Путеводная звезда. Антология, дающая надежду

Составитель – Юлиана Лебединская

Издательство «Снежный Ком М»

ИП Штепин Дмитрий Вадимович

www.skomm.ru

E-mail: contact@skomm.ru

© Юлиана Лебединская, 2023

© ИП Штепин Д.В., 2023

Ангелы и люди

Алексей Жуков

С чертом по душам

Свет в конце туннеля становился все ближе. Он словно расталкивал темные края и тянулся навстречу, заполняя все вокруг. Ощущение времени осталось позади, и Кирилл не мог сказать, сколько это уже продолжалось. Но легкость и отсутствие иных направлений не давали об этом даже задуматься.

Вскоре свет окружил его полностью, лишив всякого ориентира. Пропали невесомость и чувство полета, развеялся ореол отрешенности. Осталась лишь легкость, но и та разлилась по телу почти неосязаемым ситцем.

А еще через мгновение белый туман расступился, и Кирилл огляделся.

Это была комната. Светло-серые стены, такие же пол и потолок, будто выкрашенные эмалью из одной банки. Причем так идеально, что взгляд не мог зацепиться даже за стыки стен и пола, не говоря уже о самой их поверхности. Ни царапинки, ни зазоринки, ни пятнышка. Единственное, что выбивалось из общего фона, это темно-серые створки лифта впереди.

Кирилл был уверен, что это именно лифт. Да и две кнопки на панельке справа от створок не оставляли сомнений.

Он подошел и осмотрел треугольные клавиши. Одна, ярко-белая, светилась и указывала острым концом наверх. Вторая, черная, с едва пробивающейся алой подсветкой, указывала вниз.

С мгновение Кирилл размышлял, а потом, повинуясь какому-то внутреннему порыву, потянулся к черной кнопке.

– Ну и зачем, Кирилл Андреевич? ― послышался вдруг сзади чей-то голос.

Кирилл обернулся. У стены появилось кресло, хотя буквально секунду назад комната была совершенно пуста. А на светлой кожаной обивке, опершись на подлокотник и печально водрузив подбородок на кулак, сидел мужчина.

Лет тридцати пяти ― сорока, с худым лицом, крючковатым носом и заостренными скулами. Темные волосы, зачесанные на косой пробор, дополнялись клиновидной бородкой и тонкими усиками. Одет незнакомец был в темно-синий костюм-тройку, белую рубашку и галстук, который огненно-красной змеей обвивал стоячий воротник.

– Простите?

– Зачем, спрашиваю? ― устало повторил тот. ― Где логика? Интерфейс же простой, интуитивный. Даже примитивный. Белое ― хорошо, черное ― плохо. Наверх ― Рай, вниз… Продолжать надо?

– Ад? ― Кирилл осмотрел себя. Больничная пижама никуда не делась, но была какая-то неестественно гладкая, без единой складочки. ― Так я умер?

– О да!

– А это что? Чистилище?

– Оно самое, ― кивнул незнакомец.

– Странное какое…

– А как вы его представляли? Что-то типа зала ожидания? Нет, у нас хватает ресурсов для индивидуального подхода к клиентам. Странно то, что вас это заботит больше, чем сама ваша смерть. Впрочем, ― он вздохнул, ― вам не впервой.

– То есть?

Незнакомец опять вздохнул и щелкнул пальцами. Рядом возникло еще одно кресло.

– Прошу, присаживайтесь. Нам предстоит непростой разговор.

Кирилл настороженно сел. Светлая обивка под ним мягко прогнулась, но не более. Никакого ощущения, что опустил пятую точку на облако. Не выпрыгнули из-за спинки и черти с цепями в руках. Просто кресло.

– А вы кто? Апостол?

Незнакомец вдруг резко преобразился. Костюм сменился на белый хитон, а борода на лице быстро разрослась, поседела и вытянулась до груди.

– Иже еси на небеси, ― пропел он заунывно. ― Амен! Похож?

Он потряс головой, и светлый облик осыпался мелкими блестящими осколками. А к прежней внешности добавились выступившие на лбу маленькие рожки и алый огонек в зрачках.

– Нет. Я ― официальный представитель иной организации. Небесная Канцелярия ― наш прямой конкурент.

– Значит, вы ― дьявол?

– Увы, тоже нет. Просто черт. Хоть и не рядовой. В отдел работы с клиентами, знаете ли, кого попало не берут.

– А как вас звать? ― Кирилл никогда не изучал демонологию, но слышал, что имена лукавых не отличались простотой.

– Зовите меня Захар. Знакомое имя?

– Да, так звали моего друга. Бывшего…

– Который украл у вас деньги? А потом еще и девушку увел?

– Да, ― признал Кирилл озадаченно. ― Но это было так давно. В молодости, полвека уже прошло.

– Однако обида осталась, верно? Вот. Благодаря этому маленькому черному «червячку» нам и разрешили побеседовать.

Кирилл потер ладони: те были вполне осязаемы, только неестественно сухие, гладкие и без старческих пятен. Затем спросил удрученно:

– Будете склонять меня ко Тьме?

Захар весело рассмеялся. Утер выступившую слезу.

– Не поверите. Наоборот. Хочу предложить вам билет в Рай.

Кирилл подозрительно уставился на черта.

Тот уловил его прищур и откашлялся:

– Не верите? Понимаю. Но, посудите сами, разве вам и так недостает адских мучений?

Он снова щелкнул пальцами, и между кресел появился столик с диапроектором и коробочкой слайдов. А на противоположной стене возник прямоугольник матерчатого экрана.

Черт подцепил из коробки фотопластинку и вставил в аппарат. На белой материи тут же вспыхнула картинка.

Это был Кирилл. Он лежал на больничной койке. Истощенное бледное лицо, лысая голова, тяжелые темные мешки под глазами. Один сплошной отпечаток боли и пиршества долгой болезни. А вокруг, среди нависающей аппаратуры, суетились врачи.

Захар задумчиво почесал подбородок:

– У вас же последняя стадия, верно? Обезболивающее почти не помогает. Потому этот недоучка-анестезиолог и вколол вам сверх дозы. Идиот. Впрочем, что взять со вчерашнего студента, больше думающего о том, как стащить препараты со склада. Кстати, с ним у нас тоже разговор не за горами, только куда короче и иного содержания. Но я отвлекся.

Он чуть наклонился и доверительным тоном сказал:

– Вот теперь вас и пытаются откачать. Но, задумайтесь, стоит ли?

– А что, ― зло спросил Кирилл, ― в Аду лучше, что ли?

– А вы думаете, вы где?! ― вспылил вдруг лукавый, сверкнув огнем в глазах. ― Вы ― тамошний ― где?

Захар выдохнул и продолжил уже спокойно:

– Давайте-ка я вам кое-что разъясню. Обычно мы этого не делаем, но вы-то у нас случай особый…

И черт стал рассказывать:

– Борьба Света и Тьмы длится уже давно. Нешуточные битвы полыхали в космических просторах, когда человека еще и в помине не было. Большой взрыв только случился, а силы Добра и Зла уже хлестали друг по другу разрядами чистой энергии невиданной мощи. Передать масштаб гремевших тогда сражений не могу даже я, а вам его не осмыслить и подавно.

Захар подождал, пока собеседник переварит услышанное, и продолжил:

– Однако паритет был непреодолим. Тогда и был создан человек. Именно потому он в свое время вылез из пещер, а желания его перестали ограничиваться только жратвой, сном и хорошим трахом. У человека появилась душа, ставшая ключевым элементом в нашем бесконечном споре.

Черт поменял слайд. На экране появилось изображение Земли с дальней орбиты.

– О, сколько креатива было приложено, чтобы сделать из этого куска камня то, чем он является сейчас. Это единственный экземпляр совместного творчества Тьмы и Света. Правда, райские инженеры занимались в основном эстетической мишурой. Ну, и непосредственно производством самих душ. Наша же сторона взяла на себя основную работу по функционированию. Так что после запуска проекта он сразу перешел под наш патронаж. ― Он указал пальцем на картинку. ― Вы его называете Земля. И даже не догадываетесь, что это именно то место, которое в своих мыслях, книгах и речах издавна нарекаете Адом.

Он поймал сомневающийся взгляд Кирилла:

– Да-да. Это именно Ад. Вас разве никогда не смущал тот гигантский объем несправедливости, что царит на планете? Это все ― наша работа, которую мы неустанно и добросовестно (фу, какое слово) выполняем. Нет никаких подземелий, никаких котлов и девяти кругов. Все это выдумки наших средневековых агентов, суть которых состояла лишь в том, чтобы задержать вас в настоящем Аду как можно дольше.

– Но Свет? Свет не мог в этом участвовать!

– Еще как мог! Разумеется, исключительно из светлых побуждений. Как там было… ― Черт закатил глаза и монотонно, будто вспоминая занудный текст, продолжил:

– Рай открыт для каждой души. Космос, всепознание, мириады миров и наслаждений. Никаких оков бренного тела, подверженного боли и страданиям. Бытие вне материй, времен и границ человеческого понимания. Вроде так, если не врут их буклеты. Впрочем, клерки из Небесной врать не умеют.

Он откинулся на спинку кресла и скрестил пальцы:

– Но, по договору, сначала человек должен пройти через Ад. По той самой дороге, что вы зовете жизнью. Но не просто пройти, а сохранить внутри как можно больше Света, которым вас при рождении и наполняют трудяги Рая. Наша же задача: заложить в вас за это время столько Тьмы, чтобы в конце вы могли увидеть только черную кнопку.

– И что там? После черной кнопки?

– А ничего, ― хмыкнул Захар. ― Обратненько на Земельку. И все по новой, сквозь тернии к лифту. Определенные религиозные направления у вас называют это реинкарнацией.

– Но ведь в мире столько прекрасного! ― Кирилл всплеснул руками. ― Нет, наш мир не может быть Адом!

– Давайте уже просто примем это как факт! Ладно? ― Черт хлопнул ладонью по подлокотнику. ― Хотя отчасти вы правы. Мы недооценили людей. Еще на старте проекта Свет предложил дать человеку внутреннюю свободу. Мы не возражали: наши прогнозисты были уверены, что это еще больше подтолкнет вас к саморазрушению. Но тут и крылся подвох.

Захар помолчал с минуту, будто решая продолжать или нет. А может, и больше: Кирилл совсем не чувствовал времени.

– Вы не поддаетесь логике. Даже сквозь разрушения и жестокость вы все равно умудряетесь нести этот гребаный Свет. Мы насылаем на вас голод, а вы, вместо того, чтобы жрать друг друга, делитесь с ближним последней краюхой. Мы подключаем ураганы, штормы и наводнения, а вы создаете полотна с изображением стихий и восхищаетесь ими. Мы поднимаем на новый уровень войны, культивируем ненависть, совершенствуем садизм. А вы все равно, даже в самом кровавом огне, не перестаете искать добродетель. Как? Почему? Зачем?

Лукавый развел руками:

– А деньги? Это же была поистине гениальная задумка креативного штаба! Они не просто извратили ваши желания, они въелись во все сферы душевной и материальной деятельности. Сколько неравенства, сколько страданий породили звонкие монеты. Мы до сих пор статистику сводим. И что же? ― Черт всплеснул руками. ― Вы даже их приспособили к делу Света. Благотворительность, помощь неимущим, меценатство… И прочая ересь, противная самой природе капитала!

– Боюсь, ― задумчиво протянул Кирилл, ― чтобы это понять, недостаточно иметь лишь облик человека.

– Возможно, ― легко согласился собеседник. ― Возможно даже, что рано или поздно наши аналитики найдут разгадку. Лично я предполагаю, что у таких людей просто слишком крепка та внутренняя нить, что ведет их к Раю. Во всяком случае, они уходят в свое космическое бытие и нас более не волнуют. Но вот вы… Вы!

– Что ― я? ― нахмурился Кирилл.

– Вы же никак не угомонитесь! Вам в этой комнате уже персональные тапочки полагаются!

Он поставил новый слайд. На экране возникла черно-белая фотография.

Руины домов, почерневшие фасады, танк с опущенным стволом, столб дыма, выбивающийся из люка машины. Тела, лежащие и сидящие вокруг. А посреди этого солдат в измазанной кровью гимнастерке, который бережно несет на руках пятилетнюю девочку.

– Это ― вы в прошлой жизни. Ваш взвод уничтожили, вы ранены, и вы умираете. Однако спасаете немецкого ребенка. Несете его в соседнюю деревню, в которой вас добьют местные, едва вы повернетесь к ним спиной. Кинжалом, на котором выбиты слова про честь и верность. Вы догадываетесь, что так произойдет. Но все равно идете из последних сил. Даже несмотря на то, что в преддверии смерти чувствуете, что это дочь того самого танкиста панцерваффе, который тремя годами ранее с веселым смехом въехал в вашу хату. А потом еще дал задний ход, когда увидел, что промахнулся мимо женщины с ребенком на руках.

Захар сменил слайд. На экране снова появился черно-белый снимок, только гораздо худшего качества. Однако это не помешало разглядеть мельчайшие детали.

Объятое пламенем здание. Изъеденная огнем вывеска, что сорвалась с креплений и лежит теперь поперек распахнутой двери. На ней виднеются буквы из старого алфавита, в конце надписи проглядывает твердый знак. А в массивную раму снизу упирается спина человека в смешном шлеме. Лицо и руки его обожжены, но он из последних сил держит вывеску приподнятой, чтобы в щель под ней могли проползти испуганные люди.

– Пожарная экипировка в начале двадцатого века была далека от совершенства, ― прокомментировал черт. ― Уж мы старались, как могли, оттягивая данный прогресс. Но это не мешало подобным вам бросаться на огонь с голыми руками. Вот и вы тогда сгорели живьем. Полностью, до угольков. И это было очень-очень-очень больно. Но до самого конца вас так и не смутило, что вы спасаете семью ростовщика, который содрал с вас последнюю шкуру и не забыл даже при пожаре прихватить расписки по вашим долгам.

Он поставил новый слайд.

Теперь это было не фото. Скупые линии, примитивная перспектива и контраст цветов выдавали в картинке древний рисунок. Но, как и прежде, ничто не могло скрыть деталей, отсылающих на этот раз к Средним векам.

Всклокоченный бородач лежит на земле, прикрывая голову руками. Испуганные глаза широко раскрыты, губы искажены болью, а грубая полотняная рубаха порвана и испачкана в дорожной пыли. Сверху, ухмыляясь, стоят монгольские воины и тыкают в несчастного древками копий.

– Иго в самом своем расцвете. ― Захар с удовольствием закатил глаза. ― Отличное времечко было. Сколько дьявольских стартапов было запущено за эти триста лет. Но вот для вас персонально ― не лучший период. Как раз под самую раздачу попали: три раза захватчики по вашей деревне прошлись. Первый раз мамку снасильничали, второй ― ее же, пузатую, поколотили. А заодно и вас в утробе помяли, да так, что умом ребеночек не задался. Односельчане потом бастарда не взлюбили, хоть и не стали убивать дурачка. А когда мамка вздернулась от стыда, и вовсе распоясались. Пинка только ленивый не прописывал, когда вы со свиньями корыто делили. ― Лукавый с деланым сочувствием покачал головой. ― Вам, с такой судьбиной да отбитым умом, взять бы да возненавидеть весь мир. Так нет же! Когда монголы третий раз явились, а деревенские ушли в леса, вы их так и не выдали. Даже когда на копья вздернули и стрел забавы ради понатыкали. А ведь вы знали в том лесу каждую кочку, ямку и ягодный куст.

– Послушайте, ― черт хлопнул себя ладонью по лбу, словно его осенило, ― а может, вам это нравится? Быть терпилой? Может, вы ― мазохист? Кайфуете, когда о вас ноги вытирают?

Кирилл покачал головой. Затем задумался и спросил:

– Я ведь не один такой? Вряд ли бы вы так распинались, если бы я действительно являлся уникумом. Верно?

Захар молча отвел глаза. Кирилл кивнул:

– Значит, так и есть. Вы строите столько козней, насылаете столько бед. Трудитесь без сна и отдыха. А ваши аналитики тем временем едят свой хлеб совершенно незаслуженно.

Черт вскинулся:

– Объяснитесь.

– А вы не задумывались, почему Небесная Канцелярия так легко отдала вам Землю? Да потому, что есть такие, как мы. Те, кто не просто проносит Свет сквозь жизнь, чтобы потом нажать белую кнопку. Мы приумножаем его и оставляем в этом мире. Для вас это сродни эпидемии ― вот почему вы рвете на себе волосы и рога. И нас становится всё больше, несмотря на все чертовские ухищрения. Вы, конечно, можете утопить планету в огне, возможностей для этого предостаточно. Но, я уверен, никогда не уничтожите человечество полностью, ибо тогда распишетесь в собственной несостоятельности.

Кирилл встал.

– А пока в мире будет хоть горстка людей, мы будем возвращаться вновь и вновь. И оставлять свой светлый след.

Он подошел к лифту и протянул палец к черной кнопке.

– Если вы рассчитываете сейчас на новую жизнь, ― злорадно произнес черт, ― то зря. Вас откачают, и боль вернется. Она будет еще долго пожирать вас, вкупе с бесполезной терапией. Бравада ― это офигительно, конечно, но подумайте хорошенько.

– То есть до среды я еще дотяну? Отлично! Как раз отойду от препаратов. А боль… Потерплю. Мне не привыкать, сами знаете.

– А что в среду? ― неожиданно жалобно спросил лукавый.

Человек посмотрел на него и решительно вдавил темную клавишу:

– Сын обещал внучку привезти. Соскучился.

Дмитрий Лазарев

Производственная необходимость

Никогда еще Энджи так сильно не хотелось выругаться. Но в ее работе, а тем более при руководстве это строго запрещалось. Поэтому она ограничилась политкорректным:

– Шеф, но так же не делается! Это против всяких правил!

– Я все понимаю, Энджи. Поэтому и прошу, а не приказываю. Производственная необходимость.

– Да какая необходимость?! ― Кипение внутри здорово мешало, и плохие слова вновь чуть не вырвались. ― По одному объекту на сотрудника ― это же закон!

Шеф в очередной раз кротко вздохнул. Терпение его казалось бесконечным. Все-таки, несмотря ни на что, Энджи с ним повезло. Другой бы уже давно повысил голос на строптивую подчиненную. И неважно, что она со всех сторон права.

– Понимаешь, произошел несчастный случай. Гард… гм… оказался временно нетрудоспособен. А заменить пока некем ― все сотрудники загружены выше головы!

– А я, значит, не загружена? ― рискнула еще раз возмутиться Энджи.

– Просто ты одна из немногих, кто способен вести два объекта сразу… потенциально.

– Но реально я ни разу…

– Я знаю, ― мягко прервал ее шеф. ― Пойми, Энджи, это ненадолго. Как только Гард вернется в строй или мы подберем замену, ты сможешь вернуться к работе в привычном формате. А пока…

Энджи с тоской поняла, что отвертеться не получится.

– Ясно, ― уныло ответила она. ― Когда приступать?

В глазах шефа на миг мелькнуло облегчение, что ему не пришлось давить. Энджи не обольщалась его мягкостью: упрись она рогом, шеф мигом перестал бы казаться либеральным и понимающим.

– Через пару часов. Спустись в канцелярию. Там получишь всю необходимую информацию. И, конечно же, твой особый режим будет учтен в дальнейшем, ты меня понимаешь?

– Конечно, шеф. Разрешите идти?

– Ступай с богом.

* * * *

Усыпляюще гудел мотор автобуса, а по обе стороны от дороги вырастал мрачный темно-зеленый частокол дремучей еловой тайги. Виктор Воронин невидящим взглядом смотрел в окно. Тянущийся по ту сторону стекла однообразный пейзаж нисколько его не интересовал ― видел он его много раз. Виктору было под сорок, но ранняя седина уже отвоевала на его шевелюре прочные плацдармы. Сухощавый, с угловатым лицом, он не был совсем лишен внешней привлекательности, но тяжелые, нависшие над глубоко посаженными глазами брови придавали его лицу мрачное выражение, которое усугублялось и самими глазами. Темно-карие, почти черные, они казались неживыми. Экипирован он был в самый раз для многодневного похода по тайге: одежда, обувь, объемистый рюкзак и ружье в чехле ― все говорило за то, что пассажир, с отсутствующим видом глядящий в окно, ― бывалый охотник. Но для полноты образа ему не хватало собаки и спутников ― ведь мало кто ходит на охоту в одиночку ― половина удовольствия пропадает, да и рискованное это дело, особенно в тайге.

Впрочем, Виктор ни в чьем обществе и не нуждался. Скорее, напротив ― он и в автобус-то сел по одной простой причине ― хотел оказаться как можно дальше от всех. И охота была скорее поводом, чем причиной. А причин было более чем достаточно: того, что Воронин оставлял в Красноярске, было нисколечко не жалко: нелюбимая работа, унылая холостяцкая однушка на окраине, которая после болезненного развода пришла на смену семейной двушке в центре, отсутствие всяких перспектив на изменение к лучшему ― о чем тут жалеть? О могиле отца, которого похоронил год назад? О друзьях, которых нет? Две недели отпуска, с боем вырванные у начальства, ― это ничтожно мало… если только ты собираешься возвращаться. Виктор не собирался. Столько времени сдерживавшие его малодушные соображения о хлебе насущном вдруг резко стали неважны. Сбежав из заключения, стремиться обратно? Только по тому, что «в турме сейчас ужин, макароны дают»? Нет уж, спасибо!

Там, за спиной, осталась чужая территория, на которой Виктору больше не было места. Впереди, в зеленом море тайги… кто знает? Было ли вообще на этой земле место, которое Виктор мог назвать своим? Холодная пустая квартира, оформленная на его имя, ― не в счет. Это не дом, а всего лишь место, где можно переночевать. И Виктор даже не пытался делать его уютнее, будто сам себя считал недостойным этого, наказывал себя за что-то.

Нет, все, та жизнь позади, а будет ли что-нибудь впереди, вопрос к тайге. Пусть она решает.

* * * *

Купа Энджи, разумеется, нашла в баре. Порой ей казалось, что его там можно найти в любое время. И когда только работать ухитряется? Впрочем, его работа ― не чета Энджиной: не привязан к объекту, гибкий график, путешествия… Эх, грешно завидовать коллеге, но вот как-то само получается. Впрочем, сегодня он был нужен Энджи. И не в качестве понимающего собеседника, как обычно, а именно в своей профессиональной ипостаси.

– Куп, привет, ты не очень занят? ― начала она и тут же поняла, что сделала большую ошибку.

– Не занят?! ― Куп закатил глаза. ― Ну почему все считают, что я ничего не делаю, а только прохлаждаюсь?! То, что у меня нет постоянного объекта, вовсе не значит, что я предаюсь греху постыдной праздности! Это дискриминация, в конце концов!

– Куп!

– Да я, может, работаю больше вас всех! У некоторых, между прочим, объекты такие, что можно месяцами в потолок плевать. Вот у кого лафа! А мне по всему миру колесить приходится! Да любого из вас поставь на мое место, вы за полгода свихнетесь…

– Куп!!

– У меня заданий знаешь сколько? Я, может, в первый раз за много часов отдохнуть присел…

– КУП!!!

– Ладно, чего тебе, Энджи?

Тон его оставался ворчливым, но интонаций праведного гнева, кажется, поубавилось. Этим следовало срочно пользоваться, поскольку настроение у него менялось по десятку раз за час.

– Куп, у меня большая проблема. И помочь можешь только ты. Не будь все так серьезно, я бы и не подумала тебя беспокоить, но…

Он вздохнул с интонациями мученика.

– Вот что бы вы все без меня делали? А туда же…

– Куп!

– Ладно-ладно, рассказывай давай!

* * * *

Аша, бесшумно переступая широкими лапами, не спеша перемещалась по лесу. Через густой ельник идти было тяжело даже ей. Тайга уже пятнадцать с лишним лет была ее домом, но, увы, прошло то время, когда крупная и сильная рысь не знала здесь голода и бед. Годы брали свое. Когда-то гладкая, лоснящаяся шерсть сделалась клочкастой с проплешинами, правый глаз теперь видел не очень, спасибо уродливому шраму над ним ― последствию одной из схваток за территорию, а левое ухо было вдвое короче правого ― это уже после драки с волками. Жизнь последнее время не щадила одинокую самку, и, несмотря на обилие добычи, Аше все чаще приходилось голодать ― сила и сноровка были уже не те, что раньше.

Сейчас у хищницы как раз здорово подвело живот ― удача в охоте не сопутствовала ей уже несколько дней, причем это случалось все чаще. Сейчас добыть бы хоть что-нибудь. На худой конец даже падаль сгодится. Иначе она скоро совсем ослабеет, а к слабым тайга безжалостна.

Внезапно чуткий нос Аши уловил неподалеку странный запах. Это не был обычный запах добычи, он содержал что-то чужеродное и опасное ― что-то из мира двуногих. Огонь, железо, еще какая-то резко пахнущая гадость, но и кровь тоже. Не будь Аша так голодна, она бы, пожалуй, предпочла сбежать от этого запаха куда подальше. Но не сейчас. Дикий голод глушил в ней природную осторожность. Двуногие так двуногие. Да, у них часто бывают гремящие железки, изрыгающие смерть. Одна такая железка несколько зим назад убила Маха, и с тех пор Аша была одна. Но где двуногие, там вполне может оказаться и пища: охотники, как правило, выбираются в лес с собаками, а порой удается у них и подстреленную добычу умыкнуть. А голодные спазмы в желудке скоро станут совсем невыносимыми.

И Аша решилась ― она тяжело потрусила в направлении странного запаха.

* * * *

― Ты ведь это сейчас не серьезно, правда? ― с надеждой спросил Куп, когда Энджи закончила рассказ. Его лицо сделалось совсем кислым.

– А похоже, что я шучу? ― Энджи сурово срубила его чаяния на корню.

– Тогда ты, по-моему, свихнулась…

– Просто у меня нет другого выхода.

Он понизил голос.

– Да ты хоть понимаешь, о чем просишь? Если руководство, ― совсем уже тихо сказал он, ― что-то…

– Никто ничего не узнает! ― Голос Энджи звучал, словно у матери, успокаивающей плачущего малыша. ― Если ты сработаешь аккуратно.

– Тебе легко рассуждать! Я ведь не табуретки сколачиваю. Тут тонкость нужна… Не нравится мне все это!

Энджи вздохнула и предъявила самый весомый аргумент:

– Ты мне должен, помнишь? Если сделаешь, мы в расчете.

К унылому выражению лица Купа добавилась вселенская тоска во взгляде.

– За горло берешь, да? Не ожидал от тебя такого.

– Прости, Куп, но я же говорила: вариантов у меня ― не разбежишься…

– Хорошо, я сделаю… Но как бы тебе самой потом не пожалеть. Подобное, оно ведь даром не проходит…

* * * *

Боль… Мир Ларисы Голубевой, казалось, весь состоял из боли. Порой, не сдержавшись, она начинала едва слышно подвывать от муки, терзавшей ее тело, а потом, уткнувшись в чахлую траву, беззвучно рыдала, подрагивая плечами. Слезы, казалось, давали временное облегчение, но отнимали силы, а силы ей сейчас были нужны все, без остатка. Чтобы выжить.

А ведь эта неделя так хорошо начиналась. Ей, ведущему корреспонденту газеты «Красноярский регион», выпала редкая возможность ― провести несколько дней с губернатором, который как раз собрался в поездку по территории края. Такого случая многие всю жизнь ждут и не могут дождаться: удачный репортаж подобного рода мог стать путевкой в большую жизнь.

Облет на вертолете лесных угодий Лесосибирского района она, если честно, рассматривала чуть ли не как развлекательное мероприятие. Но как раз там и подкараулила беда. Внезапно чихнул и смолк двигатель, и остановился главный несущий винт. Лариса еще успела заметить растерянность и ужас на побелевшем лице губернатора, когда началось неконтролируемое падение. Вертолет рухнул в самую гущу здоровенных елей, что несколько отсрочило его соприкосновение с землей.

Ларисе дико, безумно повезло, что ее выбросило из вертолета до удара о землю, но на недостаточной высоте, чтобы убиться. Ветви елей несколько смягчили падение, но острая боль пронзила левую лодыжку, и Голубева с каким-то отстраненно-тоскливым чувством осознала, что это перелом. Вертолет с треском рухнул метрах в десяти от нее, гулкий и страшный удар сотряс землю, а несколькими мгновениями позже загудело пламя. В глазах Ларисы потемнело, и, видимо, она на некоторое время отключилась… чтобы прийти в себя в царстве боли.

Немилосердно болели отбитые ребра и правое плечо, но все это была сущая ерунда по сравнению с адом, который ярился в левой ноге. Мысли в голове Ларисы носились, словно насмерть перепуганные ежики в тумане. Паника и отчаяние гасили голос разума, а боль мешала соображать. И все же несколько мыслей ей удалось выловить, но ни одна из них оптимизма не внушала.

Одна в тайге со сломанной лодыжкой, без соответствующей экипировки, запаса еды и воды она долго не протянет. Мобильник, о котором она подумала первым делом, при падении разбился вдребезги, так что надежда только на спасателей, которые, несомненно, будут искать пропавший вертолет губернатора. Вот только… просто ли так упал вертолет? Лариса почему-то сомневалась. Все-таки она не зря была ведущим корреспондентом главной общественно-политической газеты края. Губернатор был крут и решителен. Многие его шаги вызывали недовольство в определенных весьма богатых и влиятельных кругах, когда глухое, а когда и явное. Могла быть катастрофа подстроена этими самыми недовольными? Вполне. Насколько знала Лариса, они и не на такое были способны. Но в подобных случаях надо если уж действовать, то наверняка, потому что вероятность выживания губернатора имелась ― она же вот выжила. А стало быть, искать вертолет будут не только спасатели, но и наземная группа чистильщиков, работающих на организаторов катастрофы. Если они найдут Ларису раньше спасателей ― ей не жить.

Конечно, не исключено, что эти страхи ― лишь порождение ее паникующего журналистского сознания, гораздого выдавать теории заговора. Может, и нет никакой группы чистильщиков, да и сама катастрофа запросто могла оказаться результатом обычной технической неисправности вертолета. И все же Ларисе безумно захотелось оказаться подальше от груды искореженного металла, охваченной пламенем, в которую превратился злосчастный вертолет. Хоть как, хоть ползком. А мысль, что, покинув место катастрофы, она и спасателям затруднит поиски, просто утонула в новой волне паники.

И Лариса, сжав зубы и тихо подвывая от боли в ноге, поползла прочь.

* * * *

Раньше Виктор думал, что «идти куда глаза глядят» ― это просто метафора. Но сам он сейчас действовал именно так. На самом деле Воронин принял решение еще в Красноярске, но даже сам себе в этом не признался: никаких возвращений, билет в один конец. Глупо. Если не находишь в себе сил продолжать жить и смелости покончить со всем разом, а отправляешься в еловые дебри, надеясь, что тайга сделает то, на что ты сам не способен, зачем экипироваться по максимуму, брать с собой карту и компас? На случай, если тайга сжалится, а ты передумаешь?

Он шагал и шагал, стараясь не думать и осознанно не выбирать направление, но инстинкты никуда не денешь. Охотник со стажем, Воронин прекрасно знал, что от компаса и карты мало толку, если ты хотя бы приблизительно не знаешь, где находишься. Вот мозг Виктора подсознательно и ловил ориентиры ― приметные деревья, овраги, бурелом, направление, в котором осталось шоссе. И сколько себя ни убеждай, что все это ему не понадобится, в мозгу рыболовным крючком засело «а вдруг».

Правда, шагал он все же исключительно по наитию ― специально ведь попросил водителя автобуса остановиться в том месте, где никогда не бывал. Виктор никому не сказал, куда едет, не предупредил. Еще почти две недели его точно никто не будет искать, а потом уже и поздно станет.

Запах гари Воронин уловил совершенно внезапно и даже замер от неожиданности: что это ― лесной пожар? Для костра запах был слишком сильный, а для пожара стояла слишком влажная погода ― уже несколько дней шли дожди. Первым желанием Воронина было двинуться прочь от источника запаха: в таежной глуши огонь редко возникает сам по себе. Исключение ― удар молнии, но ведь и гроз не было… Стало быть, причина ― в человеке, а это сильный аргумент, чтобы держаться подальше. Но тут проснулось любопытство, чего с Виктором уже давненько не случалось. Он только глянет, и все ― ни во что не будет вмешиваться.

Воронин на всякий случай достал ружье, зарядил его и зашагал в направлении запаха, мимоходом приметив пару ориентиров.

Идти пришлось недолго. Вскоре к запаху гари добавился треск огня, а в просветах между стволами сосен и елей уже виднелись оранжевые отблески. Виктор взял ружье на изготовку и, тихо ступая, приблизился к прогалине. Сразу выходить не стал, а осторожно выглянул в щель между двух деревьев и…

– Твою мать! ― потрясенно вырвалось у него.

* * * *

Прогалина, собственно, не была прогалиной. Было бы слово «проломина», ее следовало бы назвать именно так. Что-то большое, железное и уродливое рухнуло сверху, сломало несколько деревьев, а теперь пылающей грудой обломков лежало среди поваленных стволов и веток. У Аши при виде этого зрелища шерсть встала дыбом. Первым ее желанием было ― сбежать. Ни от двуногих, ни от их железных штуковин, ни от огня ничего хорошего ждать не приходилось. Не будь Аша столь голодна, она бы, пожалуй, так и сделала, но сейчас… Страх отступал, а запах паленого мяса, явственно исходящий от горящей груды железа, делал стареющую хищницу смелой почти до безумия. Ей еще ни разу не доводилось пробовать плоти двуногих ― хватало здравого смысла держаться от них подальше. Но тут они были мертвы и ничем не могли помешать Аше. И охотиться не надо: даже один взрослый двуногий ― это довольно много мяса.

Оскалившись и осторожно ступая мягкими лапами, рысь медленно приблизилась к обломкам. Где-то там были тела. Несколько, она чуяла. Если удастся выдернуть хотя бы одно…

И тут впереди грохнуло, пламя взметнулось высоко вверх, и Аша, утробно мяукнув от ужаса, метнулась прочь. Отбежала, впрочем, недалеко ― голод удержал. Тела оставались там, среди железа, но ярящееся пламя не позволяло к ним подобраться. Однако Аша чуяла и кое-что еще. Запах двуногого, смешанный с запахом крови. След, ведущий прочь от «проломины». Двуногий. Живой, но раненый, а значит, слабый. Добыча. Какое-то время Аша колебалась ― помнила гремящие железки двуногих. Но если Аша в ближайшее время не поест, ее тоже ждет смерть, только медленная.

Рысь тихо зарычала, оскалив желтеющие клыки, и пошла по следу.

* * * *

Это был жуткий путь. К дикой боли в ноге, ушибленным ребрам и плечу добавилась рана на руке, которую Лариса поначалу не заметила. Теперь эта рана здорово саднила и неостановимо кровоточила. Лариса попыталась было перевязать ее, оторвав часть рукава своей блузки, но даже на это ей не хватило сил, плюс раненая рука была правая, а левой Голубева работала не очень ловко. С кровью уходили силы, которых и так-то было не шибко много. К тому же Ларису все больше охватывал страх ― она понимала, что оставляет кровавый след, и достаточно внимательный преследователь сможет ее по нему отыскать.

Несколько раз из глаз Голубевой начинали течь слезы боли, отчаяния и бессилия, хотелось просто лечь и вырубиться, а там будь что будет. Но Ларису останавливало воспоминание о летчике Мересьеве, книжку о котором она прочитала в школе и очень долго ходила под впечатлением. Нетипично для современности, но школьный кумир шел с Голубевой через всю жизнь. И сейчас она тоже вспомнила о нем. Мересьеву было намного хуже, чем ей, но он не сдался и победил. Значит, и она сможет. Лариса считала себя довольно-таки спортивной девушкой, но сейчас силы у нее заканчивались пугающе быстро и приходилось часто отдыхать. С каждым разом снова пускаться в путь стоило ей все больших усилий, как физических, так и волевых. Найти бы убежище, где худо-бедно можно схорониться, но пока ничего подходящего на глаза не попадалось. В довершение всех бед начал всерьез заедать таежный гнус, а никакого средства против насекомых-кровососов у Ларисы, разумеется, не было. «Я в аду!» ― порой думала Голубева, но старалась поскорее отгонять эти мысли, которые отнимали последние силы.

На торчащую из земли глыбу гранита Голубева практически наткнулась, поскольку ползла, глядя в землю прямо перед собой. Теперь же, подняв голову и оглядев глыбу, Лариса слегка приободрилась: глыба, скорее, напоминала небольшую скалу и торчала из земли под острым углом. А под наклонной ее стороной образовалось что-то вроде маленькой пещеры, в которой можно было укрыться.

«Ну же, давай, давай! ― уговаривала себя Голубева. ― Совсем чуть-чуть осталось и сможешь передохнуть». Правда, ей сейчас каждый метр давался отчаянными усилиями, но близость глыбы немного поднимала дух. Конечно, она не была ни спасением, ни даже полноценным убежищем. Просто вехой, до которой Лариса заставила себя двигаться. А что дальше… она просто не знала. Об этом можно подумать потом. Так, еще… еще, преодолеть кочку, сжать зубы, чтобы не вскрикнуть от боли в сломанной ноге… и коснуться, наконец, глыбы. Теперь надо снова собираться с духом, чтобы совершить еще один рывок и обогнуть глыбу… Она только немного отдохнет, посидит, прислонившись спиной к камню, ладно? Совсем немного…

А в следующее мгновение Лариса замерла, ощутив на себе чей-то взгляд. Осторожно повернула голову и едва сдержала крик ужаса: с расстояния нескольких метров на нее, пылая янтарным, смотрели глаза крупной рыси. Голубева читала, что обычно эти кошки на людей не нападают, но если и так, то эта, похоже, была не в курсе: хищница медленно приближалась, вся напружиненная и готовая к прыжку.

Несколько мгновений панического ужаса, а потом рука Ларисы непослушными от усталости и страха пальцами расстегнула молнию на барсетке и вытащила оттуда миниатюрный электрошокер. Рысь между тем приблизилась еще на пару шагов. Еще чуть-чуть ― и она выйдет на расстояние прыжка. Голубева понимала, что шансов у нее немного: вымотанная, со сломанной ногой против двадцатикилограммовой хищницы, а единственное оружие ― шокер ― так себе аргумент. И все же Лариса нажала на кнопку. Треск разрядов шокера заставил рысь вздрогнуть и остановиться. Хищница оскалилась, обнажив устрашающие клыки, и глухо зарычала: очевидно, этот звук ей не нравился. Голубева продолжала давить на кнопку, не останавливаясь, а рысь, немного поколебавшись, начала обходить ее по кругу: похоже, отказываться от добычи она не собиралась. С отчаянием Лариса подумала, что это конец ― вопрос времени, когда рысь преодолеет свой страх и бросится на нее.

Она сначала не поняла, что случилось: что-то затрещало в густом ельнике неподалеку, рысь вздрогнула и посмотрела в направлении шума. А следом за ней повернула голову и Лариса. И вскрикнула: из зарослей на поляну шагнул мужчина. Вооруженный.

* * * *

В том, что выживших там остаться не могло, сомнений не оставалось: обломки вертолета напоминали адскую жаровню. Языки пламени вздымались на несколько метров. Нет, кто бы ни летел в упавшей машине, мир его праху. И приближаться к огню Виктор не собирался: ну его нафиг, вдруг дополнительные баки взорвутся. Подумал и сам же мрачно усмехнулся: «Ты зачем сюда приперся, дружок? Жизнь опротивела? Так в чем же дело?» Умирать да, но не так же! Нелепо как-то. «А в смерти в принципе немного смысла, ― тут же возразил он сам себе. ― Вот в жизни его еще можно поискать…» Однако Воронин тут же шикнул на обоих спорщиков в своей голове: за последние месяцы он уже понял, что эта дискуссия может быть бесконечной. И, вместо того чтобы продолжать спор, он огляделся. Уже, скорее, для очистки совести, чтобы убедить себя в том, что сделать ничего нельзя, и спокойно уйти отсюда.

Но тут его взгляд наткнулся на пятна крови на сломанной ветке совсем недалеко от его ног… А вон еще на траве. И еще… И след из примятой травы и борозды в земле, словно кто-то полз по-пластунски. Ого! А ведь, похоже, есть выживший! По всей видимости, кого-то выбросило из падающего вертолета и этот кто-то остался жив. Ранен, но жив. Несколько мгновений колебаний ― и Виктор решительно зашагал по следу.

Он, конечно, сильно сомневался, что выживший при катастрофе сможет уйти далеко ползком, но невольно ускорял и ускорял шаг. Что-то внутри подсказывало Виктору, что тут можно и опоздать. А вскоре он услышал треск разрядов электрошокера и вовсе перешел на бег, стараясь, впрочем, особо не шуметь. Выживший действительно ушел недалеко ― звуки доносились с ближайшей же прогалины. Виктор так спешил, что все соображения насчет подкрасться и осторожно выглянуть вышибло из его головы страхом опоздать. Поэтому на прогалину он буквально вылетел на полном ходу, застав там жутковатую сцену: к здоровенной глыбе гранита тяжело привалилась спиной, сидя на земле, рыжеволосая молодая женщина, одежда которой для хождения по тайге категорически не годилась. Левая нога ее находилась в несколько неестественном положении, что наводило на неприятные мысли о переломе, а правая рука была вся в крови. В левой же она держала электрошокер и непрерывно жала на кнопку. Треск разрядов, видимо, и держал пока на дистанции подбирающуюся к женщине крупную рысь, которая, впрочем, все равно была настроена нападать.

Виктор поднял ружье, но рысь повернулась и взглянула на него. Палец Воронина замер на спусковом крючке в необъяснимом промедлении. Несколько секунд человек и зверь смотрели друг на друга, а потом рысь метнулась прочь и скрылась в зарослях.

Виктор подбежал к женщине, которая продолжала держать шокер перед собой, а в глазах ее по-прежнему плескался нешуточный страх.

– Не бойтесь, я хочу вам помочь, ― максимально доброжелательным тоном произнес Воронин. ― Я не причиню вам зла.

Рука незнакомки с шокером задрожала.

– Кто вы?..

– Охотник. Наткнулся на место катастрофы вертолета, увидел ваш след, подумал, что, наверное, нужна помощь, и поспешил сюда. Хорошо, что успел.

– Слава богу! ― едва слышно прошептала незнакомка и потеряла сознание.

* * * *

Когда Лариса пришла в себя, то обнаружила, что на сломанную ногу довольно аккуратно наложена импровизированная шина из толстой прямой ветки, рана на руке забинтована, и даже боль несколько отпустила.

Незнакомец поднес к ее губам пластиковую кружку с горячим чаем.

– Выпейте, вам это сейчас нужно.

Лариса с благодарностью приняла кружку, в три больших глотка выпила чай и, только ощутив, как по телу разливается блаженное тепло, поняла насколько замерзла: сентябрь в Красноярском крае выдался нежарким.

– Спасибо! Вы меня прямо дважды спасли! Даже нога меньше болит.

Он покачал головой:

– Не обольщайтесь: там все серьезно, перелом. Я вам просто обезболивающее вколол. И противостолбнячное.

– Круто! ― восхитилась Лариса. ― Вы что, врач?

– Нет, говорю же, охотник, ― с легкой улыбкой ответил он. ― Просто в свое время прошел курсы первой помощи и закупил кое-что: на охоте в тайге всякое бывает. Кстати, я Виктор.

– Лариса, ― представилась Голубева, украдкой разглядывая своего спасителя. ― Как мне повезло, что нашли меня именно вы!

– А что, были варианты?

– Были. ― Она помрачнела. ― Скажите, Виктор, у вас есть какой-нибудь транспорт?

– Нет. Я приехал на автобусе. Попросил водителя высадить на повороте трассы.

– А как же вы собираетесь возвращаться? ― удивилась Голубева.

– Хм… ― он отвел глаза, ― ну… я тут надолго.

Ларисе его колебания и уклончивость показались странными, но она предпочла не заострять на этом внимание. Пока.

– Вы зря ушли от вертолета, ― заметил Виктор. ― Авиакатастрофа ― не мелочь. Выживших наверняка будут искать спасатели.

Теперь заколебалась уже Лариса: сколько можно сказать новому знакомому? Даже если ее страхи ― не паранойя и чистильщики существуют, вряд ли Виктор из их числа: у него была куча возможностей убить ее или даже просто ― не спасать, в этом случае всю грязную работу сделала бы оголодавшая рысь, и комар носа не подточит. Но все равно он какой-то странный. Может, маньяк, который живет где-нибудь поблизости в уединенной сторожке? Ага, маньяк, который спасает упавших с неба девиц, чтобы зверски замучить в своем мрачном логове?

– Просто поверьте мне: туда лучше не возвращаться.

Виктор посмотрел на нее с удивлением, но комментировать не стал.

– Тогда так, ― подумав, произнес он, ― я тут из ветки с рогулькой соорудил вам что-то вроде костыля. Попробуем выйти к трассе. Я помогу, будете опираться на меня. Тут далековато, но что делать. Будем попутку ловить ― вам в больницу надо.

– А вы позвонить не можете? Тем же спасателям.

– Увы. ― Он с немного виноватой улыбкой развел руками. ― Я когда в лес иду, телефон с собой не беру. Толку-то от него тут ― все равно нет связи, на многие километры вокруг ни одной вышки.

Лариса ошеломленно замолчала, проглотив просящееся на язык возражение. По большому счету, ее спаситель был прав. Хотя все равно странно. Веселая у них парочка, право слово: одна, опасаясь, возможно, несуществующих чистильщиков, отказывается ждать спасателей у места катастрофы, другой поперся в тайгу без средств связи и транспорта для возвращения, типа крутой выживальщик! Экстремалы, блин!

Тут она поняла, что Виктор уже некоторое время смотрит на нее.

– Лариса, давайте попробуем встать. Надо идти.

* * * *

Двуногие. Двое. Один с гремящей железкой. Если бы он не промедлил, лежать бы Аше сейчас мертвой. В былые, более сытые времена ей хватило бы и меньшего, чтобы сбежать отсюда подальше и поискать более легкой добычи. Но голод… Голод! Сейчас он казался ей страшнее, чем все двуногие на свете. И потом, двуногий с гремящей железкой убил Маха. Не этот двуногий и давно уже, но… Аша представила, как раздирает его когтями, как впивается зубами в его плоть… Да, это будет хорошо: еда и месть! И рысь снова двинулась по следу двуногих.

* * * *

Поначалу получалось неловко, но постепенно они приноровились. Виктор медленно шагал, приобнимая Ларису за талию, а ее правая рука лежала на его плече. Но женщина не висела на нем полностью: импровизированный костыль давал какую-никакую опору, и они медленно, но стабильно перемещались. Вот ведь, не зря приметы и направление запоминал! Пригодилось. К своему замыслу Виктор сможет вернуться и позже, а сейчас у него есть важное дело ― помочь Ларисе добраться до цивилизации. Интересно, кстати, почему она не хочет возвращаться к месту крушения вертолета? Боится чего-то? Чего? Может, вертолет не просто так упал? Кто в нем летел? И кто такая его временная спутница?

Воронин с удивлением почувствовал, что заинтригован. Когда последний раз что-то вызывало в нем живой интерес? Виктор уже и не помнил. Лейтмотивом его жизни стала унылая и беспросветная рутина. А тут вдруг ― на тебе, приключение на флажке. Это «на флажке» вызвало на его лице мрачную усмешку, и Лариса ее заметила.

– Что с вами случилось, Виктор?

– В смысле?

– Ну, у меня ощущение, что на вас что-то давит со страшной силой и почти уже раздавило. Поделитесь со мной, может, легче станет.

Воронин еще раз усмехнулся.

– Хотите поговорить об этом? Вы кто, Лариса, психолог?

Пришла ее очередь усмехаться.

– Почти. Журналист. «Красноярский регион».

– Это же общеполитическое издание, нет? ― удивился Виктор. ― И какую политику вы искали посреди тайги? Только не говорите, что вы тут не по работе, не поверю.

– А вы ловко тему сменили! ― Лариса улыбнулась. ― Ладно, баш на баш: я вам свою историю, вы мне ― свою.

– Договорились. Только вы прогадали на этом обмене ― моя история сто пудов скучнее. Так что начнем с вас.

* * * *

― Ого! ― воскликнул Воронин, когда его спутница закончила рассказ. ― Неслабо! Думаете, за вами и впрямь охотятся?

– Честно, не знаю. Но губернаторские вертолеты просто так не падают. Особенно если губернатор такой, как наш… был. Я бы ничему не удивилась.

– М-да, весело, ― задумчиво произнес Виктор. ― Пожалуй, вы правы: к месту катастрофы лучше не соваться. В этом случае лучше перебдеть.

Какое-то время они шагали молча.

– Ну, чего затихли? Ваша очередь.

– Хм… ― Воронин смутился. ― Вы правда хотите это услышать? Это очень унылая повесть.

– Да ладно, не отмазывайтесь! Мы договорились, помните?

Виктор вздохнул:

– Ну ладно. Я…

Он вдруг осекся и замер, глядя куда-то за спину Ларисе.

– Что там? ― испугалась она.

– Повернитесь, только медленно и не дергайтесь.

Она послушалась и, повернувшись, зажала рот ладонью, чтобы не вскрикнуть.

– Это…

– Рысь, да. Она идет за нами.

– Но они же обычно…

– Так не делают, верно. Но эта старовата, охотиться ей стало тяжело. И зверски голодна. Такие могут позариться на человечину. С отчаяния. В чем-то я ее понимаю…

– В смысле?

– Давайте так. Я вам все расскажу, правда. Но потом. Потому что сейчас нам нельзя терять бдительности: рысь может напасть в любой момент. Лады?

Лариса кивнула.

– Только скажите: почему вы не пристрелили ее там, у камня? Ведь у вас была такая возможность.

– Чтоб я знал…

* * * *

Виктор почувствовал, что начинает уставать. Подпорка подпоркой, но в основном вес Ларисы ложился на него. Да и идти было непросто: под ногами проминающийся мох, кочки, бурелом, на прогалинах ― еще и высокая трава. Плюс густой подлесок, который в основном они старались обходить, но где-то приходилось и продираться. Ружье приходилось держать в правой руке, причем так, чтобы в случае чего быстро им воспользоваться, хотя Виктор вовсе не был уверен, что сумеет попасть в атакующую хищницу с одной руки. И не упускать из виду рысь. Она, впрочем, шла за ними, не особо и скрываясь. В зарослях, конечно, и, для того чтобы прицельно в нее выстрелить, Воронину пришлось бы перестать поддерживать Ларису. Но рысь, если что, успеет скрыться, к гадалке не ходи. Виктор даже сейчас не мог себе объяснить, почему не пристрелил тогда рысь. В этой одинокой стареющей охотнице-неудачнице было что-то сродни ему. Но это он сейчас так думал, по прошествии времени, а там, у камня? Что остановило его палец на спусковом крючке? Ответа не было.

Было прохладно, но Виктор обливался по́том. Если пот затечет в глаза, будет совсем плохо. Воронин неловко вытер лоб запястьем вооруженной руки. Шагали они уже довольно долго, и им обоим не помешал бы привал. Конечно, не обязательно, что за Ларисой и впрямь кто-то охотится, но если так, любая задержка могла им выйти боком. Он скосил глаза на спутницу. Ей, похоже, было больно, но она прикусила губу и терпела, не жаловалась. Стало быть, ему-то и подавно нельзя проявлять слабость. Вот она, перемена в жизни, которой он ждал! Именно потеря смысла и цели подкосила его, выбила почву из-под ног. В каждодневной рутине нет того, за что можно цепляться, стимула продолжать барахтаться. А вот сейчас, несмотря на усталость и реальную опасность, ему есть за что бороться. Лариса. Он отвечает за нее. Лариса рассказала ему про Мересьева, о котором думала, оказавшись на грани жизни и смерти, и не сдалась, так неужели же сдастся он? Это просто стыдно, в конце концов! Виктор почувствовал себя слабаком и на несколько секунд ощутил волну презрения к себе. Презрения, а не жалости. Разнылся тут! Да, жизнь у него не сахар, но сдаваться, ставить на себе крест… Нет, только не теперь, после встречи с ней. Что бы там ни было в его прошлой жизни, «уйти в тайгу и умереть» с повестки дня снимается. Даже потом, когда Виктор доведет Ларису до шоссе и сдаст с рук на руки медикам, он больше никогда белого флага капитуляции не выбросит. И ей не скажет, что сделать собирался, ― просто язык не повернется.

Очередные капли пота добежали до бровей, и Виктор почти успел стереть их, но до левого глаза капля таки добралась. Жжение в глазу заставило его зажмуриться, и тут Воронин почувствовал, как напряглась рука Ларисы, обнимающая его за плечи, а в следующий миг девушка приглушенно охнула. Виктор открыл правый глаз… и ошеломленно замер: из зарослей навстречу выступил мужчина лет сорока в камуфляже и берцах. Надежда, что это какой-нибудь случайный встречный или спасатель, прожила ровно до того мгновения, как взгляд зацепился за пистолет с глушителем в его руке. Вот и чистильщик…

– Руку… ― едва слышно шепнул Воронин, и Лариса поняла ― убрала руку с его плеч.

Мгновение ― и он шагнул вперед, закрывая девушку собой и поднимая ружье. Но незнакомец был быстрее: негромкий хлопок ― и жгучая боль пронзила правое плечо Воронина. Ружье выпало из враз ослабевших пальцев.

«Всё», ― успел в отчаянии подумать Виктор, когда на прогалину метнулась серая тень.

* * * *

Третий двуногий… И то, что у него в руках, подозрительно напоминало гремящую железку. Необычную, но все же… Аша замерла. «Бежать! Бежать немедленно!» ― требовал инстинкт, но хищница его уже не слушала. Слишком долго она шла за этими двуногими, чтобы сдаться сейчас и начинать искать какую-то другую добычу ― у нее просто сил не хватит. Нет, она не уйдет. Сомнение было лишь одно ― на кого броситься? Новый двуногий снял этот вопрос, выстрелив в того, что был с самкой. Значит, первые двое не опасны, а вот третий…

Последняя мысль оборвалась, когда Аша прыгнула на спину стрелявшему. Думать больше некогда ― рвать, рвать!

* * * *

Второй раз выстрелить незнакомец не успел ― его свалила с ног рысь. Прыгнула грамотно ― со спины. Атакуй она спереди, киллер мог бы в борьбе выстрелить в упор. Но рысь знала, что делала. Двадцатикилограммовая масса атакующей кошки вкупе с энергией прыжка сбила его с ног, и он рухнул ничком в мох. А в следующее мгновение клыки рыси впились в его шею, челюсти сжались в мертвой хватке. Вот теперь всё.

Виктор осторожно присел и, не обращая внимания на боль в раненом плече, подобрал ружье левой рукой. Коротко оглянулся на Ларису. Та, бледная как смерть, тяжело опиралась на ближайшую сосну. Повернувшись к хищнице и не сводя с нее глаз, Виктор попятился к Ларисе. Рысь подняла окровавленную морду и посмотрела на него. Воронин поднял ружье стволом вверх, демонстрируя мирные намерения и надеясь, что рысь это как-то поймет.

– Мы уходим, ― зачем-то сказал он, чувствуя себя довольно глупо. ― Это твоя добыча.

Но рысь, казалось, поняла и вернулась к трапезе.

* * * *

К счастью, приметы и направление Виктор запомнил хорошо. Да и компас выручил. И все же, когда они доковыляли до шоссе, перед глазами Воронина уже плыли цветные круги. Усталость была дикая. Лариса кое-как перевязала его рану, но крови он все равно успел потерять изрядно, да и плечо горело огнем. Воронин держался на морально-волевых и на том, что смотрел на свою спутницу. Бледная, вся в испарине и с лицом, представляющим собой маску боли, она, казалось, готова была упасть. Значит, он должен держаться. Ради нее.

– Лариса… ― тихо позвал Виктор и встретил ее туманящийся измученный взгляд. Постарался улыбнуться. ― Все будет хорошо. Обещаю.

Последние его слова заглушил приближающийся шум мотора. Судя по звуку, ехал автобус.

* * * *

― Шеф, я все объясню! ― пролепетала Энджи, вся сжавшись. Ощущение своей высшей правоты, по идее, должно было помогать ей, но на деле… Как-никак нарушила она не один строгий параграф правил. Да, ради благой цели, но все же, все же… ― Купа только не наказывайте, это я на него надавила…

Шеф смотрел на нее задумчиво, но по лицу его невозможно было ничего прочесть.

– Шеф…

Он поднял руку, останавливая Энджи:

– Не надо ничего объяснять. Только скажи, ты правда думала, что я ничего не узнаю? ― Смущенно опущенный взор Энджи был исчерпывающим ответом. Шеф хмыкнул и продолжал официальным тоном: ― Ладно, давай по порядку. Во-первых, сотрудники департамента хранителей не имеют права лезть в дела департамента сплетения судеб и тем более ― давать прямые указания его сотрудникам, таким как упомянутый херувим второго ранга Купидон. Во-вторых, воздействия такого типа, связывающие воедино судьбы двух разных людей, производятся строго с санкции руководства департамента сплетения судеб. В-третьих, указанное воздействие привело к тому, что твой объект-подопечный, отправившись спасать незнакомую ему женщину, едва не погиб. В-четвертых, твое прямое вмешательство-воздействие на хищное животное привело к негативному эффекту высшего уровня ― убийству человека.

Каждая фраза шефа, казалось, вешала на плечи Энджи по пудовой гире. Под конец речи она выглядела совершенно несчастной и все же попыталась возразить:

– Шеф, убитый рысью человек… ― Но ее вновь остановила поднятая рука.

– Я еще не закончил. Обстоятельства были чрезвычайные, что следует принять во внимание. Хранитель Гард, курировавший эту женщину, выбыл из строя на неопределенный срок в результате вмешательства противоположной стороны, что дало нам право на симметричный ответ. На следующей встрече сторон я именно так и представлю смерть киллера. Далее. Аналитические выкладки департамента предсказаний однозначно указывают на то, что твой объект-подопечный шел в тайгу умирать. В результате же твоего… гм… столь авантюрного вмешательства такие мысли его покинули, а это однозначный плюс. Посовещавшись с главой департамента сплетения судеб, я выяснил, что встреча этих двух объектов не противоречит Высшему Промыслу, а стало быть, ваше с Купидоном вмешательство признано оправданным и благим. Ну а кроме того, вся история закончилась благополучно. Я проанализировал твои действия и пришел к выводу, что ты продемонстрировала стрессоустойчивость, способности к импровизации в экстремальных обстоятельствах, организаторские способности и талант кризисного менеджера. В общем, поздравляю с повышением: ты назначаешься куратором российского сектора департамента хранителей.

Энджи застыла. Новость была воистину ошеломляющая.

– Благодарю вас, шеф, ― наконец подобрала слова Энджи. ― Это большая честь для меня… А можно оставить в моем ведении Виктора Воронина?

Шеф покачал головой.

– Боюсь, с твоими новыми обязанностями у тебя на это не будет времени. Но не беспокойся: к нам тут молодое пополнение прибыло, найдется, кем тебя заменить. И потом, есть мнение, что с твоим подопечным теперь все будет хорошо. ― И шеф залихватски подмигнул Энджи.

* * * *

― Алло?

– Привет, Виктор, это Лариса. Хотела сказать, что меня сегодня выписывают из больницы.

– О, это отличная новость! Очень рад за вас, Лариса!

– Предлагаю это отметить. Надеюсь, вы вечером свободны?

Жанна Бирюкова

Заявка выполнена

Темный прямоугольник вздорной деталью чернел на белом снегу. Совершенно не страдая в свои тринадцать лет отсутствием любопытства, Дима подошел поближе. Прямо у его ног на утоптанной дорожке сквера лежал мобильный телефон. Подняв, мальчик повертел его в руках. Откинул крышку. Наверное, гаджет был совсем новый ― темно-коричневая кожа чехла без потертостей, на блестящем стильном корпусе ни царапины.

Дима посмотрел по сторонам в поисках возможного владельца, но, несмотря на раннее декабрьское утро, сквер маленького провинциального городка был пуст. В полосах света недавно установленных неоновых фонарей, изо всех сил пытавшихся заменить собой поздний рассвет, кружились редкие снежинки. Мягко желтели квадратами окон соседние пятиэтажки. Там люди собирались кто на работу, кто в школу.

Дима снова опустил взгляд на смартфон, уютно устроившийся в ладонях. Сколько раз он просил маму купить новый крутой телефон. Ведь все ребята их класса хвастались последними дорогими моделями. Ну как ей объяснить, что, когда у одноклассников начиналась общая онлайн-игра, которую не поддерживал его мобильник, Дима чувствовал себя изгоем, никому не интересным простаком.

Но у мамы были свои аргументы. Она работала на обувной фабрике, и ее скромной зарплаты хватало лишь на самое насущное. Папу Дима никогда не видел и, уж тем более, не мог получить от него помощь. А на дальнейшие расспросы мама поджимала губы и начинала активно суетиться на кухне.

Именно сейчас недоступная мечта оказалась совсем близко, лежала перед ним на ладони. Нужно только положить ее в карман и бежать. Спасать беспомощную радость простого мальчишки, чтобы никто не заметил и не отобрал ее.

И прежде чем мысль о непременной блокировке успела окатить волной разочарования, палец уже скользил по холодной гладкой поверхности. Сбивая и без того робкое дыхание, телефон покладисто отозвался на касание разноцветной волной и включил главный экран. На синем фоне ничего особенного не обнаружилось, кроме нескольких значков и крупных цифр, показывающих время.

Время! Школа! А первым ― физика!

Конечно, обледеневшие тротуары, лишенные внимания дворников, да еще когда тяжелый ранец за спиной, никак не способствуют быстрому перемещению. Даже если ты ученик седьмого класса и у тебя перед глазами прыгает сурово-каменное лицо физички Марии Сергеевны, бесстрастно роняющее самую противную фразу на свете: «Еще одно опоздание, Соколов, и тройки тебе за четверть не видать, как атом без микроскопа».

– А мне она, ой, как нужна! Прям вот позарез!.. И мне надо успеть!.. Сейчас, сейчас, Мария Сергеевна… я успею… ― Слова в белых облачках пара из открытого рта улетали в морозный воздух.

Едва не пропахав носом по школьным ступеням, Дима лишь чудом удержался на разъезжающихся ногах.

– Быстрее, ребятки, быстрее! Звонок уже был. ― Уборщица, звякая ключами от раздевалок, подгоняла последних опоздавших.

Минута, чтобы раздеться, секунда ― взлететь на третий этаж. Мгновение ― осторожно приоткрыть дверь кабинета и… облегченно выдохнуть. Класс шумел предштормовым морем в ожидании учителя. Успокаивая сумасшедшее сердце, Дима прошмыгнул на свое место. Через одно лихорадочное копошение в рюкзаке и четыре торопливых вдоха вошла Мария Сергеевна.

– Ну, Сокол, и повезло же тебе! ― воскликнул Пашка, когда Дима вкратце обрисовал события сегодняшнего утра приятелям.

Они втроем стояли у окна в коридоре. Пашка Иванов, шумный и добродушный, был соседом Димы по парте, Сережа Осипенко сидел позади них.

– Я из-за такого везения чуть не влип по-крупному. ― Дима поежился, чувствуя отголоски адреналина в крови. ― Хорошо хоть физичка задержалась и даже не спросила меня. Теперь наверняка тройку за четверть поставит.

Пашка, рассмеявшись, хлопнул его по плечу.

– Ты везунчик у нас сегодня!

– Ага, ― вздохнул Дима, ― мне еще по алгебре так повезло бы…

– Да ладно! ― махнул рукой Иванов. ― Федоровна не будет ругаться. Она добрая.

– Когда стоишь у доски, что-то не заметно, ― вполголоса произнес Сергей.

– С чего ты вдруг, Димон, трясешься из-за оценок? Вот мне все равно, что говорят училки! ― горячился Пашка. ― Они только пугают двойкой за четверть. А сами никогда не ставят!

– Просто тогда…

«Тогда я попрошу у мамы разрешения завести щенка» готово было уже вырваться, но испугалось выглядеть глупо в чужих глазах и снова спряталось пушистым комочком на дне души.

– …будет лучше, ― слова наконец нашлись.

– Так что ты с ним будешь делать? ― небрежно кивнул Сергей на вещицу в руках Димы.

– А что делают с телефоном? Имхо. Нашел ― пользуйся! ― Иванов, подпрыгнув, уселся на подоконник. ― Выкинь эту симку, вставь свою и все! Будешь при полном параде.

– Разве так можно? ― Дима посмотрел на одного, пожимающего плечами, потом на другого, болтающего ногами.

– Конечно, можно! И, вообще, дай-ка сюда! ― Увлекающаяся Пашкина натура не признавала долгих раздумий.

Три вихрастые макушки склонились над светящимся экраном, привлекающим внимание двумя новыми сообщениями и пропущенным звонком.

– Когда он звонил? Вроде и не слышно было, ― пожал плечами Дима. Чувство, что толкнуло внутри, было не очень приятным.

– Наверное, на беззвучном стоит. Так… Посмотрим… Где же они? ― приговаривая, Пашка быстро нажимал на все значки и возвращался обратно.

– Что ты делаешь? ― Дима отобрал у него телефон. ― Вот же сообщения!

– А я виноват, что тут все приложения подписаны не по-русски! Даже непонятно, что за язык. Символы какие-то…

– По картинке догадаться можно, ― огрызнулся Дима.

– Мне кажется, хозяина мобильника уже ищут, ― шепот Сережи был еле различим в бешеном кипении окружающей жизни.

– И что с того? ― Пашка снова сунулся носом в телефон. ― Давай посмотри контакты. Кто звонил?

– Да подожди ты… Нашел. ― Дима хотел пролистать записи, но номеров оказалось всего три, и все они были без подписи.

Мальчишки переглянулись.

– Знаете что? ― В распахнутых глазах Сережи сверкали искорки довольной фантазии. ― Мобильник ворованный. Или кто-то сделал преступление, а телефон выбросил.

– Зачем выбрасывать телефон? ― Пашка сморщил нос и фыркнул. ― Достаточно выкинуть сим-карту. А если не хочешь пользоваться ― продай…

Его слова заглушил звонок. Броуновское движение молекул детской беззаботности сменилось стремительными потоками, разлетевшимися по классам. Дима положил гаджет в карман брюк и вздохнул. Утреннее волнение растаяло, но вот и радости почему-то не ощущалось.

Как самый обыкновенный мальчишка с голубыми глазами и веснушками на носу, Дима знал сотни способов интереснее провести время, чем преодолевать препятствие в виде горы уроков, грозно стоящее перед свободой сегодняшнего дня. Алгебру, обделившую ученика Соколова Дмитрия возможностью решать уравнения на доске, самостоятельную работу по английскому, где в ответ на его тихую попытку номер пять, недотрога-отличница Катька Клименко вдруг подсказала, волейбол на физкультуре с отчаянными просьбами самого себя ничего не испортить, закончившийся победой команды мальчиков над командой девочек.

Несмотря на все эти сиюминутные заботы, мысли снова и снова возвращаются к тайному сокровищу, что страстно просится в руки. Заставляет искать на перемене одинокий уголок подальше от остальных. Любоваться серебристыми переливами на корпусе. Проглядывать немногочисленные приложения настроек с чудными значками и вчитываться в приходящие после каждого урока одинаковые загадочные сообщения «Ваша заявка выполнена».

Даже возвращаясь домой после занятий, Дима не мог себя заставить положить телефон в рюкзак. Металлическая тяжесть давила на ладонь приятным грузом, в отличие от лежащего на плечах грядущего разговора с мамой.

– Да уж! Только хотел попросить щенка, а придется… ― Дима поднял голову. Может, жаловаться вслух не стоило?

Но никто не обращал внимания на мальчишку с рюкзаком и телефоном в руке. Город жил предновогодней суетой. Витрины подмигивали разноцветными огоньками, зазывая покупателей в увешанные мишурой магазины. Вся опутанная гирляндами лампочек на центральной площади важничала зеленая красавица-елка. А стоило вечерним сумеркам растечься по городским улицам, как в окнах домов яркими пятнышками расцветало новогоднее настроение. Эта красочность последних декабрьских деньков казалась Диме особенной. Ведь ожидание праздника точно не хуже самого праздника. А предвкушение радости лишь дополняет радость.

Чуть не подпрыгнув, мальчик уставился на мобильник. Тот вибрировал, призывая взгляд человека к новому сообщению. Послушное касанию, на экране привычно высветилось «Ваша заявка выполнена».

Дима нахмурился. Разбуженные настойчивым неопределенным номером, растрепанные ощущения снова выпустили внутри свои колючки. И сразу спрятали, испуганные отрывистым звонким тявканьем.

Щенок был толстеньким и дрожащим. Приподнимая то одну белую лапу, то другую черную, он прижимался черным лохматым боком к крыльцу магазина, изредка поскуливая в сторону торопящихся прохожих.

– Какой ты хороший! ― Щенок взвизгнул, принимая ласку от руки, смахнувшей с мягкой шерстки тающие снежинки. ― Извини, мне пора идти.

Не обернуться оказалось непосильной задачей. Щенок, смешно переваливаясь с боку на бок, семенил сзади. И по тротуару, вздрагивая от проносящихся мимо машин, и в тихом переулке, что вился между высоких заборов частных домов.

В одном из них со скрипом распахнулась калитка и вышедший мужчина с ведрами в руках стал набирать воду из уличной колонки. Вслед за ним со двора вылетел большой рыжий пес. Он замер, словно оценивая противника, но в следующее мгновение рыжая молния уже неслась к мальчику. Краткого промедления хватило Диме, чтобы, подхватив щенка, успеть прижать его к груди.

И вот тут, накрывая лавиной отчаяния, обрушился страх. Не столько и не только за себя. За черно-белый комочек, скулящий на руках. Ведь каждый нерв истошно вопил спасаться бегством. А разум человека знал, бесполезное бегство ― не спасение.

– Рекс! Нельзя! Фу! Ко мне, Рекс! ― с трудом, пинками хозяину удалось отогнать пса от застывшего Димы.

– Обычно я его на цепи держу… Вишь как… Вырвался и ошалел. ― Хмурое бурчание, видимо, служило извинением.

Его смысл еле доходил до Димы. Как и то, что щенок, попискивая, тыкался влажным носом в лицо, а на улице снова воцарилась безмятежность. Ее, обманчивую, Дима, унимая сердце, бьющее в набат, поспешил сменить на уютный оберегающий покой родного дома.

Мама придет поздно вечером. Поесть самому, накормить щенка, которого так и не нашел сил вместе с мобильником выпустить из рук, можно успеть. И посидеть на полу рядышком, теребя пушистые ушки.

– А вдруг она не будет ругаться? ― Дима тихонько рассмеялся, наблюдая. ― Да-а. За такое не похвалит точно.

Суетливо подлизывая остатки супа, щенок наступил на край миски и перевернул ее.

– Мама любит воспитанных собак. Сама мне так сказала. ― Принесенная тряпка из средства уборки превратилась в игрушку маленьких зубок. ― И еще она говорила, что я обязательно должен поделиться, если будет трудно. Тогда мы вместе сможем с любой проблемой разобраться… Значит, придется рассказать и про тебя, и про телефон…

Вздох вырвался против воли. Опять эти колючие чувства, чтоб их, щиплются внутри.

– А как сказать про подарок? Я ведь не получил четверки по физике и алгебре. И по английскому тоже. А ты у меня уже есть… О! Придумал. Я назову тебя Дар. Нет! Лучше Дарик.

Недовольный тем, что его оторвали от возни со вкусно пахнущей тряпкой, щенок глухо заворчал, стиснутый в человеческих объятиях.

– И мне даже не нужен телефон. Лишь бы мама тебя разрешила оставить…

В тишине раскатистое гудение лежащего на полу рядом гаджета показалось оглушающим, заставив вздрогнуть. Цифры безымянного номера пугали неопределенностью и подсказывали, что другого способа избавиться от колючек внутри не будет. Решение согласиться прошло, когда палец уже касался зеленой трубочки.

– Привет. Ты чего не отвечаешь? Я хотел…

– Извините, пожалуйста. Так получилось… Понимаете? Случайно. ― Дима не хотел, чтобы слова дрожали и путались, но вот так получалось.

– Оу… ― Низкий мужской голос замялся. ― Понимаю. А ты кто?

– Дима. Я правда нашел этот телефон. В сквере… И хочу отдать его владельцу.

– Ладно-ладно, не переживай. Знаю я владельца. ― К говорящему вернулась первоначальная уверенность. ― Передам ему про тебя. Давай так… Сможешь завтра прийти на то самое место, где нашел телефон?

– Да. Только после уроков.

– Это во сколько?

– В два часа.

– Окей. Договорились.

– Подождите! Я же не знаю хозяина телефона.

Собеседник хрипло рассмеялся.

– Поверь, малыш. Вы точно встретитесь.

В доме снова стало спокойно. Только часы на стене продолжали мирно тикать, отмеряя время, да щенок грыз ботинок своего устало выдохнувшего друга. Колючки внутри перестали шевелиться.

* * *

До рождения нового года оставалось восемь дней. Легкий морозец щипал пешеходов за нос и щеки, под ногами поскрипывал снежок. Деревья городского сквера спали, убаюканные колыбельной зимы. Вспугнутая быстрыми шагами мужчины в черной модной куртке галка слетела с ветки, обрушив каскад снежинок. Мужчина плюхнулся на скамейку и строго взглянул на соседа ― блондина, одетого в теплое нежно-кремового цвета пальто.

– Как все прошло?

– И тебе здравствуй. Прошло замечательно. Очень милый мальчик. Представляешь, два раза извинился! Пожелал мне удачного дня.

Брюнет в черной куртке фыркнул.

– Удивительно!

– Вот ты смеешься, а мне было вчера совсем не до смеха. ― Блондин вздохнул. ― Эта моя вечная рассеянность…

– Ой, только мне не рассказывай! Я тебя знаю, как… как… ― брюнет прищелкнул языком, вспоминая, ― как общипанного.

Блондин покачал головой.

– Правильно говорить ― как облупленного.

– Неважно! Ты понял… В общем, знаю тысячи лет.― Хитро прищурившись, брюнет не сводил глаз с собеседника. ― Да ты телефон специально оставляешь где попало, чтобы люди выполняли свои желания. Тем более в эти дни! И еще не было случая, чтобы он к тебе не вернулся!

Улыбка мужчины в светлом пальто сияла добротой и лаской. Словно яркий солнечный лучик, что вдруг пробился сквозь низкие серые тучи, обещая завтра счастье звонкого морозного дня.

– Просто люди верят, что их желания исполнятся. А я им чуть-чуть помогаю.

– Ты безнадежен, ― ворчливо отозвался брюнет и зябко передернул плечами. ― Может, пойдем, а? У меня уже крылья замерзли.

– О чем ты? Ни твои, ни мои крылья не способны замерзнуть.

– Нет, мои способны! ― вскакивая, упрямо повторил тот. ― Пойдем! Я знаю отличное местечко, где ты сможешь опять потерять свой телефон.

– Ну раз ты так уверен… Пойдем.

Над городом в изящных ажурных платьицах снежинки все так же кружили свой новогодний вальс. Над улицами, над сквером, над маленьким двориком позади дома, где вокруг снеговика гонялись друг за другом мальчик и черно-белый щенок.

Семья и время

Алла Гугель

Сон Александра Ивановича

Александр Иванович Куприн лежал на старом, облезшей кожи диване и что-то вяло чертил карандашом на страницах меню. «Водочка откупорена, плещется в графине. Не позвать ли Куприна по этой причине?» Красные раздутые пальцы сильно пьющего человека выводили этот глупый стишок, словно издеваясь над своим хозяином. «Вот и все, вот он я», ― тяжко перекатывалось в голове опухшего гения.

Надо встать и дойти до комнаты. Десять шагов. «Раз, два» ― считал про себя Александр Иванович, продолжая лежать. Жена Мария сняла писателю жалкие апартаменты прямо в трактире, чтобы тот закончил свой «Поединок». Но текст не шел. Вместо слов Александра Ивановича посещали гости. Их поток не прекращался, мелькая перед глазами, как горячие вспышки опасного костра.

Помнится, прошлого дня угощал весь трактир дешевым вином и хотел зачитать главу новой повести. Но язык ― враг, цеплялся за нёбо, не пуская слова. Чтения стали бы позором, не приди на помощь милая продажная девушка Таня. Нацепив пенсне спящего учителя, она звонко прочла изрядный кусок середины под аплодисменты и смех питейного заведения. Александр Иванович смахнул слезу. Эх не зря Мария Карловна оградила его от всех забот. Даже ужины приказывала ставить у двери, лишь бы Сашенька работал. Но сейчас плохо, дочь к нему не пускают. Дверь запирают, соглашаясь открыть, только по предъявлении листков с новыми главами, которые он просовывал в щель.

Рассвет тихо заглядывал в окно, пытаясь не сильно беспокоить тревожного незнакомца. Куприн заснул. И увидел сон.

Где тоненькая черноволосая девушка с короткой стрижкой в серой водолазке и грубых синих мужских брюках медленно ходила вдоль большого книжного шкафа, разглядывая старые пыльные корочки книг. Обстановка в комнате была ни на что не похожа. Вроде и спальня, и гостиная, и сразу же кабинет. На узкой чисто прибранной кровати сидела пожилая женщина в легком цветастом платке, байковом халате и вязаной кофте. В руках она держала странный предмет с кнопками, которые поминутно нажимала и прикладывала к уху, что-то говоря в него. Рядом на низком столике, покрытом тканой салфеткой, стоял большой квадратный аппарат, который светился изнутри, а по его поверхности, как по водной глади, скользили картинки.

Девушка решительно отодвинула стеклянную дверь и достала одну из девяти сиреневых книг. В матовом переплете, с чуть потрепанным, разошедшимся нитками грифом. На обложке золотыми буквами, как будто от руки, было выведено: «А. И. Куприн».

Она бережно подхватила книгу, словно боялась уронить хрупкого зверя, раскрыла на последней странице и начала водить пальцем по оглавлению. Затем улыбнулась и, весело тряхнув головой, крикнула в открытую дверь: «Нашла! Идите сюда!»

Через минуту в комнату вбежали, влетели, врезались, заполонив все пространство звонким счастливым щебетом, три смешные девчушки ― девяти, пяти и трех лет. Прыгнув с разбегу на кровать, они приготовились слушать. Пока бабушка сажала на колени среднюю, мелкая прильнула к худенькой молодой маме, старшая села по-взрослому на старое кресло и, гордо забрав у матери книгу, прочитала: «Белый пудель».

Тут средняя, как и полагается всем средним, самая кудрявая, вертлявая, с яркими изумрудными глазами, быстро вскочила на ноги, подбежала к светящейся коробке, что-то нажала, так, что картинка исчезла. И довольная вернулась назад.

Комната засветилась по-новому, словно включилась еще одна кнопка, повелевающая счастьем и уютом в доме. За окном после короткой бури чуть слышно докапывал дождь. Старшая читала, а остальные, как и миллиарды многих других семейств, которым повезло любить и быть любимыми, пусть ненадолго, на этот тихий и радостный час, слушали и представляли далекую и прекрасную, прошлую жизнь. Веря, что так и было, или до сих пор где-то есть, спрятанное в сиреневой обложке волшебной книги.

Александр Иванович почувствовал, как даже во сне у него заболело сердце. Захотелось остаться. Там, в горячем кругу трепетных женщин, в тепле этой странной квартиры. С чужими, но такими родными людьми, которые ― как это возможно?! ― любят его сквозь время, в таком неясном пугающем завтра.

Он проснулся с мокрым лицом, пошевелил затекшей рукой. Смял глупую надпись в глупом меню. Взял наточенный карандаш и медленно направился в свою комнату дописывать «Поединок».

Евгений Макухин

Пузыри и синонимы

Игорь Евгеньевич прокрастинировал. Он делал это мастерски и неустанно продолжал повышать квалификацию. С комфортом развалившись в кресле, он пускал колечки дыма, время от времени прикладываясь к бокалу.

Сегодня был день синонимов. Игорь искренне считал себя вольным писателем, поскольку на жизнь он зарабатывал профессией кладовщика. Писательство же было его отдушиной в тесном мирке складских закоулков. Он тщательно собирал материал, записывал остроумные фразы и интересные случаи в надежде, что когда-нибудь это все сложится в немыслимый литературный пазл, и его книга прогремит. Правда пока он ничего не написал. Прочитав немыслимое количество мемуаров, тематической литературы в стиле «как написать бестселлер. Опыт мастеров» и поучаствовав в нескольких семинарах, мастер-классах и тренингах, ― Игорь Евгеньевич «копил себя». Свою самобытность, фантазию и словарный запас. Потягивая пиво на балконе своей «однушки», он отдыхал после трудового дня и старательно подыскивал синонимы для слова «отпуск», иногда подглядывая в интернете.

Внезапно мимо него проплыла стайка мыльных пузырей. Они радужно переливались в лучах заходящего солнца, и горячий воздух от парящего асфальта поднимал их выше и выше, пока они не лопались, разлетаясь мелкими брызгами.

Какая прелесть. Ему даже стало немного интересно, кто это в наше время забавляется таким незамысловатым способом? Радостный детский смех добавил интереса, и он заставил себя выбраться из такого удобного кресла и выглянуть наружу. Вверху небо и радужные пузыри, внизу асфальт и лужи, прямо двор со скамейкой. Справа дорога, а слева, на соседнем балконе девчонка с донемогу счастливой мордашкой пускает мыльные пузыри и заливисто смеется. Увидев Игоря, она радостно помахала ему и выпустила очередную порцию пузырей.

Тут к малявке на балконе присоединились родители. Только сейчас он заметил, что у всех троих на голове была корона. Большая у папы, добродушный здоровяк с густыми рыжими усами, изящная диадема у мамы, чьи движения были плавными и полны достоинства. И маленькая еле видная корона-заколка удерживала челку на голове принцессы. Чьи волосы были такие же рыжие, как папины усы, и чья улыбка была такой же светлой как у мамы. Ему приветливо кивнули, и все трое покинули балкон. До него только донеслось радостное: «То-о-рт!»

«Похоже, день рождения празднуют, ― подумал Игорь Евгеньевич. ― Нарядились. Радуются. Аж завидно». Он посмотрел на свою уютную, как он думал до этого, квартиру…

Спал он в эту ночь плохо. Кого-то звал, кого-то искал, а собственная квартира вообще выглядела лабиринтом, из которого он не мог выбраться. Под утро ему приснилось, что его такое уютное и любимое кресло набросилось на него и начало поглощать, стремясь слиться с ним в одно целое.

Суббота выдалась нерадостной. Может, после пива, а может, после кошмаров ― голова трещала. Сварив кофе, Игорь добавил в чашку молока и первым глотком запил аспирин. Дальше, кряхтя и шаркая, поплелся на балкон. Утренний кофе с сигаретой должны были привести мозги в порядок. В кресло не садился, после кошмара появилось к нему какое-то недоверие.

Опершись на перила, он задумчиво пускал дым, глядя в никуда. Почему-то из головы не выходила вчерашняя девочка. Что-то было не так. Причем это «не так» было «на поверхности», но мысль ускользала. И тут снова, мимо него пролетел мыльный пузырь. Вчерашняя принцесса была на своем боевом посту и старательно выдувала максимально большой пузырь. А на голове ее, как и вчера, красовалась маленькая корона.

В приподнятом настроении, да и голова уже прошла, ему вдруг захотелось просто выйти и прогуляться. Быстро разобравшись с водными процедурами, он оделся и вприпрыжку, как в детстве, сбежал по лестнице.

На улице было хорошо. Не холодно и не жарко. В самый раз. Лужи уже подсохли. А в сквере слышались радостные детские крики. Купив по пути мороженое, Игорь уселся на свободную скамейку. Откусывая небольшие кусочки пломбира, он смотрел на играющую малышню и пытался вспомнить свои детские ощущения. Когда краски были ярче, а мороженое, между прочим, действительно было вкуснее!

– Привет. ― Рядом плюхнулась Рита, шестилетнее чудо, живущее в соседней квартире.

– Привет. ― Эта малявка всегда вызывала в нем чувство умиления. Иногда он ловил себя на мысли, что был бы совсем не против, чтобы у него росло такое непоседливое чудо. Да и Машка, Ритина мама, Игорю нравилась. Но. Но. Но…

Но увы, ранняя лысина и пивной животик не добавляли ему уверенности в общении с женским полом. Были мимолетные знакомства, но женщин домой он не водил принципиально. Хотя иногда чертовски хотелось, чтобы дома кто-то ждал, а по возвращении домой вот такое чудо бросалось на шею с радостным криком: «Папа пришел!»

– А я сегодня принцесса! ― Ритка с гордостью водрузила на голову заколку в форме короны, похожую на ту, что была на голове девочки с соседнего балкона.

– Ух, красота какая! Как поживаете ваше Высочество? Как дела у королевы-матери? ― Игорь встал и, сделав вид, что снял шляпу, ― изобразил глубокий поклон. В ответ порозовевшая от удовольствия Ритка изобразила книксен.

– Мама там, ― неопределенно махнул рукой «послушный» ребенок и, болтая ногами, попросил: ― А расскажи сказку!

Игорь посмотрел на ее корону, и тут все стало понятно. Сказка сама родилась у него в голове и просилась «в мир».

– Ну слушай. Где-то неподалеку, может быть даже за ближайшим углом, есть страна. Она называется Страна тысячи королевств. И всех мальчиков и девочек этой страны называют принцами и принцессами. Ну а как иначе, ведь их родители работают королями и королевами…

Игорь минут тридцать рассказывал сказку. Мысли выстраивались стройными рядами, а словесные кружева выплетались без малейших усилий. Ритка сидела, облокотившись спиной на маму, и слушала как завороженная. Маша, которой стало интересно, что же так увлеченно рассказывает ее дочери сосед, тихонечко подсела к ним, и Ритка даже не обратила на это внимания. Игорь закончил сказку словами: «Но это совсем другая история, конец!» и шуточно поклонился. В горле было сухо. Никогда еще он не говорил так долго.

Аплодисменты оказались неожиданно громкими. Оказалось, что кроме Маши и Риты, сидящих напротив него, скамейку обступила малышня и даже родители. Игорь смутился, а Ритка, запрыгнув к нему на колени и обняв за шею, прошептала на ухо: ― Ты самый лучший сказочник!

Домой шли втроем. Как настоящая семья. Ритка шла между ними, держась за руки. Веселились, шутили. Попрощавшись на лестничной площадке, Игорь, захлопнув дверь, как был, в уличной обуви бросился к компьютеру. Пока не забыл, записать все, что он насочинял в парке.

Спустя два часа он удовлетворенно откинулся в кресле. Все красиво легло «на бумагу». А в голове уже рождалась новая история… Внезапный звонок в дверь, заставил его подскочить на месте. Отвык. Открыв дверь, он увидел на пороге Ритку в нарядном платье и с неизменной короной на голове.

– Милостивый государь. Позвольте мне от имени и по поручению… Ф-ф-фу. Айда пирог есть! Мы с мамой приглашаем! ― Надолго серьезности Ритке не хватило. И она запрыгала перед ним как козленок.

Маша, подглядывавшая за всем этим действом в приоткрытую дверь, рассмеялась: ― Ты нас потчевал сказочной историей, а мы теперь накормим тебя сказочным пирогом! Еще бабушкин рецепт!

Игорь для виду помялся и согласился.

Сказочные посиделки удались. Пирог был чудо как хорош. Ритка пела песенки, потом показывала фотографии и игрушки. После того чудо-чадо отправилось спать, они выпили с Машей по бокалу вина, и Игорь пожелал ей спокойной ночи.

Дома Игорь взял сигарету и прошел на балкон. При ребенке было неудобно курить, потому терпел. Глубоко затянувшись, он повернул голову влево, и дым встал поперек горла. Откашлявшись и вытерев слезы, он еще раз протер глаза. Вместо балкона с красивыми коваными перилами, увитыми вьюнком, с которого маленькая принцесса пускала мыльные пузыри, к стене прилепилась здоровенная металлопластиковая коробка под названием «французский балкон»…

Через месяц Игорь и Маша поженились. И мыльные пузыри теперь пускала Ритка, а на ее день рождения Игорь и Маша нарядились королем и королевой.

Юлия Тужикова

Загадай желание

Бывают такие дни, когда нутром чувствуешь, что вот-вот что-то произойдет. Вот-вот что-то ворвется в твою жизнь и перевернет ее с ног на голову. Ты десятки раз измеряешь шагами комнату; кровь с бешеной скоростью носится по сосудистым каналам, с каждым кругом заставляя сокращаться сердечную мышцу быстрее; что-то подталкивает тебя попеременно выглядывать в окно, отбивать чечетку настенным выключателем, отвинчивать кран и набирать в ладони, через край, обжигающе холодной воды, всматриваться в «магические» сообщения, бегущие рекламной строкой. В такие дни невозможно усидеть на месте. Сегодняшний день был именно таким.

Я выскочил на улицу. Крупные хлопья снега мгновенно облепили лицо, забрались в рукава и за воротник куртки. Я остановился, поймал губами несколько белых мотыльков и, не раздумывая, зашагал сквозь пелену снежного тумана.

Мимо проплывали суетливые городские улицы, сказочно преобразившиеся в преддверии новогодних праздников. Прохожие шастали туда-сюда, толкали друг друга плечами, прижимая к груди разноцветные коробки и красочные пакеты. Всем не терпелось узнать, что принесет следующий год, все жили ожиданием чуда. Морозный воздух немного успокоил меня. Метель, кажется, тоже замешкалась и наконец прекратила хлестать мокрыми каплями по лицу.

Манимый какой-то неведомой силой, я оказался на железнодорожной станции. Та же сила внезапно потащила меня дальше и заставила вскочить в первую проходящую электричку.

В пустом вагоне я уселся на дощатое сиденье, расстегнул куртку, втянул ноздрями спертый густой воздух, прислонился разгоряченной щекой к холодному стеклу. Рассматривая причудливые морозные узоры, выдыхал теплый воздух на заледенелое окно и, мерно покачиваясь, уносился в неизвестную даль.

Я закрыл глаза, пытаясь «выключить свет» в голове и хотя бы на миг заглушить мысли-вопросы. Но они, как непослушные дети, все врывались и врывались в мой разум, выскакивая из темноты: «Почему людям никто не освещает дорогу, ничто не указывает путь, как маяки кораблям?», «Почему мы бродим в темноте на ощупь, ступаем осторожно, опасаясь сделать неверный шаг?».

Где спасительный свет? Где чудеса и волшебство, о которых твердили в детстве, про которые читали в сказках? Куда укатился волшебный клубок? Где выловить щуку ― исполнительницу желаний? Почему всегда все сам?..

Отцовские слова годовой давности барабанной дробью аккомпанировали мыслям в голове: «Двадцать шесть уже!», «Вот я в твои годы…», «Слушал бы родителей, может, человеком бы стал». Им вторили слова из любимой сказки: «Старший ― умный был детина, средний сын ― и так и сяк, младший… вовсе был дурак». А мысли комиксными картинками рисовали заплаканную маму в дверях. У ее головы висело облако со словами: «Останься, сынок». Рядом ― картинка меня, с размаха хлопающего дверью и облако мыслей: «Да пошли вы на…»

– Прошу прощения. Свободно? ― Приятный незнакомый голос заставил открыть глаза.

Передо мной возник статный мужчина лет шестидесяти в зеленоватом, наглухо застегнутом, плаще и серой фетровой шляпе на английский манер. В руках он держал элегантный кожаный портфель с золотистыми застежками. Мужчина чем-то напоминал сыщика из старых черно-белых фильмов, которые теперь зачем-то искусственно раскрасили. Весь его наряд, да и он сам гармонично дополняли интерьер пригородной электрички.

– Эдуард Петрович. ― Мужчина приветливо представился и потряс мою руку.

– Иван, ― растерянно проговорил я.

Внезапный писк мобильника прервал знакомство. Я извинился, быстро просмотрел почту и, не увидев ничего важного, сунул телефон обратно в карман.

– Так и не научился пользоваться такими. ― Мужчина махнул рукой в сторону моего кармана. ― Куда путь держите?

Я пожал плечами. Не говорить же ему в самом деле, что еду туда, не знаю куда, чтобы найти то, не знаю что…

– Решил прокатиться, проветриться, посмотреть новые места.

– Понимаю, ― одобрительно кивнул уже знакомый незнакомец. ― Я бы мог составить вам компанию. Ведь праздничная суета приносит не только радость, а порой уныние, грусть. Каждый Новый год напоминает нам о том, что время быстротечно и прошлое не вернуть, что возможности, которые у нас были и которыми мы не воспользовались, ― испарились. Эта грусть, словно мерзкое насекомое, забирается глубоко внутрь. Тем более, когда ты одинок.

Он замолчал, стиснул обветренные губы. Зрачки его глаз забегали из стороны в сторону, будто искали мысли и слова, которые внезапно исчезли, скрылись в неизвестном направлении.

– Когда моя жена покинула меня, ― тихо и глухо произнес он, ― я узнал, что такое одиночество, несмотря на множество людей вокруг. В общем, если в эти новогодние праздники вас никто не ждет… ― вдруг бодро отчеканил мой случайно появившийся странный попутчик, ― скоро моя остановка, я живу неподалеку… Приглашаю вас в гости.

Я хотел возразить. С чего он взял, что мне грустно и тем более, что я одинок? Но в голове неожиданно «включился фильм ужасов»: интеллигентный, располагающий к себе мужчина заманивает в свое логово одиноких молодых путешественников, убивает самым жестоким образом и разделывает их тела ― на органы или еще чего похуже…

Глаза Эдуарда Петровича сверкнули металлическим блеском. Казалось, он читал мои мысли:

– Не волнуйтесь! Нормальный я. Не маньяк, не людоед, не «еще чего похуже». Гуся с яблоками хотите отведать? Соглашайтесь.

От его слов повеяло уютом, ароматными специями, хрустящей гусиной корочкой, печеными яблоками и сочным розовым мясом. Заныло в животе. Я улыбнулся, сглотнул и… кивнул.

Дом находился в десяти минутах неспешной ходьбы от железнодорожной станции, и я, более ни о чем не задумываясь, перешагнул его порог.

Жилище оказалось необычным. Пока мой попутчик любезно накрывал на стол (от моей помощи он наотрез отказался), я с удивлением и восторгом рассматривал диковинные предметы интерьера. Казалось, я попал на склад киностудии, где под чутким заботливым присмотром хранился реквизит из фильмов молодости моих родителей.

Стены были увешаны то ли бархатными, то ли плюшевыми тонкими коврами с изображением плавающих в голубом озере лебедей и оленей, которые робко выглядывали из-за деревьев. Бесчисленные полки с пожелтевшими от времени журналами и книгами, подушки на односпальной кровати были бережно укрыты кружевной материей, несуразный телевизор таращился на меня выпуклым экраном. За моей спиной из настенных часов в нелепом деревянном корпусе выскочила кукушка и три раза прокричала ку-ку.

– Прошу к столу, ― прервал осмотр «музейных экспонатов» Эдуард Петрович.

Я изрядно проголодался и, пренебрегая этикетом и хорошими манерами, стал поспешно, с жадностью поглощать предложенное угощение. Гусь оказался восхитительным: нежное розовое мясо таяло во рту, а кисло-сладкий ягодный соус придавал блюду ресторанной изысканности.

– В канун Нового года принято загадывать желания, ― тихим голосом проговорил мужчина. ― У вас имеются желания, Иван?

Мысли водили беспечные хороводы в голове, и я не планировал придавать их огласке, но из набитого рта само собой вырвалось:

– Хочу новую жизнь! Такую, где все возможности еще впереди. ― Я помолчал и добавил тише: ― Ну или сделать что-то, изменить мир. Наверно, хотите сказать: «Взрослый, а в сказки веришь…», ― продолжил я и вызывающе посмотрел на моего собеседника.

– Отчего же, молодой человек, если сильно захотеть, то чудеса случаются. А позвольте поинтересоваться, чей мир изменить-то хотите?

– Да хотя бы свой, ― еще на полтона ниже ответил я.

– Ну все, наелись ― значит, пора, ― воодушевленно проговорил Эдуард Петрович. ― Идемте за мной, кое-что покажу. Но обещайте вести себя прилично и ничему не удивляться.

Я нехотя отодвинул тарелку, вытер салфеткой руки и рот и послушно проследовал за ним.

Мы шли по длинному коридору, а затем остановились у светло-зеленой, ничем не примечательной, деревянной двери.

– Готов начать новую жизнь? ― с хитрым прищуром переспросил мой новый знакомый.

Я кивнул. Он открыл дверь, и мы вошли. Несмотря на мои прошлые опасения, за дверью не оказалось комнаты с расчлененкой. Там оказалось то, чего я вовсе не мог ожидать.

В первое мгновение я словно разучился дышать. Глаза выпучились и едва не выскочили из орбит. Волосы, казалось, ожили и зашевелились. За дверью была улица, а на улице… Весна! Птицы звонко чирикали на зеленых ветках, капель живо стекала по трубам с крыш и бодро барабанила по мостовой, ярко-желтое солнце слепило глаза.

Я потер глаза, ущипнул себя за щеку, повертел головой в разные стороны. Эдуард Петрович внимательно следил за моими действиями и улыбался.

«Расскажу ― не поверят. Странный незнакомец, загадочный дом, волшебная дверь, зима-весна…»

Я вспомнил про телефон. «Нужно срочно сделать фото, так сказать, добыть вещественные доказательства». Пошарив по карманам, я обнаружил, что телефон исчез…

В это время перед нами задорно промаршировал строй мальчиков и девочек ― с красными флагами, шарами, разноцветными бумажными цветами и белыми фанерными голубями. У каждого из них на шее алел треугольный галстук. На плакатах над их головами гордо высились призывные лозунги: «Мир! Труд! Май!», «Будь готов ― всегда готов!».

– Нужно вернуться, ― только и смог вымолвить я. ― Вы понимаете?! Ваш дом и эта дверь ― это же портал! Ну или как там… машина времени!

Эдуард Петрович хотел что-то сказать, но я уже стремглав помчался обратно. Без труда нашел дверь, дернул за ручку… Дверь не отреагировала.

Я дернул сильнее, еще сильнее, еще. Налетел с разбегу. Наконец таинственная дверь поддалась, но за ней меня поджидало то, что я опасался увидеть даже в самом страшном кошмарном сне.

Я увидел незнакомую пустую квартиру, с серыми обшарпанными стенами и крошечным одиноким окном.

Я начал ощупывать, колотить и биться о стены, как обезумевший душевнобольной искать заветную дверь.

― Понимаешь, Иван, ― вдруг услышал я за спиной. ― Ты загадал желание, ты хотел новую жизнь… Пойдем, я покажу. Ты не можешь представить, что тебя ждет…

– Я хочу домой, назад, ― прокручивая случившееся в голове и постепенно приходя в себя, проговорил я. К горлу подступил комок, глаза наполнились слезами. Я едва сдерживался, чтобы не разрыдаться от отчаяния.

– Понимаешь… тут такое дело, ― медлил он. ― В первый раз вернуться можно только через двадцать лет, ― слова обрушились оглушающим ударом.

Не веря в происходящее, я сидел на холодном полу, сжимая мокрыми ладонями пульсирующие виски. Из меня поочередно вырывались то протяжные жалобные стоны, то раздирающий гланды, истошный крик. Будто еще сегодня утром я плавал в теплой, безопасной утробе матери и недовольно толкался и дергался, стремясь выбраться наружу, увидеть, узнать, почувствовать другую жизнь, а теперь долгожданное освобождение случилось, и я оказался один в этой новой, незнакомой реальности.

Я орал и извивался, как тот младенец, отказываясь понимать происходящее.

«Мне нужно вернуться, пробраться назад в свою старую, знакомую, безопасную жизнь!» Хотел наброситься на злобного волшебника-проводника, хотел вцепиться в его морщинистую шею, обхватить ее своими крепкими руками и давить до тех пор, пока он не захрипит и не сдастся или не сжалится надо мной и откроет эту чертову дверь. Я хотел… Но сил хватило только на то, чтобы жалобно скулить:

– Нет… обратно… пожалуйста… не успел… ма-ма…

Перед тем как отключиться, услышал:

– Иван, соберись! У нас мало времени, мне нужно тебе о многом рассказать. Если не глупить и немного постараться, можно будет родиться в другой семье, ну или отца там поменять… Ты же на самом деле этого хотел?

* * *

Когда я очнулся, кости моего черепа трещали так, будто, пока я был в «отключке», мне сделали трепанацию и засунули внутрь заведенный будильник. И вот, когда время пришло, шестеренки щелкнули, спусковой механизм сработал, и теперь будильник звонил, грохотал и подпрыгивал в моей голове. Я сдавливал руками бешено пульсирующие виски и гудящую макушку головы, крепко зажмуривал веки, чтобы как можно дольше оставаться в неведении. Не хотел знать, где я и что со мной происходит.

Измученный звенящей и щелкающей болью, я вдруг заговорил вслух:

– Пожалуйста, пусть происходящее окажется сном, дурацким, безумным сном! Обещаю измениться, найти нормальную работу, обещаю выбросить сказки из головы! «Ну что там еще надо для нормальной жизни?..» Обещаю позвонить родителям… Обещаю поговорить с отцом…

Будильник в голове притих. Заиграла, но быстро прервалась какая-то незнакомая мелодия, и до боли знакомым голосом прозвучало: «Что имеем ― не храним, потерявши ― плачем…»

* * *

Я открыл глаза и обнаружил ― мои мольбы были кем-то услышаны: я лежал на знакомом продавленном диване в окружении незамысловатого интерьера моей съемной квартиры. Вздох облегчения, как протяжный крик чайки, расколол тишину.

За облегчением стали появляться раздражение, сожаление и гадкие мысли. Они будто толпились за дверью и, как только она приоткрылась, ввалились внутрь, давясь и толкаясь. Перекрикивая и перебивая друг друга, они зудели противным голоском: «А что, если…», «Да что тебя здесь держит?..», «Ты просто струсил…», «Упустил свой шанс…».

Чтобы заткнуть этот голос хотя бы на минуту, я нащупал в кармане телефон, набрал в списке контактов «мама», и через секунду услышал в трубке знакомое:

– Алло…

Запинаясь, проговорил:

– С наступающим, мам… Как дела? Прости, что не звонил.

Я крепко прижал мобильник к уху, будто боялся пропустить, потерять какое-то важное слово. Из трубки немного дрожащий, родной мамин голос, говорил:

– Все хорошо, сынок. Ты позвонил. Теперь точно все хорошо. Приезжай, мы каждый день ждем, ― и в ответ на мой молчаливый вопрос, немного помедлив: ― Папа тоже ждет.

Я глубоко дышал, набирая полные легкие воздуха, словно в скором времени свободно дышать станет роскошью.

Громкий стук из-за входной двери бесцеремонно ворвался в комнату и прервал дыхание.

На пороге стоял изрядно промокший, взволнованный и, кажется, немного пьяный Эдуард Петрович.

– Я за тобой, ― с ходу, без вступлений и любезностей, проговорил он. ― Такого еще ни с кем не случалось, чтоб так рано выкидывало. Что-то в тебе есть, ― странно прищурившись, сказал он. ― Давай собирайся. Последняя попытка. Ты ж мечтал начать новую жизнь. Ну что, струсил?

Я хотел возразить, но, как загипнотизированный, слушал каждое его слово, а по окончании монолога сунул ноги в тапки, беспрекословно вышел вслед за ним на лестничную клетку и поплелся по ступеням вниз.

Мы пошли по длинному коридору и остановились у деревянной светло-зеленой, ничем не примечательной, двери.

– Ну, вторая попытка! Готов изменить мир и начать новую жизнь? ― неумело присвистнул Эдуард Петрович.

Я стоял, не шевелясь. В голове разыгралась нешуточная битва. Голоса кричали наперебой: «Вперед»! ― и тут же: «Смотри, не пожалей…»

«Пора делать выбор…»

Где-то вдали всплыл нечеткий силуэт заплаканной мамы, за ней ― сидящего в кресле отца.

Я мотнул головой.

– Не хочешь? Передумал? ― как-то по-доброму проговорил мой проводник. ― Ну молодец, парень. Как там говорят: лучше синица в руках, чем журавль в небе? Гляди, не пожалей. Хотя, сдается мне, еще встретимся, ― сказал он и растворился в синеватом облаке густого дыма.

* * *

Первые дни после нашей последней встречи я ходил по улице, ехал в автобусе, стоял в очереди и… постоянно оглядывался ― искал или боялся встретить Эдуарда Петровича.

Прошел почти год. Моя жизнь отличалась от предыдущей только тем, что я стал видеться с родителями.

Я все так же откладывал защиту докторской на интереснейшую, как мне когда-то казалось, тему: «Нумизматика и криминалистика в СССР». Все так же работал кассиром на заправке. Так же искал с местными пацанами самодельным металлоискателем клады (если бы отец был в курсе, я бы стал виновником не только его седых висков, но и, вероятно, инфаркта миокарда).

Мне начало казаться, что встреча прошлой зимой была всего-навсего игрой моего уставшего разума, плодом воображения, воспаленного нескончаемым потоком ничего не значащих мыслей.

До Нового года оставалось несколько часов. Я сидел в родительской гостиной, меня согревал только что подаренный вязаный свитер ― красный, с белым рогатым оленем. Мама складывала ярко-алые салфетки в виде рождественских цветков (все время забываю название: пуансия или пуансеттия…). Из кухни доносились отцовское «ой-хо-хо» и запах имбирных пряников. Братья с женами и ангелочками-племянниками должны были приехать с минуты на минуту.

Под связанным мамой свитером приятно щекотало, иногда выбиралось наружу, бегало по лицу, щипало уголки глаз, растягивало рот в придурковатой улыбке детское, давно забытое ощущение счастья. Мама посмотрела на меня и улыбнулась, будто мурашки моего счастья перепрыгивали на нее. Что-то менялось во мне и меняло мир вокруг.

От необычно протяжного звонка в дверь неприятно заныло в области сердца.

– Иван, это к тебе, ― послышался из коридора командирский голос отца.

На пороге стоял курьер. Он держал в руках маленькую коробку в праздничной блестящей упаковке. Доставщик улыбнулся и протянул мне нежданный подарок.

– Таинственная поклонница, ― пошутил, видя мое недоумение, отец.

«Скорее, поклонник», ― чуть не вырвалось у меня вслух.

В коробке лежала открытка.

На ней красовалась зеленая елка, украшенная конфетами и шарами. Вокруг елки улыбчивые дети, в красных галстуках, водили хоровод. На обороте открытки красным фломастером пылал текст: «Иван, скоро полночь, не забудь загадать желание».

Я почему-то не удивился, покрутил открытку в руках и сунул ее в карман. А когда мама, пробегая мимо с подносом, чмокнула меня в щеку, как бы невзначай, я загадал желание.

Куранты в телевизоре пробили полночь, шампанское в хрустальных бокалах и улыбки родных искрились ярче новогодних огней, мандариновый запах надоедливо щекотал нос… Я загадал: «Чтобы голубоглазая Иринка, новенькая продавщица из круглосуточного, согласилась пойти со мной на свидание».

Игорь Вереснев

Пространства Вени Красина

Тютина в этом году уродилась крупная и сладкая. Черная, белая, розовая ― она сыпалась на землю тяжелыми влажными градинами, чавкала под подошвами, брызгала соком, разрисовывая тротуары липкими картинами. Взрослые ругались на эдакое изобилие, обходили развесистые кроны стороной ― одно точное попадание, и нарядное платье или рубашка безнадежно испорчены. Зато для детворы и курортников, наехавших как обычно «на юга», урожай сладкой ягоды был праздником. Курортники называли ее странным словом «шелковица». В детстве название это казалось Вене бессмысленным, ― какая связь между ягодным деревом и тонкой блестящей тканью? Пока не прочитал в учебнике о Марко Поло, его путешествии в Китай и о тутовом шелкопряде.

Учебники истории и географии Веня проглатывал от корки до корки, как только получал их в школьной библиотеке. Лишь так можно было выудить единственно интересное в этих предметах ― путешествия и приключения, прикосновение к тайне, ветер странствий, ощущение необычного, неведомого, фантастического. Потом начнутся занятия в школе, учительница заставит зубрить даты, пересказывать скучные абзацы. И никто не вспомнит, что Марко Поло был не просто венецианским купцом, что он соединил два мира, прежде существовавших в параллельных, непересекающихся реальностях. Что путешествие его ничуть не меньшая фантастика, чем приключения Язона ДинАльта на Неукротимой планете из подшивки журнала «Вокруг света» в читальном зале районной библиотеки.

Историю и географию Веня Красин редко вытягивал на «четверку», а вот по алгебре и геометрии был «круглым отличником». Оттого все его числили прирожденным математиком ― и учителя, и одноклассники, и мама. Мама даже разговоры заводила неоднократно: дескать, с такими способностями в институт надо поступать, на бухгалтера учиться. Она работала в городе, техничкой в правлении коксохимического завода, и должность главбуха казалась ей пределом мечтаний. На самом деле все было не совсем так. Математику Веня не то чтобы любил, но этот предмет был самым легким в школе. Не требуется ничего зубрить, в доказательствах теорем каждый шаг логичен, а задачи решать и вовсе проще простого: разложи на действия и подставляй данные в формулы.

В физике и химии тоже имелась логика, но пряталась она под шелухой терминов, вдобавок многочисленные опыты досаждали. Искать логику в биологии Веня не пытался, слишком глубоко закопана. Но хуже всего были языки и литература! Зачем заучивать наизусть рифмованные, а то и нет фразы, или непонятные иностранные слова? Уезжать за границу Веня не собирался. Вот переехать из райцентра в город он бы не отказался. Он прощал городу и высоченные вечно дымящие трубы заводов, и неуютные, беззащитные перед ветрами и солнцем кварталы серых панельных домов на окраинах. Зато в городе есть настоящая набережная, бульвары и скверы с фонтанами, аэропорт, железнодорожный и морской вокзалы. А еще там есть торговый порт, куда приходят корабли со всего мира, принося с собой отголоски тайн и приключений. Одним словом, настоящий приморский город, ― в каких-то двадцати километрах от их поселка! Чем он займется после переезда, Веня пока не знал, не определился с будущей профессией. Куда спешить, только седьмой класс окончил. Времени впереди ― уйма!

Море имелось и ближе: от райцентра до верховья лимана всего восемь километров. С началом сезона туда съезжались курортники, снимали у местных хуторян углы и сараюшки, разбивали палаточные лагеря. Туда же, оседлав велосипеды, гоняла по воскресеньям ― а на каникулах и ежедневно ― поселковая ребятня. Веня купаться на лимане не любил. Во-первых, чересчур многолюдно. Во-вторых, море мелкое. В-третьих, отойдешь от берега метров на двадцать, вода едва по пояс, а под ногами вместо песка склизкая грязь. «Целебная» ― наперебой твердят и местные, и курортники. Может и так, но очень уж противная. Красин предпочитал забираться туда, где отгороженный косой лиман заканчивался и начиналось настоящее море. Далеко? Пятнадцать километров не расстояние, когда у тебя хороший велосипед. Велосипед у Вени был отличный: большая ― «взрослая»! ― «Украина» осталась от отца. Выехать, как все, в сторону лимана, но потом свернуть вправо, на разбитую, почти всегда пустынную шоссейку, обсаженную ничейной, не тронутой детворой и курортниками тютиной-шелковицей. Шоссейка вливалась в трассу, соединяющую город с соседней областью, и дальше следовало ехать между полями по накатанной грузовиками колее. По левую руку набирает молочную спелость кукуруза, по правую подсолнухи тянут вверх еще мелкие, завернутые в зеленое корзинки, а вдоль колеи среди травяных зарослей синеют цветки цикория, розовеет «душистый горошек», горделиво поднимаются стебли мальвы. Ненаблюдательный путник ни за что не догадается, что в двух шагах от этого степного царства ― море. Наблюдательный задерет голову и увидит кружащих в небе чаек. Но лишь тот, кто родился здесь, на рубеже двух стихий, ощутит сквозь аромат разнотравья и пропеченной солнцем пыли соленый запах моря и дальних странствий.

Мама работала в заводоуправлении через день, уезжала в город первым автобусом в шесть утра, возвращалась последним в девять вечера, так что Веня в дни ее смены был «вольной птицей». Главное, резину не тянуть. Соорудить бутерброд, набрать флягу воды, оседлать велосипед и ― к морю, пока солнце не поднялось в зенит.

Поздравительную открытку в почтовом ящике старик нашел только сегодня. Судя по штемпелю, пришла она вовремя ― позавчера, как раз в день рождения. Но ни позавчера, ни вчера он из квартиры не выходил. Безвылазно просидел в своей берлоге, не желая общаться с внешним миром. Общаться и не пришлось: никто не пришел поздравить с юбилеем, не позвонил. И когда старик опасливо проверил электронную почту, там тоже было пусто. Нечему удивляться и обижаться не на кого. Так уж получилось, что на старости лет остался один. А одинокого пердуна кто вспомнит? Но, оказалось, помнят, школьная канцелярия исправно работает. Где-то там стоит пометочка, что бывшему сотруднику семьдесят стукнуло. Поздравили по старинке, заполненной каллиграфическим почерком бумажной открыткой в конверте. Побоялись, что у деда компьютера нет? Правильно боятся, старенький «пентиум», ровесник тысячелетия, на ладан дышит. Посыплется ― не отремонтируешь. А на новый денег нет.

Открытку старик перечитал раз пять, так что от шаблонных высокопарных фраз начало скулы сводить. Уж лучше бы вообще не поздравляли, чем так, «под копирку». Хотя чем лучше? Чем он такой особенный? Самый обычный пенсионер, один из тысяч. Из миллионов! Когда десять лет назад его провожали на пенсию, поздравления и напутствия шаблонными не были. Но и он тогда не собирался оставлять работу, благо на его место никто не претендовал, молодежь в школу не очень-то идет. А те, что приходят… Однако человек предполагает, а здоровье располагает. Инсульт свалил с ног внезапно. Три недели стационара, потом долечивался и восстанавливался на больничном. Вернуть разборчивость речи получилось не сразу, со слабостью в ногах он так и не справился. Особенно правая. Стала непослушной колодой, словно вернулась давняя детская травма. В соседний супермаркет сходить проблема. Когда в доме лифт отключают, и вовсе оказываешься пленником своего «скворечника». А потом его пригласила директриса и деликатно объяснила, что здоровье следует поберечь, что школа, уроки ― чрезмерная для старого больного человека нагрузка. Он не обиделся, директриса за учебный процесс переживает, должность обязывает. Он сдался, написал заявление. И почувствовал себя стариком.

…Боль пронзила висок неожиданно и резко.

До моря Веня добрался позже, чем рассчитывал, ― никак не мог оторваться от тютины, переходил от дерева к дереву, выискивая самое сладкое. В итоге, когда степь и подсолнуховые поля оборвались аквамариновой гладью, солнце успело подняться достаточно высоко и начало припекать. Не беда ― в сумке лежит сложенная из газеты панама. Обычно до нее дело доходило на пляже, но и заранее надеть ничто не мешает.

Веня спешился, расстегнул сумку, извлек аккуратно сложенную вдвое панаму, расправил, нацепил. Пощупал завернутый в газету бутерброд, тряхнул фляжку. Глотнуть воды? ― подумал. Сразу отказался от этой мысли. И так едва не четвертая часть ушла, чтобы пальцы отмыть от тютинового сока, ― липкими руками за руль держаться противно и неудобно.

Полевая дорога закончилась вместе с полями, но знающий человек разглядит узкую, скрытую в траве тропинку, вьющуюся вдоль обрыва. Обрыв тут отвесный, высота метров пятнадцать ― не спустишься, хоть близкое море и полоска чистого, не тронутого ничьими следами песка так и манят к себе. Нужно потерпеть еще немного, до балки.

Велосипед Веня спрятал как всегда в кустах желтой акации. С тропинки не заметно, чтобы увидеть, тем более вытащить, изрядно постараться надо. Какой умник за здорово живешь в колючки полезет? Да и не ходит здесь, считай, никто. Он поправил висевшую через плечо сумку, перешнуровал кеды и пошел к устью балки.

В этом месте до песчаной полосы пляжа было вдвое ближе ― это во-первых. Во-вторых, переплетающиеся корни деревьев образовывали нечто вроде лестницы, а недостающую ее часть восполняли выковырянные в грунте уступы. Кто их сделал и когда ― неизвестно, Красину они служили верой и правдой не первый год. Придерживаясь за торчащие из земли корни, он принялся спускаться. Быстро, «на автопилоте», почти не глядя, куда ставит ногу.

Свесившуюся сверху молодую ветку акации Веня предусмотрительно отклонил в сторону, зажал между изгибами корня ― напороться на колючки не хватало! Уже миновал ее, когда корень шевельнулся под его весом. Ветка высвободилась, распрямилась упруго. Веня зажмурился… Нет, не царапнула. Подцепила бумажную панаму, сорвала с головы.

Панама висела, покачиваясь, перед самым носом, протяни руку и достанешь. Но впечатление это оказалось обманчивым, Вениной руке не хватало нескольких сантиметров длины. И значит, придется вскарабкаться обратно на обрыв, добраться до ветки и тряхнуть ее как следует. Либо плюнуть на панаму и продолжать спуск на пляж, где ни клочка тени нет. Второй вариант не годился по определению, первый Красин оставил на крайний случай. Не может такого быть, что он не дотянется. Покрепче ухватиться второй рукой за корни, подальше отклониться и…

Пальцы поймали край панамы в тот самый миг, когда подошва левого кеда потеряла опору. Проклятые физические законы дернули тело вниз и в сторону, придавая его движению нужный вектор. И движение это отнюдь не было равномерным и прямолинейным. Потому что правая нога не отправилась в свободный полет вслед за напарницей. Она угодила в капкан из корней. Лодыжка полыхнула огнем боли. Таким жгучим, что мир вокруг погас.

Когда мгновенная тьма отступила, старик понял, что сидит на диване. Хоть не на полу валяется, и то хорошо. Боль медленно уходила, возвращая способность думать. Не инсульт, нет. Он «эксперт» в этих делах, пообщался с «коллегами», наслушался историй, пока лежал в отделении. Судя по всем признакам, умрет он не сегодня.

С пронзительной ясностью старик понял, какова окажется смерть. Он будет лежать в запертой квартире много дней, прежде чем его найдут. Скорее всего, соседи забьют тревогу, когда зловонье заполнит лестничную площадку. Вызовут полицию, вскроют дверь… Воображение помогло представить, что они здесь увидят. И это не худший вариант. Инсульт может не убить сразу, для начала парализует, лишит голоса. Он будет долго, мучительно умирать от жажды, не в силах позвать на помощь.

Плечи невольно передернуло от представленной картины. Страшнее всего, что такой исход предопределен. Остается жить одним днем, стараясь не задумываться о будущем.

А, собственно, зачем? Отточенный многолетними тренировками мозг логика не мог не поставить этот вопрос. Зачем влачить жалкое существование, если в будущем не ожидается перемен к лучшему? Наоборот, с каждым годом, месяцем и днем он будет стареть, дряхлеть, слабеть ― и физически, и умственно. Может, его уход огорчит кого-то из близких? Нет у него близких. Жив, нет ― никто не заметит. Может, осталось незавершенным важное дело? Нет у него никаких дел в этом мире. По-настоящему важных и не было никогда. Значит, «не надо откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня». Сегодня он еще достаточно соображает, чтобы выбрать более достойный и безболезненный способ ухода. И есть силы осуществить задуманное.

Что-либо придумывать и организовывать не требовалось, все необходимое, как говорится, «под рукой»: квартира на последнем этаже четырнадцатиэтажки. Единственно, надо преодолеть страх. А дальше ― просто и быстро.

Старик вновь передернул плечами, прекрасно осознавая, что сделать задуманное будет вовсе не «просто». Может, сходить в супермаркет, купить водки? Отключить алкоголем проклятый инстинкт самосохранения… Или не водки? Остатка пенсии хватит на приличный коньяк ― не так противно пить, а экономить смысла больше нет.

Он тяжело поднялся с дивана, доковылял до письменного стола. Наклонился, выдвинул нижний ящик, где хранил конверт с «заначкой».

Повезло, что внизу песок, иначе приземлился бы куда жестче. Веня вытер прилипшие к лицу песчинки, опасливо посмотрел на ногу. Лодыжка багровела и опухала буквально на глазах. Перелом?! Боль не ушла, но из острой сделалась тупой, ноющей. Рядом с ней появилось место для ужаса от понимания случившегося и тоски ― ведь минуту назад все было хорошо! Зачем, зачем он потянулся за этой дурацкой панамой?! Падая, он ее так и не выпустил. Теперь остатки ее торчали из песка скомканным бумажным комом.

Несколько минут Веня лежал в полной прострации. Но время вспять не повернешь, нужно что-то делать. Вот только что? Даже если он сумеет вскарабкаться обратно на обрыв, ехать на велосипеде не сможет однозначно. Найти подходящий дрын, приспособить под костыль, доковылять до трассы? Там ведь недалеко, меньше двух километров.

Веня прошелся взглядом по переплетению корней и уступам в глинистом обрыве. Как был сидя, передвинулся к «ступенькам». Уперся рукой, второй ― выше. Встать получилось легко. Он ухватился за нижний из корней, попробовал подтянуться и взвыл от боли, невольно опершись на покалеченную ногу. Поспешно соскользнул обратно на песок. Нечего и мечтать. Обезьяна или циркач сумели бы залезть здесь на одних руках. Но ему нужны четыре точки опоры.

Оставался единственный путь ― по пляжу вдоль моря на четвереньках, так как никаких дрынов на узкой полоске песка нет. Вернее, два пути ― влево и вправо. Какой выбрать? Справа в пяти километрах лежала рыбацкая деревушка. Слева, в верховье лимана, жилье было дальше, зато могут попасться палатки отдыхающих. А могут и не попасться. И если двигать туда, солнце будет светить прямо в глаза. Веня вздохнул, расправил как мог панаму, нацепил на голову, перевернулся на четвереньки и пополз направо.

Что такое пять километров? На велосипеде вообще не расстояние. И пешком не шибко великое, ― за час дойдешь, если поторопишься. Вон тот, выступающий в море мысок обогнуть, и деревушка будет как на ладони. Однако, когда ползешь на четвереньках, все выглядит по-другому. Пространство словно растянулось многократно, преодолеть небольшой его интервал оказывалось необыкновенно трудно. Или это время ускорилось? Очень уж быстро солнце поднимается по небосклону, жжет все жарче, яростнее.

Ползти по сухому песку Веня не стал и пробовать ― ладони вязнут, а скоро тот и вовсе превратится в раскаленную сковороду. Идти всегда лучше там, где море его прессует и охлаждает ― хоть на двух конечностях, хоть на четырех. Первые несколько метров он преодолел бодро и быстро. Но потом задел песок больной ступней и понял, что торопиться нельзя. Это нелегко ― ползти на четвереньках, когда можно опираться лишь на колено.

Он полз-полз-полз, а проклятый мыс если и приблизился, то самую малость. Красин попытался считать «шаги», прикинув, что каждый равен примерно тридцати сантиметрам, но сбился уже на второй сотне. Панама, несколько раз свалившись в воду, окончательно пришла в негодность. Колени горели огнем ― влажный песок тер не хуже наждака. Плечи и руки уставали все сильнее, приходилось чаще и чаще останавливаться, отдыхать. Сумка давила на шею ремнем, то и дело сваливалась вниз, не желая держаться на спине. В ней не было ничего, кроме фляги и бутерброда, но казалось, что шутки ради кто-то подложил в нее пару кирпичей. В конце концов бутерброд Веня выбросил ― все равно от одной мысли о еде мутило. Сумка полегчала. Но ненадолго.

Мысль, что он может не доползти, родилась в голове после того, как обнаружил, что воды во фляге больше нет. Сначала это показалось глупостью: он ведь не в пустыне и не на обитаемом острове. Но с каждым метром, с каждой минутой мысль делалась все менее глупой. Потому что от жары и усталости роились черные мушки перед глазами. Но хуже всего ― не отпускающая ни на миг изнуряющая боль в ноге. Стоило задеть за песок или неудачно шевельнуть стопой ― она обжигала с новой силой. Если от этой боли или от солнечного удара он потеряет сознание, то не очнется. Так и будет лежать выброшенной на берег дохлой рыбиной.

Веня поднял голову, оглянулся на проделанный путь. Казалось, прополз огромное расстояние, а устье разрезающей склон балки с импровизированной «лестницей» не так и далеко. Может, стоило ползти в другую сторону, к лиману? Или все же попытаться вскарабкаться?

Внезапно он увидел человека, стоявшего над обрывом. Фигура расплывалась перед глазами, разглядеть ее не получалось.

– Эй, помогите!

Вместо крика из сухого горла вырвался хрип, и Веня вскинул руку, взмахнул. Тут же, не удержавшись, плюхнулся лицом в воду. Когда, отплевавшись и откашлявшись, снова посмотрел на склон, там никого не было. Наверное, не было и в первый раз. Галлюцинация.

Захотелось лечь и заплакать. Но лежать и плакать ― худшее из решений. Он почти добрался до мыса, километр пути позади. Осталось четыре.

Веня сцепил зубы, поднялся на четвереньки и пополз дальше.

Учитель специально проложил маршрут так, чтобы дети увидели море неожиданно. Только что шли сквозь степное разнотравье, вытирая мокрые от пота лица и мечтая об одном ― поскорее добраться хоть до какой-нибудь тени, ― и вдруг аквамариновая гладь до горизонта.

– Море! ― раздался дружный вопль, и забыв об усталости, детвора бросилась к краю обрыва, выстроилась вдоль него ― полторы дюжины мальчишек и девчонок, весь школьный туристический кружок.

– Сергеич, а мы купаться пойдем? ― Виталик из «7-А», известный по прозвищу Витас, озвучил всеобщий вопрос.

– Здесь не спустишься, ― возразила его одноклассница Машка. ― Высоко и круто.

– Спустишься, спустишься, ― заверил их учитель. ― Только чуть дальше.

Пять минут спустя они уже были на дне заросшей акацией и терновником балки. Восьмиклассник Антон, как обычно шедший в авангарде отряда, первым добрался до ее устья и первым же увидел импровизированную «лестницу».

– Понял, как спускаться! ― объявил радостно. ― Сначала сюда, потом…

– Нет-нет, ― остановил его учитель. ― По корням мы лезть не будем, а то обязательно кто-нибудь шею свернет. Мы же не обезьяны, а опытные туристы. Для чего нам снаряжение? Доставай веревки!

– Точно! ― Антон звонко ляскнул себя по лбу. Потребовал: ― Чур я узлы вяжу!

Оглянулся на арьергард учитель в ту самую минуту, когда Витас, отстав от отряда, полез в кусты желтой акации.

– Виталий, ты куда? ― окликнул.

– Вы идите, я догоню. Мне надо!

Девчонки, поняв в чем дело, захихикали. Машка предложила ехидно:

– Ты далеко не прячься, а то занозишь себе что-нибудь. Возле тропинки дела делай, мы смотреть не будем.

Подружки засмеялись громче. Виталик насмешку проглотил молча, исчез в зеленых зарослях. Учитель повернулся, чтобы идти к месту спуска, проверять, как юные туристы справляются с заданием, когда из кустов донеслось:

– Пацаны, сюда! Тут чей-то велик лежит!

Призыв Витаса пропал втуне, ― подумаешь, велосипед в кустах спрятали! Вязать узлы, готовить веревочный спуск куда интереснее. Лишь один человек захотел посмотреть. Чувствуя, как холодеют внутренности и слабеют ноги, учитель раздвинул усеянные колючками ветви.

Черная «Украина» лежала на подстилке из редких травинок и прошлогодней листвы. Старая, советская еще модель. Хотя старым, брошенным велосипед не выглядел. Скаты надуты, эмаль блестит, ни пятнышка ржавчины.

– Интересно, кто его спрятал?

Вопрос Виталик задал риторический, и проще всего находку было бы списать на совпадение. Вот только учитель прекрасно знал, чей это велосипед. Он узнал его ― по царапине на переднем крыле, намотанной на руль изоленте. А еще он знал, что этот велосипед не может существовать одновременно здесь и сейчас. Потому что «сейчас» он валяется где-то в сарае, превратившийся в ржавый металлолом, а то и вовсе пошел на переплавку. А «здесь» он лежит только в…

– Ну что, пусть хозяина дожидается? ― поинтересовался Виталик. Ему надоело рассматривать находку. Хотелось поскорее присоединиться к товарищам.

– Пусть дожидается…

Юные туристы с задачей справлялись, помощь и подсказки не требовались. Учитель подошел к краю обрыва. С замиранием сердца посмотрел на желтую полосу песка. Что он боялся там увидеть? Пляж был пуст.

Конверт хранился под толстой кипой использованной писчей бумаги. Старик вынул ее, водрузил на стол. Однако вместо того, чтобы наклониться снова, придвинул стул, сел. Принялся перебирать исписанные, исчерканные схемами листы. Свое незаконченное «дело».

Пространство Минковского, геометрическая интерпретация пространства-времени специальной теории относительности, некогда было весьма популярно у любителей фантастики. Термины «мировая линия», «световой конус», «причинное прошлое» и «причинное будущее» завораживали. Формулы, связывающие расстояния и промежутки времени, разделяющие события, выглядели понятными и доступными любому, мало-мальски знакомому с высшей математикой. Оставшись не у дел, старик решил поиграть в эту игру. Например, предложить собственное объяснение «парадокса близнецов». Получится, не получится ― не суть важно, главное процесс. Когда ты пенсионер-постинсультник, то выбор у тебя не богат: либо разминай мозги, либо жди в гости Альцгеймера.

Старик перевернул стопку, чтобы добраться до самых ранних своих расчетов. Начал он с гипотезы, что пространственных координат должно быть не три, а четыре, и увеличил размерность сигнатуры. Было интересно посмотреть на световой конус в этом случае. Вернее, на проекцию его в трехмерное пространство. Он долго возился с преобразованиями Лоренца, вырисовывал гиперсферы, заново штудировал изрядно подзабытую со студенческой скамьи геометрию Лобачевского, но в конце концов охладел к этому подходу. В голову пришла другая идея: экспериментировать нужно не с количеством пространственных координат, а с единственной временно́й. Если задать ее комплексным числом, то результат обещал быть интересным. Квадрат интервала между мировыми точками равен сумме квадратов разности координат, а значит, мнимая составляющая времени может вполне вещественно повлиять на него.

Он долго играл в эту игру, почти два года, ― вон какую кипу бумаги извел. Получалось действительно интересно. В зависимости от величины мнимой компоненты интервалы между событиями уменьшались и увеличивались, становились отрицательными, прошлое и будущее как бы менялись местами. Оставалось придумать интерпретацию этих выкладок, понять, где и как математические формулы проявляются в реальном мире… А потом он наткнулся в сети Интернет на перевод книги с многообещающим названием «Путь к реальности или законы, управляющие Вселенной: Полный путеводитель». И узнал о твисторах, объединивших математический аппарат специальной теории относительности и квантовую механику.

Старик невольно поежился от воспоминания, какое потрясение, даже стыд испытал, поняв, как далеко отстал от современной математики. Мало того что не «построил дом», не «посадил дерево», не «вырастил сына», так он и в профессии, которой отдал жизнь, остался дилетантом. Представил, как после его смерти найдут эти «труды». Будут рассматривать рисунки и формулы, смеяться над свихнувшимся дедом. Наверное, лучше сжечь?

Он так бы и поступил, живи в доме с печью или камином. Или хотя бы имея дворик в три сотки, где можно развести костер. Но в квартире, где даже кухонная плита не газовая, а электрическая, сжечь кипу бумаги формата А4 ― задача не из простых. Да и не станет это никто читать. Выбросят на свалку или в макулатуру сдадут.

Старик медленно, натужно, словно потяжелела она многократно, поднял стопку бумаг. Вернул на прежнее место, снова «похоронив» конверт с деньгами.

На кухню он все же пошел ― за табуретом. Вынес его на балкон, открыл окно. Кряхтя, придерживаясь за раму, вскарабкался.

Дом стоял на краю жилого массива, вид из окна ничто не загораживало. Кварталы старых пятиэтажек, утопающие в зелени садов пригороды, приморский парк, подъемные краны порта, и ― море до самого горизонта. Гораздо ближе горизонта по морю шел большой корабль, контейнеровоз. Направлялся к воротам гавани. Старик вспомнил, как в детстве завидовал кораблям, повидавшим океаны и далекие таинственные берега. Мечтал ли сам стать моряком, ходить на них? Пожалуй, нет… А вот его выпускник Антон, староста туристического кружка, который старик вел несколько лет, ходит штурманом на таком корабле. Когда-то письмо присылал, благодарил, ― штурману без математики никак. И Маше, окончившей архитектурный, она наверняка пригодилась. Инженеру-программисту Виталию ― подавно. Сотни его бывших учеников разлетелись по всему свету…

Мысль была неожиданной и несвоевременной. Возможно, оттого на глаза навернулись слезы. Или он слишком долго смотрит на блестящее под солнцем море?

Старик опустил взгляд. Вдруг показалось, что внизу не серый асфальт, а желтая полоса песка вдоль моря. Там, на границе песка и воды…

Звонок в дверь заставил вздрогнуть, качнуться вперед, теряя равновесие.

― Эй, парень, что с тобой?!

– Мальчик, тебе плохо?

В ушах шумело, поэтому крики Веня расслышал не сразу. Повернулся, когда его схватили за плечи. Высокий мужчина с темными коротко стриженными волосами и серебром на висках встревоженно всматривался в его лицо.

– Воды… ― попросил Веня.

Без лишних слов темноволосый отцепил висевшую на ремне флягу, отвинтил крышку, поднес к его губам. Пресная вода была такой сладкой!

За спиной мужчины зашелестел осыпающийся грунт. Там с обрыва свисала веревка и по ней умело и ловко спускалась крепко сбитая женщина средних лет. Спустилась, подбежала.

– Что случилось? ― спросила требовательно.

– Нога.

Они внимательно осмотрели лодыжку.

– Перелом? ― предположила женщина.

– Не думаю. ― Мужчина качнул головой. ― Но определять не возьмусь, опухоль сильная. В травмпункт его по любому нужно.

– Неотложку сюда вызывать из города?

– Пока вызовем, пока приедут… Если поедут. ― Мужчина помедлил, раздумывая. Принял решение: ― По-другому сделаем. Мы с Витасом его сейчас поднимем наверх, а ты беги к трассе, тормозни попутку на город.

Он бережно поднял Веню на руки ― сильный! ― понес к обрыву. Спросил:

– Тебя звать-то как?

Пока Веня полз, где-то находились силы, но едва пришла помощь, они исчезли разом, будто батарейка села. Даже на такой простой вопрос ответить внятно было невмоготу. Он прохрипел:

– Вх…иня…

– Что ж ты, Иван, в одиночку путешествовать отправился? ― попенял мужчина. ― Туризм ― командный вид спорта. Плечо товарища рядом должно быть.

Женщина, уже ухватившаяся за веревку, оглянулась.

– Кажется, он сказал Веня, а не Ваня? Вениамин.

Подтвердить ее правоту Красин не смог. Неудержимо проваливался в липкое забытье.

В дверь звонили настойчиво, протяжно. Значит, не случайные визитеры, не «Свидетели Иеговы» и иже с ними, ― кто-то пришел именно к нему. Старик дождался, когда утихнет дрожь в судорожно вцепившихся в оконную раму руках, сполз с табурета. Надо же, собирался шагнуть туда, а чуть в самом деле не вывалился ― перепугался до смерти.

Он пошаркал в коридор, открыл дверь, не спрашивая. Чего ему опасаться? Грабителей? Полноте!

На лестничной площадке стояли двое мужчин и женщина, на вид примерно одного возраста ― за сорок. Звонивший в дверь ― высокий, в праздничной белой рубашке и черных отутюженных брюках, держал большую коробку с тортом. Он открыл было рот, но спутница его, белокурая, в легком летнем платье с букетом роз в руках, опередила:

– Здравствуйте, Вениамин Сергеевич! Поздравляем с днем рождения!

Миг ― и букет перекочевал в руки старику. Он растерялся.

– Спасибо… ― пробормотал.

Женщина улыбнулась, на щеках ее заиграли ямочки. Спросила:

– Вы, наверное, нас не узнали? Столько лет прошло!

Этот вопрос, эта улыбка ― словно налипшая на память шелуха отвалилась. Разумеется, они изменились за четверть века. Он узнал их не зрением, иным чувством, которое появляется, когда всю жизнь проработаешь с детьми.

– Маша? ― спросил полуутвердительно. ― Антон? Виталий?

Высокий, с заметной сединой на висках штурман дальнего плавания тоже улыбнулся, кивнул.

– Они самые. Вы уж извините, что мы с опозданием на два дня пришли.

Старик опомнился, суетливо распахнул дверь шире, посторонился:

– Да вы заходите, заходите! Только у меня… угостить…

– У нас все с собой! ― Виталий приподнял два объемных пакета, тряхнул несильно, заставив звякнуть содержимым. Завязанные в хвост на затылке длинные волосы его очевидно призваны были компенсировать глубокие залысины. Одет инженер-программист был по-простецки: в джинсах и футболке. Хотя наверняка джинсы очень дорогие, а футболка ― очень брендовая.

Готовить угощение его не допустили, усадили на диван в комнате, служившей и спальней, и кабинетом, а теперь вдобавок и гостиной. Маша утащила торт и Виталия с пакетами на кухню, Антон принялся двигать мебель, чтобы уместиться вчетвером за столом. Старик любовался им и не мог отделаться от мысли, что это ему снится. Достаточно закрыть глаза или просто моргнуть, и наваждение исчезнет.

Но нет, гости пришли вовсе не во сне. Виталий притащил с кухни найденную где-то скатерть, которой старик лет десять не пользовался, вторым заходом ― тарелки и приборы, третьим ― блюда с колбасно-сырной нарезкой, бутербродами с красной икрой, овощами. Потом Маша принесла разрезанный на идеально-одинаковые «сектора» торт. Последним заходом Виталий доставил откупоренную бутылку коньяка и стопки. Постоял, почесал за ухом.

– Как бы еще одно посадочное место организовать…

Старик спохватился.

– На балконе табурет! Я сейчас…

Подняться с дивана ему не позволили. Виталий выскочил из комнаты, вернулся с табуретом, плюхнулся на него. Тут же взялся за бутылку ― разливать.

Коньяк был вкусным, мягким, старик прежде такого не пробовал. Вряд ли его «заначки» хватило бы на подобный напиток. Когда они выпили по второй и закусили, Маша заговорила:

– Вениамин Сергеевич, а вы знаете, мы до сих пор в походы ходим. Вдоль побережья, по вашим тропам. На два-три дня, с палатками. Как Антон из рейса приходит, так и выбираемся.

Штурман махнул рукой, посетовал:

– Отвалились почти все за последние годы. У каждого своя жизнь, заботы. Только мы трое из всего кружка держимся.

Маша внимательно смотрела на него, словно ждала продолжения. Не дождалась, стрельнула взглядом в Виталия и, когда тот потупился, призналась:

– Вениамин Сергеевич, простите нас, пожалуйста. Мы о вашем юбилее случайно узнали. Позавчера, когда из похода возвращались, мальчика на пляже нашли. Он с обрыва упал, ногу повредил. Людей рядом никого, и телефона у него при себе нет. Я не представляю ― как это, без телефона? А звали мальчика Вениамин, редкое имя. Вот мы вас и вспомнили, решили проведать. Но вчера воскресенье было, школа закрыта, адрес ваш узнать негде. Поэтому мы сегодня пришли.

Она виновато развела руками. Старик смотрел на нее, на мужчин, и чем дальше, тем больше убеждался ― это сон, так не бывает. В конце концов крепко зажмурился. Он и ущипнул бы себя, но постеснялся. Когда открыл глаза, гости смотрели на него встревоженно.

– А мальчик? Что с мальчиком стало? ― спросил старик.

Антон пожал плечами:

– Подняли его наверх, Машка попутку до города поймала. Такой дядька бравый попался, офицер-отставник, согласился отвезти в травмпункт без всяких вопросов. На старой «волжанке» ездит, «двадцать первой», представляете? Но древность не древность, а прет, что твой внедорожник. Нам мальчишку и к трассе нести не пришлось, прямо по степи к самому обрыву подкатил.

Виталий шмыгнул носом, вставил и свое слово:

– Только мы впопыхах номер телефона у дядьки спросить забыли. Узнать, что с пацаном, как довез.

– Довез… ― прошептал старик.

Лица учеников вдруг начали расплываться, слезы, не удержавшись в глазах, побежали по щекам.

– Вениамин Сергеевич, вам нехорошо? ― В голосе Маши явственно звучала обеспокоенность.

Старик вытер рукой слезы, отрицательно качнул головой. Потянулся к стопке.

– Давайте, за вас, ― предложил. ― За вас всех.

Антон первым понял. Едва Виталий наполнил стопки, поднял тост.

– За всех ваших учеников, Вениамин Сергеевич!

Старик кивнул благодарно. Он ошибся, жизнь прожита не зря.

Все ― не зря.

Желания и редкие чудеса

Майк Гелприн

Иногда, крайне редко

Стас Белов, 18 лет, Некрасовка, Москва, без определенных занятий

Мира два. Один, тесный, серый и вонючий, называется квартирой. Второй, огромный и цветной, не называется никак, но я для себя окрестил его Залесьем. Возможно, оттого что моя резиденция разбита на лесной опушке. А может, и по другой причине, не знаю точно.

В квартире, кроме меня, живут карга, курва, малолетка и Толян.

Карга очень старая, слюнявая и сварливая. От нее смердит затхлостью и лекарствами. Курву и Толяна она ненавидит. Малолетку любит. Мною брезгует. Карга ― моя бабка по курве. Так однажды сказал Толян.

Курва рыжая, толстая и неопрятная. От нее пахнет потом, перегаром, табаком. Зато она добрая. И всех любит, даже каргу и меня. Курву Толян зачастую зовет Машкой, иногда Муркой. Она наша с малолеткой мама и ишачит на заводе за деньги.

Малолетка красивая. Она пахнет утром, травой, дождем. Меня малолетка жалеет и называет Стасиком. Толяна она боится, потому что тот, когда курвы нет, распускает грабки. Малолетка ходит в школу и мечтает, как окончит, от нас сбежать. Она младше меня на год и родилась как раз, когда папаша загремел на пожизненное.

Толян весь в наколках. Они у него везде, лишь на жопе нету. Он нигде не работает, только матерится, бухает и распускает грабки. Он всех ненавидит, а меня в особенности за то, что все время молчу и обосцываю стульчак. Называет Гребаным аутистом, Придурком и хочет сбагрить в дурдом, но курва не позволяет.

В Залесье, кроме меня, живет колдунья. Я ее ни разу не видел, но знаю, что она есть. Колдунья злобная и хочет меня убить, но моя резиденция неприступна, и внутрь охранного периметра ей не проникнуть.

Еще в Залесье бывают пленники. До вчерашнего дня их побывало шестеро, один за другим. Каждый пленник бродил по миру и искал из него выход. Потом помирал. Выхода из Залесья нет. Есть водопады и лабиринты. Горные пики и пещерные города. Леса, джунгли и сельва. Диковинные цветы и сочные плоды. Ягоды и коренья. Радуги и туманы. Драконы и ящеры. Саблезубые тигры и пещерные львы. Волчьи стаи и бизоньи стада. Рыбы и птицы. Всё есть. Нет только выхода. Ни для кого, кроме колдуньи и меня.

Седьмого по счету пленника я увидел вчера на закате. Заблудившегося в лесу тощего, белобрысого и очкастого маменькиного сынка в красной тужурке. Корзинку с грибами он давно бросил и метался теперь в нарождающихся вечерних сумерках между деревьями, охваченный паникой, как раньше его предшественники. Я дождался, когда стало совсем темно и выдохшийся очкарик, опустившись на пень, принялся реветь. Тогда я раскрыл перед ним входную дверь. Оттуда полыхнул свет, повеяло теплом, дымом костра и пряностями. Очкарик вскочил, секунду поколебался и бросился в проем. Я захлопнул дверь у него за спиной.

* * *

Артем Головин, 36 лет, Печатники, Москва, старший группы Лиса-4 поисково-спасательного отряда «Лиза Алерт», позывной Леший

Контрольный пункт разбили в шести километрах к юго-востоку от станции Черусти. Здесь обрывался единственный, стелющийся вдоль лесной опушки проселок, и начиналось бездорожье.

Я прикатил за полчаса до сбора в полной темноте. Напарники ― грузный, наголо бритый Константин Петрович, позывной Старик, и грудастая, крепкая, мужиковатая Тамара, позывной Томка, выскочили из машины прежде, чем я заглушил двигатель. Минуту спустя мы разобрали снаряжение и потопали к месту сбора. Здесь в свете фар видавшего виды внедорожника уже сосредоточились два десятка спасателей. Еще полсотни были в пути, их ждали с минуты на минуту.

Я знал почти всех и знал, кто чего стоит. Знал, кто, не стыдясь напарников, плакал от счастья, приняв сообщение «Стоп! Найден. Жив». И кто ревел от горя, приняв «Стоп! Найдена. Погибла». От настоящего горя, не напускного, хотя погибшую девочку не знал и видел лишь ее последнюю прижизненную фотку.

Это были особые люди, странные люди, неприкаянные. Такие же, как я. Те, кто где бы ни находился и чем бы ни был занят, по звонку координатора бросал все, хватал снаряжение и мчался к месту сбора на поиски пропавших детей, подростков и стариков. Те, кто безостановочно гнал джип за МКАД, тормозя по пути лишь для того, чтобы подобрать напарников. Столь же безрассудных и, как правило, неприспособленных, неустроенных, разведенных, уволенных за прогулы неудачников и недотеп.

– Родненькие, найдите его, ― заклинала мечущаяся от спасателя к спасателю бабка, расхристанная, заполошная, в ветхой штопаной кофте. ― Не дайте старой наложить на себя руки! Выручите, спасите! Умоляю: отыщите его!

Пропавшего тринадцатилетнего тощего, белобрысого и очкастого пацана звали Игорем. За грибами он отправился из близлежащего села вчера утром. На пару с бабушкой, той самой, что сейчас молила найти внука еще не сформированные спасательные группы.

Вчера в одиннадцать утра Игорь перестал откликаться на зов. К двум пополудни обезумевшая от горя старуха отчаялась его искать и к четырем вернулась в село. В пять заявление о пропаже ребенка принял участковый. В шесть его принял дежурный оператор горячей линии отряда «Лиза Алерт». В восемь координаторы завершили предварительный сбор информации. Пять минут спустя сообщение высшей категории срочности приняли добровольцы. В восемь двадцать семь я прыгнул за руль. В девять пятьдесят подобрал Старика, в десять сорок четыре ― Томку. Наш четвертый, Коля Васильев, позывной Василек, еще не оправился от травмы в сломанных месяц назад на поиске ребрах, поэтому в три тридцать утра мы прибыли к месту сбора неполной группой.

– Внимание, ― заглушил старушечьи мольбы усиленный мегафоном голос координатора. ― Кинологи запаздывают: поломка в пути. Начинаем без них. Разбиться на группы! Старшие групп подходят по одному. Лиса-1!

Здоровенный, нечесаный и небритый Армен Геворкян, позывной Ара, шагнул вперед. Три минуты спустя он получил ориентировку и карты местности с выделенным группе поисковым квадратом. Четверо спасателей отвалили в сторону. Ара отстранил рвущуюся целовать ему заросшую буйным волосом ладонь старуху, гаркнул «Пашлы!», и четверка рванулась вдоль опушки к означенному на карте крестом входу в лесной массив.

Через десять минут настала моя очередь.

– Лиса-4, старший Леший, ― доложил я координатору. ― У меня неполная группа, Василек временно выбыл. Нуждаюсь в замене.

– Принято, ― координатор коротко кивнул. ― Возьмешь новичка.

– Принято.

Ситуация была штатной. Неполные группы укомплектовывались новичками, теми, кто выходил на поиск впервые и у кого постоянных напарников еще не было. Иногда новичка назначали в придачу и к полной четверке. Несмотря на неминуемое замедление и усложнение поиска, старшие никогда не отказывались: новобранцев необходимо было учить. Пройдет год-другой, и половина из них отвалится, но оставшиеся образуют новые группы. А значит, у пропавших, заблудших, исчезнувших шансы на спасение увеличатся.

– Настя, ― представилась шагнувшая в свет фар из вязкой темноты утренних сумерек ладная, светловолосая девушка лет двадцати. ― Позывной Сибирячка. К поиску готова.

– Все, все, официоз закончился. ― Я улыбнулся Насте, махнул рукой и крикнул: ― Пошли!

– Знакомимся на ходу, ― облапила новенькую за плечи Томка. ― Я Тамара. Дедка можешь называть Стариком, он отличный дедок, славный. Старшего мы зовем Лешим, в основном за портрет лица.

– На свой портрет взгляни, ― недовольно буркнул я. ― Тоже мне амазонка.

Девушки прыснули. Старик высказался в том смысле, что, будь он помоложе, на портреты бы не посмотрел, а вот прям женился бы на обеих, и я приказал прибавить ходу. До места, обозначенного на карте крестом, оставалось с полчаса быстрым шагом. Там нам всем станет не до шуток. На проческу квадрата пятьсот на пятьсот метров уйдет весь день. На тщательную проческу, с заглядом под каждый камень, каждую корягу и каждый куст. Это в том случае, если смс «Стоп! Найден…» не поступит раньше. И лишь одному богу известно, каким будет третье слово в нем: «Жив» или «Погиб». Если же отбой не придет, мы продолжим поиски назавтра, уже в новом квадрате. И будем продолжать всю неделю ― до тех пор, пока у парнишки все еще остаются теоретические шансы на жизнь. Бывало, пропавших находили живыми на шестой день поиска. Бывало, и на седьмой: обессилевших, потерявших сознание от боли, со сломанными ногами или руками, но все еще дышащих.

На восьмой день поиски на местности прекращались. Но не сам розыск. Потерявшиеся и не найденные в «Лизе Алерт» считались живыми. И иногда, крайне редко, случалось чудо.

Два года назад мне на сотовый позвонила мать так и не найденной потеряшки. Через час она, изможденная, истончавшая от горя, заходясь в истерике, кричала мне в лицо:

– Даша жива, я знаю! Ее видели. Трое свидетелей, в Псковской области, в глуши. Полиция отказалась. МЧС-ники отказались. Все отказались. Прошу вас! Я заплачу! Все отдам! Все, что есть!

Полторы недели спустя, в ноябре, Василек ногой вышиб входную дверь, и мы вчетвером ворвались в избу, ветхую, на отшибе обезлюдевшей деревни. Опухший от пьянства и дури садист, что держал в погребе пропавшую в августе четырнадцатилетнюю девочку, вскинулся нам навстречу с ножом. И тогда грузный, наголо бритый бывший морпех, позывной Старик, не раздумывая, всадил ему в лоб пулю из наградного «макарки». Потом был суд, и условный срок, и мать спасенной, сующая в руки Старику перетянутую скотчем пухлую стопку стодолларовых купюр. И он сам, бросивший скупо: «Оставь при себе, девочка. «Лиза Алерт» мзды не берет…»

В пять пятнадцать утра поисковая группа Лиса-4 достигла точки входа в лесной массив. В шесть ноль две ― восточной границы закрепленного за группой квадрата. Мы рассыпались в цепь и приступили к проческе.

* * *

Анастасия Юденич, 20 лет, общежитие МСГУ, Ярославское шоссе, Москва, студентка второго курса

Мы искали пропавшего в лесу мальчика семеро суток. Мы не нашли. Ни его самого, ни его тела. На второй день Лиса-6 обнаружила лукошко с успевшими зачервиветь сыроежками. На третий в шести километрах к западу Лиса-2 нашла очки с выбитым правым стеклом и треснувшим левым. На четвертый кинологическая группа обнаружила лесную поляну, на которой следы пропавшего обрывались. Поляна оказалась в нашем квадрате, и Лиса-4 вместе с кинологами осмотрела ее.

– На этом пне он сидел, ― буркнул поджарый, коротко стриженный парень с овчаркой на поводке. ― Пришел с юго-запада, беспорядочно кружил по поляне, потом, видимо, обессилел. Исходящих следов нет. Здесь он исчез. Будто под землю провалился.

– В прошлом году такое было, ― задумчиво проговорил Леший. ― Помните Аню из Западного Бирюлева? Тоже в лесу. В двух километрах от дома. И тоже будто сквозь землю.

– Не нашли? ― на всякий случай спросила я, хотя ясно было и так.

– Не нашли. Но не теряем надежды на чудо.

Чудо… Для меня его не случилось. В позапрошлом июне мой младший брат Олег пропал в тайге, в десяти километрах южнее Ягодного. Вместе с ним пропали два одноклассника, всем было по одиннадцать лет.

– Клад Колчака искать пошли, ― утирая слезы, сказала соседка тетя Клава, мать пропавшего вместе с Олегом Егорки. ― Начитались глупостей в интернете.

Мы вышли на поиски всем поселком. Тайгу прочесывали трое суток, ночуя на привалах у походных костров. На четвертый день Егорку с Ринатом, едва живых от переохлаждения и голода, нашли. Никогда не забуду, как старый таежный охотник по кличке Душегубец, бывший уголовник, отмотавший пятнадцатилетний срок за двойное убийство и оставшийся на поселение, выносил пацанов на руках. Разбойничье, хищное, рябое лицо Душегубца перекосилось то ли от злости, то ли от радости, не поймешь.

– Отвалите, падлы, ― сипел он хлопочущим вокруг односельчанам. ― Сам нахрен нашел, сам нахрен и дотащу. Отцепитесь, сказал!

Олега так и не нашли.

– Вечером было, ― утирая сопли, наперебой рассказывали спасенные пацаны. ― Страшно было, темно, дождь хлестал, потом кончился. Олега по нужде отошел. Вдруг как сверкнуло что-то! И завоняло чем-то, вроде как печеными яблоками. Или, может, брагой. И жар вдруг накатил и сразу исчез. Мы кричали, аукали, звали его. Не отозвался Олега. Ни разу.

– Жив он, ― день спустя прошамкала старуха Акимовна, про которую люди поговаривали, что ведьма, и обходили стороной. ― Пока жив еще. Его ирод поганый, бесовское отродье, в свою обитель затащил.

– Какой ирод, в какую обитель? ― рявкнул отец. ― Говори, ну!

– Ты ж, Ермолай, в бесов не веришь, ― проскрипела Акимовна.

– Я теперь во что хошь поверю. Ну!

– Есть один, ― поджала губы старуха. ― Далеко где-то. Где, не вижу. Мож, в Синегорье сидит, мож, в Магадане, мож, во Владике. Не от мира сего. Господь его обделил, а лукавый приветил и поганым даром наградил. Он не один такой, есть и еще. Телом у нас живет, на белом свете. А душой поганой у себя. В урочище своем.

– В каком еще урочище? ― заорал отец. ― Ты что плетешь?!

– Что знаю, то и плету. Туда никому ходу нет, только такие, как я, сквозь стены видят. Он туда малолетних затаскивает. Завидует им потому как. Затащит кого и мытарит, пока тот не помрет. Страшно там, душа-то у ирода черная.

– И чего? ― гаркнул отец. ― Чего делать-то?

– Ничего тут не поделаешь. Ирода если только найти. Но где ты его найдешь. Выхода из черной обители нет. Стены глухие. Двери все заколочены. Внутри разная нечисть, дрянь всякая. Зверье, змеи болотные, ядовитые грибы, лихорадка.

Я пришла к Акимовне еще один раз. Через неделю после того, как от горя истаяла и умерла мама и ушел в страшный одинокий запой отец. За два дня до того, как улетела в Москву, потому что было все равно куда ― лишь бы подальше.

– Все, Настасья, ― прошамкала старуха. ― Отмучился раб божий Олег Ермолаевич, царствие ему небесное. Сгубил его ирод. Как и других, что до него были.

* * *

Стас Белов, 18 лет, Некрасовка, Москва, без определенных занятий

Наутро ни с того, ни с сего сдохла карга.

– Отмучилась сволочь старая, ― радовался Толян, когда два здоровенных лба уложили каргу на каталку и вытолкали за дверь. ― Сопли подберите, дуры, ― гаркнул он на жмущихся друг к дружке курву и малолетку. ― Ей там лучше будет. А нам тут без нее. А ты, Гребаный аутист, чего лыбишься? Теперь как стульчак обосцышь, сам смывать будешь, урод. Или я тебя в твои сцаки мордой.

Вечером Толян с курвой упились вдрызг.

– Скорее бы, ― жаловалась мне под доносившийся с кухни раскатистый храп малолетка. ― Окончу школу и сбегу. Все равно куда. Все равно к кому, лишь бы отсюда прочь. Тебя только жалко, Стасик. Помрешь ведь. Пока бабушка была жива, заботилась, как могла. А теперь…

Я, как обычно, смолчал. Говорить я перестал пяти лет от роду, когда понял, что жить молчуном лучше. Заговорил всего раз ― с доктором, к которому курва однажды меня привела. До сих пор себе этого не прощу. Доктор мне понравился: он казался заботливым, добрым и часа два подряд интересовался моими делами. Ему я, глупец, сказал о Залесье. В двух словах всего-то и сказал. А потом корчился полгода на больничной койке от уколов, водных процедур и оплеух, которыми награждали меня санитары. Залесье пытались вытравить из меня, выколотить, смыть. Им не удалось. Залесье осталось.

С тех пор я не проронил ни слова. Книжки читал, одну за другой. В солдатиков играл. В паровозики. Из кубиков замки строил. Я и сейчас, бывает, читаю и играю сам с собой. Но редко, потому что все чаще ухожу из вонючей и тесной квартиры в Залесье. Там нет ни брани Толяна, ни визга курвы. Там я никого не боюсь и делаю, что хочу. Там я живу. Беззаботно и радостно ― так, как маменькины сынки и доченьки, довольные, ухоженные, изнеженные и сытые живут здесь.

– Жалко бабушку-то? ― размазывала сопли по щекам малолетка. ― Хотя что это я ― ты ведь не умеешь жалеть. Я иногда завидую.

Я, как всегда, не ответил. Жалеть я и вправду не умел. Даже пленников, хотя в Залесье они становились такими же забитыми, робкими, трясущимися от страха, корчащимися от боли, как и я, когда Толян меня лупцевал кулаками по лицу или охаживал ремнем за то, что я бессмысленная обуза.

На третий день каргу зарыли в землю. Пока курва с Толяном и малолеткой отирались на кладбище, я бездельничал в резиденции. С ленцой наблюдал за придурками с собаками и без, толпящимися у запертого входа в тщетных поисках пропавшего очкарика. И так же лениво гонял того по зарослям и буреломам. Изнеженный, трусливый недотепа то обмирал от ужаса при малейшей опасности, то сломя голову пускался от нее наутек.

Жить ему оставалось недели две, если не надоест мне раньше.

* * *

Артем Головин, 36 лет, Печатники, Москва, старший группы Лиса-4 поисково-спасательного отряда «Лиза Алерт», позывной Леший

Мы не нашли. Всякий раз, когда такое случалось, мне нестерпимо хотелось напиться. Так, чтобы не снился куст можжевельника, под которым лежал пропавший ребенок и под который я по халатности не заглянул. Так, чтобы не вспоминать об истории восьмилетней давности, после которой я, борзой ментовский опер, написал заявление об отставке.

Оперативная группа тогда сбилась с ног, разыскивая пропавшую с детской площадки среди бела дня пятилетнюю девочку. Мы вшестером шерстили район, опросили с полтысячи свидетелей и соседей, обшарили сотни хаз, малин, гаражей, чердаков и подвалов. Девочка как в воду канула, так же как уведший ее с собой мужик в плаще и надвинутой на глаза шляпе. Мы не нашли.

Замученную, едва дышащую девочку вынесла на руках грудастая, мужиковатая спортсменка, бывшая чемпионка страны в лыжной гонке и в эстафете. Вынесла из ничем не примечательной холостяцкой квартиры, где рядом с оглушенным растлителем-педофилом лежал зарезанный напарник.

Спортсменку, добровольца поисково-спасательного отряда «Лиза Алерт» звали Тамарой, позывной Томка.

– Эх вы, ― презрительно бросила она, когда скорая со спасенной девочкой, врубив сирену, умчалась прочь. ― Опера сраные.

Месяц спустя вместо убитого на поиске в паре с Томкой вышел я…

Пить я не стал. Вместо этого подключился к Сети и на форуме «Лизы Алерт» в теме «Пропал Орехов Игорь, 13 лет, с. Власово, г. о. Шатура, МО» оставил стандартную запись: «Леший, Сибирячка, Томка, Старик дома». Подпись понизу с номером моего телефона: «На связи 24 часа в сутки, 7 дней в неделю, 365 в году» добавилась автоматически.

Звонок раздался наутро, едва я разлепил глаза.

– Мне сказали, ― сбивчиво заговорили на другом конце линии. ― Посоветовали… Это Орехова, Зина. Мама Игоря. Сказали к вам. У меня информация. Очень вас прошу… Чрезвычайной важности.

Я встретил заплаканную, чудом держащую себя в руках Зину Орехову через час, на набережной у Таллинского парка. Еще через десять минут усвоил «информацию чрезвычайной важности». Она была заведомой липой, эта информация ― банальной мистической ерундой, которой в «Лизе Алерт» пренебрегали. Всякого рода паранормалы изрядно осложняли нам жизнь, потому что отчаявшиеся родители пропавших детей сплошь и рядом принимали исходящую от экстрасенсов и колдунов запредельную чушь за чистую монету. На этот раз информация исходила от ясновидящей. То ли гадалки, то ли знахарки, утверждающей, что Игорь жив.

– Она поклялась, ― утирая глаза, лепетала несчастная Зина. ― Что живой. Что в смертельной опасности. Что еще, может быть, неделя, не больше. Что… Помогите! Помогите же мне, ради всего святого!

Скрепя сердце, я записал адрес и телефон ясновидящей и обещал разобраться. Давя в себе жалость и сострадание, долго смотрел удаляющейся Зине вслед. Тратить время на визиты к шарлатанам неписаным Уставом отряда «Лизы Алерт» запрещалось. Я и не собирался его тратить, но внезапно вспомнил историю нашей новенькой, Насти Юденич, позывной Сибирячка. Рассказанной в двух словах, пока я подбрасывал ее к студенческой общаге на Ярославском шоссе по окончании поиска. Поскольку дело касалось напарницы, эту историю, в отличие от прочих того же толка, мимо ушей я не пропустил. Досадливо вздохнув, я набрал Настин номер.

* * *

Анастасия Юденич, 20 лет, общежитие МСГУ, Ярославское шоссе, Москва, студентка второго курса

Со старой Акимовной у этой рослой, черноволосой и черноглазой красотки по имени Злата не было ничего общего.

– Хотите верьте, хотите нет, ― сказала Злата, подвинув ко мне налитую до краев из пузатого самовара чайную чашку. ― Моя мать была ясновидящей. Колдуньей, если вам будет угодно. Моя бабка тоже. И прабабка. И пра-пра… Я вижу этого… Этого… у меня язык не поворачивается назвать его человеком.

– Ирод поганый, бесовское отродье? ― процитировала я Акимовну.

Злата помолчала, затем проговорила, пригубив чай:

– Так сказала бы моя бабушка. Или даже мама, когда практиковала в молодости. Но не я. Бесы и черти тут ни при чем. Иногда рождаются люди, а скорее, нелюди, обладающие особыми способностями. С детских лет, почти с рождения. Их мало, очень мало, но они были во все века. Природа обделила их внешностью и житейским умом. Но взамен позволила взрастить в себе нечто иное. Нечто черное, страшное, неподвластное обычному человеку. Особую ауру, позволяющую уйти за пределы нашего мира. Возможно, в четвертое измерение. Или в пространственно-временную капсулу, в которую хода нет, если только нелюдь в нее не затащит.

– Но если нет хода, ― не поняла я, ― то как вы…

– Как я об этом знаю? ― прервала Злата. ― Боюсь, вам не понять, я и сама не до конца понимаю. Но я вижу его и созданный им мир. И вижу временных обитателей этого мира, пока те еще живы.

– Хорошо, ― твердо сказала я. ― Где нам его искать?

Ясновидящая пожала плечами.

– Не знаю. Он может быть где угодно. Не слишком далеко от входов в свой мир, но и не близко. Он еще подросток. Уродливый, нелюдимый, замкнутый в себе социопат. У него серьезные отклонения психики. Ищите. Только помните: у вас мало времени. Очень мало. Те, кого нелюдь затаскивает в свое обиталище, долго не живут.

Я кивнула, положила на стол конверт с пятью тысячными купюрами ― плату за визит, все, что у меня было. Затем поднялась.

– Последний вопрос, ― бросила я, стараясь звучать бесстрастно. ― Допустим, мы найдем его. Что нам с ним делать?

Ясновидящая вскинула на меня взгляд.

– Выход лишь один, ― медленно, чеканя слова, проговорила она. ― Нелюдя надо убить. Физически уничтожить. Но кто-то при этом должен находиться там. У входа в его логово. Чтобы успеть вытащить жертву, когда оболочка его мира распадется.

Вечером мы вчетвером собрались в кафетерии на Арбате. Трое напарников, сосредоточенные, насупившиеся, выслушали меня. Бывший морпех, бывшая спортсменка и бывший мент. Когда я закончила, все трое долго молчали. Затем Леший сказал с досадой:

– Ну и чушь, прости господи. Всякого ожидал, но такого…

– А если не чушь? ― азартно отозвалась Томка. ― На поиске ты сам напомнил про девочку из Западного Бирюлева. При схожих обстоятельствах пропавшую и, кстати, неподалеку от того места, где Игорь. Отец девочки тогда тоже ходил к ведьме или к кому он там ходил. И та уверяла его, что дочь жива.

Леший досадливо покрутил головой.

– Ну допустим, ― сказал он. ― Чисто гипотетически допустим, что это все не бред сумасшедшего. Предположим, я подключу оперов. По старой дружбе они не откажут. Прошерстят московские психдиспансеры и найдут сотню-другую подходящих кандидатур. И что дальше? Может быть, нам их передушить? Всех, для верности.

– Почему всех? ― выпалила я. ― Мы попросту покажем фотографии Злате. Она говорила, что видит этого человека.

– Нелюдя, ― поправил Старик.

– Пускай нелюдя. Раз видит, сумеет и опознать.

– Хорошо, ― Леший кивнул. ― Допустим, она опознает. Ткнет пальцем в кого-нибудь наугад. Что дальше? Мы удавим его или заколем? Ни в чем, судя по всему, не повинного несчастного психа? Взяв на веру слова явной шарлатанки, возьмем его жизнь? И сами потом сядем? Так ты хочешь?

– А если гадалка или кто она там сказала правду? ― Томка задумчиво побарабанила пальцами по столешнице. ― Выходит, не поверив ей, мы все равно убьем? Только не этого гада, а ни в чем не повинного пацана? Так получается?

Я оглядела их по очереди, одного за другим.

– Леший, найди его, ― попросила я. ― Пожалуйста. И отдай мне. Вы знаете друг друга давно. Я новичок. Такой, как он, два года назад замучил моего брата. Поэтому я одна все сделаю, на вас мой грех не падет.

Они вновь долго молчали. Затем Старик сказал твердо:

– Так, девочка, у нас не делается. Вместе заварили кашу, вместе и расхлебывать будем. Найди его, Леший. Девчонок отправим в лес и вдвоем сделаем. Убивать, конечно, не станем. Но спросим с него. Так спросим, чтобы он ответил.

* * *

Стас Белов, 18 лет, Некрасовка, Москва, без определенных занятий

Утром, едва курва ушла на завод, а малолетка в школу, Толян отметелил меня, отволок в туалет и окунул лицом в унитаз. Теперь, когда с нами не жила больше карга, он распускал грабки чуть ли не каждый день.

– Жри, придурок, ― шипел Толян. ― Аутист гребаный, свинья. Когда ты наконец сдохнешь, курвяк?

Я, как всегда, молча стерпел и, едва Толян выдохся, ушел в Залесье. До полудня забавлялся злоключениями бедолаги-заморыша. Я загонял его в топи и буреломы, спускал на него волчью стаю, натравливал драконов и змей. Пленник уже едва переставлял ноги, от былой прыти не осталось и следа.

– Когда ты наконец сдохнешь, курвяк? ― словами Толяна мысленно спрашивал я жалкого заморенного маменькиного сынка. ― Придурок гребаный, тупая свинья.

За развлечением я не заметил, как вернулась из школы малолетка, и на несущиеся из гостиной крики и шум возни внимание обратил не сразу.

– Стас, ― пробил меня наконец истошный, надрывный крик малолетки. ― Стас, помоги! Стасик!

Нехотя я поднялся на ноги и двинулся на зов. На пороге остановился. Малолетка с разбитым в кровь лицом полуголая лежала на полу навзничь. Татуированная туша Толяна нависала над ней. При виде меня Толян вскочил на ноги.

– А ну пошел нахрен, гаденыш, ― заорал на меня он. ― Чтобы духу твоего, вонючка, здесь больше не было!

Малолетка метнулась в сторону, на карачках припустила прочь, отсвечивая голой задницей.

Я пожал плечами и вернулся к себе…

– Спасибо, Стасик, родной, ― причитала час спустя малолетка. ― Еще чуть-чуть, и этот гад бы меня изнасиловал. Если б не ты…

Я, как обычно, смолчал. Что такое «изнасиловать», я представлял из каких-то давным-давно читанных книжек. Ничего страшного, как по мне, в изнасиловании не было. Мордой в унитаз гораздо унизительнее и противнее.

– Пригрозил, если скажу маме, убьет, ― не унималась малолетка. ― Он и вправду убьет. Зарежет, видел его выкидуху? Что ж мне теперь делать, Стасик, а? Что делать-то?

Мне было совсем не жаль малолетку. Мне никого было не жаль. В том числе и себя. Но на этот раз молчать я не стал, сам не знаю почему. Я разлепил губы и выдавил из себя первые за множество лет слова:

– Пусть только попробует, гнида.

* * *

Артем Головин, 36 лет, Печатники, Москва, старший группы Лиса-4 поисково-спасательного отряда «Лиза Алерт», позывной Леший

Рослая, чернявая шарлатанка листала фотографии из собранной операми стопки на манер цыганской гадалки, тасующей карточную колоду.

– Вот он. ― Чернявая прекратила наконец тасовать и щелчком запустила по столешнице выдернутый из стопки снимок.

С фотки недобро глядел на меня лопоухий и лупоглазый урод, похожий на обиженную, недовольную жизнью обезьяну. «Станислав Белов, ― прочитал я на обороте. ― Филиал № 3 психлечебницы № 13, Волжский бульвар 27, Некрасовка, Москва».

– Красавец. ― Я поднялся на ноги. ― Сколько с меня?

– Нисколько, уже уплачено. Вы ведь мне не верите?

– Ни на грош, ― признался я.

– Напрасно.

Я не стал спорить и убрался вон. Я на самом деле ничуть ей не верил, но данное слово следовало держать, и я погнал джип в Некрасовку. Разыскал местного участкового, сдоил с него информацию. Час спустя я поделился ею с напарниками.

– Станислав Иванович Белов, восемнадцати лет от роду. Проживает с матерью, отчимом и младшей сестрой. Отец осужден на пожизненное за тройное убийство с отягчающими. Мать мотала два срока за воровство. Отчим тоже та еще сука, клейма ставить негде. Выдающаяся, в общем, семейка. Сестрица только не при делах. Надо понимать, молодая еще, потом наверстает.

– А сам он? ― осведомился Старик.

– Вот насчет самого информации почти нет. Страдает аутизмом и латентной шизофренией. Полгода провел в лечебнице, потом выписали. День-деньской сидит взаперти, в четырех стенах. Чем занимается, неизвестно.

– Это как раз известно, ― выпалила Сибирячка. ― Детей мучает.

Я крякнул с досады.

– Пока не пойман, не вор. Значит, так: Тамара, возьмешь мое корыто и вместе с Настюхой дуйте на объект. Чтобы к утру были на месте! Поляну ту с пнем найдете?

Томка кивнула.

– Не волнуйся, найдем.

– Хорошо. Как прибудете, кинете смс, мы со Стариком сразу начнем. И это… поосторожнее там.

– Что ж так? ― не удержалась от сарказма Настя. ― Чего осторожничать, если все это бред сумасшедшего? Ты же в бесовщину не веришь.

Я помолчал. Затем признался:

– Не верю. В бесовщину нет. Но я верю в чудеса. В то, что они случаются. Иногда, крайне редко, но бывают.

* * *

Анастасия Юденич, 20 лет, общежитие МСГУ, Ярославское шоссе, Москва, студентка второго курса

Меня колотило дрожью с самого утра. Стояло тихое, ласковое бабье лето, и лес был спокойным и строгим, и мягко стелилась под ногами покорная увядающая трава, а меня крутило от нетерпения и острого ощущения надвигающейся опасности.

– Что с тобой? ― встревоженно спросила усевшаяся на тот самый пень, за которым терялись следы пропавшего, Томка. ― За мужиков волнуешься? Напрасно. Леший и Старик люди тертые, за просто так не подставятся.

– За нас, выходит, ты не беспокоишься? ― спросила я.

– А за нас-то чего? ― Томка пожала плечами. ― Где псих, и где мы. Сидим, ждем. Если случится что, Леший нам сообщит. Только ты уж прости, подружка, что тут может случиться?

– Не веришь? ― вопросом на вопрос ответила я.

– Да как тебе сказать. Я как Леший. В хорошее верю. В дерьмо всякое ― нет.

– Это потому…

Я не успела закончить фразу. Метрах к пятнадцати к востоку лесная опушка вдруг будто треснула, раздалась в стороны. Меня опалило жаром, от грохота заложило уши, и ярким светом хлестануло по глазам. Не удержав равновесия, я упала на спину, но тут же вскочила и бросилась туда, где в багровом мареве с треском валились деревья, огнем занимались кусты, и кто-то невидимый утробно ревел, будто от нестерпимой боли.

– Назад, ― орала у меня за спиной Томка. ― Назад, дура! Назад!

Я головой вперед нырнула в марево, с треском, будто паутина, разорвавшееся под напором. Перекатилась в падении, вскочила на ноги.

Вокруг меня умирал, рушился невиданный мир. Стремительно увядала трава, падали как подкошенные диковинные цветы. На северном горизонте накренился и повалился лес, на восточном, надломившись, обрушился горный пик. На западном…

Я обернулась на запад и обмерла. С разящего багряными сполохами неба на меня стремительно несся дракон.

* * *

Стас Белов, 18 лет, Некрасовка, Москва, без определенных занятий

Пленник издыхал. Он не мог уже больше перемещаться и недвижно лежал в траве, скукожившись, свернувшись в калач, будто пытался уменьшиться в размерах перед гибелью. В своей разодранной, нелепой красной тужурке он выглядел каплей крови, оброненной на зеленое сукно.

«Часа два осталось, ― по опыту определил я. ― Может, три».

Я мог бы помочь умирающему и отправить к нему ящера или тигра, но почему-то делать этого не хотелось. Я как раз пытался сообразить, почему именно, когда на пороге нарисовался Толян.

– Слышь, придурок, ― гаркнул он. ― Аутист гребаный. Сиди тут и не высовывайся, понял? Я спрашиваю: понял, сука?

Я не ответил, Толян убрался, и стало тихо. Курва, как обычно, затемно отправилась на завод ишачить. Малолетка накануне прихворнула и потому в школу не пошла ― валялась в спальне, которую раньше делила с каргой, на огороженной ширмой кушетке сразу за гладильной доской. Я намеревался побездельничать, наблюдая, как издыхает пленник, так что никуда высовываться и не собирался. Толян мог быть спокоен.

С четверть часа я то тут, то там лениво латал Залесье. Добавил деревьев туда, где прохудился лес. Повернул реку, чтобы орошала дальние луга. Проредил не в меру расплодившуюся волчью стаю. Изредка я бросал взгляд-другой на умирающего маменькиного сынка. Тот еще дышал.

Я собирался заглянуть в пещерный город проведать львов, когда в своей спальне заорала вдруг малолетка.

– Стас, помоги, ― истошно голосила она, как тогда, три дня назад. ― Стас! Ста-а-а-а-асик!

С четверть минуты я раздумывал. Затем нехотя поднялся на ноги. «Пусть только попробует, гнида», ― вспомнил я свои неосторожно сказанные слова. Малолетка продолжала орать, и я медленно, нога за ногу, потащился на голос. Пересек гостиную и ступил через порог спальни.

Из-за ширмы доносились теперь звуки возни, крик малолетки стих, сменившись на скулеж, и я подумал, что Толян, видать, ее уже изнасиловал, и надо бы вернуться к себе, но почему-то возвращаться не стал. Вместо этого я подхватил с гладильной доски утюг и рванул створки ширмы на себя.

При виде меня Толян извернулся, вскочил на ноги и махнул рукой. Я не успел понять, что произошло. Мне стало вдруг больно, нестерпимо больно. Утюг выпал и загремел по половицам. Я упал на колени, затем завалился на спину. Боль ярилась, бесновалась у меня в груди. И почему-то назойливо ввинчивался в уши дребезжащий зуммер дверного звонка.

* * *

Артем Головин, 36 лет, Печатники, Москва, старший группы Лиса-4 поисково-спасательного отряда «Лиза Алерт», позывной Леший

– Довольно, ― каркнул Старик, когда доносящиеся изнутри крики стихли. ― А ну, отойди в сторону!

Он перестал жать кнопку дверного звонка и отступил назад. Я посторонился. Секунду спустя Старик с разбега высадил ногой входную дверь. Мы ворвались вовнутрь.

Здоровенный, голый, с ног до головы татуированный бугай с раскроенным черепом лежал ничком на пороге спальни. Забившись в угол и заходясь икотой, мелко тряслась расхристанная, растрепанная девица. Замаранный кровью чугунный утюг прикорнул к стене у ее ног.

Станислав Белов, раскинув руки, лежал на полу спальни навзничь. Рукоять ножа выпирала у него из грудины. На губах пузырилась кровавая пена, но он еще дышал. Я упал перед ним на колени, рывком обернулся к Старику.

– Скорую!

Старик скривил губы. Неспешно огляделся по сторонам.

– Зачем? ― процедил он. ― Зачем скорую? Тут за нас проделали нашу работу ― этот уже не жилец. Звоним ментам и уходим.

– Постой, ― я метнулся к девице. ― Это ты? ― мотнул я головой в сторону бугая. ― Это ты его?

Девица затряслась пуще прежнего, судорожно закивала. Я сорвал с пояса флягу с водой.

– На, попей! Успокойся!

– Это я, ― прохрипел вдруг с пола умирающий аутист. ― Не она, это я его, гниду. На меня все валите, понял, ты? На меня…

Через три минуты он испустил дух.

* * *

Анастасия Юденич, 20 лет, общежитие МСГУ, Ярославское шоссе, Москва, студентка второго курса

Дракон наискось, сверху вниз несся в атаку. Томка вывернулась у меня из-за спины, вскинула травмат, выпалила в упор. Миг спустя дракон обрушился на нее, похоронил под собой. Я шарахнулась назад, споткнулась, упала на спину, приложилась затылком о камень и потеряла сознание.

Когда я пришла в себя, все было кончено. Диковинной травы и цветов больше не было. И горного пика не было. И дракона. И небо из багрового стало серым. Стояло спокойное, тихое, ласковое бабье лето. И лежала в пяти шагах изломанная, раздавленная драконьей тушей мертвая Томка.

Я бросилась к ней, в двух шагах остановилась, застыла. В двадцати метрах западнее что-то алело в увядающей траве. Мгновение спустя я поняла, что это, и метнулась туда.

Парнишка был жив. Изможденный, грязный, весь в ушибах и ранах, он все еще дышал. Я упала перед ним на колени, выдернула из-за пазухи мобильник. Трясущимися руками нашла в адресной книге номер горячей линии «Лизы Алерт».

– Здесь Анастасия Юденич, позывной Сибирячка, ― прохрипела я в трубку. ― Нахожусь в лесу, в двенадцати километрах юго-восточнее Черустей. Пропавший Игорь Орехов. Найден. Жив. Напарница Тамара Бестужева, позывной Томка, погибла. Нуждаюсь в помощи. Повторяю: нуждаюсь в немедленной помощи.

– Вас понял, ― рявкнуло в трубке. ― Высылаю людей и скорую.

– Скорая здесь не пройдет. Вертолет! Необходим вертолет.

– Понял вас. Высылаю.

Телефон выпал у меня из ладони. Я подхватила спасенного паренька, прижала к себе.

Чудеса случаются, вспомнила я. Иногда, крайне редко.

Василиса Павлова

ЧП номер семь

Эй, ну как ты кидаешь? Ну куда ты кидаешь?! Не видишь ― мимо летит? А потом будешь обижаться, претензии предъявлять: Чижик-Пыжик плохой, желание не исполнил, счастливой не сделал. Прицеливайся давай… Вот, уже лучше, монетка почти крыла коснулась. А если пригоршней мелочи сразу? Поищи, может, найдешь в кармане хотя бы штук пять, сбросишь сразу все, авось хотя бы одна меня достанет. Ну вот, я же говорил, попала точно по макушке. Молодец, утирай слезы! Ну-ка, что ты там загадала, зареванная моя? Андрея вернуть? Ох, Оксана, дурочка несчастная, никуда он от тебя не уходил. Он ведь тебе сегодня предложение хотел сделать, а ты его пилить начала, причем из-за сущего пустяка… Подумаешь, опоздал. Он кольцо тебе выбирал в ювелирке, полмагазина облазил, всех продавщиц на уши поставил. Ну и конечно, когда ты его встретила звериным оскалом, он и психанул. Тут любой нормальный мужик психанет. Ладно, не плачь, обойдется все. Да вернется он, говорю тебе, остынет и вернется! Иди домой, глупенькая, утром твой Андрей позвонит и извинится. И будете вы еще жить долго и счастливо. Не веришь? Да уж поверь. Это я тебе говорю, Чижик-Пыжик, тот, кого вы городским талисманом называете, добрый дух, между прочим.

А вот, кстати, почему Пыжик? Ладно, про Чижика понятно, птичку же в бронзе отлили, не мамонта, а вот пыжик тут при чем? Это же маленький олень, теленок малолетний. Разве я похож на теленка? Странные вы, люди, и названия даете странные.

Ну а ты, мил человек, чего шебуршишь там, наверху? Еще один ночной гость с горящим желанием? А веревка тогда зачем? Ой, гляньте, люди добрые, никак очередной собиратель монеток пожаловал! Да собирай, жалко, что ли, вон их сколько вокруг меня накидано! А сколько их в Фонтанку упало, меня не коснувшись! Только вот чтобы их достать, не веревка нужна, а водолазный костюм. Эй, ты че, дурак, что ли? Ты зачем долото и молоток с собой притащил? Да что я спрашиваю, ясно же зачем… Не монетки тебе нужны, меня от постамента решил отколупать. Ну, брат, мы так не договаривались. Ты вот объясни мне, птичке бронзовой, зачем я тебе сдался? Продать? Да кто меня, ворованного, купит-то? Утром же во всех новостях трубить начнут ― ЧП городского масштаба, пропал Чижик-Пыжик, памятник и талисман, добрый дух Питера, нашедшему премию. В пункт цветмета отнесешь? Только там тебя и ждали. Не заплатят да еще и в полицию сдадут, они хоть ребята ушлые, но под статьей из-за неполных пяти килограмм бронзы ходить не станут. Подумай, пока не поздно… ладно, понял, поздно. Аккуратнее хотя бы, хвост не повреди.

Так, ну спасибо за приятную прогулку. Пыльный мешок ― отличная альтернатива виду на осеннюю Фонтанку. Дальше что? Ты меня домой, что ли, притащил?! В седьмой раз меня похищают, а чтобы домой притаскивали, такого не помню, обычно сразу на перепродажу несут. Нет, разок было, пару дней в чулане провалялся сначала. А тут прямо домашний-домушник. Я ведь правильно угадал, вор? Ну ладно, не угадал, а распознал, когда ты меня кольцом своим железным коснулся. Я ведь не Вольф Мессинг, чтобы мысли просто так слышать, мне от человека металл-проводник нужен. Поэтому и монетки надо бросать так, чтобы хоть вскользь меня задели, иначе ничего не пойму, не считаю. Вы же странные, люди, вам как с детства внушили, что вслух желания произносить нельзя ― не сбудутся, волки услышат, так вы этому суеверию всю жизнь и следуете. Ну так хотя бы мелочь не жалели, кидали бы до попадания! А то кинут молчком и мимо, а мне гадай!

А вот скатерть постирать надо, на такой прямо стоять противно, вся в пятнах. Да, я сам тоже не идеал чистоты, хоть и талисман, но тут издержки профессии ― пыль летит, дождь, снег, коллеги-птицы следы оставляют, чтоб их… Ладно, зачем притащил-то, рассказывай? Самолюбие воровское потешить, перед дружками похвастаться ― смотрите, что упер?

Ну вот, говорю же, дурак. Ты зачем под меня бумажку сунул? Я тебе икона, что ли? Не понимаю я бумажек, нет у меня с ними родства. И теперь что, будешь ждать, когда твое желание, которое я не услышал, исполнится? Ну жди, пока не поумнеешь.

Коне-е-чно, месяц прошел, ты в том же дерьме барахтаешься, а виноват, разумеется, Чижик-Пыжик. Потому что «не работает», видите ли. Знаешь, насколько я тебя успел узнать, и не сработало бы, даже если бы у тебя ума хватило монеткой меня коснуться. Потому что жадный ты мужик и ленивый к тому же. Наверняка денег попросил, просто так, за здорово живешь. Я тебе секрет открою ― злым и жадным я не помощник. В курсе ведь, какой у меня статус? Талисман я, добрый дух. Я бы еще пошел навстречу, если бы ты для матери старенькой корову попросил или машину дров бесплатно, или тарелку спутниковую, чтобы телевизор у нее на сто каналов работал. Придумал бы, как их поселковому председателю эту мысль внушить. Или, например, работу тебе хорошую найти, чтобы со временем мать смог к себе забрать. В офис бы я тебя не устроил, конечно, а вот слесарем на завод, да с пакетом социальным, с зарплатой крепкой, чтобы на нормальную жизнь хватало…. Да ну, о чем я, разве ты такое бы загадал? А так, тебе лично, здоровому бугаю, богатство да без всякой благой цели? Чтобы шелковый халат носил, баб менял как перчатки, жрал от пуза и пил не просыхая? Да уволь, не стал бы помогать. Нет, я не в прямом смысле ― уволь… куда, опять в мешок?!

Ох, и странные вы все же, люди. На две бутылки водки меня обменять! И этот тоже хорош, интеллигент. Разве интеллигентный человек ворованное купит? Небось сразу сообразил, откуда птичка прилетела. И размер ― не карманный же я сувенир, а тяжелый, полновесный, да и бронзу ни с чем не спутаешь. А вот взял и обменял. Самолично в магазин сбегал, два пузыря ворюге купил и меня прямо с мешком забрал. Хоть бы уж вытащил побыстрее, надоело в пыльную мешковину упираться.

О, привет, пацан! И вам, уважаемый кот, тоже здравствуйте! Я хоть и бронзовый чижик, но по образу и подобию, поэтому некоторые птичьи опасения унаследовал. Ладно, знаю, что ничего ты мне не сделаешь, даже поцарапать, наверное, не сможешь, но знай ― я с тобой ссориться не хочу, держись подальше! А может, зря я так? Вон ты какой, рыжий, толстый и морда добродушная. Говорят, питомцы со временем становятся похожими на своих хозяев, хотя по пацану такого не скажешь ― худенький, вихрастый, скулы торчат и тоска в глазах. Что случилось-то, парень, поделись! Да, а вот сейчас интересно будет послушать, как тебе отец мое появление в доме объяснит?

Надо же, все правильно сказал про талисман, который приносит счастье хорошим людям, исполняет самые заветные желания. Так оно и есть, желание должно быть заветным, горящим, так, чтобы металл, который к руке прикасался, обязательно мне его тепло передал. Не температуру по Цельсию, конечно, а ментальную. Бывали случаи, когда монетки аж обжигали, едва касаясь, и уж если человек при этом был хорошим, с чистыми помыслами, ― тут уж я старался изо всех своих птичьих сил, чтобы помочь. Правда встречались «горящие» монетки и с ненавистью, пылали желаниями кого-то со света извести или гадостей наделать ― из ревности там, мести. Нет, это не ко мне, тут хоть золотом обсыпь ― выполнять такое не буду. А ведь тоже некоторые потом обижались, недоумевали, почему не сработало. Вам-то что от меня надо, люди добрые и уважаемый кот? Зачем меня в свой дом поселили?

Ну вот, решился наконец. Почему-то я так и понял, что ты, Сергей, не просто так тому домушнику за водкой бегал, не потому, что я тебе антиквариатом показался или оригинальной статуэткой с красивой легендой. Ты, выходит, в курсе моего секрета, и когда сыну обо мне рассказывал ― не шутил. Только почему ждал почти две недели, так и непонятно. Надеюсь, у тебя, взрослого человека, хватит ума не просить у меня невозможного? Думаешь, я, раз бронзовая птичка, переживаний твоих понять не могу? Догадался уже, что вам с сынишкой выпало, портрет в траурной рамке видел, да и как пацан плачет по ночам ― разве скроешь? Только не смогу я Петьке маму вернуть, не в моих это силах. Подумай хорошо, что скажешь, о чем попросишь. И монеткой не забудь прикоснуться, помнишь, я ведь мысли не слышу.

Ладно, годится. Раз ты для сына лучшей жизни просишь, тогда будем действовать. Для начала давай прикинем, сколько лет вашей пятиэтажной развалюхе? Лет пятьдесят будет, точно. Значит пора на слом, а жильцам, соответственно, квартиры в новостройках. Сделаем так, чтобы ваш дом расселили не на глухой окраине, а рядом с метро, в хорошем районе. И чтобы школа была рядом, современная, и поликлиника. В общем, жди, Сергей, официального письма и готовься к новоселью. Я понимаю, под лучшей жизнью ты не только бытовые условия подразумевал, но это первый шаг. Дальше работу тебе сменим, сможешь Петьку на море возить, компьютер ему новый купишь, а там видно будет.

Ой, да не надо меня благодарить! Я и сам, если честно, рад. Вон у Петьки глаза сияют ― нравится на новом месте, и у уважаемого кота Василия хвост трубой. Ну еще бы, такие хоромы, гуляй ― не хочу! Кстати, то, что я на новой тумбочке в зале стою, это, конечно, почетно, но вот почистить мою бронзу совсем бы не помешало, я ж зеленый весь, в патине. Говорят, гороховая каша помогает и лимонный сок. А потом можно шерстяным носком пройтись для блеска. Не слышишь ты меня, конечно, а сам вряд ли догадаешься, что Чижику-Пыжику тоже может помощь понадобиться.

Сергей, ты зачем Петьке про монетку рассказал?! Радость радостью, но я же не золотая рыбка! Ему всего десять лет, он ведь еще в Деда Мороза наверняка верит, думаешь, трудно догадаться, о чем попросит? Я понимаю, ты хотел ему про начало лучшей жизни рассказать, надежду подарить, а меня, выходит, подставил. Ну вот, так я и знал, дождался ночи и ко мне идет, на цыпочках, боится тебя разбудить. А монетка-то огнем пылает! Эх, Петька, Петька, ну не волшебник я, хоть талисман и добрый дух… Ну как я тебе маму верну?

Здравствуйте, Вероника! Нам Сергей много про вас рассказывал. Кому нам? Мне, Петьке и уважаемому коту Василию. Говорил, что вы добрая, красивая и очень умная. Насчет последнего сомневаюсь, раз вы сказали про меня: «Ах, какая точная копия!» Какая я вам копия? Невооруженным глазом же видно, что я самый что ни на есть оригинал. Но это в данном случае и неважно. Главное, будьте доброй и заботливой, пусть вас Петька хотя бы примет, а там, глядишь…

Петь, ну ты чего? Ну подумаешь, свадьба. Ты же сам Вероникины пирожки хвалил! И по математике она тебе помогла, и в цирк вы вместе ходили. А уважаемый кот Василий, между прочим, с ее колен не слазит, значит, хороший она человек, ему можно верить. Злишься? На меня? Что желание твое не исполнил? Ты погоди с выводами, может, и исполнил, только ты этого сейчас понять не можешь. Так, ты что задумал? Ты зачем меня в школьный рюкзак запихнул?!

Ой, Фонтанка…здравствуй, дом родной! Только место-то уже занято, я ведь пропал почти год назад. Конечно, мэрия копию заказала, не оставлять же город без талисмана. Теперь вон на бетонном «насесте» мой клон сидит, братишка. Надеюсь, обязанности исполняет исправно, не халтурит. А ты меня, Петька, зачем сюда притащил? Хотел на место вернуть? Или…

Да, дно Фонтанки не мешало бы почистить. Сверху, конечно, не видно, но набросано тут всякого добра и недобра ― на городскую свалку хватит. Стоп, а ведь тут и монетки есть, вон крылом одну чувствую и под подставкой две. Это я удачно приводнился. Ну-ка, что тут у нас? Что-то я по простым желаниям даже соскучился. «Пусть папа купит мне мороженое!», отлично, сделаем так, что купит. Правда, загадано почти десять лет назад, и восьмилетняя девочка уже доросла до студентки-первокурсницы, но папа же все равно будет рад купить ей мороженое. Желание-то не остыло!

А вот это уже не горит, не обязательно его выполнять. Но тут, пожалуй, порадоваться можно за хозяйку монетки, пять лет назад она загадала родить здорового малыша, а теперь у нее уже двое сыновей, нужен ли третий ― пусть сама решает, а я помогу, если рублик снова потеплеет. А это что за странная монета такая? Пять копеек тысяча девятьсот…шестьдесят первого года. Ого, какая старина! Брошена сорок с хвостиком лет назад, тогда еще меня тут и в помине не было, монетки с моста или с набережной просто так бросали. Но горит желанием, будто его вчера загадали: «Хочу вернуться в Ленинград!» Дорогая Ада Марковна, вам уже девяносто шесть, живете вы в Хайфе, с детьми, внуками и правнуками, да и Ленинграда-то уже давно нет. А желание горит! Что же мне сделать для вас, что придумать? Давайте я вас верну в тот самый город во сне, в вашу последнюю ночь на этом свете.

Все-таки спасибо тебе, Петька! Смотри, что я успел…и не обижаюсь я, не думай. У тебя все будет хорошо, там я тоже успел сделать все, что смог, дальше сами разберетесь, а мне и здесь дел хватит. Я теперь рядом с братишкой Чижиком-Пыжиком, хоть и в Фонтанке, но у подножия, а промахиваются многие. Странные вы все-таки, люди!

Эй, ну как ты кидаешь? Ну куда ты кидаешь?! Не видишь ― мимо летит?..

Мария Соловьёва

Девушка с голубым фонарем

Сейчас я даже и не вспомню, когда впервые увидел ее. Наверное, тем летом, когда отчим повез нас с мамой в Питер, знакомить с родней. Мне, подростку, тогда не было дела до захолустного полустанка, где поезд почти не притормаживает. Миниатюрная женская фигурка в синей форме воспринималась так же, как будка у семафора. Разве что в руке у девушки был фонарь непривычного цвета. Голубого.

А может, и не в тот раз, но я точно спрашивал отчима, почему фонарь голубой. Он был занят ― воодушевленно рассказывал маме про мосты Питера и попросил позже напомнить вопрос. Ну а я и забыл, не больно-то надо.

Мама подружилась с родней отчима, и мы стали регулярно ездить в Питер. И всякий раз я видел девушку с фонарем. Я привык к ней, как к нелепо раскрашенной скульптуре лисы с колобком у нас во дворе. Ну, стоит себе и стоит, работа у нее такая.

Потом отчим умер, и я до окончания института не был в Питере. А когда наконец выбрался, то уже мог позволить себе «Сапсан», который пролетел мимо того полустанка так быстро, что я не разглядел девушку, лишь голубой огонек мелькнул. Я подумал, помнится, что на железной дороге больше нигде нет ручных ярко-голубых фонарей. Но, возможно, это связано с рельсами, которые довольно резко изгибаются здесь, буквально выстреливая поездом из густого подлеска, как из-за угла. Только через несколько лет до меня дошло, что с девушкой не все просто.

В тот раз я ехал с коллегой на конференцию в купе-переговорной. Разумеется, хороший коньяк и разговоры о работе начались еще в Москве, и нестойкий коллега на полпути уже клевал носом, а я лениво таращился в окно. Поезд чуть замедлился, входя в поворот, и я впервые прочитал название станции: «Селище». Девушка стояла на прежнем месте. В той же самой темно-синей форме, подтянутая и улыбчивая, как стюардесса в бизнес-классе. Я к тому времени много поездил по стране и готов был поклясться, форма у наших стрелочников, дежурных и прочих работников РЖД совсем другая. А еще она смотрела точно на меня. Все четыре секунды. Но тут, возможно, дело в коньяке.

Интернет добавил мне загадок. Судя по картинкам в поисковике, на девушке была форма образца 1985 года. Селище, конечно, деревня, но вряд ли ее жители и работники станции отстали на тридцать лет.

На обратном пути я подстроил все так, чтобы коллега был трезв, активен и пялился в окно, когда мы проезжали Селище.

– Странная форма на ней, да? – спросил я, когда девушка с фонарем осталась позади.

– На ком? ― удивленно глянул коллега из-под очков.

– На девушке у будки.

– Не видел.

– Как не видел? А фонарь?

– Какой фонарь, Тимур? День на дворе!

– Ты будку видел?

– Ну.

– А еще что там было?

– Ничего. Старая будка. Семафор. Лес кругом. Партизан не видно, – хихикнул он. ― Ты что, без меня начал?

Я перевел разговор и замахнул две стопки подряд, но успокоиться не мог еще долго. Или коллега решил меня разыграть, или какая-то чертовщина творится. В чертей я не верил, а вот коллектив наш грешил не всегда адекватными шутками. Так что шутника Стаса нужно было вывести на чистую воду. Случай представился через пару месяцев, когда нас снова отправили в Северную столицу.

На подъезде к Селищу я убрал со столика бутылку и достал мобильный. На недоуменный взгляд Стаса только бросил:

– Смотри в окно.

Девушка стояла у будки в той же легкой форме, хотя за окном была осень.

– Ну? Видишь ее? – Я сделал несколько фото в спортивном режиме и только потом торжествующе посмотрел на притихшего Стаса.

– Не знаю, – ответил он озадаченно.

– Чего не знаешь?

– Не знаю, что тебе ответить.

Розыгрыш зашел слишком далеко. Я ругнулся и открыл галерею фото на телефоне. Последние шесть кадров были чуть смазаны, но позволяли все разглядеть. Желтеющую стену деревьев, мрачное небо, семафор и потрепанную жизнью будку. Все. Ни девушки, ни фонаря.

– Я видел ее! Я вижу гребаный голубой фонарь каждый раз на этом участке чуть не с детства! – заорал я так, что Стас вздрогнул.

Телефон мой полетел на пол и глухо стукнул по бордовому ковролину.

– Ну, видел и видел… хрен с ней! Доставай призовую, – фальшиво оптимистично предложил Стас и поднял телефон.

Повезло, что мой доклад был на второй день конференции, иначе контора бы мне не простила беспамятной пьянки. Стас продолжал на меня коситься, и я не удивился, когда через неделю в конторе устроили внеплановую консультацию с психологом для всего среднего звена. И на том спасибо, что в общем потоке пустили.

Милая, почти натурально сочувствующая пациентам дама-психолог выслушала меня очень внимательно. Расспросила про детские переживания и начало половой жизни, какие книги и фильмы я предпочитаю, кем вижу себя через десять лет и прочую муру. А под занавес предложила самое дельное и простое, что мне почему-то не пришло в голову: посмотреть на будку этого Селища не из окна поезда, а, так сказать, с земли.

Выделить двое суток на поездку в глушь с сомнительной целью и еще более сомнительным результатом ― это была непозволительная роскошь для меня в ту осень. Командировок в Питер не намечалось до весны, и я как-то забыл про голубой фонарь. По заключению психологини я был в прекрасной форме, жить и работать девушка с фонарем мне не мешала, ну и черт с ней.

Видимо, черт точно был с ней заодно, потому что из окна летящего на майские праздники «Сапсана» я успел заметить не только стройную фигурку в синем, но и выжидающий взгляд, и взмах рукой. Это было что-то новенькое. Девушка подавала мне сигнал!

К полному недоумению друзей я сдал обратный билет и поехал в Москву на арендованной машине. Объяснять ничего не стал. Сначала сам все пойму, а потом уже можно и рассказать кому-то. Ну, или не рассказывать.

Когда я съехал с М-11 на проселочную дорогу, было ощущение, что зашел в другую комнату и плотно закрыл за собой дверь. Цивилизация кончилась за вторым рядом деревьев, время будто споткнулось и пошло дальше, хромая. Минуя само село, я сразу поехал к железной дороге. Чем ближе она была, тем ниже опускалась стрелка спидометра. Последние пару сотен метров я прошел пешком, поеживаясь под задорным майским солнцем. Меня разрывало пополам от противоречий. С одной стороны казалось, что я делаю все правильно и сейчас откроется какая-то страшная тайна. С другой стороны возмущался здравый смысл: что я, взрослый образованный и прогрессивный атеист, тут вообще забыл?

Внутри железнодорожной будки было пыльно и пахло мышами. Похоже, смотритель, или как он сейчас называется, бывал тут крайне редко. И уж тем более помещение не вязалось с аккуратной красавицей в строгой синей форме. Ничего, напоминающего фонарь я тоже не нашел. Я даже не поленился подняться на пути, чтобы глянуть на будку с того места, где примерно находился вагон. Ничего. Только удивленные птицы и густой запах какой-то цветущей травы, от которого хочется чихать.

Здравый смысл высокомерно хмыкнул и предложил мне поискать энергетических напитков в этой дыре, а затем скорее вернуться в современный мир трассы М-11.

Сельмаг был недалеко. Обычный, даже неплохой для подобной местности. Продавщица, бойкая и круглая дочь южных окраин нашей необъятной, перепиралась из-за прилавка с классическим деревенским алкашом:

– Нормальная сайра, дядь Егор, ну че ты!

– Переваренная и пересоленная! Раньше хорошую возили. Шпроты еще были хорошие…

– И сейчас шпроты есть, ты сам не берешь!

– С ума сошла! Баночка сто восемьдесят рублей! Поллитра ощутимо дешевле…

– Вот и пей без закуски! ― обиделась продавщица и громко поставила бутылку дешевой водки на аляповатую клеенку прилавка.

Алкаш тщательно отсчитал мелочь и поставил монетки столбиком, потом так же тщательно стал разглядывать содержимое бутылки на свет.

В очереди передо мной терпеливо стояли две пожилые тетушки в одинаковых рабочих халатах, только одна была слишком ухоженная, какая-то лакированная, что ли. Будто городская начальница приехала на производство с инспекцией, а ее в магазин повели.

Я оказался прав. Та тетушка, что попроще, вполголоса ввела лакированную в курс дела:

– Это Митрич. Егор Дмитриевич, то есть. Он безобидный. Живет на соседней с цехом улице. Иногда чинит нам что-нибудь. Руки-то золотые, хоть и трясутся. Он вообще интеллигентный, инженер путей сообщения, даже награды какие-то имеет. Только несчастье с ним приключилось. Давно еще, лет двадцать… или даже больше…

– Все они свои пьянки несчастьем объясняют! ― припечатала начальница слишком громко, но Митрич уже вышел на улицу.

– Нет, нет, что вы! ― зашелестела местная тетушка. – Там правда трагедия. Он невесту потерял при загадочных обстоятельствах. Вроде попала под поезд на ночной прогулке, но следов не нашли. Вообще никаких. Тут у нас очень нехороший поворот путей, раньше столько народу и скотины помирало на рельсах, а потом как бог отвел, тьфу-тьфу!

– Как это следов не нашли? Даже если поезд ее не переехал, а отбросил, должно быть тело. Или… фрагменты, ― авторитетно заявила начальница, будто до инспекции деревенских цехов трудилась, как минимум, на Лубянке.

– Вот именно! Он клялся, что она сначала попала под поезд, а потом ее инопланетяне забрали…

– Уууу… – саркастически протянула начальница, – все ясно.

– Ну да. Его даже принудительно в психиатрию возили. Не помогло. Вот и пьет. А она, конечно, красавица была. Как статуэтка испанская… черненькая такая, тоненькая, глаза огромные, как форму наденет, даже женатые примерные мужики шеи сворачивали.

Тут меня и шарахнуло, будто опрокинул сразу стакан той дешевой водки, что Митрич в авоську упаковал. Девушка с фонарем! Маленькая, черненькая, красивая, в форме! Я выскочил из магазина вслед за покачивающейся спиной в потертом пиджаке.

Некоторое время я просто шел за Митричем, не зная, как начать разговор. Но, видимо, магазин был рядом с его домом, потому что старика вдруг качнуло резко вправо, он чуть повис на косой калитке и ввалился во двор, не обращая внимания на вертлявую дворняжку. Надо было спешить. Я громко закашлялся и выдал первое, что пришло в голову:

– Простите, а у вас нет случайно вэдэшки?

Митрич замер под странным углом, потом медленно обернулся:

– Вы кто такой?

– Турист, – продолжал импровизировать я, – из Питера.

– Эк вас занесло, дорога-то в стороне от нас.

– Да, но мне нужно было посмотреть на рельсы именно в вашей деревне.

– Это еще зачем? ― Митрич сфокусировался на мне и поставил авоську в траву.

Я решительно выдал все. Пошлет, ну и хрен с ним.

– Понимаете, мне постоянно мерещится красивая девушка, брюнетка в синей железнодорожной форме старого образца. Я много лет вижу ее из окна поезда, а другие не видят. Даже телефон не фотографирует. И вот психолог посоветовала мне приехать и посмотреть не из поезда.

– Посмотрели? ― сипло спросил Митрич после паузы.

– Да. Но там пусто.

– Там давно пустою. – Он отвернулся, шагнул на крыльцо и скрылся за дверью.

Дворняжка, до этого вертевшая головой в непонимании, шуметь ей или нет, залилась тонким и противным лаем. Но не успел я отскочить от зубастого клубка шерсти, Митрич выглянул из дома и гаркнул:

– Заткнись, Бобка! ― и тут же переключился на меня. – Что встали? Заходите.

Водка оказалась не такая уж и плохая. По крайней мере картошка со шкварками знатно ее приукрасила. Митрич сказал, что хрен с ней с машиной, возле сельпо ее никто не тронет, а с утра он возьмет у соседки такого рассольчику, что ни один мент не выкупит и я спокойно уеду. Так что можно пить, сколько влезет. А выпить было о чем.

У Митрича, даже сильно пьяного, была складная речь, напоминающая лексикон деревенских алкашей примерно, как «Азбука вкуса» напоминает тот сельмаг с южной продавщицей. Когда у нас кончилась водка и сковородка картошки, я знал почти все.

Ее звали Бронислава. Редкое имя, редкое сочетание ума и очарования. Они оба окончили институт инженеров путей сообщения, оба работали на железной дороге. В Селище жила семья Митрича, и тем страшным летом двадцать восемь лет назад родня разъехалась, оставив на молодых все хозяйство. Официально Егор и Бронислава не успели расписаться, но жили вместе уже два года, и Бронислава в глазах соседей считалась полноценной невестой. Молодые и безмерно счастливые, они легко управлялись с домом и подолгу пропадали на железной дороге. Им нравилось гулять и строить планы как на собственную жизнь, так и на обустройство мира. Первое, что мечтал сделать Егор, ― модернизировать уже проложенные пути, повысив безопасность в окрестностях Селища. Резкий поворот рельс стоил жизни не только глупой скотине, но и людям. В ту ночь, когда пропала Бронислава, они слушали соловьев, купались в реке, дурачились и играли в догонялки. Как случилось, что она обогнала его и первой шагнула на рельсы, он так и не понял. Поезд выскочил неожиданно. Ночь была безлунная, но Егор отчетливо увидел, как тонкая фигурка в светлом платье взлетела на насыпь, а в следующий миг ее словно разрезал мощный свет тепловоза. Потом была вспышка, ярко-голубая. Когда Егор добежал до рельсов, он ничего не нашел. Он всю ночь метался с фонарем вдоль путей, потом чуть придя в себя узнал, какой именно состав шел в это время в районе Селищ, связался с диспетчерской и попытался выяснить, не было ли какого ЧП. Машинист, которого Егор нашел через сутки, клялся, что был бодр и уж человека на путях точно заметил бы. Правда, он тоже видел странную голубую вспышку, типа короткого замыкания, но потом ничего не произошло и дальше состав пошел без проблем. Егор попытался как-то все объяснить родителям Брониславы, но те, убитые горем, не придумали ничего лучше, как заявить на него в милицию. Было следствие, поиски, но все впустую. Брониславу объявили пропавшей без вести, а его даже отправили на принудительное лечение, потому что бегающий сутки напролет вдоль путей человек пугал сельчан. Годы шли, история забылась, и только старожилы еще помнят, с чего он пьет по-черному. Несколько раз думал покончить с собой, но боялся.

Я спросил, почему он не уехал. Он ответил, что не смог. Что его словно что-то держит здесь. Родственники переехали в город, оставили ему дом с условием, что будет присматривать за могилками предков. Вот он и присматривает.

Тогда я спросил, почему же я вижу Брониславу, но он только пожал плечами и уснул прямо за столом, уткнувшись мокрыми щеками в рукава.

Наутро я уехал. Соседкин рассол оказался и впрямь чудодейственным. Голова не болела, перегара не было. На прощание Митрич поблагодарил меня за то, что верю ему. А я малодушно понадеялся, что теперь Бронислава оставит меня в покое.

Не тут-то было. Через месяц она снова махала мне своим голубым фонарем, и я не выдержал. Купил два билета на «Сапсан» и уговорил Митрича проехаться со мной от Вышнего Волочка до Питера и обратно.

При подъезде к Селищу мы с ним сидели, как два смертника перед казнью. Я достал телефон, а он просто прилип к окну. И когда мимо пролетела знакомая будка с фигуркой в синем, Митрич истошно заорал и вскочил с места. Чахлый старик буквально подлетел к стоп-крану и не успел я ничего сообразить, как поезд с визгом остановился. Потом был скандал, ушибленные пассажиры и разъяренная проводница. Пока я хватал рюкзак и объяснялся с поездной бригадой, Митрич уже ковылял вдоль насыпи назад, в сторону Селища. Буйное летнее разнотравье иногда почти полностью скрывало старика, и только выцветшая кепка выдавала его.

Я догнал его почти возле будки с семафором. С точностью до одного шага Митрич упал на колени возле того места, где мы видели Брониславу. Он колотил землю и кричал что-то невнятное, но когда увидел меня, вдруг вскочил и вцепился в мою футболку, захлебываясь слезами:

– Тима, как это? Как? Ты кто? Столько лет… и вот… помоги… ты же можешь!

Но я ничего не мог. Я ни черта не понимал и больше всего жалел, что вообще связался с Митричем. Черный список РЖД, которым грозила осатаневшая от ЧП проводница, меня вообще не устраивал. И все же Митрич чем-то меня растрогал. Может, тем, что беззаветно любил призрак. Я пока не встретил такой женщины, чтобы спустя десятки лет рыдать о ней на плече незнакомого человека, и поэтому не понимал его. Что-то вроде сочувствия и легкой зависти пришло на место сожаления, и я похлопал Митрича по костлявой спине:

– Егор Дмитрич, с ума сходят по одиночке, а нас двое. Значит, этому должно быть объяснение. Давайте успокоимся и подумаем, что можно сделать.

Но он не хотел успокаиваться. Он повторял ее имя снова и снова, пока из-за леса не послышался гудок приближающегося поезда. Митрич встрепенулся и не успел я испугаться его прыти, как он уже стоял на рельсах.

– Я теперь не боюсь! ― закричал он мне почти радостно. – Она здесь, и я буду здесь. Вечно!

Поезд выскочил и правда очень резко. Митрич стоял к нему лицом, широко раскинув руки. Помню, я что-то заорал, но истеричный паровозный вой раздавил мои крики. Я зажмурился в ожидании звука, с каким в кровавых триллерах тяжелые машины давят людей. Но ничего не произошло. Вокруг была тишина, какой я никогда и нигде не слышал. Отсутствие звука как физического явления ― вот что это было. Когда я раскрыл глаза, то увидел то, чего в моем привычном, понятном и порядочном мире просто не может быть.

Огромный товарняк застыл, как гусеница в желе. Между Митричем и поездом стояла Бронислава. Она строго смотрела на тепловоз, выставив вперед руку, и фонарь на этот раз был красным. Старик пялился ей в затылок и пучил глаза, потому что забыл, что нужно дышать. Она словно почувствовала это и обернулась:

– Егор, ты сейчас задохнешься.

Голос у нее был совершенно не подходящим внешности ― низкий, но в целом приятный. Такой больше подошел бы обширной грудастой мадам из оперы.

Митрич с шумом вдохнул и дрожащей рукой попытался коснуться плеча в синей униформе, но Бронислава отстранилась:

– Не стоит этого делать. Ты разочаровал меня, Егор.

Он по-прежнему шумно дышал и не мог выдавить из себя ни слова. Третьим лишним я себя тут точно не ощущал, поэтому поздоровался с Брониславой. Она приветливо кивнула:

– Спасибо, Тимур.

Это было внезапно. Я попытался шагнуть к ним и не смог.

– Время и пространство остановлены, вы не сдвинетесь с места. Экстренное торможение можно держать совсем недолго. Егор, ― она снова повернулась к сипящему Митричу, ― я годы охраняла эту дорогу и ждала, чтобы ты все изменил, но ты предпочел алкоголь. Мне очень нужен помощник, а ты на его роль сейчас не годишься.

– Э, нет. Нет-нет-нет! ― закричал я даже громче, чем следовало. – Вы хотите сказать, что это я теперь должен все делать?

Бронислава удивленно нахмурилась, отчего стала еще очаровательнее, а потом засмеялась:

– Ну что вы! Нет времени на подробности, поезд сейчас тронется. Ваша роль выполнена блестяще. Теперь Егор сам должен додуматься до всего остального.

– Но почему из всех тысяч людей именно я?

– Вообще-то вы не уникальный. Меня видели многие дети и некоторые взрослые. Но только вы довели дело до логического завершения. Вот за это и спасибо. Егор! – Она повысила голос. – Немедленно освободи рельсы.

Митрич, как шарнирный, коряво шагнул вбок.

– Быстрее! ― прикрикнула Бронислава и отвела руку с фонарем в сторону.

В следующий миг Митрич свалился прямо на меня, отброшенный поездом, но совершенно невредимый.

Мы лежали и смотрели, как мимо грохочут бесконечные цистерны товарняка. И даже когда его шум растворился вдали, мы не сразу встали.

Все тело болело, будто меня катали по щебнистой насыпи. Я даже думать не хотел, что сейчас со стариковскими ногами и руками. Митрич хромал, но не охал и не стонал. Возле магазина он остановился, задумался на пару секунд и решительно прошел мимо. У своей калитки обернулся:

– Переночуешь?

Я отказался, хватало с меня на сегодня потрясений. Тогда Митрич крепко пожал мне руку и молча ушел в дом.

Выбраться из Селища оказалось не так просто, но в конце концов я с непередаваемым блаженством растянулся на своем диване, включил телевизор и почти сутки под пиво и чипсы смотрел всякую паранормальную хрень, как документальное кино.

Впрочем, повседневная столичная гонка вскоре сдернула меня с дивана. Навалилась работа, и Митрич с его красоткой Брониславой отправились в архивы памяти. Это может показаться удивительным, но я быстро забыл о них. Полагаю, подсознание считало, что миссия выполнена, и освободило место для новых стрессов. Разумеется, я никому ничего не рассказал, хотя подмывало сообщить психологине, что моя «фантазия» вполне себе реальна.

Новая поездка в Питер назрела только через полгода, и я специально взял билет на ночной поезд. Но обмануть никого не получилось. Я пялился в потолок и не мог уснуть даже после успокоительного пополам с алкоголем. Когда Селище появилось за окном, я затаил дыхание. И сначала подумал, что все же сплю. Но нет.

Фонарей было два. Над заснеженной будкой тускло горела лампочка, но ее света хватило, чтобы я разглядел второго человека, держащего Брониславу за руку. В синей форме, подтянутый, гладко выбритый и вовсе не такой старый, как мне казалось раньше. Фонари синхронно качнулись. Я не сомневался ― они меня тоже увидели.

Обратно я поехал снова на машине через Селище. Дом Митрича стоял заколоченный, укрытый снегом до середины окон, а пушистый Бобка самозабвенно лаял на меня из соседнего двора. Я не смог уехать просто так и решил попытать удачи в сельмаге.

Очереди на этот раз не было. Та же самая продавщица развешивала мишуру по полкам с печеньем и подпевала дурацкой новогодней песне из телевизора в углу.

Когда я обратился к ней, она даже не дослушала:

– Вы Тимур?

– Да.

– Митрич просил передать вам, что у него все получилось.

– А откуда вы знали, что я приду?

– Я не знала, – хихикнула она, – он сказал, что может приехать незнакомый высокий парень Тимур и спросить его.

– Давно он… отбыл?

– Не очень, в конце осени вроде. Но вообще все это странно.

– Что странно?

– Он совсем другой стал. Пить бросил. Совсем, представляете? Стал ездить в город часто, говорят, в само Управление РЖД! ― Она значительно подняла брови. – А потом какая-то комиссия приезжала. И только все наладилось, как он пропал.

– Ну, зачем сразу пропал? ― попытался я снизить градус загадочности. – Может, просто уехал к родным?

– Нет, – вздохнула она. – Родные сами приехали, говорят, на связь не выходит, денег на жизнь не просит, в розыск объявили даже. Сюда полицейские приходили, ― она понизила голос.

– А вы?

– А что я? Митрич мне плохого не делал. Два раза бесплатно шкаф чинил. Он сказал, чтоб никому кроме вас. Ну, я и смолчала. Хотите свежих мандаринов? Только час назад завезли.

Я купил целых пять кило мандаринов. Они были действительно свежие и пока я ехал, вся машина пропиталась самым новогодним из запахов.

А когда ранней весной меня снова понесло в Питер, в Селище на месте будки стоял новенький семафор, а яркое огромное объявление сообщало, что скоро здесь начинается реконструкция участка путей. Ни Брониславы, ни Егора Дмитриевича, ни их фонарей я больше не видел. Но почему-то мне кажется, на просторах нашей родины есть еще места, где на сложных участках путей многие дети и некоторые взрослые видят из окна поезда голубой фонарь.

Живые и не очень

Алиса Аве

Дом на краю времени

Дом требовал заботы. Ветер прошивал дырявую крышу, врывался дождем с запада. Капли частили по тазикам, кувшинам, мискам, кружкам. Стены крошились с южной стороны, подгнивали от сырости с северной. Окна дребезжали в рассохшихся рамах, пол украшал лабиринт трещин. Дом кашлял криво висящей дверью, чихал забитым дымоходом, умолял. Но Норте зябла у камина, закутавшись в три белоснежных пуховых одеяла. Оестер заботила только собственная комната красного дерева, с массивным столом, на котором трепетали от порывов ветра исписанные листы бесконечных мемуаров. Сур ходила по дому с отрешенным выражением лица и напевала затейливые колыбельные. А Лесте чаще всего пинала ствол Дерева, удерживающего Дом над пропастью. Они были слишком заняты, погружены в главную обязанность ― следить за золотой Рекой, что впадает в мрак Бездны. Дом плакал громче дождя, сильнее ветров.

– Опять кого-то волнами прибило, пойди глянь, Лесте!

– С чего я глянь опять? Мне надоело. Не интересно, скоро поплывет дальше, как остальные. Не задержится.

– За корягу зацепился, говорю, глянь! Пни ногой, чтобы унесло!

– Почему не Сур?

– Потому что ты младше. И прибило с восточной стороны.

– Так их только с востока и приносит! Я что вам, мусорщик?

– Постыдись, Лесте.

Лесте, Хранительница Востока, младшая в Доме, жевала губы, чтобы не ответить старой Норте, вздыхала и отправлялась отцеплять беднягу от изрезанного корнями Дерева скалистого берега. Река неслась, шумела. Песчинки терлись друг о друга, отскакивали золотистыми брызгами, рисовали в воздухе дуги. На восточной стороне выпрыгивали выше, блестели ярче и дуги выходили длинные, как солнечные лучи. Они пытались уподобиться Солнцу, из которого Река брала начало. Солнце висело над домом огромным не закрывающимся глазом. Река бурлила, изгибалась вокруг острова-скалы. Дерево тянулось к воде толстыми корнями. На восточной стороне, там, где Река вытекала из Солнца, на ветвях зеленели листы. Южные ветки оттягивала тяжесть фруктов, западные багровели редкой кроной, с севера Дерево выпячивало в молящем жесте голые сучья. Дом висел как раз под ними. Цеплялся изо всех сил.

Лесте увидела его с порога. Он лежал лицом вниз, рука застряла меж корней, ноги раскачивались в стремительном потоке песчинок. Босой. Голый. Почти голый, в зеленых плавках. Маленький. Лесте сморщила нос. Маленькие застревали чаще всего. Остальные плыли спокойно, вниз и вниз, к распахнутой пасти Бездны.

– Дверь закрой, холодно! ― Норте вечно дуло. Камин полыхал, дымоход исчихался дымом, а она мерзла. Подтягивала кресло чуть ли не в огонь, вытягивала худые старушечьи ноги в пламенный зев, погружалась в одеяла по самый нос. И выстукивала зубами дробь. Рядом пристраивалась Оестер, в закрытом наглухо платье вишневого цвета, заунывным голосом читала очередную порцию писанины. Эта не что бы мерзла, ей хотелось внимания. Зато Сур и Лесте изнывали от причуд Норте, открывали шаткие ставни, впускали дожди с запада. Танцевали под музыку шумящих листьев. Норте возмущалась, закутывалась с головой, стенала в унисон с Домом, своим ровесником. Оба рассыпались в прах и жаждали тепла.

Лесте топталась у порога. Спускаться по крутому склону рискованно. Оступишься, упадешь, того гляди покатишься, отбивая бока о корни и камни, попадешь в поток. Река не разбирает, что в нее попало. Движется только вперед от Солнца к Бездне. Срывается шумным водопадом с северной стороны, уносит всех. Бездна глотает песчинки, всасывает тени, что несут они в себе. Вечно раскрытая голодная пасть втягивает тех, кого тащит течение. Обратно не возвращает.

– Кому говорю, дует! ― заскрипела Норте. Лесте с силой хлопнула дверью. Дом пошатнулся. Дерево умирало с той стороны, где он врос в ствол и ветви. Устало держать тяжкий груз. Мечтало вздохнуть последний раз, качнуться на ветру, умыться дождями. Для этого нужно сбросить Дом. Но он обнимал крепко. Держался за жизнь.

Дом смотрел прямо в Бездну, висел над ней, видел как золотая Река срывалась в черноту. Мерцали песчинки слабыми звездами, гасли. Воды стонали едва различимыми голосами, Бездна же глушила звуки. Все обращенное к Бездне ветшало, смолкало. Дерево тремя сторонами тянулось к Солнцу, там оно зеленело, плодоносило, благоухало. Лишь с одной дышало над Бездной вместе с Домом. И с Норте. Она пришла первой. И обветшала раньше. Следом Река принесла Оестер. Седина волос только посеребрила ее виски, кудри алели, глаза сверкали, отбрасывали лучи морщин. Оестер любила улыбаться, вздыхала глубоко только за своим столом напротив окна, глядевшего в Бездну. Вздыхала и тайком плакала. Потом волны выплеснули на берег Сур. Полную сил, молодую и прекрасную. Круглолицую, розовощекую. Бойкую, стремящуюся внести уют в разваливающийся дом. Сур готовила пироги, пела колыбельные и изредка, задумавшись, гладила округлый живот. Сур ждала заветного дня. Но Дом находился на той стороне, что смотрит в Бездну. Река принесла Сур в слишком ранний срок. Но принеси она ее чуть позже, то не для кого было бы петь колыбельные под ритмичное поглаживание.

Лесте выбросило последней. Она лежала на берегу, воздух терзал грудь, Солнце выжигало и без того выцветшие волосы. Лесте отплевывалась искрами песчинок, выкрикивала имена тех, кого силилась вспомнить. Вползала в Реку, барахталась против течения, грозила Солнцу кулаками. Вода прибивала ее обратно, стукала головой о берег, выгоняла из потока. Лесте царапала каменистый склон ногтями, с ужасом взирала на синяки у сгибов локтей, рвала на запястьях и щиколотках бумажные браслеты. На них тоже значилось имя. Его она забыла. Бормотала без остановки, сидя под Деревом, наполовину в тени густой кроны, наполовину под корявыми силуэтами голых веток, повторяющиеся слоги: ма-ма, па-па. Пыталась поймать в них связь. Косилась на дом и три озабоченных лица в окнах. Старуха, женщина, девушка. Они дождались.

– Не пойду, отпустите! ― упиралась Лесте, когда троица тащила ее в Дом.

– Что ты, девочка, не дай Солнце, Река поднимется, ― причитала старуха, ― их много станет, запутаешься, не выберешься из-под душ, унесет Река в Бездну.

– Пойдем, милая, ― гладила по голове женщина, ― мы тебя ждали. Нам нужна была Лесте. Север, Запад и Юг, Восток ждут. Без тебя никак.

– Да не ори ты, ― сводила брови молодая, ― испугаешь ребеночка. Он и так все сидит и сидит, не решается на свет выйти. Маленький, ― одной рукой она придерживала живот, другой правую ногу девочки, ― смотри, Речка тебе сестренку принесла.

Порог Дома отсек боль. А вместе с болью и образы, которые она видела на Солнце. У них остались значения: ма-ма, па-па ― повторение слогов. В Доме эти звуки хранились лишь в ее голове. Вслух она боялась произносить. Скажет ― потеряет. Девочку, хранившую секрет, нарекли Лесте. И кляли за буйный нрав и свободолюбие. Лесте отдали Восток. Солнце не слепило ее. Поэтому она больше других проводила снаружи. Искала образы, шептала свои слоги.

– Мама, ― сложил первое слово мальчик, когда Лесте отцепила его и перевернула. Душа девочки перевернулась следом. По лицу найденыша расползались золотинки. Песок блестел в волосах, густо прилип к губам.

– Ох, Бездна, сказала же мне Норте, пни…

Не пнула. Вытащила из воды, отряхнула с лица песок. Мальчик выплевывал золотую воду, кашлял, не мог остановиться. Зрачки метались под дрожащими веками. Лесте села рядом. Поправила короткую, постоянно распахивающуюся рубашку в мелкий синенький цветочек. Лесте опротивело это одеяние, но в Доме носили то, в чем принесла их Река. Спина чесалась от веревочек, завязанных тугими узлами, они держали плохо, зато натирали отлично.

На выброшенном Рекой из одежды были только зеленые шорты. Плавки. Кое-что оставалось в памяти.

– Мама, ― звал мальчик, вода все вытекла изо рта. Знакомые слоги мучали Лесте. Она кусала губы, ковырялась в песке.

– Кажется, ты и впрямь утонул. До того, как сошел в нашу Реку, ― она пыталась сохранять равнодушный вид. ― Оступился? Заигрался? Толкнули? Ну, отвечай! ― ткнула пальцем в бледный бок.

Мальчик захлебнулся очередным всплеском воды. Фонтан, бьющий из него, не заканчивался. Глаза распахнулись, он сел. Точнее подскочил, подпрыгнул на месте, неловко плюхнулся обратно.

– Мама, ― больше выдавить у него не получалось. Лесте боролась с желанием ударить его, слово раз за разом причиняло страдание, разрывало голову вспышками.

– Ты почему помнишь? ― Глаза мальчишки уже поменяли цвет. В светлом меде взгляда плавали песчинки Реки. «Пока еще не мутный, пока еще помнит…» ― подумала она, поежившись. Мальчик смотрел мимо, на Солнце, щурился, тянул руки к яркому свету.

Течение забурлило, вокруг скользили тени людей, чье солнце закатилось. Их ждала Бездна. Лесте пыталась сделать это раньше. Спасти зацепившихся. Пойти против движения Реки. Оестер и Сур вытаскивали ее, едва живую, Норте голосила на весь Дом. Махала скрюченным пальцем перед носом.

У всех, до мальчишки, глаза были тусклыми. Солнце не горело в них.

– Кто может вернуться, не попадает в Реку. Они зависают в родном мире, там, где солнце всходит и заходит, а реки белые и голубые, но ни одной золотой. Не пытайся им помочь, Река подхватит и унесет тебя. Бездне безразлично, кого пожрать. Она просто выплюнет лишнюю душу, отведав твоей. А мы не сможем пройти цикл. Я не сумею уйти, Сур не станет Оестер, Оестер не сможет занять мое место, место Норте. Дом не обновится. Нам придется ждать другую Лесте. Опять ждать. Знаешь ли ты, что здесь на краю времени ожидание хуже всего. Вон Сур, все ждет, когда родится ребенок, ― на этом месте Норте запиналась, ― а он…

Тут Сур принималась выводить свои колыбельные, не желая слышать правды. Всякий раз происходило одно и то же. Оестер грозилась запереть Лесте, Норте скрипела остатками зубов, Сур твердила: «Пусть плывут, пусть плывут!»

Единственный, кто поддерживал Лесте, ― Дом. Он замирал, переставал кряхтеть, распрямлял усталые стены, распахивал окна и дверь. И Лесте спускалась, делая вид, что неохота. Возмущаясь своим статусом самой молодой, летела к новому зацепившемуся о корни Дерева. Возможно, Дерево тоже хотело помочь? Вот и растило свои корни в Реку?

Мальчик был чуть младше Лесте. И он помнил те же слова. По крайней мере одно. Река пенилась, песчинки бесновались, неслись, сталкивались, гремели. Выкидывали дуги почти до ветвей Дерева. Мальчик бледнел, терял краски, Река вымывала его. Бездна оглушительно грохотала водопадом. Боялась упустить свое. Дом раскачивался, голые ветки дерева тряслись, красные листья покрылись бурыми пятнами, срывались и улетали. Плоды сморщивались, гнили, тяжело падали в Реку. Зеленые листы скручивались, желтели. Ветер тряс Дерево, обдирал крону. Лесте тянула мальчишку. Он окаменел, погружался в Реку. Ветер набирал силу, отталкивал Лесте, тянул за волосы, трепал тонкую больничную рубашку.

Больница… да, там ее одели в эту дурацкую сорочку. На предплечье снова проступил синяк. Игла капельницы истончила вены. Солнце сияло ярко и горячо. Лампа в операционной. Дом позади выл, как мама с папой, когда им сообщили…

– Мама, ― прошептала Лесте, слоги соединились, ― папа… Мальчик закричал, тонко, горько. Очнулся, заработал руками и ногами.

– Там? ― Он медленно поднял руку, двигался с трудом, вода не пускала. Указал на Солнце.

– Да. Ты видишь? ― Лесте перекрикивала бурление Реки. ― Вижу…

И она видела. Пляж, людей, столпившихся над бездыханным мальчиком. Женщину и мужчину, вцепившихся в него. Смотрящих сквозь него. Сквозь Солнце. На Реку золотого песка. На двоих детей, плывущих против течения.

– Слушай меня, плыви вперед. Что бы не случилось, плыви, не поддавайся Реке. Я знаю, что делать.

«Отчего всегда понимаешь, как должно поступить, в последний момент?» ― Печальная мысль канула в золотые воды. Извиниться. Простить. Поцеловать в щеку. Вдохнуть родной аромат. Сказать «до свидания» и поверить в возможность встречи. Поддаться сбивающему с ног течению. Ветер сорвал крышу с воющего Дома. Норте так и сидела у камина. Одеяла сползли с нее, пламя наконец добралось до худых ног. Рыжина слетела с волос Оестер вместе с последним листом Дерева. Сур зашлась в крике потуг.

Лесте уносила Река. Бездна ликовала. Она чуть было не лишилась одной жизни. Но теперь получила ее. Бездна не различала души, она лишь вела счет падающих в нее теней. И не желала упускать ни одной. А лишнее без надобности. Лесте падала вместе с песчинками во тьму. Поражалась красоте Бездны. Она вспыхивала десятками, сотнями, тысячами звезд и сверкала ярче Солнца. «Тьма, что светлее Света… Так странно…» Мальчик плыл. Река не препятствовала ему. Вода наполняла рот, поскрипывала на зубах. Кашель выбил дорогое сердцу слово. Мама плакала водопадом сверкающих звезд, покрывала сына поцелуями.

Река текла в Бездну из Солнца. На скалистом острове у самого края зеленело, благоухало, плодоносило Дерево. Дом, аккуратный, белый, гордился новой красной крышей, блестел чистыми окнами. Норте звенела звоном юности. Оестер куталась в многочленные одеяла, грелась у мирного камина. Сур с тревогой и радостью наблюдала за девочкой, бегающей взад-вперед по берегу.

– Родная, поди сюда! ― звала она с улыбкой. ― Пора в Дом! А то Река унесет тебя в Бездну, как твою сестрицу!

– Сур, ― с укором произнесла Оестер, ― теперь ты Зрелость, но речи твои столь же резки, как в Юности.

– Я переживаю. Ты посмотри на нее, не зря я думала, что будет мальчишка. Доченька, голову свернешь! А еще, Оестер, ― она понизила голос, спряталась от собственных чувств, ― я скучаю.

– Не стоит, ― Норте носилась по Дому с метлой, веселая, живая, ― Бездна ― это покой. Покой от времени. Лесте нашла его. И поделилась с нами. Кстати, теперь у нас есть новая Лесте, пора ей пройти ритуал наречения Хранительницы.

Девочка прыгала вдоль Реки. В золотых водах мелькали люди. Солнце шептало их имена. Ветер делился их историями. Дождь плакал их слезами и смеялся их смехом. Новая Хранительница Востока запоминала все. Провожала каждого. И каждого просила:

– Передай привет моей сестре. Ее зовут Лесте. Она встретит тебя в Бездне, и тебе не будет страшно.

Солнце дарило свет и тепло. Дерево хранило гармонию. Река несла песчинки. Водопад срывался вниз. Время бежало. Бездна сияла душами. Дом стоял на самом краю. И помнил о Лесте.

Шелл Маршал

Ивашка

Люди разные бывают, добрые, злые, странные. Все важны, все нужны.

Думал сирота Ивашка, покудова тетка его в небо не отправилась. Тогда дядька, и без того приемыша едва терпевший, нахлебником в глаза называвший, собрал котомку невеликую, вывел мальчишку за ворота деревенские да и махнул на дорогу, что петлей вилась, в лес с пригорка поднималась. Ивашка не понял поначалу, за каким таким делом его дядька посылает на ночь глядя. Смотрел в спину удаляющуюся, в затылке льняном мысль вычесывал. А как понял… люди всякие нужны, да только Ивашка, видать, нет.

Подломились колени, пыль дорожная штанишки потрепанные украсила. Лес да поле на него смотрели, головами трав-мурав качали, ветками еловыми пытались утешить.

К чести мальчишки, плакал он не долго, всего-то мимо калика перехожий пройти успел. Глянул на мальца глазом белым, бельмовым, присел на корточки в пыльный бурьян. Котомка линялая сквозь дыру куском хлеба старого похвасталась, былинками белесыми странными, колючками бессмертника.

– Что, не сладко тебе? – спросил, щеку грязную, в пыли да слезах, тронув. – В ночи без дома.

Ивашка нос утер, хлюпнул сдержанно:

– Выдюжу, дяденько, – ответил и поднялся. – В лесу тоже люди живут, а там, глядишь, и сжалится надо мной дорога-сестрица, выведет к чему другому. Руки-ноги есть, справлюсь.

– Ишь, какой правильный, – калика тоже встал-выпрямился, на палку кривую оперся. – А что делать умеешь?

– Стадо пасти, сено косить, за лошадьми ходить. – Ивашка пальцы загибать начал, да рука темная, узловатая его ладонь накрыла, прервала.

– Лошади, говоришь? Большой ли табун?

Задумался Ивашка, сказать аль промолчать. Табун-то у дядьки был, почитай вся деревня на его лошадях разъезжала – племенной жеребец уж больно хорош, злющий коняга, сильный. А ну как татей наведет оборвыш странный.

– Куда мне на резвых кобылках скакать, – калика засмеялся, будто мысли подслушал. – Аль палкой буду гонять их?

Представил Ивашка, посмеялся следом. Грому палка та на один укус, а сам калика на один удар копытом окованным. Рассказал, расписал, сам не заметил, как глаза разгорелись. Охоч Ивашка был до лошадей, болел ими, день-деньской мог у табуна сидеть, то лапти плел, то еще какую работу мелкую, дядькой навязанную, выполняя. Грома не боялся, да и сам жеребец с мальцом подчас рядом стоял, лечь мог, в траве валяться. С другими лошадьми в догонялки играть дозволял, в забавы разные. Слушались мальчика, как чуяли, что родное.

В лесу недалеком птица резко закричала, следом заухало филином. Стволы скрипнули, ветру послушные ветками закачали. В воздухе похолодало будто, свежесть разлилась влажная, лугом заливным пахнущая.

– Любишь лошадок, вижу. – Калика щербато улыбнулся. – Ну, добро же, будь по-твоему. Даже если тут родился, в другом месте сгодишься. Иди-кось по дороге. Не пугайся. Коль со страхом совладаешь, поможет тебе накатанная сестрица.

Моргнул Ивашка – нет калики. Только пыль столбом по дороженьке да лужица малая откуда ни возьмись под ногами. Страх по хребту пером водит, ноги стопорит. Оглянулся Ивашка на крышу бывшую родительскую, послушал гомон людской. Нет ему возврата, дядька-то после смерти отца Ивашки старостой стал, головой деревенским. Не пустит.

Солнце за елки садилось, тянуло тени по дороге. Лес чернотой наливался. Коль идти, так сейчас надобно.

Перекрестился Ивашка медленно, котомку подобрал да двинулся по пригорку, шаги считая, бормоча песенку под нос. На дом отчий более не оборачивался.

Долго ли, коротко, деревья плотно сомкнулись, обступили, плечами тесно друг ко другу, мохнатыми лапами переплетаясь. Хоть и смотрел по сторонам Ивашка, ан не успел заметить, как дорога вильнула, поворотом незнакомым поманила. За подлеском луг показался, за лугом снова лес. Горка да овражек. Сова ухает, горлица на свет последний кликает детей домой.

Цветы ночные распускались, дневные засыпали, папоротник искрами мигал, подманивал, обещал загадки чащи показать. Улыбался Ивашка, к огонькам привычный. Сколько он их перевидал, пока с табуном ночевал, от руки тяжелой дядькиной прячась. Небеса нитку последнюю солнечную проглотили, в платок темный укутались. А мальчик все шел, потерявшись среди деревьев. Дорога пылила под ногами в сапогах стоптанных, худых, ни камешком, ни выбоиной не спотыкала.

С темнотой ночной выплюнул лес сироту на излучину речную, к лугу заливному. Горохом вверху звезды мерцали, снизу водица меж густой осокой проблескивала. Широкое речное русло изгибалось змеиной тушей могучей в чешуе серебряной. Туман стелился, колени обнимал. Что омут манил, нырнуть, утонуть. Оробел Ивашка, вдругорядь страх по спине прошел, влагой в рубаху впитался. Дрогнула под ним дорога, заволновалась ковылем.

Вспомнил малец слова странника, встряхнулся. Челку белобрысую с глаз убрал, сапоги растоптанные подтянул. Поклон земной реке отвесил, прокашлялся.

– Уж не оставь, матушка, коль дорога-сестрица к тебе привела. Дозволь отдохнуть на берегу твоем.

Как захохотали звонко, весело за кустом рядом, Ивашка подскочил на аршин вверх. Сбежал бы тут же, кабы ноги не онемели.

– Ох, насмешил, мальчик, не могу, животик надорвать.

Расступились ветки гибкие, вышел на дорогу молодец пригожий. Станом тонок, что девица, а плечами широк. В чешую защитную, серебристую одет, доспех колени закрывает. В руке – копье тонкое, наконечник прозрачный. Оперся на оружие незнакомец, волос долгий с лица убирает, за ухо заостренное заправляет. Смотрит на Ивашку, скалится. Улыбка задорная, игривая, так и тянет следом улыбнуться.

– Так что тут делаешь ночью-то? – отсмеявшись, молодец спрашивает. – Не топиться, часом? Река, знаешь ли, не озеро, утопленников не любит. Да и мавкой тебе не стать, не девка, чай, красная.

Ивашка головой потряс, вздохнул глубоко. На молодца покосился, мозгами пораскинул, рассказал все без утайки. Про то, что жить негде, что калика посоветовал.

– А скажи-ка мне, маленький, не было ли у того калики перстенька тяжелого на пальце безымянном? – Молодец прищурился, копье искрой тусклой засветилось, мрак отогнало.

Ивашка вдругорядь затылок почесал.

– Не припомню, не взыщи, – повинился, руками развел. – Только глаз у него один белый да коса седая до пояса, вся в веточках сухих тонких.

– Ага, – сказал сам себе незнакомец чешуйчатый. – Ну, коли так… ответь-ка мне на еще вопрос…

Задать не успел, ветром с реки подуло, ржание принесло сердитое, громкое. Топот да плеск.

Поморщился молодец, как от боли какой тяжкой. Лицо красивое, чертами тонкое исказилось, губы сжались, меж бровей складка залегла.

– Началось опять, – сокрушенно промолвил, висок потер. – Как хозяина нет, так издеваются.

Ивашка дыханье затаил. Топот приблизился, ржание тоже. Раскололо туман, разорвало. Встал на дыбы жеребец черный. Глаз серебром сверкает. Прядь седая в гриве да хвосте вьется, стрелкой белой узкой лоб прорезает.

– Тпру, угомонись! – осадил коня молодец, за гриву цапнул, по храпу приголубил. – Что у вас опять стряслось?

Фыркает жеребец, привычно носом в шею хозяйскую утыкается, на реку кивает. Пуще прежнего плеск да грохот. Холодом речным потянуло, да не просто ночным, а морозным.

– Что случилось? – Ивашка спросить осмелился, сам на жеребца с восхищением косит, оторваться не может.

Выше Грома тот, шире, крупнее. Да только странное что-то в нем. Вроде и массивный, а двигается как пушинка, только копыта постукивают. Ан нет подковочек.

– Да вот, – незнакомец бровью повел, но отмалчиваться не стал, не отмахнулся, – река эта Яростной зовется. Чай, слышал про нее? Воды бурные, табун большой. Железной рукой правит хозяин, но нынче в отъезде. Вожака увел. Беснуются кони, скукой маются. То на деревню волну нагонят, то луг зальют. А то удерут да по лесу шастают, людей пугают.

Оробел Ивашка, как понял, что не шутит молодец, впрямь о реке говорит. Про духов водных наслышан был сказок страшных, легенд туманных. Про лошаков водных, опасных, про кикимор да топлунов.

– А ты, выходит, тоже… река?

Ухмыльнулся незнакомец, зубы острые, нечеловеческие показал.

– Я дух ручья, Чаровник. Можешь Чаро звать, так оно привычнее.

Сызнова поклонился мальчик, губы покусал, спросить решаясь.

– Ивашка я, безродный. Дозволь, Чаро, на коней глянуть? Быть может, смогу занять их? Веревку натяну, прыгать заставлю аль гривы вычешу, искупаю… хотя водные они ж, лошаки твои.

– Не забоишься? – Чаровник засмеялся, глазами сверкнул. – Кусаются кони-то, норов горячий, хоть и воды холодные реки серебряной.

– Не забоюсь, – малец твердо ответил. – Только кто второй по силе конь в табуне, покажи.

Жеребец ревниво всхрапнул, ногами мощными на месте перебрал, сердится. Ивашка мигом смекнул: конь речь понимает, обиделся. Аль не видит человечек, что он второй после вожака?

Чаро засмеялся белозубо, копьем поигрывая, морду недовольную жеребца отпихивая:

– Что, Камешек, не признали тебя?

Ивашка в котомку руку запустил, яблоко выудил. Разломил пополам привычно, не вспомнил, что, может, не едят яблоки-то лошаки водные. Камень заинтересованно губу вздернул – тоже в неведенье, видно, был, что коням речным яблоки есть не положено. Но подношение принял, похрустел задумчиво.

– Ты смотри, понравилось, – Чаро удивился, пяткой копья пристукнул.

Загорелся ярче наконечник, туман дальше отогнал. Рокот вернулся, приблизился. Показались спины черные, глаза горящие. Выходили кони могучие с луга на дорогу, обступали, гривами долгими встряхивали. Меж собой огрызались, кусались.

Ивашка второе яблоко помельче разломил, кому дотянулся, скармливал. Глядит Чаровник, дивится – течения бурные, гневливые к мальчишке льнут, боками осторожно толкают, к водной глади подманивают. Не заметил, как уже и пол-луга прошел, от дороги отказался. Та и рада – скинула ношу, притуманилась, за поворот вильнула, елками прикрылась. Захочешь – не найдешь.

Мальчишка, как понял, что стоит у водицы студеной, вокруг кони могучие, а Чаро только по искре на копье и угадывается, струхнул немного, а потом решил, была не была. Терять нечего. Зачерпнул воды речной, на Камня плеснул. Жеребец на ноги задние присел от неожиданности, потом зафыркал, засмеялся по-своему. Ивашка на пробу шею крутую тронул, погладил. Второй жеребец, черный без просвета единого, ревниво зубы показал, крупом оттеснить пытается. И его приласкал мальчик, потянул челку волнистую. Ни репья в ней, ни узелка какого. На ощупь шелковая, мягкая, так сквозь пальцы и струится.

– Айда играть, – Ивашка забылся, бегом бросился по мелководью.

Тучи брызг поднял, сапог потерял. Ойкнул, оступился. Да только Камень поспел, подтолкнул, упасть не дал. Вороной дорогу перегородил, носом бодает, поддерживает.

Скинул Ивашка второй сапожок, не оглянулся, что канул, на спину жеребца черного вскарабкаться попытался, да только никак не выходило – ростом кони куда выше дядькиных, бок скользкий. Камень наново подсобил, носом подтолкнул под зад худой, заржал смешливо. Уселся Ивашка, поерзал. Легонько колени сжал. Пошел жеребчик рысью косой, шагом переступчивым. Боком идет – по колено, ровно развернется – по грудь вода доходит. Табун следом потянулся, смотрит с любопытством. Ивашка гриву на кулак намотал, понукает поворотиться резко. Слушается конь, кривые да повороты закладывает. Другие обступили плотно. Кобыла вороная, с белесыми струями в хвосте, на зуб штаны мальчика попробовала. Получила щелчок необидный, прянула, ушами дернула.

– Айда прыгать. – Ивашка совсем забылся, поднял коня в галоп, только ветер в лицо бьет, волосами по плечам стегает.

Табун следом. Ивашка вправо, топот слева зашел, Ивашка влево – обходят его кони справа. Оказался проворен малец, коня на дыбы поднял, гикнул звонко, свистнул. Сиганул жеребец, аршина два вверх взял.

Ржание восторженное по лугу разлетелось. Носились туда-сюда наперегонки да по поворотам лошади речные, через коряги прыгали, окрику повиновались.

Запыхался Ивашка, голос посадил. А жеребец этого и ждал как будто. Встал как вкопанный, встряхнулся. Как Камень с ним поравнялся, юзом пошел. С шага не сбивается, не оступается. Табун притих, лишь иногда кто-то всхрапывает. Вот и река блеснула, под копытами вода вспенилась. Как колени под нее ушли, Ивашка спохватился. Сжался в седле, глаза раскрыл.

Широка река Ярая, ночью темной воды свинцовые холодом налиты. Буруном идет, волной вьется. Трава-осока по берегу встает, кувшинки малые прячет. Течение свирепое, коснись – унесет, утащит, на порогах заиграет.

По шею жеребец зашел, Ивашке по грудь ледяная водица встала. Страх великий сковал, налились ноги-руки тяжестью, голова ужасом. Дышать боится. Конь замедлился, с Камнем переглянулся. Крутит мордой жеребец Чаро, на человека поглядывает, глазом сверкает. Вспомнил вдруг Ивашка наказ калики – коль не забоишься… вздохнул глубоко, сердце безумное унял. Пусть и утопят – все одно к лучшему, не мучиться, а вдруг нет? Волшебные кони, не глупые. Играли с ним, ластились. А пасти табун такой – честь великая. Пусть топят, назад к людям не идти.

Успокоился Ивашка, страх волнением сменился, предвкушением. Заржал Камень, первым нырнул. Следом табун с фырканьем помчался. Миг – и растворяются тела лошадиные, оборачиваются струями рассыпчатыми, течениями быстрыми. Конь под Ивашкой помедлил, на седока глянул.

– Идем, – мальчик кивнул, стиснул коленки.

Вода над макушкой сомкнулась, холодом смертным обдала и вдруг… озарилось пространство подводное, заиграло не красками, оттенками. Тенями да искрами. Вот там водоросли у камня большого, зеленовато-изумрудные. Вот там рыбина большая, серебристая.

Течения – что ткань прозрачная: отдельно каждое полотно, переплетаются, трепещут. И слышно ржание ехидное, фырканье насмешливое. Ивашка головой закрутил, рот разинувши. Водица внутрь залилась, пропитала. Спохватился малец, а уже пузырьки не бегут к поверхности, да и не видно ее, словно вокруг теперь мир иной, новый.

Бок струей ледяной огладило, всадник на коне темном показался. Пригож собой, как Чаро, тонок. Копье хрустальное на колене держит. Волосы светлые, белые почти вокруг головы ореолом. Хмыкнул всадник, брови вскинувши – разглядел, кто верхом сидит.

– Ты посмотри, новенький, – подъехал ближе, остановился.

Жеребец под Ивашкой выщерился, зубы показал.

– Но-но, Темь, не балуй, – беловолосый мирно выговорил. – Не отбираю седока твоего.

– Здрав будь, ручей. – Ивашка со спины конской поклонился.

– И тебе не хворать, – расхохотался молодец. – Утоп, что ль, недавно?

– Не тонул я, – малец головой затряс. – Меня к вам калика отправил. Сказал не бояться. Я и не испугался. А что, теперь я утопленник?

– Да нет. – Ручей осмотрел мальчишку с ног до головы внимательно. – Не похож. Да и хозяин не терпит их. Все на берега велит выбрасывать, чтоб не захламляли реку. Вода не стоячая, от другого питается. Нам мавки да топлуны ни к чему. Но ты не то и не другое, среднее что-то. Надоумил, видать, кто-то сведущий. Калика твой, поди, не прост.

– О том не ведаю. – Ивашка плечами худыми пожал, воду выдохнул. – Мне идти некуда, работы не боюсь… вот бы при табуне остаться.

– Да ты смотри! – Молодец по бедру себя хлопнул, рассмеялся пуще прежнего. – Вот хозяин-то обрадуется. Вечно жалуется, что мы за табуном не смотрим, ему потом расхлебывай. Я Игривый, Ирро кличут. Есть подозрение, что с братцем моим старшим, Чаровником, ты знаком уже? Не пропустил бы страж человека мимо.

Покивал Ивашка согласно, Темня по шее гладя, безмолвно повременить уговаривая. Стоит жеребец, как только в воде стоять можно, хвостом водит, с места не двигается. Уважительно присвистнул Ирро, пузырьки выдул.

– Удивительно, – промолвил. – Все к добру. Ты, мальчик, не робей, коли что. Хозяин гневливый у нас, горячий. Но справедливый. С Темью не забоялся, с ним тоже не сплоховать сумеешь.

Ивашка снова кивает, как петрушка ярмарочный, на ус мотает, удивляется. Приветливы ручьи, охотно говорят. Ан про духов другое рассказывают. Неужто и впрямь калика тот не простым человеком был? И его длань над льняной головенкой теперь охраняет? Или просто духи такие?

Опустил Ирро копье, коня посторонил. Темь копнул водицу, припустил с места в карьер. Искра только от всадника и осталась. Табун тут же окружил жгутами водными, то там, то тут лошадиный силуэт выступает, грива в перекате водном угадывается.

До утра так и мотался Ивашка, подводный мир глядючи, умаялся, утомился, того гляди упадет с коня, свалится. Почуял Темь усталость всадника маленького, обратно повернул. Плавно мальчишку вновь до луга в излучине домчал, на поверхность поднял.

Странно Ивашке – одежда мокрая, ветер гуляет, ан не холодно ему совсем. Тьма ночная прозрачнее стала, пусть и до утра не близко. Виделось все… окромя дороги. Исчезла совсем. Только луг, небо, стена лесная.

Чаро на камне сидел, чешуйчатым доспехом поблескивал. Рядом девушка светлокожая пристроилась. Сама тонкая, лицо вытянутое, волосы длинные, зеленые, до земли струятся.

Смеялась чему-то, свирелью играла ловко. Не успел Ивашка окликнуть, ручей девушку к себе привлек, в губы поцелуем горячим впился. Рукой бесстыдной по спине провел, под рубаху забрался в ласке откровенной. Ивашка покраснел, поперхнулся.

– Вернулся? – Чаровник голову поворотил, пальцами звучно прищелкнул. – Отпускай коня, присаживайся. Будем хозяина ждать. На зорьке обещался, там и решим все окончательно.

Ивашка по боку конскому соскользнул, обнял морду вредную, в нос бархатный поцеловал. Расфыркался Темь довольный, подтолкнул да в воду вернулся.

– Надо же, какой ласковый стал, – незнакомка зеленоволосая хихикнула, косу на другое плечо перебросила. – А ты, выходит, Ивашка?

Присел мальчик, познакомился. Оказалось, что дух ключа подземного девушка, озеро, что неподалеку, питает, его же и хозяином кличет. Хозяйкой. Дружбу водят промеж собой духи речные и озерные, в гости друг ко другу ходят. Еще что-то добавить хотела, но покраснела вдруг густо, чисто человек обычный, смущенно ресницы опустила. Промолчала. Чаровник заухмылялся, подбочился. Ивашка в рукав засмеялся. Знакомы такие взгляды ему, у старших сестер да братьев видал.

– Я думал, духи все молодцы, ― бесхитростно мальчик удивился, присел на камень рядом.

Девушка хмыкнула, рубашку шитую поправила.

– Много разных духов, не все были людьми утопшими. Кто-то завсегда был водою, травой аль ивой развесистой. А девкой или парнем быть так и вовсе могут решать каждый день по-разному, кому как угодно. Вижу, любят тебя лошадки. Приходи и к нам играть – у хозяйки табун небольшой, келпи озерные. Белые, проказливые. Понравится.

Ивашка загорелся, пообещал. Коли примут его за скакунами речными смотреть, сходит, обязательно в гости наведается. Келпи, они красивые. Он на картинках видел в книжке заморской.

Так и сидели на камнях, вчерашний племяш головы деревенского, ручей да ключ родниковый, про лошадей разговаривали, шутки шутили.

Зорька розовая в туфельках сафьяновых облачных подкралась незаметно, из леса выступила, небо позолотила. Солнце растолкала, разбудила. Чаровник вдруг встрепенулся, на ноги встал, оглядывается.

– А вот и хозяин пожаловал. Ну, Ивашка, не струсь.

Смотрит мальчик, река вспенилась, волной морской высокой выгнулась. Раздалось ржание сердитое. Выскочил на поверхность конь в брызгах крупных. Сам, как и табун остальной, черен, ан грива и хвост целиком белоснежные. На спине всадник могучий в доспехе полном. Прыжком одним жеребец на берег вымахнул, земля закачалась. Идет – трава расступается.

Спешился воин, шлем стащил, кудри серебряные с глаз убрал.

– Что тут, Чаро, происходит? Человек? Опять?

Голос грозный, низкий, как перекат пенный на пороге. Ивашка вскочил, в ноги реке поклонился.

– Здрав будь, хозяин речной, – затараторил, боясь, что не успеет. – Не гневись, дозволь слово молвить.

Поперхнулся воин, замолчал, сморгнул удивленно.

– Ну, молви, – руки на груди широкой сложил, бровь густую серебристую приподнял.

– Табун твой хочу досматривать, позволь! Кони резвые, да только по ласке изголодались, по голосу приветливому. Некогда, видать, тебе и ручьям твоим, много службы, не уследишь. Я помочь хочу. Кони меня приняли, Темь на себе возил. Под водой теперь вижу, пригожусь. Только надежду малую дай.

– О как, – опешил речной хозяин, подбородок потер. – Ну-ка, давай все сначала, малец, рассказывай.

Ивашка и рассказал. Прорвало его. Про жизнь, про тятьку рано ушедшего, про мамку, про тетку… про все. Что не обижается, понимает. Да только некуда больше деться, а лошадей любит сил нет. Владетель-река слушал, хмурился, на Чаро, веселящегося отчего-то, смотрел. Ключик и вовсе косу сжала, поближе к ручью придвинулась. По всему видать робеет.

– А справишься? – спросил воин, когда выдохся Ивашка, замолчал.

– Справится, – Чаровник хохотнул. – Он Камешка водой облил, в прятки с ним играл. Да и Темь его признал. Сам, хозяин, знаешь норов его.

– Все равно странно. С чего б так…

– Ты, Ярый, Страж Серебряный, мнителен и подозрителен не в меру, – раздалось сбоку.

Калика вышел из-за куста, плащ старый дырявый встряхнул. Моргнул Ивашка, глазенки потер. Стоит перед ними мужчина, коса седая, в плечах сажень. Хламида темная, руки тонкие, костистые, на пальце безымянном перстень блестит, подмигивает. А взгляд что омут болотный – глубокий, глянешь – захлебнешься, замешкавшись.

– Станешь с вами… – Хозяин речной губы поджал, глянул хмуро. – С прошлого раза еще не опомнился.

– Между прочим, прав он, Виз, – голос незнакомый раздался.

Из клочка тумана запоздалого фигура мужская соткалась. Так же волосом долог, да только углем черным пряди стелются, глаза непроглядные, без единого всполоха-просвета. Жуткие.

– Умыкнул у меня душу, а, Водник? – посмеивается гость запоздавший, на Ивашку глядит, улыбается страшно, мертвенно. – Давно ль Хозяин Болот за потеряшек обреченных заступался?

– Охолони, Навья. – Виз поближе подошел, руки в черном коснулся, остановил. – Не твой он, сам посмотри. Душа тянулась прочь от людей, но слишком живой он для царства твоего. Пусть Яру помогает, частью на воде, частью на суше живет.

Как услышал Ивашка имя страшное, колени подогнулись. Как не упал, сам не понял. Задрожал, как лист, заиндевел. Так вот как он выглядит, дух страшный, стихия смертная. Про него и сказки-то боялись рассказывать. Все шепотом поминали, призвать опасались. Даже калика, оказавшийся Болотником, пугал не так. Ну заведет в топь, заиграет. Коли ты смел – осока тропой выведет. А с Навьей это не получится.

Чаровник Ивашке руку на плечо положил, прохладой успокоил, спиной прикрыл.

– Эк ты за меня все решил, – хозяин душ ушедших головой качнул. – Что скажешь, Ярый? Согласен?

– Неужто уступишь? – Страж Серебряный в удивлении про досаду позабыл.

– Уступлю. Должником сделаю. Да не тебя, – Навь улыбнулся, рукав хламиды Болотника дернул, – кое-кто другой должен будет. Сам решай – нужен конюх тебе аль нет.

Ивашка пальцы сцепил, голову опустил, зажмурился. Ждет слова решающего.

– Нужен, – хозяин реки кивнул, с Чаро переглянулся. – Пусть его. Оставляй.

– На том и порешим. – Виз в ладони плеснул, довольно усмехнулся. – Ну что, Ивашка, страх-то победил?

Мальчик посмотрел на духов, на реку, на Навью с Визом и вздохнул:

– Нет, дяденько. Страх еще есть, но не он мной правит, а я его держу. Да и не боязно у вас… почти.

Переглянулись духи, захохотали дружно. Яр рукой махнул, на коня вскочил, в лесу скрылся. Виз позубоскалил вслед, что к озеру помчался, соскучился поди. Навья в бок его пихнул локтем острым, к воде отошел, присел у кромки. А Ивашка на траву упал, на руки свои на фоне неба светлеющего смотрит. Взялись чешуйками запястья, что браслеты на них надели. Значит, признали мальчишку безродного. Вот так легко и просто, лишь по совету умному да сердцу открытому.

Вода да смерть, выходит, отзывчивее людей…

Людмила Романова

Случай, произошедший с Иваном Ивановичем, после которого он бросил пить и женился

На одной из улиц старой Москвы, Солянке, в своей мастерской сидел сапожник Иван Иванович. Худенький мужчина лет этак пятидесяти. На дворе был конец лета, и день, который уже заметно стал короче, клонился к вечеру.

Спешить Ивану Ивановичу домой было незачем, а работы, как всегда, было много. И башмачки, и сапожки для дамочек, кирзовые сапоги для мужчин, и валенки проношенные всех размеров. Каждый день несут. И каждый норовит, чтобы поскорее именно ему в первую очередь сделали.

– Уж ты, Иван Иванович, постарайся, сделай к завтрашнему дню.

– Чтобы завтра были готовы, да не халтурь, подметку-то покрепче прибей!

– Иван Иванович, уж ты почини, пожалуйста, ботинки Васеньке, побыстрее. На новые пока деньжат нет, а эти еще поносить можно.

Всякие шли заказчики, и с гонором, и с норовом, и с просьбой. Народ-то разный. Да Ивану Ивановичу так-то было веселее. С кем поговорит про их жизнь, приколачивая каблучок, с кем новостями обменяется, с кем пошутит. Так день и проходит.

А чтобы работа нудной не казалась, Иван Иванович имел про запас бутылку водки из соседнего магазинчика. Этот штоф всегда стоял у него в углу за коробками с гвоздиками и сапожным инструментом. И он его расходовал бережно. Нальет себе немножко, выпьет, а бутылку аккуратно назад поставит: «Он же не пропойца какой-нибудь! А так, для настроения!»

Бывает, уже тошнит от всех этих подметок да каблучков, а пропустишь рюмочку, так сразу тепло на душе становится, и мысли хорошие набегают, да и время быстрее идет.

Многие, заходя, намекали, что и ему теперь можно подумать о женке. Сколько лет вдовцом быть?

– Совсем ты, Иван Иванович, себя запустил. Худющий-то какой! Жену тебе надо. Вот дочку выдашь, совсем волком запоешь. Женись! Хоть стакан воды подаст, когда заболеешь. Да и дочке за тебя спокойнее будет.

И Иван Иванович понемногу начинал подумывать, а не послушать ли их совета, но оставлял эти планы на потом, когда дочка к мужу уедет. Да и свободу свою ему терять не очень хотелось.

«И не плохо мне одному. Привык. А едок из меня всегда плохой был, так что не в женитьбе дело», ― успокаивал он себя.

* * *

Поставив на полку подбитые ботинки, Иван Иванович посмотрел в окошко на последние светлые облачка, вздохнул и, откупорив бутылку, перекрестившись и что-то пробормотав в свое оправдание, выпил рюмочку. Ненадолго он задумался, вспоминая свою жизнь, и, вздохнув, налил еще одну. Затем Иван Иванович бережно поставил бутылку на место и, занавесив окошки, зажег свечу.

«Сейчас последние башмачки подобью, и домой. Хватит, всех дел не переделаешь!» ― подумал он, беря в руки молоток.

И вдруг слышит, дверь скрипнула!

«Да кого же это опять черт принес?! Наверное, сегодня до дому не дойду!» ― беззлобно подумал Иван Иванович, предполагая, что в такой поздний час к нему пришел нежданный заказчик.

Поднимает он голову и видит, что в дверях стоит его друг и сосед Павел Иванович! Собственной персоной. Да такой веселый, глаза аж горят!

«Павел Иванович! Так это другое дело!» ― радостно подумал сапожник.

Дружба у них была давняя. На одной улице выросли. А когда поженились, то семьями дружить стали. И частенько они, бывало, с ним, то в трактирчик сходят, то здесь посидят, за шкаликом. Уж так душевно. Хороший человек, и выпить, и поговорить.

– Все сапожничаешь, Иван Иванович. Пора уж заканчивать, всех денег не заработаешь! ― проговорил весело Павел Иванович, входя в мастерскую. И посмотрев на часы, захлопнул их и засунул в карман на груди.

– Павел Иванович, да ведь всем угодить хочется, как банный лист пристанут: «Сделай быстрее, да сделай!» ― Им кажется, что это все просто, отрезал да прибил. Ну, да что я? Я уж и уходить собрался, так что садись, сейчас мы с тобой по рюмочке пропустим, ― заговорщически подмигнул Иван Иванович приятелю.

– Нет, Иван Иванович, я без закуски не могу, развезет. Пошли в соседний трактирчик зайдем. Там нам и щец нальют, и пирожков поднесут. Посидим да поговорим, вот и вечер хорошо пройдет, ― возразил Павел Иванович.

– Ну что ж! – сказал Иван Иванович, вытаскивая гвоздь изо рта и кладя его на подоконник. ― И правда, почему бы нам и не сходить? По крайней мере, надо мной теперь никакого указа нет. Я теперь сам себе хозяин.

Иван Иванович засуетился, убирая мастерскую и гася лампу, и хотел было уже снять фартук, да тут обратил внимание на сапоги Павла Ивановича.

– Где ж ты такие отхватил? – хлопнул он себя по бокам. ― Поди рублей двадцать пять отдал? Кожа, сразу видно, хорошая, да и сшиты ладно. Я чего-то не припомню, чтобы я тебе такие делал. Да и помолодел ты, что ли? Какой-то ты не такой! ― сказал он, оглядывая весь вид приятеля.

– Да ладно тебе мне похвалы-то петь. Что я, девка, что ли? Вот найдем тебе невесту, ей комплименты и будешь дарить. Собирайся быстрее, да пошли, уж темнеет, ― ответил тот, усмехнувшись.

Иван Иванович, согласно махнув рукой, быстро навел кое-какой порядок в инструменте, погасил свечу и вышел с Павлом Ивановичем из мастерской, закрыв ее на ключ.

* * *

Идут они по улице, а там ни души. Пустынная улица, как будто все вымерли.

– Странно, кудай-то народ-то девался? Неужели уж так поздно? ― спросил Иван Иванович приятеля, оглядываясь вокруг. ― Вроде бы недавно еще только смеркалось! Сколько на часах твоих было?

– Да уж около двенадцати. А люди? Да черт его знает, где народ?! Наверное, по домам сидят. Да нам-то что! У каждого свои заморочки! ― ответил, хитро сощурив глаза, Павел Иванович…

– Да как-то необычно, – почесал голову сапожник. ― Всегда домой идешь, а тут еще бабы с корзинами и ямщики на колясках, опять же парочки прогуливаются. Полно прохожих, ― снова засомневался Иван Иванович. ― Но, конечно, если уже почти двенадцать… Может, и трактир уже закрыт?

– Наш трактир всегда нас ждет! ― засмеялся приятель. ― А ты побольше пей, так и до утра засидишься. Посмотри, вон уж луна на небе! Да какая полная, лучше солнца сияет.

Иван Иванович бросил взгляд на небо. Оно было черное. И луна полным кругом сияла на нем.

«Но уж с солнцем все равно не сравнишь. От солнца радость по всем жилкам течет, а от света луны какая-то загадка и таинственность». – Иван Иванович подумал об этом про себя, не желая спорить с другом. Его больше удивляло то, что на улице никого нет. Иван Иванович повернул голову к приятелю и хотел было снова удивиться, что сегодня время за работой так быстро пробежало, как его поразил вид Павла Ивановича. Румянец, с которым приятель пришел к нему с лица совсем сошел. И теперь оно было бледное, как у покойника!

«Может, конечно, этот голубоватый оттенок от света луны?» ― подумал Иван Иванович, все же отмечая, что и волосы у друга слишком черные и брови немного лохматые, смоляные. А глаза, горят каким-то торжеством, даже в темноте это видно. И что-то в друге не то! Вроде и он, а вроде и другой!? Как-то идет не так, как-то разговаривает по-другому. «Кураж другой», ― решил Иван Иванович. «Хоть и выглядит он сейчас как покойник. Точно, он же год как помер!» ― похолодел вдруг Иван Иванович, потому что профиль приятеля под светом луны уж очень был похож на тот, с которым он в гробу лежал. «Я же сам на похоронах и поминках был! Как же это?! Мы идем… разговариваем… Или я путаю что-то?»

И Иван Иванович почувствовал, как легкие мурашки побежали по всей его спине.

– Ну, ты чего?! – сказал Павел Иванович, заглянув в глаза приятеля, и усмехнувшись какой-то недоброй улыбкой. ― Ты чего, как поленом пришибленный сделался? Темноты, что ли, боишься?

Деваться было некуда, и, стараясь не обидеть своим дурацким вопросом приятеля, Иван Иванович, смущенно посмеиваясь, сказал: «Уж ты извини меня, Павел Иванович, но сдается мне, что ты ведь …помер?!»

Павел Иванович снова ухмыльнулся и, продолжая идти и смотреть вперед, стукнул Ивана Ивановича по плечу.

– Да ты что, приятель! Как же я помер, если я здесь с тобой иду! Это ты, наверное, уж не одну рюмочку-то выпил!? Сознайся, наверное, целый шкалик осушил? А?! Закусывать надо, чтобы не казалось!

От этого хлопка Ивану Ивановичу стало еще больше не по себе! Какая-то чужая, тяжелая рука, как будто не ударила слегка, а всей своей огромной и холодной пятерней ухватилась за его спину, да и задержалась немного, прижав ее. Голова у Ивана Ивановича слегка ушла в плечи. И волосы зашевелились, они вставали волосок за волоском, когда холодная волна страха побежала теперь по его голове.

Иван Иванович почувствовал это. Но, поежившись, он подумал: «Наверное, я что-то путаю. Не может такого просто быть! С мозгами моими что-то, неужели от того, что на голодный желудок выпил?!» Иван Иванович осторожно посмотрел на друга и решил, что эта бледность его лица точно от лунного света, а удар сильный и неприятный, потому что Павел Иванович всегда здоровее его был, а сейчас просто дружеский удар не рассчитал.

Иван Иванович продолжал шагать по дороге с приятелем и старался уложить в голове все свои неправильные мысли. Он настроил себя на уютный шум трактира, где сейчас наверняка полно посетителей, представил тарелку горячих щец и приятный разговор с другом.

Но, успокоившись и предчувствуя хороший вечер, вдруг подумал, что больно длинная дорога. Уж давно должен был попасться на пути знакомый трактирчик, но его, почему-то, все еще не было! Иван Иванович судорожно пытался понять что-то, глядя под ноги, но мысли бежали от него. Он не мог сосредоточиться. А Павел Иванович шел рядом, молча, иногда поглядывая на Ивана Ивановича со странной ухмылкой.

И тут Иван Иванович снова вспомнил, как плакала жена Павла Ивановича, как сидел он сам с соседями и поминал друга у него же в доме, как, наконец, во время отпевания, Павел Иванович лежал в гробу… И свечки горели в церкви. И запах! Этот запах церкви…И лицо было именно такое, синеватое и жесткое!

– Павел Иванович, ты точно помер! ― решительно сказал Иван Иванович. ― Я же и гроб твой нес! Ну конечно! ― ужаснулся Иван Иванович от такой последовательности мыслей, которые подтверждали смерть его друга. Да господи, что же это? – осенил себя крестом сапожник. «Господи ты боже мой! Это я что, с покойником иду?! А?» ― Иван Иванович снова поежился и покрылся мелкими мурашками.

– Да ты, видно, уж изрядно наклюкался, раз такую чушь несешь! ― сказал Павел Иванович, сам поежившись немного. Он как-то странно покрутил шеей, как будто ему мешал воротник. И отстранился немного от приятеля.

Иван Иванович хотел уже было поспорить, что и не пил он сегодня много! Всего-то рюмочек пять. Но вдруг споткнулся и, посмотрев под ноги, увидел, что там какие-то коряги вместо мостовой! Он посмотрел вокруг и понял, что улицы и в помине нет! И города тоже! А идут они по каким-то дебрям!

«Да где же мы?!» ― ужаснулся он про себя. «Господи! Кудай-то мы зашли?!» ― перекрестился Иван Иванович, озираясь вокруг. Но кроме темноты и каких-то неясных очертаний не то деревьев, не то странных фигур не увидел ничего!

И Иван Иванович был вынужден посмотреть на Павла Ивановича, хоть ему уже не очень-то легко было поднять на него глаза. В душе у него все съежилось, и на спину как будто пуд положили!

Павел Иванович тоже остановился и посмотрел округленными глазами, все с той же зловещей ухмылкой, на приятеля. Но теперь, какое-то беспокойство заметил Иван Иванович в его взгляде.

– Да ей-богу, ты помер, утоп год назад! Ага! ― завопил Иван Иванович, как бы подтверждая свои слова. ― В деревне Омуты, когда к теще ездил!

Голос его стал почти петушиным. А лицо изобразило такое страдальческое возмущение, что глаза стали круглыми и выпученными, брови поднялись над ними домиком с крышей из морщин на лбу, а рот открылся и вытянул лицо так, как будто Иван Иванович год на постной пище сидел. Оставаясь с таким выражением лица, он снова перекрестился. Не только по привычке, как теперь уже больше по необходимости. С крестом ему как-то легче делалось. И даже смелость появлялась!

Павел Иванович пристально и настороженно посмотрел на Ивана Ивановича, и, как заметил тот, лицо его при этом снова немного в цвете изменилось, еще больше синевой пошло. Он протянул было руки к плечам Ивана Ивановича, глядя на него с укоризной и досадой. Но тот посмотрел на приятеля с ужасом. Отчего лицо его вытянулось еще больше, а глаза почти что выкатились из орбит. Иван Иванович отпрянул в сторону и стал класть на себя крест за крестом, шепча молитву «Отче наш», замечая при этом, что уж очень трудно ему это дается.

«Рука, как свинцом налилась, и быстро ее приложить к голове не получается!»

Павел Иванович в ту же минуту судорожно отдернул руки. Отошел от приятеля на два шага, как бы в обиде, потом резко повернулся! И Иван Иванович пришел еще в больший ужас от облика Павла Ивановича, который теперь не только посинел, а почернел! И фигура его еще внушительнее стала, как будто раздулась малость!

– Ха, ха, ха, ― засмеялся он злорадно, глядя на Ивана Ивановича ехидным взглядом и хлопая в ладоши. ― Догадался?! Ну, что ж! Ты всегда был хитрым, всю жизнь исподтишка действовал. Могила тебя исправит! Но я уж подожду! По-дружески, торопить не буду. Я ведь как лучше хотел, сюрприз так сказать…

И… исчез!

* * *

А Иван Иванович вдруг почувствовал, что стоит он в жиже болота по пояс. А вокруг ночь и тьма, хоть глаз выколи!

В душе у него все сжалось и мгновенно опустилось куда-то вниз в живот и защекотало там. Иван Иванович очень ярко представил, что сейчас чьи-то цепкие руки, да не чьи, а именно Павла Ивановича, схватят его в этой темной воде и потащат вниз! Одновременно он почувствовал всеми клетками своего тела опасность, исходящую из каждой точки пространства, окружающего его. Ведь вокруг была такая темнота, что в ней могли скрываться сотни таких рук, которые так же готовы были вцепиться в него со всех сторон своими скользкими, холодными крючками пальцев и…утопить!

– А!!! ― завопил Иван Иванович и, задирая ноги, за которые цеплялась тина, в три прыжка оказался на берегу.

– Свят, свят, свят, – забормотал Иван Иванович, судорожно выбираясь на берег. ― Отче наш, ― запричитал он молитву. ― Да куда я забрел-то? Да как я сюда попал-то? Да кто ж это бы-ыл?!

Его тело еще содрогалось от страха, когда он карабкался по крутому берегу, а ноги скользили, срываясь с мокрых кочек. Он хватался за траву, попавшие ветки кустов и полз, полз вверх, ощущая холодный шлепок сзади. Наконец он понял, что стоит на твердой почве на краю поля. Оглядевшись и не найдя ничего опасного, он немного успокоился, потому что заметил, что уже светает. И в этом сером утре он теперь различал очертания деревьев, травы, колосьев пшеницы.

Иван Иванович посмотрел вдаль и увидел деревню, с серыми домиками. Небо над их крышами из серого уже становилось слегка бирюзовым. И длинные перламутровые облака плыли по нему. Тонкий слой розового наметился на самом горизонте, и с каждым шагом к деревне небо становилось все светлее, светлее… И вот уж и солнце вышло, и настало утро!

Иван Иванович не дошел, а добежал, насколько ему позволял его возраст, до околицы деревни и совсем уж обрадовался, увидев женщину, идущую ему навстречу с коромыслом и ведрами на нем.

– Хозяюшка, хозяюшка! – проговорил срывающимся голосом, переходящим то на шепот, то на петушиный крик Иван Иванович.

– Тебе чего? ― спросила хозяйка, женщина лет сорока, остановившись при виде странного человека.

– Ой, бабонька, ― обрадовался Иван Иванович, услышав милый женский голос. Да гдей-то я? Чего-то не пойму. Где Москва-то?

– Да вон там город, верст двадцать будет, ― махнула женщина рукой в сторону леса.

– Двадцать! – свистнул Иван Иванович.

– Да ты чего, мужик, заблудился, что ли? Али лихо какое с тобой случилось? Вон весь в мурашках! И в тине! Не иначе как в наши болота забрел! Заходи в дом, ― махнула она рукой в сторону крайнего домика. ― Печка уже затоплена. Сейчас воды принесу, чаю попьем, согреешься.

– А муженек-то твой не грозный? А то выставит меня! Незваный гость, как говорят, хуже татарина! Может, я здесь, на дровах посижу, а от чайка не откажусь. Спасибо скажу, если горячим чайком попоишь.

Иван Иванович еще был не совсем в себе, разговаривая с женщиной, он дрожал не то от холода, не то от страха, и боязливо ― настороженно озирался по сторонам. Но, увидев плетень, подсолнухи, растущие рядом с ним, кур, гуляющих по лужайке, рыжую кошку, сидящую на бревнах и дымок из трубы, приободрился. А уж крик петуха его совсем привел в хорошее расположение духа. С криком петуха, как все знают, нечистая сила спать уходит.

– Вдова я, ― тихо сказала женщина. ― Сама себе хозяйка. Так что заходи, не стесняйся.

– Вот спасибо тебе, милая. Вот спасибо! Уж со вчерашнего дня чаю-то не пил, ― промолвил он, вдруг заметив, что хозяйка-то очень даже хороша. И румяная, и полненькая, как его бывшая женушка.

– А как ваше место называется? ― спросил Иван Иванович, распрямив спину и приосанившись, стараясь все-таки понять, куда его занесло.

– Деревня Омуты, ― ответила женщина, с интересом глядя на Ивана Ивановича.

– Омуты?! Так это ж… ― Иван Иванович хотел было обернуться назад и убедиться еще раз, что никто за ним не гонится. ― Здесь ведь недавно мой приятель Павел Иванович утоп. Может, слышали?

– Слыхали, как же. Это зять соседки, что через дом от меня живет. Хороший был человек. Меня все сосватать хотел. Говорил, у него приятель вдовый есть. Так теперь не сосватает. Около года с того дня прошло…

– Точно, почти что год… – снова задумался Иван Иванович, не зная раскрыться ему этой женщине или промолчать, придумав другую историю. И тут он почувствовал, что по месту, на котором должны были быть штаны, вдруг прошелся утренний ветерок, и как-то прохладно так прошелся! Он посмотрел на свои руки и понял, что стоит без штанов! Они висят у него на руке, как у официанта из трактира полотенце.

– А спереди?!

Слава богу, спереди был его родной рабочий фартук.

Ольга Федра

Море пахнет хризантемами

Рано утром вода в море ледяная. Я чувствую, как волны толкаются в ноги, тяну подол серого рабочего платья повыше, чтобы не намокло. Цветы качаются вокруг меня, подчиняясь движению воды, уплывают в разные стороны. Намокшие хризантемы терпко пахнут. Ветра почти нет, утренний воздух свеж, и на безупречном кремовом песке только мои следы. Я смотрю на серо-голубую бесконечность перед собой. Тело само начинает двигаться вслед за волнами ― я качаюсь вместе с белыми пушистыми цветами. Губы привычно шепчут древние слова: «Обойа! К тебе обращаюсь, Йеманжа. Здесь только ты и я. Ты знаешь, что мне нужно…»

На работу я опоздала и сразу столкнулась с Паулой. Она старшая медсестра в нашем пансионе для пожилых, и мы все ей подчиняемся. У нее строгий взгляд, и она хмурится, когда произносит мое имя: «Мария де лос Анхелес!» Я стесняюсь своего старомодного имени и прошу называть меня Анхела. Если Паула забыла мою просьбу, значит она действительно сердита. Брови Паулы съезжаются к переносице, и кажется, что это одна прямая линия. Вторая прямая линия ― ее рот с поджатыми губами. Паула держит у груди папки с личными делами постояльцев пансиона. У нее сильные жилистые руки с широкими запястьями. Когда я на них смотрю, то невольно втягиваю шею, словно меня вот-вот возьмут за шкирку и будут надежно удерживать. Меня нужно удерживать и направлять, так мне спокойней, я слишком слабая, чтобы действовать самостоятельно. На работе это делает Паула, дома ― бабуля.

Если бы не моя бабуля, я бы давно сгинула. Она забрала меня к себе, когда погибли родители. А после школы пристроила сюда за стариками ухаживать. Наш пансион похож на семейный отель: трехэтажная коробка из поседевшего от морской соли кирпича, почти до крыши увитая плющом и фиолетовой бугенвиллией, крошечный холл с дверями лифта, гостиная с низкими уютными диванчиками, заваленными подушками всех мастей, запах лаванды от засохших сиреневых букетов в простых стеклянных вазах. Кабинеты старшей медсестры и директора, процедурные, дальше по коридору ― прачечная, склад медикаментов. Верхние этажи заняты комнатами постояльцев. Немного в стороне от основного здания разместились две одноэтажные постройки ― столовая с кухней и «корпус милосердия». Небольшой сад, среди коротко стриженной травы полоски асфальта для колясок. Гукание горлиц, пересвист черных дроздов, вниз по дороге ― море.

Сначала я была сиделкой, потом Паула заставила на медсестру учиться. Сама бы я не решилась. Я очень стараюсь, скоро сдам на сертификат и буду делать внутривенные уколы, капельницы ставить. Иногда Паула так смотрит на меня, словно сожалеет о чем-то, и говорит, что мне нужно вырваться из старческого окружения. Окружение, слово такое, словно старики в плен меня взяли и не отпускают. Но мне же так лучше, так я под присмотром. Я за ними смотрю, они за мной.

Паула сердится, потому что сегодня суббота ― день посещений. Я не люблю это время, мне неприятно, когда много чужих людей рядом. Если ко мне обращаются с вопросами, я немею, не могу ни звука издать. Представляю, как глупо это смотрится со стороны. Но Паула требует, чтобы мы все присутствовали, были опрятными и улыбались, тогда родственники стариков увидят, что они не зря платят деньги. Поэтому я обычно прячусь в углу нашей гостиной и стою там, все время улыбаясь, не размыкая губ ― между передними верхними зубами у меня большая щель, и я ее очень стесняюсь. Если растянуть губы и удерживать их так, а голову немного повернуть к окну, то можно спокойно думать о своем и наблюдать за морем.

Я обычно думаю про Йеманжу, про то, как хорошо быть такой могущественной. Ничего не бояться. Во мне так много страха, что я иногда задыхаюсь от него. В глазах темнеет, грудь словно камнем придавили ― воздух застревает и не проходит внутрь. Паула научила складывать руки раковиной и в них дышать, тогда становится легче. Меня многое пугает, но больше всего смерть бабули. Я помню, когда этот страх забрался внутрь меня. Я сидела в огромной комнате на металлическом стуле, слишком высоком и жестком. Сидела долго, и у меня заболела спина. Вокруг были чужие люди, другие чужие люди входили и выходили через стеклянные двери. Пахло незнакомо и горько. Чужие люди разговаривали между собой, шуршали бумажками, звонили по телефону. И никто не смотрел на меня. Я даже подумала, может, дети исчезают вслед за своими родителями, и теперь я невидимка? Мне стало весело, и я оглянулась по сторонам ― наверняка где-то также тихонько сидят на стульях мама и папа, и это наша общая игра. Но вокруг все было чужое. И я была совсем одна среди чужого. И тут в груди стало тяжелеть и наливаться, и я начала открывать рот шире и шире, потому что не могла вдохнуть. А потом в стеклянную дверь вошла бабуля.

Про Йеманжу, религию кандомбле и других богов-ориша мне рассказала бабуля. Она родилась и выросла в Бразилии, в городе Салвадор. Когда вышла замуж, уехала сюда, в Каталонию. Здесь уже появилась на свет моя мама, потом я. Бабуля все-все знает и про ориша, и про ритуалы. Мой день рождения в сентябре, поэтому моя покровительница Йеманжа. Она мать всех богов, королева морей и океанов ― околоплодных вод земной жизни, потому она мать всего живого.

Когда я родилась, бабуля по традиции кандомбле носила меня к медиуму гадать на раковинах каури. Медиум сказал, что мне повезло, и у меня два могущественных хранителя-ориша ― не только Йеманжа, но и Ошала, отец богов. И что я родилась очень сильной девочкой и буду служить другим людям и делиться своей силой. Я не очень-то верю этому предсказанию. Мне нечем делиться. Я представляю себя взъерошенным от воды цветком хризантемы, брошенным в море. Куда несут меня волны? Там, на берегу, я прошу Йеманжу выгнать страх из меня, возможно, тогда освободится место для обещанной силы. А бога Ошалу я побаиваюсь. На картинках в книгах бабули он нарисован сердитым стариком с палкой. Этой палкой он три раза ударяет о землю, когда кто-то умирает, сообщая о возвращении души. Ошала ― конец пути, начало смерти. Йеманжа ― рождение и начало жизни. Это звучит так слаженно, как правила внутреннего распорядка в пансионе, охраняемые Паулой.

Последние дни я все время сонная на работе: бабуля плохо себя чувствует и я мало сплю, занимаясь ею, а еще приходится много учить перед экзаменами на сертификат медсестры. Я старательно таращу слипающиеся глаза и слушаю, как Паула меня отчитывает. Она говорит, что я не должна везти сеньору Эмилию к парикмахеру на укладку третий день подряд, иначе ее денежный депозит опустеет раньше времени. Но что же делать, если она настаивает? Сеньора Эмилия умеет так властно говорить и смотреть, что я готова сделать что угодно, лишь бы она не мучила меня.

На помощь приходит Серхио, он меня часто выручает. Вот он уже увозит кресло со старухой, хитро оглядываясь. Слышно, как они переговариваются:

– Вези меня к парикмахеру, я сказала.

– Ваше желание для меня закон, королева. Но хочу напомнить, что сейчас в столовой дают чуррос с горячим шоколадом.

– Наглец ты, Серхио.

– Да, королева, наглец и балабол. Так что прикажите: чуррос или укладка волос?

Сеньора Эмилия смеется, и я тоже смеюсь, закрывая рот ладонью. Серхио всегда меня смешит. Он говорит, что ему нравится моя улыбка, и просит не прятаться за рукой. У Серхио тоже смуглая кожа, широкий нос и карие глаза, как у меня. Мы вообще с ним похожи, только у меня волосы прямые, а у него в мелкий жесткий завиток. Я однажды пошутила, что мы совсем как брат и сестра, но он ответил, что не хочет быть моим братом. И смотрел на меня при этом так, словно хотел что-то еще сказать. Как бы понять, что это значит? Про мужчин я ничего не знаю. Они не приживаются в моем роду ― дед рано умер, отец ушел вместе с мамой, брат матери погиб совсем мальчишкой.

Вот уже два месяца я работаю в «корпусе милосердия». Здесь находятся те, кто едва ли еще сможет подняться. Весь корпус ― это большая комната с шестью кроватями и шкафчиками, помещение для гигиены с душевой, унитазом и огромной ванной и кладовая. Паула приходила сегодня, спрашивала, хочу ли я вернуться в основное здание, но я отказалась. Мне тут лучше. Я хорошо умею обходиться с лежачими ― бабуля давно не встает с постели. Мне привычно мыть ее, переодевать, аккуратно перекатывать сначала на один бок, затем на другой, чтобы поменять простыни или помассировать тело и протереть лосьоном от пролежней. Я люблю вечером забраться к ней в кровать, устроиться голова к голове и слушать истории о богах-ориша и жизни в Бразилии. Иногда я просто лежу рядом и дышу с ней в одном ритме, от этого мне спокойно.

У сеньоры Эмилии был инсульт, и она очень плохо его перенесла. Теперь она в моем корпусе. Я сразу ловлю ее взгляд, когда вхожу в комнату. Взгляд потерявшегося в толпе ребенка: недоуменный, беспомощный, ищущий. Так смотрят все жители «милосердия». Мне кажется, что так я должна была смотреть на бабулю, когда она приехала за мной после гибели родителей. Я глажу сеньору Эмилию по голове, потом беру щетку и, устроившись на стуле, начинаю расчесывать ей волосы. Мне хочется повторить ее обычную укладку ― челку вправо, белые прядки убрать за уши. Я напеваю песенку про храброго ежа, которую бабуля пела мне в детстве, когда я боялась. Хорошо, что в кармане форменного платья у меня всегда лежат бумажные салфетки ― удобно сразу вытирать слезы на сморщенных впалых щеках. Сухие серые губы женщины шевелятся, она пытается что-то сказать. Я наклоняюсь к ней ближе, чувствую привычный душный старческий запах и кислоту дыхания.

– Не хочу.

– Чего вы не хотите, сеньора?

– Не хочу. Так.

Я понимающе киваю и продолжаю расчесывать ей волосы и петь. Это все из-за слабости нашего тела. С этим тяжело смириться. Бабуля рассказывала, как проходят «сеансы милосердия» в храмах-террейру. Духи богов-ориша вселяются в медиума, и он помогает всем-всем пришедшим на сеанс: советует, отвечает на вопросы, исцеляет. Но в какой-то момент медиум падает без сил, его тело не выдерживает мощи бога. Он бы и рад помочь другим нуждающимся, но тело не может подняться. Наверное, наши тела тоже не могут долго носить человеческий дух: изнашиваются, устают. Тем более, у таких волевых людей, как сеньора Эмилия или бабуля. Я представляю, как души мечутся внутри пришедших в негодность оболочек, толкаются наружу, просят свободы.

На этой неделе у нас в «милосердии» освободились сразу две кровати. Я меняю постели и собираю в пластиковые мешки вещи из шкафчиков, чтобы отдать родственникам: одежда, фотографии, никому теперь не нужные безделушки. Сложенный пополам лист с детским рисунком ― пузатые улыбающиеся фигурки держатся за руки-палочки, детским почерком накорябано «Луция любит бабулю». Я подхожу к окну с рисунком в руках, отсюда видно кусочек моря. Вода сверкает на солнце. Я улыбаюсь ― Анхела свою бабулю тоже любит. В груди сейчас очень тепло и непривычно легко. Свободно. Мне хочется обнимать море и Йеманжу. Я не знаю, как это сделать, может, нырнуть в глубину и развести руки широко в стороны?

Сегодня в «милосердии» со мной работает Серхио. Паула всегда посылает санитаров помочь с процедурами ― чтобы передвигать обездвиженных, нужны сильные руки. У Серхио кисти лопатами, широкие плечи и крепкая шея, он хорошо подходит для этой работы. Я вижу, что ему не нравится здесь ― он постоянно морщит нос и сжимает челюсти. Поэтому я отсылаю его за чистым постельным бельем, когда меняю старикам подгузники. Потом мы вместе несем грязные простыни в прачечную, и он спрашивает, почему я остаюсь в «милосердии».

– Здесь я на своем месте.

– Ага, как у буддистов ― цветок, растущий в грязи. Тошнотворное место для юной девушки, не думаешь?

– Не надо так, Серхио. Мне совсем не противно ухаживать за лежачими. Что ж теперь, если так устроено человеческое тело. Все имеет свое устройство ― море тоже выбрасывает на берег водоросли и дохлую рыбу, которые потом гниют на солнце. Но все равно, я не знаю ничего прекраснее и величественнее моря.

– Как ты, оказывается, умеешь красиво говорить. Что еще скрываешь? Давай, давай, расскажи своему дорогому Серхио.

От этих слов мне неловко, я краснею и отворачиваюсь. Серхио замечает, обегает меня с другой стороны, волоча прямо по земле мешки с бельем, начинает тараторить:

– Я ведь не об этом, мало кто хочет работать в «милосердии», только если деньги очень нужны. У тебя что-то случилось? С бабушкой? Я ведь могу помочь. Знаешь, вдвоем лучше, все трудности легче решать.

– Не нужна мне помощь, что ты придумал? Мне просто тут нравится работать, и все.

– Да что же тут может нравиться?

– Я не смогу объяснить.

– Паула права на твой счет, ― кивает он головой задумчиво, а я удивленно смотрю на него, не понимая, с чего бы эти двое могли говорить обо мне.

– Ты действительно очень сильная.

– Что?! Да ты с ума сошел! Я ведь… Да посмотри на меня!

Серхио вдруг притормаживает, поворачивается ко мне и как-то неуверенно спрашивает:

– Там же смертью пахнет, разве ты не чувствуешь? Они все ― почти покойники.

– Мы все будущие покойники, если ты не знал.

– Знал, но я не хочу чтобы мне напоминали об этом каждый день. И еще так, мучительно.

– Серхио, неужели ты боишься?

– А ты нет?

– Нет.

– Вот об этом я и говорю.

Он стоял передо мной, большой и смущенный, а я вдруг почувствовала то, что обнаружила только в «милосердии» ― словно у меня есть что-то, что я могу дать другому. Я взяла его огромную ладонь и широко улыбнулась. Сейчас мне не хотелось прикрыть рукой щель между зубами.

Это началось ночью. Бабуле было совсем плохо, я нервничала и повторяла про себя заученный из справочника медсестры порядок действий: усадить в кровати, голова и грудная клетка подняты, аспирин для разжижения крови, затем нитроглицерин. Стоп, сначала давление и пульс.

– Анхела, девочка, не суетись, не нужно ничего…

– Подожди, подожди, сейчас я быстро подключу тонометр, не сильно давит?

– Сильно, больно… Не нужно, послушай меня.

– Сейчас, ах ты ж, давление очень низкое и слабое сердцебиение. Бабуля, нельзя тебе нитроглицерин… Я звоню в скорую.

– Мария де лос Анхелес, сядь.

Я замерла на стуле, разглядывая ее. Тяжелое дыхание, кожа на лице и руках совсем белая.

– Не нужно ничего, мое время пришло, уже не изменить, я знаю.

Предчувствие смерти ― это тоже симптом.

– Анхела, просто возьми мою руку. Да, так, посиди со мной. Мне сейчас нужна твоя сила, очень страшно.

– Да, бабуля, я знаю. Так все говорят, я не рассказывала тебе раньше. Все вот так боятся сначала, это обычное дело. Просят держать их за руку или обнять.

– А потом?

– А потом успокаиваются. Я наблюдаю, как меняется взгляд. Они мне в глаза всегда смотрят, что-то нужное там видят, я не знаю что. Я в их глаза тоже смотрю. Сперва там темно от страха, а потом словно двери открываются. Свет сначала слабенький, как-будто в щелку пробивается, а потом все больше и больше света. И вдруг, знаешь, так светло и спокойно становится, так правильно. Словно все на свои места встало.

– Твои глаза, Анхела…

– Да, бабуля, смотри в мои глаза, будет легче.

– Анхела, девочка, твои глаза. Какое благословение, ты же иао-медиум, дух Ошала сейчас завладел твоей головой. Вот он, смотрит на меня через твои глаза. Сам ориша Ошала пришел проводить меня, какое благословение. Так совсем не страшно, идти вдвоем с тобой… Вечное умиротворение… Равновесие… Все на свои места… Завершается круг и начинается новый. Какое благословение…

Бабуля все говорила, благодарила богов, а я, кажется, заснула от усталости. Во сне меня покачивало из стороны в сторону, на губах сами собой рождались незнакомые слова. Мне снилось, как свет постепенно заливает тело бабули, потом в нем растворились кровать и вся комната. Я видела, как тонкий силуэт уходит куда-то все дальше и дальше, и, наконец, почувствовала, что можно отпустить чужую ладонь. Потом я услышала три глухих удара и с удивлением обнаружила длинную светящуюся палку в своей руке.

Ветра совсем нет. Воздух стоит и не колышется. От насыщенного цветочного запаха горький привкус во рту. На работу сегодня нужно пораньше ― я получила сертификат медсестры, и Паула назначила меня старшей по «милосердию». Серхио пошутил, что теперь я задеру нос и перестану с ним даже разговаривать. Я разрешила ему провожать меня домой после работы, чтобы мы могли наговориться вдоволь. Море едва шевелится, нехотя подбирается к берегу. Чуть скользнет по песку и уходит обратно. Белые пушистые цветы качаются у кромки воды. Море пахнет хризантемами. Бабуля говорила, что для жертвоприношения нужны белые розы, и что хризантемы ― цветы для похорон. Но Йеманжа сама меня просила. Я слышала. Так она сразу знает, что это я. Море пахнет хризантемами ― Мария де лос Анхелес заняла свое место на берегу.

Александра Разживина

Вид на вечное жительство

Ноябрьское ватное небо валилось на голую землю, душило клубами облаков. Ветер зло трепал их пухлые щеки, рвал, как уличный пес такого же уличного кота, но бесполезно, солнце не находилось.

Когда Гена Вавилов был маленьким, он ненавидел и боялся кладбища. Однажды, в пришкольном лагере после первого класса, одноклассница Танька предсказала, что из заброшенной могилы вылезет скелет и утащит его к себе. С тех пор ему снились кошмары, да такие, что фильмы ужасов смотреть не было нужды ― они крутились в голове.

Повзрослевший Вавилов кладбища не полюбил, конечно, но уже воспринимал спокойно. Тишина, умиротворение, мысли о вечном ― это ему даже немного нравилось. В отличие от кладбищенских автобусов. Не катафалков, с теми все просто и ясно, а самых обыкновенных, курсирующих между двумя точками: кладбище ― центр города.

Ее он заметил сразу. Коричневое драповое пальто, аккуратное, но сшитое по моде семидесятых, шляпка, белые перчатки, профиль с гордо поднятым подбородком в немытой раме окна. Она сидела, не касаясь спинки сиденья, смотря прямо перед собой, руки чинно сложены на коленях. Соседнее место пустовало, и Вавилов бесцеремонно плюхнулся на него. Некоторое время ехали молча. Гене всегда было их жалко. Шатуны ― несчастные созданья. Если применить к ним современную психологию, они застряли в стадии отрицания. А отрицали ни много ни мало собственную смерть. Вот чего не лежалось этой бабушке? Наверняка прожила долгую счастливую жизнь, двое детей, четверо внуков, шестеро правнуков ― Гена вовсю фантазировал. Все скорбят, оплакивают безвременно ушедшую, носят на могилку георгины и убирают листья. Зачем ей понадобилось выкапываться? Из-за этого он еще больше не любил осень. Ноябрь ― пик активности шатунов. Уже не лето, жара спала, еще не зима ― снега нет, выбраться относительно легко, кладбищенские сторожи, то ли циничные, то ли просто безразличные до отупения, специально для таких держали старое тряпье ― верхнюю одежду с ближайшей помойки. А может, они тоже сочувствовали? По-своему, как живой может жалеть мертвого?

Гена глубоко вздохнул и тут же пожалел об этом. От шатунов пахло, как говорил Шекспир, «тело пахнет так, как пахнет тело», особенно такое, полежавшее в земле. Именно поэтому их сторонились обыкновенные люди ― никто не хочет стоять или сидеть рядом с грязным вонючим бомжом. А бедняги, наоборот, тянулись поближе. Старались сесть в автобус или метро, зайти в магазин, попасть в кафе, чтоб хоть ненадолго почувствовать биение пусть даже и чужой жизни. Их не гоняли, но брезговали. А хранители, как Гена, патрулировали улицы и должны были сопровождать назад. Живым ― жизнь, покойникам ― покой. Вечный покой.

Автобус подбросило на кочке, и Гена очнулся от невеселых мыслей. За окном мелькали окраинные московские пейзажи. Это было нехорошо, во-первых, не по инструкции так тянуть время, во-вторых, неуважительно к беглянке. Она же тоже чувствовала, что Гена не просто случайно севший рядом увалень, в-третьих, не в его принципах откладывать неприятные дела.

– Пойдемте, наша остановка. ― Гена галантно протянул ей руку, помог спуститься с высокого сиденья, перевел через дорогу, не отпуская локоть спутницы. ― Вы приехали, мадам.

Старушка ехидно фыркнула, что не вязалось с ее обликом и вавиловскими фантазиями.

– Молодой человек, я пятьдесят три года проработала в школе. Господа и мадамы, как говорил Шариков, все в Париже. А мы в Подмосковье. Вам точно необходимо меня конвоировать назад? У меня дело чрезвычайной важности дома. Могу поклясться, вернусь сама, как закончу!

Вавилов опешил. Шатуны реагировали по-разному. Кто-то вообще был мало разумен и только хныкал, другие агрессивны, третьи заискивали, предлагали деньги. Иронизирующих до сегодняшнего дня не встречалось.

– Мадам, к сожалению, вам необходимо вернуться. Сейчас мы сядем в автобус, и вы мне расскажете, что случилось, а я подумаю, как вам помочь.

– Меня зовут Валентина Александровна, молодой человек!

Вавилов кивнул:

– А меня Гена Вавилов.

Ученик пятого Б, захотелось ему добавить.

– Андрюша голоден. ― Валентина Александровна покачала головой. ― Когда случилась эта неприятность, он гулял, а сейчас не может вернуться домой, ключи ведь зачем-то положили мне в карман. Да и как он откроет дверь? Так что мне срочно необходимо вернуться и как-то решить эту проблему.

Вавилов ничего не понимал. Женщине на вид было за восемьдесят. Какой Андрюша? Один из четверых внуков или шестерых правнуков? Может, он умственно отсталый, родители отказались и оставили жить с бабушкой? Куда смотрят органы опеки?

– Андрюша ― ваш внук? Он недееспособен?

– Андрюша ― кот. И он вполне дееспособен, но жив и привык есть дважды в день! А меня уже неделю нет дома! ― Старушка цепко ухватила Вавилова за рукав. ― Геночка, я вижу, вы хороший мальчик! ― Вавилов испуганно уставился на нее. ― Мне нельзя к живым, это я понимаю, это логично, но ведь вам можно! Пообещайте мне съездить туда и накормить несчастное животное!

То ли от удивления, то ли от жалости, Гена пообещал, проводил подопечную до кованых ворот: «Спасибо, дорогой! Дальше я сама, не заблужусь!» ― и поехал кормить неведомого Андрюшу куда-то в арбатские переулки. Спросить, как выглядит кот, где может прятаться и отзывается ли на имя, Гена забыл.

На удивление, дом и подъезд Вавилов нашел быстро, как будто знал, куда идти. Обычный двор, палисадник с торчащими из земли огрызками ирисов и голыми ветками сирени, кое-как припаркованные машины. На канализационном люке прямо посреди тротуара сидел кот, ветер раздувал длинную шерсть, а казалось, что разносит рыжие искры.

– Андрю. ха? ―Гена чуть запнулся, но назвать огромного огненного зверину Андрюшей, как хозяйка, у Вавилова не повернулся язык.

Кот открыл янтарные глаза, не спеша встал и подошел к Гене, боднул круглой башкой джинсы, мяукнул вопросительно.

– Я от Валентины Александровны. ― Гена присел перед котом на корточки. ― Понимаешь, ее больше нет.

Кот кивнул, забрался к Вавилову на колени и стал топтаться, устраиваясь поудобнее.

Вавилов вздохнул и продолжил:

– Она умерла, Андрюх. Но прислала меня, чтоб я тебя покормил. Ой, блин! Ты чего? ― Когтистая лапа тяжело шлепнула его по щеке. ― Вот прямо сейчас еды нет.

Кот вздохнул и свернулся клубочком у Гены за пазухой.

– Э, друг? ― Вавилов слегка обалдел от кошачьей бесцеремонности, поднялся с корточек и хлопнул себя по лбу. Наконец до него дошло, во что он ввязался.

– Андрюха, е-мое! Так ты знал?

Кот лизнул Генину щеку и замурлыкал еще громче.

– Поздравляю, у вас будет кот! ― пробубнил Вавилов себе под нос и зашагал к метро. От пушистого нахала под курткой и на душе становилось теплее.

Война и кошки

Тар Саргассов

К вопросу о невидимых кошках

«…Волны бились в домик на сваях посередине озера, все шаталось и скрипело. Водяные валы с залива переваливали через перешеек, не замечая. Разветчик сержант Емельянов сказал такие шторма бывают раз в педесят лет, а он знал потому-что был из месных.

Кто-то хитро умный в штабе измыслил отправить сюда групу и теперь мы сидели тут третьи уже сутки. И бестолку, наша задача было коректировать огонь, а артелерия до сих пор так и не пришла на свои позиции. И мы сидели в том доме, избе посреди можно сказать бушующего моря. Стекл в окнах там никогда не было, вода залетала в нутрь, было бы это зимой мы давно умирли б от охлождения. К тому же еще в комнате где было болие мение сухо и где мы сидели все в четвером вторые сутки кто то шкребся по углам. Мы решили крыса. Она сильно всех нервировала и артелеристкий летенант даже вшутку сказал кто ее впоймает он преставит к награде. Конешно это он шутил для поднятия среди нас боевого духа, потому-что чесно говоря он был совсем не высок. Но никто не смог впоймать хоть она и шкреблась под носом кабудто издивалась.

Мы оттодвинули шкаф и стол и там ее небыло, но она все шкреблась, такое ощущение что под полом, но под полом плескалась вода и ее бы давно смыло и унесло. Тут косоглазый рядовой Костылев испугался и стал кричать ― бес, бес. Тогда сержант Емельянов сказал мол, заткнись орешь тут, бога нет значит и бесов не бывает. Тот заткнулся, только озерался по углам и что то шептал испуганый.

Тогда все пошли из комнаты смотреть беноклем позиции противнека, а я услышал как она, это существо, тихо пискнуло или я бы даже сказал мявкнуло как котенок два раза. Но в углу где мявкнуло я видел точно никого не было. Тогда я тронул то место где мявкнуло и почуствовал что я его не вижу а оно там есть, существо! Такое мягкое с шерстью и там еще чуть затрещало как бывает трещит когда горит свечка или на пример еще керосинка. Тут меня позвали туда и пришлось итти.

А вот у немца артелерия была всегда на месте и они стали стрелять по дому. Может они увидили беноклем наш наблюдатильный пункт или привязаную лодку, а может решили потренероваться. Снаряды гудели даже больше ветра и волн, и вода куда они падали поднемалась толстыми столбами. Они стреляли и стреляли и артелеристкий летенант принял решение отплывать, хоть и рискованое из за волн и ветра но правельное потому-что было чуство вот вот попадут. Мы скорее взяли вещмешки и винтовки и стали грузится в лодку, но даже ззади дома где волны не били а огибали, лодку швыряло что усестся всем в лодку было не возможно, а летенант когда стал держать повридил сильно руку, наверно сломал. И когда все всё таки залезли в лодку, я подумал ― нет, ну как можно, оно ведь живое и здесь оставатся ему совершенно точно каюк. И схватился за перило и влез назад туда на помост. Все закричали ― куда, назад, а я крикнул ― я сейчас, только заберу. Я побежал, а они кричали ― стой, больше всех рядовой Костылёв. Я заскочил в комнату и стал обшаривать углы пока нашарил существо и схватил. Выбежал обратно на помост и лодка уже была в волнах в метрах десяти, видно не удержали. Летенант и сержант Емельянов что то мне закричали и тут прямо по ним накрыло прямое попадание. Большой столб воды опал и по воде поплыли только доски от лодки и ещё один вещмешок и летенантова фуражка, и всё это быстро унесло в волнах.

Я стоял кабудто оглушоный и тут существо шевельнулось в руке и мявкнуло. Я вспомнил что нужно всё таки спасатся и побежал в нутрь дома. Нужно было на чем то плыть, потому-что плыть там было изрядно, я хотел на шкафе но не смог тащить, черес чур тяжолый. Стол негодился потому-что слишком мал. Тогда я снял с петель две двери и стал связывать их с друг другом той веревкой что было много на лодочном помосте. А немец все стрелял и снаряды взрывались столбами воды, один даже совсем рядом. Тогда я опять взял в руки существо, потому-что когда я вернулся я его выпустил в комнату, а теперь сунул его за пазуху и спрыгнул вместе с дверями в воду. Я сперва хотел сам привязатся к дверям веревкой и тогда бы быть беде, потому-что двери постоянно переворачивало и еще они стали медлено тонуть. Тогда я бросил их и поплыл сам. Существо за пазухой царапалось и кусалось и я чуть не выбросил его, но терпел.

А потом ззади как рванет, я обернулся и не увидел дом, и с верху стали падать бревна и что то другое, некоторые аж вперед меня. И подплыл к одному бревну и схватился и поплыл с ним и еще вынул из за пазухи существо, потому-что оно там как бы не задохнулось. Как доплыл до земли плохо вобще помню. Долго рвал соленой водой потому-что черес чур много ее наглотался, думал совсем помру. Так же и не знал про существо, спаслось ли на берег или нет. Но думаю оно спаслось потому-что один раз когда уже прошло двое суток и я сидел уже в полку, то есть лежал на своей койке дремал, мне по щеке что то ни с того ни с сего потерлось кабудто кот. И я понял что это оно, существо, потому-что ни каких котов в казарме да и вобще в расположение нашего пихотного полка от родясь небыло.»

* * *

Письма отца к матери… Туго стянутую бечевой пачку толщиной с ладонь я забрал из деревенского дома вместе с немногими вещами. Читать не собирался ― неловко, да и тяжело, больно. Но этот исписанный фиолетовыми чернилами лист был верхним, и взгляд помимо воли зацепился за отдельные слова. Выведенное как будто рукой школьника послание не оставило выбора. Я позволил себе аккуратно вытащить лист и узнать историю до конца. Мною двигало не досужее любопытство: наивный слог и не всегда корректная грамматика не помешали увидеть главное.

История удивила, но не вызвала недоверия. Более того: это покажется странным, но я определенно понимал, о чем идет речь.

Отец прошел почти всю войну, домой вернулся в конце сорок четвертого, по ранению. Повезло. Потом работал в совхозе механиком. Деревенская жизнь его не тяготила, приключений, судя по всему, хватило на войне. Он был простым человеком, но, видимо, смекнул не болтать налево и направо о случае с «существом». И страницы, что я прочел, были сложены по-другому, не как остальные письма: похоже, отец не стал отправлять это письмо полевой почтой, передал с нарочным. Он и мне ничего не рассказывал. Может, собирался, но не успел. Он умер, когда мне было одиннадцать, я поздний ребенок. Конечно, я помню отца и могу точно сказать, что ничего необычного за ним не замечал. Разве что, запомнилось, он как-то обмолвился, что маленьким всегда боялся собак, а теперь собаки почему-то боятся его.

Не стала рассказывать и мать, хотя для нее, всю жизнь прожившей в деревне, суеверия и волшебства были привычной частью существования. Приезжая в гости, она украдкой ставила в кухонном углу блюдце с молоком, для домового, чем неизменно веселила жену и детей. На все разговоры с готовностью соглашалась: да, конечно глупости, виновато улыбалась, но продолжала гнуть свое. Вместо вроде бы принятого в таких случаях хлеба она клала возле блюдца кусочек колбасы. «Опять мышей кормит», ― шептала украдкой жена, и я соглашался, и не удивлялся, если угощение исчезало, хотя мыши в нашем доме совсем редкие гости.

* * *

Я тоже вдохнул запах войн. Мои войны не были похожи на ту большую войну. О них не писали в газетах, а если писали, то скупо и не на первых полосах. К нашей истории имеет отношение только одна из этих войн, о ней и пойдет рассказ.

В краю, где солнце не знает меры, а высокие гибкие женщины ходят по дорогам, удерживая плетеные корзины на головах, где вожди племен притворяются генералами и командирами повстанцев, в старые времена существовала одна хитрость. Вождь, сумевший собрать достаточно воинов, чтобы потягаться с соседями, называл себя и свою родню марксистами. В одной большой северной стране никогда не могли устоять перед этой незамысловатой магией. И в жарком краю благодарно принимали все виды помощи.

Однажды в ряды помощников зачислили и меня. Там было интересно. Мы честно старались научить этих ребят с кожей цвета перезрелой сливы военному делу, но в самых ответственных случаях предпочитали справляться своими силами. Задача осложнялась тем, что нас там как бы не было. Правда, скоро мы открыли, что из тех, кого как бы нет, мы там такие не одни. Пробираясь в цепких зеленых дебрях, осторожно вытаскивая ботинки из жирно чавкающего болота, что называлось там почвой, иногда за переплетенными стеблями мы видели высокие бревенчатые стены. И не раз вместо привычного уже приторного запаха самодельной анаши ноздри щекотал горьковатый дымок виргинского табака, а флегматичное бормотание местных, бывало, перемежалось отрывистыми фразами на чистейшем языке Шекспира.

До поры до времени все шло хорошо, но мы были слишком чужие в тех местах. Кто-то из «марксистов» сменял планшет со штабными картами на пару пачек зеленых банкнот, и мы попали в грамотно организованную засаду. Прочертила дымовую полосу управляемая ракета, застучали в зарослях пулеметы. Напарника сразу убило наповал, пятнадцать сопровождавших нас местных забыли все, чему их учили, бросили технику и бестолково разбежались. В тех землях хватает парней здоровенных и свирепых на вид, но и только, воины среди них редкость. В засаде, однако, сидели такие же, и задачу не оказаться захваченным мне удалось выполнить. Я долго бежал, петляя в зарослях, потом шел, потом полз. А потом начал понимать, что другую задачу ― выжить ― я, видимо, провалю. Выполнить ее сильно мешали пуля в боку и засевший в черепе осколок.

Не знаю, сколько я пролежал под низким и душным пологом папоротников. Я уже вколол себе все, что у меня было, и теперь прикладывал к губам флягу, стараясь растянуть остаток воды до того момента, когда ее станет некому пить. Джунгли шелестели листвой, шуршали, взрыкивали, ворчали. Рядом со мной, на мне и, кажется, уже и внутри меня что-то ползало и копошилось. Ноздрей касался легкий запах подпорченной рыбы, и провалы в сознании становились чем дальше, тем продолжительнее.

Когда перед глазами возникла черная в белых точках голова с чем-то пестрым в волосах, я только слабо улыбнулся. Губастый рот иронично булькнул, голова пропала, и папоротники сомкнулись за исчезнувшей сутулой фигурой. Своеобразная логика бреда предполагала следовать за черным человеком, и я нашел в себе силы поползти в просвет между зарослями.

Не могу сказать, как я умудрился не потерять след, наверное, просто повезло.

У входа в невысокий шалаш белели, скалились рогатые черепа. Я заполз под нависающую полотняную штору и услышал, как хозяин зацокал языком. Я хотел спросить, какого черта вместо страны вечного покоя мы притащились к нему домой, но вместо этого ткнулся лицом в песчаный пол и надолго провалился в темноту.

Приходя временами в себя, я ощущал вокруг ватный туман, влажный и горячий. За стеной жилища из веток и травы шуршали, кричали, скрипели джунгли. Пара пичуг, похоже, свила гнездо в самой стене шалаша, они попискивали день напролет и замолкали только с заходом солнца, мои бредовые видения были пронизаны этим незатихающим писком.

В редкие минуты просветления я полз в угол, где среди тряпья и вязанок терпко пахнущих высушенных трав белела пластмассовая канистра с водой. Я аккуратно переливал немного себе во флягу, жадно пил.

Изредка в шалаш заглядывал хозяин. Неспешно копался в вещах, цокал и цокал языком. Продетые в дыры в ушах отполированные белые кости тихо покачивались. Не помню, чтобы он хоть раз подошел ко мне. Казалось, его мало интересует, что это такое все лежит и лежит у него в жилище.

Иногда мне казалось, что внутри шалаша осторожно ходит крупный зверь. Тихо чешется, протяжно зевает. Когда боль в голове или в боку становилась невыносимой, зверь укладывался рядом, прижимался, урчал, и постепенно боль становилась другой, тяжелой, но не убивающей.

Однажды я очнулся от необычного шума снаружи. Кто-то пришел, и пришедшие галдели, как большие беспокойные птицы. Им негромко отвечал хозяин. Я слушал, и пальцы сами собой нащупывали у пояса прохладную поверхность металла ― попадаться в руки врага в тех жестоких и диких местах опрометчиво. И когда шаги зашуршали по направлению к шалашу, я прижал сталь к подбородку, все было ясно. И тут возле самого уха тихонько фыркнуло и раздалось сухое потрескивание, так трещит иногда электричеством густая шерсть. Я зашарил взглядом по сумрачным углам, но шалаш был пуст.

Шаги протопали мимо входа в жилище, зачавкали по влажной почве, скоро голоса растворились в птичьем щебете и шуме листвы. Тогда штора над входом шевельнулась, как будто кто-то выскользнул наружу.

Я ожидал, что эти люди рано или поздно вернутся, но они не вернулись.

Мне казалось, прошли годы, но это была всего неделя неопределенности, медленных качелей между жизнью и смертью. И вот в один из дней солнечный луч пробился сквозь многоярусную растительность джунглей и через прореху в шторе коснулся моего лица. Я медленно поднялся и на нетвердых ногах выбрался из-под приютившего меня желто-зеленого крова. Хозяин, сидя на корточках, повернул ко мне сморщенное лицо. Опущенные веки на миг приподнялись, пальцы продолжали перетирать сухие черные листья.

– Спасибо тебе, старик, ― произнес я на паре местных наречий.

Он молчал. Не дождавшись ответа, я повернулся и, уже отодвигая широкий папоротниковый лист, услышал позади ни на что не похожее бульканье ― старик смеялся.

– Не я тебя спас, бледный, и не мечтай, ― прошамкал его беззубый рот на плохом, но понятном французском. ― Тебя спасли духи. Не знаю, почему.

Через месяц я входил под белую арку нашего посольства в другой, относительно мирной стране, джунгли в тех местах покрывают территории подобно зеленому океану, и границы там понятие условное. В рапорте я подробно описал свое пребывание в жилище старого шамана, но упоминать невидимых леопардов воздержался.

Чем больше проходило времени, тем менее странным казалось мне случившееся. А если вспоминалось удивительное, оно удобно оправдывалось действием шаманских трав, что обильным гербарием висели в шалаше и чей терпкий аромат пропитал все и вся.

Раз в два-три года случались новые командировки. Там хватало и нештатных ситуаций, и впечатлений, но все события укладывались в рамки, как тогда говорили, материалистического мировоззрения.

Чудеса стерлись из памяти. Можно сказать, неизведанное постучалось в мою дверь, но я не услышал этот стук за громкой музыкой повседневности.

* * *

Недоступные человеческому взору кошачьи появились в моей жизни снова, и этот случай еще свеж в памяти, хоть я и стараюсь поскорей его забыть. Но память жестока, и раз за разом я переживаю все опять. Слышу визг тормозов, грохот и скрежет, ускоряю шаг и вижу снесенный забор и влепившееся в дерево черное авто с повторяющейся цифрой на номерах. А на дороге возле магазина валяется перевернутая детская коляска. Оглушительно кричит женщина, и крик этот рвет сердце и отдается в ушах призывом к действию. Водитель барахтается в сработавшей подушке безопасности. Выдернутый наружу, он вращает глазами и хлюпает носом, красные капли брызжут на белую футболку. Взгляд мутный, одурманенный. Это молодой парень, совсем пацан, невысокий и смуглый. Я видел его раньше, его и других смуглых, они поселились здесь у нас недавно, вон там, за проулком. Несколько семей, целый клан.

– Отец, отец, ― лепечет обдолбанная скотина.

– Какой я тебе отец, тварь! ― кричу в бессмысленное лицо, потом кричу еще, слова сами собой выскакивают откуда-то из темных подвалов души, слова страшные и стыдные, каких я сам от себя не ожидал. Но тогда это кажется неважным.

Шрам над виском пронзает болью, на миг перед глазами плывет.

– Отец, ― снова канючит этот урод. ― Я… Я… Отец… ― показывает куда-то рукой в дорогих часах.

Меня переполняет ярость, какую я редко когда испытывал. Шрам, это клеймо войны, жжет, как будто осколок снова сидит там, полыхает, печет мозг. Требует крови. Рука сама собой заносится для удара. Не кулак, нет ― когда пальцы умеют становиться железными, это куда смертоноснее кулака.

Пацан вздрагивает, и очередное «отец» застревает у него в горле. По моему взгляду он понимает, что́ сейчас случится, и из смуглого становится белым, как его футболка. Вжимается спиной в машину. Я шагаю к нему и…

И над машиной вздрагивает ветка, а по крыше что-то мягко стукает, как будто на нее приземлился какой-то зверек, некрупный и ловкий. Как кошка. Воздух электрически потрескивает. Пацан ничего не замечает, круглыми от ужаса глазами он смотрит только на меня. А невидимый зверь прыгает мне на грудь, вцепляется когтями в рубаху и шипит прямо в лицо. Я чувствую запах озона и еще чего-то незнакомого, неопределимого. И опускаю руку.

Потом все выясняется. И я узнаю́, что все совсем, совершенно, до нелепого не так, как показалось. Узнаю́ о том, что никто не был пьяным или одурманенным. О прозвучавшем в телефонной трубке сдавленном крике: «С отцом плохо!» О сыне, спешащем и боящемся не успеть. О том, что детская коляска, каким-то образом сама собой выкатившаяся на дорогу, была пустая… О том, что смуглый этот паренек, в общем-то, далеко не подарок. Но быть растерзанным невовремя оказавшимся в ненужном месте ветераном неизвестных войн, что на старости лет разучился держать себя в руках, он едва ли заслужил.

* * *

Отцовское письмо приоткрыло завесу над тем, за что же неведомые силы удостоили меня своей щедрой помощи, когда-то давно не дали сгнить в джунглях чужой войны, а теперь не позволили совершить непоправимое, оборвав чужую жизнь и перечеркнув свою. Природа этих сил непостижима и, наверное, пусть такой и остается. Это помогает мне думать, что наш мир не так и плох. Он часто бывает жесток, но, случается, помнит хорошее и отвечает добром на добро.

Надежда Ожигина

Право на мечту

Кент шел мимо лаборатории.

Темное серое здание, похожее на каземат, тянуло к себе, как огромный магнит, поднимающий со дна затхлого озера покореженные корпуса монопланов и останки разорвавшихся бомб.

Раньше он заходил пару раз ― ничего страшного. Ставишь подпись под договором. Сдаешь кровь на анализ. И держишься за влажный, кисло пахнущий поручень, пока не загорится зеленая лампа. Главное при этом ― думать. Мечтать. Четко, ясно, рисуя перед внутренним взором картинку, как объяснял инструктор.

Мимо протопал Серый, не глядя махнул рукой. Прыгнул за руль блестящего синего кабриолета, рыкнул движком, будто в душу плюнул, и обдал Кента дорожной пылью. Еще третьего дня они дружно смеялись над наивным желанием Серого, а он гоготал громче всех, соглашаясь с подколками собутыльников. Где брать бензин? Где хранить? И главное: куда ехать? Город ― вот он, за полчаса от края до края пешком.

А сегодня дворовый кореш разменял мечту на машину.

Может, зайти, подержаться за поручень? Намечтать здоровье для Ласки?

Нет уж, братки. В нашем деле главное ― не частить. Парень он простой, не мечтатель, про него еще учитель философии в старшем классе сказал: Кент у нас реалист, господа!

Вот и школа вспомнилась, даже странно, будто кто подсказал. Нужно сходить, вдруг рынок открыли на старом школьном дворе? Может, удастся урвать овощей? Или отрез цветастого ситца, который Ласке понравился?

Кент опомнился, внутренне сжался в комок, мысленно прикрылся броней из металла. Он делал так каждый раз, гуляя рядом с лабораторией. Ему казалось: за ним следят, читают мысли, подглядывают за простыми желаниями, которых полно в военное время, и необязательно держаться за поручень. Вот сейчас он притащится на школьный двор, а там ярмарка, овощи на лотках, свежие, только с поля. Отрезы ситца, самые модные! И за это богатство ― всего ничего, только в сердце что-то умрет. Каждый раз ощущения такие, будто тащил тяжкий груз, надорвался. И ничего уже больше не хочешь. Пустота внутри, хоть скули вшивой псиной.

Нет уж, братки. Не пойдет он к школе. Хоть золотую парчу везите. Его Ласка и в поношенной кофточке ― что твоя королева!

Подрулил на кабриолете Серый. Мрачный и пыльный, как дорожный столб.

– Садись, ― буркнул Кенту. ― Катнем. Скучно рулить одному.

– На фига? ― рискнул спросить Кент, пристегнувшись.

– Захотелось, ― отмахнулся Серый, кабриолет зарычал, и они понеслись.

Городок проехали за минуту. Двухэтажные домики с обвалившейся штукатуркой, с пробитыми снарядами крышами, запущенные палисадники. Развернулись, помчались обратно. Выехали к озеру, сделали круг. Вернулись на главную улицу, лавируя между рытвин. Всех удовольствий на четверть часа.

– Вдвоем тоже скучно, ― признал Серега.

– Вроде Гарик мотороллер сменял, ― утешил приятеля Кент. ― Можно гонки устроить, народ созвать…

Он осекся, мигом представив, что теперь пожелает Серый. Как потребует в «каземате» и состязание, и победу. Но Серега заулыбался, воодушевился новой мечтой и погнал машину к шоссе, выбирать ровный участок.

На шоссе провожали взвод. Оркестр из трех музыкантов выдувал веселую музыку, но никто не танцевал, не подпевал довоенным мотивчикам. Стояли, молчали, равнодушно и страшно. Армейские пытались согнать в колонну десятка два новобранцев, свеженьких, только с конвейера. Новобранцы со скуки артачились, шли не туда, вставали не там. Кто-то кричал про права, мол, последнее желание ― это святое.

Кент узнал Коляна с района, а еще Дэна из первого выпуска. Помахал, ему не ответили.

– А вон Гарик! ― ткнул Кент Серегу. ― Недолго на мотике колесил.

Серый обиженно фыркнул.

Колонна, наконец, собралась и нестройным маршем зашагала на север. Кто-то в толпе заплакал, остальным было все равно.

― Усталость, ― вздохнула Ласка, готовя нехитрый ужин. ― Мы даже бояться устали. А воплотители кормятся!

Это она их так назвала, существ из «каземата». Воплотители и поглотители. Дарующие людям блага.

«Просите ― и дано вам будет!» Так написано на дверях любого приемного пункта города. Сдавайте свои желания, как металлолом или стеклотару. Фирма гарантирует воплощение. И баллы здоровья за то, что воплотить невозможно.

Баллы здоровья для самых близких! Сколько раз Кент думал об этом, тайком поглядывая на худые, полупрозрачные руки Ласки, на пряди волос, которые она, смеясь, вынимала из пушистой косы, утончавшейся день ото дня. Если бы он только мог!..

– Все их опыты ― настоящий наркотик. Эйфория, минутное счастье. А потом ― опять серость, скука. И стремление все повторить.

«А дальше ― конвейер, родная, ― мысленно довершил Кент. ― Колонна на шоссе, оркестр. Бездушная армия далекой войны».

Но если бы мы рискнули, Ласка!

Мечтаний в твоей чудной голове ― хватит осветить целый город!

Он ковырялся в вареной картошке, едва смазанной жиром, и вспоминал славные дни, когда небо было прозрачным, краски ― яркими, а в полях можно было гулять без опаски подорваться на мине. Он собрал букет одуванчиков, желтых, как блики солнца, Ласка сунула нос и смешно расчихалась, перемазала лоб и щеки в пыльце. А потом взяла самый пышный цветок и из стебля сплела кольцо. Надела на палец, полюбовалась, кивнула с торжественным видом, будто приняла предложение. И тогда Кент решился и ткнулся губами в ее забрызганную солнцем скулу.

«Лучше я! ― Он смотрел, как Ласка, привычно крутясь с костылями, ставит на огонь кособокий чайник. ― Скоро подойдет новый срок, нужно выдумать, что пожелать понесбыточнее, чтобы баллов хватило на пару недель».

Часто он слушал ее мечты и пытался всерьез пожелать того же. Получалось как-то неискренне. «Кент у нас реалист, господа!» Ну да, он обычный парень с самыми простыми мечтами. Дом, семья, сытный ужин. Здоровье любимой девушки.

Через год после начала войны, когда прекратились бомбежки и линия фронта продвинулась, едва зацепив городок, Ласка с подругами пробралась в поля за мерзлой картошкой. Говорили, ей повезло, взрыв осколками прошил ногу ― и все, но Кент, едва увидев жену, понял: она умирает. Будто погибшие девушки случайно задули ее лампадку, позвали с собой из общей могилы. Что-то сломалось в ее организме, важное, дающее право жить, что-то разладилось, как в приборе: дзынькнули колбочки, сбились часы, покрылись ржавчиной шестеренки. Из нее словно выкачали энергию, обнулили баллы здоровья, оставив внутри оболочки упрямство и смешные фантазии. Он помнил свое бессилие и черную глухую тоску, он метался, искал хоть какие лекарства, приводил с окраин старух-ведуний, обещавших полное исцеление. И когда возле мэрии вдруг возвели первый в городе «каземат», подумал, что это шанс.

Подумаешь, дело ― взяться за поручень!

Тогда даже запись была, в толстой тетрадке в клеточку, так много нашлось желающих воплотить в реальность мечты. Думали о полезном, о важном. Старики возвращали с фронта детей. Отстраивали дома, восстанавливали хозяйство. Заваливали скромный рынок едой. Надолго их не хватило: израсходовали лимит на желания и ушли из города по шоссе, построившись в колонну по двое. Обугленная войной молодежь мечтала уже для себя, не рискнув спасать целый город. Но всплеск веселья, танцы и выпивка, дорогая еда и одежда ― все это пронеслось и сгинуло: танцоры ушли по шоссе вслед за народными благодетелями. Теперь в «каземат» заходили редко, мечтая рачительно и аккуратно, иногда лишь срываясь на пустяки вроде синего кабриолета.

Помечтай ― и будет даровано! Посмотрев, что творят с людьми, отбирая души за простые желания, Кент зарекся частить в «каземат».

А вот Ласка умела мечтать. О чудесных забавных штучках, которым в убогой военной жизни не нашлось разумного применения. О мороженом из облаков, о рыцарях и принцессах, о победе добра в финале сказки, даже самой печальной и мрачной. О хороших людях. О верной любви. Ласка не ждала от Кента подарков, ей нравился их скромный быт. Маленькая квартирка, вечный поиск еды и дров, несколько зачитанных книг на полке. Ласка жила мечтами и верила, что делает мир добрее.

А у Кента была одна мечта. Заветная, чистая: здоровье Ласки. Тот самый миг из волшебного прошлого: синее небо, спокойное поле. И кольцо из одуванчика.

– Это все от лукавого, Инок, ― как молитву, повторяла Ласка, будто за руку отводила от лаборатории-«каземата», ― нужно выстрадать свои мечты, нужно за них сражаться, а не брать, что подсунули воплотители. Даже вкус у подачек, как прокисшие щи. Инок, как здорово жить фантазией!

Она всегда звала его Инок, с детства, выцепив в длинном имени нужное сокращение. Иннокентий ― простор для творчества, кому Инок, а кому Кент.

Ласка мечтала, как однажды окрепнет, сможет танцевать, выходить утром в сад, прямо в разросшееся разнотравье лужайки, мокрое от росы. Как сама справится с подлой болезнью, а обменивать даже глупую и нерачительную мечту отказывалась наотрез.

– А если б у вас детей попросили? ― ругалась она с соседкой. ― Сказали бы: вот вам куча еды, а сына сдайте не позже полудня?

– Сумасшедшая! ― кричала соседка, обнимая чумазого малыша. ― Что еще выдумаешь, хромоногая! Кровиночку, я ж за него…

– Но мечты ― это часть души! То, что делает нас людьми. Наша внутренняя свобода.

Соседка отказывалась понимать. За огромный мясной пирог для «кровиночки» отдала мечту научиться готовить. А пирог стух на третий день.

– Прицепились к нам, как пауки, ― плакала Ласка на плече у Кента, ― оплели паутиной и сосут досуха, до опустевшей шкурки. А кому это нужно, милый? Кто затеял войну, кто построил проклятые «казематы»? Ведь когда у людей ничего нет, ни покоя, ни пищи, ни крова ― их простые желания множатся, их фантазия примитивна! И поглотители этим кормятся!

Кент давно замыслил обмен. Себя ― на здоровье Ласки. Даже договорился с Серегой, чтоб присмотрел в первые дни. Он старался не думать, каково будет Ласке, как она пойдет на шоссе провожать его равнодушное тело. Главное, чтобы пошла! Чтобы выкинула костыли и раздала лекарства соседям! Чтоб танцевала под мотивчик оркестра, а потом добралась до лужайки и сплела венок из одуванчиков в память о глупом муже. Он видел Ласку бредущей по полю, щедро сбрызнутому желтой краской, и улыбался своей мечте.

Ты права, родная, любимая, за мечты нужно сражаться. И даже иногда умирать.

Когда у Ласки случился приступ, он готов был мчать в «каземат», он гладил ее отсыревшие волосы и шептал, что сейчас станет легче, он на минутку, просто выйдет во двор, а там воплотители им помогут. Он думал, жена в беспамятстве, но Ласка вдруг стиснула его руку и удержала, не позволив уйти, будто вся сила Кента улетучилась, перетекла в ее пальцы. Ласка даже открыла глаза, и в ее лихорадочном забытьи проявился жестокий приказ: не смей! В тот вечер она не сказала ни слова, лишь облизывала обметанным языком сухие, как полынная пустошь, губы, но это яростное «не смей!» висело в воздухе между ними и не отпускало Кента.

Такова была сила ее любви, ее чистой и светлой мечты. Угорая в чаду болезни, она сражалась за Кента, за свое право жить рядом с мужем.

– Жертва ― это всегда эгоизм. И неверие, ― убеждала Ласка, когда отошла лихоманка.

Кент сидел рядом с влажной постелью, прислонившись к ее неживому бедру, а Ласка все стискивала пальцы Кента, и он думал: вот же, братки, эгоизм! Чистопробный и звонкий! Не позволить мужу умереть за жену!

Эгоистка и фантазерка, Ласка нашла для него лазейку. В дни, когда ей становилось полегче, она учила Кента мечтать. Не о курице или куске бекона, не о мотоцикле с коляской и с крыльями, бело-огненными от натертого хрома, не о тонкой фигурке среди одуванчиков. Нет, он старался мечтать о несбыточном. О таком, что, услышав, хотелось смеяться или крутить у виска всеми пальцами разом. Вот бы подпрыгнуть и улететь! Вот бы проснуться и увидеть горы, с посеребренными шапками на далеких вершинах, и не где-нибудь, а поперек шоссе. Несбыточное не воплощалось, за такие мечты шла иная валюта. Баллы здоровья для близких, надежда слегка растянуть их жизнь.

Кент выслушивал очередную фантазию Ласки и ходил, зубрил, как трудный урок, повторяя на все лады и стараясь сначала привыкнуть, потом пропустить сквозь себя, впитать. И когда получалось поверить, осторожно шел в «каземат», пытаясь не расплескать через край опьяняющее чудачество с буйной пеной чужой фантазии.

Серега тоже учился. Он по дружбе старался помочь. Но пределом его несбыточного оказался кабриолет. Синий, блестящий, с большими колесами. С хищными раскосыми фарами.

Не с кем было устраивать гонки. Город уходил понемногу, малыми группами, небольшими шажками. Сначала взвод, потом другой. Безропотно, словно стадо. Под острый нож мясника.

– Интересно, что там дальше по шоссе, ― сказал не в меру задумчивый Серый. ― Может, рванем, пока есть бензин? Ласку твою с собой прихватим.

Они сидели в кабриолете и смотрели на черную полосу, по обочинам заросшую лопухами. Кент решил, что идея хорошая. Ласке должно понравиться путешествие за край доступного мира. Нужно только заглянуть в «каземат», прикупить ей баллов здоровья. Потом будет ломка, два страшных дня, когда лучше жить взаперти. Потому что пойдешь на все, лишь бы снова вцепиться в потертый поручень.

– Дай три дня, ― попросил он Серого.

Серега кивнул с пониманием. А через сутки шагнул на конвейер.

Ласке становилось все хуже. Ночью она скулила от боли, боясь разбудить уставшего Кента, только он не спал, притворялся. Терпел сколько мог, потом вскакивал и приносил воды и лекарства. Но все чаще ― просто воды.

– Ничего, ― стучала зубами о кружку Ласка. ― Ты не бойся, я скоро поправлюсь. Мне станет легче, Инок, правда. Только ты не ходи в «каземат». Даже если… Просто будь рядом. Я люблю тебя, милый, таким. Ты не меняйся, пожалуйста, не продавай им себя!

Лихорадка откидывала ее в подушки, она умолкала, с надсадным хрипом проталкивая в себя воздух. В доме пахло потом и смрадом. Кент был рядом, держался за тонкую руку, тщась передать хоть толику силы, открывал на рассвете окна, чтоб она истончившимся телом ощутила лучики солнца, пробивавшиеся сквозь тучи. Чтобы дышала весной. Притащил букет одуванчиков.

Он верил Ласке, пытался верить, поминутно вглядывался в лицо и ждал, что болезнь отступит. Ведь без веры что за любовь? Она всегда так говорила…

– Ах, Инок, ― прошептала изможденная Ласка, выныривая из бреда, ― какие чудеса мне привиделись. У нас дом и сад, и собака! И малыш, ты представляешь? Я смогла, у меня получилось. Прекрасная мечта, мой любимый, такая, что хочется петь. Послушай, мне стало легче, ты же видишь, я улыбаюсь.

– Кончается, ― закивала ведунья, приведенная Кентом к больной. ― Перед кончиной всегда легчает.

С мечтательной ясной улыбкой Ласка закрыла глаза.

Кент не выдержал, выпустил руку жены и помчал, не разбирая дороги.

Все потеряло значение: ее воля, его обещания. Долгие разговоры про права и фантазии. Жизнь в обмен на здоровье любимой, подумаешь, велика цена! Что это, жертвенность? Эгоизм? Времени нет разбираться!

Он продержался год. Он подслушивал ее сказки и мечтал у поручня о разных глупостях, выторговывая жене драгоценные баллы, но теперь у него не хватает мужества. Он не верит в радугу до небес, в единорогов и фей, он не может в это поверить настолько, чтобы всерьез захотеть. Потому что предел настал: он мечтает об одном, четко, ясно, с недопустимой концентрацией мысли.

Двери в «каземат», договор.

– Жрите, гады, берите меня, и пусть эта мечта застрянет поперек горла!

Лишь взявшись за липкий поручень, он понял, что чувства сбоят. Что на волне жгучей ненависти рождается в нем желание, беспощадное и несбыточное, стоящее жизни жены.

Ласка открыла глаза, поймала взгляд бабки-ведуньи, задрожала всем истощенным телом. Закричала от ужаса и понимания, сминая в пальцах букет одуванчиков.

И в этот миг раздался взрыв. Один, второй и еще.

«Чтобы всего этого не было! ― долетел отголосок заветной мечты, чистой, несбыточной, яростной. ― Это вам за Ласку, за Серого, за конвейер и за шоссе!»

В городе рушились «казематы».

Ксения Нели

Блюдце, полное счастья

Ой, что это? Гром? Ясным летним вечером?

Не донеся конфету до рта, Костик поднимает ладошки. Ждет кáпель, а смутная тревога комариком зудит над ухом. Вроде как идешь на кухню за сластями, а мама с папой вдруг замолкают. Маленький еще, мол, уши греть. Нечестно до жути! Пельмени варить или к первому классу готовиться ― взрослый. А с ними рядом посидеть ― нос не дорос!

Раскатов не слышно, дождь не шлепает по листве и, прихлопнув тревогу, будто комара, мальчик съедает конфету.

Теплое крыльцо пахнет смолой и абрикосовым вареньем. Тремя ступеньками ниже течет в траву июльский зной. Сад наполняет прохлада, дерзкая, как фруктовая шипучка. Голову кружит сладость душистого табака. До школы почти два месяца. Целая-прецелая вечность!

А над головой небо с каймой заката. И звезд сегодня видимо-невидимо!

Вот почему говорят «сегодня», если звезды видны лишь в темноте? Нужно говорить «сейночью»!

Звезд сейночью много до жути!

Но Костик умеет считать аж до пятехсот. Он легко пересчитает звезды, зубом клянется! Своим первым молочным, который хранит в яйце из-под «Киндер-сюрприза». Не для Зубной Феи, нет! Он в нее не верит. И в Деда Мороза не верит, хотя очень-очень хочется.

А верит он в космических пиратов. И в кошек, которые превращаются в бойцовых тигров. Костик вырастет и стопудово пойдет в пираты. Или делать шоколад, если в пираты не возьмут. Шоколад ― это до жути вкусно! А еще это плюс сто к силе и плюс сто двадцать к уму.

– Глянь, Тигруля! ― шепчет мальчик, обнимая дремлющую рядом кошку. ― Знаешь, что это там за звездочки?

Пару мгновений он ждет ответ. Потом сообщает, зарываясь лицом в полосатый мех:

– Это звездолеты! У меня тоже такой будет, правда-правда!

Кошка щурит янтарные глаза, зевает и устраивает голову на сгибе детского локтя.

– Но я тебя никогда-никогда не брошу! ― обещает Костик.

Внезапно Тигра напружинивается, всматривается в темень. Шерсть на загривке дыбится. Кончик хвоста подрагивает.

Как обычно, сумерки изменяют двор. Лопухи и кусты смородины прорастают инопланетными джунглями. Каждый шорох подозрителен. Каждый хруст ветки ― сигнал опасности. Точками лазерных прицелов мечутся светлячки. И не фары соседского авто мигают сквозь листву, а огни звездного крейсера…

Заросли у крыльца шевелятся. Стопудово, злобный крысоид!

– Тигра! Полная боевая готовность!

Костик хватает бластер, но, как всегда, опаздывает.

Домашняя кошка становится хищницей.

Дрожа от азарта, она залегает на верхней ступеньке. И, едва квадраты кухонного света пересекает крыса, Тигра летит вниз. Мяв и писк наполняют сад, и Костик опасливо косится на окно. А ну как мама выйдет и всех отходит веником?

Крыса, точнее, крыс, старый и до жути хитрый, достался им вместе с домом. Папа время от времени ставит на него ловушки, но бестии на них плевать. Мама боится, что крыс укусит Костика и заразит бешенством, но сам Костик нисколечко не боится. Ведь у него бойцовая тигра!

Но родителям сейчас не до крысиных набегов. Вечер ― время новостей. Костик этому до жути рад, но все равно дуется. Взрослые с весны только и смотрят новости ― на планшете и по телику, слушают по радио. А если не слушают, не читают и не смотрят, то обсуждают… И когда уже надоест!

По лопухам точно проносится торнадо… и вдруг все замирает. Лишь дрожат табачные цветы-граммофоны, да мечутся вспугнутые светлячки.

Надо выручать боевого друга!

Будущий пират съедает половинку «Киндера». Затем хватает бластер, словно дубину, но тут полосатая тень струится к его ногам. Тигра возвращается неслышно ― как умеют лишь кошки. Она взъерошена, расцарапанный нос кровит, но удлиненные боевой раскраской глаза горят победой.

– Тигруля! ― Костик сгребает кошку в охапку. ― Ты снова его прогнала! Ты ― настоящая тигра!

Кошка жмурится, позволяя себя тискать. Да, она тигра. И еще какая!

– Я хотел бежать на помощь, ― признается Костик. ― Думал, тебя крысоиды сцапали! Ты до жути сильная, знаю-знаю! ― добавляет он, чтобы не обидеть кошку. ― Но если крысоиды навалятся стаей ― тогда каюк!

Тигра зевает, показывая бледно-розовое нёбо.

– Не бойся, ― успокаивает Костик. ― Если попадешься крысоидам, я тебя не брошу. Правда-правда! Как иначе? Сам погибай, а друга выручай!

Потершись щекой о нос Тигры, мальчик бежит на кухню. Громко топает, предупреждая о приходе. И все равно застает звенящую тишину и спешно выключенный телик. Ну вот, опять двадцать пять!

Как всегда, Костик назло маме берет разрисованное подсолнухами блюдце из праздничного сервиза. Сопя от усердия, наливает кошке сливок.

Мама порывается что-то сказать, но отмахивается, словно от себя, а не от сына. Украдкой промокнув глаза, она открывает ему дверь на улицу.

А там звезды по-прежнему дразнятся, подмигивают, играют в салочки.

Одна, две, четыре… шесть… ой! Падает! Нужно загадать желание! Что бы такое придумать… Ну, стать пиратом, не вопрос! И чтобы верная тигра ныряла за ним хоть в огонь, хоть в черную дыру!.. А еще… еще…

Громовой рык вновь раскалывает небо. Теперь он ближе и до жути напоминает фильмы «про войнушку».

Костик замирает.

– Ма-а-а! ― шепчет он, и кошка, прекратив умываться, поднимает голову ― за миг до упавшего блюдца и пронзившего ночь детского крика. ― Ма! Па! Смотрите! Ну смотрите же! Звездочки посыпались!..

…На пятый день Тигре приснились сливки.

Вернее, их запах. Он так пропитал сон, что Тигра заволновалась, ища и не находя блюдце. Ведь они неразлучны ― жирные сливки и крупные желтые цветы.

Даже во сне голод был так силен, что Тигре примерещилось: блюдце полной луной светит сквозь круговерть угольев и пепла. Сливки нависают над краем ― вот-вот перельются…

Тигра принюхалась. Чихнула.

До блюдца было всего ничего. Два или три не прыжка ― шажочка.

Но стоило потянуться к лакомству, как оно растаяло в жарком мареве. А сладкий аромат вновь защекотал ноздри.

Потом на крыльце объявился Крысоид.

Так же, как и блюдце ― из ниоткуда.

Давний противник был обожжен и потрепан. На торчащих мослах ― ошметки кожи. Глазницы зияли провалами, а вместо хвоста трепыхался гниющий лоскут.

Привлеченный запахом, Крысоид повел безглазой мордой. Пискнув, закосолапил к блюдцу и едва в него не упал. Чудом удержался на краю и принялся лакать.

Тигра смотрела, как быстро-быстро мелькает розовый язычок. Как белые капли текут по усам, словно бусинки по ниточкам.

Смотрела и готовилась к прыжку.

У всякой Тигры должен быть враг. Который всегда держит нос по ветру. Который наполняет жизнь смыслом, а дни ― радостью побед. Из Крысоида вышел хороший враг ― умный, сильный и безжалостный. Неудивительно, что он тоже явился за сливками.

Ее, Тигры, сливками!

Налитыми в ее, Тигры, блюдце!!

Стоящее на ее, Тигры, крыльце!!!

Взвыв, полосатая хищница бросилась на вора ― как всегда, не раздумывая. Но зубы и когти встретили пустоту. А хитрая тварь исчезла вместе с блюдцем.

Тигра заметалась в сером мороке, надсаживаясь от беззвучного мява.

Крысоид снова вышел из тени… или тень вновь создала его.

«Пушистик голоден? ― Крысоид слизнул с шерсти белые потеки. ― А у меня тут сливки. Холодные и жирные. Их можно лакать вечно!»

Пушистик?!

Тигра прижала уши и зашипела.

«Ну, не злись! Ты не можешь без блюдца? Ох, жизнь с двуногими меняет даже лучших из нас… Ладно. Я отдам его. Но что ты дашь взамен, пушистик?..»

Тигра снова прыгнула. Уж теперь серой твари не уйти…

М-мяу! Непостижимо! Вместо Крысоида когти вонзились в сгоревшую половицу. А сам Крысоид глумливо запищал откуда-то сбоку. Будто гнев противницы добавил ему сил.

«Не суетись! ―В пустых глазницах заклубилась тьма. ― Я много не возьму, мой пушистик. Одного глаза достаточно!»

Обезумев от голода и ярости, Тигра бросилась на врага…

Просыпаясь, кошка всякий раз наново переживала тот миг, когда над городом вспенился облачный гриб. Когда одну за другой она потеряла свои жизни и сама потерялась среди огня и пепла.

А когда она вновь нашлась, сложилась из кусочков, сшитых болью по-живому… То увидела, что привычные вещи исчезли. И Большие, без которых кошачий мир был невозможен, как сливки без цветастого блюдца, исчезли тоже.

Осталось серое, пышущее жаром, ничто.

Умей кошка рассуждать, она поняла бы, что Больших ждать не стоит. Ведь костры, в которые стаскивали мертвецов, полыхали день и ночь.

Но кошка верила, что ее Большие живы и здоровы. Они не могли погибнуть или стать дровами. Ни добрая Большая, всегда держащая наготове лакомства. Ни грубоватый Большой, на шерстяной груди которого так сладко дремалось. И конечно, ни их детеныш, называвший ее бойцовой тигрой…

Должно быть, ее Большие потерялись. Немудрено ― в пепле кончика хвоста не видно! Но они найдутся. Обязательно! Потому даже хорошо, что перебитая спина не дает кошке уйти с крыльца. Большим не придется долго искать свою Тигру…

Вот только запах жареного мяса доводил до исступления. И кошка орала от невозможности утолить голод.

На этот раз выбираться из сна было еще мучительней. Привычную боль освежили новые раны. А на месте левого глаза пульсировала дыра.

Кошка вспомнила, что во сне дралась с крысом. Победила, как всегда. Она не могла потерять глаз! Не могла, ведь… ведь сны никогда не забирают. Они всегда дают ― силы, радость, надежду…

Но если мир изменился, разве сны будут прежними?

Сны снами, но что-то произошло на тлеющем крыльце, которое стало последним приютом. Что?..

Терзавший много дней голод притупился, но не ушел. Обоняние запредельно обострилось, и на миг кошка забыла даже о боли.

Продолжением сна рядом маячило блюдце. Не какое-то там, а ее собственное! Словно, бредя едой, кошка вымечтала его… или выменяла на глаз. Такие себе новые правила: крыс ей ― осколок прошлого, а она ему ― кусочек себя.

Но в блюдце не было ни мяса в желе, ни сухариков.

И уж тем более, свежих сливок.

Блюдце лежало разбитое.

…Голод свернулся внутри Тигры пружинкой, ожидая случая распрямиться и пронзить навылет.

Но даже во сне было понятно, что блюдце ― обман. И сливки ― обман подлейший.

Пусть раньше блюдце еле вмещало лакомства, оно разбито с того вечера, когда его уронил детеныш Больших. Крысоид выудил осколки из-под золы и бросил перед Тигрой ― наслаждайся, пушистик! Днем они мохнатились пеплом, а ночью дробили городское зарево. Наверное, их можно было собрать. Но Большие, которые сделали бы это играючи, не спешили возвращаться.

Все так.

Только во сне блюдце плевало на эти доводы. Оно было целым. Оно поворачивалось то одним, то другим боком ― вот, мол, сколько во мне вкусноты!

И Тигра не выдержала. Беззвучно мяукнув, она не пошла ― поплыла! ― к сливочному соблазну. Бороздить пепел оказалось приятно. Как иначе? Изломанное тело налилось силой, обожженные подушечки лап не болели.

Но сколько бы Тигра ни проплыла, казалось, она барахтается на месте. Блюдце не сдвинулось и на волосок. По-прежнему маячило впереди, целое и недосягаемое.

Как и в прошлый раз, Крысоид возник неожиданно. Соткался из мрака. Ощерился из черного провала, которым стал мир за крыльцом.

Морда твари была все так же безобразна. Только глаз ― на минуточку, кошачий! ― полыхал золотом.

«Я слово держу, пушистик! Обещал блюдце ― отдал. А какое оно, уговора не было! Но, знаешь… Давай махнемся? Ты мне хвост ― а я тебе целое блюдце, а?»

Тигра не слушала глумливый писк. Как жарким летом им двоим было тесно в запущенном саду, так и во сне им не ужиться на пепелище. Тигра видела лишь горло Крысоида и ощущала толчки его крови.

На худой конец, свежатина не хуже сливок.

И Крысоид, поняв ее ― хороший враг всегда понимает с полувзгляда! ― напал первым…

Кошка не знала, что умирает.

Но понимание копилось вдох за вдохом. Так на бархатных лапах крадется ночь, удлиняя тени и обгладывая солнце.

Каждое пробуждение давалось все тяжелее. И отнимало то немногое, за что кошка цеплялась с поистине тигриным упорством ― сильное тело, зоркие глаза… Воспоминания о Больших ― и те стали меркнуть.

Порой казалось, что именно прошлое было сном, а настоящая жизнь ― недолгая и мучительная, догорает на остатках крыльца.

Кошка ничего не ела с того вечера, когда небеса выплеснули огонь. Она и дышать-то едва приноровилась. Любое неловкое движение погружало в беспамятство. Это было хорошо, ведь следом наваливалась сонная одурь. Но, что плохо, голод и жажда не унимались, лишь отползали на длину усов.

Потому кошка снова притворилась, что не замечает блюдца. Стоит себе под носом целехонькое. Словно не разбивали его никогда и не втаптывали в пепел.

Кошка отвернулась. Пустая глазница почти не болела. Саднил огрызок хвоста, и сколько кошка не тщилась, не могла вспомнить, был хвост вчера, а если не было, когда она его потеряла? Когда с неба посыпался огненный металл? Или когда на нее рухнула стена?

Или… или когда в ее сон пришел крыс?

Где-то громыхнуло. Земля вздрогнула. Припорошенное золой блюдце затряслось, расплескивая щедро налитые сливки.

И кошка не выдержала. Закогтив половицы, подтянула непослушное тело. Затем еще. И еще…

Волоча задние лапы, она ползла, не видя ничего, кроме запятнанной серым белизны. Ткнулась в эту белизну мордой и принялась лакать, давясь от жадности.

Блюдце было таким восхитительно-настоящим, что кошка не замечала, как сухим языком скребет пустоту.

Когда фантомные сливки были выпиты, а желтые цветы вылизаны, кошке померещился зов.

– Тигра! ― Эхо дробилось, звенело со всех сторон. ― Тигра, полная боевая готовность!

Кошка завертела головой, высматривая детеныша. Из глаза по грязной шерсти скатилась мутная слезинка.

Блюдце ― это хорошо. Сливки ― еще лучше.

Но кошка отдала бы и то и другое за прикосновение детских пальцев. За дыхание, щекочущее нос. За мечты, которым не сбыться, но которые бодрят даже на пороге смерти.

Что блюдце! Кошка отдала бы саму себя, только бы на миг вернуть прошлое.

С блюдцем ведь получилось?

…Чем больше слабела Тигра, тем ярче становились видения.

Желание увидеть Больших так пожирало изнутри, что время будто повернуло вспять. Стоило зажмуриться, как тотчас возникало крыльцо ― прежнее, свежеструганого дерева ― на котором она нежилась с детенышем Больших. Распахнутое окно выплескивало бубнеж говорящего ящика. Звенела посуда, шипело масло и упоительно пахла яичница…

Но заканчивались грезы одинаково.

На крыльцо наползала тень.

Как сейчас.

Другой, может, и обманулся бы, но Тигра знала, что тень лишь выглядела тенью. И сейчас из потустороннего мрака выберется Крысоид. И не багровый закат нависнет над крыльцом, а ненасытная пасть. И не битое стекло брызнет бликами, а влажно заблестят зубы.

«Вот, значит, что нужно пушистику! ― Крысоид игриво махнул розовым хвостом ― хвостом, которого в прошлый раз не было. ― Так мне не жалко. Но что пушистик даст взамен?»

Тигре нечего было предложить, кроме боли. Кроме пустой голодной жизни, которая вспыхнув напоследок, вот-вот угаснет.

Крысоид потер лапки. Для чего жить Тигре? У нее ничего не осталось. Сливок ― и тех нет. Блюдце навечно останется пустым. Ведь его больше некому наполнить.

Крысоид был прав… но Тигра скорее отдала бы второй глаз, чем согласилась с врагом.

На крыльце, возле проклятущего блюдца, Тигре вдруг померещился детеныш Больших. Забрав морду любимицы в ладошки, он прошептал так, чтобы Крысоид не слышал:

― Не бойся, Тигруля! Если попадешься крысоидам, я тебя не брошу. Правда-правда! Как иначе? Сам погибай, а друга выручай!

Тигра дернула ухом.

Крысоид был все ближе. Ненависть мокрой тряпкой стянула кошачью морду, залепила уши ― так, что не осталось других звуков, кроме рваного стука двух сердец.

Тигра изготовилась к прыжку, длинному и точному. Прежде они удавались на славу. Пусть в реальности она не то что прыгнуть, подняться не могла, во сне она еще на многое способна…

Она задушит Крысоида и сожрет его печенку ― медленно, кусочек за кусочком. И пусть это будет последним, что она увидит на сне или наяву…

Тигра поймала устремленный на нее взгляд. Морда Крысоида лучилась злорадством.

Было с чего! Крысоид снова вывел соперницу из себя и вызвал на бой. Чем больше ярилась Тигра, тем сильнее становился враг. Еще немного ― и, выпив кошку досуха, он вырвется из сна наружу…

Воистину, Тигра не могла сделать Крысоиду бóльшей пакости, чем уклониться от схватки.

Уклониться ― или проиграть…

Чувствуя, как подступает холод и до колкого озноба шумит в голове, Тигра притворилась, что вот-вот прыгнет. И, когда, не вынеся ожидания, Крысоид сорвался с места, Тигра подставила ему свой беззащитный живот.

Пусть враг подавится ее потрохами! Пусть лопнет, получив больше, чем может проглотить… Пусть Тигра этого не увидит, зато детеныш будет смеяться, привязывая к ниточке блестящие шуршалки. Пусть он вырастет Большим и станет пиратом…

Уже не чувствуя, как Крысоид терзает ее в бессильной злобе, Тигра закрыла глаз.

И пошла по светлой и мягкой, точно материнское брюхо, дорожке. Над головой качала метелками кошачья мята, а где-то впереди слышались детский смех и плеск наливаемых сливок…

…Ой, что это? Гром? Ясным летним вечером?

Не донеся конфету до рта, Костик поднимает ладошки. Ждет кáпель, а смутная тревога комариком зудит над ухом ― разрешат ли мама с папой завести кошку? Два года обещают-обещают… А кошки как не было, так и нет.

Раскатов не слышно, дождь не шлепает по листве, и, прихлопнув тревогу, будто комара, мальчик съедает конфету.

До жути трудно долго тревожиться, когда звезд над головой видимо-невидимо!

Но Костик умеет считать аж до пятехсот. Он легко пересчитает звезды, зубом клянется! Своим первым молочным, который хранит в яйце из-под «Киндер-сюрприза». Не для Зубной Феи, нет! Он в нее не верит. И в Деда Мороза не верит, хотя очень-очень хочется.

А верит он в космических пиратов. И в кошек, которые превращаются в бойцовых тигров. Костик вырастет и стопудово пойдет в пираты. Или делать шоколад, если в пираты не возьмут. Шоколад ― это до жути вкусно! А еще это плюс сто к силе и плюс сто двадцать к уму.

И что за пират без бойцовой тигры? Крысоидам на смех!

Костику чудится шорох, и он хватает бластер.

Как обычно, сумерки изменяют двор. Лопухи и кусты смородины прорастают инопланетными джунглями. Каждый шорох подозрителен. Каждый хруст ветки ― сигнал опасности. Точками лазерных прицелов мечутся светлячки. И не фары соседского авто мигают сквозь листву, а огни звездного крейсера…

Заросли у крыльца оживают. Стопудово, злобный крысоид!

– Кто идет? ― Костик поднимает бластер и прицеливается.

Лопухи чуть заметно шевелятся.

А звезды над головой дразнятся, подмигивают, играют в салочки.

Ой! Звездочка падает! Нужно загадать желание! Что бы такое придумать… Ну, стать пиратом, не вопрос! И чтобы ему подарили кошку… то есть бойцовую тигру! И чтобы верная тигра всегда шла за ним хоть на крысоидов, хоть в огонь, хоть в черную дыру!.. А еще… еще…

Сбиваясь, будущий пират прислушивается к вечернему саду. Затем роняет бластер и с крыльца сигает в цветник.

А на кухне, под шкворчание яичницы, обсуждаются нешуточные вопросы.

– Как ему еще объяснить? ― Мама Костика мнет подол фартука. ― Как втолковать, что мы не можем завести кошку? Что животное в доме ― это ответственность? Что мы будем с ней делать, если придется эвакуироваться?

– Не придется! ― Папа Костика ловко перекидывает яичницу на тарелку.

– Что ― не придется? Заводить?

– Эвакуироваться. Милая, никакой войны не будет. Ни ядерной, ни гибридной. Они там договорились, сама же слышала! И даже всемирный салют по этому пово…

– Они там всегда договариваются! Всегда прекращают огонь! ― Мама Костика вытирает покрасневшие глаза. ― А на следующий день… на следующий де-е-ень…

Папа Костика обнимает жену, целует в шею с дрожащим завитком волос.

Пока родители спорят о судьбе одного конкретного мира и одной гипотетической кошки, сам Костик, тревожа комаров и сметая вихрами паутину, штурмует лопухи.

Там, в лабиринте корневищ, они находят друг друга ― будущий пират и взявшееся прямо из мечты чудо. Закусив губу и забыв дышать, мальчик долго-долго любуется им. Потом, сложив ладони «ковшиком», поднимает чудо ― маленькое, усатое и полосатое ― и несет домой.

Звезды изменяют ход, таранят ночь, накаляются добела. Вспыхивают.

Под ослепительные брызги знаменующего новую жизнь салюта Костик ставит на крыльцо блюдце. Белое, в крупные подсолнухи. Мама до краев налила густых сливок ― которых понадобится много, очень много…

Ведь бойцовые тигры до жути быстро растут.

Даже если они кошки.

Вирусы и лекарство

Вера Камша

«Сговор»

ОНИ враждовали тысячелетиями и тысячелетиями же делили власть над людьми, а, значит, и над миром. Тайную власть. Что-то заподозрили разве что древние египтяне, и от них остались лишь каменные громады да смутные, искаженные до полной лжи легенды. А Великое Противостояние продолжалось: в него, сами того не подозревая, вступали мирские владыки и жрецы, мыслители и глупцы, праведники и преступники. Все они принимали чью-то сторону, бросая свою песчинку на Весы Судьбы, но никогда еще ОНИ ни вступали в переговоры друг с другом. Лунный свет заливал плоскую вершину холма, превращая древние валуны в чудовищных быков, словно бы согнанных в круг невидимым пастухом. Было холодно и ветрено, приближалась зима, которой предстояло стать концом и началом. ОН вдохнул полной грудью морозный, пахнущий горечью воздух и шагнул вперед. В тот же миг от серебристого камня отделилась и двинулась навстречу изящная гибкая тень. ОНА. ― Привет Императрице, ― разорвал тишину хриплый тяжелый бас. ― Оставайся в силе, Вождь, ― откликнулся вкрадчивый женский голос. ― Ты готов? ― Мой народ хочет и ждет. ― А ты? ― Я не принадлежу себе. В этом моя и наша сила. ― В этом твоя и ваша слабость. Я хочу, и я решила. Ты? ― Мы решили, и я исполню. Если исполнишь ты. ― Клянусь снами и вечностью. ― Клянусь мигом и погоней. Что заставило тебя согласиться? ― Надвигающаяся пустота. А тебя? ― В мире стало слишком мало Любви. Простой человеческой Любви. ― Да, вы не мыслите себя без нее. ― А вы? ― Это никого не касается. Плутон в восьмом доме… Меркурий ушел. Пора. ― Это… с тобой? ― Да. Вот оно.

– Но… Это же мышь! ― Летучая, сэр, ― обиженно пискнуло крылатое создание и закашлялось. ― Я справлюсь, вот увидите! Я докажу… Я всем докажу… Нельзя недооценивать рожденных кх-кк летать! ― Есть их нельзя, ― уточнила, выгибая спину Императрица. ― Без необходимости и должной термической обработки. Прощай, Вождь. Каждый за себя! ― Прощай, ― пробормотал он, глядя на тающую, сливающуюся с лунными лучами фигуру. ― Чего не сделаешь ради любви! Всю жизнь мечтал водить хозяина на прогулку. И чтобы он всегда был на глазах… И чтобы на улице лишь двое, я и хозяин. И еще мячик… Ночь кончалась, пора была возвращаться. Все было решено, договор заключен. Обратной дороги не было. ОНИ враждовали тысячелетиями. Они договорились. ― Какое счастье, что у меня есть ты, ― сказал хозяин, беря поводок, ― хоть на небо без штрафа гляну. Где там твой мячик? Старенький седой корги остервенело вилял хвостом. Он был счастлив и ни о чем не жалел. ― Опять ведь продлят, ― вздохнула хозяйка, отворачиваясь от экрана, обещавшего обращение к нации. ― И что бы я без тебя делала? Так бы всех сама и перецарапала… Лежащая рядом кошка приоткрыла зеленый глаз и умело боднула женщину, намекая на то, что пора гладить. И пусть весь мир подождет.

Глеб Кащеев

Чемодан

К исходу вторых суток у меня начался бред. Не знаю, какая температура у меня была, но волны озноба, прокатывающиеся по спине от затылка к копчику, однозначно свидетельствовали, что она все еще растет. Сколько там уже? 39? 40?

Предыдущим вечером у меня случилась истерика. Это когда я вскарабкался на хребет, ободрав ногти и полностью взмокнув под толстой «умной» курткой, которая, как утверждает производитель, «дышит, позволяя телу оставаться сухим, и способна защитить от холода даже при температуре минус 45». Хрен вам. Вранье в обоих пунктах. Сначала я весь мокрый добрался до вершины горной гряды и закричал от отчаяния. Я выл и плакал как ребенок, которого обманула мама и не дала конфетку.

Передо мной, куда хватало глаз, тянулась тайга. Почему я был уверен, что до поселения рукой подать? Наверное потому, что самолет до крушения ощутимо шел вниз. Я считал, что на посадку. Черт его знает, что там было в голове у пилота и зачем он направил нас в лес на склоне горы. После крушения от его тела осталась только нижняя половина. Моему напарнику повезло больше. Он сидел практически как живой.

Мне казалось, что мы не добрались до цели ну буквально пару километров. Что вот стоит перевалить за этот острый гребень и мне откроется вид на долину с маленькими домиками. А там – спасение. То, ради чего мы как безумные сорвались в полет в приближающуюся чертову пургу.

Увидев бесконечную тайгу, я обезумел. Мне хотелось обвинить всех. Злого насмешника Бога, что обрек меня на долгую смерть, лишив быстрой. За пять минут до катастрофы мне свело желудок, и я пошел в сортир в хвост. В результате только он и уцелел. Весь остальной фюзеляж сработал демпфером ради того, чтобы я со спущенными штанами остался цел и практически невредим, если не считать шишки на лбу и рассеченной брови. Я материл пилота, который как последний придурок не смог облететь чертову гору. Но больше всего досталось чемодану. Уж он то, сука, выжил. Цел и невредим, как будто только что из магазина. Напарнику, что вцепился в него мертвой хваткой, мне пришлось пальцы сломать, чтобы забрать это сокровище.

Коричневый большой кейс, из-за которого мы вообще пустились в это сраное путешествие. В нем спрятаны чертовы миллионы баксов.

Я орал на него как безумный. Сгоряча даже ногой хотел пнуть, но сдержался. У меня еще была надежда выбраться. Безумная, безнадежная, но все же была. А чемодану вниз, скатись он с горы, лететь долго. Каково будет дойти до людей, осознавая, что сам умножил на ноль смерть товарища и вообще все, что было до этого.

В конце концов, уже трое положили свои головы ради того, чтобы этот чемодан сейчас был в моих руках. Пусть и пара в самолете сделала это достаточно тупо.

Ограбление ведь прошло как по маслу. В отличие от брутальных молодцев с пушками из боевиков, у нас не было ни силы, ни мышц, ни оружия, но зато были мозги. Что бывшему врачу раздобыть наркоз и рассчитать нужную дозу в аэрозоли, отправившей всю охрану в сон часов на пять? Не сложнее, чем одному из лучших радиоинженеров разобраться с сигнализацией.

Нас засекли случайно. Чертова пенсионерка с собачкой. Наверняка она. Видела, как мы перелезали через забор с кейсом. Но даже тут нам повезло. Самолет мы арендовали заранее, отдав последние деньги. Пилот уже ждал нас у взлетной полосы. Полицейские машины примчались на частный аэродром, озаряя мигалками все окрестности, уже когда мы оторвались от земли. Моему приятелю пришлось старательно заговаривать зубы пилоту, чтобы тот не увидел всполохи синего и красного внизу, и, чтобы дослушать конец смешной истории, вообще снял с головы наушники, в которых наверняка скоро начал бы орать диспетчер.

Через час после взлета меня отпустило и руки, наконец перестали дрожать. Надо же… у нас все получилось. Дальнейшая часть плана была простой как велосипед, и никаких неприятностей мы уже не ждали. Налили в бокалы виски и выпили за успех, который казался таким близким. Еще часа три, и все будет окончено, ведь вряд ли по нашу душу поднимут истребители. Напарник прижимал к себе чемодан с неожиданно детским и счастливым лицом. Никогда не думал, что этот бородач вообще может так трогательно выглядеть. Хотя знал я его недолго. Познакомились мы всего сутки назад.

Кажется, я заснул, а проснулся от того, что у меня свело живот. После нервной встряски со мной такое бывает. Прошел в хвост мимо спящего товарища, отметив, что самолет явно снижается, сел на толчок, а пришел в себя весь в дерьме и кровище из рассеченной брови.

И в итоге все сдохли быстро, а у меня впереди километры тайги, мороз и медленная смерть от переохлаждения или от зубов хищников.

Из всех, кто реально был виноват в произошедшем: бог, пилот и чертов чемодан, доступен для ярости оказался только последний. Я орал на него, брызгая слюной, пока не понял, как тупо сейчас выгляжу.

Потом долго спускался с вершины под пронизывающим холодным ветром уже никуда не спеша. Дурак. Лучше бы работал мышцами вовсю, потому что холод пробрался под «полярную» куртку неожиданно быстро, а взмокшая спина сыграла свою подлую роль. Заплутав в черном ночном лесу, я понял, что надо остановиться, а то могу окончательно потерять направление. Кое как разжег костерок, надеясь, что он спасет меня от холода и волков, и прикорнул, казалось, всего на чуть-чуть… но проснулся под утро уже совсем больным. Зубы стучали то ли от холода, то ли от озноба, но температура тогда еще была не слишком высокой. Я даже надеялся, что пронесет. Силы еще были и, определив направление по солнцу, я поплелся дальше через бесконечную череду елок, надеясь, что пилот не был совсем уж засранцем и что направление разбитого самолета все-таки указывало на нашу конечную цель.

То ли жар, то ли отчаяние заставили меня разговаривать вслух. Возможно, это был лучший способ не впасть в отчаяние и не сдохнуть прямо тут, завернувшись в сугроб как в саван. Я разговаривал вслух сначала с богом, проклиная его за все это дурацкое стечение обстоятельств. Ну почему тот подыхающий мужик вышел именно к нашему пикнику? Не случись этого, мы бы сейчас спокойно попивали бы пивко в своих домах и думать не думали бы о чемодане с миллионами внутри.

Так нет же. Юморист на небесах знает, перед кем какую морковку повесить. Выбирает испытания ровно по силам и совести. Только вот этого трогательного счастливого бородача почто, ты, боженька, ухлопал?

Потом мне явился напарник. Наверное, это был уже бред, хотя, может, я и специально придумал его себе как малыш Карлсона. Вдвоем все-таки лучше идти. Говорил в основном я. Напарник молчал, ухмыляясь в бороду. А ведь это он, гад, меня на все сподвиг. Когда мы поняли все, что рассказал нам умирающий, тот бородач так посмотрел на меня своими пронзительными голубыми глазами, и я понял, что буду потом бесконечно себя корить всю оставшуюся жизнь, если просто плюну, забуду про все и уеду домой.

И вот к исходу второго дня после крушения, когда призрак бородатого меня окончательно покинул вместе с остатками сил, мое внимание целиком и полностью опять поглотил чемодан.

– Будь ты проклят! – прошептал я непослушными губами и без сил опустился в снег.

Когда он мне ответил, я понял, что жар окончательно меня доконал.

– Ты действительно так считаешь? Ну выкини меня и посмотрим, далеко ли ты уйдешь. Я твоя единственная связь с жизнью, придурок.

Аккуратный кейс из коричневой кожи молодого дерматина из магазина «все по пять баксов». Потому что два идиота, отправившиеся на ограбление только в последнюю минуту поняли, что забыли взять с собой сумку. Продумали все мелочи, кроме этой. И вот это прямоугольное воплощение всей убогости китайской фэшн-мысли еще смело мне возражать!

– Да если бы не ты, меня бы вообще тут не было! – возмутился я.

– Был бы. Как все дороги вели в Рим, так ты никогда не смог бы избежать того, чтобы сидеть сейчас под этой елью в сугробе. Идея обо мне настигла тебя в любом случае, даже если бы ты вообще не поехал на рыбалку. Она бы проникла в твой мозг через семичасовые новости или через заметку на твоем любимом новостном портале. Я в любом случае конечный итог твоего существования в любой ветви вероятности.

– То есть даже ты считаешь, что я тут сдохну? А вот хрен тебе! – крикнул я, разозлившись.

– Тише ты, придурок. Волков привлечешь! Сдохнешь ты или нет, зависит только от тебя, но даже если дойдешь до цели, то я все равно буду самым значимым событием всей твоей глупой жизни. В ней просто не будет ничего, что может сравниться со мной.

– Не слишком ли ты высоко себя ставишь?

– Нисколько. Я квинтэссенция жизни. И твоей, и тех, кто остался лежать, охраняя твои следы позади, и тех, кто ждет впереди.

Я все еще был зол на него. Схватил деревянными от холода пальцами эту мерзкую пластиковую ручку, с трудом поднялся и поплелся дальше. Плохо, что дни тут такие короткие. Солнце уже превратилось в еле заметные лепестки нежно-сиреневого света на тех кусочках неба, что я мог разглядеть в этом ельнике, и на лес начала наваливаться тьма.

Она пришла не одна. Где-то вдали действительно раздался вой.

– Накаркал! – буркнул я чемодану.

– А о чем ты думал, оставляя капли крови на снегу, когда так спешил в горы? Нет чтобы взять аптечку и обработать рану.

– О тебе. О тебе я думал! Сволочь неблагодарная.

– Благодарности вообще не существует. Ты думаешь она ждет тебя в конце пути?

Я со злости сплюнул под ноги.

– Я знаю, что меня ждет. Даже если дойду.

Волки – это серьезно. После недавней эпидемии, сократившей население континента чуть ли не вдвое, они совсем обнаглели даже в пригородах, как их не отстреливай с дронов. А уж тут, в тайге…

Сил разжечь костер уже не было. Для этого надо было ходить во тьме и обламывать тонкие нижние сучки сосен и елок, а затем каменными пальцами щелкать зажигалкой, пока они не займутся робким пламенем. Да и не греет этот жалкий костер ни хрена, я же помню.

Хорошо еще, что сосны в этом месте низкие и корявые, как будто сильный ветер склонил их к земле, а они так и застыли на холоде.

Из последних сил вскарабкался на ствол, который метрах в трех над сугробами имел практически горизонтальную развилку. Больше всего это напоминало кресло-шезлонг. Сидеть, по крайней мере, было удобно. Проснусь ли я утром, или холод и жар вместе доконают меня и свалившийся окоченевший труп обглодают волки?

– Какой в тебе будет смысл, если я тут помру? – стуча зубами спросил я. – Ты, чертова квинтэссенция жизни. Будешь тут гнить, медленно погружаясь в землю.

– Суть не в бренном теле, а в том смысле, которым я наполнен. В этом мое отличие от тебя. К тому же меня уже ищут. Как с той стороны, откуда ты убежал, так и будут искать с той стороны, куда ты идешь, как только в новостях узнают про мое существование.

– Они услышат обо мне, а не о тебе! – воскликнул я.

– Ну и о тебе тоже. Но что бы ты стоил, спившийся докторишка, без меня? Только я и придаю тебе смысл. Думаешь, тебя хоть кто-то искал бы, будь ты тут один?

– Еще раз. Без тебя я бы тут не оказался.

– А что бы изменилось? Замерзнешь ты тут или в сугробе в ста метрах от дома – какая разница? Ну если тебе очень повезло, то ты бы постепенно тупо сгнил в своей однушке. Все равно ты брошен всеми. Жена о тебе не вспоминает вовсе, а дочь звонит три раза в год. Чтобы формально поздравить с очередным днем рождения и с Рождеством. Ах да, еще обязательный звонок на день благодарения для успокоения совести. Если однажды ты не взял бы трубку, как ты думаешь, она бы примчалась или плюнула, решив, что ты просто сменил симку? То-то и оно. Зато теперь о тебе вспомнили все. Будь уверен. Дочь небось уже интервью дает.

– Иди на хрен! – крикнул я.

– Я и так лежу на нем. Хоть кто-то должен тебя греть. И не кричи. Тут волки где-то рядом. Я же говорил, что я смысл всего. Концентрация жизненной энергии огромного количества людей. Да весь мир сейчас крутится вокруг меня. Ну и вокруг тебя, поскольку ты рядом умираешь. И будь уверен, меня в густом лесу найдут быстрее, чем обнаружили бы твой труп в городской квартире.

Внизу раздался скрип снега. Тихий, еле слышный. Я скорее почувствовал, чем расслышал.

Схватил припасенную для этих целей веточку с сухой хвоей, щелкнул зажигалкой – от испуга пламя выскочило даже с первого раза – и бросил ее вниз.

Три серых тела с легкостью и звериной гибкостью увернулись от падающего огня и спокойно отошли в сторону.

Сколько их там? Спереди трое, но дальше еще вроде поблескивают глаза. Где-то слышал, что альфа-самец никогда не атакует первым незнакомую цель. Вперед всегда идут те, кого стае не жалко. Это значит, что самые опасные там, в темноте. Смотрят тлеющими угольками глаз и ждут.

Было бы лето, они бы даже допрыгнули до меня, но из сугроба, который им по брюхо, много не напрыгаешь. Они явно будут ждать, пока я сам не свалюсь от холода.

Все. Вот теперь конец.

Если до этого еще была возможность дожить до утра и пойти дальше, то теперь пути дальше нет. Как только слезу отсюда, меня раздерут на части. А не слезу – замерзну насмерть.

– Как ты думаешь, твоя кожа им придется по вкусу? – спрашиваю я чемодан.

– Хочешь мной отбиваться? – напряженно спросил он.

– На это нет сил. Просто думаю кинуть им тебя и посмотреть, как они сожрут тебя вместе с твоим непомерным эго. Хоть какое-то удовольствие перед смертью.

Он промолчал.

Не знаю, как я дожил до утра. То проваливался в мучительный полубред-полусон, то выдергивал себя из него, чтобы ощутить, как мороз все больше берет свое. Ног я уже почти не чувствовал.

Порозовевшее небо проявило, как на фотобумаге, и лес, и охотников на меня. Девять особей. Кто-то сидит и ждет у дерева, нагло облизываясь, а кто-то просто дрыхнет, доверив стае караулить добычу.

Невольно представил себе, как вот эти зубы будут рвать мою живую еще плоть. Или они сначала все-таки убивают? Жаль, что не озаботился этим вопросом, когда интернет был под рукой.

Мысли текли вяло. Страшно уже не было. Все вокруг воспринималось как сон или бред. Обидно, да. Потому что не дошел. Потому что все было зря. Бородатого опять так жаль. Но страшно не было.

Осмотрел волков и встретился глазами с предводителем стаи.

Огромный самец лежал на снегу чуть поодаль, как будто ему и дела до меня нет. Он был не только намного больше, но и почему-то контрастнее своих сородичей. Те серые, а у этого спина чернее, а брюхо, наоборот, цвета снега. Хвост длиннее и свернут колечком.

Стоп. Что?

Пригляделся. Действительно. Это собака. Огромный маламут-переросток. Явно одичавший, без ошейника. Хозяева наверняка умерли во время эпидемии, и здоровый пес прибился к стае и победил местного альфу в схватке. Конечно, волк такому на один зуб.

Неужели в нем не осталось ничего от того вилявшего хвостом щенка, восторженно встречавшего хозяина?

Взгляд спокойный и изучающий.

– Прошу тебя… – шепчу я, глядя в эти пронзительно голубые глаза, – мне важно. Не мне. Не только мне. Всем. Вот это – глажу дерматиновый бок.

Вожак встал на ноги.

Я кубарем падаю в снег. Без него точно разбился бы или сломал чего, но так получилось почти мягко. Волки рядом отпрыгивают от неожиданности, и пока они не вернулись, я раскрываю дрожащими руками кейс.

– Смотри. Пойми, пожалуйста! Это очень важно! – кричу я со слезами на глазах.

Вожак смотрит на меня немигающим взглядом, а потом поворачивается и уходит в лес. За ним, явно нехотя, тянется и стая.

Ну что ж. И на том спасибо.

Закрываю непослушными пальцами чемодан и пытаюсь встать, но тут же падаю лицом в снег.

Ноги меня уже не держат.

Сколько не тер их, матерясь и плача, сколько не пытался встать, но все без толку. Мой путь явно заканчивается здесь. Может, и зря я прогнал волков. С ними все было бы быстрее. Интересно, а замерзать насмерть – больно? Никто ведь не расскажет.

Уткнулся лицом в снег и разрыдался как ребенок.

Чертовы боги зимы и тайги. Неужели вам так мало жертв? Вы уже взяли двоих, а вам все мало.

Внезапно теплое дыхание на щеке.

Поднимаю голову. Рядом пушистая морда вожака. Пришел все-таки добить?

Маламут отходит в сторону, и я вижу сани. Древние, полусгнившие, явно простоявшие где-то в лесу не один год.

Немигающий взгляд голубых глаз смотрит спокойно, как бы спрашивая: «Ну, ты действительно хочешь дойти, или все твои обещания, крики и слезы не стоят ничего?»

Я ползу к саням. Пес отходит и берет длинный поводок в зубы. Кое-как ложусь на старые палки и, наверное, теряю сознание.

Меня тормошат руки. Теплые человеческие руки. Пытаются забрать чемодан, но я в панике вцепляюсь в него намертво.

Бред отступает, и я кое-как вижу лица. Надо мной синее небо. Пахнет дымом. Люди тащат сани к селению, которое уже совсем близко.

Поворачиваю голову и вижу на краю леса фигуру собаки. Мне бы прошептать «спасибо», да только не услышит ведь. Но мне кажется, ему и не надо. Он и так все понимает.

Чьи-то руки опять настойчиво трогают чемодан, и я отпускаю его и шепчу:

– Каждому по две ампулы. Сначала красная альфа, потом, через шесть часов, синяя бета. В первую очередь детям.

Меня внимательно слушают и кивают. Двое парней вместе с кейсом в руках припустили бегом вперед, чтобы быстрее доставить лекарство в умирающий городок.

Лекарство, стоимостью десять миллионов долларов, которое им никогда бы не доставили честным путем.

Мы с бородачом, к несчастью оказавшимся рядом, когда к нам вышел умирающий посланец этого поселения, убили целый драгоценный день на то, чтобы понять, что надежды спасти этих людей законными методами нет. Неожиданная вспышка уже почти забытой эпидемии на северной границе. Наш город, где штаб-квартира и склады монополиста, владеющего патентом на лекарство. И цена, которую никогда не осилить ни одной семье из этого селения. Все сложилось как пазл, в середине которого оказались мы вдвоем. Мы знали, что ничего хорошего для нас лично уже не будет. Тюрьма – это лучший вариант. Может, под давлением общественности нам дадут не так уж и много. Наверное, если бы мы задумались о последствиях, то и не решились бы. А может, чертов чемодан за пять баксов был и прав. Эта квинтэссенция жизни ценой в миллионы долларов. Может, у нас и не было иного пути и все это закономерный итог. Но так или иначе в эту секунду я был счастлив.

Евгений Гаркушев

Мясцо

Ржавые листы железа, которыми был крыт мясной павильон, скрипели при каждом порыве ветра. Грязные окна под потолком пропускали совсем мало света. Неуютно… И продавцов за прилавками стояло немного. О покупателях и говорить нечего ― почитай, не было покупателей. Только женщина, закутанная с головы до ног в черное, с дробовиком на плече, приценивалась к требухе.

– А вот кому мясца свежего, с кровинкой! ― не смущаясь отсутствием покупателей, пропитый баритон надрывался пьяно, простуженно и устало.

Джексон подошел к продавцу, оглядел невзрачные бледные куски в лужице протухшей, дурно пахнущей крови.

– Тебя самого на мясо пора, ― хмыкнул Джексон. ― Выглядишь плохо, Плюгавый.

– Не надо грязи, господин полицай! У меня документы в порядке!

Плюгавый вытер руки, которыми мацал неаппетитное мясо, о серую скомканную тряпку, порылся за пазухой, вынул смятые бумажки.

– Идентификационный номер, справка о здоровье, разрешение на охоту, ― ткнул он бумаги едва не в нос Джексону. ― Все, как полагается.

Полицай надел резиновую перчатку, взял в руку лежащее в груде обрезков дряблое предплечье с синей печатью мясного инспектора на белой коже.

– За взятку Лысый печать шлепнул?

– За ногу, ― хохотнул Плюгавый. ― Уж он ее исследовал-исследовал. И на котлеты…

Джексон поморщился.

– Мясцо-то откуда?

– Бомжа в переходе завалил. За речкой, в развалинах. Он там пригрелся, расслабился. Город рядом, керосин подворовывал со станции. Тем и жил. Так что двойная польза ― мясо горожанам, безопасность складам.

Джексон сплюнул на бетонный пол.

– Откуда ты умных слов набрался, Плюгавый? Всей этой дешевой философии?

– Дык, господин полицай… Я ж не всегда мясником работал. В консерватории преподавал, детишкам.

– Да ну? Врешь, небось, ― хмыкнул Джексон. ― Что преподавал ― верю. Но только про консерваторию заливаешь. На гуманитария ты похож, пролетария умственного труда. Или на журналюгу… Повадки у тебя паскудные.

– У меня диплом дома лежит, ― насупился Плюгавый.

– Мне твой диплом без надобности, ― Джексон яростно стянул резиновую перчатку и швырнул на бетонный пол. ― Я сюда не для того приставлен… Почем сегодня бомжатина?

– За фунт ― пять копеек серебром, семь ― медью.

– Негусто… И Лысый из твоей бомжатины котлеты валяет? Для дома, для семьи? Не лепи мне горбатого…

– В ресторан сдает, ― заговорщицки подмигнул Плюгавый. ― Только я этого не говорил…

– Разберемся, ― буркнул Джексон и пошел дальше, к девчонке в темном углу.

Та словно стеснялась, что вынуждена продавать мясо. Обычное дело. Профессионалов-продавцов, типа Плюгавого, на рынке немного. Перекупщикам с мелкими партиями связываться смысла нет. А в ресторан дорого мясо не сдашь. Так что случайные люди то и дело выходили на свободный рынок.

– Документы, ― коротко бросил Джексон, подойдя к девчонке.

Та с готовностью протянула ему несколько бумажек, заискивающе улыбнулась беззубым ртом.

– Кого продаем?

– Бабулю, ― ответила девчонка. ― Вот, свидетельство о достижении предельного возраста имеется…

Джексон внимательно прочел свидетельство.

– Оно уже два года, как выдано. Бабуля, небось, сама калоши в угол поставила. А вы ее на рынок!

– Сами забили бабулю,― Девочка нервно облизнула потрескавшиеся губы. ― У нас и справка есть от Лысого.

Джексон не поверил, но как докажешь? Да и торговать дохлятиной, в общем-то, не запрещено ― если только не выдавать ее за свеженину. А тут рынок, не ресторан и не супермаркет. Смотришь, щупаешь, нюхаешь. Хочешь ― берешь, хочешь ― мимо проходишь.

– Почем продаешь?

– Три копейки серебром фунт. Бабуля жилистая, но если отварить хорошо ― во рту тает!

– Сдала б ты ее в шаурменную, ― посоветовал Джексон. ― Черноглазый по две копейки за фунт возьмет. Скажешь, что от меня.

– Не распродам к вечеру ― отнесу, ― пообещала девчонка.

– Вечером будет по полторы копейки… Дорого мясцо к обеду.

Раздраженный тем, что от него уходят законные двадцать пять процентов комиссионных ― с шаурменной у полицая был негласный договор ― Джексон направился к следующему прилавку. Свежее мясо ― большие, сочные куски ― лежали на проржавевшем цинковом прилавке, а вот хозяина рядом не было.

Поначалу Джексон мысленно потер руки. Мясо без хозяина подлежит конфискации. Хозяина нет потому, что не в порядке документы. Или охотничьей лицензии не имеется, или забили не того… Скорее всего, не того. Уж больно мясцо аппетитное. Не иначе, завалили какого-то крутыша, разделали, а теперь его же товарищам на котлеты продают. Но потом полицай вгляделся в мясо внимательнее… Елки-палки!

– Корова! ― прокричал Джексон. ― Это корова!

– Где? ― взвизгнул Плюгавый.

– Куда продавец побежал?! ― вновь проорал Джексон. ― За мясо голову оторву! Сторожить!

– Он вон в ту дверку юркнул, ― тихо сказала девочка, показывая на черный ход павильона.

Джексон бросился к дверце, едва не сорвал ее с петель, прыгнул в зловонную лужу, которую только что кто-то взбаламутил.

– Врешь, не уйдешь! Стой, стрелять буду!

За угол сворачивал мальчишка небольшого роста, по виду ― лет пятнадцати, закутанный в коричневое тряпье.

– Стой, гаденыш! ― проорал Джексон, устремляясь следом.

В сторону испуганно шарахнулись продавец кислоты и совершено обдолбанный торчок. Джексон на ходу отметил, что приводить мясо на рынок своим ходом ― хорошая идея. Тем более, разделочная при павильоне работает уже года два…

Пацан бежал бодро. Но Джексон ежедневно тренировался, хорошо питался, и у него был револьвер.

Выстрел прогрохотал резко, всепобеждающе. По узким переулкам испуганно пронеслось эхо.

Снова грохот! Гаденыш отстреливался! Или бросил бомбу? Судя по вспышке ― так. Но бросил неумело, у себя за спиной. Чуть сам не подорвался. Однако нужно быть осторожнее. Похоже, пареньку терять нечего. Кроме своих костей, конечно.

Джексон выбежал на прямой участок улицы, остановился, чтобы оглядеться и прицелиться… И рухнул в грязь. Сверху на него рухнуло холодное серое небо с горячими прожилками.

* * *

В отключке Джексон провалялся недолго. Шинель не успела пропитаться водой из лужи основательно. Поднялся рывком, вытер кровь, бегущую из носа, нашарил в грязи револьвер. Добить полицая и обшарить карманы гаденыш побоялся вернуться. Смылся куда-то. Ничего, еще встретимся…

Бомба была безоболочная. Только оглушила. Ничего… Теперь разобраться с мясцом. С говядиной… Говядина! Как звучит…

В павильоне стало еще меньше людей, чем несколько минут назад. Куда-то исчезла девчонка, продававшая бабулю. И женщина в черном с потрохами. И продавец, что продал ей эти потроха. Только стоял в углу Затейник, которого Джексон не успел проверить, и Плюгавый. Плюгавый явно примеривался, как бы отчекрыжить кусок говядины себе. Но воплотить замысел в жизнь еще не успел.

– Почему свидетели разошлись? ― прохрипел Джексон. Язык после контузии слушался с трудом.

– Так ты за мясцом приглядывать велел, начальник, ― угрюмо буркнул Плюгавый. ― Девку сторожить команды не было. К тому же я не полицай и даже не охранец.

– Разговоры, сволочь, ― процедил Джексон. ― Что за пацан? Откуда? Говори!

– Первый раз вижу, ― обиделся Плюгавый. ― И мясо его паршивое не нюхал. Не видел. Не знаю…

Джексон оглянулся на Затейника. Тот исчез. Они с Плюгавым остались в павильоне одни. Полицай полез под прилавок, на котором лежала говядина. Там обнаружилось несколько кусков шейного мяса. Фунтов десять… Да на прилавке три. Но еще банка! Банка с чем-то жемчужно-белым…

– Молоко, ― выдохнул Джексон. ― Плюгавый, тут молоко!

Плюгавый шумно сглотнул.

Джексон схватил банку, открыл крышку, понюхал, глотнул… Какое блаженство!

– Дай попробовать, начальник! ― проскулил Плюгавый.

– Вещдок? ― хмыкнул Джексон. ― Я экспертизу провожу. А ты нахалявку хочешь свежего молочка попить? Сбегай за Лысым.

– А что за мной бежать? ― скрипучий голос звучал издевательски. ― Ты, Джексон, попался на незаконном проведении экспертизы, хищении вещественных доказательств, нарушении процедур и прочая, прочая, прочая… Что ты должен был делать, обнаружив мясо коровы? Незамедлительно вызвать меня и задержать продавца. А ты что сделал? Всех упустил. И теперь стоишь, драгоценное молоко лакаешь. Как на это посмотрит шериф? Мэр? Городской совет? Сквитались мы с тобой, паскуда! И свидетели у меня есть, не отвертишься. Конец тебе.

Джексон понял: кругом прав, лысая скотина. Отстранение ― минимум, что ему грозит. По максимуму ― трибунал и расстрел. Не потому, что виноват очень. Потому, что Лысый с дружками дело так повернет, что глоток молока у него поперек горла станет, а сам он пойдет как соучастник упущенного мальчишки. Суд подмазать недолго. И по законам военного времени…

Размышлял Джексон недолго. Положил револьвер на прилавок ― Лысый довольно осклабился и расслабился ― сунул руку в карман шинели и выстрелил в живот Лысому прямо через карман.

– Сам ты гнида, ― заявил он хрипящему Лысому и добил контрольным в голову.

– Мясо, ― кивнул на тело Плюгавому. ― Берешь? Даром. Только чтобы разделать без шума и пыли.

Плюгавый покачал головой.

– Не, начальник… И у стен есть уши. Народу тут много было. А ты разорался ― корова, корова… Всплывет правда. Всех нас на крюк да в разделочную. Лысый ― при исполнении. За него голову отвернут.

– А я что, не при исполнении, а хрен собачий? ― мрачно поинтересовался Джексон.

– Получается, так, ― осторожно ответил Плюгавый. ― Только не надо меня стрелять, лады? Все равно тебе край. И пушка у меня под прилавком. Может, успею раньше.

– Хрен с тобой, ― кивнул Джексон. ― Не буду стрелять. Только ты мне вслед не шмальни.

– Зачем же? Тогда всех собак на меня повесят, ― ответил Плюгавый. ― Я-то не при исполнении… А Лысого жаль.

– Лысого жаль? ― изумился Джексон.

– Жаль, разделать нельзя, ― осклабился Плюгавый. ― В доход казны пойдет. Я мечтал, что когда-то у него лицензию отнимут да в разряд дичи переведут… Не сложилось.

Джексон взял банку с молоком, взглянул на мясо… Нет, не унести. Да и зачем? Пусть остается. И корова, и Лысый… И Плюгавый, пусть даже он пока и живой.

* * *

Из павильона Джексон вышел, крадучись. Сколько у него времени? Плюгавый уже стучит шерифу. Через десять минут шериф будет в павильоне. Осмотрит Лысого, отдаст приказ сунуть его в холодильник, соберет команду охотников… На это уйдет минут пятнадцать. И они начнут искать его. Потому что приговор он себе подписал, когда замочил Лысого. Но не замочить Лысого он не мог.

Рвать когти из города? Конечно. Но сначала надо найти молодого гаденыша. И тогда… Может быть… Бывают ведь чудеса? Нет, не бывают. Но все равно, найти ― надо!

Сначала ― в шаурменную, к Черноглазому. Пока тот ничего не знает, забрать у него долю, взять лепешек в дорогу. Купить палатку, купить патронов. Забрать из схрона деньги. И ходу! В лес, в чащу, в дебри.

Улица Портных, улица Слесарная, переулок Самогонщиков. Вот и лавочка Черноглазого. Большая вывеска: «Шаурма на вынос».

Черноглазый звериным чутьем угадал, что с Джексоном что-то не так. Посмотрел настороженно, даже принюхался…

– Что с шинелью, дарагой? Упал?

– Упал. За бандитом гнался.

– Убежал бандит?

– Тебе какое дело? ― грозно спросил Джексон. ― Мне деньги нужны, Черноглазый! Срочно!

– Совсем нет денег! ― простонал продавец шаурмы. ― Копеек пятнадцать, может, медью…

– Ты поиздеваться надо мной решил? Сколько ты мне должен? Три рубля?

– Три рубля десять копеек. Девчонка бабку свою сегодня сдала по твоей наводке. Все деньги ей отдал, на твой счет десять копеек записал. Муку купил. Брату в долг дал. Нет наличных. Да ты не переживай, завтра-послезавтра отдам, Джексон!

На улице загрохотало. Джексон обернулся посмотреть, что, а Черноглазый в это время протянул руку под прилавок, где лежал дробовик. Краем глаза Джексон заметил его движение. Выстрелил рефлекторно, не задумываясь. Черноглазый тонко завыл.

– Куда девчонка с бабкой пошла? Откуда она? ― проорал в лицо раненому Джексон.

– Из Заречья… Она из Заречья. Ткацкий двор. И раньше шаурму покупала. Не стреляй, дарагой. Все возьми…

– Где деньги?

– Под прилавком. Смотри. Ямка под листом фанеры. Только не стреляй!

Джексон нашел тайник почти сразу. Две золотые монеты, горсть серебра. Не так плохо шел бизнес на шаурме.

– Обмануть хотел, собака? ― поинтересовался он у Черноглазого. ― Почуял?

– Что, что почуял?..

Джексон выстрелил продавцу шаурмы в глаз. Контрольный. Незачем оставлять следы. Торговал шаурмой ― на шаурму и пойдешь. Кажется, был братец у Черноглазого. Тот, правда, свеклой и картошкой промышлял, что на лесных фермах выменивал. Но шаурма-то всяко выгоднее…

Разряженный двуствольный пистолет полицай бросил на пол. Патроны закончились. Жаль, полезная была игрушка. Но таскать лишних два фунта железа сейчас ни к чему. Да и служебный револьвер, к которому патроны имелись, остался.

* * *

В Ткацкий двор ― большой барак бывшей швейной фабрики ― Джексон ворвался с высоко поднятым жетоном полицая над головой. Револьвер плясал в руке. Рюкзак с хлебом, забранным из шаурменной, давил на плечи.

– Девчонку, что бабку продавала! Быстро! ― проорал он.

Седобородый дед вывел девчонку.

– Что случилось, господин полицай? Документы у нас в порядке…

– В порядке, ― эхом отозвалась девчонка.

– Расскажи про пацана, который продавал корову. И тебе ничего не будет, ― пообещал Джексон.

– Расскажи, ― приказал дед.

– Он живет на заброшенном складе в порту. Пришел туда с заимки. Всю семью партизаны перебили. А он ушел. Корову пас. Я видела корову. Добрая… Она умерла…

– Дура, ― выдохнул дед.

– И молоко я пробовала, ― прошептала девчонка. ― Он угощал. А потом корова умерла. И он пошел ее продавать. Чтобы уйти дальше. Не нравится ему наш город… А коровы больше нет. Он уже ушел…

– Дура, ― бросил Джексон. ― Из дому не выходите. Обо мне никому не говорите. Ясно?

– Так ты полицай, не полицай? ― настороженно спросил дед.

И как они быстро соображают! Нюхом чуют.

– Полицай! Секретное задание мэра. В город сегодня не ходить! На вопросы не отвечать!

На мгновение Джексон задумался над тем, чтобы пристрелить деда и девчонку. Но патронов не так много. И в доме они не одни. А всех не перебьешь. И у кого-то наверняка есть ружье. Приходилось рисковать, оставляя свидетелей.

* * *

Серые блоки портового склада нагоняли тоску. Джексон разглядывал их, размышляя: который? Не первый от дороги. Не самый ближний к реке ― слишком на виду. Выходит, или второй, или третий, или четвертый… Скорее ― четвертый.

Гадать толку не было, но чутье часто помогало полицаю. Осторожно обойдя по едва заметной в бурьянах тропинке первый склад, Джексон быстрой перебежкой миновал широкую площадку перед вторым, крадучись прошел вдоль стены и по хрустящему гравию между вторым и третьим, едва не наступил в медвежий капкан, прикрытый пожухлой травой… Выходит, близко люди!

Вот и четвертый барак, гостеприимно открывшая зев дыра в стене, пробитая гранатометом. Сюда, под самострел, сунется только дурак. Где настоящий вход, которым пользуются обитатели? Не полуоткрытые трехметровые ворота ― это ясно. Не оконца в двух метрах над землей… Хотя почему не оконца? Рядом с одним окном словно невзначай завалился на стену электрический столб. Пожалуй, здесь будет безопасно.

Джексон вскарабкался по столбу, заглянул в темноту склада. Ничего. Вроде бы ничего. Спрыгнул вниз, шагнул. Ноги подсек стальной канат, и Джексона рвануло вверх, к потолку. Вдали зазвенел колокольчик. Бывший полицай попал в ловушку.

* * *

Шаги скрипели по гравию неспешно. Хрусть-хрусть, хрусть-хрусть…

– Эй! Не дурить! Полицайская облава! ― натужным голосом проговорил Джексон. Поза не располагала приказывать очень уверенно.

– Не гони, ― кашлянул чей-то хриплый голос. ― Один ты здесь. И помощи тебе не будет…

Глаза привыкли к полумраку, и Джексон увидел пацана с рынка в коричневом тряпье. Только пацана ли? Лицо было морщинистым, ноги короткими, а руки едва ли не доставали до пола. Карлик. Может быть, мутант, или просто калека…

Джексон вспомнил партизанскую ориентировку. В лесу уничтожена заимка нелюдей, которые ели своих жертв по частям и охотились на детей из города. Двум лесным жителям удалось уйти. Один из них предположительно невысокого роста, злобный силач…

– Плохо делал свою работу, Джексон! ― усмехнулся карлик. ― Меня за пацана принял. Хорошо, не догнал. Я бы тебя пополам разорвал. За одну ногу взял, за другую ― и пополам…

– Размаха рук не хватило бы, ― ответил полицай.

Карлик захохотал.

– Верно! Но ничего, я бы вторую ногу в тиски зажал. Теперь я тебя есть буду, полицай. Долго… Мне тебя, почитай, на месяц хватит. Аппетит у меня уже не тот, что в лесу. А если девчонку считать ― так я могу два месяца со склада не выходить.

– Какую девчонку?

Карлик хихикнул и не ответил. Подошел к тонкому стальному тросу, привязанному к противовесу, ухватился за скобу в земле и без видимых усилий поднял Джексона к самому потолку. И правда, силен…

– Корова у тебя откуда? ― спросил полицай. ― Зачем убил?

– У фермеров отняли. Далеко отсюда. Думали, пригодится. Но издохла корова, ― вздохнул карлик. ― Но ничего. Все проходит, и это пройдет.

Снаружи раздался стук металла о металл.

– Вот и девчонка, ― усмехнулся карлик. ― С дружком пришла пообщаться. Хватит, пожалуй. Пора и ее на крючок. Как думаешь?

На этот раз не ответил Джексон. Убивать детей для еды запрещено законом. А он, хоть после убийства Лысого и не мог уже считаться полицаем, закон уважал. Только незыблемые моральные нормы спасают цивилизованное общество от мрака и дикости, царящих на лесных заимках, в логовах нелюдей, для которых нет ничего святого.

* * *

Девчонка вошла на склад через запаянную дверь. То есть, конечно, дверь только показалась Джексону запаянной, когда он оглядывал склад. На деле это и был основной вход. Запертый изнутри, конечно.

– Лютик, что с тобой? ― Девочка испуганно вглядывалась в лицо карлика.

– Заболел, Маша, ― проскрипел тот. ― Что, не узнаешь старого друга?

– Узнаю… Только откуда у тебя морщины?

– Клей заканчиваться стал. Ладно, без болтовни, Машка. Поможешь мне полицая свежевать? Левая рука мне особенно по душе. И на суп хватит, и на жаркое останется.

– Он завоняется. А в шаурменной погром, ― тихо сказала Маша. ― Мясо не сдашь.

– Мы ему руку перевяжем. И он будет нашей живой консервой. Как думаешь?

– Так нельзя, ― тихо сказала Маша.

– Так можно, ― строго сказал карлик и ударил девочку по лицу ― она отлетела метра на полтора.

Джексон помалкивал. Кричать Маше, чтобы она спасалась, толку мало. Да и оснований нет. Маша спасется. А он-то останется висеть. Только, насколько он успел познакомиться с девчонкой, в сообразительности и уме ей не откажешь. Из павильона мгновенно свалила ― инстинкт самосохранения работает. Зачем только сюда приперлась? Подвел инстинкт…

Может, когда она раскусила карлика минуту назад, хватило ума приготовиться к схватке? Хотя какая схватка между четырнадцатилетней девчонкой и этим монстром? Да и как она подготовится за минуту?

– За что? ― простонала Маша, вытирая кровь из разбитой губы.

– Слушаться, ― коротко приказал карлик. ― Бери мачете. Я его опущу, ты отделишь руку. Ясно?

Джексон понял ― провоцирует. Хочет, чтобы она кинулась с мачете на него ― показать, что и с мачете никакая девчонка ему не страшна. Запугает, забьет… Они съедят его. Потом он съест ее. Все ясно…

Девочка не торопилась выполнять команду. Карлик, мелко семеня, резво подбежал, ударил ее ногой.

– Быстро! Шевелись!

Девчонка поднялась. Покорно заковыляла к мачете. Взяла его в левую руку.

Карлик был готов к тому, что девчонка попытается его ударить. На это опытному Джексону указывала поза, внимательный взгляд, по-особому согнутая рука ― наверное, с клинком под рукавом. Понимает ли Маша? Должна понимать. Но если она его не ударит ― все. Начнут резать Джексона.

Маша не двигалась с места. Замерла в оцепенении.

– Что стоишь? Вперед! ― заорал карлик.

– Не пойду, ― упрямо сказала девчонка. ― Полицай хороший. Не тронул нас с дедушкой.

– Ты еще скажи ― с бабушкой! Быстро сюда, тварь!

Девочка еле заметно покачала головой. Мачете в безвольно опущенной руке. Хоть бы вперед выставила, дура!

Карлик шагнул вперед, поднял руку. И тут девочка выстрелила в него почти в упор, через куртку. Отдача свалила ее на землю. Но девочка почти сразу вскочила и добила скребущего пальцами гравий карлика контрольным в голову.

– Спасибо, дядя полицай. Научил, ― тихо сказала она.

Джексон узнал свой двухзарядный потайной пистолет, который бросил в шаурменной. Ну и пройдоха девчонка! Если бы еще уговорить ее освободить его из ловушки!

* * *

Джексон сидел перед костерком, над которым булькал котелок, жевал лепешку. Такую же ела Маша.

– Где патроны нашла? ― поинтересовался полицай.

– У дедушки были. Украла, ― ответила девчонка.

– Почему из шаурменной побежала домой? Услышала ведь, что я тебя ищу.

– Ты мне был нужен, ― сказала Маша. ― Я давно поняла, что с Лютиком что-то не так. Он то добрый был, то злой. А когда корова умерла, просто с ума сошел…

– С ума он давно сошел. Или таким родился. Дикий рецидивист, ― сказал Джексон. ― Как он тебя сразу не грохнул…

– Ему приманка нужна была, ― пояснила Маша. ― Мы вместе работали. Думаешь, я и правда бабулю продавала? Бабулю еще прошлой зимой съели. Лютика добычу на рынке толкали… Я жертву изображала. Он плохих людей душил. Всем хорошо.

– Корову он зачем продать решил? ― поинтересовался Джексон.

– Я ему говорила, что нехорошо корову есть. Надо похоронить. Но он только хохотал. Сам шашлык жарил, жрал. Мне предлагал. Я понимаю, это он с горя.

– А на рынок зачем мясо потащил? И молоко?

– Не знаю. Думал, никто не поймет. Кто в мясе разбирается, кроме Лысого? А с Лысым он договорился, тот вообще к нашему мясу не подходил.

– Сволочь Лысая, ― выдохнул Джексон. ― Вывести бы его на чистую воду!

– Нет! ― испуганно воскликнула девочка. ― Мы с тобой в лес уйдем, Джексон!

– Со мной? С чего вдруг?

– А я покажу… Пойдем!

Нежной ручкой она ухватила полицая за пальцы и потащила куда-то вглубь склада. Джексон не сопротивлялся. Если бы Маша хотела его убить, просто оставила бы висеть под потолком.

Большая железная дверь запиралась на замок. Маша вынула из кармана ключ, который прежде сняла с тела убитого карлика, повернула его в замочной скважине. Открыла дверь.

Пахнуло сеном. Большой стог возвышался прямо за дверью.

Джексон слегка опешил. Маленькая пройдоха в него влюбилась и хочет соблазнить?

Но девочка потянула его мимо стога в угол, загороженный досками. В углу что-то шевелилось.

Джексон замер, не веря своим глазам. Огромными наивными глазами на него смотрел теленок. Потянулся, ткнулся мягкими теплыми губами в руку Джексона, слабо замычал.

– Сейчас мамочка тебя покормит, ― пообещала теленку Маша. ― Отдавай молоко, Джексон. Сухое с собой возьмем.

Джексон покорно достал из-за пазухи пластиковую флягу с молоком, сунул в морду теленку. Тот засопел, причмокивая. Рублей на десять сейчас молока высосет, проглот. Но Джексону было ничуть не жаль. Ведь это теленок! Настоящий! Мягкий, живой, пахнущий молоком и навозом…

Сухого молока лежало в углу штук пятьдесят килограммовых пачек. И пара бутылей с сосками. Видно, карлик основательно подготовился к гибели коровы. Чуял, что теленка ей не выкормить.

– Сколько теленку? ― спросил Джексон.

– Недавно родился. Два месяца назад, ― объяснила девочка. ― Представляешь?

– Представляю, ― кивнул Джексон. ― И ты хочешь отдать его мне? В городе теленка держать нельзя ― отберут. Как ни прячь, найдут и отнимут.

– Я хочу оставить его нам, ― подчеркнула последнее слово Маша. ― Это телочка. А на заимке в двух днях пути по реке живет бычок. Сечешь?

– Секу, ― кивнул Джексон. ― Уходить надо. И телочку уводить. Облава будет, здесь нас найдут. Я вне закона.

– Потому и тороплюсь, ― серьезно заявила Маша. ― Тачка есть. Молоко погрузим. Лепешки. Лютика будешь разделывать? Он, хоть и маленький, массивный. Чистой мякоти килограмм двадцать будет.

– Я вегетарианец, ― объявил Джексон. ― И так слишком много вожусь с мясом. Ем только хлеб и овощи. Ну, концентраты, если попадаются.

– И я тоже мяса не ем, ― широко улыбнулась Маша. ― Здорово, правда? Мы с тобой. И никакого мяса. Только наша телочка. И, может быть, молочная ферма лет через десять. Я тогда подрасту.

– Подрастешь, ― улыбнулся Джексон. ― А ферма откроется раньше. Гораздо раньше.

– Здорово.

– Через четверть часа нужно выйти, ― деловито заявил Джексон, стирая с лица улыбку. ― Знаю я одну заимку в сорока километрах отсюда. За день не дойдем, но к следующему вечеру ― непременно. Показывай свою тачку.

* * *

Мужчина, девочка и теленок брели по узкой лесной тропке. Мужчина толкал тачку с поклажей, девочка тащила за веревку теленка. Временами тот упирался и скорбно мычал. На большой прогалине теленок забастовал окончательно. Лег на брюхо и отказался подняться.

– Дать бы тебе по морде, скотина! ― в отчаянии восклицала девочка. ― Нас всех из-за тебя убьют! И съедят!

– Ты что? Как можно? ― изумился Джексон. ― Не кричи на него. Он же детеныш! Детеныш коровы. Наша надежда… Не мясо! Зверек… Животное…

– Извини. Я разозлилась, ― покраснев, произнесла Маша.

– Ты меня тоже извини. Я еще не привык. Такое чудо!

Теленок ткнулся в руку мужчины, лизнул.

– Сможешь толкать тачку? ― спросил Джексон.

– Постараюсь…

Джексон нагнулся, с трудом оторвал теленка от земли и взвалил его на плечи. Они вновь зашагали сквозь лес ― подальше от города с его жестокими обычаями, в чащу, где царило неведомое. Может быть, еще более страшное, но не кроваво-обыденное.

Багровое солнце медленно опускалось в лес.

Виктор Лебедев

ХЭ

Три пары округлившихся глаз смотрели на это, с позволения сказать, «художество» на стене напротив входа в святая святых ― кабинет его Величества Короля Подземной колонии «Мошна-1», а по-простому, Главы Бункера, Перегноя Валерия Павловича.

Надобно сказать, что одна пара глаз, слезящихся, воспаленных от ночной и дневной работы, принадлежала именно ему. Перегной Валерий Павлович, решительный и волевой человек, шестидесяти лет от роду (давеча по ранней весне вся подземная община имела честь гулять на его юбилее), а проще говоря, старпер, ибо редкая птица доживает нынче до столь почтенного возраста, хмурился.

Он то приподнимал одну бровь, то возвращал ее обратно на место, то прищуривал левый глаз, то складывал губы трубочкой, а через раз так и вовсе шмыгал носом, громко, от волнения позабыв о приличиях. Его седые волосы топорщились в разные стороны, лицо было помято ― очередная ночь прошла в думах о народе, да и разило от него неприятно. По его словам, ночью чисто случайно обрушилась полка с запасами в медчасти, пока он проводил ревизию, дабы не мешать дневной работе медсестры. Так вот, полку-то он поймал, но один пузырек разбился, окатив его брызгами. Он не сразу понял, что в том пузырьке, а как принюхался, распознал перцовку. Одежду он сменить, естественно, не успел, умыться тоже ― некогда было.

Перегной Валерий Павлович был худ, как тростина. Одежда на нем висела как на вешалке, сзади топорщилась, мялась и вид имела неопрятный. Зато руководителем был хорошим, ни бунта тебе за все двадцать лет, ни голода, ни холода не знали счастливые жители Бункера.

Да, пусть убежище было внушительным, со складами консервов и прочей снеди, теплицами, в которых росли овощи, пусть от холода спасала налаженная система отопления, да и бунт было нерезонно зачинать, так как Бункер был замурован глубоко под землей, и то ли в первый день заклинило механизмы, то ли еще что случилось, но за все эти годы открыть гермодверь не смогли, хоть и пытались неоднократно. Пусть. Но служил же он все эти годы верой и правдой своим людям, работал на их благо, заботясь о них изо всех сил. А тут на тебе, эти буквы на стене, нарисованные еще не успевшей до конца высохнуть черной краской. Буквы на желтоватой обшарпанной стене. Три буквы, складывающиеся в столь емкое и могучее слово, демонстрирующее всю силу русского языка во всем его многообразии. Слово смачное, точное, и, в то же время, имеющее столько значений. Им можно было бы выразить настроение, протест, восхищение, ругнуться и обозначить половую принадлежность к определенному роду, не согласиться с утверждением и развернуть любой спор на сто восемьдесят градусов. И слово это начиналось на букву Хэ.

– Это что значит? Это как понимать? ― бормотал Илья, верный соратник и друг Перегноя Валерия Павловича. Произносил он это уже раз десятый, но так как был ярым поборником за справедливость, потому и представлял в Бункере судебную власть в лице одного человека, то никак не мог смириться с подобным кощунством и осквернением их светлого незапятнанного мира. Точнее, светлого ровно до этого самого дня, а сейчас он всем своим справедливым нутром чувствовал, как сгущаются тучи, собираются под самым потолком, прячутся пока еще несмело в выбоинках и трещинках, но стоит им встретиться, собраться воедино, как грянет гром, который для изолированного Бункера может стать фатальным.

Росточком Илья не вышел, сказались гены отца и матери, ныне покойных почетных циркачей, зато компенсировал это тем, что раздался вширь и напоминал бочонок ― в таких его бабушка Агафья Федотовна в деревне засаливала на зиму огурцы. Огурцы были хрустящие и с жареной картошечкой шли очень хорошо. А ежели еще грибочки, да буженинку, да к чаю хлебушек из печи, щедро политый смородиновым вареньем из погребов, то вообще жизнь удалась. Имел Илья и лысину во всю голову, раньше-то была густая шевелюра, но неудачный брак и жена-кровопийца сделали свое дело. Волосенки выпали. Зато когда жена осталась снаружи, в Бункер не успела, тут-то Илья и вздохнул с облегчением и сразу понял, что его призвание ― быть судьей и делать этот подземный тесный мир хоть чуточку, но лучше.

С тех пор было закрыто пятьсот двадцать семь дел, результат был стопроцентным, подобной раскрываемостью не мог похвастаться ни один следственный комитет ни одной страны мира в прошлом. А сейчас Илья усердно, высунув язык, составлял протокол с места преступления, выцарапывая острым карандашом на огрызке бумаги одному ему понятные каракули. Дело было гордо названо «День с Хэ» или «Хулиганство на букву Хэ», но это для мемуаров, которые он тайно писал по ночам, а следовательно, тоже работал во благо будущих потомков денно и нощно, официально же дело называлось Делом номер 528.

– Это как понимать? ― повторил он в пустоту.

Третий свидетель преимущественно молчал, хоть и был Бабой, а это уже ко многому обязывает. Баба Андрей Дмитриевич отвечал в Бункере за продовольствие и был Министром продуктового склада, пищевых запасов и околопродовольственных вещей. Он был старше своих коллег, такой сутулый тщедушный старикашка, но хватку имел железную. Если уж вцепится, скажем в консервную баночку, то и не выпустит. Такие на складе и были нужны. Он лично увеличивал или сокращал пайки населению, запускал программы здорового питания, а также ввел обязательный ежегодный пост, мотивируя тем, что любому организму нужна разгрузка. Внешностью он напоминал Чехова. Антона Павловича, величайшего в далеком прошлом творческого человека. Но сравнение это Баба Андрей Дмитриевич не любил, ибо считал Чехова человеком непостоянным, идеалистом и немножечко смутьяном. Почему он так считал, Андрей Дмитриевич никому не признавался.

Сейчас Министр опирался на резную трость, невесть как оказавшуюся в Бункере, и необычайно этой тростью гордился, приписывая ее своим древним потомкам и каждый раз с легкой руки продлевая ее возраст на добрую сотню лет. Дошло уже до того, что датировалась трость уже парой тысяч лет до нашей эры и с тех пор передавалась из поколения в поколение как наидрагоценнейшая семейная реликвия, пока не дошла до Бабы. Антон Павлович, тьфу, Андрей Дмитриевич закатывал глазки и тоже пытался не отставать от Перегноя Валерия Павловича в умении морщиться, хотя, надо признать, чуть-чуть проигрывал.

– Это как понимать? ― снова прозвучал вопрос Ильи с нотками возмущения в голосе. Но его собеседники были людьми умными, а потому на вопрос не отвечали, разумно считая его риторическим.

– Кхм-кхм, ― наконец прокашлялся Перегной. ― Илюшенька, надо бы действовать.

– Действуем, свет очей наших, Валерий Павлович. Немедленно призову людей, например, Петьку и Никитку, и тряпками это, тряпками да с мыльной водицей.

– С мыльной ― это хорошо, одобряю.

Валерий Павлович помолчал, собираясь с мыслями.

– Ну а вы что думаете, Андрей? Об этом. ― Палец ткнул в слово с подтеками на стене.

Андрей Дмитриевич думал. Ладно бы это случилось в эпоху Смуты и Неопределенности, которая наступила с той поры, как дверь захлопнулась, оградив людей от прежнего мира, и продлилась год, пока три товарища, не жалея собственных сил, трудились и налаживали быт. Так нет же, именно сейчас, когда рождаемость превысила смертность, мужья сидят с женами, все сыты-обуты и вообще, Золотой век, можно сказать.

Вслух он попытался выразить эту мысль, получилось следующее:

– Нехорошо. ― Он покачал головой, подтверждая свои слова.

Валерий Павлович кивнул.

– Надо созывать внеочередное собрание, донести до людей информацию, ужесточить законы. Расслабились мы тут. И дежурные должны понести наказание. Почему они ничего не заметили?

– Проведем расследование, от следствия еще никто не уходил, ― не без гордости заметил Илья. Портить статистику он явно не собирался. ― Виновные сознаются.

Валерий Павлович опять поморщился.

Когда он встал у руля этой раздираемой внутренними противоречиями общины после целого года смутного времени, опираясь на плечи верных товарищей, он имел лишь поверхностное понимание об административных процессах и совсем никакого управленческого опыта. Но годы сделали его мудрым политиком. Да, место оказалось хорошим, Бункер находился за чертой небольшого городка Видное, недалеко от Москвы. Знали о нем немногие, но те, кто знал, за несколько дней до Катастрофы вдруг засуетились, развили бурную деятельность, получив приказ сверху о приведении Бункера в готовность номер один. Сюда свезли с десяток доверху наполненных припасами, медикаментами и предметами первой необходимости грузовых машин, рабочие привели в порядок фильтровальные установки, дизельные генераторы, позаботились также и о запчастях на долгие годы. Поэтому люди и были до сих пор живы. Перегной Валерий Павлович тогда работал секретарем в одной строительной фирме-подрядчике, был на побегушках у начальства. И хоть дело проходило под грифом «Совершенно секретно», его непосредственный начальник имел слабость к крепким спиртным напиткам, завезенным из Франции и Армении (абы что он не пил), так он однажды под парами и выболтал все своему секретарю. Валерий Павлович уже тогда слыл человеком неглупым, мудрость была где-то на подходе, и он сразу понял, что затевается нечто нехорошее, необратимое, катастрофическое. В итоге полученными знаниями он воспользовался сполна, не только оказавшись в Бункере, но и возглавив подземную общину. О своем прошлом он, конечно, же помалкивал, личность вождя должна быть окружена слухами, легендами ― это служит только на пользу.

Но после удачных лет появилась другая беда. Скука. Она читалась в глазах людей, вынужденных делать ежедневно одну и ту же работу, сквозила в их действиях ― жители сделались более вялыми, меланхоличными. И как бороться со скукой Валерий Павлович еще не придумал. Он пытался устраивать тематические вечера, открыл вечерний кружок, где можно было посостязаться в домино и шашки. Но это быстро приелось. Не хватало разнообразия. Валерий Павлович даже основал местный драматический театр, но сказалось отсутствие профессиональных актеров, а те, что были, годились разве что для рекламы шампуней.

Пришли Петька с Никиткой со швабрами и ведрами, в которых плескалась вода. Глянули на стену и прыснули со смеху, не удержавшись. Но тут же умолкли, закусили губу под пристальным взглядом Ильи. Валерий Павлович за всем этим внимательно наблюдал. Мужики почесали репу и принялись методично тереть щетками бугристую поверхность стены, отдирая краску вместе со штукатуркой. Через час на месте слова на букву Хэ осталось выскобленное пятно.

Собрание назначили на завтрашнее утро, повод был более чем весомый. Следовало поговорить о субординации, пробежаться по новым поправкам в Закон и обсудить происшествие. Илья ушел готовить отчет и вести расследование, Андрей Дмитриевич ― контролировать ревизию на складе, а Валерий Павлович ― к себе в кабинет, думать и переживать за судьбу вверенного ему народа.

Поздно вечером, когда Бункер погрузился в сон, скрипнула дверь. Тень прокралась к месту преступления, прибывший человек огляделся, нет ли поблизости дежурных. Скинул с головы капюшон плаща, в руке у него оказалось ведерко с кисточкой. Валерий Павлович еще раз оглянулся, задумался на мгновение и размашисто вывел на стене букву Пэ. Быстро дорисовал остальные четыре буквы, отошел на пару метров, полюбовался. Затем улыбнулся ― со скукой на ближайшее время покончено. Бункер еще долго будет обсуждать эти случаи, шептаться по углам и втайне веселиться. А виновных, но совершенно не виноватых, Илья найдет и накажет.

Лариса Львова

В краю медвебуев

Утром, когда за стеной из лиственничных бревен еще не успел растаять туман, в ворота поселища кто-то застучал. Стража распахнула тяжелые створы. Ввалился пастух Оська.

С ранней весны он жил при стаде на лугах у реки. Что-то случилось, иначе пастух, который с каждой животиной разговаривал на каком-то тарабарском наречии, ни за что бы не оставил стадо.

Оська упал на спину. А потом выдохнул всего одно-единственное слово: «Лиходейка!..»

Дозорный в один миг взобрался на стену, помахал руками, скрещивая их над головой. Тотчас кто-то полез на колокольню. И когда Оська уселся и открыл рот, чтобы рассказать о внезапной напасти, грянул перезвон. Поселищенцы сразу поняли: случилась беда. Да и как не отличить короткие частые удары от протяжного голоса колокола, который сзывал народ с полей?

Мужчины, похватав все подручное, которое пригодилось бы для обороны, ринулись к воротам.

Староста Ифантий оттолкнул руку брадобрея, сорвал с плеч полотно и побежал на улицу.

Отовсюду посыпалась ребятня. Путаясь в ногах у мужиков и получая тумаки, все же опередила взрослых и попряталась за ближними строениями ― чтоб не прогнали.

Близнецы Стась и Стаська притаились за громадным колесом телеги без лошади. Они еле переводили дух, но не от быстрого бега ― их одолели любопытство и тяга быть в самой гуще событий.

– Лиходейка… ― заговорил Оська. ― Сюда идет. Грома-а-адная… Несет что-то.

– Что ты мелешь, дурень? ― задыхаясь, сказал подоспевший после всех староста Ифантий. ― Лиходейка ― болезнь, а не баба. Хворых в поселище не пропустит стража. Пускай идут себе дальше. Их след огнем выжжем. Как впервой, пустая ты кочерыжка. Всех переполошил.

Оська не ответил. Обхватил голову руками, попытался успокоиться, но не вышло.

Он вовсе не был заполошным дурнем. Врачевал и холил скот так, что несколько животинок стали большим стадом. Мог выйти против рогатого медвебуя ― лесного великана, отличавшегося свирепостью и силой. Однажды, если б не охотники, зверь порвал бы Оську. А пастух, едва живой, оклемался за зиму и весной снова вернулся к коровенкам.

– Это не баба, ― вымолвил Оська и после недолгого молчания продолжил: ― Больше всех людей. То ли обожженная, то ли изъеденная коростами. Глаза полыхают красным, как у зверя. На руках когти. Изо рта ― дым с искрами. Вся в зеленой слюне.

Мужики недоверчиво переглянулись.

Стаська шепнула брату:

– Эта Лиходейка похожа на Ба-Гу.

Стась согласно кивнул. Сказочным страшилищем пугали детей, чтобы слушались. Может, пастух вдруг сделался таким, как те старики, которые под конец жизни превращались в сущих ребят.

– Да ты, Оська, никак страшный сон увидел? ― сказал кто-то из толпы.

Все засмеялись.

– На кого скотниц-то бросил? Мужик… ― раздался сердитый голос.

– С ними на лугах ничего не случится. А я в поселище за дегтем пошел, ― ответил уже оклемавшийся Оська. ― Гляжу: Лиходейка…

Дозорный на стене, который отчаялся привлечь к себе внимание, закричал.

Самые расторопные бросились к лесенкам, приставленным к смотровым оконцам в стене. Опоздавшие попытались стащить их со ступенек-перекладин. Но те, кто увидел что-то или кого-то за стеной, сами соскакивали, выпучив глаза. Побледневшие и испуганные вусмерть, спешили прочь ― к своим избам и семьям.

– Беда! Опасность, смерть!

Ифантий вклинился плечом в толпу мужиков у стены. Его подсадили на лесенку.

Все замолчали.

– Котел с горючкой! Нет, два! ― заорал Ифантий так, что его услышали, наверное, в каждой избе поселища.

Стась стукнул кулаком о колесо. Горючкой называлась жидкость, которую хранили пуще всякого добра. Она отвратно пахла. Говорили, что этот запах и даже дым от нее были ядовитыми ― вызывали головную боль, рвоту и кашель. Но горела она и вправду лучше всех смол, оставляя после себя мертвую землю, на которой после ничего не росло. И против кого же понадобилась драгоценная горючка?

Стаська тоже завозилась и высунулась из-за колеса.

Тут-то и увидел ребят их отец.

Прогнал, конечно, и пообещал подзатыльников или арапника.

Одно утешение осталось близнецам ― из-за Лиходейки отложат на завтра работу в огородах, которые находись за стеной поселища.

Стась и Стаська побрели домой, но все же увидели, что мужики тащили два котла, которые были запечатаны крышками, облитыми воском.

Перепуганная мама в ожидании отца загоняла близнецов работой по двору и дому. Зато вечер, когда взрослые уходили в молельню к ученым старцам, принадлежал всем ребятам поселища. Сегодня они взахлеб обсудили появление и страшную смерть Лиходейки. Каждый из особо удачливых очевидцев вставил свое словцо, да так цветисто, что остальные почувствовали себя обойденными судьбой.

Увы, пронырливым и ушлым Стасю и Стаське не довелось увидеть казнь и наблюдать, как мужики пошли по зеленым брызгам на земле и выжгли следы Лиходейки. Обидно до слез. Но Стаська сказала:

– Помнишь, что рассказал пастух? Лиходейка что-то несла. А про ношу речи не было. Значит, сожгли не все.

Стась ответил грубо:

– Все сожгли: и Лиходейку, и ношу. Может, хватит про нее? Других забот нет, что ли?

Сестра не обиделась. Она сама чувствовала себя так, будто отнято или потеряно что-то дорогое. Просто добавила:

– Может, все. А может, и нет.

Близнецы переглянулись и, сталкиваясь плечами, заторопились к стене.

– Дядь Потапий, можно сверху посмотреть, не идут ли коровы к поселищу? Мамка распереживалась! ― крикнул Стась дозорному.

– Одолели, бездельники! ― притворно сердясь, откликнулся Потапий. ― Вся ребятня здесь побывала. И всем нужно посмотреть коровок. Кыш домой! Вот вашим отцам расскажу!

Близнецы отправились к своей избе. Они боялись отца пуще Лиходейки или Ба-Ги.

– Время все уносит, остаются лишь дела человека! ― вдруг сказала Стаська, подняв указательный палец.

Стась против воли улыбнулся.

Это были слова одного из ученых старцев, Афаначия, который наставлял детей, обучал их чтению, счету и письму. Даже то, как сестренка произнесла любимое изречение старца, очень напомнило его скрипучий и надоедливый голос.

Стаська рассердилась ― брат впервые не понял ее с полуслова:

– Подкоп-то остался!

Стась радостно охнул. Близнецы переглянулись и свернули к их тайному месту.

Когда они еще были бесштанными шестилетками и разгуливали в одинаковых рубахах до полу, охотники принесли в поселище детеныша медвебуя. Старцы не велели губить пока еще безвинного зверя с наростами на голове вместо рогов. Он жил в деревянной клетке, жрал то, что бросала ребятня. Пока не поломал одну из жердин и не зацепил мальца, у которого потом вытек глаз. Вот тут-то старцы позабыли, что все малые существа ― дети Матери-земли, и разрешили извести звереныша.

Близнецы слезно молили отца выковать железную клетку, но он отказался. «Железом» называли любой ковкий материал, из которого получалось оружие, плуги и бороны, котлы и части инструментов. Его обменивали на продовольствие искуны, которые откуда-то приходили и уходили в никуда. Более дорогой была только горючка. Отец же ругал на чем свет охотников и точил для них новые рогатины, короче прежних.

Тогда близнецы решили вырыть подкоп у задней стены и тайком выпустить медвебуя. Чего только не сделаешь, когда голова пуста. Ребята усердно трудились, не задумываясь, как они выведут опасного зверя и останутся ли живы. Закончить начатое дело не довелось, потому что однажды утром обнаружилось, что клетка пуста, а рядом грудой насыпаны опилки. Стало ясно: ночью, пока Стась и Стаська, самые ярые защитники медвебуя, видели сны, охотники убили его.

Жалость к погубленному зверю прошла, тем более что за него стали мстить другие: не один охотник был ранен или даже убит. Племя медвебуев бродило окрест поселища и изредка нападало. Не ходило почему-то только на луга.

Земля возле бревен, где был подкоп, показалась утоптанной. Появились камни и хиленькая травка. Стась в раздражении уселся, схватил было один из камней, чтобы швырнуть его подальше. Но не смог. Оказалось, что голыш врос в землю.

Близнецы, не сговариваясь, стали его откапывать. Но камень словно пустил корень. И он почему-то был железным!

Стась отстранил сестру и что есть силы потянул его на себя. И тут что-то заскрежетало, земля стала осыпаться в пустоту. Стась закряхтел: мощи его жилистых подростковых рук явно не хватало.

– Это же этот… как его… механизм… ― прохрипел он. ― Про такие Афаначий рассказывал…

– Постой. Нас кто-нибудь увидит, ― предостерегла сестра.

Поселище было тесным, несмотря на то, что жило в нем немного народу. Избы с небольшими подворьями, молельня, колокольня, кузница, училище словно подпирали друг друга. Все постройки занимали ровно столько места, чтобы выжить и воспитать новое поколение. Простор был за стенами ― огороды, поля, луга со стадом. Лес и озера приходилось делить с медвебуями, пузохватами и другими зверями помельче.

Но не грозных взрослых опасалась Стаська, а своего брата ― вездесущую ребятню.

– А давай сегодня попросимся спать в овине, в сенцах. Жарко же! ― предложил Стась. Его глаза плутовато заблестели.

Сестра поняла его задумку и согласно кивнула. Время подходящее ― полнолуние. Даже лампа не понадобится. Хотя завтра под присмотром стражника им положено полоть всходы овощей. И отоспаться не удастся.

Измученная мама с грудными близнецами на руках не заметила, что старшие на удивление понятливы и услужливы. А отец что-то заподозрил и вместо объятий на ночь погрозил им пальцем:

– Забалуйтесь мне только в овине!

И обыскал сумки ребят ― нет ли кресала и камня. Еще пожар устроят.

Старшие близнецы ответили ему честным-пречестным взглядом: все уже было давно спрятано в прошлогодней соломе.

Ребята, чтобы не уснуть, медленно жевали взятую про запас краюшку. Тесные сенцы с грудой соломы походили на гнездо. Или логово. А темнота с шорохами напоминала об опасности, которая всегда бродит в ночи.

– Стась, а ты еще веришь в Ба-Гу? ― спросила Стаська.

Брат засмеялся:

– Давно не верю. Ты еще тряслась на полатях, ночью во двор одна не могла выйти, а я уже не верил. Да что там, я и в Черную смерть, которая пожрала белый свет, не верю.

– Ты не веришь ученому старцу Афаначию? ― поразилась Стаська. ― Ладно, пусть Ба-Гой пугают маленьких, но старец-то глупостей не скажет!

– Твой Афаначий что-то путает, ― заявил Стась. ― Хорошо, пусть люди сами создали Черную смерть. Откуда тогда взялась Вековая зима? Ее кто создал? Где спрятались люди и что они ели? Мы-то все лето работаем, чтобы не остаться без пищи. А уж эти Облака смерти, после которых все живое погибает, а то, что остается, хуже мертвого… Может, медвебуи, кроковольфы, грифомахи всегда были. А вот Лиходеек нет. Сегодня сожгли человека. Кажись, больного. Нет бы просто прогнать, как это всегда делали.

Стаська напомнила:

– Лиходейками называют разные болезни. Они вселяются в людей. После этого начинает полыхать смертная хворь. А хворых мы гоним, чтобы самим не заболеть. Чужих тоже гоним. Пригрей чужого ― умрет свой.

– Вот точно в училище сижу, ― обидно засмеялся Стась. ― Еще про Мать-землю расскажи. Мол, только ей жизнью обязаны.

– А кому же еще?.. ― грустно заметила Стаська. ― Уцелели после Черной смерти только те, кто ушел из каменных поселищ или жил наособицу. Мать-земля спасла и сохранила их истинный облик.

– А я бы не отказался от силищи медвебуев, ― заявил брат. ― Или от жабер и четырех ног пузохватов. Хочу ― в воде живу, хочу ― по лесу разгуливаю. Зачем мне тогда поселище? Везде дом, везде еда. И работать не нужно. И ученых старцев слушать.

Стаська замолчала.

– Да ладно тебе. ― Толкнул ее плечом брат. ― Хочешь верить Афаначию ― верь. Ни слова больше не скажу. Мне бы только увидеть, что несла та страшенная баба.

Когда звездная ночь дохнула свежестью, ребята пробрались на улицу через дыру в плетне, направились к стене, прислушиваясь к любому звуку.

Вот беда: возле их подкопа уже кто-то был! И явно не из ребячьей ватаги. Голова человека, когда он выпрямился, в лунном свете блеснула серебром.

Пастух Оська! Только он один беловолосый во всем поселище. Говорили, что давным-давно его к стенам из бревен привела мать. Три дня путники сидели у закрытых ворот. Зимой, во вьюгу. Поселищенцы облегченно вздохнули: не померли, значит, незаразные. А раз здоровые, смогут добраться, куда шли. Потом дитя впустили из жалости. А мать побрела дальше. Оську выкормило все поселище.

Пастух неожиданно исчез, только после скрежета сухо прошуршала земля да громыхнуло с той стороны стены.

Стась шепнул:

– Сиди здесь и жди. Я за ним.

– Ни за что, ― ответила Стаська. ― Только вместе.

Ребята потолкали друг друга, а потом направились к камню.

К удивлению, вытянуть его оказалось не так уж трудно. Наверное, Оська расшатал.

После скрипа «механизма» открылась дыра. Пахнуло тухловатой сыростью, как из погреба. Стась смело юркнул в лаз. Следом аккуратно опустилась Стаська. Вот тут-то пришлось признать, что задумка вышла не такой удачной, как казалось раньше.

Со всех сторон на ребят посыпалась земля, забилась в ноздри и рот. Еще им довелось напороться на корни давно вырубленных деревьев, которые могли не гнить веками. Хорошо, что подкоп шел под уклон. Стаську больно саданула по спине опустившаяся доска.

Когда ребята отплевались и отдышались, заметили пастуха, который уже бежал от сухого рва к лесу.

– Куда это он?.. ― шепотом спросила Стаська. ― Ума лишился! Его заметят со стены!

– Захотел найти то место, где зарыли кости Лиходейки! ― в полный голос сказал Стась.

– Зачем ему кости-то? ― спросила сестра. ― Давай уж вернемся.

Близнецы пошли к подкопу. Но вот беда ― не сразу отыскали его. Еще большая напасть ― тяжеленная лиственничная доска не захотела подниматься.

Ребят затрясло, словно бы летняя ночь обернулась дождливой осенью.

– Что будем делать-то? ― спросил, бряцая зубами, Стась.

– Оську дожидаться, ― ответила сестра.

– А если он не придет? ― предположил Стась.

– Отец шкуру арапником спустит, ― давясь слезами, сказала Стаська.

– Это тебе… Меня просто выгонят из поселища, ― обреченно откликнулся Стась.

Ребята замолчали. Законы тех, кто собирался выжить, и вправду были суровы. Изгнание означало смерть в краю медвебуев. И податься некуда. На другом берегу могучей неспокойной реки было еще одно поселище. Но как добраться до него? Ни одна лодка еще не отправлялась туда. Иногда через вечный туман от бесноватой воды были видны лишь огни костров. Быстрые волны могли ворочать огромные камни и громоздить их друг на друга. И если уж в ближних озерах водились опасные пузохваты, которые могли ударом хвоста перевернуть лодку, то какие же твари жили в реке?

Внезапно со стороны вечно бушевавшей воды донесся непонятный гул. Близнецы оказались первыми, кто услышал его. Если б они могли догадаться, что он означает… А тогда просто дружно пожали плечами, мол, что особенного-то, рев медвебуев страшнее.

– Нужно пойти за пастухом и спросить его, как нам вернуться в поселище, ― сказала Стаська, поеживаясь от ветра.

– Побежали! ― скомандовал Стась.

– А медвебуи? ― испугалась сестра.

– А отец и староста? ― возразил брат и добавил: ― Медвебуи по ночам спят.

В лесу близнецы перешли на шаг ― еле слышный, осторожный. Такому охотники обучали мальчиков. Но все, что знал и умел брат, было известно и сестре.

– Лес-то большой. Где пастуха искать? ― спросил Стась.

– Если он пошел к костям Лиходейки, то у Мертвого места. Где же еще-то? ― прошептала Стаська.

Мертвым местом называлась безлесая полоса. Старец Афаначий говорил, что там во времена Черной смерти осела часть ядовитого Облака и навсегда отравила землю. Туда приползали умирать ослабевшие или раненые животные. Поэтому все Мертвое место было покрыто их костями. Около него закапывали пепел умерших поселищенцев.

В нежно-серебряном лунном свете близнецы увидели Оську, который скорчился возле черной ямы. Рядом высилась рогатая громада. Рогатая?!

В ночной тишине раздался раскатистый рык.

– Медвебуй… ― прошептала Стаська.

Сверкнули красные глаза. Рык стал громче. Вот сейчас зверь накинется и растерзает!.. Тогда почему он не трогает Оську?

Пастух глянул на них и поднял ладонь, мол, не двигайтесь. Перевел взгляд на медвебуя. Рычание стихло. Но ребята все равно услышали, как клокочет воздух в глотке зверя. Потом медвебуй встал на задние лапы и оказался вровень с верхушкой молоденькой лиственницы. Опустился на четыре лапы, склонил рогатую голову. Развернулся и бесшумно растаял в темноте.

– Что вы здесь делаете? ― тихо, но с угрозой спросил пастух.

– За тобой шли, ― честно ответил Стась. ― Не смогли через подкоп попасть в поселище. Подумали, что ты расскажешь, как поднять доску.

– Я вот вашему отцу расскажу, ― еще более сурово сказал пастух.

И тут неожиданно открыла рот Стаська:

– Мы тоже можем кое-что рассказать. Про то, что тебя медвебуй послушался, в лесу скрылся. Или назад его позовешь?

Оська тоже неожиданно хохотнул и сказал:

– Ишь какая! Ну и сестрица у тебя, Стась! Ладно, идемте в поселище. Покажу, как доску поднять. Да не бойтесь, никто вас не тронет. Только когда выйдем из леса, молчите. Дозорные у нас все слухачи. Как медвебуй…

Теперь уже Стась не смог смолчать:

– А почему он тебе подчинился?

– Я с любой животинкой могу договориться, ― ответил пастух.

– Без слов? ― поинтересовалась Стаська.

Оська остановился и заглянул ей в лицо.

– Конечно. Что такое слова? Пустые звуки. Главное ― что у тебя здесь и здесь, ― ответил он и коснулся поочередно лба и рубахи. Там, где сердце.

– У тебя там и там только хорошее? ― спросил Стась, немного уязвленный вниманием к сестре.

– Наверное, ― помолчав, сказал пастух.

– А вот и нет, ― снова влезла Стаська. ― Не из-за этого. Я заметила, что у медвебуя одно ухо висит. Как будто охотники палкой перебили. А еще на брюхе пять больших проплешин. Шерсть же никогда не растет на местах, где были раны. Ты вылечил того детеныша! Несмотря на указ старосты! А теперь он тебя слушается!

– Твою б голову нашему старосте, ― ответил загадкой пастух.

– А правда, что тебя однажды чуть не заломал зверь? ― Интерес Стаськи все не кончался.

– Правда, ― ответил пастух. ― Люди-то иногда друг друга понять не могут. Не только зверь.

Долго шли молча.

Когда выбрались из леса, снова раздался гул.

– Вот оно что… теперь все ясно, ― снова напустил туману Оська.

– Что ясно-то, дядь Оська? ― спросил Стась. ― Мы уже этот гул слышали. Откуда он?

– Про гул пока ничего не знаю, ― медленно, словно размышляя о другом, сказал пастух.

– Дядь, а почему у тебя на шнурке теперь два кругляша: один серебряный, а другой черный-пречерный, как из огня? Он раньше у Лиходейки был? Кто она на самом деле, почему к нам шла и правда ли она великанша? ― зачастила Стаська.

Оська покрутил головой от изумления. Потом шепотом сказал:

– Вот ведь задавила вопросами! Достойна знать! Она не великанша ― такой ее увидели мои глаза. Глаза перепуганного вусмерть дурня. Перепуганного оттого, что… Лиходейка внушала мне необычные мысли. Как увидел ее, так в голове вспыхнуло: беда близка, опасность! Ни о чем больше думать не смог. Так что добрая женщина погибла из-за меня.

– Не печалься, ее все такой увидели, ― заметила Стаська. ― А кругляш-то?..

– Она моего племени… беловолосых… ― чуть слышно ответил пастух, помолчал и велел: ― Как доберетесь до доски, отыщите рядом такой же камень, как и тот, что в поселище. Нажмите. Откроется лаз ― и вперед. Никому ни слова, поняли?

– А почему… ― завела свое Стаська, но пастух шагнул в черную тень дерева и исчез.

В сенцах овина, зарываясь в солому, Стась недовольно сказал:

– Теперь-то Оська нашего племени. Какое ему дело до Лиходейки из чужого?

Стаська неожиданно всхлипнула, но ничего не ответила.

Засыпая, Стась услышал шепот сестры:

– Почему его все называют Оськой, а не Осием? Ведь он старый, годов тридцати.

– Потому что родился не здесь, ― ответил Стась, еле ворочая непослушным языком. ― Наш, да не ровня нам.

Утром над поселищем в полную мощь разнесся гул. Сорвались с веток деревьев горластые враноголуби, взмыли в небо, с трудом удерживая в полете свои жирные тела. Лесная чаща откликнулась трубным ревом и раскатистым рыком. Гогот кряквогусей на подворьях заглушил людские голоса. Завыли псы на привязи. Они беспробудно дрыхли в дворах, открывая глаза только во время предчувствий. Еда, игры – все это было не про них. А вот предсказать беду они могли.

Потом все стихло. Нехорошая тишина придавила весь мир. А туман над рекой стал красным ― наверное, обитатели тамошнего поселища днем жгли костры.

Староста Ифантий целый день просидел в молельне со старцами.

Вечером притопало стадо с лугов. Одноглазые коровы накинулись было на огороды, но их отогнали скотницы. Обиженные животинки сгрудились около леса и стали брезгливо жевать жесткую траву.

Близнецы вместе с толпой побежали расспросить скотниц, но всех завернула стража. Таков был приказ старосты.

К ночи, несмотря на запреты, стало известно: пастух остался на лугах, которые вдруг покрылись водой. Это бесноватая река попыталась отвоевать свое прежнее русло, на котором ныне росли мягчайшие сладкие травы.

Оська все твердил: нужно узнать, что творится в поселище на том берегу. И вроде бы искал способ, как это сделать. Но вместо дела сидел, уставившись в глаза своему ручному враноголубю-уродцу со светлыми перьями. Виданное ли дело: птица жила у него в шалаше и кормилась хлебом с молоком из миски. Но Оська всегда чудил, хоть и был очень полезен поселищу.

Староста направил к нему трех стражников. Их место тут же заняли мужики-ремесленники.

Ночью гул превратился в наводящий ужас грохот, словно с неба посыпались камни. Никто не сомкнул глаз, а псы издохли, отвыв положенное им на веку.

Стражники вернулись без Оськи. Они рассказали, что на месте лугов теперь гуляют бурливые волны. И они мчатся к лесу. А там недалеко и до бревенчатых стен. И пусть поселище находится на холме, своенравные воды могут уничтожить урожай или, хуже того, отрезать людей от всего мира.

Поутру староста вновь уединился со старцами. Потом к заплаканным поселищенцам вышел Афаначий. Он стал говорить, и уже никому его голос не показался скрипучим и надоедливым:

– Братья и сестры! Никто, кроме Матери-земли не знает, что творится. А она нема. И даже не может, как мы, умереть в свое время.

В толпе раздались женские вопли, выкрики мужчин:

– Что нам делать, чтобы спасти детей? Хотя бы детей! Или им тоже пришло время помереть?!

Старец поднял руку, как делал в училище, пытаясь образумить ребятню.

– В одной старой книге я нашел рисунок нашего края в древности. На том берегу реки высилась большая гора с верхушкой из вечного льда. И Вековая зима наращивала на ней год за годом новую ледяную корку. Наверное, нутро горы не выдержало и раскололось, ― продолжил старец.

Его прервали:

– На что нам чужая гора?

Афаначий снова поднял ладонь:

– Чтобы знать. Знать – это способ сделать правильный выбор. Так вот, гора могла расколоться и от подземного жара. И лед растаял. Он, наверное, таял уже давно, пополнял воды реки. Она вышла из русла. И наступает на наше поселище. Другого, на том берегу, скорее всего, уже нет. Помните красный туман? Это люди пытались дать нам знак ― пора покидать родные места.

Поселищенцы закричали все разом. Как так ― покидать спасительные стены?! Это же край медвебуев!

– Я вам поведал, что думаю. Кто хочет сказать свое, должен сделать это, ― отрезал старец.

– Староста! Пусть староста скажет! ― завопила толпа.

Но Ифантий стоял, уставившись в небо.

На поселище медленно надвигалась белая громада тумана. Ветер пытался справиться с ней, рвал на клочки. Некоторые из них цеплялись за острия бревен стены.

Из тумана мчалась на поселищенцев птица ― враноголубь с необычно светлыми перьями. Такие никогда не выживали, их заклевывали насмерть свои же.

Враноголубь чуть не свалился людям на головы. Толпа рассеялась ― от жирных и сильных птиц можно было ожидать всяких неприятностей.

– Вестник смерти! ― заполошно закричала женщина. ― Убить его!

И вправду, появление птицы в трудную и горькую для всех минуту выглядело зловещим.

Враноголубь смотрел на толпу, открыв клюв, поворачиваясь то одним глазом, то другим. Словно пытался кого-то отыскать взглядом.

– Это Оськин уродец! ― послышался голос скотницы. ― Хозяина ищет!

– Не трогайте его, ― велел Ифантий мужчинам, у которых в руках уже оказались камни, а потом обернулся к двум стражникам, постоянно сопровождавшим его, и добавил: ― Притащите сеть. Изловите и отнесите старцам.

Стась почувствовал, как сестра ущипнула его за руку.

– Ну что ты застыл с открытым ртом? Посоветоваться нужно, ― сказала она.

– Прежде чем советоваться, нужно осмотреться, ― веско заявил Стась.

Сестра заблестевшими глазами уставилась на него и неожиданно призналась:

– Какой ты умный! Что бы я без тебя делала? За ворота никого не выпустят. Значит, подкоп?

Близнецы согласно, не сказав друг другу и единого слова, отошли от толпы и направились к подкопу. Уселись под стеной. Стась сказал раздумчиво:

– С враноголубем только пастух мог говорить. Без слов. Как с медвебуем. А птица, кажись, многое видела на том берегу.

– Но мы-то этого не узнаем никогда, ― печально заметила Стаська.

– Верно. Хотя какое нам дело до другого берега? На нашем-то что творится? ― откликнулся Стась и потянулся к камню.

– Давай так: только выглянем и сразу же назад, в лаз. Опасно ведь, ― попыталась договориться с безрассудным братцем Стаська.

– Конечно. Выглянем ― и сразу в лаз, ― повеселел от поддержки сестры Стась.

Во второй раз спуск прошел удачнее.

За стеной почти все было затянуто белой пеленой. Но ребята заметили красновато-бурую шкуру, которая мелькала перед кустами подлеска. Зверек то нырял в туман, то в длинном прыжке вновь парил над землей.

– Лиса-летяга, ― с видом знатока сказал Стась. ― Охотники говорили, что она водится в лугах. Ее мясо несъедобное. И она никому, кроме мышлевок, не вредит. А на полях даже приносит пользу.

– Ее с родных мест прогнала вода, ― грустно сказала Стаська.

В прореху тумана близнецы увидели маленькую голову на горделивой шее.

– Валешек, ― ласково отозвался о животинке Стась. ― Охотники их любят. Ты, Стаська, тоже. За обе щеки уплетаешь мясцо. Жаль их добывать, но уж больно вкусные. И туши хранятся долго. Ой… А это кто?!

– Где? ― завертела головой сестра.

– Уже не вижу… ― с облегчением сказал Стась.

– Так расскажи, кого увидел! ― потребовала Стаська.

– Может, и никого, ― отозвался брат. ― А может, лесного блудильца.

– Так их же нет! ― воскликнула Стаська. ― Они выдумка, как Ба-Га.

– Выдумка ли? ― размышляя, ответил Стась. ― Медвебуев же кто-то резал и рвал на клочки. Охотники думали, что сами медвебуи. Только зачем им убивать своих? Их и так мало.

– Ну расскажи, расскажи, что привиделось. Какая она, эта выдумка? ― пристала Стаська.

– Глаза огненные, на шкуре рыжие и темные полосы. Мелькнули и тут же пропали, ― неуверенно сказал Стась.

– Блудилец глаза отвел. Все говорили, что он это умеет. Даже старец Афаначий рассказывал, ― убежденно добавила Стаська.

– Зато никто их не видел, ― возразил брат. ― Кроме меня, конечно. А может, мне почудилось. И зачем бы блудильцу идти к поселищу? В лесу и на воде сильнее его нет зверя.

Почти совсем рядом с лазом кусты зашевелились: ветки то пригибались под тяжестью незримого тела, то с треском ломались. Несколько молодых кустов были вырваны с корнем. Словно бы могучими лапами. И действительно, мелькали огоньки красных глаз и разноцветные полосы. Не почудились они Стасю. А еще что-то давило на уши так, будто хотело проникнуть в голову. Ощущение оказалось подобным боли, и Стаська заткнула уши пальцами. Стась тоже не выдержал.

– Так блудилец ревет! Без звука! Вот этого в сказках не было! ― прокричал Стась.

Стаська не решилась убрать пальцы, но догадалась по губам брата, что он ей сказал. Согласно закивала.

В мельтешении полос, огоньков глаз, веток кустарника самыми ясными для зрения оказались две коричневые твари, которые намертво вцепились в неразличимое тело громадными клешнями.

Ракрабы! Жители озер из охотничьих баек и сказок!

Их тела глухо стучали о толстые ветки, шлепались на землю, костистые панцири скрежетали на невидимых клыках блудильца. Если верить байкам, ни один ракраб никогда не разожмет клешней. Наверное, тварей принесла вода из какого-нибудь озера, недоступного человеку. Или даже самой реки.

Ребята смотрели на битву, словно околдованные. Стась услышал, как сестра захрипела. Повернулся к ней…

О ужас! Другая пара красных глаз не отрывалась от Стаськи, которая стояла и дрожала в десяти шагах от брата. Похоже, второму блудильцу было все равно, что его одноплеменник вот-вот умрет. Зверь охотился на сестру.

Стась отчаянно крикнул:

– Назад, в лаз! Зверю туда не забраться!

Но Стаська не откликнулась.

Брат подбежал к ней и попытался оттащить. Тело сестры как будто приросло к земле.

Стась не заметил, откуда появился медвебуй, только услышал мощный рев. И точно пробка выпала из ушей близнецов. Стаська заверещала, а брат поволок ее к лазу.

Медвебуй встал на задние лапы, наклонил голову, наставил рога на врага и ринулся в атаку. Взвилась земля, в стороны полетели камни.

Но близнецы уже оказались в лазу.

Они отдышались только по ту сторону стены. Но теперь бревна показались им плохой защитой от блудильцев. Да и от медвебуев тоже.

– Почему… почему ты застыла истуканом? ― спросил Стась.

Он не мог себе представить ни одного дня, даже ни одного мига без сестры. Уж лучше смерть на клыках зверя, чем одиночество.

– Да меня будто заворожили, ― тихо, дрожавшим голосом ответила Стаська. ― Стояла, понимала, что сейчас умру, но не могла пошевелиться.

– Это блудилец тебя заворожил, ― убежденно сказал Стась. ― В байках не вся правда. На самом деле все страшнее.

– Ты хочешь сказать, он мне нашептал не двигаться? Это зверь-то? ― задумчиво молвила Стаська.

– А почему нет? ― спросил брат и горько добавил: ― Звери похожи на людей. Разве что не жгут непохожих на них.

Только сейчас Стаська поняла, как брат возмущен казнью Лиходейки. Но что бы он смог сделать против всего поселища и его законов? Она решила его успокоить:

– Правильно, не жгут. Зато убивают и пожирают.

А потом, глядя на поникшую голову брата, добавила:

– Расскажем родителям или старцам?

– Дозорные, поди, уже всех зверей увидели, ― не согласился Стась.

– А про Оську?

– Нет. Сами будем думать.

Близнецы не сговариваясь поднялись и отправились домой.

В другое время мама бы отругала за грязную одежду. А сейчас родители обсуждали, что нужно взять с собой в путь. После долгих лет сытой и спокойной жизни поселищенцам предстояло стать бродягами. Найдут ли они других людей и примут ли их лучше, чем они сами принимали пришлых ― ступайте мимо, без вас бы выжить?..

Ребята без спросу устроились на ночь в овине. Они знали, что многих запретов уже не будет. Как не будет и родных высоченных стен вокруг поселища, трудной, но благодарной работы земледельцев, опасностей охоты и рыбалки с последующими пирами и увлекательными сказками, которые только на первый взгляд выдумки.

– А что все-таки с медвебуем? ― спросила неизвестно кого Стаська.

– Его задрал полосатый блудилец, ― ответил брат.

– А если нет? Нужно узнать, не надо ли полечить его, ― возразила Стаська.

– И он тебя поломает, как пастуха, ― рассердился Стась. ― И сожрет.

– Зачем ему меня жрать? ― уже разгневалась сестра. ― Он ведь за меня встал против блудильца.

– А может, просто захотел отстоять свою добычу? ― не успокоился Стась.

– А если ему пастух внушил нас защищать? Помнишь, в лесу у Мертвого места Оська, то есть Осий, словно бы приказал зверю поклониться нам и уйти? ― пошла в наступление Стаська.

– Постой-ка… ― задумался Стась. ― Говоришь, нашептал?..

– Наверное, это очень трудно ― внушить тому, кто родился убивать, что этого делать нельзя. Я очень хочу научиться внушать, ― призналась Стаська.

– Одна уже довнушалась, ― обозлился брат. ― Теперь ее кости в Мертвом месте. Потому что внушала совсем не то и не тем людям. Даже твой хваленый Осий обманулся. И где теперь он?

На этот раз Стаська не замолчала. Она заплакала.

Брат стал утешать. Он был готов согласиться на все, что может взбрести ей в голову.

– Сначала пойдем к стражникам и спросим, что несла Лиходейка. Потом ― к старцу Афаначию. Все расскажем. Иначе никак, ― хлюпая носом, заявила Стаська.

Утро как бы и не наступило. В избе зажгли лампу и светильники, чтобы прогнать сумрак. Даже вечно оравшие младенцы замолчали в люльке. Мать накормила их из рожков, проливая слезы, ― когда-то доведется деткам еще попробовать молочка.

Старшие близнецы выскользнули из дома.

К их удивлению, один из стражников сразу рассказал, что Лиходейка тащила свернутые кожаные крылья. Или нечто похожее на крылья. Они их вместе с ней спалили. Туда ей и дорога, твари, навлекшей на поселище беду.

А близнецы чуть не заплакали. Ладно, они разревелись. Женщина по воздуху, на крыльях, пересекла реку, чтобы предупредить о беде. И поплатилась за это жизнью.

Стась и Стаська заявились к Афаначию, когда он увязывал веревкой книги. Стаська очень осторожно доложила о своих мыслях: та Лиходейка была просто отважной, ведь на крыльях прилетела, чтобы предупредить об опасности. Ее не поняли и убили. Вот только почему она была вся в зеленом? У людей с другого берега кровь другая ― зеленая?

Афаначий сказал, что о назначении крыльев старцы догадались. Но было уже поздно. А кровь… У какого зверя она, по сказкам, зеленая?

– У лесного блудильца, ― уверенно ответила Стаська, опередив брата.

Зато он сумел ввернуть коварные вопросы, на которые была горазда его сестра:

– Говорят, что блудильцы неуязвимы. Чем поразила зверя Лиходейка? Ведь при ней не было оружия, так?

– Наверное, зверь ранил или убил себя сам, ― ответил Афаначий. ― А оружие женщины было вот здесь.

И дотронулся до лба.

– Она ему внушила?.. ― задохнулся от чувств Стась. ― И как это получилось-то? Что нужно сделать, чтобы внушать?

– Такие знания утрачены навсегда, ― печально ответил Афаначий. ― Иначе мы бы не попали в беду. Не готовились бы убегать.

– А если сначала поговорить… ― Тут Стаська постучала себя по лбу. ― С враноголубем? Узнать, как там, на другом берегу?

– Кто ж это сделает? ― спросил старец, и его взгляд стал суровым и цепким.

– Мы попробуем! ― ляпнул Стась.

– Ну что ж, пробуйте, ― разрешил Афаначий.

Он подошел к какой-то груде, прикрытой тряпками, и скинул их.

Перед близнецами в клетке из жердочек сидел враноголубь. Птица открыла желтый глаз, потом отвернулась.

– Скучает по своему хозяину, ― сказал печально старец.

Близнецы честно просидели на корточках перед клеткой до самого вечера, тараща глаза на птицу, которая отказывалась есть. Весь пол клетки был усеян выпавшими перьями. Враноголубь готовился помереть. Никакого внушения не случилось.

Несолоно хлебавши близнецы отправились домой ― отсыпаться в сенцах овина.

Ночью за стенами поселища слышались вопли коровок, рев медвебуев, шум и треск. Было светло от факелов стражи. Нестерпимо воняло горючкой.

Стась так и не заснул. Под утро и Стаська уселась на рогоже.

– У нас ничего не получается, потому что мало вот здесь, ― сказала она и ударила себя в грудь.

– Ты еще не проснулась, ― отмахнулся Стась.

– Нет-нет… я видела… знаю… ― Сестра понесла какую-то чушь. ― Море, река стала морем, потому что гора растаяла. Та женщина прилетела за помощью. Знала, что откажем, и все равно полетела. А у нас вот здесь мало…

Стась испуганно спросил:

– Воды принести?

– Медвебуй нас защитил, ― прослезилась Стаська. ― Я его тоже видела во сне. Ему плохо. Ведь это неправильно, если он умрет из-за того, что помог нам? Осий его научил… вот этому…

И Стаська снова постучала себя в грудь.

– А давай прямо сейчас за стену пойдем? ― предложил брат. ― Плевать, что там блудильцы бродят. Плевать, что всю ночь ревел скот, которого резали медвебуи. Зато грудь у нас во-о-о! В ней всего много!

Стаська глянула в лицо брату и медленно сказала:

– Ты прав, братик мой любимый. Давай досыпать. Видеть сны…

Стася неудержимо потянуло в сон.

Однако когда тихонько скрипнула дверь, Стась тут же очнулся. Не стал тратить время на то, чтобы накинуть армяк и обуться, бросился за сестрой.

Она бесшумно, но шустро двигалась к лазу. Тащила тяжеленную кожаную флягу.

Но и Стась был не лыком шит. Двинулся вслед охотничьим шагом. Потом подхватил флягу. Стаська вздрогнула, но промолчала.

– Тебе не стыдно? ― спросил брат.

– Чего мне стыдиться-то? ― хрипло проворчала Стаська. ― Того, что иду помочь раненой из-за меня животинке?

«Тоже мне животинка. Бедненькая, с дерево ростом, при рогах и клыках», ― подумал Стась и сказал:

– Нет. Не догадалась. Еще поразмышляй.

– Того, что решила, будто ты меня одну отпустишь? ― уже веселее спросила Стаська.

– Вот еще! Думай!

– Сдаюсь.

– Ты должна стыдиться того, что научилась внушать и мне ничего не сказала! ― заявил Стась.

Близнецы помолчали и тихонько рассмеялись.

– Ничему я не научилась. Все как-то само собой вышло. Увидела другой берег реки, словно была птицей. Потом медвебуя, точно он моего племени. И еще горе других рогатых почувствовала! ― рассказала сестра. ― Решила поступить, как посчитала правильным. Тебя втягивать не захотела. Я уж сама…

– Мы вместе, ― поправил ее брат.

За стеной он оттеснил Стаську в лаз, огляделся. Сестра отчего-то его послушалась. Может, и Стась умеет внушать?

Туша в рыжих и черных полосах валялась на камнях. Одна его башка была величиной с пол-Стаськи. А уж лапищи-то! На когтях длиной с локоть и чудовищных желтых клыках блестели зеленые потеки. Словно зверь в самом деле ранил себя сам, подчиняясь чьему-то внушению. И уж точно не Стаськиному. Его правую лапу и круп медленно пожирали ракрабы. С каждым хрустким укусом во все стороны летели капли зеленой слизи.

Стась не разрешил сестре высунуться из лаза. Вышел к лежавшему навзничь медвебую, который показался мертвым. Но все равно громадные рога, пасть и когти заставили Стася задрожать. Потом шкура зверя чуть дернулась. И еще раз. Похоже, он так дышал ― резко и болезненно. Стась налил воду в оскаленную пасть с серым потрескавшимся языком.

Зверь глотнул. Стась подлил еще. Так, глоток за глотком, напоил защитника.

– Стадо коровок почти цело, ― вдруг сказала Стаська.

Брат похолодел: да она тронулась рассудком! Столько всего пришлось пережить, а Стаська ― всего лишь девчонка.

– Ничего я не тронулась, ― заявила сестра. ― Медвебуй сказал, что сумел задержать второго блудильца, который всего-навсего подрал его немного, а потом побежал охотиться в стадо. Зато первый сразу сдох. Второго прикончили пятеро других медвебуев.

– Медвебуй сказал? ― сердито глянул на сестру Стась. ― А он случаем не велел тебе помолчать, пока я его осмотрю?

Верхние веки зверя открылись, но нижние, пленчатые, не смогли двинуться, только задрожали. Пасть еще больше оскалилась.

– Медвебуй смеется, ― доложила Стаська.

– Раз смеется, значит, жить будет, ― ответил Стась, разглядывая раны зверя. ― Ну-ка сбегай домой, возьми в кадушке дегтя. Отцу потом все объясним.

Стаська упорхнула.

Близнецы оставили зверя там, где он лежал, ― в лесу рыкали трое оставшихся в живых медвебуев. Мало ли что… Вдруг до этих бурых рогатых громадин все плохо доходит и они примут помощь за что-то другое?

Стаська поведала старцу Афаначию все без утайки. Во время ее рассказа он то и дело всплескивал сухонькими руками, чем очень напоминал маму близнецов, когда она видела порванную одежду.

Дозорный доложил, что лесные твари ушли от стен поселища. Это означало, что вода отступила. Первыми бросились прочь ракрабы ― только трава прошелестела. Никто и не подозревал, что этих сказочных тварей столько много!

Поля и огороды, конечно, были почти уничтожены. Но если приложить усилия… Соседям за рекой пришлось хуже. Выжил ли хоть кто-нибудь?

Староста Ифантий собрал сход около молельни. Сказал под ликующие крики, что поселищенцы никуда не идут. И, словно по привычке, остолбенел, глядя в небо.

Все тоже задрали головы, щурясь от ветра, бившего в лица.

Среди обрывков туч показались гигантские птицы. Недвижные темные крылья несли их к поселищу. Через некоторое время стало ясно, что это вовсе не птицы! Стали отчетливо видны мужчины с копьями и луками, женщины с привязанными к груди ребятишками. И несколько подростков, на лету весело махавших руками и ногами.

– А вот и помощь нам в полевых работах, ― весело заметил Ифантий. ― Ведь так, братья и сестры?

Поселищенцы одобрительно зашумели и по знаку старосты кинулись разгружать телеги с провизией, тащить столы и лавки для пира.

Старцы полагали, что Стаська способна понимать мысли всех других существ. А еще может внушать. Сошлись на том, что это было заложено в самом ее происхождении ― она ведь из близнецов. Природа даровала ей возможность чувствовать и понимать человека. Или любую животинку.

Стаська не согласилась с их рассуждениями. При чем здесь природа и близнецы? Главное ― в том, на что указал ей Осий. И нужно всего лишь уметь отдать это миру.

Джулия Ливай

Вернуться из 2020-го

Глава 1

Золотой век

Дирижабль летел в ярко-синем безоблачном небе. Огромные окна почти во всю высоту этого летающего чуда середины двадцать первого века давали великолепный обзор.

– Мама, давай уже отправимся в прошлое! ― воскликнул мальчик лет восьми с умными, темными, почти черными, глазами, глядя с воодушевлением и восторгом на мать.

Его изумрудно-зеленый костюм удивительно шел к загорелой коже и иссиня-черным кудрям, обрамлявшим высокий лоб. Его мать, светловолосая, зеленоглазая, очень красивая женщина, удобно устроилась в мягком кресле рядом с сыном. Она ласково взъерошила ему волосы. Глядя с любовью в знакомое до каждой черточки лицо мальчика, такое непохожее на ее собственное, но такое родное, она ответила с ласковой улыбкой:

– Ну, конечно, сынок. Давай отправимся.

«И в кого он такой? ― думала женщина. ― В моей родне все светлые. Да и отец его не брюнет. Чудеса, да и только».

Мальчик поднес руку к виртуальному дисплею сбоку от кресла, и на нем приветливо загорелись несколько кнопок.

– Какой год, мама?

Алина на секунду задумалась. Легкая тень пробежала по ее серьезному лицу, сменившись как всегда очаровательной улыбкой.

– Давай в 2020-й. Последний год перед Золотым веком, ― сказала она, почему-то тихо. ― Ведь с него все началось тогда… и могло закончиться.

– Да, мама, ― так же тихо ответил мальчик.

Его пальцы пробежались по ряду виртуальных кнопок, на секунду все покрыл густой туман, а потом исчезло окно-иллюминатор, и мягкие кресла, в которых они сидели, и они очутились в прошлом.

Принцип перемещения открыли недавно, всего пару лет назад, и по-настоящему погрузиться в него решались пока немногие. Уж слишком необычно было вдруг потерять почву под ногами и очутиться в другом времени. Перенос пока был возможен в пределах ста лет, но лиха беда начало! Хотя потерять почву ― не совсем верное выражение, так как совершить прыжок можно было только с борта дирижабля, летящего высоко над землей. Ученые еще не могли объяснить этот феномен ― почему виртуальное прошлое аккумулируется лишь для находящихся в полете, и никогда на земле.

Изобретатель, явивший миру это чудо, был слишком молод для такого прорыва и прежде никому не известен. Он представил в Совете Ученых свое изобретение, поставив одно условие ― эксперимент надо проводить на борту дирижабля. При этом он должен быть полностью на автопилоте, потому что все, кто оказался в зоне действия системы переноса, включая пилота, тут же окажутся в прошлом.

Испытание было недешевым, да и в благополучном исходе его Совет сомневался, уж слишком необычным было изобретение, даже для эпохи Золотого века. Но возродившаяся после «королевской чумы» земля быстро залечивала раны и могла себе позволить это маленькое развлечение.

Многое, очень многое изменилось на земле за всего лишь тридцать лет, прошедших с той опустошительной эпидемии. В пустынях росли города, проводились каналы. Вместо забитых до предела магистралей люди научились передвигаться по многоуровневым воздушным трассам на аэромобилях, работающих на солнечной энергии. Конец бесконечным пробкам, авариям и выхлопным газам. По земле теперь ездили разве что для развлечения или из-за ностальгии.

Океаны очистили от тонн мусора, копившегося там десятилетиями. Прекратили вырубку лесов. Восстановили почти исчезнувшие виды животных и растений. А озоновую дыру залатали так филигранно, что, не зная, где она прежде находилась, обнаружить ее было невозможно.

Человечество победило наконец рак. Лекарство оказалось настолько простым, доступным и быстродействующим, что даже лечение от насморка теперь занимало больше времени, чем от этой, когда-то означавшей приговор, болезни.

Остались в прошлом и такие монстры, уносившие прежде миллионы жизней, как диабет, инфаркт и малярия. Врачи теперь выращивали органы в лабораториях, по ДНК пациента, и меняли их каждому, при первых признаках заболевания. Еще не было доказательств, ведь органы начали выращивать относительно недавно, но ученые однозначно предсказывали увеличение продолжительности жизни, по самым скромным подсчетам, в три раза!

Но самым главным достижением было даже не это. Оказавшись перед лицом общего врага, грозящего стереть человеческую расу с лица земли, люди поняли, что в одиночку им не выжить. Как-то вдруг стали такими мелкими и неважными религии, разница в традициях, непохожесть в культуре, языках, цвете кожи и разрезе глаз. Настолько немыслимо чужд был человеку невидимый невооруженным глазом смертоносный вирус. Он вынудил людей забыть про ненависть друг к другу, объединить усилия, знания, ресурсы ― все, что они еще могли мобилизовать, ради сохранения себя и своих детей. Странная штука жизнь… Порой самое большое зло оказывается самым большим благом.

Прыжок в прошлое, который Алина и Энжи собирались совершить, не был виртуальной реальностью, стремительно набиравшей популярность уже с двадцатых годов. Это было нечто иное, необъяснимое, настолько правдоподобное, что казалось немыслимым. Человек просто перемещался в то время, которое заказывал, и начинал жить в нем.

Он исчезал в настоящем, но становился абсолютно реальным там, в прошлом. Он испытывал все ощущения, которые мог испытывать человек. Он хотел есть и пить, чувствовал холод, боль, радость, удивление, страх. Он мог даже умереть в прошлом. И эта смерть была бы настоящей!

Вдобавок к этому, путешественник во времени не мог в любую минуту, по желанию, вернуться назад, чтобы избежать опасности, например. Он должен был жить и действовать, как будто это его единственная жизнь, и другой не будет. Возвращение всегда происходило само по себе, непредсказуемо. И именно это было причиной, по которой осмелиться на эксперимент решались немногие. Хотя все, кто уже попробовал, вернулись целые и невредимые, но объяснить, как это произошло и почему именно в это время, не мог никто. В том числе и сам изобретатель. У пространственно-временного континуума были свои законы, пока неразгаданные человеком. Вот почему прыжок назад был авантюрой, насколько притягательной, настолько и опасной. Но смельчаки находились.

Одними из них стали Энжи с матерью. Вернее, сама Алина хотела совершить прыжок уже давно. Но ни за что не решилась бы подвергнуть этому эксперименту сына, если бы не его настойчивые просьбы. Мальчик по уровню развития, казалось, был гораздо взрослее своего возраста, он не канючил как маленький: «Мама, ну м-а-ама, ну давай прыгнем в прошлое!» С этим Алина еще как-нибудь справилась бы. Но он приводил аргументы, спокойно и очень обстоятельно. И женщина, всегда учившая сына думать и рассуждать, не могла не ответить на его просьбы. Тем более что в глубине души была с ним согласна.

– Мама, ― говорил Энжи, серьезно глядя умными лукавыми глазами в светлые, притворно строгие, глаза матери, ― это устройство тестировали лучшие ученые земли. Сотни людей уже отправились в прошлое и благополучно вернулись. Ну и что, что чуть раньше или чуть позже, чем запланировали? Даже этот дирижабль проверяли меньше, чем машину времени, а мы ведь на нем спокойно летим!

Против аргументов сына Алине нечего было возразить, тем более что и самой жутко хотелось попасть в прошлое. А о том, чтобы отправиться туда без Энжи, нечего было и думать. Она представляла, как они переносятся через время в совсем другую жизнь… «Как это будет?» ― предвкушала Алина, замирая от радостного возбуждения и страха.

Энжи, в отличие от матери, не боялся. Он не был отчаянным мальчишкой-забиякой, лазающим по деревьям и прыгающим на спор с крыши на крышу. И в драки он никогда не ввязывался. Он рос спокойным, рассудительным мальчиком. Но это была рассудительность зрелого ума, а не трусости. Энжи не разменивался по мелочам, он любил трудные задачи, настоящие приключения и дальние путешествия. А что могло сравниться с таким приключением, как не прыжок в прошлое?!

Глава 2

Куда мы попали, мама?!

Они с сыном сидели в тесном номере в дешевом отеле, бедно обставленном старой мебелью, и с окном, выходящим на оживленную магистраль. Это была комната, в которую можно заселиться на одну ночь, если уж совсем валишься с ног от усталости, а другого спального места поблизости нет, или… Тяжелая догадка всплыла в не успевшем еще адаптироваться к новой реальности, мозгу: «…или если тебя заперли на карантин!»

«Вот мы и в две тысячи двадцатом, в карантинном отеле, ― думала Алина. ― А что же ты хотела, ты же знала, куда отправляешься. Надо бы переместиться лет на пятьдесят раньше, в семидесятые, в благословенное время, пока мир еще не сходил с ума от эпидемий, от политических катаклизмов и от нависшей угрозы глобального потепления! В старое доброе прошлое, когда люди общались друг с другом, а не с виртуальными дисплеями, а мобильные телефоны и интернет еще были из области фантастики».

За окном со сводящим с ума воем проехала скорая. Знак короны на ней мерцал и предупреждал ― тут зараженный! Вдоль дороги, слишком близко к тротуару, чуть в стороне от спешащих по делам угрюмых людей в масках на пол-лица, покачиваясь, брел человек. Пройдя еще пару метров, прохожий вдруг обмяк и упал на дорогу. Грудь его сотрясал надрывный кашель. Казалось, он тратит последние силы, чтобы вдохнуть, но у него это не очень получается. Оказавшаяся рядом женщина бросилась было к нему, но окружающие крикнули что-то, и она замерла, не решаясь приблизиться к несчастному.

«Короночума! Это короночума!» ― кричали в толпе. Люди бросились врассыпную, боясь заразиться, несмотря на маски. Человек хрипел, тело его сотрясалось, а совсем рядом с ним, едва не задевая, проносились машины.

«Как же так, ― в оцепенении думала Алина, с ужасом наблюдая эту отвратительную сцену и прижимая к себе Энжи. ― Ведь его сейчас собьют!»

Но тут одна машина затормозила, сдала назад и остановилась рядом с лежащим на дороге умирающим. Водитель, молодой высокий мужчина, вышел из автомобиля, обошел его с другой стороны, открыл дверь, приподнял человека и кое-как втиснул его на заднее сиденье. Алине почему-то запомнились пышные, кудрявые, иссиня-черные длинные волосы и выразительное лицо… без маски!

«Как же так, ― подумала она, ― ведь вокруг вирус, а у него в машине больной. Разве он не боится заразиться?»

Мужчина захлопнул заднюю дверцу и быстро вернулся на свое сиденье, в опасной близости от пролетающих мимо машин. Через секунду автомобиль тронулся с места и, стремительно набирая скорость, скрылся за поворотом.

– Мама, это больной короночумой? ― спросил Энжи, прижимаясь к матери.

– Да, сынок…

– А тот мужчина, с черными волосами, какой он смелый, правда?! Он помог человеку, ты видела? Все от него отвернулись, а он один не испугался. Он герой!

Мать и сын, как завороженные, продолжали смотреть на улицу. В комнате было душно. Женщина попыталась открыть окно, но у нее это не получилось.

«Наверно, специально закрыли намертво, чтобы никто не сбежал, ― с грустью подумала она. ― Вот это да, не успели прибыть, а уже оказались в тюрьме».

Их номер находился невысоко, на втором этаже, и при желании одуревший от карантина человек действительно мог сбежать через окно. Но духота стояла невыносимая, а допотопный кондиционер в комнате не работал.

Отвратительная сцена, разыгравшаяся на их глазах, на этом не закончилась. Не прошло и десяти секунд, как к месту происшествия, завывая еще громче недавно оглушившей их скорой, подъехала полицейская машина. Она резко, с визгом, затормозила и остановилась на том же месте, где до этого стоял автомобиль смельчака-водителя. Из машины выскочили одетые, как в броню, в защитные костюмы и маски-шлемы, полицейские. Они бросились в толпу, безошибочно выхватывая из нее тех, кто недавно находился ближе всего к упавшему больному. Видимо, камеры наблюдения зафиксировали всех, побывавших в опасной зоне.

«Два метра… ― почему-то всплыло в памяти Алины. ― Опасное расстояние ― два метра».

Несколько человек ― кто-то из них пытался сопротивляться, впрочем, без малейшего успеха ― оказались прикованы наручниками друг к другу. А через минуту их без особых церемоний затолкали в подъехавший полицейский минибус, с уже запомнившейся светящейся короной. Обе машины, завывая и сияя мигалками, умчались куда-то, скорее всего, вдогонку за отчаянным водителем, подобравшим зараженного. А смотревшие на это все издалека прохожие, выйдя из ступора, быстро расходились, опустив головы.

Алина в изнеможении, дрожа от пережитого потрясения, упала на стул. Энжи стоял рядом, обнимая ее тонкими детскими руками, и гладил, гладил по светлым волосам, успокаивая как маленькую:

– Ну, мама, успокойся, все будет хорошо. Не плачь, пожалуйста. Это ведь уже было, это в прошлом. Это все закончилось тридцать лет назад.

Женщина, уткнувшись в грудь сына и охватив его руками, всхлипывала:

– Да, да, родной. Я сейчас успокоюсь, сейчас пройдет. Что такое со мной?!

Слишком неожиданной была сцена, слишком реалистичной, слишком тяжелой.

«Как быстро мы отвыкли от жестокости, а ведь всего тридцать лет прошло с тех мрачных времен! ― думала она. ― Как быстро, оказывается, привыкаешь к хорошему…»

В дверь постучали. Алина вздрогнула от неожиданности.

«Кто бы это мог быть? ― Мать с сыном переглянулись. Ключ повернулся в замке, и дверь приоткрылась. ― Как же так? Нас что, заперли?! А теперь еще открывают без спроса».

Но они были слишком подавлены неприятной сценой за окном, да и вообще всей ситуацией, чтобы возмутиться. В приоткрытую дверь просунулась рука в защитном костюме, держащая поднос. Через секунду дверь захлопнулась, послышался звук поворачивающегося ключа. А перед дверью на полу остался видавший виды поднос с двумя тарелками и двумя бутылками воды. Рядом лежали две одноразовые вилки. Им принесли обед.

Глава 3

Безысходность

Алина подняла поднос и поставила его на небольшой стол рядом с кроватью. В тарелках, обернутых целлофаном, был рис с парой кусочков какого-то мяса, скорее всего, курицы. И больше ничего ― ни салата, ни соуса. Обед выглядел так неаппетитно, что мать и сын даже не притронулись к нему. Тем более что от пережитого им и есть-то не хотелось.

– Мама, что будем делать? Мы можем выйти отсюда?

– Не знаю, сынок. Нас заперли. Но в любом случае, выходить опасно. Этот вирус еще страшнее, чем я думала.

– Зачем мы сюда попали?! Лучше бы в семидесятые, в доисторическую эпоху.

– Ты прав. Это моя вина. Прости, Энжи.

Алина грустно смотрела на сына.

«И правда, какого черта я захотела сюда, в треклятый две тысячи двадцатый? ― думала она. ― Сидим тут в чумном отеле и смотрим на кошмар через запертое окно. Вот так путешествие в прошлое! Надо было вернуться хотя бы на пару лет раньше, а лучше на пару десятков лет. Гуляли бы сейчас по улицам, смотрели на людей без масок, сравнивали бы с нашим временем. Сколько интересного можно было бы увидеть…»

Ей вспомнились рассказы о прошлом до пандемии, о конце двадцатого века и начале двадцать первого. Как стремительно развивались наука и жизнь тогда, и сколько изменилось с тех пор. Первые мобильные телефоны. Первые персональные, еще громоздкие, компьютеры. Бесконечный поток машин на дорогах, с бензиновыми двигателями. Давка в метро. Первые плоские телевизоры…

Алина видела кое-что из этого в музее, да еще на картинках. Громоздкой техники в две тысячи пятидесятом не осталось, по крайней мере, в личном пользовании. Все заменили виртуальные дисплеи. Компьютер, даже портативный, уже не надо было носить с собой. К всемирной информационной паутине легко подключались в любое время. Виртуальные информационные поля пронизывали все пространство земли и были доступны всем и везде.

«Как же нам повезло родиться и жить уже после пандемии, в Золотом веке!» ― вздохнула она.

Энжи с тревогой смотрел на мать. Он, конечно, был не рад сидеть тут взаперти, когда мог очутиться в любом другом времени и заниматься чем-нибудь гораздо более интересным. Но видеть мать грустной, а тем более виноватой, ему хотелось еще меньше.

У них были удивительно хорошие отношения, доверительные и теплые. А после недавнего расставания Алины с отцом Энжи, мальчик стал настоящим другом своей матери. Да, что поделаешь, и в две тысячи пятидесятом разводы еще случались, хотя, конечно, не по таким поводам, как в начале двадцать первого века. Материальные проблемы, страх за завтрашний день и, тем более, насилие, остались в далеком прошлом. Но была еще несовместимость характеров, разные интересы. Люди менялись в течение жизни, в конце концов. Вот и они с мужем перестали смотреть в одну сторону, а потом и друг на друга.

Энжи остался с матерью. У него были хорошие отношения с отцом, и они виделись достаточно часто, но мать была для него всем. Она понимала и принимала его глубокую и безмятежную внешне, но беспокойную в душе натуру, как никто другой. Она не мешала развиваться уму и способностям мальчика в том направлении, которое он сам выбирал, и лишь иногда мягко и дипломатично направляла его. Алина всегда поддерживала Энжи, во всех его начинаниях, и никогда, ни при каких обстоятельствах не манипулировала сыном, желая добиться своего. Чуткий мальчик был ей за это благодарен и сейчас платил сторицей. Он порывисто обнял мать.

– Мама, не расстраивайся, все в порядке. Наверно, была какая-то причина, по которой нас потянуло именно сюда, в две тысячи двадцатый. Посмотрим, что будет дальше.

– Конечно, дорогой, я не расстраиваюсь. Просто мне так хотелось посмотреть вместе с тобой как можно больше интересного тут, в прошлом, раз уж у нас получилось сюда попасть.

– Посмотрим еще, обязательно, вот увидишь!

Алина с гордостью и бесконечной любовью смотрела на умного не по годам мальчика. А в мозгу ее сверлила мысль: «Причина… Должна быть причина…»

Глава 4

Взаперти

Шел третий день их иррационального заточения.

«Кто они тут? Почему сидят в этой комнате? И когда их выпустят?» ― Вопросы роились в мозгу, но ответов на них не находилось.

Дверь все так же была заперта. Еду им приносили три раза в день, всегда одинаково невкусную и однообразную, но хотя бы свежую. Смены белья не было. Расчески и зубной пасты со щеткой ― тоже. Душ, к счастью, работал, но мыла, а тем более, шампуня не хватало.

«Дурацкая, просто невозможная ситуация, ― думала женщина. ― Что же нам теперь делать? И сколько тут еще сидеть?!» Пару раз она пробовала поговорить с работником, который приносил им еду и забирал грязные тарелки, но безрезультатно. Лишь однажды, не выдержав, Алина забарабанила в дверь, крича: «Эй, кто-нибудь! Мы тут с ребенком три дня, принесите хотя бы мыло и зубную пасту! И одежды у нас с собой никакой нет! Сколько нам еще сидеть в этой тюрьме?»

Через час дверь приоткрылась, и все та же рука в защитном костюме просунула внутрь и быстро положила на пол небольшой прозрачный пакет. В нем оказались расческа, маленькая зубная щетка с пастой, какие выдавали раньше в самолете при длинных перелетах, кусочек мыла и две пары простых безразмерных носков.

«И на том спасибо», ― пробормотала Алина, раскладывая на столе содержимое пакета.

– Ого, мы теперь богачи, ― пошутил Энжи, пытаясь подбодрить мать.

– Да, сын, конечно, мы теперь очень богатые. Только вот думаю, какую бы нам фамилию выбрать ― Рокфеллер, Гейтс или Маск, ― в тон сыну ответила она, вспоминая из школьного курса знаменитых богатеев прошлого.

И эта простая шутка вдруг разрядила тяжелую атмосферу их запертой комнаты, всей нереальной ситуации и неопределенности будущего. Маме с сыном стало весело и хорошо, они вспомнили, что тут не навсегда. Что это всего лишь их такое долгожданное путешествие в прошлое, хотя и не самое удачное, и что бывают в жизни ситуации и похуже. В конце концов они в безопасности, в тепле и покое. У них есть какая-никакая еда, душ, а главное ― они вдвоем. Когда-нибудь они вместе посмеются, вспоминая незадачливый вояж в прошлое.

– Мама, давай посмотрим телевизор, ― предложил Энжи. ― Может быть, там что-нибудь интересное идет?

– Конечно, посмотрим! ― с иронией ответила Алина. ― У нас вообще шикарный выбор: смотреть «королевскую чуму» по телевизору или в окно. И сейчас как раз очередь этого неуклюжего куска пластмассы!

Энжи нажал кнопку на пульте.

Сначала он долго смеялся, увидев допотопный громоздкий телевизор и пульт к нему.

– Вот так античность! ― потешался он над последним достижением техники тридцатилетней давности. ― Да это современник динозавров, правда, мама?! Чтобы посмотреть его, мы должны подойти к нему близко, да еще и с нужной стороны!

В их время телевизор как таковой уже перестал существовать. Посмотреть фильм или передачу можно было из любой точки земли и с любого ракурса, стоило лишь активировать виртуальное поле.

– Ну сынок, ― смеясь возражала мама, ― это не такая уж седая древность. Пятьдесят лет назад они вообще не у всех дома стояли, а мобильных телефонов и интернета и вовсе еще не было.

– Да ладно, это ты шутишь, как это не было интернета и телефонов? А как же люди разговаривали и посылали друг другу сообщения?

– Почему же, люди посылали сообщения. Они назывались «письма». Их писали ручкой или карандашом на листе бумаги, заклеивали в конверт и отправляли по почте.

– По электронной почте? ― продолжал подкалывать ее сын.

– Нет, конечно. Тогда еще не было электронной почты. Письма шли долго, днями, иногда неделями…

– А когда наконец приходили, то новости в них становились неактуальными, ― заливался от смеха Энжи.

– Ну, тогда не было еще так много новостей.

Алина, наконец, поняла, что сын подтрунивает над ней. Историю он обожал и, конечно, знал про время, когда не было мобильных телефонов, компьютеров и даже телевизоров. Хотя представить, как люди обходились без всего этого, было трудно. Впрочем, так же трудно было представить, как неудобно постоянно носить с собой телефон и компьютер, когда можно легко пользоваться ими из виртуального поля!

По телевизору опять передавали новости. Почти все время говорили о вирусе, о том, как важно носить маску и соблюдать дистанцию. И еще о том, что появляются все новые, чрезвычайно заразные и опасные мутации, от которых маска уже не спасает. Грустные то были известия. Все больше зараженных, несмотря на отчаянные меры изоляции. Все больше тяжелых случаев. Все больше смертей.

Единственной хорошей новостью было сообщение, что по всему миру стали находить людей, абсолютно невосприимчивых к болезни. У них было какое-то отклонение в геноме, и вирус на них не влиял, а попав в организм, не передавался больше никому, а просто растворялся.

«Счастливчики, ― думала Алина. ― Вот бы нам всем такие гены…»

Она поймала себя на этом слове: «Нам? Как быстро, однако, я стала воспринимать нас как часть этого общества. А ведь мы тут только странники, еще несколько дней, и наше путешествие во времени закончится. А заодно прекратится весь этот кошмар, останется далеко в прошлом, как страшный сон».

А еще через день Энжи заболел. Сначала у него пропал аппетит.

– Мама, извини, я больше не могу это есть, не хочется…

– Хорошо, любимый. Не ешь, если не хочешь. Можем посмотреть телевизор или постоять у окна.

– Нет, не хочу. Я лучше полежу.

– Поспи, конечно. Все равно делать особо нечего, хоть быстрее время пройдет.

Алина забеспокоилась. Сын никогда не спал днем, тем более, вид у него был нездоровый. Он уснул, а она долго стояла у окна, глядя на поток машин и понуро бредущих по улице людей, чаще по одному, редко парами. «Интересно, о чем они думают? Ведь им, наверно, страшно. Они еще не знают, что эпидемии скоро конец…»

Когда начало темнеть, она вдруг встрепенулась, вынырнув из мыслей. Энжи спал, разметавшись по постели. Она включила свет и присела рядом с сыном, погладила его по щеке:

– Просыпайся, родной, а то ночью потом не уснешь…

Голос ее прервался. Щека у мальчика была горячей. Он беспокойно ворочался, не просыпаясь. «Да у него температура! Заболел… ― обреченно подумала она. ― Только этого нам не хватало! Тут ни лекарства нет, ни даже кухни. Как я ему куриный бульон сварю? Когда же он простудился, тут и сквозняка нет. Может, отравился чем-то?»

Алине и в голову не могло прийти, что это может быть королевская чума. Они ведь изолированы от всего мира, упакованную еду им приносил человек, защищенный не хуже космонавта. Откуда взяться тут вирусу?

– Мама, я хочу пить, ― простонал, просыпаясь, мальчик.

– Сейчас, родной.

Алина открыла бутылку с минеральной водой, оставшейся с обеда, и поднесла ко рту сына. Он, приподнявшись, отпил пару глотков и опять уронил голову на подушку.

– Голова болит, ― пожаловался Энжи, ― и руки, и живот, и все тело…

– Лежи, я поглажу тебе, где болит.

Алина ласково гладила сына по голове, по рукам, по животу, а сердце ее ныло. Мальчик не был неженкой и плаксой, и если уж пожаловался, значит и правда плохо. Спазм свел ребенку живот, и едва он успел свесить голову с кровати, как его мучительно вырвало. Желудок был почти пуст, за обедом он съел всего два кусочка курицы. Да еще немного выпил воды. Легче после этого не стало. Спазмы вновь и вновь скручивали его, рвать было нечем. Он дрожал всем телом.

– Мама, мне холодно! ― Зубы его стучали.

– Сейчас я тебя согрею. ― Алина укутала сына в одеяло, но он не переставал дрожать.

«Температура поднимается! Что же делать?!» Она легла рядом с ребенком, прижимая его к себе, согревая горячим дыханием. Он постепенно успокоился, перестал дрожать и, наконец, уснул.

А ночью у него начался кашель. Сначала небольшой, потом все сильнее. Он уже просыпался при каждом приступе, потому что дышать было тяжело. Садился, надрывно кашляя, а потом в изнеможении валился на кровать.

Алина не спала всю ночь. Она то и дело бегала в душевую намочить холодной водой полотенце, которым пыталась хоть немного сбить температуру. И то протирала горячее тело мальчика, то вновь накрывала его одеялом, когда он начинал дрожать.

Под утро она так вымоталась, что с трудом дотащилась до стола, где стоял вчерашний недоеденный ужин.

«Надо поесть, хоть через силу. Иначе я совсем ослабею. А мне еще ухаживать за Энжи. Но как же меня тошнит… И тело так ломит, наверно, от бессонной ночи».

Алина сняла целлофан с тарелки и понюхала, не испортилась ли за несколько часов еда, холодильника в комнате не было. Еда испорченным не пахла. Она вообще ничем не пахла!

Уже поняв страшную истину, но не веря самой себе, она через силу засунула в рот кусочек курицы. Или говядины? Или резины? Вкуса не было никакого, так же, как и запаха. Она в изнеможении уронила голову на руки. Слезы страха и отчаяния покатились из глаз. «Королевская чума!» ― страшно, как приговор, прозвучало в мозгу. Они оба заболели. Что теперь будет?! За окном опять пронзительно завыла сирена скорой помощи. Очередного больного увозили к его последнему приюту.

Мир из прошлого катился в пропасть. А их прекрасный, солнечный мир, их Золотой век, остался где-то далеко-далеко, на борту дирижабля, летящего на автопилоте в облаках в голубом небе, до которого целых тридцать лет.

Глава 5

Страшная догадка

Мальчик, горя как в лихорадке, в полузабытье распластался на старом неудобном матрасе в обшарпанном номере третьеразрядного отеля. Худенькое, измученное болезнью тело все чаще сотрясалось от удушающего кашля. При очередном приступе мать, собрав последние силы, перевернула его на живот. Она пыталась вспомнить, что об этой страшной болезни писали в исторических хрониках. «Переполненные больницы… длинные ряды коек с лежащими лицом вниз людьми… Да, конечно, тогда писали, что так легче отходит мокрота! Так есть шанс», ― думала она сквозь туман жара, тошноты и невыносимой боли во всем теле.

Они оба ― мать и сын ― заболели этой жестокой болезнью. И не оказались среди счастливчиков, переносивших ее легко или вообще без симптомов. Болезнь быстро захватила их тело! Энжи не был самым крепким ребенком и частенько болел в детстве. Но это все были не опасные болезни ― обычная простуда, всем привычные вирусы, ангина. Они никого не убивали, и до них пока не добралась их идущая семимильными шагами вперед медицина, занятая более насущными проблемами. Поэтому Алина не одну ночь провела у постели маленького сына, пока он рос, больше беспокоясь о его комфорте, чем о последствиях проходящих хворей.

Но эта болезнь не шла в сравнение ни с одной из прошлых. Она была непредсказуема. Смертельно непредсказуема… Сначала, когда она только появилась, люди были уверены, что от нее умирают лишь очень старые или неизлечимо больные. Для них королевская чума становилась последней каплей яда и так пожирающего организм. Молодые если и заражались, то болели легко, а иногда и вообще бессимптомно.

Может быть, в начале так оно и было. Но потом все чаще стали появляться статьи об умерших пятидесятилетних с небольшими отклонениями ― лишним весом, легкой стадией диабета, шумами в сердце. А потом стали умирать все подряд. Вирус мутировал. Слишком быстро для человека… Он все чаще поражал молодых, здоровых, полных сил и энергии, превращая их в инвалидов. И все чаще убивал.

Долгое время он не трогал детей. И люди жили только этой последней надеждой, что смерть обойдет стороной самое главное, самое дорогое в их жизни ― ребенка. А потом произошла еще одна мутация. Вирус, словно обезумев, стал косить подростков, и детей помладше, и даже младенцев. Вакцины, почти одновременно разработанные в нескольких странах, перестали действовать на новую мутацию. Что-то страшное происходило с королевской чумой ― она менялась слишком быстро, слишком непредсказуемо. Болезнь протекала все тяжелее. И все чаще от нее умирали… дети.

Сидя на кровати рядом с горящим от лихорадки сыном, Алина то протирала его кожу смоченным в воде полотенцем, то убирала непослушную прядь волос, то в отчаянии покрывала поцелуями его измученное лицо и худенькие руки. Ей самой было очень плохо. Если бы не Энжи, она лежала бы сейчас на кровати, мучаясь от лихорадки и от боли в суставах. Тошнота сводила внутренности. В голове стоял туман. Так плохо ей еще никогда не было. Но рядом не нашлось никого, кто бы мог помочь. А единственный сын ее сейчас лежал при смерти в злосчастной душной комнате, и она должна была держаться из последних сил ― для него! Этот страх за жизнь ребенка был сильнее ее болезни и заставлял не впадать в забытье, жить ради сына, хотя, видит бог, она ничего не могла для него сделать…

«Я хочу вернуться! Я хочу вернуться назад, в мое время! Верните нас назад!!!» ― как мантру повторяла она снова и снова. Иногда при этом закрывала глаза в отчаянной надежде, что, открыв их, увидит просторный светлый салон дирижабля, и огромные окна, и яркое голубое небо в них, и своего здорового веселого сына в соседнем кресле.

Но ничего не происходило. Все так же она сидела на кровати в обшарпанной полутемной комнате в страшном две тысячи двадцатом. Вокруг свирепствовал вирус, унося жизни, а рядом лежал ее сын, предназначенный этому монстру очередной жертвой.

– Мама, включи телевизор… ― прошептал Энжи.

– Господи, ну какой телевизор сейчас?! ― промелькнуло в мозгу. ― Наверно, он бредит.

– Мама, включи…

Алина, пошатываясь, держась за мебель и стену, добрела до телевизора и нажала на кнопку. Пульт лежал на тумбочке, но она его даже не заметила. «Как же невыносимо болит голова, ― подумала Алина. ― Хоть бы таблетку! Хотя нет, даже если бы она была ― принять не смогу, меня сразу вырвет».

По телевизору передавали новости. Конечно, о короночуме. Впрочем, какие еще новости могли передавать сейчас?

–…пока еще живы тридцать процентов населения, ― удрученно вещал усталый ведущий, ― в США ― тридцать три, во Франции ― двадцать пять процентов. Из Китая, Индии и Японии известия сегодня еще не поступили. С Австралией, Канадой и Латинской Америкой связаться не удалось…

«Господи, они уже считают оставшихся в живых, а не умерших!» ― с безнадежностью подумала женщина.

– Врачи объявили о новом симптоме короночумы, ― продолжал ведущий, ― это бред. Все больше людей перед смертью бредят о несуществующем мире или о другом времени, из которого они прибыли к нам в две тысячи двадцатый год. И о том, что они должны немедленно туда вернуться…

Холодный липкий пот пополз по спине Алины. Страшная догадка забилась в мозгу, еще глубже погружая в пучину отчаяния. «Это бред?! Это всего лишь бред? Нет никакого будущего, мы ниоткуда не прибыли и никуда не уйдем. Мы живем сейчас, в двадцатом, и нет и не было пятидесятого, и дирижабля, и путешествий во времени… Это все следствие лихорадки, это вирус рисует в больном мозгу последние картины эйфории перед тем как…»

Она не могла больше бороться. Последняя надежда вырваться из кошмара покинула ее. Она упала на кровать рядом с сыном, исступленно обнимая родное тело, последнюю реальность в этом сходящем с ума, умирающем мире. Она сотрясалась от рыданий. Слезы заливали лицо, и потрепанную подушку, и горячую кожу больного ребенка. Мальчик пошевелился и прошептал:

– Мама, здесь так душно.

– Сейчас, сынок! Я открою окно.

Она подалась к окну, забыв, что открыть его не сможет. Их заколотили намертво, чтобы зараженные не вздумали убежать и разнести болезнь дальше.

«Но ведь он уже везде, этот вирус! Кому мы нужны тут и кому можем быть опасны?» Алина уже почти ничего не понимала, все смешалось в мозгу ― две тысячи двадцатый и пятидесятый, летающие аэромобили и сирена скорой помощи, королевская чума и лекарство от рака, дирижабль и эта комната в отеле. Единственное, что она знала сейчас, ― ее сыну душно! Ему нужно дышать, а окна заколочены. И она должна их открыть! Только это имело значение. Какая разница, кто они, и откуда ― ее ребенку не хватает воздуха, и она должна…

Алина яростно трясла ручку окна. Пыталась повернуть ее, напрягая невесть откуда взявшиеся силы. Окно не открывалось. Энжи за ее спиной тихо застонал:

– Мама… душно!

Женщина схватила настольную лампу ― первое, что попалось под руку ― и со всего размаха ударила ею по окну. Стекло треснуло, но не разбилось. «Быстрее! Воздух… Открыть…» ― стучало в мозгу, и она обрушила на окно град ударов, не замечая, что бьет уже не только покореженной лампой, но и руками. Бьет по стеклу, ломая его, выдирая застрявшие куски и не замечая, как обагряет их кровью.

Сильный поток воздуха в лицо был ей наградой. Он ворвался в комнату, наполняя измученные легкие живительной силой, а сердце радостью. За спиной ее сын приподнялся на кровати, протягивая к ней руки. В голосе его звенела надежда:

– Мама, мы возвращаемся?!

– Да, сынок, мы возвращаемся…

И этот ветер из окна, набирая силу и превращаясь в вихрь, закрутил и унес обоих.

Глава 6

Ангел с черными волосами

Они не слышали уже, как открылась дверь, как вбежали два человека в защитных костюмах. Как их положили вместе на единственные носилки и быстро покатили куда-то по коридору. Как погрузили в «скорую» со светящимся знаком короны. Не слышали разрывающий уши звук сирены, пока их везли в больницу. Не видели, как катили их опять, уже по коридорам больницы, и как склонился над ними высокий врач, с прядью иссиня-черных волос, выбившейся из-под медицинской шапочки.

Врач был без маски. Среди девяти миллиардов человек, населявших Землю до королевской чумы, оказались несколько сотен, неподвластных смертельной заразе. Эти люди обладали редкой мутацией, полностью нейтрализующей попавший в организм вирус. Они не болели бессимптомно ― они просто растворяли инородные тела без остатка. И эти счастливчики должны были стать спасением для выживших.

Будь у ученых больше времени, они смогли бы докопаться до сути мутации, выделить гены, ставшие ангелами-хранителями для их носителей, разложить все по полочкам и описать. И создать лекарство, бьющее без промаха. Но у них не было времени. Работать приходилось на ощупь, в бешеном темпе, рискуя каждую секунду ошибиться и свернуть не туда. А у них не было права на ошибку.

Несколько месяцев лучшие ученые из России, Израиля, Ирана, Индии, Пакистана, Китая, Америки ― все вместе, закрывшись в подземном бункере, вели мозговой штурм против короночумы. Несколько месяцев, днем и ночью, сменяя и поддерживая друг друга, эти лучшие умы человечества, сбросив навсегда, как старую кожу, вражду культур, вели бой за жизнь.

Всего лишь год назад такой тандем невозможно было представить. Но жизнь или смерть меняет все, как хочет. Первая партия экспериментального лекарства от королевской чумы, пока еще не проверенного на людях, была создана в лаборатории. И это стало первым в мире лекарством, на которое нельзя получить патент. Первое лекарство, которое нельзя купить или продать. Ибо принадлежало оно всему человечеству, которое могло спасти от вымирания… или нет?

Молоденькая медсестра в защитном костюме, покрывающем все тело, и маске-шлеме набирала жидкость в шприц из капсулы янтарного оттенка.

– Доктор, это первая инъекция человеку? Тут ведь не только женщина, но и ребенок. Это такая ответственность! А если что-то пойдет не так?! ― спросила она дрожащим голосом.

– В этой жидкости ― часть моего генома, ― пошутил врач без маски. ― Вы же давно работаете со мной, и пока все в порядке. Так почему вдруг что-то должно пойти не так?

Врач подмигнул медсестре, подбадривая ее, и тихо добавил:

– Кроме того, ничего другого им не остается. Вы же знаете, на этой стадии не выживает никто.

И это было правдой. В том состоянии, в котором Энжи и Алину привезли в больницу, они были обречены.

Немного успокоенная медсестра привычным движением перетянула жгутом руку Алины чуть выше локтя, продезинфицировала кожу и ввела иглу в вену.

– Теперь ребенку, быстрее!

Мальчик задыхался, тело его исходило судорогой в последней борьбе за жизнь, и чтобы удержать его в неподвижности, пришлось позвать еще двух медсестер. Врач положил руку умирающему на горячий как печка лоб. Он стоял и смотрел на мальчика, словно вместе с лекарством, полученным из его собственных клеток, вливал в его кровь саму жизнь.

Иначе, как чудом, это назвать было нельзя. Алина, минуту назад распростертая без сознания, горящая, в бреду, вдруг пришла в себя. Она приподнялась на постели, глядя как завороженная на лежащего на соседней больничной кровати сына. Дыхание мальчика стало ровным, он приоткрыл черные глаза и, увидев мать, слабо улыбнулся.

Она подняла взгляд и увидела такие же черные, почему-то до боли знакомые глаза доктора, смотревшего на них ― на первых, вырванных у смерти, благодаря новому лекарству.

У них получилось! Люди заслужили право на жизнь. Этот день назовут началом Золотого века. Теперь все пойдет по-другому. «Так вот в чем была причина, ― думала Алина, ― вот почему нас потянуло сюда, мы должны были стать первыми!»

Доктор, словно ангел-хранитель, смотрел на мать и сына, вернувшихся к жизни. Алина залюбовалась: «Какие же у него черные волосы… Иссиня-черные…»

Таких волос не было ни у одного человека из тех, кого она знала, кроме этого высокого красивого доктора… и ее сына.

– Это… это… Так вот откуда эти глаза и волосы!

Так бывает, когда не надо объяснять, когда понимание приходит внезапно, подобно вспышке яркого света. Через тридцать лет, из прошлого, из самого безнадежного его мрака, передал этот человек ее сыну ― через свои гены прямо в кровь ― саму жизнь. И на память об этом ― свои черные как смоль, шикарные волосы.

* * *

Они сидели в уютных креслах огромного дирижабля, мать и сын, только что вернувшиеся из прошлого. И с того света.

– Мама, а ты помнишь, какие у доктора были необычные черные глаза? ― спросил мальчик.

– Да, сынок, и еще черные как смоль, волосы, ― улыбнулась ему ласково мать. И добавила: ― Как у тебя.

Вирт и реальность

Антон Филипович

Остров ненужных вещей

Когда мне говорят, что чудес не бывает, я всегда вспоминаю эту историю, которая произошла во времена моего студенчества. Тогда я жил в небольшом прибрежном городе и по пути в колледж часто проплывал на пароме мимо маленького островка в центре пролива. Течением к острову сносило разный мусор, поэтому местные жители так его и назвали ― «мусорный остров». В нем не было ничего особенного, но однажды я обратил внимание, что хаотические скопления мусора постепенно начали обретать ясную форму.

Сначала появилось некое подобие невысокого домика, собранного из ломаных досок, бутылок, ржавого велосипеда и прочего хлама. Затем «выросло» небольшое деревце из жестяных банок и битого стекла вместо листьев. Тут и там рассыпались искристым узором цветы, сплетенные из проволоки и ярких оберток от конфет. Островок стал опрятным и симпатичным, но причину такого преображения я узнал лишь несколько недель спустя.

Стояла середина осени. Свинцовые тучи затянули небо над неспокойным почерневшим морем. Покачиваясь на волнах, паром неторопливо приближался к острову. Как обычно, я с любопытством взглянул в окно, в ожидании новых изменений на загадочном клочке земли. И каково же было мое изумление, когда я увидел на берегу маленькую тощую девочку ― лет восьми, на первый взгляд ― в потрепанном коричневом платьице. Ее огненно-рыжие волосы вспыхивали от порывов ветра, словно языки пламени. Она просто стояла и отрешенно смотрела куда-то вдаль на фоне брызг умирающих волн. Я вскочил и уже собирался поднять на ноги весь паром, но тут приметил одну маленькую деталь. В груди девочки зиял небольшой черный провал, а внутри него слабо мерцала лампочка накаливания. Медленно, не спуская глаз с девочки-робота, я опустился на место. Она не ответила на мой взгляд. Ее взор по-прежнему был устремлен далеко за пределы человеческого понимания.

Я долго думал о том, как она могла оказаться на острове, но в итоге пришел к выводу, что ее, вероятно, тоже выбросили, как поломанную или просто надоевшую игрушку. Игрушку с таким пронзительным, полным печали взглядом, что не у каждого живого встретишь.

Спустя несколько дней я вновь увидел ее. Она усердно мастерила какое-то необычное приспособление, но у меня не хватило времени толком разглядеть его. И лишь возвращаясь вечером обратно, мне удалось узнать, над чем она так увлеченно работала. Шел дождь, и, будучи еще на берегу, я заметил, что с темного неба в остров время от времени ударяет молния. А когда паром подошел ближе, я наконец разобрался, что к чему. Сцена была одновременно завораживающей и пугающей. Один конец тонкой проволоки был обмотан вокруг руки девочки, второй, устремляющийся на несколько метров вверх, ― венчал ромбовидный жестяной парус, который и улавливал одну молнию за другой. Лампочка в груди девочки ярко полыхала, а широко раскрытые глаза искрились радужным фейерверком. В тот день я впервые увидел ее улыбку.

А вот следующим утром я застал таинственную изобретательницу за куда более спокойным и весьма забавным ― с точки зрения человека ― делом: она беззаботно поливала свое жестяное деревце из старой залатанной лейки. Оторвавшись от своего занятия, она подняла голову на паром и впервые за все время пересеклась со мной взглядом. Я улыбнулся и неловко помахал ей. Девочка поставила лейку на землю и, робко улыбнувшись, помахала в ответ обгоревшей до механического скелета рукой. Так состоялось наше знакомство, а такого рода безмолвное приветствие стало доброй традицией, казавшейся мне поначалу несколько нелепой, но все же милой и приятной.

Изо дня в день остров обрастал все новыми и новыми причудливыми объектами, состоящими из всевозможного скопления никому ненужных или давно потерянных вещей. И каждое утро единственный его обитатель неизменно встречал меня улыбкой.

Не знаю, был ли интересен этот феномен кому-нибудь еще или нет, по невыразительным лицам и редким взглядам людей, оторвавшихся от своих гаджетов, сложно было судить. Иногда я слышал удивленные возгласы детей, но не более. И все же для меня это точно было чем-то особенным, чем-то сказочным, ярко скрашивающим серые будни.

Так прошло почти четыре месяца. Но судьба, как известно, добра ровно настолько, насколько и капризна. Сегодня она может неожиданно подарить чудо, а завтра ― так же внезапно отобрать его, не оглядываясь на ваши чувства. Когда зима завершала свой путь ― остров исчез. Как я узнал позднее, власти сочли его небезопасным участком судоходных путей и попросту снесли…

Я часто задумываюсь, какая участь постигла хозяйку «волшебного острова», но, наверное, уже никогда не узнаю ответ на этот вопрос. Единственное, что мне остается, ― это помнить о ней и надеяться, что она все-таки нашла свой островок счастья, где бы он ни был теперь. А еще ― помнить о том, что чудеса существуют. Нужно только оглянуться вокруг и внимательно присмотреться.

Марина Крамская

Вязальщица

Едва приоткрылась дверь в кабинет, как у Бори заломило зуб ― нижний, пятый справа, он, засранец, имел странное чутье на неприятности. И чем сильнее болел, тем значительнее надвигалась туча. Сейчас же, судя по безмятежному лицу директора, шел целый грозовой фронт.

– Тебе, конечно, не понравится то, что я скажу, ― предупредил директор с порога. ― Но все уже решено и отнюдь не мной. Так что давай без обид.

Директор был возмутительно молод и некомпетентен. Его поставили исключительно по велению сверху, и все, что он мог, ― это бестолково вламываться посреди рабочего дня, отрывая от дел и улыбаясь невпопад, как умалишенный. Впрочем, ума Боря за ним и вправду не замечал.

– Видишь ли, в чем дело, ― директор присел на угол стола, смяв уголок важного документа, ― мы живем в двадцать первом веке. И даже такой зануда, как ты, не может этого отрицать.

– С фактами не поспоришь, ― согласился Боря.

– Ну вот. Новые технологии, прогресс не остановить… Хотя многим, наверное, хотелось бы.

Боря терял терпение, но не хотел потерять еще и работу, тем более из-за какого-то кузнечика. Стрекочет и стрекочет, а зуб уже разламывается, словно его сверлят без наркоза.

– В общем, ты, конечно, расстроишься. Но! Это ведь здорово ― внесешь свой вклад в прогресс. Войдешь в историю.

– Что нужно делать? ― вежливо цедя яд, спросил Боря.

– Что делать? ― задался тем же вопросом директор. ― Ладно, давай покажу.

Он вышел, но тут же вернулся и привел с собой странноватого человека в костюме и при клетчатом галстуке. Еще он носил тонкие очки на тонком носу, а его тонкие губы изгибались в нелепой тонкой усмешке.

– Это Макс, ― представил вошедшего директор. ― Прости, он неразговорчив. Но зато не станет тебе докучать.

Вот и грянул первый гром. И посыпались молнии из глаз Бори, поэтому он поспешно отвел взгляд, чтобы здесь ничего не загорелось.

– И кто он такой? ― сквозь зубы процедил Боря.

– Ну, если по паспорту… То Механический Аналитик Карьерных Стратегий.

– Чего? ― опешил Боря. ― Что это значит?

– Это значит прогресс! ― Директор важно поднял палец. ― Он ― андроид. Самый обычный, видишь, с внешностью не заморачивались. Но он посидит тут с тобой, понаблюдает, натренируется. А после сможет… как бы это помягче… Тебя заменить.

Мягче не придумаешь. Боря теперь пристально разглядывал пугало за спиной директора. Его и впрямь не старались замаскировать под человека, уж не сильнее, чем какую-нибудь травести. Бедная мимика, казалось, умела отражать лишь две эмоции ― радость и глухую сосредоточенность.

– Как это ― заменит? ― вырвалось у Бори. ― А проверки? Я ведь не только бумажки подписываю… Бухгалтерия ― это своего рода искусство!

Точнее, он думал, что у него вырвалось, но в действительности он промолчал. Объяснить директору про искусство счетов, фактур, накладных и фискальных чеков было невозможно. А вот не позволить Максу испортить Борину жизнь ― вполне реально.

Максу выделили старый потрепанный стул и посадили за Бориной спиной, после чего директор ушел. Робот с той же блаженной усмешкой уставился в Борин экран, ожидая каких-то действий.

– Даже не надейся, ― заверил его Боря. ― Ни одна машина не справится с моей работой. Тут чутье нужно, интуиция, если хочешь. Это врожденное!

Макс не реагировал, но глаза его двигались, захватывая движения Бориных губ и бровей. Они явно попали в какую-то базу, но пока не учитывались в анализе.

Боря огляделся ― директор безвозвратно ушел, и они с Максом остались вдвоем. Что ж, все будет просто.

В шкафу, несмотря на разыгравшуюся раньше времени весну, нашлась чья-то вязаная шапка. Боря брезгливо ее осмотрел, смахнул чужой волос и, немного волнуясь, подошел к Максу со спины. Тот не возражал и принял шапку как должное. Натянув ее на голову роботу до самого носа, Боря успокоился. Вернулся за компьютер, открыл неподписанные счета.

За спиной завозились. Боря обернулся и увидел Макса с шапкой в неловких руках. Он по-прежнему улыбался.

– Дрянь, ― буркнул Боря.

Время поджимало, такого простоя в Бориной карьере еще не случалось. Бог с ним, с роботом. За один день он все равно ничему не научится, а к завтрашнему можно будет что-то изобрести.

* * *

Чтобы хорошенько обдумать, как поступить с проклятым шпионом, Боря, плотно поужинав, отправился к набережной через парк. Еще не стемнело, а фонари уже тускло тлели в только оперившихся липовых ветвях. «Растрата», ― пожурил Боря фонари и включивших их чиновников. Настроение, и без того неважное, совсем запаршивело. Ему казалось, что он незаметно порос плесенью со спины, чуял ее пыльный привкус, но еще не видел в глаза. Прогресс! Заладили. Ничего у них не выйдет. Боря ― не пишущая машинка, чтобы так просто сместить его на антресоли.

На выходе из парка он заметил девушку. Впрочем, сперва он заметил ее золотистую макушку, поскольку девушка сидела на расстеленном поверх еще тощей травы коврике и вязала. Перед ней были разложены нелепые шапочки, цветастые шарфы, рукавицы с откидными пальцами и носки в новогодних елках. Ценников не было, так что, строго говоря, работала она нелегально.

– Хотите шарф? ― спросила вязальщица, подняв бронзовое от веснушек лицо.

– У вас ценников нет, ― возразил Боря. ― Так нельзя.

– А я вам бесплатно отдам, ― улыбнулась девушка и встала, протянув ему возмутительно пестрый шарф.

– С какой это стати? ― возмутился Боря. ― Вы потратились на нитки, к тому же время тоже стоит денег.

– А может быть, я не продаю. ― Вязальщица хитро прищурилась. ― Может быть, я покупаю. У вас.

– Я ничем не торгую, ― тут же открестился Боря. ― У меня официальное трудоустройство…

– Я куплю вашу печаль и заплачу за нее шарфом. Возьмите, пожалуйста. Он вам очень подходит.

Боря и хотел бы, но не мог оскорбиться сильнее. Этот нелепый палантин? К чему он подходит? Может, к шерстяному Бориному пальто в клетку? Или его берету? Нет, это просто смешно.

– И вовсе я не грущу, ― возразил Боря. ― Просто мне нужно решить одну важную проблему.

– Все равно возьмите. ― Вязальщица буквально впихнула ему шарф. ― Может быть, он поможет вам с решением.

Боря хотел было разразиться руганью, но пожалел девушку ― в конце концов, она предложила совершенно искренне. Обижать ее было как-то…. несолидно.

Подошел другой покупатель, сразу следом за ним ― еще двое. Борю легко оттеснили назад, и он послушно поплелся вдоль набережной, сжимая шарф и думая о Максе. Двадцать лет службы! За такой срок Боря досконально изучил всех подрядчиков фирмы и завел определенные связи в налоговой. Такое Максу недоступно! Они ведь не думают, что бухгалтерия ― это сплошь чертовы бумажки? Это люди, отношения, эмпатия! Только как все это объяснить молодому пустоголовому директору?

Кто-то толкнул Борю плечом. Он хотел возмутиться, но узнал золотые кудри, выбившиеся из-под вязаной шапочки.

– Осторожнее! ― возмутился Боря. ― Вы меня чуть с ног не сбили!

Она остановилась, взглянула на него озорно.

– А вы всегда такой ворчун? ― спросила, сверкнув глазами из-под рыжих бровей.

– Еще чего, ― буркнул Боря.

– Не ворчите, посмотрите, как здорово вокруг!..

Она вприпрыжку умчалась в догорающие угли заката, оставив Борю на промозглом вечернем ветру. Похолодало неожиданно резко, без предупредительного выстрела. Боря торопливо зашагал обратно к дому, но ветер щипал голую шею и грозился наградить ангиной к завтрашнему дню. А болеть Боре сейчас никак нельзя. Да он за все двадцать лет всего два раза брал больничный и то ― для операции на сердце.

Нет, болеть нельзя. Стыдливо озираясь, он намотал поверх поднятого воротника пестрый шарф, вдохнул его лавандовый запах и понадеялся, что в подъезде не встретит соседей.

Засмеют ведь.

* * *

Макс ждал на своем стуле и, судя по его позе, никуда не уходил на ночь. Да и куда идти роботу? Уж точно не в бар с друзьями.

Боря сделал вид, что не заметил пришельца. Украдкой размотал цветастый шарф, который теперь скрывался под воротником пальто, почти незаметный, спрятал в кожаный портфель. Макс одарил его пространной улыбкой.

– Ты команды понимаешь? ― обратился к нему Боря.

Макс кивнул, правда слишком отрывисто для человека. Боря злорадно ухмыльнулся.

– Тогда отвернись и смотри в стену.

Макс не дрогнул, и его противная улыбка снова пробудила в Борином зубе боль. Значит, договориться не удастся. Тогда Боря будет ошибаться. Он никогда не пробовал, но у него наверняка получится.

Однако Боря не оценил всю сложность ― ошибешься в одной цифре, придется и другие править. Вдобавок к зубу у Бори разболелись глаза ― смотреть на испорченные, оплеванные и загубленные счета было невыносимо. К обеду он сдался и привел все в порядок, а Макс за спиной оживился, запоминая каждое движение курсора.

– Ну, доволен? ― процедил Боря, закончив с котлетой в контейнере. ― Все записал?

– Вы ― большой профессионал! ― польстил ему Макс.

Боря молча встал со стула на колесиках, поставил пустой контейнер на стол, подошел к шкафу, достал из него шарф. Он действовал совершенно хладнокровно, попутно размышляя над психологией маньяков, завернул шарф Максу за спину и набросил ему на шею. Потянул резко и сильно, вдавив затылок с искусственными волосами в подголовник.

Макс не захрипел, не схватился за удавку. Он сидел в той же позе ― руки расслабленно свисали вдоль туловища, спина прямая, как гладильная доска, даже рот не приоткрылся в изумлении. Что-то поскрипывало, немного хрустнуло, но улыбочка так и не сползла с тонких губ.

Он попросту не понимал, что с ним делают.

Боря невозмутимо убрал шарф обратно в шкаф, заварил себе чай из пакетика. Прихлебнув, продолжал разглядывать безмятежного Макса. Подошел поближе и от души плеснул в пластиковое лицо кипятком.

Немного повредился нос ― ноздри стекли, как воск, а сквозь «кожу» стали просвечивать металлические шарниры. Макс ощупал лицо, дотянулся до пачки салфеток на столе и вытер воду.

Так у Бори закончились варианты.

* * *

Вязальщица стояла на том же месте с теми же глупыми шапками. Боря наблюдал за ней с безопасного расстояния из-за дерева. Зачем пришел? Потому что дома стало слишком тоскливо. Потому что скоро он останется без работы, и если даже его возьмут в другую фирму, то свой Макс рано или поздно появится и там. Да и не готов Боря менять фирму после двадцати лет не просто совместной работы ― настоящей взаимной любви. Он уже слишком стар для новой жизни, но слишком молод для пенсии.

– Прячетесь? ― крикнула в его сторону вязальщица, лучезарно улыбнувшись. ― А я вас вижу.

Боря вышел из-за дерева с таким невозмутимым видом, будто и не думал скрываться. Он пнул ботинком камушек под ногами, остановился возле расстеленного ковра с шапками. Шарф под воротником все еще слегка пах лавандой.

– Ваш подарок не помог решить мою проблему, ― обвинил вязальщицу Боря.

– Может быть, еще не время? ― сузила золотые глаза та. ― Почему вы грустите?

– Меня хотят уволить, ― ляпнул Боря и осекся. Зачем он это сказал? А с другой стороны ― лучше случайному человеку, чем кому-то, кто может засмеять.

– Разве вы плохо справляетесь с обязанностями?

– Еще чего! ― возмутился Боря. ― Я за двадцать лет ни одной цифры не перепутал. Просто… Просто… В общем, они притащили робота. Мне на замену. Робота, слыхали?

Вязальщица улыбнулась, но как-то вяло, без прежнего азарта. Она ничего не сказала, и от этого Боре почему-то стало еще хуже.

– Зачем вы этим занимаетесь? ― спросил он, указывая на шапки и варежки. ― Разве кто-то еще покупает не в интернете? И разве китайские фабрики не справляются с этим лучше вас?

Вязальщица пожала плечами. Сбоку от Бори остановилась юная мамаша с пятилетним ребенком. Указала на синюю шапочку с бирюзовыми звездами. Сунула вязальщице мятую купюру.

– Конечно, справляются, ― согласилась вязальщица, проводив клиентку. ― А еще справляются без уборщиц, альпинистов, сварщиков, электриков и таксистов. Но ведь людям все еще нужно чем-то заниматься.

– И что, мне тоже шапки вязать? ― пробурчал Боря, переминаясь с ноги на ногу.

– Не обязательно, ― улыбнулась вязальщица. ― Но вам наверняка нравится что-то другое, правда?

Боре ничего не нравилось. Ему нравились счета, фактуры и фискальные чеки. Он никогда не пробовал что-то еще, у него не было хобби, он не ходил на тусовки, не пил пиво в баре, не играл в видеоигры. А теперь ему нужно найти что-то другое. И все почему? Из-за дурацкого робота!

– Ничего мне не нравится, ― пробормотал Боря. ― Кроме работы.

– Ну вы же не с рождения работаете.

Тут, конечно, спору не было. Но детство свое Боря помнил смутно ― мать в синяках, отцовский пьяный храп, плачущую младшую сестру. Он постарался стереть эти связи, нигде не оставлял свой номер телефона и адрес (на работе, правда, пришлось правило нарушить), не отвечал на звонки, не открывал дверь. И связи разорвались, от них остались лишь тонкие ниточки, по которым изредка пробегало напряжение. Потом, конечно, он поступился с принципом, сделал одно-единственное исключение, но и оно оказалось напрасным.

– А вы? ― с вызовом спросил Боря. ― Вы что, всю жизнь шарфы вяжете?

– О, нет, ― улыбнулась вязальщица. ― Но я никогда не любила задерживаться на одном месте.

Боря заметил, что на ней сегодня был почти такой же шарф, как тот, что она ему подарила. И наверняка он тоже пах лавандой.

Уже дома, засыпая в уютной вмятине, продавленной за годы упорядоченной жизни, Боря подумал, что быть в одном месте ― самое правильное. Деревья же не мечутся по городу, дома не сбегают от хозяев. Все самое нужное должно оставаться на месте.

И он останется.

* * *

Макс быстро вошел в Борину привычку и стал чем-то вроде фикуса в кадке. Он молчал, почти не двигался, только попеременно заглядывал Боре то за левое, то за правое плечо. И Боря как-то свыкся с ним. Пока не явился директор.

Точнее, явился Боря к нему в кабинет. Как оказалось ― за расчетом.

– Мы ведь предупредили тебя за два месяца, ― как будто даже оправдывался кузнечик. ― Макс прошел проверку, он уже готов. А тебе спасибо за преданность, честность и все такое. Не беспокойся, компенсация будет достойная.

– Компенсация? ― холодно повторил за ним Боря.

– Деньги, ― потер двумя пальцами директор. ― Выходное пособие.

Значит, он считает, что можно компенсировать вышвыривание на улицу какими-то деньгами. Борю лишили самой жизни, но напоследок приплатили. Наверное, чтобы он мог позволить себе похороны.

Боря забрал какие-то нелепые бумажки, дрожавшие перед глазами. Подписался рядом с крестиками. Взял из шкафа пальто, берет, пестрый шарф и ушел.

Дома он прибрался, вымыл посуду, нашел в кладовке крюк для люстры, вкрутил его в коридоре, ведущем в кухню. Шарф за два месяца изрядно вытянулся ― из него получилась крепкая петля. Об этом решении говорила вязальщица?

Боря действовал быстро и хладнокровно. Он прежде ни разу не думал о таком исходе, не прокручивал подробности, не вынашивал уверенность ― он просто знал, что так будет лучше.

Табуретка упала на бок.

Боря с треском упал рядом.

Сверху на него посыпался хлам ― дно антресолей не выдержало, и теперь в нем зияла черная дыра, из которой продолжала лететь пыль. В сером мареве Боря долго лежал на спине, прислушиваясь к себе. Над ним, повиснув на нитке, на полпути к земле раскачивалась вязаная игрушка. И порванные связи вдруг окрепли, даже в висках зазвенело.

Боря встал, снял повисшего в воздухе клоуна. Конечно, он пах только пылью, но вместе с тем еще и маминой стряпней, мамиными духами, маминым теплом. Боря поднял табурет, снова забрался на него и просунул голову в дыру. Там они пылились ― вязаные Пьеро и Мальвина, Арлекин и даже пудель. Боря всех их спустил на землю и тщательно вымыл. Обтер от пыли выгоревший красный ящик, починил треснутый замок на нем.

Разрушая одни связи, он терял другие и не замечал этого. Теперь игрушки сидели в ящике, посвежевшие, с блестящими глазами. Боря дотянулся до Пьеро, напялил на руку, посмотрел в вязаное лицо.

– Что-то день не задался, ― пробормотал он писклявым голосом. ― Не с той ноги встал?

Боря тихо рассмеялся. Да, пожалуй, не с той.

Теперь замок на ящике работал исправно, да и потертая ручка держалась крепко. Боря подхватил спрятанный театр, кое-как напялил пальто, замотал горло проклятым шарфом и побежал в парк.

* * *

Вязальщица, как ни странно, была на том же месте. К грядущему лету шарфы и шапки ее обмельчали, истончились и приобрели жемчужные оттенки. Она с интересом взглянула на вставшего в шаге справа Борю, который теперь возился с замком.

– Какое чудо! ― восхитилась она, увидев кукол. ― Откуда это у вас?

– Мама связала, ― с гордостью ответил Боря.

Напротив остановилась семья с двумя детьми, ожидая представления. За ними еще молодая пара ― руки в следах масляной краски, шаровары, широкополые шляпы. Раньше такие вызывали у Бори боль в пятом зубе, но сегодня он молчал. За него говорил Пьеро.

– У меня никогда ничего не получится, ― плакал черно-белый человечек. ― Я совершенно ничего не умею.

– Тогда мы отправим тебя на свалку! ― загоготал над ним Арлекин с другой стороны. ― Там-то ты точно чему-то научишься!

Эти люди, ставшие вкруг, совсем не смотрели на Борю. Они смотрели на кукол, они смеялись и о чем-то задумывались. А уходя, покупали у вязальщицы шарфы, хотя у той по-прежнему не было ценников…

И когда вязальщица предложила кофе в соседней кофейне, Боря почему-то согласился. Наверное, бывают дни, когда ты точно знаешь, что сегодня все, что можно, ты уже потерял.

Вязальщица сняла с шеи шарф. Пока они делали заказ, Боря украдкой поглядывал на толстый шрам, ожерельем впившийся в бледную веснушчатую кожу.

– У меня был рак, ― просто сообщила вязальщица и улыбнулась. ― Но все уже позади.

Она еще что-то оживленно рассказывала, а Боря все думал, как ее попросить. После того, что она для него сделала, не будет ли это наглостью?..

– Свяжешь мне робота? ― выпалил он, перебив ее на полуслове.

Она улыбнулась, кивнула. Но в лице ее мелькнуло что-то, не то тоска, не то сожаление. И нужно было спросить, но у Бори звякнул телефон. Он давно заблокировал все номера, кроме одного, с которого не ждал ни звонков, ни сообщений.

– Можешь прочитать? ― Дрожащей рукой протянул он телефон вязальщице. ― Я без очков…

Боря не соврал ― очков у него действительно не было. Ни с собой, ни вообще.

Вязальщица открыла сообщение, улыбнулась широко, морщинки собрались в уголках глаз, и Боря вдруг понял, что она давно уже не молода.

– «У тебя родился внук, приезжай», ― прочитала вязальщица и добавила от себя: ― Поздравляю!

Боря подскочил, схватил телефон, вновь напялил пальто кое-как и замотался шарфом. Вязальщица проводила его усталым взглядом, но Боря не обернулся. Обняв ящик с игрушками, он спешил на автобус и вдыхал запах лаванды.

Лучший запах на земле.

* * *

На следующий день вязальщица исчезла вместе со всеми шапками, варежками, носками и шарфами. Наверное, закончился сезон.

Но на лавочке возле прежнего места Борю ждал серый вязаный робот.

Анастасия Галатенко

Дмитрий Романов

Коммуникационная сложность

Коммуникационная сложность отслеживает, сколько общения необходимо для оценивания функции, значение которой зависит от информации, распределенной между двумя или более сторонами.

T. Lee and A. Shraibman, Lower bounds in

communication complexity, in: Foundations and Trends

in Theoretical Computer Science, Vol. 3, No. 4 (2007), p. 264

Мне всегда нравились работы Эшера. Именно поэтому я заметил Лизу.

Конечно, тогда я не знал ее имени. У меня выдался ленивый весенний день, и я решил прогуляться по городу и бросить взгляд на недавно установленную на центральной площади динамическую скульптуру. Уникальное творение человеческих рук (как было указано в презентации): постоянно меняющаяся абстракция, в которой каждый может увидеть что-то свое. Дальше было написано про тысячи невидимых шестеренок, приводящих скульптуру в движение, многие часы ручного труда и призы на конкурсах – все это меня мало интересовало. Но на видео в сети трехмерная металлическая клякса всплывала медузой вверх, падала вниз свинцовой каплей, сворачивалась в лист Мёбиуса, принимала самые неожиданные формы и, как утверждалось, никогда не повторялась. Скульптура называлась «Амбивалентность».

Я вышел на площадь, когда рассыпающий солнечные зайчики тор медленно становился кружкой. Зрелище было завораживающим. Я подошел ближе, не без трепета встав прямо под скульптурой. Кружка распалась над моей головой водопадом сфер, тут же, впрочем, слипшихся в жутковатую амебу и, втягивая ложноножки, медленно трансформировалась в шар. Задрав голову, я вгляделся в поверхность, увидел себя и замер, узнавая и шар, и выделившуюся из него, сжавшую его руку. Мне показалось вдруг, что эта рука сомнет сейчас мое отражение, а вместе с ним изменюсь, трансформируюсь во что-то невообразимое и я сам.

Я отступил и отвернулся, оглядывая мир, залитый солнечными бликами. Он и сам менялся каждую секунду, отражая изменчивость скульптуры.

Лизу «Амбивалентность», кажется, не занимала вовсе. Лиза сидела на лавочке, читала книгу и лишь недовольно щурилась и прикрывала глаза ладонью, когда очередное пятно отраженного света падало ей на лицо. В этой игре бликов она казалась сразу юной и зрелой. Наверное, это меня в ней и привлекло.

Она поминутно поднимала глаза от книги и рассеянно осматривалась, словно ждала кого-то, но не была уверена, что он придет. Я тоже обвел площадь взглядом, но она была, по обыкновению, пуста, только под скульптурой, там, откуда только что ушел я сам, стоял, задрав голову, сутулый парнишка.

Интересно, что увидит он?

Девушка в очередной раз подняла глаза от книги и теперь задумчиво смотрела сквозь меня. Я помахал ей, но она, кажется, не заметила.

Я подошел ближе.

– Снова Эшер, – сказал я, показывая на вытягивающуюся перед нами конструкцию. – Переходящие друг в друга лестницы.

– Расходящиеся волны, – ответила она мне в тон.

Мы помолчали. Лестница перекрутилась, между ступенями образовались прорези.

– Цепочка ДНК, – сказал я.

– Цепь, – согласилась она. – Не ДНК. Просто цепь, смотрите же!

– Цветок.

– Галактика.

– Парус.

– Ангел.

– Зависит от трактовки?

– Вероятно, да. Не думаю, что создатели этой скульптуры были столь гениальны, что сделали ее разной для всех.

Она снова осмотрелась.

– Вы кого-то ждете?

– Ждала. – Она перевела взгляд на меня и улыбнулась.

– Мне уйти?

– Нет-нет. Я не ждала никого… как бы это сказать… конкретного. Просто… Замечали ли вы, что площадь часто остается пустой, но как только начинаешь ждать кого-нибудь, сразу появляется куча народу? Я замечала много раз. И вот пришла на площадь и стала ждать кого-нибудь. Я загадала, что это будет девушка. Высокая, стройная, блондинка, лет двадцати пяти, с голубыми глазами и красной сумкой. Ее я и ждала!

– По-моему, ваша теория неверна. Здесь почти никого нет.

– Правда? Оглядитесь!

Я послушно огляделся. За то время, что мы разговаривали, площадь заполнилась народом. Тут и там слышались крики и смех, играли дети, продавались воздушные шарики и не было ни одной пустой скамейки. По противоположной стороне шла группка девушек, одна из них, высокая и стройная, откинув золотистые волосы с лица, остановилась, засмотревшись на гигантского металлического спрута.

– Кажется, вы дождались, – заметил я. – Она подходит под ваше описание. Только вот не знаю, голубые ли у нее глаза.

Она улыбнулась:

– А это, в общем-то, совсем неважно.

Мы с Лизой занесли друг друга в список контактов. Я выразил желание увидеться с ней еще раз, она не возражала. Она была совершенно не похожа на меня, наши трактовки реальности настолько отличались, что мне стало интересно понять ее.

Через три дня после нашего знакомства мы снова сидели на той же скамейке, где встретились впервые.

– Опиши площадь, – сказала Лиза. – Хотя нет, давай не так! Не говори мне, что видишь. Запиши на диктофон. Я отойду и не буду подслушивать.

Я огляделся. Площадь выглядела как всегда, разве что народу на ней было больше обычного. День был выходной, но довольно прохладный, казалось, вот-вот пойдет дождь, и я, признаться, удивился, когда Лиза предложила встретиться не где-нибудь в кафе, а здесь.

– Реальность играет с нами в прятки, – сказала она.

– Я могу понять, когда мы по-разному трактуем вот это, – я показал вверх, на растянувшуюся на полнеба радугу «Амбивалентности». – Но по-разному трактовать объективную реальность…

И тогда она предложила мне описать площадь, а сама отошла и принялась нашептывать что-то в микрофон мобильного.

Я пожал плечами и решил сыграть в ее игру. Я включил микрофон.

– Итак, – сказал я. – На севере площади находится серое трехэтажное здание, ничем не примечательное…

Я вгляделся в здание. Обычная коробка, ничего особенного.

– На первом этаже барбер-шоп и пивная, – добавил я. – А еще магазин одежды, перед ним – велосипедная парковка. Сейчас на ней раз, два… шесть велосипедов…

Я методично и четко описал все, что видел. Нашел взглядом Лизу и помахал ей. Она улыбнулась и подошла.

– Меняемся, – заявила она и прислала мне аудиофайл.

Я включил запись.

«Мы находимся на южной стороне площади Свободы, – тоном профессионального экскурсовода начала Лиза. – Нашим взглядам открывается вся площадь, выложенная брусчаткой, а за ней – административное здание. Оно было трехэтажным, но с год назад городские власти решили надстроить еще один этаж, – вы можете заметить, что каменная кладка там отличается. Сомнительное решение с архитектурной точки зрения, но мы знаем, как дорог каждый квадратный метр в центре. Тогда же здание выкрасили в желтый цвет, заменили окна и украсили лепниной. На первом этаже традиционно расположены магазинчики и кафе, слева кофейня, небольшая, но уютная, а несколько столиков вынесены на площадь, табачная лавка, сетевой магазин одежды и почтовое отделение…»

Я смотрел и, сначала с недоумением, а потом с откровенным испугом, видел, как здание меняется на моих глазах. Внезапно я осознал – как будто знал это всегда, просто почему-то кто-то закрыл от меня реальность декорацией, фальшивкой, а я и поверил… нет, не поверил, конечно, но сделал вид, что поверил! – что здание на самом деле четырехэтажное, и вовсе не серое, а цвета желтого кадмия, я видел, как на фасаде проступают детали – лепнина в простенках, карнизы, балконы, как призывно мигает такое знакомое, но забытое «Кофе с собой», как суетятся официанты у столиков, как выходит из-за угла немолодая женщина с посылкой… Я слушал бодрый голос в наушниках и мне казалось, что кто-то снимает, одну за другой, фальшивые панели с задника сцены.

Лизин голос умолк, а я все смотрел на открывшуюся мне новую реальность. «Амбивалентность» металлическими каплями обрушилась с неба, зависнув над самой моей головой, и принялась снова собираться в центре площади в огромный гриб.

– А я не видела барбер-шопа и велопарковки, – сказала, подходя, Лиза. – А серым это здание было до… Ой, с тобой все в порядке?

– Ты будешь кофе? – чужим голосом спросил я.

Она посмотрела на меня с тревогой.

– Возьми мне капучино.

Я поднялся на ноги, прошагал через площадь. Зашел в кофейню.

– Двойной эспрессо и капучино, пожалуйста.

– Сахар, сироп?

– Не надо. Скажите, давно вы здесь?

– Уже год. Открылись сразу после ремонта… Ваш кофе!

Я расплатился, забрал стаканчики и вышел. Лиза ждала меня за столиком.

– Я не понимаю, – сказал я. – Я знаю, что ты права. Это здание желтое, четырехэтажное, и этот кофе тоже не плод фантазии. Но я знаю, что полчаса назад все было совсем иначе. То есть я увидел эти детали просто потому, что ты мне сказала. Чего мы еще не видим? А? Ведь наверняка есть что-то, чего не видишь ни ты, ни я, но увидит кто-то третий…

– Коля! – вдруг закричала Лиза.

Я дернулся от неожиданности. К нам подошел официант.

– Коля, будьте так любезны, опишите нам это здание! – попросила его Лиза.

Коля – совсем юный тощий парень с взъерошенной шевелюрой и испуганным взглядом – мрачно посмотрел на нее, видимо, гадая, не шутка ли это.

– Коля, – Лиза тепло улыбнулась ему, – ну пожалуйста! Может быть, какая-нибудь деталь, что-то интересное, что-то, скрытое от чужих глаз, но вы-то тут работаете…

– Эм, – голос Коли от волнения сорвался, – здание как здание… Недавно отремонтированное… Хотя вон видите, окно второе слева на третьем этаже – там уже декор отвалился… Вот вам и новый ремонт. И шарики – это позавчера у нас свадьбу отмечали. Шарики за провода зацепились…

Мы с Лизой вгляделись и увидели и сколы на лепнине там, куда показывал парнишка, и шарики на проводах.

– Извините, мне работать надо, – смущенно пробормотал Коля и исчез.

– Ты его знаешь? – спросил я. – Почему Коля?

– У него на бейджике написано имя, – рассмеялась Лиза.

Я сжал зубы. Я не видел на парне никакого бейджика.

Домой я шел медленно. Я подолгу стоял у каждого знакомого здания, пристально всматриваясь, разглядывая каждый камень, каждую вывеску, каждую незначительную деталь. Я узнал, что в соседнем со мной доме расположена симпатичная пекарня, где продаются воздушные булочки с корицей, а через дорогу – музей истории мобильной техники. Я заходил в такие знакомые, но незнакомые места, узнавал и не узнавал работавших там людей, и голова у меня шла кругом. Я изучил свою квартиру и даже там обнаружил какие-то удивительные детали, которые были от меня спрятаны. Наконец вечером я рухнул на кровать (с кованой спинкой), накрылся одеялом (салатового цвета, с геометрическим узором) и долго ворочался, разглядывая потолок (с паутиной по углам).

Когда зазвенел будильник, я понял, что все-таки уснул. Состояние было как после хорошей попойки, – я никак не мог сообразить, чем занимался вчера весь день. Кажется, виделся с Лизой, но почти ничего не помнил, и это было странно: Лиза мне нравилась. Обычно я не забываю так быстро подробности своих свиданий с девушками.

Я сварил кофе, прошлепал босиком в комнату и сел работать. Лиза позвонила где-то через час.

– Привет, – сказала она. – Скажи мне, ты что-нибудь помнишь?

Мне стало неловко. Что я сделал? Что я сказал? Я мучительно пытался вспомнить, что же произошло вчера между нами, что я, по ее мнению, должен бы помнить.

– Я… – промычал я. – Извини, я…

Ну а что я мог сказать? Оставалось надеяться, что я не вел себя совсем уж по-свински.

– Значит, не помнишь, – сказала она. – Это нормально. У тебя же остались аудио?

Какие аудио?

Я судорожно принялся копаться в файлах. Через пять минут я все вспомнил. Я недоумевал, как я мог забыть. Но какая-то часть меня досадовала – в декорациях, в этой иллюзии контроля и понимания было спокойно, как в старой рубашке и разношенных джинсах.

– Спасибо за напоминание, – сказал я. – Я перед тобой в долгу.

– Я сама постоянно забываю, – пожаловалась она. – Я подумала, что ты не хотел бы забывать.

– Да, это так, – сказал я. Подумав, уточнил:

– А, и… я себя хорошо вчера вел?

– Лучше не бывает! – рассмеялась она.

Положив трубку, я открыл поисковик и вбил в него запрос: «фильтрация восприятия». Я был почти уверен, что это ни к чему не приведет. Не может же, в самом деле, существовать такая невероятная штука, которая прячет от моего сознания куски реальности…

Оказалось, может.

Штука называлась «фильтр Оккама». Возникла с полвека назад, когда волна информатизации накрыла человечество с головой, и оно едва не захлебнулось. Тогда корпорация «Нетворк Поссибилитиc», занимавшаяся сетевыми взаимодействиями, объединилась с «Психософтом», и эта коллаборация разработала уникальную новинку: бионическую надстройку, фильтрующую восприятие. Поначалу фильтр ставили по желанию, после – обязательно при отсутствии медицинских противопоказаний, а последние поколения фильтров уже не требовали установки: фильтр научился воспроизводиться самостоятельно, используя ресурсы организма.

«В наше время, – читал я, – очень мало людей догадываются о фильтрах, а те, кто догадывается, – довольно быстро забывают. Причина – собственно фильтры. Слишком немногих по-настоящему заботит влияние фильтра на восприятие».

Оказалось, что существуют даже организации, пытающиеся протестовать против фильтров. Я прочитал леденящие душу истории про операции по извлечению фильтра из организма (как правило, приводящие к тяжелой инвалидности), сводки с митингов протеста и обсуждения проблемы с иностранными единомышленниками на форумах. Но в целом вся эта возня была не более чем рябь на поверхности воды – глубочайшего океана то ли человеческого невежества, то ли безразличия.

Разобравшись с историей вопроса и новостной повесткой, я принялся копать научную часть. Раз уж эта штука есть во мне и избавиться от нее невозможно, надо изучить ее в подробностях. Интернет вывалил на меня целый ворох статей. Я открыл первую попавшуюся, с пометкой «Фильтр Оккама. Техническая документация».

«Фильтры Оккама существуют не сами по себе, но образуют сеть, на протоколы взаимодействия которой имеется ограниченное влияние … … настройки се…. инфор…ия хран. ся….. ен… е…»

Что?

Текст на моих глазах подернулся дымкой, будто бы расслоился, и я видел отчетливо только верхний слой:

И был им свет.

И узнали они: тьма вокруг.

И ушли.

И когда возвещали те, кто слышал их, —

Тьма была вокруг.

И те – оставались.

Я удивленно перечитал стихи. Потом перелистнул страницу – на пустом листе было несколько стихотворных строк. Следующая страница – то же самое.

Я закрыл глаза. «Это все фильтр, – сказал я себе. – Он прячет от тебя то, что тебе не интересно и не нужно. Сейчас ты соберешься и увидишь техническую документацию. Не стихи. Документацию!»

Открыв глаза, я увидел, что ничего не изменилось. Я по-прежнему видел стихи.

– Ладно, – сказал я фильтру. – Попробуем тебя обмануть.

Я внимательно изучил расположение оставшихся букв. Буквы строчные и прописные чередовались, промежутки между ними были неравными. Мне показалось, что, напрягая зрение, я могу даже различить очертания букв в промежутках, – они виделись очень мутно, словно сквозь толщу воды. Значит, я по-прежнему воспринимал какую-то часть текста.

Заметив, сколько места занимает каждая из букв, я записал: «И – 8 букв, пробел – БЫ (начало слова) – 6 букв – пробел – 5 букв – Л и т. д.».

Оттолкнувшись от «бы» в начале слова, я, покрутив так и эдак, решил, что это было слово «быстрый». Точнее (я напряг зрение), «быстрого».

Мной овладел азарт, и я с двойным усердием бросился на первую прописную «И»…

Через полчаса, взвинченный и взмокший, но довольный собой, я, наконец, прочитал первую строчку:

«Интерфейс БЫстрого межфиЛьтрового взаИМодействия определяется набором СВязЕй между фильТрами».

Я сходил на кухню, сварил кофе, вернулся и снова принялся за работу:

«Императив УреЗаНия нАЛИчествующего кОНтента фИльтрами: снижаТЬ объем спаМА и непроизВОльный трафиК для повышения уРовня сетевых услУГ. (Используется при неУхудШении возможности воспоЛненИя непротиворечивой картины реальности.) Итоговый КОнсенсус о неприГоДности дАнных ВОЗникает по соВЕЩАтеЛьной реакциИ носиТЕля, КоТОрый либо СогЛашается с избЫточностью информации, либо не вмеШивАется в процесс бЛокировки этИХ данных, – при этом доступ к данным приостанавливается. ТолЬко МАскирование данных их оБЫчными анаЛогАми не ВОспрещено Как не пРедполагающее УГроз для носителя. Информация – аналог оТключЕнной – не дОСТАВляется, пока нет сигнАЛа сменИть СтилЬ реакции».

Я прочитал последнюю строчку и оторопел – стихи пропали. Я видел документацию в том виде, в котором, надеюсь, она и существовала в объективной реальности. Правда, некоторые буквы были словно подсвечены. Сердце мое упало. Приглядевшись, я прочитал:

«Амбивалентность. Через час».

Он сидел на той же лавочке, где я обычно ждал Лизу. «Амбивалентность» осела на землю несколькими каплями и, казалось, отдыхала. Мой собеседник был высокий худощавый человек лет сорока, похожий на скульптурное изображение Гая Семпрония Гракха.

– Добро пожаловать в мою капсулу, Артём, – усмехнулся он, протягивая мне руку. – Публий.

– Что происходит?

– Небольшая хакерская атака. – Он рассмеялся. – Хорошо сделано, а? Система безопасности у этих фильтров та еще, дыр полно. Я тебе потом покажу, обхохочешься.

– Ты взломал мой фильтр? – возмутился я.

– Гадко, понимаю. – Он кивнул. – Но необходимо.

– Какого черта?

Публий вздохнул.

– Ты вообще задумывался, зачем нужны фильтры? Хотя о чем я, ты же узнал про них только сегодня… А, между тем, штука полезная. Фильтры позволили решить проблему избытка информации и низких скоростей ее обработки, распределить знания и навыки по популяции. Смешно, если задуматься, что совершенно искусственную надстройку назвали именем человека, призывавшего не умножать сущности сверх необходимости… Но Оккам не жил в наше время. Новый человек – человек компетентный.

– Что это значит?

– Ты же прочитал инструкцию? «Информация – аналог отключенной – не доставляется, пока нет сигнала сменить стиль реакции…» То есть, пока ты не поменяешь взгляд на мир так, чтобы что-то стало заметным, ты это не замечаешь. А куда девается недоставленная информация, по-твоему? Отфильтрованная?

– Не знаю.

– Остается в фильтре и ждет. И копится. Через какое-то время ее становится слишком много и она попросту стирается.

– Как стирается?

– А вот так. Представляешь, огромный кусок объективной реальности лежит в мешке для мусора в очереди на выброс. И тут вступаем в игру мы.

– Вы – это кто?

– Метагносты. Так мы себя называем. Мы подключаемся через дыры в фильтре и эту информацию перекачиваем себе на диск. Коллекционируем ошметки чужих мировоззрений. И пытаемся склеить из них объективную картину мира.

Я присвистнул – то ли восхищенно, то ли недоверчиво.

– Конечно, пока успехи так себе, – признал он. – Мы сильно ограничены по ресурсам, да и разных точек зрения маловато у нас, так, пара сотен… Это все равно, что чертить пятимерный куб на листке бумаги. Нам нужны такие как ты, Артём. Присоединяйся к нам.

– Дай хоть посмотреть на вашу… проекцию.

Я стоял на площади Свободы и завороженно смотрел на «Амбивалентность». Я не мог бы сказать, на что она была похожа, – такая мысль просто не могла закрасться мне в голову. Я воспринимал ее как слаженную работу шести тысяч пятидесяти восьми шестеренок, и это знание наполняло меня восторгом. Это удивительное взаимодействие, где каждая деталь сама по себе ничтожна, но их совокупность образует нечто гораздо большее, чем их сумма.

Я поднял руку и удивился: моя рука – образец идеально отлаженного биологического механизма – была совершенством. Я видел кровеносные сосуды и нервные окончания, я видел механизм транскрипции ДНК, я удивлялся собственной фрактальной сложности.

Я обернулся на город, но не увидел улиц и зданий, а только сеть взаимосвязанных событий, прошлых и будущих, и бушующую суету, и шум, и серую скуку, и бьющую через край радость.

– Впечатляет, да? – спросил тихонько Публий, стоявший за моей спиной.

– Впечатляет, – согласился я. – Я в деле, ребята.

Лиза скинула туфли, притянула колени к груди, обняла их руками и всем видом выражала задумчивость. Она выслушала меня, не меняя ни позы, ни выражения лица, словно мои слова не произвели на нее ни малейшего впечатления. А я рассказывал про фильтры, про метагностов, про объективную реальность, описать которую в полной мере я не мог из-за несовершенства протоколов перевода образной информации в вербальную.

– Это был удивительный опыт, – говорил я. – А ведь метагносты пока получили доступ к паре сотен фильтров… Представляешь, что будет, если объединить всех людей на планете!

– А ты не подумал, что все эти люди не давали тебе разрешения на то, чтобы ковыряться у них в мозгах?

– Так я и не ковырялся! Это у меня ковырялись!

– Да. И ты, кажется, был этим возмущен и испуган. А теперь собираешься ковыряться сам.

Я задумался. Она, несомненно, была права, – и еще вчера я однозначно заявил бы об этом. Но сейчас, увидев то, что я видел, отказаться, отступить, остаться с теми жалкими лоскутами реальности, которые оставляет мне фильтр, я находил самоубийственным.

– Ты должна это видеть, – уверенно сказал я. – Ты должна это увидеть сама, и после этого мы продолжим разговор.

Я достал телефон, чтобы позвонить Публию, но Лиза взяла меня за запястье:

– Нет. Знание – это прекрасно. Но не ценой подлости.

– То есть я – подлец? – уточнил я.

– Если свяжешься с этой публикой, – да.

Я задумался. Я не был готов к такому повороту.

– Я подумаю об этом, – сказал я.

– Да, пожалуйста, – ответила она бесцветно.

Мы выпили кофе в молчании, потом Лиза сказала, что ей пора. Я остался один.

Штабом метагностов была небольшая квартирка Публия: светлая, аккуратная, на последнем этаже одной из центральных высоток. Я ожидал суеты, мельтешения, несмолкаемого стука клавиш, но в штабе была тишина.

– Ребята работают из дома, – сказал Публий. – Здесь мы собираемся редко. Нас пятнадцать. Шестнадцать – с тобой. Наша база данных – распределенная, большая часть данных физически хранится здесь. Но не всё, конечно. Пойдем, покажу, как все устроено.

В кабинете, к моему удивлению, мы оказались не одни. У стены, прямо на полу, завернувшись в одеяло, кто-то спал.

– Это Комар, – сказал Публий, проследив за моим взглядом. – Он тоже из наших… был. Потом расскажу, сейчас это неважно.

Публий показывал и рассказывал, а я восхищался. Каждый фильтр существовал автономно, сам по себе, но при этом постоянно взаимодействовал с другими фильтрами: при искусственном ограничении восприятия необходимо было гарантировать, что в отсекаемом фрагменте мира не содержится ничего опасного. Так, если злоумышленник активно интересуется жертвой, то, благодаря межфильтровому взамодействию, не сможет остаться незамеченным.

Эти контакты, точнее, протоколы взаимодействия, и послужили лазейкой для метагностов. Опытные хакеры быстро нашли дыры в программах и через них – способ выгружать всю недоставленную информацию из фильтра на сервер. Затем в игру вступали сложные алгоритмы, сопоставляющие множество частных точек зрения и определяющие одну-единственную, соответствующую объективной реальности.

– Смотри, – сказал Публий, и в голосе его звучала гордость.

На большом, во всю стену, экране мне виделась карта звездного неба. Множество белых точек на черном фоне были связаны тонкими линиями, какая-то часть неба была усеяна ими густо-густо. Некоторые звездочки объединялись в созвездия. Публий показал на одно из них.

– Общая картина мира. Капсула. Люди здесь видят мир примерно одинаково. Связи здесь наиболее сильны. А между капсулами, видишь, их совсем нет. Если вот этот человек и, например, вот этот, пройдут в метре друг от друга, то один другого просто не заметит. Давай теперь покажу тебе исходники…

Мы просидели около часа, разбираясь с протоколами, уязвимостями и алгоритмами. Публий вышел сварить кофе, оставив меня глубоко погруженным в сетевые взаимодействия.

– А ты кто? – раздался за моей спиной голос.

Я подпрыгнул от неожиданности и обернулся. Парень, который спал у стены и которого Публий назвал Комаром, проснулся и таращил на меня глаза.

– Привет, – сказал я. – Я…

Я не договорил. Комар внимательно изучал игру теней на потолке. Потом вскочил, запутался в одеяле, чуть не упал, но все-таки добежал до окна и замер, завороженно глядя на улицу. Потом так же резко, буквально одним прыжком подошел ко мне.

– Я это писал. Вот именно это, – заявил он безапелляционным тоном, потом спросил, уставившись на меня прямым требовательным взглядом: – Где Пуб?

– Варит кофе, – ответил я, но он уже не слушал меня, а врубил на телефоне музыку на полную громкость. Слушал ее он странно, переключая треки через каждые два-три такта.

– Вот это классная песня! – иногда восклицал он с явным удовольствием, и я успевал облегченно вздохнуть, но Комар тут же ставил что-то другое. Сосредоточиться в этом шуме я решительно не мог.

Публий появился минуты через две, неся в руках три чашки с кофе.

– Пуб! – обрадовался Комар, отшвырнул телефон, подлетел к Публию, выхватил одну чашку, хлебнул, взвизгнул: «Горячо!» и залпом допил остаток.

– Иди поешь, – сказал Публий. – Что в холодильнике найдешь, все твое.

Комар пулей вылетел из комнаты.

– Что это было? – спросил я.

– Моя ошибка, – нахмурился Публий. – Мы с Комаром вместе начинали, лет семь назад. Комар писал все это… Начали эксперименты, понятно, с себя. Объединили наши реальности в одну. Мы с детства дружим, но всегда были очень разные, и реальность получилась очень объемная. Мы поняли, что на правильном пути. Но для того, чтобы воспринять эту реальность, те ее части, которые не пропускаются твоим персональным фильтром, фильтр надо чуть-чуть ослабить. Мы так и делали: чуть-чуть ослабляли. Я и с тобой то же проделал, когда показывал тебе нашу работу.

Я кивнул. До меня начало доходить.

– Комар снял фильтр?

– Выломал напрочь, – сказал он. – Он попросил меня, но я отказался. Я читал про такое. Тогда он написал скрипт и запустил его…

– Ты сказал, что это твоя ошибка.

– Мне кажется, если бы я согласился ему помочь, то мог бы контролировать процесс и не допустить полного слома.

– Но почему он… такой?

Публий усмехнулся:

– А каким ему быть? Он видит и воспринимает абсолютно все. У него всегда был живой ум, ему все интересно. При этом контроль внимания раньше осуществлял фильтр. Теперь его нет, а навыкам контроля Комар не обучен, расставлять приоритеты не умеет. Он живо интересуется чем-то ровно до тех пор, пока в его поле зрения не попадет что-то другое. То есть долю секунды.

Вернувшись домой, я разобрался с накопившимися делами, а потом открыл архив с данными межфильтрового взаимодействия и засиделся до ночи. На следующий день меня разбудил звонок.

– Я подумала, – сказал женский голос, странно знакомый, но я никак не мог вспомнить, чей, – наверное, я была вчера слишком несдержана. Мне стоит извиниться. Это не значит, что я думаю по-другому, но это значит, что стоило по-другому выражать свои мысли…

– Простите, – помедлив, сказал я. – С кем я говорю?

– Артем? – Моя собеседница явно растерялась.

– Я… не узнаю.

– Неужели ты уже забыл?

Я искал ответ, пока не услышал короткие гудки. Имя пришло с опозданием.

– Лиза! – заорал я так, будто хотел докричаться до нее через полгорода.

Я лихорадочно принялся искать в мобильном номер ее телефона и, к своему удивлению, не нашел.

А я так и не узнал, где она живет.

Я ворвался к Публию без предупреждения. Он, похоже, тоже сидел допоздна: встретил меня невыспавшийся и небритый, в одних трусах.

– Ты мне нужен, – сказал я. – Ослабь мой фильтр.

Он отпрянул и побледнел. На крик из комнаты выглянул Комар и встал в дверном проеме, глядя на меня с любопытством.

– Ты соображаешь, что говоришь? – спросил Публий. – Зачем? Что случилось?

Я пересказал ему разговор с Лизой.

– Я хочу посмотреть входящие моего фильтра.

– Так посмотри…

– Я смотрел! – огрызнулся я. – Там ничего нет!

– Нормальная работа фильтра – выбрасывать все ненужное…

Я подскочил к нему и схватил его за плечи:

– Она – нужная! Это долбаный фильтр забыл, а не я! А я не увидел в логах… Значит, там есть что-то, что я не могу увидеть из-за фильтра!

Я отпустил его:

– Так ты поможешь?

– Хочешь, я помогу? – предложил Комар.

Мы с Публием обернулись к нему. Публий – испуганно, а я – оценивающе.

– Я сам, – сказал Публий. – Пошли.

Я вывел на экран информацию о взаимодействиях моего фильтра с внешней средой. Задал время – с полуночи до одиннадцати утра. Несколько строчек, ничего подозрительного. Каждый сигнал содержал метку, которую нетрудно оказалось расшифровать: время, адрес пославшего этот сигнал, адрес получателя.

Время шло, а на экране ничего не менялось.

– Ну же! – поторопил я Публия.

– Ты уверен? – спросил он.

– Да, черт возьми.

В глаза мне упал луч солнца. В окно ворвался птичий щебет. В одной из соседних квартир кто-то громко ругался. Плакал ребенок. Проехал, звеня, трамвай. Я встал, чтобы опустить жалюзи, и невольно заметил, какие белоснежные сегодня облака. Одно из них было похоже на чайник, из носика которого шел пар.

Мне понадобилось волевое усилие, чтобы отойти от окна и вернуться к экрану, по которому бежали одна за другой строки.

Оказывается, мой фильтр был весьма общителен. Он принимал и рассылал сообщения без перерыва. И все это совершенно не осознавалось мной.

Над ухом у меня послышалось сопение. Это Комар подглядывал из-за моей спины. На лице его была непривычная сосредоточенность. Пришлось напомнить себе, что у Комара, которого я принял за дурачка, не только сохранный интеллект, но и опыт гораздо больше моего. И сейчас его внимание, похоже, было полностью сосредоточено на цифрах на экране.

Комар отпихнул меня и застучал по клавиатуре. Я не успевал понимать, что он делает.

– Давай-ка визуализируем, – сказал Комар.

Я находился в прозрачном шаре, висевшем посреди ничего. Шар был достаточно велик, чтобы я мог с комфортом сидеть в нем и даже лечь (согнув ноги), но маловат для того, чтобы встать или пройтись. Что-то он мне напоминал, и через секунду я понял – капсульный отель!

Я огляделся: слева от меня плавал почти полностью закрытый шар, сквозь крошечное окошко я узнал лицо Публия. Справа, в абсолютно прозрачной капсуле, вверх ногами, с блаженной улыбкой на лице расположился Комар. Мой шар был словно оклеен кружевом – крупные прозрачные области перемежались узкими плотными полосами. С правой стороны от меня находилась панель управления, над ней плавали цифры, отмеряющие время. Пространство шара было заполнено белыми и голубыми точками. Я коснулся голубой точки, над которой горела метка времени: полчаса назад. Моя капсула засветилась, потом погасла, но где-то вдалеке загорелась на долю секунды другая, потом третья, а потом сигнал погас. Ага, значит, это исходящий сигнал. Выбранный наугад белый оказался входящим.

Несколько минут я развлекался, ловя, как кот мух, точки в пространстве. Потом вспомнил, что я здесь для того, чтобы найти один-единственный сигнал. Который заставил меня забыть Лизу. Я окинул взглядом полное капсул небо. Лиза была где-то тут, и я мог бы найти сигнал, который подсветит ее капсулу… Но что это даст?

Я визуализировал более ранние входящие и как раз гадал, как я отличу нужный сигнал от прочих, когда взгляд мой приковала к себе красная точка. Я коснулся ее с некоторой тревогой и, к моему удивлению, все небо взорвалось красным фейерверком.

– Широковещательный, – сказал я вслух.

Загорелись две новые белые точки. Пришли сигналы от Публия: «Ты уверен, что широковещательный? Откуда?» и от Комара: «Круто получилось, жахни еще разок!»

Подумав, я жахнул. В этот раз я заметил, что не все капсулы зажглись одновременно. Сигнал распускался, как цветок, распространяясь от фильтра к фильтру по существующим между ними связям, и зародился он в нескольких точках одновременно.

– Можно ли как-то поближе посмотреть, где зародился сигнал? – спросил я и вдруг понял, что я уже и так близко.

Я находился у большого звездного скопления, где каждый фильтр был связан почти с каждым. Капсулы передо мной горели, как бенгальские огни: тысячами искр вокруг них мелькали сигналы. Я снова коснулся красной точки. Я увидел, как несколько самых ярких капсул засветились так ярко, что больно стало глазам. Затем, будто накаляясь, они раскраснелись и, наконец, брызнули во все стороны алыми искрами.

«Реакция на перегруз сети, – сообщил Публий. – Ты прав. Это широковещательный сигнал. Разослан с целью сократить объем пропускаемой фильтрами информации. Оно не справляется».

– Что – «оно»?

«То, что порождено сетью наших фильтров».

Мы взяли по пиву. День был жаркий, мозги кипели от добытой информации, так что мы с Публием сначала осушили по полстакана и только потом заговорили. Комар не пил, а смотрел сквозь жидкость на свет – его забавляла игра бликов. «Амбивалентность» приняла форму кальмара и простерла над нами щупальца.

– С чего ты взял, что там что-то есть? – наконец спросил я.

– В теории, фильтры существуют сами по себе, изредка обмениваясь сообщениями, так? – сказал Публий.

– Ну, – протянул я, вспомнив длинный список сигналов, – так уж и изредка.

– В этом и проблема, – сказал Публий. – Для автономной работы столько не нужно. Фильтруй себе и фильтруй, иногда координируясь с другими. Другое дело, если мы допустим существование некоторой надсистемы. Тогда возникает необходимость в большом количестве служебных сообщений, регулирующих работу сети. Они заполняют каналы связи, фильтры множатся, служебных сигналов нужно еще больше, в итоге мы приходим к коллапсу сети. Сигналы не доставляются, тормозят, но сократить число служебных сообщений сеть не может – это залог ее выживания. Остается что?

– Сократить общение между фильтрами.

– Именно. Что мы и видели. Твой фильтр теперь пропускает меньше информации, твоя социальная активность сокращается, твою картину мира не нужно координировать с другими – просто потому, что никаких «других» для тебя нет. И это наверняка не первый такой сигнал, полученный всеми нами.

Я смотрел на Комара, который допил наконец пиво, набрал в пустой стакан воды из фонтана и выплескивал ее вверх в попытке создать радугу. Частички воды дробились на солнце, Комар завороженно смотрел на них, вокруг него прыгали, смеясь, дети, а я вспоминал свой недавний мир, ограниченный компьютером и ближайшим баром. Публий был прав. Мы все неоднократно получали такой сигнал. Снизить активность, смотреть на реальность лишь под одним углом, а тех, кто не согласен, – исключить хотя бы из собственной капсулы. Что я мог этому противопоставить? Системе, которой не нужен человек разумный. Да и человек компетентный по сути лишь переходное звено к вершине эволюции, человеку управляемому.

«Амбивалентность» скрутилась в тугой узел. Комар, выплеснув последние капли, подбросил в воздух легкий пластиковый стакан, ветер подхватил его и понес по площади. Комар бросился за ним.

– Ой! – уморительно вскрикивал он. – Ветер! Ураган! Шторм!

Что-то отвлекло его на полпути, и стакану удалось сбежать.

– Шторм, – повторил я. – Широковещательный шторм – это, возможно, идея.

– Объясни еще раз, что ты хочешь сделать, – сказала Лиза. После вмешательства Публия в мой фильтр ее телефон оказался на месте. Я потратил битый час, объясняя ей, что произошло, и заслужил если не прощение, то как минимум возможность оправдаться.

– Сначала ты скажи мне, не почувствовала ли ты что-то странное с прошлой ночи? Ничего не изменилось в мире вокруг тебя?

Она пожала плечами:

– У меня было довольно дурацкое настроение, – сказала она. – Что и понятно. Я расстроилась…

– Из-за меня, – кивнул я. – Но, может, что-то еще?

Она задумалась.

– Люди, – наконец сказала она. – Мой мир обычно полон людей. Я всегда здороваюсь с цветочницей, ее магазин прямо рядом с моим домом. И с рыжим парнем с собакой, хотя я так и не узнала, как его зовут. И вообще, я люблю смотреть на прохожих. Но вот ты спросил, и я рассказываю, и как будто не о себе вовсе. Сегодня все как-то пусто, а я даже не поняла, почему. Может, поэтому и настроение дурацкое?

Я кивнул.

– Послушай, – я взял ее за плечи и заставил посмотреть мне в лицо. В ее глазах мелькнули слезы. – Сегодня оно у всех дурацкое. Сегодня многие лишились чего-то. Кто-то не заметит потери, кто-то поплачет о ней, но, если ничего не сделать, скоро все снова станет нормально. Мы привыкнем жить без этой части себя, и редкие фантомные боли будут восприниматься просто дурным настроением. Но я, Лиза, чуть не потерял тебя. И я хочу, пока не поздно, что-то исправить.

Я глубоко вдохнул, как перед прыжком в воду.

– Я собираюсь вмешаться в работу фильтров. Я, возможно, подлец, Лиза… но я не могу взломать твой фильтр без разрешения. И я не могу исключить тебя из рассылки…

– Тебе нужно мое разрешение?

– Да.

– И это вернет нам себя?

– Да.

– Хорошо, – сказала она. – Делай.

Мы договорились с Публием, что я свою часть работы сделаю с планшета. Я хотел быть рядом с Лизой, когда все произойдет. Остальные метагносты заняли места каждый у себя дома.

Мы с Лизой устроились в кофейне на площади Свободы, и я связался с Публием.

– Готов?

– Поехали!

С пятнадцати узлов в мировой сети одновременно сорвался сигнал. Комар, наблюдавший за происходящим из виртуального пространства, сейчас видел, как расцветают по звездному небу алые цветы.

Сигнал содержал одну команду, адресованную каждому фильтру на планете: приоткрыться. Публий долго высчитывал мощность сигнала и успокоился только тогда, когда убедился в его абсолютной безопасности – и в обратимости последствий.

Где-то на центральных узлах сети возникли другие красные сигналы и бросились наперерез, но метагносты посылали сигнал снова и снова, прорываясь через заслоны бьющейся в агонии сети и прокладывая широкую межзвездную трассу.

И затем Публий пустил по этой трассе другой сигнал. Накопленный метагностами набор представлений о мире, собранный из осколков украденных мировоззрений, через настежь раскрытое окно ворвался в каждую капсулу.

Солнце и ветер были первыми, что я ощутил. Нет, я знал, что сегодня солнечно, и что ветер несильный и не холодный, но именно сейчас я прочувствовал это заново с непривычной интенсивностью. Я заметил вдруг, что порыв ветра может сделать меня счастливым.

Рядом со мной стояла Лиза. Она была залита светом, и любые словесные описания ее сейчас были бы беспомощны. Она была изумление и восторг, и жажда жизни, и желание охватить весь этот восхитительно сложный, невыразимо прекрасный в своем разнообразии мир.

Я протянул ей руку, и мы пошли по городу. Мы ступали по теплому мрамору, слушали, как текут вдоль древесных стволов соки жизни, мы поднимали глаза к небу и видели движение звезд и планет. Мы чувствовали себя едиными с миром и знали: что-то похожее сейчас испытывает каждый человек на Земле.

А потом все закончилось.

– Хорошо, что это длилось недолго, – сказала Лиза. – Мне хотелось увидеть, обнять и почувствовать сразу все, и абсолютно невозможно было выбрать. Наверное, я чувствовала себя так же, как он!

Она указала на Комара, прятавшегося от солнца в тени «Амбивалентности» и смотрящего кино в своей любимой манере. Ветер то и дело доносил до нас обрывки фраз: «Добро пожаловать в реальный мир, Нео!.. Хоботов, это мелко!.. Да пребудет с тобой сила… Бэггинс!»

– Да, – задумчиво сказал Публий. – Когда видишь мир во всем его многообразии, трудно сосредоточиться на чем-то одном. Такое сильное средство принимать нужно понемногу.

– Десять капель в день после обеда, – рассмеялась Лиза. – Мне очень нужно такое лечение.

– Оно всем нам нужно, – сказал я. – Напоминание о том, что мир не ограничивается твоей капсулой, и ты можешь выбирать, какой его аспект выбрать сегодня, дорогого стоит.

Я повернулся к Публию:

– А что с сетью?

– Что бы там ни было, оно еще нескоро соберется с силами. Фильтры работают штатно, я настроил параметры по старым документам, когда еще были заводские нормы. И, знаешь, что я думаю?

Я вежливо поднял брови.

– Я, наверное, слишком закопался в чужих мирах, – сказал Публий. – Они заменили мне мой собственный. Я, пожалуй, возьму паузу.

– А метагносты?

– Всех внезапно охватила жажда жить, – рассмеялся Публий. – Пока у нас есть время. А когда сеть придет в себя, и мы вдруг почувствуем, что наши мозги опять сворачивает в трубочку какая-то дрянь, мы знаем, что делать.

«Я не волшебник, я только учусь…» – донеслось до моего слуха, и я с улыбкой посмотрел на Комара. Затем поднял глаза на «Амбивалентность» и – впервые – понял, что не знаю, на что она похожа. Я видел и цветок, и птицу, и корабль, и дерево, и девушку, идущую мне навстречу… Я ощущал скрытое пока от глаз буйство зарождающихся образов. Лиза проследила за моим взглядом и лукаво подмигнула:

– Зависит от точки зрения, да?

Эльдар Сафин, Марина Дробкова

Третья Реальность

«Создай мне мир, который будет лучше всех…»

Когда-то меня просила об этом девушка. Мы с ней не так давно расстались ― просто наша любовь умерла. А сейчас во мне умирал творец.

– Ты всерьез считал, что серое небо, каменные мешки и холодная вода ― это то, что нужно людям? ― Мой начальник Гаскин опирался на парапет и курил «Парламент». Меня бесил и запах, и нервный жест начальника, которым он вечно сминал недокуренную сигарету.

– Да.

Окурки на земле в дополненной реальности раздражали меня тоже.

Это была моя реальность. Пусть и неудачная.

– На каком основании?

– Данные маркетологов. Соцопрос. Люди хотели город, полный мостов, дождей и уличных музыкантов. Я взял за основу древний Санкт-Петербург.

– Древний Петербург… ― повторил Гаскин. ― И как ты считаешь: чем были вызваны попытки суицида? В твоем прекрасном городе дворцов и площадей.

Пришлось сделать над собой усилие, чтобы ответить именно то, чего нельзя говорить никогда.

– Не знаю.

Он не спешил реагировать. Я чувствовал, что не вынесу паузы:

– Мне казалось, я предусмотрел все. Даже убрал пронизывающий северный ветер.

Гаскин медленно кивнул.

– Да. Но нет.

– Простите?

– Ты убрал ветер. Сделал неподвижной воду. Фактически прибил гвоздями облака. Лишил это место Дуновения. И оно стало окончательно депрессивным.

– Но… я думал… архитектура…

– Просто мертвый булыжник. Живым этот город делал ветер. Надо было тщательнее изучить влияние климата на психику горожан.

Возражать не имело смысла.

– И что теперь?

– Я не могу позволить тебе уйти по собственному. Если я совершу подобную глупость, то, когда твои потенциальные работодатели запросят в базе портфолио ― а так и будет ― наша компания предстанет в крайне невыгодном свете. Раз мы не убили тебя на месте.

Он невесело усмехнулся.

– Но ведь люди живы.

– Да, поэтому я готов через месяц снова взять тебя на работу. Я считаю, у тебя есть потенциал. Причина ошибки ― неопытность и, как следствие, переоценка своих возможностей. Все такими были.

– А этот месяц?..

У меня сильно колотилось сердце. Может, все обойдется?

– А этот месяц, в качестве штрафа я предлагаю тебе пожить и поработать в Дипвирте.

Сказать, что меня долбануло изнутри, ― ничего не сказать. Туман над заливом мгновенно приобрел красный оттенок.

– Есть и второй вариант, ― словно сквозь вату донесся голос Гаскина. ― Мы увольняем тебя с пометкой «профнепригодность». Но тогда никто не даст мне взять тебя обратно ― ни через месяц, ни… в этой жизни.

«А другим ― и подавно», ― додумал я.

– Хочешь рассмотреть второй вариант?

Я не хотел.

Дипвирт ― это дно. Точнее ― самый низ дна. Тебя просто выводят за скобки, вырывают из мира.

Ты присоединяешься к тем, кому нет места в реальности: преступникам, безнадежно больным, психически нездоровым людям.

– Вы еще можете отказаться, ― неуверенно сообщила симпатичная девушка с коротким рыжим ежиком волос и голографической татуировкой котенка на щеке и шее. Котенок смотрел на меня как на придурка и время от времени поводил лапой к виску и хвостом к кадыку. Котенку явно было неуютно.

Это не было допреальностью: мы с девушкой находились в чистом реале. Я про себя отметил образ неуверенного котенка: его можно использовать. Когда я вернусь к работе.

Если вернусь.

– Я не могу отказаться. ― Я грустно улыбнулся. ― Мне предоставили выбор из тех, в котором на самом деле альтернатив нет. Делайте свою работу.

Мы находились в узком длинном кабинете с низким потолком. Я был пулей, которой собирались выстрелить из этого ствола, а моя спутница ― пороховым зарядом, который даст толчок.

Я, закованный в тяжелый псевдорезиновый костюм, лежал в гамаке, опутанный трубками.

Девушка кивнула и закрыла мне лицо сдвигающейся вниз частью шлема. Я закусил кляп. Что-то еле слышно зашипело ― у меня внутри дипвиртового скафандра ставилось рабочее давление.

А потом резко дернуло, и я почувствовал себя невесомым.

Пути обратно не было: я находился в полном вирте.

Тут же исчезло ощущение чуть стертой левой пятки. Пропал легкий насморк, появившийся на нервной почве.

Перед глазами вспыхнула радуга, из которой появился мультяшный панда.

– Я ― твой спутник на этапе подстройки, ― сообщил медвежонок. ― Давай настроим уровень условности происходящего. Начнем с простого: 2д, 3д, 4д?

– 4д.

– Анимация или реальность?

– Реальность.

– Поток ― прошлое, будущее, настоящее, альтернатива?

– Настоящее.

– Фу, как скучно, ― скривился панда, превращаясь, по мере того как я выбирал, из мультяшного в обычного, зоопаркового. ― По условиям вашего пребывания здесь… Хм, я не вижу ограничений. Вы можете передвигаться по всем полигонам. В плане еды ― тоже полное разнообразие. Секс ― любые варианты, но запрещено несогласованное насилие в отношении других пользователей. Я вижу, что вы у нас до этого времени не были, так что рекомендую начать с трех вещей. Угадаете, каких?

– Даже не попытаюсь.

Надо просто пережить это. Всего лишь месяц.

– Первое ― настроить свое тело таким, каким его увидят другие. Второе ― это настройка своей среды обитания, и третье, но не менее важное ― настройки приватности. Для упрощения задачи мы предоставляем вам стандартное тело, стандартную среду и стандартную приватность, которые вы можете изменить под себя!

С этими словами панда жестом фокусника достал из ничего лист эвкалипта и начал его жевать.

– Прошу прощения, ваши настройки реальности… Требуют… Чтобы я вел себя как настоящий панда… ― сообщил он, не переставая жевать.

А потом, покачав головой, развернулся и уполз вдаль, за несколько секунд превратившись в точку.

Как только панда исчез, вокруг меня появилась моя квартира ― обычная мансардная двушка. Возникло и тело ― тоже мое, скрытое моей же пижамой. Все это было не настоящее, а виртуальное. Но при этом я из состояния невесомости перешел в псевдореальность.

А где-то там, вдали от меня, жил настоящий мир. Настоящие люди пили настоящий кофе. Решались реальные вопросы, делалась настоящая работа.

Я вывел перед собой консоль, выбрал пункт «Сон ― 8 часов», дошел до кровати и лег.

Я знал, что могу здесь вести космические армады в атаку на чужие звездные системы. Могу создавать финансовые империи или гонять на навороченных тачках. Могу заниматься безудержным сексом с любыми существами.

Я стал частью Неверлэнда: искусственного мира, оторванного от реальности так сильно, как только можно представить.

Я вывалился из жизни.

Меня разбудили странные звуки: как будто механические руки играли ноктюрн Шопена. Я не задавал в настройках Шопена. Должно быть, вирт вытащил это из меня.

Жаль. Шопен был моим любимым композитором. Теперь, вероятно, я его возненавижу. К счастью, с моим пробуждением будильник заткнулся.

Я сел в кровати. Комната оставалось той же ― моей, но, увы, я отлично помнил, что это фикция. И даже трели соловья за окном ― не отличимые от натуральных ― не могли меня обмануть.

Я прислушался к своим ощущениям: не хотелось ничего, даже отлить. Хотя, вроде бы, все естественные рефлексы здесь должны работать, я же выбрал Реальность и свое тело. Видимо, я просто еще не адаптировался.

Или не хотел адаптироваться.

Ванна и туалет, разумеется, были на старом месте, обшитые моей кофейной плиткой. Я стоял и думал: что будет, если швырнуть об эту плитку чашку с кофе. Разобьется ли она здесь, в вирте. Будут ли потеки того же цвета, что и фон. Окажутся ли они похожими на щупальца, например. На отвратительные щупальца. Или нет: пусть это будет не чашка, а картонный стакан. Пусть сомнется о стену, останется на ней бесформенной блямбой. И пусть по нему стекает горячая жижа.

Мне очень хотелось сделать это, но я не предпринял ни малейшей попытки сдвинуться и поискать кухню или консоль. Просто стоял, согнув руку в локте, и, сам не замечая, сжимал-разжимал кулак, словно формируя этот стакан. В конце концов он возник в руке, вместе с кофе, вполне горячим. Я поднес его к носу: пахнет, словно только что из кофемашины. Видимо, не всегда обязательно нажимать кнопки консоли или перемещаться. Можно действовать и силой мысли, если она достаточно интенсивная.

Я не стал швырять стакан о стену. Просто глоток за глотком выпил обжигающий кофе, сидя на краю ванны. Он оказался неплохим, только совсем несладким.

Но сейчас мне и не хотелось сахара.

Стаканчик я бросил на пол: где-то тут должен ползать уборщик, а если его и нет, настрою позже.

Я мог сидеть так и дальше. Спешить теперь было точно некуда. На миг мелькнула мысль: не забуриться ли в игруху. Я читал, что в прошлом пользовалась большой популярностью забава «убей время» ― это делали с помощью разных странных игр, бесполезного творчества и всяких психотропных средств. Возможно, стоит попробовать ― и месяц пролетит незаметно.

Но меня останавливала мысль: во что превращусь я по истечении четырех с небольшим недель. Останется ли хоть что-то от прежнего меня. Явлюсь в контору бесформенной тушей ― черт знает, что станет с моими мышцами, пока я валяюсь в резиновом костюме ― без мыслей и желаний. А там на моем месте…

И тут меня пробило, наконец. Так отчетливо я увидел на своем месте другого дизайнера ― такого же молодого, такого же умного, креативного ― но не совершавшего ошибок. Его и оставят на моей должности.

А меня благополучно похоронят.

Если, конечно, я буду продолжать сидеть тут как дебил.

– Не дождетесь! ― сквозь зубы проронил я.

Кстати, зубы не мешало бы почистить, но я начал с того, что вызвал панду.

Я разобрался бы в настройках и сам, но захотелось с кем-нибудь поговорить.

Возникший на пороге ванной панда смотрел на меня с жалостью. Я вздохнул: докатился. Мне сочувствуют большие пушистые звери.

– Доброе утро! ― приветствовал он меня очень дружелюбно. ― Чего бы вам хотелось?

– Не такое уж оно и… У меня вопрос! ― внезапно сообразил я. ― Как мне себя вести, чтобы вот это вот, ― я пощупал бицепс через рукав пижамы, ― осталось хотя бы как было? Это возможно?

– Конечно, ― с готовностью ответил панда. ― Пожалуйста.

Тут же под пандой возник велосипед, и медведь принялся с упоением крутить педали.

– Вариант первый: можно оборудовать дома любой тренажер. Или десять.

Я осмотрелся. Теоретически можно, но квартирка тесновата для этого.

– А я могу расширить…

– Вариант второй. Можно приобрести абонемент и заниматься в зале.

Тут же у меня ― даже не перед глазами, а где-то на сетчатке, замелькали страницы рекламного буклета. В нем был все тот же панда, но уже в разных позах: на эллипсе, со штангой, на беговой дорожке. На перекладине… Похоже, на панд у меня тоже скоро выработается идиосинкразия.

– Вариант третий! Самый простой.

Часть квартиры словно отъехала назад, и я увидел моего панду словно в отдалении. Он шагал пружинистой походкой с каким-то портфелем в лапе по направлению к зданию, на котором красовалась огромная вывеска с надписью «Офис». Просто офис ― и всё.

– Вы можете ходить пешком до работы. Если расположить ее не слишком…

– «До работы» ты сказал?

– …близко к дому.

– Так я могу тут работать?!

– Конечно. Что вам мешает?

– Так чего ж я…

Через полчаса я выкатился из квартиры ― и умытый, и одетый, и всё как надо. Панда объяснил, что своей конторы я тут не найду ― Реальность не настолько поддается корректировке. Может, и к лучшему, а то устроюсь, приживусь, начну делать карьеру, потом понравится, потом решу остаться…

Меня передернуло.

Поскольку я шел пешком, согласно плану, была возможность глазеть по сторонам. Вокруг раскинулся почти мой родной спальный район мегаполиса, но ― не смейтесь ― эпизодически мне казалось, что вокруг развернут огромный экран и изображение то заедает, то просто подрагивает. Особенно это было видно, когда я обращал внимание на идущих людей или машины. Правда, длилось это доли секунды ― но тем не менее.

Улица ― а скорее, аллея ― тянулась довольно долго. И хотя идти было приятно ― деревья шелестели почти натуральной и даже не совсем вырви-глаз―ярко-зеленой листвой, я порядком устал. Отвык ходить, не зная точного пункта назначения. Хотя панда с навигатором в лапах утверждал, что двигаться мне стоит вглубь района, там я точно найду что-нибудь подходящее. Он предлагал меня проводить, но я, как мог вежливо, отделался от него.

Наконец я заметил среди маячивших зданий одну весьма вычурную башню. Она была так сильно перекручена вокруг своей оси, что оставалось загадкой, где у нее точка опоры. Дома, в моем мире, строили нечто похожее, но это был какой-то китч. Насмешка над прошлой жизнью.

Однако чем ближе я подходил, тем все менее отвратительным казалось мне спиралевидное нечто.

– Жопой чую: дизайнеры там сидят.

Я не заметил, как заговорил вслух. И направился прямиком ко входу, успев подумать: не завести ли шагомер ― только не в виде зверя.

Тут же на моем запястье возникли мерцающие цифры: 461.

– А что-нибудь более традиционное можно?

На руке появился узкий гибкий браслет, а число на нем увеличилось на несколько единиц.

Я прошел через вертушку ― ну надо же ― и очутился в холле. Еще не успел ничего разглядеть, как навстречу мне кинулся… карлик с удивительно злым лицом.

– Еще один! ― прошипел он. ― Тоже надеешься подняться? Не рассчитывай! Я сделаю всё, чтобы тебя вышвырнули отсюда вместе с костюмом.

Я буквально ошалел, и больше всего из-за «костюма», ведь на мне были только рубашка с брюками. Но через секунду сообразил, что он имеет в виду резиновый.

Однако не успел я ответить, как между нами возник панда и сообщил карлику:

– Нарушение параграфа 17, дробь четыре, подпункт 2. Срок пребывания в виртуальной реальности продлен на полтора месяца.

На удивление, карлик улыбнулся и, полностью довольный, отошел прочь.

– Местный извращенец, ― прокомментировал грустно панда. ― Однократное нападение не является серьезным нарушением, поэтому он так просто продляет свое пребывание здесь. Его пытаются лечить, но, к сожалению, не все созданы для реального мира…

Я кивнул.

Когда-то, когда в мире существовали тюрьмы, некоторые люди сидели там годами, а потом не хотели выходить. Я в юности даже читал рассказ о человеке, который не мог примириться с тем, что вынужден жить на воле. В итоге он совершил мелкое правонарушение, чтобы отправиться обратно в тюрьму.

Этот карлик был таким же: он старался остаться здесь, в фальшивом мире, страшась выйти в реальность.

В лифте я нажал кнопку из середины и через несколько мгновений вышел в холл обычного офисного здания.

– Привет, ― сказала мне девочка в сарафане, на вид лет десяти, сидящая на столе ресепшена. ― Если что ― мне сорок два года, меня зовут Лена и я настоящая. Если будет работа для тестировщика, милости просим.

– Меня зовут Роман, и я дизайнер дополненной реальности. Мне ровно столько, на сколько я выгляжу. Надеюсь, что я тоже настоящий.

– В общем, обращайся. ― Девчонка достала из-за спины пачку сигарет и посмотрела на меня внимательно. ― Не одобряешь? Считаешь, что не по возрасту? Привыкай. Здесь ты можешь делать всё, что не запрещено. Я давно хотела вернуться в этот возраст, вспомнить ощущение, когда все вокруг большие и ты ни за что не отвечаешь… А, неважно. Вернуться все равно невозможно.

Она закурила, взмахнув сигаретой, и внимательно посмотрела мне в глаза. Я хотел пройти дальше, но это было вроде как неприлично, разговор мы еще не закончили.

– В общем, иди, куда ты там шел, ― отпустила она меня жестом. ― И насчет тестирования ― я серьезно. Мне здесь скучно.

Она соскочила со стола, подмигнула и прошла к лифту, нажала кнопку.

– Как тебя найти? ― спросил я.

– Метку на меня поставь, темнотень, ― ответила она.

Тут же появился панда и показал, как жестом ставить метку на человека. Теперь я мог написать или позвонить Лене.

Махнув мне на прощанье, Лена скрылась за дверями лифта, а я направился дальше по коридору, который через три шага резко поворачивал направо. Потом еще раз направо. И еще раз. Со стен на меня таращились рисованные пестрые кубические рожи, которые при рассмотрении вблизи оказывались то скомканным носовым платком в клетку, то пледом, то раздербаненной, словно разложенной по выкройке, шахматной доской.

– Извращенцы, ― пробормотал я. ― И чем они тут занимаются, интересно.

– А чем бы хотели заняться вы? ― Панда тут же вынырнул у меня из-под локтя. ― И кого мы ищем?

– Я думал, ты лучше знаешь, кого здесь можно найти. Вероятно, какого-нибудь HR или старшего менеджера. А мое дело ― строить города. В проекте, конечно.

– Значит, вам сюда!

Панда показал лапой наискосок, словно проложил плоскость, разрезающую закручивающийся коридор на две половины. И в этой плоскости я увидел дверь.

– А как мне туда…

Я лишь сделал шаг в ее направлении ― точнее, только приготовился, ― как диагональная плоскость стала фронтальной и дверь очутилась прямо передо мной. Я даже слегка стукнулся о нее лбом.

– Войдите! ― раздалось по ту сторону.

Вздохнув ― не люблю я такие выкрутасы, неужели невозможно сделать все по-человечески ― я открыл ее и вошел.

В воздухе плавал стол. За ним сидел начальник. Сначала я подумал, что Гаскин, из прошлой жизни, так он был похож. Но нет ― этот оказался старше, тучнее и угрюмее. Неужели кому-то хочется выглядеть именно так?

– Здра…

– Ну? ― Начальник шевельнул пухлыми щеками и стал похож на панду.

Поскольку он больше ничего не сказал, я сделал вывод, что он чего-то ждет от меня.

– Меня зовут Роман Ольховский, я дизайнер…

– Это ежу понятно, ― перебил начальник. ― Предлагаешь чего? Умеешь чего? Болеешь чем?

– Я не болею!

– Тьфу ты! Откуда вас всех несет, а? Дурные, бесталанные, ни фантазии нормальной, ни соображалки.

Я не знал, как реагировать. Оскорбиться? Но ведь я пришел устраиваться на работу. Начинать с обид ― неконструктивно. Но смогу ли я сотрудничать с таким человеком?

– Болеть должно тут! ― Начальник несколько раз ударил себя в грудь кулаком.

Кстати, с чего я решил, что он начальник?

– Пал Иваныч! ― представился он, как только стол опустился на пол. – И лет мне, между прочим, девяносто семь! Только в Дипвирте и можно поддерживать тело. Совсем дряхлое стало… А голова-то еще ничего, варит! Так какой у тебя замысел?

– Я хотел бы создать город. Лучший в мире.

– А за каким хреном он тебе? В вирте можно воссоздать что хочешь, не напрягаясь.

– Но я рассчитываю уйти из вирта. Через месяц. И мне нужно…

– Ишь ты! «Рассчитываю!», «Мне нужно!». А куда ты пойдешь, подумал? Кому ты сдался там? Конторе своей? Которая от тебя поспешила откреститься?

– Откуда вы…

– Да я читал твою историю, ― махнул рукой начальник. Потом пошарил за ухом и извлек… огромную бумажную тетрадь. Я такие видел только в музее. Положил на стол и принялся листать.

– Так… Вот. Петербург. Ну-ну.

– А что с ним не так?

– Да ты сядь. ― Пал Иваныч махнул рукой, и возле меня появился пуфик.

Я сел.

– Ты хоть на один процент представляешь, что такое Петербург?

Он вперил в меня маленькие глазки, похожие на кнопки консоли.

– Представляю. Я изучал видеофайлы. Читал книги.

– Книги, хм. Достоевского, вероятно?

– Его тоже, ― сдержанно ответил я.

Он задумчиво разглядывал меня секунд десять, потом сказал: «Пошли».

Он вышел из-за стола и оказался маленьким и круглым, как теннисный мяч. Появилось странное желание взять ракетку и… Но я постарался выкинуть из головы мысли, навеянные дурацким виртом.

Мы вышли в следующее помещение и оказались на огромном балконе. Со всех сторон, даже сверху, на нас смотрели каменные фигуры. Под нами лежал город. А здесь гулял ледяной ветер.

– Ну ― смотри! ― сказал Пал Иваныч.

Я смотрел. Или нет ― я летел. Уже не понимая, происходит это в моем воображении или на самом деле. Санкт-Петербург раскинулся подо мной ― холодный и величественный. И окруженный водой.

– Залив, ― сказал я.

– Ну валяй туда, ― хмыкнул начальник.

Я заскользил над водой, почти касаясь ее крылом. Да, у меня теперь были крылья! Я чувствовал себя чайкой.

– Это удобная программка, она считывает твои запросы до того, как ты их формулируешь, ― услышал я голос Пал Иваныча. ― Куда теперь?

– Мосты?

– Ок.

Я стал многопалубным теплоходом. Я плыл вдоль темной набережной в огнях. Выходил из порта. Приблизился к бетонной громаде, и она раскрылась передо мной, медленно разведя створы. Я прошел между ними, чувствуя зов открытого моря.

И слыша усмехающийся голос начальника:

– Еще что-нибудь? Давай списком.

– Медный всадник, Адмиралтейство, Казанский собор, Дворцовая площадь.

Я стал конем. По моему бронзовому боку нещадно лупил дождь. Вода стекала по ногам, по хвосту, собиралась в лужицы возле копыт.

Мне хотелось в галоп ― но на мне сидел царь, я боялся случайно уронить его.

Ему тоже хотелось в галоп, но на него смотрели. Весь город. Вся страна.

Весь мир. Сквозь эпохи. Сквозь вирт.

– Достаточно, меняем дислокацию…

Я стал колонной. Одной из множества в галерее. Мы были как одна, прямые и сильные. На нас лежала ответственность за красоту, за историю, за бренд.

– И еще немного…

Я стал тонким, сверкающим, вытянулся к небесам. Сверху на мне что-то было, кажется, кораблик, но я не видел это. Я нес это на себе как знамя. Как символ. Я противостоял штормам и трепетал от дуновенья.

– А что это мы всё по парадной стороне? Давай глянем изнанку…

Я стал подворотней, заплеванной и грязной, как множество других. Я обнажил проводку и выставил напоказ трубы. Я приютил незнакомцев. Ждал, пока они докурят, обвевая меня едким дымом. Дружил с котами. Прятал от дождя грустную девчонку. Был порталом из колодца в мир. Видел надписи на стенах и портреты писателей и певцов. Чувствовал плечами близость домов, простоявших века и пропахших человеческими страданиями, мечтами, любовью, цинизмом, верой в революции, надеждой на стабильность, гордостью за Державу и стыдом за нее же. Я сам пережил все эти ощущения, одно за другим. Я пел вместе с музыкантами и презирал никчемных зевак. Я почти полюбил этот город.

Почти.

– А теперь наше всё: Дворцовая площадь.

Я стал декоративной каретой и медленно ехал, влекомый лошадьми, по огромному пустому пространству. По одну сторону тянулся Дворец, по другую прямо на земле сидело множество людей. Я чувствовал себя как в театре. В театре.

– Ну как?

– Грандиозно!

Я вновь стал собой и сидел на пуфике.

– Понравилось? ― Пал Иванович взгромоздился на стол, положив ногу на ногу. Из-за стола доносилось подозрительное чавканье и запах эвкалипта.

– Очень. Спасибо! Я увидел всё изнутри.

– Ты хотел бы родиться в этом городе?

– Родиться? ― удивился я.

Я всегда хотел родиться в маленьком городке на берегу прозрачного озера, защищенного со всех сторон горами от суховея. Там, где дома не выше третьего этажа. Где водятся в песке ящерицы и весной зацветают лотосы. Где мужчины ведут правильную и понятную жизнь, а женщины просто красивы и нежны.

А еще я увидел, как все мои мысли транслируются в виде изображений на дальней стене и начальник с все возрастающим интересом разглядывает розовые цветы и восточных красавиц.

– Ну и что ты мне тут мо́зги паришь Санкт-Петербургом? ― наконец сказал он. ― Делать надо то, к чему зовет тебя кровь, понимаешь? Только в крови еще осталась память о чем-то настоящем. А это всё… ― он обвел руками пространство,― морок, блажь и пустая трата ресурсов.

– Но… Я никогда не думал…

– Вот! Теперь ты говоришь истинную правду. Всё, ― он взглянул на возникшие на руке часы, ― некогда мне с тобой. Сделаешь толковую презентацию ― возьму тебя на работу. А сейчас убирайся, еда в кафе, вода в ключах, голова на плечах.

И он ушел ― точнее, растворился.

Я не сразу переварил то, что он сказал мне. А когда все-таки справился, подумал, что неплохо бы обсудить это с кем-нибудь. Да хоть бы и с Леной.

― Привет! ― Видно ее не было, только слышно. Голос звонкий, детский ― с таким хотелось общаться с позиции покровительственной и охраняющей, но инстинктивно я чувствовал, что так мы каши не сварим. ― Чего надо?

По звуку я понял, что она сделала глубокую затяжку.

– У меня вопрос, ― ответил я. ― Что вообще надо людям?

– Смотря каким, ― ответила она. ― И смотря от кого. Большинству от большинства ничего не надо.

– Ну, вот если я хочу сделать что-то по-настоящему крутое…

– Тогда делай для себя, ― ответила Лена уверенно. ― Ну, или для кого-то, кого ты по-настоящему любишь. Так даже лучше. Никогда не пытайся сделать что-то для тех, кого презираешь или ненавидишь, все равно ничего путного не получится.

После этих слов она снова затянулась, выждала несколько секунд и отбила звонок.

А я наконец понял значение словосочетания «словить инсайд». Потому что мне вдруг стало понятно, почему не пошел «мой Питер» ― я делал его для тех, кто мне не интересен, для тех, у кого «вроде был запрос на что-то такое».

Я ощутил, что реал ― это ведь тоже не совсем настоящее. Реальность ― всего лишь то, что нас окружает. А по-настоящему живое ― оно всегда внутри.

И Петербург настоящий ― внутри у Пал Иваныча. И когда он вывернулся, то смог показать его мне. И любой другой город ― Москва, Нью-Йорк, Дели ― они внутри тех, кто их любит, кто живет этими городами. И узнать, понять, почувствовать эти города можно только через тех, кто несет их в своем сердце.

– Есть ли у меня что-то внутри? ― спросил я негромко.

Сомнение ― это неотъемлемая часть творчества, во всяком случае, для меня ― так.

– Если бы мы были в реальности, я бы рассказал тебе о мясе и костях, ― появился рядом со мной панда. ― Но мы в виртуале, а значит, внутри тебя ничего нет. Ничего личного.

Он достал из воздуха большой лист и начал жевать его, внимательно глядя мне в глаза.

– Иди к черту. ― Я взмахнул рукой, и панда исчез.

Как ни странно, его слова сработали последним триггером, и все сомнения отпали. Я стоял на улице, но виртуальная реальность гибка ― и через несколько мгновений вокруг меня уже был небольшой домик с бревенчатыми стенами, а передо мной встал кульман, на котором я начал расчерчивать местность.

На самом деле мне не нужен офис, не нужен начальник, не нужны задачи: мне достаточно понимания того, что я хочу сделать, и желания это реализовать.

Я приступил к работе.

Говорят, раньше дизайнеры работали только в программах. Но я не представлял процесса без того, чтобы не ощутить карандаш в пальцах. Не нанести штрихи самому, на бумагу.

Однако как же это непросто: делать для себя! Зачем мне одному целый город?

Но тут я подумал о розовых лотосах в озере. И о девушке, которая придет однажды и вплетет длинный стебель в блестящие черные волосы. А потом я представил деревья. И то, как они будут менять окраску листвы ― но не одновременно, а по очереди, на разную. И как зеленый будет чередоваться с красным и желтым, в разных сочетаниях. И когда я задумался, а не перейти ли мне уже к графическому редактору, прямо у меня над правым ухом просвистел огромный булыжник и ударил в верхний угол чертежа. Мгновенно обернувшись, я успел разглядеть через окно убегающего карлика ― того самого. И тут меня разобрала такая злость!

Я бросился за мерзким гадом, чуть не похоронившим мою мечту. Догнал его в три прыжка, схватил за шиворот и как следует тряхнул.

– Ну ты! ― Я сам не заметил, как начал орать. ― Какого хрена ты делаешь! Вредитель!

Карлик нимало не испугался, а попытался меня укусить. Я отпустил его и ударил в челюсть ― вроде несильно. Но он рухнул и захныкал, размазывая по лицу злые слезы вместе с пылью.

И тут мне стало его жалко. Даже не знаю почему.

– Зачем? ― уже спокойно спросил я. ― Разве я тебе чем-то мешаю?

Карлик перестал хныкать, глянул исподлобья ― уже не зло, а скорее уныло, шмыгнул носом и сказал:

– Ты меня бесишь. Вы все бесите. Зачем вы сюда приходите, от хорошей жизни?

Я оторопел:

– По-твоему, я добровольно сюда приперся?

– Тогда как? Ты здоровый. Не как Ленка.

– А что у Ленки?

– Псориаз. Не лечится. Можешь представить, какая она там «красивая»?

Я никогда не болел. То есть болел, конечно, но всякой ерундой, это не мешало мне жить.

– Может, ей можно как-то помочь? ― медленно произнес я.

– Уже помогли. Отправили сюда. Здесь она ― какая хочет.

– Ну допустим. А с тобой-то что не так?

Карлик набычился и сказал:

– А я не люблю людей. Я им не верю.

Я некоторое время глядел на него, пытаясь понять, что я могу сделать, но в голову ничего не приходило. В конце концов он просто отвернулся и ушел ― и я не удерживал его.

Следующие четыре дня пронеслись как один. Я творил. Я был машиной, которая работает. Я был разумом, который планирует. Был дланью, которая создает и оберегает. И я был садовником, который взращивает свой сад. Цветущий и благоухающий, и приносящий плоды. К исходу третьих суток появился панда.

– Так нельзя! Вы нарушаете режим! Вы себе навредите! Нужно поддерживать баланс белков-жиров-углеводов и витаминов в организме, иначе он истощится и…

– Отвянь! ― сказал я. ― Жуй сам свои витамины.

– Но вам могут продлить срок!

Я был занят трехмерными моделями беседок, которые планировал одеть в прозрачный зелено-розовый мраморит и увить виноградом.

– Послушай, я не могу, ― не глядя на него ответил я. Мои руки жили отдельно. Я сам уже был не здесь, а внутри процесса, я чувствовал себя розово-зеленым камнем. Это меня обвивает лоза. Это во мне будут прятаться от жары днем и назначать свидания вечером. Это почему-то приносило мне дикую радость. Я был счастлив стать чем-то для людей. ― Я не могу остановиться.

Панда исчез, а я даже не заметил. Вновь наступил вечер.

Я находился внутри программы, где мог создавать фантомы сразу в натуральную величину. Сверху сияла мне звезда, которой, кажется, не должно было быть ни в фантоме, ни в небе Дипвирта. Но она зажглась и уже не покидала меня. И я строил свои дома и храмы, прокладывал дороги, сажал деревья и пускал легкие лодки в прозрачное озеро. И еще я подумал, что городу очень нужны детские площадки. А кроме того неплохо бы сделать что-то подобное для взрослых, чтобы они тоже могли общаться, узнать друг друга.

На четвертую ночь я уснул, не выходя из программы. Скрючившись на мягком покрытии футбольного поля ― удивительно, но я подумал и о нем.

Когда я проснулся, оказалось, что прошло еще двое суток. Всё тело болело, ноги затекли, руки едва слушались.

Появился панда, страшно ругаясь, и накормил меня какой-то питательной смесью. Я был ему благодарен.

А потом я посмотрел на то, что успел сделать.

Передо мной расстилался нереальный, сказочный город, напоминающий одновременно древнюю Флоренцию и Багдад. Я умудрился расположить улицы так, что каждая из них была залита солнцем. Террасы спускались к озеру. Башни, похожие на стрелы, взмывали в синее небо. Я не понимал: небо такое синее само по себе или его тоже сделал я.

Еще я успел смоделировать летающие фонтаны ― они могли перемещаться туда, где в данное время было особенно жарко.

В городе не хватало центральной площади и главного храма ― я не успел. Но я видел: здесь красиво. Здесь уютно. Здесь захочется быть каждому.

И чем больше я смотрел на свой город, тем яснее понимал: это всё. Мой предел. Я не смогу его закончить! Я не знаю ― как.

Я даже не мог объяснить себе, как сделал то, что уже было готово. Просто не понимал. Я как будто несся в потоке ― а теперь остановился и не мог запрыгнуть обратно.

Довольно долго я таращился на шедевр, который мне не суждено было доделать, а потом позвонил Лене.

– Привет. Приходи, мне нужен тестировщик.

Когда она появилась, я просто показал рукой. Увидев фантом города, Лена ахнула.

А я вышел из бревенчатой избушки, которую не покидал почти неделю. Постоял и посмотрел на нее.

А потом пошел и отыскал карлика в ближайшей шашлычной. Вокруг него сидели такие же неприкаянные по виду типы.

Увидев меня, карлик вжал голову в плечи.

– Я сделал город, ― сказал я. Он просто хлопал глазами. ― Я сделал его и для тебя тоже. И для вот них. Зацените.

Я кивнул в сторону избушки.

Сначала вся компания сидела как пришибленная. Но потом, как по команде, сорвалась с места ― проверять. Я с ними не пошел. Я не мог.

– Панда! ― громко крикнул я. Тот явился. ― Мне нужно что-нибудь… Мне нужна какая-нибудь игра, чтобы обо всем забыть.

Панда с пониманием кивнул.

… Через десять минут я уже сидел в истребителе, на мне был летный шлем и очки. Время от времени я оттягивал гашетку и отчаянно матерился. Я отключил все мысли. Дал увлечь себя вихрю. Мне было хорошо. Мне было дико. Мне было страшно. И пусто. И все это вместе. И никак.

Я не хотел ничего чувствовать. Только видел на экране красные вспышки пораженных целей. Пахло машинным маслом. И озоном. И смертью.

Я понятия не имел, сколько прошло дней. Наконец мой самолет подбили и я рухнул на бренную землю. И, кажется, потерял сознание.

Очнулся в каком-то другом месте, гадая: умер я уже или мне это только кажется.

В итоге я пришел к выводу, что умер, потому что надо мной стоял мой начальник.

Не Пал Иваныч. Гаскин.

– Вставай, Роман.

И тут я заметил, что полулежу на обычном офисном диване. И каким-то образом понял, что мы уже не в Дипвирте.

– Что… происходит?

Я сел. Чувствовал себя, как ни странно, нормально. На мне не было ужасного псевдорезинового костюма. Не было шлема и кляпа. Зато была моя обычная одежда ― легкие брюки и толстовка ― какую разрешалось носить на работу в те дни, когда мероприятия не требовали особенного официоза.

Гаскин придвинул стул и сел напротив меня. Достал сигарету.

– Не возражаешь?

Я удивился ― с каких пор он меня спрашивает? Возражать не стал.

Но он отшвырнул ее. Но это было еще не самое странное. А самым удивительным оказался момент, когда он произнес:

– Я приношу тебе извинения от лица фирмы.

– Как? ― переспросил я.

Гаскин вздохнул:

– Я использовал тебя втемную. Ты довольно быстро проявил себя как талантливый дизайнер и тобой заинтересовались на более высоком уровне.

Мне казалось, что виртуальная реальность вернулась.

– …Я дал тебе задание, с которым молодой специалист заведомо не мог справиться. Ты и не справился ― и я загнал тебя в Дипвирт.

– Зачем?!

– …Но это не моя вина.

– Да ядрить твою матрешку!

Дверь открылась, и в кабинет въехало инвалидное кресло. В нем сидел… Я сразу узнал его, хотя он постарел лет на сорок, похудел, стал совершенно седым, но глазки были прежними, походящими на кнопки консоли, и голос оставался таким же.

Меня приветствовал Пал Иваныч.

– Хватит разводить тут много мыла в холодной воде! Роман! Ты готов к настоящей работе? Делать то, что у тебя получается, что приносит радость и пользу себе и другим? А заодно и дивиденды.

– Но что именно?

– Ты должен принять решение! Или занимаешься серьезным делом ― а это и в обычной реальности, и в дополненной, и в Дипвирте, и много чего другого ― или так и будешь всю жизнь рожденным ползать.

У меня слегка закружилась голова.

– Но дело в том, что я… Я не понимаю, как сделал тот город. Он словно получился сам собой.

Пал Иваныч хмыкнул:

– Не так страшен черт, как его Малюта. Не это главное. Главное: суметь взять ответственность.

Я посмотрел на него внимательно: он не шутил. Он действительно ждал этого от меня. Гаскин сидел рядом и поглядывал будто бы с надеждой. Все это происходило слишком быстро, будто я несся на каком-то бешеном аттракционе.

Но происходило на самом деле.

– Я готов.

Пал Иваныч хмыкнул:

– Ну поехали, покажу, насколько глубока у кролика нора…

Мы покинули кабинет и вышли из здания, очутившись во внутреннем дворе. Я тут никогда не был. Пал Иваныч передвигался в своем кресле уверенно, Гаскин шел сильно позади.

– Я вряд ли смогу повторить такую работу, как мой последний мир…

– А, не беспокойся, ты думаешь это был твой пик? Ты ― творец, это твоя суть, никуда от нее не денешься, я знаю.

Я покачал головой, чуть успокоенный, но не убежденный до конца.

– Первое, что тебе надо понять, ― случайности в современном мире очень редки. Как пример ― панда, который тебя сопровождал в Дипвирте. Как ты думаешь, кто он?

– Искин, наверное, ― ответил я.

– А вот и нет, ― рассмеялся Пал Иваныч. ― Панда ― это ты.

Я некоторое время смотрел на него, а мой новый шеф наслаждался моментом. Потом он все же снизошел до пояснения:

– Каждый человек оставляет следы в базах данных. Тебя видят камеры в детском саду, за тобой следит твой коммуникатор, твоя умная ванная, даже кофеварка следит за тобой. Большая часть этих данных никогда не будет использована кроме как в таргетированной рекламе.

– Но? ― уточнил я. Потому что здесь точно было какое-то «но».

– Но если тобой заинтересовалась серьезная контора типа нашей, то можешь мне поверить, мы прошерстим всё. Панду сделали на основе данных о твоем общении с окружающим миром. С воспитателями, родителями, друзьями. Твои фразы, твои интонации. То, как ты шутишь, как ты доказываешь что бы то ни было, как демонстрируешь свое недовольство. Панда был сделан из тебя.

Я прикрыл глаза, вспоминая этого раздражающего зануду. Это напомнило мне случай, когда я в двенадцать лет снял 3Д ролик с собой в главной роли и не мог поверить, что этот косноязычный, неуклюжий дрищ ― действительно я.

– А Лена?

– Лена ― один из лучших моих специалистов. Тебе до нее еще ого-го сколько пилить! Она работает из Дипвирта, иногда я подкидываю ей творческие задания, как в случае с тобой. Она была одним из раздражителей. Кстати, именно она, посмотрев твой новый мир, сказала, что тебя надо брать. Я глянул ― и согласился с ней.

– Да кто вы вообще такие?

Пал Иваныч расхохотался и дал мне визитку.

«Черепашин Павел Иванович, Управление Реальностью № 3, главный инспектор».

– «Управление реальностью»? ― удивился я. ― Еще и под номером три? А чем занимается «УР-4»?

– «Четверка» ― контроль над рождаемостью, ― неожиданно серьезно ответил шеф. ― Человечество вымирает, чем выше уровень образования, тем меньше рождаемость. Можно вводить налоги на бездетность или платить деньги за рождение детей, но это полумеры. Они вводят в культурный код культ детей. Никакого принуждения, просто часть культуры.

– А «тройка»? Чем занимаемся мы?

И снова шеф некоторое время молчал, а потом предложил:

– Угадай.

Теперь замолчал я.

Я заинтересовал их тем, что создал новый крутой мир.

– Вы популяризуете Дипвирт? Чтобы люди не боялись его?

– С точностью до наоборот. ― Пал Иваныч холодно улыбнулся. ― Пару поколений назад технологии достигли очередного пика. Люди перешли из реала в виртуал ― они перестали ходить в магазины и кинотеатры, Дипвирт был ярче, четче и сильнее реальности. Вся тяжелая работа ушла технике, человечество начало терять себя. Первое управление реальностью занималось тем, что вытаскивало людей из вирта. Не по одному, а всех вместе. Скорректировали школьные программы, подправили литературу, ввели избирательную цензуру для игр и соцсетей. Два поколения ― и вот уже мы не единственная ячейка в управлении, а всего лишь третье подразделение. И, если будем работать так же хорошо, с годами станем пятым, а то и восьмым.

– То есть моя нелюбовь к виртуалу…

– Результат нашей работы.

– Но зачем тогда мой мир? Какая в нем польза?

Павел Иванович снова расхохотался.

– Реальность никогда не будет удовлетворять всех. Большинство пользуется дополненной реальностью ― чтобы видеть чуть иначе, слышать, чувствовать так, как им удобно. Запретив всё и навсегда, мы бы просто вызвали сопротивление, которое рано или поздно вызвало бы новую революцию ― не ту, которая с оружием, а типа технологической или сексуальной. Вместо того, чтобы запрещать, мы возглавляем.

– И мой мир…

– Твой мир заставил Ольгерда Костенко впервые подать запрос на выход из Дипвирта. Это тот, кого ты видел как злобного карлика. Знаешь, как я проверяю миры? Нет, конечно. Я ставлю минимальное влияние. Это когда нет всех тех стилей, звуков, красот, которые вы, творцы, прописываете с безумной тщательностью. Я оставляю только отзвук. Капля вина твоего мира на стакан воды реальности. В большинстве случаев даже самые крутые миры блекнут.

– А мой?

– А твой сделал реальность уютнее. Самую малость. На почти незаметное деление. Но знаешь что? Самое плохое, что происходит с людьми, бывает именно из-за того, что им в нужный момент не хватило именно такой малости.

Мы остановились, и шеф открыл передо мной дверь в безликое офисное здание с табличкой «УР-3».

Я замер на мгновение.

Как можно променять раскрытый мир возможностей реальности на красочную обманку виртуала?

Я сделал шаг вперед, и нора кролика поглотила меня.

Иван Кротов

Пять тысяч читателей

Летний сад

Во всем виноват Борька. Это он надоумил меня обратиться к Сагаловичу.

– Чего ты теряешься? ― Борис на секунду оторвался от смартфона. ― У Саги читак как грязи! Пусть поделится: в конце концов, Владлен твой куратор в союзе. Рекомендацию уже лет пять пишет.

И опять уткнулся в экран. Чай стыл, мороженое грелось. Вот так и общаемся ― он всегда где-то там, в электронных эмпиреях. Увы, хотя Сагалович и считается моим покровителем, идти с такой просьбой как-то не хотелось.

Мы сидели в кафешке на территории Летнего сада. За время, проведенное здесь, два раза срывался дождь, а потом выглядывало солнце. Последние несколько лет становится все теплее, но на питерских дождях потепление никак не сказывается. Борьке все равно, где общаться, лишь бы там имелся хороший wi fi, а мне нравится Летний сад: такой не по-русски аккуратный, чистый; словно попадаешь на другую планету. Сколько лет живу в Северной столице, а все не привыкну. Здесь отдыхаешь душой от унылых городских окраин.

Правда, на другой стороне канала шел ремонт ― ямы, кучи мусора, строители из Средней Азии. Рабочие суетились у эстакады воздушного метро. По каналу плыл катер с туристами. Парк тоже не пустовал. Молодежь, под присмотром пары электресс проводила шумную акцию с участием имитантов. Несколько машинок выполняли в воздухе сложные виражи, подростки шумно болели за свои команды. В отдалении виднелся домик Петра.

Один беспилотник заложил крутой вираж и, не справившись с потоком воздуха, залетел прямо на наш столик. Вблизи чудо техники не впечатляло: грубоватая копия стрекозы с местами облупившейся краской и выступающими деталями. Надя уже давно уговаривала меня купить такую же игрушку сыну. Стрекоза недовольно жужжала и била крыльями, не в силах взлететь со стола. Борька недоуменно поднял глаза, но, кажется, не смог сфокусироваться на происходящем. Наверно, играл.

Немного погодя к нам подошла парочка тинейджеров за своей игрушкой. По рукам бегут анимированные татуировки; повсюду пирсинги с гаджетами; волосы ядовитой расцветки. Наверняка, студенты ― школьникам тату еще не делают. Хотя кто знает. Сейчас все до безумия татуированы ― словно вокруг и не люди, а туземные божки. У Бориса вон тоже какие-то синие кляксы на руках обозначены ― чтобы не отставать от всех. Пока паренек, путаясь в словах и размахивая пестрыми руками, объяснял, что случилось, его подружка не отрывала нос от наладонника. Я помог снять стрекозу со стола. Вздохнув, барышня вырвалась из зазеркалья и бросила на меня оценивающий взгляд:

– Здравствуй, эльф! ― торжественно провозгласила она.

– Чего?

– Ой, извините, вы не в теме, ― пренебрежительно бросила пигалица, увидев мое недоумение.

Наверно, я кажусь молодняку динозавром.

– Ты чего такой скучный? ― спросил Борис и поморщился, отпив холодного чая.

– Погода крутит, ― обтекаемо ответил я.

– Это не погода, а кризис среднего возраста, ― авторитетно заявил приятель, еще не достигший пресловутого рубежа. ― На Дхарме много пишут о таком: тебе надо взбодриться ― прыгнуть с парашютом; завести любовницу; съездить на форум, в конце концов.

И он туда же: «старик». Кто старик? Мне слегка за сорок! Еще вчера бегал с такими же пацанами, как те, что сейчас запускают по парку игрушки.

Пришлось сознаться:

– Да вот, не хватает пяти тысяч читателей. Для поездки.

Мне до зарезу нужно попасть на форум молодых писателей, что будет в Финляндии. А туда приглашают только тех, у кого не меньше десяти тысяч авторизированных читателей на момент подачи заявки. Ботов то есть. У меня же их оставалось чуть больше пяти тысяч.

Ну, Борька и дал свой совет. У него все просто.

Кафе «Африка»

Две недели я тянул, ожидая сам не зная чего, а потом, когда время стало поджимать, позвонил Сагаловичу. Встретиться договорились в «Африке». Там вживую общаются питерские литераторы, когда отрываются от всемирной паутины.

Старая, добрая «Африка»! В которой нет ничего африканского, если не считать панно на стенах. Кухня узбекская, официанты русские. Ребята в углу баловались виртуальным куревом: клубы дыма вполне зримо собирались под потолком. Несколько групп подсевших на словоблудие молодых людей обсуждали свои планы, мечтая сразить мир наповал; похожий на знак вопроса бородач выступал на сцене и гнусаво читал стихи, не отрывая глаз от экрана. Большинство не обращало друг на друга внимания, каждый словно находился в собственной вселенной, посреди толпы слушателей. Я тихонько сидел в углу, думая о вечном. То есть о всякой ерунде.

Владлен Семенович, естественно, опоздал, а войдя, пренебрежительно поморщился. Что, такому как он, аляповатая «Африка»? Литературная трущоба. Зампред СЛюРСа ― «Союза любителей русской словесности» ― так помпезно именуется союз читателей, давно поглотивший в виде жалкой секции остатки прежних СП. Фигура более чем значимая. К счастью, здешняя худосочная публика литературного функционера в лицо не знала и к нам не приставала.

Сагалович вошел, сел. У меня екнуло сердце. Сага деловито побарабанил пальцами по столу, сделал заказ. Толстые пальцы демонстрировали набор дорогих перстней. Самый большой украшала монограмма «В», Владлен то есть.

– Совсем забегался, даже пообедать не успел, ― снизошел до пояснения Сага. ― Подождешь, пока поем?

Можно подумать, что за него все не делают боты да секретари. Но вслух, я, конечно, возражать не стал, преисполнившись почтительного ожидания.

Итак, Сага ел… Нет, Сага вкушал куру гриль. Разбирал по частям, деловито обсасывал косточки; прихлебывал чай. Я тоже глотал ― горькую слюну писателя-неудачника. Впрочем, и мне кое-что перепало с барского стола: порция гречи с котлетой. Сага любит подкармливать неудачников вроде голубей, уличных собак и не раскрученных писателей. Доходы позволяют.

Как и полагается признанному мэтру, Сагалович далеко не молод ― где-то под семьдесят. Объемистый, хотя и не сильно толстый, со сплющенным лицом ― словно кто-то уронил глиняную голову, а потом приставил к торсу как есть. С жесткой щеткой усов и кустистыми, соответственно возрасту, бровями. С модными тату и укороченными штанами, больше приличествующими какому-нибудь юнцу. Я невольно сравнил Сагу с отцом. Батя всю жизнь не пил, не курил, вел здоровый образ жизни. Выглядит лет на десять―пятнадцать моложе своих лет ― он примерно такого же возраста, как мой собеседник. А что толку? Всю жизнь вкалывал, а пенсия ― три копейки. И никаких видов на будущее. Даже не может свозить жену за границу. Э-эх!

Я начал издалека: поговорили о погоде, о семье, видах на урожай. Сагалович покивал, поковырял в зубах; заказал себе энергетик. Потом я собрался с духом и спросил:

– Владлен Семеныч, одолжите пять тысяч читателей.

Сагалович аж крякнул.

– Куда тебе столько?

Я объяснил. Взгляд мэтра заметно окаменел, словно тот смотрел на свидетеля Иеговы или там уличного астролога.

– Вить, поцелуй меня в спину.

– Почему в спину? ― растерялся я.

– Ну, ты ведь тоже начала издалека.

Вот гад! Пользуется моим бедственным положением. Я побледнел, потом покраснел. Наконец выдавил из себя:

– Зря вы так.

– Ну, извини, ― пожал плечами владелец читательского контента. ― Я, в отличие от некоторых, всего добивался сам.

– Не у каждого такие возможности.

– А надо учиться; надо работать, а не воображать себя гением-самородком.

Повисла пауза. Сага залпом допил свое энергетическое пойло. Ласково посмотрел на меня и снисходительно изрек:

– Не умеешь ты, Витек, работать с читателем!

– Вот для этого я и должен съездить на форум, ― предпринял я слабую попытку лизнуть Сагаловича в спину.

Сага попытку не засчитал.

И вскоре ушел. Я чувствовал себя так, словно мои интимные фото разместили во всех сетях. Такой позор можно смыть только большим количеством алкоголя.

Борька предусмотрительно отключил мобильник ― наверно, отсыпался после ночной смены. Я начал напиваться в гордом одиночестве. Но в России такое невозможно. По крайней мере ― в публичном месте. Ко мне подсел Володя Малеев, еще более начинающий литератор, чем я. Он знал меня по встречам в библиотеке «Аврора». Один из тех, для кого имя Виктор Крупнов еще что-то значит. Эх, ребята, если б вы знали, как плохи мои дела! Я предложил выпить: Володя согласился. От водки не отказываются даже те, кому нельзя и кто не пьет. Потом подсели еще люди, начался разговор обо всем, плавно перешедший на читак. О чем еще сегодня говорить литераторам?

Дальше ― не помню.

Люди и роботы

Поребрик обвивала новостная лента, пересекаясь с кислотной рекламой. Я снял очки ― цветовое мельтешение прекратилось. Хваленый гаджет не справлялся со спамом. Сразу зачесались руки. Хотя, скорее всего ― это реакция на общение с Сагаловичем.

У меня аллергия на интернет. Или просто на ВР. Хотите, смейтесь, хотите ― нет, но диагноз официальный, и даже группа имеется. Не то третья, не то ― четвертая. Я даже получаю ежемесячный пенсион в размере девяти тонн с мелочью. И скидку на покупку особых, немерцающих экранов и гаджетов. Дома лежит коробка с лекарствами и шприцами, на всякий случай. Врачи до сих пор спорят: быть может, на мой организм влияет специфическая электронная пыль, сопровождающая любой гаджет, или все дело в реакции глаз на мерцание? А может, просто психологический стресс. Так или иначе, но если долго сидеть в сети, то тело покрывается краснотой и начинает чесаться. Целый ряд игр и сайтов попадают под прямой запрет. Особенно плохо я дружу с рекламой. Мне даже выделили бесплатную программу-блокиратор, но защита не всегда срабатывает и настырная реклама проникает под мой виртуальный скафандр.

После разговора с Сагаловичем я долго бродил по городу. Не помню, как очутился на набережной. Питерский ветер трепал полы моего плаща ― так и хочется сказать: «с кровавым подбоем». Но нет ― все гораздо прозаичнее. Да и ветер с залива не слишком приятное зрелище: он не столько развевает, сколько заворачивает одежду; кружит вокруг тебя, словно назойливая цыганка на рынке; вырывает сумку из рук.

В течение одной жизни мир неузнаваемо изменился. Поток электромобилей, управляемых автопилотами, двигался неумолимо, словно армия захватчиков. Сегодня роботы везде заменяют людей, даже как читатели. Считается, что «читаки» объективнее своих создателей. Раньше боялись, что ИИ заменит представителей творческих профессий: станет писать тексты, музыку, картины. Но сегодня все выглядит иначе: появились программы-читатели и программы-критики, которые прочно вытеснили человека на периферию литературного процесса. Писателей стало слишком много, а люди ― существа занятые. Вот и пришлось срочно создавать электронную замену тех, кто способен заценить всю нашу литературную скукоту. А потом замену объявили критерием объективности. Становление новой читательской реальности происходило на моих глазах.

Вот странно: последние полвека писательское ремесло ценится все ниже и ниже с каждым годом, а число желающих писать только растет. То ли побочное следствие всеобщей грамотности, то ли дурная болезнь. У проституток общественное презрение хотя бы компенсируется доходами. А здесь-то чего?

Мои, слишком человеческие, мысли в отличие от аккуратных рядов электромобилей, скакали в разные стороны, перепрыгивая с одного предмета на другой: читаки, Сага, молодые литераторы, идеалист Борька.

Сагалович еще помнит те времена, когда программы писали вручную, а не собирали из готовых блоков. Хотя Владлен из старшего поколения, он смог неплохо вписаться в новые реалии, поскольку в молодости получил полезную профессию программиста и сам создает «новых русских читателей». Поэтому у него так много читательских голосов ― не меньше миллиона. Думаю, что боты восторженно реагируют уже на одну только его фамилию в названии файла. Ибо так запрограммированы. И хотя Сагалович не написал ни одной книги, достойной человеческого внимания, он обласкан публикой и властями, постоянно крутится на телевидении, имеет хороший доход. Думаю, мало кто из власть предержащих открывал книги мэтра, но фраза «миллион постоянных читателей» действует лучше магического порошка. Его романы удивительно скучны и переполнены техническими деталями. В союзе шепчутся, что Сага пишет не только читателей, но и литературных хоббитов, что вообще-то запрещено, но ему все нипочем. Литературный старец женат пятый раз, на девушке моложе его на сорок лет.

Сегодня людей уже никто и за читателей не считает. Я даже не знаю, сколько живых людей меня прочло: сто, двести? В союзе не нарадуются на читак: они дают старперам вроде Сагаловича ощутить несуществующую значимость. Они говорят, что восприятие ИИ тоньше, чем у замученных суетой современников. Что элкритики объективнее людей и с ними глупо спорить. Не фига! Спорить никогда не глупо, хотя чаще всего ― бесполезно.

Впрочем, что толку возмущаться? Какое время, такие и читатели. Плохо то, что я не умею писать слезливые истории о брошенных котиках или феминистках, замученных в застенках мужского шовинизма ― все те поучительные истории, что так любят боты. Отсюда и падение надоев.

«Витя, пиши проще, так, чтобы обычный человек мог понять. Если искусство будет понятно народу, читатель к тебе потечет», ― сказал мне Сага. Ага, щас! Так, чтобы все разжевывать тупым программкам? А как же тогда Кафка, Платонов, Павич? Зачем вообще заморачиваться? Не хочу и не буду писать «просто».

Я с досадой пнул пустую банку из-под пива, болтающуюся под ногами. Вот если бы вместо нее оказался Сагалович! Тут же появился бот-мусорщик и недовольно замигал лампами: «Человек! Вы нарушаете общественный порядок!» Тьфу ты! Интересно, где он прятался раньше, когда эту банку гоняло ветром по тротуару? Нет в жизни справедливости! Завтра по электронке придет штраф. Я сплюнул и пошагал дальше.

Тату

Мы живем в высокой башне на двадцатом этаже. Здесь не меньше тысячи квартир и несколько магазинов внизу. Вокруг пусто и голо, только повсюду, словно архаические грибы прототакситы, торчат многоэтажки. И стройки, стройки… куда ни глянь ― сплошное строительство. Деревьев мало. Соседей никогда не видно. Эти добрые люди целый день пашут и приезжают домой только поесть и поспать. Тоска. Летом в Питере еще ничего, а зимой наша однушка превращается в тюрьму. Зависать в ВР, как другие, я не могу ― по крайней мере, надолго. Только нечастые визиты в «Африку» и по библиотекам как-то спасают.

…Жена сидела на балконе и красилась. Балкон у нас служит чем-то вроде кабинета. Мне нравится наблюдать за ней: в такие минуты у Нади становится на редкость умное лицо ― может, оттого, что молчит. Тихо присел в кресло, чтобы не мешать священнодействию. Прямо передо мной мелькало голое плечо, украшенное анимированной татуировкой: две рыбки бесконечно двигаются туда-сюда среди причудливых водорослей. Если долго смотреть ― начинает дико раздражать. Я вообще не люблю татуировки, а мультяшные ― тем более. Но жена сделала: ведь так поступают многие. Иногда хочется спросить: а зачем мы вообще живем вместе?

– Ты пьян? И по какому поводу? ― тоном римского прокуратора спросила жена спустя несколько минут.

Я покорно объяснил. Лицо ужасно чесалось.

Жена пожала плечами: что, мол, от тебя еще ожидать? Потом смилостивилась:

– Хочешь, я с ним пересплю?

– С кем?

– С твоим Сагаловичем.

– Надя, я тебя умоляю!

– Умоляешь переспать? ― уточнила кобра.

Никогда не поймешь: шутит она или всерьез. Ненавижу.

– Не молоть чепуху. У него жена на двенадцать лет тебя моложе и вообще: зачем нужен такой успех?

– Ну, как знаешь, ― протянула супруга, и было неясно: то ли она сомневается, что Сагалович устоит перед ее чарами, то ли считает глупостью не воспользоваться этим.

Только рогов от бездарного Сагаловича мне еще не хватало!

– Надо же что-то делать: ты сидишь целыми днями дома и ничего не делаешь, только пишешь. Над тобой уже смеются. Вот вступишь в союз, мне хоть перед Светкой будет не так стыдно.

Ага, перед Светкой стыдно, а переспать со старым пердуном Сагаловичем ― хоть сейчас. Замечательно! Вообще-то я подрабатываю верстальщиком на дому ― на жизнь хватает. Но спорить с женой бесполезно. Работа для нее ― это присутственное место, куда надо каждый день ходить. Вот как она постоянно пропадает в своей школе, даже если нет рабочих часов. И попробуй, объясни, что сегодня большая часть работы творится на дому.

Да, несмотря на аллергию, я ухитряюсь верстать чужие тексты: стараюсь не сидеть перед компом больше двух часов подряд, без конца протираю клавиатуру специальными салфетками.

Хотя, конечно, можно понять и Надю. После первого успеха и публикации в заграничном журнале наступило долгое затишье. Мне уже за сорок, а я даже не член союза. Казалось бы, членство давно ничего не значит. Но люди цепляются за архаичные звания, как за право носить павлиньи перья. Жена, как положено, пилит, коллеги сочувствуют. Хотя за спиной наверняка злорадствуют: писательское сообщество не любит выскочек. Тоска. Обычная русская тоска.

– Так ты пойдешь со мной? ― на всякий случай уточнила Надя.

Жена собиралась на вечеринку в школе. В принципе, можно сходить вместе, но ни желания, ни настроения. Да и запашок защитный присутствует.

– Нет.

Супруга удовлетворенно вздохнула. Честно говоря, наш брак с Надей уже лет пять как неактуален. Я знаю, точнее ― уверен, что у нее есть любовник; и сам… тоже не ангел. И еще пользуюсь успехом, по крайней мере, среди работниц библиотек. Единственное, что еще удерживает нас вместе, это худосочный отпрыск, который с большим детским пренебрежением смотрит на родительские усилия. Став подростком, он легко оборвет последние эмоциональные струны, что еще связывают Вовку с нами. «Эй, кто-нибудь! Плесните в чашу яда»…

Я не суицидник, честно. Просто жизнь становится невыносимо скучна.

Желтые цветы

Меня давно преследует чувство, что все, что ни напишешь, ― непременно сбудется. С утра записал фразу, что герою встретилась девушка с букетом желтых цветов и теперь невольно вглядываюсь во всех встреченных женщин с цветами.

Жена с сыном на воскресенье уехали к теще. Даже не позвонили ни разу. Хотя какая разница? Времени для отправки заявки оставалось все меньше, а решение так и не находилось. Я больше не пил, хотя чувствовал себя неважно. Ощущение бессмысленности своего существования сдавливало горло, словно пальцы убийцы. Я бродил без определенной цели ― просто не могу сидеть в квартирке тесной, словно одиночная камера. Вчера звонил Темерков ― из оргкомитета. Сказал, что финны, в принципе, заинтересовались моими текстами и даже могут опубликовать пару-тройку. Если, конечно, я приеду на форум. Смешно. Я ничего ему не сказал, словно еще на что-то надеялся.

– Здравствуйте!

Звук приветствия неожиданно прервал мое самокопание. Я вздрогнул и оглянулся ― Рита, случайная знакомая по союзу. Легкое платье с желтыми цветами; пушистая серая кофта, туфельки на каблучке. Выглядела сногсшибательно. Ну вот, напророчил.

– Что-то не так? Вам не нравится мое платье?

– Ничего, просто вспомнилось про желтые цветы.

– А! ― Она тоже вспомнила и покраснела.

Мелькнула мысль: может, она захочет выбросить платье? Прямо сейчас? Но настолько не совпало.

Литературное узнавание смутило нас обоих. Пришлось заговорить о какой-то ерунде ― о союзе. Что может быть мельче и бессмысленнее? В ход пошли какие-то картонные фразы. Потом мы гуляли по Мойке и Фонтанке. Стало легче. Я рассказывал то немногое, что знал о городе. Рита, к счастью, знала еще меньше. Я мог ее удивить. Ели мороженое. Дерзкая птичка ухитрилась оставить знак прямо на мою порцию ― мы долго смеялись.

Пару дней назад я забегал в союз узнать подробности о поездке, а там, оказывается, проходил семинар для молодых поэтов ― как работать с читаками. Ну, я не слежу за событиями в Слюрсе. И вот неожиданно услышал:

– Я прочла ваш рассказ и хотела спросить…

Что может быть большим бальзамом на душу писателя? Через пять минут мы уже разговаривали, словно старые знакомые. Проговорили несколько часов, забыв о насущных делах. Рита читала мне свои стихи ― действительно, хорошие. Бывают такие моменты, когда узнаешь собеседника, словно знал всю жизнь. В глазах новой знакомой светилось что-то такое ― ожидание сказки. А когда расстались, я вдруг понял, что даже не записал телефон.

Хорошая девушка. Совсем не похожа на модную поэтку ― ни пьет, ни курит; даже очки не носит. Одевается со вкусом. Почти замужем: жених уехал на два года стажироваться в Германию. «Есть время, чтобы все обдумать» ― пояснила Рита. Не ожидал, что встретимся еще раз.

В Питере достаточно чихнуть, чтобы пошел дождь. К здешней погоде нельзя приспособиться. Дождь застал нас врасплох и так же быстро закончился. И хотя тут же выглянуло солнце, спутница успела продрогнуть в своем легком платьишке. Меня накрыло волной нежности: я привлек девушку к себе, накинул свой пиджак на плечи. Под мокрой одеждой чувствовались все ее ребрышки. Сердце билось, словно птичка в клетке. Наконец, расстояние превысило опасный предел: наши губы слились, тела, словно дернуло током.

– Пойдем ко мне, ― тихо, почти шепотом сказала Рита.

И мы пошли.

На квартире Рита достала вино, привезенное из дома:

– Уже и не думала, что пригодится!

Мы выпили, поцеловались и, вдруг, не сговариваясь, начали стремительно раздеваться. А потом набросились друг на друга ― ну, извините, из песни слова не выбросишь. Сознание отключилось, а все заботы последних дней чудесным образом куда-то отступили. Я чувствовал такой голод, словно не сходился с женщиной месяца три. Рита немедленно отзывалась на каждое мое действие, на самую простую ласку и движение. Волшебно, просто волшебно!

Нет, она не выглядит классической красавицей ― слегка за тридцать, невысокая и темноволосая. Как там сказал поэт? ― «Ее глаза на звезды не похожи»… Ну да. Впрочем, какая разница? Главное, что нам было хорошо. Рита мила и женственна. А главное ― в ней чувствуется какая-то особенная свежесть, тихая, уверенная радость. Рядом с ней я ощущаю спокойствие и подъем.

А еще, на коже не оказалось ни одного тату или пирсинга. Такое не может не нравиться.

– Я не современная! ― усмехнулась Рита.

Ни о женихе, ни о моей семье не вспоминали ― зачем тратить время на ерунду? Все было естественно и понятно.

Мы провели вместе весь день и всю ночь. А потом я проводил Риту на поезд. Пока ждали отправления, говорили ни о чем, и, одновременно, о самом главном. О поэзии Бродского. О форуме в Хельсинки.

– Знаешь, я ведь искала тебя, а не просто гуляла.

– Вот как!

– Раз мы с тобой встретились, значит, в мире еще есть справедливость.

Сумасшедшая! Но мне нравится.

– Останься! ― без особой надежды попросил я.

– Не могу. Кому-то нужно ухаживать за бабушкой: маме и так пришлось брать без содержания, чтобы подменить меня.

Вот так всегда, счастье только поманит и ты снова один.

– А ты? Ты не мог бы приехать ко мне?

Рита живет в Воронеже ― почти рядом с моим домом. Точнее, с домом отца.

– Я постараюсь.

Напоследок она легонько клюнула меня в губы и сказала одно слово: «Пиши». Что, применительно ко мне, выглядит немного двусмысленно.

Ожидания

Домой я ехал долго. От станции метро «Черная речка» нужно пилить минут сорок на электробусе, чтобы только добраться до своей улицы. Вокруг метро небольшой городок из рынков и супермаркетов, а потом идут пустыри, перемежающиеся высотками, заводами, эстакадами газопроводов и чьими-то дворцами ― Питер все-таки. Выйдя из метро, я для маскировки забежал на рынок прикупить свежих продуктов. Хотя все можно найти в супермаркете возле дома. В моих действиях появилась непонятная нервозность. Я что-то делал, не отдавая себе отчета ― что и зачем. Накупил дорогих продуктов, потратив кучу денег. Опоздал на свой рейс, и пришлось ждать почти полчаса следующий. В общем, домой попал к обеду. Мои сокамерники уже вернулись. Вовка увлеченно играл на мобильнике. Надежда проверяла контрольные.

– Ты сегодня какой-то не такой. Может, заболел? ― спросила жена, не отрываясь от тетради.

– Это аллергия, ― отмазался я.

Сгрузил продукты в холодильник. Спросил:

– Обедать будете?

Ответом стало дружное: «Да!» На ближайший час я оказался занят делом. Потом по спортивному каналу показывали женский гандбол. Как такое пропустить? Потом еще что-то. В общем, ни работать, ни думать не хотелось. Пока ехал к дому, хотел немедленно объявить о разводе. Но, добравшись до уютной берлоги, ― заробел. Решил отложить назавтра. И сразу возненавидел себя за это. Меня мучил жестокий когнитивный диссонанс. С писателями такое случается часто. Напиться, что ли?

Я хочу домой. Жить в Питере почти невозможно. За двенадцать лет я так и не прижился в нем. Здесь холодно и сыро. И пусто. Несмотря на суету огромного города. А дома хорошо, там почти юг, и нормальное лето. Дожди идут, когда положено. А какие сады!

Я чувствую себя опустошенным и полным сил одновременно. В кои-то веки появилась какая-то перспектива. И все осталось по-прежнему. Наверно, стоит вернуться к отцу, и стать обычным человеком. Жить в маленьком городе; устроиться работать сторожем, по выходным ходить на рыбалку… Но я уже вкусил отравы хоть какого-то признания. Давно известно ― жизнь в российской провинции чище, лучше и правильнее, чем в испорченных столицах. Но это ― путь в безвестность. Казалось бы, выбор простой. Но мало кто возвращается по доброй воле.

К ночи я так и не определился. Спать ушел на кухню ― дома уже привыкли, я частенько работаю по ночам, много хожу по комнате. Но сегодня не работалось и не читалось. Мутное ожидание вяло плескалось во мне, словно кофейная гуща на дне кружки. Лег уже под утро и долго ворочался без сна. А когда наконец-то уснул, начались кошмары.

Увы, мне снился не Понтий Пилат, скачущий в плаще с кровавым подбоем, а вездесущий Сага, произносивший доклад о пользе читак на очередной литературной конференции. Докладчик выступал без брюк, но никто не обращал внимания на столь пикантную подробность: слушатели, как один, уткнулись в экраны. Потом участники сборища, вдруг, как это бывает только во сне, переместились в баню. А я бегал на подхвате, поднося им пиво и закуски, а руки мои, с трудом державшие засыпанный снедью поднос, чернели татуировками.

– Люди сегодня торопливы и поверхностны. Спросишь знакомого: «Ну, как: понравилась моя книга?» А он ничего толком и сказать не может. Мнется, увиливает от ответа. А бот такого понапишет, до чего ни за что не додумался бы.

Кем бысть человеце? Жертва в плену вкусовщины, моды и собственных животных желаний. Только прога способна объективно оценить ценность твоего текста: частоту слов и букв; правильность фраз и грамматики; обратить внимание на каждый повтор и несогласованное предложение; гендерные шоры и подсознательные мотивы. ИИ может посоветовать не только, как писать, но и как жить. Например, какое лекарство следует принять, и во сколько ложиться спать, чтобы не хватил апоплексический удар, или что следует предпринять правительству, если люди вдруг начали писать такое.

Потом все переместились в сумасшедший дом, под присмотр робо-врачей. Я вдруг заметил, что в компанию обычных, дегенеративных писателей из Слюрса затесались совсем странные личности: один худой и длинный, в клетчатом костюме, а другой походил на большого кота с примусом под мышкой. Кого-то они напоминали.

– Скажите спасибо, что семь лет назад приняли закон, по которому писать могут только люди. А то бы нам совсем кранты! ― заговорщицки подмигнул зампред и отвинтил себе голову.

Боты зааплодировали. Оказалось, что он и сам механизм: из шеи торчали проводки, выпадали шестеренки. Вместо старой головы Сага прикрутил новую, более молодую, с модной прической и кислотным цветом волос. Оказалось, что голова ― Вовкина.

– Ну, что, синапсы, не ждали? ― торжествующе изрек гибрид, и тут тягостный сон грубо прервали.

Светлая полоса

Из забытья меня вырвал, словно факир кролика, ранний звонок. Звонил Борис. Голос друга источал отвратительную бодрость:

– Привет, Вить! Извини, что разбудил. Я тут обо всем договорился. Бросай нафиг своего Пердуновича ― двое знакомых программеров хотят запустить бета версию искусственного покупателя. Им все равно, на чем обкатывать: я уговорил их модифицировать модель под читательский интерфейс. Думаю, на форуме сильно проверять не будут.

«Надо же, какой молодец», ― отстраненно подумал я. Теперь стало понятно, что почувствовал Будда, узнав о рождении сына. Я замер, как буриданов осел.

– Ты чего молчишь? ― удивился Борис.

– Боря, ты настоящий друг. Я перед тобой в неоплатном долгу, ― несколько деревянным голосом сказал я. ― Просто не спал всю ночь. Вечером перезвоню.

И зевнул для убедительности.

– Ага, ну давай, мне тоже некогда, ― не растерял оптимизма Борька.

И вот теперь я сижу и думаю, как поступить. Знаю только, что через неделю я уеду, но вот куда ― еще не решил. На форум за границу, к возможному успеху; или ― в провинцию, к возможной любви и забвению? Если не поеду на форум ― меня больше никуда не пригласят. А если не поеду к Рите ― вернется ее жених. В любом случае, меня ждет новая жизнь. Нужно только выбрать ― какая. Блин!

Быль и сказка

Юрий Радуга

Единорожка

Волшебная сказка

В огромной степи, среди зеленой травы и красивых цветов, среди хрустальных ручьев под огромным синим небом в белых барашках облаков паслись табуны диких лошадей. Вместе с ними жили и коровки, и козы, в траве бегали зайцы и лисы. Бабочки порхали с цветка на цветок.

В одном из табунов однажды родилась лошадка-жеребенок. Она была слабенькая, часто спотыкалась и падала. При этом она набивала себе на лбу шишки. За это ее прозвали Единорожка.

Но Единорожка была упрямая, она не плакала, когда набивала шишки, чтобы не огорчать лошадку-маму. Наоборот, Единорожка старалась скакать быстрее всех и постоянно соревновалась с ветром, кто быстрее. Увы, ветер оказывался более быстрым, и лошадка снова падала и набивала шишки на лбу.

В табуне Единорожку недолюбливали, смеялись над ней за то, что она мечтает обогнать ветер и постоянно падает, и даже иногда обижали. Только мама Единорожки постоянно поддерживала ее, говорила, какая Единорожка у нее хорошая ― самая лучшая! И Единорожка очень любила свою маму.

А еще Единорожке снилась волшебная страна, где живут крылатые кони ― Пегасы. Они летали быстрее ветра и были источником вдохновения для писателей и поэтов. По-гречески «Пегас» означает «бурное течение», потому что крылатый конь родился на берегу океана.

* * *

Жизнь в степи была привольной и радостной, но из темного леса иногда в поля прибегали стаи злых волков, которые так и норовили напасть и съесть лошадку или корову, которые паслись на лугах.

Однажды стая волков напала и на табун, в котором жила Единорожка. Ее мама отчаянно отбивалась копытами от серых хищников. Тогда все закончилось благополучно, и все лошади ускакали от опасности. Но Единорожка подумала: «Вот бы у меня был настоящий острый рог, как у коровок или козочек! Тогда я смогла бы защитить от волков и свою маму, которая меня так любит, и остальных лошадей. И тогда остальные перестали бы надо мной насмехаться и обижать меня…»

* * *

Однажды Единорожке снова приснился крылатый конь Пегас. Он сказал: «Единорожка, пойдем со мной в волшебную страну, мы будем с тобой дружить». Единорожка согласилась, и они вместе отправились в волшебную страну.

Там крылатые кони летали меж облаков и соревновались с ветром. «Но как же я смогу летать с вами, ведь у меня же нет крыльев? А еще я хочу, чтобы у меня во лбу вырос настоящий рог, чтобы я могла защитить свою лошадку-маму, которую я очень люблю, и остальных лошадей. Правда остальные в нашем табуне считают, что я глупая и неуклюжая: постоянно бегаю наперегонки с ветром, падаю и набиваю на лбу шишки».

«Ты отнюдь не неуклюжая. А то, что ты соревнуешься с ветром, ― не глупость, а верность мечте! За то, что ты соревнуешься с ветром, за то, что ты такая настойчивая, и не плачешь, чтобы не расстраивать маму, в нашей волшебной стране у тебя появятся и крылья, и настоящий рог во лбу. Только никогда не нападай первая, а защищай тех, на кого нападают, и кто нуждается в твоей защите!»

Пегас топнул копытом, и у Единорожки по-настоящему появился светящийся витой рог во лбу и белоснежные сильные крылья. Это было настоящее волшебство! Но, вместе с тем, сама Единорожка очень долго мечтала о том, чтобы перегнать ветер и защитить свой табун от волков.

* * *

Прошла ночь, и на табун снова напали волки. Мама-лошадка очень испугалась, она не могла найти свою дочку ― Единорожку. Но вот с неба, расправив белоснежные сильные крылья, на волков спикировала крылатая лошадь с витым рогом во лбу! Ударами волшебного светящегося рога она разбросала волков, а самому главному из них сказала, чтобы он больше никогда не нападал на степных жителей.

«Единорожка, ты нас всех спасла, мы очень благодарны тебе за это!» ― сказали остальные лошади.

«Вы ― глупые, насмехались и даже обижали меня за мою мечту, а теперь готовы кланяться до земли. Я не хочу больше дружить с вами. Волки вас больше не тронут. А я вместе с мамой улетаю в волшебную страну крылатых коней ― Пегасов!»

Оказалось, что и у мамы-лошадки тоже появились крылья, и они вместе с Единорожкой взлетели выше облаков и отправились в волшебную страну Пегасов ― летать наперегонки с ветром.

Георгий Герцовский

Над обрывом

Их пятеро. Вокруг них лес, спереди обрыв.

– Давайте с меня начнем, ― говорит грузный мужчина лет сорока. ― Раз имен нельзя, называйте меня Инженером. ― Он обводит взглядом остальных.

– Сиплым меня зовите, ― говорит сутулый мужичок. Голос у него и правда сиплый.

– Можно я буду Мамой? ― спрашивает пожилая женщина с волосами, по старинке убранными в косынку. Она одна не за столом, а стоит и смотрит в сторону обрыва. Остальные четверо на лавках вокруг стола. Подобные лавки-столы можно встретить на детских площадках. И тоже на сколах видны слои старой краски.

– Ты что, ― усмехается Сиплый, ― до своих лет мамой не побывала?

Шутку не поддерживают.

– Я… О… Ой! Представляете, хотела сейчас имя свое назвать, думаю, вот еще ― прозвища придумывать, а мне будто рот запечатали, ― говорит женщина с большими, красивыми глазами. ― Ну кошмар… ― хмыкает она. ― Такое вообще… Первый раз. ― Все молчат. Женщина ― ей на вид лет тридцать пять ― продолжает: ― Симкой меня зовите.

– От слова сим-карта, что ли? ― ухмыляется высокий черноволосый парень.

– Меня в детстве во дворе так звали. Созвучно с фамилией. Поэтому, наверное.

– Как к тебе обращаться? ― спрашивает Инженер, глядя на черноволосого. Сиплый сплевывает под лавку.

– Не знаю, ― пожимает плечами высокий брюнет. Он задумчиво смотрит в сторону обрыва. ― Мне все равно.

– Долговязый, ― сипит Сиплый.

– Кудрявый? ― предлагает Мама. Она подходит и треплет черноволосого по шевелюре.

– Да, просто ― Красавчик, ― заявляет Симка. ― Вот кто он.

До красавчика черноволосый не дотягивает – чересчур худ, узкоплеч, подбородок и нос островаты.

– Эй, начальник! ― кричит Сиплый в пространство. ― Выполнено задание твое! Имена розданы. Дальше что?

На стол падает луч желтого света. Когда луч гаснет перед пленниками, оказываются блюда и тарелки с едой.

– О, хавчик подвезли, ― радуется Сиплый и потирает руки.

– Вот это технологии у них, ― качает головой Инженер и принимается за еду.

– Слушайте, это здорово, конечно, но я здесь есть не собираюсь, ― говорит Симка. ― Я хочу, чтобы меня вернули к детям. Эй! Гад безликий! Домой хочу! ― Ответа нет. ― Почему они уверены, что отсюда нельзя просто сбежать?

– А ты попробуй, ― говорит Сиплый, не отвлекаясь от еды. ― Заметут и мордой в пол.

– Вот и попробую! ― с вызовом говорит Симка и направляется в сторону леса.

– С обрыва ближе! ― скалится Сиплый. Он по-прежнему не смотрит в сторону Симки.

Мама присаживается к столу, но почти не ест. То оглядывается, ища взглядом Симку, то вздыхает.

– Неспокойно мне что-то, ребятушки.

– С чего бы это? ― усмехается Красавчик. ― Обычный же день! Затолкали в летающую тарелку, отвезли неведомо куда, посадили за стол и велели слушаться. Чего же тут беспокоиться?

Инженер смеется, подергивая пузом. Сиплый тоже хмыкает. Но Мама только еще раз глубоко вздыхает.

Симка возвращается почти бегом.

– Представляете, не пускают! Подошла к краю леса ― ноги онемели. Не ступить. Потом вообще… ― Она стряхивает с рукава синей, матерчатой блузки налипшие травинки.

– Что? ― спрашивает Инженер.

– Да что, ― вздыхает Мама, ― она же наверняка не сдалась. С ватными ногами дальше пошла. Да, милочка?

Симка кивает. Она придвигает тарелку с едой и с аппетитом ест.

– Я же сказал, ― усмехается Сиплый, ― мордой в пол. Что они в стакан набодяжили, интересно? ― Он делает глоток и держит его на языке, пытаясь распознать вкус. ― Не квас, не чай, не пиво. Но пить можно.

– А сосиски из чего, по-вашему? ― откликается Симка. ― Это не курица, не свинина. Уж поверьте.

– Наверное, из тех, кто был до нас, понаделали, ― усмехается Сиплый.

– И капусту тоже? ― спрашивает Симка. ― Это ведь не капуста. Другое что-то. Вкуснее.

– Да и плевать. ― Сиплый утирает губы тыльной стороной ладони. ― Жрать можно и ладно.

Голос, как и тогда, когда велел всем придумать себе прозвища, звучит из ниоткуда и отовсюду. Будто невольники находятся в пещере, под сводами которой установлен репродуктор. Но пещера с небом вместо свода и лесом вместо стен.

– Вы выполнили первое задание. Спасибо за содействие. Теперь главное задание.

Голос замолкает. Луч высвечивает стол ― люди быстро убирают с него руки. Когда луч гаснет, на столе пусто ― грязная посуда исчезла. Тишина длится пару минут, за это время Сиплый достает из кармана маленький перочинный нож и начинает вырезать на ребре столешницы.

– Тебе нож оставили? ― удивляется Инженер. ― А у меня даже кошелек и паспорт исчезли.

– Мне иконку на груди разрешили. ― Мама обхватывает цепочку рукой.

– А мне ― это. ― Симка достает из кармана и кидает на стол пачку сигарет и зажигалку. Вынимает сигарету, закуривает.

– Говори уже, не томи! ― Сиплый выкрикивает в пространство. ― Что сделать надо, чтобы откинуться?

– Один из вас должен сегодня умереть, ― отвечает голос, будто ждал этого вопроса.

– Тьфу, ― зло сплевывает Сиплый. ― Так и знал, ядрена мать, что нас тут порешат одного за другим.

– И кто же должен умереть? ― спрашивает Инженер.

– Тот, кого выберите сами, ― отвечает голос.

* * *

― Я лично умирать не собираюсь, ― заявляет Симка. ― У меня детей двое ― одному семь, другому двенадцать. Нет уж, извините.

Все остальные молчат. Сиплый продолжает зло ковырять ножом деревянный стол. Мама сидит и задумчиво смотрит перед собой. Ее лицо под косынкой очень бледно, но в глазах решимость. Красавчик ― судя по всему ― поражен. Он продолжает то и дело поднимать глаза вверх, будто надеясь найти говорившего и уточнить задание. Инженер тоже смотрит перед собой. У него такой вид, будто ему очень стыдно за что-то. Будто виноват в том, что происходит.

– Дай добью, ― обращается Сиплый к Симке.

– Возьми целую. ― Она подвигает пачку.

– Не, ― мотает головой Сиплый. ― Я бросил. ― Берет протянутый окурок и докуривает его, держа указательным и большим пальцами, будто закрывая ладонью от ветра, которого нет.

– Сколько у нас времени? ― спрашивает Инженер.

– А какая, ядрена-матрена, разница? ― отвечает Сиплый, зыркнув на Инженера. ― Пока не замочим одного, домой не пустят, это ж ясно.

– Я пойду, сыночки. ― Мама поднимает глаза. ― Я уже пожила, скоро семьдесят как-никак. Куда ж больше?

– Постой, постой, мать, ― говорит Красавчик. ― А дети, внуки?

– Да нет у меня никого, ― вздыхает Мама, продолжая стискивать иконку. ― Не было детей у нас с мужем. А он уж умер давно. Так что я одна по свету мыкаюсь, жду, когда смерть приберет.

– Нет, ― качает головой Красавчик. ― Я пойду.

– Ты-то куда, щегол? ― сплевывает Сиплый. ― Тоже мне, выискался… Герой.

– Но как же можно пустить вместо себя старую женщину? Вы уж извините. ― Красавчик виновато смотрит на Маму.

– Да чего уж, ― та улыбается и похлопывает его по плечу. ― Эх и кудри у тебя! Будь я помоложе!.. Куда тебе умирать-то? Живи на полную. А мне и так скоро пора.

Сиплый встает, складывает нож и кричит в пространство:

– Слышь? Мы выбрали! Присылай своих вертухаев.

– Зачем же вы за нее… ― пытается встрять Красавчик.

– А я не за нее, пацан. Я за себя. Я пойду, слышь! ― Он опять кричит, обращаясь куда-то вверх.

Мама смотрит на него оторопело. Все остальные тоже удивлены и пытаются понять ― шутит Сиплый или всерьез.

Сиплый огибает стол, встает рядом с Мамой, похлопывает ее по плечу, как та недавно Красавчика, и говорит:

– Ты уж извини, мать. Не смогу сидеть и смотреть, как при мне бабу убивать будут. Ты ведь могла бы быть моей матерью. Не прощу себе никогда. Не смогу с этим жить.

– Да ты ж молодой! ― говорит Мама. ― Тебе еще жить да жить! Дети поди…

– Я как с зоны откинулся, так у меня детей будто и не было никогда. Как и жены. Так что я уже шесть лет бобылем.

– И что, совсем без женщины? ― спрашивает Симка.

– Ну, как, совсем… ― усмехается Сиплый. ― Но той одной не нашел пока.

– За что сидел-то?

– Да, ― машет рукой Сиплый. ― Разного понемногу. И грабеж, и драка, и поножовщина. Молодой был. Героем себя почуять хотел. Почуял, ядрена-матрена. Да только и тогда от моей руки не помер никто, и сейчас из-за меня не сдохнет. Извини, мать, ― он кладет руку на плечо Маме, ― не умрет, я хотел сказать. Эй, начальник! Выводи!

Тишина длится с минуту.

– Вы приняли решение? ― спрашивает Голос.

– Да, ― говорит Сиплый. Остальные молчат, виновато глядя в стол, только Красавчик мотает головой и тихо повторяет:

– Это неправильно, неправильно…

– Осталось последнее на сегодня, ― говорит Голос.

– Что еще? ― поднимает голову Инженер.

– Идущий на смерть должен рассказать одну историю из своей жизни.

– Какую еще историю? ― спрашивает Сиплый.

– Историю о самом счастливом случае в жизни. Это позволит сохранить память об ушедшем.

– Черт, ― ругается Сиплый. ― Все у вас затеи какие-то, нелюди. Ладно, слушай. И вы слушайте.

В Крыму я тогда отдыхал. Первое лето как освободился. Пришел на пляж ранехонько ― часов шесть, наверное, было. А там уже пацаны купаются, ― не то крабов ловят, не то мидий с мокрых камней обдирают. Мне че до них ― купаюсь, валяюсь, солнышком наслаждаюсь.

Сиплый замолкает, восстанавливая картину в памяти.

– Час, наверное, купался-валялся, пацаны разбежались. Только один остался. Щуплый такой, хиленький даже. Я еще раньше приметил, что остальные его шпыняли по малой ― рамсили, по-нашему. То ли он слабее других, то ли младше, то ли сыночек мамкин. Это я не смекнул. Вот все разбежались, а этот остался. Посидел, посидел, да снова за мидиями нырять начал. А волна поднялась, пойди обдери при волне ― то и дело норовит об камни шваркнуть. Вот и тот пацан весь ободрался. Но не сдается, ныряет. На берег выберется, и то пару, то пяток мидий из кулака на шорты высыпет. Посидит и снова в бой. Глаза блестят, будто заплаканные, носом шмыгает ― кажется, аж до слез доказать себе что-то хочет.

Я секу за ним одним глазом, но у меня и своих забот навалом. Есть о чем пораскинуть. И вот отвлекся, прилег, загораю. А когда встал окунуться ― гляжу, нет пацаненка. Ну, думаю, ушел. Потом смотрю ― шорты на песке. Нырнул глубоко? Да уж больно долго.

Ну я и бросился в воду. К камню тому поплыл, который пацан от мидий обдирал. Волна, говорю, поднялась, а я и сам небольшой пловец. Дай-ка мне засмолить, что ли? ― обращается Сиплый к Симке. ― Теперь-то уж все равно. А то че-та разволновался, вспомнив.

Симка протягивает пачку. Сиплый какое-то время вдыхает запах не зажженной сигареты, наслаждаясь, потом закуривает.

– Что дальше-то было? ― спрашивает Инженер. ― Спас пацана?

– Спа-ас, ― кивает Сиплый. ― Его о камень так приложило, что сознание потерял. Ко дну пошел, воды нахлебался. Я и сам весь в кровь разбился, пока зацепил, да вытащил. Как ту же мидию, ― ощеривается Сиплый, показывая металлокоронку. ― Потом были долгие упражнения на вдох-выдох и сблев воды. Спасатель, ядрена-матрена, на водах, ― Сиплый снова расплывается в широкой улыбке. ― А тот, как оклемался, даже спасибо не сказал. Втопил через дюны, только пятки сверкали. Мне даже обидно стало. В первый раз, можно сказать, что-то хорошее сделал, а ни одна душа не видала.

– Бог видел, ― говорит Мама.

Сиплый делает пару глубоких затяжек, втаптывает окурок в землю и поднимает голову.

– Давай уже, слышь! Не томи! Готов я.

– Храни тебя бог, сынок. ― Мама берет его за руку. Он не убирает руку, но продолжает смотреть в небо.

Луч, в котором, корчась и стеная от боли, исчезает Сиплый, не желтый, а фиолетовый.

Четверо долго молчат, стараясь не встречаться взглядами. Симка много курит.

– Где у них нужду-то справлять? ― спрашивает Инженер спустя полчаса молчания.

– Возле леса кабинка. Там даже душ есть. ― Симка указывает направление. ― Я когда выход искала, наткнулась.

Инженер идет в указанном направлении. Он грузен, тяжело дышит, штанины серых брюк висят мешками.

– На хрена себя до такого состояния доводить? ― тихо говорит Симка.

– А ты-то сама, лучше, что ли? ― с легким укором смотрит на нее Мама. ― Вон дымишь одну за одной.

– Не судите, да не судимы будете, ― говорит Красавчик. ― Я так себе всегда говорю.

* * *

Утром следующего дня четверо вылезают из своих спальных мешков. Спальники необычные ― матрац с карманом в виде одеяла и подушкой. Желтый луч накрывает завтрак.

– Изверги, ― Симка возвращается с пробежки. ― Все продумано. У них там в биотуалете даже зубные щетки есть. Моя ― красная, если что.

После завтрака Голос произносит:

– Не могу пожелать вам доброго утра ― для одного из вас оно точно таковым не будет.

Симка матерится. Инженер и Мама вздыхают. Красавчик прячет лицо в ладонях.

– Один из вас сегодня снова должен умереть, а перед этим рассказать историю из своей жизни.

– Так я и знал, ― сокрушенно говорит Красавчик. ― Только сегодня мне никто не помешает. Я буду следующий.

– Остынь. ― Симка открывает новую пачку, которая возникла на столе, когда луч убирал после завтрака. ― Не торопи событий. О себе расскажи лучше. Кстати, что у тебя с костюмом? Вчера мне казалось, что он у тебя чуть ли не под заказ сшит. А сегодня… Ты упал, что ли?

Красавчик, одежда на котором и вправду помята и вся в лесном мусоре, пожимает плечами:

– Какое там под заказ. К свадьбе готовился. Купил в магазине.

– К свадьбе? ― спрашивает Симка, а Мама и Инженер поворачивают головы.

– Ну да… Только… ― он вертит головой, ― это неважно все.

– Почему же неважно?

– Потому, что вы решите ― раз я жениться собрался, значит мне и умереть нельзя сегодня. А я не согласен. Никому не позволю…

– Остынь ты, говорю. Расскажи о себе. Кто ты, чем занимаешься?

– Да что… Мне двадцать семь. Окончил институт, работаю лаборантом при этом же вузе. Накопил денег, решил костюм купить, чтобы хоть на свадьбе… Девчонка на третьем месяце, и я уже просто не мог, как честный человек… А тут…

– Ладно ты, заладил, «честный человек». Любишь ее? ― спрашивает Симка.

– Да, ― опустив голову, тихо отвечает Красавчик.

– Вот и молодец, миленький. Вот и люби, ― говорит Мама.

– А я вот, что думаю… ― Инженер будто сам удивляется тому, что хочет сказать. ― Что будет, если мы не выполним их указаний? ― Он кивает головой в сторону неба. ― Не станем ни рассказывать о себе, ни выбирать?

– Тогда умрете все вместе, ― отвечает Голос. ― И умрете мучительно.

– Как в сказке, ― морщится Симка.

– Ага. Чем дальше, тем страшнее, ― говорит Инженер.

– Да нет, сказка есть такая. Русская народная. ― Симка выпускает струю дыма вверх. ― Я недавно Тимохе читала. Все хотели с кабаном желудей пожрать, вместо этого в яму попадали. А там с голодухи друг друга жрать начали. По очереди.

– Но мы-то не жрем друг друга, ― возражает Мама.

– Жрем. Просто косвенно.

– Лично я никого жрать не собираюсь. Я сразу сказал… ― начинает Красавчик.

– Слушай, заткнись уже, ― добродушно обрывает его Симка.

– Как вы попались-то? ― спрашивает Мама. ― Как и я, дура, ― посмотреть пошли?

– Ну да. К нам в пределы Ленинградской области НЛО нечасто залетают, ― говорит Симка.

– Ленинградской? ― удивляется Мама. ― А я из Калуги.

– Москва, ― хмуро сообщает Красавчик.

– Самара, ― поднимает руку Инженер. ― Я домой шел с работы. Остановился возле парка, чтобы на лавочке отдышаться. Да вот это… ― Он достает из кармана фляжку и отвинчивает пробку, ― принять немножко. Хочет кто-нибудь? ― Он делает глоток, морщится, закрывает.

– Эк ты ее скрывал-то, Инженер! Да фигли нам, красивым бабам, давай! ― Симка берет фляжку, тоже отпивает. ― Ну и дрянь!

– Забирает? ― ухмыляется Инженер.

– Сам гонишь?

– Хм. А то!

– Дальше-то что? ― спрашивает Мама.

– Смотрю, в кустах что-то светится. И даже вроде переливается. Моргает. Народу в парке мало было ― вечер, да и прохладно.

– Ты-то с этой штукой не замерзнешь, ― смеется Симка.

– Думал, аттракцион какой-то новый. Пошел взглянуть. А там… они. Дальше уже здесь.

– Я к девушке своей шел, ― говорит Красавчик. ― Тоже вечером. Мне надолго нельзя уходить, мать уже старенькая. Вот она уснула, я к Алле побежал.

– Алла ― зазноба твоя? ― спрашивает Мама.

Красавчик кивает.

– Но не дошел. Оно прямо посреди двора стояло. Я даже удивился, как из окон никто не видит?

– Но ты, как и все, не обошел сторонкой, а решил поближе взглянуть, так ведь? ― спрашивает Симка.

– Интересно же… ― смущается Красавчик.

– Интересней не придумаешь, ― кивает Симка.

– Получается, как в той твоей сказке, Симка, ― говорит Инженер. ― Там все за кабаном потопали, а мы за НЛО.

– Угу, ― кивает Симка. ― Кому желуди, кому огоньки.

Обед появляется вовремя. Когда со стола убрано, Голос произносит:

– Обращаем ваше внимание, пока не будет выбран тот, кто погибнет сегодня, не будет ужина и ночного отдыха.

– Да и плевать на отдых этот! ― отвечает Симка.

– А когда совсем стемнеет, умрете все, ― спокойно продолжает Голос.

– Может, так и лучше? ― Симка осматривает остальных. ― Чтобы вместе? Хоть людьми останемся.

– А сегодня будет последняя жертва или завтра снова? ― спрашивает Инженер, подняв голову.

Ответа нет. Четверо пытаются повторить этот вопрос неоднократно и на разные лады. Ответом молчание.

– Всех ли убьют твари иноземные или сегодня будет последний погибший, я не знаю, ― говорит Мама. ― Надеюсь, что второй вариант. Но сегодня умру я.

– Нет! ― Красавчик вскакивает, кажется, он готов заплакать.

– И я… ― чеканит Мама, ― прошу… не… мешать мне.

– Почему? ― спрашивает Симка.

– Разве и так не понятно? ― смотрит на нее Мама. ― Я стара. Одинока. Мне так и так скоро на Суд божий. И как я ему в глаза смотреть буду, если из-за моей трусости погибнет еще хоть один из вас ― молодых.

– Я-то, положим, себя молодым не считаю, ― пожимает плечами Инженер.

– Ну, вот и пойдешь следом, если считаешь так, ― вдруг соглашается Мама. ― Если изверги подколодные, нелюди иноземные и завтра будут жертву просить, не приведи бог! А сегодня ― моя очередь.

– Нет, я не согласен, ― категорично заявляет Красавчик. ― У меня мама как вы. Я… Не могу.

– Предлагаю проголосовать, ― говорит Мама.

– Я воздержался. ― Инженер смотрит в сторону обрыва.

– Я ― против! ― заявляет Красавчик.

– Знаешь, Мама, ― говорит Симка, ― я, конечно, тоже против того, чтобы ты умирала. Но будь я на твоем месте, сделала бы то же самое.

– Пожалуйста, доченька! ― молит Мама.

– Я голосую «за».

– Два с половиной голоса против полутора! ― ликует Мама. ― Слушайте же мою счастливую историю!

– Будто в «Мафию» играем, ― говорит Симка. ― Утром горожане решают, кого казнить.

Красавчик вскакивает и решительно идет к обрыву.

– Красиво там, правда? ― окликает его Симка. ― Река внизу, даже другой берег с лесом просматривается в тумане. Только прыгнуть тебе не дадут. Там на краю ноги тоже вязнуть начинают, будто в гудрон попал.

– Ты что, прыгнуть хотела, доченька? ― ужасается Мама.

– Прыгнуть ― нет, а вот спуститься подумывала.

– Я и не собираюсь прыгать, ― зло, не поворачиваясь к остальным, говорит Красавчик. ― Просто не хочу вас видеть.

– Тогда в туалете запрись, ― говорит Симка. ― Только ненадолго.

– Слушайте историю мою, ― говорит Мама. Она румяна, почти весела. ― Была у меня подруга. Лучшая. Мы с ней со школы дружили. Теперь уже нет ее.

– Как звали? ― спрашивает Инженер.

– А? Любкой. Любкой звали. И вот ждала она маленького. А врачи сказали, патология. Как мы все горевали! Просто не просыхали от слез. В те годы только-только УЗИ начали в Союзе использовать.

– И? Что же счастливого в этой истории? ― снова спрашивает Инженер и отхлебывает из фляжки.

– Как что? Так здоровенькой же доченька родилась! Никакой патологии!

– Чья доченька? ― не понимает Инженер.

– Как чья? Любкина! Любкина доченька здоровая. То ли она в животе не так повернулась, то ли врачи никак ее ручку левую рассмотреть не могли ― кто знает? Опыта-то работы с прибором не было, вот и проглядели, неумехи.

– Вот дураки, ― качает головой Симка.

– Тот день и стал лучшим в жизни. Потом было много всякого, и плохого, и хорошего, но тот день ― самый счастливый. А сейчас второй такой день. Оттого, что могу умереть вместо кого-то. Только бы изверг проклятый, ― она плачет и качает над головой кулаком, угрожая невидимому Голосу, ― вас домой отпустил, родненькие!

– Это ведь твоя дочка была, правда, Мама? ― спрашивает Симка. ― Никакой не Любки?

– А? Что? Что ты глупости говоришь, Симка?! Любки дочка. Светкой назвали. Забирай меня, изверг! ― Она поднимает голову и расставляет руки.

Красавчик садится над обрывом, обхватывает голову руками и ― судя по всему ― рыдает.

* * *

На следующий день, когда Голос повторяет условие, Инженер делает глоток из фляжки и поднимает руку, продолжая смотреть перед собой.

– Что, вот так сразу? Без дискуссий? ― спрашивает Симка. ― А почему, интересно? Только потому, что ты чуть постарше и, типа, молодым дорога? Паршивый аргумент.

– У тебя дети маленькие. У меня ― взрослая дочь. А кроме того, у меня сахарный диабет, давление и еще целый букет болезней людей с лишним весом. Врачи сказали, что мне лет пять-семь еще осталось ― не больше.

– Как-то ты неумело врешь. Не похоже, что тебе пять лет осталось.

– Не верь, мне все равно. Но не станешь же спорить, что хоть и куришь, здоровее меня? Бегаешь вон, за собой следишь. Не то что я ― жирный боров.

– Кто у нас боров, точнее кабан, мы уже договорились. ― Симка кивает и взглядом указывает на верх. ― Впрочем, не стану отговаривать ― что я, дура? Тем более, и за мной придут вскоре. Что скажешь, Красавчик?

– Я должен был умереть самый первый. ― Молодой человек сейчас совсем не похож на Красавчика. Волосы растрепаны, темные подглазины. Выглядит так, будто вовсе не спит по ночам.

– С какого перепуга?

– Я ― нехороший человек…

– Это почему же?

– А ты считаешь, это здорово, что девушка от меня залетела, хотя мы не женаты? А ты знаешь, ― кажется, Красавчик снова готов расплакаться, ― что я мог бы мать свою вылечить! Мог бы!

– Что ж не вылечил? ― спрашивает Инженер.

Красавчик отворачивается. Произносит еле слышно:

– Денег нету на операцию. Но я бы мог, если бы вправду хотел…

– И что бы ты мог, интересно? ― Инженер поворачивается к Красавчику. ― Банк бы ограбил?

– Пошел бы не пробирки перекладывать лаборантом за пятнадцать тысяч рублей, а в коммерцию! Другие же могут! Заработал бы денег, вылечил. А нет, так и банк бы ограбил! Но я… ― Красавчик машет рукой, ― тряпка…

– Да ты прям святой какой-то. ― Симка задумчиво выпускает струйку дыма. ― Эдаких грехов я у себя вагон насчитать могу.

Красавчик вскакивает и вновь направляется к краю обрыва. Там садится и утыкается подбородком в согнутые колени.

– Экспрессивный больно, ― качает головой Симка. ― Но зато чист душой. Не то что я.

Когда солнце начинает клониться к закату, Инженер рассказывает свою историю.

– Мне было лет двадцать пять ― почти как тебе сейчас, ― кивает головой в сторону Красавчика. ― Я тогда, после института, второй год мастером на заводе работал. Да и весил, конечно, ― он похлопывает себя по животу, ― раза в три меньше. И тут в нашу бухгалтерию пришла она… ― Инженер глубоко вздыхает. ― Глазки озорные такие, сама блондинистая… Всегда улыбается так ― и стеснительно, и игриво, что ли… Не знаю, как выразиться ― я плохой рассказчик.

– Отличный. Дальше давай, ― кивает Симка.

– Многие к ней подкатывали. И другие мастера тоже. Она все время отговаривалась как-то. Поэтому я не лез ― думал, отбреет, как и всех. Но всегда искал повод лишний раз в бухгалтерию заявиться. Чтобы просто взглянуть на нее и улыбку эту игривую… перехватить. Мне на целый день ее заряда хватало.

Инженер глубоко вздыхает и отпивает из фляжки.

– Целый год решиться не мог. Я понимал, один раз попробую, она откажет, и умрет надежда. А пока не спросил ― и надежда жива. Но казалось мне, что она будто ждет, когда ж я осмелюсь, наконец. ― Он снова отпивает. ― А по вам не понять никогда, ― Инженер смотрит на Симку, ― какие ваши улыбочки можно всерьез понимать, а какие ― только любезность. Только вы и знаете это.

– Да и сами не всегда знаем, ― улыбается Симка. ― Даже чаще ― не знаем.

– В конце концов я решился.

– Как это случилось?

– Пришел что-то подписывать. Она мне бумаги подает, пальчиком графу указывает, я расписываюсь. Раз или два наши руки случайно соприкоснулись. И тут я сам себя удивил ― а давайте, говорю, в кино сходим завтра после работы? Знаю, говорю, где идет фильм замечательный.

– А она? ― спрашивает Симка.

– Улыбнулась, как мне показалось, с облегчением. Вздохнула кратко, ― Инженер показывает ― как, что при его габаритах смотрится потешно, ― и кивнула. Ни слова не сказала. А потом глаза подняла и опять улыбнулась. ― Инженер молчит и смотрит в сторону обрыва. ― Это и был самый счастливый миг в моей жизни, ― говорит, обращаясь к обрыву.

– Понятно, ― говорит Симка.

– Я очень люблю жизнь. ― Инженер поворачивается к Симке. В его глазах слезы. ― И я бы ни за что… Я бы задушил любого… Чтобы жить… ― Голос Инженера срывается на высокие тона, что в его случае звучит жутко.

– Что же мешает? ― Красавчик встает и поворачивается к Инженеру. ― Я был бы только рад. Просто знаю, что вы опять против проголосуете. А кабан, как я понимаю, большинство послушает.

– Я люблю жизнь, ― продолжает Инженер. Он уже не плачет и говорит, словно дрова рубит ― зло, четко. ― И будь прокляты гады, что заставили нас делать такой выбор. ― Он поднимает глаза на Красавчика. Переводит взгляд на Симку. ― Я не знаю, кто из вас останется, но пусть он сделает целью своей жизни ― отомстить. Пожалуйста, узнайте, как можно им навредить, помешать. Чтобы они не крали больше мирных людей, не заставляли их ― как пауков в банке ― убивать друг друга. Ты ― ученый. ― Инженер смотрит на Красавчика. ― Если ты выживешь, придумай что-нибудь. Если ты… ― Он смотрит на Симку. ― В тебе я даже больше уверен.

– Почему, интересно?

– Характер у тебя пробивной, сразу видно. Ты найдешь тех, кто сможет что-то придумать. Как-то противостоять. Журналистам расскажешь, например.

– Так что же ты сам не попробуешь? ― говорит Симка. ― Еще ведь не решено ничего. Все переиграть можно.

– Решено. ― Инженер порывисто встает, с грохотом опрокидывая лавку. Как и Мама широко расставляет руки, поднимает голову и закрывает глаза. ― Давай, забирай меня, кабан проклятый!

* * *

Утром следующего дня Красавчик и Симка почти не разговаривают. После завтрака Голос сообщает, что осталось выбрать последнего, кто будет убит. Оставшийся в живых благополучно вернется на Землю.

Оба воспринимают эту новость без удивления и ничего не обсуждают вплоть до обеда. Симка совершает пробежку, потом делает зарядку. После чего долго сидит на краю обрыва, смотрит вдаль. Красавчик похож на бомжа ― грязный, печальный, бродит вдоль леса. Он третий день почти не ест и вообще похож на неприкаянную душу.

Лишь ближе к вечеру Симка начинает разговор.

– Я пойду, ― закурив, говорит она. ― Ты останешься. ― В ее голосе ни толики сомнения.

– Я не согласен, ― спокойно говорит Красавчик. Подглазины у него еще темнее, а в волосах соломка лесного мусора.

– Поскольку я не могу тебя заставить, у нас равное количество голосов, мне остается только убедить. Давай сначала я изложу свои аргументы, потом ты ― свои.

– Попробуй, но…

– Первое. У тебя больная мать. Я так понимаю, она еще и одиночка? Сколько лет без мужа живет?

– Давно, ― хмуро отвечает Красавчик. ― Дальше?

– Ну вот ― мои родители здоровы, не считая возрастных болячек. И они вдвоем. У твоей матери есть кто-нибудь, кроме тебя?

Красавчик молчит.

– Вот и я так думаю. Значит, дом престарелых и ни одного близкого человека рядом.

Красавчик снова не отвечает.

– Далее. Беременная девушка, которую ты любишь, правда?

Красавчик упорно молчит.

– Любишь, конечно. И нужен ей и ребенку.

– Это все? ― хмуро спрашивает Красавчик.

– Нет. Сколько тебе лет? Двадцать пять, ты говорил?

– Двадцать семь.

– Мне почти на десять лет больше. Значит, хотя бы на эти годы я прожила больше.

– Ты молодая…

– Да. Но ты моложе.

– Теперь все?

– Нет. Еще один аргумент. Его я придумала только сегодня. Ты лучше нас. Чище, честнее. Даже, как я понимаю, без вредных привычек ― просто идеал какой-то. Признаюсь, такие как ты ― не в моем вкусе. Слишком уж ты… кошерный. Но я умею быть объективной.

Красавчик молча смотрит на Симку.

– Так что ты не только молодостью, но и чистотой у всех нас выигрываешь. Ты должен жить.

Красавчик мотает головой.

– Смотри, ― продолжает она. ― Я дымлю, как паровоз. Инженер пьет. Сиплый и вовсе бывший зэк, тут и комментировать нечего.

– А Мама?

– Мама и вправду старая. Ей все равно не так много осталось. Вот мои аргументы. Какие твои?

– Первый. Ты женщина. И я не могу…

– Ясно. Шовинизм. Еще?

– У тебя двое детей! Живых, уже рожденных! И каждый из них перевешивает все твои аргументы.

– Согласна. Если бы не одно «но». Да, я обожаю моих солнышек, ― глаза Симки становятся влажными, ― но это парни. И у них есть отец. А для мальчишек после десяти лет отец едва ли не важнее, чем мать.

– Но…

– Да, я говорила, что Тимохе только семь ― восемь исполнится через месяц. Но все равно, он уже не лялька. Выдюжит.

– Я не согласен, ― просто отвечает Красавчик. ― Никогда себе не прощу.

– А твоя мать выдержит, когда единственное ее чадо сгинет? Это ты простил бы себе? А каково твоей девушке будет? На третьем месяце, говоришь? Аборт делать поздновато…

– Нет, ― Красавчик округляет глаза. ― Никакого аборта.

– Алла твоя у родителей живет?

– Нет. Она сирота.

– Вот. То есть помощи с ребенком не будет. Оставит ли она его без тебя?

Красавчик хочет протестовать, но Симка поднимает руку в останавливающем жесте.

– Я не знаю! Но то, что ты не сделаешь ни ее, ни ребенка счастливыми своей гибелью, в этом уверена.

Красавчик молчит.

– И еще одно. Ты ученый. Все эти материнские фонды ― я не очень в них верю. А ты найдешь нужных профессоров, объяснишь, изобретешь… Хотя, думаю, кабаны сотрут память.

Красавчик поднимает голову.

– Когда я увидел НЛО, я стал снимать на телефон.

– Я тоже. Только ничего не было видно ― пусто в кадре.

– У меня то же самое, ― соглашается Красавчик. ― Но… ― Он наклоняется к уху Симки и очень тихо, прикрывая губы ладонью, произносит:

– Я успел наговорить и разослать нескольким друзьям сообщение на «Ватс Апп».

– И все рассказал? ― так же тихо спрашивает Симка.

Красавчик кивает.

– Ну, вот видишь. Будем надеяться, что когда ты прослушаешь сообщение, вспомнишь, что и как.

– Если оно сохранилось… Или если они не стерли память всем, кому успел разослать.

– Но надежда-то есть. Только надежда и может сделать счастливым ― Инженера вспомни.

Красавчик зарывается лицом в руки. Долго молчит, потом, наконец, тихо произносит:

– Я согласен.

– Вот и отлично, ― вздыхает Симка. ― Думала, тяжелее будет. А теперь, пока еще есть время, у меня к тебе будет странная просьба. Скажем так, прихоть женщины, которой предстоит умереть.

– Я согласен на все.

– Но ты даже не знаешь, что я попрошу, ― улыбается Симка. Она снова закуривает и с минуту молчит. ― Давай трахнемся? ― наконец говорит она. ― В последний-то раз в моей жизни?

Красавчик поражен.

– Ты же сказала, что я не в твоем вкусе.

– Характер, да… Слишком ты… впечатлительный, что ли. А внешне ― очень даже в моем. Это ведь я тебе придумала прозвище, забыл?

– Но как же я…

– Изменять не хочешь? ― кивает Симка. ― Понимаю. Вот это-то чистоплюйство мне и не симпатично. Ради тебя жизнью жертвуют, а ты… Да, ладно. ― Она машет рукой. ― Хотелось просто… мужского тепла. Напоследок.

– Я согласен, ― вдруг говорит Красавчик и преданными глазами смотрит на Симку.

Спустя некоторое время Симка сидит на берегу и смотрит на дальний берег, скрытый в тумане. Беззвучно плачет. Красавчик сидит, уперев локти в стол и охватив руками голову.

Когда начинает темнеть, Симка закуривает и тоже подсаживается к столу.

– Эй, кабан проклятый, ― говорит она негромко, глядя вверх. ― С одним не могу смириться… Что с детьми попрощаться нельзя. ― Слеза из ее левого глаза быстро стекает по щеке. Будто и не слеза вовсе, а капля дождя, которого нет. Потом также стремительно течет слеза из правого.

Голос:

– Мы можем передать запись с вашим сообщением.

– Не обманешь, кабан? ― И не дожидаясь ответа. ― Тимоха, родненький… Мама, к сожалению, должна отлучиться… Может быть, надолго. ― Слезы быстро капают на стол. ― Может, навсегда даже. Так бывает, сынок… Если бы ты знал, ― сигарета трясется в ее руке словно при землетрясении, ― как мне хочется обнять тебя, прижать… Слушайся папу и Егорку. Не ссорьтесь с братом, слышишь? Я люблю тебя. И всегда буду любить.

Красавчик снова обхватывает голову, словно пытается заткнуть уши или целиком спрятать голову в коленях и руках.

– Теперь Егорка. Ты у меня молодец. Папка тебя хорошо воспитает, не сомневаюсь. Ты сердечко мое родное. Слушай отца, Тимоху в обиду не давай. Учись хорошо… Да что я! ― Она вдруг начинает рыдать в голос. ― Живите счастливо, меня вспоминайте. ― Олег! ― Симка глотает слезы, поэтому между фразами паузы. ― Береги их. Люблю тебя. Все! ― Рукой с сигаретой она делает жест, будто отмахивается.

Проходит минут десять. Постепенно Симка успокаивается и говорит тихо, даже спокойно:

– Господи, как же обнять-то их хочется напоследок! Душу бы отдала.

Красавчик все так же сидит спиной к ней, лицом к обрыву. Он по-прежнему съежен и издает всхлипывающие звуки.

– Слушай же мою счастливую историю, Красавчик, ― говорит Симка и тушит сигарету. ― Она будет короткой. Однажды я прыгала с парашютом. Точнее, дважды. Но в первый раз с инструктором почти ничего не поняла из-за страха и суматохи. А вот второй раз ― сама… Это было еще до Егорки. Олег ― муж мой будущий ― и был тем инструктором. Вот тогда-то я и влюбилась. Сначала в это ощущение, а потом уже в того, кто дал мне его испытать. Когда ты летишь… Такой восторг… Не передать. Не поймешь, пока не попробуешь. Кровь стынет, сердце замирает, ты будто бы растворяешься в небесах. То же самое чувствуешь, когда влюбляешься. Только здесь это даже ярче, потому что быстрее и короче.

Симка поднимает голову ― руки не расставляет, с лавки не встает.

– Кабан! Я готова. Забирай меня обратно в небеса. Буду оттуда за моими солнышками приглядывать.

* * *

Круглое помещение. Обивка стен и дивана похожа на стеганую кожу светло-желтого цвета. На диване появляются из ниоткуда: Сиплый, Мама, Инженер и Симка. Они сначала оглядывают себя, потом друг друга. Все удивлены.

– Это что, ад? ― спрашивает Сиплый с усмешкой.

Голос:

– Уважаемые гости. В первую очередь, хотим извиниться и поблагодарить. Именно с вашей помощью мы смогли провести нужный эксперимент. Земные психологи называют подобное «деловая игра».

– Какой еще эксперимент? ― спрашивает Инженер. ― Так я что, не умер? ― Он почему-то обращается к Маме, сидящей рядом. Та улыбается и пожимает плечами.

– Я тоже ничего не понимаю.

– Нет, вы не умерли, ― продолжает Голос. ― Чтобы вам стало понятно, что произошло, расскажу немного истории. Много лет назад наша цивилизация произвела эксперимент с вашей планетой ― мы соединили гены нашего вида с земной обезьяной.

Четверо удивленно смотрят друг на друга.

– Спустя многие века ваша цивилизация стала развиваться. Когда нам казалось, что вы идете по неверному пути, мы насылали болезни или устраивали катаклизмы, например, потопы ― давая спастись тем, в ком мы видели перспективу.

– Так вот, кто виноват, ― усмехается Сиплый. ― А мы на Бога косили.

– И вот сейчас вы опять стоите над обрывом. И у нас опять нет другого пути, как перезапустить систему. И мы уже начали это делать ― сами все видите.

Инженер кивает, Сиплый пожимает плечами.

– Но наши ученые пришли к выводу, что многие, очень многие земляне сами являются жертвами. Лишь часть человечества виновна в происходящем. Это такая категория людей, которые не станут убивать, насиловать или грабить не потому, что это противоречит их внутренним ценностям ― нет у них ценностей. Эти люди не станут этого делать потому, что их могут наказать. А если не накажут, то будут и убивать, и насиловать. Именно такие люди находятся в руководстве стран, посылающих самолеты бомбить другие государства. Именно такие люди управляют заводами, сбрасывающими ядовитые отходы в реки и озера. Именно они развязывают войны, устраивают перевороты, посылают убивать ради нефти, человеческих органов, золота… Именно они насилуют в подворотне или группой увечат одного беззащитного.

– Ну, братан, эта баланда стара как мир. Так всегда было и будет, ― говорит Сиплый.

– Да. Мы тоже это поняли. И решили определить, какой именно ген или их сочетание превращает человека в это отвратительное существо, способное думать только о себе. Мы решили, что если мы вычленим этот ген и уничтожим его носителей, жизнь на Земле наладится.

– И что? Вычленили? ― спрашивает Сиплый.

– Мы довольно хорошо продвинулись в этом вопросе в последнее время. Уже знаем, какая именно группа генов имеет к этому отношение.

– И какая же? ― спрашивает Инженер.

– Та же самая, что отвечает за самосохранение, ― отвечает Голос. ― Но у некоторых представителей вашего вида она мутировала. И то, что раньше помогало вам выживать, приняло извращенную форму. Эти люди готовы выживать любой ценой, даже если завтра не будет самой планеты. Главное, сейчас успеть насладиться.

– А после них хоть потоп, ― грустно говорит Мама.

– Именно так, ― соглашается Голос.

– Но при чем тут мы? ― не унимается Инженер.

– Сложность в том, что обнаружить людей с мутировавшим геном очень непросто. Они ничем не отличаются от других. Также платят налоги, перечисляют средства на благотворительность, имеют жен, мужей, детей… Лишь изредка такие люди выдают себя. Но даже тогда они зачастую умудряются подставить вместо себя невиновных. Именно для этого мы и проводим деловые игры, подобные той, в которой вы приняли участие. Когда человек оказывается перед самым тяжелым выбором в жизни, раскрывается его истинная суть. А ваша пятерка особенно показательна. По нашим данным, каждый пятый землянин является носителем мутировавшего гена. И один из вас как раз оказался мутантом.

– И кто же это, интересно? ― спрашивает Инженер, оглядывая присутствующих.

– Красавчик ваш, ― отвечает Сиплый.

Мама и Симка восклицают одновременно:

– Не может быть! ― крутит головой Мама.

– Да ладно! ― округляет глаза Симка.

– Совершенно верно, ― произносит Голос.

– Никогда бы не подумал, ― негромко говорит Инженер.

– А я сразу смекнул ― гнилой этот фраер, ― говорит Сиплый.

– Так он нам лгал? ― спрашивает Мама.

– Положим, лгал не только он, ― замечает Голос. ― Но цели вранья были разные. Мама, например, солгала про то, что у нее нет детей и внуков…

– Я так и знала, ― хлопает себя по колену Симка.

– Инженер про то, что врачи ему отмерили несколько лет жизни. Хотя проблемы со здоровьем у него действительно имеются, ― продолжает Голос.

– А что соврал Красавчик? ― спрашивает Симка.

– Все, ― отвечает Голос. ― Кроме возраста и города проживания. Он не лаборант, а сотрудник инвестиционного отдела банка. Его зарплата больше, чем ваш суммарный месячный доход. Костюм у него действительно из дорогого бутика, поэтому он постарался извалять и измочалить его в первый же день. Сообщений на «Ватс Апп» он не наговаривал ― мы проверили. Постоянной девушки у него нет.

– Беременная Алла? ― спрашивает Симка.

– Выдумана. Мать замужем. Родители тоже люди состоятельные, состоят в руководстве страховой компании. Серьезных заболеваний у них не обнаружено.

– Все соврал, гад. ― Симка улыбается так, словно восхищается.

– Но зачем он врал? ― удивляется Мама.

Остальные смотрят на нее с улыбкой, Сиплый качает головой.

– Разве не понятно, Мамочка? ― пожимает плечами Симка. ― Чтобы нам его жалко стало. Чтобы мы его пожалели и оставили жить.

– Глумов[1], ― качает головой Мама. ― Настоящий Глумов.

Какое-то время все молчат.

– Часто вы ставите такие эксперименты? ― спрашивает Инженер.

– Сейчас они проходят по всей Земле, ― отвечает Голос. ― По несколько тысяч похищений в день.

– Ого! ― восклицают Инженер и Симка, а Сиплый почему-то заходится смехом.

– И что, каждый раз один из пятерых оказывается мутантом? ― спрашивает Инженер.

– Разумеется, нет, ― отвечает Голос. ― Бывает, что все пятеро мутанты. Бывает, наоборот. Но статистически ― да, плюс-минус двадцать процентов людей носят в себе мутировавший ген.

– И что теперь будет с нами? ― спрашивает Симка.

– Мы вернем вас к родным, а из памяти будет стерто все, что произошло за эти несколько часов.

– Как несколько часов? Несколько дней же? ― удивляется Инженер.

– Со времени вашего похищения прошло около трех часов земного времени.

– Сплошная имитация, ― говорит Мама.

– Точно такая же, как судороги боли, которую вы якобы испытывали, когда умирали в луче, ― замечает Голос. ― Скажу еще одно, хотя скоро вы забудете об этом. В благодарность за сотрудничество мы провели некоторые процедуры, ведущие к оздоровлению ваших организмов. Назовите это профилактикой. И если не случится аварий или других несчастных случаев, все вы проживете еще много лет.

– Все? ― спрашивает Мама.

– Да, ― отвечает Голос.

– А что будет с фраером? ― спрашивает Сиплый.

– Сначала его подробно исследуют, потом уничтожат.

– Жестко, ― замечает Инженер.

– Вот кто лисой-то оказался, ― качает головой Симка.

– Какой еще лисой? ― поворачивается к ней Инженер.

– Да я все сказку ту вспоминаю, ― отвечает Симка. ― Всех хитрее там лиса оказалась. Всех сожрала в результате. Но потом и ее собаки разорвали в клочья.

– Миленькие мои, не злитесь, но не могу я в это поверить! Такой мальчик… ― сокрушается Мама.

Гаснет свет, посреди салона высвечивается голографический экран. На нем луч, в котором с криками боли исчезает Симка. Красавчик сидит на краю обрыва и смотрит на это с ужасом, обхватив голову руками.

Как только луч исчезает, Красавчик встает, отряхивается, подсаживается к столу, закуривает. Молодой человек задумчиво смотрит вдаль, в глазах усмешка.

– Ну, что, кабан? Видать, я и вправду красавчик. Как я их всех! И телку трахнул!.. Давай уже, возвращай меня ― есть, что отметить сегодня. Кстати, ― он кладет сигарету и сплетает руки на груди, ― там денежный приз за победу в отборе не присуждается?

Ирина Лазаренко

Из другого теста

Алло, алло! Гала, это ты? Слышно плохо, ты в метро, что ли? Да, спасибо, спасибо, да, так и есть: третий сын у нас! Что? В каком смысле «как я с ними справлюсь»? Я очень хорошо с ними справлюсь, мне что три мужика в доме, что четыре ― я их вот так держать буду, вот так! И ничего страшного, это мне помощь и отрада на старости лет, то-то же, да!

Как назвали? Адя говорит: пусть младший будет Яном. Дурное имя какое-то, не нравится мне, не нравится. А? Красивое? Ну не знаю, может, пусть так и будет. Что-то нет у меня сил спорить, замоталась я, спа-ать очень хочется…

* * *

Алло, Гала, ты? Что ты говоришь? Ой, и не говори! Напрасно я Адю послушала: назвали младшего дурным именем, так и дите такое же, дурноватое, ой, слушай, у меня аж сердце болит, как подумаю, сколько я наплачусь еще с ним! Нет, Галочка, ну что ты, у меня двое старших, не видала я, что ли, как дети чудят? Нормальные дети и чудят нормально, разобьют чего или сломают, а этот же будто спит наяву! Невозможно с ним!

Вот пошли мы вчера в пекарню, ага, со всеми мальчишками пошли. Илюша с Алешей ― ну пацаны как пацаны, загляденье, сразу к витрине и кричат: этого хочу и вот того хочу, и с мясом, и сладкого, и слоеного! Настоящие мужики, мужик должен любить пожрать, ну скажи, нет? Что? Ну да, так я и говорю: мальчишки пирожки выбирают, а этот балбес поковылял смотреть, как там пекарь ватрушки лепит. Вот скажи, какой интерес в сыром тесте, когда перед носом пирожки лежат? А он стал и как уставится на это тесто, на сырое, ты понимаешь! Я ему: «Ян!» да «Ян!», я ему уже криком кричу: «Ну ты чего, ну очнись, что кушать будешь?» А он чего? А он поворачивается, глаза такие счастливые, будто целую кулебяку увидел, в пекаря пальцем тычет, а тот стаканом стукает по тексту, ну, лунки там делает, чтоб творог положить. И Ян говорит, да еще громко так: смотри, мол, словно лошадь ходит по кочкам!

Какая лошадь? Какие кочки? За нами уже очередь собралась, Илюша с Алешей со смеху попадали, я со стыда чуть не лопнула! Лошадь по кочкам, ты слыхала такое? Что это за пацан такой, ты мне скажи? Откуда эта дурь, я не понимаю!

Ну чего ― и чего? Адя ему подзатыльник выдал и без пирогов оставил. Сказал, черствой коркой обойдется, раз ничего не выбрал, пока вся семья его полдня ждала у прилавка! Так он будто и не заметил! Ага, и еще дома из пластилина такое лепил. Хотел было из муки, так я не дала продукты переводить, придумает, тоже еще!

Что? Да какой «мультиков пересмотрел»! Илюша с Алешей тоже мультики смотрят, и чего? У них кони по тесту не ходят, только у Яна кони ходят! И это ему пять лет, а дальше что будет? У меня тут и по дому табуны поскачут, ой, я не могу, аж голова разболелась!

Нет, ну ты понимаешь, братья сидят пироги едят, а Яну как будто все равно, что ему не досталось, ходит, бормочет чего-то, улыбается! Наяву у него мультики, так мне кажется. Ой, Гала, не знаю я, что с этим ребенком такое, откуда это взялось, что с этим делать? Врачу его показать, что ли?

* * *

Алло? Да, Галюнь, как ты удачно позвонила, я как раз управилась, погоди минуту, чайку себе налью. Какие удобные эти новые телефоны, слышь, как очки на голове, а перед глазами всякие картинки красивые! Да, это Адя купил, ага, он за всем следит, все знает: что где появилось нового такого, чтоб удобно было, и все в дом, все в дом! Говорит, скоро и телевизор можно будет подключить к этим очкам, прям так и буду сериалы смотреть, ой, так удобно, слушай! Говорит, скоро закажет такое, надо только долго ждать, это откуда-то из-за границы везут, это там выдумывают, а Адя следит за всем.

Не нарадуюсь я на Адю, на близнецов не нарадуюсь, ходят они у меня в секцию, я тебе не рассказывала? Бокс, ага. Что Ян? Да балбес Ян, тебе точно говорю: его в роддоме подменили. Ну ни на кого он не похож, полный дом нормальных людей у нас и один… ай, не буду такое говорить, сын все-таки, хоть и неудачный, ой, неудачный, Гала, слушай!

Вот я только вспоминала, как ты говорила: пойдет в школу, раскроется, будет сочинения писать, в творческий класс попадет, станет писателем, как Адин брат! Помнишь, да? Какие сочинения, Гала! Учителя от него плачут! Вот они тоже говорят: никогда б не подумали, что это дети из одной семьи ― Илюша с Алешей и Ян! Они ж и близнецов учат, те самые учителя, ты понимаешь? И вот как, говорят, вот в седьмом классе два Силачевых ― ну дети как дети, нет, всякое бывает, раз они окно разбили, а то журнал украли и сварили… ну нормальные пацаны, ты понимаешь, ну хулиганят, куда без этого? Все мальчишки хулиганят! Да, так вот, два Силачевых в седьмом классе и один Силачев в шестом ― как будто, говорят, с разных планет дети! Младший просто не от мира сего! Нет, что ты, он журналы не варит, ему на журналы вообще плевать, на уроки плевать и на оценки, и что учиться надо, и что учитель с ним разговаривает!

Что сочинения? Вот ты говорила ― сочинения! Одни двойки! Совсем не то пишет, что надо писать! Какие-то эти, слушай, не помню слово, учительница называла, такое заковыристое… в общем, не про то он пишет, про что прям в книжках написано, додумывает ерунду всякую из своей головы, у учительницы волосы от этого дыбом! Да еще такой безграмотный, как будто из лесу вышел, как будто дурачок какой-то! Я ж ребятам сколько мультиков ставила про грамотность и как писать надо ― ну, близнецы ничего так, более или менее, а этот…

Да водили мы его к врачу. Тот говорит, Ян никакой не сумасшедший, нечего врачам головы морочить и от больных детей отвлекать. Говорит, отведите его в творческий кружок. Ага. Творческих кружков мне только и не хватало. Чтобы его там научили еще мастерить этих коней, ага. Чтобы еще с другими такими же общался, опытом обменивался. Так у меня тут и слоны запляшут, не только кони! Нет бы на бокс ходил, как Илюша с Алешей, ну нормальное же дело для мужика, мужик должен уметь в морду дать, а не сказки сочинять! Кому они нужны, эти сказки, вот скажи мне? Да нет, Гала, пустое это все, не возьмут его ни в какой кружок, он же не умеет делать как велено, никого не слушает.

Вот ты говорила, писателем он будет! Не рассказывай мне! Я знаю, что такое писатель, у меня деверь писатель! Вот ему говорят, что нужно сочинить ― так он то и сочиняет, и красиво очень, складно выходит и по правилам все! А Ян же совсем не то делает, он никого не слушает, не хочет как надо, как ему сказано, а только из своей головы какую-то ерундистику берет! Какой творческий класс? Он же неуправляемый! До него же не достучаться, ни в какие рамки не лезет!

Да он ничего путного не придумывает, я тебе говорю! Учительница по обществознанию вот звонила, рассказывала, ой, вот ты послушай! Начала она урок в классе и спрашивает: как вы думаете, ребята, почему наш предмет такой важный? И, слушай, Ян руку поднял, ты поняла, сам поднял, никто его не вызывал! И как давай трещать: и то, и се, и вот такие случаи, и вот сякое, напридумывал там черт те чего! А учительница ж ответы сверяет по своим спискам, там же все прописано, как надо отвечать. И чего? Ноль баллов! Ничего правильно не назвал, ты понимаешь? Ничегошеньки, ни словечка верного не произнес! Мне так стыдно было за него, просто кошмар какой-то! Я его спрашиваю: ты зачем насочинял ерундистики? А он говорит: меня же спросили, как я думаю! Нет, ты понимаешь, Гала?

Ну что, наорала я на него, не сдержалась, нет моих сил. И Адя сердился очень. Взяли учебник, открыли: все там написано, хорошо и складно, прям зачитаешься: и зачем предмет, и какие случаи, и все! Ну есть же учебник, тебе что, трудно почитать до того, как руку тянуть? Тебя спросили, как ты думаешь, а не чего ты выдумываешь! Сплошные мультики у ребенка в голове, сплошные сказки!

И ты понимаешь, никак не остановится! Уже сколько его ругали за это, уже сколько просили делать как надо ― как с гуся вода, кивает и лыбится, как дурачок. А бывает, знаешь, зыркнет на меня, аж страшно становится, как будто он там задумывает что-то, в голове своей! Нет, я не могу, слушай, вот за что мне такое? Что дальше с ним будет, что мне с ним делать?

* * *

А? Гала? Привет, дорогая. Не беру трубку? Да звонка не слышала, сериал смотрела, слушай, та-ак интересно, ага, зарубежный, и как они такое придумывают, кто это им рассказывает, как надо снимать вот такое интересное? И у мальчишек теперь тоже такие очки есть, ага, только они через них в игрушки играют, ну, близнецы играют, Яну не дают, ему, говорят, все равно, он ничего вокруг не замечает.

Ай, нет, слушай, не хочу я про него, он и правда дурачок, я только расстраиваюсь. А вот ребята молодцы! В спортивном классе, да, и они там на хорошем счету, хотя класс-то самый популярный, считай, после всяких этих как их… опять слово вылетело, ну, которые языки учат, чтобы потом торговать с заграницей, да. Очки вот эти обновляют все время, теперь столько всего можно делать, слушай, даже пиццу заказать… А, так ты тоже наконец себе купила такие? Ну я тебя поздравляю, теперь с тобой можно и сериальчик обсудить, и шоу, слушай, ты уже смотрела, какие шоу сейчас сделали? «Давай поторгуемся» и «У кого новее», и «Помолодевшие»… Ой, ну я знаю, что не наши придумали, ну какая разница? Нет, зарубежные мне не понравились, языков же я не знаю, а этот переводчик в очках один текст пускает, я не успеваю и читать, и смотреть. Вот только если переведут какой-нибудь сериальчик ― тогда я с удовольствием смотрю!

Ой, слушай, насчет языков, я вот всех спрашиваю и тебя спрошу: нет репетитора хорошего на примете, а? У мальчишек с русским прям беда, ага, у всех троих, и сочинения эти, изложения, что там еще. Илюша с Алешей ― они, ты понимаешь, они активные ребята, ну и спортивный класс, там одно занятие в неделю по языку, их подтянуть надо, им год до выпуска! Ну и Яна заодно, я уж не знаю, какой учитель с ним справится, но он же должен как-то школу окончить!

Что? Гала, не хочу, говорю, про него рассказывать, мне одно расстройство от этого ребенка! Здоровый лоб стал, меня перерос, кеды ― как лыжи, а дурь в голове только вспухла, словно квашня! И друзья у него такие же никчемные, ага, вся школа над такими смеется, ты понимаешь? Девчонка эта, слушай, ну смотреть не на что, уши торчком, вся морда в веснушках и все время воду хлещет, хлещет. Диабет у нее, ага. Я не понимаю, что там за родители, нельзя лекарства нормальные найти для ребенка? И еще пацан с ними дружит, такой вежливый мальчик, толстый… слушай, ну просто ужас какой обжора! Нет, мужик должен любить пожрать, но этот же и уши обглодает, я тебе говорю! Один раз его Ян домой пригласил, так этот мальчик скушал все бутерброды, что я на четверых им приготовила! Яну я сказала: не приводи сюда больше этого объедалу, и вообще, сам к своим друзьям ходи в гости, раз они тебе так нужны! Нет бы с кем нормальным общаться, как вот Илюша с Алешей, ой, у них такие хорошие ребята в друзьях, такие веселые, и с ними такие девочки красивые, заходят иногда, да. Ой, это мне радость, конечно, будет, ну вот с первых дней эти дети меня радовали, не то что Ян!

В кого он такой? Вот скажи мне? Ничем не интересуется, все со своими друзьями что-то сочиняет, целыми днями с ними висит в этих чатах, как их… с дополненной реальностью, точно! Вот что они там делают, а? И я не знаю! Все придумывают что-то, только ерунда выходит, я тебе говорю, ерунда! Сколько они в школьных проектах участвовали в этих, креативных, да! Такую чушь вечно нагородят, никто и понять не может, какую оценку за нее ставить! У всех проекты как проекты, а у этих ― черт те что и сбоку бантик! Девочка эта некрасивая ― она у них за художницу… да нет, Гала, ну о чем ты! Такая же двоечница, такая же невменяемая, никого не слушает, тоже в творческий класс не взяли, потому что делает не пойми чего. Я тебе говорю, если б не запретили детей на второй год оставлять, вся эта компания до десятого класса бы никогда не добралась! В первом бы до сих пор сидели! Ну да, класс их так и называется ― «общий», да я тебя прошу, класс для дурачков, которые ни то, ни это, никаких способностей, никаких стремлений! Я говорю: Ян, чем ты заниматься хочешь, ты ж по новым законам в пятнадцать будешь совершеннолетний, где твоя ответственность, куда ты поступать думаешь? А, ничего добиться не могу, смотрит на меня букой, как будто я ему враг какой-то, как будто я в него душу не вложила! Не хочет с матерью разговаривать, понимаешь, буркнет что-то ― и в свой угол забивается. С братьями тоже лишнего слова не скажет, никогда ни в компанию к ним не попросится, ай, да что там! Отрезанный ломоть!

Тьфу, Гала! Говорила тебе: не спрашивай про Яна, я расстраиваюсь! Все, не хочу про него говорить, зараза он неблагодарная, вот и все! Но репетитор нужен, всем троим мальчишкам нужен, а то они с нашей шеи никогда не слезут, а ведь Адя уже не мальчик, чтобы всех на своем горбу тащить! Нет, Гала, репетитор только по языку, пусть язык сдают, он легче. Математика у них еще больше запущенная, ну, Илюше с Алешей математика ни к чему, они в спортивный будут поступать, а Ян… да не знаю, слушай, придумается что-то. Пусть по языку сдает экзамен, сдаст ― и то хорошо будет. А иначе что? Даже в дворники не отдать, теперь же кругом одни машины…

* * *

Гала! Ты меня слышишь? Гала, я тебя прибью! Мне плевать, что ты на работе! Ты мне кого подсунула? Я тебя просила репетитора, а ты мне подсунула дивергента! Что? Да, диверсанта! Слушай!

Мне надо было, чтоб он мальчишек подтянул по языку, ты чего, не слыхала? Что ты говоришь? Гала, какая, к черту, старая закалка? Мне надо, чтобы дети сдали экзамены! Мне не надо, чтоб человек пришел и морочил им головы! И чтобы меня учил, как мне сыновей растить ― тоже не надо! Учитель мне нашелся!

Кто перезвонит? Ты перезвонишь? Ну ладно, ладно, да, я поняла, ты на работе. Но чтобы вечером мне как штык, а то я не знаю, что с тобой сделаю! Да, только после семи звони, как закончится «Давай поторгуемся».

* * *

Ага, позвонила все-таки! Я уж думала, ты от меня прячешься, даже Аде сказала… что? С кем ты говорила? С этим старикашкой? Что-что он сказал? Да я от него ту же чушь слышала, мне плевать, что он там считает, Галка, понятно? Я тебе сама все скажу, что надо сказать!

Не перебивай меня! Не будешь? То-то же!

Пришел этот старикашка, боже, Галка, где ты его откопала, он же древний, как мумия, а если б он помер у меня в доме? Ну так да, пришел, сначала с Илюшей и Алешей сел, посмотрел их планшетники учебные, электронный дневник, сочинения, изложения, ну это все. Изучил, покряхтел там чего-то, начал им какие-то тесты задавать, ну я уже не слушала, у меня сериал начинался, я ушла. Возился он с ними два часа, как договорились, и еще час учебы я для Яна оплатила. Ну, с близнецами позанимались, те, я вижу, недовольные. Старик пошел планшетник Яна смотреть, а я с мальчишками поговорила ― не понравился им твой репетитор, ты слышишь, Гала? Рассердил их твой репетитор и твоя старая закалка! Он им начал делать сложно! Думай, обдумай, выдели суть там какую-то, идею какую-то формулируй, ну что это такое! Зачем это им? Я учебник смотрела, ничего там нету такого! Мне надо, чтоб они экзамены сдали, а не выделяли какие-то сути никому не нужные! В общем, отказались они учиться так, как он хотел, и сказали, что он старый идиот, вот и все! Нет, не ему сказали, Гала, ты что, у меня очень воспитанные дети! Мне сказали!

Да, вот мы только с ними поговорили ― вылетает этот дедок с планшетником Яна, аж трясется весь, боже, Гала, я так перепугалась, я думала, он тут и закончится, дедок! И чего я делать буду? Ужас какой-то, кто только из дома выпускает таких стариков вместе с их закалкой! Кого ты мне подсунула? Ты что, ненавидишь меня?

Да, выскочил этот дедок с планшетником Яновым и верещит: у вас гениальный сын, у него фантазия, у него слог, у него то-се! Я говорю, да где ж он гениальный, если двойки таскает, а? Ни одного сочинения за все годы хорошо не написал, где ж у него фантазия? А дедок и говорит: это, мол, такой ум, что его аж разглядеть никто не может, ага. Вся школа дурная, значит, учителя дурные, родители дурные, один Ян у нас умный!

Тьфу, Гала, ну что такое! Ну как так можно! Я ж смирилась давно, что сын у меня дурной, я ж свой крест несу терпеливо, я готова деньги платить, чтобы дотянуть его хотя бы до троечек, чтобы только из школы выпустился благополучно. А чтобы такое вранье мне в глаза говорить, ну ты скажи, что ж это за человек такой? Какая старая закалка? Старый маразм, вот что! Ух и рожа же хитрая, думал, я ему за уроки с гением платить начну, ну и дед, ну и жук! Погнала я его из дому!

Не перебивай меня, Гала, у меня аж внутри все клокочет! Ты знаешь, чего Ян теперь учудил? Решил, что ему надо улетать за границу и сочинять там истории. Ты большую чушь слышала в своей жизни? Кому там нужны его бредни, ты мне скажи! Кто его там кормить будет? Да он даже языков не знает! Твоя «старая закалка» ему мозги свернула, Ян теперь вообще никуда не поступит! Решил, что у него уже все есть, что ему надо, кроме языков! Тьфу!

У них, оказывается, за последний год уже целая банда чокнутых собралась! Прежде были только он, та девочка с диабетом и жирный мальчик, а теперь еще какие-то дети, и из художественного класса, и из спортивного, даже один умный парень есть, из класса физики. Ну ты мне скажи, зачем такому парню с ними водиться? Чтобы физику учить, надо же ого какую голову иметь! И они все вместе, Ян говорит, уже год всякой ерундистикой маются, никак не намаются! Игрушки делают, он говорит, игрушки с фишками для столов каких-то, ой, я в этом ничего не понимаю, в этих глупостях! Алешу с Илюшей спросила, сказали, Ян им показывал эти игрушки, так там чумное что-то, какие-то карты, какие-то надписи, в общем, чумное, как Яновы истории, и вот теперь…

Что? Гала, я даже слушать не хочу, что тебе этот дед говорил! Мне надо, чтобы дети получили профессию, ты понимаешь? Нет, Гала! Нет, Ян не выучит языки, как он что-то выучит, если он вечно в облаках витает! А даже если выучит, все равно не устроится никуда, к языкам еще математика нужна, чтобы с заграницей торговать, и еще эта нужна, культурология, ты что, не смотришь «Давай поторгуемся»? Не видела, как там сделки срываются? Только головой мотнешь не так или визитку возьмешь не эдак ― все, на вылет! Видела, а? То-то же! Что ему одни языки! Да и когда он их выучит! Что?

Нет, Гала, он не умный! Ты меня послушай сюда, Гала: будь он умным, так запросто бы сделал то, чего глупые хотят! Будь он умнее школы, умнее нас с Адей, так что б ему стоило просто сделать как надо! Написать те изложения, поговорить по-человечески, сдать экзамены, а? Не хватает у него ума на это, не-хва-та-ет!

Я тебя даже слушать не буду! Вот высказалась, душу отвела, а теперь будем с Адей думать, как нам Яна в разум вернуть. Ну вот что делать, а? Был просто дурак, а теперь думает, что он умный дурак! Поколотить его, что ли? Или нет, я ему так скажу: раз вы по новым законам в пятнадцать уже совершеннолетние, так тебя тут и кормить никто не обязан будет, готовься выметаться на вольные хлеба!..

Нет, Гала, я тебя не спрашивала! Ну тебя к черту, подруга, один раз уже спросила! Удружила ты мне ― дальше некуда!

* * *

Да… Кто?.. Гала. Что ты хочешь, Гала? Ты мало уже натворила?

Ах, ты не слыхала. Ну так я тебе скажу. Я тебе скажу, что будь проклят тот день, когда я тебя спросила про репетитора. Будь проклят тот день, когда твоя «старая закалка» переступила мой порог.

Сбил он мне Яна с панталыку. Ты понимаешь, одним разговором. Я пятнадцать лет растила этого ребенка. Я душу в него вкладывала. А тут пришел один старый хрен и… Тогда Адя Яна отлупил, чтоб не заикался ни про какие самолеты за границу. Мы думали, все, закрыли вопрос, да он и не открывался толком! Ян затих, подрабатывать начал. То с собаками гулять, то рекламу собирать из ящиков. На переработку ее сдавал потом. Мы думали, образумился. А он, оказывается, на репетитора так зарабатывал, ты понимаешь? И остальную свою банду подбил ходить к этому дедку.

Ты же знала? Не могла ты не знать, Гала.

Как пришло лето ― они все улетели. Сели в самолет и улетели. Это твой дедок их научил, куда ехать, как. Сами бы они не смогли. С-совершеннолетние, а все одно дети. Они сами бы не посмели… Ты же знала? Молчишь? Вот и Ян не сказал ничего. Ни слова. С того дня, как Адя его отлупил, так он с нами не разговаривал. Молча ушел, навсегда ушел, слова не сказав. Не попрощался даже.

Нет, не исчез, не сгинул. Жив он. Открытку прислал с надписью нерусской. А своей рукой даже словечка не черкнул, гадина.

Все, Гала. Нет моих сил. Ничего не хочу. Ничего не могу. Сериалы не смотрю. «Помолодевших» не смотрю. Душа у меня болит. Илюша с Алешей в спортинститут поступили. Я их поздравляю, а у самой слезы в глазах и сердце болит. За что меня бог наказал таким сыном, а? В кого он такой, ну в кого ж он такой паскудный вырос? Что я не так сделала? Мало его любила, мало заботилась? Да я ж ему всю душу…

Это все твоя «старая закалка», Гала. Если бы не она ― ну хоть как-то ребенок бы устроился в жизни, а теперь… Даже не знаю, что с ним. Не знаю, где он. Болит моя душа. Не хочу я тебя слышать больше, Гала. Не хочу.

* * *

Алло, Галочка? Сколько лет, сколько зим! А голос у тебя почти не изменился, ха-ха-ха! Да, знаю, что неправда, знаю…

Я тебе с нового телефона звоню. Мальчишки подарили нам с Адей на годовщину. Хорошие они у меня, не нарадуюсь на этих детей, заботятся о родителях, не забывают! И знаешь, что эти новые телефоны умеют? А переводить нерусские передачи прям теми же голосами, представляешь? Теперь столько новых шоу могу смотреть, ну просто красота, отрада на старости лет!

И знаешь, кого я сейчас видела там, на зарубежном канале? Яна. Представляешь? Важный такой, взрослый, говорит так умно, словами сложными сыпет: и «наша команда продолжает развивать индустрию», и инвестиции там какие-то, и каких-то подписчиков миллионы, и перевели на двадцать языков…

Смотрела и плакала, веришь, смотрела и плакала…

Что? Нет, конечно, Ян писал нам все эти годы! Ну как писал ― открытки присылал на праздники. И деньги присылал, что ты себе думаешь! Я хороших детей вырастила, они своих родителей не бросают и не забывают! Только, ты знаешь, Ян же внятно ничего не объяснит никогда, а его историй мудреных я никогда не понимала. Сказал бы один раз по-людски: мам, я теперь важный человек, меня аж по телевизору показывают… А может, он и писал что-то такое, но я думала ― привирает.

И мальчишка этот толстый рядом с ним был в телевизоре. Теперь-то, конечно, не мальчишка, а мужик взрослый, только все равно жирный. И девчонка та страшная, только, видать, операцию на ушах ей сделали, уши больше не торчат.

Ой, какая гордость меня взяла! Какой хороший у меня сын, какой умный и толковый, а? Вот скажи! Точно в Адин род, у Ади вот брат писатель и сын ― сочинитель каких-то игрушек для столов. Я ж всегда в него верила! Всегда говорила, будет толк от Яна, только дайте срок!

Я чего звоню-то, Гала. Дедка ж того, «старой закалки», уже в живых нет, конечно. Но я это, ты знаешь, я тебе сказать хочу-то, просто чтобы ты знала, чтоб ты не думала, Гала… Ты прости меня, ладно? И еще, Галочка…

Спасибо тебе.

Юлиана Лебединская

Ушастая в Сети

Некто повадился воровать наши биткойны.

Мы с братьями приторговываем всякими виртуальными штуками ― мечами, там, эльфийскими, коронами для принцесс, супершлемами-невидимками. И прочей популярной ерундой.

Братья мои ― более башковитые. За финансовую сторону дела в основном они отвечают. А я так ― принеси, подай, лезь на форумы, выясняй, чем сейчас дерутся…

Так вот, они уже этой пакости хакерской и ловушки ставили, и антивирусы навороченные запускали, но не сумели зафиксировать даже кусочек вражеского кода. И в виртуальную полицию заявы писали ― без толку. Правда, кем бы ни был вор, он никогда не забирал всю выручку. Где-то треть отщипывал, остальное оставлял.

Хотя, судя по его умениям, ничего ему не стоило и подчистую денежки выгрести. Можно было бы подумать, что какой-то эфемер развлекается. Пожалуй, лишь им такое под силу. Вот только эфемерам деньги ни к чему. У них в Эфемерии совсем другие ценности. Да и от мира людей они стараются держаться подальше.

– Заботливый, однако, ― хохотнул я, когда очередным вечером мы обнаружили, что вместо сотни биткойнов пришло шестьдесят девять. ― Красиво на три делит.

Заказчик волшебного лука предоставил все чеки ― мол, сотню посылал! И от него вышла сотня, и через виртуальный банк прошла сотня, а до нашего счета доползло шестьдесят девять…

Да и не первый случай. Почти ничей платеж не пришел целиком за последнее время. Не могут же все заказчики повально обманывать?

– Ловкий ворюга, ― заключил я, подумав, что сам бы так, наверное, никогда не сумел.

Я и от братьев-то копейку лишнюю не сберегу.

Братья посмотрели на меня недобро. Что-то им в моих интонациях не понравилось. Или про копейку заподозрили?

– Ты это чего? Восхищаешься подлецом, не иначе? ― прошипел Габи, старший.

– Так вот что, карауль его сам теперь, понял? ― вскочил из кресла Денька. ― Мы тут корячимся ночами, а он… Только ржет и хлеб свой зря жрет.

– Так я это… ― Я почесал затылок. ― Я же не слишком-то умею…

– Слышь ты, Эвась-карась, ― Денька надвинулся на меня всей своей немаленькой массой, ― если к утру не поймаешь вора, пойдешь за уличными ботами отходы собирать. А нам такой помощничек не нужен!

– Так я это…

– Точно! ― подхватил Габи. ― Заодно и пару мечей продай, а то залежались они с прошлого месяца. Все на мегалуки перешли и на гибкие копья. А мы хоть отдохнем ночку. Пойдем, брательник, в клубе зависнем.

– Верно, мальчики! ― загудело за спиной. В воздухе возникла голограмма отца. ― Нечего лентяю прохлаждаться. Ха-ха-ха!

Вот так всегда. И при жизни меня ни во что не ставил, и теперь, в виде соул-программки, тоже.

– Гуляйте, мальчики! Пускай балбес Эвась-карась поработает! ― прогрохотал снова отец.

И они ушли. Натянули фиолетовые куртки с неоновым переливом и ― поминай как звали. Только датчик на двери пискнул.

Я сел за комп.

Почесал затылок, потупил с пару минут в монитор. Отключил отцовскую голограмму. Только его насмешек сейчас не хватало.

Эх, ладненько.

– Мечи, мечи, кому гоблинские мечи?! Удиви противника антиквариатом! Только сегодня ― мегаскидки!

Как ни странно, к середине ночи одним мечом даже заинтересовались. Брякнуло сообщение в личку от какого-то неофита, который как раз на первых уровнях с гоблинами и бодается.

Эх, если хоть один завалящий меч продам, братья сердиться не будут. Пусть даже только треть придет от оплаты… Не отправят же они меня, и правда, убирать отходы за ботами? Сами же сколько ночей справиться не могут. А у них опыта побольше.

Дико хотелось спать. Братья перед ночной работой накачиваются энергетиками, я же только чашку кофе проглотил, и все. Не люблю энергетиков. От них ― глаза, как у совы. И мозги словно чужие. А кофе хоть сон до конца не прогоняет, зато извилины шевелятся.

Неофит подтвердил покупку. Загорелась зеленая полоска внизу экрана ― передача платежа.

Как же хочется спать!

Я моргнул и вдруг ― на краю зрения промелькнула крохотная красная вспышка. Я потер глаза. Зевнул во весь рот. Снова вспышка. Стоп! Я отчаянно клацал клавишами: «Заморозить операцию!» Показать код… Так, что это? Среди стандартных наборов команд ― странный код. Я запустил ловушку. Заблокировать. Отследить. Ха! Я поверить не мог, что делаю это. Иду по следу вора!

Сон как рукой сняло.

«АйПи установлен. Профиль обнаружен», ― пропищала программа-ловушка. И передо мной вывалилась куча данных: адрес реальный, страницы в соцсетях, номера телефонов, мессенджеров и ― самое главное ― официально зафиксированная попытка взлома!

«Сохранить код?» ― «Да!»

Так-так. А вор-то ― воровка. Некая Кариока Гамаль. Тридцать два года.

«Отправить заявление в полицию?»

Я потянулся к кнопке, но… любопытство пересилило. Очень уж захотелось заглянуть в глаза нахалке, обчищавшей нас два месяца. Код я сохранил, даже на флешку копию сделал ― куда она теперь от меня денется?

Я вошел на ее страницу в соцсети, постучался в мессенджер. Как ни странно, ответила сразу же. На аватарке ― голограммная блондинка с волосами до пола, надутыми губами, ресницами до лба. Угу. А в реале, небось, старая дева и серая мышь.

– Знаешь, кто я? ― без предисловия спросил я.

Если она, и правда, такой гениальный хакер, мой визит для нее не сюрприз.

– Догадываюсь, ― усмехнулась голограмма.

– Покажись мне! Какая ты на самом деле?

Голограмма хмыкнула. И тут же сменилась изображением настоящей девушки. Как ни странно, она была похожа на свою аватару. Во всяком случае, волосы ― такие же золотистые и длинные, ресницы пушистые, лицо милое. Только взгляд не такой приторно-тупой, как у голограммы. И губы сжаты в плотную линию, никаких пошлых «бантиков».

Определенно, с оригиналом общаться приятнее!

Я поймал себя на том, что вовсю таращусь на хакершу. Она, между тем, тоже внимательно меня разглядывала.

– А ты что, энергетиков совсем не пьешь? ― спросила задумчиво.

– Не-а. Гадость.

– Поня-ятно, ― протянула блондинка. ― Мою защиту можно обойти только на грани яви и сна. Но все нормальные геймеры и иже с ними пьют энергетики!

Я ухмыльнулся.

– А я ― не геймер. И ― не иже. Я так, братьям помогаю.

– А что ты пьешь? ― проворковала хакерша.

– Так я тебе и сказал, ― ухмыльнулся я еще шире. ― Ну ладно, поболтали и хватит. Мне тут вирт-полиции показать кое-что надо. Думаю, они оценят.

– Постой! Договоримся.

– Пф. И что же ты мне предложишь? Ночь любви?

Она улыбнулась ― нахально и холодно.

– Дам тебе лицензию на две новейшие игрушки, ни у кого таких нет. Подсуетишься ― сможешь продать на торгах и жить несколько лет, припеваючи. А еще ― подарю другую игрушку. Особенную. Для всех это будет пустая забава, вроде соул-голограммы, но тебе я дам код. Никому его не говори. Эта штука тебе не раз хорошо послужит. Не сомневайся.

Я задумался. Уж больно мудрено говорила эта Кариока. Не обдурит ли? Ей это ― раз плюнуть.

– И меч твой второй куплю, так и быть, ― бросила она.

– И чтобы наши биткойны больше не трогала, ― строго сказал я.

– Не трону, ― усмехнулась Кариока. ― По рукам?

– А как мне знать, что не обманешь?

– Проверь-ка файлообменник. Все уже на месте.

Я проверил. Действительно, два файла с играми и эксклюзивной лицензией и еще какая-то ерунда с ушастой аватаркой. Я быстро забил запрос в поисковик, на форумы ― похоже, такого и правда нигде и ни у кого еще…

– Код к твоей личной игрушке: «Конь с ершом!»

– Тупой какой-то код. Там что, виртуальная рыбалка? Или покруче развлечения?

– Считай, что развлечения для мозга. И плату за меч тебе тоже отправила. Наслаждайся!

Она исчезла.

Я сидел, еще долго не в силах поверить в случившееся. Потом стукнулся к паре-тройке людей в личку, осторожно порасспрашивал ― игры хакерши официально сняты с производства, но пользуются большой популярностью! За них драка идет в сети, когда вдруг что-то появляется. Значит, продавать можно только на подпольных торгах с анонимного акка.

А вот о подобном ушастике вообще никто не был в курсе.

Я ткнул в иконку. По экрану побежал список команд: распаковка голограммы, проверка на вирусы, подготовка к передаче данных…

«Запустить голопрограмму Фенека?»

«Да».

Комп запищал, выпустил из голопроектора синюю струю света и… Передо мной возникло голограммное существо, мордой похожее на лисицу, туловищем ― на кота, и с очень большими ушами. Огромными просто! Существо немедленно взобралось на плечи, обвилось вокруг шеи и улыбнулось.

Оно мне определенно нравилось!

«Запустить Фенеку на полную мощность? Произнесите голосовой пароль».

А вот это мне не понравилось. Сейчас передо мной вполне милый зверек, а на полной мощности ― кто его знает, что будет.

«Напомнить позже», ― нажал я кнопку.

Утром разберемся. Я запаролил полученные файлы и пошел спать.

Братья приперлись, когда уже рассвело.

В квартиру ввалились, горланя во всю глотку песню ― что-то о ботах и их отходах, а еще роняли на своем пути столы и стулья. Ну хоть не мой компьютер.

– А лодырь-то наш спит! ― заржал над головой старший.

– Ох, сейчас по бокам получит, ― проскрежетал Денька.

– Поймал я вашего вора, ― проворчал я, отворачиваясь к стенке. ― Не будет больше краж.

Братья так и сели в смарт-пуф перед кроватью. На один оба, ага.

– Это как так? И кто же это был?

– Дурачит он нас. Чтобы он ― и поймал вора?

– Придет новый платеж ― сами увидите.

– Так-так, подожди. ― Габи присел на край кровати. ― Может, тогда подробности расскажешь?

– Да что рассказывать… ― Я зевнул. ― Стайка подростков баловалась. Нашли какой-то способ ― обойти их защиту можно только на грани яви и сна. А вы же энергетик жрете. В общем, обещали больше не хулиганить. Меч у меня купили по двойной цене. И вот, зверушку подарили, ― я махнул на Фенеку у кровати. ― Решил простить на первый раз.

Я зевнул и накрылся с головой.

– Чешет он все, ― фыркнул Денька.

– А зверушка откуда? Подростки-то сейчас у-умные, ― поскреб щетину Габи.

Как бы там ни было, неделя прошла, а на биткойны наши никто не покушался. Ни разу. Братья стали коситься с подозрением. А голограмма отца такие рожи корчила, будто я сам те биткойны покрал. И все Фенеку пнуть норовила.

Я же подумывал, как бы безопасно и выгодно продать полученные игрушки. Изучил тему на предмет, сколько стоить могут: ого-го, скажу я вам! Братьям, так и быть, чего-нибудь отсыплю. А на остальное… Квартиру куплю, чтобы от этой семейки съехать. И сделаю собственную соул-голограмму отца. Которая любить будет. А дальше ― дальше посмотрим.

Вот завтра, пожалуй, и приступим…

Но на завтра меня ждал сюрприз!

Захожу, значит, в папку, где виртуальное добро мое хранится, а она ― пуста-пустохонька! Только иконка с ушастой аватаркой торчит.

Я перегрузил комп, заглянул в соседние папки, запустил поиск по дискам. Глухо. Обманула девка? Утащила назад подарки? С ее-то умениями ― это раз плюнуть! Хорошо, хоть коды воровские у меня остались…

– Ерш тебе с конем, теперь, вместо свободы, мерзавка. То есть ― конь с ершом!

Я даже не понял, что выкрикнул эту фразу вслух. А голограммная котолисица на коленях вдруг встрепенулась, дернула ушами и заговорила приятным женским голосом:

– ИИ Ушастая приветствует тебя. Что за беда стряслась?

– Чего? Какое ИИ?

– Вообще-то я «Искусственный Интеллект Фенека». Для своих ― просто Ушастая.

– Понятно. А Фенека ― это типа лисы-фенек?

– Да. Только умнее. Я вижу, что уровень тревожности у тебя повышен. Что-то стряслось?

– Игрушки хакерша сперла. ― Я обреченно почесал затылок. ― Плакали мои денежки.

Фенека мотнула головой, смешно болтая ушами.

– Нет. Моя бывшая хозяйка Кариока здесь ни при чем. Она свое слово держит. Тут кое-кто другой подсуетился. Вот, смотри.

На экране вспыхнула картинка.

Раннее утро. Час, когда я сплю, как убитый, хоть пушкой над ухом стреляй. Моя комната, мой комп, а возле него ― Габи с Денькой.

– Не может быть, чтобы он ничего не скрывал от нас, ― ворчал Денька, отчаянно клацая клавишами.

– Да что такая бестолочь скрывать-то может? ― неуверенно прошептал Габи.

– Но биткойны-то не воруют, ― зыркнул на него брат. ― И сам довольный как три слона ходит. Не может быть, чтобы ему ворье только бесполезную зверушку подарило.

– И меня зачем-то отключил в тот день, ― возник за их спинами отец.

В общем, братцы в файлах моих поковырялись-поковырялись, пароли подобрали, да и нашли игрушки. Мигом к себе перекачали, а теперь… Ага, сидят в своей комнате и гыгычут. Обманули дурака, типа. Ох, сейчас я им…

– Ты не кипятись, ― сказала Фенека, о которой я и забыть успел. ― И не волнуйся. Только скажи, я мигом отслежу, где они их сохранили, где продавать собрались и заблокирую все напрочь. И верну тебе утраченные файлы. Тогда и пойдешь говорить с братьями.

– Блокируй, уж будь добра! ― буркнул я.

Через несколько минут смех в соседней комнате стих. Послышались тихие ругательства. А затем ― и громкие.

– Так значит, обмануть меня вздумали? ― потирая руки, я зашел в комнату братьев. ― Ограбить, стало быть, брата решили?

Братья резко приуныли.

– Это ты нас… того… заблокировал? ― спросил Габи.

– Ага, ― улыбнулся я. ― И файлики-то уже снова у меня.

– Значит, себе решил все зажилить, да? ― оскалился Денька. ― Ничуть ты не лучше нас!

– Ладно, ― хлопнул я в ладоши. ― Вот, что мы сделаем. Игры продадим и поделим выручку на троих. Все равно каждому ого-го сколько достанется. Только торги буду вести я сам! А вы ― создавайте левые аккаунты, будете цену поднимать, если вдруг торговля не заладится.

Братья переглянулись, покивали друг другу и согласились.

Лучший форум для нужных нам торгов, как я выяснил, назывался «Шлако-фиг». Там мы с братьями наши лоты и выставили. Народ, едва суперредкие эти игры увидел, ушами зашевелил, что моя Фенека.

Цены стали предлагать немалые, но я-то знал: можно просить еще больше. Кто-то вылез с глупостью, что, мол, подделка. Кто-то закричал, что они через месяц и легально появятся, да гораздо дешевле. А потом явился Царь…

Не в прямом смысле царь, конечно ― так, глава крупнейшей вирткорпорации в стране. Просто ник у него такой. И аватар тоже ― с короной, скипетром, мантией и прочей ерундой, какую раньше властители носили. И, как только он на форуме появился, все уши поприжимали, торги малость затихли. А потом и вовсе закончились.

Царь мне такую сумму предложил, что отказываться грешно было. Боюсь, никто бы больше отвалить не смог.

– Мои должны быть игры, ― заявил он.

И все тут.

Но как выяснилось, Фенека моя Ушастая, новый сюрприз мне подготовила.

Ни один программист царевский с играми-то не справился. Даже запустить толком не получалось, не то что протестировать. Царь ко мне ― лажу, мол, продал. А я ― к Ушастой. Ну а Фенека моя мигом все запустила и в тестовой версии прогнала.

В общем, на следующий день предложил мне Царь работу. Главным над всеми программистами, о как!

Тут я, конечно, мигом себе и квартирку прикупил, поближе к месту работы. И переехал немедля. Вот только соул-голограмму отца делать не стал. Ненастоящее это будет. Да и мне Фенеки Ушастой вполне хватало. После полной активации она стала говорящая, советы разумные давала, а главное ― относилась ко мне по-человечески. От нее прямо-таки теплом веяло. Хоть и не настраивал я ничего такого специально. То есть по-честному она со мной.

И вот, сидим мы с ней, значит, после первого рабочего дня у Царя, лазим по Сети, она мне всякие умности рассказывает-показывает… И вдруг ― бряк письмо от братцев. Пишут, мол, продал ты меч какому-то недотепе, а он теперь жалуется, что к игрушке зараза неведомая прицепилась. И файл прилагается.

Я к Фенеке. Она мне файлик весь вычистила, я его братьям назад отправил и вдруг… Мелькнул экран, открылась новая страница, а на ней ― смайлик улыбающийся с огромным павлиньим хвостом золотым.

И надпись: «Скачать программу?»

– Что за…

– Закрой страницу, Эвасик, ― проворковала мне в ухо Фенека. ― От нее одни проблемы будут.

– Но это же… Постой, я о таком слышал, но ни разу не видел. Это же ― Улыбка эфемера?

– Негоже человеку с нелюдским связываться. Закрой страницу.

– Ага, то есть ― и правда она. Но в ней же ничего плохого? Наоборот, говорят, у кого такая соул-голограмма есть, тому всегда легко на душе и весело, и разум ясный…

– А у тебя что, на душе сейчас тяжело? Или разум помутился?

Я пожал плечами.

– Сейчас нет, но мало ли что случится. Да и вообще ― это же редкость какая! ― Я ткнул в ответ «Да!».

Скачать. И установить.

– Уфффрррр! ― высказалась Фенека, прижала уши и мотнула хвостом. ― Не говори потом, что не предупреждала.

– Да брось. Это же легендарная Улыбка эфемера.

– Ох, и много геморроя принесет она с собою, ― фыркнула в рифму Фенека.

Я даже икнул от удивления. Надо же: «Геморроя». Ни разу подобных слов от Ушастой не слышал. Впрочем, больше и не услышал. Разве что, когда речь об «Улыбке» заходила…

И таки оказалась права Ушастая!

И месяца не прошло, как вызвал меня Царь в кабинет. Даже здесь он являлся в виде аватары ― двухметрового роста, с громадной короной на башке, с жезлом в руке и в леопардовой шкуре, почему-то.

И вот он этим жезлом голограммным по столу ― хрясь! Звон раздался вполне реальный. Аж в башке зашумело.

– А ты, говорят, все воруешь? ― сдвинул он голограммные брови.

– Простите, начальник, я не понимаю, о чем вы…

– Сначала игры редкие где-то утянул, но я на это глаза закрыл. Притворился, что не понимаю, откуда они у такого прохвоста могли взяться.

– И ничего я не…

– Молчать! Тогда мы еще с тобой знакомы не были, но теперь ― украсть Улыбку эфемера и утаить ее от меня?

– Я не крал ничего! И вообще, знать не знаю ни о какой Улыбке!

– Правда? А это что?

На царском экране замелькали кадры, где я в кабинете с Улыбкой в обнимку танцую. И рожа у меня счастливая-я-я! Вот я балда, зачем же притащил Улыбку на работу? И ведь включал ее только за запертыми дверями, когда никого с визитом не ожидалось. Очень уж к ней привязался, она, и правда, душу исцеляла… А кто-то, значит, видеонаблюдение в моем кабинете установил. В углу царского экрана мигала иконка мессенджера. Я скосил глаза. Что там у нас? Ага, ухмыляющаяся рожа моего зама, Конюха ― фамилия у него такая. Он раньше главным программистом был, а потом, когда с хакерскими играми не справился, на понижение пошел.

Не простил, значит.

– В общем так, ― голограмма Царя уселась на стол, скрестила руки на груди, ― эту Улыбку я у тебя конфискую. А если достанешь еще парочку таких, так и быть, не стану заявлять в вирт-полицию.

– Помилуйте, где же я их достану? Мне и эта совершенно случайно попалась, честное слово!

– Молчать! ― рявкнул Царь. ― Если через неделю не будет у меня Улыбок, готовься объяснять полицаям, где спер и подпольные игры, и редкую эфемерскую штуковину. И даже не сомневайся, что объяснять придется до-о-олго!

Я печально побрел домой. К Фенеке.

Фенека меня выслушала, плавно покачивая ушами.

– Говорила же тебе! Ох и много ге…

– Помню, помню я! Скажи лучше, чего делать-то?

– Не волнуйся. Это пока так ― геморроюшка, а не геморрой. Добудем мы тебе Улыбок. Но для этого придется нам местами поменяться на время…

За Улыбками пришлось нырять в вирт. Да не просто в вирт ― а в саму Эфемерию. В самый ее краешек окунуться, как объяснила Фенека. Ушастая моя настроила необходимую программу ― очень сложную, я таких еще не видел. Я провалился внутрь Сети, стал частью глобальной системы. Проекцией самого себя стал, а Фенека моя ― наоборот, выглядела реальной котолисой.

Все вокруг было таким… Живым и неживым одновременно. С экрана компа такого не увидишь, сколько ни заглядывай. На экране можно разглядеть лишь ту часть виртуала, что создали люди. Здесь же было то, что зародилось само. И стало Эфемерией.

Здесь росли диковинные цветы и деревья, сотканные из миллиардов искрящихся капелек, словно сложенные из крохотных разноцветных кубиков. Порхали странных форм птицы ― то круглые, то треугольные, а крылья напоминали то зигзаги, то струю пламени. Даже таракан пробежал.

– Улыбку можно поймать на настоящие чувства. Я тебя приведу туда, где они обычно слетаются на вечерний свет. А ты уж постарайся ― вспомни что-то по-настоящему теплое и светлое. Такое, чтобы они заинтересовались.

Я задумался. В башку лезла всякая фигня.

Вот отец мне ремня дает. Балбесом и карасем обзывает. А братья подхватывают: Эвась-Карась!

Вот девчонка из обучающего модуля, которая мне нравилась, тоже откуда-то подхватила это «Эвась-Карась» и давай дразниться, рожи корчить. А ведь нравилась же…

А вот я в этом же модуле получаю низкий балл за тест по математике. Теперь уже все ржут: балбес, карась, Эвась…

– Стоп, стоп, стоп! ― Фенека напрыгнула на меня, едва не сбив с ног, ударила в лицо ушами. ― От твоих эманаций даже мне плохо, а Улыбки так вообще во все стороны разбегутся.

Она села на задние лапы, вздохнула.

– Неужели ничего светлого не можешь вспомнить?

Я еще раз задумался.

Ну вот разве что мама… Мама была светлая. Когда обнимала, было тепло и спокойно. Она никогда не называла меня Эвасем и уж Карасем тем более. Только ― Эваном. Или ― ласково Ваней. Помню, мы с ней в саду гуляли, такой солнечный день был…

– Мы пришли, ― прошептала Фенека. ― Не останавливайся. Держи это воспоминание. Укладывайся на землю, закрой глаза. Как подлетят, хватай парочку за хвост и зови меня!

…такой солнечный день был. Все вокруг сияло! На дереве белые пахучие цветки распустились. Настоящие. И она мне все о чем-то говорила и говорила, я слов не помню, помню лишь, какая исходила от них любовь…

Щеки коснулось что-то мягкое и пушистое. Я приоткрыл глаз. Меня окружали Улыбки. Здесь они были еще прекраснее ― здесь они не напоминали смайлики. Скорее ― очень пушистых цыплят, у которых от пушистости ни глаз, ни клюва не видно, ни лап. Только большой разноцветный хвост! Сверкающий, безумно красивый.

Вот за эту красоту я и ухватил двух ближайших Улыбок!

– Фенека!

Она появилась мгновенно. Закинула меня к себе на спину, и через миг мы уже неслись по виртуальному пространству.

У точки выхода остановились на секунду ― дух перевести.

– Слушай, ― выдохнул я, покосился на притихших в моих руках пленниц, ― я тут подумал. А что этот Царь будет с Улыбками делать? Зачем они ему вообще? Как-то стремно подобному индивиду отдавать таких… созданий.

Сказать: «программу» язык не поворачивался.

– Ох и много ж геморроя… ― завела свою песню Фенека.

– Что-то новое сказать можешь? ― простонал я.

– Времени нет. Возвращаемся или как?

Я судорожно сглотнул ком в горле. И кивнул.

Улыбок я Царю отдал. Но дал себе клятву при первой же возможности их освободить. И домой вернуть.

Однако недели не прошло, как Царь меня снова к себе вызвал. Пред ясные голограммные очи.

– Слышишь ты, Эвасик-Карасик, ― говорит, поправляя леопардовую накидку, ― не радуют меня твои игрушки нифига. Никакого от них душевного облегчения и прочего ми-ми-ми. Может, ты мне фуфло подсунул, подделку?

– Это вы о чем сейчас? ― на всякий случай уточнил я. ― Об Улыбках эфемеров?

– Об Улыбках, за хвост их и об колено!

– Эм. Боюсь, если их за хвост, то точно радовать не будут.

– Ты не умничай! Сделай так, чтобы Улыбки нормально работали!

– Да как же я это сделаю, помилуйте? Это надо к разработчику обращаться.

– Разумно. ― Голограмма Царя поскребла затылок под короной. ― Значит, достань мне разработчика.

У меня пересохло в горле.

– Постойте, но если это ― Улыбки эфемеров, получается, что и разработчик у них…

– Вот и достань! А не то ― мигом в тюрьму! За хищения в особо крупных масштабах.

– В каких еще масштабах? ― не понял я.

– Да так, ― промурлыкал Царь, чистя голограммные ногти. ― Недостача тут у нас в корпорации обнаружилась крупная. Как думаешь, кто первый в списке подозреваемых? ― Рожа его над моим лицом нависла, ухмыляется. ― Пошел! И без разработчика Улыбок, чтобы ноги твоей здесь не было! У тебя неделя!

Поплелся я к Фенеке сам не свой.

А она, умница, уже и об ужине позаботилась ― установила на кухне смарт-программы, которые сами все делают, лишь команду им дай. Да только у меня и кусок в горло не полез.

– Вот значит, как, ― сказала она, выслушав, и уши в стороны расставила, вытянула их в прямую линию. ― Квин-Деву затребовал, значит.

– Кого?

– Ту самую эфемерку, что Улыбок и создала. Живет она в Бесконечном океане информации и им же и управляет. Брат ее ― Архитектор эфемерного мира, все, что есть у них, все, что ты видел и еще увидишь, он рассчитал и построил. Мать ее ― Вихрь эфемерных авось. То бишь, за всяким случайностями и сюрпризами ― это к ней.

– Боюсь спросить, кто ее отец.

– Вот и не спрашивай.

– И что же нам делать? Одно дело забраться в Эфемерию, чтобы украсть пару Улыбок, и совсем другое ― Деву эту.

– Забраться? ― Фенека засмеялась, уши ее колотили по полу. ― Чтобы поймать Улыбок, мы заглянули лишь на самый краешек Эфемерии. Они там любят пастись, поблизости от вирт-пространства людей. Слетаются на человеческие эмоции. Углубиться нам придется сейчас. Но ты не переживай. Квин-Дева очень обеспокоена пропажей Улыбок, и хочет их вернуть. Так что, как минимум, она тебя не убьет, едва увидев.

– Вот геморрой! ― опередил я Фенеку.

– Брось, ― мотнула ушами она и вздохнула. ― Это пока так, геморроюшка.

Я побоялся спрашивать, когда же наступит настоящий геморрой.

Мы неслись над Эфемерией, и от восхищения я забыл о страхе! То, что я видел сейчас, ничуть не походило на окраину, где мы ловили Улыбок.

Эфемерия была… Он была необъяснима и неотразима. В ней все менялось, играло красками и в то же время оставалось гармоничным и прекрасным.

Ослепительное лиловое небо с фиолетовыми облаками и яркий бирюзовый лес под нами, он будто соткан изо льда, ветра и солнца.

Небо ― цвета солнца, небо и есть солнце, сияющие лучи льются на изумрудное поле. Кажется, оно и впрямь из изумрудов ― сверкают, смотреть больно.

И из этих изумрудов вырастают дождевые капли, дождь идет снизу вверх, в небе капли разбухают, вырастают в пушистые головки одуванчика, бело-голубые.

И небо уже бело-голубое, как у нас дома, но под ним ― невиданные деревья с разноцветными стволами причудливых форм, с огромными цветками. И одна, огромная красная лиана дорастает до неба, цепляется за облака.

И небо обрушивается вниз.

И мы садимся возле океана…

– Видишь, среди салатовых волн алая точка маячит и пищит чего-то? ― спросила Фенека. ― Это и есть Квин-Дева. Скоро тебя учует и приплывет. Включай защиту от взлома и активируй якорь-код, что я дала перед вылетом. И держи его перед глазами. Она попытается тебя речами одурачить и считать инфу об Улыбках прежде, чем глазом моргнуть успеешь. А тебе надо моргнуть! Чтобы подцепить ее на крючок. Тогда сразу меня и зови!

Алая точка в салатовых волнах заметно увеличилась. А сами волны потемнели, уже и не салатовые вовсе, а темно-зеленые с оранжевыми всплесками.

– И вот еще что, ― сказала Фенека. ― Говорят, она по вашим людским меркам красавица, глаз не отвести. Так что ты вдвойне будь осторожен, ушами не хлопай.

– Очень надо, ― буркнул я.

Фенека исчезла. Алая точка приближалась.

Пф, тоже мне красотка. Полупрозрачное пятно какое-то, сквозь нее море видно. Точно ― эфемерка. И лицо размытое. Или это кажется? Алая невесомая мантия развевалась над ней, за ней и вокруг нее. Мантия скрывала руки, волосы, все тело. Осталось только бледное полупрозрачное лицо, зеленые глаза и красные губы. Черты же лица, казалось, все время менялись. Но я этого уже почти не замечал.

Я смотрел и смотрел в зеленые глаза, в по-настоящему живые глаза, не эфемерные, как все вокруг, как и сама Квин-Дева.

Она ступила из воды на берег.

И все померкло.

Очнулся я от того, что в лицо летит вода, а по щекам хлещут длинные уши.

– Очухался, Эвась-Карась? Эх ты! Кому говорила ушами не хлопать?

– Что случилось? Г-где я? ― впрочем, второй вопрос был излишен.

Я валялся в своей комнате, отключенный от программы.

– Защиту она твою взломать попыталась с ходу. А ты стоял и ушами хлопал. К счастью, защитная программа тебя вырубила, сделала для нее недоступной. На время. Насилу я тебя утащила оттуда, пока она дополнительную информацию запрашивала.

– И… ― Я с трудом сел на полу, потер виски, башка раскалывалась. ― И что теперь?

– Вернемся сегодня еще раз, вот что, ― проворчала Фенека. ― Отдышись немножко, и ― вперед. Она тебя ждать будет. Ей Улыбки нужны. Но и подготовится она получше. И ты теперь будь втройне осторожен! Третьей попытки не будет!

Я мрачно кивнул.

– Я твою защиту с якорем тоже немного апгрейдила. Но если будешь ушами хлопать…

– Не буду. Сейчас воды попью, и полетим.

На сей раз накидка на королевишне была цвета морской волны, а море стало пепельным. И глаза. Зеленые глаза под цвет накидки. Я мотнул головой. Видимо, в глазах и кроется ловушка. Я стал смотреть на линию бровей, чуть выше глаз.

Квин-Дева шагнула с волны на берег.

Я активировал якорь-код. «Найти цель, совместиться с целью». Я старательно улыбался королевишне, делал вид, что не свожу взгляда с магнетических глаз.

«Цель совмещена. Произвести захват?»

Голову пронзила боль, внутренности будто огнем обожгло. Да, королевишна подготовилась. Но и я успел моргнуть…

Медленно отпустила боль, программа отрапортовала об удачном захвате, забилась в невидимых сетях Квин-Дева, заморгала недоуменно.

А через миг и Фенека примчалась. Ухватила обоих и нырнула в только ей известную вирт-лазейку, ведущую к дому.

В квартире моей оказалось, что вовсе эфемерка и не прозрачная, обычная девка. Миловидная, бледноватая только и вполне земная. Глаза, правда, такие же пронзительные, только вот магнитом больше не притягивают ― скорее грозят испепелить огнем. Холодным, зеленым.

Она так и осталась закутанной в накидку цвета морской волны, но и под ней было видно, что фигурка стройная, почти детская. И черные пряди волос слегка выбиваются.

На все попытки заговорить с ней, объяснить, почему я вообще в ее вотчину сунулся, пленница не отзывалась, только глазищами зыркала.

Неприятная девица, хоть и симпатичная. Хорошо хоть Фенека ее надежно запаролила ― не сбежит, и родня не обнаружит. Так Ушастая обещала.

Девица вновь пронзила меня взглядом, будто мысли прочитала.

Вот ее мне точно не жалко Царю отдать. А он выспросит у нее секрет Улыбок. Эх…

В мессенджер пришло сообщение. Царь прислал за нами машину.

В общем, несколько дней после этого я пожил спокойно. Работал себе в обычном режиме, игрушки тестировал, и никакие Улыбки с королевишнами меня не беспокоили.

А потом объявился Царь.

Вызвал в свой кабинет. Но не в тот, где раньше принимал, а совершенно в другой, на самом верхнем этаже корпоративного здания ― больше на жилую комнату похожий. С камином, коврами и мягкими диванами. И сам предстал передо мною в реальном облике.

Был он невысоким, лет около сорока, но все же брюхом, лысоват даже. Но при этом улыбка на круглом лице милая ― барышням наверняка нравится. И глаза смотрят ласково-ласково.

– Вот, Ванюша, ― говорит он мне внезапно, ― думаю, такому ценному сотруднику прибавка бы не помешала. А может, даже и дочернюю компанию какую-нибудь тебе поручить, а?

– И с чего это вдруг? ― насторожился я.

– А ты сам считаешь, что не заслужил? ― прищурился Царь.

– Я-то заслужил, но… Чего вам нужно, короче?

– Вот, взгляни-ка на это. ― Царь включил большой экран на стене.

На нем возникла восседающая на диване Квин-Дева, все в той же зеленой накидке, черные кудри выбились сильнее, упали на бледное лицо.

– Она пару дней нашу речь осваивала и, наконец, заговорила. У себя они там иначе общаются.

И тут раздался голос ― низкий, мелодичный и журчащий, как будто заговорил океан, из которого я Деву вытащил.

– Ты украл мои Улыбки, ты украл меня, но не додумался украсть мой ключ! А без него я ничего не сделаю.

– А этот твой ключ точно поможет? ― за кадром послышался голос Царя.

Девица передернула плечами.

– Мне поможет. Но чужого мне человека он слушать не станет. Как, впрочем, и я сама. ― Она отвернулась и вздернула подбородок.

– Но… Но почему же чужого? ― пропел Царь и появился в кадре, потирая руки. ― Дорогая моя, почему же чужого? Мы с вами ― такая прекрасная пара. Я ― создал бизнес-империю здесь, вы ― королева там. Если нам объединиться… Ух! Вы только представьте! Королева эфемеров и Царь виртуальной индустрии! Да мы горы свернем. Да мы оба наших мира на уши поставим. Да мы…

Девица тихо рассмеялась.

– А что смешного? ― Царь замер перед ней, нелепо раскинув руки. ― Вы мне сразу приглянулись. Красотка редкая. Вам бы на подиуме блистать. Но и это можно устроить. Да мы с вами Вселенную перевернем! Непобедимы будем! Сама судьба нас свела. Соглашайтесь!

Девица лениво повела рукой.

– Достань мой ключ. А там видно будет.

Экран погас.

– В общем так, Ванюша, ― Царь повернулся ко мне потирая руки, как недавно, на экране, ― где-то в том океане, из которого ты эту красотку достал, валяется ключ. Достанешь его ― озолочу! Ты слышал, какие у нас с Квин-Девой перспективы? И ты там будешь не последним человеком. Далеко не последним! Но если не сделаешь этого… Ну ты в курсе. Все, иди-иди, не теряй время.

И выставил меня за дверь с открытым ртом.

Ключ. Посреди океана. До которого еще живым добраться надо ― небось ищут-то вовсю похитителя королевны эфемерской!

Я полуслепо брел к лифту, когда незаметная в нише дверь вдруг щелкнула. И показалась зеленая накидка королевны.

– Пойдешь за ключом, ― прожурчало из-под нее, ― передай кое-что моим маме и брату.

― Ну и что ты мне скажешь? ― спросил я у Фенеки, изложив ей новое задание. ― Теперь ― настоящий геморрой?

– Геморроюшка, ― махнула лапой Фенека.

– Охохонюшка! ― рявкнул я. ― Да ее мамаша с братцем меня на месте прибьют. А уж ключ в океане найти…

– Не прибьют. Ты ― их ключ к дочке и сестре. Подключайся к программе и держись за мои уши!

Летели в этот раз дольше. Совсем с другой стороны Бесконечного океана завернули ― несла нас Фенека тайными эфемерными тропами, а я и правда только и успевал за уши держаться, чтобы не сверзиться.

А красота вокруг стояла неописуемая! И раньше глаза на лоб от восхищения лезли, но сейчас… Все вокруг словно было соткано из солнечного света. А может, и без всякого «словно»… Деревья, земля, небо, вода ― все искрилось солнечными зайчиками.

Посреди золотых океанских вод показалось вдруг нечто, похожее на огромное мусорное ведро. Из него торчали стволы деревьев, и, кажется, копошилось что-то живое на поверхности. Очень уж оно выделялось из общей картины ― было какое-то… обыденное.

– А что там, внизу? ― прокричал я в ухо Фенеке.

– Это остров.

– М-да? А похоже на перевернутое мусорное ведро.

– Вообще-то, так и есть. Более того, мне бы хотелось, чтобы ты с этим ведром побеседовал.

И Фенека устремилась вниз.

Что ж, с ведром ― так с ведром…

Очень скоро коготки моей ушастой проводницы заскребли по жестяной поверхности. Мимо нас пробегали мелкие создания, щелкали золотыми клешнями.

– Кто зде-е-есь? Кто пожа-а-алова-а-ал? ― загудело, затарахтело со всех сторон.

– Я ― ИИ―Фенека и мой спутник Эван. Идем в гости к Вихрю, передать послание от ее дочери.

– А не могли бы вы-ы-ы узнать у ди-и-ивной Вихрии, заче-е-ем я зде-е-есь? Лежу-у-у средь океана? Нет си-и-ил пошевелить хво-о-остом. И ла-а-апой. И ни размяться, ни подраться… Я ведь был со-о-оздан для другого, но уж не по-о-омню ― для чего? Я знаю ли-и-ишь, что не свобо-о-оден. Но мне-е-е не отвеча-а-ает Вихрь…

– Чушь какая-то. У него ни хвоста, ни лап, ― пробормотал я.

– Хорошо, мы спросим, ― сказала Фенека, брыкнулась и обернулась ко мне. ― Все запомнил?

– Да вроде бы. И это все, что нам от ведра было нужно?

Вместо ответа Фенека вновь взмыла в небо. И мы помчали ко дворцу Вихря.

А дворец этот словно был соткан из сотен смерчей разных оттенков белого, серого и черного. Смерчи вихрились, перетекали один в другой, но держали форму башни-шпиля, уходящей в небо. И земли под ним не было ― только такие же вихри, струящиеся у подножия, рисующие причудливые узоры.

– Послушай, ― спросил я у Фенеки, ― может, ты сама быстренько про ведро спросишь, а я тебя здесь подожду?

– Топай вперед, ― взбрыкнула Ушастая, сбрасывая меня со спины.

Я упал на плоский вихрь. Был он плотным и упругим. Вздохнув, я пошел к башне. И где же в этом скоплении смерчей дверь? В ответ часть вихрей разошлась, открыв широкую щель в стене, и мы с Фенекой проскользнули внутрь.

В круглую комнату, сотканную из белых смерчей.

Она ждала нас.

Высокая дама с яркими синими глазами и невероятно длинными черными волосами, которые, казалось, жили своей жизнью ― парили черным облаком вокруг ее головы, извивались, скользили кудрями по воздуху, цеплялись за предметы, несколько потянулось ко мне.

«У меня это… послание от твоей дочери…» ― Язык онемел, фраза жила лишь в голове, но Вихрь поняла.

«Говори», ― эхом пронеслось по комнате, хотя, я уверен, дама даже не открыла рта.

«В общем, ― я лихорадочно выстраивал слова в башке, ― спрашивает она, почему ты завихрилась пуще обычного, так, что и не видно ничего из-за вихрей. А у брата в голове звенит так, что ей аж туда слышно. Бред какой-то…»

«Не такой уж и бред, ― улыбнулась дама, ― как же нам не вихреть и не звенеть, когда драгоценная наша исчезла, похищенная и так запароленная, что нам и не видно ее?»

Вихрь сверкнула синими глазами, прищурилась.

«Твоих рук дело, стало быть?»

«Позвольте, прекрасная леди, я все объясню…»

«Не надо. Я сама», ― и меня обхватили упругие черные кудри.

На мгновение показалось, что я утону в них, задохнусь, одновременно возникло ощущение, что кто-то роется в мозгах, перетряхивает каждую извилину, но ― еще миг, и все закончилось. Локоны отступили, дама смотрела на меня очень внимательно.

«Вижу, не по своей воле ты совершил то, что совершил. Что ж, передай моей дочери, пусть не печалится. Я уже готовлю для нее лазанью. Запомнишь?»

«Что ж тут не запомнить… Не понять ничего ― это да, а запомнить ― раз плюнуть».

«Ступай. Тебе еще ключ искать. И коли судьба твоя ― найдешь».

Я попятился к двери, но наткнулся на укоризненный взгляд Ушастой.

«Ах, вот еще что ― там одно ведро просило узнать, почему оно в океане болтается, как непонятно что? Хотя оно должно быть где-то в другом месте, а где ― и само не знает. Но уверено, что не там, где сейчас…»

Я чувствовал себя полным тупицей, раз за разом повторяя какую-то околесицу.

Вихрь тихо рассмеялась.

«Передай этому ведру, что не надо было глотать нужные файлы. Двадцать штук съел, зараза. А его задача ― поглощать лишь то, что нам уже не нужно. Вернет файлы ― получит свободу»

Ну, это хотя бы понятно!

Совсем скоро мы передали послание Вихря ведру, и оно немедленно исторгло из себя файлы, сокрушаясь о том, что умудрилось о них забыть. После чего радостно булькнуло и плюхнулось в воду. Вскоре, правда, вынырнуло, подплыло к нам с Фенекой, парящим над водой.

– Благодарствую, милые други! ― Свободное от кары ведро перестало тянуть гласные, напротив, тарахтело, как пулемет. ― Теперь можно и подраться с кем-нибудь! А то что-то я совсем уже заржавело. А если я могу что-то для вас сделать…

– Вообще-то, можешь, ― встрепенулся я. ― Не попадался ли тебе тут случайно ключ один…

И я рассказал про ключ Квин-Девы.

– Один момент, ― подпрыгнуло ведро. ― Только парочке битых файлов наваляю!

– У нас время поджимает! ― возмутился я.

– Ладно, ладно, уже бегу за ключом, ― и ведро исчезло в золотых волнах.

А мы с Фенекой опустились на небольшой остров ― настоящий, золотой, как и все здесь. Сюда же стянулись золотоклешневые существа, жившие раньше на ведре. Спустя время на берег выскочило и само ведро ― весьма радостное, правда, слегка с помятым боком.

– Нашел ключ? ― бросился к нему я.

– Пока нет, ― затарахтело ведро, выплясывая совершенно дикий танец, ― но зато ка-а-ак я подрался с двумя заносчивыми директориями…

– Ключ!!!

– Иду, иду уже, не кричи.

Ведро исчезло.

Когда оно вновь вернулось, уже не плясало и не тарахтело, а с трудом переваливалось по берегу. Доковыляв до нас, упало на бок, вывалив из себя шкатулку.

– Вот. Держите, ― пропыхтело оно. ― Теперь мы в расчете. Но если еще вдруг пригожусь ― только кликните. Ну все, побежал, у меня еще файлы не битые!

И исчезло в волнах. А мы взмыли в небо. И скоро вернулись из золотой Эфемерии в человеческий мир, где я передал Квин-Деве и ключ, и послание матери про лазанью.

Она едва заметно улыбнулась и кивнула.

Ну, думаю, теперь-то от меня точно отстанут. Ага, не тут-то было!

На следующий день ― и отоспаться толком не успел ― меня снова к Царю волокут.

– Если опять в Эфемерию тащиться и там не пойми чего разыскивать… ― начал я угрожающе.

– Нет, нет, нет! Не волнуйся, Эван, ― Царь-во-плоти обнял меня за плечи, подвел к дивану. ― Тут другое. Хочу, чтобы ты проверил для меня, насколько безопасно одно мероприятие. Вот, глянь-ка.

Он включил все тот же экран на всю стену, где вновь появилась Квин-Дева с неизменной зеленой накидкой. Только волосы уже совсем растрепались, на материнские стали похожи.

– Ключ я тебе добыл, ― расхаживал перед ней раскрасневшийся от долгих уговоров Царь. ― Подарками дорогими осыпал. Скажи, что тебе надо, ― все к твоим ногам брошу. Но ты даже смотреть в мою сторону не хочешь!

Квин-Дева вдруг резко вскочила.

– А как я могу с тобой дела иметь, когда я ― эфемер! Новейшее создание с тонкой и чуткой душой, а ты ― закостенелое существо, чуждое истинным чувствам.

Царь в кресло упал, как подкошенный, и заморгал недоуменно.

– Это как это я… Это что же ты… По-твоему, у меня души нет? Я, по-твоему, чувствовать не умею?

– Так, как я ― не умеешь, ― скрестила на груди руки девица. ― А стало быть, мы друг другу не пара и парой быть не можем.

– Да с чего ты вообще взяла? Как ты можешь судить, ты даже меня не знаешь толком!

– О, поверь, ― расплылась в улыбке Дева, ― я тебя знаю!

– Я… Я покажу тебе, какая у меня душа! Я…

– Что ж, с радостью посмотрю. Пройдешь через лазанью ― в тот же миг твоей стану. И все, что ни попросишь, сделаю!

– Лазанью? Ты лазанью хочешь? Так я мигом, сразу бы сказала…

– О, нет, постой. Я не о вашем блюде. Есть у нас в Эфемерии своя лазанья…

Картинка замерла.

– В общем, ― сказал Царь, ― это у них вроде квеста такого. Если вдруг к какому-то эфемеру доверие исчезает, они его ― в лазанью. Девка говорит, почти все проходят, но все-таки я не эфемер. Кто его знает, как этот квест на людей подействует.

– Понятно, ― нахмурился я. ― Я, значит, подопытная мышь, по-вашему?

– Да брось. После всего, что ты прошел, что тебе какой-то квестик, а? Пробежишь его быстренько, расскажешь мне секреты, подводные камни там всякие, и будешь свободен. Совсем свободен, клянусь! Никаких обвинений никто тебе не выдвинет. Хочешь, оставайся со мной, хочешь, свое дело открывай ― никто тебе и слова не скажет. Ну как? Договорились?

Я обещал подумать до завтра. А сам ― конечно же к Фенеке помчался.

Ушастая меня внимательно выслушала и задумалась. Погрустнела даже.

– Есть в Эфемерии такое место, ― сказала она наконец, ― для испытания тех, в чьей эфемерности сомневаются… Они там все очень тонко друг друга чувствуют, и если у кого-то вдруг мысли недобрые появляются или на сердце тяжесть возникает, его туда отправляют. Это место «лазаньей» называют ― по примеру вашего блюда, где макаронину опускают в кипяток, в холодную воду, и соус из молока. В нашей «лазанье» тебе предстоит пройти молоко сомнения, кипяток обвинения и холодную веру в себя.

– Звучит совсем не страшно.

– Эх, Эван-Эван. Это и есть настоящий геморрой. Но выбора у нас, похоже, нет. Не оставит тебя Царь в покое. И в лазанье я тебе ничем не помогу. Не ухватишься за мои уши, не перемахнешь океан разом, придется самому идти. Помни только, что я на тебя заточена. Другого хозяина у меня быть не может.

– А что делать-то надо?

– Слушать свое сердце. И быть честным. С собой. До конца.

Звучало по-прежнему не страшно. Но Ушастая моя выглядела совсем печально, уши повесила, по полу волочатся.

На следующий день пришел я к Царю, а из его кабинета уже портал целый в Эфемерию открыт. Дева подсуетилась. Или ― мамаша ее. И за порталом ― туман белый, на молоко похожий.

– Ну что ж, Эван, ступай, ― махнул на портал Царь. ― Да возвращайся побыстрее, мне уж не терпится, ― он кивнул в сторону Квин-Девы и подмигнул лукаво.

Дева выглядела абсолютно безучастной.

Я подошел к порталу, отчаянно пожалел, что не могу сейчас, в сию минуту, обнять на прощанье Фенеку, и шагнул в густое молоко.

Шаг. Другой. Где я?

Кто я?

Зачем я?

Зачем я живу? Кому я нужен? Братьям? Они и не вспоминают обо мне, как от них съехал, и забыли, что вообще существую. Корпорации? А что я полезного сделал? Помогал Царю обогащаться? Ни любви в моей жизни, ни тепла, ни кота. Вот, разве что, Фенека. Фенека… Ушастая моя… Глупость. Она же даже не настоящая. Помогала мне творить всякое. Квин-Деву украсть. Улыбки. Разве это хорошо? Если бы не я, всем было бы хорошо. Стоп. Я нужен Улыбкам! Я обещал их освободить! Вот выберусь из этого молока ― и потребую от Царя, чтобы вернул их. Да и Фенека ― она же пропадет без меня. Она же сказала: «На тебя я заточена, другого хозяина у меня быть не может!» Что с ней будет, если я не вернусь? Не такая уж она и ненастоящая, тогда и Квин-Дева ненастоящая, и мать ее Вихрь, и ведро это драчливое… И вся Эфемерия. Она реальна!

Я нужен!

Я…

Я сам не заметил, что молоко закончилось, а вокруг меня сгустился серый туман ― плотный, душный и жаркий.

Он шипел и смеялся надо мной.

Нужен я, как же… А что самому-то мне нужно? О братьях и сам ни разу не вспомнил. А Квин-Дева? Ее вообще без капли жалости отдал Царю, да еще и ключ приволок, с помощью которого он управлять ею сможет. Что я наделал? Вырвал эфемерное существо из его мира. Она же совсем не приспособлена к миру людей! Они же совсем другие! Она же здесь не выживет просто. Вон, бледная какая. Я погубил такое восхитительное создание.

Туман сгущался, давил все сильнее. Мешал дышать.

Братья… Братья… Я должен что-то сделать для братьев. Если вернусь ― найду им место в Корпорации. Нет! К чертям Корпорацию! Свое дело откроем. Я теперь умнее. Многому научился и на мир по-другому смотрю. И Фенека у меня есть. Да мы мир вместе свернем. И Квин-Дева должна домой вернуться. С Улыбками. Что бы там Царь себе не думал. Пусть я ошибся, но я все исправлю.

Я все…

Стало холодно.

Туман никуда не исчез, но был он теперь промозглым и студеным. Аж до костей пробирало. Но дышалось уже легче. Хотя и не вполне.

Спасешь всех, да? Ха! Да что ты против Царя-то сумеешь? А с братьями ты и раньше договориться не мог, а теперь что изменится? Они же тебя за дебила держали и держат. А Царь и вовсе за лоха! Вон сколько ты всего для него наворотил, и ради чего? Из-за пустых угроз? Он кулак показал, ты и в штаны наделал. А теперь надеешься все изменить? Ха-ха-ха! Трижды ха!

Зубы стучали от холода. Кожа покрылась инеем. Еще немного ― и замерзну здесь. Сожрет меня туман.

Стоп!

Нет уж. Братья меня дураком считали, потому что и вел я себя часто, как дурак. В суть дела не хотел вникать, вообще от дел отлынивал. Но теперь-то все по-другому. И они не смогут этого не понять.

А Царь… Ему ведь еще весь этот путь проходить, что и я сейчас. А отсюда ― это я уже точно понял ― нельзя выйти прежним. Вот тогда и поговорим. Как выйдет. Как оба выйдем.

Я судорожно вздохнул и рухнул на колени.

Туман исчез. Но появился кто-то другой.

Я поднял взгляд на стройную фигуру напротив. Передо мной стояла Вихрь. Сверкала синими глазами. А вокруг сияли звездным светом кусты и деревья.

«Где мы?» ― попытался выдавить я и не смог.

Она поняла. Протянула руку. И вмиг я очутился в кабинете Царя.

– Вернулся? ― радостно воскликнул он. ― Всего-то и делов, да? Тебя же всего ничего не было, ― «правда? а мне кажется, вечность прошла». ― Ну давай, рассказывай, чего там? Что делать надо?

– Слушать свое сердце, ― прохрипел я, ни на кого не глядя. ― И быть честным с собой.

– А, ну это легкотня, ― взмахнул рукой Царь и устремился к порталу. ― Жди, красотка, я мчусь к тебе!

Он исчез в молочной пелене.

– Иди сюда, ― сказала за моей спиной Квин-Дева.

Я обернулся и увидел у нее в руках планшет. Откуда взяла только? И портал как открыла? Не так уж и запаролена была, видимо… Она провела над планшетом ладонью, и на экране возник Царь в молочном тумане.

Загудели эхом слова, которых я, по идее, не мог слышать.

Где я?

Кто я?

Зачем я?

Зачем я живу? Кому я нужен?

Корпорации? Партнерам? Сотрудникам? Они будут рады, если я вмиг исчезну. Разорвут Корпорацию на кусочки, каждому что-то достанется. Кому я нужен? Кому? Ни жены, ни невесты. Эта девица, что ждет за порталом… Кому я вру, она же меня ненавидит. Она ж специально меня на погибель… Да и разве она не права? Я разве сам ее люблю? Мне от нее только слияние нужно. Ну и тело для постели ― ничего так, да. Да ладно уж, будь честен с собой ― красотка она, обзавидуются все. Завидуют. Но разве зависть значит, что я нужен? Скорее наоборот. Все завидуют, все ненавидят. Никому я не нужен.

Не ну-у-у…

Молочный туман никуда не делся, но влился в него другой ― серый, жаркий, душный.

Не нужен никому. А почему я должен быть кому-то нужен? Что я хорошего сделал кому-то? Корпорацию сколотил на крови. На обмане. На интригах. Я манипулировал. Угрожал. Не видел слез. Не слышал просьб. Но ведь и у меня воровали, и мне лгали, и против меня козни строили. Разве я виноват, что был таким, как все? Что я мог сделать? Я не виноват, слышите?

Виноват-ват-ват…

К жаркому туману присоединяется новый, ледяной ― не смешивается с ними, струится рядом, окатывает адским холодом. Рядом с неизмеримой жарой.

Я ничего не мог сделать.

Я жил на крови.

Я никому не нужен.

Йа-а-а-а-А-А-А-А-А!!!

Царь хватается за голову, кружится на месте, а вокруг него все сильнее густеет туман. Молочный. Жаркий. Ледяной.

И где-то далеко захлопывается незримая дверь.

И звенит женский смех.

Портал исчез.

Никакого тумана, никаких голосов. Никакого Царя.

Остался лишь его кабинет ― пустой и обычный. И мы с Квин-Девой.

– И… ― Я прочистил горло. ― И что с ним будет? Он там навсегда останется?

Квин-Дева пожала плечами.

– Пока в себе не разберется. Не признает самого себя и не простит. И не найдет силы измениться. Но, насколько я могу судить о подобных ему, пробудет он там

о-о-чень долго.

– Ну а… ты? Вернешься к себе?

– Да, пожалуй, загляну домой. Но ненадолго. Ваша Корпорация ведь теперь без главаря осталась, верно? ― Она подмигнула. ― Думаю, мы с тобой да с Фенекой Ушастой вполне с этой задачей справимся.

– Мы? Ты и про Фенеку знаешь? А хотя, почему бы тебе и не знать… ― Я ошалело помотал головой. ― И ты не боишься здесь… То есть…

– Я видела тебя там, ― она кивнула на планшет. ― И ты вышел оттуда. Да ты сам-то не бойся. Ты ведь прошел лазанью, а мы ею рождены. А кто из нее вышел, тот на зло не способен ― это ты должен был понять. Мы с матерью давно хотели сблизиться с миром людей. Не верили, что вы настолько уж от нас далеки. Не все, во всяком случае. И я ― главное тому доказательство. И наконец, спустя долгое время мы вновь отыскали того, кто смог пройти лазанью. Брат был против всей этой задумки, но что он понимает в настоящих вихрях событий?

Она засмеялась. Звонко и беззаботно, словно колокольчики зазвенели.

Мне осталось только кивнуть в ответ.

Алексей Шелегов

Приключения головастика

Сказка

В деревне пропели петухи. Сквозь водную гладь пруда их голоса просочились и к его обитателям.

– Подъем, мои милые крошки! Пришло время просыпаться, ― нежно проквакала своим головастикам красивая изумрудная лягушка.

Головастики проснулись и шумно начали носиться по мутной воде, радуясь новому утру.

Вглядываясь в коричневатую даль вод, только самый маленький головастик Андрюша не стал резвиться с остальными и спросил зеленую лягушку:

– Мамочка, а что там, на том конце?

– Такой же берег, как и наш. Там еще из пруда вытекает ручей, а куда он дальше течет, этого никто не знает.

– Вот бы сплавать посмотреть!

– Ты что?! В центре водоема живет злая хитрая щука! Все ее боятся. Остерегаются плавать через середину и жмутся к берегу.

С тех пор самого маленького головастика не покидало желание сплавать на тот, другой берег, и посмотреть ― что там? А уж спуститься вниз по ручью и узнать, куда он впадает, ― было верхом мечтаний! Андрюша перестал принимать участие в шумной суете своих братьев головастиков, игры и соперничество показались ему пустым времяпрепровождением. Внутри него зрело смутное желание побега. Скучное размеренное будущее на обжитом месте в кругу своих братьев и любимой мамочки его больше не привлекало. Дальний берег манил и снился уже по ночам.

И вот, однажды, когда головастик Андрюша почувствовал, что он достаточно окреп и время пришло, он, никому ничего не говоря, незаметно отплыл за кустик травы и, убедившись, что его не хватились, отправился в путешествие. Плыть вдоль берега было скучно и долго, поэтому Андрюша решил плыть напрямик, через середину пруда ― «авось разминемся со щукой. Не все же время она торчит на середине»!

Немного отплыв, Андрюша услышал чей-то оклик.

– Ты это куда собрался, малец?

– На тот берег, ― оглядываясь вокруг и никого не находя, отвечал головастик.

– И ты не боишься злую щуку? ― удивленно спросил кто-то.

– Очень боюсь, но так хочется узнать что там, на том берегу.

– Да, не знаете вы жизни, молодежь. Летите сломя голову, а голову-то можно и потерять! ― продолжал поучать его кто-то.

– А вы кто? И где вы?

– Я ― премудрый пескарь! Возвращайся! Слушай, что я тебе говорю!

И тут Андрюша увидел из норки торчащий рот и два усика «премудрого пескаря».

Головастик подумал немного над словами этой рыбки, но поплыл дальше.

Вот и середина. Щука, набив желудок, дремала между велосипедной рамой и кузовом от разбитого «запорожца», возвышавшимся над всяким прочим хламом, неизвестно как попавшим на середину пруда. Хищница приоткрыла один глаз, провожая нагло мчащегося мимо ее носа головастика: «Как ни спеши, маленький наглец, мне нужно сделать только одно движение и ты будешь у меня в пасти! Скажи спасибо Нептуну, что я сегодня сыта, да и мелковат ты, подрасти тебе еще надо, чтоб попробовать щучьих зубов». Она зевнула… и снова задремала, переваривая пищу.

Андрюша что было сил мчался мимо хищницы и, только спрятавшись за корягой, перевел дух. «Вроде не заметила», ― подумал головастик.

–Ну, ты даешь, брат! И куда смотрят твои родители?

Услышал головастик и, еще дрожа, обернулся. Рядом на камушке сидел маленький жук-плавунец.

– Привет, ― только и смог вымолвить головастик.

– Привет. Лихо ты это проделал, червячок! Будь ты покрупнее, она бы тебя непременно сцапала!

– Я не червячок, я ― головастик! ― возразил Андрюша.

– Во-во! Оно и видно, что от большого ума ты на такие финты решился ― го-ло-вас-тик! ― пренебрежительно отвечал жучок.

– А ты что тут делаешь? ― спросил, отдышавшись, Андрюша.

– А ничего. Смотрю, как щука таких дураков, как ты, глотает. Что еще делать? А главное, ей и гоняться ни за кем не надо ― сами недотепы к прямо пасти подплывают, кто из любопытства, кто либеральничает, кто просто так, а кто и по делу ― но у всех один конец ― в желудке у «зубастой». Ты бы был сегодня девятнадцатым, если бы представлял из себя хоть что-нибудь путное, ― презрительно сплюнул жучок и поплыл прочь.

– Ты куда? Поплыли со мной к тому берегу! ― позвал жучка головастик.

– Делать мне больше нечего! ― уже на ходу отвечал плавунец. ― У меня тут родня и место прикормленное. Что я там буду делать? В cалочки с тобой, дурачком, играть?

И уплыл. Андрюша на минутку задумался над его словами и отправился дальше. А что еще оставалось? Середина пруда пройдена, позади зубастая щука ― только вперед. Чем дальше он уплывал от родных мест, тем больше менялась картина водоема. Он становился светлее, зеленее и менее засорен. «Деревня кончилась», ― понял головастик. «А здесь уютнее. И не такой уж большой наш пруд, ― подумал про себя Андрюша, ― а когда-то он мне казался таким огромным!»

Все чаще попадались ему рыбки, весело поблескивающие своей чешуей.

– Ой, смотри какой забавный вьюнок! ― хихикая, говорили они о нем.

– Я не вьюнок, я ― головастик! ― обиженно поправлял их Андрюша.

– Подумать только! ― хихикали рыбки и исчезали в густой зеленой траве.

Вскоре наш герой повстречал и стайку вьюнков ― рыбок, похожих на маленьких змеек. Они тоже засмеялись при виде Андрюши:

– Смотрите, какой смешной нескладный вьюнок!

– Я не… ― начал было головастик, но, немного подумав, спросил их: ― А вы куда направляетесь?

– По ручью в большое озеро, ― отвечали рыбки.

– Ой, а можно с вами? ― восторженно попросил головастик.

– Можно, отчего нет? Ты, видно, отбился от своей стайки, может, по пути она нам повстречается! ― приветливо пригласили его вьюнки. И они поплыли к ручью, вытекающему из пруда. Когда они вошли в ручей, плыть стало гораздо легче, течение само несло их вперед. Вьюнки по пути затевали всякие игры и забавы. Головастик с большим удовольствием в них участвовал. И незаметно для себя стал тоже покрываться маленькой серебристой чешуей.

– Смотрите, смотрите! Он становится похожим на нас! ― весело смеялись рыбки. Андрюша был озадачен. Уже все сроки прошли, когда он должен был превратиться в лягушонка, а этого не только не происходило, а наоборот, он все больше и больше становился похожим на окружавших его рыбок. Ну не волшебство ли? А может быть каждого, кто выбирает иную дорогу, а не предначертанную ему, ожидает перерождение? Впрочем, Андрюшу это вполне устраивало. Он продолжал свой путь в кругу новых и верных друзей. Впереди его ждало огромное чистое озеро. Новые впечатления, новые встречи, новая жизнь.

Примечания

1

Глумов – персонаж пьесы А. Островского «На всякого мудреца довольно простоты».

Content

Путеводная звезда. Антология, дающая надежду
Составитель – Юлиана Лебединская

Ангелы и люди

Алексей Жуков С чертом по душам

Дмитрий Лазарев Производственная необходимость

Жанна Бирюкова Заявка выполнена

Семья и время

Алла Гугель Сон Александра Ивановича

Евгений Макухин Пузыри и синонимы

Юлия Тужикова Загадай желание

Игорь Вереснев Пространства Вени Красина

Желания и редкие чудеса

Майк Гелприн Иногда, крайне редко

Василиса Павлова ЧП номер семь

Мария Соловьёва Девушка с голубым фонарем

Живые и не очень

Алиса Аве Дом на краю времени

Шелл Маршал Ивашка

Людмила Романова Случай, произошедший с Иваном Ивановичем, после которого он бросил пить и женился

Ольга Федра Море пахнет хризантемами

Александра Разживина Вид на вечное жительство

Война и кошки

Тар Саргассов К вопросу о невидимых кошках

Надежда Ожигина Право на мечту

Ксения Нели Блюдце, полное счастья

Вирусы и лекарство

Вера Камша «Сговор»

Глеб Кащеев Чемодан

Евгений Гаркушев Мясцо

Виктор Лебедев ХЭ

Лариса Львова В краю медвебуев

Джулия Ливай Вернуться из 2020-го

Глава 1 Золотой век

Глава 2 Куда мы попали, мама?!

Глава 3 Безысходность

Глава 4 Взаперти

Глава 5 Страшная догадка

Глава 6 Ангел с черными волосами

Вирт и реальность

Антон Филипович Остров ненужных вещей

Марина Крамская Вязальщица

Анастасия Галатенко Дмитрий Романов

Эльдар Сафин, Марина Дробкова Третья Реальность

Иван Кротов Пять тысяч читателей

Летний сад

Кафе «Африка»

Люди и роботы

Тату

Желтые цветы

Ожидания

Светлая полоса

Быль и сказка

Юрий Радуга Единорожка Волшебная сказка

Георгий Герцовский Над обрывом

Ирина Лазаренко Из другого теста

Юлиана Лебединская Ушастая в Сети

Алексей Шелегов Приключения головастика Сказка

Примечания