Анастасия Евлахова

Цион

Изображения на обложке и в тексте использованы по лицензии Shutterstock

© Анастасия Евлахова, 2022

© ООО «Клевер-Медиа-Групп», 2023

* * *

Пролог

НИИЛ СМОТРЕЛ НА ЦИОН из последнего, в руинах, солнечного купола. Зеркальные панели энергоустановки, битые и побуревшие, торчали вокруг, как лепестки подсохшего цветка, но Ниилу казалось, что купол держит его над руинами в своей оправе, как драгоценность. Как короля на троне. В конце концов, кто он здесь, если не король? Король помойки, император руин.

Облокотившись о покореженную балюстраду, Ниил разглядывал серую ленту городской стены далеко впереди, а за ней – букет острых, как зубочистки, высоток. Живых еще высоток Циона. Башни Циона мало отличались от той, на верхушке которой Ниил находился теперь. Но этот солнечный купол в руинах был последним, а в Ционе таких было не перечесть. В Ционе бурлила жизнь, а в руинах Ниила царила смерть. И скоро к нему выпустят новую жертву. Придется, конечно, дождаться заката, но потом можно спуститься и собрать урожай. Как же Ниил любил такие дни…

Не то чтобы Ниил не выжил без этих жертвенных податей Циона. Они вносили разнообразие в его будни, а это было даже ценнее самой добычи. С высотки с солнечным куполом можно было наблюдать за путешествием новой жертвы, как за театральным представлением, а таких развлечений Ниил был лишен уже давно. Правда, он всегда знал финал очередной пьесы заранее. Путь маленькой фигурки в лабиринте из полуразрушенных улочек всегда заканчивался одним и тем же – смертью.

Ниил невесело усмехнулся, стоило площадке под его ногами содрогнуться. Когда отпирали ворота в Цион, земля сотрясалась. И вот теперь – теперь все начиналось.

Глава 1. Церемония исключения

НА ПЛОЩАДИ ПЕРЕД ВОРОТАМИ уже собралась толпа, и мне пришлось встать на цыпочки, чтобы разглядеть осужденного. Это был совсем еще молодой парень. Может, моего возраста, может, чуть младше. Я как-то видела его у киоска на раздаче дневных рационов: бледноголовый, долговязый, по-птичьему угловатый, с землистым лицом и сальными прядями, закрывающими лицо, он невольно вызывал жалость. А представить теперь, как за стенами Циона его тело за считаные сутки сожрет тетра, было вообще жутко.

Я знала, что так думать нельзя, и ущипнула себя за руку. Если бы я призналась в том, что сочувствую преступнику, или в том, что церемонии исключения мне не нравятся, меня бы оштрафовали. И даже не на сотню баллов, как за бранное слово или короткую юбку, а на всю тысячу. Последнюю тысячу баллов я копила целый год.

От щипка у меня в голове не прояснилось, и я принялась крутить на запястье браслет с коммуникатором. На коже от непрерывной носки комма отпечатывался след, но снимать его было запрещено: в браслете были зашиты и система личной идентификации, и система связи, и кошелек баллов. Подать бы в уличный терминал предложение, чтобы в коммы добавили и электрошокер… Легкий, конечно. Так, чтобы можно было напоминать себе, какие мысли допустимы, а какие нет. А если предложение примут, мне перечислят сто баллов вознаграждения. Только вот если у меня же потом начнут снимать баллы каждый раз, когда я решу, что заслуживаю удар током… Нет, спасибо. Боль – это ладно, но баллы – это совсем другая история.

В последние семьдесят два месяца я не заработала ни одного штрафа. Шесть лет без единого минуса. Даже за мятый воротничок, зевок на уроке или невзначай задравшуюся юбку. Не стоит портить такую статистику.

– Вот ты где! – Из толпы вынырнула Овия. – А я думала, ты будешь в первом ряду.

Она приобняла меня, обдав сладким ароматом духов, коснулась своим коммом моего и тут же отвернулась. От ее прикосновения экран моего браслета мигнул. За час каждой дружеской встречи нам обеим полагалось по баллу. Счет пошел.

– Такая толпа, а смотреть не на кого…

Огненные кудри Овии уже привлекли внимание двух парней справа, но она все оглядывалась, выискивая кого получше. Выбора у нее сегодня было предостаточно: площадь была забита до отказа. Церемонии исключения проводили нечасто. Мало кто решался на преступление, за которое могли бы присудить высшую меру, и, когда объявляли о новом исключении, собирался весь Цион. За посещение давали целую сотню баллов, и квартал на краю города когда-то снесли специально для того, чтобы вместить всех желающих.

Под ногами можно было рассмотреть линии старых улиц, где бетон замурованных подвалов сменялся брусчаткой, а брусчатка – новым грязным бетоном, а еще можно было представить себе дома, которые возвышались здесь раньше. Снесенные здания, скорее всего, ничем не отличались от тех имперских высоток, которые подступали к площади с другой стороны: длинные, как колонны, они подпирали облака, сверкали арками окон и золотой геометрией декора. Цион, конечно, подобного украшательства не поддерживал, но вся эта роскошь осталась ему в наследство от империи, и по решению Сената на переделку фасадов тратиться не стали. Мне, если признаться, эти золотые линии нравились, но рассказывать об этом я, конечно, никому не собиралась. Не дура.

– Как думаешь, за что его?..

Риина появилась незаметно. Я протянула ей комм и улыбнулась. Хорошо, что Риина отвлекла меня от разглядывания высоток. Если бы кто-то заметил, как я пожираю их глазами, у меня были бы проблемы. Мне вдруг захотелось обнять Риину, но она в отличие от Овии прикосновений не любила. Да и я, честно говоря, не всегда знала, как вести себя с ней. Фразы, которыми мы друг с другом перекинулись за три года нашей дружбы, можно было перечесть по пальцам.

К тому же эти ее перчатки… Я бросила взгляд на руки Риины: да, и сегодня она тоже их надела, эти плотные темные перчатки, которые следовало бы носить зимой или осенью, но никак не летом. Они меня настораживали и, пожалуй, даже пугали. Как-то я попыталась выведать, почему Риина носит их не снимая, но она только спрятала руки в карманах и отвернулась.

С ее платьем – тщательно отглаженным школьным платьем из легкой летней синтетики, на котором, как обычно, не было ни пушинки, ни волоска, ни зацепки, – перчатки смотрелись странно. За неизменно безукоризненный внешний вид Риина могла бы получать регулярную надбавку баллов. Но перчатки летом, конечно, не положены, а за нелогичный подбор элементов одежды баллов, разумеется, не давали.

Обменявшись прикосновениями браслетов и с Овией, Риина взглянула поверх толпы на осужденного:

– Так за что его изгоняют?

Мне показалось, что и голос ее, и плечи дрогнули. Дело в церемонии или в том, что Риина в принципе говорила нечасто?

– Не объявляют же, – напомнила я.

Возможно, волнение Риины мне и правда почудилось: стояла она ровно и лицо ее теперь казалось, как обычно, непроницаемым.

– Разве?

– Ты же не первый раз на исключении?

Риина не ответила. А я тут же вспомнила: три года назад, когда мы с ней только познакомились, исключали какую-то женщину. Я ходила на эту площадь вдвоем с Овией, а Риина написала мне, что нездорова. Правда, она тогда болела или нет, я уже не помнила. Представить, что за сотней баллов можно не пойти намеренно, я не могла.

– Но почему ты…

Риина меня будто не слышала.

– Как думаешь, что все-таки там снаружи?

Она смотрела на ворота. Отделенные от людей шеренгой солдат, гигантские, в высоту всей стены, они приоткрывались на считаные секунды только на церемонию исключения, и рассмотреть за ними обычно ничего не удавалось. Тонкая щель и без того нарушала изоляцию, которую берег Цион. Ветра за его пределами носили тетру, и стены, пусть и не защищая от нее на сто процентов, все же ее сдерживали. В Ционе многие болтали о том, как хорошо бы просто взять и построить купол, но город был огромен, и никаких технологий бы не хватило, чтобы возвести над ним такую махину, да еще и наладить фильтрацию воздуха. К тому же в Ционе была сыворотка, и в периоды ежегодных эпидемий она справлялась прекрасно. Чаще всего.

Разглядывая грубые бетонные глыбы ворот, которые готовились вот-вот распахнуться, я сглотнула. Маме и эпидемия никакая не понадобилась: она слегла с тетрой внезапно. Случилось это уже месяц назад, а сыворотка все никак не справлялась с болезнью.

– Да что там снаружи, – махнула рукой Овия. – Одна тетра.

И почему в Ционе никак не удавалось забыть про тетру?..

Я поглубже вдохнула, задержала дыхание и досчитала до десяти. Потом выдохнула и повторила. В Ционе считалось, что для душевного здоровья о крупных жизненных проблемах стоит думать не чаще раза в день, и я решила, что о тетре и о маме пока больше волноваться не буду.

Вообще-то я каждую церемонию – а эта была для меня девятой – задавалась вопросом: что там, за пределами Циона? Что там, в мире, захваченном тетрой? Простирается ли город за пределы стен или там пустоши, по которым смертоносный ветер гоняет сухие листья? Есть ли там вообще листья, деревья, цветы или все давным-давно не только высохло, но и перегнило, превратившись в новый слой почвы? А может, природа цветет, как и прежде, – да и что ей сделается, если тетра поражает только человеческий организм?

– И ни воды, ни электричества, ни теплых постелей, – продолжала, загибая пальцы, Овия.

Риина, не глядя на нее, буркнула:

– А тебе бы только постель потеплее.

Овия обернулась:

– Ну чего ты ледышка такая? Влюбись – хоть оттаешь немного.

Риина хмыкнула:

– Ага. Ты-то так и таешь. Скоро испаришься.

Я видела, как дрогнули у Овии ресницы и как изменилось что-то в ее лице, будто улыбаться ей стало труднее.

– Слушай, вот. – Овия запустила руку в карман платья. – Возьми. Носи с собой. Или положи под подушку. Очищенный, заряженный, все как положено. Парни перед тобой будут штабелями падать.

– Опять ты… Дура совсем? Не надо мне этих штучек.

Риина оттолкнула руку Овии. Блеснул гранью розовато-белый камешек. Я вздрогнула. Наблюдать за перепалкой подруг было забавно, но только до этого самого момента.

– Овия, – зашипела я, – убери сейчас же! Нашла место… Хочешь, чтобы нас всех троих?..

– А что? – Овия пожала плечами, неохотно сунув камешек обратно в карман. – Это же безделушки.

Для Овии это были безделушки, но не для Циона. К счастью, сами по себе камни в реестре запрещенных атрибутов не значились, но если начать разбираться – а если уж полиция начнет, то докопается и не до такого, – то касались они материи тонкой и очень для Циона неприятной.

Верить в Ционе полагалось только в Цион. А Овия верила в камешки. Какой штраф грозил за подвеску с «магической» силой, можно было только догадываться. Я до сих пор не понимала, откуда она их берет. Драгоценные камни больше не носили, а если и могла она где-то раздобыть старые имперские украшения, то… где? Да нигде. Но Овия все равно их откуда-то регулярно таскала.

– Это ты им будешь рассказывать. – Я указала взглядом на солдат. – Еще и с собой носишь!

Овия широко улыбнулась и выудила из-под воротника школьного платья цепочку:

– Еще и на себе ношу, ага.

На конце цепочки красовался такой же камешек, как и тот, что Овия предложила Риине, – маленький продолговатый осколок розового кварца. Я бы и названия этого не знала, если бы не Овия.

Я прикрыла камень ладонью, пока никто не увидел:

– Спрячь.

Терминал раздери, и как она не понимает?

– Просто безделушки, – подмигнула мне Овия.

Я сжала зубы. Овия не боялась: может, она верила в защиту своих «волшебных» камней, а может, ей недоставало мозгов. За такие мысли я тоже себя ругала, ведь Овия моя подруга, за встречи с ней мне идут баллы. Но ее увлечение могло стоить ей немало. И не только ей. А если уж дело дойдет до полиции… Неужели я не скажу им правду?

Овия все же спрятала подвеску под платье. Чтобы не думать о том, успел кто-то увидеть камни или нет, я отвернулась и стала следить за тем, как приговоренному вручают рюкзак «выживания».

Осужденных всегда снабжали набором вещей, призванных помочь за стенами Циона. Но никто не сомневался в том, что все эти спички, веревки, ножи и спальные принадлежности не спасут, а только оттянут неминуемую гибель. Можно ли вообще найти за пределами Циона дичь, топливо и убежище, никто не знал. Если и снаряжали в прошлом за стены экспедиции, то не возвращался никто. Рюкзак был просто символом, ритуальным атрибутом, и от одного его вида бежали по спине мурашки.

На мешковине рюкзака горел желтый ярлык – знак работы Второго швейного кружка. Эти девчонки, словно доказывая, что они вовсе не вторые, вечно лезли во все, что в Ционе касалось тряпок, – шили костюмы для театра, одежду на праздники, платья для выпускных вечеров, а теперь, выходит, сшили и рюкзак осужденного. Этого парня могли бы пристрелить тут же, на площади, а рюкзак положить ему в гроб – все было только подношением мертвому.

Я сглотнула. Иногда мне казалось, что церемонии исключения придуманы не только для того, чтобы воспитывать любовь к закону. Они отвлекали. Маскировали праздником смерть.

…Смерть от тетры.

Я зажмурилась. Мысли опять затягивало не туда.

…А что, если мама не выживет? Но она болела тетрой не впервые. Как и большинство, она успела перенести ее трижды еще до совершеннолетия. А потом еще раз до моего рождения. Это было естественно. Жить в Ционе и не подхватить тетру ни разу было странно – об этом она в последний месяц напоминала мне снова и снова. И все же ее пребывание в лазарете затянулось. Овия не раз совала мне простые кварцевые кристаллы («Для здоровья», – шептала она мне), но я, как и Риина, от камней отказывалась.

Даже работай они на самом деле – а это все, конечно, чушь, – я бы тоже их не взяла. Против тетры есть сыворотка с доказанной эффективностью. Но что, если в этот раз она не поможет?.. Я сжала руку в кулак так, чтобы ногти посильнее впились в ладонь. Нельзя больше об этом думать. Все, о чем мне полагалось сейчас думать, – это изгнание осужденного.

– Смотри.

Овия толкнула меня в бок. Но указывала она не на ворота.

– На что смотреть?

Овия машинально поглаживала воротничок платья, под которым пряталась цепочка. «Розовый кварц – для любви», – как-то объяснила она мне. О том, что и без кварца все парни вокруг сворачивали на нее головы, Овия и слышать не хотела.

– Не на что, а на кого. Да тихо ты! Не пялься так.

Я наконец его увидела – офицера, который смотрел на Овию. Высокий, статный и правда довольно красивый. Но взгляд у него был непонятный. Чего-то в нем не хватало – какой-то теплоты, что ли… Я поежилась:

– Ну… Не знаю, Овия.

Но глаза у нее уже затуманились. Она не сводила взгляда со своего офицера, он – с нее, и я отвернулась.

Овии исполнилось восемнадцать уже три месяца назад, и теперь она имела полное право заводить романы с кем угодно. Конечно, поощрялись романы долгие. Но надбавки за отношения с одним и тем же человеком были не такими уж большими, а Овии нравилось очаровывать. Вернее, так она обычно говорила. На самом деле она просто не умела удерживать рядом с собой парней дольше недели, так мне казалось.

– Начинается.

Риина сжала мою руку. Ткань ее перчаток была грубой, но я тут же пожала ее ладонь в ответ. Наверное, церемония и вправду взволновала Риину – жаль, что за дополнительную поддержку вроде такой не дают баллов сверху. Но на сердце вдруг стало тепло. Как странно. Я привыкла, что самое лучшее, что я получала от общения нас троих, – это баллы.

Ворота на том конце площади дрогнули и с грохотом пришли в движение. Осужденный прижимал свой рюкзак к груди, так и не закинув его за плечи. На его запястье не виднелось знакомой полоски комма: браслет у него конфисковали, когда удаляли из базы данных Циона его личное дело. Теперь этого парня не существовало даже в документах.

Что осужденный испытывал? Ужас? Облегчение? Если он преступник, то ненавидит Цион. Значит, выбирая между Ционом и смертью, он выбирает лучшее для себя… А может, за стеной Циона он все же не погибнет? За очередную бестолковую мысль я прикусила себе побольнее язык. Пусть этот парень надеется сам за себя. Мое дело – мои баллы. И я уж свою жизнь под откос не пущу.

По площади прокатились первые ноты гимна Циона. Усиленные динамиками и искаженные эхом звуки казались чужими. Потом мелодию оборвало, и зазвучал бесплотный голос диктора «М»:

– Граждане Циона! Поприветствуем друг друга на событии сколь печальном, столь и торжественном. Сегодня мы теряем названого брата и сына, который, к нашей печали, выбрал путь, несовместимый с идеалами нашей с вами общины…

Я слушала вполуха. Голоса этих дикторов синтезировали машины, и для разных событий выбирали разных. «М» звучал торжественно и угрожающе, еще был «Н» – его голос был выше и жизнерадостнее, и «О» – это был скорее женский голос, и использовали его для событий, которые касались женщин. Вероятно, в архиве Циона хранились и другие, но я знала только этих троих. «М» из них мне нравился меньше всех: от его темного, низкого тембра леденели пальцы. А может, так и было задумано? Нет, конечно, нет. Ционом управляет Сенат – он же, по сути, народ, а пугать самих себя нам незачем. Просто церемониям вроде сегодняшней требуется придать веса.

– Да давайте уже, – пробормотала Овия, пощипывая себя за рукав.

Она не сводила глаз с офицера, он – с нее, а толпа, которая их разделяла, для них двоих, кажется, вообще не существовала. Как быстро он на нее запал… С таким-то холодным взглядом, кажется, никто не может заинтересовать. Но Овия ведь такая красавица…

– Чего вы тянете? – заныла она. – Гоните его к черту, и все…

Я наступила Овии на ногу, и она охнула:

– Тесса!

Я сжала Овию за локоть и зашептала ей прямо в ухо:

– Смотри, с офицером своим такого не скажи. Он тебе не то что минус сто баллов выпишет… Может, даже под надзор поставит.

– Я опять сказала?.. Черт. В смысле не черт… Ох!

Овия прижала ладони к губам, оглядываясь, но людям в толпе до нее дела не было.

– Вот именно, – поморщилась я.

Если кристаллы были увлечением осознанным, то запрещенные словечки у Овии проскальзывали сами собой. Все из-за ее прабабки – та к концу жизни из дома не выходила и за языком следить перестала. Оштрафовать ее дома, конечно, не могли, да и на «излишества» она никакие баллы не копила. Сладкие фрукты поверх дневного рациона, платья из мягких тканей или развлечения – все это, как она говорила, «для молодых и безмозглых».

Овия утверждала, что ее прабабка и сама не особо понимала смысл религиозных терминов и крепких словечек: когда-то она слышала их от своей бабки, жившей еще во времена империи, и эти слова въелись в ее память крепко. Но, как ни странно, только слова и въелись. Как я ни расспрашивала Овию, что еще рассказывала об империи ее прабабка, она только пожимала плечами.

Теперь вместо прабабки ругалась сама Овия, но вовсе не в пику Циону и, уж конечно, не из-за пренебрежения к баллам. Овия просто впитала эти слова, сама того не заметив, а теперь они сыпались из нее, как зерно из дырявого мешка.

– Ломаный терминал… – пробормотала Овия неуверенно, как будто пытаясь запомнить новую фразу. – Ломаный терминал…

Ругательство из «ломаного терминала» было не самое емкое, но «черта» Овии точно следовало забыть. Риина тем временем придвинулась ко мне поближе, как будто искала у меня поддержки. Она смотрела на преступника перед воротами не отрываясь, и я чувствовала: чтобы и Риина не сболтнула какой-то опасной ерунды, нужно что-то сказать первой.

– Он выбрал свой путь, – сказала я. – Он сам виноват.

Риина не ответила. Конечно, он виноват. Не Цион же?

Динамики стихли, и мгновение тишины тут же сменилось грохотом бетонных ворот. От мысли, сколько они могут весить, если от движения механизма сотрясалась земля и дрожали сами высотки, у меня сдавило голову. Один из солдат толкнул осужденного в спину прикладом, и тот, споткнувшись, полетел к воротам. Слава Циону, он удержался на ногах, иначе выглядел бы совсем несчастным, но времени у него было мало. Он должен был уйти, или его расстреляют на месте: ворота держать открытыми могли не дольше нескольких секунд.

– Сейчас, – пробормотала Риина.

Осужденный сделал шаг, другой – он все еще прижимал рюкзак с желтой эмблемкой швейного кружка к груди – и оглянулся. Сквозь патлы обвел взглядом площадь, потом распрямился, отвернулся – и шагнул меж створок вон.

Мгновение, и ворота стали сползаться, а я снова ощутила вибрацию через подошвы туфель. Ничто за стенами Циона проглотило осужденного, и теперь на площади воцарилась тишина. Ни шепотка, ни шелеста, ни кашля, ни даже всхлипа ребенка. Все стояли, отбывая единогласную минуту молчания по ушедшему «названому брату и сыну». Потом толпа зашевелилась.

– Наконец-то! – Овия встряхнулась. – Разделались. Ну что, разбегаемся?

Она прикоснулась своим коммом к моему, чтобы отметить конец встречи, и счетчики баллов на наших экранах обновились. Встреча вышла короткой, но в учет шла каждая минута.

– Послушай, может, все же возьмешь?

Овия быстро наклонилась к Риине и попыталась всунуть Риине розовый камешек, но та спрятала руки за спиной.

– Иди уже. Смотри, еще соскочит твой воздыхатель.

– Куда он денется! – расцвела Овия.

Она мягко шлепнула своим коммом по комму Риины, чтобы отметить встречу, спрятала камень себе в карман и убежала. Риина только скривилась.

– Еще увидимся? – спросила она, повернувшись ко мне с какой-то надеждой.

Неужели церемония настолько ее взволновала?

– Наверное, – неопределенно отозвалась я. – Сейчас я в лазарет, а потом буду готовиться к экзаменам…

– А, точно. Экзамены… Да, нужно что-нибудь полистать.

Я осторожно улыбнулась. Риина колебалась, как будто хотела сказать еще что-то, но я переступила с ноги на ногу.

– Тебе же нужно в лазарет, – опомнилась Риина. – Иди скорее.

Я кивнула и протянула Риине комм. Она тихонько коснулась своим браслетом моего, и мы распрощались. Меня не отпускало ощущение, что Риина хотела от меня что-то еще, но встречу мы по счетчикам баллов отметили, а мне и правда нужно было идти.

Толпа на выходах с площади рассасывалась медленно. Нужно было еще приложить свой браслет к сканеру уличного терминала и получить баллы за посещение церемонии, и я покорно встроилась в очередь, которая змеилась в один из боковых переулков. Стены здесь были словно по чьему-то умыслу обклеены одними и теми же плакатами. Черные, согнутые силуэты бредут друг за другом, а на фоне – красно-бордовое, будто омытое кровью небо.

«Обнуление – последний рубеж перед исключением. Не стремитесь к нулю. Избегайте штрафов».

Меня передернуло. В жизни я ни одного обнуленного не видела: у всех, кого я знала, были хоть какие-то баллы. Законопослушный гражданин Циона со стабильной работой и крепкими социальными связями просто не может оказаться без баллов. Что вообще нужно сделать, чтобы слететь до нуля? Да и что с ними происходит, с этими обнуленными? В очередях за рационом рассказывали байки про непосильные исправительные работы, на которых ломают шеи вовсе не случайно, но я в эти россказни не верила. Если обнуленных и отправляли на исправительные работы, то какое же исправление в сломанной шее?

* * *

Я никому бы не призналась (меня бы за такую трусость оштрафовали), но лазарет меня пугал. Высокое массивное здание из темно-серого камня подавляло и само по себе, а если знать, что внутри содержится целое отделение больных тетрой, то хотелось обходить его за несколько кварталов.

За свои семнадцать с половиной лет я не подхватила тетру ни разу, и, хотя само по себе это было странным и почти чудесным, было это так ровно до поры до времени. Я знала: так не бывает. Тетра меня тоже когда-нибудь накроет. И теперь, вынужденная ходить в лазарет каждую неделю, я сглатывала ком в горле и боялась лишний раз вдохнуть, даже одетая в защитный костюм с ног до головы. Первый раз, говорят, болеют тяжелее всего. Хотя вот мама подхватила тетру уже вовсе не в первый…

Лазарет был одним из зданий, которые строили уже во времена Циона на месте домов, разрушенных бомбежками. Свинцово-серый, тяжелый, он так и бросался в глаза на фоне затейливо украшенных, стройных имперских высоток. Он казался куском бетона в шкатулке драгоценных камней – лишний, чужой, уродливый. Наверное, и в нем можно было рассмотреть свою суровую красоту. Мне присматриваться, правда, не хотелось, но если большинство граждан Циона проголосовали за такую архитектуру, то спорить было нечего. В конце концов, такие здания, скорее всего, строить было дешевле.

Внутри лазарет был бесцветный, скользкий от антисептика, и в нем даже воздух, казалось, скрипел от чистоты. У меня сразу запершило в горле – то ли от запаха стерильности, то ли от нехорошего предчувствия. Хотя с чего бы, ну правда?..

Я кивнула медсестре за стойкой и пронесла запястье с браслетом над сканером, чтобы системы меня идентифицировали.

– Здравствуйте. Я к маме.

Медсестра наклонилась над своим визором:

– Подождите минутку, пожалуйста… Идентификация никак не проходит. Вчера вы уже навещали пациентку?

– Вчера? Нет, вчера меня тут не было.

– Не было? Как странно. – Водя пальцем по экрану, медсестра нахмурилась. – Вчера отмечен визит члена семьи.

– Нет, это точно не я и не к моей маме. – Я сжала край стойки. – К ней никто, кроме меня, приходить не мог.

Конечно. Ведь наша семья – только я и мама… Тетра уже забрала отца, причем так давно, что я его даже не помнила. А после того как наша семья стала «неполной», нас с мамой мотали по тесным комнатушкам без ванных для тех, кто мог перебиться без излишеств. Мы жили бок о бок с разведенными женщинами (минус пять тысяч баллов за развод), одинокими мужчинами (взгляды у них были странные, и мама уводила меня в комнату побыстрее) и стариками (а вот их взгляды были совсем потухшие, и смотреть мне на них не хотелось). Конечно, после совершеннолетия я и сама должна была получить комнату в одном из подобных домов-общежитий, но одно дело – съехать от родителей и зажить самостоятельно лишь бы в каких условиях, и совсем другое – тесниться в таких конурах всю жизнь. А теперь болезнь, и без того сожравшая половину моей семьи, угрожала еще и маме.

Не подавится эта тетра, нет?

– Какой-то сбой. – Медсестра подняла взгляд от экрана и улыбнулась. – Прошу прощения. Что-то не так сегодня у меня с визором… Я вас отметила вручную. Больной получше. Проходите скорее.

Она протянула мне серебристый защитный костюм, аккуратно сложенный в стопку, и улыбнулась еще раз, как будто извинялась. Сердце у меня колотилось как бешеное. Сбой? Как странно. Но разве важно? Маме лучше…

Путаясь в штанинах, я принялась натягивать костюм в пустой раздевалке. Школьная юбка комкалась, никак не хотела укладываться в штанины ровно, и я запихала ее как попало… Все хорошо. Я зря тревожилась. Все обошлось. Маме лучше.

Дышать было сложно. Молния заела, зажевав защитный клапан, и я провозилась еще неизвестно сколько, пытаясь вытащить этот несчастный клапан, не порвав… Если маме лучше, я смогу сосредоточиться на экзаменах с чистой совестью. Они ждали меня на следующей неделе, все пять основных дисциплин: язык, математика, естествознание, история и этика. После них останутся только медицинский осмотр и собеседование, а потом финальный аккорд: Распределение. Мамина болезнь сильно отвлекла меня, и на последних занятиях я едва слушала. Но теперь я смогу взять себя в руки. Сосредоточусь и сдам свои экзамены блестяще. Ведь за каждую высшую отметку дают больше баллов, чем средний ционец зарабатывает за месяц. Путевка во взрослую жизнь – вот что это такое.

Под потолком в углу раздевалки мигала одна из ламп, а в раковине за ширмой капал кран. Я сделала себе мысленную пометку кинуть жалобу на эти неисправности в уличный терминал. Посетители в отделение для больных тетрой приходили редко, и поэтому, наверное, непорядок с лампой и краном заметить было некому. Даже члены семей появлялись здесь нечасто, ведь можно было связаться с пациентом через браслеты-коммы, а чтобы снизить риски распространения тетры, за каждый личный визит снимали по сто баллов. Такую сумму, да еще и несколько раз за болезнь родственника, позволить себе могли немногие.

Честно говоря, когда мама заболела, я надеялась, что ее выпишут быстро. Тогда я могла бы к ней вообще не ходить. Шутка ли – трястись от страха подхватить тетру и платить за это по сотне баллов! Но болезнь затянулась, а когда я приходила, мама так расцветала, что у меня ныло сердце. Ну кто придумал эти дурацкие правила выбирать между баллами и семьей?

– Нечего тебе тут делать, – отрезала мама, когда я пришла к ней в первый раз. – Раз в неделю – и хватит.

Тогда она еще могла сидеть на постели. Еще не слишком бледная, глаза не запавшие, выглядела она тогда неплохо, но сил у нее было уже мало. Дома она по утрам вставала раньше, чтобы привести себя в порядок – уложить светлые вьющиеся волосы в прическу, легко накраситься и починить одежду, если вдруг с кофты отрывалась пуговица или на воротничке платья обнаруживалась зацепка. В волосах у мамы уже пробивалась седина, но ей нравилось выглядеть хорошо. По мере сил. Но с тетрой у нее сил больше не было – я поняла это, когда увидела ее волосы, заплетенные в косу. «Усталая прическа» – вот как называла косу мама. Прическа для дней, когда не хочется вставать с постели… К счастью, таких дней выпадало мало. Но в лазарете вид этой косы у мамы на плече меня поразил.

– Давай я и завтра приду? – спросила я тогда осторожно.

Даже сама тетра меня не пугала так, как эта мамина «усталая» коса здесь, в лазарете.

– Ну вот еще. – Мама улыбнулась. – Мы же с тобой договорились. Жду тебя не раньше чем через неделю.

И я кивнула. Ну конечно, зачем паниковать. Все будет хорошо. Маме же тоже важно мое будущее. Если я не наберу десять тысяч баллов до Распределения, я упущу свой шанс. А десять тысяч до Распределения – это не просто почетная цифра, это рубеж, за которым возможность выбора. Не покорно согласиться на то место, куда меня распределят по результатам экзаменов, собеседования и медицинского осмотра, а выбрать. Всего из двух-трех вариантов – не терминал весть что, но по сравнению с единственным и это много. Ну а дальше я могла потратить свои накопленные тысячи как хочу. И вот здесь я мечтала совсем осторожно. Строго про себя, и никому ни словечка, даже шепотом.

«Неполной» семье полагалась комнатка без ванной – и только. Получить что-то получше могла только женатая пара или семья из троих. Но можно было и доплатить. Тысяча баллов в месяц – и можно было притвориться, что моя семья совсем не неполноценная. Конечно, такая сумма при обычных условиях была неподъемной. Но я же скопила…

Десять месяцев – почти год – в комнате с собственной ванной. В жилье, которое полагалось бы семье из трех человек без всяких доплат. Или…

…Или всего один месяц, но в квартире, о которой даже мечтать больно. Изображения небесных апартаментов я видела на уличных плакатах – просторные комнаты, ковры, шелковые подушки и окна во всю стену. Такое жилье могли позволить себе члены Сената, и плакаты так и кричали: работай на благо Циона – и сможешь жить как они. Представить себе, что я тоже могу поселиться в такой роскоши, пусть и всего на месяц за грабительские десять тысяч баллов доплаты, было и жутко, и головокружительно.

Конечно, маме я о своих планах не рассказывала. Она думала, что я потрачу баллы на платья или туфли на каблуке, на кино или шоколад. Про комнаты она бы мне и думать не позволила. Она считала, что это мать должна беспокоиться о таких «глобальных» и «неразвлекательных» вещах. Но мама со своей средней зарплатой откладывать ничего не могла, а кожаные туфли развлекли бы меня куда меньше, чем ванная без очереди и хоть на три часа кряду – с пеной или солью, да еще и без осуждающих взглядов раздраженных соседок. Потому я и согласилась приходить всего раз в неделю. В конце концов, я копила не только ради себя, но и для всей нашей семьи, а для нее я хотела лучшего.

Шурша защитным костюмом, я шла по коридору тетра-отделения и отсчитывала двери палат. В круглые окошки видны были букеты на тумбочках больных – от простеньких махровых гвоздичек до прихотливых орхидей, которые заказывали из дальних оранжерей, и то только по хорошему знакомству – так мне рассказывала мама. А мне казалось странным выбрасывать такие баллы на то, что так быстро завянет. Но теперь, к счастью, цветы больше носить будет не нужно.

Я миновала восьмую дверь (в окошке показались белые розы), седьмую (охапка ноготков), шестую (лилии) и остановилась у пятой. Тюльпаны, которые я принесла в прошлый раз, я на тумбочке почему-то не увидела – и очень странно, потому что бутоны я тогда взяла свежие, тугие, как кулачки.

Я перевела дух. Надо будет не забыть спросить, когда маму выпишут. Скорее бы. Надоело сюда ходить и потеть в этих защитных костюмах. Я взялась за ручку, повернула и толкнула дверь. Плексигласовая маска покрылась испариной: фильтр не справлялся. Дышала я быстро.

Воздух в палате был даже не прохладный, а ледяной. Я ощутила это даже сквозь защитный костюм: пластик прилепился к спине мокрой тряпкой, и меня забила дрожь. Палата была пуста.

– Мама?

Грудь сдавило. Я обернулась – держатель с историей болезни, прикрепленный у двери, был пуст. Я взглянула обратно на койку. Она была не застелена: матрас смотрел в потолок слепыми глазами-пуговицами. Тумбочка тоже стояла чистая: ни тюльпанов, которые я принесла три дня назад, ни пузатой вазы.

Я отступила и выглянула в коридор. На двери висела табличка с номером «5». Значит, не перепутала. И тут я выдохнула. Ну конечно! Маму перевели. Ей стало лучше, и ее перевели. Сердце колотилось так, что я еле дышала. Ну перепугалась…

Маму перевели, потому что тетра в ее организме уже, наверное, не обнаруживается. Мама теперь незаразная. Значит, она в отделении общей терапии. Я вышла, притворила за собой дверь пятой палаты, а потом остановилась. Разве переводят незаразных в другое отделение? К тому же оно в другом корпусе. Да и зачем бы мне тогда выдали защитный костюм? Сердце тяжко ухало в груди.

Чтобы возвратиться к стойке регистрации, мне пришлось пройти через другую раздевалку, для выходящих. Здесь лампа горела без перебоев и кран в углу не капал. Но когда я выбрасывала защитный костюм в отверстие приемника, эта комната показалась мне самым жутким местом во всем Ционе.

Когда я вернулась к стойке, медсестра взглянула на меня с недоумением.

– Где моя мама? Пятая палата. Линна ла’Дор.

– Ла’Дор? – переспросила медсестра, моргнув. – Ла’Дор, ла’Дор…

Я уже хотела выпалить, что совершенно ни к чему повторять мамино имя – от этого она точно быстрее в списках не появится, – но медсестра привстала мне навстречу, не отрывая взгляда от экрана своего визора:

– Прошу прощения. Боюсь, с этим сбоем произошла ошибка…

Ошибка?

– …Ваш браслет почему-то не читался, и я отметила вас вручную. Вернее, похоже, не вас. Вы же…

– Тесса ла’Дор.

– Ла’Дор, – снова повторила медсестра.

Я смотрела, как подрагивают ее пальцы, занесенные над экраном визора за стойкой, пухлые и мягкие. Кольцо, единственное украшение, которое, видно, разрешали на службе в лазарете, сидело на ее безымянном пальце, туго врезаясь в плоть.

– Понимаете… – пробормотала медсестра, двигая туда-сюда строки таблицы на экране.

Кажется, у нее было мучительно мало опыта в таких ситуациях.

– …В тетра-отделении у нас были всего две женщины-больные. Ваше имя не высветилось, сканер не сработал… А поскольку вы сказали, что вчера к пациентке не приходили, я решила, что вам нужна Тара ла’Шин из шестнадцатой палаты…

Защитный костюм я сняла, а липкое ощущение пластика на коже так и осталось. Мое тело как будто не могло дышать.

– …Очень жаль, что я вынуждена вам сообщить это вот так, – доносился до меня голос медсестры. – Вы совсем немного опоздали. Сегодня днем… Оповещение на коммы членам семьи приходит сразу. Но этот сбой… Вы же ничего не получали, верно?

Я машинально вскинула запястье с коммом. Строка уведомлений на его экране была пуста.

– …Хотела бы вас обнадежить, но увы… Все этот сбой…

На курсе техники и технологии нам объясняли, что коммы и сканеры для браслетов настолько просты, что работают безошибочно. Что сбоев в их работе быть не может, потому что от них зависит вся балльная система, а это основа Циона. Сложно представить себе, что случилось бы с Ционом, начнись в нем технические неполадки. А здесь раз – и ошибка?

Правда, курс техники и технологий был короткий и экзаменов по нему не сдавали. Разбираться я в коммах и визорах после его прохождения не стала и теперь вполне могла чего-то недопонимать. И все же… Сбой?

Слова медсестры долетали до меня обрывками. Значит, сегодня моей маме стало хуже, а потом… потом ее палату освободили и от нее самой, и от ее постельного белья, и от карты с историей болезни, и от моих тюльпанов, свежих и полных жизни. А я в это время смотрела церемонию исключения и мечтала о том, как наберу десять тысяч баллов и мы с мамой заживем в новой просторной комнате, как полноценная семья.

– Мне жаль.

Я смотрела на медсестру и понимала: единственное, о чем она жалеет, так это о том, как трудно ей сейчас все это разъяснять. Как просто было бы, не перепутай она все еще полчаса назад. Спроси она сразу фамилию и не строй догадки по данным из журнала посещений.

Не помню точно, что я делала дальше. Кажется, бросилась обратно в отделение, чтобы убедиться, что мамина палата и вправду пуста, но меня схватили под локти и долго держали – наверное, это были санитары, их светло-синяя форма плясала у меня перед глазами пятнами. В тетра-отделение нельзя без защитного костюма. И комм, нужно приложить комм, чтобы сняли сто баллов! Но я не хотела прикладывать комм. Не хотела надевать костюм. Я просто хотела еще раз взглянуть на пятую палату.

Медсестра все подсовывала мне какие-то бумаги, и я никак не могла понять зачем. Потом только я увидела листок с печатью лазарета – подтверждение смерти пациента, слышала, как билась в ушах кровь, а медсестра спрашивала про моих родных.

Я мотала головой.

Глава 2. Сбой

НА ТО, ЧТОБЫ СОБРАТЬ ВЕЩИ, мне дали двадцать четыре часа. Через сутки за мной придут из опеки и переправят меня в приют, ведь жить одна, без присмотра уполномоченных взрослых, я права не имею – так мне сказали. Какая разница, думала я, между мной семнадцати с половиной лет и восемнадцати?..

По потолку двигались полосы уличных огней – слева направо. Слева направо. То медленно, то быстро. То быстро, то медленно. Я никогда не замечала, какой странный у нас с мамой в комнате потолок. Вот имперский лепной узор идет по карнизу, а вот вдруг обрывается, врезавшись в стену. Словно комната – это хлеб, а одна из стен – утопленный в него нож. Вряд ли комнату так украсили сначала, еще во времена империи. Эта стена, конечно, новая, времен Циона. Недаром меня всегда удивляло, какая она тонкая и как хорошо слышно наших соседей – мальчонку с шумным суровым отцом. Скорее всего, это помещение и комнатой раньше не было, а целым залом – соседские два окна плюс наши с мамой…

Базовые потребности в Ционе удовлетворяли рационально. За символические три балла в день каждому полагалось по три ежедневных рациона. Дома готовить было негде, да и ни к чему: сбалансированными порциями весь город снабжали общественные кухни. Жилье тоже давали за символическую плату – какие-то сто баллов в месяц, но так, чтобы, спаси терминал, ни один квадратный метр не оказался лишним. Семье в два человека ни к чему целый зал.

Я вздохнула и уткнулась щекой в подушку. Она пахла мамиными духами: придя домой, я капнула себе на ключицы из сиреневого флакона, который мама держала на комоде. Зачем? Чтобы стало еще хуже?

Застонав, я перевернулась на спину. Снова уперлась взглядом в полосатый потолок, в обрезанный лишней стеной карниз, в темное окно. Наша с мамой комната располагалась на девятнадцатом этаже, но сюда все же долетал рассеянный свет фонарей и транспорта. Нас с мамой переселяли трижды, и это жилье мне нравилось больше всех.

Авеню ли’Фош – вот как звалась эта улица, и в этом названии, кажется, было больше имперской позолоты, чем во всех здешних зданиях. Еще бы! Ционский Сенат не тронул только фасады: слишком много сложностей. А вот деревянные панели, золоченые двери лифтов и люстры перекрасили в серый. О том, как все выглядело раньше, можно было догадываться, только расковыряв краску ногтем. Не то чтобы я такое делала… Только разок. Из интереса. Потом я, конечно, мысленно себя отругала – и за любопытство, и за порчу имущества.

Я вскочила с постели, сбросив жаркое одеяло на пол, и принялась мерить комнату шагами. Куда я ни бросала взгляд, везде утыкалась в мамины вещи. Тюбик помады на комоде («Зачем мне помада в лазарете?»), недочитанный журнал о гидропонике («Не буду еще и работу с собой брать. Хоть отдохну пару дней»), кофточка с крупными пуговицами, перекинутая через спинку стула («Ты носи ее пока. Она и теплая, и красивая – все сразу»). Мамин голос звучал в голове, как запись. «Все сразу» – мама это любила. Чтобы и практично, и симпатично.

Сглотнув комок в горле, я тронула экран комма и вызвала голографическую клавиатуру, чтобы набрать номер Овии. Иногда я жалела, что у меня нет сестры – вот и сейчас я была бы не одна. Но в Ционе в одну семью выдавали разрешение только на одного ребенка.

Овия не отвечала долго, а потом вызов оборвался, и вместо него по экрану побежало сообщение: «Прости, очень-очень занята. Обязательно тебе перезвоню позже!» Ну конечно, Овия «занята» с тем офицером.

Когда я набирала номер Риины, слезы уже текли по щекам сами собой. Я даже не поняла, что плачу, пока не зазвучал знакомый голос:

– Тесса?

Приехала она быстро. Наверное, вывалила целую кучу баллов за такси – в ночи она ни на чем другом ко мне бы и не добралась. Не говоря ни слова, она уложила меня обратно в постель, легла рядом и, обняв меня, укутанную в одеяло, пролежала так со мной, пока за окном не начало рассветать, а меня вдруг уколола мысль: мы ведь не отметили встречу на коммах… Потом я сразу провалилась в сон.

* * *

Утром Риина нашла меня в женской ванной. Я приняла душ, экономно отмерив по счетчику воды полминуты, а потом так и осталась стоять в кабинке, тупо смотря на обклеенную бурой плиткой стену.

– Простудишься же. – Риина накинула мне на плечи полотенце и вытянула из душевой кабинки.

С соседками по этажу я обычно стеснялась своей наготы – старалась справиться с банными процедурами раньше, чем набегут другие, а если не успевала, то старательно отводила глаза. Женщины постарше надо мной посмеивались. «Чего стесняться? У всех все одинаковое!» – говорили они. Я так не думала: двух одинаковых тел я не видела даже у женщин одной комплекции. Но сегодня мне было все равно.

– Ну и ладно.

– Ничего не ладно. Ты посмотри на себя.

Я глянула в зеркало. Там отражалось окно – по низу оно было забрано матовым стеклом, а по верху открывало вид на шпили высоток – и я, мокрая, растрепанная, с синюшной кожей, покрытой мурашками.

– Горячей воды, что ли, не было?

– Я ставлю минимум.

– Всегда?

– Ага.

– И что, стоит оно того?

Я пожала плечами:

– Гигиена – базовая потребность. Не удовольствие.

На это Риина ничего не сказала. Я все стояла, укрытая полотенцем, и Риина принялась растирать мне спину.

– Ну? Надо вытереться. Или сама не справишься?

Я пожала плечами. Сейчас мне было все равно: я чувствовала себя тряпичной куклой, с которой могли делать что угодно.

– Давай-ка одевайся.

Риина подтолкнула меня к стулу у окна, на котором я оставила стопку одежды. Я оглянулась на душ, из которого только что вышла. Если бы не баллы, я включила бы ледяную воду и стояла бы под ней еще часа полтора. В этом была бы грубая, понятная телу физика, и сейчас мне хотелось именно такого. Не думать, не чувствовать ничего внутри, не мочить подушку слезами.

– Давай так: будешь говорить мне, что брать, а я буду складывать.

Мы вернулись в комнату, и Риина встала над чемоданом, который я еще вчера вытянула из-под своей кровати, распахнула и бросила открытым.

Я махнула рукой:

– Ничего не возьму. Пусть новые жильцы забирают.

– Ну вот еще.

Риина стала ходить по комнате и собирать вещи. Потрепанные учебники, пара тетрадей, пижама, туфли на плоской подошве…

– Лучше бы они дали мне у тебя пожить. Или у Овии.

Обеим уже исполнилось восемнадцать, обеим уже дали по комнате. По крошечной коробочке, куда втиснется один человек с таким вот чемоданом, но я бы уместилась где угодно, лишь бы не ехать в приют.

– Сама знаешь, нельзя.

– А я вот против. Пойду напишу в терминал предложение…

– Да успокойся ты с этими терминалами.

Я глянула на Риину. Обычно она молчала и уж тем более не спорила. Максимум, который могла себе позволить Риина, – морщиться или отворачиваться.

– А ты разве не веришь в терминалы?

Сенат утверждал, что сила Циона – в его людях, что всего сверху не увидеть, и пожелания, жалобы и предложения, которые ежедневно подают через терминалы, помогают управлять городом лучше, чем что-либо.

Риина ходила по комнате, даже не оборачиваясь.

– Эти терминалы – полная туфта.

Я фыркнула:

– Они работают, Риина. А как, по-твоему, вообще тогда Цион узнает о наших нуждах? Ведь Цион – это мы сами! А если мы не можем говорить…

– Ты правда думаешь, что все эти писульки кто-то читает?

Риина распахнула платяной шкаф и принялась перебирать одежду.

– А почему бы и не читать? – Я развела руками. – В Сенате полно народу. Думаешь, там некому заняться чтением этих, как ты говоришь, «писулек»? Сама вспомни: на прошлой неделе отремонтировали асфальт на ла’Триде, месяц назад открыли балетный класс на площади ли’Гор… А школьная форма? Жаловались же на юбки, теперь и брюки разрешили. И все это – из терминалов.

– Это всего три жалобы. А сколько их каждый день сыпется, как ты думаешь?

– Много, наверное.

– Ну вот.

– А что «вот»? А вознаграждения? Сто баллов за предложение, которое утвердят в Сенате?

– А ты когда-нибудь их получала? Ты ведь строчишь эти предложения одно за другим.

Я не ответила. Риина была права: я и сама не считала, сколько запросов я подала за свою жизнь через терминалы.

– Может, предложения у меня банальные.

– Не знаю.

– К чему ты, Риина?

– Неважно.

– Нет уж, говори.

Риина помедлила, а потом все же тихо заговорила:

– Ты никогда не получала крупных штрафов. У тебя не списывали баллы по ошибке. У тебя в семье никого не исключали.

Я почувствовала, как раздуваются у меня ноздри.

– Я за собой слежу. Я только и делаю, что слежу за собой, чтобы не получать штрафов, и пашу, чтобы получать эти… терминаловы баллы. И если бы у меня что-то списали по ошибке, я бы все пороги в министерстве подсчетов оббила. И ты серьезно…

Я осеклась. Риина не ходила на церемонии исключения. Вот в чем дело.

– У тебя кого-то исключили, да?

Риина ответила не сразу:

– Отца.

– Отца… – эхом повторила я.

Что хуже – умереть от тетры в лазарете или быть изгнанным за стены и скончаться от нее уже там?

– Это было давно. Восемь лет назад.

– Но за что?

– Ты же сама сказала: причин не объявляют.

– Но ты же его дочь… Тебе и маме – вам-то должны были сообщить!

– И семье тоже ничего не объясняют.

– Не может быть.

Риина на меня покосилась:

– Может, Тесса, может. Это тебе повезло, ты встроилась в систему, и она гладит тебя по головке. Но так не у всех.

Слова сочувствия застряли в горле. К щекам у меня так и прилила горячая кровь.

– «Повезло»? Мне повезло?

– Я имела в виду…

Риина прикрыла глаза:

– Твоя мама… Я… Прости.

– Ага, мама. А еще отец. Тоже тетра. Вот уж повезло, а?

Я сжала зубы. Риина не могла знать про моего отца, как я не знала о ее семье. Но внутри меня все равно так и полыхнуло. Повезло…

Повезло мне всю жизнь глазеть на чужие обвисшие груди в душевых. Повезло, что мама умела штопать, а не сдавала нашу старую одежду в переработку, чтобы тратиться потом на новое. Повезло, что я лезла в каждую дырку, где давали баллы, только бы у мамы не просить на новые туфли. Ах да, еще повезло, что про результаты своего Распределения я маме уже не расскажу.

– Тесса, я… – пробормотала Риина.

Я мотнула головой. Ни мама, ни отец тут были ни при чем. Риина была права: я встроилась в систему Циона, как идеально подходящий фрагмент в мозаику. Но перед кем, кроме себя, мне теперь этим хвастаться?

Мне хотелось пнуть что есть дури чемодан на полу, глупо и уродливо раззявивший пасть в ожидании моих юбок и блузок.

– Тесса…

Риина оставила платяной шкаф распахнутым и подошла ко мне. Она сжала мою руку, и я в который раз тупо подумала о том, как это, наверное, Риине неудобно – всегда и везде ходить в этих ее перчатках.

Она так и стояла рядом со мной, неловко взяв мою руку в свою, а я вдруг поняла, что снова плачу.

– Она перепутала. Медсестра. Представляешь? – забормотала я, чувствуя, как злость внутри сдувается в бессильное отчаяние. – Перепутала меня… Говорила, что я уже приходила к маме вчера вечером… А это была не я… Или это вообще не к ней? Она сказала, это был какой-то сбой…

Не знаю, зачем я стала все это говорить. Просто не могла удержать в себе: слова сами рвались наружу. Наверное, я ждала, что найду сочувствие, но Риина почему-то вдруг спросила:

– К твоей маме кто-то приходил?

Я смахнула слезы. Нужно было взять себя в руки, в конце-то концов. Все верно: мне не нужно сочувствие Риины. Она мне не сестра.

– Да нет же, не к ней.

– Но ты же сама…

– У них там все перемешалось. И регистрация визитов тоже.

– Но если к ней вчера кто-то приходил… Неизвестно кто… А потом твоя мама…

Я заморгала. Нет, я ждала совсем не такого.

– Ты о чем?

– Кто-то приходил к твоей маме вчера вечером. А сегодня ей стало хуже…

– Да я же говорю: у них все перепуталось. Не мог к моей маме никто приходить. В системе было отмечено: член семьи. Единственная ее семья – это я.

– Но…

– Риина, я не понимаю, – вскинулась я. – Ты хочешь сказать, что моя мама… умерла из-за кого-то? Кто-то вчера пришел и… не знаю… отключил ее от капельниц? Или, может, впрыснул что-то в ее лекарства? Ты об этом?

Риина чуть отступила:

– Тесса, я не…

– Откуда это? С чего ты вообще такое взяла?

– Тесса, я не говорю, что твою маму… кто-то убил.

Я вспыхнула:

– Ну конечно!

– Я просто говорю, что это странно. Что к ней кто-то приходил, а потом…

– Да никто к ней не приходил! У них там тот еще бардак, и мне даже уведомление о ее… о ее…

Слова встали в горле комом. Глаза в который раз наполнились слезами. Я помотала головой:

– Это бред. Полный бред. Если к ней кто-то и приходил, то уж точно не для того, чтобы навредить.

– Но ты подумай… – мягко продолжала Риина.

Я выпрямилась:

– Зачем ты мне все это сейчас говоришь? Зачем такие предположения?

Риина нехотя кивнула:

– Хорошо, ты права. Сейчас не время. Давай потом, хорошо?

– А потом зачем? Потом о чем? – воскликнула я.

Риина смотрела на меня не моргая, а потом снова заговорила:

– Понимаешь, это странно. Смотри сама. Сейчас не сезон тетры, больных можно по пальцам одной руки пересчитать.

– Двух рук, – машинально поправила я, вспомнив занятые палаты в лазарете.

– Ну двух, – согласилась Риина. – Но ты же понимаешь, что при эпидемии все места забиты под завязку?

Я молчала.

– Дальше. Твою маму понизили. Ты же сама рассказывала… Из оранжерей в подземные огороды…

Еще пару месяцев назад в школе, когда нас еще не отправили на подготовку к выпускным экзаменам, я и правда жаловалась Овии с Рииной на то, что мою маму перевели из цветущих, ароматных оранжерей в подземные гидропонные теплицы (да еще и платили там не семьсот баллов в месяц, а пятьсот). Овия тогда крепко меня обняла, за что я была ей очень благодарна, а Риина вообще ничего не сказала. Но она, выходит, все прекрасно запомнила.

– В гидропоны, – машинально поправила я.

– Все одно. Ее понизили. Из-за возраста, да?

– Она проработала в оранжереях тридцать лет.

– Ну вот… Посчитали, что уже не справляется… Но ты сама подумай: лучше там, под землей, пожилому человеку?

Я не ответила.

– Может, там работа легче? – предположила Риина.

– Работы там было меньше, – неуверенно отозвалась я.

– Или она была просто дешевле. Платили ей совсем не так, ты тоже говорила.

– Говорила…

– Ну вот. А тут твоя мама долго болела…

– Риина, какого терминала, а? – оборвала я.

Тетрой болели всегда – и при эпидемиях, и без них. Не повезти могло любому. Маму понизили, но это и правда из-за возраста, а уж выбирать работу в Ционе без особых привилегий не приходилось. А остальное… Ну кому нужно «добивать» ее в лазарете лишь потому, что она уже не так молода и сил Циону может отдавать все меньше? Теория заговора, достойная антиутопии.

– Риина, – повторила я и перевела дух. От негодования меня так и лихорадило. – Ты злишься на Цион из-за своего отца. И я бы тоже злилась. Я бы, наверное, просадила все баллы, мне было бы вообще на все плевать. Но у тебя это уже не злость, не обида. Это уже другое. Это паранойя. Тебе так не кажется?

– Тесса… – Риина протянула ко мне руки.

– Нет. – Я отстранилась. – Я серьезно. Тебе, может, и голоса слышатся? Или что там еще бывает? – Я опустила взгляд на ее протянутые руки. – Зачем тебе перчатки, а? От чего ты прячешь свои руки? Тоже какая-нибудь мания? Боишься бактерий? Боишься тетру с поручня подхватить?

Риина замерла. Голос ее зазвучал тихо:

– Ты сейчас не в себе, Тесса. Ты готова кидаться на всех и вся. Но отталкивать меня не нужно. Я на твоей стороне.

– На моей? И поэтому ты рассказываешь мне все эти вещи? Чтобы я тоже позлилась на Цион? Этого ты добиваешься?

Я шагнула к шкафу. От предположения, что в понятную, расчерченную на клеточки правил повседневность могла закрасться ошибка, горло сдавило. Риина была права в одном: я хорошо играла по правилам Циона. Я знала, что делать так, чтобы Цион меня вознаграждал, и знала, как избегать штрафов. Иначе на моем счету не значилось бы больше девяти тысяч баллов, накопленных еще до Распределения. И я любила эту понятную, подконтрольную мне жизнь всем сердцем.

– Мне нужно собраться, – бросила я. – Нужно подумать, какая одежда мне нужна, а какую можно сдать на переработку. За это же хоть сколько-то баллов дадут, нельзя здесь ничего оставлять.

Я принялась стягивать блузки с вешалок и швырять их в чемодан. Мне точно понадобятся как минимум три белые: их нужно часто стирать, одной тут не обойдешься. И выходное платье, конечно: темно-синее и сидит хорошо, и смотрится прекрасно. «Все сразу», как говорила мама.

– Тесса, послушай. – Риина подошла сзади и тронула меня за плечо. – Я правда не хочу, чтобы мы рассорились. И я вовсе не хотела сделать тебе больно. Прости. Я понимаю, как это все звучит. Не стоило об этом всем говорить…

– Конечно, не стоило! Это чушь какая-то.

– Хорошо, пусть будет так. Возможно, я и правда притянула что-то за уши.

Риина отошла, сгребла со стола мои учебники и принялась складывать их в чемодан.

– Вот именно.

Я скинула белье с полки прямо на пол и тупо смотрела на груду тряпок, не зная, за что браться. Бело-бурые пятна тканей плясали перед глазами.

Маму не могли отключить от капельниц. Не могли ее списать, как отработавшую железку. Цион так поступить не мог. Ведь Цион строили на благо людей. Для защиты от тетры. И – конечно! – чтобы была на свете справедливость. Риина и правда не в порядке. Ей давно уже следовало сходить к врачу – теперь я в этом убедилась окончательно. Эта ее маниакально аккуратная одежда, странные эти перчатки, привычка молчать и держаться подальше от людей…

Только когда я опустилась на колени, чтобы разобрать чулки (две пары шитых-перешитых сдать на переработку, а одну пару новых взять с собой), в моей голове мелькнула предательская мысль: сбой в лазарете был и правда какой-то странный.

Глава 3. Рюкзак осужденного

Я МОРГНУЛА, И СЕРЫЙ РЮКЗАК исчез в толпе. Это был непримечательный и довольно обычный серый рюкзак, только вот на лицевом кармане из него торчали желтые нитки – ровно там, где раньше красовался желтый ярлычок Второго швейного кружка. Наверное, показалось…

Одежду в Ционе обычно шили из серой или неокрашенной бурой ткани. На синтетические красители тратиться целесообразным не считали, а если и попадалась в толпе одежда «интересных» цветов, то было сразу понятно: ее добыли особо. Накопили органических красителей – ягоды, свеклу или капусту – или заказали окраску у какого-нибудь умельца, и тоже не за пару баллов, конечно. Так что в основном вокруг царил серый.

Швейным кружкам немного красителя все-таки выделяли – как знак одобрения Ционом. Но было его так мало, что тратили его обычно на ярлычки – проставляли свой «знак качества». Хотя и прикрепляли их обычно, конечно, изнутри. Это на «жертвенном» рюкзаке девушки, видно, хотели отличиться. Был в ярлычке, пришитом поверху эмблемой, какой-то извращенный символизм: работницы из Циона настолько усердны и самоотверженны, что готовы трудиться даже ради тех, кто Цион отверг. Были ли те желтые нитки, которые привиделись мне на рюкзаке, нитками из-под отпоротого ярлычка?

Проталкиваясь меж прохожих по улице, я вздохнула. Голова была мутной с тех пор, как я вышла из приюта. Сам приют, как я и ожидала, оказался одним из приземистых массивных зданий, которые отстроили на месте снесенных развалин. Он размещался на окраине, и окна спален смотрели прямиком в городскую стену. Поскольку здание даже крышей не доходило до ее верхушки, такое близкое соседство не возбранялось. Окна приюта и стену разделял похожий на выбритую макушку газон, и свет в спальни, конечно, проникал. Но вид на бетон был удручающий, и после синего неба, которое встречало меня каждое утро на девятнадцатом этаже имперской высотки, перемена была разительной.

Ко мне приставили длинную, сухощавую девушку по имени Сора. На вид ей было немногим больше восемнадцати, она помогала новичкам и должна была проследить за тем, как я обустроюсь. Сора провела меня по пустым гулким коридорам – серые отштукатуренные стены, серый бетонный пол – и показала комнаты отдыха. Диванчики с жесткими спинками, шкафы с бестолковым ассорти книг, которые, наверное, жертвовал весь Цион, крепкие и явно нетронутые коробки с настольными играми – кажется, развлечениями в приюте не увлекались, а может, игры просто боялись затрепать. Потом Сора показала мне спальни:

– Дальше можешь делать что хочешь. Но в девять – комендантский час. Двери закроют до утра.

На этом Сора ушла, бросив напоследок:

– Возиться с тобой не буду.

Наверное, при других обстоятельствах я побежала бы знакомиться с другими девушками. Может, разговорила бы стайку девиц, которые жались в углу спальни номер шесть, или присела бы к парням в учебной комнате – я видела их спины, склоненные над домашними заданиями, когда проходила по одному из коридоров. За быструю адаптацию на новом месте не могли не поощрять.

Но сейчас мне не хотелось думать о том, как близко я к заветным десяти тысячам. Если бы можно было за баллы избавиться от необходимости ночевать в приюте! Жить в общей спальне с толпой девчонок? А я-то думала, комната в общежитии – теснота несусветная.

Я распахнула чемодан, вяло поперебирала вещи и выложила на прикроватную тумбочку пару учебников и жестянку с кремом для рук. Оглянувшись, я не нашла ни платяного шкафа, ни комода, так что оставила всю одежду как была, в чемодане, и испытала почти что облегчение. Возиться с тряпками безумно не хотелось. Потом я сверилась с коммом – до девяти еще оставалось два часа, нужно было придумать, на что их убить, – и взгляд скользнул под циферблат, к строке со счетчиком баллов.

Когда я смотрела на эту строку в последний раз, на ней значилось: «9154». Сто сняли за вчерашнее посещение лазарета, и еще один ушел на утренний душ, а про еду я сегодня вообще не вспоминала – кусок в горло не лез, так что я ожидала увидеть «9053». Но теперь на экране высветилось «8543».

Восемь тысяч? Куда ушло целых пятьсот десять баллов?

Задвинув чемодан под койку, я присела на ее край и вызвала историю транзакций. Экран мигнул, выплевывая расширенную голографическую выписку. В последней строке значилось: «– 510 б.: ритуальные услуги».

Я сидела на незастеленной койке, и пружины матраса впивались мне через ткань в ягодицы. Сидеть было неудобно, но я не шевелилась. Только теперь наверху экрана я заметила мигающее уведомление: «Церемония прощания состоится…» Открывать не хотелось. Как будто это сообщение поставило бы точку: да, все правда, тетра забрала маму и я ее больше не увижу.

Незаметно рядом со мной присела девушка. Она была рыжая, как Овия, но медью у нее отливали не только волосы: лицо у нее было так густо усыпано веснушками, что кожа казалась рябой.

– Хреново, да? – спросила она.

Я попросила бы ее уйти – мне совсем не хотелось говорить, – но во взгляде ее читалось сочувствие. Я просто кивнула.

– Ты скоро выпустишься, – сказала рыжая.

Я пожала плечами.

– Я не про школу. Я про приют. Ты тут ненадолго, я вижу. Выглядишь взросло.

Я снова неопределенно повела плечом. Я все смотрела на комм, и рыжая заметила мигающее уведомление:

– У тебя как?

– Что «как»?

– Ну как у тебя умерли?

– Мать. Тетра.

– Это нестрашно. Я про церемонию. Ты просто придешь к назначенному времени, поставишь урну в ячейку, и все. Если тетра, то тело уже сожгли.

От того, как легко об этом всем болтала рыжая, в животе неприятно екнуло.

– А ты откуда знаешь? – спросила я. – У тебя тоже?..

– Да нет. – Она махнула рукой. – Я вообще родителей не знала. Это мне другие ребята рассказывали. Тут много полезного рассказывают.

Полезного…

– Спасибо, – все же ответила я.

При мысли, что я не увижу маму, заныли ребра. А если все это неправда и мама жива? Мне нужно доказательство, нужно попрощаться на самом деле… Но одновременно с этим мне было как будто легче. Я не хотела видеть ее мертвой – хотела запомнить ее волосы, даже переплетенные в «усталую» косу, ее ласковые глаза, ее тонкие нежные руки.

Рыжая потянулась ко мне, неловко погладила по плечу, поднялась, заставив матрас подо мной упруго спружинить, и ушла.

От заботы незнакомой девчонки я заерзала. Она мне даже не подруга. А Риина? Сколько я ей утром наговорила? Мы с ней расстались, когда за мной зашла женщина из опеки – дородная, крепко затянутая в ярко-красный костюм (и сколько она в этой опеке получает?), – и прощание с Рииной вышло скомканным. Захочет ли она меня еще видеть? Так или иначе, не хотелось терять баллы за наши уже привычные встречи.

А теперь это уведомление о церемонии… Я собралась с духом и нажала на сообщение. Через три дня. Я чувствовала, как слезы снова текут по моим щекам, быстро и беззвучно. Потом я встала и, утерев лицо, ушла. Думать я больше не могла – нужно было просто что-то делать.

И вот серый рюкзак с обрывками желтых ниток мелькнул в толпе во второй раз. Теперь я была уверена на все сто двадцать процентов: это он.

Обычно улицы на окраинах многолюдными не были, но на этой аллее стояли лотки с разномастными частными товарами за дополнительные баллы. А там, где можно было чем-то поживиться, толпы собирались всегда, в особенности сейчас, в конце рабочего дня. Подобная частная торговля облагалась гигантским налогом, стоили «интересные» вещи немало, и в основном их приходили порассматривать, понюхать и пощупать. Вообще-то и одежду, и косметику, и книги можно было взять за небольшие баллы в торговых узлах, одобренных Ционом, но там все было серое, словно из переработанных вещей выжали все соки. Здесь же попадались и вязаные разноцветные свитера, и крашеные сумки, и выпуски журналов ручной работы, и еда: приготовленные на личных кухнях закуски и десерты, а иногда и фрукты. Где выращивали фрукты и на каких кухнях готовили еду, я не представляла, и пробовать мне их особо не хотелось. К тому же еда в стандартных ежедневных рационах была сносная, а особым аппетитом я никогда не отличалась. Но у лотков со съестным самая тесная толпа и собралась – там я рюкзак и заметила.

И не просто рюкзак – над ним мелькнула светлая макушка. Ведь у исключенного тоже были светлые волосы… Меня аж встряхнуло. Не может быть. Того парня исключили из жителей Циона, и ворота за ним захлопнулись навсегда. Он не мог вернуться. Перелезть стену высотой в несколько этажей было просто невозможно, а ворота за эти сутки не открывались: уж этот грохот слышно даже на том конце города.

Я продвинулась среди прохожих вперед, прямо за парнем, и стала смотреть, как он склоняется над лотком и выбирает фрукты. На левой руке его поблескивал комм. Но браслет ведь должны были конфисковать…

Да и сама рука была совсем другой. Осужденный, худой и долговязый, казался типичным дохляком. А у этого парня запястье было крепким и жилистым. Я подняла взгляд. Потрепанная бурая куртка, широкие плечи, волосы даже не светлые, а странного цвета, пепельно-седые, и не падают на глаза сальными прядями, а зачесаны наверх. Нет, это не он.

Парень вскинул на меня взгляд, и я замерла. Точно не он. Но откуда же тогда у него этот рюкзак? Я отвернулась и сделала вид, что заинтересовалась плакатом на стене дома напротив. С изображения смотрел бурый плюшевый заяц: его шерстка основательно пообтрепалась, а левый глаз-пуговица отвалился и висел на нитке.

«Переработка и повторное использование – ключ к процветанию», – утверждали алые буквы под изображением. В детстве у меня был такой же бурый заяц с зелеными глазами-пуговицами. И когда мне исполнилось двенадцать, я тоже принесла его в центр переработки и повторного использования. Но не потому, что он износился, а потому, что так полагалось. В двенадцать лет кончалось детство, и все игрушки, сколько бы они ни стоили, необходимо было сдать.

«Чтобы шагнуть в новое, нужно избавиться от старого» – так тогда сказала мама, а я только насупилась: «Не нужно мне новое». – «Еще как нужно. Без нового нет жизни». – «В Ционе же все старое. Мы здесь как суп в кастрюле варимся». – «Именно поэтому и нужна переработка. Иначе у нас все давным-давно кончилось бы. А хорошо переработанное все равно что новое». – «Ничего не новое. Если суп долго кипятить, он выкипит». – «И откуда же ты такое знаешь?» – «В очередях говорят». – «А они откуда знают?» – «Ну… Наверное, на общих кухнях работают?» – «Ну вот на кухнях, может, супы и выкипают. А с Ционом все будет хорошо. И с тобой тоже. Сейчас поплачь хорошенько, а потом станет лучше».

Я встряхнулась. Дурацкая игрушка, дурацкий плакат. Слова мамы звенели в ушах, будто я слышала ее голос вживую. Не хватало еще расплакаться на улице. На сколько оштрафуют за публичное выражение негативных эмоций?

Я чуть развернулась, словно рассматривая один из рыночных лотков – на подложке из колотого льда красовались эскимо из замороженного фруктового сока, – а сама покосилась на парня.

Он протянул левую руку, чтобы человек за лотком засчитал баллы с его браслета, при этом в правой он держал сразу три крупных яблока. Я снова невольно залюбовалась его рукой, жилистой и крепкой. Наверное, он был намного старше меня: я в своей ладони целых три таких яблока удержать бы не смогла. Или дело просто в том, что это мужская рука? По спине невольно побежали мурашки. Ну почему пальцы могут быть такими красивыми?

Парень резко развернулся и уставился прямо на меня. С вызовом, раздраженно – в его взгляде так и горел вопрос, какого черта мне от него нужно. То есть, конечно, не «черта» – это из словаря Овии… Встряхнув головой, я шагнула в сторону, чтобы спрятаться за спину пожилого мужчины в шляпе. Дородный, в свободном пиджаке, он прекрасно скрывал меня от взгляда парня.

Какая странная все-таки реакция. Я, конечно, не могла сравниться по миловидности с Овией, но уродиной тоже себя никогда не считала. Такой неприкрытой враждебности в ответ на то, что в принципе можно было принять и за романтический интерес, я не ожидала. В конце концов, с чего бы еще обычной девчонке пялиться на обычного парня? Но то, что этот парень вовсе не обычный, мне стало очевидно еще до того, как он, высыпав яблоки в рюкзак, воровато оглянулся и принялся протискиваться из толпы прочь.

Откуда у него, терминал раздери, этот рюкзак? И если он оплатил яблоки, то почему ведет себя так, будто он их украл?

Преследуя парня по улице, забитой прохожими, я почти забыла о том, что со мной случилось за эти сутки. Наверное, именно это мне и было нужно. Загадка, которая, скорее всего, имела банальную отгадку, увлекла меня всерьез. Да что там, крупные жилистые руки, широкий разворот плеч и враждебный взгляд исподлобья – все это заставило что-то во мне перевернуться. Правда, что именно, я не особо думала. Куда больше меня интересовал рюкзак со значком Второго швейного кружка.

Аллея с лотками кончилась, и вслед за парнем я выскользнула в узкий боковой проулок. Отсюда дорога меж задних стен высоток шла прямиком к стене – ее бетонные блоки громоздились в конце прохода за переполненными мусорными баками. Какая халатность… Нужно написать об этих баках в терминал – неужели здесь не соблюдают график вывоза мусора? И как странно, что улица здесь упирается прямо в стену. Обычно высотки так близко к стене сносят… Или фасады по ту сторону глухие?

– Ты чего ко мне прицепилась, а?

Парень выскочил из-за пожарной лестницы и преградил мне дорогу. Я потеряла его из вида, едва завернув за угол, а он, очевидно, прекрасно знал, что я его преследую.

Я встала как вкопанная и инстинктивно обняла себя руками. Взгляд у парня был колючий, на скулах ходили желваки… Широкие, резко очерченные скулы, эти странные пепельные волосы и глаза серые, как будто из стали. Под ребрами заныло. Красивый до одури.

Я вздернула подбородок. Он меня не тронет. Не посмеет. Нажму кнопку тревоги на браслете, и, стоит мне только прикоснуться своим коммом к его, запустится экстренный протокол, и у парня снимут сотню баллов.

– Это у тебя откуда? – кивнула я ему за спину, на рюкзак.

– Тебе-то какая разница?

Я вдруг поняла, что голос парня меня почти завораживает – низкий, с хрипотцой, но при этом мягкий, почти бархатный. Это как вообще? И почему меня волнует его голос?

– Мне-то никакой. Только вещь эта принадлежит не тебе.

– «Повторное использование – ключ к процветанию». Забыла?

Он тоже видел тот плакат. Еще бы! Те красные буквы только слепой не заметит. Но если этот парень решил сбить меня с толку цитатами с улиц Циона – или этим своим голосом, терминал бы его побрал, – не на ту напал.

– Этот рюкзак выдали вчера исключенному.

– Ах вот что. Именно этот?

– Именно этот.

– Очень интересно. Ты именно поэтому за мной увязалась?

– Именно поэтому.

Парень фыркнул и, не сказав больше ни слова, развернулся и пошел прочь. Не тронул меня, не прикрикнул на меня – просто взял и двинулся прочь.

– Постой!

Я бросилась за ним, но парень вдруг развернулся, и в руке его что-то сверкнуло. Я на полном ходу остановилась и тупо уставилась на складной нож в его руке. Целил он мне прямо в живот.

Первая мысль: такие ножи обычно носят рабочие, чтобы удобный инструмент всегда был под рукой, в кармане. Вторая мысль: а еще ножи кладут в рюкзаки «выживания» для осужденных. Точно ли такие или не совсем, я не знала, но ножи были уж точно не столовые.

– Вали отсюда. Поняла?

Парень сверкнул глазами, и я задрожала. Не всадит же он этот нож мне в живот, правда? Так не бывает. Такого в Ционе не случается. Даже если я от этой раны не погибну, за нападение парня вышвырнут за стену даже раньше, чем он моргнуть успеет.

– И не подумаю. – Я двинулась прямо на парня. – Ты скажешь мне, откуда у тебя и рюкзак, и этот нож, или я сейчас же о тебе доложу.

Я подняла руку с коммом, готовая в любой момент вызвать экстренную службу.

– Ну докладывай, – хмыкнул парень.

Я легко нажала на экран комма и смахнула вверх. Парень даже не шелохнулся, но вот странность: окошко вызова загорелось и тут же потухло. Я нажала на экран снова, но он почему-то никак не включался. Я давила на экран опять – и опять в ответ тишина.

– Что за… – шепнула я.

– Удачи тебе.

Парень развернулся и, подтянув лямки рюкзака, трусцой бросился прочь. Я на ходу уже пыталась вернуть свой комм к жизни, но все тщетно. А парень, даже особо не спеша, нырнул в арку между высотками и испарился.

Я пробежала за ним до конца прохода, потом по проулку и следующему. На этих задворках было пусто – ни души, ни одного случайного прохожего. Случись здесь что-то, никто и не заметит. Разве что когда мусор наконец приедут вывозить…

В проулках гуляло эхо, пахло влажным бетоном, а на подоконниках темнел намокший от дневного дождя мох. Я никогда не ходила по таким окраинам, никогда не подбиралась так близко к стене (разве что у приюта, но там я бродить не хотела), и теперь эти пустые темные переходы меня пугали. Да и сам приют здесь, совсем недалеко, отодвинутый подальше из центра города. А ведь новые поколения, особенно покинутые родными и сироты, – это будущее. Почему же от этих мест и самого приюта, серого и холодного, веет могильной сыростью?

Я вернулась по переулку в поисках дверей, за которыми парень мог скрыться, а потом осмотрела пожарные лестницы. Но вскарабкаться с земли по ним было трудно: нижние их ступени были подняты до второго этажа, а если бы парень до них и дотянулся, я непременно увидела бы его где-то наверху: металлические лестницы прекрасно просматривались. Ничего не дала и прогулка вдоль стены: гладкий бетон взмывал ввысь неприступной твердыней, и ни трещины, ни подкопа я не нашла. Парень просто пропал. И исчез он, конечно, в городе, а не за его пределами.

Моя фантазия с этим рюкзаком перешла все границы. Может, в конце концов, он и правда вовсе не принадлежал исключенному? А о том, что связываться с незнакомцем не стоило, нож – откуда бы он ни взялся – говорил красноречиво.

И все же мне следовало сообщить об этом парне: если его поймают и осудят, мне полагаются баллы за содействие, но с коммом, который никак не хотел включаться, сделать было ничего нельзя. Я бросила взгляд наверх: солнце уже, видимо, зашло и небо начало тускнеть. Скоро в приюте объявят комендантский час.

* * *

– Ну и где тебя носило?

Сора стояла в дверях женской спальни, уперев руки в бока. «Повесили тут на меня малолетку» – вот что читалось в ее взгляде. Из-за ее спины выглядывали две рыжие девушки. Одну из них я уже сегодня видела: она утешала меня, когда я читала уведомление о церемонии прощания, а вторая… Вторая была похожа на первую как две капли воды. Я сморгнула: показалось, что в глазах двоится. Но нет: рыжих было двое. Сестрами они, конечно, по правилам Циона быть не могли, но от одинаковости их лиц мне стало тревожно.

– Сейчас без двух девять.

Я успела посмотреть на часы еще в вестибюле – мой комм так и не заработал.

– Весьма недальновидно с твоей стороны гулять до последнего. Особенно в твой первый день, – парировала Сора.

Она все еще возвышалась в дверях, не давая мне пройти, и я встала к ней почти вплотную. Во взгляде Соры горело не раздражение – ликование. Да, ей нравилось отчитывать…

– Весьма недальновидно с вашей стороны читать мне неоправданные нотации, – не сдержалась я. – Вы же не хотите, чтобы я подала на вас жалобу?

Я ничего не нарушила. Я имела на это полное право. Какого терминала, в конце концов, эта девица себе думает?

Сора сделала ко мне шаг, и я почти уперлась носом в ее нос. От Соры пахло неожиданно – цветами. То ли мыло, то ли даже духи… Нет, духи вряд ли: в ее возрасте много не зарабатывают, а духи стоят дорого. Но и душистое мыло тоже нужно было покупать отдельно: стандартные бруски, которые производили на ционской химической фабрике и продавали по баллу, не пахли ничем. Так откуда у простой девчонки, недавно прошедшей Распределение, средства на такие излишества?

– Права качать, значит, решила, – прошипела она. – Только вот стукачей здесь не любят. Будешь из себя строить умненькую, устрою для тебя надзор. А от надзора, сама знаешь, прямая дорожка к нулю.

У меня похолодели кончики пальцев. Штрафы – одно, и даже надзор – дело поправимое. Но ноль? Вот уж чего я в жизни не заслужу, даже если очень постараюсь.

А комм у меня, как назло, не работает. Ни звонков, ни сообщений. Кому я с таким браслетом сообщу о превышении полномочий? До уличного терминала до утра не добраться. Разве что искать кабинет управляющей, но где он? И как эта управляющая отнесется к «стукачке»? Я видела эту женщину какую-то минуту, когда меня привела сюда служащая из опеки. Я не успела понять, какая она из себя. Скорее всего, она, конечно, за соблюдение правил. Но Сора здесь работает. С чего бы управляющей верить мне, а не своей подчиненной?

– А нет, так проснешься ночью оттого, что твое одеяло полыхает, – прошипела Сора, наклонившись к самому моему уху. – А ты вместе с ним. Привязать-то тебя с одеялом к койке – дело минутное.

Сора отстранилась. Я кинула взгляд через ее плечо: на меня глазели не только рыжие девчонки, похожие друг на друга, как сестры, но и вся спальня. Девушки постарше, девочки помладше и совсем еще малышки – они, возможно, еще даже учиться не поступали. Одетые кто как – кто в школьную форму, кто в универсальные серые юбки с белыми блузками, кто в бурые ночные рубашки, – они сверлили меня глазами.

– И комм свой почини, – бросила мне Сора уже громче. – Я за тобой бегать не собираюсь.

– Откуда вы…

– Меня назначили твоей патронажной сестрой, – напомнила она. – Теперь все шишки, не долетевшие до тебя, будут сыпаться на меня. А мне это нужно? Вот сама и думай. Одеяло. Надзор… Что лучше?

Она хотела уже развернуться, но на ходу бросила:

– Тебя искали. Из министерства просвещения. Ждут тебя завтра на какую-то там беседу.

– Министерство просвещения? С чего бы им со мной беседовать?

По спине пробежал холодок. Я что-то нарушила? С меня хотят снять баллы? Но штрафы обычно списывают автоматически. Для этого не нужно приходить в министерство. Да и почему именно министерство просвещения?

– А мне почем знать?

– Но откуда…

– Я же говорю, ты под моим патронажем. И пока твой комм в отключке, все сообщения переадресовываются мне. На, смотри сама.

Сора скривилась и, тронув свой браслет, продемонстрировала экран мне.

«Уважаемая Тесса ла’Дор… явиться для личной беседы… – выхватила я. – 12:00, ул. ли’Крон, 10».

Я даже не шевельнулась. Это шутка такая? С чего бы я могла им понадобиться? Да и адрес странный: ли’Крон находится на другом краю Циона, на границе с фабричным кварталом. Почему меня вызывают не в центр города, а в один из министерских департаментов?

Сора прокрутила письмо до конца. Под последней строчкой стояла печать министерства. Не шутка.

– Все равно не понимаю…

– Не понимает она, – передразнила Сора, и за ее спиной захихикали. – Ну как раз. Завтра просвещать тебя, дремучую, будут. Министерство же просвещения.

По спальне прокатилась уже явная волна смешков. Смеются из подобострастия? Или тут и правда не женская спальня, а змеиное гнездо? Я поискала глазами рыжих девушек – кажется, они единственные не смеялись, – но они уже разошлись по разным концам спальни. С какой из них я познакомилась сегодня днем, я не знала.

– Все, закончили. По постелям!

Сора махнула рукой, и девочки разбежались по комнате.

* * *

Обычно все походы в город у Ниила заканчивались успешно: он ни с кем не заговаривал. Исключением служили разве что лоточники, да иногда он еще захаживал в мастерскую к ли’Марру, но тот, кажется, обществом Ниила тяготился все больше и больше. Ниил знал, что он все еще ценное знакомство для ли’Марра, но и для него ли’Марр становился чуть ли не единственным источником живых новостей из Циона, а это было плохо. Не стоит делать ставки на одно поле.

Так или иначе, обычно Ниил разговоров избегал. Старался выглядеть как можно незаметнее и одевался в серое, но не самое затертое, двигался быстро, но не слишком поспешно. Однако в этот раз к нему прицепилась какая-то девчонка, и он сразу понял, в чем прокололся. Его выдал чертов рюкзак последнего изгнанного.

Он, конечно, заранее содрал приметный желтый ярлычок – хоть об этом подумал. Но девчонка оказалась глазастой и, вероятно, разглядела желтые нитки. Уже потом, закрывшись у себя, Ниил рассмотрел рюкзак и повыдирал злополучные нитки, но его все равно следовало выбросить.

Ниил никогда не закупался в городе по-крупному, но другую сумку все же стоило раздобыть. Старый рюкзак прохудился, этот оказался слишком приметным – придется пошарить по лавкам, чтобы найти что-то непримечательное. Имперская мода все-таки сильно отличалась от ционской, да и непросто будет найти что-то не тронутое плесенью и молью. Если бы не эта девчонка…

Какой ужас загорелся в ее глазах, когда он вытащил нож! Обычно он резал им яблоки, куриные тушки, сушеную говядину – все то, что теперь наполняло его злополучный рюкзак осужденного и что он набрал себе на несколько предстоящих ужинов, – но держал Ниил нож, конечно, на непредвиденные встречи вроде такой. Хотя против патрулей Пустых, которые ходили по руинам в полдень и на закате, конечно, никакой нож не помог бы. Но мало ли. На крайний случай не стоит отказываться и от складного ножа.

А угрожать ционской девчонке в чистом платьице? Это было почти забавно. Девчонка смотрела на Ниила как перепуганный зверек – глазищи огромные, блестящие. Воротничок ее платья загнулся, пряди лезли в глаза, и девчонка в своем страхе казалась почти свирепой. Ниилу это тоже понравилось.

Если бы у него было право остаться в Ционе, он бы непременно с ней замутил. Девчонка была как трава у перелеска за чертой столицы – свежая, нетронутая, зеленая-зеленая. Даже гнев ее – в общем-то, праведный – казался забавным. И внешность у нее была какая-то особая, как со старых, еще имперских фотокарточек, которых Ниил насмотрелся вдоволь. Волосы, убранные назад по-старинному, в свободную прическу, светлые чистые глаза (голубые или зеленые, Ниил не рассмотрел), очень чистая кожа и тревожная, неуловимая геометрическая гармония между линиями губ и скул.

Черт побери, она была ожившей фотографией времен империи – тем самым типажом, что навязчиво преследовал Ниила со страниц старых альбомов, которыми он растапливал камины.

Впервые за долгое время Ниил пожалел, что ему нужно убираться из Циона.

Глава 4. Отбор

Я НИКОГДА РАНЬШЕ не бывала на востоке Циона, в фабричной зоне. Сюда ходило довольно много электробусов со всех концов города: здесь, на линиях химико-фармацевтического комбината, в цеху по сборке электроники, на перерабатывающем заводе работала большая часть жителей Циона. Но станция электробусов размещалась чуть раньше, на последней улице, той самой нужной мне улице ли’Крон.

Здания складов, невысокие, совсем непохожие на золоченые башни центра, смотрели отсюда своими закопченными стеклами на фабрики – на все эти металлические конструкции, которые сплетали свои этажи и переходы в гигантскую паутину. Чуть дальше, за узлами мостков, ведших к фабрикам, поблескивал купол водоочистного сооружения, рядом – купол солнечной накопительной станции.

В это время, когда смены уже давным-давно начались, на улице было безлюдно. Ветер гнал по бетонной мостовой кусок полиэтилена, грохотали в отдалении цеха, в нос ударял запах паленой резины. И почему министерство вызвало меня сюда?

Дом десять по ли’Крон когда-то был, вероятно, одним из складов, но над дверями кирпичного здания с гигантскими, в три этажа, окнами теперь висела вывеска: «Павильон № 1». На ступенях перед ним курил мужчина. Его костюм, чистый и гладкий, казался слишком аккуратным для этой темной пустой улицы, пропахшей горелой резиной.

– Ты на отбор? Давай быстрее, уже начинают.

Мужчина затянулся, оглядывая меня с головы до ног.

– На отбор? Но я получила сообщение из министерства…

– Ну и чего ждешь?

Я помялась.

– Передумала? Ну смотри.

Мужчина усмехнулся, бросил окурок на землю, раздавил его носком ботинка, и начищенная кожа сверкнула на солнце. Такая обувь стоит не одну сотню. А разрешение на курение, да и сами сигареты – вообще неизвестно сколько.

Я бросила быстрый взгляд на вывеску. Павильон № 1 соседствовал с павильонами № 3 и 5 – здания смотрели на улицу одинаковыми темными окнами. Неужели это и есть те самые павильоны, в которых снимали немногие фильмы, что выходили иногда в центральном кинотеатре? Больших помещений в Ционе было очень мало, и съемки были вынуждены проводить на окраине. Где именно, я не знала, но сейчас ответ напрашивался сам собой. Но не в кино же меня приглашали сниматься! Да и при чем здесь министерство просвещения?

Мужчина скрылся за дверями, а я все стояла у ступеней, не зная даже, который час. Комм не работал, добиралась я сюда пешком: без браслета я даже зайти в электробус не смогла бы и действительно могла опоздать. Хотя обычно, конечно, я себе ничего такого не позволяла. Не поверну же я назад? За неявку могут и оштрафовать.

Я толкнула дверь, и фабричные шумы остались позади. Глаза не сразу привыкли к полумраку. В небольшой передней было пусто и черно: выкрашенные темной краской стены, черные бархатные драпировки и окна, затянутые такими же черными жалюзи. За драпировками угадывался проход, оттуда же доносились приглушенные голоса, но дорогу мне преградил турникет с мигающим сканером.

Я приложила комм, но турникет, конечно, не среагировал. Только мигала красная лампочка на сканере. Я сжала холодную металлическую пластину, преграждавшую мне путь, и бессильно огляделась. В передней было все так же пусто. Тот мужчина, которого я встретила на ступенях, давно исчез в павильоне. У него, конечно, комм работал.

Если бы не приглашение министерства, первым делом с утра я побежала бы в ремонтную мастерскую. Я никогда там не бывала: единственная на весь Цион мастерская на ла’Валл пользовалась дурной славой, потому что в норме браслеты ломаться не должны. И разрядиться до нуля они тоже не могут, вернее, не могут у добропорядочного гражданина. Коммы заряжаются от солнечных панелек, вделанных в браслеты, и неработающий комм может означать только одно: его хозяин не проводит положенного минимума на свежем воздухе. А это, в свою очередь, указывает на пренебрежение к собственному здоровью.

Что, если я увижу штраф, когда разберусь наконец со своим коммом? Первый за шесть лет… Я опустила взгляд на турникет. Не приложив работающий комм к сканеру, я не отмечу свой приход. Как я потом докажу, что не проигнорировала приглашение министерства? Но перелезть через сам турникет ничего не стоило. Правда, перескакивать через заграждения в Ционе не принято…

Я погладила металл турникета и зачем-то одернула подол. Я надела стандартное серое платье с круглым белым воротничком, но серьезности и спокойствия, которое такая одежда должна была сообщать, больше не чувствовала. Штраф за неявку или возможность объясниться? За нарушение общественного порядка – а прыжки через турникет, конечно, именно нарушением общественного порядка и являются – меня вряд ли кто-то оштрафует. Здесь же никого. Вот терминал подери, как так выходит? Никогда я не нарушала одних правил для того, чтобы следовать другим правилам.

Я перекинула ногу через турникет и перебралась на другую сторону. Высвободила зацепившийся подол и оправила платье. Проверила, что юбка сзади не задралась, и огладила волосы. Утром в приютской ванной для девушек я привела себя в порядок по привычной схеме: пока никто не проснулся. Душ я принять все равно не смогла, счетчик запускался только по команде комма. К счастью, вода из раковины текла без всяких счетчиков, но только ледяная. Но мне было не привыкать. Я ополоснула лицо, а потом, стоя перед мутноватым зеркалом в свете болезненно-желтой лампочки, расчесалась и уложила волосы в свободный низкий пучок.

Вытянуть несколько вьющихся прядок из пучка, чтобы они свободно обрамляли лицо, – и изгиб губ удивительно сочетается с линией скул, а светло-зеленые глаза кажутся еще зеленее… Такую прическу любила делать и мама, а меня, и без того похожую на нее как две капли воды, с такими волосами было бы от нее в молодости и не отличить. Я шмыгнула носом. Нет, нельзя думать про маму.

Я замерла перед портьерами, а потом, откинув полу, шагнула вперед. С утра у меня было слишком много времени на размышления. Прошлая я потратила бы эти два часа до выхода на подготовку к экзаменам. Первый уже на следующей неделе, и эти выходные – отличный шанс пробежаться по основным темам. Но, очевидно, «прошлая я» осталась в комнате на девятнадцатом этаже имперской высотки на авеню ли’Фош.

Зал за портьерами тонул в том же полумраке, что и передняя. Но мои глаза сразу разобрали ряды занятых стульев, а далеко впереди в пятне света – женскую фигуру.

– …Выражает благодарность всем, кто сегодня откликнулся на наше приглашение. Министерство зачислит вам за вашу явку по десять баллов в самое ближайшее время.

Голос у женщины был мягкий, но прохладный – почти такой же прохладный, как ее льдисто-голубое платье с переливом, какой бывает у натурального шелка. Сколько же стоит это платье?..

Я пошарила глазами в поисках свободного места, но все было заполнено до отказа. Пара свободных стульев виднелась в первом ряду, но привлекать к себе внимание мне не хотелось: так мое опоздание становилось еще очевиднее. Поэтому я просто встала в углу за последним рядом.

В полумраке было трудно разобрать, но приглашенные казались девушками и парнями примерно моего возраста. Ни старше, ни младше: все, как и я, скорее всего, выпускники перед Распределением. И все взгляды прикованы к женщине в голубом.

– …А теперь несколько слов о том, зачем вы здесь, – продолжала женщина. – Во-первых, представлюсь. Меня зовут Вия ла’Гарда, и я возглавляю отдел внутренних коммуникаций в министерстве просвещения Циона.

Ее голос легко, без всяких динамиков и усилителей, разносился по всему помещению. Было ли дело в удачной акустике или в гробовой тишине, которую хранил зал? Я все пыталась рассмотреть место, куда я попала, но ничего, кроме черных портьер, которые окружали ряды стульев, и женщины, в круге света не видела.

– Во-вторых, уверена, каждый из вас осознает всю важность потенциально возложенной на вас миссии…

Я принялась снова бессильно шарить взглядом по залу. Я не осознавала важность возложенной на меня миссии. Осознавали ли ее другие?

– …И я очень хорошо это понимаю. Уверена, многие из вас с детства мечтали увидеть свои снимки на плакатах Циона.

Я вздрогнула и уставилась на женщину в голубом, назвавшуюся Вией ла’Гардой. Плакаты… Отбор… Съемочный павильон… Внутренние коммуникации и министерство просвещения…

Терминал побери! Неужели меня пригласили на отбор для съемок на плакаты? Ведь именно министерство просвещения занимается уличными плакатами… И не только теми, на которых горбятся фигуры обнуленных. Конечно, сейчас речь о тех, где девушка в фартуке улыбается на общей кухне, которая сверкает хромом, женщина огромными синими ножницами обстригает округлый бок снежно-белой овце, девочка с ямочками на щеках бросает заплатанную блузку в приемник терминала по переработке, а румяный парень демонстрирует на своем комме сообщение о зачислении тысячи баллов…

– И дело, конечно, не только в вознаграждении, которое получат те, кого мы выберем, – продолжала ла’Гарда, а на губах ее играла все такая же прохладная, вежливая улыбка. – Напоминаю, что этом году вознаграждение составит тысячу баллов.

По залу прокатились вздохи.

– Но важно понимать, – ла’Гарда повысила голос, – что достойный соискатель мотивирует себя другим. Плакаты поднимают дух и помогают не забывать о самом важном. Они напоминают о ценностях. Служат путеводными звездами. И каждому из вас, уверена, хотелось стать одной из таких звезд.

Только сейчас я заметила, как перебирают складки своих черных юбок девушки, как сжимают зубы парни, одетые в отглаженные костюмы. Бледные лица, полные решимости взгляды, продуманная строгая одежда… Здесь все и каждый мечтал оказаться на плакатах. А я – со своим сломанным коммом – даже не предполагала, куда пришла.

Горячая кровь прилила к щекам. Если бы я знала! Я бы подготовилась. Я бы продумала речь о том, как важно мне увидеть себя на плакатах, как почетно мне было бы представлять ценности Циона. Я бы оделась в белую блузку с черной юбкой, пригладила бы волосы…

– История от нас ускользает, – продолжала ла’Гарда, сделав два шага перед первым рядом слушателей, а потом еще два назад. Ее движения были сдержанными, неторопливыми, как и сама речь. – Прошлое теряется в тумане. Темные века, Средневековье, век технического прогресса… Былое отступает. Ваши учебники уже едва ли помнят про империю, которая рухнула всего полтора века назад. Но Великая гражданская война не только уничтожила архивы, которые империя хранила на таких ненадежных виртуальных носителях. Да, война наложила лапу на саму историю. Но она сделала и кое-что похуже. Она породила тетру и поставила под угрозу существование человеческой цивилизации. Осталось ли нам что-то, если прошлое стирается, а будущее туманно? Да, конечно. Настоящее. А настоящее – это Цион. Наш мир. Небольшой и безопасный мир, который стал нашим ковчегом в океане тетры. Как вы знаете, когда-то, конечно, существовали и другие города, которые изолировались после войны по примеру Циона. Но связь с ними давно утеряна. И все, что мы сейчас можем, – это смотреть внутрь себя. Внутрь своей души. Воспитывать в себе добропорядочность, законопослушность, честность и трудолюбие. Если Цион – последний оплот человеческой цивилизации, то он должен нести это звание с честью. И помочь ему можете вы.

Я стояла затаив дыхание и пришла в себя, только когда ла’Гарда замолчала. Ее невысокий вкрадчивый голос, кажется, проникал прямо под череп, и, оглянувшись, я поняла, что так было и с другими. Девушки и парни сидели не шелохнувшись.

– Именно поэтому, – тише и еще медленнее заговорила ла’Гарда, – я возлагаю на наше сегодняшнее собрание большие надежды. Я очень хочу отыскать сегодня среди вас тех самых.

Она обвела зал взглядом, а потом сложила ладони и улыбнулась:

– А теперь приступим к нашей основной части. Мой помощник будет вызывать вас по одному. Пожалуйста, сохраняйте тишину и ждите своей очереди в этом зале.

Ла’Гарда развернулась и исчезла за драпировками, а на ее место вышел мужчина – тот, которого я встретила у входа. Сверившись с порто-визором, он объявил:

– Лия ла’Нура.

Вокруг заволновались. По проходу уже бежала девушка с темными волосами, зачесанными в плотный узел на затылке. Девушка скрылась за драпировками, мужчина тоже. По залу потянулись шепотки, но несмелые. Большая часть приглашенных сидела напряженно выпрямившись.

На каждого приглашенного уходило по несколько минут, но время тянулось мучительно и места освобождались медленно. Вызывали не по алфавиту, и мое имя могло прозвучать в любой момент. Кто-то вставал с места, разминался и снова садился. Кто-то делал круг по залу.

– А ты во всю эту хренотень веришь? – прозвучал вдруг голос прямо у меня над ухом.

Я не заметила, как один из парней подошел ко мне. Я так и стояла, не чуя под собой ног, но теперь подумала, что и мне стоит пройтись. Кто знает, что от меня потребуется на отборе? Вряд ли затекшие ноги мне помогут.

– В эту хренотень? – переспросила я.

Большая часть приглашенных заметно нервничала, этот же парень – растрепанная косая челка и насмешливый взгляд – явно забавлялся.

– Ну да. Про нашу миссию и вот это все. Они же просто промывают нам мозги. Чтобы мы были послушными котиками. И чтобы, смотря на плакаты, другие тоже такими котиками становились.

Я пожала плечами:

– Не вижу ничего плохого в том, чтобы быть, как ты выразился, послушными котиками.

Бравада парня мне не понравилась. Это же просто показуха. И ради чего? Чтобы впечатлить девчонок? Нет уж, меня таким точно не возьмешь.

– Она очень правильно сказала одно. – Парень наклонился ко мне и понизил голос. – Будущего у нас и правда нет. Перерабатывать до бесконечности нельзя. А чипы для коммов кончатся. Их же не могут у нас делать. Ты знала? Это все остатки империи. А лекарства? Они тоже на веточках не растут. Вот когда пережуем это ее «туманное прошлое», тогда запоем совсем по-другому. Тетра или нет – все равно придется выйти за стены и послать наш любимый сладенький Цион к черту.

Я сделала шаг в сторону:

– Не понимаю, зачем ты мне все это говоришь. Кажется, я ясно дала понять: твою позицию я не разделяю. И попрошу рядом со мной не сквернословить. Я с радостью подам на тебя жалобу.

Выйти за стены… Сыворотка могла вылечить тетру, но долгого иммунитета не давала. Даже если забрать с собой весь запас сыворотки, никакой жизни за стенами не устроишь. Разве что вывезти и ученых, и их лаборатории. Но если бы это было возможно! Вряд ли синтезирование сыворотки от тетры возможно в походной палатке…

– Ага-ага, – парень усмехнулся. – Не разделяешь… Поэтому ты и приперлась сюда в чем была и даже волосы не убрала.

Я спешно заправила прядки за уши и огладила складки платья.

– Ты ошибаешься. Мой вид ни о чем таком не говорит.

– Ну смотри.

Парень хмыкнул и отошел. Я смотрела ему в спину, снова и снова лихорадочно заправляя выбившиеся волоски за уши.

Может, когда-то Цион и умрет. Но точно не при мне. И я за свою жизнь точно сделаю все, чтобы Цион, а вместе с ним и я жили хорошо и у всех нас была надежда и цель. И сейчас я докажу этим людям в министерстве, что, какое бы простое на мне ни было платье, я достойнее остальных претендентов в тысячу раз.

Парень исчез в толпе, опустившись на свое место с краю зала, а в моей голове все звучал его голос: «Послать наш любимый сладенький Цион к черту…» Я зажмурилась, силясь выкинуть эту дурацкую фразу из головы, но теперь перед моими глазами появился тот парень, с которым я столкнулась вчера в переулке. Одетый в неприметно-серое, с неприметным же, хотя и хорошо очерченным лицом… Кем он был? Складной ножик говорил о том, что уж он точно послал Цион к черту.

Я ущипнула себя за руку и невольно охнула. Вышло больнее, чем раньше, да и вообще в последнее время я, кажется, перебарщивала с телесными наказаниями. Но как быть, если в голове такой бардак? Сейчас – в голове, через секунду – на языке…

Я вдохнула поглубже. У того парня из переулка и правда было симпатичное лицо. Высокие скулы, прямой нос и светлая, будто выцветшая прядка, спадавшая на глаза, – от всего этого замирало сердце. Но я все правильно сейчас сказала: альтернативные взгляды я не разделяю. Моя жизнь – Цион. А Цион – это его правила. Уж кто-кто, а я по этим правилам играть умею. И маме мое лицо на плакатах понравилось бы. Правда, она его не увидит…

В зале снова появился мужчина с порто-визором:

– Тесса ла’Дор!

Как я прошла по проходу, я даже не запомнила. Сердце колотилось так сильно, что я только его и слышала. Мужчина легко, очень равнодушно мне улыбнулся и кивнул на проход меж драпировками, где исчезали все предыдущие претенденты. Может, он меня не узнал. А может, это было и неважно. Я шагнула за занавеску.

Большую часть второго зала занимало круглое, ярко освещенное возвышение. По сторонам от него громоздились софиты и съемочная техника. Я пыталась выхватить взглядом объективы, ручки, штативы – все это стоило целое состояние, но министерство, конечно, могло себе все это позволить. И мужчина, куривший на ступеньках такую дорогую для Циона сигарету, очевидно, тоже занимал в министерстве не последний пост.

– Сюда.

Ко мне шагнула ла’Гарда. Она указывала на круг света, но я не могла отвести взгляда от ее идеальных, будто пластиковых ногтей.

– Ну? – поторопила она меня. – Нужно понять, как ты смотришься в кадре.

Я подняла взгляд. Прямая челка и идеально ровная, параллельная ей линия каре. Глаза подведены тончайшей чертой, и кончик стрелки остро смотрит из-под ресниц. Голубое платье и правда, скорее всего, из натурального шелка, хотя я видела шелк в своей жизни нечасто. Вия ла’Гарда казалась совершенной, так что дух захватывало.

– Солнышко мое нежное, – ла’Гарда прикрыла на мгновение глаза и тут же открыла, – мы не можем тебя ждать вечность. Будь так любезна, встань в круг.

Я опомнилась и поднялась на возвышение. Свет ослепил меня, и я инстинктивно заслонилась рукой.

– Посмотри в объектив, будь так добра.

В голосе ла’Гарды не было тепла, и вежливость ее звучала скорее раздраженно. Но я сделала, как она просила, и, умоляя про себя собственные глаза не слезиться, уставилась туда, где блестело округлое стекло объектива.

– Ох, ну ради всего святого…

Ла’Гарда вступила на возвышение вслед за мной, дернула за плечи и заставила выпрямиться. «Ради всего святого» – как легко это слетело с ее языка.

– Не горбись. Да что с тобой такое? Это не плаха, в конце-то концов.

Я старалась не сутулиться, но в безжалостном ярком свете больше всего мне хотелось сжаться и обхватить себя руками. Ла’Гарда отступила, прищурившись, снова подошла, развернула меня боком и приказала:

– Живот втяни. И зад тоже. Ну держи же спину!

Она сошла с возвышения, оставив меня гадать, как одновременно втянуть и зад, и живот.

– Делайте снимки. А ты… – Ла’Гарда сверилась с порто-визором в руках мужчины. – Ты, Тесса, сделай одолжение и встань как следует. Ты как будто и не хотела сюда приходить.

Я распрямилась:

– Нет, что вы, я очень…

Ла’Гарда вскинула руку:

– Молчать.

Я почувствовала, что краснею, и машинально обняла себя за плечи. Волосы выбились из-за ушей. Послышались щелчки камер, и я попыталась выпрямиться. Краем глаза я видела свои снимки, которые тут же выводились на экраны визоров по краям зала.

– Вот эту, эту. И эту тоже. – Ла’Гарда кивала техникам, указывая на фотографии.

Снимки, видимо, сразу же отсылали ей на порто-визор: я увидела несколько кадров, которые ла’Гарда тут же уменьшила, прикладывая к какому-то документу.

– Черты симметричные, равноценные. Овал лица очерченный, четкий. Губы не слишком пухлые, но изгиб решительный, графичный, – перечислял мужчина, рассматривая одну из моих фотографий на визоре. – Нос аккуратный. Глаза зеленые.

Ла’Гарда прищурилась, заглядывая мне в глаза.

– Даже слишком зеленые. Очень красиво. Можно было бы подумать… – Она запнулась, обрывая себя же улыбкой. – Но нет, конечно. Все свое, все натуральное, правда же? – Она подцепила пальцем прядь моих волос. – Ты же их не завиваешь?

Я осторожно мотнула головой.

– Мне нравится твой образ. Очень нежный. Очень невинный, даже наивный. Думаю, на такой типаж найдется… отличная роль. В ней что-то есть, да? – Ла’Гарда обернулась к мужчине.

– Посмотрите на ее баллы. – Вместо ответа он протянул ла’Гарде свой порто-визор.

– Сколько? Ничего себе. – Она развернулась ко мне с улыбкой. – Восемь тысяч четыреста девяносто баллов. А ты целеустремленная, да?

Я куснула губу:

– Но у меня должно быть восемь тысяч пятьсот сорок три балла…

– Ну, милая… Может, сегодня утром у тебя столько и было. Но ты, я смотрю, почему-то даже не отметилась на входе. И комм твой…

Ла’Гарда подхватила прохладными пальцами мое запястье и провела по экрану моего браслета.

– Сел? Ну да, ты бледновата. С таким цветом лица свежий воздух нужен как… воздух.

Она мягко, но без особого дружелюбия улыбнулась своей собственной шутке, а я мучительно подсчитывала цифры. Как с меня сняли пятьдесят три балла, за что? Неужели это все простой выключенного комма, который в норме должен быть включен всегда?

– Разберись, – бросила она мне, кивнув на браслет.

Да уж разберусь… Я сжала руки в кулаки. Так за пару дней у меня не останется ни балла.

– Смотрите, – позвал ла’Гарду мужчина. – На нее уже разместили ставку.

Какую еще ставку?

– Покажи.

Ла’Гарда взяла порто-визор из его рук и огладила экран:

– Но я выслала ее дело всего минуту назад. И уже?.. Неплохо. Я бы даже сказала, очень неплохо. Так. А это что?

Она двигала какие-то строки на порто-визоре, но мне было ничего не разглядеть.

– Приютская, значит. Так. А тут что?..

Ла’Гарда задержала взгляд на одной из строк, потом обернулась ко мне:

– Где твой отец, солнце?

Я распрямилась:

– У меня его нет.

– Я вижу. – Она качнула порто-визором. – В твоем личном деле пробел. Так не бывает. Если бы твоя мать нагуляла тебя без брака, ей пришлось бы от тебя избавиться.

Я стиснула зубы. Да какое ла’Гарде дело? Неужели для съемки на плакаты все это важно?

– Мой отец умер от тетры. Мне не было и года.

– Ах, умер от тетры. Интересно.

Ничего интересного я в этом не находила, но ла’Гарда отвернулась и вопросов больше не задавала.

– На нее еще две ставки, – объявил мужчина.

– Покажи. Да чтоб тебя… А это уже любопытно. Неужели сиротки и обездоленные снова в моде? Странно. Я думала, слезовыжималками уже никого не удивишь. Или дело в баллах? Да, баллы, конечно, очень неплохие… А что, если подогреть интерес еще немного? Поднимем архивные версии ее дела… – Ла’Гарда отвернулась и прошлась вперед-назад. – Да-да, отличная идея… Покопаемся в архиве… Отца нужно найти. А если нет, подашь ее на срочное удочерение. Срочное, понял?

Помощник кивнул.

– Приютская брошенка – это очень трогательно, но новая семья – это еще лучше… Да-да, именно так. Срочно найдем ей новую семью. Тогда и цена возрастет.

Ла’Гарда ходила по залу. «Приютская брошенка», «сиротка», «слезодавилка»… Какого терминала? А цена – какая еще цена? Цена чего?

Сверкнула линзой повернутая камера, и я поняла, что на меня уже никто не смотрит.

– Прошу прощения, – сказала я вежливо, но очень твердо. – Я бы не хотела, чтобы вы всем этим занимались. Я пришла на отбор и совершенно не нуждаюсь в помощи. Мне не нужна новая семья.

Еще позавчера я ждала выздоровления мамы и мечтала о том, как мы переедем в комнату получше. Вчера я ночевала на койке в спальне среди других сирот. А что сегодня? Новая семья еще до прощания со старой, и все это для того, чтобы «подогреть» какой-то там интерес? Какого терминала они вообще творят?

Ла’Гарда развернулась ко мне, и, прежде чем она могла бы что-то сказать, я осторожно добавила:

– Я очень благодарна за то, что вы рассмотрели мою кандидатуру. Но я не очень понимаю, как связаны моя потенциальная роль и мое семейное положение…

Ла’Гарда чуть наклонила голову набок, и мне вдруг стало холодно.

– Милое мое солнышко…

Она подошла и при мне развернула на визоре мое личное дело. Нажала на какую-то кнопку, и счет на экране мигнул.

– Минус пятьдесят баллов.

– Но…

Не сводя с меня взгляда, она нажала на еще одну кнопку, и счетчик мигнул снова.

– Еще сто. Хочешь поспорить? У тебя неплохие баллы, и потому ты здесь. Но что будет дальше, зависит не от них. Ты шла на десять тысяч до Распределения? Могу скинуть сразу тысячу. Ни у кого из нас здесь уже нет выбора. Дело решенное. Под твои истерики тут подстраиваться не будут. Поняла?

Я закрыла рот и машинально кивнула. Сто пятьдесят баллов штрафа на пустом месте… «Истерики»… Я же старалась звучать как никогда вежливо!

– Молодец. А теперь свободна.

Ла’Гарда, махнув рукой, отвернулась, а потом, не оборачиваясь, бросила:

– С тобой свяжутся. И почини свой комм. Не явишься или опоздаешь на съемку – обнулю.

Глава 5. Овия

ГОЛОВНАЯ БОЛЬ ПРИХОДИЛА нередко – раз в неделю, а иногда и чаще. Но так сильно голова у Ниила не раскалывалась уже давно. Он уже пожалел, что потратил столько сил на встречу с девчонкой в переулке, а теперь лежал на продавленном матрасе, уставившись в проеденный влагой потолок, и боялся пошевелиться.

Он знал, что к полудню нужно будет отсюда двигать. Он бы и не остался тут на ночь: эти убогие кварталы на окраине столичных руин его угнетали. Но он застрял здесь вчера из-за того, что провозился в Ционе с девчонкой. Пришлось запереться и сидеть тихо, пока патрули Пустых маршировали мимо, слепо шаря по его цифровым защитам. Здесь же Ниил провел и ночь, и все утро, когда Пустые уже ушли. Они вернутся на очередной регулярный обход после полудня, и оставаться здесь не стоит – таково правило. Чтобы обводить Пустых вокруг пальца и дальше, сидеть на месте нельзя. Но пока время есть.

Боль не утихала, но Ниил держался до последнего. На прошлой неделе он обобрал последнюю аптеку в Золотом квартале у самой стены Циона, но лекарств с неистекшим сроком годности ему больше не попадалось. С войны прошло больше полутора веков, и иногда он еще находил «вечные» порошки, которыми так славилась империя, но и они теперь подошли к концу. В аптеках теперь царствовали лианы кудзу – хотя что там аптеки, они покрывали целиком иные проспекты. А капсулы, на которые Ниил обменял три тысячи баллов у странного типа в ционской подземке, только смягчали боль. Настоящий анальгетик, синтезированный в лабораториях Циона по всем правилам, он мог бы купить в официальной аптеке Циона и за куда меньшие баллы. Но туда соваться он не хотел. Ниил был уверен в своем комме, но под нос Циону лезть не стоило. Так что теперь Ниил лежал, зажав в ладони последнюю капсулу того торгаша из подземки, и мечтал, что боль уйдет сама и сегодня последнее болеутоляющее тратить не придется.

В углу из трещины в стене струилась влага. Через комнату, ловко перебираясь через куски кирпича, перебежала крыса. Из окна, прикрытого ломаными жалюзи, проникал приглушенный свет, и Ниил считал полосы на стене напротив: сначала сверху вниз, а потом снизу вверх. Сверху вниз получалось двенадцать, а снизу вверх почему-то одиннадцать.

Несмотря на то что Ниил застрял в этой дыре из-за светлоглазой девчонки из переулка, мысли о ней приносили ему облегчение. Плевать, что мозг снова не справляется и даже до двенадцати досчитать нормально не может. Девчонка! Светлоглазая девчонка – вот что хорошо. Ниил прикрывал веки и представлял ее фигурку. Скромное платьице по всем ционским канонам – длиной до колена, с воротничком, который застегивается крошечной пуговкой прямо над ключицами…

Перед глазами пульсировали алые круги.

…Нежный, но отважный взгляд. Да, именно так – отважный. Ведь так она хотела выглядеть, эта глупая девчонка. Бросалась на него с одним коммом в пустом переулке и совсем не думала головой.

В висках застучало острее.

…Хотя что с нее взять, с этого уютного ционского цветочка, взрощенного на сладких подкормках Сената.

Голову сдавило, и Ниил распахнул глаза. По виску и прямо в левое ухо побежала предательская слеза. Черт его побери, он рыдает от головной боли! Слабак… Да нет же, это просто рефлекс. Конечно, рефлекс. Но как же унизительно, когда тело выходит из-под контроля и ведет себя как хочет. Увидь его сейчас девчонка, рассмеялась бы. Ниил сжал зубы.

Стоило уже наконец признать, что операция Новых прошла плохо – ткани в его мозгу не приживались. Но возможность представилась, и Ниил сбежал. О том, что ему нужна была вторая процедура, без которой первая считалась незавершенной, и чем это могло обернуться, ему тогда хотелось думать меньше всего.

Хотел бы он вернуться от Новых в Цион, под нежное крылышко Сената, в теплый синий свет уличных терминалов, в тесные объятия комнаток, которые раздают парням его возраста. Но и в Цион дорога ему была заказана. Все, что он мог себе позволить, – это нечастые гостевые визиты. За едой, лекарствами, иногда одеждой. Хотя в иных гардеробных Золотого квартала еще можно было отыскать вещи, не рассыпавшиеся от времени.

Ниил привстал, зажмурился и, запрокинув голову, бросил в рот последнюю капсулу. Сглотнул три раза, борясь с комом в горле, и пожалел, что нечем запить. С собой у него ничего не было: он не планировал застревать тут на сутки.

Вообще-то запасы очищенной воды в помятых пластиковых бутылках были рассованы у него по всем руинам. Ниилу нравилось говорить про себя, что у него целых восемь штаб-квартир. В зависимости от перемещений патрулей Пустых перемещался по своим апартаментам и Ниил. Одна ночь – в уютном коттеджике на дамбе у самой окраины, другая – в роскошной, но слегка уже, конечно, потрепанной квартире в Золотом квартале, третья – в комнатушке над книжной лавкой, четвертая – на колокольне затопленного храма, пятая…

У светлоглазой девчонки был дом, и Ниил ей завидовал. Ей не нужно было каждый вечер прислушиваться к сигналам Пустых и шарахаться по руинам старой имперской столицы, проверяя и перепроверяя собственные цифровые защиты, ведь если Пустые поймают хоть одно лишнее дуновение в эфире, то не помогут ни тишина, ни запертые двери, ни крепкие стены. Они доберутся до Ниила, как добираются до каждого исключенного. Только вот он не тупой исключенный, и так запросто сдаваться он не собирается. Продержался три года – продержится еще тридцать три.

Капсула подействовала только через час. Ниил приподнял отяжелевшие веки и понял, что в висках больше не пульсирует. Двенадцать полос света на стене исчезли, и Ниил понял, что солнце поднялось уже слишком высоко. Где-то далеко, на самой-самой периферии своего цифрового слуха, он ощутил движение.

Патруль Пустых начинал обход.

* * *

Когда я вышла на улицу, солнце ударило мне в глаза, а горячий ветер принес запах дыма. После прохладных залов павильона меня встретило влажное летнее пекло, и я запоздало поежилась. Я замерзла там, за турникетом и портьерами, и только лицо горело как в огне.

Безумно хотелось встать под душ – под прохладные тугие струи – и смыть с себя это утро. И оценивающие взгляды, и бесцеремонные прикосновения, и разговоры – про отца, про «сиротку», про приемную семью. Кровь так и закипала – я казалась себе каучуковым мячиком, который с радостью полетит туда, куда его пнут. Ведь ноль на счету я не хочу, а поэтому никаких «истерик». Вот только… Я прикрыла глаза и подставила лицо солнцу.

Вот только я знаю, чего я хочу. И все эти эмоции нужно просто проглотить. Я способна на большее. Способна вытерпеть и не такое. Ведь на плакаты попасть совсем не просто. А тысяча баллов и слава – все это стоит и не такого. Так в чем дело? Почему меня так мутит?

Я встряхнулась. Мне нужно разобраться с коммом. А для этого – понять, как я доберусь до мастерской. Ведь ла’Валл на другом краю Циона, и пешком я туда просто не дойду. Отправиться к Риине? Она живет ближе. Но не пугает ли меня она?.. Или куда хуже: не пытаюсь ли я подозрением в ее психическом нездоровье вытеснить мысль о том, что Риина может быть права и в Ционе может твориться что-то совсем не вписывающееся в мой привычный, распределенный на баллы мирок?..

Нет, нет. Дело в Риине. И слепому очевидно: нормальный человек не носит перчатки не снимая. Правда, именно она, не сказав ни слова, приехала ко мне глубокой ночью после того, как я узнала о смерти мамы… А до Овии я доберусь всего за час – не быстрее, но зато никаких сомнений.

Ноги в тесных выходных туфлях разнылись. Раньше я бы ни за что не надела их для такой долгой пешей прогулки, но теперь в основном носила именно их. Мои стандартные черные матерчатые туфельки на плоской подошве совсем износились, и новые я планировала купить только после Распределения, чтобы не портить себе статистику баллов.

Безумно хотелось просто взять и скинуть эту дурацкую обувь, но за хождение по асфальту босиком патрульные сняли бы с меня баллы – холод или жара, нужно держать себя в рамках приличий. Раньше мне даже нравилось, что за пристойный вид, даже противоречащий погоде, можно было получить поощрительные баллы, а теперь я перебегала из тени одного здания в тень другого, стиснув зубы, и провожала взглядом электробусы, которые то и дело проезжали мимо, обдавая меня потоками горячего воздуха. Улицы были почти пустынны: мне встретились только девушка, пожилой мужчина в соломенной шляпе и два патрульных.

Дом, в котором Овии выделили комнату, от соседних имперских высоток отличался. В нем было всего девять этажей и роскошный лепной фронтон треугольный формы – правда, подпорченный сколами и трещинами. Лифт не работал. Я помнила, как Овия жаловалась на то, что чинить его, видимо, и не собираются, и как ей надоело подниматься на последний этаж пешком. Убедившись, что в прохладном вестибюле пусто, я проскочила на лестницу и сняла туфли. Тут тоже было тихо, только с верхних этажей доносились звуки домашней ссоры.

На дверной звонок Овия не отвечала долго. Я уже решила, что субботу она проводит не дома – уж с Овии станется, – но тут в комнате за дверью раздались шаги.

– Тесса? Вот так сюрприз.

Овия широко зевнула, лениво прикрывшись краем ладони. В расшитой ночнушке с кисточками-завязками (и где она такую взяла?), даже растрепанная, с припухшими от сна глазами, она смотрелась красоткой. Впрочем, она могла бы нацепить и стандартную бурую пижаму без узора – ей все было к лицу.

– Ты что, до сих пор валяешься?

– Ага.

Овия зевнула снова, на этот раз даже не потрудившись прикрыться.

– Вчера поздно легла. Вернее, уже сегодня. Который час? – Она дернула запястьем, чтобы разбудить браслет. – Пять? Ну ты даешь, подруга.

– Это ты даешь.

От вида Овии – такой расслабленной, разнеженной, счастливой – мне вдруг стало противно. И как такие чувства вообще может вызывать красивый человек? Это было странно. Кажется, я никогда не задумывалась, что именно я чувствую к Овии. Или, может, дело в моих собственных эмоциях? Немудрено сейчас раздражаться от чего угодно…

– Риина тебе не звонила?

– А должна была?

Я заглянула Овии через плечо. Она переехала в эту комнату недавно, и я здесь уже пару раз бывала. Но с каждым моим визитом помещение приобретало новые и новые детали.

Сейчас, к примеру, по углам комнаты были расставлены банки с водой – на дне их темнели уродливые черные камни. Что это за банки и зачем они, я могла только догадываться. Впрочем, зная страсть Овии к разномастным камням, можно было легко предположить, что эти уродцы тоже что-нибудь очищают или защищают. Но это что: в прошлый раз я вступила в соль, которой Овия пересыпала порог, она же была насыпана на подоконник. Я пыталась объяснить, что уж к этому придерется любой проверщик, вздумавший заглянуть к Овии в комнату, но та и слушать не хотела. Утверждала, что от недоброжелателей нет ничего лучше соли, а проверщики – те же недоброжелатели. Так или иначе, соль исчезла, зато появились перья и обгоревшие пучки зелени, рассованные по полкам. Зачем это все хранила Овия, где и зачем жгла зелень, я даже спрашивать не хотела. Как-то я спросила, почему она ставит графин с водой на подоконник, и Овия объяснила мне, что это не просто какая-то там вода, а вода лунная. На вопрос, зачем она, Овия только выпучила глаза. Да, я ничего не понимала в вещах, так очевидных для Овии, но это же было и хорошо: значит, случайный наблюдатель тоже не сразу заподозрит во всех этих вещицах запрещенную атрибутику.

Хотя в хаосе, в котором тонула комната Овии, можно было все эти «волшебные» штучки углядеть не сразу. Стены покрывали вырезки из журналов, этикетки, переработанные крышки от рационных контейнеров – от этого многоцветья перед глазами плясали круги. На вопрос, зачем Овия все это собирала, она обычно пожимала плечами: «Красиво же!» На сбитой постели валялось сшитое из разноцветных лоскутов покрывало, из-под него выглядывали ярко-красные подушки и лиловая простыня. Таких постельных принадлежностей в Ционе, конечно, за стандартные баллы не выдавали. Значит, Овия или раздобыла их на частных лотках, или замачивала в красителе самостоятельно. Хотя мне было трудно представить себе Овию, которая делала бы грязную работу собственными руками. Ведь наверняка все эти красители страшно въедаются в кожу, а представить себе нежные пальцы Овии в ожогах невозможно. На нее же ни одни парень не посмотрит, и тут никакой розовый кварц не поможет.

Мне вдруг расхотелось рассказывать подруге о том, что случилось. Все эти картинки, небрежно вырванные из журналов, безделушки, разбросанные по комоду, алая блузка, переброшенная через спинку стула, с рукавом, вяло съехавшим на пол, – все это была жизнь бессовестная и беззаботная, а про мамину смерть мне вспоминать не хотелось. Ну а про отбор на плакаты и угрозу обнуления и подавно.

– А ты зачем, собственно, пришла?

Овия вернулась обратно в комнату, принялась шарить в груде вещей, сброшенных на пол в углу, и выудила порядком пожеванный серый халат. Уж он-то нормативный, и идти в таком до общей ванной комнаты – точно не привлекать лишних взглядов. Хоть в чем-то Овия мыслит здраво.

– А я, собственно…

Я вошла вслед за ней, и меня задел шлейф ее духов. Овия пользовалась очень сладкими ароматами – они кричали почти так же, как краски в этой комнате, и у меня вдруг засосало под ложечкой.

Положила ли Риина в мой чемодан мамин флакончик лавандовых духов? Они такие легкие, такие свежие, такие родные, ничуть не похожие на этот приторный тяжкий аромат.

– Можешь со мной кое-куда съездить? – спросила я. – И баллов одолжить?

Овия уже накинула на плечи халат, скрыв свою причудливую ночнушку. Я до сих пор не понимала, за какие баллы Овия находит такие вещи. Скорее всего, конечно, все это подарки ее ухажеров, и оставалось только надеяться, что им-то она про камни не рассказывает. Стоит ли делиться такими вещами с тем, кто сегодня рядом, а завтра гуляет с другой?

– И съездить, и занять? Подруга, что за дела вдруг такие с утра пораньше? Я только встала, я не соображаю. Мне нужен кофе. Хочешь со мной?

Овия сладко потянулась. Я вдохнула поглубже. Объяснять что-то Овии мне хотелось все меньше и меньше.

Мы сошлись с ней три года назад, и тогда мне показалось, что лучшего выбора подруги быть не может. В средней школе с дружбой у меня не складывалось. Обо мне шептались, посмеиваясь над моей «балльной манией», которая даже отличникам казалась чрезмерной. Как я ни старалась себя пересилить, улыбалась я одноклассникам фальшиво и отталкивала их только сильнее. В конце концов я решила, что убиваться ради социального одобрения, даже в балльном эквиваленте, – дело неблагодарное, и сосредоточилась на других, более выгодных способах подзаработать.

А потом, после перевода в старшую школу, я оказалась в новом классе и там-то с Овией и познакомилась. Она ни разу не посмеялась над моими баллами и даже наоборот: она записывалась в каждую группу внеклассной активности, в которую записывалась я, – спектакли, музыкальный кружок, дополнительная литература. Она охотно садилась со мной рядом что в школьной столовой, что в классах. Она легко смеялась со мной, хотя забавной я себя никогда не считала. Я уже тогда замечала ее любовь к ярким деталькам, но увлекаться «странными штучками» – всеми этими банками с камнями-уродцами и травами – она еще тогда не начала. За дружбу давали баллы, а еще Овия одобряла и принимала меня.

Правда, все это работало ровно до тех пор, пока на горизонте Овии не появлялся интересный парень. Тогда я теряла ее – быстро, но, к счастью, ненадолго. Все ее истории заканчивались болезненно, и там уже я одобряла и принимала Овию, чтобы она, утерев слезы и шмыгнув носом, говорила мне, что я «самая лучшая подруга во всем Ционе».

В целом схема выходила неплохая. Так или иначе, Овия возвращалась ко мне, а я с каждым новым баллом за наше общение чувствовала себя все лучше.

– Ты все же познакомилась с тем офицером? – спросила я.

Судя по тому, какой невыспавшейся выглядела Овия в пять часов дня в субботу, ночь она провела не у себя.

– А как же! – Глаза у Овии загорелись. – Спрашиваешь! И сегодня мы с ним тоже встречаемся. Ну-ка отойди. Мне нужно сбегать умыться, а потом пойдем пить кофе. Все тебе расскажу.

– Овия… Мне, честно говоря, некогда пить кофе.

И неинтересно слушать про очередного мужчину, который очень скоро разобьет Овии сердце.

– У меня комм не работает, и мне позарез нужно его починить, – объяснила я. – Сама понимаешь, без браслета никуда.

– А как ты тогда собралась ехать в мастерскую?

– Поэтому я и прошу тебя съездить со мной. Чтобы ты использовала свой.

– Тесса, но эта чертова мастерская на другом конце Циона. Мы туда полтора часа с пересадками будем ехать. Нет уж, извини, подруга, не сегодня. Мне еще нужно накраситься, причесаться и платье забрать – мне одна знакомая за десятку баллов шьет. А в семь уже кино.

Я сжала зубы.

– Кино.

Мне даже не захотелось поправить Овию с этой ее «чертовой» мастерской. Дверь в коридор была приоткрыта, и ее легко могли услышать, но мне сейчас было все равно.

– Ну кино, Тесса! С Ганном! Он меня пригласил. Сначала кино, потом мороженое, потом к нему.

Ну ясное дело, Ганн. Овия сейчас далеко. Сейчас в ее мире ничего, кроме того парня, нет. Мороженое… Офицер, вероятно, считает Овию совсем еще девчонкой.

– Понятно, – буркнула я. – Ладно. Тогда я пойду.

– Уже? И даже кофе не выпьем? – заныла Овия.

– Нет, спасибо. И жарковато вообще-то для кофе.

– Ну так со льдом. Там на углу дают. И не очень дорого. По двадцать баллов за шарик. Ну?

– У меня комм не работает, помнишь?

– Ах да, точно… Ну иди тогда, конечно…

Овия потянулась ко мне, чтобы обнять на прощание, и я невольно поморщилась: ее волосы насквозь пропахли табаком.

– Это твой Ганн, что ли, курит?

– Ага. Ну и я тоже с ним немножко. За компанию. Иначе нельзя, Тесса.

– Надеюсь, он тебя за табак платить не заставляет?

Табак выращивали в гидропонных теплицах в очень ограниченном количестве, а с учетом его вреда для здоровья стоил он каких-то сумасшедших баллов, особенно для женщин.

– Нет-нет, что ты. Он щедрый. И очень заботливый. И вообще… – Овия мечтательно прикрыла глаза. – Ну почему ты так быстро убегаешь? Посидели бы, поболтали…

– Нет, Овия, не могу. Мне пора.

По прохладной лестнице я спустилась, все так же зажав туфли в руке. В вестибюле я столкнулась с пожилой дамой – лицо у нее было худое и сморщенное, как пересушенная изюмина, – и под ее негодующим взглядом я натянула туфли тут же, прыгая на одной ноге. Какой непорядок – ходить босиком!

Я кивнула даме на выходе:

– Хорошего дня.

Про себя я от души пожелала ей обратного, и от этой мысли внутри странно защекотало. Как же хорошо…

Скажи я, что думаю, вслух, меня бы могли и оштрафовать. Но всего на пару баллов, не сравнить с моим сегодняшним рекордом. Неужели я не заработала бы эти жалкие два балла потом? За то удовольствие, которое я испытала бы, заставив эту старуху засунуть эти ее осуждающие взгляды куда подальше…

Я тряхнула головой. Где один балл штрафа, там и другой. Штрафы недопустимы. Волновали ли штрафы Овию? Да, она накидывала на плечи серый халат, чтобы пробежаться до ванной, и в школу одевалась в стандартные оттенки серого. Но под платьем носила камешек на цепочке. Овия умела жить как хочется. Жить ради себя, а не каких-то там баллов.

Под ребро словно впилось что-то острое. «Каких-то там?..» Да что со мной такое? Опять я думаю терминал знает что… С каких это пор беспорядочная жизнь Овии вызывает во мне зависть? Разве мне хочется заваливать свою комнату ритуальными принадлежностями, за которые меня могут в любой момент поставить под надзор, или спать с парнями, которые ни во что меня не ставят?

Я фыркнула и быстро сбежала по ступенькам на улицу.

Глава 6. Корневая база

РИИНА ЖИЛА СОВСЕМ не так, как Овия. На открытых полках, на комоде, даже на прикроватной тумбочке – ни пылинки, ни предмета. Все спрятано или расставлено по местам в идеальном порядке. Постель укрыта темно-серым покрывалом, и на нем ни морщинки, только топорщатся в изголовье две подушки – а там и под одеяло заглядывать нечего, они тоже серые, это ясно. На стенах ни вырезки, ни плаката, ни фотографии, потому что кнопки и липкая лента, конечно, портят штукатурку. Комнату Риины можно было бы экспонировать под табличкой: «Образцовое жилище примерного гражданина Циона». Только сейчас я понимала, что от прямых углов и стерильности веяло чем-то тревожным, а совершенство жилища Риины рассыпалось, как рассыпается на нити ветхая ткань.

– Ты как? – только и спросила меня Риина, открыв дверь.

Она была аккуратно причесана, одета в темную юбку с серой, хорошо выглаженной блузкой. Казалось, Риина вышла из шкафа, где до этого момента бережно хранилась, как пластиковая кукла.

Смотрела она на меня без улыбки – хотя когда вообще она улыбалась? – но в ее голосе не звучало ни упрека, ни раздражения.

– Риина…

Я помялась. Не стоило приходить к Риине. Только не после того, что я ей наговорила. А она – мне. Но помощи мне ждать было больше не от кого.

– Я пойму, если ты больше не хочешь меня видеть, – выдавила я. – Мы с тобой расстались на не самой мирной ноте…

Риина повела плечом, аккуратно пряча руки в карманах юбки:

– Да, было такое.

Я опустила взгляд. Никогда бы не подумала, что мне придется вот так изворачиваться. Если бы не комм, не баллы, не угроза обнуления, я бы сюда не пришла.

– Но я не злопамятная. – Риина пожала плечами. – И понимаю, почему ты так себя вела. Почему сказала все, что сказала. Это я должна попросить у тебя прощения.

От спокойного тона Риины мне вдруг стало паршиво.

– Ты?

– Да. За то, что на тебя вывалила. В такой день…

Я опустила глаза.

– Так ты как? – Риина протянула мне комм, наверное, чтобы засчитать встречу, но я качнула головой.

– Риина, я…

Ее слова про извинения меня тронули и – поэтому же – испугали.

– В общем…

– В общем?

– Мне жутко стыдно, – проговорила я, пряча глаза, – но мне снова нужна твоя помощь. Я пойму, если ты мне откажешь, но…

Я осеклась. Говорить то, что, скорее всего, следовало говорить в этой ситуации, было и просто, и почему-то противно. Я обманывала Риину, обманывала себя – если мне и было стыдно, так только за то, что, даже накопив почти десять тысяч баллов, я не могла ими никак себе помочь сама.

– И какая тебе нужна помощь?

Риина смотрела на меня прямо, но иронии на ее лице не читалось.

Я вообще никогда не понимала, о чем она думает. Риина всегда держалась одиночкой. Говорила мало, на занятиях отвечала кратко и даже о погоде в школьных коридорах не болтала. Три года назад, в наш первый месяц в старшей школе, Риина проходила мимо меня в столовой со своим дневным рационом – одетая во все черное, как тень, и такая же молчаливая. Я бы даже не заметила ее и ни за что бы не узнала ее имени, даже несмотря на то, что учились мы на одном и том же потоке. Но Риина, зацепившись юбкой за угол стола, запнулась и уронила бы свой поднос, если бы я машинально не подхватила ее за локоть. Свободных мест в столовой было мало, и я легко подвинулась, тесня на скамье Овию.

– Садись с нами, – предложила я.

Риина явно сомневалась, но все же села. Мы обменялись прикосновениями коммов, а я подумала, что иметь двух подруг куда лучше, чем одну. В два раза больше баллов.

– Давай рассказывай, – позвала меня Риина, возвращая в реальность. – И заходи.

Я потерла бровь. Мы были знакомы с Рииной три года, но сколько слов мы друг другу за это время сказали? Разговоров по душам между нами никогда не случалось.

– Ну, в общем… – Я шагнула в комнату. – У меня отключился комм. Нет, он не разрядился. Вообще не работает.

– Не работает, – повторила Риина.

– Ага… Я сяду?

Я кивнула на кресло, придвинутое к окну. Ноги в узких туфлях так и горели.

– Конечно. Давно не работает?

– Со вчерашнего вечера.

Я плюхнулась в кресло и стянула туфли. На пятках краснели волдыри.

– Ого!

Риина покосилась на мои ноги, присела на пол у кровати, откинула край покрывала и вытащила из-под матраса пару простых матерчатых туфель на каждый день.

– Держи.

– У меня уже есть такие, – почему-то вырвалось у меня.

– Ну вот и вернешь потом.

Риина пододвинула ко мне туфли.

– А тебе что надевать?

Она пожала плечами. Сейчас на ней были мягкие домашние туфельки, в таких по улице не ходили.

– Что-нибудь придумаю.

– Да ну зачем, – запротестовала я. – Вот еще!

Буду Риине должна, придется как-то эти туфли возвращать…

– Как знаешь. – Риина встала. – Хоть это возьми.

Она выдвинула ящик стола и вытащила рулон пластыря. Я нехотя его приняла и оторвала себе две полоски. Но, даже наклеив их на волдыри, я едва не зашипела от боли, когда снова натянула свои выходные туфли.

– Тесса, ну не дури.

Риина пододвинула мне свою пару. Немного подумав, я все-таки кивнула:

– Спасибо.

Пока я стягивала свою обувь и надевала туфли Риины – к счастью, у нее размер был чуть больше, – у меня жалобно сжался и заурчал живот.

– Ты и рационы не брала?

– Не брала. Как-то не до того было.

Я пропустила вчерашний ужин, сегодняшний завтрак и обед. Я вообще о еде не вспоминала. А если бы и вспомнила, мне бы все равно ничего без комма не выдали.

– Понятно, – бесстрастно отозвалась Риина. – Разделим мою порцию. Или нет: я возьму еще одну, ничего.

Если обязательный рацион можно было взять по символической цене в один балл, то добавка уже стоила десять. Аппетит было принято контролировать.

– Да ну ты что! – запротестовала я.

Десять баллов за стандартный обед, которые я все равно буду должна Риине, – это ограбление!

– Не надо. Попозже поем. Когда комм починю. Кстати, я поэтому и пришла. Хотела попросить со мной съездить в мастерскую…

– Да я уже поняла, – повела плечом Риина. – Съездим, о чем разговор? Но сначала пообедаем. Надеюсь, еще не все разобрали…

Она глянула на свой комм: почти шесть. В такое время обеденные рационы в киосках выдачи уже заканчивались, а ужин выдавали только с восьми. Но можно было что-то перехватить в уличных кафе. Не за один десяток баллов, конечно.

– Слушай, Риина, – колеблясь, спросила я, – а ты когда-нибудь бывала на ла’Валл? Правда, что за отключение там могут вкатить штраф? Ну, в дополнение к плате за ремонт…

Риина сложила руки на груди:

– Сама я там не бывала. Но про штрафы тоже слышала.

– И… большие они?

– Я не знаю, Тесса.

Я помялась и неловко улыбнулась:

– Хоть вообще не чини.

Риина присела.

– Но не чинить нельзя.

– Это да. Но мне столько вкатили за пару дней… Почти тысячу, – нехотя призналась я.

– Не может быть!

– Может, – усмехнулась я. – Похоже, я пошла по кривой дорожке.

– Да ну. – Риина едва не рассмеялась. – Штрафы бывают у всех.

– Но не у меня… Что мне делать, а? – бессильно спросила я.

Вопрос был риторический. Но мне так хотелось поныть, как любила делать Овия…

Риина смотрела на меня не моргая, как будто взвешивала все за и против. Наконец сказала:

– Ну… Теоретически кое-что сделать можно.

Я выпрямилась:

– Правда?

– У меня есть один знакомый… Он может посмотреть твой комм.

– Да? Он разбирается?

– Еще как! Но об этом лучше молчать.

В Ционе была только одна официальная мастерская. Коммы чинили только на ла’Валл.

– Это… незаконно?

– В законе про починку коммов у себя дома ничего не говорится.

– И правда… Слушай, а они ведь могут сказать, что это я в комме поковырялась, – вдруг подумала я вслух. – Пыталась перепрограммировать. Добавить себе баллов, например… Коммы же просто так из строя не выходят. И тогда… Может, и под надзор поставят…

Риина повела плечом:

– Я не знаю, Тесса. Все возможно.

Я поежилась. И почему при полной моей невиновности для сохранения баллов мне снова и снова приходится прибегать к каким-то странным полулегальным путям?

– Так что за знакомый?

Риина чуть подалась ко мне:

– Ты должна пообещать мне, что никому про него не расскажешь.

– Да… Да, конечно! Обещаю.

– Хорошо.

Риина подняла комм и что-то на нем набрала. Зазвучал отрывистый сигнал вызова.

– Привет, Ланс. Я зайду к тебе через час?

Из комма донесся смешок:

– Риина, ты всегда сразу к делу. Ну через часок, может, и приму. Погоди, посмотрю в своем ежедневнике. Сегодня, значит, суббота? Тебе сказочно повезло. Всю субботу я свободен.

– Ну и отлично. Жди.

Риина отключилась и опустила руку.

– А он… – Я кашлянула. – Сколько он возьмет?

– Нисколько. Это же по дружбе.

– А… Ладно. – Я помолчала, а потом все-таки не сдержала улыбки. – Не знала, что у тебя кто-то есть.

– А у меня никого и нет.

* * *

– Ага. Значит, с подружкой.

Ланс подмигнул мне, пропуская внутрь. Его комната очень напоминала жилище Риины: такой же порядок и все серое. Но пыли, пожалуй, побольше – как у любого нормального человека.

– Ну, рассказывайте. Что у вас стряслось?

Ланс плюхнулся на рабочее кресло и крутанулся. Длинный и худой, с крупными ладонями, будто снятыми с чужих рук, он казался удивительно непропорциональным. Его голова ходила на шее с крупным кадыком подвижно, как игрушечная.

Симпатичным Ланс не был, но держался легко и уверенно, и от этого мне машинально стало спокойнее. Я все же предпочла бы починить браслет в официальной мастерской на ла’Валл. Но и Ланс, похоже, знал, что делает, а его жилище мало напоминало нору уголовника.

– У Тессы что-то с коммом, – объяснила Риина. – Посмотришь?

Ланс протянул мне квадратную ладонь. Я стянула с запястья браслет и осторожно протянула Лансу.

После простенького обеда в закусочной на углу мы сели в электробус, и Риина потратила баллы на нас обеих. Если в закусочной я еще могла выбрать что подешевле, то стоимость проезда выбирать не приходилось. Подсчитав в уме расходы и содрогнувшись, я попыталась отвлечься и расспросила Риину о Лансе. Рассказала Риина мало – что они знакомы с детства и жили напротив. А еще что Ланс был на год старше нас обеих и уже работал: его распределили в одну из электротехнических лабораторий, где он занимался визорами.

– И как тебя угораздило?

Ланс вложил мой комм в короб, установленный по левую руку от визора на его рабочем столе, и вывел на экран программу. Я только смотрела, как ловко он перемещается между зонами экрана, то вводя данные, то удаляя их. Интересно, он арендует этот визор по стандартной ставке или у него скидка из-за работы в лаборатории? Владеть устройствами, кроме коммов, в частном порядке не полагалось никому, но и аренда стоила немало.

– Если честно, история очень странная, – призналась я.

Мы с Рииной присели на край застеленной кровати: других мест в тесной комнатушке просто не было.

– Верю, – кивнул Ланс. – Коммы просто так не отключаются. Даже севший комм отреагирует на запрос идентификации. А у тебя даже резерв вылетел. Это как?

Я не очень понимала, о чем говорит Ланс. Похоже, он и правда разбирался в коммах.

– Как, не знаю, но…

– Но?

Пальцы Ланса летали над клавиатурой. На меня он не смотрел, но работа его, кажется, от разговора нисколько не отвлекала.

Я еще немного помедлила, а потом решилась:

– Может ли кто-то отключить комм дистанционно?

– Я же говорю. Комм вырубить вообще довольно сложно. А он у тебя просто мертвый.

Я опешила:

– Значит, его не восстановить?

– Ну что ты, – ухмыльнулся Ланс. – Сейчас реанимируем. А ты продолжай, с темы не съезжай. Кто тебе там его дистанционно вырубил?

– Да я, честно говоря, и не уверена, что это он вырубил, – пробормотала я. – Может, просто совпадение…

– Он? – переспросила Риина.

– Долгая история, говорю же.

Вообще говоря, я уже слабо верила в то, что видела за плечами того парня рюкзак приговоренного. Все это было слишком безумно. Через стены Циона не перемахивают по щелчку пальцев. Да и не по щелчку пальцев тоже. Но в том, что парень был подозрительным, я как-то не сомневалась. Но мог ли он отключить мой комм? Да как?

– А я не тороплюсь, – отозвался Ланс, все так же не оборачиваясь. – Я же говорю: у меня вся суббота свободная. И воскресенье, кстати, тоже. Риина вот в кино со мной идти отказалась… Так, может, с тобой сгоняем?

– Тессе не до кино. Надо разобраться с коммом. И вообще, у нас экзамены начинаются уже в понедельник, некогда, – оборвала Риина. – Ты лучше в визор свой смотри.

– А я и смотрю. Давай, Тесса, свою долгую историю.

Я замялась:

– Я столкнулась с одним парнем…

Озвучивать историю с рюкзаком было странно, и я решила ее опустить.

– У него был нож, и я…

Глаза у Риины округлились:

– Нож?

– Да, нож… Думаю, он просто хотел меня припугнуть. Ничего такого…

– «Ничего такого!» – Риина качнула головой, а я почувствовала себя последней дурой.

Про себя я уже оправдала этого парня из переулка – и почему? Потому что он мне понравился. Потому что широкие плечи и прядь волос, которая падает на глаза так, что сердце колотится чаще.

– Я хотела вызвать экстренную службу, – поспешно объяснила я. – Но не смогла. Комм просто выключился. А парень ушел.

– А комм отключился, – повторил Ланс.

– Да… Но это только половина проблемы. Меня пригласили на отбор для уличных плакатов…

Ланс присвистнул, Риина хмурилась.

– И если я не починю комм, меня могут обнулить… В общем, браслет мне нужен позарез, – закончила я.

– Твой комм никто не трогал? – спросил, не оборачиваясь, Ланс.

– Никто.

Ланс кивнул:

– Угу. Ну ладно. Но история, конечно, странненькая.

Он переключил программы, и экран моего комма в коробе слева от его визора вспыхнул. Я выпрямилась.

– Следов взлома никаких. Как будто он сам рубанулся. А может, и правда погрешность? – размышлял Ланс вслух. – Одна на десять тысяч или как-то так…

– Погрешность? Такое бывает?

Экран браслета в коробе зажегся окончательно, и Ланс вытащил комм. Задумчиво покрутил его в пальцах, пожал плечами и, крутанувшись на стуле, протянул его мне.

– Ну как… Редко. Очень.

– И меня бы отпустили без штрафа?

– На ла’Валл? О, ну на это не надейся. Любят они припугнуть. А у меня никаких проблем. Минута – и как новенький. По-моему, неплохо.

Ланс улыбнулся и блеснул глазами.

– Да-да, конечно… Ты в этом всем прямо… разбираешься, – выдавила я.

Я защелкнула браслет на запястье – металл с непривычки холодил кожу – и провела пальцем по экрану. Часы, личный файл для идентификации и счетчик баллов. В животе екнуло: «8329». Я потеряла за пару суток почти тысячу баллов.

Великий же терминал, да теперь мне просто необходимо сняться на плакаты, чтобы покрыть все эти штрафы… Штрафы! Я не получала их шесть лет. Ни одного балла. Я просто обязана получить свои десять тысяч до Распределения, а потом просадить всю эту чертову десятку за месяц в каких-нибудь небесных апартаментах. Я их точно заслужила.

Сердце от этой мысли забилось как бешеное. Я и сама не заметила, как промелькнуло у меня в голове неположенное – чертова десятка, – но мне было все равно.

Небесные апартаменты… Мама не одобрила бы. Мама сказала бы, что тратить все десять тысяч на один-единственный месяц в какой-то там красивенькой квартирке – дурное расточительство. Есть миллионы способов потратить баллы с умом и пользой.

Но теперь мамы нет, и если уж я и горбатилась на эти баллы, то потрачу их только на то, что хочу я.

Я и не заметила, как шмыгнула носом.

– Ты чего там? – заинтересовался Ланс. – Сезонная аллергия? Надеюсь, не тетра. Последний раз я от тетры еле оклемался.

– Ланс! – рявкнула на него Риина.

– Не тетра? Ну и хорошо.

Я встретилась взглядом с Рииной. Она одернула Ланса, чтобы не напоминать мне про маму… Я отвела глаза. Столько заботы, так и задохнуться недолго.

– Кстати, теперь можно.

Я подняла руку с браслетом и протянула Риине. Жаль, что за эту встречу баллов засчитается куда меньше, чем надо, ведь на самом деле моя встреча с Рииной началась несколько часов назад.

– Ланс…

Я протянула комм и ему.

– Э-э, не. Я пас.

– А баллы?

– Уж как-нибудь по-другому заработаю. Предпочитаю оставаться в тени.

Я убрала руку. Терминал побери… Все-таки не стоило сюда приходить. Что, если теперь у меня на комме следы несанкционированного переподключения? Если Ланс предпочитает «оставаться в тени», значит, не такие уж его делишки легальные.

Я оглянулась. Как бы тактично уйти? Нужно, конечно, сначала поблагодарить Ланса, а потом…

Но в голове уже билась другая мысль.

– Ланс, а твой визор… Что еще он умеет?

Ланс усмехнулся:

– Какой интересный вопрос. Ну вообще-то сам по себе мой визор ничего не умеет. Тут важно, кто за этим визором сидит.

Я мотнула головой:

– Ты же понял.

– Да понял. Что ты хотела?

– Ты можешь открыть личное дело человека?

Ланс свел брови, но улыбаться не перестал:

– Из базы?

Я сглотнула:

– Да, наверное.

Публичный доступ к личным делам был закрыт, но я видела, как Вия ла’Гарда читала мое дело прямо со своего визора. Значит, как-то эти документы просмотреть все-таки возможно.

– Так можешь?

Ланс уже развернулся к визору:

– Не вопрос. Кого будем искать?

– Это… не опасно?

– Опасно? Уж я-то знаю, как шифроваться. Так чье ищем дело?

Я перевела дух. Риина молчала, и по ее лицу сложно было понять, что она думает о моей просьбе.

– Ла’Гарда, – сказала наконец я. – Вия ла’Гарда. Это женщина из министерства. Кажется, руководит отбором на плакаты.

– Вия ла’Гарда…

Я смотрела, как на экране Ланса программы сменяют одна другую. Хотела ли я узнать о женщине, которая считала, что «сиротки» и «слезодавилки» уже больше не в моде, а судьбами людей можно управлять как вздумается? Терминал закороти, да.

– Вот она. Глава департамента внутренних коммуникаций…

Ланс вывел поверх черно-зеленой страницы текста фотографию.

– Точно, она.

Прямая графичная челка, гладкая идеальная кожа и холодный взгляд.

– И на посту эта цветущая дамочка уже… – Ланс наклонился к экрану поближе. – А тут непонятки. На, смотри сама. Глава департамента эта ла’Гарда то ли пятнадцать лет, то ли… Не понимаю.

Он ткнул в цифру, которая то пропадала, то появлялась.

– Это что значит? – Я подалась к визору.

– А вот и не знаю. В базах обычно все четко. А если нечетко, значит, кто-то что-то пытался подтереть. Только зачем?

– Может, она хочет казаться младше, чем она есть?

– Может, и так. Но не в личном деле. И уж точно не в той версии, которая хранится в корневой ционской базе. Это оригинал, понимаешь? С ним точно ради такой ерунды морочиться никто не будет. За такое недолго получить надзор. Да к этой базе вообще доступ есть только у Сената и еще пары шишек. Ну и у меня кое-какой.

Ланс широко улыбнулся. Я содрогнулась. Не опасно? Нет, за такие дела Ланса могут не просто обнулить… За такое, скорее всего, исключают. Ломаный терминал, да во что я ввязалась?

– А даты рождения там нет? – наклонилась поближе Риина.

Я быстро покосилась на нее. Я ожидала, что Риина оборвет нас и потребует, чтобы мы с ней ушли. Но она, кажется, нисколько не боялась.

– Не-а. – Ланс убрал фотокарточку и крутанул строчки вверх. – Этого мне не видно. И баллов тоже. Я же говорю: к корневой базе я доступ пробил, но он неполный.

Риина продолжала смотреть на экран.

– Если эта ла’Гарда работает на своем месте уже пятнадцать лет, то ей должно быть ну никак не меньше сорока. А ей по виду и тридцати нет.

Я еще размышляла, не лучше ли все же встать и просто уйти, но фотография ла’Гарды на экране Ланса меня словно загипнотизировала.

– Может, снимок старый? – предположил Ланс.

– Она в реальности как на фото, – машинально отозвалась я, все так же не сводя взгляда с личного дела ла’Гарды. – Ни годом старше.

– Она в своем департаменте, наверное, зашибает такие баллы… Уверен, на нее одну пол косметической фабрики работает, – пожал плечами Ланс.

Я неохотно кивнула. Звучало логично. Ла’Гарда, наверное, могла позволить себе самые передовые процедуры.

– Хотя вот без обид. – Ланс снова открыл фото ла’Гарды и, сощурившись, посмотрел сначала на нее, а потом на меня. – Кожа у нее даже лучше, чем у тебя. А у тебя очень даже ничего. Свеженькая.

Я хмыкнула, силясь скрыть смущение от полукомплимента Ланса. «Свеженькая»!

– Думаешь, дело не в кремах? – спросила Риина.

Ланс повел плечом:

– А вот и не знаю. Я не очень-то в курсе ваших девчачьих дел. Но…

Он увеличил кадр так, что кожа на скуле ла’Гарды стала видна до последней поры.

– Это еще что такое? – Я пододвинулась ближе.

– Странная какая-то симметрия, – пробормотала Риина.

В этот раз я с ней была согласна. Поры размещались на коже равноудаленно. Так, будто их рисовали на каком-нибудь визоре.

– Думаешь, пересадку синтетики все-таки стали делать?

– Ничего не думаю. Но выглядит странно. Неестественно.

Я переводила взгляд с Риины на Ланса и обратно:

– О чем вы? Какая еще синтетика?

– Только ты об этом не распространяйся. – Ланс понизил голос. – Я тут пару лет назад в одном архивном деле кое-что раскопал… Вообще-то это дело уже давно удалили, но я кое-как похимичил…

– Это еще имперская разработка, – перебила его Риина. – И дело старое, имперское. Все подобные документы удалены.

Я смотрела на нее во все глаза. Значит, Риина об этом знала… Знала о делах Ланса и не такое.

– Но я смог кое-что восстановить и сопоставить, – продолжал он. – Если говорить метафорически, я собрал пепел и воссоздал ту бумагу, которую когда-то сожгли. Не думаю, что кто-то таким занимался… В общем, об этом ты должна молчать.

Я все смотрела то на Ланса, то на Риину. Может, сейчас самое время все же встать и уйти? О некоторых вещах лучше не знать. И если Риина знает, то это вовсе не значит, что в эти все дела нужно втягивать и меня.

Но взгляд сам скользнул на экран визора. Эти странные симметричные поры на коже ла’Гарды… «Синтетика»…

– У нее пересаженная кожа, – прошептала я.

Ланс кивнул:

– Видимо, да. Это имперский проект. Замена органических тканей синтетическими.

– Но как же… Как это возможно?

– Этого я не знаю. Говорю же, восстанавливал по крупицам. Из того, что я понял, в империи создали какую-то технологию, которая позволяла синтетике приживаться. Сама понимаешь, просто так в теле ничего не заменишь. Отторгнет. Но они создали.

– И что же… – Я ахнула, не сводя глаз с уменьшенной фотокарточки ла’Гарды. – Ей может быть и сорок, и шестьдесят?

– Вероятно. Говорю же: она в своем положении может и не только кремами пользоваться.

– Но ведь… Ведь это, наверное, незаконно? – прошептала я.

Ланс цокнул языком:

– Для таких, как глава департамента внутренних коммуникаций министерства образования Циона, все законно.

– Но это старая имперская технология? И данные про нее удалены?

– Именно так. Но, думаю, ционские шишки балуются и не такими благами старой цивилизации.

Я зажала ладони между коленями – так крепко, что стало больно. Какое мне дело до того, как живет ла’Гарда? Это ее баллы. Ее дело. Ее… идеальная синтетическая кожа. Что я хотела узнать? Насколько могущественна женщина, которая решила, что может крутить мной как хочет? Узнала.

– Ты говоришь, что в базах все обычно четко? – услышала я свой голос словно со стороны.

Нет-нет, я не должна больше в это лезть…

– Ну как… Обычно да. Если с ними не пытались что-то сделать.

Я смотрела на Ланса. Губы пересохли. Пальцы дрожали. Я не должна все это спрашивать. Не должна в это лезть. Я сейчас же должна встать и уйти отсюда. Забыть про Ланса, про его «корневую базу» или как он там ее назвал…

– А еще одно дело не посмотришь? Если это возможно. Если тебя… не вычислят.

– Не, я же говорю, – усмехнулся Ланс. – У меня тут все шифровано-перешифровано. Могу копаться сколько захочу.

– Тогда… – Я задержала дыхание. – Посмотришь мое дело?

– Твое? Ну давай.

– Нет, погоди… – Я перебрала складки своей юбки, а потом выпрямилась. – Лучше не мое. Поищи мою маму. Линну ла’Дор.

Я сдвинулась на краешек кровати, чтобы видеть экран получше. Личное дело Вии ла’Гарды исчезло, а вместо него развернулся документ с фотографией мамы. Моложе лет на пять, волосы с легкой проседью, больше похожей на блестки, она смотрела в объектив камеры, легко улыбаясь одними глазами.

– Тесса, зачем… – начала Риина.

– Дальше, – попросила я у Ланса.

Он прокрутил документ.

– Вот. Вот это. – Я привстала и указала на строку «Семейное положение». Пусто.

– А есть… архивные версии?

– Эта подписана как оригинал. Хотя… Погоди.

Ланс открыл еще одну программу, и по экрану поползли строки.

– Есть тут кое-что.

Ланс отодвинулся, давая мне место у экрана. В строке «Семейное положение» мелькало и пропадало слово «замужем».

– Это тоже редактировали?

– Похоже на то. Но вообще это странно. Твоя мама, она кто?

– В каком смысле «кто»?..

– Ну… Такие вещи в обычных делах ведь не встретишь… Я про изменения.

Я смотрела в документ не мигая. В строке «Супруг» точно так же мигало имя.

Черт возьми, Ланса вышвырнут за стену. Я не должна даже смотреть…

Сердце колотилось тяжело, как кусок свинца.

«Корад ли’Бронах» – значилось в строке «Супруг». Неужели моя мама не меняла фамилию?

– Открой. Открой этого ли’Бронаха, – попросила я.

– Тесса, ты уверена?.. – тихо спросила меня Риина.

– Да. Я хочу узнать, кем был мой отец.

Ланс открыл дело ли’Бронаха, и на меня уставилось лицо. Мужчина смотрел в камеру равнодушно и даже презрительно. И глаза, и черты лица казались абсолютно непримечательными. Ни красивыми, ни уродливыми – никакими. Неужели моим отцом был этот человек? Да я совершенно на него не похожа.

Он умер через год после моего рождения, и брак с моей мамой у него продлился, вероятно, совсем недолго. Может, мама не успела поменять документы, а может, поменяла фамилию обратно.

Я встала:

– Мне нужно идти. Спасибо… Ланс.

Голова кружилась. Чем быстрее я отсюда уберусь, тем лучше. Все, что я узнала, – все это из-под полы, нелегально, с терминал знает какими возможными последствиями.

Хорошо, что комм работает. Это самое главное.

Глава 7. Музыка

ЭТО НАЧАЛОСЬ ВСКОРЕ после обеда.

Вернее, Ниил называл это время обедом по старой памяти: в Ционе дневные рационы выдавали после двух, и Ниил всегда был в очередях первым. Уж чем-чем, а аппетитом он отличался. Правда, уже три года его режим изменился кардинально: Ниил мог обедать в два, в четыре или не обедать вообще. Никто не выдавал ему контейнеры с горячей пищей, все зависело от него самого.

И в этом же была проблема. Чаще всего Ниил ел всего раз в сутки. Не слишком здоровая диета, но запасы стоило экономить, каждый поход в Цион – риск, а оленя, забредшего в руины, еще нужно пристрелить.

Хотя какие там олени… Чаще всего Ниил охотился на кроликов. На мелких, изворотливых, жутко костлявых кроликов. Пользовался луком, который вытащил из взорванной антикварной лавки в Золотом квартале, но нещадно мазал – за эти три года стрелять так и не научился. Может, не дано, а может, виноваты были мозги.

Они и считали плохо, что уж тут до движущихся целей… Так что чаще всего Ниил использовал камни, благо в руинах их хватало с лихвой. Подумывал, что хорошо бы смастерить пращу, видел схему в какой-то редкой для империи книге (ее он уже, конечно, сжег), но кого он обманывает. Что лук, что праща, что голая рука – все одно будет мазать.

В общем, началось это после обеда, когда патруль Пустых давно прошел мимо, головная боль наконец утихла и Ниил выдвинулся из осточертевшей крысиной дыры к центру столицы.

Цион занимал ее северную часть, а центр и юг, больше всего пострадавшие в конце войны, лежали в развалинах. Ветер гонял по ним мусор, обрывки пластика и тряпицы. Побеги кудзу взбегали по фонарным столбам, змеились по решеткам и вывескам. В руинах всегда царила тишина, блаженная, сладкая тишина, в которой можно было услышать приближение человека еще за целый квартал. Но людей в старой имперской столице, если не считать огороженной территории Циона, конечно, не осталось.

Вот потому-то Ниил и дернулся, когда над мостовой побежали приглушенные голоса. Женские, мужской, снова женские. Как будто забормотал в расколотой витрине старый имперский радиоприемник – Ниил еще находил такие раньше, но разыскивать несдохшие аккумуляторы, которые можно было зарядить от единственного уцелевшего солнечного купола, который еще генерировал энергию, и слушать программы Новых у него не было никакого желания.

Не для того он от них сбежал, чтобы снова впускать Новых в свою жизнь. Хотя главное было, конечно, в другом. Тихая жизнь – долгая жизнь. Чем меньше Ниил высовывается и рискует, тем лучше. Но звук этот шел не от радиоприемника и не от расколотых витрин, мимо которых проходил Ниил. Фонил его комм. Пустые прошли уже давно – в эфире было тихо, ни мельчайшего движения.

Творилась какая-то чертовщина. Уровень звука на своем браслете Ниил понизил, но отключить полностью не смог. Вызов шел мимо основной программы связи, которая у Ниила была предусмотрительно выключена. Да что там, он отключил комм полностью, а вызов продолжал идти… Как это вообще понимать?

В руинах комм был нужен разве что как часы – вот и все. Но выбросить его Ниил никак не мог: кошелек баллов в Ционе был необходим, да и вообще в Ционе без комма появляться было бы в высшей степени неразумно. А если выбросить этот… Нет, новый Ниилу быстро не достать. Каждый браслет в Ционе имеет свой серийный номер, и, чтобы раздобыть себе этот «чистый» комм, Ниилу пришлось потрудиться.

Вполуха прислушиваясь к приглушенному разговору, Ниил оглядел руины. Если так продолжится и дальше, во время закатного патруля его обнаружат за полминуты.

Ниил сжал зубы. Какого черта?

* * *

Было уже почти девять, когда я взяла чистое полотенце из той стопки белья, которую мне вчера оставили на постели, и отправилась в общую ванную. С коммом я могла наконец принять душ, и мне не терпелось привести себя в порядок. Из коридора, ведущего к общей комнате отдыха, доносились приглушенные голоса и даже смех – не ожидала я его здесь услышать, – и в ванной я надеялась ни с кем не столкнуться. Здесь было тихо: вода в душевых нишах не бежала, и, судя по распахнутым дверцам кабинок, в туалете тоже не было ни души. Но стоило мне скинуть платье, как кто-то стукнул дверью, и я съежилась.

– Да не волнуйся ты, – рассмеялся голос позади.

– Не парни, – добавил второй.

Я обернулась. Это были те рыжие девушки, которые показались мне вчера такими друг на друга похожими. Сейчас одна была одета в юбку с блузкой, а другая в платье. У первой волосы были убраны в пучок, у другой распущены. Кажется, не такие уж они и одинаковые. Или?..

– Парни сюда не сунутся. Сора за таким приглядывает. Думаешь, ее тут нет? А ты сунь нос в спальню к пацанам, она тут же из-под земли вылезет, – хихикнула та, что носила волосы в пучке.

– О да. Слух у нее как у собаки, – улыбнулась другая.

Я все еще прижимала платье к груди, но рыжие девчонки, будто и не замечая меня, переговариваясь и хихикая вполголоса, стали скидывать свою одежду. То, как легко и просто они это сделали, немного меня ободрило. В конце концов, я должна когда-то привыкнуть к тому, что в общественных ванных личного не существует – ведь я с такими выросла, ну почему у меня никак не получается? И вместо того, чтобы тактично отвести взгляд, я поняла, что пялюсь на рыжих во все глаза.

Платья и юбки скрадывали их сходство. Распустив волосы и скинув с себя одежду, девушки оказались одинаковыми до последней черточки. Что там говорили мне женщины в общих ванных? «У всех все одно и то же»? Как бы не так. У всех – нет. А эти двое казались такими точными копиями друг друга. Будто одну перерисовали по контуру другой. Так не бывает. Только если они не сестры.

Я продолжала глазеть на девушек, даже не думая о том, как это, наверное, странно смотрится.

Что с их матерью? Как ей удалось их родить? Близнецы же подлежат аборту… Или поэтому они и оказались в приюте: их мать вышвырнули за стену?

Я отвела глаза. Это невозможно. Правила Циона жесткие, но справедливые. Если так и вышло, что женщина нарушила закон, родив двойню, ее, скорее всего, обнулили и послали на общественные работы. Незачем ее приговаривать к смерти. Так ведь?

Я снова покосилась на одинаковых рыжих девушек. Смеясь, они швыряли друг в друга хлопья пены от шампуня.

Я отложила платье на полку для одежды и шагнула под соседнюю душевую лейку. Прислонила комм к сканеру в стене, и вода полилась. Я настроила счетчик так, чтобы нагрев был минимальный, но так продрогла, что все-таки выкрутила термостат на максимум. Я быстро. Очень быстро.

Сестры, вытершись и закутавшись в мокрые полотенца, убежали, а я выдохнула. Намыливать волосы шампунем я смогла уже в одиночестве. Впрочем, дело было не в скромности: меня пугало не то, что меня могут увидеть голой, а то, что в ванной я совершенно беззащитна. Из примет цивилизации – только водонепроницаемый комм на руке, но даже он не спасает от чувства уязвимости. Как будто остаешься один на один со своей сутью. Хотя суть ведь не в теле, а в голове…

– Ну наконец-то. Все ушли? Ты хоть на минуту одна остаешься?

Я вздрогнула и со всего размаху шлепнула коммом по сканеру. Воду перекрыло, и в ванной стало тихо, только в дальней секции капал душ.

Голос был мужской.

– Ты же меня слышишь, да?

Голос был раздраженный.

– Какого черта ты делаешь в женской ванной? – выпалила я и тут же прикусила язык, глянув в сторону двери. Никто же не слышал «черта», правда?

Я схватила полотенце, прижала его к груди и снова огляделась по сторонам. Если сюда и проник парень, то Сора это пропустила.

– Значит, я в женской ванной? Неплохо, неплохо. Жаль, не видно.

Я уставилась на запястье. Звук шел из динамика комма.

– Погоди… Ты кто и почему ты мне звонишь?

– Это ты кто и почему я слушаю все твои не слишком увлекательные приключения последние три часа?

Я накинула на плечи полотенце и, выставив перед собой руку, уставилась на экран:

– Вызов не идет. Нет никакого соединения.

– У меня тоже. Но я тебя все равно слышу.

– Почему?

– Это я у тебя спрашиваю. Давай-ка обрубай этот аудиоспектакль. Мне эти твои шумы сейчас вот совсем ни к чему.

– Не понимаю, что происходит. Ты кто?

– А ты?

Повисла тишина, а меня так и ударила догадка. Похожий голос я уже слышала. Динамики комма чуть искажали тембр, но низкий, грубовато-бархатный тон звучал знакомо. Да еще эта фамильярная манера речи…

– Когда, говоришь, ты получил мой вызов?

– Я ничего не получал. Связь установилась сама собой.

– Когда?

– Говорю же: часа три уже прошло.

Я уставилась на часы в комме. Три часа назад я была у Ланса. Он починил браслет и, вероятно, что-то в нем повредил.

– Что за ерунда…

– Вот и я говорю, – тут же отозвался голос. – Отрубай давай. У меня вот ничего не вышло. Проблема с твоей стороны.

– Погоди. Не понимаю, почему ты сразу ничего не сказал? Зачем все это время слушал?

– А не много ли ты, дорогуша, задаешь вопросов?

– Не много. В самый раз.

– Ну так и заканчивай уже этот свой «самый раз» и начинай думать головой.

– Это я-то должна думать головой?

Я сдернула с себя полотенце и принялась одеваться.

– Это не я сую свой нос куда не следует. Не я подслушиваю, как крыса…

– Я в крысы не записывался. Больше тебе скажу: если ты не вырубишь этот вызов…

– То что? – подхватила я. – Ну, что ты сделаешь? Давай-ка расскажи. Я даже не знаю, кто ты и где находишься. А ты, готова поспорить, не знаешь, кто я.

– Кто ты, я как раз знаю. Тебя зовут Тесса ла’Дор, твою мать – Линна ла’Дор, а отца – Корад ли’Бронах. Я, милочка, за эти три часа умудрился про тебя узнать даже слишком много.

Я замерла.

– Ну и что ты будешь с этими именами делать? – очень тихо, хрипло спросила я.

Руки дрожали. Никто не смел трепать имя моей матери, только не сейчас.

– Моя мать, если ты хочешь знать, двое суток назад умерла от тетры. И отец, кстати, тоже, только много лет назад…

Я выжала волосы, дернув так резко, что от боли сжала зубы. Как надоело самой себе напоминать о том, что стало с моей семьей!

Голос молчал.

– Все? Отключился?

– Слушай, прости, конечно, но…

– Ах, «прости»? – изумилась я, перекидывая влажные волосы через плечо. – «Прости», значит…

– Слушай, шумная ты моя, – голос зазвучал громче. – Я все понимаю и очень тебе сочувствую – или как там правильно говорят? Короче, я тебя не знаю, ты меня не знаешь, и этот сеанс связи мне сейчас правда очень не вовремя. Если ты не знаешь, как его обрубить, то сделай хотя бы одолжение – посиди где-нибудь в тихом уголочке ближайшие полчаса.

В груди у меня так и полыхнуло.

– Посидеть в тихом уголочке? Вот это новость. Что еще я должна для тебя сделать?

– Тишина. Мне нужна только тишина.

– Уменьши звук на комме!

– Я уже уменьшил. Мне нужна полная тишина.

– Ах полная? Ну знаешь…

Я выскочила из ванной в коридор и направилась в сторону комнаты отдыха. Оттуда все еще доносились голоса.

– Вот так тебе нормально?

Я влетела в комнату. На диванчиках расселась компания парней, перед ними на столике лежали карточки настольной игры. Никакого разгульного веселья я не застала: парни замолчали, стоило мне войти, и вид у них был опрятный. Аккуратно разглаженные воротнички, чистые руки, а на столе ни закусок, ни хотя бы воды или соков. Что за тихони? Аж тошно смотреть.

– Ага. Вот что нужно.

В углу, сливаясь со стенами, жалось пианино. Уродливая, с жирными потеками серая краска покрывала его как полиэтиленовая пленка. По углам она облупилась, обнажая другой, черный слой лака – инструмент этот, скорее всего, был еще имперский. В Ционе делали пианино, но они были куда меньше и сбиты из неокрашенных досок. На одном из таких я занималась в центре искусств, когда была помладше – в этом центре большинство музыкальных инструментов и держали. О том, чтобы завести пианино дома, никто и не думал, и чтобы потренироваться, мне приходилось бегать в центр трижды в неделю.

Я откинула крышку и обернулась в поисках табурета:

– А присесть тут есть на что?

Один из парней приподнялся на ноги:

– Уже девять, и…

– И обойдусь. И ничего.

Теперь горело у меня не только в груди. Дрожали пальцы, перед глазами плыло.

Мама умерла, отца я вообще никогда не знала, и вот теперь меня будут мотать по приютам и домам, как зверушку, с коммом будет твориться неведомая чертовщина, и все кто ни попадя будут говорить мне, что делать.

Я согнулась над клавиатурой и взяла первый аккорд. Потом второй, погромче и поагрессивнее. Инструмент звучал простуженно – струны под ударами молоточков дребезжали и скрипели.

Но мне было все равно. Пальцы сами нашли нужные октавы, и мелодия полилась. Мышечная память – вот это что такое. Я не играла уже года три: перестала, потому что за пианино давали меньше баллов, чем за участие в хоровом кружке.

– Как тебе такое? Ничего? Может, погромче?

Я ударяла по клавишам еще сильнее. Всю жизнь я считала баллы, на цыпочках бегала вокруг правил – не дай терминал что-нибудь ненароком нарушить! Я, кажется, дышать побоялась бы, если бы за неправильное дыхание выдавали штрафы. И что теперь?

Мамы больше нет, и все мои баллы этого не исправят. Все, что от нее осталось, – это имя. Имя, которое так легко и просто может произнести любой человек, даже тот, кого я не знаю и кого никогда не знала она. Линна ла’Дор – вот всего два слова, в которые превратилась моя мама…

Только потом я поняла, что голос в моем комме уже давно молчал, а мальчишки все повставали со своих мест, но смотрели не на меня.

– Шуметь после объявления комендантского часа запрещено.

До меня долетел знакомый цветочный аромат, и крышка над клавиатурой обрушилась прямо мне на пальцы. Сора.

– Ты что себе… – ахнула я, прижимая руки к груди.

– Это ты что себе позволяешь? Дай сюда комм. Минус тридцать или минус пятьдесят, а, мальчики?

За ее спиной неопределенно забормотали.

– Значит, сотня. Давай.

Сора схватила мое запястье и впечатала свой комм в мой.

– Но ты не имеешь…

– Еще как имею. Я твоя патронажная сестра.

Сора злорадно усмехнулась и, развернувшись, вышла вон.

В носу свербело от нарочито изысканного запаха цветов, пальцы пульсировали, а перед глазами плясали пятна. В животе от шока поднимался ком тошноты. Парни, все так же стоя, молчали.

– Спасибо, что заступились, – буркнула я, вылетев из комнаты.

Где один штраф, там и другой – все правильно я себе говорила.

Глава 8. Господин сенатор

ПАТРУЛЯ ПУСТЫХ УДАЛОСЬ избежать только чудом.

Ниил спрятал комм в камнях одного из подвалов, крепко обмотав тряпками. Потом переждал в одной из лавок напротив. Затаился, едва дыша, и отчаянно надеялся, что комм не обнаружат. То, что к браслету не прилагался его хозяин, было само по себе неплохо. Но рабочий комм не просто уничтожат, он вызовет подозрения.

Оставив комм в подвале, Ниил больше не услышал от него ни звука. Но это он. Пустые – совсем другое дело. И то, что патруль прошел мимо, было почти чудом. Спалиться из-за красивой дуры? Нет, спасибо. В том, что это та самая светлоглазая девчонка из переулка, Ниил не сомневался. Он правда не знал, почему пошел вызов, но почему комм мог заглючить, он подозревал.

С чужими браслетами Ниил предпочитал дела не иметь. Да он вообще с коммами был на «вы»: дурацкая ционская разработка, в которой черт ногу сломит. Но там, в переулке, комм девчонки нужно было вырубить без всяких разговоров. Она вызвала бы экстренную службу, с такой станется. И он влез в ее браслет. Наверное, зацепился за что не надо и вот теперь тащил за собой хвост. Хвост-девчонку.

Ниил пересидел патруль в лавке, заваленной манекенами и тряпьем. От тряпья несло плесенью: витрина стояла разбитой, и лавку заливали зеленые, вечные уже лужи, но Ниил не хотел отходить далеко от подвала, в котором он спрятал комм. Он выставил защиты и следил за тем, как движутся по улице мимо его лавки темно-красные мундиры. Мелькнули одинаковые лица – вроде бы и человеческие, но такие пустые… Взгляды патруля были слепо устремлены вперед, но для того, чтобы видеть, глаза Пустым были не нужны: они шарили цифровыми щупами сквозь пространство и дважды мазнули по защитам Ниила. Мимо. Не заметили. Как и обычно, он справился.

Патруль прошел, но Ниил выждал по привычке полчаса: с Пустыми спешить не стоило.

Вообще-то от игр с ежедневными патрулями у Ниила бурлила кровь. Без этих шныряний по руинам он, наверное, свихнулся бы от скуки в первый же месяц, а Пустые держали его в тонусе. И сейчас, после нового выигрыша, да еще и с усложнением – свихнувшийся комм и совершенно неподготовленное укрытие – Ниил повеселел.

Плевать, что у него только полмозга нормально работает. Он и с таким справляется. Неплохо, а?

В подвале напротив Ниил оттолкнул носком ботинка камень и выудил из глубины завала сверток, а оттуда комм. Браслет молчал, но тишина на том конце была не полная: что-то постукивало и шуршало. Значит, вызов все еще идет.

Засунув комм поглубже в карман, Ниил попытался представить себе девчонку в ду́ше, но почему-то не смог. Ее образ в платье вставал перед глазами легко. Но что там было под ним, какие изгибы скрывала эта тонкая ткань, вообразить никак не удавалось. Как будто стояла эта девчонка рядом и, уперев руки в боки, хмурилась.

Поднявшись обратно на проспект, Ниил только поджал губы. В ционской подземке хватало девчонок, с которыми за пару сотен баллов можно было сбросить напряжение. Именно так он иногда и поступал – не слишком часто, чтобы не рисковать. Этих же девчонок можно было совершенно бесплатно представлять в фантазиях, симпатичных там хватало. Но их представлять не хотелось. А вот эту – хотелось. Но как-то не так. Она даже в воображении гневно стягивала на своих ключицах воротничок и фыркала: «Руки убрал!»

Ниил расплылся в улыбке. О да, именно так она и сказала бы. Ее даже в мыслях раздеть было невозможно.

Ниилу не хотелось ночевать рядом с тем местом, где он прятал комм. Так что сегодняшней его штаб-квартирой стали апартаменты с видом на вывороченный сад в Золотом квартале. В этих апартаментах, слава империи, все еще работал водопровод, а ополоснуться Ниилу хотелось донельзя. Проблема была в том, что новый патруль пройдет по руинам завтра после полудня, и тогда ему снова придется прятать свой комм в каком-нибудь подвале.

И так каждый день, дважды в сутки.

– Да чтоб тебя…

Ниил уставился в потолок. Он пытался покопаться в своем комме – ни к чему это не привело. Нужно чинить комм девчонки, но как это сделать, если она в Ционе, а он здесь, в руинах старой имперской столицы?

Да еще и этот ли’Бронах… От того, что касалось ли’Бронаха, стоило держаться подальше. А девчонка касалась, и очень даже непосредственно.

В окне зияла битая дыра, и сквозь нее в комнату залетал душистый ночной ветерок. В этом дуновении Ниилу почудился легкий аромат цветов – так пахла девчонка из переулка. Как они называются? Ландыши? Жасмин?

Ниил фыркнул. Нашел о чем думать!

* * *

Обеденный зал приюта за эти полтора дня я увидеть так и не успела. В первый вечер было вообще не до еды, а потом отбор, ремонт комма, этот странный разговор по браслету и мой вечерний срыв… Раньше у меня был четкий и понятный распорядок. И что случилось, когда?.. (Нет, нельзя думать про маму!) Нельзя поддаваться эмоциям. Нельзя давать себе таких поблажек, как вчера вечером. Нужна опора, определенность и ясность, а простые и понятные ежедневные ритуалы способствуют этому как нельзя лучше.

Я встала и, захватив щетку с пастой и расческу, огляделась. Кто-то еще спал, кто-то потягивался в постели, а две кровати рядом пустовали. Я наклонилась к комму и как можно тише прошептала прямо в него:

– Ты здесь?

Не проверить я не могла. Ответа не последовало.

– Слышишь меня? – шепнула я чуть громче.

Снова ничего. Значит, вчерашний сеанс связи оборвался сам по себе. Скорее всего, еще до моего «концерта» на перекрашенном имперском пианино. Ясно, что Ланс с моим коммом перемудрил. Но теперь, видимо, все отключилось. Хоть что-то хорошо…

В ванной я глянула на свое отражение. Я заснула, забыв заплести влажные волосы в косу, так что теперь они торчали во все стороны. Глаза у меня тоже блестели нездорово, но я плеснула немного ледяной воды на лицо, и напряженные морщинки в уголках глаз разгладились. Волосы я тоже сбрызнула, и они легли в аккуратные завитки.

Нужно сосредоточиться. Сегодня воскресенье, а в понедельник первый экзамен – по этике. Сегодня последняя возможность просмотреть темы и подготовиться. Хоть как-то.

«Хоть как-то»… Я поморщилась. Раньше я бы и подумать не могла, что буду готовиться к выпускным вот так. Откладывать, отмахиваться, вспоминать в последний момент… Это ведь не я. Тесса ла’Дор не такая. Она собранная, организованная и разумная. Она знает, что зависит от экзаменов. Не только баллы.

Я глянула на комм и открыла системные уведомления. Сообщения о снятии баллов я пролистнула. Дата церемонии прощания – где же она была?

Завтра. Тоже завтра! Очевидно, об экзамене по этике я завтра буду думать в последнюю очередь…

Обеденный зал оказался серой комнатой с тремя окнами, выходившими на городскую стену. Немного солнца просачивалось сверху на стойку раздачи, и, встав в очередь, я невольно засмотрелась на эти яркие, будто чужеродные пятна света. За утренними рационами для себя и мамы обычно ходила я. Спускалась пораньше, пока не наберется толпа, но все равно вставала за двумя-тремя сонными женщинами, которые, скорее всего, спешили на раннюю смену. Солнце тогда только поднималось, пробивалось меж высоток, стелило светлые лучи по мостовой, и я жмурилась, пока стояла в ожидании своих рационов. По утрам летом в Ционе бывало прохладно, и это солнце сладко согревало. Сюда же, в душноватый обеденный зал, солнце просачивалось украдкой, будто подсматривало и нарушало правила.

Я взяла поднос: контейнер с порошковой смесью, бутылка горячего молока, которым эту смесь нужно было залить, и еще одна бутылка – с ароматизированным бодрящим напитком. Это был обычный рацион, который выдавали по утрам в любом продуктовом киоске, но от одного его вида я ощутила жуткий спазм в желудке. Как же я беспорядочно в последнее время питалась…

Не успела я сесть с подносом, как меня окликнули.

– Тесса ла’Дор?

Я обернулась. Эту женщину я уже видела раньше, мельком. Ей меня передавала дама из опеки, и эта же женщина тут же передала меня Соре. Держалась она тогда властно, и я предположила, что она из дирекции приюта. Сейчас женщина сутулилась и натянуто улыбалась.

– Тесса? Пойдемте скорее.

Она положила руку мне на плечо:

– Потом позавтракаете. Пойдемте.

Я неохотно оставила поднос. Очень хотелось есть, а потом скорее приняться за учебники. Я должна была взять свою жизнь под контроль. Обязана! У меня не было времени на задушевные разговоры с дирекцией, опекой или кем-то еще. Да и что за мягкий тон у этой женщины, почему она со мной на «вы»? Узнала, что завтра у меня церемония прощания с матерью, и хочет ободрить? Вот уж вряд ли. Она и позавчера прекрасно знала о том, почему я оказалась в приюте. Вряд ли дело в маме.

– Что-то случилось? – спросила я, когда мы шли по коридору.

– Минутку терпения, пожалуйста. Почти пришли.

По пути нам встретилась Сора – она прошла мимо, смерив меня хмурым взглядом, и чуть толкнула плечом, чиркнув коммом по моему запястью. Меня задело изящным, таким не подходящим Соре ароматом духов. Перед глазами вдруг загорелась картинка: помощник ла’Гарды тушит сигарету у ступенек съемочного павильона.

Духи, которыми не жаль пользоваться каждый день, сигареты – все это атрибуты недешевой жизни. Но если помощник главы департамента мог зарабатывать и не такие баллы, то девушка, которая работает в сиротском приюте, – вряд ли.

Я на полном ходу развернулась и уставилась Соре в спину. Ее волосы, убранные в хвост, переливались волной, колыхаясь от каждого ее шага. Слишком неестественно переливались, будто… Будто они были синтетические.

Светоотражающие частицы содержатся в любой краске для волос. Она тоже недешевая, но… Но отросших корней я у Соры не видела. Ни миллиметра. Да, только она могла краситься в свой же цвет. Ради того же блеска. Но зачем, если краска и вправду такая дорогая? Как и духи. Откуда у нее это все?

В голове зачем-то стучало одно слово. Синтетика. Синтетические пересаженные волосы. Как и кожа у ла’Гарды… Бред!

Я дернула рукой, чтобы потереть запястье, и экран браслета загорелся. В верхней его части горело свежее уведомление: «– 200 б.».

– Сора!

Я вскинула голову, но Сора уже исчезла за углом.

– У нас нет времени на разговоры. – Женщина поймала меня за локоть. – Пойдемте, очень вас прошу.

– Но…

– Идемте. Пожалуйста. У нас нет на это времени.

Я развернулась. Женщина пропустила меня вперед. Мы дошли до конца коридора, и передо мной была широкая серая дверь с именной табличкой: «Каата ла’Зира, директор».

– Мой кабинет.

Значит, я не ошиблась. Каата ла’Зира и правда здесь в ответе за все. Только вот почему она передо мной так лебезит?

– Вот, господин сенатор, Тесса ла’Дор.

Я осторожно перешагнула порог кабинета и оказалась в тесной, но удобно обставленной комнатке. Два закрытых стеллажа – вероятно, с документами, – стол с письменным прибором, чистой бумагой и пластинкой визора, за ним два широких окна, выходящих на улицу, и мягкий директорский стул, а напротив, спинками к входящим, – два стула для посетителей. На одном из них сидел человек в темном костюме, но к нам он даже не обернулся.

«Господин сенатор»? Как же директор ла’Зира боится этого человека, если так перед ним пресмыкается! Даже если он и правда член Сената, то, уверена, никто его не называет ни «господином», ни «сенатором». Такое просто не принято: члены Сената – рядовые граждане Циона. Да, они выбраны выражать интересы народа, и за эту должность неплохо платят. Но, насколько я понимала из курса этики, который мне и предстояло сдавать завтра, лесть и подобострастие в комплект привилегий членов Сената не входили.

«Господин сенатор» промолчал и даже не обернулся, чтобы меня рассмотреть, поэтому директор ла’Зира подтолкнула меня к свободному стулу, а сама обошла стол, чтобы сесть напротив.

Я осторожно опустилась на край стула и взглянула на «господина сенатора». Тут же в груди у меня кольнуло – резко и больно. Хватило и одного взгляда на лицо этого человека, чтобы узнать его.

– Отлично, госпожа ла’Зира, – бесстрастно отозвался он, все так же не глядя в мою сторону. Несмотря на холодность его тона, в его голосе мне почудилась ирония. Еще бы! Обычно в Ционе никто не называл друг друга господами. – От меня еще что-то требуется? Подписи, бумаги, баллы?

– Нет, что вы, господин сенатор… Вся бюрократическая сторона дела уже улажена. И очень быстро, я хочу отметить. Не скажу, что удивлена – с вашим-то положением… – Она кашлянула. – А девочка и вправду самородок. Ее балльный счет составляет… составлял…

Она схватилась за пластинку визора и принялась судорожно копаться в электронных документах.

– Не утруждайтесь. Балльный счет моей воспитанницы меня волнует в последнюю очередь. Готова?

Он наконец бросил на меня взгляд, но тут же поднялся на ноги.

– Идем.

– Вещи Тессы… – заикнулась директор ла’Зира, тоже вскакивая из-за стола.

– Пусть соберет. Быстро.

– Конечно, господин сенатор. Слышала? – Директор бросила на меня взгляд.

Закончить завтрак мне так и не дали. Под присмотром директора я сложила в чемодан те немногие вещи, что успела выложить на прикроватную тумбочку в общей спальне, а потом вышла из дверей приюта, чтобы у подножия лестницы увидеть автомобиль. Личный автомобиль?.. Я остановилась, поставила чемодан на землю, сложила руки на груди, взглянула на абсолютно неприметное – посмотришь, и тут же забудешь – лицо «господина сенатора» и сказала:

– Ну здравствуй, папа.

Глава 9. Отец

– ПОПРОШУ МЕНЯ так не называть, – отрезал «господин сенатор», когда мы сели в автомобиль.

Личного водителя у него, несмотря на мою первую мысль, не оказалось. Все же «господин», да еще и «сенатор»… Вел авто он легко и непринужденно, хотя по пустым проспектам двигаться было, наверное, и правда просто. Я никогда еще не сидела в таких автомобилях и видела их только снаружи. Изнутри, пусть и с заднего сиденья, авто казалось каким-то ненастоящим. Какая насмешка – создать целое движущееся транспортное средство и поставить в нем всего четыре сиденья. Какая трата ресурса! Немудрено, что в Ционе личных авто раз, два и обчелся. Но мягкое, пружинистое сиденье мне определенно понравилось. Можно было расположиться с комфортом – откинуться на спинку, вытянуть ноги, положить руку на подлокотник. Такого в электробусах с их жесткими сиденьями, больше походившими на жердочки, не было.

– Меня зовут Корад ли’Бронах, – сказал «господин сенатор», глядя прямо перед собой на проспект. Смотреть на меня, даже в зеркало заднего вида, он избегал.

Я чуть было не ответила, что уже знаю его имя, но вовремя сдержалась. Мама никогда не упоминала имени моего отца, и в ее документы я тоже заглянуть никак не могла.

– Можешь называть меня по имени, если хочешь. Но обращаться ко мне я попрошу на «вы».

Я вдруг поняла, что держаться послушной и вежливой девочкой – какой я без проблем привыкла быть – я с ним не смогу. То яркое, темное и злое, что вспыхнуло вчера во мне, полыхнуло и теперь.

– Извольте, – легко согласилась я. Но мне не хотелось плясать под ту же дудку, с которой этот человек так легко подчинил себе директора ла’Зиру, – для меня «господин сенатор» был лжецом, который все это время прикидывался мертвым. – Могу называть вас и на «вы», и по имени. Но «папа» вам все же подходит больше. Или вы предпочитаете называться более официально – «отец»?

Лицо его я видела только сбоку, но могла поклясться, что он сжал зубы.

– Послушай, девочка.

Авто шло мягко, спокойно, но сейчас сбросило обороты, и высотки за его окнами замедлили свой ход.

– То, что опека подняла документы, которые давным-давно уже не имели никакого смысла, и навязала мне тебя, не дает тебе права со мной фамильярничать. Не забывайся, пожалуйста. Ты – моя воспитанница. Не дочь. И я тебе никакой не папа и даже не отец. И я хотел бы, чтобы ты уяснила это немедленно. Раз и навсегда. Напоминаю, что я, как твой официальный опекун, имею полное право тебя штрафовать. Судя по твоей балльной истории, штрафов ты до недавнего времени избегала. Но если новая тенденция тебе по нраву, то я легко могу забрать у тебя пару тысяч хоть сейчас.

Руку за коммом он не протянул, но я на всякий случай отодвинулась подальше. Язык я за зубами, правда, все равно сдержать не сумела:

– Вы уж разберитесь, кто вы мне. Отец или опекун. Я уже запуталась во всей этой лжи.

В груди пекло – яростно и… сладко. Где моя утренняя решимость взять себя в руки и жить аккуратно, как и раньше? Черт возьми, как же хорошо было не сдерживаться!

– Лжи?

В зеркале заднего вида отразилось то, как брови Корада ли’Бронаха взлетели к переносице. Впервые от него хоть какие-то явные эмоции.

– Да, лжи. Мама говорила, что мой отец умер от тетры семнадцать лет назад. Что-то не похожи вы ни на мертвеца, ни на призрака. Только если у тетры не открыли новых свойств, конечно. Может, она теперь и не убивает, а отшибает память? Вот вы свою семью забыли. Хотя… Нет, погодите. Никаких новых свойств. Тетра все еще убивает, слышали? Вот мою маму, например. Пару дней назад. Спасибо, кстати, за соболезнования. Вы, я так понимаю, на церемонию прощания завтра не пойдете? Ну конечно, куда вам! Вы уже давно нас обеих вычеркнули из своей жизни. Господин сенатор…

Автомобиль плавно притормозил на площадке у одной из высоток, и я невольно подняла голову, чтобы рассмотреть в окне автомобиля ее шпиль. Этот район располагался в самом сердце Циона, и даже «роскошное» по моим понятиям авеню ли’Фош, на котором нам с мамой посчастливилось недавно пожить, не шло с этими кварталами ни в какое сравнение. Шпиль ближайшей высотки прошивал облака, а входные двери, которые венчали широкую лестницу, сверкали от золотого декора так, что смотреть становилось больно.

– Закрой, будь так любезна, рот, – без всякого выражения бросил мне ли’Бронах. – И пойдем.

Я уже набрала воздуха, чтобы разразиться новой тирадой, но встретила его взгляд – такой холодный, что даже глаза заслезились. Желание говорить и правда отпало.

В автомобиле было прохладно, а вот улица уже раскалилась. Асфальт дышал жаром, проспект плавал в мареве, и ступеньки нагрелись так, что я ощущала тепло камня даже сквозь подошвы туфель. Ли’Бронах двигался быстро и так же непринужденно, как вел автомобиль. Преодолев все двадцать ступенек, я немного запыхалась. Ли’Бронах – нет.

Он прикоснулся коммом к сканеру у входа и распахнул дверь. Обычно такие панели ставили на турникетах, на дверях кабинетов и на входах в общественные здания, посещение которых вознаграждалось баллами или, как в лазарете, требовало их снятия. Не мог же ли’Бронах платить за то, чтобы попасть к себе домой? Или такой сканер считывал вовсе не баллы, а личную информацию владельца комма? Какие предосторожности. Интересно, все члены Сената живут вот так?

Передняя встретила меня прохладой и тенью. Из затемненных окон-арок, оформленных геометрическим узором, свет лился приглушенный, будто кто-то прикрутил выключатель. После яркой улицы глаза привыкли не сразу, но то, что стены не перекрашены, я заметила сразу. Ни в серый, ни в мутнозеленый, вообще ни в какой. Передняя представала передо мной, сверкая стеклом и золотом во всем своем имперском великолепии. Над головой, теряясь в вышине, мягко поблескивала гранеными стеклышками-каплями люстра. Под ногами шуршал темно-бордовый ковер. По кромке зала, как молчаливый караул, вытянулась шеренга вазонов с растениями. С живыми растениями, сразу поняла я: они протягивали к нам свои гигантские листья, и с них то и дело капала на мраморный пол свежая влага.

В глубине зала блестели покрытые золотыми пластинами двери лифта. Сверху, по обе стороны от дверей, смотрели светильники, щедро украшенные золотыми чешуйками, так что напоминали морды каких-то чудовищных животных. Все это великолепие и пугало, и восхищало, и сейчас мне только и хотелось, что встать столбом посреди этого зала и смотреть вокруг с раскрытым ртом.

Я и подумать не могла, что под краской в высотках скрывается такое. Такое… избыточное, такое грандиозное, такое жутко красивое. Значил ли замок на дверях этого здания то, что внутренность этой высотки прятали от глаз досужего обывателя?

– Идем.

Ли’Бронах коснулся коммом пластины у лифта, и двери бесшумно разъехались.

Работающие лифты я, к счастью, видела. На авеню ли’Фош лифт, конечно, иногда ломался – после нескольких дней затяжной облачности солнечные купола и шпили давали маловато энергии, – но чаще все-таки работал. Но кабина в этом здании отличалась от привычной мне тесной коробки, выкрашенной в жирный слой серой краски.

Здесь могло поместиться человек десять, не меньше. Стены были собраны из затемненных зеркальных панелей, а обрамляли и декорировали их геометричным имперским узором полоски золота. На панели с номерами этажей ли’Бронах выбрал последнюю кнопку, и у меня захватило дух.

Когда я выходила из лифта, я думала, что упаду. Уши заложило, а перед глазами плясали черные точки. Может, от быстрого подъема, но скорее всего, от волнения.

Забудь, что этот человек – лжец и предатель. Он живет в небесных апартаментах…

Мы оказались на просторной площадке, застеленной абсолютно чистым бежевым ковром. Все те же светильники-морды из золотых чешуек охраняли единственную дверь.

– Заходи.

Проведя коммом по сканеру, ли’Бронах распахнул передо мной дверь.

– Твоя спальня налево и до конца. Твоя ванная там же. На кухне найдешь еду, можешь брать что хочешь. Постарайся показываться мне на глаза как можно реже. Если что-то нужно, напиши записку.

Он хлопнул по блокноту, оставленному на угловом столике у входа. Бумага – для каких-то там заметок? Какое расточительство…

Огромная комната, убранная гигантскими окнами в тонких рамах, будто парила в облаках. Без занавесок, даже самых легких, казалось, что у этой комнаты вообще нет стен. Бежевый ковер, бежевые же мягкие диваны и кресла, легкие стеклянные столики – декор здесь вторил имперскому духу, но не пытался ничего перекричать. Легкий и ненавязчивый, он все равно поблескивал тонкими полосками золота, но поражал скорее не помпезностью, а воздушностью.

– Дай комм, добавлю тебе ключи доступа.

Ли’Бронах протянул мне руку, и я уставилась на его браслет. Экран был зажжен, и под циферблатом я мельком увидела балльный счет ли’Бронаха. Цифры заплясали у меня перед глазами, и я тут же потерялась в десятках и сотнях тысяч. Сколько же зарабатывают члены Сената?

– Нет, штрафовать, даже в качестве превентивной меры, я тебя не буду, – скривился он, неправильно истолковав мое замешательство. – Побыстрее, будь так любезна. У меня очень много дел в Сенате, а на тебя я и так целое утро потратил.

Я осторожно протянула ему руку, и он коснулся моего комма своим.

– Теперь сможешь уходить отсюда и приходить в любое время. Сканеры слева от дверей. Звонком не пользуйся. Чем меньше я тебя слышу и вижу, тем лучше.

Я открыла было рот, но ли’Бронах меня опередил:

– Да, в любое время. Мне все равно, чем ты занимаешься и во сколько. Мое первое и единственное для тебя правило – сделай так, чтобы твое присутствие я замечал как можно меньше. Увы, против закона Циона даже я пойти никак не могу, и от тебя отделаться тоже. Мне пришлось согласиться с ультиматумом опеки и забрать тебя из приюта. По документам ты моя дочь, и с этим ничего не сделать. Но документы и жизнь – вещи разные, и я очень хочу, чтобы ты поняла, что семьи я тебе здесь предложить не могу. Зато могу предложить свое невмешательство. Ты живешь как хочешь, но и меня не тревожишь. Согласна? Отлично. Терпеть нам с тобой друг друга всего несколько месяцев, а там уж полетишь куда хочешь, как вольная птичка. На этом все.

Он сверился со своим коммом и, встряхнув браслетом, чтобы экран потух, развернулся и вышел. Входная дверь за ним хлопнула.

Я не успела и слова сказать. И это все? У меня было столько вопросов, а ли’Бронах просто взял и ушел. «Потратил на меня утро»… Надо же, какая незадача! А то, что я его родная дочь, которую он не видел семнадцать лет?

«Документы, которые уже давно не имели никакого смысла…» Так он определил свою связь с моей мамой? Значит, он взял маму в жены только ради галочки? Чтобы ее не заставили избавиться от меня еще до моего появления на свет? Я фыркнула.

Но как же быстро сработала эта ла’Гарда с ее помощником! Они не просто нашли мне новую семью для того, чтобы я не смотрелась «сироткой». Они разыскали моего настоящего отца. Того самого, кого в базе личных дел нашел Ланс.

И мало того, что он жив-здоров, – он член Сената и живет в небесных апартаментах… Ну почему моя мечта вдруг воплотилась так резко, так насильно и совсем не так, как я себе это представляла?

Я оглядела апартаменты, пытаясь представить, как буду жить здесь. Но не с фальшивым отцом, которого я семнадцать лет своей жизни считала мертвым, а одна. Как распоряжаюсь всем этим имуществом. Ну и, конечно, как плачу за все это своими собственными баллами, а не пользуюсь за чужой счет неизвестно на каких правах.

…Я остро ощутила себя бездомной. Третье жилье за три дня. И что меня ждет дальше?

Гигантская главная комната открывала вид на половину Циона, стену и туманное, неопределенное пространство за ее пределами. Я никогда не бывала так высоко, но даже отсюда рассмотреть, что там за стеной, не получалось. Дымка ли это, облачность или обман перспективы? Слишком далеко.

Из общей комнаты я свернула в коридор налево и дошла до конца. Бежевый ковер шуршал под моими туфлями, светлые стены, украшенные тонкими полосами золота, слепили. Я не привыкла к таким марким интерьерам: здесь тронь стену – оставишь след. Серая жирная краска, пусть и уродливая, куда более практична. Я толкнула дверь в комнату, которую ли’Бронах определил моей спальней, и чуть не ахнула. Помещение было куда больше той комнатушки, в которой мы с мамой жили на авеню ли’Фош, и окна здесь были как в гостиной – широкие, на пол-Циона. Я откинула легкие газовые занавеси и прильнула к стеклу. Обернулась. Если лечь на эту мягкую высокую постель, то будет казаться, что я тоже парю вместе с этой высоткой.

Дверь в мою ванную – мою личную ванную! – вела прямо из спальни. Плитка под ногами напоминала медовые соты: шестигранная, темно-желтого цвета, она украшала и пол, и стены. Я невольно содрогнулась, вспоминая растрескавшийся бело-зеленый кафель общих ванных, об который было так легко порезаться. В ванной было даже светлее, чем в комнате: над головой я обнаружила стеклянный скошенный потолок. Наверное, именно ради вида на облака посреди помещения красовалась белоснежная ванна на бронзовых лапах – и это в дополнение к душевой секции и к двум (зачем же столько?) раковинам, вделанным в мраморную столешницу. Я провела пальцем по кромке ванной: белоснежная чаша так и звала искупаться. Я видела такие только на картинках и думала, что подобная избыточность осталась где-то во временах империи. Я и мечтать о такой личной ванной не могла, ни за какие баллы.

Обратно в главную комнату я вернулась медленно. Собственная спальня и отдельная ванная, в которой я могла проводить столько времени, сколько хочу, без чужих взглядов и разговоров в самый неподходящий момент, – все это казалось нереальным. Наверное, я сейчас моргну, и все исчезнет. Тем более что все это и так не мое…

Заглянув в другой коридор, я нашла кухню. Обогнув начищенную стойку, я несмело погладила хромированный угол печи для булочек, изогнутую ручку холодильника и округлый прибор с чашками, о предназначении которого я могла только догадываться. Чтобы содержать у себя собственную кухню, нужно платить немалый налог. А чтобы разместить у себя каждый предмет этой техники, нужно заплатить еще больше.

В холодильнике я нашла с десяток дневных рационов. Но датой они помечены не были, и внутри виднелись совсем незнакомые продукты. Никаких порошковых смесей или пюре, которые следовало разводить горячей водой, а целые куски мяса, яркие овощи и злаковые гарниры. «Живое» ли это мясо или соевое? Если уж у сенатора такой выбор продуктов, то и мясо, скорее всего, настоящее… Ли’Бронаху не только доставляли рационы – это были любые продукты, в любом объеме. Еще я отыскала сыр, хлеб, несколько десертов и фрукты, а от разнообразия последних у меня чуть голова не закружилась. Какие уж там груши или яблоки с частных лотков… Здесь были и крошечные бананы, и ананасы, и виноград, а еще множество цветных плодов, названий которых я знать не знала. Сколько же стоит каждый такой фрукт, который я в жизни не видела? Я взяла круглый желто-зеленый плод в руку и легонько сжала в ладони. Кажется, его следовало чистить, и я, умирая от голода, отыскала нож и принялась срезать кожуру. Фрукт оказался таким сочным, что я тут же закапала его соком и стойку, и пол, и собственное платье. Ничего слаще я, кажется, в жизни не ела.

Наскоро протерев стойку салфеткой, я выбрала еще один рацион и тут же его открыла. На всякий случай я подняла комм, чтобы свериться с балльным счетом – что, если за каждый такой контейнер с меня каким-то образом автоматически снимают баллы? Но экран тревожно мигнул, а в динамике что-то щелкнуло.

– Это снова ты? – испугалась я.

На той стороне снова щелкнуло.

– Ты одна?

Опять этот парень…

– А тебе какое дело?

– Одна или нет?

– Одна.

– Отлично.

– Не знаю, что ты в этом нашел отличного…

– Значит, так… Не знаю, как у тебя, но у меня комм фонил все это время.

– Опять ты слушал?

– Хотел бы и не слушать, да пришлось. Не перебивай. Вот что нужно сделать: пойдешь сегодня в ремонтную мастерскую на ла’Валл, там спросишь ли’Марра…

Я оборвала его прежде, чем он успел закончить:

– Не пойду я ни в какую ремонтную мастерскую. Мой комм только-только починили, а что в этой мастерской мне скажут про все эти несанкционированные сеансы связи?.. И главное, сколько баллов мне снимут?..

– Да иди ты со своими баллами.

Я швырнула салфетку в мусорное ведро. Спорить про баллы с неизвестным я точно не собиралась.

– Это мои баллы. И моя жизнь. Я не пущу ее под откос только потому, что ты мне так сказал. И какого терминала ты раньше не объявился? Собирал на меня досье?

– Мне плевать на тебя и чем ты там занимаешься. Нельзя, чтобы нас слышали. Чтобы кто-то заметил, что у тебя не в порядке комм. Но ли’Марру я доверяю. Потому и говорю: иди к нему на ла’Валл и…

– Почему нельзя? Чего ты боишься?

На той стороне повисла тишина.

– Эй, я тебя спросила! Я даже имени твоего не знаю…

– Ниил. Меня зовут Ниил, – нехотя отозвался парень.

Я кивнула:

– Отлично, Ниил, почему нельзя, чтобы кто-то узнал о нашей… поломке? Или ты сам за баллы боишься?

– Да плевал я на баллы! Понимаешь…

– Нет.

– Просто нельзя, понимаешь?

– Ты нарушил закон? Где-то скрываешься?

– Нет, закона я, как ни странно, почти не нарушал.

– Ах «почти»… Но скрываешься?

– Можно сказать и так.

– Хорошо. – Я сжала пальцами переносицу. – Но с чего ты взял, что я буду тебе помогать? Что буду молчать? Что пойду на ла’Валл?

– А тебе понравится, если я завтра на твоем экзамене по этике что-нибудь устрою? Как ты мне вчера. Кстати, неплохо играешь. Но громко.

Я выпрямилась:

– Я не говорила про экзамен.

Голос не отозвался.

– Никто вокруг меня не говорил про мой завтрашний экзамен, – очень тихо и очень медленно сказала я. – И уж тем более не упоминал предмет. Ты не мог о нем знать.

Большая часть школ следовала единому расписанию экзаменов, но порядок предметов для каждого ученика определялся индивидуально, чтобы труднее было списать. Зная, что я выпускалась из школы, можно было предположить, что именно со следующей недели я сдаю экзамены. Но Ниил не знал моего возраста, не знал, что я закончила последний класс. И уж конечно, не мог знать, какой предмет мне поставили на первый день экзаменационной недели.

Голос молчал.

– Кто ты такой?

Ответом была тишина, но хотя бы в части ответа на этот вопрос я уже была уверена.

Глава 10. Вино и клубника

– СКОЛЬКО ВЫ УЖЕ в Ционе?

– В следующем месяце будет три года.

– И все три года прожили в этой квартире?

– Да.

– Хорошо.

Он обошел просторную гостиную, разглядывая безликие картины, развешанные по стенам.

– Не слишком-то уютно. Не похоже на дом, обставленный женщиной.

Она пожала плечами – тонкие косточки остро двинулись под алым шелком.

– Каждому свое.

– Безусловно. Меня лишь заботит правдоподобность.

Не сказав ни слова, она провела его в гардеробную. В темные недра уходили ряды плечиков с баснословно дорогими платьями из натуральных тканей.

Он кивнул:

– Допустим.

– Хотите… выпить?

Женщина запнулась. Он глянул ей в лицо. Бледное, но равнодушное – глаза тусклые. Волосы аккуратно убраны. На запястье рядом с коммом тонкая полоска драгоценного металла, вот и все украшения.

– Нет, благодарю. Не на работе.

Она усмехнулась, красиво изогнув уголок губ. Он невольно засмотрелся, но не потому, что она могла бы ему понравиться. Он всегда пытался понять, почему они это делают, и каждый раз не находил объяснения.

– Где бы вы предпочли?..

Она снова качнула плечом – опять этот равнодушный жест, как будто они обсуждали, что все-таки будут пить.

– Здесь.

Она присела на край постели. Мягкая, застеленная тонким шелком, она тут же просела под весом ее тела.

– Хорошо. Подождите.

Он вышел в гостиную, поднял с журнального столика кувшин и налил полстакана воды. Отнес обратно в спальню и протянул женщине. Она без вопросов его приняла.

– Вам нужно будет выпить это.

Он вытащил из кармана пакетик. Она развернула его и высыпала себе на ладонь две белые капсулы. Он забрал пакетик и снова спрятал его в кармане.

– Долго?

– Нет. Всего пара минут.

– Будет больно?

– Ни в коем случае. Вы платите за комфорт.

– Хорошо. – Она протянула ему комм. – Я готова.

Он коснулся ее браслета. Экран мигнул, и его балльный счет прирос на шесть нулей.

– У меня будет к вам одна просьба, если это вас не затруднит… – Женщина запнулась, опустив взгляд, а потом посмотрела на него в упор. – Подержите меня за руку?..

Он помедлил, но все же кивнул:

– Конечно.

Она быстро улыбнулась:

– Тогда…

Скинула туфли, поставила их параллельно друг другу у кровати и легла. Потом села и снова улыбнулась – уже смущенно. В одной руке она все еще сжимала стакан, в другой капсулы. Помешкала, рассматривая их. Бросила в рот. Запила и отставила недопитый стакан на тумбочку.

Она снова легла и отыскала его руку. Он присел рядом, чуть касаясь бедром ее бедра, и сжал ее ладонь.

– Спасибо вам, – прошептала она.

– Все будет хорошо, – зачем-то ответил он.

Обычно он молчал. Так было лучше.

– Не сомневаюсь, – улыбнулась она.

Она закрыла глаза, и он стал смотреть, как вздымается ее грудная клетка. Над алым шелковым вырезом бледнела ее грудь, исчерченная тонкими, будто бы птичьими ребрами под тонкой кожей.

Она уже перестала дышать, а он почему-то еще долго сидел рядом, держа ее за руку. Обычно его о таком не просили. Выйти из комнаты, вернуться спустя сутки – что угодно, но смерть обычно предпочитали принимать без посторонних.

Потом он встал, положил ее руку на покрывало и приступил к делу. Нужно было выполнить все, пока синтетические ткани тела еще работали по инерции – так разрез успеет сойтись без следа.

Он перевернул ее на живот – как можно аккуратнее, чтобы не помять прическу и не создать видимость борьбы – и потянул за замочек молнии. Бледная спина с острыми лопатками – эта женщина была совсем юна…

Он никогда не пользовался перчатками. Не то что не боялся запачкаться – просто от перчаток пришлось бы избавляться. А руки помыть было нетрудно.

Скальпель привычно холодил пальцы. Тончайший короткий надрез у самого позвоночника в пояснице, несколько движений – и он вытащил на свет крошечный кристалл. Поднял его, смотря на просвет, провел по граням, стирая кровь.

Отличный образчик цирконита. Из первых выработок, чистый, без примесей. Прозрачные грани мягко отливали лиловым, переходя то в синий, то в зеленоватый.

В ванной он сполоснул кристалл и тщательно вымыл руки. Ни на коже, ни под ногтями не осталось и следа крови – как обычно. Он спрятал кристалл в бархатный мешочек, а его – во внутренний карман на груди. Потом осмотрел себя в зеркале – костюм не запачкан.

Тогда он вернулся в спальню. Разрез на пояснице женщины уже затянулся, на коже не было ни капли крови. Он осторожно, только бы не сорвать молнию, застегнул платье и перевернул женщину на спину. Поправил волосы, складки платья, уложил руки вдоль тела. Отошел на пару шагов и осмотрел комнату.

Стакан с водой он не тронул. Капсулы не оставляли следов – ни на губах, ни в организме. Женщина будто спала. Он вышел.

* * *

Я пыталась снова завести разговор с Ниилом, но он молчал. То, что связь не оборвалась, я поняла быстро: поднеся комм к уху, я то и дело улавливала стуки и щелчки, как будто на той стороне что-то происходило. Выход у меня был один: снова поехать к Лансу и попытаться исправить ошибку комма у него. Ни о каком ли’Марре в мастерской на ла’Валл я даже не думала. Может, Ниил ему и доверяет, но я точно не доверяю Ниилу.

В том, что он тот самый незнакомец из переулка, после встречи с которым отключился мой комм, я уже не сомневалась. Его голос сразу показался мне знакомым, да и разговоры он вел именно так, как и выглядел, – резко, самоуверенно, без церемоний. Да и вообще, не слишком ли много совпадений? Браслет не мог сломаться просто так. Дело было в том самом парне.

Но почему он знал обо мне куда больше, чем мог бы подслушать через комм, я не понимала. Кто этот Ниил? Что ему нужно? Где он находится и почему шум в комме ему так мешает? Ответов ни на один из этих вопросов у меня не было. Но избавиться от него требовалось как можно быстрее. И правда, неизвестно, что он может выкинуть завтра на моем экзамене и после него. Мне предстоит самый важный этап в моей жизни, а вокруг меня творится черт… терминал знает что!

Номера комма Ланса у меня не было, и адрес его я, как назло, не запомнила. Когда я набирала номер Риины, я почти не испытывала угрызений совести. Я не пользуюсь ей, у меня просто нет выбора.

– Опять что-то с коммом? – сразу поняла Риина.

Я не стала юлить:

– Да… Мне бы снова к Лансу.

– Хорошо. Давай встретимся через полчаса у старой ратуши?

– Может, просто адрес скинешь?

– Нет, так не надо. Через полчаса. У фонтана. Договорились?

– Ну… Давай. Ладно.

«Не надо» потому, что сообщения могут просматривать, звонки – прослушивать и адрес Ланса лучше лишний раз не светить?

Я мотнула головой. Неужели эта паранойя захватывает и меня? Но то, что делает Ланс, законным не назовешь. Была бы лишней еще одна маленькая предосторожность?

– Ты как? – спросила Риина.

Вопрос был дежурный, но чувствовалось ее внимание и участие. Внутри кольнуло. Риине и правда на меня не наплевать. А мне? Что наша дружба для меня?

Я ответила не сразу:

– Моего отца нашли.

– Нашли? Он…

– Он жив. Он… сенатор. Меня перевезли к нему. Я больше не в приюте.

– Сенатор?.. И ты его увидела впервые?

– Ага.

Я не знала, что еще добавить. Что ли’Бронах на редкость холодная сволочь, как я и ожидала? Но у него, конечно, потрясные апартаменты, от которых я должна бы быть в восторге, но почему-то нет?

И все равно мне полегчало.

– Ну так… увидимся, – неловко закончила я. – Через полчаса, у фонтана.

– Да. Хорошо, – помедлив, ответила Риина.

Стоило мне спуститься на зеркальном лифте в холл высотки, как мой комм звякнул.

Неужели опять Ниил? Я приняла вызов, даже не глянув на экран.

– Снова ты?

Я и забыла, что незнакомец объявлялся без звукового оповещения.

– Ага, я, – ответил голос Овии. – Подруга, это полный провал. Я облажалась по-страшному и уже лечу к тебе. Мне нужен адрес этого твоего приюта. Я несу тебе три контейнера клубники – клубники, представляешь? А еще я раздобыла вина. Только не возмущайся, пожалуйста. Тебе сейчас и можно, и нужно. Все за мой счет, естественно. Буду тебя поддерживать и всячески за тобой ухаживать.

Я остановилась посреди холла:

– Овия, честно, я ничего не поняла.

– Я про твою маму, Тесса! Я ужасная дура, я ничего не знала и так страшно с тобой вчера обошлась… Ты хотела поговорить, а я рта не закрывала. Как последняя сволочь… В общем, я уже еду. Ты только скажи куда.

Я переступила с ноги на ногу. Да, Овия вчера вела себя как последняя эгоистка. Но мне не нужны были ее извинения – зачем? Тем более что мне совсем не хотелось говорить про маму. События последних двух суток поглотили меня целиком, и я этому была почти рада. Нельзя было останавливаться. Нельзя было позволять себе снова погрузиться в ту черную дыру, в которой я оказалась одна-одинешенька в первую ночь. Не думать. Не думать…

Я прижала руку ко лбу:

– Овия, спасибо, что хочешь меня поддержать. Но мне…

– У тебя завтра этика? Мне поставили историю. Но если хочешь, можем сесть и просто вместе поготовиться. Так хочешь?

– Овия… – Я запнулась. – У меня отец нашелся. Меня перевели из приюта.

– Отец?.. Так. Отец, ага. Поняла, – не очень уверенно отозвалась Овия. – Ну тогда, выходит, у тебя снова другой адрес? И тебя можно поздравить?

– Не с чем поздравлять, честно говоря. У меня опять неполадки с коммом, и я договорилась через полчаса встретиться с Рииной у ратуши…

– Точно! Ты же и вчера о комме говорила… Тесса, я дура дурой. Вообще тебя не слушала. В общем, жди.

Она отключилась раньше, чем я успела ответить. Овия всегда жила на предельных скоростях, обдумывание было для нее «занудством», и решения она принимала после того, как начинала действовать. Неудивительно, что и романы у нее завязывались быстро и так же быстро заканчивались. Но сейчас такой напор показался мне странным даже для Овии. Что такое с ней случилось, что она, едва нырнув в новую влюбленность, тут же из нее и вынырнула?

Я прикрыла глаза. Нет, романтические проблемы Овии я точно сейчас решать не готова.

* * *

Риина вышла ко мне из-за пересохшего фонтана, в тени которого пряталась от солнцепека, и Овия, широко улыбаясь, выглянула за ней. Конечно, пришла. А я и не сомневалась.

Ратуша возвышалась за их спинами – имперское здание с часовым шпилем, циферблат на котором давным-давно потерял стрелки. Когда-то здесь заседал Сенат, а потом в здании случился пожар, и, хотя потушили его быстро, восстанавливать интерьеры не стали. Окна и двери здания заколотили, и теперь ратуша смотрелась как офицер в форме, с которой сорвали знаки отличия и заодно еще и пуговицы. Но именно на этой площади, близкой к центру и одновременно уединенной, любили чаще всего назначать встречи.

– Не припоминаю, чтобы ты упоминала Овию, – тихо бросила мне Риина.

– А я и не упоминала… Понимаешь, Риина…

– Так куда мы пойдем?

Овия улыбнулась, заправляя огненно-рыжую прядку за ухо. Несмотря на жаркий день, на платье Овия накинула кофточку с длинным рукавом и теперь быстро оправила манжеты.

– Честно говоря, Овия, – начала Риина, – у нас было одно дело…

– Дело? Накануне экзаменов? – Овия бросила на меня притворно удивленный взгляд. – Тесса, я тебя не узнаю. Что может быть важнее экзаменов?

Риина легко тронула меня за локоть и отвела в сторону.

– Не стоит брать Овию к Лансу. Она точно язык за зубами не удержит.

– Кто такой Ланс?

Риина прикрыла глаза:

– Мой друг.

– Ну и отлично! Домашняя вечеринка. Очень мило. Хорошо, что я раздобыла клубники побольше. На всех хватит.

Овия приподняла холщовую сумку, в которой виднелись контейнеры из переработанного пластика. Оттуда же выглядывало горлышко бутылки.

– Овия, насчет вечеринки…

– Клубника, Тесса. Ты не понимаешь? – Овия сделала страшные глаза. Ее рыжие локоны так и пружинили: то ли от возбуждения, то ли от возмущения, то ли все разом. – Ты каждый день ее ешь?

Я вспомнила холодильник ли’Бронаха, набитый всевозможными фруктами, но промолчала. Все равно они мне не принадлежат: ни фрукты, ни отец.

– К тому же, раз уж мы собрались втроем, можно обсудить бал Распределения. – Овия нахмурилась. – Вы ведь о нем помните?

Риина закатила глаза:

– А что там обсуждать-то?

– Еще экзамены нужно сдать, – подхватила я.

– Да ну эти экзамены! Это же бал Распределения!

Я вздохнула. Ну да. Церемония взросления, рубеж между старой школьной жизнью и новой, когда Распределение уже проведено и будущее решено… Только вот я и до болезни мамы к этому празднику готовиться не начинала – не разделавшись с экзаменами, думать об увеселениях как-то не хотелось. К тому же для бала нужно было нарядиться, а тратиться на новое платье мне было жаль, и в конце концов я отложила для бала стандартное выходное платье. Праздник я нисколько не предвкушала, а сейчас и думать о нем забыла.

– Это же раз в жизни, – продолжала Овия. – И в Опаловом дворце… Вот ты там бывала? Я – нет. Там должно быть безумно красиво. Ну, Тесса, ты же любишь такое!

Меня передернуло. Если и Овия заметила мой интерес к старой архитектуре…

– Ничего не люблю. Ну дворец, ну и что?

Опаловый дворец был одним из старых имперских зданий, которое не тронули, оставив для особо торжественных мероприятий. Я слышала, его двадцать залов были оформлены каждый в своем стиле и золота там было больше, чем во всем Ционе.

– Я вот нашла такое платье… Опаловое. – Овия в предвкушении зажмурилась, а потом распахнула глаза. – Погоди, Тесса, ты же говорила, что у тебя проблемы с коммом. Точно. Так, все, про платья молчу. Так что, этот Ланс мастер по технике? И мы идем к нему? Очень интересно!

Риина закатила глаза:

– Так. Ладно. Похоже, от тебя не отделаться. Но, Овия, сейчас очень серьезно: про Ланса мы не болтаем. Поняла? Примерно как о твоих кристаллах.

– О кристаллах? О каких таких кристаллах? – Овия похлопала ресницами.

– Вот именно. И встречи по комму мы с Лансом тоже не отмечаем.

– Ого, – присвистнула Овия. – Интрига! Еще интереснее. Рот на замке, никому ни слова. Можешь на меня положиться.

Риина снова закатила глаза, а я ей осторожно улыбнулась. Я бы не пригласила Овию, но почему-то от ее веселой болтовни становилось легче.

– Идем, – неохотно заключила Риина. – Ланс, если нужно, шифроваться умеет. Ничего с ним не случится.

* * *

– С каждым разом цветник все пышнее, – восхитился Ланс, распахивая перед нами дверь. – Прошу вас, дамы, прошу.

Он пропустил нас в комнату и засуетился вокруг Овии: она охотно улыбалась ему и, кажется, совершенно позабыла о своем офицере. Что странно: обычно ее истории длились все же дольше пары дней, а Ланс ее типажом точно не был. У Овии проблемы с офицером? А может, они расстались? Иначе почему она вдруг так резко обо мне вспомнила и прибежала с вкусностями?

– Клубника… О терминал! Вот это дары!

Пока Ланс выкладывал ягоды и готовил стаканы для вина, я вкратце пересказала свою историю с коммом. Про себя я немного злорадствовала: если Ниил и хотел сохранить свое присутствие в тайне, то теперь у него точно ничего не вышло.

– Очень странно. Давай-ка сюда.

Я снова сняла комм, и Ланс отправил его в сканер сбоку от визора. Овия пристроилась на край постели, я рядом с ней, Риина чуть поодаль. Ланс долго возился над визором, пока я буравила его экран взглядом и ничего не понимала, а Овия шептала Риине:

– Так у нее правда отец нашелся? Мертвый? В смысле теперь уже живой? И кто он такой? Ее сразу к нему и отправили? А почему сразу не отправили? Этот приют, наверное, просто ужас…

Ланс качал головой:

– Нет, вообще ничего. Никаких взломов, никаких вторжений. Вызовы не регистрировались, определить абонента не получается. Эй, человек-невидимка, отзовись, – крикнул Ланс прямо в комм на сканере. – Не, пустота. Может, отключился?

– Точно нет, – отозвалась я. – Уверена, он и сейчас сидит и слушает.

– Партизанит, значит. Хм.

Ланс снял мой браслет со сканера и покрутил его в руках:

– Странно, конечно.

Потом снова положил его обратно и принялся колдовать над клавиатурой визора.

– Мистика, – почти весело сказал он, нащупал левой рукой тарелку с клубникой и отправил в рот ягоду.

Я тоже потянулась к тарелке.

– Он сказал мне свое имя. Ниил.

– Можно поискать… Но понимаешь, без фамилии это дело почти бесполезное. Знаешь, сколько в Ционе Ниилов?

– Ну да. Но можно попробовать сверить фотографии… И возраста он, скорее всего, нашего. Может, получится?

– Ну давай, – Ланс чуть наклонил голову набок, – глянем.

Он раскрыл уже знакомую программу с черно-зелеными строками и вбил имя.

– Четыреста восемьдесят три совпадения, – хмыкнул он. – Так, давай отфильтруем по возрасту. Положим, от шестнадцати и до… двадцати пяти?

– Наверное.

– Ладно. Так. А теперь смотрим фотографии.

Ланс вывел первую карточку. Блондин с голубыми глазами.

– Нет.

Шатен с карими.

– Нет.

Лысый.

– Тоже нет. Можешь чуть побыстрее листать, я его сразу узнаю.

– Ах вот как! – Ланс хитро усмехнулся. – Вижу, он тебе запал в сердечко. Говоришь, один раз его видела? Уверена, что и в комме тоже он?

Я почувствовала, как горят щеки.

– Ничего не запал. Просто… Вспомню, и все.

– Ну да, ну да. Так, смотрим дальше.

Ланс листал фотографии, иногда останавливаясь или возвращаясь назад, но лица были не те. Он прошелся по всей выборке, но того самого парня из переулка я так и не увидела.

– Может, откроем все остальные?

– Ну давай.

Но и там лица мелькали незнакомые. Просмотрев все четыреста восемьдесят три Ниила, я так и не нашла нужного.

– Странно, кстати, – тихонько заметила Риина.

– Может, он представился не своим именем? – предположил Ланс.

– А может, – вздохнула я. – Ну и ну его. Ну тебя, Ниил, слышал?

В ответ, как и раньше, ничего.

– Давай-ка Ланс займется ремонтом, а мы пока поболтаем. – Овия придвинулась ко мне поближе и подлила вина. – Расскажи мне все как следует про отца… Вообще про все. Он правда из Сената? И что, ты теперь в небесных апартаментах живешь? А карманные он дает?

Я вздохнула и стала нехотя рассказывать, пока Ланс, вернувшись к моему комму, отстукивал что-то на клавиатуре. Вино, которое принесла Овия, было кисловатым, но я не разбиралась в вине и пыталась его распробовать, как могла. Клубника оказалась зеленоватой и хрусткой, но я вообще не помнила, когда последний раз ее пробовала. Как ни странно, и разговоры, и трое людей, которые слушали меня, и скромная, в сущности, закуска – все это согревало.

– Так, значит, ты теперь живешь в самом центре?

– Выходит, что да.

– Ну и как тебе?

– Ну как… Апартаменты просторные. Красивые. Своя кухня. Много еды. Я могу на нее не тратиться. Ну и ванная. Своя комната.

– Пригласишь?

– Не уверена, что ли’Бронаху это понравится…

– Ну как-нибудь. – Овия толкнула меня локтем и подмигнула. – Потом. Как все уляжется. Может, и он оттает. А ты пока втирайся ему в доверие. Располагай к себе. Может, не выгонит потом? Он же твой отец, в конце концов!

– Мне все это как-то не нравится. – Риина поджала губы. – Тесса, ты своего отца… этого ли’Бронаха, впервые увидела сегодня утром.

– Да, но это вживую, – напомнила я. – Я уже видела его в базе у Ланса.

– Ну да, я помню его. Но, Тесса… Ты уверена, что он твой отец? – спросила почему-то Риина.

– А кто же еще?

Я видела его фотокарточку у Ланса. И из приюта меня перенаправили именно к ли’Бронаху. Какие варианты?

Я смотрела на Риину – лицо у нее было задумчивое. Уверена ли я, что он мой отец? О да, еще бы. Он так не хочет им быть, что нарочно такую схему ни за что не придумаешь.

– Так, лови. Готово.

Ланс снова вытащил мой комм из сканера и кинул мне. Я поймала браслет на лету и провела по экрану. Тот зажегся, показав, как и обычно, часы и счетчик баллов.

– И как? Что-то узнал?

– Ничего. Ровным счетом и решительно ничего. Ноль. Или у тебя, милочка, шизофрения, или этот твой таинственный незнакомец дурит тебе голову.

В шизофрению мне верить не хотелось, а вот в том, что парень дурил мне голову, я не сомневалась. Неужели я зря пришла? Зря дернула и Ланса, и Риину? И Овию сюда привела…

– Так, а что мне делать? Можно его как-то… убрать из моего комма?

– Ну… Можешь, конечно, сходить в мастерскую на ла’Валл, но там тебе, скорее всего, скажут то же самое.

– Этот парень сказал, что там у него друг. Что он может помочь.

– Может, и поможет. А может, и не поможет. Я бы на твоем месте не подставлял свой комм. Мало ли.

– А что с ним может случиться?

– Может, этот твой таинственный незнакомец крадет баллы. Или еще что похуже. Теоретически через сканер с нужной прошивкой можно вписать в личное дело что угодно. До высшей меры включительно. Так что будь осторожна.

Я откинулась на спинку стула и сжала комм в руке. То, что браслет могут взломать так, что меня просто… Что? Выкинут за стену? Такого я вообще представить не могла.

Нет-нет… Я могла бояться штрафов, могла бояться надзора. Но не исключения!

– Но кому это нужно? Зачем?

– А вот это ты у своего таинственного Ниила и спросишь. Когда у тебя баллы перепишут или приклеят высшую меру ни за что ни про что. А потом скажут, что ой, ошиблись. Но назад-то не отмотать. Уже изгнали… Риина? – вдруг осекся Ланс.

Я обернулась к Риине. Она была бледная, как отбеленная за двадцать баллов простыня.

– Эй, эй, сестренка…

Он бросил свой визор, плюхнулся рядом с ней на постель и приобнял за плечо.

– Сестренка… – одними губами проговорила Овия.

Я тоже насторожилась. Но братом и сестрой эти двое точно быть не могли: слишком уж разные.

– Все нормально. Нормально, я говорю. – Риина мягко оттолкнула Ланса.

– Риина…

Лицо Ланса разительно изменилось. Из дурашливого рубахи-парня он превратился в перепуганного мальчишку, и я вдруг поняла, что если и приглашал Ланс кого-то в кино, то пойти он хотел туда только с Рииной.

– Ванная же слева, да?

Риина поднялась. Ланс кивнул, не сводя с нее глаз.

– По коридору и до конца.

– Пойду умоюсь. Все хорошо. Правда.

Риина вышла из комнаты, а Ланс проводил ее взглядом.

– Что с ней? – испуганно прошептала Овия.

Ланс потер висок:

– Я дурак. Не надо было про это все…

– Про что?

– Про изгнание по ошибке. У нее исключили отца. А потом выслали официальное извинение: мол, ошибки случаются, простите-извините, вот вам сто баллов за неудобство. А ее отца уже нет.

Я охнула. Риина ведь рассказала мне про отца. Но про то, что его осудили по ошибке, – не успела. Я ведь была так раздражена ее недоверием к Циону, что даже не подумала ее расспросить или хоть как-то ей посочувствовать.

– Но как же так? А сто баллов? Это что за издевка такая?

– Ну вот такая. Скажи спасибо, что вообще извинение прислали.

– Лучше бы и не присылали…

Я смотрела прямо перед собой. И что должна была Риина после всего случившегося чувствовать к Циону? И к этим дурацким баллам, которые ей с мамой швырнули в лицо, как подачку?

– И мать у нее потом немного… поломалась, – продолжал тихонько Ланс. – Ее на время забрали… Риину хотели перевести в приют. Мы жили напротив, и мои родители ее приютили. Взяли под свою ответственность. Она с нами жила год. Если честно, – Ланс невесело улыбнулся, – этот год был очень хорошим. Ну ясно, Риина была подавленной и все такое… Но… Потом она меня очень благодарила. Сказала, что я ее спас. – Ланс вздохнул. – Потом вернулась ее мать, она снова переехала, и все стало по-старому. Но, честно говоря, мне кажется, что она до конца так и не починилась.

– Мама Риины?

– И Риина тоже.

Я смотрела на дверь, которая закрылась за Рииной. Внутри было пусто.

– Я сейчас.

Я вскочила и зашагала вон из комнаты – налево по коридору и до конца.

– Ты здесь? – позвала я.

Риина склонилась над узкой раковиной, снова и снова намыливая руки, и ко мне не обернулась. Туалет был мерзкий: маленький, обшитый тошнотным зеленым кафелем и освещенный одной лампочкой, свисавшей с потолка прямо на проводе.

– Риина…

Мне хотелось что-то сказать, даже очень много, но слова застряли. Я смотрела, как в слив бежала мыльная пена – пышная, роскошная. Перчатки лежали на краю раковины, аккуратно сложенные одна на другую.

– Я уже почти, – сказала Риина, снова берясь за кусок мыла.

Она не умывалась, и слез на ее лице тоже не было видно. Но зато даже сквозь пену я увидела, какие у Риины красные руки. И не просто красные – пена окрашивалась розоватым, и в сток убегала кровь.

– Ломаный терминал… Что с твоими руками? – вырвалось у меня.

– Я уже почти, – повторила Риина, намыливая ладони по новой.

Обеспокоенной она не выглядела. Только слегка виноватой.

– Риина… Ты больна?

Я смотрела на ее руки, думая о всех возможных кожных болезнях, про которые я, конечно, ничего не знала. А может, это аллергия? Реакция на солнце?

– Я? Ну что ты.

Риина отложила мыло и подставила руки под струю. Смотреть на меня она избегала.

– Но зачем тогда ты…

Я запнулась.

– Я знаю, это прозвучит как бред. – Риина все терла ладони под струей. – Но когда мне становится плохо, я иду мыть руки, и… И все становится хорошо. Но нужно как следует все смыть. Вообще все.

– И кожу тоже? – не сдержалась я. – Значит, ты сама это с собой делаешь?

Риина легко пожала плечами:

– Мне становится легче. А руки заживут.

– Но ты же… Ты себе вредишь.

– Каждый справляется по-своему.

– Но, Риина…

Идеально ровный пробор, чистая, без единой пушинки одежда. Вот почему Риина иногда напоминала мне куклу.

– Да, выглядит не очень. – Она промокнула кровоточащие руки полотенцем, оставляя разводы, и натянула перчатки. – Но если я перестану, мне будет казаться, что я снова плыву как щепка по канаве. Отца выкинули, мама свихнулась, и я ничего не могла поделать. Мне нужен контроль. Или хотя бы его иллюзия.

Риина не могла знать, что Ланс рассказал нам ее историю, но, видимо, догадалась. Я подошла чуть ближе и тихонько тронула Риину за плечо.

– Ты не щепка. Ты отлично справляешься. Тебе не нужно для этого так себя истязать.

– Ну конечно. Справляюсь. Потому что плачу за это вот таким.

Она повесила окровавленное полотенце на крючок. Теперь им точно никто больше не воспользуется.

– Пойдем.

Я осторожно приобняла Риину за плечо и повела ее к выходу.

…В дверях стояла Овия. Она смотрела на Риину расширившимися глазами, и я невольно задалась вопросом: сколько она здесь пробыла? Сколько слышала и что обо всем этом подумала?

Риина встретилась с ней взглядом, а Овия, не сказав ни слова, бросилась к Риине и крепко-крепко обняла. Та глядела на меня через плечо Овии и молчала.

– Риина…

Овия наконец отстранилась.

– Тебе это нужно. Очень нужно. Слушай. Это цирконит, у него мощнейшая энергия…

Она вытащила из кармана несколько крошечных кристаллов. Прозрачные, будто из чистейшего льда, они переливались лиловым, синим и зеленоватым. Овия выбрала из них один.

– Овия… Нет. Не нужны мне твои камни. Спасибо.

Риина отступила в сторону и шагнула к выходу.

– Опять ты… – шепнула я Овии. – Ну сколько можно!

– Риина, погоди! – Она бросилась вслед за Рииной по коридору. – Это безумно редкие камни. У них мощнейшая энергия, слышишь? Я сегодня утром носила их к Лии… Это моя знакомая, она в этом разбирается…

Нагнав Овию, я шикнула на нее и втолкнула в комнату Ланса, плотно прикрыв за нами дверь. Риина, не оборачиваясь, села на постель. Ланс тревожно взглянул на нее, и Риина качнула головой:

– Я в порядке. Правда.

Я заметила, как Ланс бросил быстрый взгляд на ее руки в перчатках, и Риина тут же их спрятала. Он знал. Это ли он имел в виду, когда сказал, что Риина, кажется, так и не починилась?

– Риина, ну смотри. – Овия плюхнулась рядом с ней.

– И что у вас там?

Овия с радостью протянула Лансу камень.

– Ну… Симпатичный.

– «Симпатичный»! Я отнесла их утром Лии, она обычно достает для меня кристаллы. Цены у нее, конечно, высокие, но…

Я прикрыла глаза:

– Овия…

– Но по тысяче у нее точно ничего не стоит. Так, по сотне, по полторы. Ну и сама понимаешь, я нечасто у нее что-то беру, у меня и баллов таких нет.

– Овия…

– А циркониты стоят по тысяче, понимаешь? Это о чем-то да говорит!

– Сдается мне, твоя Лия тебя дурит, – усмехнулся Ланс. – Если камень дорогой, то он, скорее всего, еще дороже. Если захочешь продать такую вещь, лучше делать это в подземке.

– Да не хочу я продавать! Как можно такую красоту продать? И вообще… Если честно, я их нашла у Ганна.

– О, еще лучше, – буркнула, покосившись на камни, Риина.

– Овия, их надо вернуть, – испугалась я. – Где ты их нашла?

– Говорю же, у Ганна. Ну, у того самого парня, с которым мы на церемонии исключения встретились… А эти камни – не особо он их и прятал. В шкатулке нашла. В столе. Ничего такого.

– Овия… Верни их, пока он не обвинил тебя в воровстве. Да еще и кристаллов!

– Про кристаллы он, скорее всего, промолчит, – вставил Ланс. – Все-таки такая тема… Подземельная, так сказать.

– Да что за подземка такая? – воскликнула я.

– А ты не в курсе? – удивился Ланс. – Ну знаешь же, что под городом во времена империи была транспортная сеть? Ну вот. Часть взорвали и завалили, другую часть используют под гидропонные сады, там огромные залы с вентиляцией и освещением. А часть осталась как бы в серой зоне. У Сената не вся схема, переходов куда больше, чем им известно. И туда, кстати, уходят нулевики. Ну некоторые – точно.

– Нулевики… – ахнула я.

– Они самые. Но там много разного народу. В основном те, кто против баллов. Они там все без браслетов.

– Без браслетов… – снова эхом повторила я.

Этот разговор мне нравился все меньше и меньше.

– В подземке на самом деле довольно неплохо устроились. Пока им удается скрываться, жизнь там налажена. Через подземку проходит весь черный рынок. Там он, по сути, и начинается. Там делают свою одежду из шерсти, – Ланс принялся загибать пальцы, – выращивают овощи в самодельных гидропонах. Перерабатывают бумагу. Все это без лицензий и налогов. И продают они напрямую тем, кто не хочет переплачивать официально. Так и живут. Меняют все это на еду, на предметы обихода, на ту одежду, какую сами не могут сделать.

– Значит, на частных лотках вот такие вещи с черного рынка? Из-под земли?

– Да нет же. Там все чистое. Подходит к тебе патруль, а у тебя лицензии нет – все, песенка спета. Так никто не делает. Но перекупщики там есть. Многие выставляют только часть, за которую платят налог. А об остальном можно договориться втихую.

Дышать мне становилось все сложнее и сложнее.

– Ланс, откуда ты все это знаешь?

– Так сложилось, – улыбнулся он.

– Но это же все…

– Незаконно? Конечно. К счастью, я никакого отношения ко этим всем делишкам не имею. Но знаю ли я людей, которые живут в подземке? Да, кое-кого знаю. Думаешь, я такой самородок, что вот сам это все умею? – Он кивнул на визор. – Есть вещи, которым могут научить только знающие люди.

Я чувствовала, как морщинка пролегла у меня между бровями. Не имеет никакого отношения? Но если весь его доступ к ционским базам – благодаря людям из подземки…

– Ланс, хватит, – неожиданно холодно оборвала Риина. – Ты и так уже рассказал более чем достаточно.

Я бросила короткий взгляд на Риину. Она мне не доверяет? Думает, что я могу сдать Ланса?

Все замолчали. Звонок комма в этой тишине брякнул оглушительно.

– Да, милый?

Овия взвилась с места и выскочила в коридор, так что ответ я не расслышала. Разговоры по коммам могли слышать все окружающие, и это было принято считать преимуществом: чем больше публичности, тем меньше ненужных секретов. И хотя слов я не разобрала, голос из браслета Овии – низкий, спокойный, властный – я услышала. По спине пробежал холодок. Ганн мне нравился все меньше и меньше.

– Да, конечно, милый. Уже лечу. Буду через полчаса, не волнуйся, – быстро и звонко ответила Овия.

Человек, хранивший у себя в столе несколько тысяч в кристаллах, вполне возможно, и не умел волноваться из-за девушки – только если она, конечно, не обчистила его. Но дело было, скорее всего, не в этом. Овия влетела обратно в комнату с улыбкой и поспешно сунула комм сначала мне, а потом Риине – чтобы зачли баллы за встречу.

– Нужно бежать. У Ганна поменялись планы.

– Сразу и побежала? – уточнила Риина. – И даже не поломаешься?

– Ломаться некогда. Потом он до вечера будет занят на работе.

Овия легко приобняла меня на прощание и подняла руку, чтобы махнуть Лансу. Рукав ее кофты, накинутой на платье, тут же съехал, и я заметила синяк на ее предплечье. Я бы и не обратила на него внимания – мало ли обо что могла удариться Овия, – но она так поспешно стянула рукав обратно, что я невольно нахмурилась. Синяк ли это? И почему Овия так засуетилась?

– Все, пока!

Она убежала, и остался только легкий шлейф ее сладких, немного приторных духов.

– Забавная девчонка, – усмехнулся, качаясь на стуле, Ланс. – С этими камнями таскается… Рисковая.

– Глупая, – отозвалась Риина. – В голове сквозняк.

Я машинально кивнула. Риина была права. Овия рисковала. Но куда больше рисковал Ланс. И я сама – тем, что пришла сюда уже во второй раз.

Я тоже засобиралась уходить. Коснувшись комма Риины, я поймала ее взгляд. Она быстро, словно бы ей было больно, улыбнулась.

– Пора готовиться к завтрашнему, да? – спросила она.

И почему вместо этого вопроса в глазах Риины я снова увидела зеленую ванную в конце коридора и кровавую пену, бегущую в сток?

– Пора.

Я хотела бы, как Овия, порывисто обнять Риину, но вместо этого только улыбнулась ей в ответ. Я ничего не понимала в дружбе. Считала баллы, как будто чем больше баллов за наши встречи, тем наша дружба сильнее. Но, кажется, это не так. Могла ли я что-то сделать? Наверное, кое-что все-таки могла.

На улице я первым делом отыскала за углом терминал.

Глава 11. Незнакомец

ОСТАТОК ДНЯ Я ПОТРАТИЛА на подготовку к этике. Визит к Лансу не дал ответов про комм, зато породил множество других вопросов. Размышлять о них и терзаться страхами за собственную безопасность я отказалась: голова грозилась лопнуть. Зато экзамены не ждали, и я бросилась за учебники с запоздалым рвением. Больше откладывать было нельзя.

Я расположилась за рабочим столом в моей – моей! – комнате с видом на пол-Циона и погрузилась в материал. Экзамен был назначен на завтрашнее утро. Четыре остальных – по языку, математике, естествознанию и истории – ждали меня дальше. По экзамену в день всю неделю. В пятницу я разделаюсь с последним, и перед Распределением мне нужно будет пройти только медицинский осмотр и собеседование. Оставалось надеяться, что весь мой труд за последние годы не пропадет даром и баллов за результаты мне хватит, чтобы покрыть все штрафы этой недели. Иначе никак: я должна получить свои десять тысяч и заслуженное преимущество на Распределении. Мама этого точно ждала, и разочаровать ее я не могла даже теперь.

О том, что завтра же, но на закате мне придется отправиться на церемонию прощания с мамой, я думать не хотела. Мелькнула даже мысль не ходить вообще: у меня руки холодели, когда я представляла Стену прощания. Я знала, что под урны с прахом отвели целый участок городской стены на востоке Циона, но сама никогда там не бывала. Раньше я думала, что мы не ходим навещать урну с прахом отца потому, что мама просто не хочет вспоминать о печальном. Но теперь все стало ясно. Отца там никогда не было.

Интересно, мама врала мне о ли’Бронахе или придумала его гибель от тетры, чтобы защитить меня от разочарования?

Нет, не пойти на церемонию прощания я не могла. Иначе так и буду гадать, не приснились ли мне события последних дней в ночном кошмаре.

Над этикой я сидела допоздна. За окном уже стемнело, город стал переливаться огнями, как одна из юбок Овии – вышитая блестками, – а ли’Бронаха все не было. Работа в Сенате или другие дела – что бы его ни задержало, ждать его и прислушиваться к шагам в передней я не собиралась. Он ясно мне дал понять: мы просто терпим друг друга до моего совершеннолетия. И я на такие условия была более чем согласна. В конце концов, небесные апартаменты у ли’Бронаха были исключительные – так почему бы не вкусить такой жизни сполна?

Счетчика я в душевой так и не нашла – вода текла свободно, и я наполнила ванну душистой пеной до краев. Когда залезла в ароматную, мягкую, как облако, воду, то расплескала половину по медовой плитке, но даже не дернулась.

Никто не придет. Это моя ванная – целиком и полностью.

От горячей воды и пьянящего чувства вседозволенности я так разомлела, что чуть не заснула прямо в ванне. Я еле выбралась, закуталась в халат, который нашла на крючке, а потом отправилась на кухню – ужинать.

Выходит, сегодня я не потратила баллов ни на воду, ни на еду. Да, по сути, я тратила баллы ли’Бронаха, но ему, конечно, от такой малости было ни холодно ни жарко. Я бы не отказалась попортить ему жизнь хоть как-то.

Я выбрала целых два рациона – фрикадельки с бобовым гарниром и рагу с рисом – и устроилась за высокой стойкой. Сидеть на табурете за столом, отведенным специально для приемов пищи, было непривычно. С мамой мы обычно ели, устроив рационы на коленях. Единственный стол, который был у нас в комнате, обычно заваливали мои учебные материалы.

А еще непривычным было одиночество, хотя за последний месяц я только и ужинала одна, пока мама была в лазарете. Но привыкнуть я к этому так и не смогла. Еще бы! Я ведь и не собиралась.

– Эй, Ниил, – бросила я в пустоту. – Ты здесь?

Хотела ли я и вправду услышать парня из переулка, дурившего мне голову? Нет? Да?

От тишины сжималось сердце, и сидеть в одиночестве я бы все равно больше не сумела.

Но ответа не прозвучало.

– Я знаю, что ты тут. Я слышала через твой комм шумы.

Снова ничего. Я покатала по контейнеру разогретую в печи фрикадельку и вдруг замерла.

Да, шумы я слышала. Но не такие уж они были и громкие. Легкий стук и треск, вот и все. Звуки большого города не такие. Разве что этот парень не сидит сутками в запертой комнате. Или под землей. В подземке…

По спине так и пробежал холодок. Что, если этот парень – обнуленный? Ведь тогда и его агрессию в переулке, и его нож объяснить легче легкого.

Я встала и выбросила объедки в мусор. Никогда бы раньше так не сделала, но сейчас кусок в горло не лез. Кто же этот парень?

В коридоре что-то щелкнуло. Я выглянула: на сканере при входе загорелся огонек, но тут же потух. Ли’Бронах.

Мне не хотелось с ним пересекаться, а от зубрежки и позднего ужина глаза слипались. Пора заканчивать этот день.

Я вернулась в свою спальню, переоделась в ночную рубашку из своего чемодана, потушила свет и забралась под одеяло. На окнах в моей спальне в отличие от главной комнаты все же висели занавеси, но они были такие легкие, что от света не защищали. А Цион светился – светился и переливался, но уже не как юбка в блестках, а как драгоценный камень. Желтый, оранжевый всполох, немного сине-сиреневого и снова желто-оранжевый. Город играл бликами и дышал светом.

Почему так красиво? Я ниоткуда бы такого Циона не увидела, кроме небесных апартаментов. Как же я о них мечтала! И что, счастлива я теперь?..

В коридоре стукнул замок и раздались шаги. Я все еще сидела на постели, глядя на город за окном, но тут дверь распахнулась. Я дернула на себя одеяло.

– В чем дело? Вы же сами сказали…

Некстати в голове промелькнула быстрая, но очень болезненная мысль: что, если ли’Бронах и правда не мой отец? Могу ли я вообще ему доверять и не стоило ли мне подставить под дверную ручку стул?

Сиреневатые всполохи из окна вырисовывали контур фигуры в дверном проеме. Почему он не зажег свет в коридоре?.. Это был не ли’Бронах.

– Какого… – успела бросить я, прежде чем вспыхнула лампа над моей головой.

– Мне нужен твой комм. Давай быстро.

Тот самый парень из переулка. Те же светлые, чуть не до седины, волосы, хмурый взгляд – только рюкзака осужденного не хватало. Парень стоял, широко расставив ноги и вытянув ко мне раскрытую ладонь. Я машинально вжалась в подушки и еще выше натянула одеяло. Одет он был не очень аккуратно: куртка с заплатами, затертые штаны и ношеные ботинки. В первый раз я не успела толком рассмотреть его одежду: меня интересовал только знакомый рюкзак. Но теперь я готова была биться об заклад: парень – из подземки. И уж конечно, он же тот самый Ниил из комма: браслет на моей руке повторил его слова приглушенным эхом.

– Как… как ты вообще меня нашел?

Если он и слушал меня целый день через комм, то адреса ни я, ни ли’Бронах, ни кто-то еще не упоминали.

Комм Ниила отозвался еле различимым шепотом, но на его руке я браслета не заметила. Вероятно, Ниил засунул его поглубже в карман, чтобы заглушить громкость. И поэтому, наверное, ничего, кроме шороха и стука, я через собственный комм и не слышала. Даже пару минут назад, когда Ниил, скорее всего, поднимался сюда на лифте. Значит, я оказалась неправа, и все это время он мог находиться в Ционе где угодно. И вовсе не обязательно в подземке.

– Нашел я тебя проще некуда, – буркнул Ниил. – По данным комма можно найти любого. А теперь давай свой браслет, и побыстрее.

Комм на моей руке в точности повторил его слова.

Неужели браслет может выдавать местоположение владельца? Никогда о таком не слышала. Я выпрямилась, не отпуская одеяла.

– Ты ко мне вломился, ты знаешь, где я живу… Еще и комм отдать?

Ниил сощурился:

– Я предложил бы его вернуть, но делать крюк я не собираюсь. Просто отдай браслет – и не пострадаешь.

Я чувствовала, что дрожу, но все-таки не сдержалась и фыркнула. Ножа, как в переулке, в руке Ниила я не видела.

– Пострадаю? Ну давай. Тебя уже обнулили? Значит, теперь выкинут за стену. Этого хочешь?

Голос у меня стал тонким, но я вскинула подбородок. Ниил поморщился:

– Давай без болтовни, я и так хренову тучу времени потратил, чтобы сюда добраться.

Откуда же он так долго добирался? И как он проник через все сканеры, запиравшие двери внизу, у лифта и здесь, на этаже?

Ниил шагнул ко мне:

– Ну?

Я сунула руку себе за спину, в подушки. Меня била крупная дрожь.

– Убирайся.

– Вот еще!

Ниил навис надо мной и, прижав одной рукой за плечо к постели, запустил другую в подушки.

Я ожидала, что меня обдаст запахом немытого тела, но вместо этого уловила только легкий аромат древесного мыла. Такое мыло входило в мужской набор для гигиены – лишняя пара баллов поверх стандартного набора вообще без ароматов. С чего бы жителю подземки так заботиться о том, чем от него пахнет?

– Больно! Отпусти сейчас же! – ахнула я, когда Ниил нашел мое запястье и дернул на себя.

Комм повторил мою фразу уродливым, визгливым тоном.

– Конечно. Сейчас отпущу. – Ниил расстегнул мой браслет и сдернул его. – Пожалуйста.

На какое-то мгновение он замер, глядя мне прямо в глаза – наши лица не разделяло и сантиметра. Я тоже замерла, сжавшись на подушках.

Потом Ниил отстранился, выпустил мое запястье, и я тут же прижала его к груди. Он отвернулся, шагнув к двери, но я вывернулась из-под одеяла и метнулась Ниилу наперерез.

– Ты не посмеешь уничтожить мой комм. Тебя сразу возьмет полиция.

Я встала прямо перед ним. Сердце предательски выпрыгивало из груди.

В комнате не было ничего тяжелее учебника, да и до стола еще нужно было добраться. А ударив Ниила книгой, я точно его не оглушила бы. Да что там, я вообще ничем его не оглушила бы. Еще и эта ночнушка… Я скрестила руки на груди. Уязвимее, чем сейчас, я еще не чувствовала себя никогда.

Ниил закатил глаза:

– Не собираюсь я твой комм уничтожать. Полиция мне не нужна.

Я сглотнула, надеясь, что мой голос прозвучит весомее.

– И забрать ты его не можешь. «Каждый житель Циона обязуется постоянно носить индивидуальное устройство идентификации, которое не подлежит передаче третьим лицам», – процитировала я. – За ношение двух браслетов тебя тоже отправят в полицию.

Ниил пожал плечами:

– Это если они найдут два комма. И если я вообще попадусь патрулю.

– Думаешь, ты такой неуловимый?

– Не беспокойся за меня. Я умею не привлекать внимания.

– Может, раньше ты и не привлекал. Но сейчас у тебя два комма, и рядом друг с другом они фонят. Можешь и мой спрятать подальше. Но ты сам сказал: полной тишины не будет. И если патруль тебя все же зацепит – а с такими коммами шансов на это куда больше, – то у него будет очень интересный вопрос: почему у тебя два ломаных браслета? Хочешь рискнуть?

– Еще какие-нибудь аргументы?

Я бессильно сжала руки в кулаки.

– Да зачем тебе мой комм?

– Отнести на ла’Валл, конечно.

– Ночью?

– Я уже договорился.

– А, ну понятно. Темным делишкам – темное время суток.

– Да какое угодно. С коммами надо разобраться. Что мне, еще и время выбирать?

– Нет уж.

Я сделала незаметный шаг к Ниилу. Сердце колотилось, руки леденели.

– Не дам я тебе унести мой комм. Чтобы ты его потом в какую-нибудь канаву вышвырнул? В этом комме все мои данные. Вся моя… – Я облизнула пересохшие губы. – Там вся моя жизнь.

И восемь тысяч баллов.

Ниил хмыкнул, задержав взгляд на моих губах.

– Вся твоя жизнь? Так себе ты вместилище для своей жизни выбрала.

Я сжала зубы:

– Ты уверен, что твой друг на ла’Валл все исправит?

– Твой точно облажался. Еще варианты?

Я смотрела на Ниила не мигая. Сердце колотилось как бешеное. Глаза у Ниила были и правда серые, почти стальные. Спина прямая, плечи развернуты широко, уверенно. Привык, когда все пляшут под его дудку?

Ланс предостерегал о том, что могут сделать с моим браслетом. Стоило ли довериться этому «другу» на ла’Валл? Нет, конечно. Был ли у меня другой выход? Ниил был прав: Ланс мой комм не починил, а с коммами надо было разобраться.

– Я пойду с тобой.

Ниил качнул головой, и белая прядь упала ему на глаза. Да что с его волосами? Седые? Или обесцвеченные специальным средством? Но на такое тоже нужны баллы. Или в том все и дело? Этот парень охотится за чужими баллами? Но зачем? Чтобы брать мужской набор для гигиены вместо стандартного за двенадцать баллов вместо десяти? И обесцвечивать волосы? Странное вложение.

– Исключено. Мне прицеп не нужен.

– Тебе не нужны проблемы с полицией, – напомнила я.

Парень медлил, но, кажется, вовсе не обдумывал мое заявление. Его взгляд бегал от моих губ к глазам и обратно. Хорошо, что так близко он не мог толком рассмотреть меня целиком – чертова ночнушка была почти прозрачной.

– Ну же. Чего ждешь? Ты уже сто раз мог бы уйти.

Губы парня вдруг тронула улыбка.

– Мог бы.

– Значит, я иду с тобой.

– Это ничего не значит. Если я отдам тебе комм и мы пойдем вместе, ты дашь деру на первом же повороте.

– Не дам. Я тоже хочу, чтобы комм починили.

– Я могу вырубить тебя и уйти. Прямо сейчас.

Ясное дело. Ведь перед ним была такая легкая мишень – девчонка, да еще и в ночной рубашке. Отстоять себя такая точно никак не сумеет. Запутается в воланах – и конец разговору.

– Но вместо этого ты со мной болтаешь. Похоже, рука не поднимается.

– Конечно.

– Что, правду сказала?

– Ага.

– Или ты ножик свой потерял?

– Нет, не потерял.

Ниил еще бегал взглядом по моему лицу, и мне безумно хотелось заправить растрепанные волосы за уши – ну почему, почему он меня так пожирает глазами? А потом он повел плечом.

– Ладно, уговорила. Идем вместе.

Я выпрямилась.

– Но ты сама по себе, я сам по себе. – Ниил сощурился. – Пойдем вместе, но мы не команда. И накинь себе что-нибудь на плечи. В таком виде тебя и правда зацепит первый же патруль.

– Верни мне комм, – напомнила я. – Если что, надо будет разделиться.

Я протянула ладонь. Ниил поднял мой браслет, осмотрел его, будто сомневаясь, а потом бросил быстрый взгляд на меня:

– Верну. Но ты помни: по комму я тебя отыщу где угодно.

– Я уже поняла.

Ниил опустил комм мне на руку, и я сомкнула пальцы, чиркнув ногтями по его ладони. Прикосновение было быстрым, но я так и вздрогнула. Я быстро застегнула комм на запястье и задышала легче. С браслетом я больше не чувствовала себя беззащитной.

– Переодевайся, и побыстрее. – Ниил отступил. – Мне нужно до утреннего… Вернуться как можно скорее.

– До утреннего чего?

– Просто переодевайся.

– Выйди.

– Чтобы ты пока экстренную службу вызвала? Обойдешься.

– Никого я не вызову! Ты тоже мне в моем комме не нужен. Ла’Валл так ла’Валл.

Ниил закатил глаза:

– Шумная ты, сил нет. Много шума – мало дела.

– Хотя бы отвернись.

Он наклонил голову, но все же отвернулся.

Я принялась рыться в чемодане. Набросить на ночнушку платье – тогда снизу будут торчать оборки. Нет, нужно переодеваться целиком. Да еще и чулки. Нужны чулки – без них патруль тоже может придраться.

Я старалась не думать о том, что собираюсь переодеться в одной комнате с парнем.

– Ты на свидание там собралась? – Ниил глянул на меня через плечо. – Давай побыстрее.

– Отвернись!

Он неохотно отвернулся.

– Когда на день рождения я загадал себе развлечений, на такие я не рассчитывал. Пришел за коммом, а получил еще и девчонку в подарок.

Я скинула ночную рубашку и теперь натягивала первое попавшееся платье. Оно было жарковато для летней ночи – с длинными рукавами и высоким воротничком, – но искать другое я не стала. Да, переодеваться в одной комнате с парнем было странно. Еще страннее, чем ходить голой по общей женской ванной. Хотелось справиться поскорее.

– Девчонку ты в подарок не получил, – возразила я, подворачивая воротничок. – И комм тоже.

Парень, не дождавшись разрешения, обернулся.

– Все?

– Еще чулки.

Я выудила из чемодана хлопковую пару и присела на край кровати.

– Ого!

Он оперся о дверной косяк.

– Серьезно? Будешь смотреть?

Ниил улыбнулся, но было в этой улыбке что-то странное.

– Разрешаешь?

– Нет.

– Хорошо. Я и без разрешения посмотрю.

– Ниил!

– Запомнила мое имя…

Я подхватила его тон:

– Конечно. Такие, как ты, мне не каждый день встречаются.

– Приму это как комплимент… Тесса.

От звука моего имени по спине пробежали мурашки.

– Ты пришел за коммом, – напомнила я.

– Ах да. – Ниил легко улыбнулся и отвернулся. – От вида твоих ножек вообще ничего в голове не осталось.

– Замечание неуместное, – строго отозвалась я, пряча смущение.

– Очень даже уместное. Где еще я в Ционе поглазею на женские коленки, да еще и симпатичные?

Я глубоко вздохнула, пытаясь согнать предательский жар со щек. Я не умела флиртовать и не умела отвечать на флирт, даже если он был простой болтовней. «Ну и правильно. Ну и чудесно. От молодых людей одна морока», – убеждала меня мама. Говорила ли она о себе и о ли’Бронахе?

Я натянула чулки и спустила юбку.

– Все, готова.

– Ну-ка повернись.

Ниил обернулся ко мне и крутанул пальцем.

– Зачем?

Я все-таки повернулась.

– Стрелки ровные. Хорошо.

Я хотела было возмутиться – к чему все это дешевое заигрывание? Но промолчала. Кривые стрелки на чулках выдали бы спешку, в которой я одевалась. Это тоже могло нас выдать.

– Ладно. Идем, – буркнула я, но тут в передней стукнула дверь, и по ковролину зашуршали шаги.

– Ли’Бронах… – пробормотал Ниил.

Он отступил и щелкнул выключателем. Лампа под потолком погасла. Мы замерли в кромешной тьме, только тянулась из-под двери размазанная полоса света.

Глава 13. Ла’Валл

Я ЗАМЕРЛА, БОЯСЬ ПОШЕВЕЛИТЬСЯ. Глаза привыкли, и скоро в отсветах огней из окна я смогла различить лицо Ниила. Он стоял, крепко сжав зубы, и не отрываясь смотрел на дверь.

А что, если сейчас выйти и сдать его ли’Бронаху? Тот вызовет полицию – и дело с концом. Скорее всего, голос по комму я точно больше не услышу. Если Ниила выкинут за стену, то его браслет заберут и перепрошьют для нового владельца. И связь с моим коммом, скорее всего, тоже оборвется. В конце концов, именно этого мы оба и хотим.

В средней школе я не раз подавала жалобы на одноклассников, которые посмеивались над моей одержимостью баллами – за такой «общественный контроль», как ни иронично, давали баллы. Но одно дело – школьные наказания, и совсем другое – полиция. Готова ли я сдать человека, зная, что это может кончиться более чем печально?

Я вдруг вспомнила холодный тон Риины, когда она оборвала Ланса, разглагольствовавшего о подземке. Доверяла ли мне подруга? Наверное, все же да. Иначе не отвела бы к Лансу и в первый раз. Но стоило ли мне доверять?

Я почувствовала на себе взгляд. Внимательный, будто Ниил пытался прочитать мои мысли, и вместе с тем отсутствующий. Ниил прислушивался к тому, что происходит за дверью, но при этом не сводил с меня глаз.

В гостиной звучали шаги. Стук стекла об стекло. Шорох. Может, ли’Бронах налил себе виски и преудобно устроился в кресле? Комм показывал полтретьего: день у ли’Бронаха выдался долгий.

Мои пальцы дрогнули, и в животе защекотало. Ниил, может, и считал себя неуловимым, но сейчас перевес был на моей стороне.

– Не смей, – шепнул он мне, перехватив мою руку.

Держал он меня крепко, как и в прошлый раз, но вырываться я не спешила.

– Могу и закричать, – тихонько ответила я.

Под ребрами все еще трепетало. Я могу толкнуть дверь – свободной рукой, ногой или плечом. Одно движение, и вся эта история с незнакомцем закончится на моих условиях. Справедливо или нет – не знаю. Но что закончится – точно.

Но сейчас глубокая ночь, а я несовершеннолетняя наедине с парнем, который мне ни разу не родственник. Сколько за такое снимают? Сто баллов? Тысячу? Ли’Бронах не упустит шанс выместить на мне свое раздражение. А право штрафовать у него есть. Сколько ему захочется у меня снять? Три тысячи? Пять?

– Можешь, но не кричишь, – шепнул Ниил.

Пальцы на запястье, терпкий аромат древесного мыла. В голове мутилось.

– Значит, ничья?

Ниил поколебался, впившись в меня взглядом – уже осмысленным, не отсутствующим, как минуту назад, – а потом медленно выпустил мою руку. Я так же медленно ее отвела.

За дверью снова что-то зашуршало, потом стукнуло и опять зашуршало. Затем зазвучали шаги – все ближе и ближе. Остановились они прямо за моей дверью, и я задержала дыхание. Ниил, кажется, сделал то же.

Если ли’Бронах и хотел ко мне постучаться, то передумал. А скорее всего, он просто слушал, здесь ли я, в этой моей новой комнате. Так или иначе, шаги скоро зазвучали снова и, к счастью, быстро удалились. Погас свет, лившийся из щели под дверью, и в отдалении щелкнул замок – вероятно, на двери спальни ли’Бронаха, потому что входная хлопала не так, – и в апартаментах воцарилась тишина.

Я приоткрыла дверь и выглянула. Темно и тихо.

– Подожди.

Ниил прислушался, и его взгляд снова приобрел то странное пустое выражение.

– Все нормально. Идем.

Я вышла в коридор, бросив на Ниила короткий взгляд. Почему он думал, что его слух лучше моего?

Двигался Ниил бесшумно, с какой-то воровской сноровкой, но от его фигуры веяло такой тревогой, что волнение невольно передалось и мне. Да, ставки у Ниила были куда выше моих. Но в его сгорбленной спине, сжатых кулаках и играющих желваках был особый страх.

– Ты знаешь ли’Бронаха? – спросила я, когда мы выскользнули из апартаментов и замерли у лифта.

– Что? С чего ты взяла?

Я смотрела на Ниила в упор. Стоило ли объяснять ему очевидное?

– А еще ты знал, что пришел именно ли’Бронах…

– А ты ждала кого-то еще? Ты живешь в его апартаментах. Довольно логично, не находишь?

Он подхватил мою руку и прижал коммом к панели вызова лифта.

– Логично.

Я не сводила с него взгляда. Ниил в мою сторону не смотрел. Риск встречи с ли’Бронахом его словно переключил. Никакой больше ухмылки – только мрачная, серьезная сосредоточенность.

– Ответь мне на один вопрос. Это же ты отключил в том переулке мой комм?

Сверкающие двери лифта дрогнули и разъехались. Я шагнула внутрь. Мое бледное лицо, белый воротничок и гладкая скромная юбка до колен многократно отразились в зеркальном коридоре.

– Да, я.

Рядом отразилась темная фигура Ниила. Двери за ним съехались.

– Ладно. Хорошо…

Во что я снова ввязывалась? Почему попытка защитить свои баллы толкала меня на новые и новые нарушения правил?

Когда мы вышли из лифта, в холле высотки царил все тот же тихий полумрак, что меня встретил утром, только за широкими окнами приглушенно мерцали уличные фонари.

Я мотнула головой:

– Нет, все же еще один вопрос. Тот нож в переулке… Ты всегда его носишь с собой?

– Всегда.

– Зачем?

Мы вышли на улицу, и Ниил обернулся. Он запросто улыбнулся, будто и не было у него того хмурого, напряженного вида наверху, когда мы уходили от ли’Бронаха.

– Чтобы пугать любопытных девчонок, конечно.

Как удобно, наверное, при случае перескакивать на такую вот легкомысленную веселость. Ей можно замаскировать что угодно.

Но улыбка у Ниила была до отвратительного обаятельной – с этим точно можно было согласиться.

– А если серьезно?

– Серьезнее некуда.

Других вопросов я задавать больше не стала. Путь до ла’Валл был неблизким, но электробусы так поздно уже не ходили, и оставалось идти пешком. Я вздохнула, понимая, что вернуться в постель мне сегодня, скорее всего, не удастся. Хотя перед тем, что мне предстояло завтра, я не заснула бы в любом случае.

Ночной Цион я толком никогда не видела. Разве что из окон наших с мамой комнат – на первом, третьем, восьмом и девятнадцатом этажах. Сегодня я успела взглянуть на город из небесных апартаментов ли’Бронаха, а я даже не заметила, какой это по счету этаж. Сороковой? Пятидесятый? Высотки в этом районе были длинные, но та, в которой жил ли’Бронах, казалась самой величественной. И если у кого-то вокруг и были небесные апартаменты, то квартира ли’Бронаха, плывущая в облаках, располагалась явно выше других.

Проспекты заливал неяркий свет уличных фонарей, кое-где горели окна, редко проезжали личные авто – такие же черные и сверкающие, как авто ли’Бронаха. Наверное, в такое время простые люди на улицы Циона не выходили, и я казалась себе особенной. Адреналина добавляло и то, что мы заворачивали в переулки, стоило нам завидеть вдали патруль. Я так и не спрятала свой комм в карман, чтобы заглушить его звук, – браслеты в Ционе не снимали никогда, и одно только голое левое запястье могло вызвать ненужные вопросы. А вот парень так и оставил свой комм в кармане – видно, по привычке. Впрочем, под рукавом его потертой куртки все равно было непонятно, носит он браслет или нет, и пока нам удавалось избегать близкой встречи с полицией.

Но еще от прогулки по пустому, гулкому городу мне было не по себе. Казалось, что на этих проспектах – широких, позолоченных имперским декором и украшенных витыми фонарными столбами – остановилось время. Если не знать, что в переделанных серых холлах – новый, молодой Цион, то чудилось, что империя никогда и не умирала.

На языке у меня крутились новые вопросы: нравится ли парню то место, где он живет; не хотел бы он жить иначе; где он, в конце концов, живет, – но я сдерживалась. Части меня казалось, что о некоторых вещах лучше и не узнавать. Крепче спать от недовыпытанных секретов я бы все равно не стала, но сболтнуть нечаянно лишнего, как Овия с этим ее вечным чертыханием, я бы уже не смогла.

– С моим приятелем молчи. Говорить буду я. Вопросов не задавай, – предупредил меня Ниил, когда мы завернули на аллею ла’Валл.

Мы так и не столкнулись с патрулем нос к носу, и в обманчивом спокойствии ла’Валл, обсаженной дремлющими каштанами, я гадала, жалеет ли Ниил о том, что все же взял меня с собой. А может, мое общество не так уж его и обременило? В конце концов, в моей спальне парень со мной чуть ли не флиртовал. Хотя терминал его разберет: лицо его сейчас не выражало ровным счетом ничего, да и флирт его был странным.

За кроной одного из каштанов мелькнула вывеска мастерской. В отличие от редких вывесок на центральных проспектах она не освещалась, но фонарь ронял на ее край немного света через сплетение ветвей.

Конечно, опять не задавать вопросов. Обойдется.

В мастерской я еще никогда не бывала, и помещение поразило меня теснотой. Ла’Валл не была оживленной улицей и пряталась в стороне от основных проспектов, да и слава у мастерской была как у места, куда приходили те, кто обращался со своими коммами без должной бережливости, – значит, люди неблагонадежные. Я представить себе не могла, что переступлю порог этой мастерской, да еще и ночью.

Я думала, что приятель незнакомца – парень его возраста, но встретил нас мужчина средних лет с одутловатым лицом, на котором еле угадывались маленькие глаза. Меня он окинул откровенно недружелюбным взглядом, да и на Ниила зыркнул без особой радости. Было очевидно, что ночной визит мастеру совсем не по душе.

– Здравствуй, ли’Марр, – бросил парень.

Коммы – на моей руке и в кармане парня – отозвались эхом. Ли’Марр только вскинул бровь и кивнул в ответ:

– Здравствуй, Ниил.

Комнатушка была обклеена обоями, побуревшими то ли от времени, то ли от перекраски. Помещение освещалось скудно, и грязные тени плясали по углам. Ли’Марр провел нас в глубину комнаты, к визору. Стол был втиснут между двух верстаков, заваленных мелкими детальками из металла и пластика, и здесь же стоял короб-сканер, как у Ланса.

Ли’Марр протянул ладонь:

– Давайте сюда.

Ниил вытащил из кармана свой комм, но сначала ему пришлось выудить оттуда ворох бумажек и носовых платков: они же, видимо, заглушали звук браслета. Теперь он затолкал их обратно, а комм – зацарапанный, на протертом и выцветшем браслете – протянул ли’Марру.

– И ты тоже.

Я неохотно стянула свой браслет с запястья.

Ли’Марр без лишних расспросов сунул оба комма в сканер и сгорбился на табурете перед визором.

– Не стоило тебе, конечно, приходить, – пробормотал он, когда по экрану визора потекли снизу вверх строки.

– Конечно, не стоило, – легко согласился Ниил. – Но дело надо сделать.

– Не по душе мне все это, – буркнул ли’Марр. – Я бы предпочел тебя больше не видеть.

Вот так-так… Вот тебе и приятель. Я навострила уши.

– Ты мне должен, – напомнил Ниил, и в его голосе зазвучал металл.

– Был должен, – отозвался ли’Марр. – Вечно я перед тобой на цыпочках ходить не буду.

– Я думал, тебе наша дружба выгодна.

– Еще как.

Ли’Марр замолчал, отстукивая на клавиатуре строки. В его голосе промелькнуло что-то странное, но Ниила это, похоже, не смутило. Насвистывая и заложив руки в карманы, он принялся прогуливаться за его спиной, то и дело бросая нисколько не растревоженный взгляд на визор. Мне же в сгорбленной фигуре ли’Марра и его быстро, почти лихорадочно бегающих пальцах почудилось что-то неладное. Я поймала Ниила за локоть и, отведя чуть в сторону, тихо спросила:

– Какого черта? Что у вас за счеты? Ему можно вообще доверять?

– Не бойся. Твои баллы будут в полном порядке. Ли’Марр таким не занимается.

– Откуда тебе знать?

– Я давно с ним знаком.

– И?

Ниил аккуратно снял мою руку со своего локтя:

– Расслабься. Поверь мне, здесь бояться точно нечего.

Показалось мне или слово «здесь» Ниил выделил особо?

Стоило ему замолчать, и за окном мелькнули огни. Ниил обернулся:

– Долго еще?

– Наворотил ты, конечно. Кто же так с коммами?..

– Поэтому к тебе и пришел.

– Да я уж понял. Но больше за тобой подчищать не буду.

Ли’Марр вытащил из сканера браслеты. Ниил тут же подхватил свой, сунул мне мой и, ухватив меня за предплечье, потянул к задней двери.

– Куда… – только и успела бросить я.

Задняя дверь оказалась проходом в загроможденный, пропахший плесенью коридор. За нашими спинами уже хлопнула входная дверь мастерской, загремели голоса, но Ниил тащил меня за собой так быстро, что все эти шумы от нас отрезало быстрее, чем я успела моргнуть.

– Это что? Патруль?

Ниил кивнул:

– Сдал, зараза. Я так и думал. Вызвал, наверное, еще раньше, чем мы пришли. Но дал все же фору. Уйдем.

Тон у него был не испуганный, не раздраженный – скорее деловой. Как будто ему приходилось ускользать по задним коридорам уже не впервые.

Сжимая в руке свой браслет, я вдруг поняла, что комм больше не передразнивает наши разговоры. И Ниил свой не спрятал в кармане, а застегнул на запястье.

– Что ты «наворотил»? И что он не хотел за тобой подчищать? – спросила я.

Из коридора мы выскочили в темную комнатушку, заваленную вещами. Ниил, будто уже бывал здесь, легко провел меня через лабиринт коробок, ящиков и ломаных стульев к двери. Высадил он ее одним крепким ударом ноги.

– Прошу.

Переулок встретил нас почти кромешной тьмой и сладко-влажным ароматом ночи. После спертых, тесных помещений уличный воздух хотелось пить крупными глотками.

– Так что ты наворотил?

Ниил не отвечал. Только вел меня дальше по улочке очень быстрым шагом, поминутно оборачиваясь. Мы петляли по таким кривым проходам и пересекали такие причудливые многоугольные дворики, что ориентацию в пространстве я потеряла уже через минуту. Откуда Ниил знал все эти ходы? Казалось, он прямо здесь и вырос, в этих тускло освещенных, заставленных мусорными баками переулках.

Так же легко он ушел от меня и в первую нашу встречу. Его просто след простыл, как я ни искала.

– Дурак этот ли’Марр, конечно, – бормотнул себе под нос Ниил. – Испугался. Соблазнился на баллы. Как бы ему теперь не пришили пособничество. И вот тогда я его точно не выручу.

– А уже выручал?

– За то и долг. Его хотели исключить.

– И ты… Но как? Почему ты?

– Всё. Отсюда сама дойдешь. Про эти переходы они не знают, искать нас в этой стороне не будут.

Ниил вывел меня на ярко освещенный проспект и указал рукой вперед:

– Три квартала, потом поворот направо. А там тебе по прямой. Если увидишь патруль, лучше пережди где-нибудь в переулке. Хотя искать, скорее всего, будут сразу двоих.

Я ахнула:

– Ты что, бросить меня решил? И это после патруля? Нас же чуть не задержали!

– Не задержали же. Я тебе говорю: они не будут нас искать в этой стороне. Дойдешь к себе без проблем. К тому же тебя и увидеть не успели. Ли’Марр сдавал меня. А как выглядишь ты, кто ты вообще такая – они ни духом.

В горле у меня встал ком.

– Ни духом… Но данные с наших коммов… Они же остались в мастерской.

– Не остались. Ла’Марр работал всерую, в обход идентификаторов. Он же не совсем идиот выдавать, что именно он сделал, когда и почему. Глубокие операции с коммами официально проводить никто не будет. Так что оставлять след и ему невыгодно. Не беспокойся, я все видел: он заходил через взломанную версию.

– Ты видел?

– Я разбираюсь в этих программах. И он об этом знает.

Вот почему Ниил так поглядывал через плечо ли’Марра. Все же проверял, что он делает.

Звучало обнадеживающе, но стоило ли верить Ниилу на слово? Как будто у меня был выбор.

– А как же сканеры? У ли’Бронаха? – вспомнила я. – Они же, наверное, запоминают, кто и когда входил-выходил…

– Нет, эти ничего не записывают.

– А ты откуда знаешь?

– Знаю. У твоего папочки очень много баллов. Ему не нужно лишнее внимание от Циона, и он может себе это позволить. Так что сканеры у него истории не хранят. Это просто очень хорошие замки.

– Которые ты запросто взломал.

– Так это я.

– Звучит странно. А как же другие люди? Он же не один в высотке живет. А сканеры и на входе, и у лифта…

– Один. Высотка пустая. Заняты только верхние апартаменты.

– Да откуда тебе знать?

Ниил выпустил наконец мое предплечье – оказалось, что все это время он его сжимал, – и, чуть задержав на мне взгляд, качнул головой:

– Слишком много вопросов. Спокойной ночи.

А потом просто взял и ушел, даже не обернувшись.

Глава 14. Стена прощания

НИИЛ НЕ СОБИРАЛСЯ брать девчонку. Эти разговоры про патрули и про полицию его нисколько не испугали. Его бы не поймали. Уж после Пустых он от людей уходил на раз-два.

Но она говорила так страстно, так уверенно, что где-то внутри остро и болезненно заныло.

Переспать с ней легко, как с девчонками из подземки, он бы не смог. Не из того она была теста, не из того «социального слоя», не из той «жизненной ситуации», которой вечно оправдывались девицы в подземке. Она была совсем другая, и Ниил таких видеть отвык.

И то, что к ней так неотвратимо тянуло, Ниила бесило. Если не замутить с ней, не закрыть этот дурацкий вопрос, то какой толк вообще с ней болтать? Какой толк ее слушать и тем более уж тащиться с ней через весь город до ла’Валл? Нужно было забрать у нее браслет и уйти разбираться с коммами самому.

И все же он согласился взять ее с собой. Не потому, что она говорила дело, – он вообще ее едва слушал. И не потому, что все же надеялся наболтать ей по пути каких-нибудь глупостей, от которых тают девчонки, – и неважно, берут они потом баллы или нет.

Он взял ее, чтобы разочароваться. Чтобы насмотреться на нее вдоволь и понять, что она обыкновенная. Скучная и серая. Хорошие девочки в чистых платьицах до колена все такие – правильные, причесанные, улыбаются, а больше ничего собой и не представляют. Но в этой Тессе было что-то еще.

Если бы за это дали тысячу баллов, в переулке она бы бросилась грудью на его складной ножик. Она так верила в Цион – и это было очевидно, – что Ниилу почти становилось страшно. Что это все-таки – наивность или сила?

Ведь когда вернулся ли’Бронах, почему она не выдала Ниила? Боялась штрафа за то, что оставалась наедине с парнем? Но отправиться вместе с ним на ла’Валл – риск куда больший. Тесса могла бы закончить все еще раньше. Но не стала. Полезла в обход. Как будто ей было… любопытно.

Разве наивные девочки, помешанные на баллах, так делают? Не получалось у Ниила разочароваться.

О Тессе стоило забыть как о страшном сне, еще когда Ниил осторожно подключился к ционским базам – все-таки не стоило светиться – и стал про нее копать. Кто она, сколько ей лет, правда ли этот самый ли’Бронах ее отец… Да нужно было выкинуть ее из головы, едва услышав про ли’Бронаха. Но Ниил обводил вокруг пальца Пустых уже три года. Разве не закипала у него кровь при мысли о том, чтобы пройтись по лезвию ножа мимо самого Смотрителя Циона?

А еще девчонка, похоже, не знала, кто такой ли’Бронах. И это Ниила тоже завораживало.

Именно поэтому он и не стал ее провожать. Нельзя все-таки на нее западать. Нельзя лезть под нос ли’Бронаху, нельзя мелькать в Ционе чаще, чем на вылазки за едой и лекарствами. А еще…

А еще такие, как Тесса, никогда с такими, как Ниил, не связываются. Он – бродяга. Перекати-поле. А она – тепленькая домашняя зверушка. И какой бы наивной эта девчонка ни была, она на его простые подкаты не повелась – Ниил видел. С такими, как она, вся эта чушь не работала.

Мозги у этой Тессы, может, и были промыты ционской агитацией, но в чем-то все же работали неплохо. Про Ниила она все правильно понимала.

В прошлый раз мысли о девчонке помогли прогнать мигрень. В этот раз виски сдавило, как только Ниил понял, что Тессу нужно как можно скорее выкинуть из головы.

* * *

В небесные апартаменты ли’Бронаха я вернулась на адреналине уже не от страха, а от злости. Патрули? Ни одного не увидела. Я злилась на Ниила. Надо же какой обходительный – бросил меня на полпути и смылся…

Или я злилась на себя? Коммы исправны. Каждый из нас получил то, что хотел. Ниил мне ничего не был должен. Так почему же все это так бесит?

Ночью я так и не заснула. Хотя те жалкие два часа, что оставались до подъема, ночью назвать было трудно. Я тихонько прикрыла за собой дверь спальни, стянула с себя платье и чулки, которыми так любовался Ниил, и забралась под одеяло. Голова кружилась, а браслет молчал.

Думать о Нииле мне больше не хотелось, но лучше бы уж я думала о нем.

Я пролежала до семи, уставившись в окно, за которым наливалось краской небо. Грудь давило. К экзамену я была готова плохо. Если я и хотела освежить то, что успела выучить за этот учебный год и раньше, то успела мало. А может, нужные ответы всплывут сами собой? Да уж, надеяться на удачу мне до этого не приходилось.

Но этика – это одно. А вечером меня ждет Стена прощания. И вот от этой мысли меня уже по-настоящему лихорадило.

Горячая вода в моей медовой ванной слегка привела меня в чувство. Меня уже не трясло, но под глазами у меня лежали такие черные синяки, что я все равно выглядела больной.

Натянув форменную школьную юбку и белую блузку, я тихо выбралась в коридор и прислушалась. Кажется, после вчерашнего позднего возвращения ли’Бронах еще не проснулся. Наверное, в Сенате часы работы считали совсем не так, как на фабриках или в оранжереях. Ли’Бронах ведь занимался делами Сената и вчера, в выходной день.

– Доброе утро.

От сухого, как песок на зубах, приветствия я застыла. Прислонившись к кухонной стойке и скрестив ноги, ли’Бронах пил воду из узкого стакана. Одетый в новехонький костюм-тройку с гладким шейным платком, да еще и с этим стаканом кристально прозрачной воды в руках, на котором даже следов от пальцев не было видно, ли’Бронах казался то ли манекеном, то ли человеком с чересчур отретушированной фотографии. Слишком уж аккуратный, слишком уж бездушный. Какой-то… синтетический.

Я сжала зубы. После той фотографии ла’Гарды мысль про синтетические ткани так и преследовала. Но видеть странное в каждом – самая натуральная паранойя.

– Доброе, – сдержанно отозвалась я.

Под его взглядом я вытащила из холодильника утренний рацион с омлетом. Лучше бы мне пришлось идти за этим контейнером три квартала: и пусть по пути назад он бы заметно остыл, аппетит бы у меня только разыгрался. На кухне ли’Бронаха, особенно в его присутствии, еда теряла всю свою привлекательность.

– Вы что-то хотели? – спросила я, со всем возможным достоинством устраиваясь на высоком табурете.

Кожаная обивка подо мной скрипнула. Достоинства мне все равно никогда недоставало, и разыгрывать его перед ли’Бронахом даже не стоило.

Он только пожал плечами:

– Нет, ничего не хотел. Напоминаю: нам не обязательно вести беседы.

– Вы сами пожелали мне доброго утра.

– Это простая вежливость.

Ли’Бронах отставил недопитый стакан.

– Вы сегодня вечером не придете? – бросила я ему уже в спину.

Он обернулся. Лицо его было пустым, взгляд – ледяным.

– Тебя не касается, куда я сегодня вечером приду или не приду.

– Мы с мамой – ваша семья.

– Вас больше нет.

Я сжала зубы. Ли’Бронах даже не дрогнул. Человек, который любил мою мать, ни за что бы такого не сказал. А может, ли’Бронах ее никогда и не любил, и верно он сказал: отцом он мне не был и не будет.

– Сволочь вы, – прошептала я, наколов на вилку кусочек холодного омлета.

Завтрак можно было и разогреть, но идти к печи под взглядом ли’Бронаха мне не хотелось.

Уголки его губ горько дрогнули.

– Сволочь, значит.

– А вам самому как кажется?

Я отправила кусок омлета в рот и принялась медленно его жевать, не сводя взгляда с ли’Бронаха. Мне следовало бы взять свои слова назад. Следовало бы извиниться. Именно так я и поступила бы раньше. Именно так мне нужно было поступить и теперь. Но я не могла.

– Мне точно ничего не кажется. А вот тебе, девочка, следовало бы поучиться манерам.

– А вам следовало бы поучиться тому, как быть человеком.

Что-то вспыхнуло в глазах ли’Бронаха: его зрачки будто на мгновение расширились. Полсекунды – и он уже перехватил мою руку, вывернул запястье и припечатал своим коммом мой.

«– 1500 б.» – зажглось на экране.

Я зашипела, вырывая руку.

– Не смейте, – плюнула я. – Не смейте снимать с меня баллы за правду. Вы сволочь, которая сподобилась позаботиться о дочери, только когда опека приперла к стенке. Где вы были, когда нас с мамой мотали из одной комнаты в другую? «Им нужнее», «у них здоровье», «у вас этаж удобный», – передразнила я. – Где вы были, пока мама гнула спину в оранжереях, зарабатывала по семьсот, а потом вообще по пятьсот баллов? Знаете, что такое пятьсот баллов в месяц? Да где вам! Но я вам расскажу. Это аренда, рационы на двоих, вода и электричество тоже на двоих, три пирожных и одна стандартная блузка из центра обеспечения. – Я сглотнула. Ком в горле рос, но слова рвались наружу сами собой. – Где вы были, пока мама отговаривала меня ходить в лазарет, потому что мне «баллы нужнее», а она «потерпит»? Вы, наверное, и лазарета никогда в глаза не видели. Такие, как вы, не болеют. Ни тетрой, ни простудой. Да вы, наверное, и знать не знаете, что лазареты вообще существуют. Что вы вообще здесь знаете, в этой вашей высотке? Думаете, сняли все квартиры в здании и лучше других? Думаете, построили себе тут свой собственный уютный-красивый мирок – и все, нет больше никакого Циона? Нет этой серой краски, которой замазывают стены, рояли, глаза людям?..

Я замерла. Сердце колотилось, бухая о ребра. Я задыхалась. Что я сейчас наговорила? Что это все было?..

Ли’Бронах не шевелился. Только смотрел на меня не мигая и выпрямившись, будто солдат из патруля, и молчал. Словно ждал, что еще я ему расскажу.

– Излила душу? – очень тихо спросил он.

Я задержала дыхание и спрятала под столешницей дрожащие пальцы. Раньше я не посмела бы и половины такого сказать вслух. А может, в том и дело? Слишком долго держала в себе?

– Отлично. А теперь у меня вопрос к тебе, – так же тихо проговорил ли’Бронах. – Думаешь, твоя мама и правда хотела «потерпеть»? Думаешь, приятно ей было видеть тебя в лазарете всего раз в неделю?

Я метнула на него взгляд. Откуда он знает про раз в неделю?

– Она сама сказала, что…

– А ты и согласилась.

Я не дышала. Как это в точности было, я не помнила.

– А теперь спроси сама себя, – ли’Бронах наклонился ко мне, – о ком ты тогда больше думала – о маме или о себе?

Перед глазами заплясали круги.

– Ну вот и отлично. Поразмышляй, – бросил ли’Бронах, отворачиваясь. – Кстати… – Он снова ко мне повернулся: – Кто тебе сказал, что я снял здесь все квартиры?

Я прикусила изнутри щеку.

– Понятно. – Смерив меня еще одним взглядом, ли’Бронах медленно развернулся и вышел. По щелчку входной двери я поняла, что он ушел.

Я так и пялилась на стакан с недопитой водой, оставленный на стойке.

О ком я тогда думала? Разве не о маме?..

* * *

После раскаленной улицы школа встретила блаженной прохладой. Чем хороши были цементные громадины ционских архитекторов, так это тем, что даже в жаркую погоду в них было не душно. Вот и теперь я забежала по ступенькам в школьный холл с облегчением. Странно и непривычно было видеть знакомое здание таким пустым и гулким. Меж колонн холла гуляло эхо, по коридорам прятались неподвижные тени. Все эти залы и переходы обычно заполнялись шумами: стуком каблуков, голосами, иногда смехом. Сейчас в школе открыли лишь пять экзаменационных залов – по одному на предмет.

На входе в третий зал, отведенный для тех, у кого в расписании значилась этика, я приложила комм. На экране зажглось дружелюбное «+10 б.» – то ли поощрение, то ли пожелание удачи. Часть мест уже заняли, но переговариваться воспрещалось, поэтому я тихо уселась за один из столов и сложила руки на столешнице, где меня уже ждали буроватый лист переработанной бумаги и ручка. Все равно ни Овии, ни Риины здесь не было – из нашей цифровой истории ясно, что мы подруги, и экзамены каждой поставили разные, чтобы мы не могли сговориться и списать. Наверное, те, кому очень хотелось нарушить правила, выискивали способы, несмотря ни на что. Но считалось, что система с разделением классов и друзей на случайные группы эффективна.

Из высоких окон, забранных мелкими квадратиками расстекловки, струился солнечный свет. Он перечеркивал зал по диагонали, и от торжественности момента мне вдруг стало душно. Я ждала всего этого много лет. Экзамены, осмотр, собеседование, а потом – Распределение. С учебой я только и делала, что суетилась: где и за что дают баллы, а желательно побольше. Теперь этому придет конец. С работой я смогу зарабатывать баллы стабильно и регулярно. И я сделаю все, чтобы получать не пятьсот баллов в месяц, а больше. Много больше. Сделаю ли?..

Пальцы сами по себе сгибали и разгибали уголок листа. Я судорожно расправила зало́м и провела по нему ногтем. За неопрятный лист могут оштрафовать.

Зал наполнился быстро, вскоре появилась и женщина в сером костюме с красной ленточкой экзаменатора, приколотой к груди. Женщина быстро раздала задания, и я уставилась на свое без единой мысли в голове.

«Ложь во спасение: ложь или спасение?» Слова скакали перед глазами, повторяясь и передразнивая друг друга. Ложь, спасение, спасение, ложь. Лгала ли мне мама про ли’Бронаха во спасение? Лгала ли я сама себе про визиты в лазарет к маме, чтобы не мучиться совестью? Почему я не ходила к ней каждый день? Черт возьми, почему?.. Ручка в пальцах плясала, а в голове крутилось, теряя свой смысл, слово «ложь».

* * *

Стена прощания оказалась совсем не такой, какой я себе ее представляла. Аллея, которая вела к участку городской стены, отведенному под урны с прахом, была густо засажена цветущими кустарниками. Пока я шагала по дорожке, выложенной плоским камнем, голова у меня кружилась от крепких медовых ароматов.

Аллея напоминала одну из оранжерей, где работала мама, пока ее не понизили. Как-то она приводила меня посмотреть, как выращивают специи, овощи и цветы, а я, совсем еще маленькая, завороженно гладила налитые соком листья.

В Ционе в основном выращивали «ценные» культуры, которые нас кормили, но встречались и декоративные, но скорее как исключение. Яркие, ароматные цветы вызывали во мне восхищение.

Помню, в оранжерее с кустовыми розами я так соблазнилась, что незаметно отщипнула крошечный, с ноготь, бутончик. Я сунула его в карман, надеясь потом засушить и сохранить меж страниц учебника. Но на выходе из оранжереи меня остановил мужчина в темно-серой форме. Он молча протянул мне ладонь, а я, понурив голову, положила на нее украденный бутон. Мне еще не было двенадцати, и оштрафовать меня не могли, а вот у мамы вычли четыреста баллов. Она мне ничего не сказала, но я знала и без слов: больше я так не поступлю даже ради самой красивой розы во всем Ционе. Может, это с тех пор я так боялась штрафов, что только и делала, что копила баллы?

Стена прощания, испещренная ячейками, походила на соты, а ее подножие усеивали цветы – засохшие натуральные, выгоревшие от солнца бумажные, помятые пластиковые или даже крашеные металлические. Издалека это буроватое разноцветье можно было принять за мусор, но вблизи я кое-где рассмотрела и свежие: поставленные в вазочки, банки и кружки. Часть стены увивал плющ, и его черно-красные листья сами напоминали лепестки цветов. Правда, до самой верхушки стены ни побеги плюща, ни ячейки не доходили, иначе по ним, вероятно, можно было бы перебраться на другую сторону.

У глухой арки, украшавшей центр Стены прощания, меня встретила тучная неулыбчивая женщина в темно-сером костюме. Она кивнула мне, сверилась с тонкой пластинкой визора и уточнила:

– Ждем или начинаем?

Я никому не сказала, куда иду. Единственным, кто мог знать о церемонии, был ли’Бронах. Я обернулась. Вокруг не было ни души, кроме распорядительницы с порто-визором и пары фигур у стены дальше – они обновляли в одной из ячеек цветы.

– Начинаем.

Женщина кивнула, прижала к пышной груди визор и потянулась коммом к сканеру на стене. Оказалось, что арка вовсе не глухая: в приоткрывшейся нише появилась урна, и женщина предложила мне ее забрать. Тяжелая и холодная, урна чуть не обожгла мне пальцы. По горлышку тянулись выгравированные строчки: Линна ла’Дор и две даты.

Мелькнула дурацкая мысль: а как я пойму, что это и правда моя мама? Как мне с ней попрощаться, если последний раз я ее видела живой, а это все – эта ледяная ваза с прахом, этот тихий, тонущий в медовых цветочных ароматах угол Циона, эта молчаливая пухлая женщина – словно ненастоящее? Меня не должно быть здесь, и все это не мое, не про меня…

Женщина подвела меня к ячейке с номером из шести цифр и снова кивнула. Я, привстав на цыпочки и вздохнув поглубже, водрузила урну в нишу и подтолкнула ее кончиками пальцев поглубже.

– Хотите что-нибудь сказать?

Я мотнула головой. Женщина начала говорить за меня: сухие, заученные, для всех, вероятно, одинаковые фразы про хорошую, «полнокровную» жизнь, про утрату, которая тяжела, но неизбежна, и «лучшее место», в котором теперь находилась моя мама. Все эти фразы были настолько бессмысленны, что я, кажется, вообще перестала слышать. Я только смотрела на ячейку, занятую новой гладкой урной с именем «ла’Дор», и перед глазами плыли круги.

Цветов я не раздобыла, просто не подумала об этом. Но сейчас я поняла, что и не хотела бы ничего складывать под эту стену, обезображенную гниющими подношениями. Я и так принесла маме достаточно цветов – в лазарет. И их она, в отличие от этого сора под ногами, видела.

Когда женщина замолчала, я заметила сбоку на аллее какое-то движение. Сердце у меня заколотилось. Может, это ли’Бронах? Но по аллее прошли те двое мужчин, которых я видела у стены с цветами раньше. Потрепанные костюмы не дали обмануться: ли’Бронах точно не один из них.

Глава 15. Съемки

НА ЭТОТ РАЗ мигрень изводила Ниила еще дольше, еще мучительнее. Второй раз за неделю резало по живому. Да еще и обезболивающие… Ниил так и не достал себе новую пачку. Не успел. Добыча лекарств была целым предприятием: прийти в подземку, разыскать парня со шрамом, договориться, уйти, потом вернуться спустя пару дней: сразу ведь нельзя, мало ли хвост…

Но хуже было другое. Когда боль отступила – а она ведь всегда отступала, нужно было просто сжать зубы и потерпеть, уговаривал себя Ниил, – когда она отступила, Ниил еще долго не мог вспомнить, кто он и где находится.

Он сидел посреди комнаты, заставленной стеллажами. Одни стояли, другие завалились, как костяшки домино, но еще пока держались, уткнувшись друг в друга. Тусклый свет проникал через запыленное стекло. На полках, на полу – повсюду валялись побуревшие от времени и сырости газетные листы. И все они, как лица близнецов, смотрели на Ниила одним и тем же лозунгом. Крупные черные буквы с агрессивными, непримиримыми засечками – буквы в половину газетной полосы: «Новые – смерть человечества».

Ниил еще долго глазел на эти буквы, силясь понять, почему эти слова его так тревожат. Они казались смутно знакомыми, но память никак не хотела ворочаться. Да он не понимал и самого простого: почему тут так много газет и что это за место. Видимо, здесь он спрятался от патруля – другого объяснения не было.

Газеты лежали стопками на стеллажах, валялись на полу – распахнутые развороты, некогда свежие, так и не пущенные в дело проспекты. Если бы не пыль, пляшущая в полосе света из окна, можно было бы представить, что газеты только вышли из-под пресса. Свежие, горячие, может, даже чуть маркие от типографской краски. Но их сложили в этом бюро, а потом на имперскую столицу спустили тридцать четыре бомбы, и стало не до проспектов. Новые показали, какая они смерть человечества.

…Имя пришло в голову резко и ясно, как потерявшееся слово, крутившееся на языке. Ниил.

Он сжал виски, шумно выдыхая через ноздри остатки боли, и сглотнул.

Одно дело – боль, даже регулярная. Ее можно потерпеть. Но если он начинает терять память, даже эпизодами, значит, его мозг разрушается. И визитами в подземку, таблетками с тамошнего черного рынка или даже капсулами из официальных ционских аптек Ниил это не вылечит.

Обидно будет, если его прикончат не Пустые, эти молчаливые патрули Новых, бродящие по руинам давно покинутой столицы, а его собственный мозг.

– Обойдешься, – прорычал себе под нос Ниил и, все так же сидя скрестив ноги на полу, подтянул себе ближайший газетный лист.

Смахнув с заголовка пыль с кирпичной крошкой, Ниил начал читать.

…Нужно больше читать: это тормошит мозг, не дает ему усохнуть. Были бы здесь кроссворды… Но кого Ниил обманывает – он терпеть не может кроссворды.

Газета была для империи делом необычным, а в том, что эти проспекты были отпечатаны при империи, Ниил не сомневался. Тогда не любили бумагу, считали ее прошлым веком. Технологии – вот чему поклонялась империя.

Но технологии же породили «улучшения» для тел – целые органы, созданные из синтетических тканей, которые легко вставали на места стареющих, подточенных болезнями органов. А где одно «улучшение», там и все тело.

Так и стали появляться Новые. На самом деле они называли себя новым поколением, но просто Новыми их звать было удобнее.

Они и правда были новыми. Во всех смыслах. Обновленные до последней клеточки тела – вот к чему пришла на своем закате империя. Но людьми эти существа еще себя называли. Кичились тем единственным процентом от старого своего человеческого тела, который оставляли нетронутым, – одним из участков мозга, который отвечал за часть эмоций. Все еще люди, но кардинально новые.

«1 % человека, 99 % лицемерия» – кричал подзаголовок на газетном листе. «Нелюди». «Улучшения» необходимо остановить».

Ниил перевернул лист – другая сторона тоже была испещрена лозунгами. Он понял, что это: последний выплеск информационной войны против Новых. На бумажных листах – чтобы наверняка. Чтобы раздать, разбросать везде, рассыпать – только бы читали. Ниил отшвырнул газету.

Если бы в школе рассказывали правду о том, чем была гражданская война и почему Цион заперт за стенами, жизнь была бы совсем другой.

А Ниил никогда бы не купился на те сказочки, из-за которых он оказался у Новых. А Новые не полезли бы его «улучшать».

Ниил медленно поднялся на ноги и выпрямился. Мигрень отступила. За окном было еще светло, а это значило, что перед вечерним патрулем еще можно успеть вернуться в одну из своих квартир. Он сверился с коммом: тот показывал половину шестого, а над циферблатом мигало несколько новых уведомлений.

Ниил нахмурился. Министерство просвещения? Черт его побери, если он уже однажды унес от ла’Гарды ноги, а она нашла его снова.

Ниил ведь отключил на своем комме систему связи – еще три года назад. Правда, вызовы девчонки ему все же проходили, но это же в прошлом, верно?

Ниил открыл сообщение и пробежался по тексту.

– Да чтоб тебя… – выдохнул он.

* * *

Экзаменационная неделя прошла как в тумане. Я лихорадочно листала учебники, силясь втиснуть в голову хоть что-то, а потом шла на новый экзамен. Новый зал с арочными окнами, новый листок из переработанной бумаги, новое задание – эссе, тест или план устного ответа. Я строчила и рассказывала молчаливым экзаменаторам, рассказывала и строчила. Кажется, после короткой, бессмысленной церемонии прощания с мамой я потеряла способность ощущать хоть что-то. Я и правда осталась одна, а с ли’Бронахом я за эти дни почти не сталкивалась. То ли он избегал меня, то ли работа в Сенате отнимала все его время. А может, его жизнь была куда разнообразнее, но я об этом не знала и знать не хотела.

Из забытья меня выдернуло сообщение из министерства просвещения: мою кандидатуру утвердили. Наверное, это должно было меня обрадовать, но я не почувствовала ничего. Переезд к ли’Бронаху и без того говорил, что за меня взялись. На экране моего комма значилось «6759 б.», и я надеялась, что это ненадолго.

Съемки назначили на вечер пятницы. Значит, отметить конец экзаменов я толком не смогу. С другой стороны, праздновать я все равно не умею, а экзамены только первая веха. В субботу – медицинское освидетельствование, в воскресенье – собеседование. А потом – самое главное. Распределение. И уже дальше, если уж так хочется торжественности, бал в Опаловом дворце. Овия не переставая трещала о своем платье, и меня на удивление отвлекла подготовка к съемкам.

Если на экзамены я шла, собрав волосы в узел и даже не думая о макияже, то теперь я, наткнувшись в чемодане на тюбик туши и баночку со светлой помадой, которые мама так экономно тратила несколько лет, решила все же немного освежить лицо. Синяки под глазами мне замазать было нечем, но тушь и помада свое дело сделали: вид у меня был теперь не больной, а скорее измученно-томный. Куда лучше прежнего.

Я не стала собирать волосы в пучок, а тщательно их расчесала, взбила кудряшки и оставила распущенными. Я редко их так носила, и волосы, волнами обрамившие мое лицо, сделали отражение в зеркале почти незнакомым.

Адрес, пришедший по комму, был тот же: те самые павильоны на краю Циона, где проходил отбор. Второй раз я заходила в прохладный темный зал совсем по-другому. Приложила браслет у турникета, держала спину прямо и собиралась выжать из того, что мне предстояло, все возможное. Меня не вынуждали сюда приходить. Я хочу увидеть себя на плакатах в городе, а еще – и это самое главное – заработать баллы.

– Господи, что ты с собой сделала?

Ла’Гарда налетела на меня коршуном. Одной рукой схватила за волосы, другой дернула за подбородок, разворачивая к свету. Я уже почти привыкла к ее «запрещенным» словечкам. Еще немного, и я сама начну за ней повторять.

Меня сразу провели во второй зал, где почти все пространство занимало съемочное оборудование. Вокруг слепяще-белого фона, стоек с софитами, отражателями и камерами змеились провода. Суетился щуплый техник, который то и дело бросал на меня тревожные взгляды. Я представила себя, одиноко стоящую у этого фона, и съежилась.

– Идешь это все смывать. Быстро. – Ла’Гарда отпустила мое лицо. – Мне нужна чистая кожа. Без вот этого всего.

В отраженном свете ламп я только сейчас разглядела лицо ла’Гарды как следует. Густой слой подводки, тушь в три слоя, ровный тон с румянами и в довершение – как будто этого было мало – плотная темно-красная помада на губах. Я попыталась всмотреться в ее кожу – может, разгляжу поры? Но не смогла. Или ла’Гарда любила агрессивный макияж, или им же прятала свою излишне совершенную кожу.

Сжав зубы, я стерла косметику в туалете за боковой дверью. Если мамина тушь вместе с помадой и меняли мои черты, то вряд ли к худшему. Теперь же отражение в зеркале меня почти испугало. Синие, почти черные круги под глазами, бледный рот и белая же, почти прозрачная кожа делали меня похожей на пациентку тетра-отделения.

Но ла’Гарду мой вид нисколько не встревожил. Встретив меня на выходе из туалета, она указала на другую дверь – за ней оказалась раздевалка – и выдала мне кремовое платье свободного кроя. Оно было симпатичным, но невыразительным, и все внимание теперь, наверное, притягивали к себе мои синяки под глазами.

Приподняв мои волосы в легкий пучок, похожий на тот, в который я убрала волосы для отбора, ла’Гарда отдала меня фототехнику. Слабым полушепотом он рекомендовал мне встать то в одну позу перед фоном, то в другую, а ла’Гарда шумно его критиковала:

– Нет, это не годится. Пусть не зажимается. Пусть распрямит спину. Нужно смотреть в камеру. Да не отводи ты глаза!

От яркого света софитов я едва различала, что происходило за пределами съемочного круга.

– Больше жизни. Не умирай. Улыбайся! – требовала ла’Гарда.

Я выдыхала и натягивала на лицо улыбку. Что будет представлять мое лицо? На какой плакат меня поставят? Оставалось надеяться, что не на рекламу профилактики тетры…

– Нужно ее расшевелить, – всплеснула руками ла’Гарда.

Она отошла в сторону. Появился тот самый помощник ла’Гарды, которого я уже видела на отборе.

– Будь посвободнее, девочка!

Я прикрыла глаза. От яркого света, от вспышек и суетни щуплого техника, который бегал вокруг и щелкал, щелкал, щелкал, пожирая меня испуганным взглядом из-за своего аппарата, перед глазами плыло.

Вот бы сейчас услышать знакомый голос из комма.

– …Может, стоило взять ту брюнетку? – тихо заговорил помощник.

– Вот еще! На ла’Дор бешеные ставки, – отрезала ла’Гарда. – Прибавить к ее делу плакаты, и за нее передерутся. Не просто умничка девчонка, а звезда.

– Безусловно. Но с ее опекуном…

– Будет еще проще. Он только за. Но я, конечно, об этом упоминать не буду. Вырывать из лона семьи… Это во всех смыслах дорогого стоит.

– Все для ставок…

– А ты как думал?

Они говорили негромко, но скрываться особо, похоже, не думали. Ла’Гарда только бросила на меня быстрый взгляд, как будто оценивала, правда ли я стою таких трудов, а потом мне в глаза снова ударил яркий свет. Да о чем они вообще?

– Еще несколько кадров, и довольно, – махнув технику, наконец объявила ла’Гарда.

Техник защелкал вокруг меня с удвоенной скоростью. Я старалась смотреть в объектив и не сутулиться, не прятать руки в карманах платья и выглядеть как можно более живой.

– Когда мне перечислят баллы? – спросила я, когда техник закончил.

– Позже, – отрезала ла’Гарда. – Жди уведомления. Все, свободна.

Переодевшись в раздевалке в свое платье, я снова уставилась на свое отражение в зеркале.

Бледная, но зубы решительно сжаты.

…Сейчас у меня шесть тысяч семьсот девяносто девять баллов. Тысяча за съемки. Максимум за каждый экзамен – тоже тысяча. Я получу свою десятку. Просто не могу не получить.

* * *

Заседания Сената длились для Корада ли’Бронаха целую вечность. Он понимал, что обязан посещать каждое, но чаще всего он присутствовал на заседаниях лишь физически. Садился в глубокое кресло из темного бархата, откидывался на спинку, клал руки на столешницу и отключал зрительный модуль. Всю ту шелуху, которая волновала глав Циона, он пропускал мимо ушей. Лишь иногда возникали вопросы, которые касались не сенатора ли’Бронаха, а ли’Бронаха-Смотрителя. И именно ради них он свое кресло здесь и занимал.

– Есть надежда, господа, – звучал один голос. – Заболеваемость определенно снижается. И эта тенденция, господа…

Ли’Бронах, не открывая глаз, вздохнул. Нет никакой надежды, старый ты дурак. Полис об этом позаботится.

– …Возможно, уже через десять лет или двадцать…

Да-да, болтай. Через десять лет тебя уже не будет, а через двадцать и про эти разговоры забудут.

– …И в этой связи я предлагаю…

Ли’Бронах сжал пальцами переносицу. Если бы можно было это все не слушать. Но нет, он Смотритель. Он должен знать все. Год за годом, десятилетие за десятилетием… Сколько он уже на этом посту? С самой войны. А сколько еще пробудет?

Возможно, то, что делает ли’Йар, имеет куда больше смысла, чем он предполагал. Ли’Йар… Подключив зрительный модуль, ли’Бронах открыл глаза.

– Предлагаю проголосовать, – зычно произнес он, прервав старика, разглагольствовавшего уже полчаса без перерыва.

О чем тот болтал? Удвоение финансирования лабораторий? Да пожалуйста. Все равно у Циона силенок не больше, чем у младенца.

– Кто за?

Взметнулись девять рук.

– Против?

Две руки.

– Воздержались?

Еще одна.

– Решено. Заседание окончено.

Он поднялся. Как хорошо, что некоторые вопросы можно закрыть так просто.

Покинув наконец зал заседаний, ли’Бронах ускорил шаг. Его ждала другая встреча, и на ней он собирался присутствовать всецело.

Когда он толкнул перед собой тяжелую дверь, ли’Йар уже его ждал.

– Прошу прощения за задержку. Заседание затянулось.

Ли’Йар поднялся с кресла и коротко ему кивнул:

– Не стоит. Понимаю.

В этой комнате, расположенной вдали от основных залов, было одно-единственное окно с видом на пруд с кувшинками и зеленые, в тон сукну на столе, гардины. Молчание здесь царило такое же благостное. То, чего так не хватало в здании Сената, да и во всем Ционе, – покой для органов чувств. Хотя от общения с ли’Йаром и у ли’Мориуса по спине бежали мурашки.

Ли’Йар занимал крупный пост в министерстве обороны, но ни это, ни выправка, ни даже холодный, абсолютно бездушный взгляд не пугали ли’Бронаха.

– Мне нужны новости, – объявил ли’Бронах. – Я хочу знать, как все прошло. И чем больше подробностей, тем лучше. Если это необходимо, я могу удвоить ваше вознаграждение.

– Нет. Вознаграждение достаточное.

Ли’Йар, как и большинство ему подобных, ронял быстрые, скупые смыслы, которые обретали форму и контекст уже в процессе передачи. Это ли’Бронах провел в Ционе почти всю свою жизнь, так и не приноровившись в полной мере к манере ментального общения Новых, но ли’Йар – он едва ли провел в Ционе полвека. И все же ли’Бронаха тревожило не это.

– Цирконит прекрасного качества. Прошло успешно, – бросил ли’Йар.

В тоне ли’Йара всегда был странный надлом – вот что пугало ли’Бронаха. Интонация, мелкие, неконтролируемые сознанием движения, ментальная связь выдавали, что с ли’Йаром что-то не так. Отчасти это было даже логично: то занятие, которое Ганн ли’Йар взял на себя помимо поста в министерстве, годилось отнюдь не для каждого. Даже сейчас у ли’Бронаха холодели руки при мысли о том, что ли’Йар допускает для себя убийство. Да, с целым ворохом оговорок, но даже милосердное лишение жизни того, кто о нем просит, не перестает быть убийством.

– Подробности? – с нажимом передал ли’Бронах.

– Подробностей нет. Вы оплатили добычу и передачу кристалла. Кристалл добыт и передан. Операция прошла успешно.

– Но как она?

– Операция прошла успешно, – тупо, как машина, повторил ли’Йар.

Ли’Бронах мысленно выругался. Чертов ли’Йар, ни слова лишнего не выдаст. Ему-то, безусловно, плевать на то, что будет с кристаллом дальше.

– Я уже говорил: если необходимо дополнительное вознаграждение…

– Нет. Нечего добавить. Все успешно. Вы же это хотели услышать?

Что-то похожее на сочувствие промелькнуло в глазах ли’Йара, но тут же исчезло. Ли’Бронах помолчал, а потом спросил:

– Вы часто это делаете?

– Что именно?

– Забираете циркониты. Перепродаете их.

– Перепродаю редко, операций мало. Забираю чаще, желающих расстаться много.

– Расстаться с цирконитом или с жизнью?

– Одно и то же.

– Да, вы правы. Но я скорее о точке зрения. Для них фокус внимания – на жизни. Для вас – на цирконите.

– С чего вы взяли?

– Вы занимаетесь этим не из благотворительности. Вы заинтересованы. Баллы, камни…

– Вы ничего обо мне не знаете.

Ли’Бронаху показалось, что ли’Йар стиснул зубы, но лицо его тут же разгладилось.

– Разве в заказном убийстве может быть какое-то иное преимущество, кроме финансового?

– Думаете, я нуждаюсь?

– Определенно нет.

Ли’Йар кивнул.

Ли’Бронах смотрел на него не мигая. Кажется, он понимал. Возможно, ли’Йар так и не сжился со своим новым телом и часть человеческих ощущений, которые он потерял со старым телом, фантомно болели в нем, как болит давно ампутированная нога. Да, в Ганне ли’Йаре пряталась хорошо сдерживаемая агрессия, но сдерживаемая лишь до поры до времени. И, убивая, он, возможно, ее выпускал. А иначе – иначе он сошел бы с ума.

Ли’Бронах отвел взгляд. Это была лишь теория. Он и правда ничего не знал о Ганне ли’Йаре. Да и какая ему, в конце концов, разница, если ли’Йар выполнил свою часть сделки? Ли’Бронах мог только надеяться на то, что его усилия не пошли прахом, а новые встречи с ли’Йаром лишь умножали риск его безопасности.

– У меня больше нет к вам вопросов, – бросил ли’Бронах. – На этом мы с вами, думаю, и закончим.

Ли’Йар коротко кивнул:

– Благодарю за сотрудничество.

Ли’Бронах тихо хмыкнул. Никогда бы он не подумал, что ему потребуется сотрудничать с таким человеком.

* * *

И медицинское освидетельствование, и собеседование прошли быстро. За каждое добавили по десять поощрительных баллов, как и за каждый экзамен.

Осмотр проходил в школьном медицинском кабинете, и я только покорно подставляла спину, грудь, нос, глаза или уши – в зависимости от того, что нужно было осмотреть. Взяли у меня и кровь, и мазки из носа и глотки. Процедуры были неприятные, но терпимые. А вот результатов не сообщили. Медицинская сестра молчаливо, с непроницаемым лицом строчила свои заметки в порто-визоре и только один раз подняла брови:

– В твоем деле указано, что ты ни разу не болела тетрой. Это верные данные?

– Да. Не болела.

Больше она вопросов не задавала, но складка между ее бровей так и не исчезла. Потом она кивнула мне на выход и пожелала хорошего дня.

Плохо это или хорошо? Повлияет ли то, что я за свое детство так и не успела переболеть тетрой, на мое досье для работодателей?

Собеседование, которого я раньше боялась больше всего – ведь вопросы на нем могли задать какие угодно, – прошло гладко. Меня пригласили в малый класс, совершенно пустой, если не считать комиссию из трех человек, и стали неторопливо расспрашивать. Меня, кажется, не пытались завалить: неоднозначных, провокационных вопросов так и не прозвучало.

– В чем, как ты считаешь, твои сильные стороны? Какие занятия тебе по душе?

Казалось, меня не тестируют, а предлагают выбрать будущее на свой вкус. Так и должно быть, если по результатам экзаменов я наберу десять тысяч баллов. Но результаты пока неизвестны, и до Распределения еще далеко.

После собеседования я вернулась в апартаменты ли’Бронаха только к вечеру. Домом называть эту квартиру я так и не научилась, и даже в собственном уголке, в своей спальне с ванной, я не чувствовала себя на месте. Нет, комната с огромной мягкой постелью и видом на пол-Циона просто не могла не нравиться. А ванная с теплой медовой плиткой и потолком в облаках?

И все же чемодан я почему-то так и не распаковала. Держала его под кроватью и вынимала по мере надобности оттуда вещи. Юбку, блузку, учебник, мамины духи. Я каждый вечер откупоривала стеклянный бутылек, чтобы, закрыв глаза, вдохнуть мамин запах. А потом закрывала его, содрогнувшись от слов ли’Бронаха, так и звучавших в голове: «Так о ком ты больше думала: о маме или о себе?» Я не хотела отвечать на этот вопрос. Я любила маму. Как иначе?

И баллы я тоже, конечно, любила. Но разве можно сравнивать маму и баллы? Разве все это связано? Разве, разве… Я закрывала глаза, только бы не думать.

Буду ли я ходить к Стене прощания, чтобы смотреть на урну с маминым именем? Вот уж нет. За этими ритуалами ничего, кроме пустоты, я не ощущала. Увядшие цветы, ячейки и тишина за усаженной кустарником аллеей – зачем это все? А вот духи – с духами было совсем по-другому. Я каждый раз заботливо прятала их поглубже в чемодан. Для сохранности.

И теперь я встала на колени у кровати, чтобы выдвинуть чемодан, но поняла, что он стоит не совсем там, где обычно. Я точно знала, куда я обычно его задвигаю, ведь я проделывала это по несколько раз за день. И если обычно край чемодана оказывался под центральной планкой днища, то сейчас он был сдвинут в сторону.

Я распахнула чемодан. Сверху лежала белая блузка с простым кружевом по воротничку, а из-под нее торчал рукав черной рубашки – все так, как я и оставила утром. Флакончик с мамиными духами был уложен сбоку, рядом с учебниками, – и здесь никаких изменений. На первый взгляд казалось, что ничего не пропало. Так ли это было?..

– Зачем вы копались в моих вещах?

Я слышала, что ли’Бронах дома: из одной из комнат доносились шорохи. Чем ли’Бронах был занят, я не знала и знать не хотела, но распахнула дверь, не подумав и секунды.

Ли’Бронах стоял, замерев, у книжных полок. Когда я влетела в комнату, он что-то заслонил своей спиной, но я не видела, что именно.

– Зачем ты врываешься туда, куда тебя не приглашали?

Стиснув зубы, ли’Бронах сделал ко мне шаг, но остановился. Не хотел открыть то, что прятал там, у книжных полок? Я не смотрела за его спину. В кулаке у меня был зажат мамин флакончик духов.

– Вы копались у меня в чемодане.

Я показала ему бутылек, как будто он мог что-то доказать.

Даже не моргнув, ли’Бронах поднял руку и пальцем указал на дверь:

– Вон. Немедленно вон.

Я попятилась. В глазах у ли’Бронаха зажегся какой-то незнакомый, жуткий огонь.

– Я не буду повторять, – очень тихо сказал он.

Я сделала еще один шаг назад, в коридор, запнулась о порог и ухватилась за косяк. На ногах я удержалась. Но ли’Бронах воспользовался моей заминкой и захлопнул дверь прямо перед моим носом. Я едва успела убрать с косяка руку.

Глава 16. В ожидании

ПЛАКАТЫ С МОИМ ИЗОБРАЖЕНИЕМ появились на улицах Циона в день, когда объявляли результаты экзаменов.

В ожидании заветных сообщений, которые должны были прийти к нам на коммы, мы с Рииной и Овией договорились встретиться в кафе у распределительного центра.

Назначат ли нам распределительный инструктаж сразу или на более позднее время, известно не было. Но на всякий случай хотелось оказаться к центру поближе.

Овия пришла раньше всех: она позвонила мне в сильнейшем возбуждении.

– Это, подруга, отвал всего, что можно! – выкрикнула она из комма. – Помнишь, у распределительного центра висела та толстуха? Так вот, ее сняли. Теперь там ты.

Еще бы я не помнила «толстуху». Плакат с фотографией жизнерадостной, круглолицей девушки бесил Овию до невозможности.

– И чего она такая счастливая, а? – спрашивала Овия.

Обычно я заглядывалась на витрины распределительного центра – на все эти манекены с рабочей формой и «взрослыми» платьями, а Овия пожирала глазами кирпичную стену напротив, завешанную гигантским плакатом. Щеки у плакатной девушки были и вправду слишком уж румяными. Одетая в ярко-желтое платье, она смотрела вверх, чуть приподняв уголки губ, как будто в предвкушении своего чудесного будущего, конечно же предложенного ей напротив, в распределительном центре. Яркое платье и сытый вид без слов говорили о том, как усердно она уже потрудилась ради этого «чудесного будущего».

– Ты должна это увидеть. Срочно! – потребовала Овия из комма.

Я как раз вышла из электробуса и ускорила шаг. Плакат я увидела издалека. Он белел, как флаг сдающихся, растянутый по меньшей мере на пять этажей глухой стены старой имперской высотки, и сердце у меня заколотилось о ребра. Когда я встала посреди мостовой на другой стороне улицы, мне словно коготь впился в солнечное сплетение.

На плакате была не я.

Полупрозрачная кожа, огромные сверкающие глаза, светлое летящее платье и до рези белый фон – все это казалось чужим и незнакомым. Да, я привыкла видеть себя в привычном для Циона сером или черном, а если и носила белые блузки, то только по праздникам. Но дело было даже не в цветах одежды. Дело было во мне, которой на этой фотографии не было.

Нет, черты мои угадывались и казались вполне правильными. Лицо было моим – точно моим. И если фотографию и обрабатывали, то лишь слегка: даже стоя далеко внизу, я могла рассмотреть веснушки у себя на носу, которые тоже вполне могли стереть, но не стерли. И все же я никак не могла себя узнать. Весь этот образ – белесо-болезненный, задумчивый, чуть даже пугливый – не вызвал у меня ничего, кроме недоумения.

«Да, дорогуша… Так выглядит человек, сожранный баллами», – тут же почудился мне в голове голос Ниила. Он бы сказал именно так. Точно бы сказал.

– Это ши-кар-но, – прошептала Овия, незаметно возникнув рядом. Запрокинув голову, она как завороженная смотрела на плакат.

Подошла и Риина. Она кивнула, пусть и задумчиво.

– Довольно элегантно, я бы сказала. Утонченный образ.

– Утонченный?

– Ну да.

– Но я же… как бледная моль. Здесь же нет красок…

– Куда тебе краски? Вот у толстухи были краски. Целое ведро краски на лице. А это – это я понимаю.

Я поежилась, хотя мостовая, как и прежде, дышала жаром. Прохожие огибали нас, кто-то оборачивался, показывал пальцем. Узнали героиню с плаката?

– Не понимаю, что это все символизирует.

– Ну как. Чистоту стремлений. Непорочность замыслов. Честность и искренность.

– Ах вот что…

– Ты сама почитай.

Овия ткнула пальцем в правый нижний угол плаката: «Будущее – за полной декриминализацией Циона. Будущее – без исключений».

Я скривилась. Интересно, если сложить все «запрещенные» слова, которые когда-либо произносила ла’Гарда, и вложить их в уста рядового гражданина Циона, не исключили бы его на месте?

– Что чувствуешь? – спросила Риина.

Я пожала плечами. Наверное, стоило гордиться тем, что я, самая, в сущности, обычная девчонка Циона, красуюсь на уличных плакатах. Что я – воплощение его ценностей.

Но гордиться мне почему-то не хотелось. Впервые в жизни я видела не бездушный, обобщенный образ с плаката и даже не живого человека на нем. Я видела то, как его делали и кто. Захотелось взглянуть, что там на обороте этой растяжки: не объясняют ли строчки под звездочкой, что девушки с плаката на самом деле не существует и все это как кино с театральных подмостков? Просто выдумка. Игра. Представление. Той меня нет, а вместе с ней и всей этой чепухи против исключений.

Исключения будут всегда. Без них людям Циона просто нечего будет бояться.

Я отвела взгляд.

– Пойдем.

– Да погоди. Я хочу рассмотреть тебя как следует, – отмахнулась Овия.

– Можешь рассматривать и здесь, – я указала на себя. – И вообще. Пропустим результаты.

Мне очень хотелось читать заветные сообщения сидя. От мысли, что одно-единственное уведомление на комме изменит мою жизнь, пальцы у меня начинали холодеть. Хотя мало мне, что ли, таких сообщений за последние недели?..

Кафе у распределительного центра можно было назвать кафе только с натяжкой. Столовый зал, серый от бетона и металла, был неуютным и слишком просторным для тех пяти столиков, что неуклюже сгрудились по центру. Но можно было взять горячий шоколад и ванильные пирожные – за жуткие баллы, конечно, так что я решила просто посидеть.

– Надо будет поискать и другие плакаты, – разглагольствовала Овия, когда мы уселись за столик.

Она взяла себе пирожное. Крем на его верхушке выглядел подтаявшим и неаппетитно бурым. И почему за целых десять баллов дают такую дрянь? Легче и не тратиться.

– Наверняка есть и другие, – продолжала Овия. Она не взяла приборов и теперь откусывала от пирожного, держа его пальцами. – Интересно, что еще они там придумали.

От мысли, что со мной придумали «что-то еще», меня передернуло. Хватит и этой растяжки напротив распределительного центра.

Риина взяла себе травяной чай и теперь сидела, обхватив чашку руками, все так же в перчатках. Меня так и подмывало спросить, как ее руки – не болят ли? Но я не стала. Я очень надеялась, что скоро Риине помогут и перчатки ей носить больше не придется.

– Тебе уже перечислили баллы? – спросила она.

Я глянула на комм:

– Нет пока.

– Но ведь перечислят?

– Обещали.

Мне почему-то не хотелось сейчас говорить о баллах. То, что в министерстве почему-то так тянули с оплатой, меня настораживало. Мне нужны эти цифры, и как можно скорее. Что, если получу на экзаменах недостаточно? Конечно, готовилась я впопыхах, больше надеясь на то, что выучила раньше. Но мне не могли не поставить высшие оценки. Хоть по девятьсот баллов за экзамен – никак не меньше.

– …Если бы Ганн увидел меня на плакатах, он бы от гордости лопнул, – болтала Овия. – Мы вчера были на одном мероприятии… От Сената. В Опаловом дворце, представляешь? Именно там будет и наш бал! Так вот, этот дворец… Ох, а ужин! Нет, сам ужин, конечно, был жутко занудный… Зато как на меня смотрел Ганн! Я разжилась одним платьем… Шелк, девочки, шелк! Еще старый, имперский. Не знаю, где Ганн его взял. Но он и сам, видно, не ожидал, что из этой ткани можно сшить такое… Он рядом со мной просто светился. Светился, представляете? Он вообще как-то со мной меняется, я заметила… Ну в основном… – она запнулась, а потом снова защебетала: – Ганн сказал, что мы с ним теперь в этом Опаловом дворце будем бывать часто. Сколько же платьев мне понадобится…

В зал кафе легко проникала уличная жара: окна были распахнуты. Но Риина еще крепче обхватила свою чашку. Поддерживать восторги Овии она явно не собиралась. Да и мне было так трудно представить не этот простой зал из углов и линий, а роскошный ужин в Сенате. Ли’Бронах там, скорее всего, тоже присутствовал, и оставалось только гадать, что там решали и кто еще там был. Овию, конечно, больше занимало ее платье из имперского шелка.

– Я бы, конечно, сшила что-то пооткровеннее, но такой фасон… Рукава просто невероятные!

– Впервые слышу про вечернее платье с рукавами, – заметила Риина.

Овия поерзала на стуле, придвигаясь поближе к столику, и быстро улыбнулась:

– А почему бы и нет? Платья, знаешь ли, бывают разные. К тому же нельзя оголять все разом. Дурной тон.

– Но рукава? Вон какая жара стоит.

– Вечером вообще-то прохладнее.

– А, ну да.

Я поняла, что уперлась взглядом в рукава Овии. Она была в строгой белой блузке, хотя могла бы надеть что-то летнее. Я, к примеру, сегодня надела платье – пристойно-серое, но на тонких бретельках. Такие в жаркое время не осуждались, если подол закрывал колени, конечно же.

– А сейчас? – задумчиво спросила я.

Овия снова поерзала.

– Что сейчас?

– Почему ты оделась как на экзамен?

– А разве объявление результатов – недостаточный повод одеться официально?

Она улыбалась, но в голосе ее что-то надорвалось.

– Овия, в чем дело? – очень серьезно спросила я.

– Ты о чем?

Овия машинально натянула манжеты блузки на запястья. Я смотрела на них не отрываясь.

Коммы звякнули одновременно, все три.

– Результаты… – прошептала Риина.

Она отодвинула свой чай и накрыла ладонью экран браслета.

– Давайте вместе?

Я на свой тоже пока не смотрела.

– Да, давай. Овия, ты с нами?

– Ага.

Но она уже провела пальцем по своему комму, чтобы открыть сообщение. Я переглянулась с Рииной и кивнула:

– Смотрим.

Пропустив первые строки со стандартными поздравлениями, я прокрутила сообщение до самого конца.

И перестала дышать.

Глава 17. Общественные кухни

НЕ МНОГОЕ МОГЛО ВЫВЕСТИ из себя Корада ли’Бронаха, но его так не вовремя отыскавшаяся «дочь» справлялась с этой задачей на «отлично».

Его бесило все, что с ней было связано: она сама, ее манера заполнять мусорное ведро на кухне, ее вещи в гостевой спальне, даже ее имя.

Он помнил, как Линна выбирала для дочери имя. В те дни над кроваткой ребенка она много плакала, и ресницы ее от слез слипались, отчего глаза казались причудливо подведенными. Ли’Бронаху эти глаза очень нравились, и он не раз говорил об этом Линне. А она отчего-то рыдала еще больше. Утверждала, что ее глаза опухают и краснеют, а ли’Бронах просто врет. Но он просто молча обнимал ее, потому что потом она быстро затихала.

В один из таких вечеров, уткнувшись ему в плечо, Линна придумала имя «Тесса». Ли’Бронаху оно показалось простым и излишне свистящим – нет чтобы выбрать имя краткое и решительное, с «р» или «д», как его собственное. Но Линне «Тесса» нравилась, а ли’Бронах не возражал. Он и не хотел, и не имел права возражать.

Так маленький человек в колыбели стал девочкой по имени Тесса, а ли’Бронах поймал внутри себя первый отголосок неприязни.

Или это была ревность? Ли’Бронах теперь плохо разбирался в эмоциях. Он их почти и не ощущал. Неприязнь-ревность к маленькой Тессе была как колючка в ботинке: с ней было некомфортно, но проблему можно было легко исправить. Снял ботинок, вытряхнул колючку, пошел дальше. А вот то, что ли’Бронах испытывал к Линне, было совсем другим.

Тот один процент, которым так кичились Новые, у ли’Бронаха был занят чувством к Линне полностью. Одного процента хватило, чтобы взять ее замуж, когда ее бывший супруг умер от тетры, а Линне, тогда еще беременной, грозило обнуление. У нее был слишком поздний срок, чтобы избавиться от ребенка, а родить без брака – гарантированно отправиться на общественные работы. И одного процента хватало, чтобы впустить Линну в свою жизнь и в свой дом. Ли’Бронах слишком давно на нее засматривался, слишком много и странно к ней чувствовал… И это был все тот самый один процент.

Но одного процента не хватило на вторую гостью, которая появилась чуть позже. На эту маленькую девочку, которую Линна назвала Тессой. На чужую дочь, которая по документам стала его собственной. Ли’Бронах помог исправить личное дело Линны и вычеркнул оттуда ее бывшего мужа без следа, потому что схема с замужеством сразу после смерти предыдущего супруга, которую он предложил Линне, слишком уж напоминала мошенничество. Она, конечно, им и была. Ли’Бронах не сомневался, что Линна ему лишь благодарна и то, что он чувствовал к ней, безответно. Так что это была настоящая схема. План с выгодой для обоих. Но если Линну ли’Бронаху заполучить хотелось – и неважно, что она про него думает, – то Тесса с каждым днем стала раздражать ли’Бронаха сильнее и сильнее.

Вернее, не раздражать. Опять эти эмоции… Дело было не в них. Женитьба на ционийке тянула бы на одно из тех развлечений, которыми себя баловали Новые, если бы не ребенок. А ребенок все портил. И один процент пошел на убыль. Половина, четверть…

Когда Линна перестала кормить грудью, ли’Бронах собрал ей чемодан и выставил вместе с Тессой за порог. Ли’Бронах не считал себя извергом и предполагал, что выждал достаточный срок. К тому же по документам они оставались мужем и женой – разводы в Ционе были разрешены лишь в порядке исключения, да и то лишь для бездетных пар.

Когда опасность для Линны миновала и несовпадения в документах могли посчитать опечаткой, ли’Бронах убрал себя из ее личного дела. История закончилась, и имя его лишний раз трепать было ни к чему. Но теперь прошлое настигло ли’Бронаха, и он едва сдерживал злость. Сейчас именно эта эмоция заняла собой тот один процент человечного, что обычно еще оставался в Новых.

Теперь ли’Бронаху приходилось запирать двери. Особенно дверь в библиотеку. Тесса ворвалась так внезапно, что ли’Бронах понял: эта девчонка испортила ему все удовольствие семнадцать лет назад, попортит жизнь и теперь.

Ли’Бронах ведь хотел остаться с Линной. Правда хотел. Он мог бы быть… счастлив? Ли’Бронах уже не был уверен, что понимает, что такое счастье. Но ему казалось, что с Линной он бы понял. И сейчас, заперев в очередной раз за собой дверь библиотеки, ли’Бронах сдвинул книги на третьей полке второго шкафа влево, ввел на дверце сейфа комбинацию и вытащил ящик.

Он вытаскивал его каждую неделю – проверял комплектность сложенных в него документов и отсылал отчет. Понимал, что это чушь, что за неделю ничего не изменится, никто не проникнет в этот сейф за запертыми дверями апартаментов в здании, где все до последней квартиры принадлежат Кораду ли’Бронаху. Но такова была договоренность. Такова была одна из обязанностей Смотрителя.

И ли’Бронах перебирал документы на старой писчей бумаге – ни Новые, ни ционийцы цифровым носителям не доверяли – и вкладывал их обратно в ящик, а ящик – в сейф. Но вот уже почти три недели он открывал сейф каждый день. И не ради ящика, а ради конверта, который семнадцать лет лежал спрятанный у дальней стенки сейфа. Теперь ли’Бронах тоже его вытащил. Раскрыл. Вынул листок со снимком.

На фотографии, которую он попросил у Линны перед тем, как выставить ее за дверь, она была такой же молодой, какой ли’Бронах помнил ее все эти годы. Светлые вьющиеся волосы, светлые глаза – ли’Бронаху не хотелось признавать, но Тесса удивительно походила на мать. Возможно, это тоже раздражало его в Тессе.

Но фотография у него раздражения не вызывала. Ли’Бронах и сам не понимал, что именно она вызывает, но смотреть на нее хотелось снова и снова. Он бы поступил, как делают сентиментальные ционийцы: поставил бы эту фотографию к себе на стол. Но только не в Сенате. И не дома, где ее могла увидеть Тесса.

И чем больше Корад ли’Бронах смотрел на эту фотографию, тем больше он сожалел о том, как поступил с Линной почти три недели назад в лазарете.

Но потом на комм ли’Бронаху пришло сообщение, и он спрятал фотографию.

* * *

– Как так «общественные кухни»?.. – прошептала я, прокручивая сообщение вверх, а потом снова вниз.

Под списком экзаменов с присужденными баллами значилось назначение из распределительного центра. И никакого выбора. Никакого выбора, потому что я не набрала десять тысяч баллов.

«Общественные кухни». Я не стану помощником специалиста на фабрике, ассистентом технолога в лаборатории или хотя бы секретарем в каком-нибудь министерстве. Меня засунули на общественные кухни.

Хорошо, если резать овощи для рационов. Но поначалу меня, скорее всего, поставят мыть контейнеры. Сотни контейнеров. Тысячи контейнеров. Ведь кто-то должен же их мыть перед тем, как пустить в повторное использование, правда?

– …Что такое «Не определено»? – пробормотала Риина, снова и снова нажимая на экран своего комма.

– Министерство обороны! Слышали? Министерство… обороны! – громко шептала Овия.

Я не слышала.

«Язык и языкознание»: +309 б.;

«Математика и аналитика»: +210 б.;

«Естествознание»: +196 б.;

«История»: +401 б.;

«Этика»: – 120 б.

Минус баллы за этику? С каких это пор за экзамен можно было не только не заработать баллы, но и получить штраф? А остальные? Это же смех, а не оценки!

«7795» – значилось теперь на моем счетчике баллов. Можно не ждать оплату съемок. Меня уже распределили. А ведь даже с такими ужасными результатами я могла бы выйти на почти девять тысяч! Ну как же так? Как так вышло?

– Девушки, вы не знаете, что это может значить?

Голос Риины прозвучал сдавленно, и я спрятала свой комм.

– Дай посмотреть.

Риина протянула мне свое запястье с браслетом.

«Язык и языкознание»: н/о;

«Математика и аналитика»: н/о;

«Естествознание»: н/о;

«История»: н/о;

«Этика»: н/о.

Внизу значилось не менее непонятное:

«Распределена»: н/о.

– Я что, вообще не распределена? – прошептала Риина.

Короткие, бездушные «н/о» плясали на экране ее комма. Я переводила взгляд с одного на другое, как будто они могли вдруг превратиться в баллы.

Затылок неприятно захолодило.

– Подожди… Тут дата инструктажа в распределительном центре, – нашла я, указав на последнюю строчку. – Это сегодня. Прямо сейчас! Через десять минут.

Риина потянула руку обратно и снова уставилась на свой браслет.

– Может, в результатах ошибка? – Мой голос почему-то дрожал. – Они просто не отобразились. Точно же! Если бы тебя никуда не распределили, тебя бы не пригласили в центр.

– Думаешь? – протянула Риина, все прокручивая свое сообщение на комме.

– Что там? Дай-ка. – Овия потянулась к комму Риины, но та отстранилась:

– Все хорошо. Я разберусь.

Она встала. Стул скрипнул металлическими ножками по бетону.

– Нужно идти, а то опоздаю. Через десять минут… Еще и кабинет искать.

– Давай я с тобой? – предложила я.

– У тебя тоже инструктаж сегодня? – Риина остановилась, сжав правой рукой комм на своем левом запястье.

Я сверилась с сообщением у себя на браслете:

– Нет, завтра. После обеда.

– А у тебя? – Риина повернулась к Овии.

– Послезавтра…

Плечи Риины опустились.

– Вас не пропустят. Там же турникеты… Но это ничего. Дойду и сама, не маленькая. Правда?

Голос у нее звучал беспомощно, но Риина все же выдавила улыбку.

Я потянулась к ней, но Риина и от меня отстранилась:

– Все хорошо, правда.

– Тогда мы будем ждать тебя здесь, – решила я. – Согласна? Сразу после инструктажа возвращайся.

– Ну… ладно.

– Все будет хорошо. Я уверена, это какой-то сбой.

Опять я про «сбой»… Разве бывают в электронных системах Циона сбои?

Но Риина снова кивнула, уже решительнее:

– Да, точно. Это сбой.

Сердце у меня гулко колотилось.

Риина неловко шагнула ко мне, сжала рукой в перчатке мою ладонь и, не повернувшись, быстро зашагала к выходу.

– Странно как, – протянула Овия.

Через окно я видела, как Риина перебегает улицу и поднимается по ступенькам распределительного центра. Арка из серого бетона приняла ее, и двери за ее спиной съехались.

Я молчала. В груди сидел холодный ком. Что я наделала?..

– А у тебя что? Покажи. – Овия потянулась к моему комму.

Я, не глядя, протянула ей руку. Я не могла отвести взгляд от дверей распределительного центра.

– Двести десять за математику? Да ты же сама мне всегда помогала… А у меня шестьсот сорок пять… И за язык семьсот пять. Представляешь? А за естествознание еще больше – восемьсот пятьдесят три. История только подкачала, четыреста пятьдесят. Зато этика ничего так, почти шестьсот…

Овия еще что-то говорила, но я ее перебила:

– Так что у тебя с Распределением?

Она быстро, чуть виновато улыбнулась:

– Министерство обороны.

– Ты туда хотела? Говорила об этом на собеседовании?

– Что ты! Да я даже не думала, что такой вариант есть.

Я медленно кивнула. И почему мне казалось, что такой вариант появился вместе с офицером Овии?

– А кем поставили, не пишут?

– Нет. Наверное, секретарем. Надо же начинать с чего-то простого…

Я снова кивнула. Хотела бы я начинать секретарем, а не судомойкой. А Риина, конечно, хотела бы начинать хоть как-то, а не с «не определено».

– Ты рада? – спросила я.

– Спрашиваешь…

Я протянула руку Овии:

– Тогда и я за тебя тоже.

Она подалась ко мне и крепко сжала в объятиях:

– В министерство, представляешь?

Я не представляла.

В кафе приходили и уходили, столики занимали и освобождали: многие праздновали Распределение, а мест, в которых его можно было отметить, в Ционе было не так уж и много. Мы же с Овией провели это время в странном молчании. Я машинально крутила недопитую чашку чая Риины, а Овия сначала доела одно пирожное, потом заказала второе, а когда справилась и с ним, принялась отстукивать сообщения на своем комме.

А потом браслеты у нас с Овией одновременно звякнули.

– «Все хорошо, не волнуйся», – прочитала вслух Овия. – «Меня распределили, завтра приступаю. Ушла домой».

Мне пришло такое же сообщение – слово в слово. Риина отправила нам обеим по копии. Как странно. Зачем, если она знала, что мы ждем ее вместе? Или она даже не надеялась, что Овия высидит, убежав при первом удобном случае к своему офицеру?

– Ушла, а мы ее не видели?

Я уставилась сквозь окно кафе на двери распределительного центра. Если бы Риина из них выходила, я бы ее заметила.

– Наверняка там не один вход. – Овия пожала плечами.

Я окинула взглядом бетонную громаду распределительного центра – уродливую, плоскую и серую, как сам Цион. Здание и вправду было огромным. У него просто обязан быть запасный выход. Но я все равно мотнула головой:

– Не понимаю…

А Овия уже поднималась на ноги. Больше не нужно ждать – можно бежать к офицеру. Долг подруги выполнен.

– Ой, а коммами отметиться мы с Рииной забыли…

Овия озадаченно протянула мне свой браслет, но я свой не подала. Вместо этого я набрала номер Риины на комме и нажала «вызов».

– Тесса? А, привет.

Голос у Риины был усталый, но спокойный.

– Ты как? Все в порядке?

– Ну да. Я же написала…

– Почему не зашла к нам? Мы же договорились, помнишь?

– Ну да, – повторила Риина. – Инструктаж всю голову забил. Слушай, все хорошо, правда. У меня завтра смена в четыре утра начинается. Нужно отоспаться…

– Но почему так быстро? Куда тебя…

– Потом расскажу. Все, я побежала. – И отключилась.

Я смотрела на экран комма, где снова отобразились часы и счетчик баллов. Риина, конечно, всегда была себе на уме, но такая поспешность казалась совсем не в ее духе.

А как же бал Распределения? Обычно раньше него работа не начиналась: после экзаменов полагалась неделя отдыха.

– Она просто перенервничала, – сказала Овия. – Ты же сама слышала. Инструктаж и все такое… Ну ты чего? Думаешь, ее там что, под замок посадили? Она бы точно сказала.

Я неуверенно кивнула. Сказала бы. Или, вернее, ничего бы не сказала: ей бы не дали. Но голос Риины и правда звучал обычно. Устало, да, ну а как иначе?

– Слушай, побегу я тоже, а?

Овия протянула мне комм, клюнула в щеку и развернулась:

– Все будет хорошо. Вот увидишь! – бросила она через плечо.

В том, что все будет хорошо у Овии, я не сомневалась.

* * *

На углу у участка полиции висел небольшой, но яркий плакат со мной и еще четырьмя девушками. «Дружба – основа общества» – утверждала крупными буквами подпись.

Здесь мое белое платье было перекрашено в алый, а лицо – на плакате у распределительного центра бледное и невыразительное – казалось почти счастливым. Девушек я не знала. Конечно, а кто спросит, подруги ли мне эти девушки в жизни?

У площади с отключенным имперским фонтаном висело другое изображение: я – снова в перекрашенном, но скромно-сером платье – вместе с парнем, которого я тоже никогда не видела. Я не улыбалась, он не улыбался, и наши фотографии были совмещены так, будто мы стояли вполоборота друг к другу. Смотрели мы симметрично в разные стороны. «Верная любовь – основа общества» – сообщала подпись.

Основы общества, очевидно, менялись от одного квартала к другому.

На другой улице прямо передо мной выросла гигантская растяжка, которой прикрыли часть имперской высотки, запертой на реконструкцию. С плаката я смотрела вниз и чуть в сторону, руки прижимала к груди. Из-под растяжки виднелись черные провалы окон, и мое платье, жемчужно-белое, странно светилось на их фоне. «Гордыня – порок. Смирение – добродетель» – значилось в углу. Остаток дороги я по сторонам не смотрела.

В тот день, когда я увидела, что Риина прячет под своими перчатками, я подумала, что помогу ей. Что знаю, как все исправить. Что зря Риина прятала свою болезнь – а ведь попытка смыть тревоги в раковину была именно болезнью. И как простуду, как даже тетру, эту болезнь могли излечить. Не нужно было так долго это прятать, не нужно было терпеть и страдать. Но Риина сама бы не решилась. Она бы не признала, что больна.

И когда я вышла на улицу, чтобы подать через терминал запрос на терапию для Риины, я думала, что ей назначат прием и выпишут лекарства. И только. В конце концов, Риина нуждалась лишь в небольшой поддержке. Ее нужно было только немного подлатать, вот и все.

Я уже представляла, как Риина потом меня благодарит. Как показывает зажившие руки без перчаток.

Риина не справилась бы сама. Ей нужен был толчок со стороны. Зачем, в конце концов, тогда подруги?

Но теперь перед глазами у меня плясали «н/о» и я не могла отделаться от мысли, что я совершила что-то непоправимое.

Неужели это я виновата? Неужели мой запрос испортил ее историю? Неужели перед Распределением вообще смотрели на такие вещи?

Перед глазами стоял последний плакат. «Гордыня – порок. Смирение – добродетель».

Я просто посчитала себя лучше Риины. Я ведь так собой гордилась – шла на эти свои десять тысяч баллов. Как будто они делали меня особенной.

Я сжала комм и беззвучно выругалась сквозь зубы. В этот самый момент мимо меня шла женщина с коляской – поправив свою соломенную шляпку, она поджала губы. Наверное, все слышала.

Я повернулась и, все еще шагая спиной вперед, кинула вслед женщине:

– Да, давайте, сообщите обо мне в терминал! Меня зовут Тесса ла’Дор, и я сказала «черт побери». Идите, вон он есть, на углу!

Женщина бросила на меня взгляд через плечо, полный то ли испуга, то ли презрения, и ускорила шаг, с силой толкая свою коляску. Я отвернулась. Через квартал комм все же звякнул. Значит, пожаловалась. Вот стерва… И кто только придумал эти баллы?

У высотки, в которой жил ли’Бронах, я встретила только один небольшой плакат: на нем я, в розовом платье, отказывалась от вазочки с мороженым – лиловый шарик, нежно-розовый и ярко-розовый. «Умеренное потребление – умноженное удовольствие».

Едва зайдя в апартаменты, я направилась на кухню. Я и правда никогда не увлекалась вкусностями, но теперь кто меня осудит?

Я распахнула холодильник и выложила на стол один за другим контейнеры. Вскрыла все и, вооружившись вилкой, стала пробовать. Доедать я не собиралась. Просто выбрасывала надкушенное филе, овощной салат, фруктовую корзиночку – все это прямиком в мусорное ведро.

Я не прислушивалась, проверяя, дома ли ли’Бронах. Но когда я захлопнула холодильник, выгрузив последнюю пригоршню фруктов на стол, ли’Бронах появился в дверном проеме. Он – впрочем, без особого любопытства – наблюдал за мной.

– Хотите сказать, мне уже хватит?

Я откусила от одного из яблок и тут же швырнула его в мусор.

Ли’Бронах пожал плечами:

– Нет, не хочу.

Несмотря на его спокойное, лишенное всякого выражения лицо, мне показалось, что в кои-то веки я его заинтересовала.

– Ну и отлично. Когда вам принесут еще? – Я указала на холодильник. – Я бы хотела еще фруктов.

Я сгребла остатки со столешницы и ссыпала в ведро. Ли’Бронах даже не посмотрел.

– Мне кажется, у тебя есть склонность к истерикам.

Я смотрела на него не мигая. Голос у него был мягким, чуть ли не дружелюбным – каким бывает, когда издеваются.

– Вы ничего обо мне не знаете, – отчеканила я. – Потому и «кажется». И про меня с мамой вы тоже ничего не знаете. Я не променяла ее на баллы, ясно? Не было такого. Не было!

Последнее я уже почти выкрикнула. Ни маму, ни Риину. Не могла я… Или могла?

– Как скажешь.

Я ничего не ответила. Тон его был слишком доброжелательным, и я не понимала, что ли’Бронаху от меня нужно.

– Я слышал, тебя уже распределили.

С каких это пор ли’Бронаха волнует мое будущее?

– Все верно. Результаты экзаменов уже пришли.

– И тебя они не порадовали.

– Откуда вы знаете?

– Я же твой опекун.

– Отец.

– Опекун. Послушай, Тесса… – Ли’Бронах глубоко вздохнул, опираясь плечом о дверной проем. – Иметь воспитанницу, которую распределили мыть полы…

Я сжала зубы.

– Не полы. Контейнеры.

– Или полы. Ты же еще не приступила? На кухнях тоже есть полы.

Глаза ли’Бронаха блеснули. Кажется, он все же надо мной посмеивался.

– Словом, иметь воспитанницу, которую распределили на такое место, в моем положении очень неприятно. Я бы даже сказал, вредно.

Я сощурилась:

– Ах, мое Распределение вредит вашему положению в Сенате? Простите. Как-то не подумала. Ради фальшивого папочки грех не постараться.

Ли’Бронах лениво протянул руку, скользнул коммом по моему браслету, и тот звякнул. «– 100 б.».

Я шумно втянула воздух.

– За «грех», – пояснил ли’Бронах. – Следи за языком. А теперь слушай. Это и мне выгодно, и в равной же мере тебе. Пожалуй, тебе даже больше. Я уже говорил с ла’Гардой. Тебя перераспределят. На место получше. Намного лучше.

– Это как у Овии, да? – не сдержалась я. – По знакомству, да? Не потому, что я всю школу пахала как проклятая…

Ли’Бронах снова перехватил мой комм. «– 1000 б.».

– Да вы шутите!

– Нет, нисколько не шучу. Это за «проклятую». Тебе уже пришло сообщение из министерства? Проверь.

Я снова глянула на экран комма. И правда: вверху экрана мигало оповещение о непрочитанном сообщении. Значит, та женщина с коляской никакой жалобы на меня не подавала.

– «…Министерство просвещения, кабинет 3686»? – прочитала я. – Прямо туда меня и перераспределят?

– Нет. Туда тебе нужно завтра явиться. Поговоришь с ла’Гардой…

– Еще одно собеседование?

– В некотором роде. Но то, другое место уже за тобой, не волнуйся.

– А я-то как раз и не волнуюсь. Вы серьезно думаете, что я соглашусь на такой обман? И все ради вашего… положения? Вы видели вообще мои плакаты?

– Видел. Они очень хорошо получились.

– «Получились»… Это лицемерие на каждой улице?

– Ну почему же лицемерие?

– Да потому что это даже не фотографии. Их склеили, подрисовали… Там не я. Просто взяли мое лицо, мою фигуру. И поставили как им нужно. И подписали… терминал знает что. «Гордыня», «смирение»… Что за слова вообще? И все это про дружбу, про любовь? Это нужно вообще ничего в голове не иметь, чтобы посмотреть на такие плакаты и сказать: ах вот что нужно делать. Пойду-ка буду жить как написали. На плакатах лучше знают!

– Милая моя девочка. – Ли’Бронах обошел меня и опустился на табурет рядом. Сиденье скрипнуло. Теперь я смотрела на него сверху вниз. – В погоне за баллами ты, кажется, не получила главного.

Он постучал себя по виску. Я уже набрала воздуха, чтобы обрушить на него новую тираду, но ли’Бронах поднял руку:

– Конечно, никто не пойдет жить «как надо» только потому, что так плакаты сказали. Но это и не должно так работать. Плакаты – это оружие подспудного влияния. Ты фыркаешь, а картинки тебе на подкорку записываются. Глубоко внутри ты уже знаешь, как правильно. И будешь именно к этому стремиться.

– Так что это, зомбирование?

– Ну… в каком-то роде. Но разве плохо, если истины на этих плакатах вполне разумные?

Я не ответила.

– Эти плакаты, может, и лицемерие, красивый фасад, ложь… Называй как хочешь. Но по сути своей они ложь во спасение. Людям нужны опоры. Нужны красивые картинки, за которыми можно пойти. В конце концов, сначала – просто красивые картинки, а потом – реальность.

Меня передернуло. Про ложь во спасение я уже писала. На минус баллы.

Но ли’Бронах – удивительная многословность! – продолжал:

– Они те идеалы, к которым следует стремиться. Откуда человек возьмет эти образы, если не нарисовать их и не подсунуть ему под нос? Не повесить на гигантских растяжках по городу, чтобы мелькали перед глазами день за днем?

– Звучит неплохо. А как быть с такими, как ла’Гарда? Вот вы меня сейчас оштрафовали за два слова на тысячу сто. А ла’Гарда со мной одной сказала столько, что не хватит никаких баллов. А исключения? Я видела плакат. «Будущее без исключений»… Вот это настоящая ложь. Никогда такого не будет. Исключать же не перестанут никогда!

– Верно. Исключать не перестанут. И такие, как ла’Гарда, всегда смогут позволить себе лишнее. Но от этого плакаты меньше смысла нести не будут. Идеалы, Тесса. Людям нужны идеалы.

Я вдруг поняла, что глупо улыбаюсь.

– Пока я играю в идеал на плакатах, меня реальную перераспределят из кухонь только потому, что папочка у меня сенатор. А это, скажете, не лицемерие? Знаете что… – Я вдохнула поглубже. – Не пойду я завтра к ла’Гарде. И баллы за съемку она тоже пусть засунет себе куда подальше.

Ли’Бронах перехватил мою руку. Я дернулась, но он сжал пальцы так, что я едва не вскрикнула. А потом он чиркнул экраном своего комма о мой.

На браслете зажглось уведомление: «Внимание: ваш счет составляет 0 б.».

Я почувствовала, как приливает к щекам холод. «Внимание: ваш счет составляет 0 б. Пожалуйста, обратитесь в ближайший терминал за направлением в департамент социальной поддержки. Внимание: ваш счет составляет 0 б. Пожалуйста…»

Уведомление мигало красным и бежало справа налево, повторяя само себя снова и снова. Я уставилась на ли’Бронаха.

– Все еще хочется покапризничать?

Ли’Бронах лениво улыбнулся. Кажется, его улыбку я видела впервые.

– Думаю, теперь у тебя нет выхода.

Я снова перевела взгляд на комм. Уведомление все еще мигало. В затылке у меня странно закололо. Перед глазами заплясали черные мушки.

Глава 18. Министерство

– ТЕБЕ НЕЛЬЗЯ СОГЛАШАТЬСЯ, поняла? Нельзя туда идти. Слышишь?

Голос Ниила доносился из комма глухо.

– Тебе-то какая разница? Ты вообще откуда знаешь?

Когда я осознала, что произошло, я попыталась спорить. Побежала вслед за ли’Бронахом и колотила в дверь библиотеки, но он не открывал. Я, кажется, умоляла. А потом и проклинала, зная, что теперь мне никакие штрафы не страшны. Но ли’Бронах будто не слышал. В конце концов я выбилась из сил, вернулась к себе в спальню и рухнула на постель лицом вниз. Вслед за непониманием и яростью пришла пустота. Зачем теперь все, если у меня ноль?

На звонок я ответила не глядя.

– Я видел твое сообщение из министерства. И не одно. Мне после ремонта сыпятся все твои сообщения. И ладно еще съемки, но это…

– Ах вот как…

Я перевернулась на спину и, покосившись на окно, уставилась в облака. Правда ли это глюки комма после мастерской на ла’Валл? Или Ниил все еще меня подслушивал? Выяснять мне не хотелось. Все это теперь было неважно.

– Ты не должна идти в министерство. Ни к ла’Гарде. Нельзя. Ты слушаешь?

– Так тебе-то какое дело? Ты просто звонишь мне и говоришь, что делать… Как ли’Бронах. Теперь кто ни попадя будет мной командовать, да?

Облака за окном бежали, заворачиваясь на ходу в причудливую спираль, окрашенную красно-оранжевым закатным светом.

– Я не собирался тебе звонить.

– Зачем же тогда все же позвонил?

Ниил отозвался не сразу:

– Это не мое дело. Мне наплевать, чем ты занята. Это твоя жизнь, твои… твои распрекрасные занятия. Меня они не касаются. И я не собирался тебе звонить.

– Ты это уже упомянул. Но ты передумал, да?

– Передумал. Честно говоря, я и сейчас сильно рискую.

– Но ты же вроде с чужого комма звонишь… Номер какой-то странный.

– Со своего. Я зашифровал вызов. Но больше я так подставляться не буду. Отключусь и снова все вырублю. Так что слушай меня внимательно. Я ее знаю. Знаю эту ла’Гарду. С ней нельзя иметь дела.

Голос Ниила звенел. Почти так же, как в первый раз, когда он утверждал, будто мои шумы на его комме как-то особо ему мешают.

– В сообщении не было имени ла’Гарды.

– Был номер кабинета. Три тысячи шестьсот восемьдесят шесть.

– И что? Это ее кабинет?

– Да.

– Интересно, и откуда ты это знаешь?

– Тесса, это неважно! Куда важнее то, что идти тебе к ла’Гарде нельзя.

– Я уже с ней общалась. Отбор, съемки… Это же организует она.

– Ага, и не только. Тесса, послушай меня сейчас очень внимательно: если ты туда завтра пойдешь, домой ты уже не вернешься.

Я села на постели и невольно улыбнулась:

– Это что, угроза?

– Да боже упаси!

– «Боже»? Минус сто баллов!

– Не смешно. Ты спрашивала, куда она тебя хочет распределить?

– Нет. Завтра, значит, и спрошу. У меня же нет выбора, я тоже теперь обнуленная.

Это слово я произнесла медленно, наслаждаясь жалостью к себе. Обнуленная… А это звучит.

– А я вот знаю, куда тебя хотят распределить.

– Знаешь? Ну и куда?

Ниил помолчал, а потом заговорил тихо и очень глухо:

– Три года назад меня тоже «перераспределяли». И я тоже пошел в министерство просвещения, в этот кабинет три тысячи шестьсот восемьдесят шесть. Всем тоже руководила ла’Гарда. Зачем бы ей это все? Я себя не спрашивал. Меня направили – и я пошел. Ну а зачем мне было думать? Ну и вот. Знаешь, где я теперь?

– Ну и где?

Ответа не было, и я тоже молчала. Спираль из облаков за окном засасывала сама себя, наливаясь кроваво-красным.

– Тесса, просто не ходи, – сказал Ниил и отключился.

Во рту у меня пересохло. Но…

Сколько советов надавал мне этот парень – и ни одного ответа на мои вопросы. Почему я должна его слушать, если все ему «неважно»?

Да какой у меня выход? Отправиться в департамент социальной поддержки за направлением на исправительные работы? Я даже общественные кухни потеряла: обнуленные лишаются закрепленной за ними должности автоматически.

Еще неделю назад меня ужасала потеря сотни, а теперь у меня вообще никаких баллов. Ни сотни, ни даже десятки.

Голос Ниила еще отдавался эхом в моей голове, но слушать его я больше не хотела. «Не вернешься домой…» Чушь. Теперь я просто обязана туда сходить. Да что со мной сделают? Выкинут за стену? Судя по Ниилу, ничего такого не случится.

К тому же дом я потеряла, когда мама умерла от тетры.

* * *

Утром я приводила себя в порядок с особой тщательностью. У меня было много времени – слишком много. Не нужно было ничего учить, не нужно было ничего повторять. Не было баллов, которые нужно было бежать зарабатывать.

Сегодня вечером состоится бал Распределения, но я даже не сожалела, что не попаду на него. Не так уж и хотелось, да и имею ли я теперь право? Нет, конечно, нет. Я обнуленная. Я вообще ни на что не имею права. Пока что.

В шкафчике своей медовой ванной я отыскала щипцы для завивки и, встав перед зеркалом, медленно, методично перекрутила все свои кудряшки в аккуратные, сверкающие локоны. Потом оправила белый воротничок серого хлопкового платья и долго себя разглядывала в зеркале. Надо будет взять в центре обеспечения «взрослую» черную юбку с крупной серебряной бляхой на поясе. Когда мне заплатят, конечно. А мне скоро заплатят. За съемки или за новое место – меня ждут мои баллы. Я уже успела по ним соскучиться.

Улыбнувшись отражению, я заправила прядь за ухо. Сегодня я снова вытащила из чемодана скромный запас маминой косметики и аккуратно подкрасилась. Пусть только ла’Гарда попробует отправить меня все это смывать. История с плакатами закончилась.

Я никогда еще не бывала в министерстве просвещения, и длинные высокие коридоры сразу подавили меня своим величием. Добираться мне сюда пришлось пешком: в электробусе мой комм не сработал бы, но турникеты на входе в министерство меня пропустили сразу. На мраморном полу плоские каблучки моих туфель постукивали, и я вдруг вспомнила, что так и не вернула эту пару Риине. Забыла начисто… Оставила у нее свои, а эти так и носила. Ну что ж, сделаю это позже.

Я миновала арку за аркой. Меж колонн в нишах прятались скульптуры и картины – что-то из старого, имперского еще художественного наследия. Сюжеты, впрочем, были сплошь нейтральные: пейзажи, натюрморты, безликие портреты. Размытые костюмы и неясные силуэты – никаких деталей, которые позволили бы узнать об империи чуть больше. Министерство, по странной причуде устроенное в имперском здании, почивало на лаврах чужого наследия, но наследия, которое словно бы заставили замолчать.

– Ну здравствуй, Тесса.

Ла’Гарда встала мне навстречу, стоило мне распахнуть дверь кабинета 3686, на золоченой табличке которого значилось ее имя.

– Садись.

Ла’Гарда указала мне на глубокое мягкое кресло напротив ее стола. Кабинет был оформлен не слишком скромно: мягкая мебель с обивкой из, кажется, натуральных тканей, тяжелые гардины. В углу виднелся большой визор, на столе у ла’Гарды лежал еще один, портативный.

– Я рада, что ты пришла.

Я опустилась в кресло. Ла’Гарда была одета, как и прежде, в узкое платье-футляр, а ее короткая графичная стрижка резала взгляд прямыми линиями.

– Спасибо за приглашение. Я очень ценю, что вы… – начала я, но ла’Гарда махнула рукой:

– Не надо. Я знаю, что ценишь.

Она обошла свой стол и присела. Потом подалась ко мне и, положив запястья на столешницу, свела кончики пальцев.

– Я перейду сразу к делу, если не возражаешь. Отбор на плакаты, да и вся эта агитационная работа лишь один из моих проектов. Есть и другой. Побочный, скажем так. Всех, кто меня заинтересует во время основного отбора, я рассматриваю и для вот этого, другого проекта. Кроме тебя отсняли еще нескольких ребят, но ты была выбрана «главной героиней». Твой образ… соответствовал. Но плакаты – это лишь часть игры.

Игры, ставки, цены… Не об этом ли говорит ла’Гарда?

– Есть и другая возможность, – продолжала она. – И твой… опекун… господин ли’Бронах… ее поддержал.

Ну конечно.

– Видишь ли, твои результаты экзаменации удивили бы кого угодно. Сразу ясно, все это – плод недоразумения.

Ла’Гарда как будто усмехнулась, но потом снова посерьезнела. Не приложила ли руку к оценке моих экзаменационных работ сама ла’Гарда?

– Я хотела бы предложить тебе место, куда обычно так запросто не распределяют. Ты, в прошлом блестящая ученица, подходишь на него как никто другой.

– «В прошлом» – ключевые слова? Подвох в них? – сразу поняла я.

– У всего есть своя цена.

– Вы говорите о том, что у меня нет выбора?

Ла’Гарда подалась ко мне ближе и протянула руку за моим браслетом. Я неохотно подала ей запястье. Ла’Гарда тронула экран, и на счетчике зажегся ноль. По верхней строке все так же бежало уведомление про обращение в департамент социальной поддержки. Ла’Гарда развернула экран моего комма ко мне.

– Солнышко… У тебя ноль. Если через два дня ты не явишься в департамент соцподдержки, тебя поставят под надзор. А ноль и надзор – это почти прямой билет за стену.

Ла’Гарда отстранилась, выпустив мою руку, и откинулась на спинку кресла.

– Конечно, ты можешь отправиться на исправительные работы. Ты знакома с тем, какие бывают исправительные работы?

Я качнула головой.

– Тогда смотри.

Ла’Гарда тронула экран своего порто-визора, что-то открыла и развернула ко мне.

– Видов работ несколько. Но в силу своей специфики обычно это те работы, на которые нанимать обычных граждан Циона – я имею в виду необнуленных – нецелесообразно. Понимаешь, о чем я?

Я смотрела на фотографии полутемных залов, шахт, цехов. Ла’Гарда медленно листала, то приближая кадры, то отдаляя.

– Химический комбинат, – перечисляла она. – Целлюлозно-бумажный. Мусоросжигательный.

Она приблизила кадр. Технический зал, залитый красным, и такие же красные, сверкающие от пота лица рабочих.

– Переработка.

Снова цеха, комнаты, аппараты. Люди в буро-черном, согнутые, словно без лиц.

– Лаборатории.

После темных кадров от белого резануло глаза.

– Сыворотки и вакцины сами себя не протестируют, сама понимаешь.

Люди в белом на скамьях, на креслах, привязанные ремнями к кушеткам…

Я отвернулась. Ла’Гарда убрала порто-визор:

– Не самые приятные условия. Иногда они просто вредные, а иногда они представляют прямую угрозу для жизни. Все для выгоды и благополучия Циона, конечно. Но рисковать на таких местах работоспособными, полными сил и стремлений гражданами Циона нелогично. Именно поэтому они отводятся для тех…

Ла’Гарда запнулась, будто бы подбирая слова, но я не услышала в ее тоне неуверенности. Она хотела, чтобы я закончила за нее.

– …Кого не жалко, – пробормотала я.

– Формулировка грубая, но смысл ты угадала верно. Я бы сказала так: для тех, кто растерял свой социальный капитал, такие работы – шанс пересмотреть приоритеты. К тому же в преступниках Цион, как ни забавно, недостатка не испытывает. Конечно, статистика не афишируется.

Ла’Гарда сделала паузу, и я подняла взгляд.

– Может, травяного чаю? – мягко предложила ла’Гарда. – Или какао?

– Значит, у меня нет выбора? – повторила я.

Ла’Гарда снова коснулась порто-визора:

– Я закажу тебе какао.

Я смотрела на нее, не двигаясь:

– Я не преступница. Меня обнулил мой… отец. Я ничего не нарушала.

Ла’Гарда наклонила голову в полукивке:

– Он имел на это право. И я не возьмусь судить, за что он сбросил твой счет. Но если он это сделал, ты этого, без сомнения, заслужила.

Я сжала зубы. В голове вдруг всплыл тот разговор ла’Гарды и ее помощника на съемках. «Ли’Бронах только за», «вырвать из лона семьи»… Может, я и оказалась у ли’Бронаха из-за ла’Гарды. Но долго у него оставлять меня, видно, никто не планировал.

– Какую такую стоимость вы мне набивали? Что за ставки на меня делали?

Ла’Гарда положила руки на стол и свела кончики пальцев. Губы ее снова тронула улыбка.

– А ты держишь ушки на макушке, да?

– Держу.

Штрафов я больше не боялась.

– Ты молодец. – Ла’Гарда обнажила в улыбке зубы, белые, как жемчужины.

Тоже не ее собственные, как и пересаженная кожа?

– Раз так, то и разговор наш пойдет куда легче. Понимаешь, на то место, которое я тебе предлагаю, попасть может не каждый. И твою кандидатуру одобрили.

– Ставками?

– Да, можно и так сказать.

– «Можно и так сказать»?

– Тесса, дорогая…

Ла’Гарда снова взяла свой порто-визор, тронула его экран, развернула ко мне. Строчки документа плясали у меня перед глазами. Слишком мелкие буквы, чтобы можно было быстро вчитаться.

– Обнуление не подлежит обжалованию. Оно окончательно. Обнуленный обязан явиться в департамент соцподдержки, иначе, как я уже сказала, ему грозит надзор и, как следствие, исключение. Там обнуленному предлагают подписать такой документ. – Ла’Гарда прокрутила текст до конца и указала мне на место для подписи.

«Я, Тесса ла’Дор… добровольно и осознанно… принимая во внимание риски для здоровья и жизни… соглашаюсь на участие в работах, обозначенных выше как…»

– Мой пост мне это позволяет, и ты можешь подписать свое согласие уже сейчас. Идти в соцподдержку тебе тогда не придется. В конечном итоге все это лишь бюрократия: только за подписью тебя туда и зовут. Сама понимаешь, они должны снять с себя все юридические риски.

– Но?..

– Но ты можешь подписать совсем другой документ. Тогда все эти правила тебя касаться уже не будут.

Ла’Гарда смахнула по экрану в сторону, и на месте первого текста появился другой.

– Что это?

– Это твое добровольное согласие на удаление твоих данных из системы Циона.

– Удаление данных?

– Именно так. Твое личное дело удалят, а твое обнуление уже будет никому не важно.

– И что будет потом?

– А потом ты поступишь на то самое место, которое я тебе предлагаю.

– Но если у меня не будет личного дела… У меня не будет ни баллов, ни комма?

– Верно. Комм тебе уже не понадобится.

– Но как это? Меня же вообще… не станет.

– Ну, Тесса, человеческая жизнь совсем не в комме и не в баллах.

– Но пока есть баллы, есть закон…

– С чего ты взяла?

– Но ведь так устроен Цион…

В дверь стукнули. Вошла девушка в сером платье и опустила поднос на стол ла’Гарды.

– Спасибо.

Ла’Гарда пододвинула к себе чашку. Я уставилась на свое какао. Пить его не хотелось.

Когда девушка вышла, ла’Гарда сделала глоток и прикрыла глаза, смакуя вкус:

– Попробуй. Какао, конечно, теперь уже не такое, как раньше… Из порошка. Совсем не то. Впрочем, в Ционе вообще мало хороших продуктов. И это можно понять.

Ла’Гарда говорила так, будто вовсе не прожила всю свою жизнь в стенах Циона.

– Так на чем мы остановились? – спросила она, наконец отодвигая полупустую чашку.

– На согласии, которое вы предлагаете мне подписать.

– Ах да.

Ла’Гарда коснулась потухшего было экрана порто-визора, и передо мной снова зажегся второй документ.

– Так вот, милая моя Тесса. Насколько я понимаю из твоей балльной истории, ты всем сердцем предана Циону и его порядкам. И это похвально. Но то, что я тебе предложу, пойдет вразрез с тем, во что ты привыкла верить. Поправь меня, если я ошибаюсь… Но у тебя, вероятно, был амбициозный жизненный план.

Я повела плечом. Ла’Гарда кивнула.

– Конечно, у тебя был план. Но потом все вышло из-под контроля. И теперь тебе, наверное, больше всего на свете хотелось бы восстановить свои баллы. Вернуться к тому, на чем ты прервалась.

Я осторожно кивнула.

– Так вот. Этого у тебя не выйдет. Ты все потеряла, Тесса. И теперь я предлагаю тебе бросить этот чертов Цион. Все. Он пережевал тебя. Предал. Предай его теперь ты.

Я вздрогнула. Взгляд у ла’Гарды был странный.

– Это какая-то проверка? Эксперимент?

Ла’Гарда не улыбнулась:

– Нет, ни в коем случае.

– Я ничего не понимаю…

Ла’Гарда подалась ко мне:

– Тесса… Признайся. Ты никогда не хотела уехать из Циона?

– Уехать из Циона? – чуть не рассмеялась я. – Это же невозможно!

– Но если бы было возможно… Ты бы хотела покинуть Цион?

Я молчала. Я вспомнила те мысли, что так осаждали меня во время последней церемонии исключения.

– Нет, не хотела бы, – твердо ответила я. – Цион – мой дом.

– Хороший ответ. – Ла’Гарда откинулась на спинку кресла. – Другого я от тебя и не ждала. И все же… Сейчас я предлагаю тебе именно это. Уехать. Выкинуть Цион из своей жизни.

– Если это не эксперимент, то что это? Вы сами не боитесь исключения? За то, что вы говорите, я бы исключила.

Ла’Гарда качнула головой:

– Нет. Я не боюсь. А ты выбирай.

Она взяла ручку и протянула мне:

– Исправительные работы. – Она снова открыла первый документ. – Или новый шанс.

Она смахнула текст, открывая другой.

«Я, Тесса ла’Дор… добровольно и осознанно… соглашаюсь на удаление моих личных данных…»

Я взяла ручку. Я буду преданной ционийкой, если отправлюсь, как и положено обнуленной, на исправительные работы. А если соглашусь на обходной путь, как у Овии, на подозрительное место, которое «образовалось» для меня из-за ла’Гарды и ли’Бронаха, я буду кем?.. Той мной, которую я так пыталась скрыть от самой себя? Той, которая готова рискнуть и выбрать неизвестность? Той, кому интересно, что за стеной? Той, кому осточертели баллы?.. Или просто той, кто только о своей шкуре и думает, и неважно, какая за это назначена цена? Той, кто из-за страха потерять слишком много баллов решила пореже ходить к маме в лазарет, а потом обнаружила, что за месяц перед ее смертью успела увидеть ее всего четыре раза?

Я распрямилась и сдвинула второй документ в сторону, открывая первый.

– Нет, спасибо. Я говорю «нет». Я готова на исправительные работы. Я справлюсь.

Расписалась я широко и решительно, и ручка скрипнула, царапнув экран. Возможно, в моей подписи оказалось больше злости, чем уверенности.

Ла’Гарда мягко улыбнулась. Зрачки ее резко расширились и снова сузились.

– Ты сомневалась.

– Сомневалась я или нет, неважно. Я сделала свой выбор, вот документ. Я готова к исправительным работам.

Перед глазами все плыло. Легкие от каждого вдоха горели. Господи, что я делаю… «Господи»…

Ла’Гарда забрала порто-визор и что-то набрала на экране.

– Знаешь… – Она наконец положила визор на стол. Взгляд ее был задумчивым. – Мне кажется, в душе ты выбрала совсем другое.

Мой взгляд снова упал на экран порто-визора ла’Гарды. Мне показалось, что я поставила свою подпись со всей возможной смелостью. Что росчерк получился таким же отважным, как и я сама. Но завитушка, на которую я теперь смотрела, казалась жалкой. Лживой и кривой. Я подписывала совсем не то, что хотела. Я моргнула. «Я, Тесса ла’Дор… добровольно и осознанно… соглашаюсь на удаление моих личных данных…» Или то, что как раз и хотела?..

Глава 19. Из-под земли

– ЧТО ВЫ СДЕЛАЛИ? – Я схватила визор. – Вы…

Ла’Гарда мягко улыбнулась:

– Боюсь, дорогая Тесса, иногда не стоит доверять всему, что говорят люди. У меня нет полномочий департамента соцподдержки. И никакого согласия на отправку на исправительные работы у меня быть не могло.

– Так вы… вы меня просто обманули? Не было никакого выбора? – прошептала я.

– Ну как же. Спроси себя: что ты выбрала на самом деле?

Дверь за моей спиной распахнулась. Я не успела даже повернуться. Меня подхватили за локти и вздернули в воздух.

– Секунду.

Ла’Гарда махнула рукой, приподнявшись и обойдя стол. Браслет на моей руке щелкнул и сполз.

– Вот так. – Ла’Гарда отпустила мое запястье. – Свободна.

* * *

Солдаты протащили меня по длинной мраморной лестнице на первый этаж, потом по боковым ступенькам еще ниже, к темным лифтовым дверям. Лифт унес нас под землю, а там выпустил в новый коридор – еще более темный. Здесь солдаты выпустили мои локти и перестроились: один – спереди, другой – позади. Лампы под низким коридорным потолком загорались по мере того, как меня уводили все дальше и дальше, и я смотрела в затылок солдату, шедшему спереди. Его коротко стриженные волосы щекотали воротник незнакомой бордовой формы. Что это за гвардия? Кому она подчиняется?

Простые бетонные стены подвального помещения сменились облицованными. Тонкие панели из камня испещряли узоры. Под ногами бетон тоже сменился на плиты, и мои каблуки отстукивали в такт стуку сапог.

Ступеньки, еще и еще. Новый коридор и еще одна порция ступенек. Мы опускались все ниже и ниже, и вместе с нами двигался свет: лампы зажигались перед нами и тухли позади, окуная коридор в кромешную тьму.

Сердце бухало в груди. Я совершила непоправимую ошибку. Нужно было сказать ла’Гарде другое. Нужно было согласиться на все, что она предлагала. Этого она от меня ждала? Или нет, как раз не этого… Мысли в голове стянуло в ком. Я уже ничего не понимала.

Мы повернули еще раз, и в конце нового коридора сверкнул открытый светлый зал. Мелькнула и шеренга бордовых мундиров с ярко-золотыми знаками отличия. А потом что-то вцепилось мне в локоть, и меня дернуло вбок.

Дернуло меня так резко, что я задохнулась. Пока меня тащило по черному коридору – дальше, еще дальше и прочь от ярко освещенного зала, – я даже оглянуться не могла. Только вспыхнула еще раз темно-красным шеренга солдат и коридор вильнул влево, скрывая зал за поворотом.

– Шевели ногами, – буркнули мне в ухо.

Меня снова дернуло, встряхнуло и развернуло. Кто-то толкнул меня в спину:

– Быстрее. Сейчас направо.

Ниил. Лица я в полумраке не видела, но голос узнала.

– Как ты… – начала я.

– Молчи.

Он сильнее сжал меня за локоть и потянул направо. Коридор вилял, все больше и больше погружаясь во тьму. Скоро мы бежали уже в кромешном мраке, и я не понимала, как Ниил ориентируется. Я чиркнула ногтем по стене – она была шершавой. Облицованные переходы остались позади.

– Как ты меня нашел? Откуда ты вообще взялся? Как ты понял…

Ниил только шикнул.

Я чуть не запнулась на ступеньках, которые выросли под ногами во тьме, но Ниил удержал меня. После короткого подъема мы завернули за угол и снова опускались – ниже, еще ниже.

– Куда ты меня ведешь?

– Ты замолчишь или нет?

Я попыталась вырваться, но Ниил сжал мою руку:

– Хватить дрыгаться. Я тебя, дуру, спасаю.

Я дернула сильнее:

– И буду, как ты выразился, «дрыгаться», пока ты не объяснишь мне, какого черта здесь происходит и куда ты меня тащишь!

Внезапно в воздухе что-то переменилось: пространство словно вздохнуло, раздаваясь вширь, и сквозняк бросил мне в лицо прядь моих же волос.

– Смотри под ноги.

Тьма стояла кромешная, и смотреть было бессмысленно. Но покрытие под ногами и правда переменилось. Вместо твердых панелей – щебенка и какие-то доски.

– Если ты мне не объяснишь…

– Погоди. Позже.

Пространство снова съежилось, сжав барабанные перепонки. Свежий воздух, который приносило сквозняком, сменился стоячим, стылым запахом плесени. Ниил потянул меня в сторону. Еще несколько поворотов, и пространство снова вздохнуло вокруг, будто расправляя легкие.

– Осторожно. Сейчас помогу.

Ниил выпустил мой локоть и исчез. Я оглянулась, шаря руками, и тут его голос раздался сверху:

– Сюда. Полшага влево. Вот так.

Он подхватил меня, дернув вверх, и втащил на какую-то площадку. Я все еще ничего не видела, только слепо шарила взглядом по тьме, но теперь сидела на краю этой площадки, и ноги мои висели в воздухе.

– Так. Хорошо, – пробормотала я. – Ты затащил меня в какую-то дыру…

– Затащила тебя сюда ла’Гарда. Я только слегка скорректировал твой маршрут.

– Это… подземка? – выдохнула я.

– Она самая.

Я сглотнула, все так же пялясь в темноту. Ниил тронул меня за плечо, и я, опершись на его ладонь, поднялась на ноги.

– Как ты вообще разбираешь, куда идти?

– Эти переходы я знаю отлично. Бывал здесь тысячу раз. Свет мне не нужнее, чем кроту в норе.

– Кроту… – растерянно повторила я, силясь вспомнить, что это за животное. Кажется, на зверофермах Циона таких не выращивали. – Значит, ты живешь в подземке?

Ниил фыркнул. Он больше не тащил меня за локоть, и мне пришлось вцепиться в его руку, чтобы идти было удобнее. Каким-то шестым чувством я угадывала приближение стен – может, превращалась в крота, – но на щебенке все равно спотыкалась.

– Вот еще.

– А где тогда? Снова будешь темнить?

– Да куда уж темнее…

Я пихнула его в бок. Видимо, попала удачно. Ниил охнул.

– Я не шутила.

– Да я уж понял.

Судя по шороху, он потер ушибленный бок.

– А я нисколько не сомневался, что ты меня не послушаешь. Что попрешься к ла’Гарде.

– А что мне оставалось?

– Не переться.

– С нулем?

– Да хоть с двумя нулями. Как ты умудрилась вообще обнулиться?

– Умудрилась. Ли’Бронах обнулил.

– Кстати насчет ли’Бронаха…

– Вот про него не хочу. Давай не будем.

Ниил помолчал, только камешки хрустели у нас под подошвами. Я все еще сжимала его ладонь и теперь вдруг подумала, что жест этот слишком интимный. Тут же захотелось высвободить руку и спрятать в кармане. Но Ниил в ответ то ли на мои слова, то ли на собственные мысли тихонько пожал мои пальцы, и дыхание у меня сбилось.

Он меня спас – по крайней мере, так он говорит. И он предупреждал о ла’Гарде. Как будто ему есть дело.

– Я бы накинул тебе баллов. И со статусом обнуленного тоже бы похимичил. Без ли’Марра потруднее, но все же.

– Накинул баллов? Это как вообще?

– А как, ты думаешь, я покупал еду на рынке?

– Ты… взломал свой счетчик баллов?

– Ну… примерно так.

– «Примерно»?

Если счетчики баллов можно взламывать, то вся система Циона под вопросом. Все, ради чего живут люди. Ради чего жила я. Я попыталась высвободить руку.

– Если этими загадками ты пытаешься произвести на меня впечатление… то нет, не выходит.

Ниил шумно вздохнул:

– Я не пытаюсь произвести впечатление, Тесса. Все намного сложнее, чем ты даже можешь себе представить.

– И еще одна загадка. Может, хватит?

Ниил остановился. Прохлада темного перехода, заколыхавшись, обняла нас.

– Я понимаю, как тебя все это раздражает. Наверное, тебе кажется, что я морочу тебе голову. Но мне это ни к чему. Кое-что… кое-что я просто не могу тебе рассказать. – Голос Ниила вдруг стал серьезным.

– Не можешь…

– Физически не могу, Тесса. Но я могу тебе показать. Не стоит мне, конечно, в это во все лезть…

– Но ты хочешь?

– Хочу.

Он отыскал на ощупь мою вторую руку. Во тьме мне вдруг почудилось, что мы с Ниилом одни во всем Ционе. Да и не мы даже, а только наши голоса, а теперь еще и мое сердце, лихорадочно колотящееся где-то у самого горла.

Ниил провел пальцем по моему запястью без комма.

– Ты и так уже влипла. Ты все это и так бы узнала. Только не от тех. Так что хуже сейчас не будет. Но ты мне должна кое-что пообещать.

– Как мне обещать, если я не знаю, о чем речь?

– Пообещай, что не сбежишь. А если захочешь уйти, скажешь мне, и мы уйдем.

– Уйти? Откуда уйти, Ниил?

– Пообещай.

– Ну… ладно, хорошо. Обещаю.

– Тогда идем.

Он снова увлек меня за собой. Опять застучали мои каблуки и зашуршали его ботинки в кромешной тьме подземного коридора.

– Ты можешь мне хотя бы рассказать, как ты здесь оказался? – спросила я, не выдержав молчания. – И откуда знал про ла’Гарду?

Ниил ответил не сразу:

– Я налажал после своего Распределения. Крупно налажал. Из-за меня случился пожар в Сенате.

– В Сенате? Но как… как ты вообще туда попал?

– Меня в Сенат распределили. Веришь или нет, у меня были неплохие баллы.

– Честно говоря, не верю…

– Ну да. Справедливо. Но это правда. Меня распределили в Сенат. Носить бумажки. Не очень почетно, но все же Сенат. Тогда они заседали в ратуше…

– Погоди… Она же горела… И потом Сенат переехал в другое место… Так это ты устроил?

– Ну да, я. Мы с другом поспорили, что я заберусь ночью в их архив…

– Идиотский спор. Ночью. В архив Сената…

– Идиотский. А как тебе такое: спор на десять тысяч. Десять тысяч!

– Да откуда у вас такие баллы?

– У меня не было. У друга были. И я знал: смогу. Раз плюнуть. Ну и правда туда залез. Я должен был вынести одну книгу… Но сигналка врубилась раньше времени. Я думал, что отключил ее надолго. А она врубилась, ее закоротило… И все загорелось. Меня взяла полиция… Меня даже не обнулить хотели, а сразу исключить.

– Исключить? – ахнула я. – Но… тебя же не исключили. У тебя и комм есть.

– Комм у меня забрали. А этот я купил.

– Купил… Шутишь?

– Конечно, нет. За большие, между прочим, баллы.

– Откуда у тебя баллы без комма?

– Пришлось пустить в ход все мое обаяние. Ну и большие баллы в долг. В подземке и не такое можно провернуть. Но все это было потом. Когда мне грозило исключение, мне предложили одно место… Я говорил, что перед экзаменами проходил отбор? На плакаты.

– На плакаты…

– Ага. У нас с тобой, Тесса, выходит, очень даже много общего. Меня тоже пригласили на ежегодный отбор на плакаты. Но этот цирк мне сразу не понравился, и меня, конечно, никуда не выбрали. Но после того, что случилось в Сенате, меня вызвала ла’Гарда. Сказала, что может предложить мне место в своем втором проекте.

Я не верила своим ушам.

– Она мне говорила то же самое…

– Вот-вот. На отборе она присматривается, ищет таких, как мы… А потом предлагает участие во «втором проекте».

От слова «мы» мое сердце почему-то дрогнуло.

– Это каких «таких, как мы»?

– Не знаю, какие у нее… у них критерии. Одним нужна зрелищность. Храбрость. Дурость. Другим просто красивые мордашки. Уверен, меня выбрали за дурость. Я послал помощника ла’Гарды на три буквы.

Даже не видя лица Ниила, я готова была поспорить, что он самодовольно улыбается.

– Меня сразу оштрафовали на пять сотен. Но им, видно, это понравилось. А тебя точно выбрали за мордашку. Ну или за баллы. Или и за то и другое.

– Да что за «они»? Для чего нас выбирали?

Ниил не отвечал долго. Только затрепетал воздух, тронутый сквозняком.

– Ла’Гарда тебя просто так не отпустит. Она тебя и сейчас ищет. Пока мы с тобой… гуляем, ты в безопасности. Но тебе все равно придется вернуться в Цион. И там ты сразу пойдешь к ли’Бронаху. Если кто тебе и может помочь, то только он. У него больше власти, чем у ла’Гарды. И у него есть слабое место. Тебе нужно будет на него хорошенько надавить.

– Слабое место? Откуда тебе знать?

– Слушай, Тесса. – Ниил снова остановился и развернулся ко мне. Тьму как будто разбавило: я видела контуры его фигуры. – Придешь к ли’Бронаху и начнешь говорить ему про свою мать. Что угодно. Рассказывай про то, какая она была, что любила… У тебя есть ее фотографии? Покажи. Просто дави на него. Дави на его эмоции. Дави, пока у него там не перещелкнет. Надо, конечно, постараться, но, если сама разревешься, его тоже развезет. И тогда он твой. Он тебе поможет. Ради твоей мамы. Она для него значила много.

Я стояла не двигаясь. Никогда не поверю, что ли’Бронаху было дело до моей матери. Хотелось выдрать руку из пальцев Ниила, но он не отпускал.

– Я знаю таких, как он, – тихо сказал Ниил. – Просто поверь мне.

– Да откуда? Откуда ты знаешь?

Вместо ответа Ниил снова повел меня за собой. Коридор сделал еще один поворот, и далеко впереди тьма стала рассеиваться. Еще несколько ступенек и поворотов, и сквозняк превратился в ветер.

– Ты обещала, что не сбежишь. Помнишь?

Вслед за Ниилом я переступила через груду колотого бетона, поднялась по заваленным ступенькам, наклонилась, минуя полуразрушенную арку, и распрямилась.

Солнечный свет ударил мне в глаза.

Глава 20. Руины

ЗА ТЕМ, КАК МЕНЯЕТСЯ выражение лица у девчонки, наблюдать было любопытно. Ниил честно пытался не пялиться, но у нее так расширились глаза – то ли от восторга, то ли от ужаса, он все никак не мог разобрать, – что она стала красивее любой карточки из имперского фотоальбома.

Книги и документы империя бумаге не доверяла, а вот фотографии собирала с упертостью маньяка-коллекционера. Фотокарточки были в каждом доме, в каждой квартире, в каждой конуре над лавкой. Имперцы любили свои лица.

И сейчас Ниилу даже дышать перехотелось. Да черт бы побрал ее с этими глазищами! Откуда она в Ционе взялась такая… имперская, такая красивая?

– Ниил, где мы?

Не ужас – восторг. Восторг! Значит, он был прав. Может, девчонка и казалась примерной ционской тихоней, но внутри у нее было что-то другое. Если бы не было, она бы испугалась, развернулась и убежала назад в подземку. Но девчонка сделала шаг, расправила плечи, даже вдохнула, кажется, глубже и, запрокинув голову, крутилась на месте.

– Ниил… – шептала она.

Пусть шепчет еще, а?..

– Это руины, – ответил он. – Руины столицы. То, что не забрал Цион. Именно это я и хотел тебе показать.

– Цион? Но при чем тут…

Улица была завалена обломками – бело-серая, местами в кирпично-красных, будто кровяных, разводах. Арматура, битые стекла, поблекшая позолота. Имперская столица когда-то, наверное, была прекрасна. Девчонка опустилась на колени – даже юбку своего платьица запачкать не боялась – и дотронулась до обломков. Перевернула что-то, подняла.

– «Авеню», – прочитала она.

На самом деле у обломанной номерной таблички, почти черной от ржавчины, осталось всего две буквы – «а» и «в», но девчонка не сомневалась.

– Как на авеню ли’Фош, я там жила. Похожая рамка.

Она провела по углу ломаной таблички своим аккуратным, розовым девичьим ногтем.

– Они все такие. По всей столице были.

Где-то такие таблички еще висели, а где-то, как здесь, валялись под обломками.

– А там что?

В конце улицы виднелась башенка уцелевшего здания – невысокого, всего в два этажа, зато со своим крошечным, личным солнечным куполом. Вряд ли он еще мог собирать энергию, но выглядел целым. В эту лавку Ниил еще, кажется, не забирался. Выйдя из подземки, он старался уйти от прохода как можно быстрее. Не оставлять следа, не подставляться, даже если до патруля Пустых еще несколько часов.

Но до патруля и правда еще было время, а девчонка схватила его за рукав и потянула за собой:

– Хочу посмотреть. Пойдем, пожалуйста!

И как он мог бояться, что она испугается и сбежит?

Как же Ниилу хотелось дернуть ее за руку, развернуть к себе, прижать к ближайшей кирпичной стенке и целовать в губы – целовать и целовать, пока оба не задохнутся. Интересно, куда он за это получит? В лицо кулаком или в пах коленом?

Лавка пропахла плесенью. Побеги кудзу змеились по стенам, просачивались в трещины в бетоне, вырывались на свет. Лианы вообще любили руины, а лавка и вовсе казалась заброшенной оранжереей.

– Как думаешь, что здесь было?

Девчонка кружила по комнате, раздвигая листья, смахивая пыль с полок.

– Осторожно, – предупредил Ниил. – Голыми руками здесь лучше вот так вслепую не шариться.

Девчонка отшатнулась. Солнце, которое заглянуло через мутное витражное оконце, осветило ее лицо ясно и ярко.

– Тетра… – прошептала она. – Мы же… мы же за стенами. Здесь везде тетра, да?

Ну вот и испугалась. Но теперь это уже неважно.

– Нет, тетры здесь нет.

– Здесь? В этом доме?

– Не только. Все руины чистые. За стенами Циона тетры нет.

Девчонка стояла не шевелясь, сжав одной рукой складку платья, и смотрела на него не мигая. Глаза у нее были не серые, не голубые, а зеленые – Ниил наконец рассмотрел.

– Как нет тетры? Ведь за стенами смерть… Нам же всегда говорили.

Ниил обошел запорошенную кирпичной крошкой стойку и отыскал лестницу.

– Пойдем наверх.

Пришлось преодолеть два марша лестницы – ступени сохранились неплохо. Хотя ничего необычного, если солнечный купол не разбит: его сектора были подняты и крепко стянуты, и купол стоял плотно закрытый, как бутон тюльпана. Только открывал через свои пыльные стеклянные лепестки вид на развороченную улицу. Любоваться тут было нечем, но купол не пострадал, так что внутри комнатка казалась почти нетронутой. Несколько столиков с витыми коваными стульями, вазочки где еще стоят, где повалились или закатились под столы… Летнее кафе над какой-нибудь библиотекой или книжной лавкой – вот что это было такое. Романтично. Если бы не бурый налет на стекле купола, то почти уютно.

Ниил сверился с коммом. Полуденный патруль уже прошел, а до вечернего времени еще навалом. Ничего не случится, если они посидят тут немного, а потом двинут обратно к проходу. Он отведет девчонку по подземке назад, в Цион, и успеет вернуться в квартиру у высохшего парка. Она ближе всего. Там и затаится, забаррикадируется своими защитами, а если что, сможет там продержаться подольше. В каждой из своих восьми «штаб-квартир» Ниил держал запас не только питьевой воды, но и кое-какой еды. Если Пустые прокопаются и начнут углубленное сканирование, бежать – точно самоубийство.

Ниил отодвинул для девчонки один из стульев, и его ножки проделали в пыли четыре глубокие дорожки. Она присела, косясь наружу. Улица тонула в серой мгле, хотя день стоял солнечный.

– Ты остановился на тетре, – напомнила она.

Ниил сел напротив и положил руку на столешницу, убрал, долго смотрел на след в пыли. Как же ей все это объяснить?

На столике стояла ваза с почерневшим остовом цветка. Его головка скукожилась и склонилась на обод вазы как на плечо.

Ниил вытащил цветок, и тот начал легко крошиться в его пальцах.

– Ниил…

Девчонка смотрела ему прямо в глаза. Ждала, требовала. Ниил сжал цветок в кулаке, переломив его стебель, и отбросил в сторону.

– Тетра есть. Она правда существует.

– Но?

– Но только в Ционе.

Девчонка сначала молчала, тупо глядя на раскрошенный цветок, упавший под соседний столик, а потом тихо спросила:

– Но из-за стены никто не возвращается…

– Конечно. Исключение – смертный приговор.

– Но тетра…

– Дело не в тетре.

– Но тогда в чем?

Ниил поднял ладонь. На дальней окружности его радара что-то задвигалось.

– Погоди.

Одна точка, другая. Патруль?

Ниил кинул взгляд на комм. Время обеда. Вернее, у девчонки, конечно, время обеда, а у него только воспоминания о том, как здорово было получать рационы по расписанию.

– Тихо, – попросил он, чуть приподнимаясь.

Нужно расширить радиус действия, заглянуть чуть дальше. Он встал обеими ногами на стул, потом, все так же показывая ладонь девчонке, чтобы не дергалась, поднялся выше – на стол.

Десять патрульных на дальнем радиусе двигались прямо сюда. Уверенно, целенаправленно. Как будто шли именно за ними.

– Черт!

Ниил медленно слез со стола и, взяв девчонку за руку, потянул ее за собой.

У Пустых были тепловизоры, но Ниил умел ставить цифровые щиты, сменяя красный цвет живого тела на бурый или синий. Но сможет ли он укрыть своим щитом и девчонку?

Он оглянулся. В кафе было пустовато – ни стеллажей, ни стоек. Все это оставалось, видимо, снизу, а сюда уже поднимались с кофе и пирожными. Обычно он старался затаиться в ландшафте так, чтобы сканеры рельефа не отличили его от предмета мебели. Особо удачно в одной из «штаб-квартир» у Нила стояла статуя – гигантский мраморный урод с неприкрытыми гениталиями. Таких он нередко встречал в имперских апартаментах, и прятаться за ними было удобно. Главное – не шевелиться. Пустые на своих сканерах и не отличат его от голого мраморного истукана.

Но здесь не было статуй. Ни статуй, ни фонтанов, ни гигантских ваз, за которыми можно было спрятаться. Подошел бы шкаф, забитый полуистлевший тряпьем, – там, как ни сканируй, не отличишь костюм от человека. Но здесь не было и такого. Только столы, стулья и толстенные, с запястье человека, побеги кудзу.

– Давай сюда.

В углу, где заросли пробивались с первого этажа, лианы сплетались так причудливо, что казались гигантским деревом. Ниил протиснулся в самую их гущу и потянул за собой девчонку. Места было мало. Она прижалась к его груди, и он чувствовал, как колотится ее сердце. Его сердце тоже колотилось. Но если бы только из-за близости девчонки!

А она пахла цветами – ландышами или сиренью, он тогда и не вспомнил, что как пахнет, – аромат ее был тонкий, едва уловимый, и пить его хотелось крупными глотками. Взять в горсть ее кудри, зарыться в волосы, закрыть глаза – и забыть, где они.

– Надо будет замереть, поняла? – прошептал Ниил. – Шевельнемся – и мы трупы.

Она задрожала, переступила с ноги на ногу, и он схватил ее за талию, прижав к себе крепко-крепко.

– Сейчас замрем и не будем двигаться, пока я не скажу. Поняла?

Девчонка сдавленно дышала, глядя на него снизу вверх. Зрачки расширенные, испуганные.

– Кивни, если поняла.

Голос – она испугалась его голоса, понял Ниил. Голос выдавал все.

А и хорошо. Потому что, когда проходили патрули, Ниил ложился в заранее подготовленные укрытия – там, где никакие сканеры не докопаются, ни тепловизоры, ни формовизоры, ни анализаторы движения, ни что еще там эти Новые встроят своим Пустым. Летнее кафе под солнечным куполом в укрытия не годилось. Лианы или нет – шанс на то, что их силуэты не вычертят из общего рельефа, настолько малы, что с таким же успехом можно просто выйти на улицу и встретить патруль с распростертыми объятиями. Но умереть в объятиях красивой девчонки куда лучше, правда?

Ниил притянул ее к себе еще сильнее и замер. Девчонка прижалась щекой к его груди и коротко, поверхностно дышала. Еле слышно, почти неуловимо.

Ниил закрыл глаза. Сейчас бы целовать ее, и гори все синим пламенем. Но он сглотнул и стал выставлять свои цифровые защиты одну за другой. Один щит, второй, третий. Тепло, дыхание, движение, форма. Ниил вытащил все, что у него было, и на ходу начал собирать дубли. Если бы все эти защиты можно было увидеть, то они выглядели бы как гигантские сияющие коконы. Желтые, красные, зеленые. Ниил настраивался на волны Пустых и строил защиты, отталкиваясь от того, что́ именно они искали. Успевал поймать их запрос раньше, чем они подловили бы «шпиона», залетавшего им в мозги. У Ниила мозг был помощнее, чем у Пустых.

Девчонка чуть дернулась, и Ниил стиснул ее крепче. Молчал: нельзя сейчас говорить, даже шептать.

Она замерла, только снова смотрела на него снизу вверх. Ниил видел краем глаза. Неудобно же ей так стоять, с запрокинутой головой… А сколько еще им предстоит ждать?

Патруль вышел на авеню быстро. Двигался он прямо к лавке.

Руки Ниила на талии девчонки затекли, и он их едва чувствовал. Только ее тепло, перетекшее в него самого, – вместе они как будто стали одним целым.

Девчонка все так и смотрела на него снизу вверх. Опустить свой взгляд Ниил не решался. Не двигаться. Не сейчас. Нельзя. Да еще и в носу щекотало…

Пустые, которых ла’Гарда держала под министерством, были древними моделями, простыми как деревяшки. Ниил запросто забрал у них девчонку, закрывшись от них одним щитом.

В руинах Пустые были сложнее. Охрана периметра, ликвидация изгнанных – все это были задачи куда ответственнее.

Но обычно щиты Ниила отталкивали этих Пустых, как гусиные перья воду. Патрули проходили мимо, ничего не заметив. А если и замечали, то быстро теряли интерес, сломавшись на втором или третьем щите. Ну и заставал их Ниил обычно в своих укрытиях, устройство которых тщательно продумывал.

А сейчас, шаря по его защитам невидимыми щупами, Пустые пробивали один щит за другим. Ниил такого еще не видел. Они не теряли интереса, не отвлекались – они методично, с маниакальной сфокусированностью вскрывали слой за слоем. Ниил тут же строил новые щиты. Девятый. Десятый. Одиннадцатый…

Да, лианы Ниила с девчонкой скрыть не могли. Рельеф – они прокололись на рельефе. Головы людей легко выделяются среди побегов и листьев. Но щиты должны были немного ослепить Пустых, сделать их чуточку глупее…

– У тебя… – вдруг шепнула девчонка.

Ниил сжал ее. Молчи! С ее губ сорвался то ли выдох, то ли всхлип. Черт побери, теперь им точно конец… Ниил быстро плел новый щит – самый толстый из всех, что ему доводилось собирать. Здесь все, чему его когда-то давно научил ли’Марр, все, чего он нахватался в подземке, и все, что он когда-либо придумывал скомбинировать сам. Но Пустые счищали с него защиты, как шелуху с луковицы. Оставались еще три, потом две и, наконец, одна. Последняя. Ниил все же опустил взгляд на девчонку. Она была слишком близко. Да какого черта…

Одно движение, и их губы соприкоснулись. Легко, быстро и просто, как вдох.

Щупы Пустых окружили их и шарили по последнему кокону, ища уязвимости. Сейчас они вопьются в него и вскроют, как ореховую скорлупу. Секунду назад Ниил боялся дышать – и вот уже все кончено, все неважно, и поэтому он ее целует. Губы девчонки на вкус были солеными.

Пустые перегруппировывались. Ниил видел их с закрытыми глазами – они кружили вокруг лавки, как ищейки. Ниил считал секунды. Десять, двадцать, тридцать… Патруль переформировался еще раз. Принялся снова двигать цифровыми щупами по защитному кокону, а Ниил опять считал секунды. Это последний щит, больше он сделать не сможет. На новую конфигурацию не хватит ни фантазии, ни сил.

Пустые мазнули еще раз по защите и вдруг начали отступать. Последний щит работал. Ниил боялся двинуться, только касался губ девчонки в странном, старомодном полупоцелуе. Хотя как по-другому можно было ее впервые поцеловать?

Он отстранился спустя несколько минут. Патруль ушел – исчез даже с дальней окружности радара.

– У тебя кровь, – шепнула девчонка.

Она провела пальцем по его губам, потом по своим: они тоже были в его крови. Ниил утер нос рукавом и усмехнулся:

– Сложно было.

Вот почему поцелуй был соленый. Конечно, собрать столько щитов, а особенно последний, – его мозгу это не понравилось, пошла кровь из носа. Так уже разок бывало. Правда, крови было меньше.

– Сложно? – не поняла девчонка.

Ну конечно. Она ведь даже не видела Пустых, не поняла, от чего Ниил ее сейчас спас. И почему патруль вышел в неурочное время? Будто знал про Ниила с девчонкой и знал, где они находятся…

Глава 21. Завтра

– ТЫ ДОЛЖНА УЙТИ. Сейчас.

Схватив за локоть, Ниил тащил меня по улице. Я переступила груду битого кирпича и чуть не споткнулась. Ниил сжал локоть крепче. Было больно.

– Но почему? Куда мы так спешим? Я не хочу обратно. Ты сам сказал…

– Да, ла’Гарда тебя будет искать, да. Но здесь сейчас не безопаснее. Пойдешь сразу к ли’Бронаху. Прямиком.

– Но…

– Слушай.

Ниил вдруг остановился и, схватив за оба плеча, развернул к себе. Смотрел он мне прямо в глаза. Под носом у Ниила еще оставалась полустертая дорожка крови, а я чувствовала ту же кровь у себя на языке.

– Помнишь тот рюкзак? Ну, из-за которого ты ко мне прицепилась?

Я кивнула.

– Так вот. Я снял его с того парня, с исключенного. Когда Пустые его убрали.

– Убрали?

– Убили, казнили… У Пустых приказ – очищать руины. И убивают они без вопросов. Обычно у них обходы дважды в сутки – в полдень и на закате. Но сейчас они вышли раньше, и почему – я не знаю. Вернуться они могут в любой момент.

– Да кто эти Пустые?

– Они машины. Выглядят как люди, ты их видела у ла’Гарды. Те солдаты в красной форме – это тоже были Пустые. Но внутри у них ничего нет, кроме приказов.

– Потому и «пустые»?

– Слушай…

Белая прядь упала Ниилу на глаза, и он раздраженно откинул ее назад.

– Если мы еще раз напоремся на патруль, щиты я построить не смогу. Мне бы к вечернему патрулю восстановиться…

– Но ты разве не уходишь? – не поняла я.

Ниил качнул головой:

– В Ционе мне конец. В подземке меня терпеть не могут. А здесь мои правила. Обычно, по крайней мере. В руинах мой дом.

– Так ты здесь живешь? Это дом?

– Дом.

Ответил он резко, и я в тон ему тоже вскинулась:

– Я не пойду к ли’Бронаху. Он мне не поможет.

– Пойдешь.

Ниил притянул меня ближе:

– Скажи ему… – Ниил помедлил, как будто колебался. – Скажи ему, что он тебе должен. Ради твоей мамы…

– Это ты мне уже говорил. Разжалобить и все такое…

– Это не все. Скажи лучше так: он тебе должен ради твоей мамы и одного процента.

– Одного процента? Это еще что такое?

– Просто запомни. Мама и один процент.

– Но это ерунда какая-то…

– Он может разозлиться. Нет, он точно разозлится. И спросит, откуда ты знаешь. И ты скажешь, что от ла’Гарды.

– А она тут вообще при чем?

– Просто скажи так, и ни слова больше. Поняла?

– Один процент…

– И твоя мама. Это важно.

– Я ничего не поняла, но…

– Просто поверь мне, пожалуйста. А я тебе все расскажу… – Он сделал паузу. – Завтра.

– Завтра, значит?

– Приходи в тот переулок за рынком. К обеду. Патруль уже пройдет, я как раз успею. А сейчас пошли.

– Я все равно не понимаю, зачем ты тут остаешься…

– Со мной все будет в порядке. Я же сказал: здесь я все знаю. Знаю, как все работает. А если что-то пойдет не так, я тоже в курсе, что делать. А вот тебе нужно идти.

Ниил потянул меня к арке подземки, но я уперлась.

– Ты не сказал, как ты заставил Пустых уйти.

Ниил потер виски:

– Я не заставлял их уйти. Я спрятал нас. За цифровыми экранами.

– Но когда? Как? Я ничего…

– Тесса…

– А еще ты прекрасно видел в темноте, – продолжила перечислять я. – Вскрыл сканеры у ли’Бронаха… Как ты… Кто ты вообще?

Ниил вздохнул:

– Я не могу объяснить тебе одним словом.

– Ты… Пустой?

– О нет. Точно нет.

– Ты хоть человек?

Ниил опустился на колени, поднял с земли осколок и чиркнул по ладони. Вдоль пореза стала выступать кровь.

– Зачем… – ахнула я и схватила его за руку.

– Потому что прежде, чем чему-то поверить, надо увидеть это своими глазами.

– Я бы тебе поверила. На черта себя резать…

Ниил приложил палец к моим губам:

– Следи за языком, ладно?

Я оттолкнула его руку:

– Учить меня…

Договорить он мне не дал и просто поцеловал. Этот поцелуй был уже настоящим. Крепким и все же нежным. Раздражение вспыхнуло и растворилось. Уплывали из-под ног и руины. Ниил придерживал меня одной рукой за подбородок, но я только прижималась к нему крепче, обвивая его руками.

– Так придешь завтра? – спросил он потом.

Я смотрела в его серые глаза:

– Приду.

Ниил легко пожал плечом.

– На самом деле это, – он поднял окровавленную ладонь, – ни о чем не говорит. Ты все равно ничего обо мне не знаешь.

– Тем более.

Уголки губ Ниила дрогнули.

– Пойдем.

Когда мы петляли по черным переходам подземки, я почти не чувствовала времени. Все мои ощущения сосредоточились в моей левой руке – ее держал Ниил. В левой ладони было тепло. В голове билась мысль: завтра мы увидимся.

Я хотела получить ответы на свои вопросы. Хватит этих недомолвок. Но еще я хотела увидеть Ниила снова. Раньше я не разрешала себе думать о нем. Мне и сейчас не хотелось. Мне следовало быть серьезнее, следовало подумать о том, что меня ждет дальше. Но после того поцелуя в лианах, того странного часа, который мы провели в почти полной неподвижности, прижавшись друг к другу так, будто от этого зависели наши жизни – а было ли так и в самом деле? – Ниил вытеснил собой все остальные мысли почти полностью.

Я все равно не знала о Нииле ничего. Но между нами изменилось все. И завтра – завтра днем в переулке, где мы с ним заговорили впервые, – он наконец расставит все точки над «и». Я все пойму. И уже тогда… тогда и разберусь, что делать. А до того…

– Один процент и твоя мама. Поняла? – повторил Ниил, когда мы остановились в скудно освещенном тоннеле у ржавой лесенки, ведшей куда-то наверх.

Тоннель был полукруглым, обложенным зеленым эмалированным кирпичом. Вряд ли это была канализация, но и на переходы той подземки, которую успела показать мне ла’Гарда, это место тоже не походило. Технический проход? Аварийный выход?

Я запрокинула голову. В конце лесенки, наверху, света было больше, и он сочился в шахту косыми пыльными лучами.

– Поняла? – повторил Ниил.

Я глянула на него и вдруг резко спросила:

– Зачем ты мне помогаешь? Зачем поцеловал? Мало девчонок в руинах?

Ниил выпустил мою руку из своей:

– Дура ты. Пошли.

– Ты со мной?

– У тебя больше нет комма. Забыла? Как ты попадешь к ли’Бронаху? Я тебя провожу и смоюсь.

Он улыбался. Я ответила ему тем же.

* * *

Весь путь из подземки – из-под земли через люк в переулок, а оттуда за угол и несколько кварталов по узким улочкам до высотки ли’Бронаха – Ниил провел в молчании. Я тревожно оборачивалась, боясь встретить патруль. От прохожих мы прятались, и не зря.

Из затемненного зеркала лифта на меня взглянула совсем незнакомая девушка. Перед походом в министерство к ла’Гарде я завила волосы – теперь локоны сбились, а лицо было перепачкано сажей и кровью. Белый воротничок стал таким же серым, как платье.

Выйдя из лифта, Ниил прикоснулся к последнему сканеру, и дверь щелкнула. Я взялась за ручку и хотела открыть рот, но Ниил качнул головой. Только провел рукой по моему запястью и без улыбки шагнул обратно в лифт. Двери съехались. Ли’Бронах дома или это была лишь предосторожность? Я оправила свое безнадежно испорченное платье и дернула дверь на себя.

Я все же надеялась, что в середине дня я ли’Бронаха в апартаментах не встречу. Что он вернется позже, а я пока перекушу – зверски хотелось есть – и, может, даже приму в последний раз ванну с пеной в комнате с медовой плиткой и панорамным окном в небо. Но ли’Бронах встретил меня в гостиной. Он сидел в кресле, откинувшись на спинку и прикрыв веки, а с моим появлением распахнул глаза, будто очнувшись по щелчку, и поднялся на ноги. На мой вид он только поджал губы, но слова сказать не дал.

– Я слышал, ты сбежала. Рад, что ты одумалась.

Он встряхнул запястьем, чтобы разбудить комм, но я рванулась к нему и перехватила руку. Прикасаться к ли’Бронаху было странно. Кожа у него казалась прохладной и слишком гладкой, будто он только и делал, что пользовался увлажняющими лосьонами. Слишком совершенная кожа, чтобы не быть искусственной.

– Моя мама… Вы ее любили?

Я выпалила это, даже не успев собраться с мыслями.

– Не твое… – начал было ли’Бронах.

– Один процент… Это был один процент, да?

Я сама не знала, о чем говорю. Я все еще была уверена, что это чушь, но ли’Бронах застыл и аккуратно вытянул свою руку из моих пальцев.

– Откуда ты…

– Один процент, – повторила я.

Ли’Бронах не договорил. Он смотрел на меня не мигая, будто сканировал, а потом надвинулся на меня, схватил одной рукой за горло и впечатал спиной в стену.

– Откуда тебе известно про процент, тварь?

Казалось, в его руке не кости, а железо. Я сипела, силясь втянуть в себя хоть немного воздуха. Надо было сопротивляться, лягаться, брыкаться, но я только била ладонями об стену. Ничего не видела, кроме кругов перед глазами…

– Откуда. Тебе. Известно. Про процент?

Ли’Бронах чуть ослабил хватку. Я захрипела, глотая воздух. Круги все еще расплывались, но теперь я снова видела лицо моего «отца» – искаженное яростью, уродливое лицо красивого человека, в которого когда-то, наверное, так влюбилась моя мама.

– Ла’Гарда, – выплюнула я.

Ли’Бронах выпустил меня, и я сползла по стенке на ковер. Держась за горло, я смотрела вверх, на сгорбленный силуэт ли’Бронаха.

– Черт бы побрал эту дуру, – бросил он, отворачиваясь. – Я отправлю ее… отправлю…

Голос его зазвучал тише. Он ссутулился еще сильнее. Стоял криво, будто его тело перешибли пополам.

– Линна… – вдруг прошептал ли’Бронах.

От каждого нового вдоха мне жгло горло, а на шее словно отпечатался след рук ли’Бронаха. Но круги перед глазами рассеивались. Видела я ли’Бронаха теперь отчетливо.

– Черт, Линна…

Ли’Бронах прижал руки к лицу, стал тереть веки. Потом уронил руки и распахнул глаза. Я вздрогнула. На долю секунды мне почудилось, что глаз у ли’Бронаха вообще больше нет. Что они ввалились, лопнули, вытекли… Но они были, я видела глазные яблоки. Только ни белков, ни радужки не осталось, только зрачки – гигантские, нечеловеческие зрачки во все глаза…

– Линна, – повторял ли’Бронах как заклинание.

Опершись о стену, я стала приподниматься на ноги. Ли’Бронах уставился на меня, и от его взгляда – черного, пустого – меня прошибло холодом.

– Да, я любил твою мать. Я любил Линну ла’Дор, – пробормотал он. – Я взял ее в жены, даже зная, что она носит чужого ребенка. Но я не мог иначе. Ее могли изгнать.

Я смотрела на него не мигая. «Чужого ребенка…» Так вот почему он так настаивал на том, чтобы я называла его не отцом, а опекуном.

– Я сделал это ради нее.

Сжав виски, ли’Бронах закрыл глаза:

– Я слишком ее любил. Нельзя было…

Ли’Бронах осекся и хрипло вдохнул. Когда он заговорил снова, тон его был снова ровным и спокойным.

– Я приходил к твоей матери в ее последний вечер.

Глаз он не открывал, а я смотрела на него, боясь шевельнуться. Голова кружилась. В окне за спиной ли’Бронаха бежали облака, и от этого только сильнее казалось, что и я, и апартаменты вместе со мной и ли’Бронахом падают в бездну.

– В последний вечер, – повторил он. – Я не видел ее семнадцать лет. Не стоило приходить. Но я должен был…

– Так это вы, – проговорила я. – Вы приходили в лазарет к моей маме…

Ли’Бронах кивнул.

– Но тот сбой… – Я ахнула. – Так это вы… Это из-за вас случилось?

– Я отключил ее от капельниц.

Я стояла не шевелясь.

– Вы… что?

– Я отключил ее от капельниц, – повторил ли’Бронах. – Ее время пришло.

В голове у меня вдруг сделалось легко и пусто. Ее время… что?

Ли’Бронах без единого слова развернулся и вышел из комнаты, но я даже не глянула ему вслед. Время пришло?..

Я опустилась на ковер. Запустила в ворс пальцы и вцепилась в него так, будто это только и могло удержать меня на странном, неустойчивом ковре-самолете, в который превратились апартаменты ли’Бронаха.

– Вот.

Ли’Бронах вернулся. Я подняла голову и приняла у него плотный кусочек картона. Печатная фотография… В Ционе их делали нечасто. Стоило это дорого.

– Оставь себе. Теперь мне это не нужно.

Я смотрела на изображение и никак не могла понять, когда меня могли так сфотографировать. Взгляд вполоборота, легкая улыбка на губах и неуловимое, почти незнакомое выражение на привычных чертах лица… Я наклонилась ближе. Нет, это была не я, а мама. Но в волосах ее еще не появилось седины, а в уголках глаз – морщин. На карточке мама была едва ли старше меня, и сходство казалось почти невероятным.

– Я отключил ее и замел следы. Никто не должен был знать, что случилось.

Мама на фотографии все улыбалась.

– Вы ее… убили, – прошептала я.

– Ее тело не справилось, сыворотка не сработала. Больше нечего было ждать.

Голос ли’Бронаха звучал отстраненно. Я подняла на него взгляд – он на меня не смотрел.

– Но она же еще могла…

– Не могла. Она умирала. Ждать и дальше означало лишь причинять ей боль.

– Откуда вам знать? Вы же сами сказали: вы не видели ее семнадцать лет…

– Медотчеты приходили мне каждый вечер.

– Так вы за ней следили?

– Я никогда не выпускал ее из вида.

– И в конце вы просто решили ее убить…

– Ее убила их тетра.

– И что теперь? Теперь вам ее фотография не нужна? Как не нужна была и она сама?

Ли’Бронах обернулся ко мне, глаза его все так же чернели.

– Я ее спас. Другого выхода не было.

– Спасли? Какое милосердное спасение от этой сволочи тетры – смерть!

Я все смотрела в глаза ли’Бронаху, и мне казалось, что его разросшиеся зрачки наливаются новой чернотой.

И тут меня словно ударило.

– Их тетра… – пробормотала я. – Вы сказали, их тетра… Почему?

Ли’Бронах дрогнул, и тут с ним стало что-то происходить. Кулаки сжались словно сами по себе, спину резко выпрямило. Из правого его глаза вдруг покатилась слеза – но не прозрачная, а черная, как сам глаз.

– Уходи, – едва слышно прошептал он. – Сейчас же.

Я отступила.

– Их тетра… Что это значит?

Теперь черная кровь сочилась из обоих глаз ли’Бронаха.

– Убирайся!

Глава 22. Такие, как он

ИЗ АПАРТАМЕНТОВ ЛИ’БРОНАХА я бежала. Выскочила, замерла перед лифтом и отшатнулась. Комм не сработает… Но лестница, в любом здании должна быть и лестница!

Я метнулась сначала налево от лифта, потом направо. Нашла дверь без сканера. Вылетела и чуть кубарем не полетела по ступенькам. Храни Цион пожарную безопасность! Узкую и темную лестницу наверняка использовали только технические службы, а сканеры, вероятно, стояли только на подъем…

Я все испортила. Ли’Бронах мне не поможет.

Перепрыгивая через ступени, в сумрачном свете из маленьких вертикальных окошек я видела перед собой глаза ли’Бронаха, из которых медленно стекала черная вязкая жидкость. Нет, это не кровь. Или все же кровь? Черная, как и сами глаза.

Я бежала, спотыкаясь, перескакивая через две, иногда три ступеньки, хваталась за поручни, перелетая через площадки… Ли’Бронах жил высоко. Небесные апартаменты, как у него, были моей мечтой многие годы. Но высоко забираться непрактично. Чем выше забираешься, тем больнее падать.

«Их тетра». Одно маленькое, случайно брошенное слово. Одно маленькое слово, которое меняло все.

Когда я выскочила из прохладного фойе на улицу – дверь распахнулась, не потребовав комма, и я опять возблагодарила строгие пожарные порядки Циона, – я поняла, что все еще сжимаю в руке мамину фотографию. Я помяла ее, сжав в кулаке, и крепкий картон пошел уродливыми белыми трещинами прямо поперек маминого лица. Но я прошлась по заломам ногтем и прижала фотографию к груди. Кажется, из вещей у меня теперь только этот кусок картона.

Сначала я бежала по проспекту, оборачиваясь на высотку ли’Бронаха – безмолвную, неподвижную, а потом перешла на шаг. У витрины с форменными галстуками я пригладила волосы, стерла с лица следы грязи и кое-как пригладила воротничок. Выглядеть пристойно я, конечно, все равно не стала.

Я кружила по городу до самых сумерек. Я не знала, куда идти. Тот люк из подземки, через который вывел меня Ниил, я не запомнила. Да и зачем? Я же была так увлечена рукой Ниила, сжимавшей мою. Дура. Черт возьми, да я же обо всем с ним забыла. В голове вообще ни одной мысли не оставалось. Хотелось только одного – быть с ним. Дура…

Я избегала людных улиц и больше жалась по проулкам. Поняла, что ловлю звуки совсем не так, как раньше. Слух обострился: стук сапог полиции я теперь могла уловить за квартал, и этого хватало, чтобы найти боковой проход, в котором можно было на время спрятаться. Но даже там, где меня никто не мог видеть, я безотчетно натягивала рукава на запястья. Без комма я чувствовала себя беззащитной.

Когда я вышла к залитой светом площади, я вдруг поняла, что ноги сами принесли меня к Опаловому дворцу. Еще утром я даже не жалела о том, что не попаду на бал Распределения, а сейчас я околачивалась вокруг дворца, как бродяжка, и не знала, что делать дальше.

Радужные блики тянулись по колоннам старого имперского здания – зелено-синие, красно-оранжевые, желто-кремовые. Камень стен сверкал и переливался, а острые арки окон светились призрачным, почти потусторонним светом. Опаловый дворец… В сумерках и при свете уличных фонарей он казался вытесанным из одного из тех камней, про которые вечно трещала Овия.

Овия, Риина – они обе должны быть здесь. Овия – потому что все уши протрещала про свои платья, а Риина… Риина тоже должна была пойти. На какую бы работу ее ни распределили, на отгул ради бала она право имела.

Пробравшись по выстриженному газону мимо кустарника, я заглянула в окно. Видно было плохо. Стекла затемнили, скрывая происходящее внутри от прохожих и случайных зевак. Все, что я могла рассмотреть, – смутные фигуры, которые медленно и плавно двигались по залу в танце.

Я опустилась на траву и, привалившись к стене, прикрыла глаза. Только сейчас я поняла, как устала. Как ноют ноги, как выпрыгивает из груди сердце, как тяжело дышать. В висках пульсировало, перед глазами плыло.

Наверное, я провалилась в полудрему, потому что пришла в себя резко и не сразу осознав, где я. Мягко стукнула дверь, по дорожке зашуршали шаги. Щелкнула зажигалка, потянуло дымом. Я выглянула. Девушка мне была не знакома. Я встала на ноги и шагнула к ней.

– Простите за беспокойство.

Девушка развернулась и, изучая меня, изогнула бровь. Я специально подошла к ней кругом, чтобы оказаться к уличным фонарям спиной и скрыть в полумраке лицо. Руки я сцепила, стараясь не думать о том, достаточно ли скрывают манжеты запястья.

– Я ищу подруг, Овию ла’Кору и Риину ла’Ниссу. У них сегодня должен быть бал… Их коммы не отвечают, а я… – Я помедлила, судорожно ища объяснение. – У меня нет приглашения, и я…

Девушка затянулась, выпустив дым прямо перед собой.

– Любопытная история. Ну а при чем здесь я?

– Я понимаю, что это может быть неудобно, но не могли бы вы…

– …пойти поискать твоих подружек? А что ж ты без приглашения?

Девушка снова затянулась, и в полумраке заалел кончик ее сигареты. Я сделала вдох поглубже, готовясь к новому клубу едкого дыма.

– Понимаете, я выпускаюсь только на следующий год, – выпалила я первое, что пришло в голову.

– Ах вот оно что! – Девушка отвернулась, выпуская дым колечками, одно за другим. – А подруги твои что? Может, не отвечают, потому что хотят от тебя отделаться?

Я сжала зубы:

– Вы не могли бы…

– Найти твоих Овию ла’Кору и Риину ла’Ниссу?

– Да. Или одну из них. Кого-нибудь. – Голос у меня звучал жалко.

– Найти Овию или Риину, – повторила девушка, приглядываясь ко мне все внимательнее.

Я поежилась. Вряд ли полутень скрывает грязь на моем лице.

– Вы бы меня очень выручили… – добавила я.

Девушка швырнула сигарету в траву, еще раз оглядела меня и, не сказав больше ни слова, развернулась и ушла. Дверь распахнулась, выпустив на ступеньки свет и приглушенные звуки струнной музыки, а потом снова захлопнулась.

Я осталась в саду одна. Ну конечно! Помогать какой-то странной незнакомке… С чего? Я сжала голову руками – пальцы были ледяными – и зажмурилась. Думай, Тесса, думай. Куда можно пойти, оказавшись без комма? Снова стукнула дверь, мелькнул свет.

– Тесса… Ты как здесь оказалась? Зачем?

Я выпрямилась:

– Овия!

Овия приблизилась ко мне быстрым шагом, кутаясь в накидку.

– Тесса, я не понимаю…

– Овия…

Я схватила ее за руки. Все слова потерялись. Из прически Овии выбился локон, и я тупо смотрела на него.

– Что случилось?

Овия развернула меня к свету и охнула:

– Что с тобой? Почему ты… почему в таком виде?

– Овия, меня обнулили. Мой отец… Он мне не отец. И… В общем, много чего случилось, так сразу и не объяснишь. Мне некуда идти.

– Тебя… что?

Овия смотрела на меня как на чужую.

– Тесса, это какие-то странные разговоры. – Она аккуратно подхватила меня под локоть и повела в сторону. Подальше от окон, поближе к кустам. Сад здесь был хиленький, не чета тому, что растили у Стены прощания, но все же кусты здесь подстригали по форме и вид у площадки для голого Циона был на самом деле роскошный. – Я не понимаю ни слова из того, что ты говоришь. Отец не отец – это как вообще? Почему ты так жутко одета? Что с твоими волосами? Где ты была? Почему ты выглядишь как… бродяжка?

– Меня обнулили, Овия, – прошептала я. – У меня забрали комм. – Я подняла запястье. – Мне некуда идти.

– Послушай, Тесса, – забормотала Овия, уводя меня от окон все дальше и дальше. – Тебе нельзя находиться здесь в таком виде. Тебя заберут в участок! К тому же я убежала на секунду, не предупредила Ганна.

– Овия, при чем тут твой Ганн?

– Он моя пара, Тесса. Сегодня бал Распределения, ты забыла? Я понимаю, ты не хотела идти, но твой вид…

– Овия, – перебила я, – где Риина? Ты ее видела?

– Нет. Она не пришла.

– Ты уверена?

– А ты удивлена? Да вы обе идти не собирались…

– Овия, послушай. Я же говорю, меня обнулили. Мне некуда пойти. Негде сегодня ночевать. Дай мне ключ от своей комнаты, я могу у тебя и на полу поспать. К тому же… ты, наверное, сегодня к себе и не вернешься?

Я даже в полумраке, разрисованном полутенями от уличных фонарей, увидела, как вспыхнула Овия.

– Я… Да как ты… Я всегда… Я не дам тебе ключ. Ты прекрасно знаешь, что одноместное жилье – это одноместное жилье. Гости запрещены. А ты… Я не понимаю…

Я сбросила руку Овии со своего локтя слишком резко: ее накидка съехала.

Предплечье Овии было расцвечено синяками. И на запястьях темнели какие-то отметины, но они уже как будто сходили. Старые. А вот синяки новые.

– Овия…

Я схватила ее и дернула ворот ее платья в сторону. Синяки убегали от ключиц к груди.

– Тесса!

Овия оттолкнула меня и укрылась накидкой так, что отметины снова исчезли.

– Это он, да? – прошипела я, указав в сторону Опалового дворца. – Твой Ганн?

– Не лезь куда не… – пролепетала Овия, как-то неловко отступая назад.

– Отвечай, это он сделал?

Овия молчала.

– Просто кивни. Да?

Руки Овии, скрещенные поверх краев накидки, дрожали.

– Овия…

– Да. Да! – выплюнула она. – Это он сделал. Но я заслужила! Те камни, помнишь? Он узнал, что я их брала. Я их вернула, но потом… В общем, он все понял.

– А раньше? Дело ведь не только в камнях. Я видела синяки и раньше.

– Ну… Ганн такой. Экспрессивный. У него бывают… небольшие помутнения. С этим ничего не поделаешь.

– Какие такие помутнения?

– Не знаю, Тесса, просто иногда он срывается. Злится из-за работы… Ты же понимаешь…

– Честно нет.

– Он говорит, что любит меня. И поэтому может делать со мной все, что захочет.

– Причинять тебе боль? Калечить тебя? Да что это за любовь такая?

– Не калечить… Зачем такие слова?

Овия опустила глаза:

– Он только со мной может открыться. В нем столько боли… Я помогаю ему, понимаешь?

– Помогаешь?

– Это не такая уж и большая плата. Он очень нежный. Заботливый, – тихо заговорила Овия. – Он дает мне баллов сколько попрошу. Хоть тысячу. Хоть десять тысяч. Он восхищается мной… Он водит меня на вечера, и все смотрят на меня… Как на королеву. И он мной любуется.

– Овия… – пробормотала я, не веря своим ушам. – Заботливые не поднимают руку на своих женщин.

– Да, конечно… Но ему уже легче. Со временем все пройдет. Он так долго не мог никому довериться…

– Доверие – это возможность слить свою агрессию на того, кто под руку попался?

– Нет, Тесса, все не так. Ты выворачиваешь наизнанку. Нет идеальных людей. У каждого своя боль. А он… он на девяносто девять процентов идеальный. И он первый, с кем я так долго. И еще… он хочет, чтобы я стала его женой.

Голос Овии сорвался. Она все еще куталась в накидку, и я подумала, что такой сконфуженной, пришибленной королевой никто в этом ярком зале уже не будет восхищаться. И как неудобно, наверное, держаться за эту накидку весь вечер!

– Овия! – крикнул кто-то от дверей.

По саду пролегла дорожка света, и я невольно отступила за куст.

– Овия, ты здесь?

Это был Ганн. Я прежде слышала его голос по комму Овии и легко узнала его теперь. Да если бы и не слышала, все было понятно и так.

– Я здесь, Ганн. Голова немного закружилась. Вышла подышать.

Я увидела, как легко распрямилась Овия, будто от ее позы зависела ее жизнь, а потом силуэт Ганна. Он аккуратной, но крепкой рукой подхватил ее за талию.

– Ты здорова?

– Да-да, конечно. Здорова. Просто немного устала.

– Понимаю. У меня тоже голова кругом. Хочешь, уедем? Можем вызвать врача.

– Да что ты? – Овия, кажется, рассмеялась. – Какой врач?

– Очень хороший врач. Мой личный.

Ну конечно. Он, наверное, и не заметит синяков…

– Нет, милый. Я же говорю, со мной все хорошо. Идем.

Голос Овии удалился, и полоска света, пролившаяся было на траву сада, сжалась и исчезла. Я стояла, сгорбившись за фигурным кустом-шаром, и не могла шевельнуться. Овия мне не поможет. Овию истязает мужчина, за которого она собралась замуж. «На девяносто девять процентов идеальный…» Что за дурацкое совпадение? На девяносто девять идеальный, а на еще один монстр…

Перед глазами вспыхнуло лицо ли’Бронаха – из его глаз текла черная кровь. Если это и она, то кровь у таких, как ли’Бронах, черного цвета. Такие, как ли’Бронах… Как Ганн. Как ла’Гарда. Как, может, и Сора. Господи боже ты мой, да кто же они такие?

Глава 23. Лимерия

КОГДА Я ДОБРАЛАСЬ ДО ДОМА Риины, уже давно спустилась ночь. Я старалась идти переулками, и путь затянулся. Конечно, Риина не пошла на бал: такие развлечения точно не для нее, и стоило отправиться к ней сразу. Не блуждать как потерянная, а собраться с мыслями, взять себя в руки…

– Черта с два, Тесса, – пробурчала я самой себе под нос. От того, что я сказала вслух, стало легче. – Хватит.

Умная, собранная Тесса закончилась вместе с нулем. Хватит бичевать себя.

В здание я проскочила легко: здесь не было сканеров, как у ли’Бронаха. Взбежала по лестнице. Отыскала дверь Риины. Забарабанила. Тишина. Я постучала снова. Сбегала в общую ванную, но никого там не нашла. Вернулась к двери Риины и стала стучать снова.

Когда я поняла, что Риины в комнате нет, я села на пол у двери и прижалась спиной к стене. Где Риина? На смене? Или?..

* * *

На ночь Ниил укрылся в одном из уцелевших дворцов столицы. Облицованный пластинами из драгоценного камня с алым отливом, он стоял почти нетронутый – только башня с солнечным куполом рухнула во время бомбежек, и теперь на ее месте зиял провал.

Накануне заката Ниил прошелся, как обычно, по залам, тщательно сканируя пространство. Не из страха – это уже скорее стало ритуалом. Ему нравилось ступать по паркету, усыпанному бетонной крошкой, заглядывать в зеркала, забранные черными пятнами, подниматься по скрипучим ступеням. Лестницы раньше были укрыты коврами, но теперь остались лишь позолоченные держатели и рваные куски того, что не сожрали плесень, влага и мелкие грызуны.

Залы были пусты, и Ниил спустился в подвалы. Он всегда ночевал внизу: хотя на втором этаже и сохранились постели, они провоняли плесенью сильнее, чем в других его «резиденциях», а многие настолько пожрали грызуны, что матрасы напоминали решето. А еще в подвалах располагались купальни.

По углам каждой чаши стояли скульптуры – они протягивали вперед ладони, сложенные лодочкой, и раньше, видимо, с них стекала вода. Кое-где в руинах еще работали водопроводы – старые имперские «вечные» приспособления, но здесь уже давно было сухо. Из-за этих скульптур здесь Ниил и прятался. А еще в чаши купален сигнал Пустых проходил хуже.

Ниил облюбовал себе одну из чаш, округлую, не очень большую. На ее дне лежала расколотая надвое мраморная девушка с обнаженной грудью. Держа ладони перед собой, она тоже, наверное, раньше роняла струи воды в бассейн. Но, рухнув на его дно, с трещиной поперек талии, теперь она протягивала ладони словно в мольбе.

Ниил предпочитал прятаться за ней. Ее фигура, его фигура – как будто они оба расколотые статуи с бортика имперского бассейна. Ниил даже придумал мраморной деве имя – Лимерия. Если уж и ночуешь с девушкой, то неплохо знать, как ее зовут.

Еще год назад Ниил устроил за спиной Лимерии лежанку из одеял. Тут же хранилось несколько контейнеров с консервами, чистой водой и лекарствами: антибиотиками, бинтами, жидким антисептиком, средством от отравления и таблетками для очистки воды.

Когда Ниил устроился рядом с Лимерией, ему подумалось, что сегодня он в целом оказался весьма удачливым сукиным сыном. Мало того что поцеловал девушку – эту дурную девчонку, которая все не шла у него из головы, Тессу, так еще и спрятал ее от Пустых в совершенно неподготовленном месте. Как ему так повезло? Уму непостижимо.

Внеочередных патрулей больше не было. Только обычный после заката – Ниил уже слышал и чувствовал шаги Пустых, – и все. Они прошли быстро. Мазнули сканерами по рубиновому дворцу с его осушенными купальнями и исчезли. Расписание. Все снова по расписанию. Но почему Пустые явились в руины днем? Где Ниил прокололся? Или…

Ниил сжал зубы. Когда он вытаскивал девчонку из подземки, он укрылся от Пустых ла’Гарды, как мог. Но девчонка его отвлекала, болтала что-то, и его защиты могли дать сбой. Пустых ла’Гарды, конечно, не сравнить с теми, что патрулировали руины. Ла’Гарде не нужны были сложные машины, и Полис не стал бы тратиться на лишнее. В конце концов, ла’Гарда была крупной шишкой только в Ционе, а для Полиса она была лишь приятным посредником. Но другого объяснения просто не было. Они все-таки пробили его щиты и успели поймать отголоски сигнала. И тогда в руинах пустили дополнительный патруль – прямо за беглянкой… Хорошо, что Ниил отвел Тессу обратно в Цион.

Засыпая, Ниил представлял себе, как придет завтра в переулок за ционским рынком. Отговорки, почему он опять не сможет ответить на вопросы Тессы, в голову не шли. Он не мог рассказать ей про блок в своем мозгу и из-за него же не мог рассказать ничего, что она так хотела знать. Зато Ниил представлял, как надышится завтра ароматом ее волос, как прижмет ее к себе и будет целовать снова и снова. От такого у девчонок обычно вообще ничего в голове не остается.

И у него тоже не осталось. Нужно было забыть про Тессу, оставить ее разбираться со своими делами самой. Но как Ниил ни старался, у него не выходило.

* * *

Очнулся он как от удара. В помещении были узкие окна под самым потолком, и теперь сквозь них струился сумрачный свет. Он приподнялся, силясь понять, какой звук заставил его проснуться, но ничего не услышал. В зале было пусто.

Он пошарил рукой рядом и наткнулся на камень. Провел рукой по гладкой поверхности. Обернулся. Он сидел в каком-то углублении, в емкости, что ли… Понять, что это, никак не удавалось. Слева стояли три контейнера: один треснувший и чиненный липкой лентой, а два других – поновее. Открыл первый – бутыль с водой. Покрутил ее в руках. В полумраке сложно было понять, чистая ли вода в сосуде и стоит ли ее пить, но его мучила такая жажда, что он все же откупорил бутылку и сделал глоток. Страха почему-то не было.

Он огладил складки мрамора под рукой. Разбитая каменная девка с роскошной оголенной грудью – и кто ее опрокинул? Что за девка? Он обернулся. Он никак не мог вспомнить своего имени. Что это за место, как он здесь оказался и почему спит в грязных тряпках – ничего из этого он тоже понять не мог. В голове было пусто, как в бутыли, которую он осушил, не подумав, понадобится ему эта вода еще или нет.

Глава 24. Бродяжка

ПРОСНУЛАСЬ Я ОТ ЛЕГКОГО ПРИКОСНОВЕНИЯ к плечу.

– Эй, ты чего?

Я распахнула глаза. Надо мной низко наклонилась девушка. Волосы стянуты в жидкий пучок, глаза белесые.

– Ты почему здесь лежишь?

Я тряхнула головой, сбрасывая остатки сна. Убрала волосы с лица, зевнула.

– Эй, а где твой комм?

Девчонка уцепилась за манжету моего платья и дернула. Нитки треснули, и в сторону отлетела пуговица.

– Комм-то где?

Она попятилась, уже нашаривая на руке свой собственный браслет. Ее белесые глаза по-рыбьи выпучились.

– Не надо. Я сейчас уйду. – Я вскочила на ноги и отступила к лестнице. – Честное слово, все в порядке, я просто…

– В порядке?

Девушка с рыбьими глазами уже что-то набирала на своем комме. Я бросилась бежать.

* * *

Адрес Ланса я теперь, к счастью, помнила. На стук он открыл быстро:

– Тесса… Не вовремя ты.

Выглядел Ланс не очень. Растрепанный, под глазами синяки, рубашка жеваная. В комнате все было перевернуто вверх дном.

– Ты бы сюда не приходила, – буркнул он, зацепился взглядом за мой грязный воротничок, но ничего не сказал. – У меня тут… дело.

Он отвернулся к своему визору. Вырвал провода сканера, сканер швырнул об пол и с хрустом его растоптал.

– Ланс, что случилось?

– Уходи. Полиция будет тут в любую минуту. Если загребут и тебя – за стену мигом. Поняла? Иди, я сказал!

Ланс выковырял зеленую плату из обломков и принялся скоблить ее столовым ножом. Приборы следовало сдавать после каждого приема пищи. На сколько его могут штрафануть за этот нож? Нет, о ноже Ланс думал в последнюю очередь.

– Ты не поняла?

Ланс обернулся. Увидел порванную манжету, под которой должен был находиться комм, без слов выудил из груды хлама на столе какой-то клочок и быстро что-то на нем нацарапал.

– Ищи люк с маркировкой «В» и кодом «13». Поняла? Вот схема пути.

Он не протягивал мне листок, а только показывал.

– Это что такое? – спросила я, уже догадываясь.

Вход в подземку. Кажется, не тот, через который меня вывел Ниил, – это был другой район. Сколько же таких проходов? И сколько безопасных? Вряд ли любой люк, ведущий в ционскую канализацию, приведет и в подземку. Тем более в ту ее часть, о которой неизвестно Сенату.

– Запоминай, быстро. Бумагу я сожгу.

Я пробежала глазами по схеме. Аллея, проспект, три переулка и площадь, а за ней улочка с крестиком.

– Запомнила.

Ланс скомкал листок, кинул в миску на столе и чиркнул спичкой.

– Иди!

– А ты?

– Иди, я сказал!

Без знакомой самоуверенной улыбочки лицо Ланса казалось совсем чужим. И голос тоже.

– Но ты собираешься туда же? Давай вместе!

– Вот еще! Пошла, кому сказал!

Ланс вытолкнул меня в коридор и захлопнул дверь.

* * *

Я не знала, считается ли «той самой подземкой» коридор, в который я спустилась через люк, указанный Лансом. Но я не собиралась оставаться здесь надолго. Шататься по улицам Циона в моем виде было просто нельзя и нужно было как-то переждать часы до обеденного времени.

Люк я еле открыла. Легко нашла среди других, а вот чтобы поднять его, пришлось потрудиться. В конце концов я отыскала кольцо в букве «В» из маркировки, зацепилась за него, приподняла люк и сдвинула его в сторону.

Спрыгнув с лесенки и стряхнув ржавчину с ладоней, я огляделась, прошлась по круглому, похожему на кишку проходу вперед и назад. Никого и ничего, пустые бесконечные проходы, и только влага черными разводами по стенам. Я вернулась к лестнице и, задрав голову, села на бетон. Через щели в люке лился свет.

Люк я за собой задвинула плотно. Когда я спускалась, в проулке было пусто. В безопасности ли я? Навалилась усталость. В висках пульсировало. Страшно хотелось есть. Когда я ела в последний раз? Когда я умывалась? Я провела последнюю ночь, заснув под дверью Риины. Я шаталась по городу как бродяжка. Как так вышло, что моя жизнь просто взяла и рассыпалась?

Я привалилась к влажной стене и прикрыла веки. Перед глазами замелькали картинки. Ланс топчет микросхемы. Риина не отвечает на мой стук. Овия прячет синяки под накидкой. Глаза ли’Бронаха наливаются черным. Черное течет из-под его век. Я распахнула глаза. Ланс не шел слишком долго. Он должен был пойти за мной следом. Кто-то донес на него, и он должен был уйти в безопасное место. Какое еще, кроме подземки?

Я встала и принялась мерить проход шагами. Таких люков может быть несколько. Ниил вывел меня из другого. Ланс мог и не пойти в подземку. Ланса могла взять полиция… Я села, подоткнув под себя юбку, чтобы бетонная крошка не колола кожу через рваные чулки.

Часы тянулись медленно. Я не знала, сколько времени прошло. Нос защекотало от запахов печеного риса – и откуда только принесло? Я встрепенулась. Киоски выдачи уже открыли. Обед. Нужно было найти Ниила. И не потому, что у меня сердце замирало, когда он брал мою руку в свою, а потому, что помочь мне теперь никто, кроме Ниила, не сможет.

* * *

Ниил не пришел. Я мерила переулок шагами, обняв себя руками, и дрожала. Сама уже не знала, от чего – от ужаса, от голода или от неведомой лихорадки. Знакомый тесный проход, зажатый между глухими стенами и мусорными баками. Пожарные лестницы, запертые задние двери. Я смотрела на небо, а потом на то, как двигаются тени по мостовой меж высоток. Который час? Четыре? Пять? Шесть?

Ниил не пришел. Я признала это, когда до меня донеслись отзвуки громкоговорителя.

– …аждане Циона… …чальный день…

Диктор «М». Неужели опять исключение?

Церемонии проводят не чаще раза в год. В Ционе мало криминала, а уж тем более того, что заслуживает высшей меры. Или просто двери в зараженные тетрой пустоши открывать хотят пореже. Но ведь тетры за стенами нет…

Легкие сдавило. Как во сне, хватаясь за стены, я поплелась на звук. Площадь перед воротами наполнялась быстро. Я держалась подальше, наблюдая из узкой улочки. Видно отсюда было не очень хорошо, но большего позволить я себе не могла.

Я шарила взглядом по толпе. Может, я увижу Риину? Тогда мои подозрения, ее «н/о» и пустая комната сегодня ночью окажутся просто ошибкой и я выдохну. Все станет хорошо. Почти у самых ворот, на небольшом возвышении среди нескольких фигур, я заметила знакомые рыжие волосы.

Держалась Овия ровно, но, одетая в длинное платье, явно сшитое не в одной из стандартных ционских швейных мастерских, она не красовалась, не искала по привычке восхищенные взгляды, а только смотрела себе под ноги. Под руку ее держал Ганн. Прямой как палка, он не сводил взгляда с запертых пока ворот Циона. На лице ни единой эмоции. Как же похоже на лицо ли’Бронаха!.. Я огляделась. Ли’Бронаха я не нашла: он или избегал церемоний исключения, или предпочитал смотреть их в другом месте.

У ворот началось движение. Динамики захрипели, и звук, сжавшись, распался на ноты ционского гимна. Когда-то он рождал во мне гордость. Красивая мелодия. Величественная. А теперь? Что я чувствовала при его звуках теперь?

Музыка сменилась голосом диктора «М»:

– Граждане Циона… Сегодня мы теряем названую сестру и дочь, которая, к нашей печали, выбрала путь, несовместимый с идеалами нашей с вами общины.

Затылок захолодило. Диктор «М» говорил эти же слова недавно. Тогда исключали «названого брата и сына». Какого-то парня, которого я даже не знала. Я привстала на цыпочки. Черт возьми, черт возьми, черт возьми… Я зажала руками рот, только бы не завыть в голос.

Глава 25. В-13

ЧЕРНОЕ ПЛАТЬЕ, ТЕМНЫЕ волосы, бледное лицо. Риина. Она стояла чуть сгорбившись и голыми, лишенными перчаток руками сжимала сумку осужденной. Для парней шили рюкзаки. Для девушек шили сумки. Второй швейный кружок заботился о моде. На материи сумки, серой, как перестиранная тряпка, горел желтый значок. Такой же, как и у того парня, которого исключили еще так недавно.

Я не дышала. Я правда не дышала – стояла, прижав руки ко рту, и не могла шевельнуться. Риина? Моя Риина? Я с трудом оторвала руки от лица. Ладони покрывал пот. Я бросилась продираться через толпу вперед, к воротам.

– Куда?!

Кто-то схватил меня за шиворот, кто-то дернул за руку. Но я вывернулась. Метнулась прямо меж пары полицейских, заслоном державших подходы к воротам. Риина уже заметила меня. Обернулась. Глаза ее на белом лице казались огромными. Еще немного… Совсем близко. Всего несколько метров.

Меня ухватили за локти, скрутили и потащили назад.

– Риина!

Причин не объявляют. Даже семье. И мне никто не пришлет уведомление «ваша лучшая подруга Риина ла’Нисса была исключена из Циона за…». За нервную болезнь? За психическую травму после исключения ее отца, которую она так и не смогла пережить? За кровоточащие руки, на которые она тратила, наверное, слишком много ционского мыла? За то, что подруга оказалась чудовищной дурой?

Меня тянули вбок, но движение скоро прекратилось. Меня все еще крепко держали, но я могла видеть церемонию. Я поискала глазами Овию. Ее лицо, изящно подкрашенное косметикой, казалось маской. Она не могла меня не слышать, но взгляда не поднимала.

Я скосила глаза. Скрутив за локти, меня держал полицейский. Взгляд его был прикован к воротам. Под защитной маской патрульного было видно плохо, но даже сквозь темный плексиглас на его подбородке виднелась редкая, неуверенная щетина подростка. Его только-только распределили. Он, возможно, и на пост-то заступил впервые. И церемонию из первых рядов пропустить не хотел.

Когда земля задрожала, а ворота стали расступаться, я прекратила сопротивляться. Руки патрульного на моих локтях тоже слегка ослабли. Ворота распахивали на долю секунды. Риину вытолкнут наружу, и створки тут же захлопнутся. Вырваться, добежать до ворот и проскользнуть вслед за Рииной я не успею. Но просто вырваться…

Я поймала последний взгляд Риины. Она видела меня, я – ее. Губы ее двинулись, но что это было – грустное «прощай» или простенькое «пока»? Я не разобрала. Я дернулась в тот самый момент, когда Риину толкнули к воротам. Патрульный был слишком неопытен и увлечен церемонией, чтобы удержать меня. Я вывернулась. Риина исчезла меж створок.

Убегая по переулкам от заполненной площади все дальше и дальше, я оборачивалась на высотки, золотые от заходящего солнца, и сердце у меня выскакивало из груди. Ниил говорил, что патрули Пустых ходят на закате. Сколько у меня времени? Смогу ли я найти Риину раньше? Смогу ли я найти дорогу по подземке?

«Дура ты», – стучало в висках. Но попытаться я была обязана.

На углу я столкнулась с патрульным. Влетела в него, не разобрав дороги. Отшатнулась, врезалась спиной в стену.

– Стоять!

Патрульный уже вытягивал из-за пояса дубинку.

– Иди к черту, – сказала я тихо и плюнула патрульному в лицо.

Улепетывая по боковому проулку, я почему-то улыбалась. «Нулевка…» В знакомой улочке, которую на своей схеме крестиком пометил Ланс, я рухнула на колени у люка с маркировкой «В-13». Кольцо из буквы «В» впечаталось в металл и никак не отходило. Я стала царапать щели, но люк прилег к ободу плотно, как влитой.

Я бессильно обернулась. Где-то за углом чеканил шаг патруль.

* * *

Цифровые защиты гнали парня все дальше и дальше. Руины были помойкой. Город, в котором парень оказался, был разрушен окончательно и бесповоротно. Но даже эти слепые дырчатые фронтоны, похожие на пустые медовые соты, эти битые витражи, куски бетона с зубьями арматуры посреди проспектов, головы скульптур на дне раскуроченных фонтанов и изрешеченные осколками лестницы – все это было настолько прекрасно, что у него невольно сердце заходилось от радости.

А может, дело в том, что это изуродованное место – его дом? Память не возвращалась, и парень уже не знал, была ли у него когда-нибудь эта память. Должна же, правда?..

Невысокое здание покосилось, но шпиль на нем все еще стоял. Располагалось оно на берегу реки, в конце проспекта, но раньше русло было, очевидно, у́же. Сейчас вода лизала стены, подвалы не могло не затопить, и, видно, именно поэтому здание со шпилем и покосилось. Именно туда системы в его мозгу его и гнали. Он не знал почему, но решил себе довериться.

Внутри было пусто и гулко. Сквозь трещину в стене протянулся красноватый луч солнца. Скамейки одна за другой лежали поваленные. Дерево, живое дерево… Почему так хочется к нему прикасаться? Парень огладил резьбу на спинке одной из скамей и двинулся дальше. В дальней части помещения зиял провал, а в нем темнела вода. Черная, будто в нее капнули красителем, она почему-то показалась ему гигантской ванной, переполненной кровью.

Он даже опустился к краю провала, чтобы окунуть пальцы в воду. Нет, обыкновенная прозрачная жидкость. Речная вода. Ни крови, ни черноты. Здесь просто темно. Парень поднялся на ноги. Защиты гнали его к задней части помещения – по узкой винтовой лесенке в шпиль. Ступени кое-где прогнили и осыпались, но он удерживался за поручни и перескакивал через две-три сразу. А руки у него сильные. Откуда? Может, каждое утро он начинал с отжиманий?

Парень мотнул головой. Он вспомнит. Все вспомнит. Не бывает такого, чтобы в голове было пусто и только тупая электроника твердила, куда бежать. А Пустых на радаре он уже чувствовал – о том, что он называл их Пустыми, он почему-то вспомнил легко. Не самое приятное воспоминание. Зачем именно оно?

В шпиле было сыро и пахло влажной штукатуркой. Посреди комнатушки лежал рухнувший колокол, чуть ржавый, с отчеканенным номером по краю. Окна были прикрыты ставнями, и только одно было слегка приоткрыто, пуская внутрь закатный свет. Почему он так боится Пустых?.. Мозг сам выстроил защитные экраны, и ему оставалось лишь ждать. Откуда-то припомнилось, что высота и глубина – лучше всего. Пустые ищут плоско, по поверхности земли. Редко опускают или поднимают свои сканеры. А если и поднимают, то проходятся быстро и равнодушно.

Но сегодня в поведении Пустых что-то изменилось. Парень и сам не знал, что именно: не помнил, каким это поведение должно быть, но они двигались по прямой. Не патрулировали, заворачивая с одной улицы на другую, а шли ровно, будто у них была цель. Он уже слышал грохот, который сотрясал саму землю. Грохот этот шел откуда-то с востока, но что он означал? Пустые тоже двигались на восток.

Парень сдвинул ставню чуть в сторону. В отдалении, как раз на востоке, по переулку брела темная фигура. Казалось, этой фигуре и дела нет ни до патрулей, ни до руин. Кто это? Мужчина? Женщина? Парень прищурился. Левый глаз услужливо увеличил изображение. Ах вот как можно… Ничего себе начинка у него в голове…

Девушка. Это была девушка. Одетая в черное, с черными же волосами, опустив лицо, она еле брела. Сжимала в руках какую-то вещицу – мешок, пакет, сумку? Значит, она забрела сюда не случайно и, вероятно, знала, куда идет. У нее были с собой вещи. Но вещи для чего?

Парень безотчетно сунул руку в карман и обнял знакомую прохладную рукоятку ножа.

* * *

Злосчастное кольцо в букве «В» я отцепила в последнюю минуту. Дернула люк на себя, толкнула в сторону. Спустила ноги в щель и, цепляясь юбкой за лестницу, съехала вниз. Уперлась ладонью в люк уже над головой, и он тяжко сдвинулся, вставая обратно в пазы.

Я не стала слушать грохот сапог патрульных и побежала. Даже если меня и видели, теперь важнее всего затеряться. Я и правда затерялась. Попыталась двигаться на запад, к воротам, но коридор петлял, и скоро я потеряла всякую ориентацию в пространстве.

Сколько я бродила, сбивая ноги, я не знала. Люки над головой пропали быстро, стало совсем темно, и я шла вслепую. Что там говорил Ниил: патрули ходят на закате? Мне ни за что не успеть. Да я по этому лабиринту буду ковылять вечно… Поворот, еще поворот… Под ногами вдруг хрустнули камешки. Прямо перед глазами вспыхнул зеленый свет фонаря.

– Одна? – бросил один голос.

– Пока одна, – отозвался второй.

– Хвост? – уточнил первый.

– Вопрос времени.

Неизвестный во тьме выругался. Зеленый фонарь дернулся, но луч от моего лица не отводили. Чьи-то руки схватили меня за запястья.

– Браслета нет.

Потом руки пробежали, обхлопывая, по моему телу.

– Чисто.

– Как ты сюда попала? Кто рассказал про этот ход?

Свет резал глаза. Лиц я не видела. Я зажмурилась.

– Ланс… Мой друг. Друг… моей подруги.

– Ланс, значит.

Неизвестный снова выругался.

– Выкинуть бы тебя обратно, подруга друга. Притащила за собой… Харо, уведи ее.

Луч фонаря соскочил под ноги. Меня больше не слепили, но лиц неизвестных я все равно не видела. Сколько их было: двое, трое?

– Пошли, – беззлобно буркнул у меня над ухом тот, кого назвали Харо, и толкнул в спину.

– Куда мы идем?

Другие остались позади. Вел меня, очевидно, один Харо.

– Подальше от патруля, ясен красен. Попетляем. Ланс, конечно, башка, но с девчонками ни хрена не соображает.

– Он хотел мне помочь…

– Угу. Себе бы помог.

– Что с ним?

– Накололся. Или кто-то его наколол.

– Его все-таки…

– Угу. Взяли его.

– Откуда вы знаете?

Харо хохотнул:

– В подземке знают все. Хорош болтать, сейчас сдам тебя Маоре, вот с ней и трепись.

* * *

Кружили мы долго – куда дольше, чем я одна. Зеленоватый огонь фонаря скакал с пола на стены и обратно, высвечивая повороты. Кто такая Маора, я спрашивать не стала. Меня пугало другое.

– За мной патруль, да? Они меня, наверное, видели…

– Забудь. Здесь ни один патруль дорогу не найдет.

– А если все же?..

– Ребята на постах разберутся. Забудь, я тебе говорю. Подземка, знаешь, не первый год под землей.

Я замолчала. В коридоре с каждым шагом стало светлеть. Я попыталась рассмотреть своего проводника: давно не бритое лицо, волосы перехвачены тесьмой, из-под штопаного жилета торчит потрепанная рубашка. Он тоже сверкнул на меня взглядом:

– Хреново выглядишь, подруга друга. Не знать, так будто не из Циона.

Я вспыхнула:

– У меня… обстоятельства… меня… Меня обнулили и…

– Ага-ага, мне-то не рассказывай. Все тут такие. С «обстоятельствами».

Зал, в который мы вышли, напомнил гигантскую свалку. Округлый потолок где-то в вышине, зеленоватые фонари, подвешенные тут и там на проржавевших крюках, листы металла, доски, бочки… Из-за нагромождений доносились голоса.

– Новенькая? Ну-ка, ну-ка…

Ко мне подскочил старик. Левый глаз его дергался, правая рука висела вдоль тела плетью. От него смердело давно не мытым телом, и, когда он схватил меня за правое запястье, меня отшатнуло.

– Кто комм забрал, а? – шепнул он мне прямо в лицо. – Цион или Полис?

– Иди ты, Риккус, подобру-поздорову.

Вслед за стариком появилась женщина – внезапно опрятная, одетая в шитую-перешитую, но чистую на вид кофточку на пуговицах. Такие носила мама: говорила, что «и тепло, и красиво, все сразу». От женщины ничем не пахло, и это меня к ней машинально расположило.

Она махнула старику, и тот увернулся как от удара. Лицо его исказилось страхом, а сам он съежился, будто ожидал нового выпада.

– На вот, принимай гостью, – бросил Харо. – Нашли у «В-13». Утверждает, что знала Ланса.

– Ланса? Это хорошо. Пойдем.

Женщина взяла меня под руку и повела прочь. Держала крепко. Харо, вскинув ладонь, улыбнулся мне вслед, а старик продолжал буравить меня взглядом. Левый глаз его дергался.

– Я Маора, – бросила на ходу женщина. – Ты?

– Тесса.

– Так, ну рассказывай, Тесса. Ланса, значит, знаешь? Как, откуда?

– Что за Полис?

– Не слушай Риккуса, у него уже давно в мозгах перемешалось. Полис у него главный враг. А если спросишь, где этот Полис, он скажет, что Полис прямо здесь. – Маора указала взглядом на зал. – Но он, конечно, у него вот тут. – Она постучала по виску. – И давай-ка все же о тебе.

– Где мы? Что это за место?

– Ну как где? Сама, наверное, прекрасно понимаешь.

– Здесь… безопасно?

– Это как посмотреть.

– У вас…

Я покосилась на ее запястья. Маора кивнула:

– Коммов здесь нет. Первое правило. Коммы – это дыра прямо в Сенат. А нам это, сама понимаешь, не нужно. Но ты-то понимаешь. Давно тебя обнулили? Сколько в бегах?

– Но можно же отключить связь…

– А диалога с тобой, я смотрю, не выходит. Связь отключить… Кто тебе такое сказал?

– Один мой… друг.

– Друг, которого зовут?..

Я не ответила.

– Слушай, девочка. – Маора остановилась у груды наваленных друг на друга бочек. – Тебе придется начать отвечать на вопросы. Иначе Харо проводит тебя обратно в Цион. И поверь мне, сюда ты больше не вернешься, хоть всю ционскую гвардию с собой притащи. Эти лабиринты строили еще до империи. В подземку просто так не попасть. А без комма, я боюсь, ты дольше недели на улицах Циона не продержишься. Да что там недели… Ты и двух дней не протянешь. Давай еще раз, с простого: что за «друг», который тебе рассказывал, что на комме можно отключить связь?

Я сделала глубокий вдох. Я хотела быть осторожной, но с этим, похоже, пришло время заканчивать.

– Ниил. Его зовут Ниил.

Маора усмехнулась:

– Ах Ниил… Ясно.

– В чем дело? Вы его знаете?

– Ниила? Девочка, да в подземке все знают Ниила. Ладно, идем.

Она подтолкнула меня за груду бочек, и мы оказались в круге света. Вокруг зеленого фонаря, вкопанного в пол, сидели люди – на кресле без подлокотника, на рваном одеяле, на циновке, прямо на полу. Одеты они были тоже кто во что. Одни – в штопаные стандартные ционские рубашки и стандартные же брюки и юбки, пусть и потертые, но взятые наверняка из центров обеспечения. Другие кутались в свитера явно ручной вязки, собранные из разномастных нитей, сидели они плохо. Зато некоторые женщины носили украшения: броши из грубо обработанного металла, вязаные бусы, серьги из блестящих камешков.

– Принимайте новенькую. Представилась как Тесса. От Ланса. Знает Ниила.

Маора отпустила мою руку. Все взгляды устремились на меня.

– От Ланса, значит…

Один из мужчин сидел чуть ближе к огню, чем другие. Он грел руки над пламенем фонаря, и плечи его чуть заметно вздрагивали. Лихорадка? Нервный тик?

– Ланса сегодня взяли, – продолжил, не оборачиваясь на меня, он. – А если его взяли, то уже, скорее всего, выкинули. Так откуда ты его знаешь?

Я обводила взглядом кружок людей. Помоложе и постарше, парни – бритые и с бородами, девушки, старики. Все они смотрели на меня так испытующе, что я невольно вспомнила свои экзамены. И тогда на меня смотрел целый полукруг экзаменационной комиссии, а я, стоя перед ними, отвечала тему. Но тогда я находилась в ярко освещенном чистом зале с высокими окнами. В том зале казалось, что впереди вся жизнь и все возможно.

– Я подруга его подруги. Риины ла’Ниссы.

В круге цокнули языком.

– Отборную компашку ты себе в друзья собрала, – буркнул мужчина. Пальцы его все так же дрожали, но голос звучал жестко.

– Да что вы знаете…

– Я-то как раз знаю.

Мужчина оторвал взгляд от огня. Глаза у него были мутные, будто подернутые пленкой.

– И хорошо, что знаю, иначе шла бы ты уже обратно к патрулям. Хорошие были ребята. Но то, что их выкинули, говорит о том, что они не вписывались в ционскую парадигму. Но и под землей я Ланса тоже бы не представил. Его подружку я не видел, но Ланс мне про нее рассказывал. Тоже не подземный материал. Я сказал бы, что ты такая же. Но Ниил? Он-то как сюда вписался?

Я подняла голову:

– Я хочу выйти в руины. Я не собиралась здесь оставаться. Мне нужно найти мою подругу Риину. Времени у меня мало.

В кружке вдруг ударил хохот. Люди задвигались, принялись весело переговариваться. Громче всех смеялась женщина – острые скулы, тонкий нос, ярко-рыжие волосы заплетены в косу и уложены вокруг головы короной.

– В руины она хочет… Деловая! – Голос у рыжей был жесткий, шершавый. – Твою подружку, свежачок, тетра сожрет к полуночи. И тебя тоже, если попрешься.

– Тетры за стеной нет. Вам же врут, как вы не понимаете! – крикнула я.

И тут же съежилась, потому что бахнул второй взрыв хохота, еще громче.

– Ах нет там никакой тетры?

– Ну да, точно!

– Чего это мы тут сидим, правда?

Рыжая с каким-то странным сочувствием улыбнулась:

– Это тебе Ниил наплел? А ты и поверила, да?

Я вскинула подбородок, стараясь не чувствовать себя жалко.

– Ниил… он…

– Свежачок… – протянула рыжая. – Как же ты попала…

– Ясно все.

Мужчина отвернулся, приложил руки к стеклу фонаря, и зеленое пламя заплясало на его ладонях. Потом оторвал, сжал пальцы в кулаки, разжал. Казалось, он никак не может разогнать холодную кровь. Из круга на меня тоже больше не смотрели. Потеряли интерес, стоило мне заговорить про Ниила, и только три девушки, одетые в линялые цветастые платья, все еще косились на меня, склонив друг к другу головы.

Маора тронула меня за плечо:

– Пойдем. Покажу, где сможешь устроиться.

Но я снова повернулась к кругу:

– Как мне выйти в руины? Вы знаете, как туда добраться?

На меня не взглянули.

– Вы меня слышите?

Теперь на меня смотрела, сощурившись, только рыжая.

– Вы же знаете, – бросила я ей.

– Знаю, – кивнула рыжая.

– Так покажите.

Она переглянулась с мужчиной, гревшим руки у фонаря, нехотя приподнялась и выбралась из круга. Взяв меня за плечо, она наклонилась к самому моему лицу:

– Свежачок, остынь. Нет никаких руин, забудь. Все, что тебе здесь могут предложить, – это угол и кое-что пожрать, если будешь работать. Все.

– Мне не нужен угол, не нужна еда. Вы меня слышите? Я хочу уйти.

– Какая настырная. Это из-за Ниила, да? – Рыжая подмигнула.

Я задохнулась:

– Мою подругу исключили. И на закате…

– Что на закате?

– На закате пройдет патруль… Ей конец!

– Ясное дело, ей конец. Свежачок, ее исключили. Какой патруль?

Я прикусила язык. Почему мои слова звучали так глупо? Может, потому, что я сама этих закатных патрулей не видела?

– Слушай, свежачок. – Рыжая взяла меня за руку и отвела чуть в сторону. Держала она ее с какой-то повелительной нежностью, и взгляд у нее был такой мягкий, такой весело-сочувственный, что мне стало тошно. – Выкинь из своей головушки все, что тебе наговорил Ниил. Я хорошо его знаю. Да все его тут знают. Он часто сюда приходит. Развлекается с девчонками.

Я невольно глянула на девушек, склонившихся друг к другу у края круга. Одна, в линяло-сиреневом, очень красивая, недобро на меня зыркнула.

– Ты вообще знаешь, кто он такой?

Я все смотрела на девушек, и другая – светлоглазая блондинка – поймала мой взгляд и скривилась. Я поежилась. Ниил не мог с ними всеми спать.

– А вы знаете?

– Я знаю, – оскалилась женщина. – Уж я-то, поверь, отлично знаю. Он симпатичный мерзавец, тут полподземки по нему сохнет. Когда приходит, такой щебет поднимается… Но ты о нем думать забудь. Решай свои проблемы, девочка, а о парне забудь.

– Но я и решаю! – воскликнула я. – Именно поэтому я и прошу показать мне дорогу в руины…

– Руины, руины… Я тебя спросила: ты знаешь, кто такой Ниил?

Я облизала пересохшие губы и закрыла рот. Я не знала, кто такой Ниил. И не понимала, почему нужно говорить о нем.

– Он Новый, девочка. Почему, думаешь, он за стеной живет и до сих пор не подох от тетры?

Я смотрела на рыжую не мигая, и та продолжила, не дожидаясь моего ответа:

– Потому что он машина. Синтетик. А тетра таких не берет. Потому и живет не тут, в нашей уютной помойке, а где хочет.

– Откуда вам знать?

Голос меня почти не слушался. Звучал хрипло и, наверное, жалко.

– Что его тетра не берет? Ну, милочка, это очевидно. Он не первый год снаружи шляется. И до сих пор жив.

– Нет, я про… про синтетику. Про Новых. Откуда все это?

– О, а это очень интересная история. – Рыжая снова оскалилась, обнажив потемневшие зубы. – Почти легенда. Очень давно, еще до меня… Да до всех, кого ты тут сегодня увидела… В общем, давным-давно здесь жил нулевик. Все думали, он поехавший. Болтал какую-то дичь, совал всем какие-то бумажки… Бумажки, конечно, в итоге все сожгли. Растопка, сама понимаешь, вещь полезная. Но кое-кто эти бумажки почитал… А там про каких-то «Старых» и «Новых». Что, мол, на смену старому поколению придет новое. И Новые эти будут почти бессмертны. Они вроде как нашли метод пересадки, при котором синтетические органы приживаются как свои. И что сменить можно будет не только больную почку, а вообще все. Больное, здоровое… Совсем все. То есть почти все. Кроме одного участка мозга.

– Один процент, – прошептала я, слушая, как гулко стучит в ушах пульс.

– Ну типа того. Машина, которая все еще считает себя человеком.

Ниил знал, что говорить ли’Бронаху. «Один процент». Ли’Бронах, ла’Гарда, Ганн, Сора… Неужели и Ниил? Но его кровь… Обыкновенная красная кровь, как у любого человека. «Это ничего не доказывает», – зачем-то сказал он тогда.

Меня замутило. Я отступила, ища, куда бы присесть, и плюхнулась на край какого-то ржавого листа. Перед глазами поплыло, в ушах зазвенело, пальцы одеревенели, и я поняла, что еще немного, и я потеряю сознание.

– Да ты чего, свежачок? Втрескалась в него, да? Это ничего. – Рыжая присела рядом и с грубоватой нежностью погладила меня по голове. – Пройдет. Он красавчик, ну да. Но он не человек.

Я смотрела на рыжую, и в голове только ватно пульсировало.

– Просто покажите мне дорогу.

Тошнота с головокружением отступали. Рыжая рассмеялась:

– Ну ты даешь! Смертница?

– Покажете или нет?

– У нас правило: если выходишь, назад пути не будет. Тебя не пропустят. Слишком много уже таких любопытных повылезало, чтобы потом тетру притащить. Раньше здесь постоянно всю подземку выкашивало. Никаких сывороток тут нет, сама понимаешь, ее за так не достать, все дозы в лазаретах подотчетные. Так что выйдешь, и слушать твои вопли никто не будет. Решетки за тобой задраят, и все.

– Просто скажите, куда идти.

– Сдохнуть, значит, решила?

– Решила.

Рыжая ухмыльнулась:

– Ну… как скажешь. Покажу тебе, как к твоему Ниилу выйти. Хоть сдохнешь счастливой.

Глава 26. Из-под земли

ПОКА РЫЖАЯ ВЕЛА МЕНЯ по лабиринтам подземной свалки, я тащилась за ней ни жива ни мертва. Меня трясло. От страха или от подступающей тетры? Ведь я уже была за стеной. Если рыжая права, то я уже заразилась. А если прав Ниил, то рыжая несет чушь. Но не может же и правда вся подземка верить в тетру без доказательств?

Рыжая провела меня мимо ноздреватой стены, утыканной нишами. За решетками в нишах виднелась шерсть. По силуэтам в пляске черно-зеленых теней я узнала животных – то ли кошек, то ли куниц, – зверей я в своей жизни видела немного, да и разобрать в полумраке было трудно. Животные спали, то ли истощенные, то ли опоенные. В закутке рядом скрипела, кося колесом, прялка. Вертелось буро-серое веретено. За прялкой сидела девочка, рядом горбился парень. Дергая и нещадно деря, он чесал клоки меха, сваленные на зажатый меж коленями ящик.

– Не глазей, – приказала рыжая.

– Если это и есть ваш черный рынок шерсти, выглядит он жалко, – огрызнулась я.

От страха и лихорадки у меня будто лишь прибавилось сил.

– Ну не чета уж вашим ционским фермам. Но, знаешь, приодеться нам хватает. И продать кое-что. Но зверюшки у нас не главная ценность. Сейчас пройдем, покажу.

Я отвела глаза от животных за прутьями. Свист и скрежет прялки преследовал нас до следующего зала.

– Вот тут у нас золотое дно, – не без самодовольства объявила рыжая.

Зал был заполнен неожиданно ярким светом и зеленой свежестью. Здесь даже воздух казался легче. Но вертикальные ярусы, заполненные растениями, после свалки смотрелись фантастично.

– Неплохо вы устроились. Гидропоны…

– Ну. Сюда отвели почти всю энергию. Занимаются спецы. Нигде такой вентиляции нет. И жрет эта зеленушка лучше нас.

Рыжая указала на баки, закрепленные под сводами зала, и на трубки подачи, которые подводили к ярусам.

– Мне не нужна экскурсия.

– А я тебе в экскурсоводы и не нанималась, – легко осадила рыжая. – Идем уже.

После светлого зала снова потянулись мрачные коридоры, и мы миновали помещение, заваленное матрасами. Часть была занята – то ли грудами тряпок, то ли людьми.

– Здесь и спите?

– Кто как. У кого-то углы получше.

– Неужели вам не хочется выбраться?

– А куда, свежачок? В Ционе мы давно уже все профукали. А за стеной тетра. Какие варианты?

– Это не жизнь.

– Свежачок… – Рыжая развернулась ко мне и взяла меня за плечи. – Жизнь – она не там, а вот тут. – Она постучала себя по виску. – Пока у тебя вот тут все в порядке, ты и на свалке заживешь прекрасно.

– Как-то не тянет жить на свалке.

Рыжая осклабилась:

– Все, вали в свои руины. Тебе все равно осталось всего ничего.

Она подтолкнула меня в проход, в конце которого виднелась решетка.

– Занн, пропускай.

В проходе зашуршало.

– Занн!

– Слышу, – донеслось из прохода.

Решетка задрожала и со скрипом поползла вверх.

– Сейчас прямо. Потом три раза направо, два – прямо и один раз – налево. Запомнила? Будет темно, но, раз тебе охота, доберешься.

Рыжая без прощания развернулась и ушла.

Три – направо, два – прямо, один – налево… Миновав решетку и так не рассмотрев во мраке Занна, я двинулась вперед. Даже если Ниил и наплел черт знает чего и теперь я умру от тетры вслед за своей матерью, я хотя бы его увижу. Посмотрю ему в глаза. Но это потом. Сначала – найти Риину.

Я спотыкалась в темноте и чуть не падала. Если Ниил не спасал меня ни от каких Пустых, которых я в глаза не видела, то Риине я не помогу. Мы просто вместе погибнем от тетры за стенами Циона. Она – изгнанная, а я – дурочка, возомнившая себя героиней, которая может кого-то спасти.

Я шла по темному коридору, теряя счет. Перед глазами плыли круги. Меня трясло, но я старалась думать, что виновата прохлада тоннелей. Это не тетра, ни за что. А если и она, я найду Риину, и мы… Мы вернемся в город. Пойдем в лазарет, и там… Коридоры никак не кончались. Три поворота я уже сделала, а два перекрестка, ведя рукой по стене, пересекла напрямую. Оставался левый поворот, но его все не было и не было. А потом стена наконец кончилась: слева появился проход. Я припала к углу, обняв его обеими руками.

Да чтоб вас всех, и Новых и Старых! Почему мне так плохо?.. Последний коридор загибался как по спирали. Тьма все никак не хотела рассеяться, но, когда впереди забрезжил свет, головокружение стало отступать. В руины я вышла распрямившись. Отерла в последний раз лоб и выдохнула остатки тоннельного смрада. Если я и заболевала тетрой, то она отступила. На время или совсем – я не знала.

Я думала, что плутаю в подземельях несколько часов, но солнце только село, и улица, заваленная обломками, тонула в первых сумерках. Тени засели в руинах, как клочья черного тумана, и я, зябко обхватив себя руками и оглядываясь, пошла вперед. Ционские туфельки не годились для таких прогулок. На тонкой подошве я чувствовала каждый камешек, каждый осколок. Но меня гнали вперед ужас и чувство вины. Риину изгнали с позорной сумкой под желтым значком из-за меня. И вот теперь я – в туфлях, которые дала мне Риина, – шла ее искать.

Дыра меж бетонных плит, из которой я сейчас выбралась, совсем не напоминала ту лестницу под аркой, по которой меня провел Ниил. Я не знала, где нахожусь. Как ориентироваться в руинах – тоже. Городская стена возвышалась в отдалении – серая, однородная, слепая. Или не совсем? Я двинулась в конец улицы, ускоряя шаг, забралась по развалинам чуть выше и наконец отыскала глазами ворота. Риина вышла оттуда. Но куда она направилась?

…И я бросилась бежать. Улицы мелькали одна за другой. Квартал за кварталом. Площадь за площадью. Обогнуть завал, упереться в тупик, встать перед глухой стеной… Назад. Снова бежать. А потом я все увидела. Даже, кажется, не увидела сначала, а почувствовала. Обернулась, будто кто-то тронул меня за плечо, и в проеме улицы, раскрывшемся по правую руку, заметила знакомую темную фигуру.

Черное, будто траурное, платье, черные волосы и эта дурацкая серая сумка с желтым значком, прижатая к груди. Риина пятилась шаг за шагом к разбитой витрине. Не смотрела себе под ноги, оступалась. Она глядела прямо перед собой. Потом увидела их и я.

Их было шестеро. Сначала они двигались идеальным прямоугольником, три шеренги по двое, а потом разошлись веером, обступая Риину, – одетые в бордовые, как густая кровь, мундиры с золотом эполет на плечах. У Пустых были одинаковые, но, в сущности, совершенно человеческие лица, а в руках никакого оружия. Впрочем, я почему-то уже знала, что оно им не нужно.

Все произошло слишком быстро. Риина не успела увидеть меня, а я не успела открыть рта. Ее тело пронзило насквозь. Лицо вскинулось наверх, глаза широко распахнулись. Пальцы разжались. Серая сумка со значком Второго швейного кружка шлепнулась на бетонную крошку. Потом упала и Риина. Теперь я видела ее под ногами патрульных – рука изогнута, щека уперлась в осколок бетона, глаза пусто смотрят вперед.

А потом началось то странное движение, которого я почти не разобрала. Только кровь стучала в висках, а в ушах стало тесно и ватно. Я поняла, что почему-то стою на коленях, упершись руками в груду кирпичной крошки. Я что-то кричала, но не слышала сама себя. Патрульные разворачивались ко мне один за другим – как будто это были кадры с кинопленки. И декорации у этой сцены были отменные. Такие натуральные развалины не смогли бы изобразить ни в каком ционском театре. А актеры?

Нет, актеры были посредственными. Лицо человека всегда подвижно: от эмоций черты способны меняться до неузнаваемости. У Пустых же, казалось, вместо лиц посмертные маски. Я не поняла, когда они развернулись и один за другим принялись отступать. Кажется, я все еще стояла на коленях, упершись ладонями в крошку, – больно, больно, больно.

Когда последний темно-красный мундир исчез за углом, я бросилась к Риине и упала рядом с ней, чтобы трясти ее за плечи, щипать руки, бить по щекам… Риина была мертва.

Глава 27. Ужин вдвоем

РАДАР ГОРЕЛ КРАСНЫМ. Парень почти кожей ощущал это жжение – все его системы кричали об опасности, которая шла по пятам. Пустые… Шестеро. Стандартный закатный патруль. Они уже ликвидировали исключенную, но парень чувствовал рядом с потухшей точкой еще одну. Нужно увести… Переключить. Показать, что поживиться сегодня можно и в другом месте. Добычи сегодня необычайно много.

Других исключенных парень почувствовал не сразу. Они появились чуть дальше, не из ворот на востоке Циона. Он не помнил этих дверей, но он сейчас вообще ничего не помнил. Чувствовал только, что уже видел такое, что оттуда уже изгоняли. И что патрулю куда интереснее будут трое дополнительных, «неофициальных» исключенных, чем та самая точка рядом с потухшей, от которой он так хотел их увести. Дальше, дальше…

Он дразнил своими защитами. Приподнимал щиты и опускал. Уходил по лабиринту темнеющих улочек все дальше и дальше. Кажется, он никогда еще с Пустыми не играл вот так. Никогда не заходил так далеко, никогда не рисковал так сильно. А все почему? Он сжимал в кармане складной нож и думал: вторая точка рядом с той потухшей должна достаться ему.

* * *

Не помню, сколько я просидела над телом Риины. Уже стемнело, когда я услышала за спиной шаги и вздрогнула. Я должна была уходить, должна была забиться в какой-нибудь угол подальше от патруля, который ушел, но, конечно же, вернется. Но я просто не могла бросить Риину. И пока зашедшее солнце забирало вслед за собой последние капли света, я сидела на коленях рядом с Рииной. Сначала я трясла ее, прижимала ладони к ее щекам, а потом просто стиснула ее руки и не могла шевельнуться.

Риина была мертва. Ее не просто не распределили. Ее изгнали, а потом убили. И все это случилось потому, что я захотела ей помочь. Я вмешалась со своей тупой верой в терминалы и настрочила на Риину донос. Нет, я, конечно, думала, что пишу простое заявление на прием врача. Но я, видно, и правда чудовищно плохо знала свой родной Цион. И как он мог меня так предать? Как я могла предать подругу?

Когда я услышала за спиной те шаги, я сидела над Рииной сгорбившись. Я сжимала ее коченеющую руку и все никак не могла поверить. Я до сих пор не поверила, что больше нет мамы, так вот тебе мертвая подруга. Верь сколько хочешь.

– Встань.

Знакомый голос меня испугал. Я его уже слышала и прекрасно знала, но повелительные нотки были чужими.

– Ниил…

Вскочив на ноги, я бросилась ему навстречу, но на полпути остановилась. Во мраке блеснул металл – преломился свет из-за далекой ционской стены. Нож? Опять?

– Ниил, в чем дело?

Я разбирала его лицо все четче и четче. Грязный, волосы лезут в глаза – он едва походил на себя. Взгляд его горел странной злобой.

– Все представители Старой Расы, покинувшие пределы резерваций, подлежат уничтожению. Статья третья, параграф второй, – процитировал без всяких эмоций Ниил.

Холодок побежал по моей спине. Он и правда Новый. Он машина, набитая визорной начинкой. Он же и коммы мог вырубать одним взглядом, потому что сам как комм…

– Ниил, это же я, Тесса, – прошептала я. – Ты меня слышишь? Помнишь?

Я распрямила плечи, зная, что Ниил прекрасно видит меня и в темноте. Но Ниил мотнул головой.

– Ни один представитель Старой Расы не имеет права покидать предела резерваций без санкции Вечного Совета или Смотрителя соответствующей резервации.

– Ниил, да очнись же!

Я ступила к нему, не глядя на нож, который снова был направлен мне в живот. Мы ведь уже это проходили… Там, в переулке.

– Это я, Тесса. Никакая я не… Старая Раса. Просто Тесса. Слышишь?

– Тесса, – повторил он.

Рука с ножом дрогнула, и я метнулась вперед. Оттолкнула руку, обхватила лицо Ниила ладонями и впилась губами в его губы. Потом отпрянула, не отпуская ладоней. Он был так близко – я ощутила знакомый аромат древесного мыла, смешанный с резким, чужим запахом железа, пота и грязи.

– Тесса…

С него словно заклятье спало. Тело, жесткое, неподатливое, отмерло. Нож, звякнув, упал на землю. Руки повисли, спина сгорбилась.

– Тесса, – повторил он уже отчетливее, а потом уставился на меня в упор. – Ты, черт дери, что здесь делаешь? – Он схватил меня за плечи. – Зачем ты сюда пришла? Ты свихнулась? Как ты меня нашла?

Он моргал крупно, недоуменно, почти сонно, будто только что и правда очнулся от сна. А я просто обхватила его всего руками и прижалась щекой к груди.

* * *

Голова еще трещала, но боль отступала. Пульсировало в левой части, там, где покопались Новые. Ниил вспомнил все резко, в одно мгновение, стоило девчонке к нему прикоснуться.

Святые развалины, да сколько же он провел в отключке? Нет, не в отключке – он, кажется, был вполне в сознании… Но соображал ли? Странную гонку от патруля, а потом и обратно, ко второй, живой точке рядом с потухшей он вспоминал с трудом. Что он говорил Тессе? Что выдавал его покореженный Новыми мозг?

– Все хорошо, – бормотал он, прижимая девчонку к себе. – Все будет хорошо.

Она никак не могла от него оторваться. Маленькая, даже, пожалуй, щуплая. Он чувствовал ее лопатки под тканью платья, но эти острые косточки вызывали не сочувствие, а бурю одуряющей нежности.

– Пойдем. Нам нужно идти. Они ликвидируют неофициальных, и нам нужно будет засесть подальше. Сегодня они в руинах надолго.

– Пустые? Это и были Пустые? – слабо шептала Тесса.

Ниил кивнул, забывая, что в темноте она вряд ли что-то увидит.

– Их что-то отвлекло.

Не «что-то», а сам Ниил. Даже исполосованный, переделанный Новыми мозг заставил его сделать то, что он бы сделал и сам. Отвести Пустых от Тессы.

– Пойдем. Нужно будет немного попетлять, но пока они еще заняты. Время есть.

Он не хотел оставаться рядом с ликвидированной: на свой ночной пост Пустые пройдут обратно где-то рядом. Обычно, конечно, Ниил забирал вещи исключенных и, если было время, оттаскивал тела, а в том месте, где они сначала лежали, колдовал с цифровым фоном. Так что, когда патрули опять проходили мимо, они не замечали пропажи – тела ли или рюкзака, сумки и одежды. А обирал изгнанных Ниил обычно подчистую: бесплатная нажива из Циона – шутка ли.

– А как же Риина? – пробормотала девчонка, болезненно дрогнув.

Ниил бросил взгляд в сторону тела. Да, именно эту девушку он видел с колокольни, именно ее сегодня и исключили. Но у нее не было шансов. Ниил не успел бы сюда, даже если бы и захотел. А он обычно в дела исключенных и Пустых не вмешивался. Его куда больше заботили пожива и собственная безопасность.

– Твоя подруга?

– Да.

Он подошел к мертвой девушке, присел рядом, легко перевернул ее тело на спину. Выпрямил руки, уложил голову на бетонную плиту, как на подушку, прикрыл веки.

– Мы вернемся утром, когда уже будет светло.

– И?..

– Тела я обычно переношу на север, там есть пустырь…

– Хочешь ее похоронить?

– Я всегда так делаю.

Лишний труд с цифровыми следами, чтобы Пустые не заметили изменений в ландшафте, но им свойственно через какое-то время забывать. А может, в их программах записано, что тела могут сжирать животные.

– Всегда? Но зачем?

Действительно, зачем? Ниил и сам не знал. Так заведено? Так по-человечески, закапывать останки своих сородичей? Или дело в том, что он не хотел глазеть на разлагающуюся плоть на своих улицах?

– Я не знаю. Просто делаю, и все.

– И сколько ты закопал?

– Много. Десятки.

– Десятки… Но ведь исключают… Ну раз в год, иногда еще реже. Обычно…

– Изгоняют еще и по-другому. Неофициально. Ты бывала у Стены прощания? Там есть другие ворота. Маленькие, тихие. Не как эти, гигантские – они же специально такие. Подавляют, пугают, смущают умы. А те, другие – за те выкидывают остальных.

– Но зачем… – Девчонка запнулась, а потом прошептала: – Ну конечно. Чтобы не портить статистику. Не очернять образ великого Циона.

– Именно.

– И… часто там выкидывают? Неофициально?

Голос девчонки был тихий, она коротко, неглубоко, но жарко дышала Ниилу в грудь.

– Обычно тоже не очень. А сегодня еще и троих разом…

– Может, среди них Ланс? Точно… Ланс!

Девчонка дернулась, но Ниил ее удержал.

– Ланс или не Ланс, но он уже мертв, можешь мне поверить.

– Но…

– Нет. Мы туда не пойдем. Патрули всех ликвидируют, неужели не понимаешь?

– Но, может…

– Тесса… – Ниил отстранился и заставил девчонку посмотреть ему в лицо. – Он уже мертв, слышишь? И скоро патрули пойдут в свою норку обратно. У них ангар на той стороне руин. И нам нужно делать ноги. Это ты понимаешь?

Девчонка неуверенно кивнула и бросила взгляд на тело. Ниил потянул ее за собой.

* * *

В музее он ночевал нередко. Бомбежки задели здание только слегка, а в залах можно было отыскать и статуи, и целые макеты с восковыми фигурами людей, среди которых так хорошо было прятаться от сканеров патрулей. Большинство макетов разметало, и фигуры валялись, раскинув руки и ноги. В свое время Ниил долго светил фонарем на эти мертвые лица. Когда жили те люди, которых изображали эти куклы? Что это был за народ? Какое время? Никто, кроме Новых, теперь и не сказал бы, но Ниил в их виртуальные сети не лез.

У Ниила был устроен угол в одном из макетов, в комнате из пластиковых панелей, которые когда-то прикидывались натуральным деревом, а теперь облупились, но отчего-то все равно создавали подобие уюта. Здесь разместились муляж очага, длинный, гладко отскобленный стол с глиняной утварью, лавки, коврики из лоскутов, а в другом углу – широкая, укрытая шкурами кровать. Обычно Ниил растягивался здесь с блаженной улыбкой: спать в мягкой постели на теплых мехах было куда приятнее, чем ютиться на дне бассейна с Лимерией.

– Все, можно выдохнуть, – объявил Ниил, когда они поднялись по ступенькам в комнатушку. – Я скажу, когда патруль пойдет обратно. Надо будет затаиться. Но потом можно поспать.

Тесса присела на край лавки, подложив под себя руки. Под ее глазами залегли тени, половина воротничка оторвалось.

– Чушь какая-то. Риина… Не верю, что ее исключили.

Ниил не знал, что ответить. Он не умел утешать и не знал эту Риину, но смотреть на Тессу было безотчетно больно. Он вытащил из-под лавки контейнер, выставил на стол две консервные банки и флягу с водой.

– Голодная?

Тесса глянула на консервы:

– Сто лет, кажется, не ела.

Ниил вытащил нож, всадил кончик острия в крышку и принялся ее взрезать.

– Это я виновата, – вдруг сказала Тесса, следя за ножом.

– В чем?

Ниил поддел крышку и пододвинул банку Тессе. Она выловила из соуса кусочек и отправила его в рот. Потом еще один и еще.

– В том, что Риину исключили.

Ниил поднял бровь:

– Ты? И как же это ты виновата?

– Я на нее донесла.

Ниил смотрел, как аккуратно она выуживает из соуса кусочек за кусочком, как медленно жует.

– Она была нездорова. И ни за что бы себе в этом не призналась. А я подумала, что помогу. Ну знаешь, взгляд со стороны и все такое. Думала, что сделаю за нее трудный шаг. И подала заявку на медицинский прием. А оказалось…

Тесса наклонила банку, и соус закапал на столешницу.

– Оказалось, что лечить голову накануне распределения не самый удачный момент.

– С чего ты решила, что дело в твоей заявке?

– А в чем еще? Ее даже исключали без перчаток. У нее же руки были искалечены. Из-за ее… проблемы.

– Ты правда считаешь, что человека способны исключить потому, что он болен?

– Знаешь… – Тесса вдруг отставила банку. – Я сейчас уже готова поверить во что угодно.

– Ты не виновата. – Ниил накрыл ее руку ладонью. – Она была твоей подругой.

– Я и в этом не уверена. – Тесса высвободила руку. – Как оказалось, я ни черта не понимаю в дружбе. С коммом я все считала баллы, а без него у меня как будто… глаза открылись, не знаю. Сколько времени я потратила на эти баллы! И что в итоге? Где я? Кто я? Нулевка без дома и семьи. Вот похороним мы завтра… Риину. – Она сглотнула. – А дальше что? Куда мне идти?

В глазах девчонки заблестели слезы. Ниил пододвинулся ближе и приобнял ее за плечо.

– Вот завтра об этом и подумаешь. Есть такая хорошая поговорка: лучше решать проблемы по мере их поступления.

– А я не хочу по мере поступления! Я же планировала, мечтала, ставила цели…

Плечи у Тессы затряслись, и Ниил прижал ее к себе. Девчонка уткнулась носом ему в грудь и заплакала.

Глава 28. Кристалл

В ЭТОТ РАЗ БЫЛО ПРОЩЕ. То ли потому, что они удобно устроились на шкурах, а не стояли, застигнутые врасплох, то ли потому, что Пустые шарили своими щупами невнимательно. Сегодня Пустые сделали больше, чем им приходилось делать в обычный день изгнания, и Ниил даже через пространство чувствовал их усталость. Не человеческую, конечно, но силы Пустых были на исходе, и потому мимо щитов Ниила они проскочили, даже не зацепившись.

– Прошли, – прошептал он, когда его радар снова обесцветился.

Но Тесса не пошевелилась. Ниил опустил взгляд. Она спала, прильнув к нему, и грудь ее медленно вздымалась. Ее чуть заметно колотила дрожь, и Ниил сжался. Тесса замерзла, пока они ждали ухода патруля, а он даже не заметил… Осторожно, чтобы не потревожить ее, Ниил потянул за край шкуры и укрыл их обоих. Ему хотелось убедиться, что Тесса согрелась, но он, изможденный, тоже быстро провалился в сон.

Очнулся он от света. Луч бледного утреннего солнца протянулся через весь зал и уперся прямо ему в глаза. В свете танцевали пылинки, на соседних помостах дремали, не смыкая век, восковые фигуры.

Правая рука затекла, но Ниил не хотел шевелиться. Он привык вставать поздно, дожидаясь полуденного патруля в постели. Но сейчас ему не хотелось будить Тессу. Теплая, мирная, в его объятиях она казалась еще меньше, еще беззащитнее. Ее ресницы дрогнули.

– Уже утро? Пора?

Она приподнялась, высвобождаясь, и заморгала.

– Время еще есть. С добрым утром.

– С добрым…

Тесса зевнула, прикрывшись рукой, а потом снова посмотрела на Ниила. Она села, неловко сгорбившись.

– Жалеешь, что провела со мной ночь? – осторожно улыбнулся он, приподнимаясь на локтях.

Для Ниила эта ночь была, пожалуй, самой странной из тех, которые он когда-либо проводил с девушками. Ничего не было, кроме объятий. Это было непривычно, странно и вместе с тем удивительно правильно. Ниилу и не хотелось другого. Кажется, не хотелось. По крайней мере, точно не здесь и не сейчас…

– Ты что! – сонно улыбнулась Тесса. – Прошлую ночь я провела на полу под дверью. А у тебя целая кровать.

– Хочешь принять ванну?

– Тут и ванны есть?

– Ну, ванн нет… Но раковины есть. И водопровод работает.

– Шутишь?

– Никак нет.

– Намекаешь, что мне хорошо бы почистить перышки?

Тесса тихонько толкнула его в плечо. Ниил поймал ее руку.

– Ни на что не намекаю. Ты и с растрепанными перышками хороша.

– Не могу сказать того же о тебе.

Ниил уже хотел отшутиться в ответ, но Тесса перестала улыбаться:

– Опять кровь шла?

Ниил провел пальцем под носом, стирая остатки запекшейся крови:

– Видимо. Ерунда.

Поежившись, Тесса обхватила себя руками:

– Ниил, скажи мне одну вещь.

– Всего одну? – снова попытался улыбнуться Ниил, но Тесса на его улыбку не ответила.

– Одну. Тетра… Она все же есть? Здесь, в руинах?

– Я же тебе говорил. Нет.

– Но люди в подземке… Они говорили другое.

Где-то глубоко внутри у Ниила неприятно екнуло.

– Как ты вышла? В руины.

– Подземные показали.

– Подземные…

Ниил сжал переносицу пальцами. Провал в памяти, исключенная подружка, патруль, вопросы… До этого момента Ниилу даже в голову не приходило спросить себя, каким это чудом Тесса оказалась за стенами Циона.

– Как ты себя чувствуешь? – наконец спросил он.

Тесса отпрянула:

– Только не говори…

– Тебя знобит?

– Я… я не знаю. Вчера мне казалось, что да, но сейчас я… я не знаю. – Девчонка еще крепче обняла себя руками.

– Можно?

Ниил поднес ладонь к ее лбу. Она кивнула. Он прикоснулся к коже: прохладный лоб, вполне здоровый. Ниил натянул улыбку:

– Все будет хорошо. Возможно, ты провела в подземке слишком мало времени. Или у тебя сильный иммунитет. Сколько раз ты болела тетрой?

– Нисколько…

– То есть как «нисколько»?

– Ну так. Так вышло.

– Не может быть…

– Мне все это говорят. Но я правда тетрой никогда не болела.

– Может, ты и правда крепкая… Хотя так-то и не скажешь.

Ниил снова попытался улыбнуться, но Тесса все хмурилась.

– Сейчас у тебя точно температуры нет.

– Но это же не говорит…

– Все будет хорошо, – повторил Ниил, а потом добавил, не зная, верить себе самому или нет: – Если бы ты заразилась, ты, скорее всего, уже не могла бы стоять на ногах.

Тесса смотрела на Ниила глазами, полными ужаса.

– Ниил, объясни мне, прошу. Почему ты говоришь одно, а выходит совсем другое? Есть тут тетра или нет?

Ниил потянулся к ее руке и сжал ее пальцы в своих.

– В руинах тетры нет. Но в подземке есть.

– Как это? Ты же сам говорил, что часто там бываешь… Ты сам меня вывел через подземку!

– Слушай, это лишь мои предположения, и, возможно, они тебя испугают…

– Пугай. Куда уж больше.

– Сама подземка чистая. И тот ход, которым я пользуюсь, тоже. О нем никто не знает, только я. Его вообще на картах нет.

Ниил хотел бы добавить, что это карты Новых, но раньше, чем он смог бы выговорить «Новый», в его голове вспыхнуло и в висках отдалось болью. Ниил поморщился. Черт бы побрал эти блоки в его мозгу…

– А вот те выходы, которые ведут из жилой подземки, другие. То, что тебе, наверное, рассказали про заболевших и умерших, правда. Но только потому, что люди, которые подхватили тетру, пытались сбежать в руины через вот эти проходы. Коридоры ничем не закрыты, не заварены. Есть решетки, но подъемные механизмы работают, все исправно. Странно, да? Но через эти коридоры все равно живым не вернуться. Вместо бетона – тетра.

Тесса не сводила с Ниила остановившегося взгляда.

– Ты хочешь сказать, что тетра там… специально? Ее каким-то образом туда… пускают?

– Это только предположение. Я думаю, что…

В голове вспыхнуло. Опять чертов блок… Ладно, пусть будет виноват Цион. Смысл от этого почти не изменится.

– …Цион прекрасно знает про подземку. Про всех этих обнуленных, которые уклоняются от восстановительных работ… И они их не трогают. Сейчас зачистил, придут новые. Не в эти залы, так в другие. Подземка огромная. Она как гигантский муравейник, ее можно чистить бесконечно. И можно, конечно, взорвать выходы за стену. Но у подземников времени навалом. И ресурсов тоже. В конечном итоге любой завал можно разобрать, раскопать, опять же взорвать, если грамотно все рассчитать. Но тетра – давний враг. Неуловимый, невидимый. И верный. Пустить ее по вентиляции коридоров, ведущих в руины, – и вот тебе готовая легенда, что за стеной тетра.

– Но это же значит… – Тесса сделала паузу, а потом прошептала: – Это же значит, что тетрой можно управлять. Ты говоришь «враг». Но это не просто враг… Это оружие. Оружие устрашения. Ведь эпидемии тетры в Ционе – это целая история… Сколько разговоров про ученых, которые создали сыворотку? И про то, что без нее за стеной не выжить… Каковы шансы, что и создали тетру тоже… люди? «Их» тетра… Да, все сходится! Она не взялась ниоткуда. Ее создали. И создали, чтобы держать нас всех… – она сделала паузу, а потом прошептала: – в Ционе…

Ниил медленно кивнул:

– У меня такая же теория.

– Но тогда… – Она вдохнула поглубже и, подобрав на постели ноги, прижала колени к груди. – Тогда выходит, Цион нас ни от чего не спасает. Он… он убивает. И моя мама… – Она задохнулась. – Дело не в болезни. Дело в… в чем? Я не понимаю, зачем нас держать внутри стен, в страхе.

Ниил потянулся к Тессе, чтобы взять ее руку в свою, но та мотнула головой:

– Подожди… Ты говорил… Вчера вечером, пока не пришел в себя. Говорил про какие-то резервации. Про Вечный Совет, про Старую Расу… А подземники… Они сказали про каких-то Новых… Ниил, что это все значит? – Взгляд у нее от ужаса был стеклянный.

– Я вчера говорил что?

– Я не помню точно. Что за пределы резервации нельзя выходить. И что-то о каких-то представителях Старой Расы.

Ниил сжал зубы. Даже когда он думал об этом, в голове его начинало сверкать. Он не мог говорить о Новых и Старых, мешали блоки. Но вчера в его голове что-то случилось, и блоки, вероятно, отключились. А может, его тело во вчерашнем бессознательном состоянии просто не реагировало на боль.

– Послушай, Тесса. Когда я говорил, что не могу о чем-то рассказать физически, я имел в виду буквально физически. Есть вещи, которые мне нельзя говорить. И я не могу. Никак. Даже если захочу.

– Но вчера ты говорил.

– Вчера было другое. Понимаешь, у меня…

Опять вспышка. Ниил едва сдержался, чтобы не застонать. Он не мог объяснить ей вслух. Никак.

– Что с тобой?

Тесса часто заморгала и подалась ближе.

– Ты… в порядке?

Ниил снова вымучил улыбку:

– В порядке. Слушай. Можно попробовать так. Задавай вопросы, на которые я смогу ответить просто «да» или «нет». Попробуем?

– Но ты…

Она смотрела на него так тревожно, что Ниилу стало теплее.

– Все в порядке. Правда. Давай.

– Ладно… Значит, есть люди Старые, а есть Новые. Так?

Ниил кивнул.

– И Новые – они не совсем люди, так?

Он повел плечом.

– Люди, но всего на один последний процент.

Ниил снова кивнул.

– А ты… ты Новый?

Он улыбнулся и мотнул головой.

– Ты уверен?

– Уверен.

– Так ты Старый?

Ниил помедлил, но потом снова помотал головой.

– Ни то ни другое? Но… кто тогда? Что-то среднее?

– Да.

– Так ты не машина? Или не совсем? Я не понимаю…

Ниил только пожал плечами.

– Погоди. Ты можешь отключить комм и сканер, видишь в темноте, можешь выставить защитный экран… Но твоя кровь…

– Кровь обычная.

– Но бывает… синтезированная? Черная?

Ниил мотнул головой.

– Или это не кровь? Но что это? Я видела черные глаза. У ли’Бронаха… И у ла’Гарды тоже.

Он мог только молчать. Сколько эта девчонка уже узнала сама! Сколько ей, к счастью, не суждено увидеть…

– Эмоции. Дело в них, да? Вы… Они могут что-то чувствовать? И тогда… Эти глаза… Какая-то внутренняя реакция?

Ниил кивнул. Он и сам не знал точно, но предполагал, что предельные эмоции доводили организм Нового до критической точки. Перегружали, сигнализируя об этом ненормальным увеличением зрачков.

– Но я все равно не понимаю. Как тогда эти Новые устроены? Ты говоришь, Пустые – машины… А кто тогда Новые? Синтетика же вроде… не механизм, верно?

– Верно.

– Так она просто как привычная нам органика, но… созданная в лаборатории? Все эти ткани… Кожа, кости, мышцы, нервы, кровь…

Ниил снова кивнул.

– И что, все эти ткани просто заменяются? Одна за другой? И что тогда человек чувствует? Он вообще себя человеком чувствует? Не могу себе представить… Родиться, жить в одном теле, а потом просто его поменять… А как же сознание? Оно остается в одном проценте? А воспоминания? Или воспоминания можно записать и в новый мозг?

Тессу передернуло. Ниил молчал.

– И как они это делали… делают? Постепенно или сразу? В старости? Из-за болезней? Или просто потому, что могут? Синтетика же не стареет, да? И никаких тогда болезней… Но они все равно не бессмертные, да? Из-за последнего процента? И сколько они живут?

Она замолчала, видимо понимая, что ответов на эти вопросы не получит, – наверное, ей просто нужно было их озвучить.

– Ладно… – Тесса пошарила взглядом по комнатушке. – Это все равно неважно… Наверное. Ладно… Время, – спохватилась она. – Сколько у нас времени до патруля?

– Пока навалом. Можешь спрашивать и дальше.

– Нет, хватит с меня. Голова трещит… – Тесса соскочила с постели. – Ты говорил, здесь можно умыться?

– О, удобства здесь роскошные. Пойдем покажу.

Музейные туалеты располагались в больших и вправду когда-то роскошных комнатах. За колоннами на пыльной, когда-то яркой плитке лежало пятно солнечного света.

– Только запасной зубной щетки у меня нет. Но есть паста. И мыло.

Ниил указал на одну из раковин. Тесса осторожно взяла мыло и поднесла его к носу.

– Что-то не так? Не годится? – усмехнулся Ниил.

– Нет, отличное мыло…

– Пахнет как-то не так?

Тесса осторожно улыбнулась:

– Когда мы увиделись в первый раз, я подумала, ты бродяга. Но от тебя слишком хорошо пахло… Вот этим самым мылом.

– Ах вот что. Выследила по запаху? Могу себе, между прочим, позволить. В подземке за такое мыло передрались бы.

– Там же есть вода?

– Да, но там очень экономят. Что мыло, что воду. В основном все уходит на сады. А я шикую.

– Шикуешь… Ты же не из-за воды живешь здесь, а не в подземке?

– Конечно, нет. Но там всего мало. Света, солнца, воздуха, пространства. И еще я не очень-то лажу с тамошними.

– Точно. Они считают, что ты Новый…

– Да. Из-за тетры. Они думают, что я еще не умер потому, что я не человек.

– Но ты же можешь им рассказать! Все то, что рассказал мне. Про коридоры на выходе в руины, про тетру…

– Думаешь, я не пытался?

– А твой выход? Ты мог бы его показать…

– Ну нет. Чтобы они повалили в руины всем табуном? А потом что? Их патруль снимет одного за другим.

– Но твои щиты…

– Я могу ставить щиты на себя. На одного человека. Максимум на двух. И то с трудом. Вон кровь из носа как хлестала. Обычно я обхожусь без такого. А убиваться ради толпы, которой плевать на меня с последней высотки? Ну уж нет, простите-извините.

Тесса неуверенно кивнула:

– Выходит, в руинах может выжить только такой, как ты. Но… что все же с тобой случилось? Как так вышло, что ты и не Старый, и не Новый? Как это вообще возможно?

Ниил качнул головой:

– Ты забыла правила. Или «да», или «нет».

– Точно. Тогда… это они с тобой сделали?

– Они?

– Новые?

Ниил кивнул.

– А они… они где-то там… не в Ционе?

Он снова кивнул.

– Выходит, ла’Гарда говорила правду? Она могла отправить меня… туда? И они бы… Они бы сделали со мной то же самое?

Ниил ответил не сразу:

– Я тебя предупреждал, помнишь? Ты не верила.

– Да, предупреждал… А сам-то ты поверил бы такому?

Ниил пожал плечами.

– Я все равно не понимаю. Зачем это все? Ты как бы… машина, но не совсем? Они что-то заменили у тебя в голове, так?

Тесса вдруг потянулась к нему, провела рукой по волосам, взяла одну прядь.

– А с волосами у тебя что? Почему они… как будто седые?

Ниил перехватил ее руку и мягко коснулся губами ее ладони.

– Они всегда такими были. Сколько я себя помню.

Девчонка аккуратно высвободила руку.

– И почему мне не верится?

– Но это правда. Такой вот я уникальный.

Тесса нахмурилась:

– Но такого в природе не бывает.

– Значит, это аномалия. Или мутация. Бывают же альбиносы?

– Но ты не альбинос.

Ниил развел руками:

– Мама была блондинкой и отец тоже. Ну а у меня… У меня вот так. И к глазам подходит. – Он подмигнул Тессе.

– А твои родители? Где они? – напирала она.

Ниилу расхотелось улыбаться, и он отвел взгляд. Он едва ли помнил родителей, только слабые образы отпечатались где-то в голове, и с каждым днем они становились все прозрачнее. Он цеплялся за мысль, что мама была блондинкой, но никак не мог вспомнить, какую прическу она носила. У отца был длинный прямой нос и шрам над губой, но как звучал его голос и был ли он строг к Ниилу или мягок, этого он тоже уже не помнил.

– Их давно нет.

– Ниил…

– Все в порядке.

Он опять как можно шире улыбнулся. Разговоры о прошлом странно тревожили его сознание – что-то уплывало от него, но он не мог понять что. А думать о том, что это снова его память шалит, не хотелось.

– Лучше бы мы с тобой не болтали, а целовались там, на мехах.

Тесса тоже наконец улыбнулась. Неловко, почти испуганно, но все же улыбнулась.

– Я так и не умылась…

– Точно. Ухожу. Только заберу вот это.

Он отломил себе кусок от мыла, зачерпнул щеткой порошка-пасты и оставил коробочку Тессе.

– Приятных водных процедур. Потом позавтракаем и будем выходить.

– Хорошо.

Когда Ниил вышел из ванной, виски его давило. Если он терял воспоминания о своей семье, как скоро он растеряет остальное? Его родители умерли не так давно. Сколько ему было? Шестнадцать? Семнадцать? Ниил не помнил, и его это пугало.

* * *

– Здесь не пройдем. Там весь квартал завален.

Ниил указал вперед, и мы завернули за угол. Колотый кирпич, бетон и стекло укрывала паутина лиан. Точно та же, что и квартал назад, – не отличишь.

– И как ты здесь ориентируешься? – спросила я.

– Город на самом деле не такой уж и огромный. Особенно когда много свободного времени. К тому же я сохранил себе карту. – Ниил постучал себя по виску.

– Удобно.

– На самом деле плюсы в этом во всем есть.

– Когда не глючит.

– Честно говоря, вчера был первый раз.

Ниил протянул мне руку, помогая перебраться через завал. Ладонь у него была сухая и горячая.

– Первый?

Я бросила тревожный взгляд на Ниила. Он улыбался, но сейчас, на свету, было особенно заметно, какие синяки залегли под его глазами.

– Ты хорошо себя чувствуешь?

Я видела, как он морщился, пытаясь рассказать мне про Новых. Кровь из носа тоже вряд ли была хорошим симптомом. А этот вчерашний глюк?

– Что за вопрос? Отлично. На все сто. Что за забота такая неусыпная?

Ниил поймал меня за талию и прижал к себе. Мы стояли посреди развалин, и высокое солнце слепило глаза. В голове теснилось слишком много мыслей, но Ниил меня поцеловал, и все стало неважно.

* * *

Тело Риины я увидела еще издалека, и сердце у меня екнуло. Вчера, в ночной темноте, видеть подругу такой казалось нереальным. Я толком и не поверила еще, что ее уже нет. А сейчас в безжалостном, жарком солнечном мареве неподвижное тело больше не походило на Риину. Просто оболочка. Сброшенная шкура – как бывает у рептилий, я знала.

Я опустилась на колени рядом с подругой и осторожно провела пальцем по ее запястью. Холодное, чужое. Риина лежала ровно, глаза у нее закрыты, и ни капли крови вокруг. Как будто спит.

– Будешь смотреть приговор?

Держа сумку изгнанной, Ниил протянул мне конверт.

– Приговор? То есть семье причин изгнания не сообщают, а исключенному с собой дают какие-то бумажки? – изумилась я.

– Это не бумажки. Вообще и приговором называю это только я. Я находил такие конверты в каждой сумке, и в каждом что-то свое. Если не знать, за что тебя изгнали, смысла эти предметы не имеют. Но если знать…

Я покрутила в руках конверт и надломила круглую пластиковую печать с гербом Циона.

– Думаю, Сенат считает, что в свои последние часы исключенному очень интересно погрустить над тем, за что его выкинули, – продолжал Ниил. – Издевка в каком-то смысле. Хотя они обожают ритуалы во славу дорогого Циона, так что ничего странного.

Я заглянула в конверт, подцепила ногтем что-то блестящее и вытащила наружу.

– Подожди… Но это же…

Пальцы у меня похолодели. На ладони лежал один из тех кристаллов, которыми так увлекалась Овия. Почти прозрачный, с острым, как игла, кончиком, осколок отливал сиреневато-зеленым.

Ниил перехватил камень:

– Не может быть.

Он крутил его в пальцах, смотрел на просвет.

– Ты такие уже видел?

– Видел. Это…

Он поморщился как от боли.

– Цирконит, – закончила я за него.

– Откуда ты знаешь?

Ниил глянул на меня так, будто видел впервые.

– Это камень Овии, моей подруги. Я почти уверена.

– Погоди, но у нее-то он был откуда?

– Она носила с собой несколько штук, пыталась впихнуть Риине… На удачу. И кажется, впихнула…

Неужели Риину исключили из-за какого-то камешка? Я снова заглянула в конверт, но там было пусто. Ничего, кроме камня. Все дело в нем… Не во мне. Не в моем «доносе». Я ни при чем.

Хотелось выдохнуть, но почему-то не получалось. Хорошо, вина не на мне. Но Риина все равно мертва, и с этим уже ничего не поделать…

– Постой. Я все равно не понимаю: откуда у твоей подруги этот камень?

– Она сказала, что нашла такие у Ганна…

– Ганн… Кто такой Ганн?

– Ее жених. Готова поспорить, он тоже Новый…

– Нет, не может быть. Это должно быть совпадением…

– Она говорила, что камней больше. Целая шкатулка.

Ниил поднял бровь.

– В чем дело, Ниил? Что не так с этими цирконитами? Как они связаны с Новыми?

Он качнул головой.

– Точно. Ты не можешь рассказать… – пробормотала я. – Черт…

Ниил сжал камень.

– Все это очень странно. У них… – Он запнулся. – Ну сама понимаешь у кого…

– У Новых, – кивнула я.

– Да, у них… – Ниил сделал паузу, все еще морщась. – У них не должно быть таких вот штук на руках. Их не выдают так запросто, так не бывает… Но и на совпадение это не тянет. Целая шкатулка цир…

Ниил резко прервался и зажмурился.

– Черт. Я все, – мотнул он головой.

– Замолчи. Хватит. – Я сжала его за плечи. – Доведешь себя до второго глюка. Мне это не нужно.

Мы так и стояли, обнявшись, пока Ниил не отстранился.

– Тебе не нужно, значит?

– Что? – не поняла я.

– Ну, я тебе нужен только веселый и здоровый, да?

На его губах уже играла улыбка – все еще болезненная, но как будто хитрая.

– Да ну тебя. – Я мягко шлепнула его по руке. – Ты мне нужен любой. Иначе давно сбежала бы. Думаешь, охота мне с тобой, таким трудным, возиться?

– А мне с тобой?

Я улыбнулась:

– Мы квиты?

– Похоже на то…

Ниил взглянул за мою спину, и улыбка сползла с его лица.

– Нам нужно спешить, да? – спохватилась я и тоже обернулась, чтобы взглянуть на Риину.

Нужно было ее унести. Не время болтать.

– Тесса…

Голос у Ниила прозвучал как-то тихо, и я тут же снова повернулась к нему.

– Что?

– Я… Мне кажется, я все же… – пробормотал он.

Потом резко зажмурился и сжал руками голову.

– Снова?

Но Ниил не ответил. Его ноги подкосились, и он рухнул коленями в пыль. Я упала рядом с ним и схватила его.

– Ниил… Что мне сделать?

Но он только мотал головой. Струйка крови потекла из его носа.

– Нет-нет-нет, – прошептала я, хватая его то за руки, то за лицо, то за плечи.

Потом обернулась. Стучали тяжелые ботинки. Пустые двигались на нас, но будто не видели – смотрели куда-то вперед и сквозь. Я принялась их считать: четыре, восемь, десять… Или больше? Почему их так много? И почему Ниил их не почувствовал, как раньше? Откуда они вообще появились?

– Ниил…

Я бестолково сжала его плечо, но он согнулся пополам и как-то неловко, тяжко сполз в пыль. Где-то в груди кольнуло, и мне стало ужасно страшно. Захотелось кричать, но все поплыло перед глазами, и я поняла, что не могу шевельнуться. Я моргнула еще раз, и потом стало темно.

Глава 29. Незваный гость

ПЕРЕЕХАВ ИЗ СВОЕЙ КОМНАТУШКИ, Овия забрала совсем немного вещей. Но свечи взяла: Овия убедила Ганна, что в его берлоге слишком уж неуютно. Конечно, если она и зажигала их, то только вечером. Для красоты. Но в этот раз Овия решилась их вынуть в середине дня. Все равно Ганна не было. Сдвинув журнальный столик, она выставила свечи в круг прямо посреди гостиной и села в центр. Мысли скакали, а Овии нужно было успокоиться. Подумать. Найти ответ. И свечи в таком помогали всегда.

В семье Овии всегда царила отстраненность. Можно было назвать это чопорностью, рассудительностью, серьезностью, но про себя Овия называла это не иначе как льдом. Прабабка со всеми своими штрафными словечками, конечно, казалась совсем другой – почти чужой и потому куда более близкой. К ней Овия невольно тянулась. Но после того как прабабки не стало, Овия почувствовала себя ужасно одинокой. Отец не признавал объятий, а мать считала, что излишняя тревога за дочь ее только избалует. Поэтому стоило у Овии – еще в тринадцать – появиться первому ухажеру, как она поняла: вот где можно найти то, чего ей так не хватало дома.

Но находила она не заботу, а слова. На комплименты рядом с ней не скупились: восхищались ее волосами, глазами, грудью, талией, но ей самой почему-то совсем не интересовались. Своими рыжими локонами и легкой улыбкой Овия привлекала, но как на подбор не тех. Ни один парень, с которым она сходилась, не беспокоился о том, чего она хочет и что ей нравится.

Ганн ли’Йар оказался не таким. Он восхищался ей, как без этого: Овией невозможно было не восхищаться. Но еще он о ней заботился. Он замечал ее усталость, спрашивал, нравится ли ей подарок, а если нет, покупал что-то еще. Ему нравилось говорить с Овией, и после вечеров в Сенате или при министерстве, после очередного обеда или горячего шоколада в кофейне за углом они обсуждали все: людей, еду, платья, слухи. Овии казалось, что она наконец-то нашла не просто мужчину, но еще и человека.

Правда, у Ганна была особенность: за периодами нежности следовали короткие, но странные приступы отчужденности. Ганн замыкался, куда-то уходил, а Овии только и оставалось, что наматывать круги по его просторным апартаментам. Где Ганн пропадал, Овия не знала: об этом он никогда не рассказывал. Но самое жуткое случалось после таких отлучек: Ганн возвращался хмурый и совершенно себя не контролировал. Он мог впасть в такую ярость, что начинал крушить все вокруг. Успокаивался он, лишь обессилев.

Ганн показал эту свою странную особенность почти сразу, признавшись после, что сам безумно сожалеет о содеянном. Втирая в руки Овии мазь от синяков, он просил у нее прощения. Голос у него был холодным, будто он ненавидел сам себя, и Овия его прощала. Каждый раз. Она знала, что Ганн не хочет причинять ей боль. Все это лишь его особенность. Рана, которая, возможно, со временем затянется.

– Ты мое лекарство, – утверждал Ганн.

И Овия ему верила. В конце концов, в остальное время она была с Ганном счастлива как никогда. Поэтому и его предложение пожениться привело ее в восторг. Наконец-то можно перестать метаться. Она нашла то, что хотела.

И все же чем больше проходило времени, тем больше у Овии возникало сомнений. Она знала о Ганне совсем немного. Он работал в министерстве обороны, куда по счастливому стечению обстоятельств распределили и ее, но Овия до сих пор не понимала, что делает Ганн и от кого и зачем обороняться Циону. Все разговоры, которые она слышала в коридорах министерства, сводились к болтовне о потенциальном, гипотетическом и теоретическом. Оборонять Цион уже больше века было не от кого, но министерство это, кажется, нисколько не волновало. Еще Ганн состоял в каком-то из отделений Сената, но про него Ганн и вовсе никогда не заговаривал.

– Подписка о неразглашении, Овия. Не положено, – объяснял он.

И сейчас, усевшись в круг свечей, Овия пыталась прогнать сомнения. Ганн – сложный человек, но для его положения это естественно. Он совсем другой, непривычный для Овии мир. Но он именно то, что она так долго искала. Нужно было себя в этом убедить. Даже после того, как он ничего не сделал, увидев ужас в глазах Овии на последнем исключении.

– Это закон, Овия. Твоя подруга – преступница. Она должна понести наказание.

Больше он ничего не сказал, а Овия отвела взгляд от Риины. Нужно было смириться и забыть – ничего не оставалось.

В передней что-то стукнуло, и Овия вздрогнула. Ганн должен был вернуться часа через два, не меньше. Почему он так рано? Вскочив, Овия принялась задувать и собирать свечи. Не хватало еще, чтобы он заподозрил ее в проведении религиозных ритуалов. А она ведь просто чистит мысли, ничего такого…

Когда в дверном проеме появился человек, Овия не сразу разобрала его лицо. Окна гостиной выходили на северную сторону, и в этой комнате всегда царил прохладный полумрак. К тому же Овия немного сдвинула шторы, чтобы огонь свечей казался ярче.

– Кто вы? Как вы сюда попали? – Она попятилась.

– Овия ла’Кора? – спросил незнакомец.

Высокий, узкоплечий, одет в стандартные ционские цвета: серый костюм и буроватую повседневную рубашку с аккуратным черным галстуком. Он снял шляпу, и Овия рассмотрела его лицо – гладко выбритое, симметричное, абсолютно непримечательное.

– Что вам нужно? Как вы сюда вошли?

Овия сделала два шага назад, прижимая к груди еще теплые, влажные от растопленного воска свечи.

– Согласно базам балльных счетчиков, Риина ла’Нисса приходилась вам близкой подругой. Это так?

Овия сглотнула. Незнакомец все еще загораживал собой дверной проход.

– Вы вломились в мой дом…

– Дом не ваш, – мягко поправил незнакомец. – Согласно жилищному реестру, эти апартаменты принадлежат Ганну ли’Йару. Вы его подруга?

– Ясное дело, я его подруга, иначе меня бы здесь не было! – От испуга Овия едва не закричала. – Вам-то что здесь понадобилось?

– Узнаете ли вы эту вещицу?

Незнакомец вытащил из кармана конвертик из прозрачной пленки. В нем лежал бледный камень с сиреневато-зеленым отливом. Овия похолодела:

– Я…

– Не отпирайтесь. Вас никто не исключит. Обнуление вам тоже не грозит, это я гарантирую.

Овия как язык проглотила.

– Я вас понял. Значит, предмет вам знаком. Другой вопрос: где вы его взяли?

Овия снова попятилась, бросив непроизвольный взгляд назад. Незнакомец ее взгляд перехватил.

– Вы позволите?

Он обогнул ее, подошел к рабочему столу Ганна и принялся открывать ящики один за другим. Овия знала, что он там найдет. Ганн их особо и не прятал – эти странные мелкие камешки, название которых сообщила ей Лия. Цирконит. Кристалл с огромной энергией. Камень такой редкий, что стоимость кристалла в один карат превышает всякие мыслимые пределы. Стоимость Овию не удивила – Ганн себе, конечно, такое позволить мог. А вот энергия… Нет, Ганн таким не интересовался. Это было по части Овии. Вот она и решила, что из множества может позаимствовать несколько штук… В конце концов, она их все вернула. Все, кроме того, что все-таки бросила в карман Риине – ей так хотелось сделать что-то хорошее этой своей нелюдимой, странной и грустной подруге. И вот теперь этот же камешек был у незнакомца. Но Риину исключили. Ее изгнали за стену. Откуда у него камень?

Дверной проход был свободен, а незнакомец занят обыском. Овия сделала осторожный шаг, другой, а потом бросилась бежать. Входная дверь оказалась запертой. Сколько Овия ни прикладывала свой комм к сканеру, сколько ни дергала за ручку, дверь не поддавалась.

Овия не теряла времени. Она вскинула комм и послала вызов Ганну:

– Здесь какой-то человек… Он ищет циркониты. Пожалуйста, не спрашивай, откуда я про них знаю. Просто приходи скорее…

Незнакомец появился за ее спиной бесшумно. Как Овия и предполагала, в его руках была та самая шкатулка, в которой Ганн хранил кристаллы.

– Правильно ли я понимаю, что это принадлежит не вам?

Он поднял шкатулку повыше. Овия прижалась к двери, не смея раскрыть рта.

– Я вас понял. Не волнуйтесь, пожалуйста. Как я уже сказал, вам не грозит ни исключение, ни обнуление, ни даже штраф. Не предложите ли мне напитки, пока мы ждем вашего друга?

Незнакомец занял одно из кресел в гостиной. Шляпу он положил на сдвинутый журнальный столик. От алкоголя он отказался.

– Не при исполнении. Хотя, признаться, я вовсе не пью. А вот лимонаду буду рад.

Ганн тоже не пил, но алкоголь у себя для гостей держал всегда. На ватных ногах Овия вынесла из кухни кувшин лимонада.

– А вот это уже лучше.

Незнакомец крякнул, потянувшись за стаканом, а потом откинулся на спинку и принялся медленно, с видимым наслаждением цедить лимонад. Конверт с кристаллом и шкатулку он оставил рядом со своей шляпой на журнальном столике. Овия села подальше и, тревожно выпрямившись, следила за незнакомцем.

Заблокированный сканер, очевидно, не помешал Ганну войти. Он появился в гостиной почти беззвучно – только щелкнула за ним входная дверь. Овия уставилась на него с мольбой, ожидая тирады в адрес незваного гостя, но он молча буравил его взглядом, а тот отвечал тем же – вот и все. Тишина начала сводить Овию с ума.

– Ганн, кто это?

Он не ответил, зато заговорил незнакомец:

– Думаю, нам стоит проговорить все наши противоречия вслух. Для удобства дамы, так сказать.

– В этом нет смысла, – отрезал Ганн. – Вы меня нашли. Делайте свое дело, и покончим.

– Вам, ли’Йар, как никому, известно, как редки и тем сладки на нашем веку развлечения. Не откажете же вы мне в такой любезности?

– Откажу. Не тратьте время.

– Ганн… – пролепетала Овия.

Он резко повернулся. Глаза у него потемнели.

– Я нарушил закон, Овия. Не раз. Я нарушал его много лет. Этот человек пришел за правосудием.

– Вы из полиции? – Овия хлопнула ресницами.

– О, что вы, милое дитя, никак нет, – рассмеялся незнакомец. – В Полисе не существует полиции. Есть лишь Совет отправления наказаний. Так вот я именно из него.

Овия снова в отчаянии повернулась к Ганну:

– Полис, Совет… Ганн, объясни!

– Все это неважно, Овия. – Ганн подошел к ней и вдруг взял ее за руку. – Теперь уже неважно. Я делал то, что считал возможным, потому что это имело спрос и давало мне определенные… преимущества. Но мое понятие о возможном расходится с понятием о том, что законно. Я убивал людей, Овия.

– Убивал… – Овия вырвала пальцы из его ладони. – Я не понимаю. Как? Зачем?

– Ваш друг, дитя, – вклинился незнакомец, размешивая трубочкой лед в своем лимонаде, – возомнил о себе немного больше, чем положено природой.

– Все эти люди ушли из жизни добровольно, – сквозь зубы бросил Ганн.

– О да, конечно. Сначала бьемся за вечную жизнь, а потом за смерть. Маятник человеческих желаний – это что-то уморительное, не находите? Никогда не знаешь, чего захочется с утра. Прожить еще полтора века или умереть.

– У каждого были свои причины.

– Не буду спорить. Могу себе представить, хотя мне это и сложно. Одиночество? Скука? Какие еще вам называли?

– Я не задавал вопросов.

– Ах вот как… Ну что ж. Оно и понятно. Для вас в обмен не только кругленькая сумма, но и цирконит, который можно снова перепродать тем, кто ценит вечную жизнь чуть больше, чем эти пресытившиеся несчастные. Не так ли? Кстати про кругленькие суммы. Резервный счет – отличная идея спрятать хвосты в воду. Вы, ли’Йар, проворачивали свои дела так скрытно, что комар носу не подточит. Мое уважение. Как жаль, что вас раскрыла ваша же подруга. Вот этот камешек… – Незнакомец поднял конверт. – На нем обнаружили в том числе следы ее ДНК. Как любую гражданку Циона, отыскать ее по геолокации браслета-коммуникатора не составило труда. Ну а дальше еще проще. Ваши апартаменты. Целая коробка цирконитов. – Незнакомец огладил шкатулку. – И вы.

Ганн смотрел на него хмуро, но без всякой злобы.

– Хватит болтать. Делайте то, ради чего пришли.

– Еще один вопрос, ли’Йар. Кому вы перепродавали циркониты?

– Я не отвечу на этот вопрос.

– Не стоит увиливать! Это же просто. Имена. Сколько камней вы успели пристроить? Согласно моим данным, выработки на севере почти истощены. Все экземпляры цирконита, которые привозили оттуда в последние годы, демонстрировали примеси. Вы же понимаете, что все новоулучшенные и вживленные им циркониты легко могут подвергнуться сканированию? Ваш цирконит чистый, из первых поставок. Его обнаружить просто.

– Я уже сказал, я не буду отвечать на ваш вопрос.

– Значит, судьба этих пациентов вас не волнует? Что ж… ладно. Вполне понятно для настоящего дельца, коим вы, конечно, и являетесь. Не волнуйтесь, я потрачу время и пройдусь по всем вашим контактам. Вы бы облегчили мне задачу, но, поверьте, я и сам справлюсь.

– Вы слишком много болтаете.

– Правда? Действительно.

Незнакомец улыбнулся. Встал. Подошел к Ганну. Овия смотрела на них остановившимся взглядом. Она давно перестала понимать, что происходит. В ушах у нее звенело.

– Тогда к делу?

– Конечно.

– Не желаете сказать последнее слово?

– Овия… – Ганн развернулся к ней. Взгляд у него ничего не выражал. – Прости, что втянул тебя. Ты правда мне нравилась, очень. В этом была моя ошибка.

– Ганн…

Овия сцепила руки на груди. «Нравилась»? Она думала, что Ганн ее любит.

– Закончили? Ну и чудненько.

Незнакомец кивнул. Только сейчас Овия увидела в дверях патрульного полицейского – и когда он появился? Взгляд у него не выражал ничего и лицо было странно каменным. Когда Ганн к нему развернулся, Овия, кажется, закричала. Никакого оружия у патрульного не было, но Ганн рухнул как подкошенный. Руки его раскинулись, глаза закатились.

– Что вы… как…

Овия вскочила.

– Помните, я пообещал, что вам не грозит ни исключение, ни обнуление, ни штраф? – спросил незнакомец. – Так вот я свои обещания держу. Кстати, напоминаю, что сохранить вам жизнь я не обещал.

Последнее, что увидела Овия, были глаза незнакомца – черные, как сама смерть.

Глава 30. Линна ла’Дор

КОГДА ДЕВЧОНКА ПОКИНУЛА АПАРТАМЕНТЫ, Корад ли’Бронах вздохнул с облегчением. Вся эта ционская бюрократия, через которую протащила его наверняка не без злорадства ла’Гарда, порядком его измотала. Теперь он наслаждался тишиной своего жилья, позабыл о том, как запирать дверь в библиотеку, и еще он заказывал одну за другой бутыли ционского рома, который мерзко отдавал ароматизатором, но прекрасно туманил голову. Ли’Бронах знал, что его синтетическому телу не на пользу такое пристрастие, но ему было плевать.

В последнее время ли’Бронах все чаще думал о том деле, которым занимался Ганн ли’Йар. Может, и ли’Бронах когда-то решится на его услуги? Возможно, этот момент настанет куда быстрее, чем кажется. Ведь если подумать, что ему делать дальше? Без фотографии в тайнике внутри ли’Бронаха стало до странного пусто. Он больше никогда не увидит Линну – ни живую, ни запечатленную на этой несчастной карточке семнадцать лет назад. И Цион он не покинет никогда. Смотритель – пожизненная должность. Пожизненное заключение.

Когда на пороге апартаментов появился тип из Совета отправления наказаний – в неприметном сером костюме и шляпе, которая скрывала его и без того непримечательное лицо, – ли’Бронах не удивился. Он предполагал такой исход, и, честно говоря, этот визит его даже порадовал.

– Смотритель. Какая встреча.

Ли’Бронах поднялся. За окном уже опустились сумерки, но в комнате он света так и не включил. Впрочем, типа из Совета отправления наказаний он видел отлично и без того.

– Я думаю, вы уже догадались, по какому вопросу я к вам сегодня явился, – улыбнулся тип.

– Примерно догадался, – сухо отозвался ли’Бронах.

Как давно он не пользовался ментальной связью… Ли’Бронах почти позабыл, как это. В Ционе Новые не пользовались ей никогда: перед Старыми это могло выглядеть подозрительно.

– Отлично. Признаться, я проверил уже весь лист контактов ли’Йара. Вы – последний.

Ли’Бронах почувствовал присутствие Пустого – он вошел в комнату почти беззвучно, только дверь за ним скрипнула и, не захлопнувшись, оставила щель к лифту. Ли’Бронах, конечно, не собирался бежать. Пустой закончил бы дело быстрее, чем ли’Бронах успел бы даже задуматься о побеге.

– Много у него было клиентов? – уточнил он у типа.

– Не очень. Но вы… я искренне надеялся, что вы окажетесь вне подозрений. Но и у вас обнаружился резервный счет, с помощью которого вы в прошлом месяце совершили весьма крупную транзакцию. И какое совпадение: в этот же день в Полисе была проведена полная операция по улучшению. Вы же знаете, как они теперь стали редки?

– Догадываюсь.

– Вы даже не спорите. Я рад. Вести с вами разговор – одно удовольствие. Вы озадачены тем, как просто вас раскрыли?

– Что вы. Я озадачен тем, как просто вы раскрыли ли’Йара. Если бы не он, вас бы здесь не было.

– Логично. Но у него, как ни забавно, случай, похожий на ваш. Как это раньше называли… Постойте, я сейчас вспомню. Хм… Такое слово старинное, все вертится в голове, и никак… А! Вспомнил. Любовь. Он тоже, простите за такую неформальность, прокололся из-за женщины.

Ли’Бронах усмехнулся:

– Издеваетесь…

– Немного. Вы не представляете, какое это мне доставляет удовольствие.

– Представляю.

– Действительно. Что это я. Мы же с вами одной крови…

Ли’Бронаха раздражал тягучий, ленивый тон гостя.

– У вас будут еще вопросы или решим все побыстрее?

– Будут, конечно, будут! Мне очень любопытно: та женщина, которую вы отправили на улучшение… Она была смертельно больна… Тетра, да? Как иронично. Вы, наверное, никогда бы и подумать не смогли, что тетра станет для вас проблемой. Эта женщина, которую вы направили в Полис на операцию по улучшению, вы правда ее, простите за архаизм, любили?

Ли’Бронах не шелохнулся.

– Я не буду с вами говорить на эту тему. Не доставлю вам такого удовольствия, уж простите.

Тип хмыкнул:

– В любом случае это очевидно. Подвергнуть себя такому риску… А все этот ваш последний процент. Человечность… Уязвимость, вот что это. Вы с вашим постом, Смотритель! И какая-то женщина…

Ли’Бронах сгорбился:

– Она этого не заслужила. Умереть от тетры…

– Ну что вы. Смерть вообще отвратительна. Никто ее не заслуживает. Но, как ни обидно, все через нее пройдут. Рано или поздно. Предпочтительно, конечно, поздно. Но в вашем случае, боюсь, возможно только рано. Сколько вам, Смотритель? Двести? Сто девяносто? Как обидно уходить из жизни, когда впереди у вас было столько перспектив…

– Позволите задать вопрос?

– Что вы. Хоть два!

– Мне хватит и одного. Что будет с Линной ла’Дор?

– О, за нее не тревожьтесь. Она в безопасности. Ее операция была оплачена в полном размере, процедуры она прошла успешно, сейчас ее самочувствие стабильно хорошее.

– Я не только про самочувствие.

– Ах, вы, наверное, про ее дальнейшую судьбу… Что ж. Здесь я вам обещать ничего не смогу. Это тонкий юридический вопрос, который сейчас прорабатывается. С одной стороны, средства за подобные операции зачислялись в полном размере и своевременно. Поставить под вопрос проведение самих процедур не представляется возможным. Тем более что все те улучшения, которые провели с помощью цирконитов, бывших на хранении у ли’Йара и перепроданных тем или иным заинтересованным лицам, уже проведены. Но дальнейшее развитие событий несколько… туманно. Можно ли считать установку цирконита законной, если камень прошел сложный путь и уже был в употреблении? Можно ли считать его повторное использование законным, если предыдущий владелец ушел из жизни, пусть и добровольно, за оплату, переведенную ли’Йару? Ответов на эти вопросы я вам не дам. Как я уже сказал, эти случаи требуют новой юридической оценки, через которую они сейчас, конечно, и проходят.

– Значит, вы не можете гарантировать, что Линна ла’Дор останется жива?

– Ну, как мы уже с вами выяснили, все мы рано или поздно…

– Не юлите.

Тип ответил не сразу, но голос его был серьезен:

– Я не могу вам дать гарантий, ли’Бронах.

– Сволочь.

Ли’Бронах сжал зубы.

– Я? Ну что вы. Я не имею к проработке этих вопросов никакого отношения.

– Хватит изгаляться. Вы клоун. У ли’Йара хотя бы было понятие о чести. У вас – нет.

– Вы сравниваете меня с ли’Йаром? Ну что ж. Согласен. Некие совпадения есть. Я, как и ли’Йар, считаю себя судьей и палачом. Но ли’Йар в отличие от меня санкции на такую деятельность от Вечного Совета не получал.

– Мерзкий вы тип. Мне жаль, что вы будете последним, кого я увижу.

– Ну что вы… Закройте глаза и представьте Линну ла’Дор.

Ли’Бронах усмехнулся:

– Вы знаете… Это первая дельная мысль от вас. Так и поступлю.

– Значит, на этом и закончим?

Пустой сделал шаг вперед. Ли’Бронах не ответил. Он распрямил плечи, закрыл глаза и вспомнил фотографию, которую отдал девчонке Линны.

Легкая улыбка на губах, светлые глаза, вьющаяся прядь падает на лоб. Линна ла’Дор… Это было последним, что увидел в своей жизни Корад ли’Бронах.

Глава 31. Госпожа ла’Сура

КАК СКВОЗЬ ВАТУ я слышала пение птиц. Многоцветное, беспрерывное, будто я попала в цветущий сад. Откуда столько птиц, да еще с такими голосами? В Ционе их немного… Я попыталась пошевелить рукой. Тело казалось чужим – тугим и неподатливым. Веки отяжелели. Я только слушала птичью песню, и она с каждой секундой становилась все громче. Где я? Я распахнула глаза.

Над головой простирался высокий стеклянный потолок, задрапированный легкой материей. Солнце сочилось меж колышущихся на ветерке занавесей. Неуловимо пахло цветами и влагой. Я приподнялась на подушках. Спальня была чужой. Пышная постель, трепет зелени за окном, трели птиц… Я откинула край одеяла и спустила ноги на ковер. Ворс щекотал ступни, пока я ждала, когда отступит головокружение. Что со мной произошло? Что это за место?

Собравшись с духом, я встала. Добралась до туалетного столика напротив. Оперлась о столешницу и взглянула на себя в зеркало. Волосы, чуть влажные, были аккуратно расчесаны и заплетены в свободную косу. Лицо чистое, но бледное. Две царапины на скуле явно чем-то обработаны – они чуть саднили. Я провела пальцами по воротничку ночной рубашки, в которую меня кто-то переодел. Мягкая, как будто натуральная ткань ощущалась на теле невесомо, не царапала и не кололась, но мне вдруг безумно захотелось сбросить с себя эту чужую одежду. Чья она? Кто меня переодевал?

У себя за спиной я обнаружила гардеробную. Среди вороха цветных платьев я выбрала бледно-зеленое: оно казалось самым спокойным. Ткань обняла тело так же непривычно ласково, как и ткань ночной рубашки, но мне стало легче. Балконная дверь была не заперта. Сад принял меня душистым ароматом пыльцы, солнце ударило в глаза. Я сделала несколько шагов по коротко остриженной траве – про туфли я забыла, но и к черту. В кронах возились, хлопая крыльями, птицы. Мелькали красно-желтые перья. Узкая дорожка под деревьями уходила куда-то в сторону, но я раздвинула кустарник и пересекла клумбу, ступая прямо по цветам.

Сад оканчивался парапетом, и, выбравшись из-под деревьев, я сразу увидела их – шпили высоток. Они парили на уровне глаз, превращая пространство вокруг в сверкающий небесный лес. Сад, в котором я находилась, был устроен на крыше высотки.

Я не услышала шагов, только в деревьях захлопали крыльями птицы.

– Госпожа ла’Сура вас ожидает.

Я обернулась. Вежливо улыбаясь, на меня и одновременно сквозь меня смотрела девушка в белом.

– Кто такая госпожа ла’Сура? Где я?

– Прошу за мной.

Каблуки белых туфель девушки утопали в траве и выныривали из нее, заляпанные землей. Прозрачные рукава цеплялась за ветки кустов, подол запачкало, но девушка этого, казалось, не замечала.

– Сюда.

По дорожке она вывела меня обратно к дому. Собранный из стекла и тонких полосок металла, он казался драгоценным камнем, заключенным в серебряную оправу.

– Госпожа ла’Сура примет вас в гостиной.

Девушка в белом отступила, указывая на широкие стеклянные двери.

– Ну здравствуй, Тесса ла’Дор.

После яркого сада в полумраке гостиной перед глазами побежали круги, и я не сразу рассмотрела обладательницу голоса – мягкого, глубокого и такого низкого, что его можно было принять за мужской.

– Проходи же скорее и садись, тебе вредно стоять. Я не думала, что ты придешь в себя так скоро, но как же я рада тебя видеть!

Шелковые портьеры, бархатные подушки и золоченые канделябры служили удивительно подходящим фоном для женщины, которая раскинула при виде меня руки. Фиолетовое платье в пол, обильно украшенное камешками, жемчужинками, лентами и кружевами, высокая прическа, яркий макияж – она казалась куклой в кукольном домике.

– Ну же.

Женщина шагнула ко мне и заключила меня в объятия. Я не шелохнулась. Женщина отстранилась, рассматривая меня.

– Как я рада наконец с тобой познакомиться, Тесса. Твои глаза, волосы… Они… Подумать только! – Она провела по моим волосам, заплетенным в косу. – Ида, подай, пожалуйста, напитки и закуски. Хочу поболтать с Тессой за бокальчиком чего-нибудь вкусненького.

Девушка в белом, бесшумно скользнувшая за мной в гостиную, снова исчезла.

– А теперь наконец садись.

Женщина указала мне на диван. Я охотнее осталась бы стоять, но с постели я все еще чувствовала слабость и все же присела на край подушки. Бархат обивки был такой мягкий, что я безотчетно принялась его оглаживать. Теперь, когда глаза окончательно привыкли к сумраку комнаты с приспущенными занавесями, я рассмотрела морщины на лице и шее госпожи ла’Суры. Ее возраст плохо сочетался с ярким, щедро украшенным платьем, но хорошо сохранившаяся стройная фигура сглаживала контраст.

– Наверное, у тебя много вопросов, дорогая Тесса, и я с радостью удовлетворю твое любопытство. Но для начала нужно подкрепиться. Ты провела в забытьи некоторое время, и твой организм порядком истощен. Конечно, переедать тоже не стоит, но кое-что поклевать тебе жизненно необходимо.

Девушка в белом внесла поднос, уставленный тарелками: бутербродики с яркими овощами на шпажках, нарезанное тонкими ломтями вяленое мясо, сыр кубиками и блюдо с крошечными пирожными.

– Ты больше по сладкому или по соленому? Я по сладкому. – Госпожа ла’Сура цапнула одно из кремовых пирожных с подноса, который девушка еще не успела опустить на столик. – А потом по соленому, – подмигнула она мне, другой рукой выбирая бутербродик. – Ну же, выбирай. Напитки сейчас будут. Да, Ида?

Девушка вежливо кивнула и, поставив поднос на столик, снова исчезла.

– Я не спросила самого главного. Как ты себя чувствуешь, дорогая Тесса?

Госпожа ла’Сура потянулась за шпажкой с овощами и наколола кончиком еще и сыр.

– Я хотела бы знать, куда я попала.

Госпожа ла’Сура моргнула, как будто я сказала какую-то непристойность, но быстро расплылась в улыбке:

– Видимо, чувствуешь ты себя неплохо, если тебя волнуют такие вопросы. Что ж, дорогая моя, ты больше не в Ционе.

– Но я видела высотки…

– Успела прогуляться по саду, я слышала. Да, Тесса, этот город тебе, безусловно, напомнит Цион. Чуть позже, когда ты окрепнешь, я обязательно устрою тебе экскурсию. Но одного взгляда на здания тебе, наверное, хватило, чтобы найти сходство с Ционом. По правде говоря, не просто с Ционом… Со всей Арционной. Ведь Полис строили по ее образу и подобию. Хотелось, так сказать, воссоздать любимое и утраченное.

– С Арционной?

– Арционна, дорогая Тесса, – так звали старую столицу нашей старушки империи. После… некоторых треволнений, – ла’Сура кашлянула, – от столицы осталось немного. А то, что осталось, было, конечно, не очень пригодно к жизни… Остатки города щедро передали под резервацию.

– Цион, – прошептала я.

– Да, дорогая Тесса, Цион. Не помню уже, кем был тот шутник, который определил название… Но ему, видно, по душе пришлась ирония: отрезать от старого наименования начало и конец под стать самому городу. Ведь уцелела разве что треть… Ну а Полис, если тебе интересно – а тебе, конечно, интересно, – Полис назван словом из старого языка. И значение у него очень емкое. Я бы сказала, изначальное. «Город». Просто «город». Ведь если есть Полис, зачем другие города?..

Ида выставила на столик бокалы с напитками, но я на них даже не посмотрела. И на еду я взглянуть не могла. А вот ла’Сура с интересом копалась среди закусок, переворачивая и крутя в пальцах одну за другой. Переложила себе в тарелку три кубика белого сыра и два ломтика мяса, потом подумала и добавила туда же одно за другим три пирожных.

– Вы Новая? – спросила я.

Ла’Сура замерла, не донеся пирожное до рта, а потом расплылась в широкой улыбке.

– О, дорогая Тесса, я и не думала, что ты информирована настолько. По правде говоря, это довольно опасное упущение Смотрителя, но если брать в расчет хотя бы то, где ты побывала до Полиса… Что ж. Закроем на это глаза. Ты исключение. Ну и, в конце концов, здесь бы тебе все равно пришлось узнать все от и до. Да, милая Тесса, я Новая. И… – Ла’Сура шутливо втянула голову в плечи. – Я только сейчас поняла, что так и не представилась. Позволь исправить это непростительное упущение. Меня зовут Нира ла’Сура, и… Если уж говорить начистоту… – Ла’Сура кашлянула. – Что ж, Тесса… Я твоя бабушка.

Глава 32. Дорогая Тесса

– БАБУШКА, – ЭХОМ ПОВТОРИЛА Я.

– На самом деле прапрапрабабушка, но, думаю, это сейчас не так уж и важно. Самое главное – мы с тобой, Тесса, семья. И поверь мне, для Новой, коей я являюсь уже больше полутора веков, это заявление стоит немало. Новые, видишь ли, одарены долгой жизнью, но лишены возможности продолжать род. Я, к счастью, успела выйти замуж и родить дочку еще до процедур и до… – Ла’Сура опять кашлянула, как, видно, делала всегда, употребляя эвфемизмы, – треволнений. Увы, я потеряла контакт с дочерью, когда стали возводить стены вокруг резерваций. Она к тому времени уже выросла и, к сожалению – или теперь уже к счастью, – не поддерживала общепринятых взглядов. От улучшений она отказалась. Полису она предпочла резервацию.

– С чего вы все это взяли? Что мы с вами родственники?

– Видишь ли…

Ла’Сура встала, пересекла гостиную и сняла с полки пухлый альбом. Вместе с ним она положила на столик передо мной уже знакомую мне фотографию мамы. Скомканная и расправленная – это точно была та самая карточка, которую мне отдал ли’Бронах. Видимо, ла’Сура вытащила ее из моего старого платья.

– Надеюсь, ты не против. Думаю заказать для этой карточки особую рамку. Повешу ее прямо здесь, в гостиной.

Я сжала зубы. Ла’Сура даже не спросила, может ли она у меня забрать эту фотографию. «Не против…» Конечно, против!

– А теперь открой.

Она кивнула на альбом.

– В моих апартаментах в Золотом квартале было больше фотоальбомов, но после… э-э-э… треволнений я смогла забрать не много.

Я украдкой погладила мамину фотографию. Обязательно ее заберу отсюда, нечего ей тут делать. Потом открыла пухлую книжицу. Сердце екнуло. Я переводила взгляд с первой карточки в альбоме на измятую фотографию мамы, а потом обратно и, кажется, видела одного и того же человека.

– А здесь, дорогая Тесса, я сама. – Ла’Сура села в свое кресло и вернулась к тарелке с закусками. – Фотография довольно старая. Мне двадцать три. До моей операции и до… э-э-э… треволнений еще целых полвека. Можешь листать дальше.

Я перевернула страницу. Еще одну и еще. Одно и то же лицо. Лицо, до ужаса похожее и на мамино, и на мое.

Листая альбом, я словно двигалась по жизни ла’Суры, следя за тем, как годы оставляют на ее лице новые следы. Я подняла взгляд на ла’Суру и, сощурившись, поняла, что под толстым слоем косметики и морщинами угадываются знакомые черты. Ладони стали влажными.

– Я попала на операцию по улучшению, когда мне было под восемьдесят. Конечно, ткани могли заменить так, что я словно бы помолодела. Я могла выбрать любой возраст. Тридцать, двадцать пять, восемнадцать. Но я попросила внешних изменений не вносить. Мне не хотелось отказываться от тех преимуществ, которые дарит старость. Мне не хотелось терять уважение, которое приобретается только с возрастом.

Ла’Сура хихикнула, как девчонка, и отправила в рот пирожное.

– Конечно, фотокарточки – это всего лишь бумага. Увидев тебя впервые, я тоже не поверила. Мы с тобой не копии, но сходство есть. И все же это было бы слишком красивым совпадением. Не могут же гены передаваться от матери к дочери, делая их до такой степени похожими? И я решила, что подожду. Запрошу данные о твоей ДНК с результатов твоего медицинского осмотра для Распределения… И сравню. Забегая вперед…

Ла’Сура встала, обошла диван, вернулась с порто-визором. Включила его и передала мне.

– Вот документы. Можешь их просмотреть и убедиться. Совпадения по нашим с тобой пробам ДНК. Мои, конечно, полуторавековой давности: ДНК каждого Нового сохраняют на всякий случай. Вот и пригодились…

Я провела пальцем по шершавому экрану. Выписки из архивных баз. Мое личное дело. Личное дело Ниры ла’Суры. Цепочки ДНК с совпадениями.

– Вышло, что генная лотерея сыграла с нами и вправду забавную шутку. Мы с тобой очень похожи. Даже через многие поколения. Если бы я не увидела тебя тогда на отборе ла’Гарды…

Я вздрогнула:

– Ла’Гарды?

Тарелка ла’Суры уже опустела, и она потянулась за новой порцией закусок.

– Ну конечно, дорогая Тесса. Позволь объясню. У меня совсем мало власти над тем, что происходит в Ционе. По правде говоря, никакой. Мы не имеем права вмешиваться. Это одно из условий мирного соглашения после… треволнений. Резервации живут своей жизнью, и Новые из Полиса на эту жизнь никак не влияют. Все, что мы можем, – это наблюдать и получать копии документов по запросу. Но этот запрет не распространяется на тех Новых, которые живут в резервациях по своему выбору.

– Значит, ла’Гарда…

– Да, благодаря ее деятельности при министерстве просвещения Циона у заинтересованных лиц Полиса есть небольшое развлечение. Каждый год мы отбираем себе… – Ла’Сура помедлила, кусая губу. – Как бы выразиться поаккуратнее… Воспитанников. Подопечных.

Я похолодела:

– Вот что за ставки. Вот какую цену они там набивали…

– Да, на потенциальных подопечных делают ставки. За иных нужно побороться. И за тебя… – Ла’Сура отвела взгляд. – За тебя пришлось побороться не на шутку. Умница, красавица… Но для меня эта борьба значила куда больше. Ты моя семья.

– Зачем это делают? Зачем вам… воспитанники?

– Как я уже сказала, мы не способны продолжить род. Зная о Новых, ты, вероятно, знаешь, как мы устроены. Знаешь?

– Девяносто девять процентов синтетики, – хмуро отозвалась я. – Один процент органики.

– Верно. Один процент от тканей головного мозга, который позволяет структуре наших личностей не развалиться. Мы остаемся теми же людьми, которыми были прежде, но наши тела сильны, здоровы и способны жить столько, сколько позволит последний процент. А он сам по себе способен жить куда дольше, чем привычно телу Старого. Но, как я уже сказала, синтетическое тело неспособно воспроизвести себя. И потому одна из наших огромных радостей – свежая кровь. Новые лица. Идеи, мысли, мнения. Полис, конечно, велик, но и он имеет границы. И идеи в ограниченных рамках имеют свойство застаиваться. Вот почему ничто не сравнится по удовольствию с разговорами с такими, как ты.

Я покачала головой. Если на меня и делали много ставок, то из-за баллов. Как же эти Новые ошибались, считая меня чем-то из ряда вон выходящим!

– Вы меня купили. Купили как зверюшку.

Ла’Сура отвернулась, выбирая следующее пирожное. Я повысила голос:

– Вам не кажется, что это звучит унизительно?

– Дорогая моя Тесса! – Ла’Сура оставила сладкое и, вооружившись пустой шпажкой, стала накалывать остатки сыра. – Я уже объяснила тебе, как работает разграничение между территориями Новых и Старых. Мы не имеем влияния на резервации. Я бы очень хотела просто взять и увезти тебя. Но это невозможно. Смотры ла’Гарды – единственная возможность юридически правомочно получить себе в пользование Старого.

– «В пользование»!

– Прости, дорогая Тесса, слово не слишком красивое. Но какие слова ни подбирай, суть одна: Старый может оказаться в Полисе только через аукцион. Не иначе. Поверь мне, распространись информация о Новых в резервациях, желающих отправиться в Полис было бы немало. Это первое поколение ушедших в резервации отличалось крепостью взглядов. Но поколения сменились уже не раз. И взгляды могли смениться так же.

– Значит, вы держите… Как вы нас называете? «Старые», да. Вы держите Старых в четырех стенах, чтобы мы не посягали на ваш расчудесный Полис?

– Дело не только в городе, дорогая Тесса. В порядке жизни. В улучшениях.

– Улучшения… Операции?

– Да. Так мы называем замену органических тканей синтетическими.

– Ясно. Вы загнали несогласных в загоны и зажили припеваючи без них. Мирные соглашения и всякое такое… А Старые ничего и не знают, не помнят. Как так вышло?

– Ученые способны на многое. В том числе на некоторые… как бы так выразиться… изменения структуры памяти. Но, Тесса, дорогая…

Ла’Сура потянулась ко мне и взяла за руку. Ее прикосновение было прохладным, но на ощупь ее кожа ничуть не отличалась от привычной человеческой. И все же мне стало противно.

– Когда ты говоришь «вы»… Я понимаю твое раздражение, даже злость. Но я надеюсь, что со временем ты также поймешь, что «вы» – это не все Новые. Не я. Я на твоей стороне. Я твоя семья.

Я попыталась высвободить руку:

– Вы не моя семья. Фотографии, документы… Все это можно подделать. Не знаю зачем, но если это подделка, то вы психопатка.

– А если нет? Если это все-таки правда? – Ла’Сура смотрела на меня серьезно и руку не отпускала. – Мы пойдем с тобой в Вечный Совет. Ты посмотришь на документы в их визорных архивах. Уж Совет точно ничего не сфальсифицирует. Не ради одной Новой.

– Да откуда мне знать, как это все у вас устроено? Чему я могу верить, а чему нет? Может, вы на меня и похожи. А может, и нет. А если вы все же были когда-то моей родственницей, то что это, по-вашему, меняет?

– Что меняет? Да все, дорогая моя Тесса! Скажи мне вот что. Где твоя семья?

– Надо сказать, что моя семья – это вы?

– Нет, это вопрос без подвоха. Никаких игр.

Я выдернула руку:

– Моя семья сдохла от тетры.

Ла’Сура наклонила голову:

– Да, Тесса. И это ужасно. Но я могу предложить тебе новый дом. Не койку в приюте, не комнату у человека, который мечтает от тебя избавиться. Я твоя плоть и кровь. Я о тебе позабочусь.

– Плоть и кровь? В вас больше ни капли моей крови.

– Но была. Обновление тканей не меняет личности.

– Зачем мне ваша забота? Мне почти восемнадцать.

– И что ты будешь делать в восемнадцать? У тебя нет комма. А если бы и был, уехав в Полис, в Цион не возвращаются. Ты слишком много знаешь.

– Значит, я должна остаться в Полисе? – ужаснулась я.

– Дорогая Тесса, – мягко отозвалась ла’Сура, – это никакое не наказание. Ты познакомишься с Полисом и полюбишь его. Это неизбежно. Полис – самое прекрасное место, какое только можно себе представить.

– Только я его не выбирала. Думаете, можно зажить счастливо там, куда вас запихали по принуждению?

– Тебе не нужно думать об этом сегодня. Слишком много на тебя свалилось. К тому же ты еще не отошла после того, что случилось в руинах…

– Что случилось в руинах?

Ла’Сура прикрыла глаза:

– Тебя чуть не уничтожили, дорогая моя Тесса. Счастье, что ты осталась жива.

– Я помню патруль…

– Да-да. Патрули Пустых, приписанные к руинам Арционны, уполномочены устранять любых Старых, нарушивших мирное соглашение. Но на тебя был размещен аукционный заказ… Счастье, что Пустые подключены к общей сети. Тебя просто лишили сознания и доставили в Полис. А здесь уже тебя забрала я. Ты провела в забытьи сутки.

Я сжала подлокотник дивана, и материя под моими пальцами затрещала.

– А что с Ниилом?

– Кто такой Ниил?

– Он был со мной. В руинах.

– Прости, дорогая Тесса, этого я не знаю.

– Но вы можете узнать?

– Что ж… Ты говоришь, что он был с тобой, когда ты встретила патруль? Я могу попытаться.

Я замолчала, хмуро уставившись на ковер.

– Тесса, дорогая… – Ла’Сура тихонько тронула меня за плечо. – Я хочу, чтобы ты мне доверяла. Я тебе не враг. Я твоя семья.

Я поежилась:

– Вы это уже говорили.

– Верно. Не буду повторяться, ты права.

Я буравила ла’Суру взглядом.

– Вы не выглядите как Новая. Те Новые, которых я встречала – по крайней мере, я думаю, что они Новые, – они на вас совсем не похожи.

– Думаешь, я тебе лгу?

– Я не знаю, чему верить.

– И какие же, по-твоему, Новые?

Я ответила не сразу. Совершенные? Высокомерные?

– Холодные.

– Дорогая Тесса, я восприму это как комплимент. Конечно, ты вряд ли видела много Новых. И да, встречаются те, на кого операции по улучшению повлияли заметно. Те, которые кажутся, как ты выразилась, холодными. Но дело может быть и не в процедурах. Все мы разные. Как я уже говорила, последний процент удерживает структуру нашего сознания. Мы остаемся личностями. Разными, да. Но личностями. Ты же видела Пустых? В них нет ни капли органики. Они созданы с нуля нами же. И вот они совсем другие. Пустые и есть пустые. Во многих смыслах.

Ла’Сура снова потянулась ко мне, чтобы прикоснуться, но я отстранилась. Как странно, что она тоже назвала Пустых Пустыми – Ниил говорил, что это он их так называет.

– Поверь мне, Тесса, ты привыкнешь к миру Новых. Все для тебя встанет на свои места. Но не сейчас. Это естественно. Тебе нужно время, и я это уважаю. Но… есть еще кое-что. И это, я очень надеюсь, позволит тебе немного переосмыслить происходящее. Помнишь, я спросила тебя про твою семью…

Я прикрыла глаза. Да почему этой женщине так нравится копаться в том, что причиняет мне боль?

– Тесса, посмотри на меня… – очень тихо сказала ла’Сура.

Я нехотя открыла глаза. Она смотрела на меня мягко и как-то осторожно.

– Тесса… – Она сделала паузу, словно колеблясь. – Что, если я скажу тебе, что… что твоя мать жива?

Я уставилась на ла’Суру как на помешанную:

– Я была на церемонии прощания. Я поставила урну с ее прахом…

– Ты ее видела? Твою маму?

– Нет, но…

Я вдруг прикусила язык. Не видела. Не видела! Ни в лазарете в тот несчастный день, когда медсестра все будто бы перепутала и не сообщила мне о кончине пациентки, ни после, во время прощания. Конечно, в Ционе тела сжигали всегда, а с зараженными тетрой другого пути и быть не могло. Но я ее так и не увидела, ни разу.

Ла’Сура мягко улыбнулась и встала:

– Пойдем.

* * *

– Я ни черта не понимаю.

Я с трудом поспевала за ла’Сурой. Ходила она куда быстрее, чем могла бы ходить пожилая женщина.

– Дорогая моя, прошу, не выражайся, – добродушно отозвалась ла’Сура.

Мы вышли в сад, и в нос снова ударили ароматы цветов.

– А почему бы и нет? У меня нет комма…

– Ты права. Но что ты такое, если не способна контролировать себя без внешнего стимула?

Я не ответила.

– Забавно, не находишь? Баллы в твоем Ционе – это только надстройка. Внешний инструмент, призванный выстроить безупречную внутреннюю структуру. Создать идеальное общество. Но, гоняясь за баллами, многие забывают о том, к чему они прилагаются. И выходит одна скорлупа без желтка с белком.

Я нахмурилась. Я никогда не думала о баллах в таком ключе.

– Но в моем доме ты, конечно, можешь использовать любые выражения. Дело твое. В конце концов, нет ничего лучше саморегуляции. – Ла’Сура обернулась на ходу и улыбнулась мне через плечо.

При свете дня я разглядела в лице ла’Суры куда больше сходства со своим собственным, чем в полумраке ее гостиной. Похожая линия скул, изгиб губ, и нос такой же – небольшой, чуть вздернутый. Неужели и правда возможно, что эта женщина когда-то была моей родственницей?

– Так куда мы идем?

Ла’Сура подобрала юбку своего длинного платья и взошла по ступенькам к домику в углу сада, у самого парапета. Мы отошли от главного дома на некоторое отдаление, и отсюда открывался головокружительный вид на улицы. Сколько же этажей в этих высотках? Если поначалу Полис показался мне похожим на Цион, то теперь было ясно, что он куда выше.

– Единственная просьба, дорогая Тесса, – ла’Сура остановилась перед дверьми, – будь терпима. Она прошла через процедуры совсем недавно.

– Она?

Слова застряли у меня в горле, стоило мне войти вслед за ла’Сурой в полумрак гостевого домика. Занавеси здесь, как и в гостиной ла’Суры, были приспущены и царила прохлада. Широкая, аккуратно убранная постель, высокое зеркало и гардероб, кухонный уголок и два кресла, придвинутые к единственному незашторенному окну, обращенному на шпили Полиса.

– Я вас оставлю.

Ла’Сура улыбнулась мне и ушла. Я снова обернулась к креслам и сделала два шага.

– Мама?

Несмелый разворот плеч, руки, неловко сложенные на коленях, рано поседевшие волосы в свободной косе, перекинутой через плечо…

– Мама…

Я опустилась во второе кресло и протянула к ней руку. Она словно не услышала меня раньше. Зато теперь повернулась, и что-то зажглось в ее глазах.

– Тесса?

Глава 33. Совет отправления наказаний

– …Я УЖЕ ДАВНО догадывалась, что проиграла. Что тетра уже одержала верх. Но когда пришел Корад, я поняла: это точно конец. Я не видела его много лет… Ты с ним познакомилась, милая? Вряд ли он тебе понравился. Он производит впечатление очень жесткого человека. Но на самом деле… в глубине души… он очень хороший человек. Он сделал для нас с тобой очень многое. Если бы не он, меня бы обнулили. Или исключили. А ты бы, может, и не родилась… В общем, когда я увидела его в своей палате, я решила, что он пришел попрощаться. Но он сказал, что есть другой выход. Что есть лечение. Новое экспериментальное лечение… Лучше сыворотки.

Голос мамы казался знакомым и одновременно чужим. Она держалась точно так, как прежде, – аккуратно, чуть робко, и только легкая скованность движений казалась новой.

– Корад сказал, что для лечения придется уехать в другое место. Что за место? Он толком не объяснил. Разве можно уехать из Циона?.. А еще он сказал, что об этом экспериментальном лечении говорить нельзя. Что мне придется уехать, ничего тебе не объяснив… Но разве можно так поступить с собственной дочерью? Он сказал, что ты будешь думать, что я мертва… Но разве так можно? Конечно, я отказалась. Какой в этом всем смысл, если я причиню тебе столько неоправданной боли? Но Корад не стал меня слушать. Меня увезли, а я даже сопротивляться не могла. Сил не было. Я просто лежала и иногда открывала глаза. Я сначала подумала, что мне все приснилось и я уже умираю… Что меня отправили на сожжение… Но меня усыпили… Я очнулась один раз под яркими лампами… Меня усыпили снова… И потом я проснулась окончательно. Уже здесь. Ко мне иногда приходят, что-то сверяют. Что-то там должно прижиться, не отторгнуться… Тесса, у меня чувство, что все мое тело как новое. Оно умирало. А теперь у меня ничего не болит. Даже если я долго лежу или сяду в неудобную позу, ничего не затекает… А лицо – все как прежде, я как будто и не болела. Ни синяков под глазами, ничего. Я смотрелась в одно зеркало, в другое… Это какое-то волшебство, Тесса.

Я сжала мамину руку, погладила запястье. Следа от комма на нем не было. Ли’Бронах заплатил за улучшение. За то, чтобы сделать из мамы Новую… Ее тело и правда было новым.

– Я ничего не понимаю, Тесса. Я до сих пор не верю и круглые сутки сижу здесь и смотрю на город. Госпожа ла’Сура говорит, это не Цион. Но теперь я уже и в этом сомневаюсь. Ты же здесь? Ты же меня нашла?

Мама потянулась ко мне, и я еще крепче сжала ее руку.

– Ла’Сура сказала тебе, кто она такая? – спросила я.

– Она сказала, что мы с ней дальние родственники. – Мама осторожно улыбнулась. – Поэтому она и приютила меня после лечения.

– Как ты себя чувствуешь?

– Странно. – Она оглянулась. – Все такое… нереальное. И сейчас вот тоже. Кажется, моргну, и ты исчезнешь…

В голосе мамы было столько бессильного недоумения, что я почувствовала, как на глаза у меня наворачиваются слезы. Я сползла с кресла и уткнулась маме в колени. Как же странно: она и пахла как прежде. Лавандовыми духами, которые остались у ли’Бронаха в небесных апартаментах…

– Пойдем, дорогая Тесса.

На плечо мне опустилась рука.

– Не будем тревожить твою маму. Для восстановления ей нужен покой.

Ла’Сура взяла меня за локоть и помогла подняться. Мама взглянула на ла’Суру так, будто не сразу узнала ее, а потом смущенно улыбнулась:

– Да, доктор сказал, что мне нужно привыкнуть.

– Видишь? Пойдем.

Я отвлеченно подумала, что после замены тела, наверное, нужен и не такой покой – не просто отдельный гостевой домик в саду на крыше высотки… Что мама чувствует? Как это вообще – поменять почти всю себя?

Ла’Сура вывела меня в сад.

– Не переживай. Насколько я поняла, операция прошла весьма успешно. Ей выделили цирконит высочайшего качества. Даже не представляю, где сейчас такие берут…

Я вздрогнула:

– Цирконит?

Но улыбка с губ ла’Суры стала сползать. Она смотрела куда-то вперед, мимо меня.

– Госпожа ла’Сура… Поверить не могу, что вы опустились до такого. Неужели вас так замучила скука?

На дорожку навстречу нам вышел человек. Одетый в кремовый костюм, в светлой шляпе, он раскинул руки, будто приветствуя старую знакомую. За его спиной уже выстроилась шеренга Пустых.

– Воровство? Прямо под носом Вечного Совета? Неужели вы думали, что вам такое сойдет с рук?

Глаза ла’Суры залила чернота, и я отшатнулась. Если раньше я еще могла сомневаться в том, что она Новая, то точно не теперь.

– Моя ставка была перебита незаконно, – ощерилась ла’Сура. – Аукцион уже был окончен!

Незнакомец окинул меня с головы до ног и задержал взгляд на моих босых ногах. Я вдруг поняла, что дрожу.

– Ну что вы, госпожа ла’Сура. Моя ставка была окончательной. Не ваша. Поэтому… попрошу вас отпустить эту юную особу. Вы же понимаете…

Ла’Сура загородила меня спиной:

– Я понимаю только то, что вы подкупили ла’Гарду.

– Подкупил? Это невозможно, – развел руками незнакомец. – Ла’Гарда дорожит своим местом. И теми средствами, которые получает от Вечного Совета.

– И не только от Вечного Совета.

– Госпожа ла’Сура, к чему эти споры? Закон на моей стороне. У меня все документы на эту юную особу.

– Она моя прапраправнучка. Есть результаты ДНК-экспертизы. Вы не имеете права…

– Госпожа ла’Сура, только не надо этих сантиментов! Почти у каждого найдется в резервациях свой прапра-кто-нибудь. Это же не значит, что все мы должны ринуться за воссоединением. Старые сделали свой выбор. Не играйте в ностальгию, ла’Сура. Отойдите. И давайте без сцен.

Ла’Сура дрогнула, глянула в сторону, и ее голос зазвучал совсем тонко:

– А эти куда? Ли’Мориус, отзовите их немедленно! Моей гостье нужен покой!

Я проследила за ее взглядом. Двое Пустых уже заходили в гостевой домик.

– Я не могу их отозвать, госпожа ла’Сура, – качнул головой ли’Мориус. – Это не мои Пустые. Они здесь по приказу Совета по отправлению наказаний. Насколько я слышал, операция, проведенная вашей гостье, была осуществлена незаконно.

То, что происходило дальше, отпечаталось в моей памяти странными отрывками. Я запомнила почему-то, как крепко сжимает мою ладонь жилистая, чуть шершавая рука ла’Суры. Как коротко стриженная трава колет ступни. Как щурится мама, когда Пустые выводят ее в сад, и светотень бежит пятнами по ее лицу, когда ее тянут под деревьями мимо. Как завязки ее рубашки от грубой хватки Пустых разъезжаются, обнажая острую ключицу, и тут же на эту ключицу падает мамина тяжелая коса. Коса чуть растрепанная и словно такая же робкая и неуверенная, как улыбка мамы, которую ведут, ведут дальше.

Ли’Мориус кивает маме, снимая в приветствии шляпу, и обнажает безупречно белые улучшенные зубы.

– Линна ла’Дор, верно? – роняет он. – Наслышан о вашем случае. Как жаль, что я ничем не могу вам помочь. Приятная встреча, пусть и последняя.

Я рвусь из рук ла’Суры, но та держит меня еще крепче. Пустые тянут маму прочь, а она бросает мне еще одну мягкую улыбку через плечо. Она ничего не понимает и, кажется, не может понять.

Чем она стала после операции? Осталась ли она Линной ла’Дор или ее новое тело было лишь тенью старого?

– Ли’Мориус, – бормочет ла’Сура прямо у меня над ухом, – у вас есть полномочия. Вы должны…

Ли’Мориус водружает шляпу обратно на голову:

– Нет у меня никаких полномочий, госпожа ла’Сура. Уж точно не для вас. А теперь оставьте девчонку и радуйтесь, что я не подаю на вас жалобу в Совет отправления наказаний. Она мое имущество, ла’Сура. А то, что провернули вы, – присвоение.

Ла’Сура шипит. Глаза ее чернее черного. Она так крепко сжимает мою руку, что мне хочется закричать.

– Ну же.

Ли’Мориус хмурится. Ла’Сура выпускает мою руку.

Глава 34. Мечты доктора ли’Мориуса

ОЧНУВШИСЬ, НИИЛ ДОЛГО не мог прийти в себя. Он лежал, глядя в обитый деревянными панелями потолок, и не мог даже повернуть головы. Он не чувствовал пальцев, не чувствовал ног. Жуткая мысль вдруг прошила его: а что, если его тела больше нет? Но, скосив глаза, он все же разглядел кисти рук, обмотанные проводами, белую рубашку, светлые брюки, голые пальцы ног.

Ниил выругался, но лишь мысленно: ни легкие, ни голосовые связки, ни язык его не слушались.

– Очнулись наконец, – раздалось в его голове.

Ниил попытался вдохнуть.

– Ждите, – снова зажглось в мозгу.

Ниил втягивал воздух, но все без толку. Дышал ли он вообще?

– Что со мной? – бросил он наобум.

Он не видел собеседника, но сообщение дошло.

– Станет лучше. Ждите.

Исчерпывающе.

– Почему я ничего не чувствую? Что с моим телом? – крикнул он.

– Экономьте силы. Много слов, – ответили ему.

Ниил прикрыл глаза. Рваная манера ментального общения Новых его раздражала. Сам Ниил формировал в голове полные фразы, как если бы проговаривал их вслух. Новые от такого давно отвыкли.

– Приготовьтесь. Боль, – услышал Ниил.

Он распахнул глаза. Боль? Нет, только не снова боль… Он и мысль оформить не успел, как все вокруг взорвалось. Каждая клеточка – от затылка и до кончиков пальцев ног – вдруг обрела плоть. И плоть эта плавала в чудовищной, сжирающей заживо боли.

– Секунду.

В сверкающих пятнах, поплывших перед глазами, появилась тень. Она наклонилась над плечом Ниила, и кожу шеи кольнуло.

– Это поможет.

Ниил стиснул зубы:

– Нельзя было сразу?

– Тело должно привыкнуть. Узнать себя.

– Вы… Что вы со мной сделали?

– Не надо волноваться.

Ниил зажмурился. По шее – и вверх, к голове, и вниз, к ключице – разливалась блаженная прохлада. Она захватывала с каждым мгновением сантиметр его тела за сантиметром. Медленно, но верно. Боль отступала. Только в висках колотилась кровь.

– Вы меня доделали, да?

Собеседник не ответил. Над Ниилом снова появилась тень. Ниил различил смуглое лицо, белый ворот халата и круглый значок с инициалами «Л. ли’О.».

– Вставайте.

Ниил приподнялся. Комната перед ним чуть наклонилась, а потом выправилась, но он узнал ее сразу. Стены, обитые деревянными панелями, паркетный пол, живые растения, от которых шел влажноватый аромат зелени, – из всех Новых доктор ли’Мориус отличался, наверное, самой ярой любовью ко всему «живому», и каждая палата, каждая подсобка его медицинского центра была обустроена органикой. Ниил сразу вспомнил день своей операции. Даже в стерильном белом зале жили растения, пусть и за стеклом.

Ниил сел и уставился в окно. Операционная находилась на первых этажах: ее окна выходили в сад. Эта же палата находилась выше: из нее сад открывался сверху. Расчерченный линиями дорожек и пунктиром шаровидных кустов, он заканчивался зеркальной оградой из сверкающих высоток. Тонкие, как колонны из стекла и золотистого металла, высотки делали Полис как две капли воды похожим на Цион. Но Цион обновленный, живой, не тронутый бомбежками.

Три года назад Ниил видел Полис мельком, тоже из окна медцентра, а потом – когда петлял по лабиринту улочек, силясь запутать следы на пути прочь. Полис был огромным, его отстроили не так далеко от старой столицы, и его скрывала цифровая завеса – город нельзя было увидеть ни с земли, ни с воздуха. Все это Ниил узнал через свой новый синтетический мозг: и карты, и данные всплывали перед глазами, стоило лишь подумать. Только позже Ниил понял, что любая связь с сетью Новых может его выдать, и отключился.

– Головокружение? Потеря ориентации в пространстве?

Ниил не отрывал взгляда от окна.

– Одно у вас хорошо: виды. Никакой арматуры, – сказал он.

– Отвечайте.

Ниил скривился от легкого импульса, уколовшего где-то внутри черепа. Ментальная связь была быстрой, что и спорить. Но вот эти ее штучки Ниил терпеть не мог. Ментальная связь могла передавать куда больше, чем просто смыслы.

– Голова немного кружится.

– Где вы находитесь?

– А сами вы забыли? Напомнить?

– Отвечайте.

Снова импульс. Ниил чертыхнулся.

– В Полисе. В медицинском центре светила нашего тысячелетия доктора Зирта ли’Мориуса.

– Дата первой операции?

Ниил хмыкнул. Сарказма этот «ли’О.» не уловил. А может, просто не повелся.

– Три года назад. Точнее, увы, не сообщу: не записал в свой дневничок.

– За этот срок: головные боли, потеря памяти, галлюцинации?

Ниил спустил ноги на пол и прикрыл глаза. Паркет приятно холодил ступни.

– Отвечайте.

– А вы-то знаете, как отличить галлюцинацию от реальности?

– Отвечайте!

От импульса взорвался весь череп разом.

– Да пошел ты… – выплюнул Ниил.

– За этот срок: головные боли, потеря памяти, галлюцинации? – ровным тоном повторил ли’О.

– Катись к чертовой матери! И ты, и ли’Мориус, и Вечный Совет тоже, все вы, Новые, катитесь…

Ниил уже приготовился к новой волне боли, но ничего не случилось. Он распахнул глаза. Ли’О. смотрел на него бесстрастно.

– Вернусь позже. Продолжим, когда успокоитесь.

Он развернулся и вышел. Двери за ним съехались, а сканер, врезанный в деревянную панель на стене, загорелся красным.

– Давай-давай. Продолжим, как же.

Ниил встал на ноги. Пол под его ногами чуть накренился, но Ниил вдохнул поглубже, и приступ прошел. Сканер горел красным, но Ниил собирался это исправить. В конце концов, в прошлый раз он и не такое проделал. Комната чуть плыла, и на пути к дверям Ниилу пришлось остановиться три раза. Нужно всего лишь взломать этот сканер. Влезть в его код и…

Ниил оперся рукой о стену и прикрыл глаза. Голова кружилась, сканер не поддавался. И как ему это удалось три года назад?

* * *

Ли’Мориус шел по коридору, насвистывая мелодию времен старой империи, и каблуки его начищенных ботинок отстукивали по паркету в такт. Он мог послать за девчонкой одного из лаборантов, но ему хотелось приступить к делу самостоятельно и поскорее. Слишком долго он ее ждал.

Его не волновал балльный счет девчонки, ее «родство» со Смотрителем или приятная внешность – то, на что так напирала ла’Гарда и чем так легко соблазнились другие клиенты аукциона. Его волновало иное. И если других обставить было просто, то ла’Сура чуть не смешала ему все карты. Старуха явно съехала с катушек. Ее одержимость «семейной историей» стоила ли’Мориусу немало. Чтобы перебить ее ставки, помощникам пришлось попотеть. Но и после этого старуха не могла угомониться, считая, что может просто умыкнуть девчонку и на этом все закончится. Что они просто заживут вместе долго и счастливо – большой дружной семьей.

Нет, правда, возраст не всем идет на пользу.

– Здравствуй, Тесса.

Девчонка подтащила стул к окну и сидела так близко, что ее коленки прижимались к стеклу. В руках она держала потушенный порто-визор. Худые плечи, растрепавшиеся кудряшки – смотрелась она почти жалко. На его приветствие девчонка не ответила. Даже не шевельнулась, не посмотрела в его сторону.

Ли’Мориус встал рядом, заложив руки за спину. Полис за стеклом колыхался первыми огнями, горизонт наливался тьмой.

– Как ты себя чувствуешь, Тесса?

Девчонка положила порто-визор на колени, обхватила себя руками и, отвернув лицо, чуть сдвинулась в сторону.

– А вам-то какое дело?

– Насколько я помню, ты опасалась тетры.

– Боитесь заразиться? Я думала, Новым на тетру плевать.

Девчонка бросила на него взгляд. Зеленые злые глаза, как у кошки.

– Ну-ну, Тесса, не стоит так ершиться. Хотя понимаю. Тебя разлучили с твоей новообретенной семьей. Нира ла’Сура, конечно, дама экстравагантная…

Девчонка смотрела на него как на помешанного:

– Ла’Сура? Плевала я на ла’Суру. Вы с ней делили меня, как кусок мяса.

– Но она твоя родственница.

– Я никогда ее не знала. У нее теперь даже кровь не та.

– А разве кровь так важна?

– Без понятия. Вы все с этими Новыми-Старыми перемешали.

– Давай-ка я заберу у тебя вот это.

Ли’Мориус мягко потянулся к ней, чтобы забрать порто-визор, но девчонка прижала его к коленям обеими руками.

– Тебе не стоит больше смотреть.

– Вы сами мне его дали. Сами показали.

– Чтобы ты закрыла для себя эту тему. Чтобы не изводила себя почем зря.

И не портила себя взрывами кортизола, конечно.

– Закрыла тему?

Она включила порто-визор, и на экране задвигались фигуры. Зал с затененными окнами заполнялся, как и кресла, расставленные веером вокруг площадки в центре. На площадку вывели женщину: она с интересом, без страха оглядывалась по сторонам. Зал колыхался, что-то обсуждая; сидящие в креслах вокруг площадки наклоняли друг к другу головы. Женщину о чем-то спросили. Женщина кивнула. Сидящие в креслах распрямились. Из шеренги выступил Пустой. Женщина на него оглянулась, смущенно улыбнулась и, замерев на мгновение с какой-то непонятной мыслью в глазах, упала, разметав по помосту полы своей белой рубашки.

Запись окончилась и, моргнув черным, запустилась с начала. Зал с затененными окнами заполнялся, как и места, распологавшиеся веером вокруг площадки в центре…

– Довольно.

Ли’Мориус вытащил из рук девчонки порто-визор и потушил его.

– Они ее просто… отключили. Мою маму. Взяли и отключили. Сначала вылечили, а потом уничтожили. Почему? Зачем было все это делать?

Голос у девчонки был глухой. Выпустив порто-визор, она уронила руки на колени, и теперь они лежали бессильно, ладонями вверх.

– Цирконит для импланта Линны ла’Дор был добыт незаконно. Ее операция была обнулена.

– Обнулена… – тихо повторила девчонка.

Она молчала долго и только смотрела, как колышется за окном сумрачное марево Полиса.

– Пойдем. Пора.

Ли’Мориус протянул ей руку.

– Почему вы так носитесь с этими цирконитами? Что в них такого?

Ли’Мориус и так сделал для девчонки даже больше, чем следовало. После того как ее сюда привезли, в лаборатории у нее взяли кровь, но на ее анализ требовалось время. Пока в лаборатории работали, ли’Мориус дал девчонке порто-визор, чтобы она прекратила спрашивать про мать. Приказал принести ей ужин и туфли: от ла’Суры ее почему-то забрали босой. Можно, конечно, было и сейчас отвести ее силой, но переизбыток стресса мог попортить биоматериал. Поэтому ли’Мориус вздохнул, подтянул к себе стул и присел рядом с девчонкой.

– Цирконит помогает синтетическим тканям сживаться с органическими. Без цирконитового импланта любое улучшение, скорее всего, закончится отторжением.

Девчонка поежилась:

– Значит, цирконит у вас ключ ко всему. Циркониты вместо сердца. Каменные сердца…

– Поэтичное сравнение. Но медицински некорректное. Циркониты вживляют в поясничный отдел. А сердца у Новых присутствуют ровно так же, как и у Старых. Они созданы, конечно, из других тканей, но…

– У моей подруги был такой кристалл. Она нашла его у одного из вас. У Нового.

– Ах вот как… Дело ли’Йара… Что ж. Если тебе интересно, Линна ла’Дор была связана с ним напрямую.

– Как?

– Ее цирконит был незаконно приобретен именно у ли’Йара.

– Значит, ли’Бронах купил у этого ли’Йара краденый кристалл…

Ли’Бронах… От этого имени ли’Мориус почти вздрогнул. Он знал ли’Бронаха в детстве, но те годы сейчас казались чужим воспоминанием. Они жили в Золотом квартале, мальчишками бегали друг к другу, но ли’Мориус уже не помнил, чем они себя занимали. Арционна в его памяти подернулась дымкой, как будто она никогда и не существовала. Иногда ли’Мориус просыпался по ночам в холодном поту, уверенный, что искажение воспоминаний – верный признак того, что его последний процент истощается и скоро ему придет конец. Но наступало утро, и страхи уходили, а ли’Мориус в который раз осознавал: пока ему страшно, последний процент в нем живее всех живых.

– Не просто краденый. Ли’Йар уничтожал носителей, чтобы извлечь камни и перепродать их для вторичного использования.

Глаза у девчонки расширились.

– Ого! Значит, Овия связалась с Новым, который оказался убийцей Новых. Даже не знаю, ужаснуться мне или порадоваться.

– Боюсь, радоваться тут нечему. Твоя подруга, насколько мне известно, была казнена вместе с ли’Йаром.

Глаза девчонки застыли.

– Казнена?

Ли’Мориус соврал бы, если бы сказал, что ему не нравится за ней наблюдать. Все эти реакции – они были настолько живыми… Но в этом девчонка как раз особенной не была. Все Старые были такими.

– Совет отправления наказаний действует в Ционе по месту и без отлагательств, – объяснил он. – И ли’Йар, и все, кто имел отношение к его делам, подлежали устранению без суда.

– Ах вот как. – Голос девчонки дрогнул. – Овию, значит, тоже «устранили», потому что она знала про камни?

– Именно так.

Девчонка отвернулась, уставившись на высотки за окном. Ли’Мориус видел, как в ее глазах, будто остекленевших, мелькали городские огни.

– Казнена… – повторила она, как будто пробуя это слово на вкус. – И как у вас казнят? Топор, смертельная инъекция, электрический стул?

– Смерть наступает быстро. Приговор приводит в действие Пустой – разрядом в инфраспектре.

И смерть эта весьма милосердна, между всем прочим. Методы, о которых упомянула девчонка, предполагали страдание. Разряд в инфраспектре прошивал мгновенно, и жертва не успевала ничего почувствовать. Иногда ли’Мориус размышлял, какова по ощущениям смерть последнего процента, и снова чувствовал спасительный, живой страх.

Девчонка поежилась:

– Не поняла бы, если бы уже не видела. А Риину, выходит, исключили из-за тех же камешков…

Ли’Мориус мысленно открыл архив ционских исключений и прочитал верхнюю строку:

– Риина ла’Нисса? Согласно приговору, у нее были найдены предметы ритуального значения.

– Ваш цирконит. Цирконит ли’Йара.

– Даже если и так, приговор твоей знакомой выносил Цион. Полис к отправлению исключений в Ционе не имеет никакого отношения.

– Она была никакой не знакомой. Она была моей подругой. И почему мне кажется, что в Сенате Циона далеко не один Новый?

– Это ничего не меняет.

– Действительно. Вы всех убрали. А я? Почему меня еще не уничтожили?

– На тебя, Тесса, у меня совсем другие планы. К тому же ты не вернешься в Цион, и все тайны, которые охраняет мирный договор и ционский Смотритель, в Полисе никакие не тайны.

– Смотритель… Кто такой этот ваш Смотритель?

Ли’Мориус закинул ногу на ногу.

– Смотритель следит за соблюдением договоренностей согласно мирному договору. Обычно он занимает высокий пост в резервации, чтобы иметь возможность при необходимости влиять на ее функционирование.

– «Влиять на функционирование…» Сами-то язык не сломали? Значит, Смотритель сидит в Сенате, выкидывает неугодных за стену… И кто же Смотритель в Ционе?

Ли’Мориус кашлянул:

– До недавнего времени Смотрителем Циона был уже знакомый тебе Корад ли’Бронах.

На этот раз девчонка повернулась к ли’Мориусу всем телом:

– Ли’Бронах? Да вы издеваетесь!

– Он был им лишь до недавнего времени, – подчеркнул ли’Мориус. – Сейчас ведется поиск новых кандидатов.

– А ли’Бронах чем вам не угодил? Тоже устранили?

Сложно было сказать, что ли’Мориус чувствовал по этому поводу: последний раз он видел ли’Бронаха больше полутора веков назад. Но ему вдруг вспомнилось, как солнце било в глаза, рассыпаясь радужными брызгами в струях фонтана, как он склонялся, перегнувшись через бортик, и зачерпывал воду, гоняя красно-оранжевых рыбок, и как Корад, смеясь, толкнул его в спину, а потом они оба, хохоча, шлепнулись прямо в фонтан…

– Да.

Девчонка откинулась на спинку стула:

– Он помог моей маме. Он достал цирконит…

Призрак того дня у фонтана еще витал в воздухе, и ли’Мориус чувствовал, как по его рукам бегут мурашки. Вода в том фонтане была холодной. О каких же хороших вещах напомнила ему эта девчонка…

– Да, все верно. Ты быстро со всем разобралась.

Но девчонка не унималась:

– Подождите. Ли’Бронах купил цирконит у ли’Йара, чтобы моей маме могли провести операцию. Он оплатил эту операцию… Он перевез ее из Циона в Полис, хотя ла’Сура сказала мне, что никакой Старый просто взять и уехать из Циона не может…

Ли’Мориус прикрыл глаза:

– Ли’Бронах нарушил не один закон, Тесса. Он заслужил свою участь, как никто другой.

– Но теперь это все равно неважно. Вы снова забрали этот ваш… цирконит. Я поверила, что мама жива, а теперь…

Девчонка сжала руку в кулак и осеклась.

– Так бывает, Тесса. Бывает, что трудишься в поте лица, а потом все рушится. Но это не значит, что труд был бессмыслен. В моменте любое начинание имеет смысл. Ради цели. Ради идеи. Результат – это прекрасно. Но наша жизнь – срез момента. Наша жизнь – процесс.

Верил ли в это он сам? Да, пожалуй. Больше всего на свете ему хотелось снова стать первым и единственным. Ведь когда-то он таким и был. Именно он провел первую в своем роде операцию по улучшению. Он первый превратил Старого в Нового, он совершил революцию. Но время шло, шло неумолимо, и теперь его слава осталась в прошлом. Появились и другие – те, которых он когда-то обучал. И они его обставляли. Заискивали перед Вечным Советом, предлагали все новые проекты… Ли’Мориус ненавидел эту гонку. Но ее же он и любил. Она заставляла его чувствовать себя живым.

– Знаете, доктор ли’как-вас-там, простите, не потрудилась запомнить… Может, ли’Бронах и мог бы утешить себя такими мыслями. А вот моя мама – нет. Для нее уже ни среза момента, ни результата. Тем более «прекрасного».

– Конечно, все зависит от точки зрения. Но и для Линны ла’Дор, позволь с тобой поспорить, процесс имел смысл. Она умирала от тетры, верно?

Девчонка сгорбилась.

– Она получила свой второй шанс. И встретилась с тобой. Разве тебе не приятно было попрощаться с ней как следует?

– Дать надежду, чтобы тут же ее отнять? «Приятного», как вы выразились, мало.

– Тесса, Тесса… Ты мыслишь как истинный представитель старого поколения. В твоих рассуждениях не хватает философской нотки, которую дарит удлиненная жизнь…

– А мне и не нужна эта ваша «нотка». Меня, знаете, всегда занимали другие вопросы.

– Какие же? Сколько баллов дадут, если получше выслужиться?

Девчонка смерила ли’Мориуса злым взглядом:

– Да, именно такие. Баллы, если вы не знали, – средства к существованию. А мне хотелось существовать получше, чем удавалось нам с мамой.

Ли’Мориус не сдержался:

– Ну и как, получилось?

– Если вас ударить, вам будет больно?

Девчонка перехватила его тон, и ли’Мориус невольно улыбнулся:

– Будет. Но в синтетическом теле неприятные ощущения можно отключать. Правда, ощущения – это обычно симптом. Сигнал о чем-то, на что стоит обратить внимание. Так что не испытывать все это в конечном итоге для тела вредно. Конечно, удар – дело совсем другое…

– Удобно.

– Конечно. У тел Новых много прекрасных свойств помимо долголетия.

– Можно подумать, вы пытаетесь продать мне операцию. Нет же?

– Нет, Тесса, не пытаюсь. Добыча цирконита сейчас в упадке. Цирконита все меньше, поставки все реже. Цирконит достать все сложнее, тем более чистый, каким он был в первую волну улучшений полтора века назад. Конечно, стоимость цирконита подскочила. Раньше всем подопечным вживляли ментальный модуль – для удобства коммуникации. Теперь отказываются и от этого.

– Жаль. Надо было держаться за тот камешек, который выкинули за стену вместе с Рииной.

Ли’Мориус усмехнулся. Парадоксально, но девчонка ему нравилась все больше. Расставаться с ней будет почти жалко.

– Значит, вы и Ниилу такой установили? «Ментальный модуль»?

– Ниил, Ниил… Твой знакомый Ниил, которого забрали с тобой в руинах?

– Вы поразительно много знаете. Вам как будто все обо мне известно.

– Отчасти это именно так. Я Новый, Тесса. Всю информацию, доступную через базы, архивы и библиотеки данных, я могу получать в доли секунды. – Он постучал себя по виску. – Ну а про ваш с Ниилом арест мне, конечно, известно через Пустых, которые вас забрали. Ла’Сура думала, что сможет меня обойти, подкупив нужных людей в Вечном Совете, и ей выделили еще парочку Пустых с обновленным заданием – перехватить тебя после ареста. По крайней мере, об этом я догадываюсь, потому что таких записей в архиве Совета, конечно, не сделали бы. Но сопоставить одно с другим не составляет труда. И вот целая картина. Тебя все же доставили в Полис, и я нашел тебя у ла’Суры.

– Вы не ответили мне про Ниила.

– А что про него? Да, модуль ему установили.

Ли’Мориус не стал вдаваться в подробности, но и девчонку больше интересовало другое.

– И где он сейчас?

– Ниил? – Ли’Мориус сделал вид, что задумался. – Не имею ни малейшего понятия.

– Но вы же сказали, у вас доступ к данным!..

– Так бывает, Тесса. Не на любой вопрос находится ответ.

– Но нас должны были забрать вместе. Вы сказали, что Пустые…

– Тесса, хватит. – Ли’Мориус поднялся на ноги и снова протянул ей руку. – Пора идти. Как бы меня ни развлекал наш разговор, нам пора идти.

– Куда?

– Нас ждут.

– Это не ответ.

– Идем.

Девчонка смерила его молчаливым взглядом и все-таки встала. Ладонь она не приняла и за всю дорогу не проронила ни звука. Они миновали два мягко освещенных коридора и спустились на зеркальном лифте ниже. Еще три коридора, один большой зал с зоной отдыха под увитой цветами шпалерой и снова коридоры. Пустые провожали их взглядами из ниш – во всем здании их было ровно четыреста пятьдесят девять. Ли’Мориус мог бы гордиться этой цифрой, но в пользование ли’Уллема, его ближайшего конкурента, Вечный Совет выделил четыреста восемьдесят два. Исследования ли’Уллема считались на двадцать три Пустых важнее, чем исследования ли’Мориуса, и от этой мысли руки ли’Мориуса сами сжимались в кулаки.

– Заходи.

Двери разъехались. Ли’Мориус прищурился. Белое дерево и мощные лампы слепили, но, если смотреть на бамбуковую рощицу, спрятанную за стеклянной стеной по ту сторону зала, глаза привыкали быстрее. А еще от одного взгляда на зелень ли’Мориусу всегда становилось спокойнее. К тому же теперь у него была девчонка, так что скоро ли’Уллем отправится на заслуженный отдых.

– Садись.

Ли’Мориус указал девчонке на белое кресло в центре зала. Вокруг нее уже суетились лаборанты.

– Вы уже брали кровь. Что-то не так?

Ли’Мориус улыбнулся:

– Что ты. Совсем напротив.

Глава 35. Шоколад

– НО ВЫ ТАК И НЕ ОБЪЯСНИЛИ, зачем я вам нужна. Зачем вы меня выкупили? – спросила я.

Я тянула время. Кресло меня пугало, лаборанты тоже. Они смотрели на меня с какими-то странными, вежливо-плотоядными улыбками, и я никак не могла разобрать, люди это или Пустые.

Кажется, Пустых здесь использовали для чего угодно. И еду в палату мне тоже принесла Пустая – девушка в белом, похожая на ту, что я встретила в доме у ла’Суры.

– Не объяснил? Ах да, – задумчиво отозвался ли’Мориус.

Я сжала собственное запястье, машинально нащупывая комм, но пальцы ощутили только впечатанный в кожу след от браслета. Я больше не в Ционе. Я не могу вызвать экстренную службу, не могу сообщить о превышении полномочий. Никаких терминалов, никакого Сената. Да и защитил бы он меня, если бы потребовалось? Тот Цион, которого я так боялась, смотря церемонии исключения, был просто пешкой. Полис – вот чего стоило бояться. Всем управляли Новые.

– Понимаешь, Тесса…

Ли’Мориуса, кажется, совсем не волновало то, что я так и не села в кресло. Он медленно обошел меня.

– Причины, по которым выкупают представителей Старого поколения, чаще всего вращаются вокруг разного рода, – он сделал многозначительную паузу, – развлечений. Но не волнуйся, тебя никто и пальцем не тронет. Мне нужно совсем другое.

– Развлечений…

– Разного рода, – кивнул ли’Мориус.

Я безотчетно сложила руки на груди.

– Неужели Новым это вообще нужно?

– А как же, Тесса! Мы такие же люди. И потребности синтетического тела мало отличаются от потребностей органического.

– Неужели вам не хватает девиц среди своих?

– Здесь другое, Тесса. Дело не в теле, а в правах его носителя. Ты уж прости за прямоту, Тесса, но представители Старого поколения в Полисе лишь имущество.

Я сделала вдох поглубже. Лаборанты буравили меня этими своими вежливо-плотоядными взглядами, и я никак не могла их сосчитать. В глазах двоилось.

– Я поняла. И делать с таким имуществом можно что угодно. Можно изнасиловать, можно порезать на кусочки. Все можно, да?

Мой голос дрожал, но я уже не могла себя остановить. Да и зачем, если здесь нет ни баллов, ни Циона?

Ли’Мориус поморщился:

– Ну зачем же так резко, Тесса!

– Резко, но верно, да?

Ли’Мориус вздохнул:

– Мне не интересно ни насилие, ни нарезание на кусочки, Тесса. Я выкупил тебя совсем не для этого.

– И для чего?

– Понимаешь, Тесса, за все твои семнадцать – уже почти восемнадцать – лет жизни ты ни разу не болела тетрой.

Ли’Мориус стоял за моей спиной, и мурашки бежали у меня по позвоночнику. Хотелось обернуться. Видеть его лицо. Защититься. Но я застыла.

– Это правда, – выговорила я. – Но в последнее время я чувствовала себя странно. И я была в подземке… Я же вам уже говорила. Когда вы брали кровь.

– Да, Тесса, это так. Ты говорила. И кровь мы брали. Но твои результаты в полном порядке. Если тебя что-то и беспокоило, то это, скорее всего, было лишь волнение. Так бывает. Психосоматика. Тебя что-то тревожит, и тело подхватывает. Чувствуешь себя больным, хотя таковым не являешься.

– Я не понимаю. Если я не больна, то в чем проблема?

– Не «проблема», Тесса. Но среднестатистический житель резервации… прости, среднестатистический гражданин Циона к своему совершеннолетию успевает перенести тетру хотя бы два раза. Это, скажем так, норма. А ты не только избежала тетры, но и… Тесса, твои результаты показывают, что у тебя есть антитела. Ты не способна заболеть тетрой в принципе.

Я обернулась:

– Но это же невозможно…

Ли’Мориус смотрел на меня с мягкой улыбкой, и в его глазах угадывался плотоядный блеск, как у Пустых. А может, мне просто казалось…

– Как бы тебе сказать, Тесса… Да, невозможно. Но в последнее время такое происходит все чаще.

– Все чаще?

– Да, Тесса. Как бы тебе, вероятно, ни хотелось оказаться исключительной, ты вовсе не уникальна. Случаев вот такого иммунитета к тетре все больше. И мне очень – очень! – хотелось их изучить. Но ты и сама знаешь: заполучить Старого в Полис не так-то просто.

– Но есть аукцион, – прошептала я.

– Он самый, – кивнул ли’Мориус. – За тобой наблюдали уже давно. Все результаты медицинских обследований из Циона передавались в Полис. Но если других заполучить лично было затруднительно, то тебе только предстояло пройти через возраст, который подходил под проекты ла’Гарды. Есть и другие неболевшие, Тесса. Но если ты в чем-то все же исключительна, так это в том, что сейчас здесь, в Полисе, таких, как ты, нет.

– Но ведь тогда получается, что в Ционе обо мне знали. О моем иммунитете…

– Да, все так. Но те специалисты, у которых был доступ к этой информации…

– Они Новые, да?

– Да, все так.

– И сколько ваших в Ционе?

– Не так много, но достаточно, чтобы следить за соблюдением мирного договора.

– А он-то здесь при чем?

– Ты разве еще не поняла? Мне показалось, ты, Тесса, умнее.

Я смотрела на ли’Мориуса не мигая. Он улыбался, но лишь слегка – от этого челюсть кривило, искажая и лицо.

– Значит, тетру и правда вывели в лаборатории. Вы ее вывели. Новые. Так?

Ли’Мориус цокнул языком:

– В яблочко. Ты умница, Тесса.

– И те, кто не способен заболеть, вам неудобны.

– А вот здесь не совсем верно. Понимаешь…

Я и не заметила, откуда и когда появились Пустые в форме. Только мелькнули на периферии зрения бордовые пятна, но я не могла даже пошевелиться.

– «Неудобны» – немного не то слово, – качнул головой ли’Мориус. – Опасны? И здесь мимо. Опасности ты, Тесса, прости, не представляешь никакой. Ни мне, ни кому-либо. Но ты и другие Старые, организмы которых начали вырабатывать антитела, противоречат условиям мирного договора. Вернее, не они сами, конечно, а их существование.

Я ощутила на плечах тяжелые ладони.

– Так вы хотите меня убить? Убрать?

– Ну что ты, Тесса! – рассмеялся ли’Мориус. Смех у него был высокий, лающий и совсем ему не шел. – Проделать такую работу лишь для того, чтобы убрать? Такое дело можно было бы провернуть куда проще.

Меня подтолкнули к креслу.

– Резервации необходимо держать в узде. И для этого необходима тетра. Но если новые поколения будут к ней устойчивы, люди повалят за стены толпами. Конечно, за стенами патрули. Но тысячи не перестреляешь.

Я застыла. Мои плечи снова стиснули, но я не собиралась поддаваться и облегчать Пустым задачу.

– Так это правда? Тетры за стенами нет?

Ли’Мориус кивнул:

– Пространства за пределами Циона слишком обширны. А частицы тетры на поверхностях долго не живут. Чтобы заразить тетрой хотя бы руины за пределами Циона, понадобилась бы огромная регулярная работа. Но поддерживать легенду о тетре необходимо. Поэтому вентиляция с притоком частиц тетры установлена во всех возможных брешах городских стен. Ты скажешь: легче их заделать. Но нет оружия могущественнее, чем человеческий страх. И никакие стены не удержат лучше страха за собственную жизнь. С другой стороны, пока еще таких, как ты, мало. И даже если начнется массовый исход, большинство поляжет от тетры в первые же пару суток без сыворотки. А если нет – дело доделают патрули.

Я смотрела на ли’Мориуса и не верила, что все это слышу.

– «Легенда о тетре»… Какие же вы все-таки сволочи…

Ли’Мориус пожал плечами:

– Знаешь, Тесса, многие решения в верхах покажутся простым гражданам жестокостью. Но любая жестокость чем-то оправдана.

– А ваша? Ваша оправдана?

– Безусловно, – спокойно отозвался ли’Мориус.

– И чем же? Вашим собственным комфортом?

– Человечество сбросило старую шкуру. Нужно двигаться вперед. Но мы не монстры. Ведь легче было бы уничтожить всех Старых разом, правда? Не оставить ни одного. Но мы создали резервации. Люди живут в них, даже не догадываясь о реальном положении вещей. И они счастливы.

– Счастливы? – ахнула я.

Ли’Мориус кивнул:

– Иногда счастье – в неведении.

Я поняла, что дрожу.

– Не делайте из меня дуру. Вы создали резервации не потому, что вы такие добренькие и милосердные. Это для вас игры. Вы покупаете себе «подопечных», делаете с ними что хотите…

Ли’Мориус качнул головой:

– Ты права, Тесса. Дело, конечно, не в милосердии. Или не только в нем. Но и «игры» здесь тоже не так важны. Куда важнее вы сами. Ваша способность размножаться. Самовоспроизводиться. Пока что это для Новых невозможно. Но мы работаем над этим. И пока дело не сделано, устраивать геноцид просто… недальновидно.

– Ах вот как. Держите нас на всякий случай… – пробормотала я, а потом вскинулась: – Но резервации же тоже не вечны. Да, пока что они самодостаточны. Но перерабатывать бесконечно нельзя. И лекарства когда-то закончатся. И тогда… тогда Цион и другие города – есть же другие, я верно поняла? – все они просто вымрут.

– Если только у нас не будет других планов. Цион и другие города изолированы, это верно. Но поддержать их жизнедеятельность извне не так уж и трудно. Но в далекой перспективе… Это естественный отбор, Тесса. Более сильный представитель вида вытесняет более слабого. Природа, ничего более.

– Природа? Какая в вас природа? Вы создали себя сами. И если вы называете силой обман…

– Никакого обмана, Тесса. Лишь наука.

– Наука, естественный отбор… Прикрываетесь удобными словами.

Ли’Мориус усмехнулся:

– Думай, как тебе захочется. Те, кто отрицает прогресс, обречены жить и умирать в резервациях. Но тебе, Тесса, выпала честь умереть в Полисе. Цени это. А теперь давайте уже приступим.

Пустые подхватили меня и втиснули в кресло.

* * *

В прошлый раз все было проще. Настолько проще, что теперь Ниил засомневался в себе. Тогда он взломал сканер в палате за полчаса. Но, конечно, три года назад его синтетический модуль в мозгу был совсем новым. Ткани не гнили, не было ни головных болей, ни потери памяти. А вот галлюцинаций с Ниилом и позже не случалось. Правда, откуда ему знать наверняка? Ну правда, сам-то ли’О. знал, как отличить галлюцинацию от реальности?

Ниил ухмыльнулся, когда сканер щелкнул, а двери дрогнули. Он просунул пальцы в щель и сдвинул одну из створок. Готово. Путь свободен. Конечно, его мозг за три года поистрепался. Но Ниил и не с таким справлялся. Может, после его побега три года назад здесь-таки поработали над системой безопасности?

В коридоре Ниил привалился плечом к стене. Голову все еще вело. Он поднял руку и растопырил пальцы. Его это кожа или нет? Ниил сжал зубы. В Полисе у него не было прав. Если с ним что-то и сделали, его согласия на это не требовалось. Хотя технически вторая операция ему была нужна. Нужен был этот цирконит, который помог бы тканям сживиться. Но поставили ли ему цирконитовый имплант или у ли’Мориуса были совсем другие планы? Ниил хмыкнул. Стоит ли обманываться?

Он открыл через свой ментальный модуль карту центра и пробежался по красным точкам, которые обозначали солдат-Пустых. В прошлый раз их было меньше… Ниил выругался. Построить обходной путь никак не получалось. Пустые стояли на всех развилках, у каждого лифта. И особенно много их было на нижнем этаже, вокруг операционной…

Ниил покрутил карту. Красные точки – солдаты, белые – медицинский персонал. Было бы здорово, если бы на сетевых картах обозначались помимо Пустых и Новые, но нет: это «нарушение личного пространства». Но тут даже сомневаться нечего: в операционной ли’Мориус. Занят ли он очередным «питомцем» вроде Ниила?

Ниил до сих пор не знал, что с ним хотели сделать три года назад. Он слышал, что подопечным всегда вживляют синтетический модуль – для удобства коммуникации. Но одно дело, если подопечный куплен обычным гражданином Полиса. Ниила же приобрел глава одного из синтетических медцентров, и что-то подсказывало Ниилу, что на одном куске мозга ли’Мориус не остановится. Но что он мог сделать еще, Ниил выяснять не собирался.

Вот и теперь следовало поступить так же. Свалить, пока не поздно. Только вот Пустые… Ниил сделал глубокий вдох. Пустых в центре было слишком много. Медперсонал он не считал, его программировали совсем по-другому, но охраны выходило больше трехсот человек.

В руинах стандартный патруль состоял из шестерых Пустых, и для того, чтобы уходить из-под их сканеров незамеченными, Ниил выстроил целую систему. Все эти его штаб-квартиры и укрытия, запасы еды и воды на случай, если проход патруля затянется… Обычно Ниилу хватало двух-трех щитов, чтобы спрятаться от тепловизоров, сканеров движения и сканеров цифровой активности. При этом Пустые его не видели. Не засекали своими визуальными системами. А здесь? Сколько десятков щитов ему потребуется, чтобы пройти под носом хотя бы у одного Пустого?..

* * *

– Довольно.

Ли’Мориус взмахнул рукой, отгоняя лаборантов от девчонки, хотя им можно было не говорить ни слова. Он хотел, чтобы слышала и девчонка, но она прикрыла глаза и даже не шевельнулась.

– На сегодня все.

Он подошел ближе и положил руку ей на плечо. Она приоткрыла глаза и проследила за тем, как один из лаборантов затыкает пробирку с темно-бордовой кровью, а другой затягивает сгиб ее руки бинтом. Лицо ее заметно побледнело, но она держалась.

– Что, еще не все выкачали?

– Для тестов нам понадобится немало. Но организм восстанавливается быстро, не тревожься. Освежающая капельница – и ты как новенькая. А для настроения я пришлю тебе плитку шоколада.

– Как мило, – скривилась девчонка. – Еще и шоколад?

– Тебе нужны силы. А ничто так не помогает прийти в норму, как хорошее настроение.

Девчонка откинула голову на спинку кресла и расплылась в слабой улыбке.

– Вы правда думаете, что Старые устроены вот так просто? Шоколадка, серьезно?

– Ты еще не пробовала шоколада из натуральных какао-бобов, – пожал плечами ли’Мориус. – То, чем тебя кормили в Ционе, просто мусор.

– Ах вот как. Ну если из натуральных бобов…

– У меня на тебя, Тесса, большие планы, – оборвал ее ли’Мориус. – Для создания нового штамма тетры потребуется много времени. И много твоей крови. Поэтому чем меньше ты себя изводишь, тем лучше себя чувствуешь. А теперь…

Ли’Мориус нахмурился. На краю его радара, тремя этажами выше, горела красная точка, и система безопасности посылала сигналы. Ему не нужно было и секунды, чтобы догадаться, в чем дело. Именно такого развития событий он и ожидал, но в этот раз Ниил справился даже слишком быстро.

Ниил учился все быстрее и быстрее. Его коды становились все изощреннее, и держался он все дольше и дольше. В конечном итоге это могло привести к катастрофе, и ли’Мориус не раз заявлял об этом в Вечном Совете. Но Старые дураки держались за свою ностальгию слишком сильно.

Ли’Мориус опустил взгляд на девчонку. Черты на ее сероватом лице как будто заострились, глаза потеряли блеск, и двигаться ей, видно, совсем не хотелось. Она сидела, все так же откинув затылок на подголовник кресла, и смотрела прямо перед собой. Печальный и, может, даже трогательный вид. А что, если… Ли’Мориус послал запрос Пустым тремя этажами выше.

Глава 36. Осколки

– ЗНАЕШЬ, ТЕССА… Я тут подумал, что тебе не повредит одна встреча. – Ли’Мориус заложил руки за спину и улыбнулся. – Небольшая, но, надеюсь, весьма приятная. Согласна?

За спиной чем-то негромко постукивали и шуршали лаборанты, и от слабости эти звуки меня почти убаюкивали.

– Выпьешь чаю? Тебе сейчас очень поможет чай. Или, может, кофе? Натуральный кофе ты не пробовала, это очень бодрящий напиток. Правда, сейчас тебе лучше обойтись более щадящими средствами… Думаю, чай будет очень к месту.

Передо мной словно из ниоткуда появился невысокий стеклянный столик, а на нем чашка с чаем.

– И шоколад, конечно. Я же обещал.

Рядом с чашкой опустилась тарелка с темными, почти черными кусочками шоколада.

– Ну же, поешь. Тебе нужны силы.

Ли’Мориус пододвинул тарелку ко мне, а я смотрела на его толстые жилистые пальцы. Вряд ли он собирался меня отравить, ему ведь нужна была моя кровь. Но меня так мутило, что я даже подумать о еде не могла.

– Ну же. Хотя бы чай.

Он вложил чашку мне в руки. А потом двери разъехались, и я так крепко сжала чашку, что кипяток плеснул мне на колени, а я даже не почувствовала.

– А, Ниил. Проходи. Тебя-то мы и ждем.

Ниил стоял в проеме. Его держали двое Пустых, волосы падали на глаза, лицо заливала кровь. Вместо потертой куртки и затрепанных штанов, в которых я привыкла его видеть, на Нииле были светлые брюки из мягкой ткани и такая же мягкая рубашка без ворота – тоже залитые кровью. Да, Ниил не умел носить одежду аккуратно.

Стоило ему увидеть меня, как глаза его вспыхнули.

– Вижу, ты немного перетрудился, – заметил ли’Мориус. – Ну ничего. Передохни.

Появилось второе кресло, и Ниила усадили в него силой. Он не сводил с меня взгляда. Когда к нему подошел лаборант с салфеткой, он отстранился и вытер лицо рукавом.

– Так-то лучше, – улыбнулся ли’Мориус. – Но не стоило так убиваться. Боюсь, такие мощности тебе не под силу.

– Зачем здесь Тесса? – Голос у Ниила был глухой и хриплый, совсем незнакомый.

В груди у меня заныло. Я так хотела его увидеть, я гадала, где он, а Ниил все это время был у ли’Мориуса…

– Зачем вам Ниил? – тут же спросила я.

– Сколько вопросов, и все разом. Может, не будем так торопиться?

Ли’Мориус опустился в третье кресло, принял у лаборанта чай и не спеша сделал глоток. К Ниилу тоже приблизился один из Пустых, но тот даже не взглянул. Тогда лаборант наклонился ближе, и Ниил вышиб чашку из его рук. Звякнули, полетели по белой плитке осколки.

– Сколько эмоций. – Ли’Мориус сделал новый глоток.

– Тесса… – Ниил дернулся было ко мне, но солдат удержал его в кресле. – Как ты?

Я поняла, что все еще сижу с чашкой, и голова закружилась с новой силой. От абсурдности этого чаепития мне вдруг захотелось то ли расплакаться, то ли рассмеяться. Не глядя, я отставила чай на столик. Вокруг суетились Пустые в белом – сметали осколки.

– Я в порядке. У меня просто взяли немного крови, ничего такого.

Мой голос дрожал и звучал жалко. Зачем я выгораживала ли’Мориуса? Нет, я просто не хотела, чтобы Ниил волновался… Ему нельзя волноваться. Никак нельзя.

– Мне подумалось, что вам неплохо бы встретиться. Вы ведь уже знакомы, верно? И не просто знакомы.

Ли’Мориус сделал новый шумный глоток и ухмыльнулся. Мерзавец! Глядя мне прямо в глаза, он утверждал, что не имеет ни малейшего понятия, где Ниил.

– Свидание, конечно, в полевых условиях, но уж как есть. В здании есть чудесные гостиные, но Тессе сейчас лишние передвижения ни к чему. Да и тебе, Ниил, тоже. Тебе почти удалось сбежать, но какой ценой?

– Черт возьми, Тесса, если бы я знал, что ты здесь…

Из носа у Ниила снова потекла кровь.

– Все хорошо. Все в порядке… – забормотала я, сама едва себя слыша.

Опять эта чертова кровь.

– Три года без цирконита – не шутка, правда? Ткани обычно не приживаются без импланта. Отсюда и головные боли, потеря памяти, ориентации в пространстве… Знакомые симптомы?

Ли’Мориус протянул Ниилу новую салфетку, но тот смерил его злым взглядом и снова утерся рукой.

– У тебя не было… нет цирконита? – прошептала я Ниилу.

Тот качнул головой.

– Конечно, это необычно. Целых три года, и ты до сих пор жив. – Ли’Мориус закинул ногу на ногу. – Но для тебя и это не предел.

Ниил перевел наконец взгляд на ли’Мориуса:

– Значит, три года с гниющей башкой – это нормально? Так можно, да? Тогда давайте отпускайте меня. Посмотрим, сколько еще я протяну.

Ли’Мориус лениво прикрыл глаза:

– Может, и отпущу, Ниил. Вечный Совет, увы, на твоей стороне. Но сначала мне понадобится от тебя кое-что еще…

Моя голова кружилась в удвоенной скоростью. При чем здесь Вечный Совет? Почему Ниил живет с улучшением и без цирконита? Ли’Мориус его… отпустит?

– Понимаешь, Ниил, – снова заговорил ли’Мориус – медленно, будто наслаждался звучанием своего голоса. – Все то время, что ты провел в руинах, твой синтетический модуль самообучался. Ты научился избегать патрулей и скрываться от сканеров, изобретя коды, которых изначально в твоем модуле не было. И чем больше времени ты там проводил, тем сложнее и интереснее они становились. Думаю, дело в том, что без цирконита органика твоего мозга никак не могла сживиться с синтетикой, и из-за стресса твой организм запустил резервные мощности. Твой мозг стал работать на новом уровне. Ты естественный сплав органики и синтетики, Ниил, и этот сплав способен на большее, чем отдельно взятый мозг Старого или Нового. Ты способен создавать весьма изобретательные коды. Но до этого момента ты только защищался. Способен ли ты напасть? Не знаю.

Ли’Мориус качнул головой и встал:

– Я дам вам минуту.

Он отвернулся. Отошли и солдаты. Ниил вскочил и метнулся ко мне.

– Все будет хорошо, слышишь? Я вытащу тебя отсюда, – забормотал он, схватив меня за руки.

– Ниил, о чем он говорил? Какое к тебе имеет отношение Вечный Совет?

– Что? – Ниил запнулся. – Я… я не знаю. Какая разница? Нам нужно отсюда сбежать, вот и все. Слушай. – Он бросил быстрый взгляд на солдат, выстроившихся вдоль стены. – Нам нужно что-то придумать…

– Что мы придумаем, Ниил? Ты посмотри на себя…

Кровь тонкой струйкой снова побежала из его носа.

– Это ничего. Это… – Ниил смахнул кровь. – Это неважно. Нам нужно отсюда сбежать. У меня почти получилось, меня взяли почти у выхода…

– Ниил…

Он еще бормотал что-то, сжимая мои руки, но я на него уже не смотрела. В ряду Пустых что-то переменилось.

– Ниил.

Лаборанты отступили, а солдаты, распрямившись, окружали нас плотным кольцом. Ниил наконец заметил их и замер.

– Так, значит, – прошептал он.

Пустые сужали кольцо.

– Да чтоб вас…

Ниил прижал меня к себе и зажмурил глаза. Кровь текла по его губам, по подбородку, капала на воротник, растекалась пятнами по светлой рубашке, а я все думала, как шла Ниилу та серо-бурая рвань, в которой он болтался по руинам…

– Шестьдесят восемь… Шестьдесят девять… – шептал он.

Я дышала ему в плечо.

– Восемьдесят один, восемьдесят два…

Что считал Ниил? Свои защиты? Сколько же их…

Кольцо Пустых сжималось медленно. Они могли бы уничтожить нас этим своим инфразарядом не меньше пятидесяти раз. Почему они ждали? Сколько еще щитов придется выставить Ниилу, прежде чем он потеряет сознание?

– Он хочет, чтобы ты не защищался, – пробормотала я вдруг. – Ли’Мориус. Он хочет, чтобы ты нападал…

Ниил открыл глаза:

– Думаешь, это ловушка?

– Я не знаю. Но этими щитами ты себя просто убьешь.

Я потянулась к окровавленным губам Ниила и провела по ним пальцем.

– Нападать… – усмехнулся он, облизав губы. – Боюсь, я не захватил оружия. Думаешь, это все? Мы проиграли?

– Подожди. Подожди…

Я быстро посмотрела на Пустых.

– Они же полная синтетика, да? По сути, роботы. Машины. Они подчиняются приказам. И у них есть хозяин. А что, если… – Я задохнулась. – Ниил, ты можешь поменять хозяина?

– Поменять, – удивленно повторил он.

Он оглянулся. Наверное, не стоило Ниилу этого говорить. И наверное, именно того ли’Мориус и добивался.

Сначала ничего не происходило, и Пустые еще двигались – мучительно медленно, будто брели по шею в воде.

А потом они начали останавливаться. Первый, потом второй.

– Получается? – пробормотала я.

Третий. Четвертый. Пустые замирали один за другим в своем незамкнувшемся кольце, а кровь все заливала рубашку Ниила.

– Стой, хватит… – шептала я, хватая его за руки.

Но он продолжал, и вслед за солдатами стали замирать лаборанты. Один, другой, третий… Они застывали кто как стоял. Закрывая спиной контейнер с пробирками, нагнувшись над последним осколком на полу, сложив руки на груди в ожидании приказа. Все они замирали, как машины, и наблюдать за этим было почти страшно. Но не так страшно, как за Ниилом.

– Слышишь? Хватит.

Я уцепилась за его локоть, но взгляд Ниила обернулся куда-то внутрь. Я уже видела его таким – у ли’Бронаха, когда мы убегали из его апартаментов посреди ночи, чтобы починить наши коммы… Давно ли это было?

– Ниил!

Но он не отвечал, и я вдруг поняла, что он делает. Он взялся за других Пустых, за тех солдат, что наводняли здание медцентра доктора ли’Мориуса. Он хотел отключить их всех… А потом что-то поменялось и в его взгляде. Ниил застыл, как и все те Пустые, которых он остановил, но не замер мертвой куклой, а вдруг начал заваливаться набок. Я потянулась к нему, чтобы удержать, но успела лишь ухватиться за край манжеты. Рукав треснул. Ниил рухнул на сверкающий глянцевый пол процедурного зала.

– Браво, Ниил, браво.

Ли’Мориус появился словно из ниоткуда. Он вышел, трижды хлопнув в ладони, и заложил руки в карманы брюк.

– Именно то, что нужно. Хороший код. Даже, я бы сказал, отличный. Специалисты уже давно ломали голову над этой уязвимостью, а ты справился с ней за пару минут. И в самом деле, Ниил, ты уникален. Влезть в самый корень, в источник задачи… И обрубить шею, не трогая головы…

С таким кодом система безопасности всего Полиса и резерваций не стоит и ломаной монетки. Но знаешь, что хорошо? Этот код очень понравится Вечному Совету. Ведь его можно будет встроить в новые защиты. Нет больше никакой уязвимости.

Пуфф… – Ли’Мориус развел руками. – Правда…

Может, и не стоит рассказывать о нем Вечному Совету. Я подумаю. Возможно, дальновиднее будет его придержать… Да, Лиин, если бы я знал, что когда-нибудь ты окажешь мне такую услугу… Потрясающе. Честное слово, это даже лучше, чем можно было ожидать… А теперь, будь так любезен, просто расслабься. Я все равно скопирую твой код, как и все другие, и мне, честно говоря, плевать, в сознании ты будешь или нет.

* * *

Ниилу казалось, что он ослеп. Он ничего не слышал, только невыносимо высокий, пронзающий каждую клеточку мозга звон. Ниил сжимал виски, но не чувствовал ни пальцев, ни кожи головы, ничего.

Все словно отключилось. Все, кроме панической, невыносимо пронзительной боли в самом центре его сознания. Его мозг словно выскабливали изнутри. Отдирали от стенок. Вырезали зазубренным ножом. Боль, одна сверкающая, немыслимая, бесконечная боль, выход из которой один…

Прекратилось все разом, без следа. Ни отзвука в ушах, ни дрожи в пальцах. Ниил поднял голову. Все это было неправильно. Ниил, Ниил… Его имя было другим. Не здесь, не сейчас, когда-то давно… Лиин. Все верно. Так его звали. Он приподнялся.

Почти два века назад, в старой доброй Арционне, которую так бессовестно испоганили потом в гражданской войне за глупые листовки, его звали Лиин.

Глава 37. Начало

– ПОВЕРИТЬ НЕ МОГУ. Что за дичь ты мне втирал, Зирт?

Улыбка исчезла с лица ли’Мориуса.

– Ниил? – Он вытащил руки из карманов.

– Органика плюс синтетика равно супермозг? Что за дерьмо собачье, а, Зирт? Сколько ты еще собирался гонять меня по развалинам и кормить этими историями про гниющий мозг? А подтирать мне память?

Лиин медленно поднимался на ноги, сгибая и разгибая пальцы. Он уже и забыл, каково это – контролировать свое тело полностью. То, что с ним когда-то сделал ли’Мориус, превратило его в жалкое подобие себя. Но сейчас все возвращалось. И боль, жгучую невыносимую боль, можно было просто выключить.

– Ниил, Ниил…

Ли’Мориус протянул к нему руки, еще, очевидно, надеясь на ошибку, но было уже поздно. Память высвободилась. То, что так долго тлело в глубинах мозга Ниила, наконец обрело свободу.

– Хорошо ты меня доил. Сколько я кодов для тебя изобрел? Сколько бы придумал еще? Или с контролем над Пустыми тебе больше ничего и не нужно? А хорошо работала эта твоя история про бедного паренька, над которым ставят эксперименты. Что ты там собирался мне рассказать потом? Про цирконит, которого осталось так мало? Про то, что я надежда тех, кто мечтает стать Новыми, но не может, потому что им не хватает хорошего цирконита? Что сыворотка из моей крови помогла бы приживаться синтетике даже с половиной импланта? И почему мне кажется, что я это уже слышал, а? Три года назад. И пять. И семь. И… сколько еще? Весело тебе было, да, Зирт? Хорошо ты на мне отыгрывался?

Ли’Мориус открыл было рот, но тут же закрыл.

– Лиин, я тебе не лгал. Цирконит истощен… Ты мог проверить. С твоим мозгом… Ты мог залезть в любой угол сети.

– А, да-да. Точно. Ты и правда гоняешь ребят в надежде изобрести эту хренотень в поддержку дерьмовым цирконитам. Но меня-то ты зачем приплел, а, Зирт?

Ли’Мориус отозвался не сразу:

– Ниил…

– Отвечай!

– Хорошо. Ладно, не кипятись. Я отвечу. После чистки памяти ты стал бы искать ответы. И это могло растревожить твой мозг. Атаковать блоки. Над твоей памятью я, конечно, поработал на совесть, но лишний риск мне был ни к чему. Тебе нужна была легенда. Правдоподобная история, которую ты бы не поставил под сомнение. Ведь это так похоже на тебя, да, Лиин? Спор с другом, пожар в ратуше, побег из медцентра… Это мог бы быть ты. А эксперимент с истощенным цирконитом – он тоже существует, ты прав. Молодые люди проходят установку ментального модуля, но с неполным имплантом или вообще без него, а я слежу за их показателями. Состояние их, правда, оставляет желать лучшего. Головные боли, провалы в памяти… Все это было тебе и так знакомо, и я встроил твою легенду в эту историю. Ты стал бы надеждой моего эксперимента. Просто и понятно. Никаких вопросов и поисков истины за пределами этого медцентра. А коды… Что ж, это был побочный плюс. Так сказать, мои карманные за труды. Ты создавал коды, скрываясь от Пустых, а я их собирал. Грех было не собирать.

– Легенда… – Лиин фыркнул: – Зачем это все, Зирт? Зачем ты все это устроил? В чем, дьявол побери, дело?

– Вечный Совет, Лиин. Они голосовали за твою казнь. Но большинства не набралось.

Лиин задержал дыхание. Вот, значит, как Вечный Совет отплатил ему за то, что он для них сделал. Тогда же и не было никакого «Вечного», лишь Совет. Совет стариков, одержимых мечтой о вечной жизни. Стариков, которые так хотели обменять свои дряхлые сморщенные тела на юные и полные сил…

– И они что? Отдали меня тебе?

– Не совсем. Они решили, что лучше будет тебя изгнать. Отправить, так сказать, в лимб.

– Ах вот оно что! Значит, Арционна у нас теперь заместо чистилища? Ну что ж…

– Ты был первым. Большинство посчитало, что неправильно просто взять и казнить тебя как преступника.

– А память мне подтирать правильно? Это тоже они решили?

– Да, Лиин. Чистка памяти и изгнание – таково было условие.

– А дальше? Я регулярно оказывался у тебя для?..

– Для контроля. Твои улучшения… они нестабильны. Отсюда и головные боли.

Лиин сжал кулаки. Совет назначил за участие в первом эксперименте несусветную сумму. На нее можно было прожить в лучшем доме Золотого квартала всю жизнь. Всю ту почти вечную жизнь, которую испытуемый получил бы после своего улучшения. Но Лиин, конечно, ввязался в это все не ради денег. Спор… Конечно, дело было в споре.

Он заключил с Висом, своим лучшим другом, пари. Пари, что сделает это. Что будет первым. Что рискнет собой ради того, о чем в Арционне только и говорили. Стать новым человеком… Возможно ли? Лиину терять было нечего. Тетка была против болтовни о Новых, но на нее Лиин плевал. Ему было семнадцать, когда погибли родители. Они не вернулись из путешествия на острова, легкого увеселительного путешествия, которое окончилось штормом, потопившим их яхту. И Лиин увидел тогда тетку впервые, эту надменную сестричку отца. Жить с ней долго он не собирался. А с деньгами Совета можно было съехать сразу… Он и съехал.

Первые недели он провел в городском госпитале, и внимательный, молчаливый доктор со значком «З. ли’М.» не сводил с него глаз круглые сутки. Потом его отпустили, но не домой – ему выделили отдельные апартаменты в центре, и хорошо: с теткой Лиину объясняться не хотелось. Она не раз к нему приходила, обрушивая на дверь потоки ругани, а потом просто исчезла. Лиин бы вздохнул, но нет.

Операция прошла успешно. Так успешно, что о Лиине в новостях писали бесконечно. «Заря нового человечества», «Девяносто девять процентов совершенства», «Здоровье, сила, вечность»… От заголовков его тошнило. На улицах его хватали за локти. Трогали его лицо. Пытались ударить, уколоть, как-то раз даже всадили нож под ребра – все хотели посмотреть на «синтетическую кровь». Посмотрели. А Лиин снова оказался в госпитале. Его тело, конечно, было сильнее органического, но неуязвимым от этого не становилось. А когда Лиина вновь отпустили, все стало еще хуже. Толпы следом, взгляды, руки, плевки в лицо, угрозы… Его двери осаждали сутками. Оклеивали. Исписывали.

Вот тогда-то с Новыми все и закрутилось. Окрыленный успехом доктор Зирт ли’Мориус проводил одну операцию за другой. Обучал. Снова проводил операции… Когда он лег под замену тканей сам, Арционна просто взорвалась. Очередь на улучшения занимала месяцы. А через два года места на операцию были расписаны на несколько лет вперед.

«Один процент человечности, девяносто девять – лицемерия»… Лиин помнил эти листовки. К этому времени внимание к нему поугасло, он уже был не первым, а одним из тысяч. Но таких, как Лиин, ненавидели те, кто не мог себе позволить операцию, те, кто закладывал свое имущество и себя самого ради родных, те, кто еще пока верил в Бога… Арционну лихорадило. Погромы случались еженощно. Город забрасывали листовками. Говорили, что в подземке собирают восстание…

Лиин не застал финала. У него начались мигрени, и он отправился к ли’Мориусу. Конечно, боль в синтетическом теле можно было и отключить, но Лиина тревожило то, что новые ткани барахлят. С чего бы вдруг такое происходило? Что с ним не так? Ли’Мориус заверил, что все в порядке. Что все легко исправить. Что такое случается. Но домой Лиин уже не вернулся.

Долго ли он пробыл в медцентре, что с ним там делали – Лиин не знал. Следующим его воспоминанием были уже руины. Что это Арционна, он пока не знал. Он вообще ничего не знал, кроме той лживой истории про парнишку Ниила, которую ему засунул в мозг ли’Мориус. Лиин забыл о том, что он Новый. И все те чудесные свойства нового тела, к которым он уже привык, тоже забылись. Ли’Мориус хорошо поколдовал над его мозгом.

Конечно, казнить Лиина было бы проще. Но Вечный Совет, выходит, решил его пощадить. Отблагодарить за то, что он стал первым. Отблагодарить и устранить. Ведь если бы пополз слух о том, что операция первого Нового человека прошла не так успешно, как все думали… Чем были эти головные боли? Что они значили для всех, кто пошел под нож после Лиина?

– Не было и нет гарантий, что ты так долго продержишься… – продолжал ли’Мориус, но Лиин его оборвал:

– А я не только продержался. Я вернул себе память. Сюрприз, да?

– Так не должно было произойти. Это невозможно. С этим мне тоже предстоит разобраться, но пока…

Да, конечно. Ведь ли’Мориус оговорился. Назвал его Лиином, и одного этого слова хватило, чтобы блоки прорвало.

– Если твоя методика блокировки памяти и правда настолько хилая, то у тебя крупные проблемы, – заявил Лиин.

– Или ты становишься сильнее. Это тоже проблема.

– Для тебя – конечно.

– А может, дело в том, что твой мозг отказывает. Твои головные боли, потеря памяти… Ты был первым, Лиин, а вознаграждение полагалось первым именно за риск.

– Значит, ты признаешь, что со мной облажался?

– Ты был первопроходцем, Лиин. Экспериментом.

– Как ни называй, все одно. Мои улучшения нестабильны, вот и ответ. Ну и скоро я развалюсь на части?

– Я не знаю. Никто не знает.

– Все равно не понимаю, зачем ты меня латал. Зачем этот «контроль». Ведь если я ошибка, если меня изгнали… почему не оставить подыхать без всех этих упражнений?

– Так решил Совет. А я слежу, чтобы ты и лимб не сжег. С тебя станется. К тому же… я тебя создал. Пока ты жив, я буду за тобой следить, Лиин. Ну и конечно, ты сочиняешь прекрасные коды. Кто знает, что еще ты изобретешь за новые полвека?

– Ты меня не создавал. Ты меня улучшил.

– Можешь спорить. Если бы не я, ты был бы мертв уже полтора века.

– Так я должен тебя поблагодарить?

Ли’Мориус не отозвался. Лиин отвернулся.

– Ниил…

Девчонка. Она пожирала Лиина взглядом, и внутри кольнуло. Она ничего не понимала. Ментальная связь ей была недоступна. Она сидела на полу, уронив руки на колени, такая тонкая, и эти ее ключицы в вырезе зеленого платья – они вызвали нежность, от которой стало больно. Лиин смотрел на нее не мигая.

Светлые завитки падали на ее лоб, на глаза, щекотали нос. Зеленые глаза, высокие скулы, четко очерченные губы…

Да, вот почему она тогда показалась ему знакомой. Он уже видел ее в фотоальбомах в одной из заброшенных квартир Золотого квартала. Но и тогда он ее не вспомнил полностью, лишь что-то искрило в мозгу и ворочалась слепая заблокированная память. Но все началось еще раньше.

Лиин уже знал ее два века назад – эту девушку с фотографий. Нира… Да, так ее и звали. Сколько он за ней таскался? Она так и не дала себя поцеловать, но не потому, что была недотрогой. Ей просто нравилось играть парнями, и Лиин в конечном итоге сдался. К черту таких! Но эти фотографии… А потом и девчонка в переулке на задворках Циона… Вот почему он так запал на Тессу. Лиин узнал ее, но сам об этом не подозревал: все это произошло где-то в заблокированной памяти, на подсознании. Она безумно напоминала Ниру, но вместе с этим она была совсем другой. Она казалась такой же наивной и чистой, как Цион. Тот Цион, в котором не знали о Новых и о том, почему развалилась империя.

В груди заныло, и Лиин сделал глубокий вдох. Тесса. Она ничего о нем не знает… Лиин шагнул обратно к ней, опустился на колени и протянул руки. Тессу била дрожь.

– Ниил, твои глаза…

Лиин перевел взгляд на стеклянную стену с бамбуковой рощицей за спиной Тессы. В стекле отразилось его лицо. Белые волосы – они обесцветились сами собой давным-давно, вскоре после улучшения, – и черные глаза.

Глаза. Ну конечно. К нему вернулась память, и в его теле сейчас происходило черт знает что. Он хотел было сказать Тессе, что все хорошо, что это не страшно и скоро он придет в норму, но она сжала его ладонь.

– Ниил…

Он оглянулся. Солдаты, которые стояли кольцом по залу, пришли в движение.

– Можешь не стараться, – раздался в его голове голос ли’Мориуса. – Твой последний код у меня. Я уже встроил его в новые защиты. У тебя больше нет контроля над Пустыми.

Лиин сжал пальцы Тессы. Они были ледяными.

– Думаю, пора заканчивать нашу встречу, – тихо, но вкрадчиво произнес ли’Мориус вслух. – Мы немного… засиделись. Тесса устала, а впереди у нее огромное дело. Тетра, увы, сама не мутирует.

Лиин вскинул взгляд на ли’Мориуса. Тот мягко улыбался. Тетра, Новые, Пустые… Ли’Мориус держал в своих руках куда больше, чем мог себе представить Вечный Совет. Конечно, ли’Мориус не отдаст им коды Лиина. И если два века назад он лишь экспериментировал, то сейчас он прошел длинный путь. Путь, который не мог не увенчаться вознаграждением, которое того стоило в полной мере.

Лиин прикрыл глаза. Как же ему плевать на Новых и амбиции ли’Мориуса…

– Ниил, – снова позвал его знакомый шепот.

…Ли’Мориус снова заблокирует его память и всунет ему дурацкую легенду про парня-бродяжку, который считает, что его головные боли из-за того, что ему так и не успели поставить цирконитовый имплант и ткани его мозга никак не могут сживиться. Он не будет задавать вопросов и тревожить блоки памяти. Он снова будет считать себя Старым с половиной мозга Нового, а ли’Мориус расскажет ему о том, как сейчас мало цирконита и как его вклад важен для будущего Полиса… Почетно. И вся эта «интересная» ложь аккуратно и удобно вплетена в правду. И в ней, конечно, не будет места Тессе, потому что на Тессу у ли’Мориуса совсем другие планы.

Лиин открыл глаза. Вокруг плясали красные пятна. Прохладная рука Тессы выскользнула из его ладони.

Глава 38. Последний процент

Я ВЫВОРАЧИВАЛАСЬ. УДАРИТЬ ПЯТКОЙ, локтем, затылком… Бесполезно. Пустой скрутил меня и тащил, тащил прочь из зала. Где-то сбоку звучал тихий голос ли’Мориуса.

– Ниил, не трать мое время. Сопротивляться смысла нет.

Двери зала, к которым меня подтащил Пустой, не разъехались. Я тупо смотрела на потухший сканер в стене, и Пустой, кажется, не понимал, что ему делать дальше.

– Это бессмысленно, Ниил, – слышала я голос ли’Мориуса. – Ты добьешь себя раньше. Ниил…

Я подняла голову. Ниил был окружен Пустыми, и я видела их затылки. Растрепанные, вполне человеческие затылки – такие могли бы быть у любого ционского солдата. Я перевела взгляд. Ли’Мориус больше не улыбался. Лицо его казалось странным: его словно смяли. Недоумение? Растерянность? Ужас? Эмоции смешались, черты перепутались. Что происходило в синтетическом мозге ли’Мориуса с примесью последнего процента органики? О чем он думал? Как? Каково это – быть Новым?..

Брызнула кровь. Я хотела отвернуться, но меня заворожил веер алых брызг – он покрыл белоснежную плитку под ногами ли’Мориуса. Пустой рухнул следом. Переломленное пополам его тело обнажило ломаные кости и рваные мышцы, а я смотрела, смотрела и не могла отвести взгляд. Если не знать, что все эти ткани созданы человеком, а не природой, можно, наверное, сойти с ума… Затем рухнул еще один. И еще. Пустые падали переломленными куклами, и сверкающий белый пол заливало кровью. Это синтетический аналог, стучало у меня в голове. Кровь синтетическая. Ненастоящая. Всего этого не происходит. Все это ненастоящее…

– Катись в ад, – прошептал Ниил, надвигаясь на ли’Мориуса.

Опять это смятое, перепуганное лицо. Что ли’Мориус ощутил, когда руки Ниила легли на его плечи? Я наконец отвернулась. В ушах колотилось так оглушительно, что я ничего уже не слышала. А потом меня вдруг отпустили. В висках ударяло, перед глазами плыло, но я ощутила, как руки на моих локтях разжимаются. Я свободна? Можно бежать? Бежать куда?.. Кто-то снова схватил меня за шиворот и встряхнул. Ну конечно, бежать некуда. Этот зал набит солдатами. Я распахнула глаза. Ниил. Белые пряди падали на глаза. Из глаз – черных, пустых – струилась черная кровь.

– Ниил, – прошептала я.

Слишком много от него хотел ли’Мориус, и еще больше Ниил хотел от самого себя. Спастись самому и спасти меня. Неужели он не выдержал? Сломался? Ниил утробно, не по-человечьи зарычал, и на долю секунды я представила, как моя собственная кровь орошает стеклянную стену, за которой прячутся ярко-зеленые, полные жизни органические листья.

Дрожа, я потянулась к Ниилу и быстро коснулась губами его губ. В руинах это помогло. Поцелуй из сказок, который всегда всех спасал… Ниил отшатнулся и зарычал громче, будто я причинила ему боль. Зал перевернулся. Заплясали перед глазами бамбуковые стебли, засверкало вдруг солнце, прошившее ветви за окнами. Чиркнуло по щеке что-то острое, хрустнуло что-то под спиной. Прошило болью поясницу, колено, локоть.

Я лежала среди разметанных кресел в комьях черной, душистой земли, под ладонями хрустели осколки. Я никак не могла собрать воедино мысли. Надо мной снова появился Ниил. Волосы застилали ему глаза, а черные слезы все текли и текли. Сжав зубы, я приподнялась на локтях и поползла назад. Потом уперлась спиной в стену.

– Ниил… ты слышишь?

Он опустился ко мне, и на секунду я подумала, что он пришел в себя. Что сейчас он утрет кровь и эти страшные черные слезы и протянет мне руку, чтобы помочь встать. Но его лицо снова исказилось. Он схватил меня за шиворот и вздернул на ноги. Мысли разбегались, в голове не было больше ничего. Кажется, я состояла из чистого ужаса.

– Ниил… Вспомни, как ты поцеловал меня в руинах. Там, в кафе, среди лиан. Когда мы прятались от патруля… Ниил, вспомни!

Платье на мне затрещало. Если я состояла из чистого ужаса, то Ниил состоял из чистой ярости. Если он и был Новым лишь отчасти, то сейчас от человека в нем не осталось ничего.

– Ниил, вспомни, как мы спали с тобой в обнимку в музее… Вспомни! Ты ко мне даже не притронулся, хотя я спорить готова, что хотел, но я была такой измученной… Ниил!

Он сжал меня крепче, и ворот платья врезался мне горло. Перед глазами взорвались черные точки.

– Я же люблю тебя, Ниил. Люблю!..

Давление ослабло резко. Я вдруг ощутила, что могу пошевелиться, и, оглушенная, отшатнулась. Я потеряла равновесие, запнулась, рухнула спиной назад, но, подгоняемая одним ужасом, снова вскочила. Ладони были перепачканы чем-то липким и саднили, но я не смотрела.

В зале стояла тишина. Пахло металлом и землей. Солнце, которое вдруг прорвалось сквозь кроны за окном, колыхало пятна светотени. Пустые, кровь, белые халаты, снова кровь. Откинутая пола бежевого пиджака ли’Мориуса, опять кровь. Тишина. Ниил, где Ниил?

Я нашла его в углу. Он сидел на корточках, забившись меж перевернутых столов, и прижимал голову к коленям. Первой моей мыслью было бежать, бежать, пока он не пришел в себя, но даже если бы я смогла вскрыть двери… Я замерла.

– Тесса, – шептал Ниил едва слышно, – Тесса…

Я прикоснулась к нему. Он вздрогнул. Поднял лицо. На меня смотрели самые обычные серые глаза – знакомые глаза Ниила. Он дернулся, но не смог даже приподняться.

– Господи, Тесса, что… что я сделал? Ты…

Я опустилась рядом с ним.

– Голова раскалывается… – выдавил Ниил.

Я осторожно взяла его за руку.

– Тесса…

Он смотрел на меня не шевелясь.

– Я здесь, – сказала я.

Ниил улыбнулся – коротко и болезненно.

– Это хорошо.

– Как ты сейчас?

– Я… я не знаю. – Он обвел глазами зал. – В голове бардак… Я помню, как меня сюда привели, я увидел тебя, меня усадили, мы все что-то говорили, а потом… Потом дикая боль, много боли и… Больше ничего не помню. Вообще не помню! – Он взглянул на меня, и глаза его были огромными, круглыми от ужаса. – И странное такое чувство… Как будто случилось что-то важное. Прямо вертится где-то вот здесь. – Он прижал ладонь ко лбу. – Что-то важное… Обо мне… О тебе… Я как будто вспомнил, но снова забыл…

Он снова уставился на меня с таким жутким отчаянием в глазах, что я задохнулась.

– Ниил…

– Нет, Тесса, я чувствую, это было что-то важное… Я как будто был другим… А потом… Потом… я… я слетел с катушек, да? Я причинил тебе вред?

Он схватил мою руку и перевернул ладонью кверху.

– Черт возьми, Тесса, я психанул, да? Не молчи. Скажи, что я причинил тебе вред…

– Ничего ты мне не причинил, – тихонько отозвалась я, высвобождая окровавленную ладонь. – Все хорошо.

– Но ведь я…

– Тихо, молчи, – шепнула я. – Все закончилось.

– Все закончилось… – повторил Ниил растерянно, а потом вдруг испуганно улыбнулся, как будто его озарило. – Тесса, ты что… ты мне в любви призналась? А я… я тебе даже спасибо не сказал…

Я моргнула. Я сказала это вслух… Сказала. И именно поэтому все и закончилось.

– Или ты уже взяла свои слова назад? – Ниил смотрел на меня как-то виновато, снизу вверх, и все пытался улыбаться, хотя это явно причиняло ему боль. – Я же пытался тебя убить…

А потом Ниил вдруг посерьезнел и выпрямился, схватив меня за плечо. Улыбка исчезла.

– Тесса, ты должна уйти. Бросай меня и уходи. Я опасен. Двери я разблокировал во всем здании. Пустые тебя не тронут, они пока все в отключке. Ты меня слышишь?

Я молча провела пальцем по его щеке. Черная жидкость была слишком вязкой, чтобы быть слезами, и слишком черной, чтобы быть кровью. Конечно, я должна была уйти. В прошлый раз, когда Ниила заглючило, я отделалась испугом. В этот раз Ниил уничтожил всех Пустых в этом зале, убил ли’Мориуса и чуть не прикончил меня. Он был опасен. Конечно, он был опасен. Но…

– Я нашла твой «последний процент», – шепнула я.

Ниил потер переносицу. Что-то мелькнуло в его глазах – пошутит, что у него их больше? Но он молчал, а я напомнила:

– Ты сам меня научил. Найти слабое место и надавить. Поздравляю, Ниил, твое слабое место – я.

– Тесса… – Ниил подался ко мне. – Мой мозг отказывает, понимаешь? А если в следующий раз это не сработает? Не могу я этого допустить, Тесса, ты слышишь меня?

Я аккуратно высвободилась:

– Не будет никакого следующего раза. Ничего такого больше не повторится.

– Ты не можешь знать. Тесса, я сейчас очень и очень серьезен. Ты должна…

– Катись ко всем чертям, Ниил, – оборвала я. – Хватит болтать. Нам нужно отсюда выбираться.

Он мотнул головой:

– Ты совершаешь ошибку. Нам нельзя…

Я коснулась пальцем его губ. Даже мне было странно слышать свой голос – такой тихий, такой спокойный:

– Ничего страшного.

– «Ничего страшного»?

– Я же твой «последний процент».

– Тесса, ты последняя дура. Ты должна… Черт возьми, Тесса…

Он сжимал и разжимал кулаки. Я наклонилась к нему. Он хотел сказать что-то еще, и я готова была слушать его возражения сколько угодно. Если ему уж так хочется возражать…

– Я тоже, – сказал он наконец.

Я вскинула бровь:

– «Тоже»?

Ниил, морщась, чуть приподнялся на месте и взял обе мои руки в свои:

– Я тоже тебя люблю.

Он смотрел, как я пытаюсь скрыть улыбку, и сам улыбался. А потом зажмурился и откинул голову, прижавшись затылком к стене.

– …И полюблю еще больше, если ты достанешь мне обезболивающее. Мне кажется, у меня сейчас череп треснет…

Я фыркнула и тихонько шлепнула его по плечу.

Эпилог

Три года спустя

МНЕ НРАВИЛОСЬ ВСТРЕЧАТЬ закаты на этой высотке. Лепестки последнего в руинах солнечного купола сверкали алым и отражали остатки дневного тепла, а я устраивалась в центре площадки, подобрав под себя ноги, и жмурилась. Отсюда развалины Арционны открывались как на ладони, а за темной лентой стены поблескивали шпили Циона.

– У нас полчаса.

Ниил опустился рядом со мной и приобнял за плечо.

– Сегодня ночуем над пекарней. – Он указал на улочку внизу, уже тонувшую в тени.

– Как скажешь, – улыбнулась я.

– На ужин ананасы и утиный паштет.

– Неплохо. Где достал?

– У одного парня на рынке. Эти ананасы, кстати, выращивают специально для Смотрителя.

– Ого! А мы шикуем.

– А это у тебя что?

Заправив прядку мне за ухо, он провел пальцем по новой сережке.

– В подземке выменяла, пока ты за едой ходил. По дешевке, за моток веревки. Они на меня так косятся… По-моему, они бы и бесплатно отдали, лишь бы побыстрее свалила.

Ниил нахмурился:

– Это еще что за дела?

– Они думают, что я Новая.

Ниил ухмыльнулся:

– А неплохо. Пусть думают.

– Как считаешь, какой-нибудь очередной ли’Мориус продолжит искать тех, у кого иммунитет к тетре?

– Конечно. Может, уже нашел…

– Выходит, это никак не остановить? Даже если будут рождаться те, кому тетра не страшна…

– Новые всегда будут на полшага впереди.

– Или на целый шаг.

Белая прядь упала ему на глаза, и я потянулась ее поправить.

– Ниил…

– Что?

– Как ты?

Ниил заулыбался:

– Ну, в общем и целом неплохо. Жизнь хороша и все такое. А ты?

Я вздохнула:

– Нет, Ниил, я не об этом. Как твои мигрени?

Ниил наклонился ко мне и провел пальцем по моей скуле.

– Не знаю.

– Не знаешь?

– Они уже давно ко мне не заглядывали.

– Врешь?

– Я? Да ты первая бы заметила. Мы же с тобой двадцать четыре на семь уже три года.

– Ну, не то чтобы и двадцать четыре…

– Но все же.

Я улыбнулась:

– Пожалуй. Но когда мы сбежали из Полиса, ты еще мучился. Помнишь, как мы всю ночь прятались по переулкам и ты опять ставил эти свои щиты? Мы же еле улизнули, а ты тащил за собой эти экраны всю дорогу, и ни один Пустой нас не заметил… Ты же до руин еле дошел. Свалился потом и лежал целый день, еле закрыл нас от патруля…

– А потом стало лучше.

– Кажется…

– Слушай, какая ты подозрительная!

– Не ждать подвоха – витать в облаках.

– Тревогами изводиться тоже вредно. Не волнуйся, Тесса, я еще и тебя переживу.

– Ну вот еще. Умрем в один день.

– Как в сказке? Оптимистично. Что за вечная гонка за конечными точками? Почему нельзя жить настоящим?

– Точно. Важен процесс, а не результат.

Я помолчала, машинально поглаживая волосы Ниила.

– Что, если у тебя все правда прижилось само? Спаялось без цирконита? И у тебя теперь суперновый мозг…

Ниил усмехнулся:

– Это все ты.

– Я?

– Ты мой цирконит. И мой «последний процент».

Он подался ко мне и тихонько коснулся своим носом моего.

– Конечно-конечно. Волшебная сила любви.

Ниил поморщился:

– Где ты набралась этого сарказма?

Я усмехнулась:

– Училась у лучших. А знаешь… – добавила я, уже посерьезнев, – я так осуждала Овию за то, что с ней делал Ганн… Я же считала, что, если мой собственный парень поднимет на меня руку хоть раз… уйду сразу. Без разговоров.

– О нет, Тесса, не напоминай. – Ниил зажмурился и в притворном ужасе закрыл лицо руками.

– А ты меня чуть не прикончил. И что я? «Ничего страшного», – передразнила я сама себя.

Ниил отнял руки от лица:

– Жалеешь?

Я потянулась к нему и поцеловала:

– Ни секунды. Как я и сказала, я за тобой присматриваю.

Ниил, все еще виновато жмурясь, помотал головой:

– Девки такие дуры…

– И не говори.

Солнце заходило прямо между высоток с края Циона, и я засмотрелась на то, как сверкают золотом шпили.

– Скучаешь? – спросил Ниил.

Я повела плечом:

– Сначала скучала. Помнишь, я просыпалась от кошмаров? Проверяла комм. А его не было… У меня как руку отрезали.

– Хочешь, достану тебе комм? Придется его, конечно, перепрошить, отрубить вызовы… Я с коммами на «вы», обычно к ли’Марру гонял… Это ведь ционская разработка. Там все по-другому.

– Вот еще. Не надо мне никакого комма.

– Значит, и по баллам не скучаешь?

– Господи, Ниил, ты можешь себе представить, на какую хренотень я тратила свою жизнь?

– Ты так говоришь, потому что ты больше не в Ционе. Если бы тебе пришлось вернуться, ты бы снова побежала за баллами как миленькая.

– Ниил!

– А что? Неправда?

– Я не в Ционе. И обратно не хочу.

– Значит, патрули тебя все-таки не бесят?

– Обожаю их! Особенно внеочередные. Благодаря им мы с тобой в руинах всегда вместе…

– Конечно. Все дело в патрулях.

– А ты думал?

Я обняла Ниила покрепче и снова уставилась на солнце, которое спускалось между высоток.

– Вообще такая глупость… Я так мечтала жить в небесных апартаментах, и что теперь?

– Погоди, так ты все-таки жалеешь?

– Если бы прошлая я увидела себя сейчас… «Ты же пустила свою жизнь под откос!» – передразнила я.

– Все, завтра ночуем в Золотом квартале, – рассмеялся Ниил. – Роскошь и все такое. А то вдруг ты не шутишь?

– Так я и не шучу. Я же облажалась. Все эти штрафы, обнуление… Но знаешь что? Не нужны мне были эти небесные апартаменты. Ну пожила бы я там месяц, а дальше что? Я никогда бы не накопила столько, чтобы прожить там всю жизнь. И что? Я бы просто злилась. Жила бы снова в тесной комнатке и злилась…

– Правильно. Поэтому сейчас ты живешь где захочешь. Для тебя, принцесса, все руины.

– Вся Арционна.

Улыбка быстро сползла с моего лица. Ниил сжал мою руку.

– Ну что такое?

– Все же скучаю, – призналась я.

– По Циону?

– Нет. По маме. Я же толком и не поверила, что она умерла. Все это было так странно… А потом вышло, что я была права. Или нет? Я так и не поняла, была ли в той Новой мама. Вроде бы была. Или уже нет? Или все же какая-то ее часть была?

– Ну какая-то часть была. Сознанию ведь много места не нужно.

– Но как это все происходит в Новых? Как? Я так и не разобралась. Там же столько всего. Не только просто сознание. Память, личность – как это все устроено?

– Пока сама такой не станешь, не узнаешь.

– Нет, спасибо. Как-то не хочется. Представить, что вместо моего тела останется одна клеточка… – Меня передернуло.

– Тело – это просто тело.

– Наверное. Но мне мое нравится.

Ниил наклонился ко мне и очень тихо шепнул прямо на ухо:

– Мне тоже.

Я не сдержала улыбки.

– Но и не только, – добавил Ниил. – В тебе, знаешь, прекрасно все.

– Ах, ну конечно.

– А что, я не прав?

– Прав на все сто процентов, – легко кивнула я.

Потом я снова взглянула на Цион и посерьезнела.

– А еще эта мамина фотография, – помолчав, вспомнила я. – Она же так и осталась у ла’Суры. Наверное, повесила у себя в гостиной… Да ла’Сура знать маму не знала! Просто собирала себе семью как коллекцию…

Ниил приобнял меня.

– И по Риине я тоже скучаю, – призналась я. – И по Овии. Знаешь, я даже по ли’Бронаху скучаю. Он ведь оказался совсем не такой сволочью…

Ниил пожал плечами:

– Стопроцентных сволочей не бывает.

– Ага. Бывают девяностодевятипроцентные. Но если честно… Он такое сделал… Найти цирконит, отправить маму в Полис… Вряд ли он не понимал, чем рискует…

Ниил не ответил, только сидел рядом, держа мою руку в своей, и я чувствовала его тепло.

Когда от солнца между высотками осталась лишь четвертинка, я вздохнула.

– Как странно снова и снова видеть Цион. Ничего не изменилось. Стена там же. Тетра, наверное, там же. И Новые с Полисом там же…

– И ничего мы с тобой не изменили, – в тон мне отозвался Ниил.

– А ты хотел бы?

– Может, и хотел бы. А толку? Что мы можем? Мы два обычных человека, которые пытаются быть счастливыми.

Солнце исчезло, и руины тут же стало затягивать тьмой. Ниил встал и протянул мне руку. Я улыбнулась:

– А я уже счастлива.

Content

Анастасия Евлахова
Цион

Пролог

Глава 1. Церемония исключения

Глава 2. Сбой

Глава 3. Рюкзак осужденного

Глава 4. Отбор

Глава 5. Овия

Глава 6. Корневая база

Глава 7. Музыка

Глава 8. Господин сенатор

Глава 9. Отец

Глава 10. Вино и клубника

Глава 11. Незнакомец

Глава 13. Ла’Валл

Глава 14. Стена прощания

Глава 15. Съемки

Глава 16. В ожидании

Глава 17. Общественные кухни

Глава 18. Министерство

Глава 19. Из-под земли

Глава 20. Руины

Глава 21. Завтра

Глава 22. Такие, как он

Глава 23. Лимерия

Глава 24. Бродяжка

Глава 25. В-13

Глава 26. Из-под земли

Глава 27. Ужин вдвоем

Глава 28. Кристалл

Глава 29. Незваный гость

Глава 30. Линна ла’Дор

Глава 31. Госпожа ла’Сура

Глава 32. Дорогая Тесса

Глава 33. Совет отправления наказаний

Глава 34. Мечты доктора ли’Мориуса

Глава 35. Шоколад

Глава 36. Осколки

Глава 37. Начало

Глава 38. Последний процент

Эпилог