загрохотал двигатель грузовика, скрипя, отворялись ворота офицерского корпуса. Казалось, еще чуть-чуть — и готовые ринуться в погоню инквизатории сорвут их мощью своей машины с петель.

Не раздумывая слишком долго, нырнул в уже приоткрытую для меня дверцу автомобиля, плюхнулся на сидение. Майка ударила по педали газа, словно отъявленная гонщица. Черт, сидящий внутри двигателя, видимо, был из породистых — взревев, словно буйвол, он рванул машину с места. Зашелестели, проворачиваясь по асфальту, высекая из-под себя щебень и дым, колеса.

Всем спасибо! И по традиции чибик Майи посетит профиль читателя, оставившего книге награду любого размера!

Глава 4

Нас бросало из стороны в сторону. Я сделал себе пометку на будущее: никогда в будущем не пускать Майю за руль автомобиля. Огненная дочь Тармаевых, казалось, жила в каком-то своем, особенном мире. Застенчивая еще позавчера, сегодня она уже желала быть самой отрывной сорвиголовой всего Петербурга. Я бросил на нее взгляд с пассажирского сидения: у нее блестели глаза от дикого, неизбывного и почти что детского восторга.

Автомобиль поддавался ей неохотно, я слышал, как костерит непутевую водительницу сидящий внутри двигателя чертенок. Биска была тут же, на заднем сидении — тяжело дыша, она, отвернувшись, смотрела в заднее окно. Ее напрягал пускай и лениво переваливающийся с колеса на колесо грузовик, но неизменно прибавлявший в скорости, едва нам удалось хоть на метр вырваться вперед. Я почему-то ощутил себя тем самым похитителем, за которым гнался сам.

Демоница нервно терла рога, поправляя волосы — судя по всему, ее ждало нечто неприятное, если нас все-таки сумеют нагнать. И на этот раз протекторат Егоровны ей не поможет, не говоря уже о том, что она дочь самого Сатаны.

Майя вывернула руль, автомобиль резко рвануло в сторону ближайшей подворотни. С диким мявом бросились врассыпную дворовые коты, взвизгнули тормоза — мы чуть не придавили затаившуюся влюбленную парочку, лица несчастных разом побледнели. Меньше всего они ожидали подобных гонок именно в это время.

Зад машины занесло, стукнуло о кирпичную стену. Скрежет металла мерзким звуком врезался в уши, посыпались искры, но я услышал лишь Майкин смех — ей все это казалось до бесконечного веселым.

Инквизатории не решились гнать за нами, остановились на полпути. Форменный грузовик норовил застрять в слишком низкой для их самоходной будки арке. Я слышал, как возмущенно хлопали дверцами раздосадованные погонщики — кажется, мы только что лишили их премии.

Я пожевал губы, раздумывая, что же будет дальше. Будущее потирало ручонками, не обещая мне ничего хорошего. В нем притаились инквизатории, готовые засадить меня на тысячу веков в пыточные застенки лично Егоровны. Но перед этим меня с позором вышвырнут из училища — как я буду смотреть в глаза Ибрагиму?

Про старика как-то и забыл. Память неохотно делилась информацией, что мы с ним расстались у самых стен офицерского корпуса. Бдительная охрана, уже выставленная по души тех, кто честно жить не хочет, смотрела на него так, будто он собирался вытащить из своих старых портков тысячу бутылей с Никсами. Куда он пошел? Что с ним стало? Усталость тогда заставила меня позабыть обо всем…

— Оторвались… — Дьяволица расслабилась до такого состояния, что, казалось, готова была растаять прямо там, на заднем сидении. Мне же подумалось, что если она не бросит привычку начищать ладонями свои рога, то в них вскоре можно будет смотреться, словно в зеркало.

— Биска, — хрипло и одними губами проговорил я, привлекая внимание к себе. Она обернулась неохотно и даже с какой-то ленцой. Все еще гонимая одним лишь только азартом, Майка и не думала сбавлять скорость. Двигатель автомобиля ревел, вытягивая одну за другой чертову силу. Мне даже стало жалко несчастного, запертого внутри механизма бесенка.

— Биска, у тебя есть эта гадость? Ну та самая, которая на мосту?

— Сапфировая настойка?

Она сразу же догадалась, о чем говорю, а я подтвердил, кивнув. Закопошившись где-то в сумке, бурча под нос что-то неразборчивое, протянула мне флягу, к которой приложился сразу же, сделав несколько огромных глотков.

— Эй, не все сразу! — возмутилась она, пытаясь вырвать сосуд из моих рук, но было поздно — я осушил его до самого дня. Потряся его, будто в надежде выцедить оттуда хоть каплю, дьяволица осуждающе цокнула языком.

Майка же, наконец, решила сбавить скорость. Ее былой настрой сходил на нет, в любой момент норовя обратиться если не ужасом, то дикой боязнью. Плескавшийся в крови адреналин выветривался прочь вместе с ночным воздухом — я видел, как начали подергиваться уголки ее рта, как часто она заморгала.

Плевать, сказал самому себе, откинувшись на сидении. Силы, которые притащило мне дьявольское пойло, еще только разливались по всему телу, норовя проникнуть в каждую изможденную мышцу и заполнить ее собой.

В грудь мне ткнулась Майка, я понял это не сразу, как только открыл глаза. Положил ей ладонь на голову, погладил, успокаивая.

— Ничего. Это… ничего. — С моих уст лились ничего не значащие, эфемерные и слишком обтекаемые глупости. В них можно было распознать и привычные «все обязательно будет хорошо», и «мы что-нибудь придумаем».

Я был рад ее видеть — живой и здоровой.

— Дурак! — вдруг выкрикнула она, бессильно ткнув меня пару раз кулачками. На большее у нее не хватило сил. — Ты хоть знаешь, как я переживала? Что успела себе только надумать с того самого вечера. Знаешь?

Я не знал, но беззастенчиво врал, что знаю. Кивал, принимая ее маленькую истерику как должное. Сейчас она успокоится, и все обязательно будет хорошо.

Ее неровное дыхание стало спокойнее, слезы, беспощадным градом текущие из глаз, высыхали крохотными алмазами прямо на щеках. Сейчас она начнет снова злиться — уже на саму себя. За то, что дала волю чувствам, за то, что…

— Может, займетесь этим как-нибудь потом и в другом месте? — раздраженно отозвалась Биска. Я слышал в гласе дочери преисподней неприкрытую ревность. Майка приподняла голову, взглянув на чертовку, но, соглашаясь с ее словами, кивнула.

— Нам лучше бросить этот драндулет и быть от него как можно дальше, — не унималась с наставлениями Биска. Майка же шмыгнула носом, потянувшись к ручке двери, собираясь ее открыть.

— Ты что же, ее тоже видишь? — Не сказать бы, что я был сильно удивлен, но все-таки прояснить очень хотел. Пламенная чародейка не нашла в себе сил для ответа, лишь кивнула. Чертовка же пожала плечами.

— Как-то так вышло. Наверное, по той причине, что была там, у меня дома, вместе с тобой. Теперь она, как и ты, отмечена преисподней.

— И видит чертей? Повсюду? — Я едва не икнул от того ужаса, который должна была испытать Майка, обнаружив эту маленькую деталь. Наверняка она подозревала, что все их технологии тащатся за хвостом нечистого, но чтобы вот так, прямо в уличных фонарях, как в клетках?

Биска отрицательно затрясла головой, прояснила:

— Не видит. Но вот меня почему-то, может. Думаешь, у меня тут в кармане ответы на все вопросы лежат?

Надо было отдать ей должное, именно так я и думал. Выдохнув, дьяволица лишь обвинила меня в том, что это грубо.

Ночной воздух показался мне до бесконечного пьянящим. Авось, на котором я все это время выезжал, вновь подкатил вороным конем, услужливо убеждая, что и в этот раз он протащит меня сквозь огонь, воду, медные трубы и даже через практику.

Едва вспомнил о последнем, как стало неприятно. Мне-то казалось, что заполучу я треклятую бумажку — и все мои проблемы хоть на денек-другой, но отступят прочь, ан нет, сразу же похищение случилось. Теперь вот — придется выискивать какие-то оправдания того, что я бежал из-под охраны. Оправдания, как назло, не желали лезть в голову, предлагая хоть в этот раз выкручиваться самому.

Майка выползла из автомобиля следом за мной. У нее чуть не подкосились ноги, но я вовремя оказался рядом, взяв под локоток, обхватив за талию. Она смотрела на меня сейчас, словно на звезды, а я чуял дивный дух французского парфюма, исходящий от нее. Даже на дело она решила идти со всем женским обаянием.

К слову, если уж на то пошло…

Я нахмурился.

— Майка, ты что тут вообще делаешь?

— Ты мне не рад? — Она вздрогнула, сжалась, будто у неё сердце ушло в пятки я замялся.

— Рад, конечно же. Но никак не думал, что ты станешь той, кто увезет меня из-под огня инквизаторских ружей. И потом, ты ведь ушла домой после той ночи. От тебя не было ни слуху ни духу, одни только тру…

Она коснулась пальцем моих губ, не давая договорить, покачала головой, улыбнулась. Так смотрят на только что спасенного, вытащенного из кровожадных кошачьих лап хомячка.

— Какой же ты все-таки у меня дурачок, — пролепетала она, скрывая под последним словом с десяток тысяч разных смыслов. — Я вернулась домой, потому что меня уже начали искать. Представь, что было с отцом? После того как на нас напали, он думал, что меня похитили.

— Ну если говорить формально, то он правильно думал… — отведя взгляд в сторону, пробубнил я. Биска, словно это был укол в ее сторону, покачала головой и выдохнула. Если она думала, что у меня к ней не будет вопросов, то думала неправильно. Я повернулся к дьяволице. — Что касается тебя — что там такое было, у самых ворот?

— Ась? — Она сделала невинный вид, будто не понимая, о чем я. Все она прекрасно понимала, игриво поправляя прядь волос, борясь с сильным желанием еще раз потереть рога.

— Когда ты оказалась в окружении этих, с ружьями, они открыли по тебе огонь. Я думал, что тебе конец.

— Как грубо, — нехотя отозвалась она, позволила себе улыбку. — Видишь ли, умение пускать со спины тень есть не только у тебя, но и у других. И некоторые умеют это делать даже лучше, чем ты.

Я лишь диву дался, покачав головой. Это, выходит, там, в преисподней, она столько раз могла использовать подобные фокусы, но почему-то этого не делала? Ладно. Оставим подобные вопросы для какой-нибудь более благоприятной обстановки.

Окинул взглядом обеих девчонок, задавшись новым вопросом: как оно произошло? Уставившись на меня, они озадаченно глазели, пытаясь понять, что же за мысли крутятся в моей голове.

— Как? — обратился я к ним.

— Что «как»? — вдвоем, будто сговорившись, переспросили они в один голос. Майка смутилась такой синхронности, зарделась. Биска же была непоколебима.

— Как вам это удалось? Собирается Майка ложиться спать, надевает… ночную сорочку… — Мне казалось, что в своих измышлениях я гордо вышагиваю по минному полю. Майка ловила каждое мое слово, будто желая понять его по-своему. — Готовится ко сну. И тут из ниоткуда вылезает Биска. Говорит — седлай машину, поехали помогать нашему лучшему другу. Так что ли?

— Из патефона, — поправила чертовка, разглядывая собственные ногти: они казались ей куда интересней нашего разговора. Подтверждая ее слова, Майка кивнула, наконец, улыбнулась. Ей как будто самой было дико вспоминать то, как все произошло.

— Знаешь, Федя, все так внезапно. Отец запер меня на семь замков и подумывал уже о восьмом. Я… отдыхала…

— Рыдала в подушку. — Биска звучала гласом правды.

— Предавалась воспоминаниям о нашей ночи. — А это уже было уколом в сторону дьяволицы. Майка будто желала побравировать перед ней, что мои руки касались ее раньше, чем дошли до дьявольских телес. Мне же подумалось, что не стоит рассказывать Майе о том, что мы делали с Алиской и Биской сразу же после того, как спаслись после похищения. Майя продолжила: — Эта бестия вылезла прямо из патефона, представляешь? У меня язык отнялся от возмущения.

— От дикого ужаса. Не знаю, как она только не закричала. Но заходить через дверь, живчик, ты же знаешь, это скучно.

Биска привалилась к ближайшему фонарному столбу. Со стороны могло показаться, что она попросту манерничает. Но я чуял, если не слышал, как она говорит с одним из своих младших собратьев, заключенных в это унизительное узилище.

Майя пропустила ее слова мимо ушей. Я почесал затылок — да уж, с этой парочкой я точно каши не сварю. Если они будут друг в дружку кидаться шпильками. Надо обязательно поработать над командным духом…

— Я сначала подумала, что попросту уснула. Испугалась, что вот-вот снова окажусь в аду, а тебя… рядом не будет, — прильнула ко мне, обхватила руками, прижалась. Сегодня она была куда смелее себя предыдущей. Сама взяла мои руки, поместив их на талию. Наверняка девчонка давненько подумывала над тем, чтобы Рысев-бывший поступил с ней таким образом. А наша совместная ночь попросту развязала ей руки.

— Так ли важно, о чем мы с ней говорили? — Майка привстала на цыпочки, желая дотянуться до моих губ, впиться в них горячим поцелуем. Я решил, что она права. Не так уж и важно на самом деле, и пошел ее желаниям навстречу.

Биска кашлянула, разрушая нашу идиллию.

— Если вы желаете продолжить свои облизывания, может, будете делать это где-нибудь в другом месте? Отряд инквизаториев прочесывает улицы. Если не хотим попасться в их лапы, лучшее, что можно сделать, так это унести ноги.

— Куда мы хоть идем?

Я обернулся к дьяволице, справедливо подозревая, что в ней не попросту заговорила ревность, а информация у нее из первых рук. От собратьев. Надо будет, подумалось мне, точно так же попробовать поговорить с теми, кто таскает телефонные звонки и крутит энергию для лампочек. В конце концов, я полудемон! И черти мне уже помогали как своему сородичу.

— Улица Сакко и Ванцетти говорит тебе о чем-нибудь?

Я кивнул, но только если собственным размышлениям. Подобной улицы в Санкт-Петербурге отродясь не водилось. Почему-то вспомнилась учительница истории, с благоговением вспоминавшая город Торпу и свое учебное заведение на улице этих известных анархистов.

— Так вот, в восьмом доме нас ждут, если верить тем адресам, что мы нашли у твоего похитителя.

Я кивнул в ответ, доверив Биске вести нас. Взглянул на автомобиль, который мы оставили на пешеходке, у меня застонали ноги. Им-то хотелось еще немного, пусть даже если снова пустить Тармаеву за руль, но прокатится на этом чудном агрегате. Желательно прямо до этих самых Сакко с Ванцетяями.

Я же лишь выдохнул.

Майка прибилась ко мне, словно маленькая птичка, будто сызнова стала самой собой. Из оторвы превращалась в нежную девочку-припевочку. Поверить, что ей удалось угнать автомобиль из отцовских гаражей — остались ли у них после пожара гаражи? — мне было почти не под силу.

— Машину, — хрипло кашлянул я, — где взяли?

— Угнали.

Майя сказала с какой-то несвойственной для ее натуры легкостью. Будто она каждый день только и делает, что прыгает в чужие авто, чтобы прокатиться по ночным улицам Петербурга. Может, она и еще что другое по ночам делает? Надевает костюм летучей мыши, чистит хлебала маньякам-расчленителям?

Я хмыкнул собственным мыслям, погнав их прочь. Биска же, казалось, не могла удержаться от излишних подробностей — они так и сидели у нее на языке, желали быть озвученными.

— Угнали. Знаешь, это ее первый опыт.

Я глянул на Майку, которая вмиг сжалась. Облизнул высохшие губы: надо будет потом отчитать их обеих. Майку за то, что она столь глупо рискует собой, а Биску — хотя бы за то, что она такая Биска.

— Мне страшно было, — тихонечко пискнув, как мышка, призналась девчонка. Мне нравилось чувствовать ее в своих руках, нравилось, как пахнут ее волосы. Хотелось бросить все наши поиски неизвестно чего неизвестно где да хорошенько отдать должное ее женским чарам. Дьяволицу тоже стороной не обойду.

— Я слишком сильно испугалась за тебя. — Она оправдывалась, я нахмурился.

— Никогда не оправдывайся, — шепнул ей прямо на ухо. — Друзьям это не нужно, а враги не поймут.

Она кивнула, вняв моим словам, вот только то, что я назвал ее просто другом в данном контексте ей не очень понравилось. Ладно, мы потом скажем ей что-нибудь другое.

— Здесь, — через сотни три метров сказала Биска, ткнув в дом, что больше походил на старый, давно отживший свое сарай.

Штукатуреные стены щерились сквозь проломы зубами кривых, крошащихся кирпичей. Грязная подворотня была полна жизни — почти человеческой и не очень. Я щурился, высмотрев среди кучи валявшегося тряпья движение. Бездомный, бесконечно пьяный мужлан приоткрыл один глаз, обдав мир сивушным духом, пробубнил что-то невнятное и снова ухнул в пучины сна. Всполошились мирно спавшие коты, бросившись врассыпную. Будто все перевернулось с ног на голову, за ними бежали жирные, хвостатые крысы.

Майка вцепилась в меня пуще прежнего — и я даже не знал, что именно из увиденного ее пугает больше. Сказать же сейчас можно было только одно: если где и должен жить отброс общества, убивающий и похищающий благородных господ, то именно в таком притоне.

Дверь подъезда поддалась легко, желая впустить нас в дивный новый мир. Впрочем, это для огненной дочери Тармаевых он был чем-то новым, я подобного успел насмотреться еще в прошлой жизни. Биска же… никак не реагировала. Грешники для нее всегда оставались грешниками, а люди — людьми. На мордочке бесячки разве что отразилась нескрываемая маска презрения, будто ей было противно, что ее младшим собратьям приходится прислуживать таким грязным, никчемным тварям, как люди.

Я же был иного мнения о тех, кому повезло в этой жизни меньше меня самого. Отец всегда учил, что в любой момент могу оказаться в их статусе, а потому лучше благодарить судьбу, что пока удача не обходит стороной.

Я и благодарил.

— Комнату? Понюшку? Девочку? А может… мальчика? — Выскочившей перед нами особе едва ли перевалило за пятнадцать. Но выглядела она на все тридцать. На очень лихие, битые жизнью тридцать. Я лишь отрицательно покачал головой в ответ.

Дом жил своей особенной ночной жизнью. Не отказавшиеся от девочки, а может быть, даже и от мальчика стонали на все лады этажом выше. Курили небритые, плотные мужики, бросая на нас полные заинтересованности взгляды. То ли им было интересно, что здесь забыл такой мажористый офицерчик с дамой под ручку, то ли желали проверить содержимое моих карманов.

На первое я бы им вряд ли ответил, второе же разочаровало бы их в справедливости самой жизни.

Мы остановились напротив апартаментов. Дверь похитителя была единственной, что имела хоть какой-то номер — не иначе, как сюда частенько наведывались гости и им нужен был хоть какой-то ориентир. Из квартиры напротив неслась грязная, пьяная ругань.

— Здесь? — Майка спрашивала у Биски, дьяволица лишь кивнула в ответ. Зазвенели ключи, вынимаемые бесовкой из сумки, перекочевав в мою руку. Словно обе девицы страшно боялись раскрывать ту змеиную клоаку, что таилась по ту сторону стен.

Я, честно признаться, тоже.

Нехорошее чувство, одолевавшее меня с тех самых пор, как мы поднялись на нужный этаж сейчас только усилилось. Отбросив иные страхи, вонзил ключ в замочную скважину, отпирая дверь…

Глава 5

Если бы кто-то спросил меня, что же конкретно рассчитывал увидеть внутри, я вряд ли бы смог ответить. Где-то в самых потаенных уголках души сидело ощущение, что я злостный грабитель, взломщик, грязный мародер, что без спросу вломился в чужое жилище и готов грабить-грабить-грабить.

Мне казалось, что здесь уже будут гости. Те самые, что, опасаясь за собственные шкуры, примчатся уничтожать последние улики, что могли остаться.

Вместо этого нас встретили ночная мгла и тишина. Я поискал рукой выключатель, щелкнул им — тусклый свет раскачивающейся из стороны в сторону лампочки осветил нам путь.

Майя шла следом, словно забитый воробушек. Она начала шмыгать носом — ее что-то угнетало здесь, и она пока не могла найти этому слов.

— Что мы ищем? — мягко, полушепотом, будто боясь, что нас услышат иные обитатели дома, спросила она. Майка казалась мне сейчас малым ребенком. Даже после того как захлопнулась дверь, она боялась издать лишний звук. Женственная, изнеженная домашним уютом натура трепетала от одного только осознания, в каком месте она оказалась. Вот тебе и сорвиголова с оторвой, вот тебе и огненная дочь…

— Все, — неопределенно отозвался я, но тут же поправил самого себя: — Все, что может показаться интересным. Карты, бумаги. Документы, письма… деньги.

Последнее я и сам не знал, зачем ляпнул, но от денег бы не отказался. Надоело уже быть на чужой шее, хотелось иметь какие-то средства. Голову все еще не покидала мысль купить Ибрагиму кортик из хорошей, дорогой стали — за все то, что он успел для меня сделать. Да и самому было бы неплохо вооружиться.

— Оружие, — кашлянул я, дополнив. Майку будто иглами кольнуло, когда она услыхала о последнем. Схватила меня за руку, дернула на себя.

То, что она сделала дальше, захватило мое внимание. Задрав платье, соблазнительно обнажила нижний краешек трусиков. Ругаясь на саму себя, выложила на стол плоский, с торчащим цилиндром дула пистолет. Такие я разве что только в музеях Второй Мировой видел. А в том времени, в котором я сейчас оказался, должно быть, это была одна из новейших разработок.

— Взяла у отца, — честно призналась она. Биска фыркнула, отрицательно покачав головой — по ее мнению, девчонка устроила из всего этого представление, и не больше. И что если бы дьяволица захотела, она бы вытащила для меня из своего исподнего три тысячи точно таких же.

Я взял его. Пистолет был удобен, легок, палец так и просился лечь на спусковой крючок. Если все, что мне довелось видеть до этого, было револьверами, то этот имел магазин. Я надавил на кнопку, заставив обойму вывалиться прямо мне в ладонь. Вместо свинцовых шариков из плотных гильз на меня смотрели крошечные, почти лавовые, ярко горящие точки.

— Это яйца жарух, — проговорила Майя, словно это должно было объяснить все-все на свете.

Ясночтение оказалось куда информативней. Кристаллизировавшаяся скорлупа жар-птиц, собранная в комки, отполированная под размер гильзы. Эта штука должна была стрелять чистым пламенем. Я лишь качнул головой — это что же, у меня сейчас в руках оказался самый первый миниатюрный огнемет? До такого, пожалуй, не сумели додуматься даже в наше время.

Во первых, потому что глупо, а во вторых… пускай оно все катится к чертям, это ваше «во-вторых», мне определенно нравится эта штука!

— Надо будет потом вернуть, — удрученно и виновато призналась Майя. — Если отец узнает, что я брала опытный образец…

Я не ответил, только ухмыльнулся. Да уж, Майечка, если отец только узнает, что ты брала опытный образец для того, чтобы вооруженная им ворваться в чужую квартиру в каком-то бедняцком притоне, наверняка весь изойдет на радость, что ты оттуда вообще вернулась живой и хотя бы относительно целой.

— Нашла! — Биска, оказывается, единственная, кто занималась делом. Я поспешил на ее зов: дьяволица могла по праву носить гордое звание хламщицы всех времен и народов. Оставалось только гадать: это она устроила такой бардак или тут уже так было насрано?

Словно они были ей противны, чертовка свалила все книги с шкафов. Вывернутые, раскрытые, они кучей валялись на полу. Я приподнял одну, присвистнул от удивления. Собрание сочинений Вольтера на французском языке. По крайней мере, эти закорючки казались мне французским языком. А похитивший меня паршивец, оказывается, был тем еще знатоком.

С книгами соседствовали газеты, разномастный ворох бумаг, какая-то тряпка, в которой с трудом можно было признать давно отслуживший свое галстук.

Биска как самый свой великий трофей швырнула на очищенный ей же стол письмо.

Майка любопытным котенком высунулась у меня из-за плеча, положив на него подбородок.

То самое письмецо, в котором указывалась сумма за похищение некоего Рысева Федора Алексеевича. Так вот, значит, как моего названного батюшку звали. Что ж, будем иметь в виду — как-то я за все это время упустил момент вызнать столь малую, но подробность.

Я ухмыльнулся. Письмо с заказом, это, конечно же, очень даже хорошо, вот только что мне делать дальше? Кликнуть человека с компьютером, заставить пробить почерк по общей базе? Увы, подобные кунштюки только в детективных романах да сериалах случаются. У меня же под боком были разве что девочка-огонь да девочка, рожденная из огня. Спалить кого, отвести проклятие, иллюзию вызвать — это они пожалуйста, а вот разбираться в начертанных закорючках не их профиль.

— Ищем дальше, — мрачно сказал, и Биска разом поскучнела. Ей-то казалось, что она как минимум отыскала улику века, а я, вместо того чтобы осыпать ее ворохом благодарности и затискать в объятиях. Попросту спрятал ее находку в карман.

Явно требовалось разъяснение.

— Сама по себе эта бумажка ничего не доказывает. А главное, ни на что не указывает. Притащи я это письмо к Белым Свисткам, там они предложат им подтереться. И будут правы.

— Чего же ты тогда хочешь?

— Неплохо было бы найти конверт. Может быть, там будет какая-нибудь печать? Незаметная деталь?

Я складывал письмо, собираясь спрятать его в карман, когда Майка меня остановила.

— Дай-ка сюда, — затребовала она, едва ли не вырывая листок из рук. Я послушно поделился с ней находкой. Мне казалось, что девчонка попросту хочет отыграться перед дьяволицей, а может быть, и покрасоваться. Ждал, что она, отрицательно покачав головой и зажмурившись от смущения, вернет мне его.

Но вместо этого она широко раскрыла глаза от удивления.

— Я знаю, чей это почерк!

— Знаешь? — Сомнения все еще вертелись стаей демонов в голове. Она же бросила листок на стол, склонилась над ним, заставив меня последовать ее примеру.

— Смотри, видишь? У букв «в» и «д» особый наклон. Как будто они обхватывают шарик. И здесь, над буквами «т» надстрочные тире.

Я кивнул ей в ответ, сам не заметив, каким тяжелым стало дыхание. Тайна, едва не спрятавшаяся от меня на листке бумаги, могла бы остаться незамеченной, не притащи сюда Биску и Майку. Демоница как будто знала, что без помощи Тармаевой ничего не выйдет.

Здравый скептицизм хлопал мне в ладоши, но подкидывать свежих дров в костер размышлений не стал. Пожал плечами и сказал, что ни к чему. В конце концов, чего я добьюсь пустым недоверием? Паранойи?

— Так пишет только одна девчонка, что учится со мной. Наташа…— Майка назвала ее имя и неопределенно ойкнула.

— Что за Наташа? — Я цеплялся за ниточку ее находки, как за последнюю веревку. Девчонка сглотнула, прежде чем назвать имя целиком.

— Наташка Евсеева. Это же твоя сестра, Федя.

Я прищурился и вспомнил, что Кондратьевич рассказывал мне о моих кровниках. Выходит, он все это время был прав: обращаться к ним было бы большой глупостью. Повезло мне со слугой, не зря ж его класс в этом деле обозначен мастером.

— Поверить не могу, — залепетала Майя, опустив руки. — Я хорошо ее знаю, мы не самые близкие подруги, но все-таки. Я у нее очень многое про тебя выспрашивала.

— Ты точно не ошиблась? — Скептицизм, наконец, дал волю сомнениям. — Такой же почерк мог оказаться у кого угодно.

— Как и этот конверт, верно? — Биска, казалось, норовила стащить всю славу Шерлока Холмса. Ее маленький, пронырливый носик успел раздобыть в куче мусора скомканный конверт с дорогой гербовой печатью. Майка побледнела пуще прежнего: она признала указанный символ.

— Евсеева… Наташа… Она же такая. И кому желать смерти? Тебе? Брату? — Где-то в наивных размышлениях Майи все еще жила вера в людей, братство и родство. Я же лишь отрицательно покачал головой, снова расстроив Биску.

— В этом конверте могло лежать что угодно. Какое угодно письмо, необязательно это, верно?

— Может, тогда перестанешь бубнить и поищешь хоть что-нибудь сам? — Дьяволица, казалось, готова была взорваться от моей привередливости. А я всего-то и хотел, что немного унять раздосадованную Майю.

Не признать правоту дочери дьявола было сложно. Пока мы точили лясы, она усердно работала.

— Это единственная конспиративная квартира? — на всякий случай спросил я.

— Нет, — недовольно буркнула бесовка. — Есть еще парочка, но я успела проверить их без тебя. В одну уже наведались, пока ты принимал почести и хвастался новым кителем, поступая в свой разлюбимый офицерский корпус.

Вот оно, значит, как. Похвальное рвение со стороны Биски, знать бы еще только, с чего вдруг такая любовь и забота о моей персоне пробудилась в ее грешном нутре. Или, если уж говорить напрямую — что заставило такую ленивицу, как она, действовать?

— А во второй?

— Вторая полна роскоши и пуста. Где бы ты предпочел встречаться с теми, кто хочет кого-то убить, похитить?

— Там, где об этом меньше всего заподозрят. В этой самой, где полно роскоши.

— В точку. — Биска немного потеплела. — А потому, если придут подчищать хвосты, куда явятся первым делом? Именно туда. Эту же квартиру оставят напоследок: в конце концов, кому захочется тащиться сюда? Следовательно, если и искать хоть какие-то следы, то только тут, правильно?

Я решил, что отвечать на ее вопрос очевидностью — как минимум оскорбить. А вот с сестренкой придется поговорить с глазу на глаз. Мне почему-то думалось, что у Евсеевых тоже мальчишка, что он навострит лыжи точно туда же, куда и я, а там уже можно будет понять, что он за человек и что собой представляет.

Я хмыкнул. Покажу этой самой Наташке и письмо, и конверт, а там посмотрим, как она запоет. В конце концов, ясночтение подскажет, врет она или нет.

Под моей ногой хрустнуло. Всполошились девчонки, я понял, что дело дрянь, но это нас не спасло. Я будто только что собственноножно выпустил джина из бутылки — комната, в которой мы находились, резко заполнялась красным, почти дьявольским туманом. Только сейчас я вспомнил, что покойный был мастером предметов и наверняка раскидал в своей комнате парочку сюрпризов для непосвященных. Или для тех, кто явиться ворошить его добро.

Словно умалишенный, я бросился к двери, саданул об нее плечом — та встала будто намертво. Звуки пьянки где-то сверху тут же прекратились — то ли даже последние быдло поняло, что дело дрянь, то ли нас запирало в герметичной, звуконепроницаемой тюрьме. Мне казалось, что я буквально спиной чую, как лыбится над нами проклятый остроухий, земля ему шипами!

— Что случилось? — Майка прижала руки к груди. На ее миленьком лице отразились первые признаки зарождающейся паники. Или безумия — в окружавшем нас теперь полумраке уже было не разобрать.

— Что-что, ловушка, конечно же! — недовольно буркнула Биска, как будто ей к подобным фокусам было не привыкать. Она единственная, кто осталась стоять на месте, даже не дернувшись. — Стойте смирно, слышите?

Она наставительно, будто старый учитель, подняла палец. Мы вместе с Майкой обратились в слух. От набежавшего волнения я взмок, будто в бане. По лицу крупными каплями бежал пот, одежда мерзко липла к телу. Мне казалось, что прямо сейчас я слышу то, чего нет.

Тишина, повисшая в комнате, гоготала, жадно потирая руки. Она подсовывала нам шорох скребущейся где-то в углу мыши, легкие, едва различимые шажки бегущего по своим делам невозмутимого таракана. Осыпалась незаделанная дыра под трубу.

Красный туман, окружавший нас, лип к стенам, заливал собой окно, клеем проливался на дверь, запечатывая каждую из щелей. Внутри меня юным бесенком вертелось желание переспросить у Биски, какого же ляда тут, в конце концов, происходит?

Что мы слушаем-то?

И тут я услышал дыхание.

— Не двигайтесь. Не оборачивайтесь.

Я не знаю, как слышал голос дьяволицы: она говорила, не размыкая губ. Чуял только липкий, мерзкий ужас, ползущий мурашками меж лопаток. Мне казалось, что само безумие явилось из недр и сейчас копошится в моей голове своими холодными пальцами.

Майка тяжело дышала — молчание и неподвижность давались ей с огромным трудом. Лютое, воистину женское любопытство подначивало ее ослушаться, обернуться, хоть краешком глаза, но узнать — кто здесь?

— Кто здесь? — как можно более буднично, не дрогнувшим голосом, натянув одну из самых безобиднейших улыбок на моську, проговорила Биска. У меня от пота слезились глаза. Отвечать демонице никто не спешил, но я чуял, как стоящий за нашими спинами изучает нас, словно собственную добычу.

Майка зажмурилась, собирая в себе последние силы. Мне казалось, что еще чуть-чуть — и она рухнет без чувств. Посчитает ли та тварь, что так удобно расположилась позади, это за движение? Я не знал, но проверять как-то не очень хотелось.

— Кто здесь?

На этот раз чертовка была злей и настойчивей. В ее голосе прорезалось нетерпение: больше показное, чем настоящее. Мне же хотелось верить, что Биска знает, что делает. Наша хвостатая спутница как будто отсчитывала удары собственного сердца, не спеша спросить в последний раз.

Майка взвизгнула, словно пойманная в силки. Я резко дернулся на ее окрик, услышал ругань Биски — та поминала недобрым словом всех святых. Огненную дочь Тармаевых подняло в воздух, словно куклу. Всполошившись, зайдясь пламенем, Майка пыталась высвободиться из лап чудовищного, рогатого нечто. Тяжелый хвост плетью небрежно раскачивался из стороны в стороны. Зеленые глаза пылали жаждой крови, на морде проявился зловещий, голодный оскал. Когтистые лапы стискивали казавшуюся такой мягкой и беззащитной Майку. Извернувшись в его хватке, она ударила огнем из ладони — жидкой лавой он плеснул на лицо… феи.

Здравый смысл заверил меня, что он с этого самого момента умывает руки. Ибо поверить, в то, что перед нами нечто, зовущееся феей, было столь же непросто, как и прорваться сквозь пелену красного тумана.

— Кто здесь? — словно еще на что-то надеясь, проговорила Биска слова прежнего заклинания. Фей оказался недоволен Майкиным угощением. Второй лапищей он схватил ее за руку, и я понял, что еще чуть-чуть — и он сломает ее, словно спичку.

— Нет!

Я никак не мог позволить ему совершить что-то подобное с девчонкой. Пистолет удобно улегся в ладони, я загнал в него обойму. Руку дернуло от легкой отдачи — к истошным крикам Майи добавился птичий клекот, будто сюда заявилась жар-птица собственной персоной. Мне казалось, что я вижу самое настоящее чудо — с дула сорвался огненный вихрь, на лету превращавшийся в дивного вида птицу. Размашистые, полные жара крылья опалили стены, заставили Биску попятиться прочь: ее лишь едва задело расплывчатым силуэтом по плечу, чтобы в тот же миг на нем нарисовался свежий рубец царапины. Кометой кристаллическая пуля вонзилась в чудовищное нутро фея. Тот взревел от обиды, зашелестели по воздуху стрекозиные, не по размеру маленькие крылья. Булькнула мерзкая, коричневая, зловонная жижа потрохов, ошметками осев на ближайшей стене. Я сглотнул, выстрелив еще раз, надеясь, что случившееся с Биской мне не показалось. Руку поганца отсекло, будто бы клинком — Майка вместе с сжимавшей ее ладонью бестии рухнула на пол, тщетно пытаясь высвободиться от ставших безвольными, но от того стиснувшимися на ее талии пальцами. Импульсивно дергающиеся когти норовили разодрать ее платье, пробить собой кожу.

Третий выстрел прошел мимо — чудовище, познакомившись с болью, отступило прочь, затопталось на одном месте.

— Не робей, живчик! Вперед! Демоническое нутро подскажет! — выкрикнула Биска, накинувшись на собрата по нечистой силе. Тот встретил ее хвостом, сбив на лету, отправив на свидание с ближайшей стеной. Я же последовал примеру дьяволицы.

Во мне заговорил внутренний демон. Скалясь, высовывая острый язык, горя азартом в глазах, он просил не сдерживать его и дать порезвиться на полную катушку. Я вогнал в себя немалую долю демонических сил, увернувшись от уцелевшей лапищи чудовища. Вынырнул прямо перед кожистым, покрытым склизким панцирем животом, вгоняя в него один удар за другим.

Это было нужно всего лишь для отвлечения. Высунулась с моей спины только того и ждавшая тень, обеими руками перехватив спешащий рухнуть на меня огромный кулак. Я подбросил волыну — вот не зря же улучшал способность до того, чтобы у нее появилась третья рука, верно? Тень поймала оружие, тут же спустив курок — фей глухо охнул, прежде чем очередное воплощение жар-птицы срубило его бестолковую голову. Камнем она грохнула по полу, пачкая и без того замызганный ковер. Могучее тело оседало передо мной — кажется, мне удалось удивить эту образину перед смертью.

Демон внутри плескал ненавистью, шепча, что я все испортил. Что мне следовало дать ему возможность расправиться с этой тварью. Нарисовал мне картину, как я собственными руками разрываю погань в клочья, впиваясь острыми зубами в его плоть, рву, сверкаю взглядом.

Я осадил его, заставив уняться в момент.

Красный туман, все еще царствовавший в комнате, медленно, но отступал прочь. Я бросился к так и не вставшей на ноги Майке, желая ей помочь — с Биской-то все было в порядке: вон она, уже встает.

Под ногой снова хрустнуло — и мне захотелось утопить самого себя в ближайшем нужнике…

Глава 6

Открывшаяся перед нами картина говорила, что мне стоит быть аккуратней со своими словами, а уж тем более с мыслями. Вместо очередной ловушки зашуршал спрятанный где-то в недрах комнаты механизм. Часы с кукушкой отбили пятый час, хотя на дворе едва ли перевалило за полночь. Книжный шкаф, еще совсем недавно принявший на себя тело дьяволицы, сейчас охал, скрипя, раздвигаясь в сторону. По батарее тотчас же застучали, требуя тишины — видать, какой-то несчастный студент был вынужден здесь жить за неимением иного жилья. А мы самым постыдным образом помешали его спокойному сну. Ничего, кивнул я собственным мыслям, мы обязательно как-нибудь покаемся за этот проступок.

Остроухий похититель юных и благородных, кажется, обладал дивным и невесть каким странным вкусом, иначе зачем бы стал размещать уборную в потайной комнате? Белая, начищенная до блеска чаша унитаза будто предлагала мне исполнить обещанное и начать топиться в ней прямо сейчас. Я же решил, что как-нибудь обожду — пока что были дела поважнее.

Медленно, чтобы не задеть еще какой механизм, взвешивая каждый свой шаг, шел к Майе. Девчонка двигалась невнятно и невпопад — тонкие руки вцепились в большой, давно отогнутый палец чудовища, будто в надежде его сломать.

Бегущий перед глазами текст поздравлял меня с очередным поднятым уровнем. Воображение, будь оно неладно, представляло лог в виде совсем уж маленькой, пляшущей на одном месте девчонки, которая вопрошала, что я желаю сделать в первую очередь. Может быть, прокачать интеллект? Или мне до безумия не хватает харизмы?

Я же решил, что лишним не будет глянуть, что у меня там в способностях: до десятого уровня было еще резать и резать, но и помимо магии было куда вложиться.

Ветвь предложила мне громкое сморкание, что вызвало у меня немало вопросов. Это вообще способность? Ей было место в демонической ветке? Может, конечно, демоны сморкаются так, что содрогаются стены и лопаются барабанные перепонки, но описание не сообщало об этом, а я решил не рисковать. Интерфейс, желая привлечь мое внимание, подсветил, что с этого уровня мне доступны улучшения основной способности. А вот это уже точно интересно!

Мне хватило одного беглого взгляда, чтобы понять, что кричать «вау, круть!» все-таки пока еще слишком рано. Ясночтение не спешило обратиться телепатией с возможностью читать чужие мысли, как и умением внушать другим то, что требовалось. Но предлагало прямо здесь и сейчас научиться возможности «разбирать», из чего конкретно состоит тот или иной предмет. Я выбрал ее, скорее, по дурости, нежели по здравому размышлению, но что-то менять было поздно. Способность скушала очки, облизнулась, вытерла руки о штанины и спросила, нет ли у меня еще? И заявила, что, мол, фарш назад в мясо не прокручивают, вот и весь сказ…

Я плюнул — ладно, если уж на пятом уровне даже демонической ветке нечего предложить свеженького, глянем, что могу взять из остальных навыков. Достойной внимания я признал «твердую руку» — пассивка позволяла стрелять, точнее, жалить клинком больнее и вообще превращала кулаки в неплохое оружие. Самое то, в особенности с теневой хваткой-то. Хотелось еще кинуть очко в наспинную тень, но я решил приберечь его — авось, на шестом уровне подкатит что-нибудь интересное, вот туда-то его и определим. В конце концов, набрать новых непросто, а потратить завсегда успеется.

Я склонился над девчонкой, встал на колено. Пальцы фея захрустели, будто были сделаны из тонкого бамбука, ломаясь и крошась в пыль под моим натиском.

— Биска, что это было?

— Фея, — подтвердив правоту ясночтения, отозвалась чертовка. Я же отрицательно качнул головой. Майка была в сознании, но до бесконечности напугана. Смотрела на меня широко раскрытыми глазами, на лице застыло некое подобие ухмылки. Дергая головой из стороны в сторону, словно сова, она была в каком-то диком, необузданном состоянии.

— Я понял, что это фея, — недовольно буркнул и зарядил пощечину. Майка вздрогнула, дернулась и тут же пришла в себя. Смотрела на окружающий ее прежний мир, будто бы он был ей чужд. В какой-то миг я испугался, что сейчас она спросит у меня, кто я. И признается, что ничего не помнит. Только подобной Санта-Барбары мне тут еще и не хватало! — Что это за фокус с вопросами?

— А-а, это-то? — задумчиво протянула чертовка, приложив палец к подбородку и устремив взор на потолок, будто там кто-то лично для нее написал ответы на каждый мой вопрос. Ну если она сейчас пожмет плечами и скажет, что сама не знает, то я… — Это не простая фея.

Майка вцепилась в меня, словно в последнюю надежду. Я клюнул ее поцелуем в лоб, прижал к себе, словно родную дочь, бережно погладил по волосам — это подарило ее облегчение. Я чуял, что подступившая к ней истерика, вот-вот собиравшаяся шагнуть за грань, недовольно забурчав, засобиралась прочь.

— Что значит «не простая»? — Ответ чертовки меня устраивал мало. — Какая же тогда? Волшебная?

Сарказм готов был литься потоками. Биска потерла правый рог, сладко зажмурившись, потянулась и зевнула. Как будто бы не ее только что со всех дрисен приложили о книжный шкаф. Вспоминая о последнем как о легкой досаде, она помассировала раненое плечо. Новый шрам в ее коллекцию.

— Ну так. — Она словно не знала, что еще сказать. Будто в этом мире под этим словом крылось не нечто крохотное, маленькое, нежное и красивое, а такая вот… образина. — Помнишь истории, где надо у кого-то что-то спросить три раза кряду, соблюдая некий ритуал? Эта фея — падшая. Она исчезла бы, если бы мы не двигались.

— Хочешь сказать, что это я во всем виновата? — Майка, пришедшая в себя, готова была наброситься на чертовку с обвинениями. Та примиряющее подняла перед собой руки, будто желая сказать, что не ищет для себя конфликта.

— Я ничего не хочу сказать. Я не знаю, кто дернулся, да и так ли это важно сейчас?

Мне вспомнилось, как вяло и с потаенной надеждой Биска спрашивала в третий раз, когда уже было совсем поздно, и кивнул. Судя по всему, она говорила чистейшую правду или хотя бы то, во что верила сама.

Чертовка подошла ближе, заставив меня на миг оторваться от мнимой беспомощности огненной дочери Тармаевых.

— Знаешь, живчик, — горячо зашептала она мне на ухо, — ты не устаешь удивлять меня. Я видела людей, которые за всю свою жизнь не умудрялись сделать столько же, сколько ты. Твоя задница слишком мелковата, чтобы влипать в такую массу приключений. Ты не заколдованный, нет?

— Я избранный! — недовольно буркнул ей в ответ, и она сразу же отстала.

— Ты даже в потайной комнате умудришься найти вместо сейфа сортир.

Я задумчиво хмыкнул вместо ответа, поняв, что это мысль. Как там пользоваться моей новой способностью, по которой я почти случайно кликнул? Вспомнился тот гигантский левиафан. А ведь на нем я видел чешуйки и смоляные наросты, которые можно было подсветить ясночтением. Что, если попробовать точно так же с фаянсовым изваянием?

Получилось не с первого раза, но с третьего. Девчонки молча и с замиранием сердца смотрели, как я уставился на унитаз, моргая. Будто решив, что я впал в какое-то безумие, Биска поводила у меня перед глазами ладонью, я же отдернул ее руку прочь.

— Ты чего? — склонив голову на бок, спросила она и, выдохнув, отпрянула в сторону. Я вскинул пистолет, направив ствол в сторону унитаза, спустил курок. Кто бы мог подумать, что белого друга ваяли из керамики, воды, бумаги и чернил?

Выстрел грохнул, залив едкой вонью и без того жаркий, спертый воздух. Благородная огненная птица тоже была удивлена моему выбору цели, но вспорола белую чашу, заставив ее хрустнуть. Я не сразу, лишь через мгновение осознал, какую глупость совершил — стрелять пламенем по тому, что содержит в себе бумагу. Это явно не должно было кончиться хоть чем-то хорошим.

Богиня удачи, коли таковая здесь была, подмигнула мне и в этот раз. Унитаз хрустнул, брызнув водой на пол. Оказалось, что он вовсе не был подключен к ближайшей канализации. Кто бы мог подумать, что можно использовать как сейф что-то подобное? Ясночтение обозначило осколки как елисарский фарфор. Я облизнул высохшие губы, прекрасно осознавая, что моя ошибка была едва ли не лучшим выбором. Детектив во мне потеснил демона, нацепил очки, накинул пальто и английскую кепи. Вооружился увеличительным стеклом.

Девчонки выглядывали из-за моей спины, все еще не понимая, что я сделал. Прижала ладони к ушам Майка, Биска пятилась, перебирая в руках кончик собственного хвоста.

Я прошагал вперед, склонился, вытаскивая из осколков дорогую голубую бумагу свернутого конверта. Конверт был вскрыт, упрятанное в его недрах письмо было написано красивым, бесконечно официальным и отрешенным почерком. Я мог бы показать его Майке — вдруг она и сейчас узнает какую-нибудь еще свою подругу, но это вряд ли. Ровные буквы, ровные строки — так не пишут, так выводят. Написанное можно было с немалой вероятностью принять за произведение искусства.

— Что там? — Майя готова была дать в своем любопытстве фору любой кошке. Я повернул листок к ней, давая прочесть.

Писавший мечтал только об одном — чтобы я оказался в его надежных, крепких объятиях. Готов был источать влияние, деньги и многое другое. Так вот, значит, о чем говорил эльфианец перед смертью. Тут и правда написано все такой патокой, что тянет блевать.

Будто в надежде заинтересовать исполнителя, сумма была выведена карандашом в самом конце, в правом нижнем углу. Росчерк пера подписью красовался, впрочем, не говоря ничего лишнего.

Кроме одного.

Святые чернила.

— Где можно раздобыть святые чернила?

Биска вздрогнула, будто я собирался расписывать ее тело святыми узорами. А может быть, само упоминание святых заставляло ее трепетать от ужаса, как и любого демона.

— Как грубо, — прочитав мои мысли, отозвалась чертовка и обиженно надулась. Майка выдохнула.

— Нигде нельзя раздобыть святые чернила. Тебе зачем?

— Это письмо написано ими.

Майка выхватила из моих рук бумагу, поднеся поближе к глазам.

— Откуда ты зна… а, понятно. — Она тут же вспомнила, какой способностью обладал мой род. Интересно, надо будет ее расспросить, на что же еще, по ее мнению, способно было мое ясночтение? Уверен, она откроет мне десятки новых возможностей. — Думаешь, кто-то из церкви хотел выкрасть тебя?

— Не выкрасть, — поправил я пламенную чародейку. — Задержать меня на пару дней. Через эту самую пару дней мой договор с Сатаной обратился бы в долговую яму, обязав меня исполнить данное ему обещание. А подтверждение моего рода, что мы сумели раздобыть в Аду, стало бы просто бумажкой. Офицерский корпус бы велел мне явиться на следующий год и снова собрать все необходимые документы. Кто-то не хотел убивать меня прямо сейчас. Без офицерского корпуса я был бы беззащитен.

— Не подходи к нему ни на шаг! — Майя вдруг зашипела, будто змея, готовя очередное заклинание, собираясь швырнуть его в Биску. Дьяволица, получившая незаслуженное обвинение, припала на ноги, оскалила пиловидные зубы.

— Ну попробуй, девочка! — Чертовка обратила руки в когти. Копыта звонко зацокали по полу. Словно решив добавить веское слово, кто-то вновь затарабанил по батарее, прося тишины хотя бы теперь.

— Тихо, девчата. Тихо. — Я выскочил между ними, не давая набросится друг на дружку прямо сейчас. — Майя, что на тебя нашло?

— Разве ты не видишь? Она же демон! Нечистым нельзя доверять!

— Твоя личная гигиена тоже не так хороша, как бы тебе самой того хотелось. — Биска не собиралась отставать, не желая оправдываться. Мне вспомнились собственные слова на эту тему, и я неопределенно хмыкнул.

— Федя, она водит тебя за нос! Кому может быть выгодно, чтобы ты оказался в долгу у Сатаны, как не ей? Разве она работает на него?

Я едва сдержал в себе правду, чуть не ляпнув, что она мало того что помогает ему, так еще и его родная дочь. Хорошо, что сумел вовремя прикусить язык.

— Стой, Майя, подожди. Разве она стала бы писать письмо святыми чернилами на дорогой бумаге?

— Разве ты не слышал ту историю, что произошла в Чердынском уезде? — Майя не сводила глаз с Биски. Они обе были будто вздыбленные, готовые вцепиться друг дружке в глотку кошки. — Там в иконе прятался черт. Сам же икону эту и нарисовал. Святыми красками.

Настал черед дьяволицы парировать этот аргумент. Той, кажется, крыть было нечем. Зато мне было чем. Я вдруг занял сторону чертовки, встав перед Маей в полный рост, закрывая собой Биску. Дьяволица разом опустила руки, мой жест вызвал у нее крайнее удивление. Еще пару секунд назад готовая рвать и метать, она обратилась в само смирение.

Майка же тоже претерпела изменения. Я увидел, как она сглотнула, как вздрогнула, как сомнения навалились на нее волной, хохоча и спрашивая, неужели она будет бить огнем того, кого любит? Того, кого пытается защитить?

Мне казалось, что еще мгновение — и она плюнет, резко выскочит прочь, хлопнув дверьми, и уже никогда не простит меня. В ее глазах я только что совершил страшную измену, и лишь мятущаяся душа не давала ей действовать опрометчиво.

— Биска пришла ко мне на помощь там, у похитителей. Без нее я бы никогда не догнал того треклятого эльфианца. Она жилы рвала, когда я приказал ей занять место в двигателе автомобиля.

— Занять место… в двигателе… автомобиля? Что за чушь? — Майка ярилась — ей с трудом представлялось, что можно было запихнуть целого демона куда-то под капот. Везёт ей жить в наивном-то мире…

Я не стал вдаваться в подробности. Сколько у меня уйдет времени на то, чтобы пояснить пламенной волшебнице, как на самом деле обстоят дела в этом мире? И поверит ли она мне? Главное, чтобы Биска сейчас вела себя ниже воды, тише травы, или как там говорят? А проще говоря, держала рот на замке.

Я сделал шаг вперед, наступая на Майку мощью своего тела. Осторожно, тут главное ее не спугнуть.

— Это для того, чтобы машина ехала быстрее. Майя, зачем Сатане тратить кучу денег только для того, чтобы удержать меня тут? И как ты это себе представляешь? Приходит к заказчику невидимый черт и отдает письмо, так?

— Не так! У этих бестий всегда есть те, кто им прислуживает!

Ее уверенность таяла под моим напором, но очень слабо.

— Допустим. — Я согласился и кивнул, позволив себе еще один шаг в ее сторону. Стискиваемое ею заклинание лизнуло пламенем мой живот, норовя прожечь дыру в новеньком кителе. Но отступать было нельзя. — Это правда, у них есть такие люди. Но что мешало Сатане затащить меня при помощи этих же служителей в какую-нибудь подворотню? Оглушить, едва дождавшись, как мы проведем с тобой ночь? Вряд ли кто-то будет искать столь сложные пути. Зачем, когда можно гораздо проще?

Ей нельзя было отказать в одном — ее детские сомнения сумели заронить и во мне зерно. Биска если и действовала, то делала очень уж немало подозрительных вещей. Может быть, она и не так чиста на руку, какой хочет показаться, но в том, в чем ее сейчас обвиняла Тармаева, точно ее вины было ни на грош.

Я избегал слов «поверь мне» и «пожалуйста» — знал, что они, будто триггер, сработают на девчонке, и вместо того чтобы отступить от своих домыслов, она лишь только укрепится в своей правоте.

Ей требовалась не моя неуверенность, а как раз наоборот. Что ж, для нее-то этого добра у меня навалом, не жалко — пусть берет, сколько влезет.

Она опустила руки. Рассеяла заклинание, лишь зря истратив собственную ману, когда я посмел сделать еще один шаг. Стояла передо мной, утопая в собственной нерешительности, и тогда я схватил ее, как тогда, в нашу первую ночь. Сомкнул руки на изящной талии, прижал к себе. Пробудившееся достоинство в тот же миг восстало, уперлось в ее промежность — глаза девчонки заблестели. Она смотрела мне прямо в душу, чуть приоткрыв рот, враз став моей целиком и полностью.

— Я… мне… простите. — Малышка сломалась, выдохнув все сомнения прочь. Сейчас, сказал я самому себе, она разрыдается, а мне это вовсе ни к чему. Коснулся пальцем ее губ, успокаивающе зашипел.

— Тш-ш-ш. Все ошибаются. Всем приходят в голову разные мысли. В особенности-то… после такого. — Я поддел носком ботинка остатки ладони феи. Те обиделись и рассыпались в прах окончательно.

Она посмотрела на меня влажными, полными обиды на саму себя глазами. На миг отпрянула от меня. На ее лице отразился испуг. Я выпустил ее из объятий, не разгадав причину резкой смены настроения. Словно ополоумевшая, она толкнула меня в грудь изо всех сил, заставила попятиться, споткнуться и упасть. Комнату в тот же миг заполнило зарево свежего пожарища…

Глава 7

Я плюхнулся на пол, словно самый обыкновенный тюфяк, успел разве что выставить перед собой руку в защитном жесте. Инстинкты сработали еще до того, как моя задница познала прелесть жесткого приземления — демоническая защита спешила защитить от любого внешнего недуга прямо здесь и сейчас.

Очень даже зря.

Майка, оттолкнувшая меня от себя, сейчас стояла, выставив перед собой руки, из последних сил упираясь ногами в пол. Пламя, потоком пролившееся на нас, сдерживалось только ее магическими умениями. Лоб девчонки покрылся крупным каплями пота, зажмурившись и оскалившись от жуткого напряжения, она слабела с каждым мгновением.

Биска, ожидавшая от Тармаевой пакости, замешкалась лишь на миг, а когда поняла, что она пытается не убить нас, а как раз наоборот, кивнула каким-то своим мыслям, нырнув под самый потолок. Словно дева из фильма ужасов, она пауком, несуразно, криво и устрашающе заскользила по известковому покрытию.

Из Майи вырвался сиплый крик, она оттолкнула от себя поток, возвращая его нападавшим. Пламя нырнуло волной к дверному проему. Заслонившись рукой, там стояла девчонка с торчащими из-под светлых волос рожками. Необутые копытца отбивали на не покрытом ковром полу чечетку, раскачивался из стороны в сторону хвост с кисточкой.

Я прищурился — еще одна демоница? Ясночтение покачало пальцем передо мной, говоря, как сильно я ошибаюсь. Велес. Взгляд лишь через мгновение зацепился за торчащие коровьи ушки. Моему удивлению не было предела — мне-то казалось, магией могут обладать разве что благородные! Мысль, что среди велесов тоже могут оказаться представители благородных родов, пришла ко мне гораздо позже.

— Браво, Ночка, браво. — Толстяк, прислонившийся к стене, хлопал в ладоши. Биска, которая встретилась с ним первой, сейчас беспомощной куклой валялась под его грязным ботинком, не в силах даже поднять головы. Дьяволица зло скалилась, тужась от жуткого напряжения, но не в силах была вернуть себе свободу. Неужели этот тоже мог ее видеть? Или же…

Толстяк снял с носа очки, задел котелок шляпы, сдвинув ее на бок, и я сразу же понял, в чем дело.

Демон.

Крохотные рожки едва-едва выбивались из-под его волос. То, что я принял за смуглую кожу, на самом деле было дьявольской закаленной шкурой. Он увидел, что я остановил на нем взгляд, помахал. Девочка-корова, казалось, готова была припасть на колено — она-то выдавила из себя едва ли не половину запаса маны на это заклинание. Полоска ее выносливости тоже была заполнена лишь на треть.

— Князь Рысев. Бися. Благородная дочь Тармаевых. — Он снял с себя шляпу, я же завел руку за спину, но едва толстяк вытащил трость, ткнув ей в мою сторону, поднял их над собой, давая понять, что не задумал ничего.

— Вот так-то лучше. Держите руки на виду. И лучше не размыкайте губ, милочка — чревовещанием вы не владеете, а с закрытым ртом сотворить огненное заклятие — нет задачки сложнее.

— С кем имею честь? — мрачно спросил я. Демон ответил мне усмешкой. Девчонка, стоявшая перед нами, была едва ли старше пятнадцати лет. Грязное, замызганное платье, ничего не выражающий свет белесых, почти слепых глаз. Ее взгляд, кажется, был безумен. В уголке рта скопилась слюна.

Безумная, прочитал я в ее особенностях. И класс — огненный маг. Вот это фокус, мне-то казалось, что это если и не очень редкий дар, то уж точно принадлежит дому Тармаевых. А выходит…

Она замычала, будто чуя неладное, когда я замялся на одном месте. Скользнула по мне изучающим взглядом, а я понял, что через мгновение под моими ногами разверзнется самое настоящее пекло. Толстяк поспешил ее урезонить.

— Тише, Ночка. Не трогай их. Пока что.

— С кем имею честь? — повторил.

— Зачем тебе, парень? Разве недостаточно того, что я в курсе, кто вы?

— Я привык знать хотя бы имена тех, кого собираюсь убить.

Мой пассаж его немало рассмешил. Я закусил нижнюю губу, пытаясь еще хоть немного, но потянуть время. Майка незаметно, но кивнула мне, будто читая мои мысли. Задумка не претендовала на идею года и вряд ли смогла бы отхватить премию за оригинальность.

Черт, стоявший перед нами, был не только безобразно пузат, но таил в себе воистину неисчерпаемые запасы силы. Наверняка, будь у него такая потребность, он смог бы запросто поднять весь этот домишко вместе с жильцами и даже не вспотеть. В ловкости ему мог уступить разве что сам ветер — неудивительно, что он так легко сумел расправиться с Биской. Против его сорокового уровня ей нечего было противопоставить.

У меня же был разве что пистолет, свежая разработка огнестрела дома Тармаевых, способная уравнять разницу даже в мою пользу. Майке же требовалось лишь отвлечь его хотя бы на краткий миг. Его и его младшую спутницу…

— Тогда зови меня Хозяином твоей судьбы. Или же попросту Смертью. Мне заплатили, чтобы я подчистил здесь. Знаете, я верил, что в одном из трех мест этого эльфианского проходимца смогу наткнуться на вас. Я имею в виду не всю троицу, а конкретно вас, князь.

— Майя — дочь влиятельного человека.

— Ах, святая простота! Федор, поверьте, мне абсолютно плевать. Если же вам кажется, что Ночке хоть что-то угрожает… — Он положил девчонке свою лапищу на плечо, та даже не вздрогнула, не попыталась скинуть ее. Казалось, что даже наоборот — ей приятна его защита. Он кашлянул и продолжил: — Если вам так кажется, то только кажется. Мы исчезнем отсюда сразу же, как только сможем. Уверяю, мы позаботимся о вас с должным, хо-хо, для благородных почтением. Соберем ваш прах в ближайший ночной горшок — простите, но вы знаете, сколь дороги сейчас урны для захоронения?

Я щелкнул пальцами, давая Майе понять, что час представления настал. Она взвилась, будто самый настоящий вихрь, на лету отбивая брошенную в ее сторону комету. Ночка, несмотря на свою неповоротливость, могла посоревноваться с Майей в изяществе своего чародейства. Будто два чуждых друг дружке огня, они сплелись в единое целое. Жар их ярости спешил вылиться прочь, пожарищем перескочил на ближайшие стены. Старые промасленные обои вспыхнули, тотчас же покрываясь проплешинами ожогов. Демон снова вскинул трость, целясь в меня, но я швырнул тело ему навстречу. Тень скользнула с моей спины, прихватив пистолет. Я задействовал все, что у меня только было в запасе — теневая хватка стиснутым кулаком впечаталась в огромное, защищающее внутренности брюхо, и едва в нем не увязло. Злодей гоготнул от такой наглой попытки — он мог бы отбиться от моей атаки. Мог ускользнуть, словно змей, но словно решил поиграть со мной, как кошка.

Мы столкнулись с ним, будто две горы. Под бесконечными слоями жира бугрились огромные, плотные мышцы — он встретил меня бойцовским хватом. Надавив собственной массой, подался вперед, заставив отступить, подсечкой уронил меня на пол.

Тяжело дышала Биска, съежившись на полу. Жирный черт больше не стоял на ней, но ей как будто было все равно. Прижав ноги к животу, она спрятала лицо в коленях. По полу разметались черные волосы, несчастная застонала от боли.

— Это все, на что ты способен? — выкрикнул бес. — Не впечатлен!

Опрокинув меня наземь, он выставил блок, юркнул в сторону, уходя от выстрела, врезавшегося в стену. Пылающая птица врезалась в кирпич, заставив его просыпаться крошевом. Жирдяй в мгновение оказался рядом с моей трехрукой тенью — та успела разве что закрыться ими всеми сразу, прежде чем он перехватил ее и переломил о колено. Пистолет ненужной игрушкой загрохотал, скользнув под диван. Оставалось лишь кусать локти с досады — вряд ли эта образина позволит мне подступить к нему хотя бы на шаг.

— Если бы меня послали за твоей жалкой душонкой сразу, а не доверяли дело… дилетантам, я бы уже давно сумел притащить им результат.

— О, так ты знаешь, кто желал моей смерти? — не желая сдаваться, предпринял я вторую попытку. Грубой силой идти было нельзя: он уже дал понять, что сколько бы я ни старался, он попросту мощнее и тяжелее и раздавит меня, словно надоевшую муху. Ясночтение жало плечами, предлагая думать, как и во все прошлые разы. Словно на что-то надеясь, тут же проверил, не является ли он боссом. Лог же смеялся над моими жалкими потугами, голосом одного бородатого актера вопрошая, и это, мол, ты называешь ударом? Черт бы его побрал! Мои удары не наносили его шкуре ни капли урона — попросту заковырять его было не вариантом. Он встретил очередную мою атаку выпадом, наотмашь саданул по скуле, добавил ладонью по хребту, чуть не переломив спину. Пинком ноги отшвырнул меня прочь, в тот же миг нырнув в сторону.

Майка сидела верхом на Ночке, одной рукой намотав ее светлые волосы на кулак, второй уродуя симпатичное лицо коровки. Девчонка не кричала — лишь отчаянно мычала, вздымались после каждой затрещины мощные копытца, руки рвали одежку огненной чародейки.

Черт стукнул Майю по голове тростью — еще мгновение назад яростная, она как будто успокоилась, качнулась, ткнулась головой в седьмой размер вымени Ночки. Не успела поднять голову, как рогатый схватил ее за шкирку, всего на миг заглянув в глаза, будто вопрошая, разве так должны вести себя благородные девы.

— Я научу тебя манерам, дрянная девчонка! — Он взревел, намереваясь воздать за обиды своей подопечной прямо здесь и сейчас.

Я с разбегу заскользил по полу, подогнув ноги, что есть сил врезал в свиное копыто — нога жирдяя не выдержала. Он заваливался неловко и как-то слишком медленно, широко раскрыв глаза от удивления. Безобразной тушей растекся по полу, древесина под нами затрещала. Она привыкла, что по ней скачут, ходят и бегают. Возможно, лет десять назад она бы даже сумела пережить и этот удар, но гниль времени подточила ее. Вздымая кучу пыли, хрюкнув рассерженным кабаном, демон устремился вниз, нелепо хватаясь ручищами за все, до чего только мог дотянуться.

Дотянулся он до многого. Как минимум, до ковра, потащив его вслед за собой на этаж ниже. Стоило ли говорить, что на ковре были мы?

Я шлепнулся ему прямо на необъятное брюхо, едва успел подняться, как он врезал мне кулаком. Вопреки ожиданиям, меня не швырнуло, как мячик, я просто скатился с него. Останавливаться не собирался и отскочил прочь в самый последний момент. Лапища бухнулась по полу, пискнула от обиды старая детская игрушка. Лежащее на ближайшем диване бухое тело подбросило вверх, свалив в грязную лужу рвоты — несчастный даже не соизволил открыть глаз.

А я вот открыл и немало удивился. Демон был сорокового уровня, это верно, но вот сила его сдулась моментально. От ловкости и былого проворства не осталось и следа — они едва ли были сравнимы с моими собственными. Вереща, как поганый свин, он барахтался в надежде перевернуться на живот и встать. Я оказался рядом с ним в мгновение ока. Теневой хваткой скользнул по необъятному тулову — черную плоть срезало шматом вонючего сала. Будто насквозь заполненная нечистотами и зловонием, задница демона исторгла протяжный стон.

От мерзкой вони у меня заискрило в глазах, следующий мой удар потонул в замахе. Вестибулярный аппарат спешил изменить мне, утверждая, что жизнь его к такому не готовила. Головокружение заставило пошатнуться, я споткнулся о мечтавшую оказаться в пункте приема стеклотары бутылку.

Перебирая лапами, черт шлепал по полу, поросячьими глазками выискивая потерю.

Трость, понял я. Трость, на которую он все это время опирался, и была залогом той самой силы. А без нее он просто обрюзгшее животное.

Словно мне на радость, треклятая палка лежала рядом со мной. От ее характеристик впору было присвистнуть — она обещала любому демону, кто сумеет удержать ее в руках, трехзначное число ловкости и силы. Ну раз уж эта гадость сумела, то чем я хуже?

Удача нахмурилась от моей медлительности. Пламя огня скользнуло по руке, тотчас же заставив ее отдернуть — Ночка спрыгнула сверху вниз, грозя мне полными огня кулаками. Ей впору было выступать в цирке — словно танцуя, она впечатала замешкавшемуся мне копытом в грудь, отшвырнув прочь. Я заставил себя встать еще до того, как унялась первая боль. Но напрасно — ее маленький кулачок врезался мне прямо в челюсть. Я вспомнил заклятие, которое наложила на меня Майя, когда мы отбивались от грешат в преисподней. Каждый удар обещал жарить огнем любого, кому не посчастливится встретиться с моим клинком. Здесь была точно та же шняга, только связанная с руками.

Хлопнув в ладоши, коровка прыснула мне в лицо ворохом обжигающих искр — у меня заслезились глаза.

В следующий миг произошло почти все и сразу. Реши в эту секунду рухнуть небо, утопиться мир и ожить сама смерть — наверное, нисколечко бы не удивился. Распахнулась входная дверь, вываливая толпу возмущенных нашим поведением жильцов. Грязные и не очень, пьяные и опять же не очень, они готовы были помочь не спящим в эту ночь. В основном обрезками труб, молотками и чем-то еще тяжелым — я не разглядел. Демон, наконец, шлепнул по каким-то чудом ставшим пустым диваном — спавший пьянчужка сжался в углу у окна. Кусал ногти, дивясь на то, как в его квартире беснуются благородный офицер, пылающая огнем велес, а неведомая и невидимая сила крошит его и без того порушенное жилье. Словно у отчаянья было лицо, он прижимал к себе ногами ту самую бутылку, о которую я споткнулся.

Ночка схватила трость — ее хрупкая фигурка оказалась недостаточно сильной, чтобы поднять ее целиком. Тащила, словно дубину, на мгновение забыв обо мне.

Биска рухнула на нее сразу же, едва та оказалась под проломом.

— Сука, дрянь, паршивка! Я тебя под копыто, я тебя загоню, я тебя задавлю!

Она горазда была на обещания. Ее отпустило, и теперь она жаждала только одного — мести! Мне же было интересно, где сейчас Майя.

Демон, перевалившись на колено, медленно поднимался. Его спешка выглядела нелепо и своеобразно: как будто он желал как можно дольше добираться до своей чудесной палки. Я метнулся в ее сторону, но Ночка, наконец, справившись с напором дьяволицы, швырнула ее прямо в меня. Демон снова оказался при оружии. Загоготал, как и прежде, разве что не потирая руки и обещая устроить адскую ночь за каждое мгновение своего унижения.

Он же ведь пока еще не знал, что я уже успел назначить ему пусть и не самую завидную, но участь.

— Биска, выжги его душу! — выкрикнул, надвигаясь на возвышавшуюся передо мной тушу осторожным, почти крадущимся шагом. Дьволица была рада — поток маны синей нитью потянулся из демона, наматываясь на кулак чертовки. Биска тяжело дышала, сверля жирдяя ненавидящим взглядом.

— У него кресты на копытах. Он святочертый! — Она мотнула головой из стороны в сторону, вцепившись руками в рога. Дикий оскал исказил ее лицо — видимо, этого паршивца она ненавидела еще больше, чем угнетающих ее собратьев людей.

— И чего ты хотел этим добиться, маленький князь? Я не колдую! — Он в тот же миг оказался у меня за спиной, но его удар прошел впустую. Дьявольский щит встретил предназначенный мне удар своей сферой — силой инерции толстяк отступил, сделав несколько шагов назад. Я развернулся в тот же миг, вновь одарив его пузо серией ударов.

— Неужели ты не понял… — загоготал он, но в тот же миг подавился собственным смехом. Боль нырнула с моего касания, взорвалась внутри него, будто атомная бомба. Он завизжал так, что затрещали выскочившие из оконных рам стекла. У меня заложило уши, но я не отступил, вцепившись обеими руками в его трость. Прыгнул, тут же ударив ногами по склизкому, водянистому брюху, вырывая артефакт.

Устоять на ногах мне было не суждено. Ночка снова вмешалась: словно сладкая парочка, они не желали давать друг дружку в обиду. Ее пламя потоком полилось в мою сторону, чтобы столкнуться с зародившимся прямо передо мной огненным вихрем. Майя, казалось, пропустившая все самое интересное, решила показать себя во всей красе. Вихрь схлопнулся, обратившись мириадом жадных до чужой крови ос. Роем они бросились на опешившую от подобных фокусов Ночку, заставили ее окружить себя щитом из чистого пламени. Я видел, что они, будто пули, прорывали плоть ее щита, беспощадно жаля ноги, грудь, живот и плечи. Мычание было ответом на удавшуюся атаку Тармаевой.

— Майка, молодец! Ты бы знала, какая ты…

Спустившаяся девчонка не слушала меня. Владеющая подобным ее собственному дару велес обратилась для нее не просто во врага — в личного. Будто бы в несчастной малолетней коровке сплелось все то, что она ненавидела. Живое воплощение Менделеевых.

Пылающей богиней она подхватила девчонку, кроша ее защиту. Словно стрела, пронзившая яблоко, Майка пробила Ночкой стену, рухнув с ней наземь. Естественное беспокойство говорило, что я буду самой последней бессердечной тварью, если не выгляну посмотреть, все ли с ней в порядке.

Реальность же хмыкнула, сказав, что беспокойству нет места в этом жадном и гораздом на всяческие грязные фокусы мире. Безобразный святочерт врезался в меня брюхом: словно мяч я вылетел следом за девчонками в свежую прореху.

— Нет. Нет! — взревел свиноподобный демон. Я рухнул наземь, заслышав как что-то захрустело. Тело готовилось к дикой боли и вероятному, но отступлению. Вспыхивали одно за другим окна в ближайших домах, нечаянные свидетели нашей стачки заперлись в своих грязных комнатушках. Вот-вот должны были появиться Белые Свистки — мне казалось, что я уже слышу рев сирен и рокот их автомобилей.

Если так, то дело дрянь.

— Что ты натворил? — Он визжал, похрюкивая, оплакивая свою потерю. Только сейчас я заметил: хрустнули не мои кости, хрустнула та самая чародейская трость, дарившая ему могущество.

Улыбка легла на лицо — ну теперь-то мы поиграем по моим правилам! Может, следовало сразу не пытаться завладеть этой игрушкой, а попросту ее испортить?

Свиноподобная мерзость все еще не желала мириться с поражением. Он спрыгнул вниз, каким-то чудом приземлившись на оба копыта, а не покатившись, словно колобок. Громоподобно хрюкнув, рванул на себе рубаху, срывая ее прочь. Его туша выгнулась, будто нечто, сидящее внутри, рвалось из нее наружу — не иначе сегодняшний ужин.

Вместо ужина наружу спешила его истинная звериная сущность. Лапищи обратились в могучие, крепкие, покрытые мхом копыта.

Свиное рыло взревело, поскакав на меня, сбивая с ног. Но он спешил расправиться не со мной — носом он поддел Майку, не давая ей раскроить череп сопернице, и каким-то чудом закинул Ночку на спину, унося прочь.

— За ним! За ним! Чего ты встал? — Биска, тяжело дыша, держала меня за руку, тянула за собой. Явись сейчас какой завалящий велосипед, она бы без упреков согласилась быть в нем движимой силой.

Лишь бы не упустить поганца.

Майя, встав, утерла кровь рукой, сплюнула, мотнула головой. Чистильщики, явившиеся прибрать хвосты за своими хозяевами, только что умудрились стать личными врагами моих девчонок…

Глава 8

Даже без своей трости, с огромными потерями в ловкости, он был стремителен, будто сам ветер. Копыта звонко грохали по асфальту, высекая искры. Неподвижной, мертвой куклой раскачивалась из стороны в сторону закинутая на спину Ночка. Паника жгла ему ноги: он не ведал пред собой преград. Припаркованные у самого тротуара автомобили обращались в жестяное месиво под его весом, он расшвыривал их, будто игрушки. От атомного дыхания, вырывавшегося из его луженой глотки, вяла ближайшая трава, готовы были свернуться калачом деревья.

Словно одной дороги ему было мало, перехватив коровку свиным рылом, он перескочил на стену дома. Копыта кольями вонзались в штукатурку, взрывались каменным крошевом декоративные колонны и даже описывать страшно, что творилось с окнами. Свет, вспыхивающий в них, преследовал его чужим, полным гнева вниманием.

А видели они только нас.

Надо было с этим заканчивать, подсказывал здравый смысл, пока за нами самими не образовалась погоня из жадной до чужой крови толпы. Не мы побили им окна, что-то подсказывало, что разбираться они станут в самую последнюю очередь.

Сначала будут карать.

Майка пылающей кометой летела по небу. Ветер играл с полами ее платья, вздымая его, обнажая красивые бедра. Будто лишь задрать юбку ему было мало, он сорвал надорванный у пояса подол, потянул на себя, оставляя девчонку в одном лишь белье. Горящей тряпкой несчастная одежка, тая прямо в воздухе, повисла на рогах ближайшей антенны.

Майе было плевать на такие мелочи, ей было даже плевать на самого святочерта — ее целью была другая огненная чародейка. Будто вместе с яростью в ней кипела цеховая обида.

Биска была ловка, словно женщина-кошка. Не зря Кондратьич уверял, что бесам две дороги — одна в пекло, другая в шутовской балаган. Там они хоть что!

Хоть что в исполнение подвластной мне дьяволицы выражалось в бесконечно длинных прыжках. Окружающий мир спешил подстроиться под нее, то и дело подкидывая под руку удачно выступающий из стены кирпич, согнутый фонарный столб под опору, никогда не ведавший флага торчащий из стены флагшток. Она явно мечтала увидеть обратившегося в свинью черта на тарелке, жареного и в яблоках. Я еще никогда не видел ее такой — черные волосы обратились струящейся тенью. Черный туман преследовал ее попятам, оставляя исходящие паром, дымящиеся следы. Хвост, раскачивающийся для балансировки, молотил по воздуху, словно плеть. И без того красная кожа покрылась карминовой чешуеподобной коркой.

Догнать, говорил каждый ее шаг, догнать! Порвать, кричал последующий за бегом прыжок, разодрать, оставить лишь клочья!

Чего же хотелось самому мне, никто и не спрашивал. Тяжкое дыхание вырывалось из меня рывками, я понимал, что безнадежно отстаю от них. Молодое тело, полное сил после сапфировой настойки, все равно не могло тягаться в скорости с полетом или демонической ловкостью. Усталость неудовлетворенной девой вилась вокруг, то и дело вонзая клыки в ноги, желая зажать их в объятиях, заставить споткнуться. Зачем тебе быть участником, спрашивала она? Просто смотри за тем, что будет дальше, и наслаждайся зрелищем!

Только мысли, что я пропущу все самое интересное, придавали мне свежих сил. Второе дыхание, ухнувшее в глубокий сон, нехотя, но открывало глаза. Скинув с себя одеяло первичной устали, оно норовило пробудиться прятавшимся во мне демоном. Взревев, он вынырнул, заполняя собой сознание, меняя мир.

Мне показалось, что лежащий передо мной ночной Питер вспыхнул. Взрывались, треща, канализационные люки, пробками вырываясь из земли. Пар, рвущийся из недр самой земли, готов был разламывать асфальт. Монолиты возвышающихся домов обрастали карстовыми наростами. Кроваво-алые струи жидкого пламени спешили растечься по каналам реками грешной крови. Дьяволята, будто признавая мои власть и силу, гнули передо мной фонарные столбы в поклонах. Я хватался за них, и меня швыряло в воздух, словно из катапульты. Боязнь высоты в ужасе жалась где-то на задворках сознания, ее место заняло легкое, воздушное ощущение полета. Мироздание вздрогнуло, застонав от боли — я гнул его по своему усмотрению. Меня с ног до головы окружило дьявольским вихрем. Грехи людей из спящего Петербурга потекли ко мне в едином большом потоке, крыльями сплетаясь у меня за спиной.

Я летел.

Святочерт визжал что было мочи, никак не ожидав за собой такой погони. Я видел сверху, как неслись по нитям шоссе бусинки запоздалых автомобилей где-то на Сенной площади, как угрюмо и мрачно горели огни фонарей на улице Свободы. Мирно, ничего не ведая о проблемах какого-то там Рысева и его своры девчонок, гладью блестела вода речки с говорящим названием Мста. Демон внутри меня гоготнул — вот мстю-то мы сейчас самую настоящую и устроим! Сейчас мне казалось, что я мог видеть весь город, словно на ладони. От одного только вида захватывало дух.

Романтик во мне умер столь же шустро, как и зародился, едва ушей коснулся отчаянный крик. Биска оказалось первой, кому удалось догнать нашу не в меру шуструю добычу. Святочерт ждал ее, вильнув в сторону — чертовка, будто коршун, спланировала там, где он был мгновение назад. Копыта чиркнули по истерзанному шинами машин асфальту, высекая искру. Биска, попав под них, споткнулась, вскрикнула. Кубарем покатилась по земле. Беспощадная инерция тащила ее вперед, не давая возможности остановиться. Искры, словно живые, не спеша таять, саранчой облепили верную мне чертовку. Асфальт злой наждачкой оставлял на ее нежной, красивой коже глубокие царапины. Врезавшись в урну, вырвав ее с корнем, Биска снова скорчилась и замолкла.

Майя стала второй жертвой.

В ней бурлила жажда достичь желаемого во чтобы то ни стало, не считаясь с потерями. Дорога под копытами святочерта норовила обратится в жидкий, хлюпающий смоляной омут — это задерживало его лишь на долю секунду. Свиные копыта вырывались прочь, покрываясь черной жижей, расплескивая ее по округе. Словно чуявший шестым чувством опасность, он предугадывал каждый ее шаг: возносившиеся в небеса огненные столбы являлись лишь на мгновение позже, чем требовалось. Демоном скорости он проворно петлял из стороны в сторону. В убегающем был не азарт — в нем жила сама импровизация. Хлопнула жестяная, выкинутая за ненадобностью старая дверь, вздымаясь, накрывая собой пылающих ос. Каркающе вскрикнула огненная птица, родившаяся из ненависти Майки, когда встретилась со струей из пожарного гидранта. Убегая, поддаваясь такой дикой, звериной панике, черт будто смеялся над каждой ее потугой.

Если бы у злости была точно такая же полоска, как у здоровья с выносливостью и маной, то в Майке она бы давно вышла за все пределы разумного. Огненная дочь Тармаевых растрачивала весь свой потенциал, делая ошибки одну за другой.

Я устремился к ней в своем легком, стремительном полете, но слишком поздно. Мана из нее вышла напрочь, лишая ярость главного топлива. Пламя, вившееся вместо волос, таяло прямо на глазах, возвращая девчонке ее прежний облик.

Свиноподобная туша сбавила ход, обманно споткнувшись — стрелой слетела прочь Ночкина туша, так удобно бухнувшись в кучу будто заведомо подготовленного тряпья. Лишившись ноши, свиная туша оттолкнулась, встретив теряющую высоту девчонку копытами. Комета огненного рода погасла в тот же миг — Майку швырнуло, словно мешок. Она вскрикнула, осознав свое падение: руки бессильно замолотили по воздуху. В отчаянии она взывала к магии, но та не спешила откликаться на глас той, кто лишен маны.

Я поймал ее за мгновение до того, как она успела сломать себе спину. Новоявленные крылья за моей спиной вздрогнули от нового, неуместного веса, но быстро заполнились воздухом, стремглав запуская нас прямо в небо.

— Федя… — Она смотрела на меня глазами, полными любви и надежды. Женственная ладонь, еще пару минут назад изрыгавшая из себя жар огня, сейчас нежно гладила мою небритую, колючую щеку.

Я поставил ее на ноги на ближайшую крышу, не сбавляя хода. Ее потянуло за мной, встопорщились обрывки и без того уже изодранного платья. Перебирая ногами, она врезалась в бордюр стены, резко остановившись и влюбленным взглядом провожая мою уносящуюся в облака фигуру.

Святочерт теперь медлил. Истратив немало сил только на то, чтобы оторваться от погони, сейчас он пустился мелкой рысью. Копытца адского кабана подкашивались, серая шкура хвалилась выжженными лысинами проплешин: может быть, Майя была и не столь точна, но пару раз подпалить его щетину ей удалось. Волдырь огромного, во все мерзкое брюхо ожога еще только набухал, источая вонючую жижу. Боль хватала святочерта за ноги, висела на них стопудовыми гирями. Паника, еще недавно заставлявшая его не обращать внимания ни на что другое, теперь уступила место бережной, трогательной заботе.

Припав на колено, нырнув в сторону от проносящегося мимо автомобиля Белых Свистков, спешащих на беспорядки, он, переваливаясь с ноги на ногу, устремился к корово-девочке. Несчастная стонала, потирая ручонками лицо — за обиду огненного рода Майка воздала ей по заслугам. Свернутый нос, распухшая щека, во рту — крошево из обломков зубов; из последних сил, перевернувшись, она исторгла кровавое месиво. Липкая красная жижа заливала ее лицо и глаза.

Бережно, словно родную дочь, демон поднял ее на руки. Припадая на правую ногу, борясь с собственной хромотой, стремился испариться в ночи. Он слышал, как один за другим щелкают фотоаппараты — проснувшаяся чернь будто забыла, что ей завтра на работу. Припав к окнам, она взирала, как избитая до полусмерти девчонка сама поднимается в воздух и, раскачиваясь, медленно парит прочь. Ради такого-то можно пожертвовать не одним часом сна.

Я нагнал его в грязном переулке. Склонившись над девчонкой, он будто жаждал спрятать ее хрупкое тельце от чужих взглядов. Выдохнул, зло качая головой, когда моя крылатая туша прокатилась прямо перед ним. Взвились в воздух пуль, мусор и обрывки вчерашних газет, вихрем кружась над нами.

Святочертый разинул голодный зев самой преисподней, надеясь спрятаться в ней от погони. Нырни он туда — и время было бы упущено задаром. Чтобы нагнать его там, потребовалось бы знать, куда именно он нырнул. Биска же, я готов был голову дать на отсечение, лишь отрицательно покачала бы головой.

Демон во мне выдохнул, ревя от возмущения, уходя прочь из моего сознания, возвращая мне контроль над телом. Крылья рассыпались в прах, лопнули мыльным пузырем — из меня будто кто разом вырвал все жилы. Ад воздавал мне болью за могущество: казалось, что еще чуть-чуть — и я услышу, как Бискины сестры по крови, лениво перебирая хвостики в руках, зашепчут мне прямо на ухо, что их кнуты — только по мою спину.

Я поднял на противника взгляд. Жирдяй неповоротливо заметался, брюхом врезаясь в каменную толщь стены, норовя повернуться ко мне спиной, закрыть своей тушей единственное в его жизни сокровище.

Мне почему-то вспомнился тот самый черт, которого я видел, когда проснулся связанный и на стуле — и как отчаянно он жаждал только того, чтобы я освободил томящуюся в банке пленницу. Неужели каждая из этих тварей выбирает себе нечто, за что будет готова расстаться даже с хвостом?

Мне думалось, что еще немного — и я смогу услышать, как скребутся в его уродливой рогатой голове тревожные мысли. Он словно не знал, что ему делать — встретить бой или бежать? Одно было ясно точно — Ночку он не оставит.

— Не так уж и часто от меня убегает сама Смерть, — насмешливо проговорил я, скидывая с себя последние остатки темного морока. Может быть, мой уровень и мал, но сейчас мы с этой треклятой душой почти на равных.

Он сверлил меня полным ненависти взглядом — от былого сарказма не осталось и следа. В его взгляде плескалась самая что ни на есть настоящая обида — как будто впервые за всю свою дьявольскую жизнь он встретил хоть сколько-то достойное сопротивление.

Без своей палки он был ничтожеством.

Ничтожеством с гордостью.

Решение он принял не сразу: я дал ему время отложить Ночку наземь. Словно он где-то таил надежду, что если я его убью, не стану выпытывать у нее, где, как и что. А может, на это и был расчет?

Врата в ад ширились с каждым мгновением, будто обещая поглотить в себя всю детскую площадку и ближайший подъезд. На нас смотрели, в этом не было никаких сомнений. Чужие взгляды были как серпом по яйцам, хотелось, чтобы нас видело как можно меньше народу.

Заревев вепрем, он рванул на меня, нелепо переваливаясь с ноги на ногу. Его бег с трудом походил на медленную ходьбу — знать бы еще, на что он рассчитывал с подобными-то габаритами? Я в мгновение ока оказался рядом с его тушей. Демонические силы мощью обвили мышцы, позволяя принять на себя весь немалый вес его туши. Теневая хватка пронзила поганца насквозь — как и в прошлый раз. Хрюкнув, плюнув липкой слизью изо рта, он вздрогнул, прежде чем потерять всякую волю к сопротивлению. Я швырнул его оземь, придавил сапогом. Носок ботфорта уткнулся прямо в его мерзкий пятачок. Словно все еще на что-то надеясь, он завертелся, будто у него и в самом деле был хоть какой-то шанс высвободиться. Я переместил стопу ему на шею, очень жалея, что у меня не шипастые подошвы.

— Знаешь, — задумчиво поглядывая, как, не обращая на нас никакого внимания, сношались две крысы, проговорил я, — иногда наступает такой момент, когда надо обязательно поговорить. Да вот хотя бы со своей судьбой. Ты так не думаешь?

Хрюканье было мне ответом, копыта заколошматили по земле, но это не дало моему пленнику никакого преимущества. Медленно с небес опустилась Майка — покачнулась, едва устояв на ногах, помотала головой из стороны в сторону, прогоняя навалившееся бессилие. Биска явилась из теней, словно сама Немезида. На ходу швырнула огненной чародейке ту самую флягу, которую я как будто бы осушил целиком. Казалось, что за пережитое унижения дочь Сатаны желает воздать самолично, не обращая внимания на меня. Не отрываясь от своего столь увлекательного занятия, чертовка захлопнула открытый проход в преисподнюю.

— Бися, стой. — Я не сказал, потребовал. Она помедлила лишь на мгновение.

— Это святочертый, — как будто бы это должно было объяснить все и вся, проговорила краснокожая девчонка, выпуская когти. Уж не зная для чего — чтобы противостоять своему офицеру или чтобы изящно и со вкусом нарезать свининку.

Последняя истошно хрюкнула — боль, кажется, нравилась ему куда меньше чем пустые угрозы. Из его глотки потоком лились жалобные стоны. Ужас, который он так любил вселять в сердца предыдущих жертв, сейчас глодал кости его собственного мужества.

Майя пила как не в себя. С таким отчаянием распоследний забулдыга прикладывается к случайно оказавшейся в его руках бутылке спиртного. Дьявольская жидкость будто причиняла ей боль — девчонка сморщилась так, будто ее заставили глотать не разбавленный лимонный сок. Но ману ей восстановить удалось, как и выносливость.

Полуобнаженная, изодранная, бесконечно красивая, сейчас она больше походила на дьяволицу, чем сама Биска. Покажи мне такую кто в прошлой жизни — и я бы без особых раздумий окрестил ее дьяволицей.

— Кто такой этот твой святочертый? — наконец спросил я.

— Падший ангел. Или вознесшийся демон. Такая ли разница? Ему плевать на святые символы, его нельзя изгнать святой водой. А вот он очень даже может сделать больно своим бывшим собратьям. Очень больно. — Она недобро сверкнула глазами.

— А тебя, значит, можно святой водой прогнать? — спросил, не особо надеясь на ответ; его и не последовало.

— Не подпускай, хви-и-и-и, не подпускай ее ко мне! — Свинья готова была принять смерть от моей руки, лишь бы только не оказаться в жаждущих мести объятиях дьяволицы. Той нравились его визги, и она этого не скрывала. Отпихнув мне в сторону, нависла над ним, женственно раскачивая бедрами из стороны в сторону. Хлопнула себя ладонью по ним.

— Нравлюсь, Иоганн? — Она, оказывается, знала его имя. Я присвистнул от удивления, Биска же решила поведать немного истории. — Этот поганец раньше был моей личной прислугой. Подставкой для ног.

Я кивнул с пониманием дела. Теперь понятно, почему он выковал под своими копытами святые кресты и отчего ему так нравилось стоять на Биске. Дьяволица резко изменилась в лице, улыбка слетела с него, сменившись яростью. Глаза вспыхнули злобой, чертовка занесла босую ногу над его головой, что есть сил впечатала в его мерзкий пятачок — он, кажется, даже не пытался увернуться.

Я удержал ее от второго удара — мягко и осторожно, словил на себе ее непонимающий взгляд. Ей казалось, что она имеет полное право распоряжаться им так, как ей заблагорассудится.

— Тише. Сначала дело, потом все остальное, помнишь?

Она нехотя, но кивнула в ответ, я продолжил:

— Не смотри, что он визжит: он жаждет, чтобы его убили как можно скорее.

— Я сделаю это как можно больнее.

— Позже, — успокоил ее, склонился над поверженной свиноподобной тушей. — Ну что же, Иоганн. Давай с тобой потолкуем? Авось, может так статься, что ты в самом деле послужишь мне судьбой.

— Тебе нечего, хр-р-р, предложить тому, кого… хви, хр-р… собираешься убить.

— О-о-о, не будь столь уверен, — за меня ответила Майя.

Словно мешок, она за ногу подтащила Ночку. Девчонка, не приходя в себя, застонала. Пламя нежного оранжевого цвета юркнуло с ладоней Майки, облизнуло тело велески. Мне казалось, что огненная чародейка собирается самым нещадным образом жечь свою соперницу. Но, вопреки моим ожиданиям, огонь скользнул по лицу коровки, возвращая его прежнюю красоту. Мычание стало ответом, Ночка выгнулась дугой, плавно опустившись на спину. Сладкий сон не желал выпускать ее из своих объятий, продолжая удерживать в плену.

Мне вспомнилось, что при первом пробуждении я испытывал нечто подобное — Майя попросту применяла свои таланты в целительных целях. Только что восстановленная мана убегала прочь в десятки раз быстрее, чем когда она собиралась подпалить едва ли не весь город. Я прищурился и вздрогнул — мне казалось, что я вижу духов с кобыльими головами, кружащих над уснувшей девчонкой. Не иначе, как ее мучили те же самые кошмары, что когда-то и меня.

— Я могу лечить ее столько, сколько потребуется, — хриплым, мрачным голосом проговорила Майя, вдруг зловеще оскалившись. — Чтобы сделать вот так! И еще раз! И еще!

Она щелкнула пальцами — огонь, нежный, теплый, пахнущий камином и только что заваренным чаем вдруг сменился пожарищем инквизиторского костра. Мелкая шерсть, тянувшаяся с живота, бегущая куда под юбку, вспыхнула, завоняла. Широко раскрыв глаза, Ночка вскрикнула.

Она заметалась в дикой, необузданной панике. Неизбывный ужас отразился в ее глазах.

— Эй, что там творится? Я сейчас Белых Свистков вызову! — Дед, которому было больше дела, чем все остальным, высунулся на ее крики. Майя швырнула в его сторону огненный шар — снарядом он врезался в тут же закрывшееся окно, опалив раму.

— А может быть, сделаем вот так? Что ей, по-твоему больше всего нужно? Может быть, руки?

Ладони Ночки вспыхнули огнем. Жадное до плоти пламя лизнуло ее болью, оставляя после себя струпья тяжелых ожогов. Из глотки девчонки вырвался звериный вой, а мне стало не по себе. Охватившее оцепенение не дало мне остановить огненную чародейку: осатаневшая, с лихорадочным блеском в глазах, не пряча довольной ухмылки, она провернула тот же фокус с ногами малышки.

На смену оцепенению спешил ужас — кажется, не я один здесь выпустил своего внутреннего демона. Майка наслаждалась тем, что делала: каждая крупица боли бывшей соперницы была ей по вкусу. Кровь зашипела, пошла алым маревом от нестерпимого жара.

Боль Ночки словно стала смыслом жизни той милой девчонки, которую я знал. Наивная, нежная, легкая, воздушная в своих детских нелепых признаниях личному дневнику, сейчас она обратилась в монстра.

— Хватит! — взвизгнул порос, стремясь закрыть глаза и не видеть мучений той, кто была ему дороже остальных. Биска, подчиняясь одному лишь дьявольскому инстинкту, не позволила ему зажмуриться, придавила копытом так, чтобы ему было видно все до последнего момента.

— Левая или правая? Может быть, начать с ее промежности? Когда ты вставлял в нее свою мерзкую палку, ей было приятно? Я слышала, что грешницам в аду это место выжигают!

Майка ничуть не шутила. Мне следовало бы накинуться на нее, повалить наземь, надавать затрещин, но меня самого сковывал ужас. В тихом омуте Майи Тармаевой водились не черти — там ютилась целая свора Владык преисподней. Я обрушил ей руку на плечо, мотнул из стороны в сторону, будто в самом деле верил, что смогу привести таким образом в чувство. Она скинула мою руку, бросив на меня взгляд стеклянных, абсолютно бездушных глаз. Кто я для нее сейчас? Лишь помеха на пути?

Тогда я схватил ее, резко дернув к себе, с размаху влепил затрещину, когда огнем зашлась нога велески. Ночка выла от жуткой боли, нарушая ночную тишину.

— Я скажу! Я все скажу, только не надо! Только не так! Не убивайте! Ее не убивайте!

Иоганн взмолился, словно надеялся умилостивить не в меру разошедшихся на кару богов. Майка, наконец, будто вырвалась из пелены собственной жестокости, смотрела на дело своих рук, будто не зная, что теперь и думать о самой себе.

— Я все расскажу… — заверил меня святочертый, и я кивнул в ответ.

Глава 9

О сегодняшней ночи будут шепотом рассказывать внукам вчерашние дети. Вырванные из собственных кроваток жуткими криками, они смотрели в окно — любопытство жгло их пуще страха, подстегивало, гнало их сон. Заставляло вставать на цыпочки, протискиваясь сквозь увлеченных зрелищем взрослых.

Ведь когда они еще смогут увидеть, как ад разверзся едва ли не на их детской площадке, пожирая и унося в свою ненасытную утробу успевших наделать шороху грешников. Будь я в своем прежнем мире, владельцы газет о тайном и неизведанном дрочили бы, посылая своих журналистов во всех подробностях расспросить качели и задать пару важных вопросов песочнице.

Почему-то захотелось сплюнуть.

Нас узнают, спрашивал я самого себя и не знал точного ответа. Наверняка кто-нибудь из жителей Петербурга, коим мы устроили шумную ночь, на освидетельствовании ткнет в нашу сторону пальцем — и тогда уже не отделаться и не отбиться. Что мы им покажем?

Подобные вопросы, казалось, беспокоили одного лишь меня. Биска, раскрывая ход в свой дом, лишь махнула рукой.

— Простолюдины перекрестятся, плюнут через правое плечо и закупят годовой запас соли, обратив двор в локальный филиал соляной зимы, вот и вся недолга. Думаешь, живчик, они никогда не видели ничего подобного за свою жизнь? Свободные черти любят пошалить и скрыться еще до момента, как прискачут инквизатории.

Сейчас ее больше интересовало совершенно другое: она раскачивала из стороны в сторону трехлитровую банку. Оставалось только диву даваться, каким чудом туда поместился целый Иоганн?

Плотно прижатый к стенкам прозрачного стекла, он недовольно щурил пучеглазую морду. Морщины бежали по толстому, заполненному жиром лбу, крохотные копытца, скрюченные под неестественными углами, могли привести в трепет кого угодно. Дьяволица не спускала глаз со своего бывшего служки — в омуте ее очей плескался весь тот океан проказ, которые она учинит с вновь попавшим в ее власть грешонком.

Едва он согласился говорить, дьяволица вспорола его брюхо копытом. Мерзкие текучие потроха, больше похожие на уличную грязь, вываливались из него, а сам он менялся в размерах, становясь меньше. То, что было громадой Иоганном, стало крохотным до смешного грешонком. Обиженный, голый и рогатый, он пищал, чтобы Биска не давила его — дьяволица же играла с ним, то придавливая, то вновь даруя свободу. Ее копыто закрывало от него небо, обещая быструю смерть. Мне казалось, что она вот-вот переборщит и бедолага попросту лопнет, будто пузырь, разбросав вонючие ошметки своей плоти.

Но дьяволица знала, когда остановиться.

Майка стояла в стороне, не желая слушать ни меня, ни дьяволицу, ни того, что расскажет пойманный нами бес. Больше всего она опасалась смотреть на Ночку — девчонка умирала, и я это знал. Наверняка это знал и Иоганн. Но он говорил. Будто все еще тая надежду, что Майя снизойдет и вылечит ее, хоть как-нибудь.

Здравый же смысл говорил мне, что если велеска и выживет, то руки ей сможет вернуть разве что истинное чудо. Ногу, наверное, все еще можно было спасти, но девчонка вряд ли уже когда-либо сможет бегать.

Я опасался смотреть на Ночку ясночтением, будто заведомо зная, что увижу. Больше того, боялся, что не удержусь, применю свое новое умение и узрю, что велеска состоит из отборной, хорошо прожаренной телятины. Внутренний цензор, строго поправляя шляпу, обещал, что я уже никогда в жизни не смогу спокойно есть мясо. Мне же вспомнилось, что подобные мысли уже посещали голову, но голод сделал свое дело.

Иоганн говорил без устали и заливался соловьем, но я чуял, что информация, которой он владеет, лишь песок, что утекает сквозь пальцы и не оставляет после себя ничего. Отчаянно, будто зашедший в тупик детектив, я искал хоть какую малую зацепку, но та умела хорошо прятаться.

Биска смотрела мне в глаза чуть ли не после каждого его слова, будто спрашивая: «Ну как? Это то, что нам нужно?» И я, покачав головой, давал ей сигнал еще немного поиграть с ее бывшим дружком.

Она была только рада.

После же я незримо давал ей понять, что настал мой черед задавать вопросы. Святочертый хлюпал разбитым носом, прижимал к себе копытца, пучил глазенки и смотрел на меня, как на свой последний шанс. Тактика злого-доброго полицейских хорошо срабатывала в кино и, оказалось, очень даже неплохо работает в реальной жизни.

Но колоться он не хотел. Несмотря на все, я чуял, что поганец прячет в недрах головы пару-тройку тайн, о которых не расскажет никогда и ни при каких обстоятельствах.

Я присел на корточки, склонился над ним, выдохнул, посмотрев в сторону.

Наверное, пришла пора играть немного иначе.

— Ночка тебе кто?

— Что? — Вопрос его одновременно и удивил, и напугал. Майка правильно поняла, что давить в первую очередь стоит на девчонку, чтобы получить, что нам надо. Биска как будто знала об этом с самого начала, но молчала. Уверен, спроси я ее об этом, она лишь пожмет плечами и скажет, что не ее дело рассказывать нам, как и что устроено в преисподней. Да и еще кому! Наглому эксплуататору!

То, что она сама держала в плену своего младшего и слабого собрата, ее нисколечко не смущало. Словно где-то внутри нее был особый перечень особых понятий о свободе.

— Ну девчонка, велес.

Я лишь краем глаза глянул себе за спину. Одно лишь упоминание о ней заставило Майку вздрогнуть. Огненная дочь Тармаевых норовила впасть в какой-то свой, одной ей доступный транс. Я же сделал себе пометку, что неплохо было бы заняться тем, чтобы изучить способности — ее и Биски. Чтобы хотя бы знать, кто и на что способен. До сих пор я давал своим девчонкам полную свободу действий, а если хочу вписаться в эту большую игру с офицерами и подчиненными, надо хоть что-то менять.

— Не трогайте ее!

— Мы ей даже поможем. — Я врал и не краснел. Меня терзали большие сомнения, что там можно было хоть что-то сделать. Но жизнь подчас оказывалась той еще сукой и завсегда была рада напомнить, что чтобы иногда остаться человеком, надо не по-человечески и беспощадно врать. — Это твоя дочь?

Мое предположение в тот же миг разбилось о фырканье Биски. Будто ее удивляла сама мысль, что мне мог прийти в голову подобный бред. Значит, не дочь. Ну не сестра же, верно?

— Мне казалось, что чертям дай только волю, так они замучают-задавят всякого, кого только поймают. Откуда такое, кхм, человеколюбие?

— Ты помнишь сказку про аленький цветочек? — вдруг спросила меня дьяволица. Я кивнул в ответ.

— Думаешь, он сам разросся до таких размеров? Жрал, как не в себя?

Дьяволица кивнула на корчившегося под ее ногами грешонка. Сейчас он уже не выглядел столь массивным, что часом ранее. Уверенность и самолюбие сменились визгливым, жалким заискиванием — словно вместе с частью потрохов Биске удалось вырвать у него с корнем и все самоуважение.

Я же ждал, что чертовка скажет дальше. Дивясь моей непонятливости, она выдохнула и покачала головой.

— Попался же бестолковый на мою голову. Она что-то вроде его аленького цветочка. Он питался ее грехами. И питается до сих пор, оттого и сумел стать настолько… отвратительным, верно, Иоганн? Нравится под моим копытом? Я хочу почуять на нем твой крохотный, лживый язычок! — Она вновь придавила его, заставляя делать все, что только ей захочется.

— Ее грехами? — Я указал большим пальцем себе за спину, не скрывая сомнений. Казалось, что если у нее какие грехи и были, то разве что с гулькин хрен. — Ей же едва восемнадцать!

Я только что понял, что Майка, по самой сути, жестоко пытала ребенка. Захотелось вернуть все и остановить ее до того, как она натворит глупостей.

— Много ты о восемнадцатилетних знаешь, — не менее зло, чем прежде, фыркнула Биска.

— Ладно, допустим. Если у него все было так прекрасно и он мог расти, сколько влезет, зачем ему потребовалось на кого-то работать? Чтобы защитить ее? Правильно, Иоганн?

На этот раз он мне не ответил. Что ж, его осознанный выбор, я же продолжил:

— Тебе ведь уже терять нечего, верно? Биска вернула тебя к тому состоянию, в котором ты был много… дней, лет? Не знаю, кучу времени назад, верно. Но ты все еще жаждешь, чтобы мы ее не добивали. И молчишь.

— Я рассказал все, что знаю! — выплюнул бесенок, теряя последние остатки воли. Где-то на грани его крохотной тушки перла со всех сторон детская, ничем не прикрытая истерика — будто он сейчас плюхнется на пятую точку и изойдет на нет слезами.

— Не все, — поправил его. — Я просил от тебя назвать имена тех, кто заставил тебя бегать по адресам и уничтожать компрометирующие улики. Ты сказал при первой нашей встрече, что хотел встретиться со мной. Значит, у твоих хозяев были четкие инструкции насчет меня?

Я опустил к нему оттопыренный мизинец, будто предлагая прямо здесь и сейчас примириться. Святочертый моего жеста не оценил, скорее всего, даже не понял.

— Давай сделаем так. Ты расскажешь мне все, что знаешь. Я мог бы убить тебя…

— Болезненно, — заверила Биска, хищно ухмыльнувшись. Она как будто уже представляла, какой аттракцион мучений сможет ему устроить. Иоганн сглотнул.

— Но оставлю тебя в живых. Накажу Биске, чтобы она держала тебя… в приемлемых условиях. И как-нибудь, но окажем помощь твоей девчонке. Договорились?

Словно у младенца, его глазенки заблестели, я же поймал на себе недоумевающий взгляд дьяволицы. Подобные пакты ей точно не нравились. Грешонок вцепился в мой палец, отдаваясь на откуп сплошному доверию.

— Если так… обещаешь? Слово даешь?

— Мамой клянусь! Ну, говори же.

Он выдохнул. Где-то внутри этого порося по-прежнему боролось желание остаться верным до конца, пусть даже и ценой жутких унижений. На мою радость, победило иное.

— Ладно, раз так, тогда слушай. — Иоганн мерзко захрюкал. — Дня три тому назад мне велели передать деньги и письмо эльфианцу, что тут жил. Догадываюсь, что ты уже встретился с ним. Вероятно, его постигла печальная участь.

— Деньги сам передавал? — спросил я, он отрицательно затряс головой.

— Через Ночку. Другие меня не видят, для этого требуется быть либо темным магом, либо меченным преисподней. Ты же знаешь и сам.

Я кивнул в подтверждение его слов. А Биска-то говорила — аленький цветочек! Выходит, девчонка нужна ему еще и для ведения дел? Вполне удобно получалось: мило выглядящая девочка-коровка, в которой никто не заподозрит дурного. Большая грудь, крепкое телосложение — мало ли, зачем девица время от времени наведывается в притоны, подобных тому, где жил эльфианец? А если что, она сможет о себе позаботиться. Не думаю, что кто-то в здравом уме решит связываться с огненным магом, едва только увидит ее фокусы. Сарказм внутри усмехнулся, кивая на обугленную тушку, мол, девчонка, может быть, и выглядит простой, как три копейки, но вряд ли в живых оставались те, кто успевал встать у нее на пути. Не будь с нами Майи, кто сумел бы отвести ее первый удар? Что-то подсказывало, что выжила бы после него разве что Биска, но уж точно не я.

— Хорошо, — кивнул, — продолжай. Ты ведь наверняка не к каждому в посыльные нанимаешься, верно? Хорошо за такое платят чертям? И чем?

— Душами, — ответила за него Биска прежде, чем он успел разинуть свой поганый рот. Отвернулась, будто мысль о подобной плате была ей неприятна и противна. Я же лишь пожал плечами — раз Иоганн не опровергает ее утверждение, скорее всего, так оно и есть. Спрашивать, зачем демону нужны души, зря слова по ветру трепать; тут уж и ребенок догадается.

— Те, кто желал тебя убить, состоятельные люди. — Он как будто решил идти издалека. Будто даже уменьшившись до размеров простого грешонка, все еще таил попросту меня запугать.

— Говори яснее. — Я нахмурился, не собираясь позволять ему подобной глупости. Биска даже без моего знака придавила поганца, потом еще раз и еще. Лицо дьяволицы светилось самой настоящей неподдельной радостью. Неужели это в самом деле так здорово — давить сородичей?

И кто эти самые состоятельные люди? Уж не Евсеевы ли? Если рукой моей так называемой сестры было написано письмо, в котором меня требовали самым банальным образом убить…

Святочертый сдавленно хрюкнул, прежде чем ответил.

— Они состоятельные, но не благородные, — выпалил он.

Я едва не подавился от возмущения, но лишь кивнул, соглашаясь с его доводами. Правда, если так, то это выводило моих кровников из-под подозрения. Или же, как раз наоборот, только подтверждало их участие в заговоре? Через третье лицо, дабы не светиться…

— Ну так и кого нам искать, ты нам скажешь? Имена, пароли, явки. — В моем голосе слышалось неподдельное раздражение. Если этот поганец продолжит водить нас за нос и ходить вокруг да около, предложу Биске испытать его как подушку под ее симпатичную задницу. Думаю, она оценит подобный метод унижения.

Он собрался с духом, закрыл глаза, выдохнул сразу, будто в надежде выплюнуть давно сидящие на языке слова.

— Его звали Ушин. Дмитрий Ушин. Он дал мне и письмо, и перстень, который должен был стать залогом обещания — платы за твою смерть.

Я закусил губу, посмотрел на Биску, словно в самом деле надеялся, что она сейчас хлопнет саму себя по лодыжкам и воскликнет, что знает каждого Ушина в этом городе. Чертовка радовать меня не спешила и, казалось, недоумевала, не особо понимая, почему я столь пристально смотрю на нее.

— Как ты сказал? Ушин?

Майка вышла из ступора. Адский песок заскрипел под ее ботинками, я же весь обратился в слух. Ну следовало догадываться, что Майя как минимум знает всех благородных хотя бы в этом городе и какую-то часть их неблагородной прислуги. И что-то подсказывало, что Димчик-дудимчик — как раз из второй категории.

Иоганн решил не тратиться на слова и попросту кивнул в ответ. Лицо огненной дочери Тармаевых приняло задумчивое выражение.

— Ты его знаешь?

— А разве ты нет?

На лице девчонки отразилось удивление. Что ж, надо отдать должное, у меня пока еще не было времени бегать с телефонным справочником и вызнавать, кого, как и где зовут. Я пожал плечами, Майя выдохнула, подходя ко мне все ближе и ближе. От нее теперь пахло не дорогим парфюмом, а жженой кожей, грязью и потом. Сам не знаю почему, но ее вид меня заводил, и я почуял, как моя юная мужественность откликается на такую близость ее тела.

— Ушин — начальник стражи у Евсеевых. Он тогда едва не приказал выпороть нас обоих, когда мы разбили какую-то страсть какую дорогую вазу. Уже не помню, кто тогда заплатил, мой отец или твой…

Теперь понятно, откуда я должен был его знать. Все к одному сходилось: мне следует нанести визит вежливости сестренке и спросить ее хорошенько, как же так вышло, что она пишет за моей спиной столь чудовищные записочки.

Майя же лишь покачала головой, когда я попытался ее обнять и прижать к себе. Обвела взглядом окружающую нас преисподнюю — память о том, что с ней здесь случилось, не давало покоя, а душевное спокойствие для собственной сохранности требовало убраться отсюда как можно дальше и как можно раньше.

Я понял ее без слов, поднялся. Иоганн рванул в сторону, будто получил столь долгожданную для себя свободу, но Биска поймала его за хвост, подняла над собой.

— Ты же… ты же обещал!

Он запищал отчаянно, зло и не скрывая обиды. Биска напряглась, но я лишь махнул рукой, нагибаясь и беря Ночку на руки.

— Ты обещал! — снова напомнил мне он, будто я уже успел забыть. Лишь ухмыльнулся ему в ответ и отрицательно закачал головой.

— Разве ты не знаешь правило, что демонам нельзя доверять?

— Ты обещал! Ты слово дал! Ты не демон! — Грозный убийца и подчищатель чужих просчетов сейчас верещал, словно малое дитя. Я его уже не слушал, лишь краем глаза видел, как Биска вытащила из недр своей сумки не в меру большую для огурцов и не в меру маленькую для Иоганна банку.

Майя прибилась ко мне, взяла за руку, я тут же понял ее молчаливый вопрос.

— Я демон лишь наполовину. Так что исполню данное ему слово лишь наполовину. Девчонке окажем помощь — какую сможем.

Майя лишь неопределенно кивнула в ответ.

Глава 10

Доктор, к которому привела нас Мая, осматривал девчонку пристальным взглядом, щурясь, приговаривая и то и дело качая головой. Время от времени он поднимал взгляд, бросал его на затихшую Маю — не понимать, кто стал причиной таких увечий он не мог. Но он молчал о своей догадливости — интересно, сколько же ему платили за молчание?

Много, заверила меня потом огненная дочь Тармаевых. Доктор ей не нравился — слишком суетливый, слишком любопытный, слишком себе на уме. Будто он всю свою жизнь, до того, как примкнуть к благородному дому только и занимался тем. Что коллекционировал эти самые «слишком», чтобы сейчас их все вплести в свой характер.

Он ей не нравился, но дело своё знал.

— Жить будет? — я спрашивал, сам не зная зачем. Даже если она выживет — что дальше? Буду ходить к ней с розочками и открытками по воскресеньям? Желания не было никакого. Может. С виду эта девчонка и выглядит невинно — но ведь от её грехов сумел разрастись до воистину чудовищных размеров Иоганн.

Если, конечно же, Биска мне не солгала — кто знает, что там у дьяволицы на уме?

Я выдохнул, когда мы покинули тесный и душный плен «приёмного покоя». Врач словно мечтал о собственной клинике, а потому кухня, где кисли вчерашние щи гордо звалась операционной, грязная прихожая — приёмным покоем. Любопытство плясало на языке спросить у него, чем же тогда является его личный домашний сортир, но я каким-то чудом удержался.

Велес так и не пришла в себя.

Мая будто всю дорогу спрашивала меня, почему я решил выполнить эту часть сделки? Что мешало мне оставить умирающую девчонку в аду? Зачем нужно было оказывать ей хоть какую, а помощь?

Я не знал. Я даже не чуял себя хоть сколько-то ей обязанным.

— Так было нужно, — я ответил на очередной немой вопрос пламенной чародейки.

— Кому нужно? Тебе? — недовольство забурлило в ней с новой силой. Ярость вперемешку с какой-то неестественно дикой ненавистью заглушала в Тармаевой всё. Даже любовь ко мне.

Биска лишь присвистнула, я же обернулся, попытавшись прочесть, что же за это время успело измениться в моей девчонке так сильно?

Ей хотелось крови. Список её состояний пополнялся с каждой секундой очередным зарядом дебаффа гнева. Мая тяжело дышала, не ведая, куда выместить накопившуюся в ней злость.

— Наша девочка-факел вот-вот изойдёт на огонь, словно свеча, — поддразнивающее начала за её спиной дьяволица. — Того и гляди — попросту вспыхнет!

— Захлопнись! — Мая резко развернулась. Её глаза угрожающе сверкнули, словно она собиралась продолжать их недавний спор. И так бы оно и случилось, если бы я сызнова решил не вмешаться.

Я громко, что есть сил, свистнул — уверен, спящие в своих кроватках люди мне были крайне благодарны за такое проявление уважения к их сну. Но мне на самом деле было плевать — просто требовалось привлечь внимание девчонок к себе.

Я умиротворяющее выставил перед собой руки, будто говоря, что я здесь лишь случайно, не бейте, лучше обосс… выслушайте. Словно гора, я двинулся на Маю, успев перехватить её руку с заклинанием до того, как она чуть в испуге не одарила меня пламенной затрещиной. Зря я, что ли, ловкость вкачивал?

— Мая, малыш, я тебя не узнаю. Что с тобой?

Шаг, ещё шаг, и вот я уже прижал её к стене массой своего тела. Надавил руками на плечи, после же притянул к себе, словно маленького воробушка. Мая, напряжённая, что струна, в тот же миг обмякла в моих объятиях. Выдохнула с облегчением, будто моя ласка смахнула с её спины тяжёлый груз.

Слёзы побежали по её щекам — совершенно детские, крупные, размером с дробину. У меня получилось успокоить её так в прошлый раз, получилось и сейчас — только теперь уже всё было иначе. Она жалась ко мне, словно дождавшаяся своего хозяина собачонка: наверно, прикажи я ей прыгать, она лишь спросит как высоко.

— Ты меня больше не любишь? — горько и не без надрыва проговорила она, глотая очёредные рыдания. — Такую?

Я похлопал её по спине. Женские истерики — это то, чего я никогда терпеть не мог. А потому их следовало давить в зародыше.

— И такую он тебя полюбит, и этакую — у Биски на языке будто сидела сама язва. — И в такой позе, и в эдакой…

Я шикнул на дьяволицу, заставив её замолчать, та же лишь махнула на нас обоих рукой. Будто говоря — что взять с простых людей? Но не заметить завистливый огонёк, мелькнувший в глубине жёлтых глаз я попросту не мог. Моих объятий ей хотелось не меньше, чем Тармаевой.

— Просто я привык видеть тебя другой. А сегодня в тебя будто бы бес вселился, — она всё ещё не выпускала меня объятий, словно боялась, что стоить ей лишь дать мне хоть крупицу свободы — и я исчезну, улечу, испарюсь. Ей как будто не хватало, чтобы Рысев-бывший, вертевшийся рядом с ней, попросту был рядом.

Моя рука скользнула ей под блузку. Доктор, из «больницы» которого мы только что отчалили сумел отыскать среди своих запасов сносную новую одёжку для Маи: как будто знал, что однажды она пригодится. Девчонку же, кажется, бесило то, что он оказался бесконечно прав в своей предусмотрительности.

Ночной Питер был прекрасен, как и всегда. Уличные фонари встречали нас ярким светом. Навстречу спешили редкие прохожие. Жужжали рекламные феи, цепляясь то за мой китель, то за полы Майкиной блузки — словно желали предложить нам шоколадный батончик извечного наслаждения и газировку достоинства.

Биска грязно ругалась, стоило им коснуться её — видать, для них она не была совсем уж пустым местом. Интересно, как же будет выглядеть тот торгаш, что умудриться втулить свой товар даже чёрту?

Я не знал.

Как и не знал, куда мы даже теперь шли. Ноги, по крайней мере, умоляли, чтобы я прямо сейчас двинул в сторону офицерского корпуса и под любым предлогом проник обратно. Кровать, мягкость которой я успел познать разве что минут пять от силы, звала меня пуще прежнего. Тут уж никакая сапфировая настойка не спасёт.

Тело же хотело иного.

Молодость требовала схватить Майку, поднять её на руки, закружить в дивном танце, рассмешить щекоткой, утонуть во взгляде её влюблённых глаз, наслаждаться красотой её улыбки.

Ей хотелось почти того же самого.

За страстью она готова была спрятать страх — перед самой собой. Неприятным червём, он вился в её душе, не давая покоя, пробуя несчастную на вкус. Пытаясь забыться, она отдалась на волю чувств — те быстро взяли своё.

Она схватила меня за руку, потянула за собой. Словно влюблённые подростки мы скрылись в темноте арки. Я прижал её к стене, мои руки уже лезли ей под блузку, силились справиться с застёжками. Биска, стоящая неподалёку, взирала на всё это с крайне мрачным видом — как будто её не позвали на общее веселье.

Мне вспомнилось, как Майа вела машину и взбудоражила точно так же укрывшуюся в тенях влюблённую парочку. Повторять их судьбу мне хотелось меньше всего, а потому я поволок её дальше.

Она висла на мне, словно лишилась сил. Маленькой девочкой ждала, когда я возьму её на руки — что ж, отказать ей в этом было трудно. Обняв меня, ткнувшись лицом в грудь, она блаженно закрыла глаза и улыбнулась. Я кивнул демонице, позвав её на наш маленький праздник жизни. Биска раскачивала хвостом из стороны в сторону, тёрла в привычном жесте рога и странно лыбилась: оставалось только гадать, какие пошлости роились в её черноволосой головке.

На наше счастье, за углом соседней улицы оказался маленький парк. Он встретил нас закрытыми воротами и спящим сторожем — в конце концов, кто осмелится гулять по тропинкам Заблуд-поляну? Словно желая завлечь побольше зевак и туристов, рекламный буклет гласил, что в год здесь пропадает по три-четыре десятка человек, и это только тех. О ком заявили…

Нас такие ужасы ничуть не пугали. Столкнись мы сейчас хоть с самим воплощением Бермудского Треугольника — у него не получится нам помешать.

Мне думалось, что лавочки оккупируют бездомные, но здесь ими даже и не пахло. Ночной Петербург хранил чистоту. Скоро он проснется, разбудит доходяг-рабочих, пинками выгонит их к станкам и рабочим столам, ну а сейчас он весь, целиком и полностью, принадлежал нам.

Фонари не светили — сидящие внутри бесы видели десятый сон. Повезло стервецам: иные их собратья пышут всю ночь без передыху.

Мы выбрали беседку поудобней. Маленькая, небольшая, как раз на троих, у озера. Днём здесь играли с детьми, кормили гусей на пару с лебедями, а может и наоборот. Мы же задумали найти ей иное применение.

— А вдруг… нас увидят? — немного стеснённо, озираясь по сторонам, спросила Майка. Она словно возвращалась к своему привычному амплуа стесняшки. Я огладил её грудь, одарив её шею поцелуем. Майка вздрогнула, зажмурив глаза, словно готова была вот-вот растаять.

— Разве, — ответил ей, — тебя это когда-то волновало?

Мы сплелись в единый клубок, беззастенчиво предаваясь любви. Она топила в страсти свои страхи, неуверенность, простую детскую влюблённость, я же в свою очередь наслаждался мягкостью её груди, теплом её тела. В конце концов, если я тот, кто может дать ей чудодейственную пилюлю успокоения таким необычным образом — разве можно нас судить?

Биска недолго держалась в стороне. Она жаждала присоединиться, и сразу же, едва утомившаяся Майка слезла с меня, накинулась на меня, будто одичавший зверь. Красный, тугой хвост будто плеть щёлкал Тармаеву по обнажённым ягодицам — словно та оказалась в аду и её наказывали за все грехи мира. Дьяволица была ненасытна — ей хотелось быть сверху, снизу, сбоку — страшно даже представить, какие ещё позы могла знать сама дочь Сатаны?

Утро застало нас уставших, вымотавшихся, готовых продать всё, что угодно за подушку с одеялом. Я так точно был готов забыться в плену сладкого сна — мешали мне разве что две девицы разом. Словно ночная мгла пробуждала в них сокровенные фантазии, кои им выпала честь осуществить прямо здесь, прямо со мной.

Сейчас они лежали по разные стороны от меня, жадно прижавшись — я в какой-то миг ощутил себя одеялом. Ни одна из них не собиралась делить меня с другой. Я не мешал им спорить — пусть только не дерутся.

На грани здравого смысла билась шальная мысль, что с первыми лучами солнца Белые Свистки могут начать свершать дневной патрульный обход — интересно, что они скажут, найдя нас здесь троих?

Я был уверен, что признав в Майе дочь Тармаевых, они лишь отдадут честь и упрутся восвояси, но пересудов этому городу добавят…

Биска вдруг открыла глаза. Будто поняв, что свершившееся ночью — не хмельной сон, она сладко зевнула, проверила рукой — не истёрлось ли за ночь моё достоинство. Ей нравилось с ним играть, касаться его, нежно теребить. Словно она подготавливала его для очередного захода.

Я мягко отстранил её руку — может быть, в ней ещё и плескались силы, а вот я был на грани изнеможения. Можно было бы попросить той сапфировой дряни — хотя бы пару глоточков, но что-то мне подсказывало, что дьяволица покажет мне дулю. Или скажет, что пить сей нектар слишком часто — очень вредно для людей. Скажи она так в самом деле и я бы даже не стал спорить: на это попросту не осталось сил.

Демоница огладила кубики пресса на моём животе, словно ей хотелось хотя бы просто касаться меня. Я приобнял её, отвечая на ласку. Подвинувшись к самому моему уху, она горячо зашептала.

— Знаешь, живчик, я боялась, что ты поступишь иначе.

— А? — я не сразу понял, о чём говорит чертовка, но пришедший на ум Иоганн тут же стал напоминанием. Я лишь кивнул ей в ответ.

— Биска, ты же против того, что люди держат твоих сородичей в рабстве, — упрёк, сидевший у меня на языке, решил бркнуть в открытые для этого уши. — Но ты собираешься держать Иоганна в плену? Не убьешь? Будешь измываться?

— Буду, — она сладко потянулась, нисколько не чуя за собой хоть сколько-то малой вины. Встала, похрустела костяшками пальцев. Её дивная, женственная фигурка манила взор. Ложбинка её промежности сызнова пробуждала во мне желание — навалиться и показать дьяволице, кто тут настоящий хозяин.

— Буду, потому что это не рабство. Это закон сильного.

— То есть, когда он был сильнее тебя, правильно, что ты лежала под его копытами?

— Лучше тебе быть поосторожней в словах, живчик, — в её голосе прозвучала неподдельная угроза, она же сама нахмурилась. Легкое, хорошее настроение с её лица будто корова языком слизнула, я же понял, что эта тема для неё болезненна.

— Дьяволица всё же снизошла до разъяснений.

— Он не родился святочёртым, он им всего лишь стал. Он не был никогда сильным — лишь забрал чужую силу. Понимаешь?

— Не очень, — честно признался я.

— В Аду не отбирают силу у других, чтобы стать могущественней. Её добывают в кровопролитных стачках. Или хитростью, интригами, подкупом, шантажом. Разве в твоём мире демоны не точно такие же?

— Да как бы тебе это помягче сказать… — я чуть приподнялся и потеребил затылок. Мая сползла с меня, и тут же проснулась. Девчонка поправила чёрные волосы, разметавшиеся по моей груди, привстала, проморгалась.

Ей будто не верилось, что вчерашнее — не дурной сон, в было на самом деле. На её милой мордашке отразилось нечто очень похожее на панику, но она увидела моё лицо и разом успокоилась.

— Можно я полежу так ещё пять минуточек? — спросила она. Биска вздохнула, а я понял, что этот разговор лучше отложить на будущее.

— Разве тебе есть куда спешить? — небрежно спросил я, чуя, как мне до жуткого не достаёт часов. Казалось, мы занялись любовью всего двадцать минут назад, но ведь прошло уже несколько часов. Сон, всё ещё бродивший в наших умах, неприкаянным вурдалаком требовал удовлетворения. Я силился заверить этого вампира, что я в обязательном порядке выполню и даже перевыполню едва ли не любую его просьбу.

Но потом.

— Есть, — она снова зевнула, сызнова ложась на меня. Тёпло её тела было приятным и до безумного нежным. Мне нравились её непроизвольные движения — мягкие, лёгкие, естественные. Грудь подушками упёрлась в меня, царапали живот возбуждённые соски.

Ещё вчера бы я сказал, что от Майки пахнет девочкой-подростком, авантюристкой. Сегодня я мог с уверенностью сказать, что она пахнет самой настоящей женщиной.

— В институт благородных девиц?

Она лишь отрицательно покачала головой на мой вопрос, потёрлась носом о плечо.

— Домой. Отец запретил мне выходить из комнаты. В прошлый раз его едва не хватил инфаркт — я не хочу, чтобы он волновался ещё больше.

— Тебе тоже следует поднимать свою ленивую задницу, живчик, — напомнила мне Биска. Думаю, в твоём этом офицерском мучилище тоже не принято, чтобы студенты оказывались в его стенах лишь под самое утро.

Я кивнул, сызнова вспомнив бурную юность. Да уж, годы студенческие запомнились как раз головной болью от перенапряжения и желания выучить всё за одну ночь, весёлыми попойками, неумелыми во всех отношениях первокурсницами. Должен признать, сызнова познавать все прелести бурной молодости было до страшного приятного.

Мы расстались с Майкой у метро. Едва завидев автомобиль такси, она тотчас же велела водителю задержаться, обхватила меня за шею обоими руками, зажав в объятиях. Выпускать меня ей не хотелось. Словно крайним воспоминанием она оставила поцелуй на моих губах, прежде чем усесться на заднее сидение.

Я провожал её взглядами и лишь гадал, каким образом ей удастся выкрутиться. Тармаев старший наверняка уже знает, что дочери не было дома. Устроенное нами световое шоу вряд ли осталось без свидетелей — старик точно догадается сложить два и два. Я покачал головой, потирая глаза — чуял я, что наша нежданная вылазка притащит на хвосте ещё не одну проблему.

Биска же была как будто сама непосредственность. Юркнула прочь у ближайшего телефонного аппарата, лишь её хвост проказливо показался из трубки. Сказала, что она ещё обязательно явиться, а сегодня — пусть будет просто сегодня. Должен же быть и у меня выходной от приключений?

Я добирался пешком, чуя, что с каждым шагом меня покидают силы. Я давал себе обещания — одно нелепее другого. Звучала похвальба, что едва мы только окажемся в застенках нашего альма-матер, как завалимся спать. Память лишь качала головой, не уставая твердить, что вместо свидания с подушкой меня ждут как минимум уроки.

Максимум поджидал меня едва ли не у врат офицерского корпуса. Мне казалось, что все остальные юноши, забыв про столь сладкие утренние часы сна прилипли к окну и ждут, что будут дальше.

Молодчики — все сплошь разодетые в форму служителей училища, ухватили меня с обоих сторон. Крепкие, что твои дубы — на таких пахать надо. Я не сопротивлялся: какой был в этом толк? Встречать меня вышел лично инфантер-генерал. Николаевич хмурил густые брови, зло пыхтел в свои усы. Ему явно было что мне сказать и в чём упрекнуть — и я отдавал должное его праву.

Но седой ветеран былых высот оказался куда мудрее, чем мне показалось поначалу. Качнул головой, сгоняя с самого себя первый порыв злости.

— Отвести в комнату. Дать на сон два часа. Рысев, я жду тебя в своём кабинете — умытого, чистого и проснувшегося, — он склонил голову. — Понял меня, мальчишка?

Я лишь сдавленно улыбнулся и кивнул ему в ответ, чуя, как во мне плещется самый настоящий океан благодарности к чувству его такта.

Но разговор, я чуял, будет непростым…

18+ версия сцены — #266811/2416807

Глава 11

Мне казалось, он будет вышагивать, как на параде. Вместо этого старик предавался самой обыкновенной пожилой неспешности. Кряхтел, опираясь на трость, перекладывал одну бумажку за другой, шевелил усами.

Каждое его движение будто говорило, что у меня обязательно должно быть оправдание.

— Надеюсь, — вдруг подал он басовитый, командирский голос, — у вас есть оправдание.

Я кивнул. Григорий Николаевич прочистил горло. Он как будто желал показать, что у него в заднем кармане брюк припрятано все время мира. Я могу молчать столько, сколько мне заблагорассудится.

Я же судорожно перебирал в голове все, что приходило в голову. Любой довод казался бесконечно глупым под мудрым, почти отеческим взглядом генерала. Потому что офицер рассмотрит каждое слово, прежде чем сделать неутешительный вывод.

— Поймите, юный князь, я готов поверить, что у вас вечером вдруг обнаружились неотложные дела. Готов принять, что ради этого вы рисковали шеей. Шутка ли! Пятый этаж, выстрелы инквизаториев, погоня на угнанном автомобиле от грузовика…

Я хотел что-то вставить в свое оправдание, но он остановил меня жестом.

— На угнанном, на угнанном, можете даже не искать оправданий. Видели?

Он бахнул о крышку стола свернутой газетой. Словно нашкодивший мальчишка, я развернул положенный передо мной ворох бумаг. На первой полосе журналист, зайдясь в сенсационном экстазе, спешил поведать о случившемся теракте. Маленькая подпись хитро подмигивала, обещая еще больше обескураживающих и сногсшибательных подробностей на третьей страницей.

Заметив мое замешательство, Николаевич снова прочистил горло и раскрыл нужный лист сам — там говорилось об оставленном на улице Седых Техников автомобиле, что был угнан этим же вечером. Видимо, едва только все шокирующие детали нападения Никсы сошли на нет, кто-то подсунул под нос этому же журналисту новый сюжет. Если верить написанному, то Майка была великим автоугонщиком, хоть сейчас игру делай. А из офицерского корпуса было похищено… а вот что-то, да похищено.

Он встал у меня за спиной, склонился. Облокотившись обоими руками на стол.

— Рысев… можно просто Федя, я полагаю? Так вот, Федор, вы навлекли не только на свою голову, но и на мою целый ворох, как бы это помягче выразиться-с? Неприятностей, да.

— Хотите, чтобы я попросил прощения? — хрипло проговорил. Старик же мне в ответ лишь удивленно вскинул брови.

— Каков наглец, а? Нет, я не желаю слышать ваших извинений. Желаю только оправданий.

Я вновь выбрал не самый удачный вариант. Мое молчание действовало Николаевичу на нервы, но он терпел. Ему стоило лишь щелкнуть пальцами, и, будто два брата из ларца, выскочат инквизатории. При своих ружьях, мантиях и, наверное, даже личных чертях. И про птичку не забудут. Удерживали от этого шага его разве что только личные принципы.

Словно с каждым мгновением все больше и больше выходя из себя, он запыхтел, пока не сдался, отойдя в сторону.

— Молчишь, значит? Это хорошо. Хорошо, да-с. — Он снова повернулся ко мне лицом, закивал. — Из тебя мог бы получиться разведчик. Вот только разведчики не мнутся, что баба со своими титеньками.

— А что, если я скажу, что это было делом чести? — подняв глаза, наконец проговорил. Он поймал мой ответ, пожевал губами, будто пробуя на вкус.

— Дело чести, говоришь? — Николаевич вдруг нагнулся почти что к самому моему лицу. — Дуэль?

Я судорожно перебирал все то, что со мной произошло вчерашним вечером. Назвать хоть что-то из этого достойной дуэлью можно было разве что в лихорадочном бреду. Старик выдохнул.

— Значит, не дуэль? Но все равно дело чести?

Он выпрямился, опершись на трость, перебирая догадки, будто четки. Ну не мог же я ему сказать напрямую, что вчерашним вечером скакал по крышам в погоне за пытавшимися прикончить меня убийцами? Что, будто грязный мародер, я силой вломился в чужую квартиру в поисках того, что мне было нужно? Крепче сжал покоящийся на дне кармана перстень — вчера я показывал его каждой любопытной твари, принял две, если не три тысячи едких ухмылок. Указательный палец правой руки все еще помнил ожог от первого выстрела из той волыны, что подогнала мне Майка.

— Знаешь, когда мне принесли твои документы, я не хотел тебя принимать, Рысев. Да-с, не строй такое выражение лица, не хотел. Юноша с непонятно каким даром, лишенный наследства, род которого в опале у Императора. Беды тащились за тобой, мальчик, будто грязный хвост за лисицей. Ты думаешь, что я ничего про тебя не знаю? Знаю и предостаточно, да-с. Если бы за тебя не поручился ходивший подо мной в свое время Ибрагим Кондратьевич, ты бы никогда не прошел дальше двери.

Он отложил свою трость в сторону, плюхнулся на кресло, блаженно зажмурился: не иначе, как у него жутко болели ноги. Я пытался прочесть старика еще раз, будто забыв, что было в прошлый раз. Сейчас нового ничего не произошло.

— Я в курсе, что умел твой батюшка, Федор. Он мог читать людей, словно открытую книгу. Не все, но очень многое. Думаешь, не знаю, что ты пытаешься сейчас провернуть со мной точно такой же фокус?

— Простите, — вырвалось у меня, Николаевич же затряс головой.

— Не прощу. По крайней мере, до тех самых пор, пока ты не расскажешь мне о своих причинах. Объяснений, мальчик, я хочу объяснений. Можно было бы сказать, что мной движет любопытство, да-с. Простой ты разгильдяй, место которого на свалке истории, или же благородный человек?

Вытащив бумагу из-под вороха папок, он прокашлялся, натянул на нос до смешного миниатюрные очки.

— Вот, почитаем-ка, что у меня есть на тебя. Твоя бумага скреплена печатями инквизаториев, а это значит, что ты у нас не простой человек, Федечка. Ты самым что ни на есть поганейшим образом в самую преисподнюю с головой нырял. Знаешь, поди, чем такие выходки заканчивались?

— Ибрагим мне рассказывал, — отозвался я.

Словно назло, всплыла в памяти та самая история с офицером, который не справился с данным ему поручением и до конца жизни мучился от приставленного к нему черта. Интересно, если ко мне приставлена Биска, то как она будет меня мучить? Еженощно высасывать из меня силы? Если через одно конкретное место, то я, пожалуй, очень даже буду не против…

— Рассказывал он тебе, — заворчал генерал в привычной для себя манере. — Вам, молодым, всяко кажется, что черта, как в тех сказках, дунуть-плюнуть да обмануть, как вокруг хера провести. А он вас потом в самый срам, прости Господи! — Николаевич вновь грохнул кулаком по столу. Эмоции рвались из него наружу самым настоящим потоком. Интересно, как же он тогда командует, если у него с ними так плохо? Как только его тактика начинает катиться ко всем чертям, лупит изо всех сил подчиненных?

— То, что с бесом у тебя договор, это сразу понятно. Как только на метку твою глянул, тут-то все и прояснилось.

— Да ну?

— Ну да, — в тон мне и издевательски ввернул старикан. — Думал, вошь какая, да-с? Ты не ерничай, мальчик, таких ерников тут не любят. Выкладывай все как есть, иначе вылетишь из офицерского корпуса еще быстрее, чем слетают портки с солдата при виде голой бабы.

Я тихо ругнулся про себя, но полез в карман. Что ж, если и было время выкладывать на стол все карты, то оно наступило ровно минуту назад.

Перстень заблестел серебром. Старик потянул к нему руку, но в тот же миг остановился, посмотрел на меня, будто спрашивая разрешения.

Я кивнул.

Григорий Николаевич будто таил надежды расплавить его взглядом.

— Неплохая работа. Но что это объясняет?

— День назад меня похитили.

— Так-так…

Он затарабанил пальцами по столешнице, хмурясь, не желая принимать на веру мои слова. В прочем-то, я очень даже его понимал: скажи мне нечто подобное какой-нибудь малолетний пацан, я бы тоже одарил его лишь снисходительной улыбкой. Но решил не сдаваться и идти до конца. Сказал «а», значит, за «б» и дело не должно встать!

— Вы правы, я заключил с демон… — вовремя прикусил язык, сглотнул. Представил, как неприятно заулыбается старик, если скажу, что меня сумела соблазнить Биска. — Заключил контракт с демоном. Он стал моим первым подопечным.

— Это было условием получения этой вот… бумажки? — Старик с какой-то одной только ему понятной ненавистью потряс листок, полученный мной лично от Сатаны. Я лишь кивнул в ответ. Пусть маленькая ложь останется лишь маленькой ложью и будет во благо. Не побежит же он, в самом деле, выспрашивать у отца всех нечистых, так оно было или не так?

— Значит, тебя похитили, но ты сумел вырваться из плена? Я бы мог спросить об этом у Ибрагима Кондратьевича, да он ведь твой слуга — подтвердит даже то, что ты на луну летал, если потребуется. Ладно, неважно. Предположим, ты был похищен, сумел вырваться из плена при помощи своих… бесовских сил. — Он вздрогнул, испытывая непередаваемое отвращение. Видать, и ему черти успели на раны насолить. А может, просто у служивых так принято — всячески поносить черта?

— Так оно и было, — устав от собственного молчания, подтвердил я.

— И после этого ты решил не обращаться к Белым Свисткам? Вернулся как ни в чем не бывало? Ладно, молчи уж, я газетами не только о стол шлепаю, я, случается, их даже читаю. Знаю про то, что случилось в доходном доме. И сколько голов в Белых Свистках после этого послетало со своих насиженных мест. Пожалуй, еще никто так успешно не истреблял коррупционеров на местах, как твое бездействие.

Он выдохнул и зажмурился.

— Поймите, молодой человек. Мне хочется вам верить. Но ваша вчерашняя выходка не просто аморальна, она ставит под сомнение мой авторитет. Инквизатории здесь вчера носом рыли землю в поисках беглеца, проверяли каждую комнату. Вам страшно повезло, что Тармаева-младшая сумела подтвердить, что вчерашнюю ночь вы провели с ней.

— Разве это не решило проблему?

Мой вопрос, казалось, взбесил его. Но он с трудом удержался от того, чтобы поднять голос. Отрицательно покачал головой в ответ.

— Бумажки — лишь мазь от мозолей для бюрократа, но все ведь всё понимают и на верхах. О, на верхах кто надо сделает какие надо выводы. — Наставительно подняв палец, генерал ткнул им в потолок, закатил глаза.

— Мы отбились от похитителей.

Я продолжил объяснение. Больше всего на свете сейчас хотелось чая и еще раз посмотреть в глаза Майе. Вспомнилось, как она, будто обезумевшая, с диким хохотом жгла людей и получала настоящее наслаждение от пыток. Их боль ее заводила, обращая девчонку в куда большую дьяволицу, чем была даже сама Биска. Не ровен час, я получу на выходе вторую Катьку Менделееву. И с этим надо что-то делать.

— Не витайте в облаках, продолжайте, — остановил поток моих размышлений уставший ждать Николаевич.

— Простите. — Я кашлянул. — Не буду вдаваться в излишние подробности, но перед смертью похититель выдал нам адреса своих конспиративных квартир и это кольцо. Я справедливо предположил, что участившиеся нападки на мой род — попытки убить меня, поджог дома, похищение Кошкиного Кольца…

— Утрата Кошкиного Кольца, — склонив голову вперед, поправил меня глава офицерского корпуса, но я был непреклонен.

— Похищение. И я намерен очистить честное имя своего рода, доказав это. Конечно, если смогу остаться под защитой стен этого чудесного заведения.

— Даже поступив сюда, молодой человек, вы умудряетесь найти приключения на свою задницу, даже просто решив выпить чаю с друзьями в соседнем кафе. Ну хорошо. Все, что вы говорите, выглядит как помесь правды вместе с фантастическим бредом. Допустим, я поверил каждому вашему слову. Допустим, выдохну и скажу, что вы прощены и можете спокойно идти на свои первые занятия. Что будет дальше, вы уже знаете?

Я знал, а потому скривился.

— Практика.

— Верно. — Старик кивнул, поправляя свои усы, выдохнул. Сложив руки замком, он положил на них подбородок. — Практика подразумевает, что вы должны будете…

— Я знаю, что она подразумевает, — нашел в себе наглости перебить старшего по званию, а потом прикусил язык. С кем-с кем, а с людьми, подобными Николаевичу, лучше немного поунять свой нрав. По крайней мере, до тех пор, пока не сравнимся с ним по влиянию.

— И все же, — настаивал генерал, продолжив объяснение: — Вы должны будете представить на всеобщий суд не только новообретенные вами способности, но и показать вашего слугу в деле. Показать. Насколько хорошо вы умеете им управлять, насколько хорошо усвоили первую науку. Вы ведь понимаете, в каком положении оказались?

Я кивнул. Тут и дурак бы понял.

— Неужели я первый ученик, у которого демон в подручных?

— Не первый. Как минимум, я знал за все мое время управления здесь, — он обвел руками стены своего кабинета, подразумевая весь офицерский корпус, — около десятка, а то и двух подобных вам. Но знаете, что отличало вас от них?

Я не знал, и Николаевич понял это по воцарившемуся молчанию. Он сейчас больше походил на довольного, сытого кота, что ведет разъяснительную беседу с попавшейся в его лапы мышью. И расскажет ей о каждом мелком просчете и неправильном повороте хвоста, прежде чем проглотит.

— В отличие от вас, они имели здравый смысл не показывать свои первые отметины и прятать их от чужих глаз. Вы же решили похвастать своей избранностью.

Я закусил губу, все еще не понимая своего просчета. Кто ж мог подумать, что минута славы может выпасть мне добрыми неделями проблем?

— Вижу, вы еще не ознакомились с уставом нашего заведения. Печально, Рысев, очень печально. Вот эта книжица. — Он вытащил из кипы остальных бумаг увесистый томик, положил передо мной и потыкал пальцем в обложку. — Вот она у вас должна была от зубов отскакивать еще до того, как вы навострили свои ноги перед мои двери. Но ладно: ваша метка — это одна из причин, по которой я велел вам заглянуть ко мне сегодняшним утром. Даже и представить себе не мог, что мне придется покрывать нерадивого ученика от проблем еще до того, как он начал учиться!

Старик откинулся на спинку стула, склонился, выдвинув ящик стола, принялся рыться в нем.

— Представить демона как подопечного — преступление? Не по уставу?

— Не по уставу, — передразнил меня генерал, вынырнув из-под стола с белым прямоугольником бумаги.

Мне казалось, что от нее исходило сияние. Попытался взглянуть на нее сквозь призму открытой мной способности видеть, из каких компонентов сделана вещь. Ясночтение подсказывало, что передо мной самая что ни на есть настоящая радужная бумага. Старик откупорил чернильницу, достал одно из начищенных гусиных перьев. Мне показалось, что лежащие поблизости ручки с карандашами смотрели на него с завистью: старикан явно и всякий раз отдавал предпочтение проверенным способам письма.

— Если ты притащишь демона на практику, то тебя под белые рученьки возьмут инквизатории да справедливо обвинят в темной магии. И будут правы, да-с!

Ого, так вот почему мой названный отец вышвырнул Франца. Странно, что не сдал властям. Кажется, я сейчас оказался в той же ситуации, что и он.

— Но вы ведь будете выдавать лицензии на найм. Выдайте и мне.

— Каков наглец! — Возмущение Николаевича теперь было более притворным, нежели настоящим. Не отрываясь от написания, он вновь бросил взгляд на устав. — В уставе ясно сказано, что мы не можем выдавать лицензии всякому, кто уже обладает одним или более прислужниками в момент обучения.

— И что же теперь делать?

Я чувствовал, что жизнь в очередной раз подвела меня к новой сделке. Генерал надул щеки, будто собираясь улететь на них от моего вопроса, как на воздушном шаре.

— Можешь снимать штаны и бегать, да-с. Но есть еще один вариант. — Он недобро улыбнулся. — Ты впечатляешь меня, Рысев. Что я слышал о тебе до вчерашнего дня и что ты сумел показать мне всего за один день, говорит лишь о том, что я должен дать тебе еще один шанс. Но! Погоди радоваться. На практику ты должен явиться со своим приспешником, которого только сумеешь найти. Такая же задача будет стоять и перед другими учениками. Как думаешь, справедливо будет, если я просто выпишу тебе бумагу?

— Не очень. — На самом деле, я думал иначе, но Николаевич ждал от меня именно такого ответа. Не будем лишний раз расстраивать старика, хоть, чую, самому мне это принесет те еще разочарования.

— Практика будет нескоро. Обычно — через две недели, в крайних случаях — через месяц. Если через месяц новоявленный офицер не сумел отыскать человека, который пойдет к нему добром на службу, то… никакой он в самый срам не офицер, вот-с!

Вопреки тому, что только что сказал, он положил передо мной собственноручно подписанный лист. То, что это та самая необходимая мне как воздух лицензия, было понятно даже без ясночтения. Я глядел на нее и не знал, как понимать происходящее.

— Я выдам тебе бланк. Он подписан, но сработает только в том случае, если ты сумеешь отыскать «кровнорожденного прислужника»

— Кровнорожденного прислужника? — Я нахмурился. Это еще что за новости. Николаевичу разве только что оставалось дивиться моей безграмотности и невежеству. Он покачал головой и выдохнул.

— Ох, юный князь, у твоего невежества хоть есть какие-то пределы? Кровнорожденные прислужники — это люди, которые имеют некое родство душ с твоим собственным родом. Они открывают истинные возможности только под управлением предназначенного им офицера. Тебе может показаться, что я требую от тебя невозможного. История знает лишь несколько офицеров с двумя, а то и одним таким прислужником. Но знаешь… — Он вновь задрал рукав своей рубахи. — Есть один офицер, которые сумел собрать из них едва ли не целую роту. Ты прорывной, Рысев. Уверен, ты сумеешь найти такого человека. Если же нет, то… лучше ищи средства и беги из страны, если не хочешь закончить точно так же, как твой отец.

Глава 12

Николаевич отпустил меня на занятия.

Смешно, как будто я мог сейчас думать о чем-то другом кроме того, что он мне сказал. Его слова так и крутились у меня в голове, не давая покоя. Я раз за разом, украдкой и чтобы больше никто не видел проверял, на месте ли лицензия из радужной бумаги и кровяных чернил. Ее присутствие в моем кармане грело душу и давало пусть ложное, но чувство спокойства.

Препод по тактике представился Родионом Александровичем. Был он излишне жеманен, артистичен, то и дело поправлял очки на носу, чем-то напоминая мне Биску. Та ведь точно так же от волнения терла собственные рога.

Ничего особенного он не рассказывал, лишь травил какие-то байки из своей жизни. Что и говорить, единственное, чего он хотел добиться на первом уроке, так это нашего расположения. Получалось у него скверно — аудитория, сидевшая перед ним, была больше заинтересована в изучении собственных тетрадей. Я же старательно выводил танки на полях своего листа — чем-то подобным мы развлекали себя в школе.

Истинный служитель, кровнорожденный прислужник. И как это понимать? Мне стоит ходить по улице, предлагать всем и каждому встать под мои знамена? Что-то с трудом я представлял себе напыщенных фанфаронов из высшего общества, что сломя ноги бегут по кабакам, заводам и прочим, где полным полно народу. Чтобы умоляя попросить бросить семью, работу, всю свою прошлую жизнь, дабы служить царю.

Я чуял, что это несправедливо: какой-нибудь Орлов банально вызовет одного из своих лакеев — наверняка каждый род держал при себе человека, готового грудью лечь, но пойти к мальчишке в служение. Что-то намекало мне, что Ибрагим — подобного же рода человек. Он за меня в огонь и в воду прыгнет, а если прикажу — так еще и выживет, не то что в вечное услужение подастся. Да вот только вряд ли он тот самый, что имеет родство душ с моим родом. Если бы все было вот так просто, то Николаевич даже бы раздумывать не стал, выдавая мне бумазею.

А вот калиграфичка показалась мне странной. Женщина, разодетая по-мужски, явно не пришлась по вкусу большинству, но форма была ей к лицу и очень хорошо подчеркивала стройную, хорошую фигуру. С ее лица не сходила насмешливая улыбка — едва ли старше нас самих, она смотрела на нас, как на неразумных мальчишек. Словно желая подчеркнуть свою необычность, она носила при себе шпагу — ярко блестела защитная чашка, манила схватиться резная, рифленая рукоять. Я попытался прочесть ее ясночтением, но то вновь пожало плечами, на этот раз заявив, что девушка передо мной слишком высокого уровня, чтобы я мог вызнать о ней хоть что-то кроме того, что она еще девушка.

Ну хоть так.

А вот физрук понравился всем без исключения и даже на меня сумел произвести впечатление. Плотный и толстый, он только выглядел неуклюжим. За неповоротливостью пряталась самая настоящая, едва ли не змеиная ловкость, а толстые руки хранили в себе хорошо раскачанные мышцы. Надо будет поучиться у него получше — он уж точно поможет мне прокачать силу на пару, а то и на целый десяток очков.

Полоска опыта, как назло, застыла на одном месте, не желая идти дальше. Мне казалось, что знания, какие нам будут преподавать, даже малейшая крупица, но должны были сдвинуть ее, но нет. Лог молчал. Неужели тут только за убийства начисляются? Тогда даже страшно представить, что за маньячка та самая калиграфичка. Как там ее звали? Ясночтение вытащило из моей памяти ее имя — Елена Игоревна. Класс — улан. Ну если она еще и на коне хорошо скачет…

Нам раздали учебники. Я свои сразу закинул в комнату, решив даже не открывать. По крайней мере, день, растраченный на знакомства с будущими вбивателями знаний в наши головы, оказался не богат на самостоятельные задания. Учитывая, что так называемая практика коим-то боком аж через две недели будет, то завтра на нас начнут усиленно и со всех сторон давить.

— Кофейку?

Дельвиг подловил меня едва ли у самого выхода, но я лишь отрицательно покачал головой. Надо было сгонять к Кондратьичу, благо, Майка мне его адрес оставила, да хорошенько его расспросить. Да и вчерашний кофеек у меня все еще поперек горла стоял. Женьку он даже не спрашивал — наша вытянутая шпала уже успел быстрее всех оказаться на улице, где сплелся языками сразу с двумя симпатичными девчонками. Не могу сказать, что осуждаю его.

Словно бы толстяку-писателю тоже нечем было заняться, он устремился на выход вместе со мной. Неуемно заверял меня в своей дружбе, я лишь кивал. Но, стоило лишь нам оказаться за дверями офицерского корпуса, как он замолк.

Леня с ног до головы покрылся испариной, когда увидел притормозивший у самой обочины автомобиль с инквизаторскими знаками. Водила, больше похожий размерами на гориллу в костюмчике, вынырнул, кивнул мне, приглашая сесть внутрь. Я выдохнул, сдерживая одно ругательство за другим.

— Это за нами, да? За нами? — Дельвиг не находил себе места, озираясь по сторонам, будто прося помощи. Те, у кого можно было бы ее попросить, искусно прятались по кустам и глядели во все глаза, что же будет дальше.

— Нет, Леня, боюсь, что сегодня мне одному придется посетить застенки этих уважаемых… людей.

Он вцепился мне в руку, стоило сделать в их сторону. Глядя снизу вверх, как будто и прощался со мной, и желал сказать, что не отдаст меня этим сволочам ни за какие коврижки.

Его настойчивость была детской и наивной, я же склонил голову набок.

— Все будет в порядке, бро. Они поболтают со мной о вчерашнем, этим все и закончится. Вечером уже буду тут, — говорил ему, словно малому ребенку.

Непокорность судьбе в его глазах таяла с каждым мгновением вместе с решимостью. Он дрогнул и отпустил меня, когда уставший ждать великан направился в нашу сторону. Я похлопал толстяка по плечу, он же задумчиво повторял новое для его уха слово «бро». Мне казалось, что еще мгновение — и обязательно увижу, как его голову посетит очередная вздорная, но по-писательски гениальная мысль.

Я плюхнулся на заднее сидение автомобиля, когда водятел открыл передо мной дверцу. В машине было накурено до невозможности. Я качнул головой, подумывая, что еще чуть-чуть — и сидящая рядом со мной женщина, высунув язык, заорет что-то вроде «чува-а-а-ак!».

Орать ей было явно не к лицу. Не выпуская сигареты изо рта, она уселась поудобней, смерила меня изучающим взглядом. С момента нашей прошлой встречи она нисколечки не изменилась.

Василиса Егоровна.

Тяжелая туша уселась за руль, автомобиль качнуло под его весом. Пристегнувшись по всем правилам, он пустил машину осторожным, медленным ходом. Закачалась смешная, казавшаяся нелепой плюшевая игрушка.

— Итак. — У нее был стальной, ничего не выражающий голос. Из кармашка водительского сиденья торчали карандашные наброски: Егоровна как будто ни на секунду не уставала рисовать адские просторы.

— Итак, — согласился я, кивнув в ответ. Если мне и сейчас начнут читать нотации, требуя объяснений, предпочту выпрыгнуть из машины. Старуха же, напротив, взвешивала каждое слово, которое собиралась сказать.

— Итак, мальчик, давай-ка кое-что с тобой проясним. Я не держу на тебя зла, что тебе удалось пройти то, чего ты пройти никак не должен был. Я нисколечко, ни на миллиметр, не в ярости от того, что ты взял в первые подопечные мою служку.

Поудобней расположился на своем месте. Ну если уж меня везут убивать, то пусть лучше везут с комфортом, я не против. Не то чтобы у меня было хоть что-то, что я мог противопоставить такому чудовищу, как Егоровна, но лучше буду решать проблемы по мере их поступления. Пока же еще только смотрел на величие Петербурга из окна дорогого, шикарного авто.

— Но сделаю тебе предупреждение. Я знаю, кто ты таков на самом деле. Злостный чужак, которого, ах-ах, мир не очень-то любит. Заметил, что ты не можешь прожить и пары часов без того, чтобы с тобой не произошло чего-нибудь опасного?

— Я просто собираю материал для книги. Хочу стать главным героем в произведениях одного моего круглощекого знакомого.

— Не ерничай. — Она нахмурилась, а у меня от ее взгляда все похолодело внутри. Она как будто желала сказать, что еще одна подобная выходка может очень плохо кончиться для меня. — Миру не нравятся выскочки, подобные тебе. А потому он будет пытаться избавиться от тебя всеми возможными способами. Ты будешь оказываться в самой гуще событий. Знаешь, как-то одна… личность заверила меня, что люди не куклы, но ломаются. Хочешь проверить, насколько быстро сломаешься ты?

— Вы были столь любезны, что оторвались от научных дел на благо всей Империи, чтобы просто предупредить меня? Вы к каждому, пусть и незваному, но гостю столь добры?

Она чуть ли не заскрежетала зубами. Лед, по которому я ходил, опасно затрещал, обещая вот-вот окунуть меня в самые пучины озера неприятностей.

— Тебе смешно. По крайней мере, пока что ты справляешься и даже делаешь кое-какие успехи. Но твоя жизнь висит на волосочке. Ты добился, чего хотел — попал в офицерский корпус. Наверно, чуешь себя недостижимым, под надежной защитой, словно в крепости?

Следовало отдать должное ее словам — пока самое скверное, что со мной случилось в застенках учебного заведения, так это неприятный разговор с мажористыми задаваками. А вот стоило сделать шаг в сторону, так тут едва ли не Ктулху спешил пробудиться прямо у меня под ногами.

— Вы ведь приехали не ради светской беседы. Если есть что-то сказать, то давайте обойдемся без вопросов о том, как у меня дела, и сразу перейдем к делу.

Егоровна зажмурилась, затянулась. Вокруг нее вились крохотные, едва ли не больше пальца чертята. Они бесстыдно скакали по старухе, неустанно взбираясь на ее грудь, запрыгивая на плечо, чтобы дотянуться до левого уха и нашептать еще одну щепотку свежей информации. Наверное, подумалось мне, тяжело слушать одно и говорить совершенно о другом одновременно.

— Как пожелаешь. — Она выпустила тугую струю дыма прямо на одного из неловких чертят. Тот зашелся кашлем, смешно замахал неказистыми ручонками, прежде чем рухнуть в подол юбки. — К делу так к делу. Вчера ты начал делать глупости — одну за другой. Сбежал из-под стражи, устроил самую настоящую погоню по улицам Петербурга. Знаешь, сколько заявлений получили Белые Свистки за твои гонки?

У меня чуть не сорвалось, что в этом повинна Биска, но я вовремя прикусил язык. Егоровна либо уже в курсе об этой ее выходке, либо жестоко накажет дьяволицу. Да, теперь она моя подопечная, но все еще находится в призывном рабстве у главы инквизаториев.

— Скажи, чего тебе надо? Ты умер там, откуда тебя притащило. Быть может, твоя жалкая душонка никогда не умела выбирать. А потому бухнулась в первое попавшееся тело. И оттого ты оказался на месте если и не самого настоящего неудачника, то его эквивалента. Ты выжил. Уже много-много-много раз выжил там, где оригинальный Рысев должен был бы сгинуть. Ну так и сиди, учись, наслаждайся обществом юных дев. Я хочу, чтобы ты забросил свои попытки понять, что происходит, кто виноват и…

Словно устав перечислять невозможное, Егоровна вдруг остановилась, резко вдохнула, а ясночтение во мне взорвалось, зашлось диким криком. Опасность была поблизости.

— Яков, останови! — успела выкрикнуть старуха, еще не понимая, что вот-вот должно случиться, вцепившись в дверную ручку. Тщетно — великан за рулем успел лишь неуверенно обернуться на окрик хозяйки. Его широкое лицо выражало только одно: недоумение. Зло ругнувшись, Егоровна схватила первого попавшегося ей под руку чертенка — едва не раздавленный, обиженно и плаксиво он пискнул.

Лобовое стекло автомобиля лопнуло, расползлось нитями трещин, прежде чем шофер взорвался кровавыми брызгами прямо у нас на глазах. Чертенок в руках Егоровны за миг до того успел разрастись широким слюдяным щитом — врезавшийся в него снаряд обратился в кривое, свинцовое блюдце. Затанцевал в воздухе, отскочив прочь.

Машину затрясло, словно в тяжелейший из штормов: сидевший за рулем мертвый великан склонился вбок, утянув за собой рулевое колесо. Взвизгнули колеса, загрохотав по мостовой. Позабыв обо всем, даже о собственной старости, спешили прочь от несущейся на них смерти бабульки-торгашки. Словно бумагу, автомобиль инквизаториев взрезал их хрупкие лотки со снедью, дождем вознося в воздух семечки, рыбу и что-то еще.

Егоровна вышвырнула из окна посеревшее в ее руках тельце бесенка. Остальные, крутившиеся по ней, боязливо дрожали. Вместо того чтобы бежать, ручонками хватались за края надежды и возносили молитвы самому Сатане, чтобы следующими оказались не они.

— Держись! — велела она мне, бросив через плечо, тут же приговорив еще двоих детей Ада.

Нашу машину смяло, будто за нее ухватился великан. Жестяная коробка корпуса скрипела, будто бумага под могучим, беспощадным напором. Нас же с Егоровной швырнуло в сторону. Машину подбросило в воздух. Как мяч, заскакав по мостовой, она потащилась, скрежеща, исходя искрами.

Я чувствовал себя мухой в гигантской ладони несмышленыша. Потехи ради он тряс кулаком, наслаждаясь чувством неизбывной власти, а меня колотило по ногам, рукам, плечам и животу.

Но я был жив.

Демоническая защита сработала на мне сама, даже без приказа, сумев сберечь от неприятностей. Боль обиженной девой мечтала надавать мне по щекам затрещин — чего только она для меня не приготовила! И ушибы с переломами, и раздробленные пальцы, и сотрясение мозга. А я вон как нехорошо поступаю с ней...

Словно раздосадованная тем, что зазря потратила одного из своих подопечных, на меня глянула лежащая на моих коленях старуха. Поправив волосы, нахмурившись и поправив задравшуюся юбку, она обеими ногами ударила по непослушной запертой двери. Ту вырвало, будто Егоровна только и занималась тем, что всю жизнь качала ноги.

Зеваки, спешившие на свежее зрелище, и доброхоты, притаившие в своих закромах желание помочь, спасовали, бежали прочь, когда глава инквизаториев вырвалась со своего места рассерженной горлицей. Ее как будто с ног до головы покрывало адское, горящее пламя; казалось, еще мгновение — и с нее слезет человеческая белая кожа, обнажив красные, мохнатые, сатанинские мощи.

Будто подарок с небес, в ее руки ухнула книга: таким талмудом можно было пришибить любого, ударь им по голове. Я вылез следом. Не так изящно и не столь спешно, но оставаться в покореженном куске металла посчитал ниже своего достоинства. Во рту саднило, жутко хотелось пить. Ясночтение молчало, ничего не говоря, будто выдохнувшись на одном только предупреждении. С ног до головы я был покрыт красной, липкой жижей — потроха водителя цеплялись к рукаву, мерзкими червями норовили разлечься на плечах, осесть кусками мяса в незакрытых карманах.

Я пообещал самому себе, что скину верх сразу же, едва представится такая возможность. И, наверное, часа на два-три запрусь в ближайшей уборной в попытках отмыться.

— Стой здесь! — велела мне старуха, вспорхнув, будто супермен под самые облака, стрелой метнувшись к ближайшему дому. Ага, конечно, ищи дурака! Не слушая ее, я бросился следом, даром что не умею летать.

На что я надеялся? Сам не знал. У убегавшего стрелка была фора по времени, скорости и расстоянию. Отшвырнув подобные размышления, я залил в себя демонических сил: те лишь крякнули в ответ, заявив, что сейчас утро, солнышко и вообще, чего я такой нетерпеливый и не могу дождаться, когда стемнеет? Но толикой силы все ж таки поделились.

Словно юный ассасин, я зацепился за фонарный столб, кинув тело выше. Чертенок, живущий внутри, казалось, готов был уверовать в святые силы, лишь бы только не видеть. Зеваки, коим за последние дни хватило всяческих зрелищ, лишь удивленно вскрикнули, глядя как я зашвырнул себя на крышу дома. Приземлился не самым удачным образом, кубарем прокатился по плитам черепицы, но удержался. На ногах я оказался меньше чем за секунду, бросил взгляд в сторону бушующей штормом Егоровны. Старуха, словно карающий ангел, нависла над чьей-то жмущейся в стену фигурой. Несчастный был загнан в угол, что-то лепетал в ответ. Вокруг него скакал самый настоящий хоровод чертей и бесов — безобразные, тощие, жирные, они зло сверкали бельмами глаз, скалили клыки, топорщили пятачки носов.

Я бежал, сам не зная толком зачем. Что мог сделать? Остановить Егоровну? А зачем? Спасти поганца? Опять же, за коими святцами? Он пытался ее прикончить, и, может быть, я и не против такого исхода для старухи, но она-то в своем праве.

Она жгла его потоками огня. Хлопала в ладоши, и бедолага заходился пожарищем, начинал перебирать ногами в надежде сбросить пламя. Я сделал себе пометку на будущее — лучше и в самом деле не злить лишний раз Егоровну, если не хочу оказаться на его месте. Что-то подсказывало, что она могла прикончить его щелчком пальца, обратить в головешку не хуже, чем Майка.

Дальше произошло то, чего не смогла предусмотреть даже повязанная с самим сатаной старуха, иначе она нашла бы способ это предотвратить. Несчастный, устав терпеть унижения, взорвался, разлетаясь ворохом мелких бабочек, искрами ударив прямо в лицо Егоровне. Глава инквизаториев успела прикрыться, но это мало помогло. Черти, еще недавно готовые разорвать поганца на куски, нелепо пытались ухватить спешащих прочь насекомых.

Он шлепнулся прямо из воздуха, рухнул передо мной на колени, уставился ничего не понимающим взглядом. Я же лишь сделал несколько неосторожных шагов назад, чуть не завалился вниз, прикинул расстояние. Отсюда до того дома, где стояла Егоровна, добрая сотня, если не больше метров.

Циркач, шепнуло мне на ухо ясночтение, тут же разевая перед глазами его раскидистую ветвь магических способностей. Помимо атлетики шестого уровня и гуттаперчевости седьмого, парень обладал магическими фокусами.

Включая телепортацию.

Пока что мне удалось показать самый необычный фокус в его жизни — увидеть меня здесь он явно хотел меньше всего на свете. Как и вообще кого бы то ни было другого.

Выстрел грохнул за мгновение до того, как я успел среагировать — пуля обожгла жаром, рассекла китель, оставляя тлеющую красным царапину. Что и говорить, в ловкости этот паршивец преуспел, а вот с умом у него оказалось не очень. Выстрел привлек к себе внимание своры чертей Егоровны. Старуха устремилась к нам пылающей кометой, в ее глазах плескалась сама преисподняя.

Циркача звали Митеком, я отчего-то знал его имя. Не иначе Рысев-бывший когда-то за свою жизнь встречался с ним.

— Курва! — Зло бросив ругательство собственной неудаче, он заметил несущуюся по его душу погоню и устремился прочь.

Я не стал ждать, когда Егоровна явится со своим черт-отрядом, ринулся за ним. Черепица хрустела под ногами, возмущенно крича, что ее здесь клали не для того, чтобы по ней всякие благородные и не очень скакали. Митек то и дело взрывался ворохом бабочек, и лишь ясночтение позволяло мне безошибочно определить, куда беглец решил перенести себя на этот раз. Он оставлял после себя ворох дыма, клоунские пищалки, конфетти — словно само бегство для него было настоящим представлением.

Пистолет в его руке заговорил вновь — я пригнулся лишь инстинктивно, уже после того как услышал свист пули. Василиса, парящая в воздухе, будто жаждущий крови коршун, вдруг качнулась — ее правое бедро окрасилось красным, заструилось кровью. Словно утка, перевернувшись в воздухе, на землю устремился подбитый чертенок. Второй обратился в кровавые брызги. Разом поубавившие пыл бесы уже были не столь резвы в своей погоне. Еще один чертознатец, догадался я. Отмеченный адом. Что-то подобных мне развелось в последнее время до самой горки.

Плюнул, перескочил с одной крыши ну другую, зацепился за край — пальцы соскользнули, я едва не рухнул вниз. Подтянулся, перебросил тело, схватился за перекладину флагштока, с нее, качнувшись, рухнул на бельевую веревку.

Та протестующее затрещала под моим весом, лопнула — я видел, как воспарили два десятка женских трусиков с бюстгальтерами. Крик вырвался из глотки, когда веревка потащила меня на жесткое, малоприятное свидание с ближайшей стеной.

Я чувствовал себя настоящим Тарзаном, оказавшимся не в сырых, полных лиан джунглях, а в городской, до безобразного серой застройке. С веревки рухнул на балкончик, врезался всем телом в дверь, вынеся ее напрочь. Всполошился, подпрыгнув, гревшийся на солнышке кот, которого я чудом не придавил, но не подала виду вязавшая старушка. Напротив нее высилась самая настоящая гора носков. И куда ей столько?

Не задаваясь лишними вопросами, я нырнул в дверной проем, в следующую комнату. Кухня, тут же подсказали дразнящие урчащий живот запахи. Руки готовы были спереть лежащие на столе булки, но я не дал им волю. Грабить старух — последнее дело. Распахнул настежь окно. Выскочил на пожарную лестницу, резво перебирая руками, перескакивая через две-три ступеньки, рывками затаскивал тело все выше и выше. Не зря ж меня Биска вчера своим отваром сапфировым поила. Или как там назывался тот шмурдяк?

Мы вернулись почти к тому, с чего все началось — он вновь вынырнул из воздуха, оставив у Егоровны под самым носом россыпь черных, будто предсмертных конфетти. Я бросился на него, сбивая с ног — вскинув руки, выронив пистолет, он сцепился со мной, будто дворовый кот. В находчивости ему сложно было отказать — кусок черепицы оказался зажат в его руках. Словно острый нож, тот возносился раз от раза, оставляя на мне колотые раны. Едва боль, наконец, вонзившая клыки в мои бока, восторжествовала, я выпустил на свободу давно ждавшую своего часа тень.

Ей было мерзко под палящими лучами солнца — как и всякую нечисть, оно гнуло ее к самой земле, наваливая на плечи тяжкий, неподъемный груз. Сила Митека оказалась куда больше моей: даже усиленный чертовой мощью, я был слабее. Циркач норовил вонзить осколок мне в лицо, и лишь хватавшая его за руки тень мешала осуществить задуманное.

Я изловчился врезать ему промеж глаз. Нос Митека мерзко хрустнул, заставив привстать, дать мне столь необходимую свободу. Подтянув ноги, врезал ему в живот, опрокинул наземь. Ну, где же, блять, мать ее еби, Егоровна? Когда не надо, так она тут как тут, верхом на чертях. С бесами в зубах. А тут сразу же куда-то подевалась.

У меня не было времени смотреть. Охающий циркач лишь на миг потерял ориентацию, но быстро восстановился. Я проследил за его взглядом и сразу же понял задуманное. На его стороне были ловкость, скорость и сила, а на моем оказалось расстояние. Я перекатился, схватил пистолет за мгновение до того, как это сделал он. С размаху ударил наотмашь — сталь револьвера барабаном врезалась в щеку убийцы. Тот ухнул, сплюнув кровью. Вдруг его лицо изобразило некоторое подобие ухмылки — сквозь ясночтение я видел, что кулдаун его способности обновился и он готов к очередному прыжку.

Прогремевший выстрел спешил поставить жирную точку в этой погоне…

Глава 13

Он оказался быстр, но не быстрее пули. Вспорхнули в воздух пресловутые, успевшие осточертеть бабочки, но вместо того чтобы оказаться за сотню метров отсюда, Митек, брызнув кровью, повалился наземь. Я бросил взгляд на его корчащееся на крыше тело и отвернулся — у несчастного не было половины бока. Уставившись в небеса, бедолага с каждым вдохом терял уходящую из него жизнь.

— Это трибунал, Рысев, — мрачно заявила стоящая за моей спиной старуха.

Она прижимала к груди книгу в черном кожаном переплете. Оставалось только гадать, как ее не разворотило от попадания, она отделалась едва ли не царапиной. Вспомнил, что меня самого чуть не ждала та же участь, что и умирающего Митека. Царапина отозвалась болью, я прикрыл ее рукой.

— Это трибунал. Ты понимаешь, что натворил?

— Убил того, кто собирался вас убить?

С этим ей было сложно спорить, она лишь кивнула, соглашаясь с правотой моих слов, но все еще пылала от негодования. Черти, чуявшие наказание за свою нерасторопность, жались друг к дружке — мне они явно не завидовали.

— Убил того, кто мог рассказать многое. Ты правда веришь, что тут каждый день покушаются на меня?

— Не знаю, как на вас, а я вот едва ли не каждый час купаюсь в подобном дерьме, — отозвался, присев на корточки. Мои руки уже давно были измазаны в крови, а потому я не стеснялся обыскать умершего. Вопреки надеждам, его карманы были пусты. Если что и было, то оно наверняка лежало в правом кармане куртки, которую разнесло выстрелом.

— Вы могли не успеть отреагировать на выстрел? — вдруг спросил я.

— Что ты несешь? — не унималась старуха.

— Он стрелял по мне, когда мог банально просто убежать, не привлекая к себе внимания. Он не знал, с вами я заодно или нет. Его целью были вы. Так он и должен был стрелять в вас.

Она задумалась на мгновение, наконец, коснувшись ногами земли. Шестеренки в голове старухи явно закрутились, подкидывая одну мысль за другой, указывая на правоту моих слов. Уверен, когда она бы успокоилась и охладила собственный пыл, сама бы догадалась.

— Это все равно ни к чему бы не привело, — недовольно буркнула она. — Меня бы прикрыли, или я успела бы прикрыться. Как там, в машине.

— Верно, — кивнул ей в ответ, развивая собственные размышления. — Вы ведь пытались вытащить из него информацию там, на крыше. Я видел, как вы жгли его и травили… бесами?

Решив не отвечать, Егоровна мрачно промолчала, я продолжил:

— Он мог бы попросту убежать сразу же, оставив вас с носом. Но предпочел страдание. Наверно, он сказал что-то, что вас заинтересовало. Что именно?

— Не твое дело, щенок. Не забывайся.

Она зашипела так зло, что у меня мурашки побежали по коже. Осторожнее, подсказал инстинкт самосохранения, не стоит давить в этом направлении. Либо это нечто неприятное, либо что-то личное, в любом случае мне она не расскажет даже под страхом смерти.

— Он хотел, чтобы мы за ним бежали. Если вас невозможно было убить тем образом, каким он пытался, значит, его целью было убить вас не там…

— Значит, собирался сделать это в другом месте. — Ей не потребовалось слишком много времени, чтобы понять, куда я клоню. — Все равно не стоило его убивать.

— Он бы попросту ушел. Почуяв, что дело слишком скверно, сменил бы курс, увел вас от своих и потом затерялся в толпе.

— Невозможно. Он меченный адом, а значит, я точно почую, где он и куда направился. Мне доложили бы о каждом его шаге. Теперь ты понимаешь?

— Не понимаю.

Я отдернул воротник его куртки, нащупал за подкладкой уплотнение. Из того самого злосчастного куска черепицы был плохой нож, но мне все же удалось вспороть ткань и вытащить зашитую ампулу. Даже читать не требовалось, чтобы понять, что это яд. Продемонстрировал находку Егоровне на ладони, та осторожно взяла ее. Черт, чуть меньше остальных своих собратьев, словно кот, юркнул к старухе, заполз на нее не хуже ласки, принюхался, скорчился. Вывод его был неутешителен.

— Видимо, он знал, на что шел. А потому заведомо подготовился распрощаться с жизнью.

— Сукин сын, — шепнула Егоровна, но я толком не знал, к кому именно было обращено ругательство. Нечто подсказывало, что моя догадливость ей нравилась куда меньше, чем сегодняшняя попытка покушения на ее персону.

— Можешь быть свободен, но помни, что я предупредила тебя, — резко сказала она, задрав голову.

— Что собираетесь делать? — Я спрашивал больше для проформы, зная, что ответ будет один-единственный.

— Не твое дело. — Она поправила юбку, сделала несколько шагов назад и, резко развернувшись, прыгнула вниз. Я бросился следом из одного лишь только инстинкта — ну как же, человек упал! Егоровна же, будто бэтмен, медленно и плавно опустилась наземь, оставив мне честь искать выход отсюда самому.

Я выдохнул — тут в самую пору вспомнить тот самый «Ералаш» и фразу «ничего себе сходил за хлебушком!». А я всего-то и хотел, что поговорить с Кондратьичем. Пожевал губы — Егоровна дала мне пищу для размышлений. Если она сказала хоть крупицу правды, то мир, пытающийся бороться со мной, как с чуждым элементом, объяснял если не все, что творилось вокруг, то многое. Интересно, а это самое покушение — оно тоже моя аура бедствия или же мне просто как всегда повезло оказаться не в том месте и не в то время? А если бы я, вопреки всему, решил остаться в офицерском корпусе, отобедать в его застенках вместе с Леней, как он и предлагал, что было бы тогда? На миг представилась Егоровна, которая до самой ночи стоит за поворотом в своем драндулете и ждет, дабы эффектно выкатить. Улыбнулся, покачал головой.

Ладно, что старуха будет делать дальше, не такая уж тайна за семью печатями. Прикажет сейчас обыскать в округе все и вся, да вот только что-то подсказывало, что это отчаянная мышиная возня. Те, кто поджидал ее и Митека в условленном месте, разбегутся сразу же, едва только поймут, что случилось. Глава инквизаториев тоже знала об этом, но бездействие было ей противно точно так же, как и мне.

Спуститься оказалось непросто, зато было время обдумать то, что велела мне Егоровна. Это надо же, какие глупости ей приходят в голову: чтобы я оставил свою затею, сдался и перестал искать правду. Хотелось продолжать из одного лишь только врожденного упрямства. Ну и еще я до жути не любил тех, кто за меня решал, что стоит делать, а где лучше отступить.

Едва ноги коснулись земли, я выдохнул, почуяв себя в безопасности. Автомобиль, в котором я еще до недавнего времени имел честь ехать вместе с главой инквизаториев уже успели обступить Белые Свистки. Мобиль скорой помощи прикатил только для того, чтобы уехать: забирать тело из машины не по их части.

Я же зашагал на улицу Фонвизина. В Петербурге, который я знал, улица пряталась где-то на окраинах. В этом же она едва ли была не центральной.

Ноги попросили пощады, и я пошел у них на поводу, заскочив в ближайший подошедший трамвай. Деньги, что нашел на конспиративной квартире, почти жгли карман, желая поскорее растратиться на всякую ерунду. Я справедливо решил, что возможность посидеть минут пять-десять после дичайшей погони — не такая уж и ерунда, купил билет.

Когда Кондратьич увидал меня, я не знал, что случится наперво: у него вылезут глаза из орбит или отвалится челюсть. Сидящие рядом со мной в трамвае люди помалкивали, признавая во мне ученика офицерского корпуса, а значит, благородного. Их смущали кровавые брызги на моем кителе и лице. Словно извиняясь перед ними, я разводил руками — мол, так вот получилось, ничего не мог поделать.

Пару раз на улице, когда я выскочил, ко мне подходили Белые Свистки. Они грубовато и без обиняков спрашивали документы ,и проверив мой пропуск в офицерский корпус, меняли хамство на учтивость. Спрашивали, не нужна ли какая помощь, но я отказывался.

Ибрагим встретил меня скупо и по-мужски.

— День прошел, барин, а ты как будто ничуть и не изменился, — цокнул он языком, подкладывая мне очередной кусок мяса к гречневой каше.

Мне-то казалось, что после того, как на моих глазах взорвался кровавыми ошметками живой человек, я есть не захочу как минимум неделю. Так оно и было до того самого момента, как старик, стащив с меня замызганные одежды, усадил за стол. Желудок, не ведавший еды вот уже который день, урчал от удовольствия и приговаривал, что готов проглотить если не целого слона, то как минимум его добрую часть.

— В смысле? — переспросил я. Мастер-слуга лишь махнул рукой.

— На сутки тебя в офицерский корпус отпустил, а ты? Уже успел вляпаться. И, судя по всему, не первый раз. Ты ешь-ешь, я твои вещички хозяйке отдам. Тут чистка есть — как новенькие через-час другой будут! Лучше скажи, что там за история случилась сразу же, что тебя в инквизаторий потащили?

— В газетах не писали?

— Так я хотел бы лично от тебя услыхать, а не из газет. В бумажонках там такого понапишут — потом разбирай, где правда, а где вымысел.

Я кивнул в ответ, соглашаясь с правотой его слов. Что ни говори, а все как сказал, так и есть. Старик задумчиво потеребил затылок.

— Дак ведь и это, барин, оно ж я как только узнал — мне бабы донесли, что у корпуса самого этот самый, таракт, мать его в душу! — так сразу к тебе. Думал, все! Нет барина! Уж на шею камень хотел, да только рано мне, солдату, труса-то праздновать. Схожу, погляжу, авось тобой там и рядом не пахло.

— О-о-о, Кондратьич, мной там не просто пахло. Мной там самым нещадным образом наванивало! — Вспомнились слова Егоровны, что я обречен самим мирозданием из раза в раз прыгать в жуткие, готовящие скорую гибель события. Улыбка старухи не хотела выходить из головы.

Люди ведь не куклы, но ломаются. Верно?

— А потом мне рассказали, что ты там аки хват плясал с одного бока на другой. Я даже диву дался — эк тебе, барин, на каждом углу засада-то! Не везет! А ты хоть черту в зубы, хошь в пеклу адову, а отовсюду живым выберешься.

В старике играла самая настоящая гордость. Будто он самолично растил меня не просто с младых ногтей, но и привил те самые навыки, благодаря которым я все еще копчу это чужое небо. Эх. Знал бы ты, Кондратьич, как бестолково и постыдно умер твой настоящий названый сын…

Я же лишь просто кивнул, соглашаясь с его словами.

— Там была Никса, — проговорил я.

— Поди ж ты.

Он хлопнул себя по коленям. Про Никсу он наверняка уже не просто знал, а успел сгонять к самой Егоровне и вычитать про этих бестий каждую крупицу информации. Удивлялся сейчас только ради того, чтобы показать мне восхищение — получалось у него на ура.

— Знаешь, Ибрагим, мне бы не хотелось об этом вспоминать. Хотя бы за столом.

Старик виновато кивнул.

— Понимаю, барин, как есть, а понимаю. Прав ты, прости старого дурака…

— У меня к тебе разговор, Ибрагим.

Он вдруг напрягся, будто я собирался вытащить из него все нутро. А может, предчувствовал, что я снова оказался в проблемах, из которых просто так не выбраться.

— Ну говори, барин, коли так-то. А там уж мы с тобой на две головы чего придумаем.

— Мне нужно отыскать кровнорожденного прислужника.

Повисло тяжкое, густое молчание. Ибрагим склонил голову, потеребил затылок — явно было, что мне удалось задать задачку даже для старика. Он крякнул, протер глаза, качнул головой. Где-то внутри его седой головы велась самая настоящая борьба незнамо чего неведомо с чем. Наверное, с желанием помочь и удивиться — как же я оказался в таком непростом положении?

— Ну ведаешь ли, барин… — Он начинал издалека, утирая лоб. Ему не хватало Бискиных рогов, чтобы он мог их задумчиво почесать.

— Не ходи вокруг да около, Кондратьич. Дело серьезное.

— А то я будто не знаю, барин! Ясно дело, что раз Николаевич такую каверзу под нос засунул, то не приглянулся ты ему с самых портков. Я-то думал, что он хоть снизойдет, ан нет…

— Ты знаешь, как эта образина выглядит и с чем ее едят?

Старик поднял на меня опущенный взгляд, будто не раскусив моей шутки, но все же ответил.

— А что тут знать-то, барин? Найти такую — что в нужнике алтын обнаружить. Всяк мечтает, да мало у кого получилось. Это такой воин, который связан с тобой будто бы одной душой. Ну как будто когда Царь Небесный нас всех лепил, то одну душу на несколько частей и разодрал.

— Я так чую, душу Николаевича он драл и в хвост и в гриву, — вспомнил самый настоящий радужный «рукав» отметин на руке старика. Кондратьевич кивнул мне в ответ.

— Верно баешь, барин. Потому Николаевич такой прямолинейный, будто ружжо — из него разве что не стрелять. Он, верно, единственный, у кого получилось столько с собой связанных отыскать. Ну так на то он и неспроста до генерала самого дослужился. Начинал-то с низов, с младшего унтер-офицера. Злые языки поговаривают, что он ефрейтором сортиры чистил, да на деле туркам хорошо их срам надрал. Видал бы ты его армию в деле: стоило ему только с ней на поле боя-то явиться, как тут самое светопреставление-то и начиналось. Хучь прячься, хучь чего, барин.

— Образное описание, ничего не скажешь, — едва слышно буркнул я. Ибрагим как будто не обратил внимания на мои слова.

— Вам там всякого еще не рассказывали, барин, потому как рано исчо. Но офицер — он словно иголка с большим ушком. А поверенные его, солдаты, значит, контракт заключившие — это нить. Куда он, туда и они. По первому зову являться должны!

Я кивнул, почему-то вспоминая Биску. Та хоть и заключила со мной контракт, став первой подручной, но мало того, что не спешила бежать на первый зов, иногда считала недостойным своего уха и сотый. Лень вперед нее родилась…

— А кровнорожденные — они с офицером на одной волне будто плавают, барин. — Старик широко раскрыл глаза. Было очевидно, что ему в радость вбивать в мою бестолковую голову собственную мудрость. Будто бы он всю жизнь только и ждал, когда я решусь подойти к нему с этим вопросом. — Все их умения зараз раскрываются. Умеет, вот, скажем, гренадир хорошо с лупомета бить да гранатами швыряться — так станет их ровнехонько в окопы класть едва ли не с версты. А офицеру тожно радость — и ловчее становится, и сильнее. Николаевич-то, помнится мне, собственной мордой в самое пекло лез. Черт в такую заварушку не сунется, а он уж и тут как тут! От турков одни лишь только щепки летели.

— И что же, пули его не брали? — Мне с трудом представлялась картина, в которой один старик с горсткой солдат поворачивает исход боя в свою пользу, а янычары лишь лупят зенки, моргают и бояться стрельнуть в него из своих карамультуков.

— Брали, конечно же, барин, — разом погрустнев, проговорил Ибрагим. — Еще как брали-то. Мало ль мы его с поля-то таскали? Его так, бывало, изрешетят, что думалось нам — все, заграбастал его душу нечистый. Уволок, черт, в свои чертоги. А на нем будто на собаке все заживало. Еще до того как капеллан явится аль фельдшер со своим чаротворством.

Кое-что, а прояснялось. Жаль, что я не видел собственных характеристик до того, как заключил с Биской тот самый контракт — надо было глянуть, повысились ли хоть какие-то? Впрочем, если учитывать, что я приобрел себе довольно уникальный класс, пакт точно не прошел без последствий. Но, выходит, чем больше у меня прислужников, тем лучше. Набирая себе солдат из простого народа, один человек превращался в зверь-машину. Генерал-трансформер, полковник икс. Хоть сейчас садись комиксы рисовать.

Тогда выходила другая странность. Николаевич собственноручно может выписывать лицензии, одну за другой. Что ж тогда мешает создать из отпрысков благородных родов уникальнейшую убер-армию? Как только враг появился за воротами — настрочить сотни две таких лицензий на рыло, и к ружью!

Кондратьевич будто прочитал мысли по одному лишь выражению моего лица.

— Энто токмо так кажется просто, барин. Что, мол, набрал себе крестьян — и ну на слона с рогатиной. Не все так запросто. Не любого из людей можно в свои прислужники записать — мало того, что ограничения есть, так еще и неумех полна Россия. Возьмешь такого в услужение, а он тебе дулю под нос вместо чего полезного. Не то что сильней — как бы слабее не сделал. Да не всяк еще человек выдержит — некоторые офицеры двух-трех прислужников возьмут, а дальше все. Дальше здоровье не держит.

— Но как же на Николаевиче-то все как на собаке зарастало? — удивился я. Кондратьевич же лишь пожал плечами.

— А вот так оно, барин. Как говорится, богу — богово, человеку — человечево. А может, и не так, ну да ты меня понял. Так что кровнорожденный — это такая безобразина, которая и твоего ресурсу, стало быть, не лопает, и служит дай боже.

— А не проще ли просто предоставлять людям на выбор? Должны же они как-то почувствовать, что перед ними стоит тот самый кровнорожденный?

— Должны, барин. Да только это все не так просто. Кровнорожденного прислужника отыскать не так чтобы запросто. В слуги-то берут людей не благородных, с грязной, рабочей кровью. Благородная-то кровь она не разбавленная, очищенная.

Я чуть было не добавил ему в тон, что она, видать, еще и голубая. А если уж вскрыть меня тут, то еще и выяснится, что и кость у меня белоснежная.

— Ему проявиться надо. Момент должон случиться.

— Момент? Это как? — не понял я. Ибрагим лишь развел руками: мол, откель мне, простому служаке, хоть и мастер-слуге такое знать.

Но все же знал, старый чертяка.

— А вот так, барин. Многие умы бились-бились, да совсем разбились. Изучают вона — инквизатории там всякие, в церквах исчо смотрют. Но пока только слов на телегу, дел на мошну. У кого-то во время чаепития совместного проявляется, у кого во время драки. А кто когда с женой уединяется. Да только таких случаев по пальцам пересчитать можно. Николаевич, может, чего сам и знает, да только шиш кому секрет расскажет. А может, и нету никакого секрету — иначе б давно ужо знали. Думаешь, инквизатории своих бисяков никуда не рассылают за ним смотреть? Рассылали, да не раз — и пока вота, вишь? Глухо.

Словно в подтверждение своих слов он скрутил мощную, жирную фигу.

Он упомянул про церкви, и я вытащил найденную нами вчера улику. Ибрагим прочитал ее еще до того, как взял — пускай и подслеповатые, но привыкшие мгновенно реагировать глаза не подвели старого солдата и в этот раз.

— Это что же, ходил вчера по адресам? — Он пожевал губы. Я решил, что просто кивнуть будет хорошим ответом. Старик не спешил расспрашивать, хотя его явно терзало самое обыкновенное любопытство.

— Ходил, Кондратьевич. Это письмо было очень хорошо запрятано и, верно, я бы никогда не догадался искать его именно там, где нашел.

— И как же получилось?

— Причудой, Кондратьевич. Одной лишь причудой, — словно в укол его прошлым насмешкам над моим родовым даром отозвался я. — Оно написано святыми чернилами. Я могу ошибаться, но что-то мне подсказывает, что ими не пишут на каждом углу. Знаешь, где можно отыскать тех, кто такими торгует? Или хотя бы в чем их особенность?

— О-о-о, барин, это ты прямо по адресу! — Старик чуть ли не хлопнул в ладоши от нетерпения. Сразу стало ясно: ему есть что мне рассказать.

Глава 14

Никогда бы не подумал, что буду рад горячему душу. Решив, что время пояснить, где я смогу найти создателя священных чернил, еще не пришло, старикан велел мне немедля отправляться в уборную и хорошенько вымыться. В конце концов, негоже, когда барин весь замызган чужой кровью.

Вода была приятной, я будто смывал с себя все проблемы прошлых дней. Выходил обновленный, распаренный и довольный. Кондратьич же только цокнул языком — по его мнению, ничего я не понимал в том, как хорошо помыться. А вот если бы он загнал меня в баньку, да не ту, что в городе, а в своем родном селе… Мне показалось, что где-то очень далеко по моей спине заплакали крапивные веники.

Сменная одежка была стиранной и старой, но свежей. Я облачился в рубаху и штаны — Ибрагим же успел уже сгонять в свою чудо-прачечную. На столе лежала горка мятых купюр — деньгам не пошли на пользу мои упражнения и погоня за Митеком. Надо, поставил себе галочку в голове, обязательно об этом спросить старика — авось он и вспомнит чего.

Слуга верен был мне до последнего. Ни копейки из тех денег не тронул, от лишних вопросов воздержался — то ли понимал, что это законный трофей из квартиры нашего похитителя, то ли попросту не мог представить меня заурядным вором.

— Что дома-то сидеть, барин? Пойдем на улицу? Ярмарка к тому же приехала. Помните, как ярмарки-то любили?

Я лишь кивнул. Помнить, конечно же, не помнил, но мог представить, за что Рысев-бывший в свои юные годы мог полюбить такое простецкое зрелище, как ярмарку.

Торговые ряды выстроились стройными редутами. Купцы, будто сойдя с страниц сказок, наперебой предлагали свои товары. Готовились к бою игрушечные пикинеры шведов, русские же гренадиры обещали им хороший прием из своих ружей. Австрийский фарфор соседствовал с ундинасскими шелками. Разодетый в белый не по погоде халат, с какой-то тряпкой на голове торгаш в мгновение ока схватил меня под локоток — столь непринужденно и приветливо, что я даже не успел среагировать. Он обещал накормить меня завтраком, обедом и ужином, показать выводок своих детей и страшно интересовался, сколько ковров я желаю купить в его лавке.

На помощь мне пришел Ибрагим. Старикан знал какое-то таинство волшебных слов, быстро сбившее торговый настрой с несчастного и вытянув из того разочарованный вздох за зря потерянное время.

— Не зевай, барин. Забыл, чему я тебя учил?

Я шмыгнул носом, отрицательно покачал головой. Чему конкретно Кондратьич учил своего протеже, во всех подробностях мне знать было не дано, но глаз хватался за мелкие детали, вытаскивая за их хвост целые истории. Малолетний воришка, вытирая слезы на грязном лице, жалился на злодейку-судьбу перед дородной, охающей от сожалений дамой, а тем временем его дружки щипали ее сумочку на предмет ценностей. Здоровый детина — приезжий деревенщина — глуповато озирался по сторонам, будто в надежде насмотреться впрок. Поставленный на «сценку» мальчишка-газетчик лениво жевал булку, словно египетская казнь, над ним нависла пухлощекая, крепкая булочница. Румянец гулял по ее щекам, украшая и без того симпатичное лицо.

Мне на миг показалось, что все причуды Петербурга слились воедино, чтобы собраться в общее, небольшое озеро самой настоящей жизни. Здесь и не пахло рекламными феями — у местных торговцев вряд ли хватило бы на них денег. Словно соревнуясь друг с дружкой в том, кто выдумает кричалку лучше остальных, они надрывали горло. Прохаживался их стороны в сторону поглядывающий на поднос с сигарами в руках не в меру хрупкой и вытянутой девицы Белый Свисток.

Я поднял взор и сразу же понял, что мне все это время доставляло неудобство: чувство, что за мной пристально и не сводя глаз следят. Каменные горгульи, неведомые на крышах знакомого мне Петербурга, здесь были словно родные. Выполненные в виде круглоголовых, толстопузых грешат с маленькими крыльями, они уныло взирали на нас очами самих настоящих бесов — интересно, это Егоровна придумала запихнуть их в каменные изваяния или нашелся кто-то другой?

— Так что там со святыми чернилами, Ибрагим? — спросил я, всего на миг задержавшись у лотка с фруктами. Их хозяин, не признав во мне благородного, все равно спешил с улыбкой на лице и потирая ладони — не иначе как подсчитывал будущие прибыли. Я лишь отрицательно покачал головой ему в ответ, как будто давая понять, что пока лишь только прицениваюсь. Он разом утратил ко мне интерес, бросив словесное проклятие — я видел, как черной птицей оно спорхнуло с его уст. Впрочем, не долетело — врезалось в незримый купол передо мной, лопнуло.

Первой мыслью было схватить мерзавца за шиворот и спросить его за подобные методы общения с покупателями, но здравый смысл подсказал, что таковы законы этого мира. Сам, что ли, мало ругаешься на тех, кто зря топчется под боком?

— А что с ними такого, барин? Вестимо что. Церква ими бумазеи рисует. Не нашенские, это понятное дело, откуда-то из-за рубежов моду взяли. Хрендульгенции зовется али как-то так.

Я с пониманием дела кивнул. Индульгенции так индульгенции. Интересно только, зачем они нужны в стране, что никогда не ведала инквизиции? Я снова вспомнил про Егоровну и ее чудо-отряд и чуть не прикусил самому себе язык. Только вот как же так выходит, что индульгенции выписывает церковь, а не инквизатории? Или я что-то путаю?

Кондратьич спешил с разъяснениями.

— Тут такое дело, барин. В Петербурге эти бумажки выдают токмо в одном месте. Иди за мной, провожу туда.

— Погоди, Кондратьич, — остановил его жестом.

На глаза мне попалась оружейная вывеска — хитро намалеванный на ней клинок привлекал глаз. Ясночтение тут же подсказало, что без чародейства тут не обошлось: зачарованные краски таили в себе привлекающее взгляд заклинание. Потому-то она казалось такой выделяющейся среди остальных.

Ибрагим как будто меня не понял.

— Чего ж тут годить-то, барин? Церква недалече от нас. Почитай, квартала два отсюда пройдем и тама будем. А коли ты деньгами богат… — Он намекнул на те залежи купюр, что обнаружились в моих карманах. — Коли богат — так ведь эта чуда рельсовая есть. Грят, она по каким-то экхнергиям гонится, а я чую, что брешут. Черти оную поганую повозку толкают, ага. Ну за деньгу-то можно и разок на бисях прокатиться — авось с них хвосты не слезут.

Старик бросил взгляд на часы, качнул головой, а опосля махнул рукой, будто придя к какому-то своему внутреннему выводу.

— А ну ее! В божий дом успеется еще сходить. Что толку сейчас переться — там от народу не продохнуть будет. Час нам надо куда-нибудь определить, барин, коль уж ты никуда шибко не спешишь. А там уж наедине пообщаешься с кем надо. Священник там али кто ящо.

С ним трудно было не согласиться.

— И все-таки ты обещал рассказать подробней, — настаивал. Теперь не я за стариком — он послушной овцой шествовал за мной. У оружейной же лавки толпились: то, что издалека казалось небольшой каморкой, оказалось куда больше в размерах. Едва слышно посреди гомона хлопал порох, источая едкий, вонючий дым. Не иначе оружейник показывал свой товар во всей красе. Я сомневался, что он заряжал свои стволы не холостыми, но кто ж его на самом деле знает?

— Святыми чернилами раньше токмо Библии писали, барин. А то ж! Книга книг, как-никак! Если истину писать, то только тем, что только от бога-то и получить можно.

Я оценил его объяснение по достоинству. Если бы в нашем мире у священников была некая субстанция, которую они могут получить лишь непосредственно от своего верховного управителя, а не в ближайшем магазине, я бы тоже уверовал. Оставалось только надеяться, что под «святыми чернилами» не таился какой-нибудь заурядный химический рецепт с елеем…

— Выходит, что только у них они и есть?

— А то ж, барин! Как в зеркальце смотришь!

Старик на миг сбавил шаг. Его взгляд привлекли резные деревянные свистульки. Дети, толпившиеся у лотка с игрушками, может быть, и рады были бы поглазеть на клинки да сабли, но деревянные, хорошо выкрашенные фигурки им нравились больше. На лицах мальчишек играли юношеские мечты — мозг не уставал выдавать одну дивную забаву за другой, которую можно было бы устроить с такими-то кунштюками. Пустые карманы их родителей же говорили, что трудное детство и игрушки, прибитые к полу — все, на что они только могут рассчитывать.

— Инквизатории чего только ни делали, да только куда им, чертознаям? Они только смолу могут из бесовьих копыт, да и той не дадут.

— Если ими святые книги пишут и индульгенции, то как же так вышло, что это письмо написано ими?

— А пес евойный знает. — Кондратьич разве что развел руками. Он выдохнул, как-то грустно осознав, что его время играть с свистульками прошло. Словно не желая рушить чужое детство, он взял одну из них, вытащив несколько копеек из кармана, сунул продавцу. Всучил какой-то белобрысой девчонке — та взяла подарок и тут же была такова.

— Я тебе токмо одно скажу, барин. Простые бумажки такими чернилами не подписывают, за них ведь и всяко спросить могут.

— Кто?

— Ну вестимо же кто, барин. — Он постучал самого себя по лбу, будто дивясь моей недалекости. А потом ткнул пальцем в небо. Я выдохнул с пониманием. Бог так бог — с ним, поди, не забалуешь.

— Святые чернила сами по себе непростые. Их, грят, из самых золотистых лучей солнца берегини отбирают. Сушат, мол, в девственных слезах там, на небесах, вымачивают, а опосля дождем сыпят с золотых же туч.

Я не спорил, но метод получения чернил даже для этого мира казался до безобразного странным. Сомнения в тот же миг змеями закружились в голове, но я не спешил их озвучивать.

— Допустим. А может так статься, что моего похищения мог пожелать кто-то из церкви? Быть может, у моего…кхм, отца были какие-то несостыковки? Непонятки со святыми людьми?

— Боже избавь, барин! — На лице Кондратьича отразилось нечто похожее на испуг. Он глянул в небо, будто убоявшись, что, не выдержав столь богохульных слов, божья кара не заставит себя ждать.

Гром посреди ясного неба не спешил бередить наши уши. Старик, словно желая поведать тяжкие тайны мироздания, склонился надо мной, вкрадчиво зашептал:

— Избави господь от таких наказаний. И так с инквизаториями были не в ладу, так чтобы еще с церквой. Тогда все, каюк. — Он сложил руки на груди, будто собираясь спародировать знаменитый череп с костями.

Вот оно, значит, как. Были проблемы с инквизаториями, а я-то и не знал. Разве что только мог догадываться.

— А если кто-то захочет расписать ими свое перо? Ну чернилами этими?

— Ну и мысли в твою голову приходят, барин! Ты там, часом, в корпусе-то не в еретики заделался?

— Не в еретики, — успокоил его, продолжил: — Но ведь кто-то же это письмо накропал. И не абы чем, а этими самыми чернилами чудесными. Значит, по мою голову охотится какой-нибудь священник?

— Не дай боже, барин, не дай. Святыми чернилами абы какую бумазею не подмахивают — грят, лучи-то эти самые в себе послание содержат. Мол, мысли и образы ложатся на бумагу, когда ими пишут. А потому хрендульгенции могут и грехи отпустить без священника всякого, и Библию ежели читать — так вся душа прям наизнанку так и светится. Понимаешь?

Я развел руками — а то, мол, как же! Все, конечно, звучало до бесконечного образно, но хотя бы похоже на правду.

— То есть если мы покажем это самое письмо тем самым священникам из твоей церкви, то они смогут расшифровать написанное? Я умею читать, говорю про истинные мысли писавшего.

— А то ж! По ним и писавшего отследить можно! Потому и веду, а ты думал?

Я уже ничего не думал, лишь приветливо хлопнул старика по плечу. Мимо нас проскочили улыбчивые девчонки, задумчиво обернувшиеся на меня. Рысев-бывший, может, был и не красавцем, но тело свое сделал привлекательным. Верещали дети, раскачиваясь на карусельном столбе. Голосил забравшийся на столб доходяга, грозя кулаком кому-то внизу — вместо пары сапог ему в награду достался только один.

Я же вильнул в сторону оружейной лавки и сразу понял, что торговец не зря вложился в свою вывеску. Оружие, которое он привез, и в самом деле достойно внимания.

Вместо стрельбища, на котором можно было проверить только что купленный огнестрел, стояли закрытый жестяными листами мишени. Под ними прятались кирпичные, истерзанные едва ли не в клочья придирчивыми джентльменами стены.

Глаза разбегались от возлежавшего на стендах богатого ассортимента. Здесь было все и на любой вкус: клинки покоились в резных ножнах, для покупателей попроще охотничьи ножи с цепой, дабы вешать на грудь. Солнце играло бликами на полированных лезвиях.

Пистоли шли по возрастанию. Притащить на ярмарку ружья у торговца не хватило смелости, а вот револьверы лоснились от сала и оружейного масла. В воздухе витал тяжкий, маслянистый дух смазки, от едкой вони пороха резало глаза. Я удивился, когда увидел сургучовые бляшки, налепленные на пистолеты.

— Это чтобы из них нельзя было стрелять. Предохранитель. А то тут всякого лихого люду наскочит, — пояснил подошедший из-за спины Кондратьич.

Взгляд сначала привлек пистолет — обслужив последнего клиента, ко мне подскочил продавец. Я не сразу, но заметил крохотную фигурку, снующую по прилавку — блестящая на все лады фея, почти такая же, какую я высвободил, в тщетных попытках натирала стол миниатюрной тряпкой. Не ведая иных забот, не обращая внимания на спорящих над ней великанов, она находила развлечение в том, что засыпала в цилиндры гильз порох, тужась от дикого усердия, впихивала конусы пуль.

В глазах купца горело рвения консультанта из «М-видео». Он мало чем отличался от того несчастного, что желал мне продать ковров на годовой доход семейства Тармаевых, разве что предлагал воистину отменный товар.

— О, гляжу, у молодого человека хороший вкус. К чему бряцать железками, когда хороший «Подбирин» уравняет любые шансы? Не нравятся плоские пистолеты и по нутру лишь увесистая объемность револьверов? Не беда! К вашим услугам последняя разработка от фирмы «Наган». Хорошо лежит в руке, малая отдача, легко высвобождающиеся каморы барабана. Если и он не способен впечатлить, то… — Он, высоко задрав палец, будто собираясь пронзить им небеса, огляделся по сторонам. Что ни говоря, а актерскую школу этот торгаш прошел хорошую. — Только для такого въедливого и придирчивого покупателя, как вы! Взгляните сами и убедитесь — высочайшее качество! Отменная английская сталь! Закалка, воронение!

Он бухнул передо мной резной короб. Словно создатели пистолета желали убивать не жалящими пулями, а одним лишь только чудесным видом своего изделия.

— Револьвер системы Энфильда, — поднеся ладонь к губам, вкрадчиво проговорил он. Набрал побольше воздуха в грудь, вот-вот собираясь излиться потоком славословия дивному оружию.

— Пистолет хотите купить, барин? — Кондратьич словно только сейчас раскусил мою задумку.

— Думаешь, не стоит? — спросил у него. Он пожал плечами, будто говоря, что его хата-то с краю.

— Я больше по стали, барин. Курок-то дергать — много уму не надо. А вот добрым кортиком врага угостить в штыковой. Да и что она — пистоля? Вот винтовка наш вариант!

Мне тут же вспомнилось, как он ловко управлялся с ружьем во время погони и как подстрелил водителя наших противников. Наверное, не будь старик столь хорош, эльфианцу удалось бы скрыться. Мне тут же вспомнились все обещания, которые я давал самому себе — что стоит только хоть чуть-чуть разжиться деньгами, как я обязательно найду способ отплатить Кондратьичу.

Винтовок тут не было, а вот кортиков был целый стенд.

— Ничего не выбрали? — Купец сник, едва понял, что все его похвальбы револьверу Энфильда прошли мимо моих ушей. Ясночтение раскусило его ложь, бросив в мусорку едва ли не половину всех заверений. То, что с его слов должно было быть золотом легендарки, едва ли дотягивало до зелени необычного. Впрочем, все остальные стволы были и того хуже…

— Есть у тебя кортик? Хороший? Самый лучший?

Он заспешил к холодному оружию. Фея, впихивающая очередную пулю в гильзу, одарила меня насмешливым взглядом — ей показалось забавным, что я решил сделать такой выбор.

А не ее дело, что я брать собрался.

Железку, что положил передо мной купец можно было выставлять в музее, как экспонат.

Кортик генерала — появилась над ним надпись. Класс предмета — уникальный.

Когда-то корпус Дружинников награждал лучших бойцов подобными клинками. Времена Дружин и их незримой войны с нечистью сгинули в пучинах истории, но мастерство кузнецов по-прежнему хранит в себе силу и мощь их отваги, мужества и чести.

Нехило, ничего не скажешь. Кондратьич, увидав предложенное нам, загорелся самым настоящим детским восторгом. Ему так и хотелось ухватиться за гофрированную рукоять. Он как будто хотел сказать, что с таким оружием ему никогда не придется волноваться за родимого барина. Он будет под надежной защитой этого оружия.

Я же позволил себе презрительную ухмылку, решив немного поиграть. Положил на стол, отрицательно покачал головой.

— Я сказал — лучший. Или мы уходим.

— Один момент, господин. Не извольте беспокоиться, лучше оцените сами! Если это не лучшее, то я не я и закрываю лавку сегодня же!

Колкая сатира. Класс предмета — легендарный.

Исцеляет своего владельца, если противник был поражен в срамные места. Увеличивает харизму на 10 единиц. Дает 25%-ный шанс, что озвученная шутка понравится окружающим.

Некогда граф Ивашкин вызвал своего давнего соперника и друга графа Ватутина на дуэль. Обида, проскочившая меж ними, затерялась в анналах истории, но заведомо известно, что оружием они выбрали колкость слов. Остроты, что они низвергали друг на дружку, были пойманы одноглазым бесом-кузнецом. Из них он выковал этот клинок.

— Это же… — У Ибрагима сперло дыхание, когда он увидел эту прелесть. Торговец же вспотел до изнеможения. Если я и сейчас махну рукой и скажу, что это мусор, он как будто покончит с собой.

— Цена?

Он назвал, а я лишь присвистнул. Все, что было в запасниках эльфианца, можно было спустить здесь и сейчас.

— К кортику идут ножны, господин. Купите его — и сможете выбрать пистолет из тех, что я предлагал. — Он подмигнул, как будто осознавая, что цена явно завышена.

— Это же… — словно заведенный, повторил Кондратьевич. У старика задрожали руки при одном только взгляде на это чудо. Ему хотелось прижать оружие, словно любимую дочь, и уже никогда с ним не расставаться.

В конце концов, у каждого из нас есть свои пусть маленькие, но слабости.

Я расплатился не раздумывая. Мне казалось, что на нас сейчас глазеет пол-ярмарки — и в самом деле, не каждый день продают такое, да еще и у всех на виду. Выкладывая один билет банка за другим, я боялся только того, что мой внутренний счетовод ошибся и у меня меньше, чем требовалось.

Мальчишки, позабывшие о недоступных им игрушках, теперь взирали, облизываясь, на хорошо наполированные железки. Кортик, который вот-вот должен был стать моим, манил их взгляды точно так же, как крохотная фея — взгляды девчонок. Одна из них осмелилась протянуть к ней руку, но крохотная цветочная дева ответила ей шипением — малышка поспешила юркнуть в сторону. Барыги, воры, местное жулье жевали губы — если б они только знали, что сегодня сюда привезут такое чудо, то пришли бы во всеоружии. Будто желая размять кулаки, стояла поодаль массивная охрана. Разодетые в броню, сквозь кристаллические линзы защитных очков они взирали на толпу, ожидая какого-нибудь фокуса.

Фокусов не происходило.

Я снова ощутил себя бесконечно бедным. Вспомнилось, как вчера возликовал, едва нашел деньги — теперь-то не придется есть за счет друзей и просить Майку купить мне новые штаны. А сейчас, кажется, настало время возвращаться к прежнему порядку вещей.

Я выдохнул, принимая кортик из рук купца. Он был крепок на свои слова, а потому развел руками, предлагая выбрать понравившийся мне пистолет. Я решил, что плоский «Подбирин» станет неплохим дополнением — кожаная, декоративно потертая обойма быстро перекочевала в мои руки. Я скинул куртку Кондратьичу — хотелось примерить обновку на себе.

Старик охнул, когда я забрал одежку и протянул ему кортик. Он едва взялся и тут же убрал ладонь, словно считая себя недостойным такого оружия.

— Бери, Кондратьевич, это теперь твое, — улыбнулся. Белые Свистки, будто желая доказать, что я зря грешил на них, вызвали подмогу — мало ли кто из лихих решит оспорить мою покупку и присвоить право владеть кортиком себе? Словно моя личная охрана, они едва ли не стеной стояли за спиной.

— Мое? — Он удивился, подался назад. — Господь с тобой, барин, разве ж можно? Такое — и мне?

— Бери-бери. Я с этой железкой буду ни так, ни эдак. А ты солдат бывалый, знающий. Да и завсегда мне в случае чего его одолжишь, верно?

Я ему подмигнул, а Ибрагим, наконец, набрался смелости. Клинок показался из ножен — остро заточенная сталь, казалось, готова была резать одним лишьсвоим видом. Старик опробовал остроту пальцем, тут же сунул его в рот, заулыбался; будто не поранился, а получил пряник. Его глаза бегали с гарды на острие, с острия на рукоять.

— Глянь, что там со временем? — попросил я. — Не пора ли нам в церковь?

Он лишь кивнул, тут же приторочив ножны к поясу, решив, что осмотрит свое сокровище чуть позже. Под взорами любопытствующей толпы мы зашагали прочь.

Глава 15

В церковь я ходил редко.

Память была до отказа заполнена старыми толпящимися бабками, грешившими всю сознательную жизнь и вдруг просветлевшими уже в несознательной. Уже тогда мне казалось неуместным соседство величественных построек и спешащей внутрь бедноты. Словно каждый из них надеялся не рукой, но взглядом украсть частичку Иисусового царства.

В прошлой жизни я был ярым атеистом, в этой пришло время все менять. Есть черти, одна из них даже мне служит, есть ангелы — и одна из них помогла расправиться с Никсой. В конце концов, я видел того, кого ясночтение ясно обозначило Сатаной — значит, и какое-нибудь вполне осязаемое воплощение бога здесь должно было быть.

Громко бил колокол, знаменуя окончание службы — Кондратьич хорошо подобрал время: у меня будет возможность поговорить с священником наедине.

Из открывшихся врат на нас высыпалась самая настоящая толпа прихожан: верующие этого мира оказались куда благообразней, чем мне представлялось.

Вместо вездесущих старух, невесть за коим бесом тянувших в церкву, и бесчисленных внуков, были разодетые матроны. От обилия платков, покрывавших их головы, рябило в глазах, шуршали многочисленные юбки. Мужичье — бесконечно бородатое, в пожелтевших, засаленных рубахах — выходило с преисполнившимся радостью взглядом, будто только что своими глазами видели чудо.

Их было сложно винить — они и в самом деле его видели. Там, откуда я родом, в чудеса принято разве что верить. Здесь же на смену простой вере явилось знание.

Я остановился у самого входа в церковь. Ибрагим перекрестился, глядя на золотые купола, отбил поклон. Губы старика спешно зашептали слова молитв, мне же стало стыдно.

Молиться я не умел.

Чего там стыдиться, вдруг проснулась уверенность, подсказав выход из положения. Разве богу нужно, чтобы ты зачитывал к нему обращение наизусть? Тебе бы самому на его месте такое понравилось? Ну уж нет! С богом, как и тьмой внутри себя, говорят только наедине да своими словами.

Кондратьич кивнул мне — заходи, мол, я тебя тут подожду, а сам, не спеша и проверяя завалявшиеся в кармане копейки, направился в часовенку — видать, решил поставить пару свечек за упокой родных Рысева-бывшего.

Его пояс отягощали новые, изукрашенные резьбой ножны. Кортик из дальрусской стали покоился в их объятиях, ожидая своего часа. Старикан, может, и не подавал виду, но глаза у него заблестели совершенно по-детски, едва я вручил ему подарок. Мое же оружие пряталось в кобуре на груди. Конечно, не та игрушка, которую мы с Майей оставили в доме-притоне, но тоже хорошо.

Пистолет грел обманным чувством уюта и безопасности. Я знал, что торгаш как минимум приврал и завысил цену, просто был не в настроении торговаться.

Интересно, что там сейчас делает Майя? А Биска? Иоганн, едва она снова вернула ему облик грешонка, едва не лопнул, что пузырь под ее копытом — удержали ее от этого шага лишь царившие в дьявольской головке проказы. Представлять незавидность участи несчастного грешонка мне даже не хотелось, приятного в ней точно было мало.

Я выдохнул, прогнав прочь суету мыслей. Если Ибрагим был прав насчет найденного мной письма и мы пришли точно по адресу, то, может быть, сегодня я узнаю имена.

Я ожидал увидеть то, что видел прежде. Тишину, таящуюся под исполинских размеров сводами храма. Резные узоры перегородок, живопись, к которой приложили руки величайшие художники тех лет.

И нет, все это тут было и в достатке. В ноздри ударило ладаном, я едва не потерял равновесие. Моя вторая, демоническая, натура была резко против того, чтобы я сделал хоть шаг дальше, но я лишь ухмыльнулся. Нет, дружочек, это я даю тебе иногда в волю порезвиться, но главным все равно есть и буду только я.

Тот недовольно забурчал внутри, будто булькающий котел и умолк.

Ко всему тому, что я привык видеть в церквях, здесь добавились гигантских размеров статуи. Фонтан журчал святым источником, падающий особым образом солнечный свет как будто заставлял воду светиться. Крышу крылами подпирали две девочки-ангела. С юными, одухотворенными лицами они взирали на витражи стекол, привлекая взгляд. Сюжет родом из Библии был выложен красивой цветной мозаикой. Божьей силой воин с крестом одолевал злокозненного, бесконечно рогатого и подлого беса.

Мне почему-то вспомнились слова Биски про святую воду — интересно, что будет, если прыснуть ей на нее? Она задымится и скорчится от боли?

Слыша мои мысли, глас рассудка вместо дьяволицы небрежно ответил, что, скорее всего, ни то и ни другое. Третье — она никогда больше не решится повторить со мной вчерашнюю ночь.

Грешная плоть, вспоминая, как неистово и дико ласкали меня обе девчонки, жалела лишь о том, что утро настало до обидного быстро.

Я поймал на себе осуждающий взгляд: вместо священников чуть дальше входа дежурили величественные фигуры самых настоящих ангелов — стало понятно, почему жители Петербурга спешили отсюда одухотворенными. Плащи, скошенные на плечо, прятали ножны со святыми мечами. Крылья, по-орлиному огромные и белые, даже в сложенном состоянии были едва ли не в два раза больше самих воинов. Заполненные светом глаза взирали на меня с плохо скрываемым недовольством. Один из них потянул носом, скривился — будто в самом деле чуял, что от меня веет бесом. А я ведь даже помылся...

К ним присоединилось изваяние Иисуса. Мраморный господь взирал на меня уставшим взглядом чуть прикрытых глаз, будто по-отечески вопрошая: «Ну как же ты так, Рысев, попался на дьяволов вертел?»

Ответа у меня не было ни для них, ни для него.

Стражи будто решали, пускать меня или нет. Я напрягся, когда один из них указал на меня перстом.

— Кровопролитное орудие с собой таскаешь, бес? — пророкотал он, и я тут же понял о чем он. В самом деле, заходить в святое место с тем, что лишает человека жизни, не очень-то разумно.

Я огляделся по сторонам, взглядом выискивая нечто похожее на камеру хранения, но то ли о таком здесь не ведали, то ли я пришел очень не вовремя: вокруг было пусто, будто простой люд разом решил разувериться в божьих методах, а потому не спешил в божий дом.

Я поднял руки в знак примирения и добрых намерений. Почуял, как под кителем у меня зашевелилось, закусил губу. Ну нет, если придется драться еще и с ними, то это уже чересчур, отказываюсь! Мир может быть сколько угодно недоволен моим чужеродством, но надо же и меру знать!

«Ваше оружие заблокировано святыми силами» — пояснила мне система при помощи ясночтения, и я облегченно выдохнул. Ну пусть так — не станут же на меня нападать прямо тут?

— Первый, второй — отбой, — коснулось моих ушей, и я резко развернулся. Знакомая девичья фигурка прошла, будто меня здесь и не стояло. Послушные ее приказам стражи в тот же миг вытянулись будто по стойке смирно. На их фоне она казалась по-кукольному крохотной и зыбкой. Моя рука помнила мягкость ее ягодиц, щека же говорила, что подобные проверки лучше устраивать при обоюдном согласии.

— Славя? — Я как будто сомневался, считая, что в мире полным-полно ангелов с ее внешностью. Не спеша мне отвечать, она поправила прядь волос, откинула ее назад, высоко задрала по-куриному маленький носик.

— А, дурак, это ты? Пришел просить прощения? — Враждебности она не прятала и была до наивного прямолинейной. Я же не спускал глаз с ее точеной, достойной выступать прообразом для скульптур фигурки.

Она была непосредственна и чувствовала себя дома. Гулким эхом по залу разносились ее шаги, когда она неспешно прошествовала к фонтану.

— Ты только не тяни. — Она зачерпнула воду горстью и, сделав глоток, умыла лицо. Капли святой влаги оседали на белоснежной, не в меру длинной рубахе. Остро торчали изящные, не ведавшие прелестей лифа, груди. — Скоро сюда прихожане пойдут. Не до тебя будет.

Мне казалось, что обратившиеся в истуканов бойцы святого воинства хоть как-то отреагируют на ее слова. Но они предпочли мудрость молчания, а потому сошли за умных.

— Я по другому поводу, — обернувшись, сказал ей и услышал в ответ удрученный, сдавленный вздох.

— Если хочешь пригласить меня прогуляться под луной, то ты дважды дурак.

Я сглотнул. Мысль пригласить красавицу разделить со мной приятный вечер не казалась мне столь уж глупой, но я ведь пришел за другим.

— Знаешь, сколько подобных тебе мнят, будто стоит им одеться покрасивее, рассказать историю своего рода, как я брошусь им в объятия? — Она продолжала гнуть свою линию. Истуканы, что первый, что второй, не шелохнулись — я начал подозревать неладное в их поведении.

Отрицательно покачав головой, выудил из кармана письмо, писанное святыми чернилами. Славя медленно, на одних только носках ботинок обернулась.

— Что это? Признание в любви? — Она зашагала ко мне со стремительностью жадного до цыплят коршуна.

— Мне казалось, ангелы должны произносить последнее с большим пиететом, — буркнул я в ответ. Уж не знаю, сколько любовных писем за все время сумела отхватить знойная воительница небесного воинства, но мне, судя по всему, удалось ее заинтересовать.

Ее глаза внимательно пробежались по строкам. Последние не заставили ее даже вздрогнуть, несмотря на сомнительное содержание. Странно, а ясночтение увидело в ее глазах испуг.

Если он и был, то девчонка справилась с ним в мгновение ока.

Она бросила взгляд на часы, проверяя, есть ли у нее лишнее время. Минутная стрелка была на моей стороне, а потому сказала, что его чуть ли не навалом.

Славя холодно выдохнула, будто вся ее жизнь только и состояла, что из одних лишь разочарований.

— Это что?

— Это я хотел спросить. Это письмо написано святыми чернилами.

— Я вижу, чем оно написано. — Девчонка ответила раздражением. — Зачем ты пришел с этим сюда? Иди к Белым Свисткам. Или к своим... чертознаям.

Я не сразу понял, что она говорит про инквизаториев. Она прошла мимо меня к алтарю, устремила взгляд на величественную икону, а я будто разом перестал для нее существовать.

— Ты свободен, можешь идти, — произнесла она, даже не оборачиваясь.

Я уходить без ответов никуда не собирался. Внутренний демон запросился на волю. Оседлав проказницу-воображение, с ней в унисон он вырисовывал картины того, какую дикую вакханалию можно устроить здесь. Вспороть брюхо ангелам, обратить в руины это до отвратного чудное местечко и грязно надругаться над ангелицей — прямо на глазах каменного изваяния ее бога!

Я приглушил его глас, заставив умолкнуть и лучше никогда не стучаться в мою голову со столь жуткими мыслями. Прикусил губу. Пока что я легко справляюсь с ним и держу под контролем, но что случится, когда дам слабину? Следовало подумать над способом держать свою темную сторону в ежовых рукавицах — не хватало, чтобы меня мотало с одного морального горизонта на другой, как Майю.

Запоздало я вспомнил, что Биска умела читать мои мысли, и испугался. Что, если ангелы обладают такими же умениями? Двум хранителям небес мои измышления точно пришлись бы не по вкусу. Глянул через плечо на возвышавшиеся за спиной громады воителей — те не спешили выкидывать меня взашей. Может, данная особенность дарована лишь детям Сатаны?

— Ну, чего же ты ждешь? — В голосе Слави прозвучало нетерпение, и я решил, что пришло время действовать.

— Приходя в божий дом, я надеялся получить помощь. Меня всегда учили, что Он ждет меня любого — грешного, грязного, немытого...

— Это укор? — Она обернулась лишь вполоборота.

— Ты же гонишь меня взашей только потому, что я вожусь с теми, кто тебе не по нраву.

Мои слова ее явно задели. Она остановилась, на миг ухнув в пучину раздумий.

— Я всего лишь хочу найти тех, кто на меня напал. Нашел среди их вещей это письмо. Где, как не здесь, должен искать справедливости?

— Бес, который пришел искать справедливости в божий дом. А ты забавный.

Она, скорее, подивилась моей наглости, но спустилась с алтаря. Нехотя, будто собиралась принять из моих рук раскаленные угли, протянула ладонь. Письмо вновь оказалось перед ней. Сейчас она изучала каждую закорючку со всей тщательностью. Я вздрогнул, когда она щелкнула себя по переносице, недовольно нахмурилась. Еще больше удивился, когда ее глаза окружил золотистый нимбоподобный полукруг, соткавшийся из солнечных лучей.

— Отойди, — велела она, расправляя могучие крылья. Ангелы-стражи заспешили в прихожую, будто убоявшись того, что сейчас случится. Или попридержать у порога прихожан, что могут ей помешать.

Невесть откуда взявшийся поток ветра ударил в лицо, заставил закрыться рукой. Славя же вспорхнула, устремив взор куда-то под потолок, словно изображенные там библейские сюжеты страшного суда в обязательном порядке должны ей были помочь.

Она выпустила письмо из рук, но вместо того чтобы поддаться силе притяжения, листок повис в воздухе. Порывы нежданного ветра зло трепали его края, бесстыдно задирали белые одеяния ангела, норовили оголить ее стройные, красивые ножки.

Библия, появшаяся на алтаре, дернулась, словно собираясь бежать. Неведомая сила чуть ли не рывком заставила ее раскрыться. Строки святого писания, высвобождаясь от плена бумаги, вытягивались в золотистую вязь. Пестрой лентой они закружились вокруг девчонки, вспыхивая то одним, то другим символом. Я тщетно пытался прочесть хоть слово из этой «бегущей строки», но они не поддавались пониманию. Там, где мгновение назад была русская речь, теперь виделся неведомый прежде язык.

Нежные ладони Слави касались воздуха, и тот сразу же отзывался золотистым свечением. Лента строки, будто змея, нависла над раскрытым письмом, прежде чем с размаху впечаталось в него.

Мне в глаза ударили яркие, ослепляющие искры, я сдавленно вскрикнул, попятился и упал.

Ангел не обратила на меня никакого внимания. Целиком и полностью захваченная одной лишь ей понятным ритуалом, она отдавалась ему всей душой и телом.

Писанное святыми чернилами, подчиняясь чужой воле, заспешило прочь. Словно крохотные, юркие человечки, буквы одна за другой раскаленным оловом оседали жидкими лужицами на плиточном полу церкви. Не прошло и мгновения, как письмо задрожало по краям. Будто в шоу известного фокусника, оно пошло рябью, прежде чем с громким хлопком лопнуло. Небольшой лист бумаги обратился в ворох бумажных же ошметков. Получившимся конфетти, казалось, можно было засыпать всю церковь и еще бы осталось.

После случилось то, чего я никак не ожидал. Голова еще только заполнялась вопросами, а язык норовил разразиться упреками о потерянной улике, как сбежавшие с листа буквы стали стекаться воедино. Словно терминатор из жидкого металла, они спешили принять единую форму.

Славя вскрикнула, обратив на себя мое внимание. Мысль, что что-то пошло не по плану, хоть и запоздало, но посетила голову.

Ясночтение дало понять, что опасность прямо передо мной. Взбудораженные криками юной жрицы, оба ангела устремили на меня взор. Нервная дрожь пробежала по всему телу — пусть ствол у меня заблокирован и вряд ли я хоть выстрел сделаю, но так легко прощаться с жизнью я не собирался.

То, что было просьбой взять меня живьем, теперь обратилось в контурного, златогривого льва. Его будто нарисовали прямо в воздухе, лишь едва обозначив мелкие детали. Точки глаз, треугольники торчащих изо рта клыков, больше похожая на метлу грива — его словно рисовал ребенок.

Жуткий, наделенный непомерною властью, жестокий ребенок.

Рык огласил глухие своды церкви, гуляя раскатистым эхом. Дикая, сотканная из святых чернил кошка, прыснула прочь, едва устремив на меня взор. Славю швырнуло на алтарь — обиженным котенком она свернулась, как-то по-детски закрывая голову руками.

Воители не желали, чтобы обидчик ушел безнаказанным. Не выпуская меня из виду, словно я и был хозяином этой твари, они бросились на льва.

Тот ответил им яростью. На бегу, задержавшись лишь на миг, припав на задние лапы, он стремглав напрыгнул на крылатого воина. Смешные черточки когтей совсем не по-смешному вцепились в куль белых крыльев за спиной. Ангел не устоял, пошатнулся, сделав шаг назад — лев, оседлавший его, не тратил времени даром. Клыки вмиг вспороли белые одеяния, марая золотистой кровью пол.

Словно не обращая внимания на поверженного собрата, оставшийся на ногах ангел выхватил из ножен клинок. Сила намоленной стали, словно небесная кара, обрушилась на рукописное чудовище, брызги чернил кровью осели на красных занавесках.

Я рванул к святому бойцу на помощь, но чуть не упал. Меня дернуло за ногу — цепь, невесть откуда взявшаяся на ноге, не давала сделать и лишнего шага. Руки в момент обросли демоническим покровом. Тень нырнула со спины прочь, но, приняв ее за противницу, ангел располовинил ее ловким ударом. Я же готов был укусить самого себя за локоть — какой же я идиот!

Отвлекшийся всего на мгновение ангел упустил момент. Лев нырнул ему под ноги, хвостом, будто плетью, ударив по спине. Разряд святой силы пробежал по могучему телу, заставив ангела лишь нелепо вскинуть руки. Не теряя инициативы, лев встал на задние лапы, передние, словно дубины, замолотили по воину.

Лев драл его когтями, будто пресловутый лист бумаги. Оказавшийся в его хватке ангел был бессилен — чародейская кошка сдирала с него кожу клочьями. Будто насытившись его кровью, лев поднял на меня взгляд, прежде чем его лапы вновь заскользили по плитам пола.

Будто наметив меня своей следующей добычей, он несся, не ведая усталости.

Я схватился обеими руками за цепь, веря, что сила демонов дарует шанс на спасение. Она же решила мне заявить, что сегодня с подобными шансами никак — в ее карманах пусто. Звенья обожгли ладони, будто припаявшись к ним. Боль адским жалом побежала с рук по всему телу, заставив меня отчаянно вскрикнуть. Зашипела обожженная кожа, черным дымом, почти мглой затягивая светлый образ церкви. Кажется, я вновь получил ответ на вопрос, который не следовало озвучивать даже в мыслях. Так вот что чуяла Биска под копытом святочерта! Теперь я прекрасно понимал ее желание до скончания веков измываться над Иоганном...

Разлепить сомкнувшиеся на цепи пальцы стоило адского труда. Я пригнулся всего за миг до того, как могучая туша вновь оторвалась от земли. Разинутая слюнявая, почти настоящая пасть желала отведать вкус моей шеи. Одна лишь только мысль, что меня собирается загрызть едва ли не рисунок, заставляла дрожать от злости.

Не здесь, не так и не сейчас!

Я бил в ответ, отдаваясь на откуп одним лишь рефлексам. Намалеванный на ткани бытия лев оказался до смешного легким, почти воздушным. И как только у него получилось завалить собой громаду ангельских туш?

Я перекинул его через голову, что есть сил швырнув на пол. Стрелой подскочил к нему — мои кулаки, словно жала, впивались в податливое брюхо.

Рисованная кошка разразилась обиженным ревом, прежде чем сумела ответить; лапа льва, будто дубина, врезалась в мое лицо. Когти полоснули по щеке, во рту я ощутил мерзкий металлический привкус собственной крови.

Шок не пускал боль в чертоги сознания. Тело запоздало реагировало, я же лишь чувствовал, что у меня вот-вот отвалится щека. Ухо норовило вспухнуть до размеров тарелки, здравый смысл, вооружившись страхом, манил коснуться лица, попытаться удержать кровь...

Тщетно. Я бился, как в последний раз: увернулся от очередной затрещины, решил отомстить солнечному льву за свои раны. Теневая хватка полоснула льва там, где у него должно было быть горло. Обычное животное уже зашлось бы предсмертным хрипом, но рисунок боли не ведал, а боялся, видимо, разве что ластика.

Не обращая внимания на то, как его тело жжет мои руки, я таил надежду вырвать из поганца ровность линий, изуродовать силуэт.

Он ворочался подо мной, будто змей. Ярость небесных чернил не ведала границ — лев будто чуял во мне демона и желал расправиться. Легкий, если поднимать, он оказался до невозможного тяжелым, когда пытался бить.

Каждый его промах я воспринимал как маленькую победу. Каждое мое маленькое поражение грозило взорваться волной дикой боли, застилая глаза красной пеленой.

Ему было плевать на мое умение заставлять нервные окончания противника дрожать от одного лишь касания — демоническое заклинание проходило сквозь него, не оставляя и следа.

И все же я был сильнее его.

Едва почуяв, что победа верхом на инициативе выскользнула из его лап, он взвился, будто вихрь. Смерч клыков и камней отбросил меня в сторону, оставляя на теле каскад царапин и порезов. Кровь из моих жил, казалось, готова была окрасить белоснежность полов храма. Лев, обдав меня благостью золотого сияния, брызнул искрами в глаза, заставил попятиться и вспорхнул. Словно только что изгнанный из одержимого бес, с ревом он устремился прочь. Камнем врезался в витраж — не выдержав, тот хрустнул, разноцветным дождем осколков обрушившись вниз.

Словно на что-то надеясь, подчиняясь одним лишь рефлексам, я выхватил «Подбирина» из кобуры, что было сил дернул спусковой крючок, но ничего не случилось — я и забыл, что двое-из-ларца заблокировали мне такую возможность.

Вами получено достижение!

«Что написано пером...»

Обратить написанное святыми чернилами в священного зверя.

Награда +1 очко способностей.

Получен опыт: 300 единиц...

Я заковылял в сторону так и не пришедшей в себя Слави, чуя, как меня покидают последние силы.

Глава 16

Суета любила образ сладких снов. Удерживаясь на грани лютого бреда, она вот-вот собиралась ухнуть в откровеннейший и постыдный абсурд.

Надо мной звучал гомон голосов. Хрипел Кондратьич, но его болтовня казалась непереводимым собачьим рычанием. Другой голос звенел, словно колокольчик в руках сиротки. Остальные звуки спешили смешаться в единое, блеклое, ничем не отделимое от белого шума месиво.

Я открыл глаза, когда меня похлопали по щекам. Благость сна сменилась обидой и желанием воздать по заслугам тому наглецу, что осмелился на подобную глупость.

Встал рывком и тотчас же об этом пожалел — лицо едва не взорвалось. Боль — острая, мерзкая и скользкая — была повсюду. Во рту вместо языка, казалось, была заполненная песком варежка.

— Лежи, — властно велела мне оказавшаяся рядом девчонка. Поначалу я принял ее за светлый образ Майи, в очередной раз латающей мои раны. Понял свою ошибку, лишь когда разглядел золотистые, блестящие на тусклом свету локоны.

Кондратьич подскочил ко мне, что ужаленный, подхватил за спину, но надавил ладонью на грудь, помогая лечь. Зашептал что-то старческое и убаюкивающее.

— Где мы? — выдавил я из себя.

Взор то и дело цеплялся то за тусклый свет качавшейся под потолком лампы, то за битые плиты стен. Здесь пахло стерильностью хлорки и в то же время мало чем отличалось от той подпольной больнички, куда мы притащили Ночку.

Врачевала меня Славя. Ей было неудобно и тесно в узком, почти крохотном зале. Крылья, повисшие рюкзаком за спиной, то и дело задевали холодные, мокрые, неприятные стены.

Славя была сосредоточена, как маленький хирург. Сейчас для нее не существовало полудемона Федора Рысева, был лишь израненный, изможденный этим миром человек.

Интересно, подумалось мне на миг, она так же, как и Биска, читает души? Тоже знает, что я не отсюда?

Мне казалось, что в темном проходе неосвещенного коридора стоит смерть. Как и положено — в балахоне, с косой. Лениво ждет и читает газету, будто чуя, что и сегодня получит от ворот поворот. Ей-то спешить некуда — она точно знает, что рано или поздно этот мир меня доконает.

Набатом звучало в голове предупреждение Егоровны. Мир меня изживет, и будет лучше, если я не стану совать нос в чужие дела, а заживу тихонечко, словно мышка — авось, он про меня и забудет...

— Где мы? — повторил свой вопрос.

На этот раз он прозвучал глуше и невнятней. Как и прежде, отвечать мне не спешили. Отложив в сторону газету, мрачный силуэт костлявой двинулся ко мне. Она не шла — парила по воздуху, оставляя за собой рваные облачка мглы. Тусклый свет щипал ее фигуру, будто в самом деле пытался растворить.

Я вдруг понял, что не могу пошевелиться. Смерть склонилась надо мной, игривым, вкрадчивым шепотом спросив, такая ли уж большая разница, где мы сейчас. Главное, где мы будем через пятнадцать минут: все еще тут или уже там?

Словно заметив мрачного жнеца из моих галюнов, Славя помахала ладонью у меня перед лицом; силуэт Смерти заспешил растаял.

В полумраке местной лечебницы даже девочка-ангел выглядела зловеще.

Ее лицо закрывала полуарка прозрачного нимба — фиалкового цвета глаза внимательно изучали меня. Она словно перестала дышать, целиком и полностью обратившись в изучающую машину. Надо мной нависло прекрасное. Наверное, бугорки ее груди — единственное, чему я был бы рад на пороге смерти. А мы ведь еще над михалковским «покажи сиськи» смеялись...

— Барин, держись. Дева святая, она тебя почти с того света вытащила. — Голос Ибрагима, наконец, из царапающей ухо хрипоты стал понятным и членораздельным.

— Еще не вытащила, — мрачно отозвалась Славя. Ее пальцы касались пустого места, лишь где-то на границе сознания, краем глаза я замечал незримые клавиши божественных машин.

Смерть, теперь ставшая размером с птицу, видела их тоже. Недовольно, будто мрачный нимб, кружилась над головой ангелицы: отдавать уже побывавшую в ее руках добычу ей хотелось меньше всего.

— Но буду над этим работать. Могу я попросить вас уйти?

Старик нехотя кивнул в ответ. Уже второй раз я совершенно беспомощен, уже во второй раз стою одной ногой в могиле.

Мне хотелось крикнуть Ибрагиму, чтобы он не уходил, но не было сил даже на то, чтобы пошевелить языком. Поверженные мной демоны ада и встреченный там же убийца наверняка завывали на все лады и были готовы удавиться повторно. Мне удалось вырвать свою жизнь из их опыта и умения крепко держать клинок в руках, но проиграл я бумажному рисунку. Унизительней, наверное, по их мнению, было бы низвергнуться с лошади и попросту сломать шею. Будто знаменуя мою скорую кончину, убитые мной покойники взирали отовсюду. Я чуял их голодный до моей души взор. Черт — большой и толстый — занимался тем, что вил веревку, на которой меня, будто на аркане, потащит в самое пекло. Душу обещал в случае невыполнения контракта с Сатаной?

Вот и не бузи.

Не хватало только, чтобы явилась Биска и брякнула свое извечное «как грубо».

— Ты полудемон, — проговорила Славя сразу же, как только коридорная тьма поглотила силуэт Кондратьича. Где-то вдалеке, словно за добрую тысячу верст отсюда, хлопнула на прощание дверь. Девчонка, будто только и ждавшая этого сигнала, продолжила:

— Тебя очень, очень сильно потрепало. Моя вина. Это я приковала тебя цепью.

Она говорила спокойно и без малейшего сожаления о содеянном. То ли внутренний хлад мешал ей прямо выражать свои чувства, то ли она питала ко мне лишь холодное же презрение.

В любом случае та кавалькада бесов, мертвецов и упырей, что принялись скакать вокруг меня хороводом, были всего лишь бурными фантазиями воспаленного разума. Вряд ли бы Славя допустила, чтобы рядом с ней творилось нечто подобное.

Оправдания давались ей на редкость легко. Словно достаточно было лишь назвать причину, чтобы содеянное стало необходимым.

— Я не знала, как ты отреагируешь. Ты мог обратится в демона и наброситься на меня. Как думаешь, этому городу за последнее время не слишком много приключений?

Я позволил себе наглость не отвечать. А даже если бы не позволил — не сумел ничего сказать.

Мое молчание было ей по нраву. Она плавала в нем, будто рыба в воде. Едва Кондратьич ушел, как ей стало в разы спокойней. Славя будто не ведала прелестей общения, скорее, напротив, всячески его избегала.

— Если бы не твоя дьявольская вторая половина, возможно, ты не пережил бы нападения. Второй вопрос, что она не улучшила, а ухудшила твое состояние. Теперь ты понимаешь, что испытывает демон, которого бьют святостью.

Она вышагивала вокруг стола, почти неслышно констатируя факты. Ее пальцы отбивали чечетку по незримым клавишам, призывая себе на помощь столь же недоступный мне интерфейс. Я видел, как в рамке нимба на ее глазах целиком отражается моя фигура. Словно умные очки из будущего, они выводили ей прямо на сетчатку глаз изображение и полную информацию о моем состоянии. Девчонка зачем-то прикусила нижнюю губу, огладила мою грудь ладонью — меня словно коснулись лезвием и пером одновременно.

Демон, сидящий внутри, не ведал покоя. Он метался, будто затравленный зверь — злой оскал на любое касание. Еще чуть-чуть — и он снова прорастит сквозь кожу на спине крылья, заставит покрыться огнеупорной кожей. Вырастут ли у меня рога, оставалось загадкой.

— Я введу тебя в транс. И войду в него сама. Капля святых чернил попала в твою кровь. Для демона это смертный приговор, для тебя — смертный приговор с отсрочкой. Воспользуемся же ей и попытаемся помочь.

Я вдруг ощутил себя мелким таракашкой на ее огромной, нежной ладони. Она поглаживает меня пальчиком второй руки, нежно приговаривает, шепчет, заставляет шевелить усиками, а на самом деле попросту лишь проверяет мою реакцию. Подопытная крыска, на которой сейчас добрая тетя ученый будет испытывать методы экспериментальной медицины. Веди себя хорошо, не дергай хвостом и, может быть, в конце получишь вкусный кусочек сыра…

Мне реагировать почти что было нечем. Та попытка встать была первой и, вероятно, последней. Тело намекнуло, что если я вздумаю повторить сей замысловатый фокус, то оно вырубится и, как знать, может, уже не включится.

Главное, думалось мне, чтобы лицо было на месте. Воображение рисовало страшные картины того, как на нем остались жуткие, некрасивые шрамы. Ужасно чесалась щека, хотелось коснуться ее рукой и проверить, на месте ли она. Но я сдержался.

Славя, не говоря лишних слов, отщелкала стакатто на одной лишь ей доступной клавиатуре, обернулась ко мне, мило улыбнулась.

— Ну, начнем!

Она сказала прежде, чем ее палец коснулся пустоты. Золотистая лужица нажатия тот же час всего на миг сверкнула в моих глазах, прежде чем я ощутил рев божественных машин.

Словно бесы, притаившиеся во мгле, они спешили ко мне клыками спиц, захватов и когтями шприцов. Мне, наверное, в пору было бы кричать: «Флюгегенхаймен!»

В былые времена я поминал темноту добрым словом. Она медленно прятала под своим покрывалом свет рабочего дня, пахла дорогим парфюмом девчонок, пивом, манила прохладой подушек. Мягкая, нежная, словно любящая мать, она обещала скорый отдых и возможность хоть немного расслабиться.

В этом мире темнота была совершенно иной. Ей ни к чему было что-то там вытворять с солнцем — как-нибудь само закатится за горизонт. Нарядившись в обтягивающую кожу и вооружившись дубиной побольше, с диким гоготом она врезала мне прямо по лицу.

Искры посыпались из глаз буквально через мгновение после того, как Славя потащила меня в тот самый транс. Словно сверху расположилась шипастая расческа, попеременно выстреливающая иглами. Разряд в сотни тысяч вольт решил проверить, все ли у меня хорошо с сосудами, побежал сквозь все тело. Непроизвольно выгнулся дугой, почуял, как один за другим расходятся заботливо наложенные на лицо швы. Вибрация гудящим двигателем ударила по ушам, проходя сквозь меня, словно через лист бумаги. Будь она чуть громче, могла бы слизнуть меня, словно каплю утренний росы. Вместо этого вдруг адски заболели зубы, словно им не сиделось в черепушке и захотелось покинуть мой рот как можно скорее. Я понял новый смысл выражения «застучать зубами».

Цепляясь за остатки уносящегося в небытие сознания, я от всей души желал Славе испытать на себе всю ту же самую гамму ощущений, коей она решила поделиться со мной. Сарказм зло хмыкнул, мол, будто бы попросту сдохнуть было бы гораздо лучше.

Мне нечего было ему возразить.

Пелена сомкнулась надо мной влажным, почти пошлым пленом. Будто гигантская девчонка решила сунуть меня целиком в рот, как леденец. А ее язык спешил пройтись по рукам, ногам, животу, скользнуть по самым интимным местечкам.

Словно я пришелся ей не по вкусу, меня выплюнуло прочь. Пелена рассосалась, сгинула в тлен, а я мешком, так и не сумев прийти в себя, плюхнулся наземь.

Мир, окружавший меня, больше всего походил на мечту какого-нибудь гота. Мрак ночи был бесконечен. Зевали разинутыми дуплами голые, давно высохшие деревья. Крючья ветвей узловатыми пальцами торчали, норовя схватить за руки, плечи, одежду.

Надгробия, словно цветы, росли из земли. Могильные холмы пахли свежей, будто еще вчера разрытой землей. В воздухе витал тяжелый, траурный дух — неуместной казалось острота красок тут и там возлежащих венков. Пластиковые, ненастоящие цветы целыми букетами будто спешили намекнуть о точно такой же извечной, фальшивой вечной памяти родных и близких.

Зябкий ветер ударил в лицо, плюнул ворохом осенних листьев. Я смахнул прилипшие травинки, покачал головой. Если так выглядит транс, в котором меня собирались лечить, то тут явно какая-то ошибка.

Я вздрогнул, скорее, не увидев, а попросту почуяв. Страх заворочался во мне склизким червем, упрашивая стоять там, где стою, и не делать ни шага. Любопытство скидывало его жаркие объятия прочь, заставляя сделать шаг, еще шаг, посмотреть.

Земля у одной из могил взорвалась, россыпью разлетаясь в стороны. Вздрогнул могильный холм, оглашая округу гулким грохотом.

Я почуял, как теряю последние остатки самообладания. Что мои штаны разве что чудом еще сухи, а то, что не бегу со всех ног прочь, всего лишь упущение, и лучше бы мне с этим поторопиться.

Земля задрожала под ногами. Я взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие. Тщетно: меня опрокинуло чудовищной силой. Могильный холм содрогался от каждого удара, пока, наконец, не выпустил из своего чрева крышку гроба — словно деревянный платок, она вспорхнула в воздух, птицей заметалась, нелепо завертелась, рухнула. Я тяжело дышал, пытаясь встать: ноги отказывали мне в этом. Заплетаясь, они роняли меня раз от раза, говоря, что лучше бы хоть на немного, но прилечь.

Что я там говорил про бред? Это был уже не бред и не абсурд — это проверка моих нервов на прочность!

Дикой куклой на свет вырвался скелет. Он двигался неестественно, дергаясь, будто пропускал сквозь себя десятки тысяч вольт. Разевалась зубастая пасть, хвалился гнилыми прорехами глаз пожелтевший череп. Облюбовавшие его, будто собственный дом, змеи, спешили вынырнуть прочь, шипя, показывая язык.

Тогда я не выдержал.

Крик разлился по просторам, зазвучал будто колокол. Он утонул, когда я увидел, что случилось дальше. Черное, бесконечно мрачное небо зашелестело тканью. Исполинских размеров мрачный жнец не спеша поворачивал ко мне непритязательный лик. Равнодушное выражение черепа сейчас, казалось, ухмылялось над моей ничтожностью.

Он мог бы раздавить меня пальцем, словно того самого пресловутого таракана. Сдунуть, прихлопнуть, упрятать в карман и унести в свой бесконечно огромный загробный мир. На ум почему-то шла Биска — она и будет той самой дьяволицей, что будет мучить меня до самого второго пришествия. Еще успею позавидовать участи Иоганна.

Скелеты восставали из своих могил один за другим. Они рвались на свободу, словно разбуженные поздним концертом рокера соседи. Им претила моя жизнь, звук моего бьющегося сердца вдребезги разбивал их уютную, могильную тишину.

Я сделал шаг назад, качаясь из стороны в сторону, приказывая самому себе отринуть панику. Она все еще крепко держалась за меня, заставляя волосы встать дыбом на загривке. Спешно искал взглядом хоть что, лишь бы походило на оружие. Споткнулся, отступая назад — надломленный могильный крест будто только и ждал, чтобы им крошили нечисть.

Я схватился за него. Старые, щербатые доски норовили наградить меня тремя сотнями заноз, но сейчас было не до того, чтобы привередничать. Я взвесил крест — он казался в меру тяжелым. Осмелившись, решив, что ему все можно, один из первых скелетов ринулся на меня в атаку.

Зарычав не хуже орков, я вскинул крест над собой — тяжелой дубиной он на миг взлетел в небеса, прежде чем чавкающе врезаться прямо в череп покойника. Скелет, словно был сделан из конструктора, просыпался осколками костей.

Я не стал ждать в победной стойке, когда над моей головой кровавыми буквами незримой рукой напишут «фаталити», и бросился уже в атаку сам.

В каждый удар вкладывал собственный страх. Будто месил могильным крестом не распоясавшуюся нежить, а попытавшийся взять меня измором ужас. Кости гремели, россыпью разлетаясь в сторону. Хрустели желтые черепа, сыпались выбитые зубы — будто дорвавшийся до хорошей битвы варвар, я все больше и больше утопал в горячке боя.

Огромный жнец взирал на меня с недоумением. Словно он не ждал, что я буду защищаться.

Недоумение его пустых глазниц сменилось презрением: носитель мрачной мантии считал мою возню бесполезной, жалкой, никчемной. Я остановился, лишь когда последний мертвяк пал жертвой моих рук. Оскалившись, стоял на груде костей, словно призывая небеса в свидетели моих сил. Вскинул крест снова, когда когтистая, костлявая лапа жнеца нависла надо мной. Здравый смысл кричал, что я заигрался, голос Слави отчаянно убеждал в том, что я дурак! Шутка ли, решил, что смогу расправиться с великаном деревянным крестиком.

Я не отступил ни на шаг. Крест врезался в белую, твердую плоть, перемалываясь в щепки, осыпаясь трухой прямо в моих руках, превращая в прах последние надежды. Я почуял, как в лицо пахнуло холодом смерти, зажмурился, оскалившись напоследок. Пускай я умру, но не с ужасом на лице.

Свет мягким теплом коснулся меня со спины. Растаявшая было свечой надежда снова восставала в недрах души, закрываясь стенами святых крепостей. Один за другим возносились щиты, когда жнец попытался стиснуть меня в кулаке. Гулко охнув, будто от огорчения, его могучее тело отклонилось прочь.

Я не хотел оборачиваться, но обернулся.

В Славе было добрых два, если не три десятка метров. Разгневанным титаном она возносилась под самые небеса. Могучие ступни вгрызались, тонули в рыхлой, мягкой земле. Ветер играл с ее волосами, глаза исторгали молнии. Дыхание жаром способно было расплавить солнце, гнев, бурливший в ее груди, был стократно сильнее любой смерти.

Едва жнец повторил свою попытку, как она ответила ему затрещину. От грохота затряслась земля, а я понял, что все, что было до этого, — лишь цветочки. Ягодки разве что вот-вот начнут прорастать…

Глава 17

Они сцепились, будто две горы. Жизнь вступила в извечную борьбу с своей противницей смертью. Отчаянно, зло, нещадно они осыпали друг дружку громадой ударов. Земля дрожала от их напора.

Славя была стремительна, как истребитель. Летучим кораблем возносилась ввысь только для того, чтобы, задержавшись на миг, смахнуть с волос волну благоухающей благодати.

Из недр черепа костлявой неслось обиженное, глухое урчание. Смерть сопротивлялась всем, что у нее только было. Мрачный жнец перехватил косу — казалось, что ей можно было превратить в кровавый урожай целый город за один взмах.

На их фоне я был всего лишь...

Таракашкой.

Подчиненные злой воле скелеты собирались вновь. Беспощадные порывы ветра, будто моровое поветрие, рывком затаскивали в ураганный вихрь разбросанные по всюду кости. Словно конвейер, оно клепало свежих мертвяков — снова вернувшиеся по мою душу покойники желали забрать ее.

Креста под руками не было. Я попытался воззвать к демонической сути, но та, будто обидевшись, что принял помощь ангела, постыдно молчала.

Интерфейс ясночтения так же был глух к моим мольбам — видимо, решил, что в трансе я смогу справиться как-нибудь и без него. А может быть, ему нечего было рассказать о тех ужасах, что сейчас творились у меня под черепушкой.

Стремглав и немедля я швырнул себя в толпу мертвяков. Жадные до моей плоти, они царапали руки, хватались за ноги, отчаянно и зло надеялись выдавить глаза.

Я был будто медведь против сотни тысяч зайцев. Их число против моей неповоротливой мощи.

Импровизация правила бал, потирая руки, радуясь, что ей дали слово. Товарным составом я врезался в них, заставляя рассыпаться осколками. Ветвями оседали на земле оторванные костяшки рук, нелепо изгибались изломанные у суставов пальцы. Ошалевший, я ломал хребты о колено, трещали ребра грудных клеток под яростным напором.

Им не было числа. Каким-то единым, бесконечным потоком они давили на меня, словно волна.

Славя не сидела на одном месте. Едва только могучая тень мрачного жнеца заслоняла от меня последние обрывки света, как она гнала его прочь. Кромсала слежавшийся, душный воздух исполинских размеров коса, разрывая его в клочья, будто паутину. С крышками гробов, будто со щитами наперевес, шли мертвяки — не глядя, бездумно, с единой лишь целью.

Ангелицы размером с небоскреб для них будто бы и не существовало.

Зато они существовали для нее — словно хлебные крошки, девчонка давила их ногами. Несчастные мерзко хрустели, перемалываясь в костяную муку, но все тщетно. Местное кладбище будто хранило в себе тысячи тысяч, отчаянно посылая все новые и новые войска на убой.

Мне это надоело.

Славя с грохотом, содрогнувшим землю, припала на колено, щуря глаза от закружившихся вокруг нее столпов кладбищенской пыли; мрачный жнец подловил ее не в самый удачный момент. Скользнул в сторону в обманном маневре, двинул торцом косы под ребра. Воплощением погибели — даже для детей света — он навис над ней грозной, готовой закончить этот балаган фигурой.

Еще мгновение, понял я, и она растает под его ударом, оставив меня один на один с его огромным величеством.

Я переломил попавшегося мне под руку скелета напополам, его собрату снес череп, врезавшись в тот кулаком. Лишившийся головы бедолага уронил наземь челюсть, нелепо вскинул руки — я отправил его к праотцам пинком. Третий был тем, кто мне и нужен. Словно желавший закосплеить ассассинов с наручными клинками, вместо них у него были лезвиеобразные крюки. Я поддел его коленом, развил направление удара. Словно дубиной врезался его тушкой в тощего собрата, обратив обоих в груду костей. В моих руках осталась все еще шевелящаяся кисть. Пальцы сжимались в поисках добычи — я вытряхнул ладонь мертвеца прочь, нацепил на себя его крюк. Ремни застегнулись на удивление быстро и легко — будто сама перчатка давно мечтала лечь на что-то помимо костяных ладоней.

Навалившегося сзади поганца я перекинул через спину, с размаху ударив оземь. Он затрещал, искрами щепок разлетаясь в разные стороны.

Я не смотрел на мельтешащую, мерно раскачивающуюся из стороны в сторону толпу мертвяков — меня ждал новый уровень.

Каждое движение Слави казалось мне бесконечно далеким, невероятно неповоротливым. Мрачный же жнец был проворней. Из-под черного капюшона мглой смотрели пустые глазницы, злобой и могильной тьмой дышал зловещий оскал. Коса в его руках сверкнула скорой смертью, я же верил только в то, что рефлексы меня не подведут.

Срываясь на тяжелое дыхание, я оторвался от земли в безумно высоком прыжке. Снес ногой череп одному из противников, его сосед по строю решил закрыться от такой участи крышкой гроба. Трещала рвущаяся ткань, хрустнула твердь давно прогнивщей древесины, но я сумел оттолкнуться от нее. Ветер, порывом ударивший в лицо, запоздало решил сдунуть меня прочь, что пылинку.

Тщетно.

Подхвативший ураган швырнул прочь мою тушку, но я зацепился крюком за нижний подол юбки исполинской ангелицы. Меня мотнуло в сторону, чуть не скинув вниз, когда на полусогнутых ногах, оскалившись, она спешила подняться, уйти из-под удара.

Не успеет, я это знал. Слишком медленная, слишком не собранная, несуразно неторопливая.

А вот я успеть должен был во что бы то ни стало!

Ткань ее мантии была толщиной едва ли не с одеяло — я цеплялся за нее не хуже, чем человек-паук. Шелковая и мягкая при обычных размерах, сейчас она казалась полной неровностей, жесткой, что древесина.

Импровизация тащила меня все выше и выше на одном лишь энтузиазме. С выпуклого шва спрыгнуть на шнурок, опереться на пуговицу, отскочить от петельки, ухватиться за торчащий под платьем бугорок.

Славя вскрикнула от неожиданности, подавшись назад. Я не видел, но точно знал, что еще и густо покраснела. Покраснеешь тут, когда в момент схватки с самой смертью нечто крохотное и едва заметное хватает тебя за сосок!

Но все сработало как надо. Ее могучее тело, встрепенувшись, качнулось, швырнув меня прямо на уже опускающего на ее шею косу мрачного жнеца.

Мне хотелось врезаться в него пулей. Пробуравить черную мантию насквозь, оставляя после себя одни лишь лохмотья, и пробить плоть костей.

Я знал, что ничего не получится. Жнец успел удивленно разинуть пасть за мгновение до того, как понял, что я вот-вот рухну в его пустую глазницу.

В ней царствовал мрак. В ней бурлила сама кипучая смерть. Руки покойников — бледные, неуместные на черном покрывале балахона жнеца — потянулись за мной в тщетных надеждах поймать, задержать, кинуть прочь.

Я вспорол одну из них, заставив брызнуть фиолетовой, давно стухшей кровью. Ее товарку встретила та же участь — попытавшаяся ухватить меня пятерня мигом лишилась всех пальцев разом. Крюк разил зловонную, мертвую плоть, словно бумагу.

Хрип вырвался из недр мрачного жнеца. Здравый смысл лупил меня по щекам от неизбывного счастья, вопрошая, знал ли я, что не ухну в недра пустого скелета, провалившись насквозь, что внутри меня поймает мягкая пелена мглы?

Мне нечего было ответить. Импровизация лишь лениво поплевывала в потолок, говоря, что ее дело воплотить, а уж рассуждать о безрассудстве она доверяет другим. Запоздалый ужас еще только спешил влиться стылой водой в душу, как на меня накинулись воплощения погибели.

Глаза — зеркало души человека.

Какая душа у смерти?

Уверен, поэты не раз и не два задавали этот до обидного простой вопрос. Словно лелеяли надежду в самом деле узреть печаль людских страданий вкупе с гробовой тоской потери.

К черту все, здесь было совершенно иначе! Воздушными змеями вспорхнув со своих незримых насестов, ко мне скользнули призраки. Тусклый, едва пробивавшийся сквозь пелену самого забвения свет выхватывал лишь силуэты очертаний, воображение спешило нарисовать им лица.

Первый выпорхнул передо мной прямо из-под земли. Я слышал стук своего сердца в ушах, отскочив назад и полоснув крюком наотмашь. Мрак вспорол сдавленный, едва слышный вскрик, призрак мокрой тряпкой бухнулся наземь.

Мне казалось, что ноги утопают во тьме, что липкой тиной она утаскивает меня в пучину, навстречу смерти. Отчаянно молил всех богов, каких только знал, чтобы Славя была цела. Здравый смысл принялся вопить в ухо, что это всего лишь транс, что ангел не может умереть внутри него, а вот я как раз могу, так что требуй помощи для себя.

Я знал.

Но просил для нее.

Двое призраков юркнули ко мне в надежде обойти со сторон. Закружились в дивном танце, прячась в тенях, скрываясь из виду. Третий нырнул в отчаянной атаке, лелея надежду взять меня сверху.

Покрывало его халата взлетел над моей головой, словно парашют, опускаясь на меня сетью. Я не успел, а потому тотчас же оказался в холодном плену. Призрак надеялся сдавить меня, цеплялся за руку, норовил связать — и у него прекрасно получалось. Едва почуяв, что добыча ослабла и не способна к сопротивлению, отвлекавшие меня до того момента призраки воронами устремились к моей связанной тушке. Я вскрикнул, когда один из них силой разинул мой рот — его руки зябко коснулись моей души, стиснули мертвой хваткой, пытаясь выудить ее наружу.

Гремящий удар вонзился в невидимые стены, зашаталось само основание тьмы. Призраки, до того властвовавшие надо мной, дрогнули — сквозь проявившиеся трещины ударили разящие лучи света. Пытавшийся вытянуть из меня душу дух был раскромсан им в клочья — рваные обрывки его былого тела закружились, спеша прочь.

Я не терял времени даром, тотчас же оказавшись на ногах — пришло время воздать паршивцам за покушение. Удивленные и обескураженные, будто забыв обо мне, они не ждали, что я распорю одного из них крюком со спины. Оставшийся призрак запаниковал, от былой уверенности не осталось и следа. Юркнул в сторону, заметался, будто ища выход. Новый удар сотряс основание, чуть не повалив меня с ног, перекрыв противнику путь к отступлению. Яркий луч света вспорол мглу сквозь открывшуюся пробоину, отрезав руку призрака: охнув, тот подался назад, прямо в мои горячие объятия. Крюк полоснул его по горлу — не знаю, убивает ли подобный прием духов, но очень на это надеялся.

Сквозь открывшуюся почти надо мной расщелину я видел только полное ярости лицо Слави. Ангелица, оскалившись, нахмурившись, заносила кулак для нового удара. Божественное сияние окутывало ее руку, обращая нежную ладонь ангела в полную шипов дубину. Я выставил руку перед собой, будто своим ударом она вот-вот должна была расплющить меня, но вместо этого само нутро мрачного жнеца выплюнуло меня прочь, едва ее кулак снова врезался в черепушку воплощения смерти.

Я вскрикнул, нелепо перебирая ногами по воздуху. Импровизация в этот раз была бессильна — что она могла сделать, когда я был отдан на откуп потокам воздуха?

Заметив мою копошащуюся фигурку, Славя успела выставить руку — я врезался будто в подушки. Мягкость ее кожи благоухала цветами, ладонь казалась бесконечно воздушной. Удивленный взгляд фиалковых глаз смотрел на меня, не ведавшие помады губы желали что-то сказать. Ее горячее дыхание едва не сбивало с ног — если это и транс, то какой-то слишком уж странный. Мечется от невозможного к жестким рамкам реальности и обратно. Мне казалось, что, озвучь она желаемое. у меня лопнут барабанные перепонки. А мой писк она попросту не расслышит…

Жнец лежал под ней — словно страстная любовница, Славя оседлала его мрачную фигуру, словно в самом деле все это время пыталась выбить из его недр меня. А сейчас, когда получилось, попросту не знала, что делать дальше. А вот наш противник знал.

Коса монументом торчала в земле, вонзившись лезвием прямо в некое подобие склепа — каменная твердь усыпальницы обратилась в крошево. Череп великана под нами разинул пасть — из пожелтевшей челюсти, минуя кривые зубы, вырвался поток мглы. Славя от неожиданности широко раскрыла глаза, подалась прочь. Ее снесло, швырнуло прочь: в последний миг она успела сжать ладонь, защитив меня от падения.

Ее тело грузно рухнуло наземь — мое воображение взорвалось от одной только мысли о том, сколько копашащихся под ногами скелетов были раздавлены ее шикарной задницей.

Она разжала пальцы, даруя мне свободу. В детстве я представлял, что муха, которую я держал в кулаке минут пять, вылетает на свободу с радостью — меня же швырнуло вверх. Поток воздуха ударил, закрутил в воздухе. Перед глазами все вращалось, я почуял, как к горлу подкатывает тошнотворный ком. Отчаянно, не помня самого себя, размахивал крюком в надежде зацепиться хоть за что-то.

Удача, столь долгое время являвшая мне свою улыбку, и сейчас была рада прийти на помощь. Я шлепнулся на мягкое белое покрывало. Тьма ручьями разливалась по Славе, липла мерзким месивом к золотистым волосам, противно лезла в глаза. Я видел, как новые призраки, те же самые, что пытались выудить из меня душу, рождаются из черных капель этого поганища.

Не сразу понял, что стою на весьма достойном бюсте Слави. Передо мной пропастью разлеглось шикарное декольте. Не ведая стыда, один за другим каплями под одежду ей уходили призраки. Девчонка отчаянно боролась с той массой, что пыталась испортить ей прическу, я же отчаянно надеялся, что она сумеет управиться до того, как плывущая к нам фигура жнеца с косой наперевес окажется в опасной близости.

Я сделал всего лишь шаг назад — вертевшаяся ангелица норовила меня скинуть вниз неосторожным движением. Решив не ждать подобной оплошности, разбежался и, на миг зажмурившись, прыгнул.

Эх, прыгну камнем со скалы!

— Дурак! Ты что вытворяешь? — Крик, полный возмущения, громом раздался над моей головой, когда она осознала случившееся.

У нее под платьем было до бесконечного жарко. Знойный ангел не ведала плена лифчика, я же протискивался промеж громад холмов ее груди навстречу плоскому животу. Призрак парил, оставляя за собой дымный теневой след. Я вспорол его, проскользнув мимо, крюком подцепив тряпку его одеяния, швырнул в лицо другому — тот заспешил прочь, прямо туда, куда мне и требовалось. Резко встав, не теряя времени, я врезался в него головой, рукой схватился за череп — пальцы удобно скользнули в пустые глазницы. Что есть сил рванул вниз и только позже осознал свою ошибку. Под ногами у меня была отнюдь не твердь земли. Нежность кожи Слави вместо того чтобы раскрошить череп поганца, просто на миг приняла его в себя, словно в подушку. Подскочивший сзади призрак с широко расставленными руками будто насмотрелся мультов про радужных пони и мечтал о обнимашках. Вместо них у меня для него был только крюк в пузо — лезвие легко пробуравило тряпку одеяний, чуть отклонилось, столкнувшись с костью, крюком зацепилось за ребра. Рывком я вырвал из него позвоночник, словно молот, обрушил часть призрачного тела на того, кто был у меня под ногами и шамкал беззвучным ртом.

Славя начала подниматься — я ждал этого секундой позже. Вместо того чтобы просто пронзить ткань платья крюком и зацепиться, занервничал, потеряв драгоценные мгновения, и заскользил вниз.

Я брякнулся о бантик трусиков, тут же воздав хвалу исполинше за то, что она пренебрегает не всем бельем. Руками зацепился за узкий и плотный край резинки, недобрым словом поминая преисподнюю и сад грехов. Вроде бы давным-давно вырвался из Ада и рядом нет ехидно-ленивой дьяволицы, а гигантские трусищи преследуют меня!

Даже в полубредовом трансе…

Платье с оглушающим ревом разошлось, разевая рот невероятных размеров прорехи — жнец только что полоснул своей косой, едва не отрубив моей спасительнице ноги. Самому ему досталось не меньше — там, где раньше сияло черное покрывало мантии, была рваная дыра. Сквозь нее проглядывали кости ребер. Зеленое сияние вырывалось изнутри, приковывая взгляд.

Я выбрал момент, вынырнув сквозь прореху прочь — не очень хотелось болтаться у Слави между ног.

Им обоим будто не хватало города вокруг. Два титанических монстра, дерущихся друг с дружкой. Японцы наверняка удавились бы от зависти.

Я закинул себя на белый, изукрашенный святыми письменами пояс. Пролившаяся капля тьмы, словно кислота, изъедала его, норовя жгучей окалиной обжечь девчонку. Вторая точно такая же стекала с плеча ангела, оставляя за собой мерзкий дымящийся след.

Не ведая пощады, держась за платье, я пинком сверзил каплю прочь — слизняком, теряя на лету капли своей туши, она устремилась вниз. Вторую ждала точно такая же судьба, но было слишком поздно. Ладонь Слави ударила себя по боку в надежде прихлопнуть надоедливых комаров, я лишь едва успел скользнуть прочь. Не ведая, что творю, прыгнул, изо всех сил цепляясь за палец. Ладонь моей спасительницы сжалась в кулак — отчаянно и зло Славя била мрачного жнеца, метя в грудную клетку, а я сразу же понял, что было ее целью.

Огромное, мерно сжимающееся, источающее зловоние, сердце погибели.

И я несся прямо навстречу ему…

Глава 18

Едва распознав ее удар, мрачный жнец окружил себя мглой, спеша прочь. Я оттолкнулся от кулака Слави в самый последний момент. Воплощение смерти растворилось в воздухе через мгновение после того, как я стрелой залетел внутрь него.

Сердце пульсировало, билось, громко стучало, оглашая последние мгновения чьей-то судьбы. Костяные пальцы нырнули в разинутую дыру, сомкнувшись над моей головой — осознав основную опасность, великан надеялся избавиться от меня, вытащить прочь. Небеса разрезал полный отчаяния рев — смерть, как бы это смешно ни звучало, не хотела умирать.

Я облизнул разом высохшие губы, чувствуя, что все не может быть так просто. Хоббит, рухнув пятой точкой на сокровища, встретил дракона. Нашедший в высокой башне принцессу рыцарь узнал, что помимо красавицы там обитает злая колдунья. Куда ни сунься — везде какие-то препятствия. Здесь я ожидал того же самого.

Нутро жнеца не желало меня расстраивать. Не тратя время на продолжительные раздумья, я хотел только одного — покончить с этим как можно скорее. Мрачное сердце будто так и манило — встреться со мной, пронзи меня, останови этот бесконечный бег.

Воплощение погибели, не столь огромное, каким было снаружи, но больше меня раза в два, выплыло из-за мглистой колонны. Я успел пригнуться, доверившись шестому чувству — ужас холодными пальцами вцепился в загривок, заставил волосы встать дыбом — коса пронеслась у меня над головой, врезавшись… а я не знаю во что. В лицо мне брызнули искры осколков, оставляя царапины.

Я скользнул прочь, утер щеку рукавом, отрицательно покачал головой. Этот, что внутри, не такой медлительный, как его исполинская версия. Куда как шустрее.

Он любил появляться из-за спины, словно желая ознаменовать, что к подобным мне смерть всегда приходит откуда не ждешь. Коса ударила туда, где я стоял еще мгновение назад. Костлявая лапа дернулась в мою сторону в надежде ухватить за плечо. Мрачный жнец был беспощаден, неистов, неумолим. Он кружился вокруг меня вихрем смерти, не давая возможности подойти. Всякий раз, как я делал шаг вперед, он заставлял делать два назад.

Ему хотелось видеть меня на смертном одре. Я лишь раз взглянул ему в глаза, чтобы узреть ужас своей кончины. Он дышал могильным холодом, он бередил разум, являя из потаенных недр моей памяти все, до чего только мог дотянуться.

Так, значит, видят всю свою прошлую жизнь перед глазами, когда он приходит?

Моих воспоминаний было мало. Ибрагим, коричневые соски Алиски, хлюпающее, влажное лоно Майи, жаркие объятия Биси. Кортик на рынке, пистолет в кобуре. Реши кто составить обо мне биографию, так скажет, что только бабы и были в моей жизни.

Паника кружилась надо мной неистовым воздушным змеем. Нещадно, едва ей выпадала такая возможность, жалила меня в руки, ноги и плечи, сбивая дыхания. Разрушая темп.

Под взглядом жнеца я ощущал себя бесконечно старым, дряхлеющим, разваливающимся. Его движения размазывались перед глазами, пугая меня догадкой, что зрение стало подводить. Ноги спешили подставить в самый последний момент, проснулась ломота в коленях.

Что, молчаливо спрашивало воплощение смерти, успел привыкнуть к своему новому, молодому телу? Я не забрала тебя там — под колесами автомобиля, но что ты скажешь теперь? Буду возвращаться за тобой — там, здесь, повсюду, куда только посмеет юркнуть твоя гнилая душонка. Вытащу из твоего тела последние остатки жизни и уволоку их с собой, оставив только лишь тухлую оболочку гнить дальше.

Коса визжала надо мной, вспарывая густой, словно сметана, воздух. Мне казалось, что он слоями ткани оседает у меня под ногами, норовя стать мешающими путами, лечь тяжким грузом.

Словно на что-то надеясь, я контратаковал — Жнец открылся передо мной, удобно подставив бок. Лезвие крюка с перчатки неслось ему прямо навстречу, желая пробить насквозь, но он в последний момент рассыпался, обратившись черным туманом. На лету меня схватила костлявая рука, рывком заставив упасть. Я отбился, свободной ногой колошматя по тонким, холодным пальцам и, едва высвободившись, откатился прочь — почти за миг до того, как меня пригвоздила бы пудовая коса. Сталь тяжелого орудия вонзилась в землю под нами, та от обиды пошла трещинами. Казалось, ей можно было уничтожить все что угодно.

Жнец вырвал ее из земли легким, непринужденным движением, чтобы тотчас же вновь обрушить на меня. Наверно, глупо было пытаться закрыться от него крюком, правда?

Я сумел отбить удар, отвести его в сторону. Жало погибели клюнуло почву рядом с моей головой, разойдясь в каких-то миллиметрах.

Жнец разевал зубастую пасть. Его рот беззвучно шамкал, но я слышал в голове его давящие, выбивающие почву надежды из-под ног слова.

Он желал не убить, он желал забрать то, что было положено ему по праву и обещано самой судьбой. Велел сложить руки, унять свою жажду жизни и сдаться на его милость. Я услышал звон невольничьих цепей — ему хотелось уволочь меня на Страшный суд отсюда в кандалах. Притащить, словно непослушного пса, швырнуть под угнетающий взор судей.

Сдайся, убеждал он, и я буду милостив.

Отступи, и получишь снисхождение.

Покорись, и тебе скостят пару другую грехов.

В конце концов, неужели ты думаешь, что в раю гораздо хуже, чем здесь?

Я вскочил на ноги, как только сумел, отпрыгнул прочь, закусил губу. Не смогу ударить эту образину, не сумею даже поцарапать — слишком прыткий и юркий. Мне до ужаса не хватало уже привычного ясночтения. Без него я ощущал себя как без рук. Интересно, какие же у него характеристики? В том, что он владеет такой особенностью, как классификация «босс», я даже не сомневался.

А значит, надо было думать.

Думать было некогда.

Жнец вспорхнул надо мной, в воздухе хлопнули невесть откуда взявшиеся теневые крылья. Меня обдало ветром, заставило попятиться — и я вдруг провалился. Нога ухнула в пропасть, утаскивая за собой в пучину все тело.

Мир передо мной заспешил вдруг измениться. Мрак потрохов воплощения погибели сменился белым снежным покрывалом. Из-под колес автомобилей в разные стороны волнами разлетелась грязь талого снега, хрустели сминаемые под шинами алюминиевые банки. Ветер играл с раздербаненной упаковкой от чипсов, вечно голодные голуби дрались с малютками-воробьями за крошки былой трапезы.

Я валялся на карачках, не в силах встать на ноги. Поднял взгляд только для того, чтобы увидеть несущуюся прямо на меня смерть.

Водитель был в майке-алкоголичке, словно не нашел ничего иного в столь холодную пору. Широко разинув глаза от навалившегося на него удивления, он вцепился в руль. Камаз под его управлением вдруг потянуло в сторону — колеса зашуршали по асфальту, великан заваливался набок. Фура, теряя сцепление с головной машиной, скрежеща металлом, самой неотвратимостью неслась на меня, желая размазать по асфальту тонким слоем. Так вот, значит, как я умер на самом деле?

Или же это всего лишь фантазии жнеца?

Он следил за каждым моим шагом в виде черной, невероятных размеров глазастой вороны. Красный взгляд заполненных злобой глаз сверлил меня в надежде приковать к одному месту, лишить возможности двигаться.

Я резко бросился в сторону, подстегиваемый страхом. Можно быть бесконечно благородным и вечно Рысевым, можно драться с кучей чертей в саду грехов и развоплощать в небытие гигантские трусы, но вот против фуры нет иного приема, как просто уйти с ее дороги.

Снег цеплялся за ноги, словно на пару с жнецом мечтал о моей погибели. Снегоуборочные тракторы, будто только ради этой цели и восставшие из гаражей родимых ЖКХ, навалили его по бордюрам непроходимыми горами. Но мне было все равно. Из последних сил, теряя остатки дыхания, я карабкался на сугробы, будто на Эверест.

Не удержался, споткнулся, перевалился через самый пик, кубарем скатившись вниз. Ворон, недовольный моим спасением, спорхнул с светофорного столба, обрушившись на меня, будто на ночную добычу.

Я успел только закрыться руками и сдавленно вскрикнуть…

Когти оставили на руке кровавые отметины, вторая лапа схватила меня за шкирку, словно нашкодившего котенка — видение моего мира растаяло, стоило закрыть глаза. Кубарем я выкатился во мрак нутра мрачного жнеца, чтобы тотчас же отскочить — я чуял опасность, воплощение же смерти не желало давать поблажки. Коса едва не лишила меня руки. Жнец вращал ее в руках, чередуя одну атаку за другой. Смертельными ножницами лезвие стремилось мне на голову с небес, внезапно делало разворот, чтобы теперь уже бить снизу.

По ту сторону стен все содрогалось раз от раза — я отчаянно желал видеть, что там происходит. Сердце великана билось, норовя обдать меня кислым духом своих испарений. Колошматилось, то учащая ритм, то успокаивающе замедляя его. Оно манило меня к себе, и, выждав момент, обманным маневром я скользнул в сторону, проскочил мимо мрачного жнеца — тот успел лишь нырнуть в сторону, ожидая от меня атаки.

Страх был горазд на выдумки. Мешая надежде, он вился вокруг нее, пытаясь убедить меня в том, что все напрасно. Какой толк сбивать ноги, спотыкаться, бежать к этому самому сердцу, если вот-вот прямо перед лицом материализуется мрачная фигура жнеца? Или того хуже — полоснет косой, явившись прямо над головой. Что будешь делать тогда? Сошьешь себя надвое? Сцепишь половинки крюком?

Я не отвечал, вместо этого всем телом вклинившись в сердце. Ликование тотчас же заполнило с ног до головы — у меня получилось! Словно разбойник, полоснул лезвием крюка по кажущейся мягкой плоти в надежде узреть, как из него брызнет красным, а исполин по ту сторону схватится за сердце точно так же, как те, к кому он любил захаживать томным вечерком.

Хохот был мне ответом — сердце оказалось стократ крепче, выдав мне в лицо облако едких испарений. Я вскрикнул, тут же выпустив его из объятий, повалился наземь. Дрянь лезла в рот, глаза и уши, забивала нос, не давала дышать.

Коса, свистнувшая над моей головой, словно спрашивала, неужели я в самом деле думал, что мрачное сердце зможно поцарапать той игрушкой, что у меня на руке в перчатке? Я либо дурак, как о том постоянно твердит девчонка-ангел, либо совсем уже отчаялся.

Тупой коней косы торцом врезался мне в грудь, когда я откашлялся, вставая на четвереньки — мрачный жнец швырял меня, словно футбольный мяч. Страх поддержал его смех своим, заверяя, что я, наконец-то, доигрался и загнал себя в смертельную ловушку. Грудная клетка обратилась для меня просто клеткой, а стены вот-вот начнут сжиматься.

Я гнал панику прочь от себя. Мудрый дед, что выдал мне на гора не один важный жизненный совет, любил ткнуть пальцем в потолок и гордо заявить, что выход — он есть всегда, не нужно отчаиваться!

Нужно поискать…

Жнец не собирался давать мне так много времени. Выставив косу перед собой, словно копье, пырнул меня в живот, длинной рукоятью ударил по ногам, лезвием начертил надо мной круг. Мир, чужой и неприветливый, свился надо мной в падающем портале, вытаскивая очередной не самый лучший эпизод жизни.

Рухнув на меня, портал швырнул в самое пекло преисподней. Порушенный мост, беснующийся под боком левиафан, грозно бьющий хвостом по руинам, и горячие кирпичи. Река лавы бурлила внизу, хлюпая черными пузырями, словно была рада снова меня видеть. Разожми руки, отдайся на откуп потокам воздуха, перестань страдать.

Я карабкался вверх, как и в прошлый раз. Пальцы жгло огнем, к одежде липла едкая, прожигающая ее насквозь смола. Шипела, вонзаясь в ноздри гадкой вонью, моя собственная кожа. Боль выплясывала на теле чечетку, обещая поселиться ломотой, изодранными суставами и растяжениями. Мне было плевать — желание жить гнало все выше и выше. Обливаясь водопадами соленого пота, я ждал, что сейчас надо мной богом из машины явится рука Биски — и я смогу выкарабкаться, выбраться наружу, наградить себя секундой отдыха и перевести дыхание.

Огромная пасть левиафана щелкала, вгрызаясь в каменные сваи, кроша зубами и без того подточенный временем кирпич. Мне казалось, что в прошлый раз он был меньше — здесь же меня не хватило бы этой твари на клык. Закрытые огнеупорным стеклом глаза были слишком далеко, чтобы я мог как в прошлый раз расколошматить их бруском камня. Крошево кирпича падало ему на нос, бередя огромные, толщиной с хорошую пеньку волосы. Устав от подобной пыльцы, змей чихнул — огненная волна вырвалась из его пасти, маревом настигая меня снизу — в отчаянии перебирая руками все быстрее, я закричал.

Поток подхватил меня, словно лист бумаги, вышвыривая на все еще чудом уцелевший кусок моста. Я плюхнулся, непроизвольно перекатился, чувствуя, как кровоточат разодранные в клочья бока. Тяжелое дыхание вырывалось облачками пара, глаза спешили закрыться, унося сознание в долгожданный, такой чарующий сон.

В посмертную тишину.

Я обрадовался, когда увидел ту, кого и хотел — Биска стояла у самого края, заглядывая вниз. Плюнула на огненного змея, повернула ко мне лицо. Полный острых, пиловидных зубов рот растянулся в недоброй улыбке, а я отшатнулся от нее, понимая, что это не она. Вместо красной, привычной моей глазу кожи она с ног до головы была покрыта серым, едва ли не пепельным слоем блестящей пыли. Глаза пылали черным туманом, словно обсидиановые колодцы, крохотные кожистые крылья распахнулись, выпуская наружу стаю летучих мышей. Длинные, почти козьи рога торчали в разные стороны. Топнув ногой, она явила из ниоткуда косу. Топнув во второй раз, переходя на бег, добавила себе роста — юркая, маленькая фигурка разрослась, став больше. Еще чуть-чуть, казалось мне, и сквозь лживый облик проступят истинные очертания воплощения погибели. Мрачный жнец в облике демоницы был совершенно иным бойцом, нежели тот, к которому я успел привыкнуть. Изящные, женственные движения, прыткость и скорость стали его основными козырями — ему незачем было исчезать под натиском моих ударов. Он изгибался, оставляя на прощание следы обидных, мокрых пощечин. Хвост плетью колошматил по ногам, то и дело опрокидывая наземь, шипя опускался на плечи, норовил удавкой затянуться на моей шее. Косой она почти не пользовалась — легкая для былого воплощения, теперь та обратилась лишь в опору. Лжедьяволица вонзала ее в толщь остатков моста, выгибаясь дугой, норовила ударить копытами в прыжке. Я едва успел изменить курс, пригнулся, заставив ее пролететь у меня над головой. Кирпич побежал трещинами, когда копыта коснулись их. Поняв свой промах, не давая мне возможности атаковать ее в спину, словно лошадь, лягнула меня назад — я отскочил снарядом, чувствуя, как бешено взорвалась болью левая рука и обвисла плетью. Плечо пылало огнем, ноги подкашивались. Стук сердца, готового выпрыгнуть из груди, ненавязчиво предупреждал, что в реальности, в трансе, да хоть в самом пошлом сне, но я уже на пределе. И если прямо сейчас ничего не выдумаю, меня скинут вниз, словно куль картошки, и через пару минут я окажусь в аду — уже не в трансе и вовсе не во сне.

Я сделал шаг назад — каменное крошево посыпалось под ногой, меня загнали на самый край. Брошенный вниз взгляд говорил только о рыщущем левиафане — его могучая туша змеистыми движениями окружала сваю туловом. Не поняв, куда я делся, он водил ноздрями, надеясь учуять мой запах, и не мог. Мысль, скользнувшая в голову, была до безобразия сумасшедшей. Кто там говорил, что отчаянные времена требуют отчаянных мер? Мне срочно надо сказать ему, что он чертовски прав!

Дьяволица расхохоталась, когда я поднял камень с земли. Ей хватило бы всего пары движений, чтобы настигнуть меня, схватить за глотку, свернуть шею, но она позволила себе момент сладкого триумфа. Что может быть лучше последнего отчаяния своей жертвы? Когда она сопротивлялась до последней капли крови, но вынуждена сдаться и попросту стать добычей. Она плавала в восторге, который испытывает охотник, перед тем как дернет спусковой крюк. Я сделал шаг назад, задев груду камней — кирпичи гремя и шебурша по стенам, заспешили вниз.

Дьяволица вздрогнула, когда осознала мой план. С каждым мгновением все больше и больше принимая облик мрачного жнеца, она ринулась ко мне. Ей не хватило буквально мгновения — вынырнувший на мой зов левиафан обиженно зарычал, поднимая столпы дыма. Лава с его тела дождем брызнула на нас, но я не шелохнулся. ЛжеБиска попятилась, закрываясь руками, нелепо и смешно прячась за тонкую рукоять косы. Полные ярости глаза огненного змея уставились на меня, из ноздрей вырывался пар, спеша обжечь мне ноги.

Я швырнул камень в его мерзкую морду из последних сил надеясь шлепнуть хотя бы по носу. Как там в том анекдоте было? Иногда получается лучше, чем задумывалось? Булыжник снарядом ровно лег прямо в глаз чудовища, заставив того замотать мордой. Я нырнул в сторону, покатился кубарем вниз по обломкам, лишь краем глаза видя, как, разинув пасть, левиафан исторг из себя струю огня — крик дьяволицы знаменовал мою победу.

Я выдохнул, чувствуя, что это не последнее сражение на сегодня, в котором мне придется побывать. Надо только вспомнить, что там осталось в запасе у жнеца? Автомобильная погоня? Битва с Никсой? Золотистый лев?

Хватило бы у меня только сил…

Глава 19

Ад лопнул, словно мыльный пузырь. Исчез прямо на глазах, а я ощутил себя в театре, где столь же резво, за ширмой, актеры успевают сменить декорации. Меня выплюнуло прямо у мрачного сердца, будто предлагая сделать еще одну попытку. Силуэт жнеца был в десятке метров — былая спешка сменилась неторопливостью. Убивать того, кто едва стоит и держится за руку? У кого не хватает сил даже на то, чтобы защититься?

Он смотрел на меня уничижающее, раскачиваясь в парящих, плавных движениях. Не раскрывая рта, он вопрошал: это все, что у тебя есть, Рысев? Все, чем ты можешь меня удивить? Вся твоя воля к жизни? Как же ты жалок, ничтожен и беспомощен.

Я ухмыльнулся ему, кивнул, дал отмашку здоровой рукой.

— Да, поганец, давай. Оскорбляй, говори прочую ерунду. Ты загнал меня в угол. И все же я не ползаю перед тобой на коленях, прося пощады. Честно говоря, хочу только одного: чтобы твоя вонючая, дряхлая задница подлетела поближе, дабы я мог хотя бы на прощание плюнуть в твою костлявую рожу!

Последнее, по мнению воплощения погибели, было лишним. Вмиг оно оказалось прямо передо мной, склонив мерзкую морду: ему хотелось моего ужаса, страха, лютой паники — всего того, что я испытывал перед ним каждое мгновение.

Я плюнул, как и обещал. Слюна комком плюхнулась, медленно стекая по костяной маске. Отклонившись назад, дивясь моей жуткой наглости, он подался назад, вскинул косу, перехватывая ее поудобней для следующего удара. В обрывках света сверкнуло острое, способное располовинить волос лезвие. Я стоял с широко раскрытыми глазами, словно желая показать, что даже сейчас эта тварь не заставит меня зажмуриться и зарыдать от безысходности.

Коса торцом врезалась в землю под моими ногами. Хрустнул пол, пошел трещинами. А я понял, что смерти было мало того, что она уже выжала из меня. Словно в адской карусели, она требовала все больше и больше развлечений — так ведь приятно, когда жук с оторванными лапками копошится, пытается спастись и бьется, бьется, бьется из последних сил…

Дождь был противным. Крупными каплями он колотил по шее, плечам и затылку. Ручьи воды стекали за шиворот, проникая под одежду, в уши врезался грохот стали. Я вдохнул и тотчас же готов был схватиться за живот. Внутри нещадно кололо, резало при каждом движении. Пульсировала потоками брызжущая наружу кровь, я отчаянно пытался закрыть ее ладонью.

Словно великан, надо мной стоял он. Глаза пылали красным, в руках он стискивал стальной прут шпаги, молча приставив его к самому моему горлу.

Убийца, с которым я расправился в нашу самую первую встречу. Мне захотелось ему улыбнуться — мерси, сука, боку или как там говорят? В третий раз встречаемся, и всякий раз его рожа отвратней, чем в предыдущий. А в четвертый раз что будет? Рогатая свиная голова? Ну и мерзкая же, нищая фантазия у моей смерти — на ее месте я бы сумел выдумать что-нибудь получше.

Где-то поблизости бился Ибрагим. Старик был отчаян и зол, но вдруг поскользнулся в самый неудачный момент, налетев всей тушей на подставленный под нее клинок. Захрипел, задергал конечностями, как пронзенная насквозь муха, выронил свой любимый кортик. Стекленеющий взгляд умирающих глаз был обращен ко мне, а его убийцы, обтерев шпаги об одежку старого солдата, спешили ко мне.

Мироздание смотрело на меня с небес полуприкрытым глазом луны. Горела карета, крутилось по инерции не сошедшее с оси колесо. Скрипела, хлопая на ветру, открытая дверь экипажа, раскачивались из угла в угол взбудораженные клети светильников.

Все было не так, я прекрасно помнил. Не так, но да ладно.

Смерть стояла надо мной в очередной раз: я знал, почему она решила покончить со мной здесь. Будто хотела сказать, что здесь все началось, здесь же все и закончится. Единая в трех лицах, она наступала, растягивая кончину до бесконечности.

Мерзавец скорчил рожу, будто вместо меня собирался изгваздать свою драгоценную шпагу в вязкой куче дерьма. Я искал свое оружие, пытаясь нащупать его рукой, пока не понял, что никто и не собирался даровать мне подобной милости. Воплощению смерти надоело, что я всякий раз, то опираясь на удачу, то заскакивая верхом на хитрость уходил из его костлявых лап. Нет уж, теперь — никуда…

Я подтянул ногу, ударил паршивцу в колено: шпага, готовая пригвоздить меня, вонзилась лишь в камень. Разбойник осыпал меня грязной руганью, я же боролся с самим собой. Тело взрывалось огнем при каждом резком движении, теряя силы, которые я вкладывал в каждый удар. Вторым ударом выбил у него почву из-под ног, заставил повалиться на себя, вцепился зубами в так кстати оказавшееся рядом ухо. Выпустив клинок, мерзавец заверещал — кажется, его и в третий раз ждала не менее унизительная кончина, чем в предыдущие.

Его дружки были тут как тут, спеша на помощь павшему товарищу. Я скинул его тушу с себя, перекатился, схватился за шпагу — ну теперь-то я хоть вооружен. Одна из рук все еще слабо реагировала на команды, не желая принимать участия в сражении. Как будто смерть решила оставить мне все те повреждения, что уже были, и добавить к тем, что были получены мной в те времена. Хорошенькая перспектива, ничего не скажешь.

Уличный бретер закрутил шпагой вольт — наверно, будь он хоть сколько-то воспитан, то начал бы с салюта. Острие его шпаги смотрело мне в горло, я сразу же понял, что он метит по глазам. Первый бросок удалось блокировать: клинки столкнулись друг с дружкой, огласив тишину улиц звоном. Он был прыток и неудержим, в глазах поганца я видел не островок своей жалкой жизни, а мечты и фантазии. Он уже выбирал, на что потратит полученный куш за мою смерть: было там и вино, и девки, и хорошенький новенький плащ, что он видел днем ранее у портного…

Я готов был нарушить пелену его фантазий. В последующий удар он вложил всю свою ярость и желание покончить со мной как можно скорее, желая проверить, насколько хорошо стоят мои ноги. Его собрат по профессии еще только собирался ринуться в атаку, как я разгадал их прием — они хотели окружить меня. Они вовсю пользовались моей теперешней неповоротливостью, каждая рана им как бальзам на душу. Наши шпаги защелкали друг о друга, выйдя из обороны я атаковал крестом — будто рубил мечом.

— Кто учил держать тебя шпагу, щенок? — Моя стойка не нравилась разбойнику точно так же, как и я сам. — А вот я тебя проучу!

Батман, пируэт, мулине — и много других интересных фехтовальных терминов он умудрился продемонстрировать мне всего в одной атаке. Я был чудо как неповоротлив — и, наверное, именно это меня и спасло. Мерзавец теснил меня, его собрат подступал сзади, обходя со спины. Я споткнулся: тело Ибрагима будто только и лежало здесь ради того, чтобы вовремя оказаться под ногами. Я не видел лица старого вояки, но готов был поклясться — он мне сейчас улыбнулся.

Взмахнув руками, теряя шпагу, я завалился набок прямо в тот момент, когда оба противника решили уколоть меня с обеих сторон. Инерция кинула их друг на дружку, а выучка сделала все остальное. Молодой и резвый среагировал раньше того, что пытался ударить мне в спину, отвел его клинок в сторону резвым ударом, полоснул наискось машинально. Разбойник вздрогнул, выгнувшись дугой, зашелся в конвульсиях. Кровь из косой продольной раны закапала наземь. Не чувствуя ничего, кроме боли, бедолага заохал, чудом сохраняя равновесие.

Выпавшая из его рук шпага негодующе загремела — холод стали говорил голосом смерти, и ей было жутко не по нраву, что я танцую перед ней канкан и всякий раз заставляю признать поражение.

Молодчик взревел, качнув головой. Смерть собрата была только на руку — вся награда достанется ему одному. Блеск золота затмил разум. Словно остервеневшая собака, он набросился на меня: чего проще — добить копошащегося на трупе недоросля? Изнеженный сынок благородных родился с серебряной ложкой во рту, никогда ни в чем не знал нужды, в отличие от него. И сейчас он готов был воздать мне за свое голодное детство сполна.

Воплощение погибели обратилось его шпагой, дивным бледным сиянием озаряя мглу ночи. Оно выуживало одну историю за другой, словно в надежде пристыдить меня: видишь, кого ты убиваешь? Сироту, несчастного мальчишку, которому судьба отсыпала меньше, чем тебе. Думаешь, он переродится в твоем мире айфонов и ноутбуков?

А я еще раз напомнил, что меньше всего на свете люблю тех, кто пытается устыдить меня в том, к чему даже не причастен. Не я ж сам на себя напал!

Ярость, варевом клокотавшая внутри разбойника, мешала ему бить точней. Сохрани он холодную голову и здравый рассудок — и я был бы уже мертв. Я перекатывался по земле, промокая насквозь в лужах — его шпага разила землю там, где я был мгновение назад. Откатился к стене, почуяв столь нужную мне опору. Встал на четвереньки и, выждав момент, бросился в неловком прыжке на своего противника.

Наверное, со стороны это выглядело до невозможного жалко и смешно. Может, даже было похоже на отчаяние — не стану отрицать, что оно бушевало во мне диким штормом, изъедая монолит старых надежд. Но я бухнулся прямо ему под ноги — его злоба на миг сменилась чем-то похожим на удивление. Его выражение лица так и говорило, что всяких фокусов он ожидал от меня, но вот подобное — слишком уже даже для него.

Я не собирался вылизывать ему сапоги в мольбах о пощаде, как раз наоборот — в последнем рывке, теряя остатки сил схватился за полы плаща, резко потянул на себя, весом тела заставив дуэлянта пошатнуться. Он был старше, но не столь массивен, а моя туша была для него весом с целого слона.

Он споткнулся о меня, запутался в собственном плаще — вот почему я никогда не надену эту дурацкую одежку во время драки. Ноги поганца месили грязь, изо рта вырывалась грязная ругань. Он клял все, что только можно и нельзя — на орехи досталось богам, благородным и, конечно же, их матерям, у коих в бабушках сам черт.

Я старался его не слушать. Знал, что подобные ему с одной лишь шпагой не ходят, и оказался прав — выудил из припрятанных на поясе ножен кинжал, коим сразу же вспорол мальчишке спину. Навалился, обеими руками вдавил лезвие, надеясь, что скоро поганец уймется, но в нем будто бы скопилась вся жизнь за троих. Навозным жуком он бился подо мной, наверное, целую вечность. Слабеющие удары прилетали мне по бокам, норовили сломать и без того трещавшие ребра. Рана, в которую я занес целый ворох заразы, пока катался по лужам, жрала меня изнутри. Болью она отбирала все силы, возвращая их через бесконечность — в какой-то миг начало казаться, что все зря. Сейчас этот живучий таракан скинет меня, словно мешок, и прирежет — точно так же из последних сил, но вес моего тела сыграл решающую роль.

Оба мы затихли, проваливаясь в небытие — он сразу, я чуть позже. Мокрые, грязные, мы таяли, будто ведьма из той сказки.

Слабость заставила меня закрыть глаза. Знал, что увижу, когда их открою, — и желание жить криком кричало, чтобы я сделал это как можно раньше.

Хотел отрицательно покачать головой и согласиться с недавними доводами собственного тела. У всего есть предел. У каждого есть предел.

Мой был, наверное, три убийства назад, и теперь я вывалился за него прочь. Пущай эта погань добивает — никто не скажет, что я умер как последний трус. Воображение, будто решив подстегнуть, нарисовало картину моих будущих похорон. Грустно качнет головой Егоровна — такой экземпляр для изучений зря пропал. Зайдутся рыданиями обнявшиеся Майя с Алиской. Ухмыльнется назло Жене с Дельвигом Орлов — странно, что я никак не мог запомнить имени толстяка и предпочитал звать его лишь по фамилии.

И лишь, наверное, одна только Биска со своим папашей будут в выигрыше…

Снова мысленно покачал головой даже воображению. Нет, дружище, если раньше тебе удавалось заставить меня пошарить в карманах и выудить хоть капельку, но завалявшихся сил, то сейчас я мог похвастать разве что дулей.

Смерть не спешила, напротив — наслаждалась моим отчаянием. А может быть, так она и выглядит? Извечное ожидание удара, медленно ползущий внутри души ужас, терзающая боль, жажда избавления — и ничего?

Я открыл глаза, поняв, что стою на четвереньках.

Смертельной раны не было, а вот все остальные повреждения никуда не делись. Вокруг была ни о чем не говорящая мгла, и лишь рокот нервно бьющегося мрачного сердца складывался в мелодию. Я поднял на него взгляд, покачав головой, будто собираясь прогнать наваждение. Наваждение исчезать не спешило.

Воплощение погибели бесформенной кучей лежало у подножия. Смертоносная коса, утаскивавшая за собой тысячи и тысячи душ, сейчас стояла, вонзившись в землю. Глазу открывались детали, которые ранее я не замечал. Раскачивалась миниатюрная соломенная кукла висельника, ветер играл с лентой, обмотанной вокруг рукояти — я не сразу, но признал в них окровавленные бинты: с каких же раненых смерть содрала их?

Я встал — правая нога плохо слушалась. Ковыляя и подволакивая ее, я шел на стук сердца. То как будто взбесилось — так человек не может унять сердцебиение, когда рядом опасность. Попытался представить тяжело дышащего, трясущегося от страха мрачного жнеца — и не смог.

Я поддел носком ботинка лежащую на земле тушу, но та никак не отреагировала. Словно признавая собственное поражение, он предавался радости безжизненности, утопая в мертвенном, привычном для него покое. Я сделал еще шаг и чуть снова не упал. Тело жнеца изошло паром, растворяясь прямо в воздухе. Оседала черная мантия, обращаясь в обрывки грязных тряпок. Из-под капюшона выкатился почерневший, будто столетие пролежал в огне, череп. Он хрустнул, стоило попытаться поднять его, рассыпался в прах, растаял песком. Ветер подхватил остатки, пылью унося прочь. Я бросил взгляд на косу, но та решила не уходить, гордым напоминанием оставшись стоять там же, где и была.

Осторожно коснулся ладонью, провел пальцами по отполированной касаниями деревянной рукояти. Шершавые бинты, казалось, были жесткими и кололи кожу. Мне стоило немалых усилий поднять ее — казалось, в ней была целая тонна. Все-таки, ее таскала фигура в два раз больше меня самого.

Я потащил ее за собой, словно молот из фэнтези-игр: царапая чрево земли, она высекала искры и предсмертные стоны. Лезвие лоснилось болью, жаждало чужой — нет, не крови.

Жизни.

И мне казалось, что я как раз вижу того, чью жизнь могу бросить в пучину ее извечного голода.

Стало смешно — еще пару мгновений назад был согласен сдаться и умереть, а сейчас вот примеряю на себе мантию мрачного жнеца, кхм. Для самого мрачного жнеца. Если где-то по ту сторону этого мира не давилась от смеха злая ирония, то я буду разочарован.

Я коснулся сердца рукой — чувствуя мое прикосновение, оно вздрогнуло. Учащенный ритм сбавил темп, стал почти незаметным, тихим, едва слышным. Так замирает мышь под взглядом удава, боясь сделать даже вдох.

Это хорошо, подумалось мне. Почему-то вспомнилась старая, по-уличному гопническая пословица. Коли боится — значит уважает.

— Манал я твое уважение! — выкрикнул, пытаясь вскинуть косу хотя бы на плечо. Получилось с трудом: я едва не повалился вместе с ней.

Удар был кос, неточен, слаб, но лезвие вонзилось прямо в источник жизни мрачного жнеца. Воплощение смерти, почуяв свою кончину, громогласно заголосило по ту сторону моего узилища. Сердце трещало, покрываясь пузырящейся дрянью. Словно стекло, оно хрустело, источая едкий дым, заставив меня попятится, пока, наконец, не рассыпалось в мелкие осколки.

Из него вырвался вихрь. Истинным торнадо, неистово и сокрушающее, он прошелся, лизнул меня краем, прежде чем затянуть внутрь. Мне казалось, что я успел вскрикнуть.

Словно мячик для пинг-понга, меня бросало из стороны в сторону. Тысячи игл жалами вонзались мне то в плечо, то в спину, а то избирали своей целью и без того взбудораженный мозг.

Пока, наконец, не выпустило из своих неприязненных объятий.

Вами получено достижение!

Второй раз? Нет, ну серьезно?

Во второй раз оказаться на грани смерти и выжить.

Награда: +5 очков силы воли.

Вами открыта новая ветка умений: Жнец.

Вами изучена новая способность: Взгляд смерти (Легендарная).

Заглянувший в ваши глаза противник пожалеет о своей ошибке и поспешит отвести взор, но слишком поздно! Он почует то, что обратил на себя внимание самой погибели и теперь ему нет спасения. Способность вызывает у противника эффект «Паника» с 25 % +1 % за каждые десять очков силы воли. Сжигает 5 % маны +1 % за каждые 30 очков силы воли.

Вами получено 2 000 ед. опыта. Вами получен новый уровень!

Награды били меня одна за другой. Я будто надыбал рог изобилия и встал под него. В этот раз система не поскупилась на награду и выдала целой пачкой — мне теперь целый месяц с этим разбираться.

Я вырвался из сна резко, встал рывком, рука в тот же миг стиснула, прижалась к изящным изгибам склонившейся надо мной Слави.

Она теперь была обычных размеров, а вокруг меня была все та же ее лечебница.

Гудели священные машины — я видел одни лишь только их исчезающие очертания. Спицы, устроившие в моей голове самый настоящий карнавал бреда и безумия, уходили внутрь продолговатых цилиндров, лежавший на моей голове шлем испарился. Нимб-очки, что носила ангелица, теперь были на лбу.

Она схватила меня за руку, пытаясь высвободиться из объятий. Не резко, но настойчиво.

— Нет, — холодно произнесла она, но, заметив, что я не отреагировал, решила ударить свободной ладонью. — Нельзя.

Я перехватил ее руку: ко мне вернулись былые рефлексы. Слабость, царившая надо мной там, сейчас лишь собирала жалкие крохи урожая, норовя обратиться в пустопорожнюю лень. Мощь молодого тела бушевала во мне с новой силой.

— Нельзя, — повторила она, теперь уже прищурившись, но я был настойчив. Скользнул рукой ей под платье, коснулся промежности, огладил мягкий, напрягшийся живот. Девчонке было холодно — то ли от гулявшего здесь сквозняка, то ли от накатывающего возбуждения.

— Нельзя, — согласился я с ней. — Но ведь если очень хочется, то можно, правда?

Глава 20

Славя наигралась со мной лишь через пару часов — у меня все внизу горело огнем.

Полная версия сцены здесь — #266811/2436342

Пресытившиеся друг дружкой, пытаясь перевести тяжесть дыхания, мы лежали. Я готов был поклясться, что всего на миг, но видел, как на лице Слави проявилась блаженная улыбка. Будто испугавшись, что ее кто-нибудь увидит, оно тотчас же приняло обычное, холодное выражение.

Словно юная дева, впервые отведавшая запретного плода, Славя лежала на мне. Сжимала и разжимала пальцы, словно греющаяся на солнце кошечка, сладко зажмурившись, отдавая всю себя на откуп блаженству.

Мне же казалось, что если в мире и есть суккубы, то они за коим-то чертом косплеят ангелов или, по крайней мере, решили сплести все свои навыки в одной юной душе.

Крылья мешали нашим любовным игрищам. Я сразу понял, что я у девчонки не первый — оставалось только догадываться, где и как она сумела обрести столь богатый сексуальный опыт. Я относился к ней как к ангелу, коего недостоин касаться, она же — как к своей очередной сексуальной игрушке. Будто вот-вот слезет с меня, встанет, схватит за шкирку и швырнет в ящик — к остальным и уже не новым.

Она отдыхала перед следующим заходом, а я жалел, что все-таки решил разбить узы смерти, уже тащившие меня на страшный суд. Потому что Славя обещала убить куда более изощренным, садистским способом.

Мне вспомнилось, какой оказалась в постели Майя, и тогда посчитал ее нимфоманкой после долгого воздержания, а оказалось, что с воздержанием я столкнулся только сейчас.

Как пережравший сметаны кот, с бурлящим от негодования пузом, обещал самому себе, что больше никогда! Да чтобы я хоть на одну юбку повелся, да чтобы лег…

И прекрасно знал, что пройдет совсем немного времени — и я буду рад повторить.

Сейчас же, когда мне дали возможность передохнуть, хотел подробнее изучить то, чем меня сумела наградить судьба. Опыт бил меня нулями очков по голове, капая за всякую мелочь и не очень — выходит, можно получить его не только убийствами? Или мои извращения по ту сторону здравого смысла тоже засчитывались?

Здравый смысл, приложив ладонь к губам, вкрадчиво подсказал, что я только что сумел если не обмануть, то победить саму смерть. Если за такое не положена награда, то она уж и не знает тогда, за что ее дают…

Ладно, я ж разве спорю? Дали — и хорошо, почаще бы такого наваливали.

Я закрыл глаза, вызвал интерфейс, отмахнулся от лога сообщений. Тот, словно взбудораженный новыми игрушками ребенок, готов был залить весь мой взор бесконечными рассказами, сколько урона поглотило мое тело и насколько больно я ткнул льва в пятку. Кажется, там были даже критические удары. Я облизнул губы, раскатал полный список своих характеристик.

Сила

Ловкость

Сила воли

Харизма

Интеллект

Телосложение

Лидерство

Так было гораздо лучше. Нечто внутри подсказывало, что если буду особо усердствовать, то смогу открыть и другие характеристики, но чувствовал, что это совершенно лишнее. Мне бы с этими разобраться — чего и что дает? В конце концов, система местного мира не желала давать втупую наяривать одну циферку на другую. Хочешь быть сильным — ебашь гантели, хочешь хвастать интеллектом — садись за книжки и вникай в текст. Кто-то мог бы сказать, что это бесконечно скучно, я же заявляю, что реальный мир по точно таким же критериям и работает.

Особой колонкой шли штрафы — временные и постоянные. Первые намекали, что мое недавнее чудесное исцеление не так просто. Можно вытащить собственное тело, когда оно уже одной ногой торчит в могиле, но не стоит верить, что это обойдется без последствий. Смертная слабость, желавшая править в моем теле еще как минимум два дня, желала съесть десять процентов силы и столько же ловкости. Слабость души кушала ману ежесекундно, намекая, что только хороший отдых сможет восстановить ее целиком и полностью. Что ж, справедливо, ничего не скажешь.

Вторая колонка была пока пуста, но манила взор, будто говоря, что за ней дело не станет. Год-другой, убеждала она, и твои кости станут куда более ломкими, тело не столь выносливым, и из молодого пышущего молодца ты начнешь обращаться разве что в разваливающегося год от года старика.

Прямо как Кондратьич, ага. Мне вспомнилось, как над ним висел дебафф старости — не иначе тот самый штраф и есть. Какие-нибудь серьезные увечья, которые не способна исцелить даже магия, наверняка попадали в эту же копилку.

Очки характеристик были строги, будто ждущие приказов солдаты. Выстроившись в ряд колонной, ожидали, когда я назначу им фронт работы. Ладно, с этим пока повременим — меня больше интересовала другая приблуда.

Кустик моих умений спешил стать могучим дубом. Там, где еще недавно было всего четыре направления, одно из которых пряталось от моего взора ровнехонько до десятого уровня, теперь было пять.

Красивое число, мне нравится. Чувствовал я, что все как в том анекдоте: будешь хорошо работать — еще получишь.

Мой класс нисколько не изменился, я как был полудемоном, так им и остался. Сарказм вылез и тут: что, мол, ожидал, что сейчас этот недотранс тебя в какие-нибудь мрачный жнецы выдует? Из ниоткуда на тебя бахнется сундук, где будут балахон и сборная коса прямиком из «ИКЕИ»? Выкуси!

Перекусить бы и в самом деле не помешало. Живот требовательно заурчал, заставив Славю зашевелиться. Чуть приподняв голову, она поправила волосы, бросила холодный взгляд мне в глаза, но ничего не сказала. Зевнула, будто собираясь уснуть. Я же надеялся, что в ее чудо-лабораториях и мозговыносящих машинах есть хоть какое-то подобие кухни. Облизнулся при одной только мысли о сочной яишенке да с колбаской. Надежда, ко всему прочему, накинула в копилку ожиданий, что моя орлинокрылая спутница не окажется какой-нибудь новомодной вегетарианкой. Уныло жевать салаты, когда хочется сочного мясца, — это как дрочить насухую.

Остальные способности ветки Жнеца прятались за знаками вопроса, не давая даже узнать, что ждет меня в будущем. Видать, суперсекретные, суперлегендарные умения: призывать моровые поветрия, обрушивать небеса, всяческую суету творить.

Интересно, а будет хоть одна абилка с названием «Страшный суд»? Я ухмыльнулся, покачал головой — было сомнительно.

— Хочешь продолжить? — спросила меня девчонка как будто невзначай, опершись о меня обеими руками. Уселась поудобней, скинув одну ногу вниз, не касаясь пола, снова зевнула.

От нее пахло ладаном — меня, наверное, как полудемона, должно было это отпугивать, но ничего подобного я не чувствовал. Может, я какой-нибудь неправильный демон, а может быть, в этом мире нет никаких причин не быть союзу ангела с демоном. В конце концов, я мало того, что устав офицерского корпуса не читывал, так и местную библию не удосужился полистать. Вдруг там сам Сатана с Богом в шахматы по воскресеньям играют и угощают друг дружку чаем? Надо будет закинуть удочку на эту тему у Биски.

— Расскажи, как в твоем мире выглядят ангелы? — так и не дождавшись ответа, вдруг спросила Славя. Меня удивляла ее возможность резко переключать сферу своих интересов. Но она только что ответила на один из моих недавних вопросов: умеет ли она читать души точно так же, как черти?

Умеет и еще как, просто помалкивает и не распускает язык больше положенного.

— Да как бы тебе сказать… — Я потер затылок, будто в надежде вычесать там ответ. — В моем мире нет ангелов.

— В твоем мире не верят?

Это звучало не как удивление, а как констатация факта. Я шмыгнул носом — с религией у меня всегда были сложные и натянутые отношения — мне-то хотелось получить доказательства всех чудес, которые якобы были. Здесь же чудеса не просто были. А готовы валиться прямо на голову, и хвала небеса, что сразу не кувалдами.

Я и хвалил…

— Почему же? Верят, пожалуй, даже чересчур. Но ангелов никто не видел. Как и бесов. А тебя-то вот не только увидеть можно, но еще и потрогать… — Моя ладонь снова легла на ее грудь. Тело заныло — еще недавно просившее добавки и того, чтобы Славя не останавливалась, теперь было категорически против. И вот ведь какая дьявольщина — мне опять сложно с ним спорить!

Она кивнула, будто принимая мои объяснения без лишних вопросов.

— А ты верил в том мире, где родился изначально?

Я закусил губу, словно оказался в дурной игре. Сейчас, как это принято в визуальных новеллах, ясночтение нарисует передо мной варианты ответа один другого гаже, а мне выбирай. Она же распознала мое молчание правильно.

— Значит, не верил. Может, в вашем мире нет на самом деле Бога, раз он не хочет показываться? Во что же тогда верили? Или… почему тогда верили?

— Разве для того, чтобы во что-то верить, надо это обязательно знать? На то она и вера, что ее следует принимать как есть. — Я даже сам не ожидал от себя подобных словесных упражнений. Может, мне как-нибудь на досуге заняться словесной эквилибристикой? Выходит-то очень даже! Авось, и харизма немножечко качнется, кто ж против-то…

— Принимать, как есть, — повторила она за мной, катая слова на языке, пробуя их на вкус. — Мне нравится, как ты это сказал. Я запомню.

Еще недавно бывшая страстной, богатой на спектр эмоций довольной кошкой, она снова ухнула в пучину холодности. Не ко мне — ко всему миру разом.

— Может быть, — дополнила она, — ты не такой уж и дурак…

Похвала из ее уст звучало как незнамо что. В иных ситуациях я мог бы даже счесть это за оскорбление. Закусив губу, закряхтел и приподнялся. Живот снова предательски заурчал, говоря, что было бы неплохо отправить что-нибудь в топку.

— Есть хочешь?

— Как ты догадалась? — Сарказм показался мне и самому неуместным, но сказанного не воротишь. Она приподнялась, медленно слезая на пол. Показалось, что она сейчас снова щелкнет пальцами, призывая назад свою одежку, но ничего подобного. Вместо этого она будто желала, чтобы я лицезрел ее наготу столько, сколько возможно. Чтобы запомнил подольше.

Ее босые ноги зашлепали по плитке пола, она поправила мешающуюся прядь волос, закинула ее за ухо, склонила голову набок.

— Пойдем. Думаю, у меня найдется, чем тебя угостить.

Глава 21

На кухне приятно шкворчало. Манящие запахи звали выскочить из-за стола и заглянуть хоть в одну из кастрюлек.

Может быть, Славя и была холодновата в общении, но одно о ней сказать можно точно — готовить она умела. Едва только я дал ей понять, что хочу есть, она вывела меня из своей «пыточной». В церкви у нее оказалась собственная комната.

— Живешь здесь? — как будто невзначай поинтересовался я, а она лишь неопределенно пожала плечами. С другой стороны, где еще, как не в церкви, жить самому настоящему ангелу? Ну не на небесах же…

Сейчас она сменила божественную мантию на передник, накинув его поверх голого тела. Остро торчали холмики сосков, выпирая сквозь ткань, круглые ягодицы манили коснуться их ладонью.

В детстве, до того как сяду за стол, любил испортить аппетит конфеткой-печеньем, перехватив, пока не видит мать. Славя же как будто следила за мной всевидящим оком — стоило протянуть руку к приоткрытой хлебнице, как она тут же ударила меня ложкой. На ее мордашке отразилось строгое выражение, и я тут же бросил все попытки наесться до того, как явится основное блюдо.

— Этот лев… — решил не тянуть кота за хвост. Спасли меня от смерти, отдохнули, полежали, насладились друг дружкой — но желающие сцапать меня и не пустить в офицерский корпус сами себя не найдут. Нечто подсказывало, что мое спасение из плена эльфианца много кому встало поперек горла. Здравый смысл спрашивал, что же я такое в точности сделаю, едва смогу дотянуться до их горла? Убью? Хорошенько отмутузю, чтоб не повадно было? Как любит говаривать Ибрагим — люди там непростые. Мне вспомнилось, как он помешал прикончить Менделееву — наверное, сделай я это, сейчас бы жалел сам. Но то, что в случае ее смерти я бы нажил себе влиятельных врагов, — несомненно. А здесь никого и наживать не надо — сами с усами и из ниоткуда явились.

— Небесные чернила. — Ангелица кивнула, не отрываясь от готовки. Будь ее воля, она бы даже не открывала рта, чтобы ответить. Ей хотелось с головой уйти в уютный мирок чугунков и кастрюлек.

К моему удивлению, у нее была не печь, а самая настоящая кухонная плита. Конечно, не столь вылизанная, отполированная и сияющая, как в привычном для меня мире, но тоже стоящая внимания. Никогда бы не подумал, что такие были в дореволюционные имена.

— Небесные чернила, — повторил за ней и кивнул. — Но только в виде льва. Знаешь, когда мне говорили, что словом можно убить, я ж не думал, что все так буквально.

— Он кинулся на тебя потому, что ты полудемоном. Естественный противник. Он почуял в тебе нечистого — от него нельзя было ждать иного.

— Если нельзя было ждать иного, чего ж ты меня тогда приковала-то?

— На всякий случай. Не каждый день ко мне приходит полудемоны с арабийским письмом.

— Арабийским письмом? Хочешь сказать, его писали арабы?

— Дурак, — ответила она, немного нахмурившись, я же не унимался: в самом деле не понимал, о чем она говорит. Поддавшись на мои уговоры, она выдохнула.

— Арабийское письмо — этот способ написания.

— Допустим. И что в нем такого страшного, что у тебя едва глаза на лоб не полезли?

Она выложила свою стряпню на тарелку. Горка риса была душиста и исходила паром, рядом рухнули больше похожие на пальцы небольшие сосиски. А я то думал, что меня в самом деле будут угощать салатом…

Отвечать на мой вопрос ей точно не хотелось. Она сморщилась так, будто я предложил выложить всю свою подноготную. Еще мгновение — и, казалось, она спрячется за очками своего нимба, призовет на помощь очередной транс, в который ухнет с головой — и прости-прощай.

Наконец, она все-таки собралась с мыслями.

— Мне сложно тебе объяснить. В твоем мире нет ангелов. Это ангелы иного толка.

— Ангелы другой религии? — попытался уточнить, склонив голову набок, она же отрицательно закачала головой, расправляя золотистые волосы.

— Нет. Я же говорю — ты не поймешь.

— А если бы они были в моем мире, то я бы сразу охнул от одного лишь понимания? В этом-то вот мире вы есть, и, стало быть, мой слуга поймет тебя куда лучше, чем я сам? Так, может, мне кликнуть Кондратьича, ты ему и расскажешь? Делов-то…

Она хмыкнула, но снова ответила отказом. Казалось, столько ее голова не качалась из стороны в сторону с самого ее рождения.

— Он поймет, но по-своему. Мы ведь не просто существа другого порядка. Представь, что у ангелов есть иная, отличная от людей мораль.

— Допустим, — кивнул. Хотя отчаянно врал. Представить нечто нечеловеческое пока еще не получилось ни у одного из фантастов: все время выходили просто немного иные люди. Куда уж мне-то с ними тягаться.

Славя будто плавала в собственном ореоле таинственности.

— Вы видите ангелов детьми небес, — глядя куда-то вдаль, взяв стакан с водой, ответила она. Передо мной из ниоткуда, из солнечных лучей соткалась вилка. Интересно, а с деньгами моя крылатая спутница так может? Было бы очень даже неплохо.

Я выдохнул, вспомнив, что на нее не отреагировала моя лицензия, выданная Николаевичем. Может, и быть ей моей спутницей, да вот только не сейчас: на кровнорожденную она не тянула.

Это, хмыкнула ирония, если учесть, что ангелы вообще рождаются. Быть может, они прямо из одних только лишь добрых намерений появляются.

Славя не умела читать мыслей, как Биска, но тотчас же подтвердила мою смелую догадку.

— Мы не появляемся как люди. Нас не рожают. Собственно, нас и относят-то к детям Богов разве что по ошибке.

— Постой, — остановил ее жестом, чуть не поперхнувшись — Ты хочешь сказать, что верующие ошибаются? Я своими глазами видел Сатану: да что там, твоя церковь и чуда-юда машины — это единственное место, где я не вижу чертей с бесами. Тут весь прогресс на одних только них и крутится…

— В твоем мире не так? — Она сделала глоток, чуть прикрыв глаза. Я возмущенно затряс головой.

— Конечно же, нет! У нас правит наука!

— Ах, вон оно что. Инквизатории?

— Не думаю, что наших спецов от науки можно так назвать. Они, скорее, из соседнего, противоборствующего лагеря.

Мои слова заставили ее задуматься, все больше и больше растягивая мое и без того уходящее в никуда время.

— Наверное, потому ты и не поймешь. Здесь инквизатории получают знания от бесов. Изобретения… на самом деле не такие уж и изобретения. Бесы раскидывают сумрачные мысли по головам людей, подталкивают, помогают им родиться. Конечно, с каким-то своим определенным умыслом. Инквизатории первыми поняли, как взять нечистую силу в свое услужение — и обратили их замыслы против них самих.

— Из твоих уст это как-то слишком мрачно прозвучало. Будто ты недовольна тем, что бесов держат в кулаке.

— Недовольна? Я? — По ее тону я понял, что сморозил глупость. Чтобы кто-то вроде Слави испытывал подобные чувства? Меня начинали посещать мысли, что и все остальные ее эмоции — лишь красивая ширма, за которой прячется самое настоящее чудовище.

— Ладно, вернемся к тому, с чего начали. Как вы появляетесь? А вообще-то, мы про чернила с тобой говорили и это… арабское письмо.

Она выдохнула, взяла деревянную кружку. Поставила передо мной.

— Что ты видишь?

— Кружку, — как будто бы я мог ответить ей как-то иначе.

— А я вижу целую историю. Тот, кто ее вырезал, был страшно обижен и зол. Он вкладывал все, что чувствовал, в этот кусок деревяшки. Я собираю такие вещи — они не дают забыть о том, что мир состоит не только из радужных и радушных прихожан. Что он насквозь заполнен цинизмом, едким ядом сарказма. Это дисциплинирует.

Я осмотрелся по сторонам, глянул на тарелку. Почему-то мне представилось, что тоже вижу историю ее создателя — мрачную, как вся моя жизнь, и тяжелую, будто мои ночные думы. Прогнал наваждение прочь — не хватало еще размышлять о подобной ерунде!

— Допустим. Правда, это объяснило не слишком многое.

— Бесы рождаются из грехов людей. — Она решила не тянуть кота за хвост, перейдя к основной мысли. — Мы же рождаемся из их чувств. Любовь, вера, дружба. Но люди состоят не только из них. В вас полным-полно всего остального. Ненависти. Злобы, отчаяния. Ты помнишь собственный сон в трансе?

— Такое не сразу забудешь. — Я закатил глаза, даже не зная, что конкретно стоит припоминать в первую очередь — как дрался внутри огромного мрачного жнеца за право стукнуть его собственной косой по сердцу погибели, или то, как покатился промеж огромных, исполинских сисек стоящей передо мной ангелицы?

Наверно, узнай она об этом, сказал бы, что я дурак.

— А я не помню ничего, что там было. Потому что была в твоем трансе всего лишь образом, из которого ты сам достроил все остальное.

— То есть, ты хочешь сказать, что не было восстающих из земли мертвяков, а все остальное — это…

— Всего лишь порождения твоего собственного мозга. Ты такой видел борьбу со смертью за свою жизнь. Я всего лишь вовремя направляла тебя, не давая трансу сорваться, иначе бы все твои усилия были напрасны. И я не могу, как ты, войти в этот транс: ни сама, ни при помощи своих инструментов.

Она так мило звала свои диковинные машины просто инструментами, что можно было только диву даваться. Я качнул головой, облизнул высохшие губы. Она опустилась на подоконник, уставившись в окно. Мне показалось, следует подсказать ей, что делать дальше — прижать к себе колени. Обнять их, укрыться теплым пледом и размышлять о том, что сентябрь почти сгорел…

— Помнишь ангелов, которые стояли там, на входе в церковь?

Я чуть не поперхнулся, закашлялся — о них-то как раз и забыл. Она смотрела на меня ничего не выражающим взглядом, будто осознавая, что с этой проблемой я уж как-нибудь справлюсь сам. Ей не хватало присущей женщинам заботливости. Нежная в постели, она была почти что бездушной куклой во всем остальном.

Ну разве что, когда звала меня дураком, на какой-то миг к ней возвращались человеческие чувства.

— Их сделала я.

— Ты? — Настал мой черед давить из себя удивление. Нет, конечно, Славя очень горяча, но уж никак не тянет на мамочку для двух здоровенных лбов. Хотя кто их, этих ангелов знает, стареют ли они вообще?

— Да. Это автоматоны. У вас есть такие?

Я смутно помнил это слово, но оно было из каких-то фантастических книг про андроидов. Вроде бы бегал какой-то маг с очень уж искусно исполненной искусственной девкой. Мстил или что-то в этом роде…

— Скорее всего, нет. А те, что есть, выглядели бы для тебя как детские игрушки.

— Может быть, — согласно кивнула она в ответ. — Только я создавала их не из болтов с гайками, как вы собираете машины. Я собирала их из стремлений, помыслов, ненаписанных книг, невысказанных слов.

— Йормундганд какой-то… — вырвалось у меня. К мировому змею тут, конечно, мало что относилось, но в скандинавской мифологии тоже молотки с копьями невесть из чего собирали.

— Смешное слово. — Вопреки сказанному, Славя даже не улыбнулась, но выдохнула, продолжив свои пояснения. — У тебя в голове мозги. Под кожей мясо и кровь. Веришь или нет, но у меня внутри нет ничего подобного.

— Из чего же ты рождена?

Она лишь пожала плечами в ответ.

— Я сама ищу на этот вопрос ответ уже очень долгое время. В мире нет тех, кто мог бы направить нас на путь, объяснить, как, откуда и из чего конкретного. Мы знаем общие правила, пытаемся их придерживаться — и все равно у нас ничего не получается.

— Не так уж вы и далеко ушли от людей

Она согласно качнула головой.

— Именно. Улавливаешь общую мысль. Мы в некотором роде частица людей — и потому стоящие рядом с нами или касающиеся нас чувствуют, будто мы дополняем в них самих то, чего им не хватает.

Я на миг перестал даже жевать: а ведь она чертовски права. Там, в постели с ней, чувствовал, будто сам боженька пристроил ко мне недостающую детальку паззла. И это же объясняло, почему Славя так отчаянно тянулась ко мне — ей нравилось быть частью единого целого.

Быть может, этого она и боялась все время, пытаясь остановить меня? Потому говорила, что нельзя?

Славя продолжила.

— Арабийским письмом пишут ангелы, считающие себя непосредственно детьми богов.

— Богов? Мне всегда казалось, что христиане…

— Христиане, может быть, и верят в единого. И другие верят — в своего единого. Суть не в имени, ты ведь это и сам прекрасно понимаешь. Но ангелы не только у христиан, а все что вокруг — тоже не одним существом создавалось. Понимаешь?

Я хотел было ответить, что мне все понятно, только не вызывайте к доске. Но она лишь махнула рукой, будто заведомо похоронив мою понятливость.

— Не так важно, кем они себя считают. Ты должен знать только то, что тебя это никоим боком не касается.

— Они так-то пытались мне сделать очень большую… э-э-э… бяку. И их намалеванная в полночь закорючка чуть меня не убила — могу заверить, что во всех смыслах и даже до того, как стала львом. Скажи, мы можем ее выследить? Эту тварь в виде льва?

— Я могу, — заверила она меня, но замолкла, будто собираясь сказать, что могу и хочу — вещи разные.

— Тогда, может быть, займемся этим сразу же, после того как я поем?

Она окинула меня изучающим взглядом, будто спрашивая, все ли у меня в порядке с головой.

— Дурак! Ты хотя бы видел себя в зеркале? Ты полудемон и если только явишься к иным ангелам… Что ж, заверю тебя, что они будут не столь благосклонны, чтобы заняться твоими ранами и тратить на тебя свое время.

Я закусил губу — и в самом деле: сумел бы я справиться с ангелом? С настоящим. Мне вспомнилось, сколь искусна была в бою с Никсой Славя — ей ничего не стоило изрешетить несчастную дьяволицу в клочья. Кстати. Если уж вспоминать о ней…

— Ты знала, что я приду к тебе извиняться? — вспомнилась наша встреча, едва только те дуболомы пропустили меня внутрь церкви. С Подбирина, к слову, они мне так блок ведь и не сняли — знать бы, где сейчас мой ствол? Очень хотелось бы, чтобы был у Кондратьича…

— Нет, но догадывалась. Честно говоря, подумывала, что ты и эта Никса связаны.

— Я и она?

— Что такого? Она демон, ты полудемон. А то ты не знаешь, как стал тем, кто есть.

Про Биску, выходит, Славя догадывалась. Что ж, ей положено по статусу.

— Думала, что ты будешь спрашивать, что я там делала и почему помешала тебе.

— А что ты там делала?

— Проходила мимо. — Славя ответила непритязательно и в то же время очень недружелюбно. Ощущала себя будто на допросе, а мне вдруг стало стыдно.

— Значит, ты мне не поможешь?

— Я такого не говорила. Ты напомнил мне… кое о ком, когда сказал, что я отказываю тебе лишь потому, что ты мне не нравишься. Но я только что вытащила тебя из пасти смерти, и не в моих правилах позволять тебе снова пихать туда голову. Нужно подождать.

— Подождать? — Я недоумевал. — Но сколько? Что-то мне подсказывает, что как только эта драная кошка явится к тому, кто бы ее там ни написал, они предпримут меры и убегут.

— Ты правда думаешь, что ангелы, считающие людей низшими существами, куда-то побегут? Ваши законы не распространяются на нас. По крайней мере, в этой стране. В стенах церквей мы под защитой, а если близки к тому, из чего были рождены, то и почти неуязвимы. И неужели ты в самом деле думаешь, что можно вызвать ваших Белых Свистков, указать им на крылатого и сказать «фас!»?

Я так не думал, хотя мыслишка в голову закрадывалась. Ну, если супостаты Рысева-бывшего пошли с таких козырей, то мне, пожалуй, крыть нечем. Разве что только своим упрямством, но на одной только ей не выедешь.

— Все, что тебе скажут, что дела ангелов их не касаются. В конце концов, много ли людей захочет вмешиваться в божий промысел?

— Это что же, нацепи крылья на спину, заяви, что ты дитя богов — и твори все, что только в голову взбредет?

— Дурак. И я такого не говорила. Управа есть, но, думаю, тебе не под силу к ней воззвать. Как бы там ни было, следы, по которым я могу отыскать твоих недоброжелателей, останутся надолго. Я почти чую их. И для начала проверю, с кем именно ты имеешь дело. Может быть, не так уж и неправы те, кто желает тебе зла.

— Вот уж спасибо, никак не ожидал услышать такое от ангела…

— Ты меня стыдишь?

Пожал плечами, поймав себя на мысли, что в самом деле не имею на это никакого права, отрицательно покачал головой.

— Иди. Я проверю и скажу тебе, где искать моих иных собратьев.

— Как ты меня потом найдешь? Не на запах же демона пойдешь. — Я ничуть не сомневался, что она в самом деле так может, но тут чертей выше гор, искать какого-то одного сложно.

— Твой слуга. Он мне рассказал, как тебя зовут и что ты первокурсник офицерского корпуса. По имени можно отыскать кого угодно, по сигнатуре души — вообще что угодно. — Мне на миг показалось, но ее лица снова коснулась улыбка.

Улыбок она стыдилась.

— К слову, мой слуга, Ибрагим, где он? И мой пистолет. Может, расколдуешь его? Или что тут на нем такое лежит?

Ее усталый вздох как будто бы должен был послужить ответом на все.

Глава 22

Из церкви я выходил до безумного обновленный. Заново живой, заново не растерзанный ангельской пописулькой, заново нищий. Впору было проверить через ясночтение, не стал ли я версией Рысева 2.0?

Усмехнувшись собственной шутке, нырнул в часовенку, запоздало подумав, что может случиться.

Я же полудемон, не начну ли изрыгать жуткие проклятия, пускать дым изо рта и ходить колесом, прямо как те одержимые с видосов?

Здравый смысл махнул на это рукой — мол, было бы о чем париться. В церковь заходил, на лики святые глядел, с ангелицей всяческим занимался — и никакого тебе дыму.

Дверь, хлопнувшая за мной, скрипела десятком тысяч упреков — мастеру, что обещался ее смазать вечность назад и всяким мальчишкам, что снуют туда-сюда без особой надобности.

Надобность, впрочем, у меня была: я пришел за Кондратьичем. Кем бы я был, если бы забыл про единственного человека, которому мог доверять?

Старушка, увлеченно уткнувшаяся в какой-то один из многочисленных священных текстов, подняла на меня глаза. Но, разом распознав, что я не ее «клиент», опустила взор.

Внутри пахло жженым воском и черствым, безвкусным хлебом просфор.

Священник — настоящий, не как Славя, заведующая церковью, молился и отбивал один поклон за другим величию икон.

Ибрагим от него не отставал и, закрыв глаза, повторял чуть ли не синхронно. Губы старика шептали молитвы, шевелились роскошные усы — не иначе, пока я предавался плотским утехам на лежанке да на кухне, он выпрашивал у Бога для меня всех благ.

Следовало отдать должное старому вояке и пощадить его ноги — это сколько же он, бедолага, так простоял?

Но и отрывать его посреди молитвы мне показалось грубым.

Грязь на подошве ботинок мерзко скрипела, нарушая повисшую тишину. Я чуял, как благообразная старушка готова обругать меня одним лишь взглядом.

Я облизнул высохшие губы. Не сразу, но заметил, что вокруг светло: солнечный свет пробивался сквозь окна, но его ведь явно было недостаточно. То, что горящие огненными точечками свечи тоже светят, мне как-то в голову не пришло, и я поднял взгляд.

И ахнул.

Провод тащился по потолку, будто змея. До умения знакомых мне электриков укладывать проводку так, чтобы ее едва было заметно, местному мастеру было далековато. Дело в другом — я нигде не видел снующего бесенка.

За последние дни настолько привык к тому, что черт обязательно сопровождает едва ли не любой механизм, не говоря уж о машинах, что видеть нечто подобное было в новинку.

Я сглотнул — надо будет обязательно спросить, как это здесь работает, у Слави. И почему, если можно использовать священные силы для обычных нужд, используют бесов? Мне вспомнилось, что, по словам ангелицы, электрическими компаниями заведуют инквизатории, и вопросы начали отпадать. Сюда же не лезли с своими законами, правовыми актами и прочими бумажками все по той же причине. Дело ангелов — дело ангелов, а по царскому указу они неприкосновенны.

Я выдохнул, бросил взгляд на нехитрый товар, прятавшийся за толстым стеклом витрины: держащаяся на плаву за счет пожертвований да царской милости церковь могла предложить только серость священных книг да тусклые образа икон.

Ясночтение видело их иначе. За картонками с плохо отпечатанными лицами святых ей виделись амулеты. Георгий Победонесец, столь отважно пронзающий змея, обещал подарить плюс единичку к силе. И, если верить описанию, — временно. Видать, святость уходила из них, через пару-тройку недель обращая в пустые рисунки.

Иные же обещали разное — и на интеллект, и на выносливость.

— Интересуетесь, молодой человек? — Старушка оживилась. Из безбожника, что ворвался в святой дом, даже не перекрестившись, я обратился для нее в ставшего на праведный путь агнца.

— У меня нет денег, — честно признался. Нет, после того как мы забрали из оружейной лавки едва ли не самое ценное, что там находилось, у меня остались кое-какие копейки, но...

Она смотрела на меня пристально, фыркая себе под нос, а я почуял, что меня изучают. Что, здесь у божьих людей какая-то мания особенная? Для Слави я был любопытным экземпляром, для старушки... просто экземпляром.

Она же будто силилась сквозь толщину очков рассмотреть, вру я или нет. И, наконец, выдохнув, села на место, но поманила меня пальцем.

— Ты, парень, видать, молодой, рисковый да благородный. Иначе не стала бы с тобой наша Славя разговаривать.

Она говорила, едва разжимая губы, но я слышал ее так, будто она вещала мне прямо в ухо.

От нее пахло свежим молоком и булками — словно за ними старушка пыталась скрыть нелегкий старческий дух. Не знаю, почему сразу не обратил на это внимания, но ее голову покрывал красный, с кружевом, платок.

— Много кавалеров к ней хаживало. Да каких! При форме, при орудии! Не просто служивые, а служивые из служивых! Веришь-нет, а всем от ворот поворот. Тебя же вот приветила. Золотой лев как знамение будто был.

Я кивнул, смутно припоминая, что на шум сбежались горожане. Интересно, как они отреагировали на трупы автоматонов? Не спросили, почему крылатые воины оказались повержены этим самым божьим знамением?

Вопрос так и вертелся юлой у меня на языке, но я его озвучивать не стал.

Люди верят в то, во что хотят верить. Это не обман, коли мой образ видится им подходящим.

Голос Слави прозвучал во мне напоминанием, а я, наконец, понял что она хотела сказать. Не ее дело рушить чужую веру, какой бы они ни была.

Значит, и не мое тоже.

Старушка приняла мое молчание за смущение, сунула руку под прилавок и вытащила оттуда иконку, мало чем отличавшуюся от других.

Уникальная, прочитал я. Намоленная, словно всего того было мало, дополнило ясночтение. Увеличивает случайную характеристику на +3 единицы на несколько минут в случайный момент времени.

Я закусил губу. Чего не любил во всякого рода играх, так это предметы, механику которых почти невозможно отследить. Они как злая ухмылка их создателя — подвержены лишь одним им известным законам.

— У меня нет денег. — Я разве что не вывернул наизнанку карманы. Старуха лишь махнула рукой.

— Так бери. Для человека, что в божий дом пожаловал да с благим сердцем — не жалко.

Я принял дар, задержав взор на изображенном лице. Неизвестный мне святой хитро улыбался вопреки привычным образам. Там, где другие художники изображали смирение, автор сего чуда нарисовал немного наивную, простоватую, но ухмылку. Будто святоша собирался ограбить вас на пару-другую монет и оправдать все божьим промыслом. Не иначе создатель оной иконки человеком был как минимум незаурядным, а самого его в тот миг переполняло приподнятое настроение.

Я кивнул, пряча подарок в нагрудный карман — вот бы обрадовалась моя бабушка. Не было у нее иной мечты, кроме как той, чтоб я уверовал и таскал образа у самого сердца.

Кондратьич лишь чудом удержал в себе ту гамму чувств, что испытал при виде меня, но все они сводились лишь к одной.

К радости. Он был едва ли не дворовой пес, наконец-то обретший хозяина. Для пущей схожести ему не хватало быть велесом — тогда бы уж он точно размахивал хвостом.

И почему, вдруг подумалось мне, за все это время мне встречались в велесах только девчонки?

Я видел кошкодевочек, девушку-лису, да что там — даже коровка была. Мысли о Ночке тот же час заставили почувствовать себя виноватым. Даже у жестокости должен быть край.

И тем не менее хотелось своими глазами увидеть велеса мужского пола. Воображение, подстегнутое хорошим настроением, рисовало передо мной образ благообразного джентльмена. Не кошкодевочка, но мужелев. С обязательной гривой, ушами и хвостом.

Судьба довольно потирала руки, нервно хихикая на пару с злодейкой иронией. Мне бы прикусить язык и вспомнить, что многое из мной желаемого здесь мир тотчас спешит предоставить едва ли не на блюдце с голубой каймой. В своем особом, конечно же, изощренном, а то вовсе извращенном представлении.

«Ты для мира чужой, и он будет пытаться избавиться от тебя всеми способами» — слова Егоровны я слышал едва ли не музыкой, когда перед нами с Кондратьичем возникла парочка.

Остолопы, столь похожие на баранов одним лишь выражением лиц, преградили нам дорогу. Из-под фетровых шляп торчали загнутые, будто у чертей, рога.

Я глянул по сторонам — людей меньше не стало. Мимо нас скакали довольные и не очень жизнью прохожие: кто-то влюбился, кто-то ревел о потерянном рубле на мороженое, не стыдясь своих слез.

— У вас к нам дело, господа? — Ибрагим сделал шаг вперед, по-родительски закрывая меня собой. Я мог бы слетать на луну и раздолбить голыми руками несущуюся на планету комету, но для старика я все еще прежний тюфяк, которого стоит защищать.

Интересно, как вел себя в таких ситуациях Рысев-настоящий? Падал на колени, поворачивался задом, расстегивал штаны? Или же...

— С кем имеем честь? — вставил я, сунув руку за край одежки, нащупывая недавнюю покупку. Стрелять-то придется вряд ли, но лучше быть готовым ко всему.

Высящиеся над нами велесы как будто не знали, что делать дальше. В выданных им инструкциях было написано встретить нас, но вот об остальном бумаги молчали.

Толстым пальцем один из них, к моему удивлению, ткнул в Кондратьича. Оставалось только диву даваться — выходит, не я один умею вляпываться в разного рода передряги. Значит, пока я прыгал по сиськам да трусам, старик на свою тощую задницу приключений искал?

Если и нашел, то это и мои приключения тоже.

— Чего своей сарделиной тычешь, хам? — Я нахмурился, делая шаг вперед, будто выходя из под защиты Кондратьича. — Русские слова забыли?

— Кортик. Отдай, — наконец разродился дуболом. Речь и в самом деле давалась ему тяжело, будто ему приходилось вспоминать, как вообще говорить.

Смех щекоткой прошелся по моим бокам, высекая из уст сначала ухмылку, а потом и издевательский смех. Прохожие, наконец, увидели несуразность, привлекшую их внимание. Не привыкшие к тому, что над ними угорают и пялятся со всех сторон, велесы-бараны чувствовали себя не в своей тарелке.

Я подошел к одному из великанов — он был едва ли не на две головы выше меня. Смахнул прилипшую соринку с плеча его пижонского костюма, дружески похлопал по плечу. В голове плясало от радости желание опробовать новую игрушку здесь и сейчас. Каким бы затейником мир ни был, а подсовывать испытуемых, которых не жалко, он умел.

— Кортик захотели. Сейчас, конечно же. Тебе его куда лучше — в брюхо или под ребра?

Я ждал, что, преисполнившись злости, нечаянный собеседник пожелает опустить на мою черепушку кулак — грозно нахмурив брови и смешно сплющив губы не хуже самого Невского, он дрожал от негодования.

Но не посмел.

То ли сновавшие туда-сюда горожане обещали стать злокозненными свидетелями, то ли появившийся едва ли не из-под земли Белый Свисток готов был стоять на страже порядка вопреки всему, а потому страшно смущал их.

Они бездействовали.

Растолкав парочку «из ларца», передо мной вдруг явился невысокого росточка худощавый человек. На фоне друзей он выглядел карликом. Казалось, что будь он чуть пониже, и они с легкостью смогут упрятать его в карман.

Он предпочитал более свободный стиль одежды, нежели они. Тесноту пиджака променял на свободу кремово-белой рубахи — своей белизной она едва ли не слепила глаза. Красный галстук был небрежно повязан, болтался на шее, как распущенный платок. Штаны на подтяжках всегда казались мне уделом трех категорий: детей, жирдяев и неудачников. Словно желая разбить сей стереотип, на нем они сидели превосходно.

Довершала образ ношеная, повидавшая едва ли не все уличные передряги шляпа. Ей бы не помешало заскочить в ателье, а по дороге наведаться в ту самую прачечную, где мою офицерскую форму привели в порядок за считаные минуты.

Поначалу была располагающая к себе улыбка. Клянусь, если бы он появился сразу место этих дуболомов, я бы даже прислушался к его доводам. Сейчас же видел в нем разве что готового к любой пакости прохвоста.

— Прошу простить моих друзей, — говорил он так, будто никакого прощения на самом деле ему и не требовалось. Остро сверкнули лисьи глазки — я старательно вглядывался под шляпу в надежде узреть рыжие ушки.

Ясночтение меня опередило и отрицательно закачало головой — перед нами самый обычный человек, и никто другой.

Я дал ему слово, и он продолжил.

— Они бывают не в меру грубы и привыкли столь же грубо решать любые проблемы. Хорошо, что у них есть я, правда? — Последний вопрос был обращен не к нам, здоровяк же, которого хитрец коснулся рукой, покрылся заметной испариной. — Итак, господа, нам поручили донести до вас... просьбу.

— Просьбу? — Я говорил, не давая Кондратьичу и рта раскрыть. Пусть старик почует себя в моей шкуре, ему только на пользу пойдет.

Да и здесь я мог, как ни крути, справиться сам...

Говорливый собеседник кивнул, хватая мое возмущение, что добычу, не позволяя ему вырасти в нечто большее.

— Именно. Просьбу. Я понимаю, что грубость моих друзей больше смахивала на требование, но в самом-то деле мы не желали ссоры и уж тем более скандала.

Он широко развел руками, указывая, что вокруг полным-полно народа. Кто ж в здравом уме наберется столько наглости, чтобы творить здесь бесчинства?

Опыт, не тот, что любил биться о мою голову непрошенной мигренью вместе с ворохом сообщений, а тот, что жизненный, привалившись спиной к стенкам здравого смысла, многозначительно молчал.

В его молчании было все и сразу. Он был убежден, что перед нами хорошо отрепетированное, испробованное годами представление.

Сначала в ход идут два устрашающих вида барана, а после является едва ли не живое воплощение вежливости и договороспособности.

— Кортик, который вы изволили сегодня купить...

— Не отдадим, — сразу отрезал я.

Кондратьич, будто готовый хоть сейчас пустить его в ход, взялся за рукоять. В старике, судя по его глазам, бились друг с дружкой не на жизнь, а на смерть два желания: отстоять мой подарок любой ценой и отдать его, дабы барину ничего не угрожало.

В отличие от меня, он хорошо знал, с кем мы имеем дело, а потому не желал связываться с ними лишний раз.

А я, даже если бы знал, все равно не желал им уступать.

— Не отдадите. — Хитрюга согласно кивнул. Мол, в самом деле, с чего вдруг должны-то? — Но позвольте прояснить ситуацию. Дело в том, что клинок вовсе не должен был попасть на прилавок, а уж тем более быть продан. Мы не знаем, что сподвигло продавца на столь опрометчивые действия — жадность или желание угодить клиенту. Но, уверяю вас, произошла чудовищная ошибка.

Он выдержал театральную паузу и набрал побольше воздуха в грудь.

— Этот клинок предназначался... одному очень влиятельному человеку.

— Если он настолько влиятелен, может, ему стоило встретиться со мной лично? Может, повлиял бы тогда.

Уголки рта доходяги дрогнули, но он все еще держал себя в самим же установленных рамках приличия.

— Поверьте, вы не желали бы увидеться с ним воочию.

Я бросил едва заметный взгляд через плечо на Ибрагима — лицо старика побледнело. А чувак-то, видать, и в самом деле важная шишка, раз уж старый вояка, даже не услышав его имени, заметно занервничал.

— Даже если так, кортик останется у нас. — Я стоял на своем. — И если вы желаете ссоры...

Хитрец выставил руки перед собой, будто желая меня успокоить.

— Никто здесь не желает ссоры. И наша просьба состоит не в том, чтобы вы отдали нам клинок. Продайте.

Я промолчал, а он воспринял это как свою победу, одухотворенно продолжил:

— Мы вернем вам затраченные средства. В знак извинения за... грубость моих друзей и за доставленные неудобства увеличим сумму на двадцать процентов. Я считаю, что это справедливая цена.

— На сорок процентов, — не моргнув и глазом потребовал я. Великаны переглянулись, глянули на своего главаря. Будто спрашивали: нам уже начинать бить его рыло или погодить?

Тот был уверен исключительно во втором.

— Что ж, наша ошибка, ваше право. Признаем за вами умение оценивать размер причиненных неудобств.

— Скажи, ты знаешь, кто я? — спросил у него. Он кивнул.

— Несомненно. Вы юный князь Рысев, первокурсник офицерского корпуса. С вами ваш верный слуга и бывший солдат...

— Да, ты прав, — перебив его, высказался. — Я юный князь Рысев. Просто мне почудилось, будто ты принял меня за мелкого торговца.

Мой собеседник изменился в лице. Старая, обкатанная схема не сработала. Наверняка в запасе у него были планы, как общаться с несговорчивыми, не прибегая к суете насилия, но по моему тону он быстро понял — не сработают.

— Барин... — Ибрагим таил тщетные надежды удержать меня от ошибок. Что ж, мечтать не вредно. Не слушая старика, я продолжил свою гневную тираду:

— Передайте вашему влиятельному человеку, что я считаю и его просьбу, и предложение оскорбительными. Рысевы не занимаются торговлей, поищите другой род, что специализируется на звоне монет. И пусть смирится с потерей: говорят, это полезно. Всех благ.

Я обошел их, словно волна скалы, а они не посмели меня остановить. Кондратьич шел за мной следом почти на ватных ногах. Словно не мог поверить во все то, что прямо сейчас и случилось.

— Он не любит принимать отказы. — На этот раз голос хитреца, раздавшийся за спиной, прозвучал как своевременное предупреждение.

— Ничем не могу помочь, — пожал плечами.

Через квартал к старику вернулись голос и силы.

Не знаю как, но он подскочил ко мне, схватил за грудки и хорошенько приложил спиной о прутья ближайшего железного забора.

Я даже не успел возмутиться.

Слова, готовые вырваться из него обличающим потоком, потонули в осознании только что сотворенного. Какое наказание положено слуге за то, что поднял руку на барина?

Я не знал, но прибегать бы к нему не стал, даже если бы меня обязывало само окружение.

— Барин... барин... барин… — В три отрывистых слова он умудрился вложить больше смысла, чем в многословную тираду. Вот уж в самом деле говорят, краткость — сестра таланта.

— Кто это были?

— Ты не знал, чьи это люди, но отказал им? Кортик... железка эта растреклятая. Ты хоть понимаешь, каких людей разозлил.

— Ну ты мне сейчас ведь расскажешь. — Я ничуть в этом не сомневался.

Кондратьич выпустил меня, выдохнул — я дал ему время собраться с мыслями. Просить прощения старик не собирался, да мне было и не нужно — как будто я на него обиделся.

Приятельски положил ему руку на плечо, давая понять, что не держу на него зла. Не знаю, успокоило ли это старика, но он, наконец, заговорил.

— Это были люди Старого Хвоста.

Имя мало о чем говорило. Разве что о том, что я перешел дорогу местным авторитетам. Кондратьич продолжил:

— Они весь Петербург держат в железной хватке. Белые Свистки с ними борются, но ты уж должон понимать, чай, не маленький — с деньжищами и властью, как у них, искать будут медленно и неохотно.

Я кивнул в знак того, что не понять этого мог бы разве что идиот. Времена идут, миры меняются, а человеческая сущность остается ровно такой, какой и была.

— Надо было отдать кортик. Железка, какой бы красивой она ни была, того не стоит. Они ведь... они ведь тебя убьют, барин. Не сдался он им больше в самый срам, этот клинок. На меня даже не плюнут, за тобой будут охотиться...

— Ну так пускай тогда приходят. В офицерском корпусе им устроят хороший прием.

— Хороший прием, — передразнил меня не унимающийся старик. — Да ты хоть ведаешь, что не всяку проблему они кулаком решают? У них энтот, как иво... аппарат большой! Ахдинистративный, вот! Ручонками своими тебе проблем иначе создадут...

Мне показалось, что еще чуть-чуть — и он голосом Егоровны заговорит, скажет, что люди не куклы.

Но ломаются...

— От них могут быть проблемы?

Ибрагим помрачнел сразу же после моего вопроса, будто был поражен в край моей непонятливостью.

— Могут, барин, могут. И будут. Ты слишком нагло себя ведешь — не думаешь кому и что говоришь. Кортик… железка. Плюнуть и растереть. Но тебе в последнее время все слишком легко давалось. Это не может длиться вечно, Федя. — Он впервые за все время назвал меня по имени, и вот тут мне уже стало по-настоящему страшно. — Рано или поздно судьба выставит тебе счет, который ты не сможешь оплатить или оплатишь теми, кто тебе дорог.

Он задумчиво замолчал, но потом поднял на меня глаза.

— Остановись, пока не стало слишком поздно.

Глава 23

Кондратьича я проводил до его жилища, где забрал свою форму — явись я без нее в корпус, и будут проблемы.

Случившийся меж нами конфликт мы старательно не вспоминали, будто его на самом деле и не было. Прощались по-дружески, но я чувствовал, какой груз оставил на плечах старика своим поведением

Он, к слову, тоже хорош!

Я отстранился от грустных размышлений, снова дождался трамвая. Квадратный, будто грубо обтесанный кусок камня уныло катился по дороге, обдавая наглых прохожих предупреждающим гудком.

Едва не задавили мальчишку. Спешащий и напуганный звуком, он упал прямо на рельсы, я же едва не выскочил из окна в желании ему помочь. Благо, что ему ничего не угрожало — стальной великан, забитый изрядно подуставшим людом, остановился в добрых пяти метрах.

Подоспевшая парнишке на выручку мамаша тотчас же поставила его на ноги и, не слушая причитаний об ушибленной коленке, увела прочь. Я же подозревал, что дома сорванца ожидает еще и порка — чтобы неповадно было бегать где не положено.

Люд был самый разный. Не зная, чем себя развлечь, я вглядывался в лица людей. Разряженные в старые, мечтавшие о замене спецовки рабочие готовы были прямо здесь и сейчас провалиться в сон. Мешали им предаться столь приятному занятию две дамы, посчитавшие, что салон трамвая — лучшее место для бесконечно унылых, невероятно несмешных историй и целого вороха никому не интересных сплетен.

Выдохнул, тая надежду, что они сойдут раньше, чем я доеду до корпуса — в своей усталости я был целиком и полностью солидарен с рабочими.

Наверно, мог бы осадить этих клуш, но устал от извечности конфликтов. Нутро так и говорило, что коварное мироздание мне назло и в пику каждому обратит дам в злокозненных ведьм. Из сумочек они вытащат метлы, склянки с зловонными зельями и термомагическую бомбу — так, на сдачу. Нет уж, ну их, пусть себе щебечут...

Петербург спешил погрузиться в томный, полный прелестей светской жизни вечер. Я не знал наверняка, но подозревал, что решившие не идти по военной стезе благородные сыновья не менее благородных родов готовятся к балам, ужинам и приемам. Наверняка вместо умения держать шпагу и орать командирским голосом их будут учить вести словесные баталии и искать политические выгоды — внутри страны и не очень.

Мир жил без меня своей маленькой собственной жизнью, и я считал это прекрасным.

Офицерский корпус гудел едва ли не как улей.

На входе инквизаторий долго вглядывался в мой пропуск, лелея надежды узреть во мне как минимум будущего террориста. Солнце спешило за горизонт, знаменуя конец свободы первокурсников училища. Первый день оказался горазд на происшествия, но был не столь строг на учения. Учителя расхаживали с загадочным видом, уже отдавшие не один год обучению в этих стенах третьекурсники смотрели на нас с кровожадной ухмылкой.

Кто-то вещал, что оные поведали великую тайну, что ад солдатских будней начинается на второй день. Ознакомились с тремя преподавателями, генерал-инфантером и думали, все здесь такие безобидные, фокусы без внимания не оставляли. Я же не думал, что будет нечто новее физухи и сложней политзанятий. Проведут пару бесед, потом на плац, голый торс и на турник. Благодаря стараниям Рысева-бывшего мне об этом можно было не беспокоиться — пусть по характеру он и был мямля мямлей, но тело свое в порядок привел. Окажись же я в теле, скажем, Дельвига — и мне пришлось бы стократ хуже. Даже не представляю, как исполнял бы все свои кульбиты с таким-то брюхом.

Вспомни его, и он тотчас же появится. Рыжий и в веснушках, словно просидевший несколько часов в засаде, он выскочил на меня.

— Федя! Слава Богам! Ты в порядке!

— А не должен был? — Я удивленно захлопал глазами и вспомнил, при каких условиях мы расстались. Да уж, он точно имел право на беспокойство. А потом мое исчезновение и после новости о том, что некто совершил покушение на главу Инквизаториев...

Нетрудно было сложить два и два.

— Мы поговорили с инквизаториями о Никсе, я еще раз рассказал, что видел...

— Но почему они забрали только тебя? — не отставал толстяк.

В его вопросе я услышал растерянность. Потомок поэта и писателя весь день трусливо ждал, что и за ним точно так же явятся, несмотря на то, что я пытался его успокоить. Дельвиг и сейчас выглядел как весь на иголках, не в состоянии найти себе места. Да уж, проблем-м-ма.

— Все просто. — Я сейчас же нашелся и принял самую беспечную позу из всех возможных. — С Никсой-то в основном дрался я, вот они и захотели подробностей. Как будто им мало было всего того, что я рассказал вчера!

Мое деланое возмущение его убедило, и он кивнул.

— А-а-а... а что было потом? Я посмотрел сегодня по хрустальзору новости и пришел в ужас! Там показывали ту машину, в которой тебя увезли! Разбитую! А потом рассказали... про покушение. — Он как будто бы даже сник, вспоминая об этом.

— Ну сначала меня ведь отвезли к следователям, а потом отпустили. Машина, наверно, похожая была. Думаешь, у них один такой автомобиль?

Чем проще объяснение, тем легче оно принимается на веру — этот догмат не подводил раньше, не подвел и сейчас. Леня умиротворенно закивал, соглашаясь с доводами — словно убаюкивающий бальзам они ложились на его мятущуюся душу, не ведавшую до сего момента покоя.

Утерев пот со лба, он блаженно улыбнулся.

— Я рад, Федор. Если бы ты только знал, как же я рад, что с тобой все хорошо...

Кто бы что ни говорил, а друзья бывшему владельцу моего теперешнего тела достались очень даже хорошие.

Мне вспомнились слова Кондратьича о том, что лучше бы поунять собственный нрав и перестать быть мальчишкой. Опрометчиво кидаясь в самое пекло с головой, однажды я обнаружу, что судьба выставила мне счет.

И платить придется в тот раз куда больше, чем я могу себе позволить или простить.

В душе я бушевал юным негодованием, но сердцем и разумом понимал, что он прав. Наверное, окажись я на его месте, дал бы точно такой же совет.

Надо будет, напомнил я себе, попросить у него прощения, а в будущем и в самом деле не лезть на рожон без должной причины.

Подбежал Женька, запыхавшийся до невозможного. Взъерошенный, будто только что сделал марш-бросок да добрую сотню километров, он подскочил к нам.

— Евгений? Ты в порядке?

Дельвиг переключил на него все внимание. Тот лишь поднял указательный палец, ткнув им в потолок, справедливо требуя себе мгновение отдыха. Часть тревоги толстяка осела и на моей душе — вряд ли он удирал от взвода взбешенных, полных осколков разбитого сердца девиц.

А значит, дело важное.

— Он тебя ищет! — выпрямившись, Женька схватил меня за лацканы, потряс. Под его «он» могло прятаться любое чудовище.

— Говори яснее. — Вежливо и без лишнего напора осторожно отстранил друга. Бить он меня, конечно же, не собирался, но это еще не повод хватать меня за всякое.

— Он! — Парень не унимался, глаза его горели огнем. В глубине зрачков шипело лихорадочное пламя. Не будь при мне ясночтения, я решил бы, что он под кайфом.

Жека покачал головой, собираясь с мыслями. На нас смотрели со всех сторон — горячая молодость ждала представлений, циркачества и трюков. Разреженный воздух так мерзко и противно насквозь провонял будущей дракой.

Я еще не знал с кем, но чуял, что она обязательно будет.

Третьекурсники и будущие выпускники глазели на нас вниз с галерей — вопреки моим ожиданиям, им было скучно. Как будто все это они уже успели пережить не по одной тысяче раз, и мелкие склоки юных благородных вызывали у них лишь добрую, полную приятных воспоминаний ностальгию. Что тут интересного, говорили их взгляды? Подеретесь-разойдетесь, почистите друг дружке физиономии. А вот завтра — завтра да! Посмотрим на вас во всей красе.

— Да скажи ты толком, кто искал? Учителя? Генерал? — Дельвиг вцепился в рукав нашего друга, требуя объяснений. Сглотнул, выдавив из себя третье предположение. — Инквизатории?

Парень отчаянно затряс головой.

— Орлов. — Жека выдавил из себя фамилию, будто остатки зубной пасты из тюбика. Впрочем, он опоздал — виновник его паники не замедлил грянуть громом среди ясного неба.

Наши ровесники спешили прочь по сторонам, высвобождая ему дорогу. Словно закоренелый хулиган, бредущий по душу ботаника, он был мрачен, как грозовая туча. Ему разве что не хватало замедленной съемки.

Я выдохнул и закатил глаза — ну вот опять. Что на этот-то раз приключилось в его белобрысой головушке? Стычки в туалете показалось мало, теперь захотел еще, прилюдно и без своей подмоги?

Мне тут же вспомнилось, какими глазами он смотрел на выпавший тогда из моего кармана гербовый перстень. А вот про него-то я как-то совсем забыл. Хотя мне с трудом представлялся его допрос.

Он шел, а мне слышался звон стальных невольничьих оков. Его намерения тащились за ним, будто цепи, гремя будущими неприятностями.

В том, что он шел ко мне, не было никаких сомнений.

Дельвиг, невесть откуда набравшийся храбрости, встал между нами. Если судить по габаритам юного писателя, можно было с уверенностью сказать, что меня с Орловым разделяла самая настоящая стена.

Сын судьи отстранил толстяка важным силовым толчком, грозно и исподлобья устремил на меня взор едва ли не колдовских очей.

В них я видел лишь собственную погибель — Орлов желал разорвать меня в клочья.

Слова комом застряли у него в горле — кажется, его былая решительность отвлеклась на нечто более важное, оставив мальца один на один со мной. Наш уверенный-неуверенный как будто очертил перед собой красную линию, но все еще не мог принять решение — переходить ее или не стоит?

То, что на уме у него сплошная серьезность, я даже не сомневался.

— Ну, говори давай. — Это прозвучало из моих уст на редкость небрежно, задевая тонкие чувства юноши. Я захотел прикусить собственный язык, будь тут Кондратьич — обязательно бы отрицательно покачал головой, дивясь, что я так и не воспринял его науку.

Честно, я не хотел!

Но извиняться точно было поздно.

Грудь Орлова едва ли не вздыбилась, когда набрал в нее побольше воздуха. Словно мальчишка передо мной хотел раздуться и стать больше, чем есть на самом деле.

— Это оскорбление, Рысев! — Его голос прозвучал на удивление четко и звонко. Мне-то казалось, что он даст предательского петуха и опозорится еще больше.

Орлов клокотал изнутри, я же молчал.

— Где и у кого ты взял то кольцо?

— Хочешь обвинить меня в воровстве? Ну попробуй, — попытался увести разговор в сторону. Не надо, чтобы весь офицерский корпус знал мою подноготную.

Даже если ее ведал этот недоросль.

Он же был подобен взбешенному псу. Мой ответ заставил его покрыться пунцовой краской — злость на пару со стыдом служили тому причиной.

— Я сделаю вид, что не слышал предыдущего и дам тебе еще один шанс. — Парень был отчаянно уверен, что владеет этими шансами в неограниченных количествах.

Я приятельски хлопнул его по плечу — беззлобно и как будто бы в шутку, лишь чуть погодя поняв, что это могло спровоцировать драку. Ох и прав Ибрагим, мне бы в следующий раз думать прежде чем делать.

— Николай, я вымотался за сегодняшний день и страшно устал. Давай забудем наши прежние ссоры и обсудим то, что ты пожелаешь, завтра. С холодной головой, в здравом...

Он скинул мою руку, словно ужаленный волчонок, а я понял, что решать миром назревший вопрос он не намерен.

— Где и у кого ты взял то кольцо? — Он был на грани срыва, я стоял на пороге грандиозного шухера.

— Я позволю себе не отвечать на этот вопрос. — Из моих уст это прозвучало не столь гордо, как хотелось бы.

— Что здесь происходит? — Царь и бог всея корпуса решил спуститься с высоты своего кабинета — ненапряжный шум, видимо, был ему больше по вкусу, нежели повисшая гнетущая тишина.

Словно deus ex machina он спустился наказывать невинных и награждать не причастных.

Николаевич хромал к нам, опираясь на свою клюку. Под обманчивой неторопливостью прятался проворный, юркий старик, способный поставить на место любой молодняк — будь тот с магией иль без.

Орлов сверкнул на меня взглядом орлиных очей, будто это я чудесным образом призвал старика. Я же догадывался, что здесь следят за тем, что происходит в коридорах, а то и в жилых комнатах.

— Ничего особенного, — проговорил я. Орлов отвесил старшему по званию церемониальный поклон, запоздало спохватившись, то же самое сделали остальные.

Я кланялся последним и очень неумело — чтение устава у меня как-то вылетело из головы.

Генерал-инфантер нахмурился: творящееся здесь ему явно не нравилось. Еще больше не нравилось, что я снова оказался посреди бучи. Наверно, на его памяти еще не было столь проблемного юнлинга...

— Дуэль, — одними лишь губами проговорил Николай, но слово прозвучало громче набата. Мне показалось, его можно было бы услышать в любом конце Петербурга.

— Что, простите? — Николаевич сморщился, норовя обратить собственный лоб в гармошку.

— Дуэль, — уже более спокойно повторил Орлов, чуть прочистив горло. — Я вызываю этого...

Он тщательно подбирал слова перед старшим по званию. Будто дуэли здесь были куда допустимей грязной брани.

Орлов наконец выдохнул.

— Этого сударя. Я вызываю его на дуэль.

— Не слишком ли круто? — Николаевичу сложившаяся ситуация была как вожжа под хвост. — Не успели отучиться и одной недели, а уже драться? Как мальчишки? Причина?

— Я желаю отстоять свою честь. — Николай вытянулся, будто вот-вот готов был взлететь и устремиться в небо.

Взгляд генерала коснулся меня, прошелся с головы до ног. Никогда бы не подумал, что таким тяжким молчанием можно спросить, в какую же передрягу я умудрился вляпаться на этот раз.

Честно признаться, мне и самому хотелось бы знать...

Пожать плечами я счел неуместным и глупым. Что вообще связывало белобрысого забияку с этим кольцом? И почему ему понадобился весь сегодняшний день, чтобы вызвать меня на эту самую дуэль? Хотя, как знать, вдруг он меня сразу же после первых занятий принялся искать?

— Честь, значит. — Николаевич запыхтел в усы. Все, что касалось чести, для него, кажется, имело особый пунктик. — Что ж, даю добро. До первой крови. Не хватало только, чтобы вы тут друг дружку поубивали! Мальчишки!

К самой затее дуэли он явно не питал теплых чувств.

Стоящий передо мной Орлов так высоко задрал нос, будто попросту боялся смотреть мне в глаза.

Изнутри он пылал превосходством. Стянув с руки перчатку быстрым, нетерпеливым движением скомкал ее, швырнул в меня. Я поймал ее до того, как она коснулась моего лица.

— О времени и месте условимся позже, Рысев. Жди моих слуг.

Он уходил, как уходят в море корабли — надменно и не прощаясь. И самый неистовый шторм не мог поколебать его движения.

У Женьки снова болезненной лихорадкой горели глаза.

— Что ты сделал? — пристал он ко мне, облизывая губы от нетерпения. — Федя, что ты такое сделал?

— Ничего, — глуховато отозвался. Жека же был готов надавать мне пощечин от волнения. Моя судьба его сейчас заботила куда больше, чем его собственная.

— Что ты сделал? Ты хоть понимаешь, что дуэль — это не просто шуточки, не наши дворовые игры с палками-ветками...

— Инфантер-генерал сказал, что до первой крови, — как будто невзначай буркнул Дельвиг.

— Леня! Ну ладно, он дурак, но ты-то? До первой крови? Чем она кончится, эта первая кровь? Орлов может оставить его калекой на всю жизнь. Вы хоть оба представляете, что это такое — стать калекой?

Как будто бы он сам представлял. Хотя, как мне показалось, Женька только что самозабвенно выложил один из своих величайших страхов и даже не понял этого.

Он хватался за голову, дивясь моей беспечности. Жиртрест же попросту сник, признав правоту слов нашего друга. Я же, копируя доктора Ливси, широко улыбнувшись, обхватил друзей, зажал их почти в братских объятиях.

— Говоришь, опасная штука эти ваши дуэли? — Женьку я похлопал по плечу. — Может, расскажешь, чем?

Content

Князь Рысев 2

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23