Валерий Панюшкин

Девочка, Которая Выжила

Девочка, Которая Выжила

Часть первая

Глава 1

«Привет»

Елисей Карпин ненавидел эту манеру писать в ватсап. У Елисея в руках дымилась кастрюля с разведенным водою молоком. На Елисее был красный фартук с надписью Dear Santa, I can explain[1]. Перед Елисеем в мойке стоял дуршлаг, куда следовало немедленно откинуть сваренный в молоке узбекский рис «лазер». А рядом на столе лежал телефон, и в нем сообщение от бывшей жены – «Привет».

– Какой, к черту, «привет»! Какого хрена надо писать «привет», а не изложить сразу! Какого хрена я должен…

– Милый, ты сейчас с айфоном разговариваешь, – хихикнула за спиной Оксана. – У него ушек нет, он тебя не слышит.

– Он, между прочим, слышит меня четырнадцатью разными способами, даже когда выключен.

Елисей откинул рис и все еще с кастрюлей в руках обернулся посмотреть на Оксану сквозь пар. Оксана сидела с ногами в кресле. Ее позу следовало, видимо, описывать словами «уютно устроилась». На ней была короткая джинсовая юбка, чтобы наблюдались идеально эпилированные ноги. Короткий белый топ, чтобы манифестировался тренированный живот и просвечивали твердые соски, которые, видимо, следовало описывать словами «темные, как вишни». Только вот эта поза… лучший способ показать, какие у тебя толстые щиколотки, подумал Елисей и перевел взгляд с Оксаниных ног на лицо.

Лицо было хорошее. Глаза были зеленые. Зубы были белые. Светлые волосы были убраны в пучок на затылке, чтобы демонстрировать шею, проходящую под грифом «лебяжья». Чем ты, идиот, недоволен? Красивая женщина. Елисей повернулся к столу и ответил бывшей жене в ватсапе: «Привет».

Эта Оксана, которая теперь сверлила Елисею спину глазами, рассчитанными на термин «лучистые», была довольно важным менеджером в большой фармакологической компании. У Елисея с этой компанией был миллионный контракт. Елисей, вернее, сотрудники принадлежавшего ему маленького агентства создавали пациентские сообщества, чтобы те требовали лечения именно препаратом N. Затевали в медицинских чатах споры о преимуществах препарата N компании X над аналогичным M компании Y. Устраивали в журнале «Вадемекум» публикации о клинических исследованиях препарата N, как действительно имевших место, так и выдуманных. Возили медицинских чиновников на конференции о препарате N, происходившие по большей части на Мальдивах. Запустили даже на одном исламском сайте, довольно фундаменталистском, дискуссию о том, почему препарат N халяльный, а препарат M – нет. Одним словом – продвигали.

Когда Елисей развелся, четыре года потратив на выяснение отношений и сохранение дружеских уз с бывшей женой и, главное, с дочерью, старинный товарищ, а с недавних пор и его кардиолог, профессор Хитаров велел не грустить: «Жахай менеджмент фармкомпаний, Елёся. Их специально набирают, чтобы моим пациентам было кого жахать для кардионагрузки». Разговор происходил после сердечного приступа, которым увенчался развод, убедив Елисея и его бывшую прекратить разборки и просто остаться друзьями. А профессор прописал Елисею бетаблокаторы, статины, спортивные тренировки не менее четырех раз в неделю и – здоровый секс: «Уж как хочешь выкручивайся, но минимум каждый уикенд».

И Елисей действительно принялся искать себе сексуальных партнерш среди менеджмента фармкомпаний. Это было легко. У него был один-единственный прием соблазнения, но безотказный. Он приглашал женщину ужинать или даже (совсем, казалось бы, безобидно) обедать и посреди ни к чему не обязывающей болтовни вдруг серьезно спрашивал: «Можно я вас поцелую?» Женщины часто отвечали «да», и это значило, что секс будет прямо сегодня. Или «нет», и это значило, что за пару дней она себя накрутит и всерьез влюбится. Или – в редких случаях – женщина смеялась, шутила что-нибудь на тему «жених сыскался ей, королевич Елисей», и это означало провал – в данный момент объект Елисеевых ухаживаний люто влюблен в какого-нибудь подонка.

«Можешь говорить?» – пришло в ватсап сообщение от бывшей жены.

«Что случилось?» – ответил Елисей.

Он вытащил из духовки предварительно выскобленную и разогретую небольшую тыкву, сложил в нее обжаренное с луком, зирой, мускатным орехом, копченой паприкой, куркумой и курагой куриное мясо. Сверху, потряхивая шумовкой, напорошил толстый слой отваренного, но не до готовности, риса, написал на нем настоем шафрана букву «О» – Оксана. И вдвинул тыкву в духовку, чтобы минут через сорок содержимое ее превратилось в ханский плов.

Ханский плов был его праздничным блюдом. Оксана, с которой они ужинали уже пару раз, целовались за столиком в ресторане и прогуливались под ручку по Патриаршим, позвонила сегодня и переназначила свидание.

– Давай встречаться не в «Ля Маре», а у меня. Хочу домашний ужин. Приготовишь что-нибудь удивительное?

Про гастрономические способности Елисея в фармакологическом мире ходили легенды. Пока Елисей не развелся, половина медицинской Москвы побывала у него на даче на большом плове. Теперь дача принадлежала бывшей жене. Елисей туда почти никогда не ездил. Для себя ничего вычурного не готовил. Поэтому удивить Оксану гастрономически согласился.

Зашел в супермаркет, купил две бутылки «Пуйи-Фюме» и презервативов. Молоденькая кассирша посмотрела на него с пониманием. Потом завернул на базар. Торговец Зарух Сайфиддинович Б., имя которого Елисей знал, потому что расплачивался всегда через мобильное приложение, вышел из-за прилавка, вскинул приветственно руки, выразил восторг от того, что их скромную лавку посетил Елисей-акя. После поклона и рукопожатия, сочетание которых почти складывалось в целование рук, выбрал для Елисея-акя лучшую пачку риса из дюжины одинаковых, отгрузил лучших специй в пластиковую ванночку, принес – нет-нет, не с витрины, а со склада, свежайших – помидоров, огурцов, белого лука, желтой моркови, серую небольшую тыкву…

– А помидоры, акя, только понюхайте, это не помидоры, это мамидоры!

Елисей слушал Заруха, не спрашивал цен, наслаждался звенящим полутрансом, в который его неизменно погружала болтовня хороших торговцев, – и понимал, что тянет время. Что ему нравилось ухаживать за Оксаной, но не нравится перспектива взять ее. Ему не хотелось этих женщин из фармкомпаний. Ему вообще не хотелось женщин. В двадцать лет хотелось всех, а теперь, в пятьдесят, – никого. Он ухаживал за ними и ждал – особенного поворота головы, особенного узора сосудов на запястье, особенно чувственного вздоха, чтобы вспыхнуть ненадолго и успеть достойно провести соитие, пока интерес не пропал. А когда интерес пропадал, ему бывало жалко их и стыдно перед ними, потому что они ожидали любви, счастья, замужества, и даже те, что болтали про секс без обязательств, ожидали хотя бы восхищения. А он не испытывал ни любви, ни восхищения. Он просто не хотел становиться стариком, которому больше не нужен секс.

Зарух торжественно объявил внушительную скидку для уважаемого Елисея-акя. Елисей перевел сумму, которая даже после скидки осталась несусветной. Со своей стороны, Зарух еще набросал в пакет имбиря и лимонов, заговорщически улыбаясь и шепча:

– Это, акя, узбекская виагра! Узбекская ви-аг-ра!

– Ну, разве что, – буркнул Елисей, признавшись себе, что больше тянуть время невозможно.

Повернулся и зашагал к машине, предоставив Заруху тащить пакеты и бормотать, что ни в коем, ни в коем случае не следует мужчине добавлять в отвар силы ни мелиссу, ни мяту, ибо эти травы – для женщин. Оксана встретила Елисея в дверях своей дизайнерской, то есть довольно неуютной квартиры в Трехпрудном. Елисей поцеловал ее в шею. Она, умница, застонала тихонько и подалась вперед. Он успокоился в том смысле, что знает теперь, где у нее кнопка, как добиться от Оксаны стона, способного впечатлить его. И принялся готовить праздничный плов, стараясь поменьше смотреть на столбики Оксаниных щиколоток и побольше думать про то, как Оксана, если поцеловать ее в шею, стонет.

«У Аглика беда» – брякнуло сообщение в ватсапе. И все вышесказанное перестало иметь значение. Елисей схватил телефон, три раза ткнул пальцем в номер бывшей жены, пока не начался наконец набор номера, и стал ждать бесконечно, бесконечно не наступающего соединения. Аглик – это была его дочь Аглая. Он никогда не звал ее Агликом, звал Аглаей или Глашей. Бывшая жена не знала английского и не слышала, как созвучно прозвище Аглик слову ugly[2]. Но это сейчас все равно.

– Алло! Что с Глашей?

– Не беспокойся, что ты. С ней, собственно…

– Говори! – проревел он в трубку.

– Нара погибла.

Он помолчал секунд двадцать, соображая, кто это Нара и какое отношение ее гибель может иметь к Аглае. Потом вспомнил.

– Где Глаша?

– Здесь, со мной.

– Дай мне ее.

– Она не может говорить, рыдает.

– Как погибла?

– Выпала из окна. Наверное, покончила с собой.

– О господи!

Елисей отложил телефон, сел на табуретку и сжал пальцами виски. Из телефона пищал голос бывшей жены:

– Алло! Алло! Ты слышишь?

Нара, Линара – Елисей вспомнил маленькую, довольно эксцентричную девушку, которая очень громко разговаривала и при любой возможности старалась взять на руки всякого встречного кота, – была самым близким для дочери Елисея человеком на свете. Он взял телефон и, не прикладывая к уху, сказал:

– Я приеду, не оставляй ее одну.

Потом он обернулся к Оксане. Про нее теперь нельзя было сказать «уютно устроилась в кресле». Она была загнана в угол. Черты лица заострились, улыбка сменилась оскалом, и стало видно, что правый верхний клык у Оксаны кривой, как пиратская сабля. Но Оксана еще пыталась держать себя в руках. С той интонацией, которую, вероятно, следовало считать участливой, она спросила:

– Что стряслось?

И Елисей подумал, что ему не хочется рассказывать этой женщине, что стряслось. Дело не в щиколотках, не в кривом зубе, а в том, что ему, Елисею, не хочется. Но он все равно рассказал.

– Лучшая институтская подруга дочки покончила с собой.

– Наркотики? – спросила Оксана, и это был неверный вопрос.

Елисей подошел к ней, наклонился, попытался поцеловать в шею, но она отстранилась. Елисей бы и сам отстранился, если бы к нему подошел малознакомый лысый мужик в красном фартуке и попытался поцеловать в шею. И он сказал:

– Через полчаса достань тыкву, нарежь ломтями и поешь. Прости, пожалуйста.

– Но почему?! – Оксана пошла в атаку, от участия не осталось и следа. – Почему такой эгоизм?

– Потому что девочка страдает.

– Сколько лет твоей девочке? Двадцать?

– Девятнадцать.

– У девятнадцатилетних девочек, поверь мне, страдания годятся только на то, чтобы написать о них во «ВКонтакте».

– Ее подружка выбросилась из окна, – начал Елисей, но подумал, что ничего не хочет объяснять этой женщине.

Снял фартук, обулся, пожалел о двух бутылках «Пуйи-Фюме», стоявших на столе во льду, пробормотал «пока, прости, я позвоню» и вышел вон. Была ранняя осень. Парковка в Трехпрудном переулке обошлась Елисею в семьсот рублей за те два часа, что он готовил плов. А если бы он остался на ужин и секс? А если бы до утра?

Он завел машину, вырулил на Тверскую и поехал в тягучей, как мед, пробке вниз к Кремлю. Москва сверкала, как резиденция Санта-Клауса. Праздные люди прогуливались по широким тротуарам, сидели в кафе, смотрели в свои смартфоны. А Нары нет. Ему вдруг стало до слез жаль не свою любимую дочку, а именно эту эксцентричную Нару, которую он и видел-то раза четыре в жизни. Горло сморщилось изнутри, как сухофрукт, и Елисей заплакал. Для подобных случаев у него в айтюнсе был припасен третий музыкальный момент Рахманинова, и Елисей включил его на полную громкость. И заплакал еще горше. И подумал, что в детстве слезы давали облегчение, а теперь, в пятьдесят лет, не дают.

На повороте в Охотный Ряд Елисея остановил гаишник. Инспектор не стал смотреть документы, а сразу сказал:

– Вы плачете за рулем?

– Что, видно снаружи?

– Видно, – кивнул инспектор. – Нормально себя чувствуете?

– Я не пьяный и не под веществами, – хлюпнул Елисей носом. – Девушка молодая погибла, близкая. Девятнадцать лет.

– Ой-ё! Повнимательнее, – инспектор вздохнул, козырнул и отошел, думая, что вот было у пожилого мужика счастье, близкая девушка, девятнадцать лет. Погибла, и теперь у мужика горе.

А Елисей, отъезжая, думал, что много-много лет не было у него, кроме дочки, никого, по ком бы он мог плакать и выть под третий момент Рахманинова, но вдруг, оказывается, Нара.

Нары нет.

Глава 2

Как воет Аглая, Елисей услышал еще с лестницы, из-за двери. Он позвонил, жена открыла, и Елисей увидел, что дочь висит у нее на шее, как обезьяний детеныш, только очень длинный.

Аглая оторвалась от матери, переповисла на шее отца и завыла:

– Па-а-ап, что это?

– Это горе, моя радость, – Елисей подумал, что выступает сейчас Капитаном Очевидностью, и еще подумал, что никогда раньше не видел такого горя, даже когда умерла его мать. Только в Беслане видел, когда повез туда от фармкомпаний благотворительные лекарства. Но у осетин есть целая система ритуалов, благодаря которым не то чтобы горе становится меньше, но заняты руки и голова, чтобы пережить его. После похорон они кладут игрушки на опустевшую кроватку погибшего малыша, они пекут два пирога, они бормочут свои двадцать восемь обязательных тостов: первый за Большого Бога, второй за Святого Георгия и только третий или четвертый, кажется, за усопших, так что горевание по ним встраивается в долгий и неспешный разговор об устройстве мира. А мы стоим неприкаянные посреди прихожей и воем, заломя голову, и пять этажей над нами закрывают нам даже луну, так что приходится выть на потолочный светильник «Нимоне», купленный в «Икее» за 2999 рублей.

Он обнимал дочку, а та руками вцеплялась в него и в то же время всем телом рвалась куда-то. Она и была-то худая, но теперь казалось, что похудела до скелета в мгновение ока. Была всегда нескладной, а теперь рвалась из его объятий с гимнастической силой, как бешеный угорь.

– Хочешь, поедем туда прямо сейчас? – прошептал Елисей.

– Куда ты ее потащишь? С ума сошел? – встряла жена.

Но Елисей почему-то знал, что так надо. Аглая мгновенно успокоилась, отстранилась и сказала:

– Да. Спасибо, пап. Я сейчас. Мам, я норм.

Через минуту она была готова. На ней была бордовая юбка в пол, черный свитер с высоким воротом, черная кожаная куртка и черные тяжелые ботинки. Волосы, естественно выгоравшие прядями разных оттенков льна, были собраны высоко на затылке и перевязаны черной лентой.

В машине Елисей подумал, что нужно разговаривать. Облекать как-то немое горе в человеческие слова. И спросил:

– Когда вы последний раз виделись?

Аглая отвечала спокойно:

– Сегодня днем. Она зашла в деканат, чтобы переписаться в другую группу по английскому. А я не стала ее ждать, чтобы пойти вместе к метро. То есть подождала немножко, а потом подумала, что не последний же раз мы идем к метро. А это был последний раз.

Елисей подумал, что Аглая сейчас опять завоет, снял руку с руля, нашарил в темноте пальцы дочери, тонкие и холодные, как набор хирургических инструментов, сжал немножко и сказал:

– Бедный мой малыш.

– Знаешь, пап, – Елисей смотрел на дорогу, но по голосу слышал, что Аглая слегка улыбается, – меня уже лет десять бесило, что ты называешь меня малышом, а сегодня нравится. Хорошо, что ты меня нянчишь.

В скверике перед общежитием Института современных искусств имени Казимира Малевича, где училась Аглая, теперь было пусто. Скорая, полиция, зеваки – все разъехались. Но после них осталась как будто вытоптанная площадка, так что не было никаких сомнений, куда именно упала Нара. Елисей ожидал увидеть нарисованный мелом девичий силуэт на асфальте и обрывки красной или желтой ленты полицейского ограждения. Но ничего подобного. Только черное пятно почти засохшей крови. Аглая сначала отшатнулась, увидев его. Но потом собралась с силами, присела на корточки и погладила, как будто пытаясь убедиться, что лучшая ее подруга действительно начала становиться землей. Вдруг Аглая вскочила и побежала опрометью.

– Ты куда? – закричал Елисей и бросился следом.

После спортивной травмы десятилетней давности бегать он толком не мог. Подпрыгивал и переваливался, как утка. У него мелькнула мысль, что Аглая сейчас убежит от него в темноту и исчезнет навсегда. И другая мысль – что нет, он будет бежать за ней, пока не упадет замертво.

– Аглая! Стой! Вернись!

Но дочка пробежала всего десяток метров, до куста лапчатки. Нагнулась и подобрала под кустом блокнот. Перелистала бегло и положила в карман.

– Ты чего? – доковылял наконец до дочери Елисей.

– Это ее блокнот. Она всегда его с собой носила.

– Тут, наверное, следствие. Надо, наверное, передать пока, – сказал Елисей и тут же подумал, что выглядит сейчас в глазах дочери законопослушным придурком.

Но Аглая просто сказала:

– Нет, пап. Это мне. Мое.

Порыв ветра распластал Глашину юбку, как будто невидимый ребенок потянул за подол куда-то в темноту. Прыснул дождь. Елисей взял дочку под руку, повел к машине, и едва они успели забраться внутрь, как обрушился холодного цвета ливень.

– Только что было лето, – сказала Глаша, – и сразу осень.

– О господи, девочки. – Елисею очень хотелось курить, но дочка не терпела табачного дыма. – Ты можешь как-то выразить свои чувства? – Елисей подумал, что звучит сейчас как олдскульный учебник психологии.

Но Аглае в теперешнем ее состоянии такая манера разговора, кажется, подходила.

– Мне как раз сейчас пришло в голову, что надо нарисовать работу, большую, в человеческий рост, разрезанную пополам, ее портрет, или пейзаж с ней, или, ну, я придумаю, до и после.

Елисей не очень представил себе картину, о которой думает дочка, но сказал наугад:

– А если заглянуть в щель между двумя кусками картины, увидишь смерть.

– Как ты не боишься произносить это слово?

– Слово не страшное, явление страшное.

– Шур, – исказила Аглая английское sure[3], – но я даже слово не могу.

Они помолчали еще некоторое время, посмотрели, как расплываются в потоках воды на лобовом стекле огни дорожного движения, потом Аглая сказала.

– И знаешь еще что, пап?

– Что?

– Я чувствую не только горе. Я чувствую еще обиду и ревность.

– В смысле?

– Она мне ни слова не сказала про то, что хочет выпилиться. Как она могла мне не сказать ни слова про такое важное?!

– Может, не хотела тебя расстраивать или боялась, что… – Елисей запнулся.

– …что я смогу ее остановить, да? А я не остановила. То есть могла бы, если бы догадалась. Ну, если она боялась, что я догадаюсь. А я не догадалась. И теперь…

– Чувство вины?

– Да, пап. Очень сильное.

– Ты не виновата.

– Я знаю.

– Но все равно?

– Все равно.

Когда они подъехали к дому, дождь еще не закончился. Елисей поднимался с Аглаей в лифте и думал, есть ли у бывшей жены вино. Не купишь ведь уже, ночь, но есть, наверное. И еще думал, что просидит с дочкой столько, сколько ей нужно. Будет разговаривать. А если она уснет, то будет дремать рядом в кресле и слушать, как она дышит во сне. Как сидел в те ночи в ее раннем детстве, когда девочка тяжело болела.

Они вошли в квартиру. Аглая первая, Елисей следом, и он уже по выражению ее спины понял, что приехал ее бойфренд Фома. В общем неплохой парень, но к чему бы придраться? Например, у него идиотская работа, он учится на программиста, но подрабатывает в компании, которая делает электронные мышеловки, а чтобы продвигать их, он все время придумывает мышеловки из самых неподходящих предметов – кастрюль, веревочек, щепочек, снимает их на видео и вешает в «Ютьюб». Еще он уж точно Капитан Очевидность, но если Глаше нравится, то не твое собачье дело, старый дурак.

Аглая прильнула к жениху. Фома, левой рукой обнимая девушку, правую протянул для рукопожатия Елисею:

– Добрый вечер.

Ни хрена себе добрый, подумал Елисей и буркнул:

– Привет.

А Фома продолжал:

– Ну, Аглик, холдон[4], смерть необратима.

– Спасибо, капитан, – не сдержался Елисей.

– Ты бы правда лучше молчал, Фом, – Аглая стукнула своего бойфренда кулачком в грудь. – Когда ты говоришь, получается один кринж.

Елисей знал это слово. Он коллекционировал сленговую лексику дочки. «Кринж» значило «стыд», «неловкость».

– Что я такого сказал? – Фома развел руками.

– Вот именно. – Аглая обернулась к отцу и улыбнулась: – Ты не думай, пап, я люблю его не за это.

– Я помню про котов, – Елисей пожал плечами.

Пару лет назад, когда роман у Аглаи с Фомой только начинался, Елисей удостоился откровенного разговора с дочерью про любовь. Аглая сказала, что Фома ей очень нравится, но она хотела бы с ним танцевать, а он не танцует. Тогда Елисей предложил выписать на листочке десять качеств, которыми должен, по мнению Аглаи, обладать мужчина ее мечты. Аглая написала: «Веселый, верный, честный, смелый, страстный, умный, добрый, снисходительный, любит котов, умеет танцевать». Елисей заявил, что лучший мужчина, которого она встретит в своей жизни, из этих десяти качеств будет иметь три, не больше. Аглая призадумалась, потом прыснула: «Фома близок к идеалу. У него четыре. Он верный, добрый, снисходительный и любит котов».

Полтора же года назад, когда Елисей забирал Аглаю со школьного выпускного вечера, Фома и вовсе проявил себя героически. В парке Горького, где устраивался выпускной для всех московских школьников, была страшная толпа. Парковку нельзя было найти на километр вокруг. Елисей бросил машину и пешком пошел получать дочь из лап просвещения. Аглае оставалось полтора месяца до восемнадцатилетия, и выдавали ее по паспорту. А совершеннолетний уже Фома в присутствии родителей не нуждался. Аглая стерла ноги выходными туфлями, и Фома нес ее на руках до машины примерно километр. Елисей тогда шагал рядом с ними и думал, что посадил бы дочь на плечи или на закорки: в руках бы не донес.

Теперь Елисей стоял и думал, что этот Капитан Очевидность почему-то является для девочки лучшим утешением в горе, чем он, папа.

Жена предложила поужинать. Елисей согласился. Аглая отказалась.

– Надо поесть, – сказал Елисей.

– Не могу, завтра поем, честно, – и Фоме: – Пойдем, уткнусь в тебя и буду так лежать всю ночь.

Елисей, давясь, поужинал, попрощался с бывшей женой и вышел вон. Он думал, как бы привыкнуть к мысли, что дочке больше не нужно, чтобы папа сидел всю ночь рядом и слушал, как она дышит во сне.

Глава 3

Когда он добрался домой на Ходынку, было почти два часа ночи. Но вечер пятницы. Ирландский паб в его доме еще работал, и Елисею не хотелось напиваться в одиночку. Он толкнул дверь, и в то же мгновение над барной стойкой прогремел колокол.

(Фома тем временем у Аглаи в комнате забрался на кровать, не расстилая ее и не раздеваясь, раскинул ноги, и Аглая легла у него между ног и положила голову ему на грудь. Но ей было неудобно. Обычно Аглая удивлялась и радовалась тому, что в любом объятии совпадает с Фомой, как совпадают два кусочка пазла. Но теперь они не совпадали, Аглая не знала, куда пристроить руку, заметила вдруг, что у Фомы жесткие ребра, и, чтобы положить голову ему на грудь, приходилось слишком вытягивать шею. Как будто тень Нары упала на них и запретила совпадать, пока не повзрослеют. Потому что пока никто не умер, ты ребенок, а когда умрет кто-то, кого жалко, – начинаешь взрослеть. И собственное тело не подходит тебе по размеру. Взрослые наклоняются над тобой, но не дарят тебе коробку конфет со словами: «Только после ужина, договорились?», а говорят: «Мои соболезнования, прими мои соболезнования».)

Блям-м-м! Прогремел колокол.

– Хеппи минэт! – провозгласила барменша Маша, двухметрового роста, рыжая, тощая, покрытая веснушками и татуировками.

Она всегда, как только новый посетитель входил в бар, объявляла «счастливую минуту», в течение которой предоставлялась тридцатипроцентная скидка на выпивку. Новички, заслышав ее крик, обычно комически спешили. Елисей не спешил. Он уже знал по опыту, что получит свой виски на сорок седьмой счастливой секунде, а успеть за минуту сделать заказ дважды Машиным клиентам не удавалось никогда.

– Тройной «Талискер» безо льда, – сказал Елисей, забираясь на высокий стул у барной стойки.

– Так все плохо? – Маша не отмеряла виски, наливала на глаз.

– Четверной «Талискер».

– Ого! – Маша запустила стакан скользить по барной стойке, стакан остановился точно напротив Елисея. – Расскажешь, что случилось?

– У дочки лучшая подруга покончила с собой. Молодая девочка.

– Несчастная любовь?

– Не знаю. Может, и любовь.

– Сколько ей было лет?

– Девятнадцать.

Маша отошла к другим клиентам. Елисей достал телефон из кармана и написал Аглае в ватсапе: «Малыш, хочешь, я назначу тебе прием у хорошего доктора, который поможет пережить горе?» Елисей не ждал ответа раньше завтрашнего утра и не осмелился написать слово «психиатр». Но ответное сообщение брякнуло в телефоне мгновенно: «Спасибо, пап, кажется, мне сейчас это и правда нужно».

(Когда Аглая достала телефон, чтобы ответить отцу, Фома поцеловал ее в голову и вдохнул ее запах. Обычно, когда Фома нюхал ее, у него начинало щекотать сначала в груди, а потом в паху, но не на этот раз. На этот раз она пахла, как пахнет вода в вазе, когда завядшие цветы уже выбросили, а воду не успели вылить. Фома не знал этого запаха, у него никто не умер. А Аглая знала, у нее умерла бабушка, правда после долгой и мучительной болезни, так что смерть ее стала облегчением для всех, включая саму покойную. Тогда Аглая почти не чувствовала горя, а только стыдилась, что ничего не чувствует. Но прогорклой водой тогда пах дед, и Аглая запомнила этот запах.

– Расскажи мне что-нибудь, – попросила Аглая.

– Что рассказать?

– Что-нибудь.

– Я придумал новую мышеловку. Берешь большой бак, пятидесятилитровый, надуваешь воздушный шарик, чтобы помещался в бак, но впритык. Кладешь шарик в бак, насыпаешь сверху зерна там или кукурузы. Мыши бегают по шарику, но когда их становится много, одна какая-нибудь протыкает шарик когтем…

– У мышей когти?

– У мышей когти, конечно. И вот одна протыкает шарик когтем, шарик лопается, все мыши падают в бак и не могут вылезти.

– Много их?

– Я снимал ролик на конюшне, их было штук пятнадцать, наверное.

– И что ты с ними потом сделал?

– Отпустил.

Аглая представила, как падают мыши в бак глубиной с пятиэтажный дом по их росту, вспомнила, как папа в детстве читал ей сказку про мышонка Пика, и заплакала. Слезы принесли облегчение. В девятнадцать лет они еще его приносят.)

– В девятнадцать лет, – вернувшаяся Маша доливала Елисею виски теперь уже без всякой просьбы, – я тоже пыталась выпилиться.

– Почему? – спросил Елисей.

– Потому что жизнь – боль. Some are born to sweet delight. Some are born to endless night[5].

– Где только все эти, которые борн ту свит делайт? Ты хоть одного видела?

– Ну не знаю, нет.

– А почему ты пыталась покончить с собой?

– Потому что. – Маша достала из-под барной стойки миску с крекерами. – Закусывай. Если стараешься соответствовать чьим-то представлениям о тебе, всегда хочется выпилиться.

– А почему потом расхотелось?

– Ушла из монастыря и набила первую татуировку.

– Из монастыря? Ты?

– Ну да. Из регентского училища. Девушка пела в церковном хоре, как ты думал?

Немножко посмеиваясь, Маша рассказала Елисею про монастырь и про побег из монастыря. Про слепую монахиню, над которой все издевались, подставляя подножки, и которая помогла Маше бежать, дала на дорогу денег. Об этом она рассказала. Но не рассказала, что монастырю предшествовало. Как четырнадцати лет от роду, будучи спортсменкой и отличницей, она поехала в спортивный лагерь и там с ней случилась любовь. Предмет любви был мастером спорта и тренером. Прекрасная любовь, великая любовь. Маша этого никому не рассказывала.

И она никому не рассказывала, как пару месяцев спустя ни врач, ни даже мама не спросили ее, хочет ли она делать аборт. Только отец спросил: «Ты хочешь родить или прервать?» – так он спросил, но мама зашипела на него, и он сник. Веселый папа, с которым они на даче таскали большую лейку поливать гортензии и пели во все горло песенку «Лишь бы день начинался и кончался тобой». Он сник. Этого Маша никому не рассказывала. Она никому не рассказывала, что доктор ковыряла в ней кюреткой, как если бы вычищала не плод из молодой женщины, а дерьмо из канализационных труб. А потом медсестра оставила ее одну в палате со словами: «Вот полежи и подумай!» И даже маму к ней не пустили. А за окном была осень, дождь, и в окно стучала голая ветка ясеня. Этого не знал никто.

И только папа знал, что Маша просила его не причинять никакого зла ее любовнику. Что любовник пришел и принес денег. Сказал, что с радостью женился бы на Маше, но, к сожалению, женат. И положил на стол деньги. А Маша видела, что папа хочет убить его, рассечь ему голову кухонным ножом-тяпкой или шведским разводным ключом. И он бы мог, он хорошо умел драться. Но Маша просила папу не причинять ее любовнику никакого зла, и папа послушался. Он только и сделал, что бросил этому мастеру спорта в лицо деньги, которые тот принес. Но не убил, даже не покалечил, даже не ударил. И это убило его. Своего отца, веселого папу, который в детстве привязывал Машу носовыми платками к качелям-лодочкам в парке, чтобы можно было, не боясь сорваться, раскачиваться изо всех сил и горланить «Лишь бы день начинался и кончался тобой», Маша больше не видела трезвым. Он был бессильно пьян даже в тот день, когда дочь уезжала учиться в регентскую школу, в монастырь и тем – как выражалась мать – очиститься, как будто недостаточно было кюретки.

Причиной побега из монастыря было то, что Маша вовсе не чувствовала себя грязной. Поводом была новость о том, что отец умер, безропотно, во сне, так ни разу и не протрезвев. Маша подумала, что папа умер от несовместимой с жизнью потери радости, и решила родить всех детей на свете. Всех, кого даст Бог. Чтобы в доме всегда было шумно. Ничего этого Маша не рассказала Елисею, но воспоминания нахлынули. Закрыв бар и вернувшись домой, она не смогла уснуть.

(И Аглая не смогла уснуть до самого утра. Потому что сон полагается только детям. Сон, в котором паришь, как парят дети в упругом потоке воздуха над аэродинамической трубой в парке развлечений. А потом мама целует тебя и шепчет: «Малыш, пора вставать». Или папа весело кричит: «Малыш, подъем». И они вытягивают тебя из сна, как инструктор вытягивает детей из аэродинамической трубы в парке развлечений. Когда взрослеешь, в аэродинамической трубе сна словно бы кончается воздух – просто проваливаешься в нее и лежишь на дне.)

Глава 4

Елисей спал по-стариковски, поминутно просыпаясь и видя обрывки снов. Снилась маленькая Аглая, шести- или семилетняя. К ней приставал какой-то взрослый хлыщ с медовой улыбочкой, и Елисей пытался сокрушить его правым джебом, но удар во сне не удался, рука обмякла, сдулась, не долетев до цели. Еще снился Роберт Де Ниро, очень старый, с очень морщинистым лицом. И почему-то Елисею во сне предстояло участвовать с этим Робертом Де Ниро в свингерской вечеринке. Еще снились лифты. Лифты вылетали из своих шахт и несли Елисея куда-то по воздуху или по рельсам, которые спиралями обвивали многоэтажные офисные здания из стекла, металла и сверкающих солнечных бликов. Сны с лифтами у Елисея были повторяющиеся из ночи в ночь и всегда сопровождались эрекцией. Наутро он проснулся, заставил себя сделать зарядку, выпил кофе без кофеина, розувастатин, бетаблокатор, витамины группы B, кардиоаспирин (чтобы не пить алка-зельтцер) и позвонил Двойре Мейровне Розенштуцен, известному на Рублевском шоссе и на Золотой миле психиатру.

Двойра Мейровна пользовала от депрессии сильных мира сего, а Елисею просто симпатизировала и брала с него символическую плату 5500 рублей за визит. Что назначит Двойра Мейровна, было заранее известно. Прежде чем перейти к антидепрессантам, она всегда предлагала пациентам витамины и травяной израильский препарат нервин, который коробками везли в Москву все, кто посещал Святую землю. У Елисея этого нервина был полный шкаф, но по роду профессии он был принципиальным противником самолечения и потому записал Аглаю на 18:00.

«Малыш, привет, ты как? – спросил Елисей в ватсапе. – Можешь сегодня в шесть пойти к доктору? Это в центре. Я пойду с тобой. Если можешь, давай встречаться без четверти шесть на Горьковской в центре зала. А? Папа». Через минуту пришел ответ: «Пап, спасибо. Но в Москве нет станции метро Горьковская. Может Тверская?» Елисей погуглил, установил, что «Горьковская» – да, переименована в «Тверскую», посочувствовал писателю Горькому, которому, наверное, особенно обидно было слететь с карты Московского метрополитена, в то время как соседи его Пушкин и Чехов в названиях станций остались. И написал дочке: «Тверская, да. Папка старый».

Ровно без четверти шесть Елисей припарковал машину на Тверском бульваре возле Макдоналдса, заплатил за парковку как за стоянку небольшой океанской яхты и спустился в метро. Люди на эскалаторе были разноцветные. Городская толпа больше не одевалась сплошь в черное, как бывало, когда Елисей еще пользовался метро регулярно. У некоторых молодых людей волосы были неестественных цветов – зеленого, голубого и красного. У всех молодых мужчин были голые щиколотки и бородатые лица. На корточках в центре зала сидела стая кавказцев в черных шапочках. А посреди их стаи, отрешенно глядя куда-то вдаль, стояла Аглая.

О, как же она была прекрасна в этой ее длинной бордовой юбке, черной кожаной куртке, черных тяжелых ботинках и с льняными ее волосами, перехваченными черной лентой. Обычно Аглая сутулилась, но теперь распрямилась вся, как будто чтобы не расплескать переполнявшее ее горе. Лицо ее было очень бледным, почти прозрачным, алебастровым, строгим, так что сидевшие вокруг нее на корточках молодые кавказцы даже и не пытались обратиться к ней, познакомиться или пошутить.

– Пап, привет, – Аглая обняла и поцеловала отца, и на щеке остался холодный след, как если бы целовала снежная королева.

Елисей взял Аглаю под руку и повел осторожно, как нес бы хрустальный бокал, до краев наполненный горьким и дорогим вином. На эскалаторе Аглая улыбнулась краешками губ и сказала:

– Пап, ты когда пишешь в ватсапе, я и так вижу, что это пишешь ты. А по тому, что там расставлены все запятые, я сразу понимаю, что это пишешь ты. Не обязательно в конце еще и подписываться «папа», – и улыбнулась снова.

И Елисей был рад, что сумел заставить дочку улыбнуться.

Двойра Мейровна Розенштуцен была по натуре человеком жизнерадостным. Многолетняя практика потребления препарата нервин сделала ее еще и уравновешенной. Принимала она в трехкомнатном кабинете-квартире в том же доме, где кафе «Аист» на Большой Бронной. Приемная была украшена огромными, в человеческий рост, фотографиями, которые Двойра за немалые деньги нарочно заказала знаменитой портретистке Ольге Павловой. Все фотографии изображали актрису Чулпан Хаматову – в разных образах, но чаше всего с лысыми и изможденными детьми, больными раком крови. Двойра входила в попечительский совет Хаматовского благотворительного фонда, десятую часть своих доходов регулярно переводила онкогематологической клинике и всерьез полагала, что невротическим ее пациентам с Золотой мили полезно видеть детей, которые больны по-настоящему.

При виде Аглаи Двойра Мейровна изо всех сил проявила участие.

– Здравствуйте, как вас называть? Аглая? Глаша?

– Можно Глаша.

– Проходите, проходите, садитесь, вы как хотите: чтобы папа?..

– Можно на «ты», – проговорила Аглая.

– Ты как хочешь: чтобы папа посидел с нами, или мы поговорим, а он подождет здесь снаружи?

Аглая задумалась. Эти пятнадцать секунд, пока она думала, Елисей как бы балансировал на краю экзистенциальной пропасти – он кто? Отец, который нужен дочери в тяжелую минуту, или такой технический отец, который может записать на прием к психиатру, подарить на день рождения набор дорогих линеров, подкинуть денег, чтобы сходила с Фомой на концерт Оксимирона? Наконец Аглая сказала:

– Пусть лучше папа побудет с нами, – посмотрела на отца и поправилась. – Со мной.

У Елисея свалилась с плеч Джомолунгма. Они вошли в кабинет, где, к удивлению Елисея, отродясь не было ни одной кушетки, сели за большой овальный стол, Двойра Мейровна всем телом подалась к Глаше:

– Расскажи мне, Глашенька, что случилось.

Елисей поморщился. Зачем заставлять девочку рассказывать, что случилось? Ты же знаешь, что случилось. Но Аглая стала отвечать:

– Моя лучшая подруга… – и не могла закончить фразу.

– …покончила с собой, – помогла Двойра Мейровна.

И Елисей опять поморщился. Зачем так наотмашь? Неужели нельзя воспользоваться эвфемизмом каким-нибудь? «Ее больше нет»? «Ушла»? Все эвфемизмы были идиотские, «покончила с собой», если подумать, тоже эвфемизм, но почему-то – Елисей чувствовал – ранит слишком сильно. Елисей потянулся и накрыл рукой Глашины пальцы, неподвижно лежавшие на столе, – тонкие и холодные, как оружие.

– Когда вы виделись в последний раз?

– Накануне. Вместе сидели на лекциях. Вместе обедали. А потом расстались возле деканата.

– Понятно, понятно. Вы были близки?

– Очень, – кивнула Глаша.

Елисей испугался, что Двойра сейчас спросит, были ли девушки любовницами, но Двойра не спросила.

Выдержав некоторую паузу, психиатр продолжала:

– А скажи мне, Глашенька, она, эта девушка, как ее звали?

– Линара. Нара.

– Она говорила тебе что-то о своих суицидальных мыслях?

– Говорила раньше. Но последние полгода не говорила. И я думала, все наладилось.

– Да-а-а, вот так они и делают, – протянула доктор.

– Кто? – переспросила Глаша.

– Люди, решившиеся на самоубийство. Они говорят об этом, пока не решились, а когда решаются, перестают говорить. Им становится легче оттого, что они решились.

– Я не знала, – Аглая как будто оправдывалась.

А Елисей вспомнил, что да, примерно год назад дочь спрашивала у него психолога для Нары. Он дал телефон Насти Рязановой и забыл об этом. И теперь горько жалел о своем легкомыслии. Елисей встал, подошел к журнальному столику в глубине кабинета, взял коробку бумажных салфеток и передал Аглае, чтобы та могла вытереть слезы, висевшие на кончиках ресниц, которые девушка обычно красила зеленым, а сегодня не накрасила.

– Спасибо, пап.

– Ты очень горюешь? – продолжала Двойра.

– Очень.

– Плачешь?

– Всегда, когда рядом нет посторонних. С близкими людьми тоже всегда плачу. С моим парнем, с мамой… – («Ну, продолжи же список мной!» – подумал Елисей) – …с папой, – продолжила Аглая.

– Это правильно, – энергично тряхнула Двойра копной библейских кудряшек. – Надо горевать. Надо плакать. Надо оплакать твою подругу. Только ты же понимаешь, что цель – оплакать ее, а не лечь вместе с нею в гроб.

Елисей вздрогнул. Нельзя же так резко – гроб.

– А скажи мне, Глашенька, у подруги твоей как было в личной жизни?

– Мне кажется, нормально. Некоторое время назад она рассталась с парнем, но потом у нее появился новый. Она говорила, очень хороший, обещала нас познакомить.

– А скажи мне… – Двойра сделала паузу. – Она употребляла какие-то вещества?

«Нет!» – крикнул Елисей мысленно. Нельзя так спрашивать. Нельзя. Погиб человек. Нельзя отмазываться от грозного факта его смерти всеми этими бытовыми объяснениями. «А, ну он же был мотоциклист, он же употреблял наркотики, он же сам пошел на войну добровольцем», – все эти отмазки нельзя применять, когда разговариваешь с близкими погибшего. Эти отмазки обесценивают происходящее. Они значат: «Ну я же не мотоциклист, не наркоман и не солдат удачи, поэтому он, дурачок, умер, а я не умру».

Аглая вытерла слезы, и глаза ее погасли. Она посмотрела в стол и пробормотала:

– Понимаете, она была художник, – начала и бросила попытку объяснить Двойре что-то важное. – Молодые люди пробуют какие-то наркотики, все так делают, но это ничего не значит. Наверное, она пробовала какие-то таблетки. Но дело не в этом.

Фактически разговор был закончен. Двойра еще произнесла что-то нравоучительное о правилах горевания, прописала нервин и ноотроп форте, который только назывался важно, а на самом деле был просто витаминами, попросила еще раз показаться ей недели через три – но разговор был закончен. Когда они вышли на улицу, Аглая спросила:

– Пап, почему, когда человек умер, взрослые разговаривают не про то, что он умер, и не про то, что он человек, а про то, употреблял ли он наркотики?

– Потому что дураки, – буркнул Елисей.

И констатировал про себя фиаско. Помощь, которую он предложил, дочери не понравилась.

Он только и мог, что, дойдя до машины, обнять Аглаю и вручить ей пару пачек нервина. После самоубийства Нары Аглая взяла обыкновение, прощаясь, не целовать Елисея в щеку, а обнимать, прижимаясь грудью – как будто тампонировала отцом разверстую в груди рану.

Глава 5

Нервин помогал Аглае не очень. Она чувствовала себя пришибленной, плохо соображала, но все равно заснуть могла только к рассвету, и все равно в груди у нее было такое ощущение, какое бывает во рту, когда удалили зуб.

Есть не хотелось, видеть никого не хотелось, делать ничего не хотелось. Куратор курса разрешила Аглае какое-то время не посещать занятия, но день после похода к психиатру был не такой день. В институт надо было пойти. Должен был явиться психолог, чтобы подготовить студентов к скорой встрече со следователем. Аглая не могла понять, как это – человек погиб, а шестеренки общественных отношений крутятся: деканат запускает процедуру отчисления погибшего студента, комендант общежития выписывает погибшего студента с его временной жилплощади, следователь инициирует проверку по факту… Куратор сказала Аглае, что психолог поможет ей справиться с этой растерянностью, и надо было идти в институт. И еще надо было поесть. Аглая не ела третьи сутки.

Она приняла душ и помыла голову. Но приятного ощущения чистоты не возникло, а запах шампуня раздражал своей неуместностью.

Аглая пришла в кухню, поставила сковородку на огонь, достала из холодильника яйцо, но оно показалось ей грязным, омерзительно грязным. Она долго терла яйцо щеткой со средством для мытья посуды, потом наконец разбила о край сковороды. Яйцо зашкварчало, желток выглядел даже привлекательно, но белок выглядел отвратительно, казалось, что на сковородке жарится человеческий глаз. Аглая перевернула яйцо и представила себе, как касается глазом раскаленной сковороды.

Хлеб тоже казался грязным. Аглая отправила его в тостер, чтобы хотя бы дезинфицировать. Вытащила из ящика чистые нож и вилку, помыла их и обдала кипятком. То же самое проделала и с тарелкой. Достала вилкой хлеб из тостера, положила на хлеб жаренное до хруста яйцо и, давясь, съела. О том, чтобы прикоснуться к еде руками, пусть и трижды вымытыми, не могло быть и речи.

Оделась и вышла на улицу. Погода была пасмурной, но без дождя. Аглая шла к метро, благодаря холодному воздуху тошнота вскоре отступила. Переулок был тихий. Аглая отчетливо, даже обостренно слышала звук своих шагов и далекое пение. Пели в церкви. Хор женских голосов начинал псалом, обрывал через несколько тактов и начинал снова – видимо, репетировали. Аглая никогда не ходила в церковь и не разбирала церковнославянского языка, но тут вдруг в переливах многоголосья отчетливо услышала: «Аще бо и пойду посреде сени смертныя, не убоюся зла, яко Ты со мною еси». И зашла. В церкви было пусто. В правом приделе пели четыре молодые женщины, в лавке у входа что-то возилась старушка, похожая на Аглаину первую учительницу, а со стен смотрели совсем не приветливые лики святых.

Аглая подошла к старушке:

– Если человек покончил с собой, куда свечку поставить?

Старушка подняла глаза. Взгляд ее был сочувственный, но непреклонный:

– Нельзя молиться за самоубийц, милая. Нельзя.

Аглая вспыхнула и бросилась вон из храма. Но перепутала дверь и очутилась не на улице, а в маленьком церковном садике внутри ограды. Тут цвели последние георгины. Почти скрытый ими, сидел на лавке священник лет пятидесяти, с седой короткой стрижкой и без бороды – он скорее был похож на музыканта, чем на священника.

– Вы ко мне? – спросил он, вставая.

– Нет, – Аглая смутилась, – я случайно. Перепутала дверь. Простите. Здравствуйте.

– Здравствуйте, – улыбнулся священник, жестом приглашая Аглаю посидеть с ним на лавочке. – Вас что-то взволновало? Александра Петровна обидела? Она у нас строгая. Поскольку юбка у вас длинная, полагаю, пожурила за отсутствие платка.

Голос у священника был тихий и ласковый. Он обладал чудесным свойством как будто бы заполнять пустоту у Аглаи в груди. Аглая села рядом со священником на лавочку и безошибочно определила по запаху, что священник только что курил. Это понравилось Аглае – человеческая слабость.

– Так что же там стряслось?

– Я спросила, как поставить свечку за самоубийцу.

– А-а-а. – Священник помолчал. – Я вас научу. В левом приделе есть такой, как сказать, столик с подсвечниками. Он называется «канун». Берете свечку, подходите, осеняете себя крестным знамением, ставите свечку и молитесь как умеете за… кто у вас умер?

– Подруга. Но разве церковь не запрещает молиться за самоубийц?

– Церковь… – речь священника текла и текла, как лекарство, врачующее пустоту у Аглаи в груди. – Церковь – это мы все. Вы тоже церковь. Как вас зовут?

– Аглая.

– А меня Алексей Анатольевич. Очень приятно. – Помолчал. – Вы и есть церковь. Если вы молитесь за свою подругу и я молюсь вместе с вами, то вот вам уже и церковь молится.

– Но разве?..

Давешняя старуха из лавочки выглянула в садик и довольно строго сказала: «Батюшка, простудитесь», но священник только махнул ей рукой, чтобы не мешала разговору. Старуха исчезла, а священник продолжал:

– Запрет на отпевание самоубийц действительно существует. Но практически почти не применяется. Можно получить разрешение канонической комиссии и отпеть человека, который покончил с собой. Почти всегда разрешение дают.

– Если запрет всегда обходят, зачем он?

– Полагаю, – священник усмехнулся, – многие наши единоверцы хотели бы видеть в аду побольше грешников и будут протестовать, если кто-то избежит ада.

Последних слов священника Аглая не поняла. Система верований собеседника казалась все менее логичной. Но ей хотелось еще послушать его голос, и она спросила:

– За грешников в аду не молятся?

– На Троицу есть молитва за тех, кто в аду, и сформировалось народное поверье, не вполне основательное, что за самоубийц следует молиться именно в этот день.

– Но, – Аглая вскинула на священника глаза, и тот увидел в них протест, – зачем разрешение? Зачем специальный день? Разве… Разве Христос не покончил с собой фактически?

Священник покачал головой:

– Как вы это себе представляете?

– Ну… Я не очень в это верю, но мне кажется, он думал, что мир невыносим. Покончил с собой, и мир от этого стал лучше.

– Понимаю. – Священник опять помолчал. – Я думаю, запрет приняли, чтобы самоубийц остановить. Представьте себе истово верующего человека. Он исповедовался, причастился, он чист перед Богом. И он, предположим, как вы, думает, что Христос совершил самоубийство. Не лучший ли это момент и не лучший ли способ, чтобы попасть в рай? И тут церковь ему говорит: «Если ты настолько чванлив, чтобы рваться в рай, когда тебе вздумается, а не когда призовет Господь, мы не будем за тебя молиться».

– А если человек чувствует, что мир невыносим? К вам же приходят такие люди?

– Да.

– И что вы им говорите?

– Я стараюсь отправить их к специалистам. К психиатрам, психологам…

– А как же слово пастыря?

– Словом, – священник вздохнул, – практически никогда нельзя помочь.

– Это мне священник говорит? – Аглая даже развеселилась немного. – Зачем же тогда церковь, если ее слово не может помочь?

– Церковь, – священник поежился и встал. – Пойдемте в тепло. Церковь ради Бога. А человеку можно помочь только тем, что вы находитесь с ним рядом и вместе ждете помощи оттуда, откуда она действительно может прийти.

В церкви священник говорил еще что-то, но Аглая прослушала. Она загадала, что если, прощаясь, священник пригласит ее заходить в храм, то, значит, Бога нет, а если не пригласит – то Бог есть и когда-нибудь в бескрайних полях Господа она встретится с Нарой и обнимет ее.

На прощание священник протянул руку и сказал:

– Приходите к нам, Аглая, мы будем вам рады.

Аглая понятия не имела, что надо делать, когда поп протягивает тебе руку, и просто пожала ее. И сказала:

– До свидания.

Выйдя из храма, Аглая написала в ватсапе:

«Пап, у нас сегодня встреча с психологом в институте. Говорят, он будет подготавливать нас к разговору со следователями. Мне чёт стремновато. Можешь заехать за мной часов в шесть? Типа, когда будет эта встреча, знать, что ты рядом».

Елисей ответил: «Ровно в шесть буду сидеть под дверью, малыш. Не бойся. Папа:)» – и впервые с той проклятой пятницы смог подумать о работе. Блестяще провел переговоры, в результате которых самый дорогой в Москве родильный дом, где ребенка родят за вас и где оценка по «Апгар» всегда будет десять, согласился одевать своих новорожденных в самые дорогие подгузники самого знаменитого в мире производителя подгузников. Потом мягко уклонился от гастрономических разговоров с представительницей клиента, компании, миллионами тонн перерабатывающей дары земли в океанический мусор. Представительнице было лет сорок, она была на высоких каблуках. Она занималась каким-то таким спортом, что мышцы у нее были как сушеная вобла. Она рассказывала про новый ресторан на Патриарших и намекала на возможность поужинать там вместе. Елисей сделал вид, что не понял намеков, и ровно в шесть подъехал к зданию Глашиного института.

Институт современных искусств занимал на Хитровке целый квартал. Четыре корпуса, выстроенных кривым каре. В северном корпусе – учебные аудитории, в южном – общежитие, в восточном – концертный зал и выставочная галерея, в западном – конференц-зал и администрация. Елисей подошел к учебному корпусу. Закурил, посидел на скамейке, поглядел на окна, за одним из которых дочка сейчас встречалась с неизвестно каким психологом, почитал новости в телефоне. Навальный опять кого-то разоблачил. Кого-то из сторонников Навального опять арестовали. Вертолет совершил жесткую посадку… Песков заявил… Татьяна Лобода извинилась за… Травили за харрасмент очередного журналиста… Бессудно посадили в тюрьму, засекретив материалы дела, очередную группу молодых людей… Елисей закурил снова и встал прогуляться вокруг квартала.

Под окнами общежития крови на асфальте уже не было – смыли. Из дверей общежития вышел большой мужчина с полиэтиленовым пакетом в руке. Отойдя от учебного заведения на предписанные законом метры, мужчина закурил, запустил руку с дымящейся сигаретой в пакет, извлек оттуда банку пива, вскрыл с оптимистичным хлопком и одним движением буквально опрокинул содержимое себе в рот. Эта манера пить, опрокидывая жидкость прямиком в горло, почему-то понравилась Елисею, вызвала в его душе какую-то ностальгическую нежность – кто же так пил, опрокидывая?

Мужчина вернул в пакет пустую банку, оглянулся на Елисея, всматривался в него минуту, потом вскинул руки и заорал:

– Рыба! Рыба!

Рыба – это было школьное прозвище Елисея, производное от фамилии Карпин. Никто уже не звал его так десятки лет. А этот человек, большой бородатый человек, направлявшийся к нему широкими шагами, – звал.

– Рыба, едрена корень!

Кто это? Это… Елисей наконец узнал:

– Лошадь?

– Ахалтекинец, бля! – Лошадь сграбастал Елисея в объятия.

Грудная клетка, кажется, немного хрустнула.

Лошадь был одноклассником, но никогда не был школьным другом Рыбы. Вернее, Рыба не считал Лошадь другом, а Лошадь Рыбу другом считал. Потому что однажды Рыба спас Лошадь от смерти. И поцеловал. Эти два события Лошадь воспринял как безусловный повод для пожизненной дружбы и совершенной откровенности.

Кличка Лошади происходила от фамилии Копылов. Иван Копылов. Они познакомились во втором классе и виделись каждый день до окончания школы. Лошадь всегда был большой и неряшливый. Уже во втором классе газированную воду за три копейки из уличного автомата он пил так же, как сейчас пил пиво – опрокидывал в горло. Однажды, пока учитель физкультуры, оставив детей без присмотра, переживал у себя в каптерке тяжелое похмелье, старшие мальчишки повесили Лошадь в физкультурном зале на гимнастическом канате. Буквально – подняли впятером, обмотали шею канатом, отступили и смотрели, как повешенный дергается, руками пытаясь ослабить на шее канатную петлю. И даже когда Иван потерял сознание, стояли вокруг и смеялись. А Рыба, увидев эту казнь, испытал приступ ярости.

Он вообще-то был тихим. Но иногда при виде особенно необъяснимого свинства впадал в ярость. В тот день Елисей вломился с лыжной палкой в рыготящую кучку подростков, одному ткнул острием в живот, другому двинул рукояткой в зубы, третьего хлестнул с размаху по щеке – дрался так отчаянно, что шайка разбежалась. А победитель заплакал и, обливаясь слезами, размотал канат с шеи бездыханного приятеля. Лошадь грохнулся оземь. Рыба встал над ним на колени, потряс за плечи, потом прижал губы к его губам, дохнул ему в рот, трижды ударил кулаком с солнечное сплетение, дохнул в рот еще раз… «Смотри, бля, сосутся гомосеки», – гоготнул в дверях спортзала кто-то из вешателей. После второго вдоха Лошадь вдруг вздрогнул, завращал глазами, закашлялся, ожил, и Рыба обнял его, уткнулся носом в несвежий ворот его рубашки и завыл.

Дверь каптерки открылась. На нетвердых ногах вышел физрук, баюкая в руках баскетбольный мяч, вероятно, чтобы скрыть, как дрожат руки. Увидал обнимавшихся мальчишек и, едва сдержав рвоту, прокричал:

– Что у вас тут? Охренели совсем, пидарасы!

С этого момента Лошадь стал считать Рыбу другом.

Физически Лошадь Рыбу никогда не спасал. Но много раз спасал интеллектуально. Писал за него все контрольные работы и сдавал все экзамены по точным наукам. Лошадь был математическим гением. Как-то, еще в пятом классе, учительница вызвала Ваню Копылова к доске и стала диктовать условия задачи:

– Ванечка, записывай. В одну трубу втекает… в другую вытекает… сколько времени потребуется?..

– Шесть, – отвечал Лошадь довольно мрачно.

– Что «шесть»? – опешила учительница.

– Ответ «шесть».

– Шесть чего? Шесть часов, шесть литров?

– Это не важно в математике, – буркнул Лошадь, – правильный ответ «шесть».

Учительница кричала, что важно правильно записать условие задачи и правильно оформить решение. Поставила Лошади двойку. Он только пожал плечами и всю эту гуманитарную составляющую школьных математических задач продолжал игнорировать. Всех этих школьников, вышедших навстречу друг другу. Всех этих строителей, погрузивших столько-то тонн кирпичей. Он их игнорировал. Интересовался только цифрами. Довольно скоро учительница поняла свое счастье. Пару раз в год она посылала Ванечку в школьный туалет помыть шею, заставляла Ванечку надеть чистую рубашку, которую нарочно сама покупала в «Детском мире», и везла Ванечку на очередную математическую олимпиаду (однажды даже в Прагу), чтобы вернуться с триумфом – вот каких математических гениев воспитывает наша Ольга Михайловна, заслуженный учитель РСФСР.

На выпускном экзамене по математике Лошадь решил все шесть вариантов задания и разослал шпаргалки товарищам. Весь класс получил за экзамен «хорошо» и «отлично». Один только Лошадь получил «удовлетворительно», поскольку не удосужился написать на своем листке ничего, кроме верных ответов. Впрочем, тройка за экзамен никак не помешала Лошади с блеском поступить в Московский университет на факультет вычислительной математики и кибернетики.

Лошадь был гений. Голова у него работала, как доменная печь. Даже когда он спал, ему снились длинные ряды цифр или пустынные равнины, на которых вместо вереска росли математические формулы. Лошадь во сне чувствовал, что вместе эти растения должны были сложиться как-то в решение, например, теоремы Ферма, но они все никак не складывались. И Лошадь довольно рано понял, что утомительный накал мысли можно слегка остужать алкоголем. Тогда среди молодых людей модно было пить. И они пили. Рыба пил довольно вяло, а Лошадь – страстно.

Он жил с мамой. В квартире у них пахло кошачьей мочой и валерьянкой. Мама работала учительницей музыки в школе и была совершенно безвольным человеком. Валериановый настой Ванина мама пила кружками, коту тоже перепадало, и тот спьяну гадил по углам. С момента окончания школы у Лошади дома стали собираться большие и шумные компании. Рыбу Лошадь звал всякий раз, но Рыба приходил лишь изредка.

Поначалу компанию составляли студенты-математики. Они слушали тяжелый рок и играли в шахматы – вслепую и каждый сразу на нескольких воображаемых досках. Девушек у них не было, кроме Тани, у которой были усы и косоглазие, и Ники, которая была такой ослепительной красавицей, что никому даже и в голову не приходило ее клеить. Девушек снимали у метро каждый раз новых. Постепенно математиков в компании становилось все меньше, а все больше каких-то темных личностей. И девушки постепенно подобрались такие, которые занимались сексом только ради алкоголя или винта.

Рыба стал появляться у Лошади все реже. Потом женился и перестал появляться совсем. Они еще иногда разговаривали по телефону. Звонил всегда Лошадь, всегда пьяный – растолковывал свою математическую теорию поэзии, согласно которой число стихов в мире должно быть пусть и огромным, но конечным. Можно – утверждал Рыба – обработать имеющиеся стихи и точно выяснить, каких именно великих стихов не хватает на свете. В то время еще никто не знал слов big data, искусственный интеллект еще считался выдумкой фантастов. Слова Лошади про пересчет и программирование стихов звучали пьяным бредом. К тому же жена ревновала Рыбу к неведомому собутыльнику, которого никогда в жизни не видела.

Однажды Лошадь позвонил и вместо разговоров о Блоке или Рильке сразу ляпнул:

– Прикинь, у меня какие-то прыщи на залупе.

Рыба посоветовал Лошади обратиться к венерологу и быстро замял разговор. Ему было противно до тошноты. Он был молодоженом. До взаимных измен им с женой оставалось еще лет семь или восемь. Их жизнь казалась Елисею сияющим храмом чистоты. Даже по телефонному проводу нельзя было пускать в этот храм дурные болезни. С тех пор, видя по определителю номера, что звонит Лошадь, Елисей не брал трубку. Примерно год спустя Лошадь перестал звонить. Елисей думал – спился насмерть. Иногда вспоминал потерянного приятеля. Иногда терзал себя поисками своей вины в печальной судьбе Лошади. Но уж никак не думал, что Лошадь доживет до пятидесяти лет.

И вот он – Лошадь. Тискает Елисея в объятиях и колошматит огромными ручищами по плечам, будто выколачивает пыль.

– Ёптыть, как ты? Где ты? Откуда ты?

– Нет, уж лучше ты рассказывай, я думал, ты сбухался насмерть.

– Чой-то я сбухался? Намекаешь, что у меня проблемы с алкоголем?

– Это не более чем осторожные полунамеки, – улыбнулся Рыба.

– Не-ет! – Лошадь запустил руку в свой пакет и выудил еще банку пива. – С алкоголем у меня проблем нет. Вот без алкоголя проблемы. – Банка чавкнула, открываясь. – Будешь пиво?

Елисей старался, чтобы его тон соответствовал жанру «встреча старых друзей», но на самом деле сразу почувствовал, что если и тосковал, то по тому тринадцатилетнему Ване, придушенному канатом, а не по этому незнакомому дядьке с бородой. Но мало-помалу разговор у них наладился. Они вернулись ко входу в учебный корпус, сели на скамейку и принялись рассказывать друг другу, что с каждым произошло за тридцать лет. Лошадь придерживался все той же совершенной откровенности повешенного, и Елисей вскоре узнал следующее.

Мама у Лошади умерла так тихо и кротко, что пьяный сын обнаружил ее тело только на шестой день. Это его немного отрезвило. Еще немного отрезвило то, что к двадцати пяти годам неизвестно от кого Лошадь заразился вирусом иммунодефицита человека.

– Ого! – присвистнул Рыба. – И теперь как? На терапии?

– Да, все путем, нагрузка ноль, – Лошадь откупорил и опрокинул в горло еще банку пива.

Дальше Лошадь рассказал, что математикой больше не занимается, работает в институте Малевича вахтером сутки через трое и выпивает только после работы, то есть раз в три дня. А в остальные дни путешествует по старинным городам и монастырям.

– Бухаешь раз в три дня? – уточнил Елисей.

– Раз в три дня, но крепко.

– Это невозможно.

– Это, – Лошадь поднял вверх указательный палец, – многолетняя практика. Ну, или скажи мне, что бухаешь меньше! – Открылась четвертая банка, язык у Лошади уже слегка заплетался.

– Я бухаю больше, – согласился Елисей.

– Вот то-то! Поэтому поехали в Старицу, а? Ты бывал в Старице?

– Я не могу. У меня дочка.

– Что дочка? Нет, давай по порядку. Во-первых, что жена?

– Развелся.

– Это правильно.

Дальше Елисей рассказал старому приятелю, что занимается продвижением лекарств, что больше не женился, что дочка учится здесь в институте Малевича, а третьего дня лучшая ее подруга покончила с собой.

– Это беленькая такая твоя дочка? Глаша?

– Глаша. Ты ее знаешь?

– Знаю. И Нару ее я знал. – Лошадь немного помолчал. – Только она не покончила с собой. – Еще помолчал. – Ее убили.

– Как убили?! – Елисей опешил.

Лошадь засопел и откашлялся. Достал из пакета последнюю пивную банку. Скомкал пакет. Встал, выкинул пакет в урну. Вернулся на скамейку, открыл банку, опрокинул содержимое в горло. Закурил. Помахал сигаретой в воздухе, словно пытаясь написать что-то дымом.

– Да, убили. Самые лучшие, самые чистые… Их всегда убивают…

– Ты пьяный, что ли? – спросил Рыба.

– Я-то, конечно, пьяный, – кивнул Лошадь. – Но если отвести меня сейчас к капельнику и протрезвить, то никакая девочка ни хрена от этого не оживет, так-то. Потому что девочки ни хрена не оживают, когда их убили.

– Как убили-то? – Елисей стал уже злиться на этот пьяный бред.

– Так. Подтащили к окну и вышвырнули на асфальт, голубку, – Лошадь шмыгнул носом.

– Кто убил? – Елисей вдруг подумал, что вот сейчас преступление раскроется, Аглая выйдет от своего психолога и ему, отцу придется как-то перекроить ее картину мира, хотя бред, бред, конечно. – Кто убил-то?

– Я! – Лошадь стукнул себя кулаками по коленкам, отчего из пивной банки в его руке полетели хлопья пены. – Я и убил!

Потом Лошадь с трудом поднялся, скомкал в кулаке пивную банку и выбросил в кусты. Не оглядываясь, зашагал прочь. Но метров через десять передумал. Свернул к кустам, расстегнул брюки и в ожидании мочеиспускания воздел руки и закричал небесам:

– Я убил голубку!

Глава 6

Высокие дубовые двери института распахнулись, и на пороге появилась Аглая. Ее обнимал за плечи какой-то мужик, немолодой, но по-молодежному модно одетый. На нем были узкие брюки, открывавшие щиколотки, свободный кардиган, пышный шарф, а на голове – камуфляжных цветов бейсболка с надписью Wu-Tang Clan. На шаг отставая от них, но что-то нашептывая Аглае на ухо, семенила молоденькая девушка в мусульманской одежде. Платье и хиджаб на ней были розовые и расшитые пайетками. Аглая указала своим спутникам на Елисея и что-то пояснила мусульманке и мужику из «Ву-Танг Клана». Те радостно закивали. Следом за их троицей из дверей повалили еще студенты. И Елисей пошел знакомиться.

Мужик в бейсболке, когда Елисей приблизился и катаракта перестала мешать ему различать лицо, оказался Матвеем Брешко-Брешковским, лучшим, во всяком случае самым известным, психологом, специалистом по подростковому суициду, основателем знаменитого благотворительного фонда «Живи» и прочая и прочая. Администрации института следовало отдать должное – пригласили звезду. Елисей много раз слушал его выступления по радио, был подписан на его подкасты, читал несколько интервью с ним и пару раз жертвовал его фонду деньги.

– Здравствуйте, – Брешко-Брешковский улыбнулся, взял в обе руки руку Елисея и долго не отпускал. – Вы папа Аглаи! – он не спрашивал, он утверждал. – Елисей, можно без отчества? А меня просто Матвей.

Елисей не успевал отвечать.

– Это хорошо. Это очень хорошо, что вы с ней рядом. Поверьте мне, я знаю. Я пережил то, что переживает сейчас Глаша. Я был подростком, когда покончил с собой мой старший брат. Это было страшно. И страшней всего было то, что я испытывал острейшую боль, а люди вокруг меня не испытывали никакой боли. Или не испытывали такой боли, какую испытывал я. Кроме горя утраты, я испытывал еще и глубочайшее одиночество. Это страшно.

Елисей, руку которого Брешко-Брешковский все еще удерживал в своих мягких ладонях, оглянулся и увидел, что студенты выстроились полукругом и слушают. И Брешко-Брешковский хорошо говорил.

– Представьте себе, я был всеобщим любимцем, мальчиком из хорошей семьи, талантливым, подающим надежды, но в день, когда погиб мой брат, весь мир как будто отвернулся от меня. Мама была сражена горем. Отец покинул семью, не в силах выдержать царившую в доме атмосферу траура. Во дворе, в школе товарищи звали меня играть в веселые игры и совершать шалости. Представляете, каково это – быть приглашенным на день рождения к красивой девочке на вторые сутки после похорон брата? Глупость или бестактность с ее стороны? А ведь именно это со мной и произошло. Это было невыносимо. Я оскалился. Я огрызнулся. Я готов был скалиться и огрызаться всегда. Я день ото дня становился все более трудным, все более травмированным и все более несчастным подростком. Если бы тогда рядом со мной не оказалось людей, которые протянули мне руку помощи, не знаю, кем бы я вырос. Я всерьез думаю, что после перенесенной тогда травмы не смог бы стать востребованным и успешным человеком, сломался бы.

Психолог наконец выпустил Елисея, и тот, чтобы ответить хоть как-то, буркнул:

– Как тут можно помочь?

– Как тут поможешь? – Брешко-Брешковский развел руками. – Мы с Аглаей говорили о ее потере. Ваша дочь пройдет пять непременных стадий принятия. Отрицание, гнев, торг, депрессия и принятие собственно. На каждой стадии рядом с Аглаей должен быть кто-то близкий, чтобы помочь ей посмотреть на себя со стороны, отрефлексировать свое состояние, сказать себе: «Я злюсь, потому что прохожу стадию гнева». Таким образом стадия будет зафиксирована и пройдена. Будут пройдены все пять. И настанет время для главного.

Психолог сделал многозначительную паузу и довольно жеманно, как персонаж маньеристской картины, раскинул руки.

– Главного? – переспросил Елисей.

– Главного, да! – Брешко-Брешковский воздел перст к небу.

Елисей невольно посмотрел наверх. Там в темнеющем небе летели две вороны. Одна несла в клюве что-то съестное, а другая атаковала удачливую товарку и пыталась добычу отнять.

– Главного, да, – продолжал Брешко-Брешковский, не опуская перста. – Когда человек переживает опыт горя, опыт потери, тут важнее всего не просто измучить себя, но переоценить ценности. Осознать, что главной ценностью в этом мире является человеческая жизнь. И еще осознать, что никто из нас в одиночку не может защитить эту базовую для нас ценность. Вы чем занимаетесь по профессии?

– Фармакоэкономикой, – отвечал Елисей.

– Прекрасно! – психолог всплеснул руками. – Вам ли не знать, что современные таргетные препараты могут эффективно лечить рак, но мало кому из людей доступны по деньгам.

– Это точно, – Елисей кивнул.

– Почти никто не может спасти свою жизнь самостоятельно. Но все мы вместе можем спасти десятки, сотни, тысячи жизней. Пожертвовать что-то: деньги, время, усилия – и мир изменится, мир станет местом, где онкологические пациенты выздоравливают.

– Я согласен, – кивнул Елисей снова. – Но что-то упустил нить. При чем здесь таргетные препараты?

– А при том, – в голосе психолога слышалось даже некоторое торжество, – молодые люди сводят счеты с жизнью, потому что мир вокруг них жесток. Никто из нас в одиночку не может сделать мир более человечным, но если все мы, пережив и осознав свои потери, воспримем череду своих поступков как служение, как миссию, как крестовый поход…

– Крестовый поход? – Елисей покосился на мусульманку, но девушку эта метафора, кажется, не смутила.

– Да! Крестовый поход, цель которого – стяжать смягчение нравов, вот тогда мир изменится…

– Бамбук! – каркнул у Елисея за спиной пьяный голос.

– Простите? – Брешко-Брешковский смутился и попытался найти глазами крикуна в стайке студентов, слушавших эту речь об изменении мира и смягчении нравов.

Елисей тоже оглянулся.

– Пустой бамбук! – это говорил Лошадь, он выбрался из кустов, стоял поодаль, раскачивался на каблуках, запустив руки в карманы, и каркал. – Пустой бамбук!

– То есть вы называете меня болтуном? – Брешко-Брешковский оправился от смущения и бросился в бой. – Почему? Вы не хотите, чтобы мир изменился и стал добрее?

– Не хочу. – Опрокинутое в глотку пиво подействовало на Лошадь как следует. – Вы так уже наизменяли мир, что жить невозможно.

– Вы против прогресса? – усмехнулся психолог.

– Я за девочек против мудаков.

– Вы хотите меня оскорбить?

– Хочу! Потому что девочку убили, а вы несете тут всякую хрень про мир изменился и стал добрее.

– Кто убил? Выглядит как типичный суицид.

– Я убил, потому что ушел с работы, а если бы я остался, то увидел бы гада. Потому что я за науку.

– При чем здесь наука?

– При том, что, по науке, никто не может выброситься из окна гостиной, если гостиная пуста и заперта на ключ. А в пятницу в гостиной лопнуло стекло, я вызвал мастера на понедельник и запер гостиную на ключ, и она была пуста, когда я ее запирал. И открыть ее мог только кто-то, у кого есть мастер-ключ. А у девочки не было мастер-ключа, потому что в тот же день утром она забыла ключ в своей комнате, и я сам открывал ей дверь мастер-ключом. Так что я за математику.

– При чем здесь математика?

– Вы ведь Брешко-Брешковский? – Лошадь был хоть и пьян, но Брешко-Брешковскому все же не удавалось перехватить инициативу в этом их уличном диспуте.

– Он самый, – психолог слегка поклонился.

– И ваш фонд вырос?

– На порядки! – Эта реплика у психолога получилась слегка визгливой. – Десять лет назад мы радовались, собрав пятьсот долларов. Теперь собираем пятьдесят миллионов долларов в год.

– И люди вам жертвуют? – Лошадь качнулся на каблуках слишком сильно и чуть было не упал навзничь.

– Сотни тысяч людей! – констатировал психолог холодно.

– А количество самоубийств? – Лошадь качнулся вперед и сплюнул себе под ноги. – Уменьшилось? А убийств?

– Это дилетантский разговор! – Психолог хотел продолжать, но Аглая и эта мусульманка в розовом сбежали вниз по ступенькам, взяли Лошадь под руки и повели прочь.

Елисей слышал, как Аглая приговаривает:

– Ванечка, ну Ванечка, ну хватит, ну выпил, и иди домой, нечего разводить холивар. Тебя уволят, а мы с кем останемся?

Сам Елисей тронул за плечо Брешко-Брешковского, полыхавшего праведным гневом, и проговорил тихо:

– Не обращайте внимания, он просто пьян, это вахтер.

Лошадь вдруг остановился, стряхнул с себя девушек, тащивших его под руки, и развернулся. Елисей подумал, что будет драка, но нет – Лошадь взмахнул руками, поймал равновесие и перекрестил Аглаю широким крестом:

– Храни тебя Бог, девочка!

Подумал немного и перекрестил мусульманку:

– Храни тебя, девочка, Бог!

Развернулся опять и зашагал прочь, покачиваясь и как бы хватаясь руками за невидимые воздушные перила.

Студенты стали расходиться. Лестница перед институтскими дверьми пустела. Брешко-Брешковский взял Елисея под локоть и повел в сторону. Мусульманка тем временем взяла под локоть Аглаю и повела в сторону противоположную. Они не слышали друг друга. Они говорили одновременно.

Брешко-Брешковский. Послушайте, Елисей, мне надо сказать вам важную вещь, и я не хотел говорить это при вашей дочери.

Эльвира. Послушай, тебе будет легче, если сейчас ты сможешь обратиться к Аллаху.

Брешко-Брешковский. Я дам вам свою карточку, звоните мне в любое время. Вас ждут серьезные кризисы, и есть одна опасность, которую ни в коем случае не следует недооценивать.

Эльвира. Я дам тебе флаер. Приходи к нам в пятницу. Не обязательно с нами молиться, но потом мы читаем Коран. Это книга, полная чудес. Ты знаешь, например, что в Коране Аллах говорит: «Я низвел вам железо». Ученые совсем недавно доказали, что все железо на Земле прилетело из космоса, все это метеориты. Четырнадцать веков назад никто не мог этого знать, а в Коране написано.

Брешко-Брешковский. Когда ваша дочь осознает потерю, ей станет так больно, как не больно сейчас.

Эльвира. А еще в Коране написано, что ночь и день обвивают Землю, обвивают по кругу. То есть в Коране Земля круглая. Четырнадцать веков назад никто не мог знать этого. Это Галилей открыл, или там я не помню кто. Коперник? А в Коране уже круглая.

Брешко-Брешковский. Надо во что бы то ни стало помочь Аглае сохранить связь с этой девушкой, с этой ее погибшей подругой.

Эльвира. А еще в Коране написано, что Аллах сделал человека из чистой глины. И только теперь ученые открыли, что глина и человек в основном состоят из углерода. Четырнадцать веков назад никто не мог этого знать. А в Коране написано. Потому что Книга ниспослана Аллахом, понимаешь?

Брешко-Брешковский. Аглая рассказала мне, что у них был чат. Длинная переписка с этой девушкой в ватсапе. Так вот этот чат ни за что нельзя стирать. Более того, можно и нужно перечитывать, чтобы связь сохранялась. Потому что если связь порвется, то Аглая испытает невыносимую боль и может ее не выдержать.

Эльвира. И про пчел, про пчел! В Коране в суре «Пчела» написано, что работают, ухаживают за детьми, чистят улей именно самки пчел. Самцы только оплодотворяют королеву. А ученые, ученые только в XX веке научились определять пол насекомых, понимаешь? Но в Коране уже все это есть. Четырнадцать веков назад.

Брешко-Брешковский. Аглая мне рассказала, что от подруги у нее осталось только два подарка. Кусок мыла и пачка чая. Мылом Аглая не пользовалась, потому что оно пахнет розами. Она не любит запах роз. А чай она не выпила, потому что он с бергамотом. Аглая не любит бергамот, вы знали? Так вот ни за что нельзя потерять эти два подарка. Нельзя использовать. Надо сохранить. Хорошо бы добыть у родителей этой девочки, может быть, какую-то ее вещь, что-то, как говорят, на память, но на самом деле для того, чтобы не прерывалась связь, понимаете?

– Вуду какое-то, – наконец пробормотал Елисей, все это время слушавший молча.

Аглая, все это время слушавшая молча, наконец сказала:

– Да, но есть одна фигня, из-за которой все эти пчелы и весь этот углерод не имеют значения.

– Какая фигня? – Эльвира округлила глаза, готовясь удивиться.

– Бога, – Аглая тряхнула головой для убедительности, – нет.

Глава 7

Они сели в машину, Аглая уткнулась в телефон, и Елисей опять не знал, как начать разговор.

– Как думаешь, это пьяный бред, что Нару убили?

– Щас, пап, прости, – девушка несколько раз подряд провела пальцем по экрану. – Тут покестоп, надо собрать подарки.

– Может, ему спьяну только показалось, что он запер эту проклятую дверь?

– Ванечка никогда не пьет на работе, только после работы. Щас, пап.

– Он мой одноклассник. – Елисей включил передачу, и машина медленно поехала. – Я думал, он умер давно, в двадцать лет бухал страшно.

– Пап, подожди, стой. Ой, нет, нет, не буду с этой сукой сражаться. – Аглая подняла от экрана глаза. – Поехали. Что ты сказал?

– Покестоп – это что? – спросил Елисей, выруливая на бульвары.

– Это место, где водятся покемоны. А еще там подарки и всякие нужные вещи. Их можно собрать.

– А чем подарок отличается от нужной вещи?

– Нужную вещь можно забрать себе, а подарок можно только послать кому-нибудь. С каких пор ты интересуешься покемонами?

– Я интересуюсь тобой.

Елисей сказал это и тут же подумал, что интересуется дочкой очень поверхностно. Он, конечно, знал, что молодые люди играют в каких-то покемонов. Конечно, следил за судебным процессом над парнем, которого чуть было не посадили на пару лет за то, что ловил покемонов в церкви. Но ему точно не хватило бы сил и терпения, чтобы установить на телефон игру и разобраться в ней настолько, чтобы обсуждать покестопы с дочкой. И он помнил, как мама спрашивала его, подростка: «Этот твой Гребенщиков на каком инструменте играет?» И этот вопрос тогда, в его юности, свидетельствовал не об интересе матери к сыну, а о полном, полном непонимании. Тем не менее Елисей спросил:

– Эта сука, с которой ты не хочешь сражаться, она кто?

– Это… как объяснить? Ну, она из вражеской команды. Я уже сражалась с ней и даже победила, но потратила очень много сил, и мне очень долго пришлось лечить моих покемонов.

Елисей включил музыку, из динамиков заиграл ми-минорный скрипичный концерт Мендельсона. Елисей подумал, что глупо говорить, будто интересуешься дочерью, и включать в этот момент музыку, которую она ненавидит. Потыкал в кнопки. Заиграл Diablo swing orchestra, единственная музыкальная группа, на которой вкусы отца и дочери сходились.

– А как лечат покемонов?

– Пап, прости, ты что-то говорил, пока я крутила покестоп.

– Лошадь!

– Что «лошадь»?

– Не что лошадь, а кто Лошадь. Вахтер ваш Ваня. Он сказал, что Нара не просто выпала из окна, а что ее убили. И, черт, у него серьезный аргумент.

– Я тоже в шоке. Ну, теоретически можно было попросить кого-то отпереть гостиную, но вообще… – Аглая задумалась. – А почему он Лошадь?

– Это школьная кличка. Мы с ним учились в одном классе. Вот случайно встретились, и он говорит…

– Пап, ты на всякий случай дели на десять то, что Ванечка говорит, – Аглая оттянула ремень безопасности и забралась на пассажирское сиденье с ногами. – Ванечка очень хороший, он очень добрый. И он, кажется, был сильно влюблен в Нару. А в ту пятницу за час буквально до смерти Нары он подменился с другим вахтером и куда-то уехал. А когда вернулся…

– Нары нет, – пробормотал Елисей и подумал, что фраза эта как мантра описывает состояние мира, можно повторять ее много раз – и достигнешь просветления или совершенного отчаяния, которое, возможно, ничем от просветления не отличается.

– Понимаешь, пап, он вбил себе в голову, что, если бы был тогда рядом, ничего плохого бы не случилось. А как рядом? Ну сидел бы он в своей каптерке, и что? Кароч, чувство вины… – Аглая сделала паузу. – А почему он Лошадь?

– Он Копылов. Кобыла, лошадь…

– Прикольно. Никогда не знала Ванечкину фамилию. Иван Демидович, а фамилии не было.

– А я никогда не знал, что он Демидович, – Елисей усмехнулся.

Их «кайен» проскочил Воронцовым Полем, выехал на Садовое кольцо и встал в пробку. Пробка опять была красивая, как медленно стекающий к Яузе светящийся мед, но обидная, потому что дом, где теперь жила Аглая с матерью, был вот он – виден. Дойти до него можно было за пять минут, а ехать предстояло как минимум полчаса.

Елисей огляделся. В машинах справа, слева, спереди и сзади никто не был занят управлением. Молодая женщина в BMW включила свет в салоне, скрутила зеркало и красила ресницы. Крепкий мужчина за рулем «брабуса», видимо водитель- охранник, не смотрел на дорогу, а играл в тетрис. Две тетки в «ауди» целовались. Молодой человек за рулем «субару» так же часто-часто перебирал большим пальцем по экрану смартфона, как давеча перебирала Аглая.

– Тут что, покестоп посреди дороги? – спросил Елисей.

– Откуда ты знаешь? Я просто постеснялась крутить.

– А вон парень крутит. И как эти покемоны монетизируются?

– В смысле? – Аглая, кажется, впервые задумалась о том, что, играя в покемонов, приносит кому-то деньги.

– Ну, как зарабатывает компания-производитель? Там можно что-то покупать за деньги или там есть какая-то реклама?

Елисей подумал, что говорит про покемонов, лишь бы не говорить про Брешко-Брешковского. Ему не понравился Брешко-Брешковский, а Аглае, кажется, понравился. Еще Елисей подумал, что можно ведь переоценить ценности, назначить главной ценностью не человеческую, а покемонью жизнь. И, возможно, покемоны или тренеры покемонов так и думают.

– Да, – сказала Аглая. – Можно покупать. Но покупают что-то внутри игры за человеческие деньги только буржуи. Буржуев никто не любит.

– Кроме производителей игры, – улыбнулся Елисей и, не дотерпев до разрешенного разворота, свернул в Николоямскую улицу в неположенном месте под мостом.

Инспектор дорожной полиции, который охотился тут не на покемонов, а на людей, как раз отвернулся и потрошил старика в стареньком «опеле». Старик разводил руками, доказывал что-то беззвучно, например, что еще в 1970 году поворот тут был, а теперь неожиданно отменили. А инспектор смотрел на него, как паук на пойманную муху. И ждал, пока добыча кончит трепыхаться. И Елисея с его «кайеном» не заметил.

Когда Елисей привез Аглаю домой, он с первой секунды по запаху определил, что бывшая жена за пять лет раздельной с ним жизни научилась готовить. До развода в их семье готовил Елисей. Семейный разлад, то, что жена завела любовника, Елисей обнаружил, не прочтя ее переписку, не поймав ее на новом способе целоваться или брать в рот, – нет, он сам вдруг стал хуже готовить, ему перестали удаваться давно отработанные рецепты. Он словно бы подсознательно почувствовал, что вот готовит, например, ризотто с белыми грибами, а этого ризотто никто не ждет, и никто ему не радуется. Свои собственные романы на стороне не мешали Елисеевым кулинарным способностям, а роман жены помешал. Признания, разоблачения и расставание случились после.

За пять лет жизни порознь равновесие наладилось. Из кухни пахло китайскими хрустящими баклажанами. Бывшая жена нарезала их ломтиками, обваливала в смеси крахмала и муки, обжаривала до золотистой корочки в кипящем масле, раскладывала на салфетке, чтобы лишнее масло ушло. И одновременно готовила соус для них из всего на свете: из имбиря, чеснока, соевой пасты, перца, меда и крахмала, благодаря которому соус густел и стекал с ложки в соусницу так же медленно, как медленно автомобильная пробка за окном стекала вниз к Яузе.

Елисей подумал, можно ли теперь, когда все перебесились, их совместную жизнь починить, но тут бывшая жена отвлеклась от баклажанов, поцеловала его, и стало понятно, что починить нельзя.

– Ну, как прошло? – спросила бывшая жена, возвращаясь к баклажанам.

– Хорошо, – Аглая поставила чайник и приготовилась заварить себе мате. – Пришел психолог какой-то знаменитый, я забыла, как зовут.

– Матвей Брешко-Брешковский, – подсказал Елисей.

– Брешко-Брешковский?! – жена переворачивала баклажаны и, услышав имя звезды, развернулась так быстро, что один хрустящий ломтик вылетел из сковороды и упал на пол. – Это же крутой психолог. И что он?

Елисей присел на корточки, поднял с пола баклажанину и положил в рот.

– Прекрати есть с пола! – хором воскликнули жена и дочка.

– Быстро поднятое не считается упавшим, – Елисей прожевал баклажан с виноватым видом.

– Пап, я не понимаю, как ты можешь…

– У вас что, пол грязный?

– Пап, я серьезно, нельзя есть с пола.

– Ладно, – прервала жена всегдашний их спор о гигиене. – Что Брешковский?

– Хороший, – Аглая тряхнула головой. – Он сразу определил меня как близкую, посадил рядом с собой и обнял.

– Тебе было приятно, что обнял? – спросил Елисей, не позволявший себе обнять дочь лишний раз, считая это нарушением границ.

– Ну, – Аглая задумалась, – можно было обнимать не так крепко, но вообще-то было приятно. Надежно как-то. А потом мы разговаривали.

Явился ростбиф. Идеальный, кстати сказать. Перламутровый на разрез. Елисей удивился, потому что жена прежде имела обыкновение превращать любое мясо в подошвы. А теперь она нарезала ростбиф тонкими ломтиками, занесла соусницу над баклажанами…

– Мам, только мне отложи без соуса, я же не люблю ничего смешивать.

– Прости, – жена отложила Аглае в тарелку несколько кусков баклажана, они слегка звякнули о фарфор. – А я не люблю вытягивать из тебя клещами. Рассказывай. Про что вы говорили?

– Про то, что творческие способности противоречат воле к жизни.

– Это Брешковский так сказал? – жена разложила ростбиф.

– Да, и он, кажется, прав.

Елисей похолодел.

– Ерунда, – сказал он. – Полно было жизнерадостных гениев.

– Например? – парировала Аглая.

– Пушкин.

– Погиб в тридцать семь лет.

– Моцарт.

– Погиб в тридцать пять.

– Черт!

– Черт – это композитор такой или поэт?

Елисей судорожно шарил в памяти. Должен же быть кто-то, кто-то великий и прекрасный, кому нравилась жизнь, кто прожил долго и счастливо, насоздавал кучу светлых шедевров, кто-то, кому памятник стоит на главной улице. Гендель? Но Генделя Аглая не знает. Мендельсон? Но при всем своем благополучии он умер в тридцать восемь лет. Кто там у нас стоит в центре Москвы? Маяковский? Покончил с собой. Есенин? Покончил с собой. Высоцкий? Извел себя наркотиками и водкой. Грибоедов? Убит. Черт!

– Искусствоведы, ешьте ростбиф, – вмешалась жена.

Аглая взяла отца за руку и сказала:

– Пап, ты за меня переживаешь? Я не покончу с собой, не бойся.

– Ешьте ростбиф.

– Он, кстати, прекрасный, – Елисей принялся жевать. – Как тебе удалось?

– Я освоила твой термометр для мяса.

Расставаясь с женой, Елисей не взял ничего совместно нажитого. Некоторые его рубашки остались висеть у бывшей жены в шкафу. Даже переехал в новую ее квартиру термометр для мяса, которым она прежде не умела пользоваться.

Колокольчик звякнул. Барменша Маша провозгласила счастливую минуту, но в баре не было никого – будний день. Елисей не торопясь подошел к стойке и заказал «тройного Юрика», так у них в баре нежно назывался виски Isle of Jura. Маша плеснула на глаз, и это было щедро. Села напротив, подперла кулаками голову.

– Хочешь поговорить об этом?

– О чем? – Елисей сделал большой глоток и почувствовал, как будто узел в груди расшнуровывается. – Нет, не хочу. Лучше ты расскажи мне что- нибудь.

– У меня истории невеселые, – Маша улыбнулась.

– У всех невеселые.

– Ну ладно, – Маша плеснула глоток виски и себе. – У меня бывший муж пытался покончить с собой, нажрался таблеток и взрезал себе вены. Потом испугался и позвонил мне. Я пришла, а он там весь в крови и в блевоте.

– Ну, что? Откачали?

– Перебинтовала, вызвала скорую, отмыла кровь и блевоту.

– Ну так что? Откачали?

– Откачали сволочь. Только как мне теперь давать ему детей на выходные? И как бы я сказала детям, что их папаша сдох?

– А сколько у тебя детей?

– Трое. Девочка, девочка и мальчик.

– А муж кто по профессии? Что-нибудь творческое?

– Очень творческое – бездельник!

– Почему ж ты вышла за него замуж?

– Потому что я была монахиня, сбежавшая из монастыря, а у него был красивый мотоцикл.

– Резонно.

Елисей покачал в воздухе пустым стаканом, и Маша плеснула туда еще «тройного Юрика». Сделал глоток и спросил:

– А скажи мне, как по-твоему – все люди сошли с ума или остался кто-то нормальный?

– По-моему, – ответила Маша, – все!

Часть вторая

Глава 8

– Вы сегодня с нами, Максим Максимович? – звонили из отдела полиции.

– Так точно, – ответил в телефон старший следователь Следственного комитета Максим Печекладов, и это значило, что по Басманному району в тот день заступил на дежурство он. Была та самая проклятая пятница. Незнакомый еще Максиму Елисей Карпин получил от подруги приглашение на ужин к ней домой. Незнакомые еще Максиму студентки Аглая и Линара сидели на довольно скучной лекции по истории фотографии и, передавая друг другу тетрадку, рисовали комикс-фанфик про Нэдзуко Камадо, японскую девушку, которая стала демоном-людоедом, но не хотела есть людей. Комикс у Глаши и Нары получался смешной, кулинарный, Нэдзуко в нем пыталась готовить вегетарианские блюда, но, как ни крути, все выходил бифштекс из человечины.

А Максим Печекладов сидел в своем кабинетике, заваленном бумагами, строчил постановления. У него в портфеле лежала только что переведенная на русский книга капитана Чарльза Джонсона «Всеобщая история грабежей и смертоубийств, учиненных самыми знаменитыми пиратами». Максим любил читать про пиратов, полагая, что только про пиратов можно прочесть правду. Полагая, что все люди на свете хотели бы презирать закон, грабить корабли и насиловать женщин, все так бы и поступали, если бы могли остаться безнаказанными, но только пираты следуют обычным человеческим наклонностям открыто под страхом виселицы.

Книжка лежала в портфеле, но почитать не получалось. Надо было настрочить сорок восемь постановлений. О наложении ареста на… О проведении экспертизы с целью… О приобщении вещественных доказательств к… У Максима Печекладова в производстве было одновременно двадцать три уголовных дела. Но только одно из них было почти доведено до суда, хотя предстояло написать еще «объебон» – так на сленге следователей называлось обвинительное заключение.

На стене, бурой оттого, что прошлой зимой протекала крыша, висела красивая большая цветная благодарность от главы Следственного комитета Александра Бастрыкина. В столе лежали три взыскания от непосредственного начальника. Так что Максим сидел и строчил.

С самого детства Максим искал что-нибудь, коллекционировал книги про пиратов и знал, что будет носить погоны. Другие виды деятельности его не интересовали. С самого детства он мечтал стать сыщиком. Стал и до сих пор не мог поверить, что сыщики должны участвовать в межрегиональных ведомственных соревнованиях по снукеру, помогать ветерану войны Владимиру Михайловичу Бурцеву устраивать в Лефортовском парке выставку благоуханных гладиолусов, которую почему-то спонсировал Следственный комитет, и, главное, постоянно печатать на компьютере – горы бумаг.

В шесть лет Максим впервые нашел бабушкины очки, их никто не мог найти трое суток. Мальчик просто представил себе траекторию бабушкиного движения по квартире, расспросил бабушку о череде ее хозяйственных дел в день пропажи очков и торжественно извлек потерю из вентиляционной отдушины над газовой колонкой в ванной. «Кто бы мог подумать?» – всплеснула руками бабушка. А Максим уже сбежал в детскую и пожирал книжку «Ветер пахнет» – про Джона Гатри, мальчика, который умел отыскивать для пиратов корабли в бескрайнем океане, сына королевы Нассау Элеонор Гатри и грозного капитана Чарльза Вейна.

К восьми Максимовым годам мама всерьез заподозрила у младшего сына талант сыщика и звала Максима поминутно. «Макс, куда я могла положить счета за квартиру?» Максим находил. «Ма-а-акс! Сережки мои с изумрудиками где могут быть?» Максим находил. Он просто догадался, что мама, как и Элеонор Гатри, была помешана на порядке, но в их многодетной семье порядок был невозможен, как невозможен он был и в пиратской столице Нассау. Каждую свободную минуту мама тщетно пыталась свести хаос их веселой бедности к космосу идеального, существовавшего только в ее голове уюта и потому перекладывала вещи, а после сама не могла найти. Надо было только вообразить себе эту идеальную квартиру, придуманную мамой, представить, как мама несла единственную свою фамильную драгоценность, чтобы спрятать в шкатулку, и как, ввиду отсутствия шкатулки, припрятала временно в конфетную вазу. А потом, пока мама причитала: «Ах, Пинкертошка мой» – и вдевала сережки в уши, можно уже было читать про капитана Уильяма Кидда.

В двенадцать лет Максим благодаря своим дедуктивным способностям предотвратил большую беду. Назовем это «Делом о пропаже двенадцати тысяч долларов».

Отец Максима был военный, ракетчик. Насколько Максим понимал, отец командовал огромным, многоосным грузовиком с толстой ракетой, способной уничтожить пару городов. Работа его состояла в том, чтобы увезти свой грузовик неведомо куда, определить в этом неведомо где свои координаты с точностью до миллиметра, придать грузовику максимальную горизонтальность, доложить о боевой готовности неизвестно куда в штаб, а потом недели две нести боевое дежурство, то есть летом кормить комаров, а зимой морозить задницу. Всю жизнь отец перевозил семью из одного ощетинившегося ракетами медвежьего угла в другой такой же медвежий угол. А выйдя в отставку, поселился с женой и детьми у тещи в Москве и занялся бизнесом, связанным с поставками продуктов для армии и распродажей армейских складов. Мать называла это «Папа продает атомную бомбу». Но «атомная бомба» продавалась не очень. Деньги у отца то появлялись ненадолго, то надолго исчезали. Иногда едва хватало на еду и одежду для пятерых детей. А когда деньги появлялись, отец их копил. Втайне от матери, потому что мать обязательно бы всё растранжирила. Отец откладывал все свои бонусы и премии, переводил в доллары и, не доверяя банкам, хранил дома. Собирался купить квартиру, ибо двухкомнатная для семьи из восьми человек – маловата.

Однажды отец собрался на целую неделю отвезти сыновей рыбачить к деду в Астрахань. Дочек на это же время отец отправлял в музыкальный лагерь, а бабушку – к сестре в Кушеверово. Предполагалось, что мать на целую неделю останется дома одна и отдохнет от шумного своего счастья. По тому, как отец циркулировал украдкой по квартире накануне отъезда, Максим догадался, что у папы есть тайные деньги и он собирается перепрятать свой клад. Проследить логику отца не составляло труда. Понятно было, что он спрячет деньги на антресоли, подобно тому как капитан Кидд спрятал сокровища на высокой горе посреди острова Стервятников. Мать боялась высоты. У матери кружилась голова даже на табуретке. Мать в нормальных условиях ни за что не полезла бы на стремянку. Следовательно, отец спрятал деньги на антресоли в пачках старых газет, которые – Максим уже тогда это понимал – пишут стервятники.

И понятно было, как поступит мать в их отсутствие – точно так же, как поступила Элеонор Гатри, когда весь пиратский флот покинул Нассау в поисках фрегата Урка де Лима, – примется наводить порядок в борделе. Максим вообразил, как мать не будет находить себе места от благодарности. Любимый забрал всех пятерых детей и даже свекровь. Любимый оставил ее одну отдохнуть на целую неделю. В первый день она сделает маникюр и педикюр. Во второй день она сделает прическу. В третий день она захочет совершить подвиг. И решит – вот именно! Она решит разобрать антресоль, преодолев даже страх высоты.

Когда неделю спустя мальчики вернулись домой, нагруженные астраханской икрой, осетриной и воблой, мать после ужина торжественно подтащила стремянку, взобралась на нее, бледнея и цепляясь за стены (а отец тем временем уже выбирался со своего места за столом, предчувствуя беду), и со словами: «Фокус-покус!» – распахнула дверцы. Антресоль была пуста. В ней не осталось ни старых вещей, ни старых газет, остался только старый компрессор, который отец неизвестно зачем списал на работе и притащил домой. Мать просто не смогла сдвинуть компрессор с места, вот он и остался.

– Жизненное пространство свободно! – провозгласила мать.

– А-а-а! – заревел отец. – Куда-а-а?!

– Тебе не нравится, как я разобрала антресоль? – переспросила мать кокетливо, поправляя пальцами со свежим маникюром новую прическу.

– Та-а-а! Ку-у-у! Кулату-у-у! Любовь моя! – Кажется, отец выкрикивал нежные слова, чтобы не убить мать на месте.

– Что с тобой?

– Кулатуру сдала? Где? Ма! Ку!

Они любили друг друга, они понимали друг друга с полуслова. Поэтому мать из бессвязных его выкриков умственно составила внятный вопрос и вербально дала внятный ответ:

– Сдала старые газеты в макулатуру на улице Льва Толстого.

Отец схватил плащ и бросился вниз по лестнице. Максим кричал ему вслед, кричал, что бежать не надо, пытался объяснить, что принял меры. Но отец, прыгая через три ступеньки, ревел, как пожарная сирена, и мальчик решил просто подождать.

– Чего это с ним? – спросила мать, глядя в окно на бегущего через двор, ревущего и размахивающего руками мужа.

– Перед отъездом он спрятал в старые газеты деньги, которые копил на квартиру, – констатировал Максим с некоторой даже жестокостью: у него начинался переходный возраст.

– О господи! – мать закрыла рот руками и опустилась на стул. – Много?

– Двенадцать тысяч долларов.

– Боже! Втайне от меня?

– Мам, не втайне от тебя денег скопить нельзя.

– Да как ты?! Ну да, ты прав. Дура, разорила семью. – И мать заплакала.

Через полчаса вернулся отец, мрачный, как ураган «Катрина». Мальчики играли в компьютер. На кухне у аккуратно прибранного стола сидела мать. Перед нею на столе тремя аккуратными стопками лежали двенадцать тысяч долларов. Отец застыл в дверях.

– Ты, что ли, вытащила деньги, прежде чем сдать газеты в макулатуру?

– Ну да, ты совсем меня за идиотку считаешь? Или это мода такая – реветь сразу, как дикий медведь, и скакать по лестнице, как горный козел?

Отец обнял ее, поцеловал щеку, шею, губы и пальцы. И прошептал:

– Маникюр красивый. Я сразу заметил, просто не успел сказать.

С той поры мать стала считать Максима безусловным гением дедукции, но тайника, куда он спрятал деньги перед поездкой в Астрахань, Максим матери так и не открыл.

В тот день в проклятую пятницу часа в четыре Максим забежал в суд, отнес судье Кулагиной постановление о продлении содержания под стражей убийцы и педофила. Кулагина спросила:

– Что так поздно?

Максим ответил:

– Просьба рассмотреть в понедельник.

Кулагина сказала:

– Все забито. Вот выйдет твой педофил, что будешь делать?

Максим ответил:

– Прошу в порядке исключения.

– Ладно, – кивнула Кулагина, – рассмотрим. Иди служи.

Максим ответил:

– Служу России.

Вернулся в кабинет, сел опять печатать постановления. И часов в шесть из отдела полиции позвонил дежурный. Максим сказал в трубку: «Печекладов», а дальше только морщился. Он поморщился, когда дежурный заявил, что у них «очередная парашютистка, молодая девка». Еще раз поморщился, когда дежурный сказал, что «ребята там уже составляют материал по факту самоубийства». И в третий раз поморщился, когда услышал от дежурного, что «там полно народу и очень галдят».

Во-первых, людей, выпавших из окон, полицейские, конечно, всегда называют парашютистами, но так нельзя. Не только потому, что пренебрежительные шутки в адрес потерпевших противоречат этическим нормам, о которых написано в каждом учебнике криминалистики. Но еще и потому, что – это магия какая-то, – если относишься к жертвам без уважения, они не помогают раскрыть обстоятельства своей гибели. Во-вторых, полицейские не могут составлять материал по факту самоубийства, могут только по факту обнаружения тела с признаками или без признаков насильственной смерти. В-третьих, главная задача полицейских в том и состояла, чтобы огородить место происшествия и удалить оттуда людей, а у них там «полно народу и очень галдят».

Максим надел куртку, вышел на улицу и направился к месту происшествия пешком. У него была служебная машина, но пользоваться ею, чтобы в пятницу вечером добраться по бордовой пробке от Мясницкой до Хитровки, не имело никакого смысла. Он шел бульварами. На бульварах городские службы нагородили иллюминированных тоннелей и галерей, наставили аттракционов – мини-боулинг, мини-хоккей, «веселая колотушка», – дети и молодые люди с волосами флуоресцентных цветов играли во все эти уличные игры, граждане постарше прогуливалась по галереям, имея искаженные иллюминацией лица, а совсем взрослые люди сидели в тени на скамейках и источали запах спиртного. Это все Максима раздражало. Он прикидывал, сколько могла бы стоить иллюминация, сравнивал предполагаемую цену «веселой колотушки» со своей зарплатой в шестьдесят тысяч рублей – и это раздражало.

Утешали его только следственные действия. Он удалил с места происшествия посторонних. Попросил совсем уйти тех, кто ничего не видел. Попросил остаться тех, кто может что-то сообщить следствию. Остались все. Он попытался найти понятых. Толпа зевак была изрядной, но становиться понятым не хотел никто. Тогда Максим просто ткнул пальцем наугад в мужчину и женщину и воззвал к их гражданскому самосознанию. Женщина немедленно запричитала, что спешит забирать ребенка из садика. Но никуда не заспешила. Максим определил три узла для осмотра – сквер, где лежала мертвая девушка, общежитскую гостиную, из окна которой предположительно девушка выпала, и собственно комнату погибшей.

– Пропустите меня, пропустите, я проректор, – к Максиму подошла коротко стриженная брюнетка лет пятидесяти, очень подтянутая и на каблуках. – Мне сказали, вы тут главный. Ужас какой! У нас впервые самоубийство.

– Подождите, – пробормотал Максим.

– Я готова содействовать, я проректор. Ох, ужас какой!

Пришлось определить ей место подальше от тела возле куста лапчатки.

– Пожалуйста, стойте там и не двигайтесь. Понимаете, следы…

Этой женщиной Максим обозначил для себя границы места происшествия и приступил к осмотру.

Достал из портфеля предусмотрительно распечатанные бланки, проложил два экземпляра копиркой и принялся писать. Дата и время, адрес, должность и фамилия Максима, имена и фамилии понятых, фамилия эксперта-криминалиста Антонины – Максим писал на планшете, и мир постепенно приходил в порядок: сквер, асфальтовая площадка, невысокий кустарник вокруг, две скамейки, асфальт влажный. Тело девушки предположительно лет двадцати лежит на животе, левая рука и левая нога подогнуты, голова неестественно запрокинута, касается асфальта правой щекой. От головы до северной скамейки 1 метр 63 сантиметра, направление тела строго с севера на юг. Максим набросал схему.

Одежда: джинсы Calvin Klein синие, кроссовки New balance белые, футболка Uniqlo красная и толстовка Uniqlo белая. На футболке и толстовке темно-красные пятна, предположительно кровь. Под головой, грудью и животом – темно-красная жидкость, предположительно кровь. Волосы светлые, короткие. На левом виске темное пятно 1,5 на 1,0 сантиметр, предположительно гематома. Два ногтя на левой руке сломаны, под ногтями темная сыпучая субстанция.

Максим натянул резиновые перчатки, повернул голову погибшей.

– Может, позволите криминалистам выполнять свою работу? – спросила из-за плеча Максима эксперт Антонина.

– Щас, я одним глазком. Тонь, посмотришь, что это за пятно на виске и что это под ногтями?

– Постановление напишешь – посмотрю, – Антонина хмыкнула и дернула плечиком: у них с Максимом начинался вроде роман полгода назад, но не состоялся.

В карманах – четыре карандаша механических, цанговых Faber-Castell. Два… как это назвать?..

– Тонь, ты не знаешь, как называются такие фломастеры?

Тоня дернула плечиком:

– Фломастеры и фломастеры.

– Это линер-кисть! – крикнула проректор от куста лапчатки.

Как услышала-то? Далеко же стоит, метрах в десяти. Проректор попыталась приблизиться, но Максим остановил ее жестом. Следы, понимаете?

И записал: две линер-кисти Pentel черные. Ластик Erich Krause. И подумал: странно, полные карманы предметов для рисования, но нет никакого блокнота, альбома, бумаги, папки. Может быть, наверху альбом, на окне в гостиной? Может быть, сидела мечтательно на окне и рисовала?

– Она училась на современном искусстве, – попыталась вставить проректор.

Но Максим опять остановил ее жестом. Она ему не нравилась. Ему никогда не нравились такие яркие женщины. И это была ошибка. Потому что прямо за ней, прямо за портфелем, который она поставила на землю, лежал в кустах тот самый блокнот, отсутствие которого Максим справедливо посчитал странным.

И было еще одно странное отсутствие – мобильного телефона. Разве водятся в Москве двадцатилетние девушки без мобильного телефона? Но телефона не было. Ни в карманах, ни рядом с телом.

Максим поднялся на шестой этаж в гостиную. Проректор пошла вместе с ним. Понятые тоже. Они ехали в лифте. Лифт был большой и светлый, почти полностью состоящий из зеркала. Женщина-понятая причитала, что у нее боязнь закрытых пространств. Проректор говорила:

– Никогда ничего подобного. Я, честно сказать, в шоке, даже не знаю, как реагировать.

Максим молчал.

В гостиной была дизайнерская мебель. Кресла и диваны, больше похожие на пыточные инструменты. Окно было распахнуто. На подоконнике царапины, предположительно от ногтей. Она что – случайно выпала? Но ни альбома, ни блокнота, ни планшета для рисования. И мобильного телефона тоже нет.

А в комнате девушки на стене висели два плаката. На них было написано предположительно по-японски

и нарисованы японские подростки. Юноша с мечом. Девушка – с деревянным кляпом во рту. Максим погуглил. Персонажи манги Коёхару Готогэ «Клинок, рассекающий демонов». Главного героя зовут Тандзиро Камадо, он истребитель демонов, старается спасти сестру. Сестру зовут Нэдзуко Камадо, она демон, не желающий быть им и убивать людей. На постели у погибшей девушки лежала длинная узкая подушка, почти валик. Нэдзуко Камадо была нарисована на подушке в полный рост, так что можно было обнимать демона во сне.

А мобильного телефона нигде не было.

– У погибшей ведь был мобильный телефон? – спросил Максим проректора.

– Наверняка! Не знаю точно, но наверняка. Все расписания в интернете, все чаты с преподавателями. Она бы иначе просто не смогла. Но я точно не знаю.

Максим опросил человека, который обнаружил тело. Вахтер, сидел на лавочке и курил. Девушка упала ему почти под ноги. Он видел, как она умирала, видел несколько судорог. Больше ничего не видел. Максим послал сотрудника обойти квартиры в доме напротив. Там нашелся один гражданин, который выходил покурить на балкон (что бы следственные органы делали без курильщиков?) и видел, как в окне напротив сидела и рисовала одинокая мечтательная девушка.

– Одна?

– Одна.

– Рядом с ней никого не было?

– По-моему, никого.

Это было все. И это – мало сведений. Максим складывал так и сяк в голове скудную информацию и не мог вообразить себе, как двигалась по общежитию эта погибшая, что привело ее к падению из окна. Сведений – мало. Максим достал из портфеля опросный лист для экспертов и стал обводить кружочками вопросы. От чего наступила смерть? Содержатся ли в крови наркотические вещества? Что у жертвы под ногтями? Есть ли на одежде и половых органах следы спермы…

– Барсук, выдыхай, – Тоня заглянула через плечо. – Принцип Оккама знаешь? Самое простое объяснение оно же самое верное. Знаешь, как часто происходят подростковые самоубийства в России?

– Наверное, каждый день.

– Каждые двенадцать минут.

– И что? – буркнул Максим.

– А то, что не надо заставлять целый отдел работать целый месяц над делом, про которое все ясно с первого взгляда.

Максим насупился и промолчал. Попросил понятых подписать протокол. Поблагодарил проректора. Отдал второй экземпляр протокола полицейским. Отдал опросный лист Тоне. И подумал, что не имеет никакой версии. Не напал ни на какой след. Мобильного телефона погибшей не было. Блокнота с рисунками не было. Ни на какую пиратскую историю наблюдаемое Максимом не было похоже. Врожденная способность Максима поставить себя на место другого человека и почувствовать, как он двигался, – не включалась.

Глава 9

Следующие два дня были выходные. Аглая сидела дома и ничем не могла себя занять. Любое занятие причиняло ей боль, потому что девушка немедленно вспоминала, как занималась тем же самым с Нарой. Как жарила яичницу с Нарой, как рисовала с Нарой, как гладила с Нарой кота.

Аглая забила в гугл «акробатика уроки», потому что акробатика предполагала взлеты и падения, и это единственное, что Нара делала без Аглаи – падала.

Гугл открыл море возможностей: «Курс акробатики для начинающих взрослых. Сеть гимнастических центров для взрослых и детей. Европейская система обучения. До конца сентября при покупке абонемента ВЫХОД В РАДОСТЬ действует кешбэк 10 %! Безопасное оснащение. Увлекательные тренировки…»

Аглае не нужны были увлекательные тренировки. Ей нужны были страшные тренировки, лютые, кровавые – какие угодно тренировки, лишь бы в них не было никакой увлекательности и развлекательности и никакого кешбэка в десять процентов.

Наконец среди многих объявлений от гимнастических и акробатических центров Аглая нашла: «Падать и взлетать. Акробатика и воздушная гимнастика в настоящем цирке на арене».

«Здравствуйте, – написала Аглая пользователю “Падать и взлетать” в фейсбуке. – Я хотела бы попробовать у вас заниматься, что мне нужно сделать?»

Ответ последовал незамедлительно:

Прийти.

Куда?

В старый цирк на Цветном.

Когда?

Сейчас.

Я приду.

Спроси Рыжую Глашу.

Меньше чем через час Аглая подошла к дверям старого цирка. У дверей толпились дети с сахарной ватой, шариками и свистульками «тещин язык» – только что закончилось утреннее представление. Аглая подошла к билетеру и спросила Рыжую Глашу. Еще через минуту билетер вел Аглаю по цирковому закулисью, мимо стальных ящиков со старыми костюмами, мимо грубо размалеванных кусков старых декораций, мимо слепого человека, который сидел в полумраке и не глядя штопал видавший виды фрак, – на тренировочную арену. Арена была маленькая. По кругу галопом шла серая в яблоках лошадь, а в седле пыталась удержаться, стоя на голове, рыжая девушка невероятно атлетического телосложения.

Она поминутно падала. Еще в падении кричала лошади: «Галоп!», чтобы лошадь не прекращала движения, а едва коснувшись опилок ногами, лопатками или как уж там приходилось упасть, вскакивала и на скаку взлетала в седло. И все сначала – голова на вольтижировочном седле, ноги в балетных пуантах вытянуты в струнку вверх, руки раскинуты в стороны, пара кругов галопа, падение, окрик… И все сначала. Аглая смотрела на это как завороженная. Наконец, проскакав стоя на голове пять кругов без падений, рыжая девушка спешилась и подошла к Аглае.

– Это ты мне писала час назад? – спросила она, стряхивая с потного лица опилки.

– Я, мне надо научиться летать на трапеции для одного там перформанса… проекта…

Рыжая посмотрела на Аглаю оценивающе:

– Что у тебя случилось?

– Ничего, – Аглая смутилась и опустила глаза.

Рыжая пожала плечами:

– А выглядит так, как будто у тебя умер кто-то близкий.

Аглая вспыхнула:

– Да, откуда вы знаете?

– У меня бабушка цыганка, – Рыжая улыбнулась и обняла Аглаю крепкой, мокрой от пота и шершавой от опилок рукой.

Это объятие понравилось Аглае больше, чем утешительные объятия отца, матери и психолога Брешко-Брешковского.

В это же время следователь Максим Печекладов лежал дома на диване и читал наконец капитана Чарльза Джонсона. Тоня и другие эксперты-криминалисты в выходные работать наотрез отказывались, если только не заставляло начальство. Максим вынужденно бездействовал и погружался в историю тройственного любовного союза Мэри Рид, Энн Бонни и капитана Джека Рэкхема, в результате которого Мэри и Энн почти одновременно забеременели, не смогли бежать достаточно быстро, чтобы спастись от гвардейцев губернатора Ямайки, и умерли в тюрьме то ли родами, то ли предательски заколотые.

Весь понедельник Максим провел в суде – продлевал у судьи Кулагиной содержание под стражей убийцы и растлителя. У того был ловкий адвокат, он делал ставку на затягивание времени и даже симулировал в зале суда сердечный приступ – вот и провозились весь день. Вечером Максим успел только допросить вахтера Института современных искусств Ивана Копылова. Тот показал, что дверь гостиной на момент гибели студентки Линары Тунгуновой была заперта. А больше ничего не показал, но и эти показания утвердили Максима в мысли, что перед ним не самоубийство.

Во вторник истекли трое суток с момента смерти студентки. Проверку по факту доведения до самоубийства пришлось продлевать с трех дней до десяти.

В среду Максим писал объебон по делу Мособлводоканала – незаконное взимание штрафов с владельцев элитной недвижимости на Новорижском шоссе – и еще занимался ходатайством о детализации телефонных звонков одного сумасшедшего скрипача, которого было основание подозревать в хакерских атаках на коммерческие банки.

В четверг – истребование детализации, ходатайства, постановления.

В пятницу – постановления, ходатайства, наконец дописал объебон. Получил от начальства за объебон втык. Пошел переписывать.

В субботу открылась выставка благоуханных гладиолусов. Владимир Михайлович Бурцев, цветовод и ветеран силовых структур, обнимал Максима, пускал слезу, говорил: «Спасибо, сынок» – и целый день не давал работать.

И следующая неделя примерно такая же. И послеследующая. К концу третьей недели после гибели Линары Тунгуновой пришли наконец результаты экспертиз, но ничего не прояснили.

Гематома на левом виске Тунгуновой была иррадирующая. Значит, не кто-то ударил Линару в левый висок, чтобы выбросить из окна, а она сама правой стороной головы так сильно ударилась оземь, что сосуды полопались и на левом виске тоже. Грязь под ногтями оказалась не краской, ободранной с подоконника, а шерстью, довольно дорогой пряжей, которую многие компании использовали для изготовления свитеров сегмента «премиум». Что это значит? Боролась, хватала преступника за серый свитер, прежде чем убийца выбросил ее из окна? Или пыталась остановить любовника, который уходил от нее в сером свитере? Не остановила и бросилась из окна? Или… Максим проверил, нет ли среди вещей погибшей девушки серого свитера, – нет, не было.

Телефон и сим-карта, зарегистрированная на имя Линары Хакимовны Тунгуновой, существовали. Максим написал ходатайство об истребовании и истребовал в компании «Мегафон» биллинги. Утром в день смерти Линары карта по биллингу определялась в районе Хитровки. А после обеда исчезла.

И телефон исчез.

Спустя три недели, тоже в пятницу, в 12:23 (именно вот так, с точностью до минуты) у Максима была назначена встреча с психологом Брешко-Брешковским, которого Институт современных искусств пригласил, чтобы подготовить одногруппников погибшей к участию в следственных действиях. Максим пытался привлечь Брешко-Брешковского к делу в качестве эксперта, но шеф запретил, напомнив, что эксперты у следствия могут быть только государственные, тогда как фонд «Живи» – организация некоммерческая, и, следовательно, директор ее – хрен с горы. Пришлось просто напроситься на разговор с экспертом. Нежный девичий голос в трубке предупреждал, что нельзя опаздывать, и сообщал, что на разговор будет двадцать восемь минут.

Перед выходом на эту встречу Максим получил дурной знак – встретил в коридоре начальника. Тот похлопал его по плечу и сказал: «Печекладов, что ты возишься? Объебон по водопроводчикам сдавай. По парашютистке дело закрывай. Что я тебя учу?»

В офис Брешко-Брешковского в Тверских переулках Максим пришел заблаговременно, минут за двадцать. Его встретила молодая помощница психолога, запакованная в сиреневую мусульманскую одежду, так что у девушки видны были только руки и полуовал лица. Вручила Максиму кофе, усадила ждать.

Офис был большим опенспейсом, метров в пятьсот, наверное. Без всякого порядка по офису были расставлены переговорные – кубы из разноцветного стекла. Люди сновали, бубнили в телефон, щелкали по компьютерным клавишам, смеялись, кричали на подчиненных, ели, спали, пили кофе. А посредине на возвышении стояла бесцветная стеклянная будка метров двадцать квадратных – кабинет директора. В будке сидел психолог, и на него были наставлены телекамеры. Он давал интервью. Максим не слышал, что он там вещает, но видел, как Брешко-Брешковский размахивает руками, откидывается на спинку кресла, чтобы похохотать, нагибается вперед и прижимает руку к груди, чтобы говорить проникновенно.

Времени было 12:30. Подошла помощница-мусульманка, сказала, что шеф задерживается, спросила, не хочет ли Максим еще кофе. Максим спросил, где тут у них туалет. Туалет оказался общим для мужчин и женщин. Дверцы в кабинках были стеклянными, но стекло было прозрачным только с одной стороны. Снаружи нельзя было увидеть человека, справляющего нужду. Зато сидя на унитазе, Максим видел, как мимо его кабинки идут молодые женщины. Это смущало Максима, и мочеиспускание не получалось. Он сидел на унитазе, потому что унитазы были дизайнерские, узкие и Максим опасался не попасть в унитаз струей. Минут через пять Максим из туалета вышел. Стеклянная будка посреди офиса была пуста. Он подошел к двери и заглянул…

– Что же это вы опаздываете?

Максим обернулся. За спиной стоял Брешко-Брешковский с дымящейся чашкой кофе в руках.

– Да я уже давно…

– Заходите, уж раз пришли, – психолог поставил кофе на стол и плюхнулся в кресло. – Но помяните мое слово, – покачал в воздухе указательным пальцем, – тайминг – это своего рода магия. Я приучил своих сотрудников назначать все встречи с точностью до минуты, и производительность от этого выросла на тридцать семь процентов.

– Какая ж у вас производительность? – попытался пошутить Максим. – Вы что-то производите?

– Производим, да! – Брешковский откинулся в кресле и рассмеялся. – Интеллектуальный продукт. А вы думали, производить можно только шарикоподшипники? Ладно, задавайте ваши вопросы, а то разговор у нас даже еще не начался, а уже подходит к концу.

– Я… – Максим включил диктофон.

– А вот это нельзя!

– Я… – Максим выключил диктофон. – Насчет той девушки, которая выпала из окна в Институте современного искусства.

– Вы потратили время зря. Я знаю, что вы насчет этой девушки. Задавайте следующий вопрос.

– Вы думаете, это было самоубийство?

– Это, конечно, было самоубийство.

– Почему?

– Потому что я не верю в несчастные случаи, если речь идет о молодых людях, выпадающих из окна.

– Хорошо. Не несчастный случай, но, может быть, убийство?

– Бред! – фыркнул Брешко-Брешковский.

– Почему?

– Потому что нет ни орудия убийства, ни подозреваемого в убийстве, ни мотива убийства, или как там у вас это все называется. Почему вы вообще подумали об убийстве?

– Интуиция, – соврал Максим.

На самом деле ему казались подозрительными запертая комната, синяк на левом виске, шерсть под ногтями погибшей и исчезновение телефона. У самоубийц всегда есть мобильный телефон. Самоубийц без мобильного телефона не бывает.

Брешко-Брешковский развел руками:

– Не смею мешать вам расходовать деньги налогоплательщиков на свою интуицию. У вас есть еще вопросы?

– Есть. Закрытые группы в социальных сетях?

Брешко-Брешковский вскинул бровь:

– Что – закрытые группы?

– В них можно найти следы этой девушки?

– Вам, – голос психолога вдруг стал ледяным, – нельзя! Когда дилетанты вторгаются в область тонкой психологической работы профессионалов, от этого гибнут люди.

– Но, – Максим тоже попытался добавить металла в голос, – погиб человек.

– Вот именно, – парировал Брешко-Брешковский. – И благодаря вашему неуклюжему вмешательству погибнут еще.

– Я могу истребовать, чтобы «ВКонтакте» раскрыл мне закрытые группы.

– «ВКонтакте» раскроет. Но я не раскрою вам свои мозги и свой опыт, потому что вы влезете сапожищами в деликатнейшую работу и все сломаете.

Максим оглядел свои ноги. Никаких сапожищ на нем не было. Были кроссовки.

– Всё! – Брешко-Брешковский встал. – Время вышло. В следующий раз вы сможете побеседовать со мной, если… ну, вы знаете процедуру привлечения эксперта.

– Вас нельзя привлечь, – Максим вздохнул. – Вы не государственный.

– Вот и привлекайте своего государственного Снежневского. – У психолога дернулась правая сторона лица, как будто нервный тик. – Откопайте и привлекайте.

– Зачем вот это всё? – Максим поморщился.

– Затем, что не все проблемы на земле решаются полицейскими методами.

– При чем тут полицейские…

– При том, что вы только что хотели вломиться в закрытую, конфиденциальную группу, интимное пространство людей с серьезными психологическими проблемами.

Печекладов вышел на улицу, повернул за угол, заглянул в «Старбакс», взял сладкий кофе с молоком и присел за столик на не разобранной еще летней террасе. Он отхлебывал кофе, смотрел на прохожих и продолжал с воображаемым Брешко-Брешковским разговаривать: «Почему вы думаете, что я не способен деликатно…» – «Нет, но для того мне и нужен эксперт, чтобы…» – «Давайте договоримся так, что я руками вообще ничего не буду трогать, а вы… проводите… проведете меня…» – «Понимаете, вот вы эксперт по подростковому суициду, а я эксперт по уголовным делам…»

Сиреневое длинное платье вышло из-за угла.

– О! Вы здесь! – помощница Брешко-Брешковского улыбнулась. – Расстроились? Наехал на вас шеф? – и еще раз улыбнулась. – Он может. – Поверх платья на ней была надета только расшитая пайетками безрукавая душегрейка, и девушка заметно мерзла. – Зайдемте внутрь.

Они зашли. Бариста в «Старбаксе» спросил, как зовут девушку, и написал ее имя на кофейном стаканчике – Эльвира. Она держала стаканчик двумя руками, прихлебывала маленькими глоточками горячий напиток и говорила:

– Не обижайтесь на него, он великий человек.

– Я не против, – Максим пожимал плечами. – Но…

– Он переворачивает людей.

– Переворачивает людей?

– В Коране есть такой аят. «Вы думаете, что они бодрствуют, а они глубоко спят. Мы же поворачиваем их на правый бок и на левый».

«О-о-у! – подумал Максим. – Сейчас меня будут обращать в истинную веру». Но слушать Эльвиру было приятно. Максим смотрел, как ее губы то складываются ромбом, то вытягиваются лентой. И как пляшет на верхней губе маленькая родинка, похожая на кончик хорошо отточенного карандаша. И как будто этим карандашом кто-то невидимый пишет в воздухе слова, которые произносит Эльвира.

– Этот аят часто приводят как пример Божественного откровения. Четырнадцать веков назад никто не знал, что людям надо шевелиться во сне, иначе у них образуются пролежни. Это только в XX веке ученые поняли. А в Коране написано.

«Не может быть, – подумал Максим, – чтобы древние люди не знали про пролежни. В Древнем Египте трепанацию черепа делали. И про пролежни наверняка знали». Но слушать Эльвиру было приятно. Тонкая грифельная родинка над ее губой как будто писала в воздухе арабскую вязь аята: – «Вы думаете, они бодрствуют, а они глубоко спят».

– Но мне кажется, – Эльвира отхлебнула кофе, – у аята есть и другой смысл. Люди до определенного возраста живут не настоящей жизнью, спят. Ну, то есть они ходят, разговаривают, учатся в школе, но как будто бы спят, понимаете?

Максим кивнул. Девушка продолжала:

– Они смотрят телевизор, как спящие видят сны. Некоторые даже пытаются покончить с собой, чтобы проснуться.

Максим снова кивнул, а Эльвира:

– Но это ошибка. Нельзя проснуться в смерть, нужно проснуться в жизнь.

«Еш-твою-двадцать, что она несет?» – подумал Максим. А Эльвира:

– И чем дольше спят люди, тем труднее им проснуться, потому что на душе образуются пролежни.

– И Брешко-Брешковский их переворачивает?

– Переворачивает, да. Пока они не проснутся, – Эльвира улыбнулась. – Этого, правда, нельзя написать в заявке на президентский грант, но это так.

– А что значит «проснуться»? – уточнил Максим.

– Увидеть свет жизни.

– Как это?

– А вот, – она достала из сумочки флаер, – приходите к нам в пятницу на собрание. Не обязательно молиться с нами, можно просто посмотреть, мы пьем чай, разговариваем…

«Еш-твою-двадцать, – подумал Максим, – почему все разговоры про свет жизни обязательно оканчиваются тем, что тебе пытаются продать какой-нибудь осветительный прибор?»

Но флаер взял и обещал вечером зайти к ним в мечеть, устроенную в цокольном этаже обычного многоквартирного дома. Если только позволят дела, потому что у следователя сами знаете какая жизнь, ненормированный рабочий день, сами знаете.

– Вам интересно? – Грифелек на девичьей губе чиркнул в воздухе восклицательный знак.

– Очень интересно, – кивнул Максим.

Сквозь одежду дотронулся до крестика на груди и подумал, обязательно ли делать обрезание, чтобы обратиться в ислам?

Глава 10

Сделаться мусульманином Максиму в тот вечер не удалось. Вызвали в управление. Приказали пройти в актовый зал. Он был полон, но, судя по тому, что сотрудники сидели не в парадной, а в повседневной одежде, концерта не предполагалось, президента не ожидали, Старосты – так иногда называли главу СК Александра Бастрыкина – не было. Был инструктаж. Совершенно секретный. Максим вдруг обнаружил себя начальником одной из пятидесяти с лишним следственных групп, которые одновременно должны были произвести обыски в пятидесяти с лишним отделениях коммерческого банка N. Отмывание денег, коррупция, уход от налогов.

Максим слушал и думал – круто: пятьдесят обысков одновременно и чтобы никто не слажал. Если получится, будет круто. Он чувствовал азарт. И гордость за себя и товарищей. И думал еще – не может быть, чтобы никто не сдал. Пятьдесят с лишним следователей, у каждого зарплата 60 тысяч рублей, у многих, в отличие от Максима, жены, дети. Как отблагодарит банк того, кто предупредит об обыске? И Максиму ведь было кого предупредить. В одном из отделений подлежавшего обыскам банка Максим арендовал от имени Следственного комитета ячейку, чтобы хранить вещдоки – вещественные доказательства. С главой этого отделения, красивой, хоть и слегка полноватой Викой, у Максима были почти дружеские отношения. Вика всякий раз угощала Максима кофе из машинки Nespresso.

Вику он не предупредил – не решился. И именно ее отделение обыскивал. Вошли с СОБРом, перекрыли все выходы. В качестве понятых привели с собой двух стажеров с юрфака. Вика испугалась сначала и бросилась кому-то звонить, видимо начальству. Максим сказал, что звонить нельзя, – соврал. Вика села. Глаза у нее были растерянные. Она нервно крутила кольцо на среднем пальце левой руки. Маникюр у нее был ювелирный, на ногтях нарисованы были аккуратные звездочки и единороги. И она не знала, что именно из-за этих единорогов ее три года не повышали по службе, а держали в операционистках.

Обыск был долгий и скучный – изымали документы, серверы, компьютеры. Через пару часов Вика освоилась, улыбнулась Максиму и спросила:

– Кофе будешь?

– Буду, спасибо.

Поставила на стол две чашки, достала печенье, села напротив, вздохнула:

– Так радовалась, что получила эту работу.

– Упс, – Максим пожал плечами.

– Теперь новую искать. И с плохой строчкой в резюме. Работала в банке, закрытом за отмывание денег. Или что вы там инкриминируете? Ты хоть меня не арестуешь?

– Тебя вроде не за что, – Максим улыбнулся и кивком поблагодарил за кофе.

Выемка документов продолжалась до утра. Утром Максим вернулся домой, но ложиться не стал. Только принял душ и отправился допрашивать Аглаю Карпину, подружку той девочки, которая выпала из окна в Институте современного искусства. Нет, не допрашивать. Чтобы допросить, можно было вызвать повесткой. Просто поговорить. Максим хотел, чтобы девчонка не очень испугалась. А староста группы, где училась погибшая, сказал Максиму, что лучшей ее подругой была Аглая Карпина. И что по субботам в одиннадцать эта Аглая занимается акробатикой в цирке на Цветном бульваре.

«Пап, – брякнуло сообщение в ватсапе Елисея Карпина. – Тут ко мне следователь пришел на акробатику. Я сказала, что мне надо в душ и переодеться. Тяну время. Можешь приехать срочно? Чёт мне стремно». Елисей продрал глаза, помотал головой, отхлебнул из бутылки боржоми, стоявшей возле кровати. Черт! Следователь! И быстро набрал: «Ты можешь ничего ему не говорить. Статья 51 Конституции. Пусть вызывает повесткой, а ты придешь с адвокатом». Пока ждал ответа дочки, Елисей встал и принялся быстро одеваться. Джинсы, майка, свитер. Умылся, почистил зубы. «Да нет, он вроде норм, – брякнул телефон на полочке в ванной. – Просто стремновато. Если не можешь приехать…» – «Могу. Через двадцать минут буду».

Ботинки, куртка, ключи от машины, права – через три минуты Елисей уже ехал к Ленинградскому проспекту по почти свободным субботним улицам и писал в ватсапе: «А где у тебя акробатика? В институте?» – про то, что дочь занимается акробатикой, Елисей слышал впервые. «Нет, – брякнул телефон. – В старом цирке на Цветном. Спроси малую арену, скажи, что ты папа белой Глаши. Тут есть еще рыжая Глаша ☺».

Малая арена действительно была крохотной. Не больше просторной студии, в которой Елисей вел теперь свою холостяцкую жизнь. При этом на малой арене занимались одновременно жонглер с булавами, дрессировщик собачек, одна из которых носила шерстяную шапку на голове, и ярко-рыжая девушка верхом на серой кобыле.

Эта наездница, вероятно, и была Рыжая Глаша. Елисей подумал, что она не человек, а животное. Более животное, чем ее лошадь. Под растянутыми тренировочными штанами и растянутой майкой у нее круглились не женские формы, а жгутами уложенные мускулы. И пользовалась она мышцами, как обезьяна, – соскакивала с лошади на галопе, едва коснувшись опилок, заскакивала обратно, переворачивалась в седле, вставала в седле на голову так, что растянутая майка сползала ей на шею и оголяла грудь, которую Рыжая Глаша вовсе не заботилась прикрывать. Грудь у Рыжей Глаши была не мягкой, как у других женщин, и состояла, кажется, не из жировой ткани, а из мышц. Галопируя задом наперед в седле мимо того места, где у края арены на складных пластмассовых стульчиках сидели Белая Глаша с незнакомым рослым крепким парнем, Рыжая Глаша крикнула:

– Глань, твой?

– Нет, – отвечала Аглая. – Это следователь, одно там дело…

За время этой реплики Рыжая Глаша проскакала спиной вперед полный круг и продолжила разговор.

– Следователь? Не обижает тебя?

– Нет, просто разговариваем.

Еще круг. Наездница сделала стойку на голове. Грудь оголилась.

– Возьму его у тебя на вечерок?

– Он не мой. Бери.

Лошадь проскакала еще круг и вдруг остановилась как вкопанная перед Максимом и Аглаей. Наездница полетела через голову и легко приземлилась на ноги.

– Как тебя зовут? – обратилась она к Максиму.

– Максим, – он смутился.

– Женат?

– Нет.

– Отлично. А меня Глаша. Ладно, разговаривайте. Не буду мешать. Еще полчасика поработаю.

С этими словами Рыжая взлетела в седло так легко, как будто владела левитацией, дала лошади шенкелей и помчалась по кругу.

Елисей подошел к арене, поцеловал дочь и протянул следователю руку:

– Здравствуйте, я Елисей Викторович, Глашин папа. Заехал после занятий, а тут…

– Пап, – вставила Глаша, – это следователь. Про Нару.

– Здравствуйте, – Максим ответил крепким рукопожатием. – Максим Максимович. Я просто поговорить. Мы уже заканчиваем.

– Можно я посижу с вами?

– Пап, садись, мы же просто разговариваем, – Глаша встала и раскрыла для отца еще один пластмассовый стул из тех, которые лежали в углу целым штабелем.

Глаша была красивая. Раскрасневшаяся то ли от волнительного разговора, то ли от акробатических занятий. На ней были джинсы и серый свитер Loro piana, который Елисей подарил дочери на прошлый Новый год.

Максим продолжал прерванный разговор с полуфразы:

– …так вот группы?

– Какие группы? – Аглая наморщила лоб.

– «Синие киты», «Леминги», «Разбуди меня в четыре двадцать»? Слышали что-нибудь такое?

– Нет, что это?

Мимо них по бортику манежа пробежала на передних лапах собачка в шапке.

– Группы самоубийц в социальных сетях. Не слышали? А подруга говорила вам когда-нибудь что-нибудь про самоубийство?

– Нет.

Елисей слушал молча. Аглая врала. Год назад она спрашивала у отца телефон психолога, чтобы помочь подруге справиться с суицидальными настроениями.

– А нож? – продолжал Максим. – Она носила с собой нож?

Аглая кивнула:

– Да, конечно. Мы все носим с собой нож, такой, макетный.

Мимо, стоя на голове, проскакала Рыжая и как будто подмигнула Максиму левой грудью.

– А шрамы на запястьях она себе делала?

– Эм-м… – Аглая задумалась. – Кажется, делала. – И задрав рукав серого свитера, продолжала: – Я тоже себе делала. Это пару лет назад была такая дурацкая мода на селфхарм.

Пока они так разговаривали, в центр манежа вышел толстяк, весивший, наверное, килограммов двести и задыхавшийся при каждом шаге. Встал посреди арены, возвел глаза горе и заорал:

– Мать вашу, кто упустил лонжу?

– Это дядя Гриша, распорядитель манежа, – шепнула Аглая. – А лонжу упустила я.

– Мать вашу, признавайтесь, суки!

– Дядь Гриш, – Глаша встала и сказала писклявым голосом: – Это я.

Елисей про себя отметил, что следователя Следственного комитета Аглая не боится, а распорядителя манежа боится еще как.

– А кто следил за пионеркой, когда она упускала лонжу?

– Тамара, – пискнула Аглая. – Она уже ушла.

– Упустила лонжу и ушла?

Максим тронул Аглаю за руку и продолжил:

– Так шрамы, значит, у нее были?

– Были, конечно. Вы же осматривали тело, нет?

– Ключ от купола у кого? – ревел дядя Гриша.

– У Марии Викентиевны, а она в отпуске, дядь Гриш, мы уже искали.

– А был ли у Линары, – Максим пытался продолжить разговор, – мобильный телефон?

– У Михалыча должен быть ключ, спрашивали? – ревел дядя Гриша.

И Аглая дяде Грише:

– Мы спрашивали у Михалыча, у него нет. – И Максиму: – Что?

– Мобильный телефон.

Дядя Гриша, пыхтя и выкликая Михалыча, удалился, Аглая села.

– Айфон? Был, конечно. У всех есть айфон.

– А куда он мог подеваться? – спросил следователь.

– Вот не знаю.

Дядя Гриша вернулся:

– Ладно, пионерия, – он обращался к Аглае. – Бери другую лонжу, я тебя подниму под купол, а ты там нашаришь.

Елисей не успел возразить. Дочь встала, вышла на середину манежа, взялась за одну из свисавших из-под купола веревок, сунула руку в петлю, дядя Гриша дернул, и Аглая взмыла к куполу.

– Должна же быть страховка какая-то? – прошептал Елисей.

– Папаша, ты лучше не говори под руку, – процедил уголком рта дядя Гриша. – Что она у тебя, дура – из-под купола падать?

Аглая кричала сверху:

– Я не нахожу!

– Ищи, как хлеба ищут! – кричал в ответ распорядитель.

А Елисей шептал:

– Господи, Господи Иисусе Христе.

– Нашла! – держась уже за две лонжи, Аглая слетела вниз.

Дядя Гриша назидательно потрепал ее за ухо. Рыжая спешилась двойным сальто назад. Сказала Максиму:

– Подожди меня, – и повела кобылу в пыльное нутро цирка.

А Максим спросил:

– Где вы были в ту пятницу в восемнадцать часов двадцать минут?

Аглая застыла. У нее все еще были лонжи в обеих руках. Казалось, она сейчас вспорхнет и скроется.

– Чего? Я подозреваемая, что ли?

– Нет, – следователь слегка потупился. – Просто спросил.

– Я была дома. Кроме меня, там никого не было. Как это называется? Алиби? Никто не может подтвердить.

– Еще биллинги есть, – вставил Елисей.

– Биллинги есть, – подтвердил Максим. – Можно установить местоположение.

В этот момент жонглер уронил все свои булавы. Одна из них, звеня и подпрыгивая, подкатилась к ногам Аглаи. Аглая нагнулась и подала булаву жонглеру. А следователю сказала, будто дразня:

– По биллингу можно определить местоположение телефона, а не человека.

– Верно, – сказал Максим. – А еще знаете, что у погибшей было под ногтями?

По бортику на передних лапах пробежала собака в шапке. За ней на задних лапах – собака без шапки.

– Как же вы меня мучаете, – вздохнула Аглая.

– Шерсть, – сказал Максим. – Серая пряжа.

На манеж вышла Рыжая Глаша. Она была в мотоциклетном костюме и с мотоциклетным шлемом в руках. Поманила Максима пальцем, и он встал. Белая Глаша отвернула обшлаг свитера, оторвала зубами маленькую ниточку и протянула следователю. Рыжая Глаша взяла Максима за руку и сказала:

– Пойдем.

И они пошли. А Белая Глаша прошептала:

– У меня ее телефон, пап.

И когда Елисей попытался произнести какие-то слова в том смысле, что надо передать телефон Линары следствию, дочь покачала головой.

– Я им не отдам. Телефон, блокнот и пачка бергамотового чая. Все, что мне от нее осталось.

– Ты же не любишь бергамот, – улыбнулся Елисей.

– Ненавижу.

Глава 11

Рыжая Глаша тащила Максима за руку, как ребенка, а он почему-то подчинялся.

– Есть хочешь?

– Ну, я не знаю, – замялся Максим.

– Надо есть, пойдем пожрем.

Максим был выше Рыжей Глаши почти на две головы, но она решительно втащила его в стеклянные двери соседствующего с цирком торгового центра. «Сколько же здесь сто́ит обед?» – подумал Максим. На первом этаже торговали парфюмерией. От множества пряных запахов у Максима закружилась голова. Он подумал, как же этот торговый центр не прогорает, если вот выходной день, а на парфюмерном этаже покупателей хорошо если один-два человека.

– Подержи, – у входа на эскалатор Рыжая Глаша сунула Максиму в руки мотоциклетный шлем, а сама схватилась за поручни, оторвала ноги от ступеней и поплыла по воздуху, вытянув тело параллельно движущейся лестнице.

Максим подумал, что никогда так не сможет. На верхнем этаже торгового центра ресторанов было штук двадцать. Рыжая Глаша решительно повела Максима к тому, где на горах из подсвеченного колотого льда лежали горы морепродуктов. Максим не пробовал большинство из них.

– Любишь гадов?

– Нет.

– А креветки с пивом?

– Креветки с пивом люблю.

Рыжая Глаша засмеялась.

Через несколько минут у Максима в руках был поднос, на котором громоздились севиче из гребешка, дюжина устриц, маленькие осьминоги на гриле и листья салата, заправленные черным соусом, состав которого Максим не знал. Такой же поднос был в руках и у Рыжей Глаши. Шлем она надела на голову, чтобы освободить руки. Максим понятия не имел, как будет есть всю эту морскую гадость, но почему-то возразить Рыжей Глаше не смог. Они дошли до столиков, Рыжая Глаша поставила поднос и сняла шлем. И да – это она заплатила за обед. Небрежно поднесла айфон к кассовому терминалу и жестом велела Максиму спрятать бумажник.

– Как это вообще едят?

– Берешь устрицу, – облизнулась Рыжая Глаша, – жамкаешь в нее лимон или шмяк лук-шалот с уксусом, отковыриваешь вилкой и выпиваешь.

Максим проглотил устрицу. Она не имела никакого вкуса, кроме вкуса морской воды.

– Так ты, значит, следователь.

– Следователь.

– Ты какой следователь?

– Старший. Следственного комитета, – Максим отправил в рот несколько кусочков севиче, но они тоже имели вкус морской воды.

– И что ты расследуешь?

– Много чего расследую.

– Здесь что расследуешь? – Пока Максим давился морепродуктами, Рыжая Глаша уплела все со своей тарелки и принялась подворовывать из тарелки Максима.

– Я не могу разглашать.

– Ну и не разглашай. – Быстрым и почти незаметным движением Рыжая Глаша схватила с тарелки Максима финдеклер, который притворялся отечественной хасанской устрицей, и проглотила содержимое раковины.

И тут, сам не понимая почему, Максим начал вдруг разглашать этой почти незнакомой девушке тайну следствия, которую должен был хранить. Он рассказал Рыжей Глаше, что студентка Института современного искусства выпала из окна, что обстоятельства этого падения странные, что дверь в комнату, из окна которой девушка выбросилась, была заперта, что у погибшей полные карманы карандашей и линеров, но нет ни блокнота, ни папки для рисования. Что неизвестно куда пропал мобильный телефон погибшей, а под ногтями у нее серая шерсть.

– Ты на нашу Гланю думаешь, потому что она в сером свитере? Ешь креветки.

Максим очистил креветку, отправил в рот, и это наконец-то был знакомый вкус, только здешние креветки были значительно нежнее тех, что Максим покупал в супермаркете замороженными и варил в кипятке. Нет, он не подозревал в убийстве Белую Глашу, он просто должен был все проверить. А Белая Глаша в момент смерти подруги была неизвестно где, и да – у нее был серый свитер, и надо было просто проверить, не совпадают ли шерстяные волокна ее свитера с волокнами под ногтями погибшей, хотя это ничего не будет значить, но просто проверить.

– Ты знаешь, что женщин убивают, как правило, мужики?

Максим кивнул – да. По статистике, убийцы женщин – чаще всего мужчины. Но все равно надо проверить шерсть. Хотя это жуткая тягомотина. Писать постановление, потом криминалисты будут телиться три недели.

– Вели им сделать экспертизу сегодня.

Максим стал рассказывать, что криминалистам нельзя велеть сделать экспертизу быстрее установленных сроков.

– Просто вели им, ты пробовал просто велеть?

– Нет.

– Попробуй. Люди слушаются, если им просто велеть. Ты же меня слушаешься. Ешь креветки.

И Максим стал есть креветки. А Рыжая Глаша допрашивала его:

– И сколько получает следователь?

– Шестьдесят тысяч.

– То есть ты на коррупцию живешь?

– Нет, у меня не получается.

– То есть ты на шестьдесят тысяч живешь? Это хуже, чем на коррупцию.

Максим кивнул. Он попытался было рассказать Рыжей Глаше про бытующую в СК поговорку: «Тебе ксиву дали, крутись, какая еще зарплата», но не смог сформулировать, а просто проговорил:

– …тебе ксиву дали, крутись…

И Рыжая спросила:

– Тебе начальство отдает преступные приказы?

Максим кивнул:

– Иногда.

– И ты чего?

– Прошу отдать приказ в письменном виде.

– И чего?

– Второй год без премии.

– А чего не уйдешь?

– Куда?

– Куда можно уйти из следователей?

– Ну, в адвокатуру. Туда следаков берут со свистом. Только надо сначала рапорт написать.

– То есть уволиться? – уточнила Рыжая.

– Ну да. Адвокаты не хотят принимать экзамены, пока не уволился. Потому что а ну как не уволишься – выходит, они потратили время.

– Почему ты не уволишься?

Максим промолчал.

– Ты просто боишься, – сказала Рыжая. – Ешь креветки.

Они вышли на улицу. Рыжая Глаша надела шлем, оседлала мотоцикл и жестом показала Максиму, чтобы садился ей за спину.

– А шлем? – спросил Максим.

– Мой шлем на тебя не налезет.

– А менты остановят?

– Не догонят.

– А голова, если что?

– Разлетится вдребезги.

– Ну ладно.

Максим перекинул ногу, сел позади Рыжей Глаши и обнял ее. Под мотоциклетным костюмом она была как железная. Она спросила, где находится криминалистическая лаборатория, в которую следует отвезти ниточку с Аглаиного свитера, и, получив ответ, пустила F 850 GS Adventure в поток уличного движения. Конечно, Максим умел управлять мотоциклом, но не умел так, как Рыжая Глаша. Их мотоцикл казался Максиму головою скоростной змеи, которая ввинчивалась в тягучую московскую пробку и за которой тянулся хвост, потому что осознавать движение машины Максим мог заметно медленнее, чем оно происходило. У одного из светофоров Рыжая обернулась:

– Не подмахивай на поворотах: ёбнемся.

– Что? – не расслышал Максим.

– Ты тяжелый очень, сиди ровно.

Максим хотел что-то ответить, но мотоцикл дернулся, а Максим чуть не опрокинулся навзничь, лишь в последний момент успев ухватиться за Глашину талию. Она была как железная, эта женщина, как железная и намертво прикрученная к мотоциклу дюймовыми болтами.

У дверей лаборатории Рыжая Глаша обернулась:

– Я тебя подожду.

Но стоило только Максиму слезть и проговорить: «Я быстро», как наездница дала газу и умчалась, первые метров двести балансируя на заднем колесе. Максим вдруг подумал, что она не вернется. Ему было так горько думать эту мысль, как бывало только в детстве, когда уходил кто-нибудь важный, например, мама уходила в булочную, оставив Максима одного в квартире слушать пластинку про бременских музыкантов.

Дежурила в лаборатории Тоня. Максим написал ей постановление о проведении экспертизы, положил Аглаину ниточку в пластиковый пакетик для вещдоков и сказал:

– Это надо сегодня.

Тоня хотела было возразить что-то о предусмотренных сроках, но Максим просто развернулся и вышел. Только бросил в дверях через плечо:

– Сегодня.

На улице Рыжей Глаши не было. Максим поплелся куда глаза глядят. Он шел и слушал, как в груди его трепетало что-то, что-то хорошее, как этот трепет словно бы тянулся за Максимом шлейфом и не ослабевал, а нарастал, превращаясь в рокот. Или – нет! – Максим оглянулся: рокот был настоящим, и он приближался, и это рокотал мотоцикл Рыжей Глаши. А она влезла с ногами на седло и крикнула ему:

– Стой крепко!

И когда мотоцикл поравнялся с Максимом, девушка прыгнула, оперлась Максиму о плечи, пролетела вкруг него, как если бы он был не следователь Следственного комитета, а пилон из стрипклуба. Бесшумно приземлилась на асфальт, догнала чинно проехавший мимо Максима мотоцикл и скользнула обратно в седло, только теперь задом наперед. Мотоцикл продолжал ехать, и Максим не понимал, как Рыжая Глаша им управляет.

– Садись, чего стоишь? В цирке никогда не был?

В начале улицы Большие Каменщики Рыжая Глаша сказала: «Держись!» Максим обхватил руками ее металлический живот, прижался грудью к ее металлической спине, мотоцикл взревел и встал на заднее колесо. Спустя минуту все еще на заднем колесе они въезжали на парковку скромного отеля «Холидей Инн». Рыжая Глаша сняла шлем. Щеки у нее раскраснелись, волосы наэлектризовались и левитировали вокруг головы. Она прыснула:

– Господи, рожа какая красная. Ты не помрешь сейчас у меня от разрыва сердца?

– Нет, – отвечал Максим, хотя лицо у него и впрямь горело, ноги дрожали и он не понимал, умирает ли или наконец живет.

Он подумал только, что в отеле надо же предъявлять документы. Но Рыжая Глаша провела его мимо ресепшена, затащила в лифт, в лифте прижалась и поцеловала, а потом, когда двери отворились, потащила по серому ковру узким коридором, мимо развешанных по стенам фотографий, которые изображали с разных ракурсов маяк, взметнувшийся к небу посреди океанских волн. Открыла своим ключом комнату № 526 и втолкнула Максима внутрь. Щёлк! – неспешно закрылась дверь.

– Что стоишь? Раздевайся! – прошептала Рыжая Глаша и принялась вылезать из своего мотоциклетного костюма, как змея вылезает из кожи.

Максим разделся. Стоял голый и смущался. А Рыжая не смущалась своей наготы. Подняла руки вверх, потянулась. Максим прежде не видел таких мышц, разве что когда листал учебник анатомии. На ней не было ни татуировок, ни пирсинга. Максим видел, как у нее сморщиваются соски, становятся тонкие, длинные и темные. Она взяла Максима за член, покачала членом из стороны в сторону. Началась эрекция, и Рыжая сказала:

– Черт с ним, с душем, ложись.

Максим лег на спину. Его потряхивало от волнения. Он думал, если эта циркачка так скакала на лошади и так скакала на мотоцикле, то как же она будет скакать в постели? Но Рыжая Глаша обошлась без акробатических номеров. Потянулась к тумбочке, достала презерватив, вскрыла зубами, натянула Максиму на член, села сверху и ввела член в себя. Дальше… Вот то, что было дальше, происходило с Максимом впервые. Она стала массировать его член вагиной, сжимала его там внутри. Иногда сжимала весь, иногда волной – от корня к головке. Ни одна из прежних женщин Максима так не делала. От этих незаметных движений эрекция стала… у Максима раньше не бывало такой эрекции, он даже подумал, что член сейчас переломится, Максиму казалось, что член такой твердый, что даже хрупкий. А Рыжая Глаша сидела на Максиме верхом, массировала еле заметно его член там у себя внутри и тихонько смеялась. Но вдруг посерьезнела, застыла на мгновение, а потом забилась мелкой дрожью, и на живот Максиму брызнула из Рыжей неизвестная жидкость.

Переждав оргазм, Рыжая принялась двигаться широкими движениями, иногда замирая, трясясь и брызгая Максиму на живот. Наконец Максим засопел, показывая, что сейчас кончит. Рыжая задвигалась быстрее, наклонилась к его уху и прошептала:

– Потерпи, потерпи, секунд десять потерпи.

Шепот был такой жаркий, что не то что на десять секунд, но и на одну секунду Максим не сумел задержать оргазма. На его спазмы Рыжая Глаша не замедлила ответить своими, только она еще хохотала, тряслась и брызгала своим соком. Через минуту, упав рядом с Максимом на спину, она констатировала:

– Ничё так… – и счастливо засмеялась.

– Прям сжимается всё, – подтвердил Максим.

– Прям всё?

– Всё, что есть, ничего больше нет.

Никакой акробатики не было и дальше. Минут сорок они лежали глядя в потолок и почти не разговаривая. Потом Рыжая трогала Максима за член или Максим трогал ее за грудь – и соитие возобновлялось. Такое же почти бездвижное, только иногда Максим бывал сверху, а иногда Рыжая Глаша. Или они лежали рядом, иногда Рыжая Глаша лицом к Максиму, иногда спиной.

За окном завечерело. Потом стемнело. А эти двое всё продолжали и продолжали. И Максим даже подумал, что, наверное, к утру помрет. Но не помер. Было часов одиннадцать вечера, они лежали, едва касаясь друг друга бедрами и мизинцами, когда в телефоне у Максима брякнула эсэмэска. Максим потянулся посмотреть, что там пишут. И Рыжая Глаша спросила:

– Что там пишут?

Все еще лежа навзничь, Максим прочел сообщение от криминалиста Тони:

«Шерсть та самая». И потом прочел Рыжей Глаше вслух:

– «Шерсть та самая».

Рыжая Глаша встала и направилась в душ. Через десять минут вышла из душа с влажными волосами и в мотоциклетном костюме. Подошла к Максиму, который все еще лежал голый на постели среди лужиц женского сока, нагнулась, поцеловала в щеку, сказала:

– Пока! – и вышла за дверь.

Через полчаса спустился и Максим. Спросил на ресепшене, сколько он должен за номер. Получил ответ, что номер оплачен, и если он не брал ничего из мини-бара…

Он не брал ничего из мини-бара.

Максим подумал: «Я найду ее в цирке». Он думал одновременно про Рыжую Глашу и про Белую. Про обеих. И еще он подумал про Тоню – почему она послушалась, сделала экспертизу да еще и прислала эсэмэску – «Шерсть та самая».

Глава 12

– Что за бред – пить «Гиннесс» со смородиновым сиропом! – Маша поставила перед Елисеем стакан черного пива, в пене которого как будто случилось кровоизлияние. – Специально для тебя держу сироп. Никто больше так не пьет.

– Вся Англия так пьет. – Пиво, на вкус Елисея, было детское, бородинский хлеб со смородиновым вареньем.

– Не знаю, не была. В Новой Зеландии была. Там никто так не пьет.

Схлынули посетители, бар ближе к ночи оказался почти пустым. Елисей сидел на высоком табурете за стойкой, слева от него у дальнего столика пристроился бородатый мужчина с дулей из седых волос на макушке. Он пил морковный сок и писал что-то задумчиво на листах А4. За спиной у Елисея была парочка – мужчина лет сорока и женщина, совсем молодая, лет двадцати, Глашиного возраста. Они целовались. Елисей видел их отражение в зеркальной полке сквозь бутылки Lagavulin, Talisker и Glenfarclas. Он видел, что инициатива любовных игр принадлежала девушке, мужчина просто позволял себя целовать.

Елисей пил пиво, потому что назавтра ему предстояли спортивные занятия и нельзя было иметь похмельную голову. Но и совсем без алкоголя тоже было нельзя. Елисей не умел заснуть без алкоголя. Он пил пиво, закусывал чесночными гренками, понимал, что и то и другое откладывает ему в брюхе висцеральный жир, который рано или поздно убьет его. Но назавтра он собирался дать бой висцеральному жиру. Так что еще один стаканчик – и спать.

А в телефоне он рассматривал только что присланную Аглаей курсовую работу. Триптих, каждая картина в котором была разрезана пополам – на «до» и «после». До гибели Нары и после ее гибели. Портрет Нары. Левая половина лица в веселом и теплом свете, правая половина – в тени, мрачная и холодная. И между половинами – зазор, щель. Пейзаж с Нарой. Счастливая красивая девушка идет из уютной светлой половины парка в ветреную и мрачную. И по пути девушке надо преодолеть зазор, щель. Наконец, портрет самой Аглаи. Дома за столом, с котом на руках. Девичья рука гладит кота, но если приглядеться – это Нарина рука, а по ее запястью – зазор, щель. И на второй половине картины, там, где должна бы сидеть за столом Нара, – пусто, пустой стул.

«По-моему, это очень хорошая работа, малыш, – написал Елисей в ватсапе. – Какая она по размеру?» – «Примерно в человеческий рост», – ответила Аглая сразу. Елисей отхлебнул пива, съел пару гренок, вышел на улицу покурить, вернулся. Аглая написала снова: «А еще, пап, мне сегодня снилась Нара, снилось, что она устроила прощальную вечеринку в странном лесу в странной хижине». Еще через пять минут в ватсап от Аглаи пришли ссылка и пароль. И сообщение: «Пап, зайди, пожалуйста, с моего аккаунта в нашу группу. Посмотри чат. Я даже не знаю, что сказать». Елисей зашел в чат студентов второго курса Института современного искусства и прочел комментарии на работу дочери.

Одна из Глашиных однокурсниц писала: «Вот конечно же Нара всегда мечтала, чтобы после ее храброго ухода ее выставили на стендах в галерее, чтобы все ходили и причитали, какая бедная девочка и ее подруга, обесценив все, из-за чего она решила уйти». Однокурсник вторил: «Ты просто всегда ей завидовала. Она талантливая, а ты нет. И вот ты пытаешься хайпануть на ней в последний раз. Это все равно как Сальери, отравив Моцарта, стырил бы еще пару черновиков с его стола». А другой однокурсник: «Глашенька, девочка, прости за прямоту, но это буржуазная хрень. Так сентиментально к суициду относиться можно было во времена Карамзина, а теперь, ну хоть Мисиму почитай или хоть Акунина. Нельзя делать работу смысл которой типа ах, она умерла и мне очень жалко». И дальше в том же духе. И даже такое: «Прикольно было бы, если бы ты ее убила, чтобы нарисовать весь этот сентиментальный кринж. Вот это была бы художественная акция. А так – просто кринж».

Девушка за спиной Елисея расстегнула пару пуговиц на рубашке своего кавалера и запустила руку ему под одежду, как раз между бутылками Talisker и Glenfarclas.

Елисей набрал Аглаю:

– Малыш?

– Пап, ты это видел?

– Да уж. Ты там как?

– Я даже не знаю. Я офигела, пап. Что это?

Елисей задумался на секунду над формулировкой и сказал:

– Травля.

– Лол?! У меня погибла лучшая подруга, почему меня нужно буллить?

– Именно так травля и устроена. Травят, потому что могут. Ты в слабом положении. Ты такая же, как твои однокурсники, но с тобой случилось что-то настоящее, пусть даже настоящая беда. Тебя травят люди, все события в жизни которых виртуальные.

– Это офигеть!

Аглая говорила спокойно. Просто констатировала: «Это офигеть». Они поболтали еще немного. Елисей вышел на улицу, закурил. Аглая из вежливости спросила, как у него дела. Он рассказал в двух словах. Спросил, как она себя чувствует. Она сказала, что неплохо. Правда, нервен прибивает ее немножко, так что скоро она перестанет его пить, потому что мешает творчеству. Она говорила бесстрастно. Елисей вернулся в бар. Это ее спокойствие оставляло люфт, пространство в мозгу Елисея, куда совершенно против его воли медленно, но неуклонно просачивалась мысль – почему бы и нет? Почему бы не предположить, что Аглая убила свою лучшую подругу?

Человек с бородой и дулей подошел к стойке расплатиться и положил свои листочки совсем рядом с Елисеем. На верхнем листочке каллиграфическим почерком выведено было хокку:

Стоит открыть глаза —

И ты увидишь.

Но ты зажмурился.

Елисей отогнал эту мысль, нежно попрощался с дочерью и все-таки спросил себе виски на ход ноги. Он не успел еще допить пиво и дождаться виски, как от Аглаи пришло сообщение в ватсап: «А еще, пап, Рыжая Глаша написала, что шерсть под ногтями у Нары полностью совпадает с шерстью из моего свитера. Чет все с ума сошли, я лучше спать пойду. ЛОЛ я была в тот день в другом свитере». И Елисей подумал: «А кто тебя видел, малыш, в тот день в другом свитере? Кто, кроме Нары, тебя видел и может подтвердить, что ты была не в сером свитере Loro piana?»

Мужчина и женщина, которых Елисей видел в зеркальной полке, встали и пошли в туалет сквозь строй односолодовых виски. Вместе. И тяжелая кованая щеколда лязгнула за ними. Теперь Елисей остался один во всем баре, крутил в руках стакан с одинарной порцией «Талискера» на донышке и все отчетливее представлял себе, как это могло произойти. Нара сидела на окне и рисовала. Она любила сидеть на окне и рисовать. Аглая подошла к ней, да? И Нара продолжала сидеть на окне, не ожидала со стороны подруги никакой опасности. Они разговаривали, предположим, да? Аглая обиделась. Или уже подошла обиженная, чтобы выяснить отношения, но от выяснения отношений стало только хуже. Можно представить себе, что Аглая крикнула что-то оскорбленным тоном, развернулась и пошла прочь. С ним, с Елисеем, Аглая тысячу раз так делала, а он тянул к ней руки и говорил: «Малыш, постой. Малыш, давай поговорим спокойно». И теперь можно ведь представить себе, что Линара потянулась и схватила Аглаю за свитер? А Аглая развернулась резко и толкнула ее. И та выпала из окна. Елисей представил себе тот миг, когда дочь поняла, что совершила непоправимое. Линара еще здесь, на подоконнике, но уже потеряла равновесие, всплеснула руками. Аглая тянется к ней, но не достает. Причинение смерти по неосторожности. Кошмар какой! Но эту воображаемую картину Елисей уже не мог развидеть.

Лязгнула щеколда. Мужчина и женщина вышли из туалета. Мужчина был немного смущен, женщина сияла от счастья. Между бутылками Glen- morangie и Oban ее отражение прильнуло к его отражению и поцеловало в ухо. «А потом что? – подумал Елисей. – Испугалась? Прыгала по лестнице через две ступеньки, надеясь никого по дороге не встретить? И что – не встретила? Выбежала из института черным ходом? Помчалась домой? Сидела тряслась одна? Не могла собраться с силами и вернуться на место преступления, пока не приехал отец и не предложил отправиться туда вместе? А телефон? Как у нее оказался Линарин телефон? И что в нем? А блокнот? Почему ей было так важно отыскать ее блокнот? И что в блокноте?»

Елисей написал дочери сообщение: «Как у тебя оказался Нарин телефон? – подумал и исправил: – Малыш, а как у тебя оказался Нарин телефон?» Отхлебнул виски. Ничего не почувствовал, как будто бармен Маша незаметно заменила алкоголь на воду. Через минуту пришел ответ: «Пап, давай не будем это обсуждать в ватсапе». – «А что в блокноте?» – «Пап, не в ватсапе».

– Дай еще двойной виски, пожалуйста, – попросил Елисей Машу.

– Ты же хотел сегодня не выпивать?

– Пожалуйста, – он говорил очень тихо, но казалось, будто кричит. – Пожалуйста, пожалуйста, не надо вот это. Ты бармен? Бармен. Можешь просто налить виски?

Маша пожала плечом и отвернулась налить виски. Бутылка «Талискера» на минуту покинула свое место на полке, и Елисею стало хорошо видно, как женщина в зеркале целует своего спутника в краешек губ, а тот незаметно запускает руку в карман, чтобы сбросить в телефоне эсэмэски типа «Ты где?», «Когда вернешься?», «Тебя ждать?».

В ватсапе от Аглаи пришло сообщение: «Пап, я люблю тебя».

Но Елисей уже не мог остановить вихрь мыслей. Достал сигарету, вышел на улицу, закурил. На улице шел снег. Первые признаки зимы. Снежинки кружились в свете фонарей, как мысли в голове у Елисея. Делать-то что, Господи? Надо признаваться, пока этот громила-следователь не раскрутит все. Надо – сделку со следствием. Убийство по неосторожности – это сколько лет? Лет? Колонии? Его девочке?

И нет, нельзя признаваться прямо следователю. Надо делать это с хорошим адвокатом. Кто хороший адвокат? Елисей больше не знал хороших. Если бы был жив Юрий Маркович Шмидт, можно было бы прямо сейчас сорваться в Петербург, прийти к нему на Мойку, посидеть у него на кухне, из которой по какому-то странному акустическому капризу петербургской архитектуры слышно все, что происходит на Дворцовой площади, как будто она – во дворе.

Ах, Юрий Маркович! Елисей вспомнил, как встретил знаменитого адвоката в последний раз. Вышел из маленькой петербургской гостиницы, двинулся по Большой Конюшенной, а навстречу – Шмидт. Он шел посередине улицы, счастливо щурился на солнце и ел мороженое. «Здравствуйте, Юрий Маркович». – «Здравствуйте, Елисей, голубчик, только я вас прошу, не говорите никому, что видели меня с мороженым, мне мороженое категорически нельзя». Елисей обещал сохранить тайну, а вскоре Шмидт умер. И нет теперь, нет никого, кому можно довериться, спросить, как вести себя, если твоя дочь случайно убила свою лучшую подругу.

Она ведь ее случайно убила? Мысль о том, что убийство было преднамеренным, Елисей запретил себе думать. Бросил окурок, вошел в бар и сделал большой глоток виски.

– Что там опять случилось? – Маша, ничего не отмеряя, плеснула Елисею в недопитый стакан еще «Талискера». Это значило – бесплатно. – Что там еще случилось?

– Если бы твой ребенок, – спросил Елисей, – сделал что-нибудь плохое, ты бы как поступила?

– Мои дети террористы, – Маша пожала плечами. – Они каждый день делают что-нибудь плохое, я их бью за это по жопе, а они ржут.

– Нет, – Елисей покачал головой. – Я имею в виду действительно плохое, а не шалость. Представь себе, что твой сын Гитлер.

– Гитлер? Мой сын? – Маша улыбнулась. – Ну, он же мой сыночек. Я его рожала, то-сё, кормила сиськой, меняла подгузники…

– …а он убил шесть миллионов евреев, – подхватил Елисей. – Ты бы что сделала?

– Я бы… – Маша задумалась. – Я бы научилась ненавидеть евреев. Я бы убедила себя как-нибудь, что убивать евреев правильно. Иначе мне пришлось бы признать, что мой сыночек чудовище, а этого признавать нельзя. Нет в голове такого механизма, чтобы признать.

– А Тарас Бульба своего сына убил, – парировал Елисей.

– Ну и мудак! – Маша усмехнулась. – Что случилось-то?

– Да-а-а! – Елисей отмахнулся и допил виски. – Дочка там попала в нехорошую историю.

Маша не стала комментировать и не стала связывать месячной давности рассказ Елисея про то, что у дочки погибла лучшая подруга, с сегодняшним рассказом о том, что дочка совершила что-то ужасное.

– У меня, – сказала Маша, – дочка воровала вещи в дорогих бутиках. У них был такой спорт. Воруешь шмотку, фотографируешься и выкладываешь во «ВКонтакте».

– И? – спросил Елисей.

– Ее поймали.

– И?

– Никаких «и». Влезла в долги, дала следователю взятку. Дело закрыли. Дочка плакала, просила прощения, а я рассказала ей, что сама всегда мечтала что-нибудь украсть, только смелости не хватало.

Елисей расплатился, вышел из бара, опять закурил, хотя от табака в горле уже драло и затылок ломило. Пошел медленно к дому, задирая голову и глядя, как кружатся в свете фонарей снежинки. Остановился, достал из кармана телефон и перечел последнее Глашино сообщение: «Пап, я люблю тебя».

Глава 13

Наутро Елисей встал по будильнику, побрился, почистил зубы, опорожнил кишечник, съел легкий завтрак, состоявший из греческого йогурта, кофе, бетаблокатора конкор, розувастатина крестор и алка-зельтцера. Оделся, подхватил большую сумку Firetex и спустился в спортивный зал, который располагался на первом этаже его дома. В раздевалке встретил своего обычного спарринг- партнера Диму. Дима, дядька примерно Елисеевых лет, только более сухой и мускулистый, стоял посреди раздевалки совершенно голый, если не считать браслета на ноге. Он был бизнесмен, этот Дима, против него завели налоговое уголовное дело, он сидел под домашним арестом, но судья разрешила ему посещать спортивные занятия.

– Привет, как жизнь?

– Нормально, у тебя?

– Нормально.

Елисей отвечал так, но думал наоборот – ничего себе, один под арестом, у другого того и гляди будет под арестом дочь, но оба говорят «нормально», и не принято ничего другого говорить, а принято одеваться в боксерскую форму, Елисею в белую, Диме – в красную. Тренер Андрей, молодой человек лет двадцати пяти, весь в блэкворк-татуировках, заглянул в раздевалку и поторопил их:

– Старики-разбойники, привет. Корвалол обсуждаете? Хва, разминка уже.

Они вышли и присоединились к разминке. Прыгали три минуты на скакалке. Потом прыгали друг перед другом, на каждый прыжок касаясь плеча партнера то правой, то левой рукой. Елисей думал: «Почему я тут прыгаю вместо того, чтобы бежать куда-то, спасать как-то? Куда? Как?» Потом стали перекидываться большим тяжелым мячом, а пока мяч летел, каждому из партнеров следовало успеть сделать упражнение «бурпи» – упасть на пол, отжаться и вскочить. Елисей ничего не думал, просто задыхался. Пока бинтовали руки, надевали шлемы и перчатки, Елисей спросил:

– Скоро с тебя браслет-то снимут?

– Бодаемся пока.

Это все, что они сказали друг другу, но тренер Андрей характерным судейским жестом велел им прекратить бессмысленную болтовню.

– Что-то ты смурной какой-то сегодня, – прошептал Дима. – С бодуна?

– Да там пришлось вчера… – начал было Елисей.

Но тренер Андрей лаконичными жестами поменял ему спарринг-партнера. Поставил с ним Руслана, парня лет двадцати трех, на голову Елисея выше, не курившего, не пившего и имевшего десяток хоть и любительских, но официальных боев. «Мне пиздец», – подумал Елисей и полез на ринг, над которым красовалась надпись: «Упадешь телом – поднимут. Упадешь духом – затопчут». Это высказывание приписывалось великому чемпиону Федору Емельяненко.

В айфоне у тренера Андрея прозвенел гонг, и начался первый раунд спарринга. Елисей встал в самую закрытую стойку, на которую только был способен. Старался двигаться на ногах, но на самом деле только переминался с ноги на ногу. Руслан танцевал вокруг него. Выбрасывал джеб за джебом, двойки, тройки, «почтальон», то есть два легких удара левой рукой и один сильный правой. Танцевал, менял ярусы, корпус – голова – корпус. А Елисей только защищался, и в голове у него роились вчерашние мысли.

Его любовь к дочери – как она устроена? Джеб в голову, успел поставить защиту. Он любит дочь только потому, что она прекрасна? Два джеба левой в голову, третий – правой в живот. Не успел свести локти, пропустил, но удар несильный. А если дочь совершила преступление, ты сможешь ее любить? Если она торчит или снимается в порно, или убила человека – ты сможешь ее любить? Руслан накрыл левую руку Елисея своей перчаткой, потянул вниз и в тот же миг запустил в открывшуюся голову хлесткий крюк. В голове у Елисея зазвенело, из глаз посыпались искры, и он упал.

– Эй, там, поосторожней с дедушкой! – крикнул тренер Андрей.

А Руслан склонился над Елисеем, протянул руку, чтобы помочь подняться, и проговорил с едва заметным кавказским акцентом:

– Извините, не рассчитал. Как? Нормально?

Прозвучал гонг, извещая о конце раунда. Елисей поднялся. Главное, за что он любил бокс, – это за то, что на ринге нельзя думать о постороннем. Отвлечешься – прилетит. Эту фразу не приписывали великому чемпиону Федору Емельяненко, но часто повторяли. Еще Елисею нравилась за многие годы выработавшаяся у него благодаря боксу способность соображать в стрессовых ситуациях. Тебя бьют, а ты соображаешь. С тобой беда, а ты терпишь и думаешь – вот про что он забыл во всей этой истории с Аглаей и Нарой. Вот как про это надо подумать, но не сейчас. Сейчас гонг.

Во втором раунде спарринга Елисей не предпринял ничего нового. Переминался с ноги на ногу и защищался. Руслан танцевал вокруг него и осыпа́л ударами. Но краем глаза Елисей видел, как в зал вошла девушка. Красивая, из тех, что в детстве занимались балетом, а годам к двадцати, поняв, что балетной карьеры не получится, переключились на кроссфит и просто создание красивой фигуры методом поднятия тяжестей. Мышцы у нее были уже не балетные, но походка еще балетная. Она шла так, будто невидимый партнер нес ее за талию, помогал сделать каждый шаг чуть шире. Она на каждом шагу словно бы пробовала пол пальцами, прежде чем поставить ногу. Она пропорхала вот так мимо целого ряда тренажеров, подошла к рингу, взяла гриф от штанги и принялась делать становую тягу, то есть поднимать штангу от пола до середины бедра, красиво оттопыривая попу.

«Сейчас ты оглянешься, – подумал Елисей про спарринг-партнера, который продолжал колошматить ему в защиту, уже не ожидая контратак. – Сейчас ты оглянешься. Не может молодой парень не оглянуться, если в трех метрах от него красавица делает становую тягу. Сейчас…» И Руслан оглянулся. Он оглянулся на эту девушку всего на пару мгновений. Он даже не сильно раскрылся, просто перестал прижимать правый локоть к ребрам. Но времени, образовавшегося зазора и паузы в граде ударов хватило Елисею, чтобы провести короткий левый хук в печень. Несильный боковой удар, но точный и хлесткий. Звук этого удара был такой, что тренер Андрей оглянулся. Звук удара, который – попал. На лице Руслана промелькнула удивленная улыбка. Он попытался сделать вдох, но не смог. Попытался сделать шаг, но движение доставляло такую боль, что он опустился на пол и прислонился к канатам.

– Я же говорил, осторожней там с дедушкой! – хохотнул тренер и через секунду добавил озабоченно: – Нормально там всё?

Руслан, все еще часто дыша, утвердительно кивнул. Девушка со штангой оглянулась, улыбнулась и сделала самую красивую становую тягу в честь поверженного богатыря. А Елисей склонился к по- верженному, протянул руку и проговорил:

– Прости, не думал, что попаду. Как? Нормально?

Руслан зацепился перчаткой за перчатку Елисея, попытался встать, но не смог.

– Сейчас, отдышусь…

И в этот момент Елисей испытал никак не проявленное торжество. В этот момент впервые после гибели Нары почувствовал, что может справиться. Что вот он будет терпеть, соображать и ждать, а в нужный момент нанесет удар. Кому он собирался нанести удар, Елисей не смог бы ответить. Судьбе? Богу, который сотворил мир, где двадцатилетние девчонки летают из окон?

– Вставай, ладно, – Елисей посильнее потянул Руслана за руку, поднял, обнял и ободряюще постучал перчаткой по плечу.

Весь день Елисей спокойно работал. Составил письмо в Минздрав. Уговорил подписать это письмо нескольких директоров благотворительных фондов и нескольких известных артистов, которые были у этих фондов «амбассадорами». Из письма следовало, что государство по просьбе артистов и благотворителей должно закупить то самое дорогое лекарство от рака, на продвижение которого у Елисея был контракт. Потом позвонил в фармкомпанию, отчитался о проделанной работе. Получил от менеджера, красивой женщины лет сорока, предложение поужинать вместе. Вежливо отказался, сославшись на необходимость встретиться с дочерью. Действительно была такая необходимость. Потом долго говорил по скайпу со своим приятелем, программистом и философом Феликсом Герценротом. Феликс предлагал написать компьютерную программу, которая исследовала бы социальные сети, вычленяла бы деструктивные группы людей, фашистов, например, гомофобов или домашних насильников.

– А потом что, Феликс?

А потом, говорил Феликс, эта машинка, эта компьютерная программа анализировала бы их записи в социальных сетях и определяла их нравственные постулаты, их парадигмы мышления, заставляющие этих людей считать, будто фашизм, гомофобия или домашнее насилие – это хорошо.

– А потом, Феликс?

А потом строила бы информационные триггеры, которые корректировали бы деструктивное поведение.

– Я не знаю, может быть, им про розовых пони рассказывать надо, чтобы они жен не пиздили. Но это можно просчитать, смоделировать и протестировать.

– А лекарства такой машинкой продавать можно?

– Все что угодно можно. Смотри, вся таргетная реклама анализирует только потребительское поведение покупателей. Если ты купил электрорубанок, то соцсети еще пару месяцев потом предлагают тебе электрорубанки. А можно исследовать не поведение, а мировоззрение. Чуешь разницу?

– Чую. А сколько стоит?

– Разработка? Недорого. Меньше миллиона долларов. Тысяч шестьсот – восемьсот.

– У меня нет, – Елисей разводил руками, и приятели весело смеялись – один в Москве, другой в Иерусалиме.

А Елисей думал: «Черт, у меня, похоже, дочь убила человека, а я по скайпу обсуждаю компьютерную программу по захвату мира – идиот!»

После работы Елисей послал Глаше сообщение:

Зайду?

Заходи, конечно.

Мама дома?

Нет, в театр идет со своим Толиком.

Что принести?

Кофе с халвой.

Кофе с халвой – это был любимый Аглаин напиток, его варили в кафе в соседнем доме. Елисей взял большой стакан и принес его дочери еще горячим.

Она что-то готовила, чтобы накормить отца, какие-то оладьи из кабачков, кажется, или из картошки. Елисей сидел на кухонном диванчике у Аглаи за спиной, любовался ее тонкой шеей – волосы были высоко заколоты китайской палочкой для еды – и думал, что совершенно не готов к разговору, к которому готовился больше суток.

– Малыш, ты какие детские книжки помнишь?

– Чего? – Аглая обернулась, пытаясь запястьем почесать глаз, слезившийся от чада.

– Детские книжки какие помнишь? Самые первые.

– Про мышонка Пика.

Книжку про этого мышонка года в четыре Аглая действительно знала всю наизусть. Девочка производила большое впечатление на разных бабушек и тетушек, с важным видом перелистывая страницы и изображая беглое чтение. Пока однажды не допустила ошибку – стала изображать чтение, держа книгу вверх ногами.

– Нет, мышонок Пик – это года в четыре, в пять. А раньше ты помнишь что-нибудь?

– Помню жуткую книжку про лиса.

Елисей кивнул. Он хотел, чтобы Аглая вспомнила именно эту книжку. Книжку, в которой лисенок спрашивает папу-лиса, будет ли тот его любить, если он вырастет плохим. И папа-лис отвечает – да, будет любить. И тогда лисенок спрашивает, будет ли папа любить его, если он вырастет очень плохим. Папа-лис отвечает – да, буду любить и совсем плохого. «А если я вырасту ужасным крокодилом?» – спрашивает лисенок. «Что ж, буду любить ужасного крокодила», – отвечает папа.

– Почему эта книжка жуткая? – поинтересовался Елисей.

– Потому что ты всегда плакал, когда ее читал, – Аглая поставила перед Елисеем на стол блюдо с оладьями. – А я думала, что тебе плохо. Или что ты плачешь из-за меня. Не знаю. Кароч, это была мука, когда ты мне читал эту книжку.

– Я же тебе ее каждый вечер читал?

– Вот каждый вечер и была мука. Почему, кстати, ты плакал?

Аглая поставила на стол тарелки, сметану, перец в деревянной мельнице и бутылку воды «Феррарелле», которую покупала за то, что она не стил и не спарклинг, а что-то среднее.

– Потому что, – сказал Елисей. – Я чувствую себя, как этот лис.

– Любишь крокодилов?

– Люблю тебя. Несмотря ни на что. – Елисей глубоко вдохнул и выпалил: – Даже если это ты убила Нару.

– Что? – Аглая задохнулась и вытаращила глаза.

– Расскажи мне, как на самом деле погибла Нара.

– Пап, ты пьяный? – Аглая покраснела, и ноздри у нее раздулись, как у арабской лошади.

– Малыш, поверь мне, я с тобой, я в любом случае на твоей стороне. – Елисей говорил, понимая, что звучит неубедительно.

– Так! Стоп! Фух! – Аглая выдохнула и, очевидно, взяла себя в руки. – Ты решил, что это я убила Нару?

– Случайно, – пытался оправдаться Елисей.

– Так, ты на моей стороне?

– Да.

– Ты мне веришь?

– Да.

– Ты готов помочь мне так, как я считаю нужным?

– Да.

– Тогда, – Аглая смотрела отцу прямо в глаза, – возьми и поверь мне, что я никого не убивала.

Елисей помолчал. Подумал, что можно было бы спросить про серую шерсть Loro piana, про алиби, про телефон, про блокнот… Но Аглая просила просто поверить, и он сказал:

– Я верю.

Аглая обошла стол, обняла и поцеловала отца.

– Бедный папа. Как тебя угораздило? Ешь! – положила ему на тарелку пару оладьев, плюхнула сверху сметаны и припорошила перцем из мельницы. – Ешь.

– Ну, вот это всё. Шерсть, телефон, блокнот, алиби…

Елисей отломил вилкой кусок оладушка, подцепил и понес ко рту. Но рука дрожала. Не донеся кусок до рта, Елисей уронил его. Кусок шлепнулся сначала на брюки, а с брюк, оставив жирное пятно, – на пол. Елисей быстро нагнулся.

– Не ешь же ты с пола! – взревела Аглая.

Но Елисей уже засунул кусок в рот и жевал.

– Быстро поднятое не считается упавшим.

– Па-а-ап! Ты в медицине работаешь. Ты почти врач! Гигиена, якши?

– Нет, не слышал, – и он впервые со дня гибели Нары беззаботно засмеялся, как будто лопнул застарелый бубон в средостении, отпустило в груди и стало можно дышать.

Глава 14

Два кабачковых оладушка Аглае показались плотным ужином. Пять кабачковых оладушек для Елисея были скорее закуской. Однако никакой еды в доме больше не было. Аглая убрала тарелки. Елисей вышел на балкон покурить. В последнее время у него завелась странная привычка: закуривая, он непроизвольно скашивал глаза на огонь, пламя зажигалки из-за катаракты на Елисеевом левом глазу двоилось, троилось, пятерилось, превращалось в огненный цветок, глаза смотреть на этот цветок уставали. Прикурив, Елисей зажмуривался, тер ладонью глаза и только потом выпускал дым первой затяжки. Это было что-то вроде нервного тика. Впервые за тридцать лет курение не доставляло удовольствия.

Когда Елисей вернулся с балкона, дочь валялась на диване, помавала в воздухе ногой в шерстяном носке, мимикрировавшем под собачку-папильона, и демонстрировала крайнюю степень сытости.

– Приёживаться? – предложила Аглая.

Это было слово из ее детства. Оно означало, что отец и дочь лежат обнявшись и болтают о чем-нибудь, что-нибудь друг другу рассказывают. Елисей лег рядом. Такой роскоши дочь не предлагала ему уже несколько лет, по крайней мере с тех пор, как появился Фома.

«Шашкажи шкашку» – это тоже были слова из детства, «расскажи сказку», Елисей рассказывал маленькой Аглае много сказок, которые выдумывал на ходу. Чем старше Аглая становилась, тем меньше она просто слушала, тем чаще подсказывала сюжетные ходы.

– Жил-был старый папка… – начал Елисей.

– Это баянище! – прервала Аглая.

– Конечно, папка был такой старый, что жить для него – это уже совершенный баянище, тем не менее он жил, просто от безысходности. И вот однажды…

– Ему закралось в голову черное сомнение, – продолжила Аглая. – Помнишь, ты мне рассказывал сказку про драконов? Как их звали? Помнишь, эпидемия черного сомнения?

– Марк, – Елисей назвал имя одного из героев. – И забыл, как звали девочку.

Но сказку в целом помнил, да. Был у них такой период в жизни, в Аглаины лет десять или одиннадцать, когда Елисей устроил дочь в модную школу, но далеко от дома. Каждое утро возил ее туда на машине и по дороге рассказывал сказки, потому что не было еще ни аудиокниг, ни проекта «Арзамас». Одна из сказок, которые Елисей на ходу выдумывал, была про маленьких драконов Марка и Тали. Они жили в Долине Драконов, разумеется. Но там, в Долине Драконов, началось что-то вроде поветрия – драконы заражали друг друга вирусом черного сомнения, переставали друг другу доверять и превращали свою жизнь в ад.

– Эпизоотия, – поправил Елисей. – Драконы – это все-таки животные. Не-е-ет, старый папка перенес черное сомнение в легкой форме. Но после выздоровления его стала мучить загадка.

– Загадка?

– Тали! – вспомнил Елисей имя дракона-девочки.

– Точно, Тали!

– Так вот, четыре загадки. Как погибла Нара? Что у нее в телефоне? Что у нее в блокноте? И как шерсть с твоего свитера оказалась у нее под ногтями?

Аглая подняла голову с его плеча, и Елисей печально подумал, что сеанс приёживания окончен.

– Две из четырех загадок могу тебе разрешить прямо сейчас.

Аглая встала, пошла в свою комнату, немного скользя, как на коньках, в своих толстых собакообразных носках по паркету. Через минуту вернулась. В руках у нее были телефон и блокнот. Она снова легла рядом с Елисеем, снова положила ему голову на плечо. А смартфон и блокнот положила ему на живот. Елисей их взял. Сначала изучил содержимое телефона. Телефон был пуст. Как пустыня Сахара. Как Земля, когда она была безвидна и пуста и Дух носился над бездной. Ни одной фотографии, ни одной записи, ни мессенджера, ни почты, ни ватсапа – ничего.

– Так не бывает, – сказал Елисей. – Ты все вычистила?

– Не я. – Она говорила, а Елисей плечом ощущал, как движутся, производя речь, ее височная и крыловидная мышцы. – Фома все вычистил. В самый день смерти у Нары сломался телефон. Фома вызвался быстро починить его у какого-то своего френда, забрал и ушел. Нара пошла в деканат, а я пошла в кафе слушать онлайн-лекцию про супрематистов. Там, кстати, папочка, меня видели. Официанты, наверное, могут подтвердить, что я там была больше часа и что я не была в сером свитере. Там, наверное, и камеры есть, и я на них записана.

– Ну ладно, – Елисей лениво отмахнулся одним только указательным пальцем. – Какого еще раскаяния ты хочешь? Посы́пать голову пеплом?

– Снять сандалии и уйти в Индию. Кароч, через час Фома вернулся. Сказал, что в Нарином телефоне пришлось полностью все снести и все переустановить. Мы пытались найти Нару, но ее не было в онлайне. Я написала ей: «Вернись в онлайн», но ее нигде не было. Я написала ее соседке по общежитию, но та ответила, что Нары нет в комнате. В тот момент, когда я ее искала, она уже погибла.

Аглая замолчала, а Елисей спросил:

– Как же ты просила ее вернуться в онлайн, если ее телефон был у тебя?

Он почувствовал, что Аглая покачала головой на его плече:

– У нее было два телефона. Один у меня, а второй пропал.

– Может быть, – спросил Елисей, – второй телефон нашел этот следователь?

Теперь Елисей плечом почувствовал, как дочь отрицательно крутит головой:

– Нет, по крайней мере, Рыжей Глаше следователь сказал, что никакого телефона у Нары не нашли.

– Может, он соврал? Может, у него тайна следствия?

– Тайна от Рыжей Глаши? Лол! – Аглая хихикнула. – Пап, можно я не буду вдаваться в подробности, но там точно была не такая ситуация, чтоб врать Рыжей Глаше.

– Ок. То есть пропало два телефона. Один совсем пропал, а из другого пропала вся начинка.

– Шур, – подтвердила Аглая.

Елисей почувствовал, что у него затекла рука. Выпростал руку, повертел ею так и сяк. Удобно было бы обнять Аглаю этой рукой, но жест получился бы мужской, а не отеческий. Еще пару секунд Елисей думал, куда бы эту руку приладить, и наконец приладил дочке на голову – это была допустимая, на его взгляд, ласка.

Другой рукой Елисей взял Нарин блокнот и попытался листать. Листать одной рукой было неудобно.

– Я подержу, – сказала Аглая.

Они пролистали весь блокнот, но это было бессмысленно. Каждая страничка блокнота покрыта была разрозненными линиями. Как будто бы Нара только и делала, что рисовала кучу хвороста. Несколько десятков разных куч хвороста на всех страничках.

– Она всегда так рисовала, – Аглая встала, вот теперь приёживание точно было закончено. – Она говорила, что так видит мир. Кофе хочешь?

Елисей опять вышел покурить на балкон. Оттуда, с балкона, видны были ночной двор и ночная улица. Неоновые вывески – «Братья Караваевы» и «Аптека». Проехал троллейбус, ярко освещенный изнутри. На самом высоком месте в троллейбусе сидела старуха, а в руках у нее была огромная лопата для снега. Оранжевая пластмассовая лопата на черной ручке. И Елисей подумал, что старуха эта не кто иная, как дурацкая смерть, глупая смерть, нелепая смерть – с пластиковой лопатой вместо косы.

Вошел внутрь. Аглая сунула ему в руку чашку эспрессо. Себе перелила в керамический стакан и разогрела в микроволновке давешний кофе с халвой, отхлебнула, облизала губы, зажмурилась от удовольствия и сказала:

– Давай мыслить логически.

– Давай. – Елисей сделал глоток, и его кофе сразу кончился.

– Фому никто не видел в тот час, когда погибла Нара, – в голосе Аглаи не было никакого ужаса.

– Та-а-ак, – кивнул Елисей.

– За этот час Фома успел вычистить Нарин телефон абсолютно. Это факт.

– Та-а-ак! – Елисея охватывало такое же беспокойство, как вчера в баре.

Но Аглая ничего, была даже весела:

– Ну так получается, что это Фома убил Нару и уничтожил следы.

– Не исключено, – согласился Елисей. – Но у него нет никакого мотива.

– А у меня какой мотив? – Аглая развела руками. – Ты же подумал на меня? Какой мотив?

– У тебя, – Елисей не понимал, хоть убей не понимал, почему они так весело говорят об этом, – куча мотивов. Твои однокурсники предложили целых три. Первое, – Елисей выкинул большой палец, – ты ей завидовала. Второе, – выкинул указательный, – ты хотела хайпануть на этой истории. Третье, – выкинул средний, – ты задумала чудовищную по цинизму своему художественную акцию, частью которой должно было стать убийство.

Аглая засмеялась:

– Но ты веришь, что все это хрень собачья.

– Но я верю, что все это хрень собачья.

– Ок, – Аглая потянула отца за руку, усадила на стул и сама села напротив. – Тогда вот тебе мотив для Фомы.

– Ну?

– Он встречался с Нарой.

Елисей замер.

– В смысле?

– В смысле, тайно от меня они были любовниками. Нара хотела, чтобы Фома был с ней, грозила раскрыть их отношения, и Фома ее убил. Хороший мотив?

– Хороший. – Как будто бы тысяча иголочек одновременно укололи Елисея в лоб и на месте каждого укола проступила крохотная капелька пота. – Хороший, только почему ты ржешь?

– Потому что я верю, что это хрень собачья.

– Типа, у тебя иммунитет к черному сомнению.

– Не знаю, но можем прямо сейчас спросить Фому.

С этими словами, быстро перебирая по экрану смартфона большими пальцами обеих рук, Аглая настрочила Фоме сразу несколько посланий. «Ты встречался с Нарой втайне от меня?», «Зачем ты стер все из Нариного телефона?», «Ты ее убил? Неужели нельзя было поговорить со мной?». Четвертое послание Аглая настрочила Рыжей Глаше: «Привет. Можешь узнать у своего следователя по биллингам, где был Фома во время убийства Нары? Это шесть вечера плюс-минус час».

Через минуту пришел ответ от Фомы: «Ты что там куришь?» Еще через минуту – ответ от Рыжей Глаши: «Спрошу».

– Можно мне еще кофе? – Елисей вздохнул.

Кофемашинка заурчала, и аромат Lavazza crema e gusto повис в воздухе.

Когда кофемашинка сделала последний кофейный плевок в чашку, следователь Максим Печекладов сказал:

– Поехали!

Он любил это – настоящее задержание опасных преступников. Речь шла о банде отчаянных убийц и грабителей, возможно религиозных фанатиков – на большой скорости они пробивали бесшумными выстрелами покрышки дорогим машинам на загородных трассах, а когда водитель останавливался сменить колесо, убивали его и забирали из машины все ценное. И еще, кажется, главная их цель вовсе не сводилась к наживе. Они хотели посеять страх из каких-то там религиозных побуждений. Что-то про конец света, пропавшего имама – какая-то исламская секта, Максим не очень разобрался. Выследил эту банду он хитро, по биллингам. Ночные трассы, где происходили убийства и ограбления, были, как правило, пустынны. Не так уж много мобильных телефонов находилось в районе преступления на момент его совершения.

Максим написал ходатайство о получении детализаций по этим телефонам. Обнаружил один номер, который всегда находился неподалеку от места, где потрошили машину и убивали водителя. Написал ходатайство о прослушивании этого номера. Обнаружил сто восемьдесят три номера, с которыми подозреваемый созванивался более или менее регулярно. Написал доклад руководству. Поучаствовал в заслушивании своего доклада. Получил запрос на составление справок высшему руководству. Написал четырнадцать справок высшему руководству. Поучаствовал в заслушивании своего доклада у высшего руководства. Получил разрешение прослушивать все эти сто восемьдесят три номера. Написал ходатайство о получении спецтехники для прослушивания. Получил разрешение. Написал ходатайство о создании следственной группы, которая должна была заниматься прослушиванием. Получил разрешение…

И через месяц Максим уже знал по именам всех членов банды, знал, что они едят на завтрак, на каких машинах ездят, в какую мечеть ходят, как зовут их жен, в каком ночном клубе они изменяют этим женам и почему изменять женам с кяфирками – это не харам. Можно было арестовывать злодеев, как только они соберутся на свою сходку, называемую молитвенным собранием. Максим написал ходатайство об аресте, получил ордер на арест. Написал заявку начальнику СОБР, приложил к заявке комплект необходимых документов, встретился с руководителями тяжелых подразделений, передал копию постановления о возбуждении уголовного дела, характеристики на подозреваемых, которых предполагалось пленить. Вместе с ребятами из СОБРа определили подлетное время, время Ч, состав и экипировку группы захвата. Уф-ф! Кажется, всё!

Теперь Максим сидел в штабном фургончике, пил кофе из кофемашины, купленной на собственные деньги и составлявшей предмет гордости, и – командовал «Поехали!»

А парни там шли на штурм. Апартаменты, которые преступники называли молельным домом, располагались на 22-м этаже нового, наполовину еще не заселенного здания. Максим не очень разобрался, в чем разница между квартирой и апартаментами, но разница была – какая-то другая форма собственности, черт ее знает, неважно. А важно было то, что квартира не имела привычного номера и вместо номера обозначалась буквой. Отряду СОБРа предстояло штурмовать апартаменты 22С.

Максим слышал переговоры. В доме были две пожарные лестницы. Группа разделилась и стала подниматься по обеим, чтобы заведомо отре́зать преступникам пути к отступлению. Еще шестеро парней из СОБРа поднимались на лифтах. Лифтов в доме было три, причем второй не приезжал, пока не уехал первый, а третий не приезжал, пока не уехал второй. Пришлось ждать и подниматься не одновременно. Максим слышал в наушниках, как на площадке 22-го этажа парни шепчут друг другу: «Где все?» И как приезжают к ним на третьем лифте последние двое товарищей и тоже шепчут: «Где все?»

Командир отряда не отзывался, и никто не отзывался: видимо, у парней был режим радиомолчания, и объяснялись они знаками. Максим подумал было, что странно как-то, если парни, приехавшие на лифте, не видят парней, поднявшихся по лестнице, но додумать эту мысль не успел. Тяжело ухнул в наушниках таран, грохотнула в наушниках упавшая на пол дверь, хлопнули в наушниках две шумовые гранаты, затопотали сразу много тяжелых ботинок, сразу много мужских голосов заорали: «На пол! Лежать! Лежать!» И через минуту спокойный голос командира сказал в рацию: «Чисто». Максим снял наушники, допил кофе, подхватил свою папочку с документами и, не торопясь, направился к подъезду, у которого дежурили двое парней в бронежилетах и метался перепуганный консьерж.

Пока Максим поднимался на лифте, операция представлялась ему блестяще завершенной. Он даже приблизил кулак к зеркалу и коснулся кулака, который протягивало ему в зеркале его отражение. Но на площадке 22-го этажа никого не было, голоса доносились снизу. Что за черт? Максим спустился по лестнице на два этажа, вошел в захваченную квартиру и сразу сообразил, что это провал. Вместо двери зияла дыра, саму дверь оттащили в сторонку. Весь пол в прихожей был усыпан битым стеклом, а посреди стекла топтался командир СОБРа. Он держал в объятиях тетку лет сорока в шелковом халате, а тетка вырывалась, норовила ударить командира по голове и орала как заполошная:

– Это венецианское, твою мать, зеркало!

– Гражданка, гражданка, успокойтесь. – Командир, похоже, повторял эту фразу уже раз в двадцатый. – Произошла ошибка. Материальный и моральный ущерб будет возмещен.

– Какой возмещен! Тебе год надо людей дубасить, чтобы заработать на это зеркало!

Тут у командира, похоже, сработало классовое самосознание. Ему стало обидно, что у людей сраное зеркало в прихожей может стоить год его безупречной службы. Он отстранил женщину, держа за плечи, и произнес тихо:

– Щас ёбну!

– Нет, ну… – Но женщина не стала продолжать фразу, высвободилась из рук командира и молча ушла в комнату.

В комнате на полу сидел мужик в пижаме. Лет шестидесяти, седой и с разбитым носом. Он посмеивался нервно и повторял:

– Ну, вы, ребята, даете. Ну, вы даете, ребята.

– Чё случилось-то? – спросил Максим командира.

– Пиздец, ошиблись этажом.

– Чего?!!

– Надо было по лифту двадцать второй этаж, так?

– Так, – Максим кивнул.

– А по лестнице он двадцать четвертый. А буквы на дверях одинаковые, «а», «бэ», «цэ»… Два первых этажа технические, на них лифт не останавливается. Там бу́тики, – командир делал ударение на «у» в этом слове, – барбершопы всякие, ФОКи…

– Кто?

– ФОК, спортзал…

Максим начал было соображать, что аббревиатура «ФОК» значит «физкультурно-оздоровительный комплекс», но в этот момент раздались далекие выстрелы и все парни кинулись по лестницам вниз. Максим с командиром ехали в лифте. Командир взял на изготовку оружие. Но оно не понадобилось. Понадобилась скорая помощь. Двое их товарищей и консьерж были тяжело ранены. Преступники скрылись.

В этот момент у Максима в кармане зазвонил телефон. Незнакомый номер.

– Печекладов, – сказал Максим.

– Привет, это я, – в трубке звучал женский голос.

– Какая на хрен «я»?

– Глаша, на мотоцикле тебя катала. Можешь говорить?

Вот тут Максим почувствовал, что все пропало. Что ни службы теперь не будет, ни карьеры, ни любви, ни семьи – все пропало. И ответил:

– Могу.

Глава 15

Двери электрички разъехались, причем правая створка кренилась чуть-чуть набок. Усталый голос машиниста в динамиках пробурчал название станции: «Платформа Семьдесят восьмой километр», и Аглая шагнула на эту самую платформу. Бетонные плиты слишком далеко отстояли от поезда и были покрыты ледком, так что шагать было страшно. Аглая шагнула неуверенно, конечно же поскользнулась и принялась падать. И упала бы, если бы спрыгнувший следом Фома не поддержал ее. «Двери закрываются, следующая станция Петяярви», – пробубнил за спиной молодых людей голос машиниста в динамиках, двери за их спинами со скрежетом захлопнулись, и колеса застучали по стыкам рельсов два ритмических рисунка – сначала дактиль – де́вочка, де́вочка, де́вочка, а потом анапест – челове́к. Де́вочка, де́вочка, де́вочка, челове́к – такие Аглая подобрала к этому стуку слова.

Она прежде бывала у Фомы на даче, но никогда не бывала зимой. Здесь лежал снег. Снег был влажный. Большие его куски то и дело срывались с сосновых ветвей, падали вниз с корабельной высоты и производили такой звук, как будто в лесу кто-то ходит – огры или тролли. Впрочем, дорога от станции была расчищена, молодые люди, взявшись за руки, шагали по асфальту. Только местами на асфальт наползали с обочины языки льда. Они сверкали на солнце. Фома что-то рассказывал про свою покойную бабушку, которая выстроила тут дачу на берегу озера. Аглая не очень слушала. Кажется, Фома говорил про то, какие бабушка готовила беляши. Ба́бушка, ба́бушка, ба́бушка, беляши́ – в голове все еще звучал этот ритм уходящего поезда.

– А вот тут жил дедушка-адмирал, – Фома указывал на серый большой, но обветшалый и покосившийся дом. – В смысле, не родной мой дедушка, а просто. Он сделал такой корабль у себя на балконе. Штурвал там, компас, все дела. Мы к нему ходили играть в пиратов. А он ругался, что надо играть в советских моряков.

Де́душка, де́душка, де́душка, адмира́л. Пели, качели, он слушал и умирал – такие строчки пульсировали у Аглаи в мозгу. Широкий деревянный балкон адмиральского дома прогнил и одной стороной рухнул, как будто адмиральский корабль опасно накренился, штурвал торчит, считай, параллельно горизонту, и рулевой не сумел удержаться на почти вертикальной палубе.

Фома продолжал болтать. Аглая не слушала. Ми- мо них проехал снегоуборщик, маленький трактор, он широким веером отваливал на обочину снег и залеплял этим снегом заборы участков, расположенных у дороги. Молодые люди свернули с главной улицы, пошли по узкому проулку, справа за забором показалась шестиметровая пирамида, сколоченная из необработанных досок.

– Здрасьте, дядя Олег! – Фома приветствовал старика, который вышел из пирамиды и махал молодым людям шапкой. – Как? Работает пирамида?

– Ты ж приехал, Фомка, значит, работает. За водой заходите.

Аглая помнила этого дядю Олега. Фома знакомил их. Фома про дядю Олега рассказывал, что тот был каким-то важным инженером на военном заводе, но к старости сошел с ума, принялся строить деревянные пирамиды и утверждал, будто вода в колодцах под пирамидами обладает целебными свойствами. Только вот странно – Аглае запомнилось, что участок дяди Олега вплотную примыкает к участку Фомы. Разве он не ближайший сосед? Но нет, оказывается. До дома Фомы еще метров пятьсот, не меньше. Только начинает мелькать среди сосен и елей красный конек крыши, белая спутниковая антенна на фронтоне и красного кирпича труба. А из трубы по причине безветрия прямиком к небу поднимается дым.

Дым? В доме кто-то есть? Кто-то ждет их? Раньше, когда Фома и Аглая приезжали на дачу, дом был пустой и холодный. Даже летом. Фома затапливал печку. Аглая куталась в плед. Проходило часа два, прежде чем становилось достаточно тепло, чтобы раздеться и заняться любовью. В доме кто-то есть? Родители? Зачем ехать на дачу, если там родители? Фома покрепче сжал Глашину руку и слегка потащил вперед.

– Кто там дома?

Фома улыбнулся, но не ответил. Только пошел быстрее. И Аглая пошла быстрее. Почти побежала.

– Кто дома-то?

Фома не ответил. Вдруг шшшооорррххх – целая стая птиц взлетела у Аглаи из-под ног. Маленькие серые птички с хохолками. Аглая вскрикнула и замерла. Разве птицы прячутся в сугробах?

– А! Я испугалась.

– Пойдем, – Фома опять потянул ее за руку.

– Кто это?

– Это свиристели. Они под снегом живут.

– Ладно, под снегом.

– Ну, или корольки. Я не знаю. Пойдем.

Они стояли совсем близко от дома, метрах в пятидесяти. Так близко, что Аглая даже услышала, как кто-то изнутри толкает дверь, хочет открыть. На даче у Фомы была тугая дверь. Особенно весной. За зиму она разбухала. В начале лета Аглае приходилось дверь несколько раз пнуть, чтобы открылась. И вот сейчас кто-то изнутри пинал ее, эту дверь. Тук! Тук! Тук! И приоткрылась маленькая щель.

– Кто дома-то? – переспросила Аглая.

Фома не ответил.

Внутри кто-то медлил открывать. Возможно, надевал валенки или завязывал шарф. Фома опять потащил Аглаю за руку к дому. И тут Аглая догадалась, кто там, за дверью, кто затопил печку, кто сейчас покажется на пороге. До дома оставалось сорок метров, тридцать, двадцать. Дверь стала открываться, она была разбухшая, скребла по порожку. Петли заржавели, скрипели, и дверь открывалась медленно. Но было уже видно, что ручку двери изнутри толкает рука, торчащая из телогреечного рукава. Тонкая рука из толстого рукава телогрейки. Девичья рука.

– Нара! – крикнула Аглая. – Нара!

Дверь в конце концов открылась. На пороге стояла Нара. Нара. Нара. Телогрейка и валенки были ей совсем не по размеру.

– Нара! – крикнула Аглая еще раз.

Вырвала у Фомы руку, в три больших прыжка преодолела последние десять метров и взлетела по ступенькам крыльца. А Нара ступила на крыльцо с порога и раскрыла телогреечные объятия. Под телогрейкой у Нары была майка с девочкой-вампиром Нэдзуко. Эту майку Аглая подарила Наре на день рождения. Нэдзуко расплывалась. Аглая понимала почему. Потому что у Аглаи брызгали слезы из глаз. Брызгали вперед, как у клоуна в цирке. И попада́ли на щеки только потому, что Аглая бежала очень быстро, догоняла свои слезы в воздухе, прежде чем те успевали упасть.

– Нара!

Девушки наконец обнялись, и у Аглаи исчезли последние сомнения, что Нара настоящая. Когда Аглая была маленькая, папа на даче часто разжигал самовар. Из самоварной трубы валил белый плотный дым. Он был похож на снеговика. Аглая называла это существо дымовиком. Она хотела дымовика обнять, но руки проходили сквозь дым, проваливались. И если Аглая пыталась обнимать дымовика дольше мгновения, то жар из трубы обжигал. Но с Нарой ничего подобного. Руки не провалились сквозь нее. Это была настоящая Нара. Аглая узнавала ее на ощупь. Так много раз обнимала, что хорошо помнила осязательные подробности прикосновений. Это Нара, Нара, Нара была в ее объятиях. Разве что похудела немного. Все похудели за эти ужасные три месяца. Девушки целовались. Их мокрые лица скользили друг по другу, нос к скуле, нос к носу, губы к губам, к глазам, к виску.

– Как? – прошептала Аглая.

– Хорошо всё, хорошо, – прошептала в ответ Нара.

– Как?!

Краем глаза Аглая увидела Фому. Тот стоял на нижней ступеньке крыльца и улыбался.

– Ты знал? – спросила Аглая и засмеялась. – Ты, навуходоносор, знал?

– Не надо сразу ругаться навуходоносором, – Фома поджал губы в притворной обиде.

Но на самом деле не обижался. И Аглая не обижалась. Она смеялась. Даже хохотала и выкрикивала:

– Навуходоносор, Кецалькоатль, Андрамалех!

– Андрамалех – это еще кто такой? – спросил Фома, поднявшись на крыльцо и подталкивая девчонок в дом. – Дверь надо закрывать. Улицу не натопите. Давайте.

Они вошли в дом. В доме было тепло. Фома присел на корточки у печки, растворил дверцу, лицо его озарилось красным светом, он пошуровал в печи кочергой и покачал головой:

– Есть еще синенькие, – в том смысле, что на углях есть еще синие язычки пламени и заслонку закрывать рано.

Аглая усадила Нару в кресло, села напротив и повторила:

– Как?

– Ты все правильно угадала.

– В смысле?

– Ну, – Нара взяла Аглаю за обе руки, – в смысле, про меня и Фому.

Фома опять открыл печную дверцу, постучал кочергой по углям. По его багровым щекам пробегали оранжевые всполохи. Сколько раз нужно ворошить угли, прежде чем закрыть заслонку?

– Теперь можно, – он встал и потянулся к вьюшкам.

Аглая подумала: «Ну и пусть будет с Фомой, лишь бы была жива».

И Нара:

– Если бы мы расстались с Фомой, я бы правда выпилилась.

А Аглая подумала: «Зачем только это все, можно же было сказать».

И Нара:

– Я подумала, что если просто сказать тебе, что без Фомы я умру, то ты не поверишь.

Тогда Аглая спросила:

– Но как? Вот это всё? Тело, следователь.

– Ты видела тело? – улыбнулась Нара.

– Нет, никто не видел. У меня было чувство, что это мистификасьон какой-то, но все были уверены, траурная фотка на сайте, то-сё…

– Мистификасьон! – крикнул Фома, вторя чайнику, который как раз засвистел на плите.

– Блокнот только потерялся, – вздохнула Нара.

– Я нашла твой блокнот.

Аглая была счастлива. Несколько лет назад, едва познакомившись с Фомой, она все свое будущее связывала с этой любовью, ночи напролет думала, как беспросветна будет ее жизнь, если не получится быть с Фомой вместе, создать на много лет верную пару, а теперь… Теперь она с легкостью отдавала его. Если такова жертва за возвращение Нары, то Аглая приносила жертву с радостью, тем более что Фома не умел танцевать и все время говорил банальности.

– Но как ты вернешься?

Фома налил девушкам чаю и наре́зал хрустящий вафельный торт, украшенный апельсиновыми цукатами так, что каждый кусочек походил на парусный кораблик. «Прикольный торт», – подумала Аглая.

– Я не вернусь, – Нара отгрызла своему кораблику корму. – Мы уедем жить на Мальту.

– Как это?

– Гражданство за инвестиции. Двести тысяч песет – и ты мальтийка. Мы же с тобой смотрели.

Аглая припомнила, что они и правда смотрели условия получения гражданства на Мальте, в Латвии и в Черногории. Но просто так, по приколу, Аглая не думала, что всерьез. И потом – разве на Мальте песеты?

– А я? – Аглае впервые стало грустно, но не потому, что уедет Фома, а потому, что уедет Нара.

– Ты будешь к нам приезжать, – Нара откусила корму своему кораблику. Уже второй кусок? – Жить у нас, сколько захочешь.

– Но здесь-то… – Аглая хотела сказать, что будет одна в Москве, подумала, что с новыми цирковыми друзьями ей веселее, чем с Фомой. И переформулировала вопрос: – А как же твоя мама?

– Что мама? – Нара откусила корму своему кораблику. Ого! Третий кусок торта?

– Она приезжала, забирала тело… Симба сказал.

Симбой дразнили старосту курса, потому что его звали Лев.

– А ты ее видела?

– Кого?

– Мою маму? – Нара откусила корму своему кораблику, и тут уж Аглая не могла не заметить, что подруга откусывает один и тот же кусок уже в четвертый раз. – Не видела. Потому что никакая мама не приезжала и вся моя смерть была только на сайте института и во «ВКонтактике».

– А что вы будете делать на Мальте?

Фома опять открыл печную дверцу, постучал кочергой по углям. По его багровым щекам пробегали оранжевые всполохи. Разве он уже не закрыл печку?

– Теперь можно, – он встал и потянулся к вьюшкам.

Аглая подумала: «Это ведь не сон, нет?» Взяла в ладони лицо Нары и поцеловала. Нара была не сон.

– Дизайн-бюро, – Нара высвободилась из рук Аглаи, отхлебнула чаю и взяла кусочек торта, который представлял собой нетронутым правильным каре выстроенную флотилию. – Мы откроем в Пальме дизайн-бюро. Уже открыли.

Тут Аглая вспомнила, что столица Мальты называется не Пальма, а Валетта. И деньги там – евро, а раньше были лиры. Это ведь не сон?

– Первое время в Макдаке будем работать, а потом откроем свой. – Нара щебетала, как случалось с нею только в редкие минуты совсем уже счастья. Так дизайн-бюро или кафе?

– Что свой? – Аглая почувствовала в горле что-то вроде горькой икоты.

Фома опять открыл печную дверцу, постучал кочергой по углям. По его багровым щекам пробегали оранжевые всполохи. В третий раз!

– Теперь можно, – он встал и потянулся к вьюшкам.

– Свой Макдак, – улыбнулась Нара.

Это ведь не сон?

– Ты ведь не сон? – крикнула Аглая подруге.

И проснулась. Нашарила телефон под подушкой. Времени было 04:20 утра.

В телефоне было сообщение от Рыжей Глаши: «Макс пробил твоего Фому по биллингам. Фома не был там во время убийства. Был на Маяковке. В яблочной мастерской. Там подтверждают. Так что алиби. Спи спокойно, дорогой товарищ».

Рыжей Глаше Аглая написала «Спасибо». И еще написала отцу: «Пап, мне только что приснилось, что Нара жива и что они с Фомой уезжают жить на Мальту. Я там во сне очень за них радовалась, а теперь прям плачу, что это сон». Через секунду пришел ответ: «Бедный мой малыш». Еще через секунду: «Ты как? Хочешь, я приеду?» Аглая ответила: «Нет, спсб, я норм, просто поделиться с тобой». Легла и закрыла глаза, немножко надеясь опять попасть в тот сон, где Нара жива и уезжает с Фомой на Мальту.

Глава 16

Было 04:20 утра. Елисей написал дочери два сообщения и больше не смог уснуть. Он боялся. Но теперь уже не за дочь: в этот день часа через четыре ему предстояла операция – должны были разрезать глаз и вставить искусственный хрусталик вместо его собственного, пораженного катарактой. Бр-р-р! Разрезать глаз! Елисей поморщился и отправился на кухню жарить яичницу, потому что одинокому человеку ничего не остается перед лицом страха, как только готовить что-нибудь и есть. Выпить было нельзя. Кто ж тебя возьмет на операцию пьяным? Готовить и есть.

Елисей нарезал тонкими кружочками треть лука-порея, разогрел сковороду, бросил в нее лук, полил оливковым маслом и захотел жениться. Люди не для того ведь женятся, чтобы заняться сексом. Для секса жениться не нужно. Люди женятся ради обещания друг другу: «Я буду с тобой, когда ты станешь старым и когда тебе разрежут глаз. Всем будет наплевать на тебя, а мне будет не наплевать, пока смерть не разлучит нас». Он достал из холодильника три ломтика бекона, бросил в сковороду к луку. Бекон зашипел. Люди ведь женятся не ради совместного ведения хозяйства. Ради хозяйства жениться не обязательно. Важно обещать друг другу: «В пятом часу утра, любовь моя, в тот день, когда тебе разрежут глаз, я пожарю яичницу, как ты любишь, с беконом и луком-пореем. И во все прочие дни смятения и страха буду жарить тебе яичницу с беконом и луком-пореем, пока смерть не разлучит нас». Елисей разбил в сковороду яйцо, кинул в тостер кусок хлеба и поставил на плиту кофейник. «Ибо в смутные годы, любимый, в годы, когда мы будем жарить на завтрак только одно яйцо и довольствоваться только одним куском хлеба, я буду рядом с тобой, буду целовать тебя в ухо. Особенно во дни, когда тебе станут резать глаз».

Шепча эти слова за приготовлением яичницы, Елисей не имел в виду ни свою бывшую жену, ни одну из своих теперешних подружек, ни вообще какую-либо конкретную женщину. Просто ему страшно было идти резать глаз. Он выложил яичницу в тарелку. Раскрыл компьютер и включил лекцию музыковеда Ляли Кандауровой о Бетховене, двухсотпятидесятилетие которого как раз праздновалось. Елисей часто скрашивал ее лекциями свое одиночество. Потому что Ляля Кандаурова была молодая женщина, потому что говорила про классическую музыку понятно, потому что плохо одевалась, и это особенно трогало Елисея. «Ибо небо может упасть на землю и реки могут потечь вспять, любимый, но не бойся – всякий день, когда тебе станут резать глаз, я буду рядом, рассказывать тебе про Бетховена, Брукнера или Малера».

Покончив с завтраком, Елисей посмотрел в телефон. Там было сообщение от дочери: «Пап, спсб, я норм», но не было никаких слов поддержки перед операцией. Он отправился в ванную чистить зубы и бриться, посмотрел на себя в зеркало и подумал, что больше никогда не увидит свой глаз таким, каким тот был создан. И никогда больше не увидит себя самого иначе как сквозь искусственный хрусталик, черт побери, за семьдесят тысяч рублей штука.

Ляля Кандаурова тем временем сказала в «Ютьюбе», что Девятой своей симфонией Бетховен дирижировал совершенно глухой, что оркестранты не смотрели на Бетховена, а смотрели на настоящего дирижера, который прятался в кулисах, что Бетховен не понял, когда музыка закончилась, продолжал дирижировать, пока кто-то из оркестрантов не повернул его к аплодирующей публике, так что хватит ныть, Елисей, подумаешь, глаз. То есть про глаза Ляля Кандаурова ничего не сказала, но Елисей хотел бы.

В девять утра он вышел из дома, сел в машину и отправился в клинику – под нож. Не успел выехать со двора, как пришло сообщение от Аглаи: «Пап, у меня на телефоне денег нет, я тебе с тел Фомы наберу, возьми». Елисей не знал телефона Фомы, не понимал, почему Аглая не может положить себе на телефон денег, но был рад, что сейчас позвонит дочь и будет утешать. Через минуту раздался звонок с незнакомого номера.

– Алло, малыш.

– Елисей Викторович? – в телефоне звучал приятный молодой мужской голос.

– Фома?

– Меня зовут Николай, я сотрудник Альфа-банка. Мы благодарим вас за то, что пользуетесь нашими услугами. Вам удобно было бы сейчас узнать о кредитной линии, которая открыта специально для вас?

– Нет, Николай, неудобно. Мне сейчас будут резать глаз.

– Разговор займет всего несколько минут. Вам открыта кредитная линия…

– Николай, мне сейчас будут глаз резать.

– Понимаю, но, возможно, вас заинтересуют другие наши продукты. Скажите, пожалуйста, вы пользуетесь кредитной картой?

– Мне глаз будут резать! Ножом! Сейчас! Смекаешь? – Это словечко из лексикона Джека Воробья обычно возвращало Елисею присутствие духа. Капитана Джека Воробья.

Доктор Ольга Сергеевна, возглавлявшая офтальмологическое отделение, была Елисею доброй знакомой. Он, собственно, и поставлял ей американские мультифокальные хрусталики за семьдесят тысяч штука. Но палата, в которую положили Елисея перед операцией, не была ни одноместной, ни шикарной. Елисей подумал, что незачем тратить деньги, если предстоит полежать всего час до операции и часа полтора после. Неудобство доставляло только отсутствие в палате туалета. В общем туалете в конце коридора не было туалетной бумаги. Пришлось поступить по-мусульмански, то есть пойти в туалет с бутылкой воды и прямо над унитазом совершить омовение.

Ни вайфая, ни телевизора в палате не было. Зато был сосед, дедушка Платон Константинович, практически слепой, но вполне довольный жизнью. Операцию по замене хрусталиков в обоих глазах ему сделали пять дней назад, на третий день после операции он практически ослеп, но доктора Ольгу Сергеевну нахваливал:

– Встретила как родного. Заходите, говорит, ложитесь, говорит, мы вам сейчас укольчики в глаза сделаем, и все пройдет, говорит, прозреете не хуже Лазаря.

– Так вы ж все равно не видите ничего, – подначивал Елисей, чтобы болтовней отвлечься от мрачной перспективы ослепнуть на третий день.

Но старик не соглашался:

– Что мне там видеть? Елку у торгового центра? Так я этих елок видел всю жизнь целую тайгу. Разве что в лампочках. Так я этих лампочек вкрутил вагон, наверное.

К старику пришла медсестра делать уколы в глаза. Елисею наконец позвонила дочь. Он ждал слов поддержки, но Аглая сказала:

– Пап, мне посоветоваться. Тут звонит и пишет какой-то чел и говорит, что хочет снимать про Нару документальный фильм. Типа, интересуется ее творчеством и просит меня встретиться.

– А ты? – спросил Елисей.

– А я чёт стремаюсь.

– Я тоже чёт стремаюсь, если честно.

Они еще немножко поговорили. Аглая рассказала, что человек, задумавший снимать документальный фильм про Нару, учится в их институте на факультете документалистики и ник у него Федор фон Если.

– Пижон, – констатировал Елисей.

– Думаешь, не встречаться?

– Я бы не встречался.

За весь разговор Аглая ни слова не сказала об операции, Елисей понял, что дочь о ней просто забыла, и не стал напоминать. Медсестра тем временем сделала Платону Константиновичу уколы в глаза и приложила ему к глазам стерильные салфетки. Старик придерживал их пальцами, как будто плакал тихими слезами обо всех людях на свете. А губы его улыбались.

– Так что Ольга Сергеевна говорит? – возобновил Елисей разговор.

– Что говорит, то и хорошо. Золотые руки. Глаза заштопала, оборудование установила. Поговорила по-человечески.

– Так ведь не работает? – улыбнулся Елисей.

– У нас что ни установи, все не работает. Россия. Наладка нужна. Вот уколы в глаза сделали, уже свет от тьмы отличаю. Уже хлеб.

В палату снова вошла медицинская сестра, принесла Елисею одноразовую стерильную пижаму, отвела в операционную, уложила на стол и вколола в плечо какой-то чудесный препарат, от которого настроение сразу сделалось как у Платона Константиновича: все стало хорошо.

В глаза уже час как был закапан атропин для расширения зрачков и уже четверть часа – обезболивающее средство, так что склонившееся над ним перевернутое лицо доктора Ольги Сергеевны Елисей различил смутно.

– Ну, что? Готовы? – Улыбку доктора нельзя было рассмотреть под маской, но можно было угадать по голосу.

– Куда ж я теперь денусь? – отвечал Елисей.

Здоровый его глаз доктор накрыла салфеткой. В больной глаз ударил яркий свет бестеневой хирургической лампы и…

– Я сейчас вам расширитель века вставлю, чтобы глаз не закрывался, – сказала Ольга Сергеевна. – Это будет немного неприятно.

Тут то ли от убаюкивающего ее голоса, то ли от седативного средства в крови Елисей испытал тихое счастье. «Не печалься и не тревожься, любовь моя. Что бы с тобой ни случилось, я буду рядом. Буду вставлять тебе в глаза расширители век, пока не придет время положить на глаза медные триенсы». Глаз распахнулся, фиксируемый расширителем, и Елисей увидел, как к зрачку его сверху приближаются два ножа. Это, наверное, были очень маленькие ножи. Это вообще, наверное, были не ножи, а ирис-пинцет по Бонну и глазная канюля-нож, но Елисею эти инструменты казались огромными тесаками, что падают неотвратимо с небес и заслоняют весь мир. Впрочем, как эти инструменты вонзились в глазное яблоко, Елисей не почувствовал.

– Сейчас будет такое, как калейдоскоп, – предупредила Ольга Сергеевна.

И в то же мгновение весь видимый Елисею мир пронзило серебряным всполохом. Потом тот всполох рассыпался, и Елисей увидел три величаво текущие реки – фиолетовую, розовую и желтую. Реки серебрились и сияли. Еще через минуту закружились зеленые и золотые водовороты, смешались и взорвались голубым салютом. Это было похоже на северное сияние, охватывающее целиком все небо. Или на видения, которые описывали Елисею люди, принимавшие в молодости диэтиламид лизергиновой кислоты.

– Вау! – сказал Елисей.

– Что? Больно? – забеспокоилась доктор.

– Нет. Красиво.

– Что, прям так красиво?

– Офигенно!

– Не могу сказать, что я вам завидую.

Цветовая буря в глазу Елисея на минуту стихла. Воцарилась белая пустота. Мир исчез. «Смерти нет, любимый. Ты просто не видишь жизнь. Но сейчас я вставлю тебе в глаз крохотную пластиковую линзу, свернутую, как торговцы на базаре сворачивают из газеты пакеты для семечек. Линза развернется у тебя в глазу – и ты увидишь… Что? Озеро Раутаярви, где прошло твое детство. Раздвоенную сосну, к которой твой отец, молодой, рыжебородый, прилаживает качели. Поросший мхом валун, на котором, обняв колени, сидит твоя мать, молодая, тридцатилетняя, со сверкающими черными волосами до пояса, смеется и кричит: “Елёска, неслух, вылезай из воды, синий уже весь!” И в темной воде озера ты увидишь себя пятилетнего. Почему, любимый? Потому что ты и есть пятилетний. Потому что бывает такой день в детстве, когда человек запоминает раз и навсегда сладостный вкус жизни, многоголосое ее звучание, сияющий ее цвет и фактуру на ощупь, как шелк и бархат. Запоминает, и больше уже жизнь никогда не меняется, только тускнеет и бежит быстрее».

Белая пустота в глазу Елисея взорвалась сиренево-серебряным фейерверком, побежали зеленые змейки, синие, желтые, красные, золотые. Поплыли медленные разноцветные и не имеющие четких границ шары. Но потом все утихло. Удалился прочь от Елисеева глаза расширитель век, погасла хирургическая лампа. Елисей увидел смутно потолок операционной и перевернутое лицо доктора.

– Ну всё, – сказала Ольга Сергеевна и заклеила только что прооперированный глаз салфеткой. – Надо будет полежать часа полтора спокойно. Вставайте потихонечку. Люда проводит вас в палату.

– Даже жалко, что эти мультики так быстро кончились.

– У вас и на втором глазу тоже катаракта зреет. Через пару лет опять мультики повторим.

– Спасибо, доктор.

– Пожалуйста, – Ольга Сергеевна хихикнула. После операций она позволяла себе быть молодой и кокетливой женщиной.

Елисей снял салфетку со здорового глаза, медленно сел на операционном столе, медленно встал, медсестра взяла его под руку:

– Не кружится голова?

– Нет.

И отвела в палату.

В палате Елисей уснул без сновидений, а проснулся от радостного возгласа деда Платона:

– Викторыч, вставай, обед привезли.

Запахло больничной едой.

Елисей сфотографировал себя с глазом, заклеенным салфеткой, и послал фотографию дочери.

«Ой, пап, у тебя же операция. Прости, я забыла. Как все прошло?» – ответила Аглая в ватсапе почти мгновенно.

«Всё хорошо»

«Поздравляю. Рада за тебя. Люблю тебя».

Елисею не терпелось проверить, видит ли прооперированный глаз. Он сел на кровати. Платон Константинович, нахваливая, нашаривая куски на тарелке ложкой и помогая себе пальцами, ел невообразимо серую котлету с макаронами.

– Давай, Викторыч, стынет.

И Елисей не сдержался. Отлепил с левого глаза повязку. Взглянул на тарелку деда Платона и – котлета и макароны показались Елисею нагромождением разрозненных линий. Как будто не больничную еду ковырял ложкой дед Платон, а кучку лилипутского хвороста. И ложка в руках Платона Константиновича была как будто из хвороста, и сам Платон Константинович был хворостяной. Елисей даже не успел испугаться этой новой особенности своего зрения. Через пару мгновений резкость в глазах настроилась. Мир перестал выглядеть так, как на рисунках в Нарином блокноте. Но – что за догадка! Что, если там, в альбоме погибшей девочки, нарисованы не кучи хвороста, а лица, пейзажи, предметы? Что, если надо просто особым образом настроить глаза – и увидишь?

Елисей попытался расфокусировать зрение снова. На минуту мир опять стал хворостяным. Но эта расфокусировка причиняла заметный дискомфорт, особенно в левом, только что прооперированном глазу. Вошла доктор Ольга Сергеевна. Пожурила, что сам снял повязку. Отвела в кабинет. Проверила зрение на диоптриметре, осталась довольна результатом. Выписала антибиотик и еще какие-то капли в глаза. Елисей уже не очень вдавался в подробности. Ему не терпелось ехать. И увидеть Нарин блокнот.

Когда Елисей спускался на больничном лифте, позвонила бывшая жена.

– Аглик говорит, тебя прооперировали?

– Да, всё нормально. Меня уже отпустили.

– Хочешь, я приеду за тобой?

– Нет, я нормально доеду. У вас есть кто-нибудь дома?

– Как ты поедешь за рулем? – всполошилась бывшая. – Ты хоть видишь что-нибудь?

– Все я нормально вижу.

Это неправда. Зрение было как у пьяного. Мир как-то топорщился. Но Елисей хотел именно этими, не вполне адекватными глазами рассмотреть Нарин блокнот. Бывшая жена сказала, что дочь дома. Елисей спросил, можно ли заехать. Предупредил Аглаю. Пробрался сквозь Москву на скорости не больше сорока километров в час. Вошел и обнял дочь.

– Пап, прости…

– Подожди, дай мне Нарин блокнот.

Расфокусировать глаза было трудно. Хворостинки Нариных рисунков, казалось, вот-вот сложатся в нечто фигуративное, но они вновь рассыпались. Наконец над одной из страничек Елисею удалось настроить глаза так, чтобы в нагромождении линий увидеть буквы.

– Где буквы? Где? – суетилась Аглая, тщетно скашивая глаза к носу и раскашивая к вискам.

Но Елисей видел отчетливо. Три слова. Fedor von Yesly.

Часть третья

Глава 17

Человек, которого они ищут, думает, что в женщинах зашита смерть. Она – оборотная сторона деторождения. Способность сеять смерть в женщинах пропорциональна способности давать жизнь – вот что он думает. Либидо пропорционально мортидо. Особенно в девушках. В них есть страшная сила, побуждающая мужчин совершать подвиги, делать траты, давать обещания, брать ответственность, называя все это любовью. И это темная сила, ее надо держать под контролем. Хорошо, если девушка относится к своей привлекательности, как сапер к бомбе, – вот что он думает. Он даже умеет пространно рассуждать на эту тему, маскируя дремучесть своих суждений иронией и ссылками на закон Ломоносова – Лавуазье. Но он правда думает, что редко какая женщина в современном мире умеет и считает нужным контролировать свою привлекательность, использовать ее ради продолжения жизни, а не ради разрушения семей, карьер и судеб.

Привлекательность хлещет из них, как рвота, – вот что он думает. Ядовитая рвота. Они привлекают не для того, чтобы составить пару и родить детей. Не для того даже, чтобы заняться сексом и получить удовольствие. Они привлекают ради извращенного счастья видеть свою власть. Видеть, как мужчина (а может быть, и другая женщина) безропотно откликается, не может не откликнуться, разрушает свои отношения, оставляет свои планы, жертвует даже и самой жизнью. Вот почему он ненавидит девушек, выставляющих свою привлекательность напоказ. Соблазнять – это и есть самый смертный грех – вот что он думает, хотя не верит ни в какого бога и не признает никаких других грехов. Но привлекательность – да, грех. Как и большинство мужчин, он считает греховной не свою склонность поддаваться соблазну, а сам соблазн. Только, в отличие от большинства, он борется с грехом, не потакает ему, а выжигает его с лица земли каленым железом ради главной на свете ценности – человеческой жизни. Вот какого человека они ищут за то, что тот убил Нару, которая была некрасива, но привлекательна, как дьявол. И они думают, что этот человек называет себя Федор фон Если.

Этого Федора фон Если они обложили как зайца в маленьком кафе «Мармеллата» на углу Покровского бульвара и Подколокольного переулка, неподалеку от института, там, где Аглая слушала свою онлайн-лекцию в тот миг, когда Линара летела вниз из окна.

На том, что она встретится с Федором фон Если якобы для обсуждения будущего документального фильма про Нару, настояла сама Аглая, хотя Елисей и отговаривал. На том, чтобы выбрать именно это кафе для охоты, настоял Максим Печекладов. Еще когда требовалось подтвердить алиби Аглаи, он проверял – здесь во всех трех залах установлены были камеры. И Максим имел на руках решение суда, которое обязывало владелицу кафе грузинку по имени Нунука предоставлять записи камер следователю Печекладову по первому требованию.

На бульварах уже чувствовалось приближение Рождества. Обычная бульварная иллюминация сменилась предновогодней, такой яркой, что даже подслеповатые пенсионерки, выходя из аптеки, могли прочесть инструкцию к только что приобретенным на последние деньги и совершенно бесполезным биологически активным добавкам. Стволы деревьев сияли, с ветвей свисали светящиеся плоды, фонарные столбы превращены были в мерцающие великанские бокалы шампанского. Праздник, одним словом, приближался, и создание праздничной атмосферы стоило городскому бюджету больше, чем стоило бы расследование всех двадцати двух нераскрытых дел следователя Печекладова.

В кафе «Мармеллата» тоже царил дух Рождества. Светились разные предметы, которые от природы не светятся: бокалы на барной стойке, сама барная стойка, плотно увитая гирляндой из разноцветных лампочек, даже зубы официанток, ибо в свет подмешан был специальный ингредиент для этого. Официантки были одеты снегурочками, на их синих фартучках светились искусственные снежинки. И особенно светился на шее у Аглаи кулон из горного хрусталя. Она сидела одна за столиком. За соседним столиком позади Аглаи расположился Елисей. Он читал меню. За столиком направо от Аглаи устроились следователь Максим Печекладов и Рыжая Глаша. Печекладов сидел к Аглае спиной и мог слышать все, что за ее столиком будет сказано. Рыжая Глаша – лицом и могла все видеть. Еще видеть мог Фома, он прятался в подсобке, где на мониторе транслировались изображения с камер. Он прятался, полагая, что Федор фон Если мог бы узнать его, частенько бывавшего в институте и общежитии. Мог бы узнать и заподозрить засаду.

В назначенное время Федор фон Если появился. Аглая видела его аватарку в студенческих чатах, думала, что легко узнает его, но на аватарке он выглядел красивым юношей в модных больших тяжелых и черных очках. А в жизни – да, в очках, но скорее был похож на маленькую девочку: невысокого роста, очень щуплый, с очень нежными чертами лица и очень маленькими руками. Он снял пальто. На нем был серый свитер. Федор вошел в зал и застыл, уставившись прямо на следователя Максима Печекладова. А следователь, встретив его взгляд, нет, не дернулся, не побежал, не вскочил, нашел в себе силы не дернуться, но Рыжая Глаша видела, как Максим окаменел, и вид у него был как у улитки, когда та втягивает все свое тело в раковину, почуяв опасность. Рыжая Глаша перегнулась через столик и поцеловала Максима самым разнузданным поцелуем. И прошептала ему в рот:

– Знакомый, что ли, твой?

– Еще какой знакомый, видел же аватарку его, как не признал? – ответил Максим и заставил себя расслабиться.

И Федор фон Если, поколебавшись немного, продолжил путь к Аглаиному столику, решив, что следователь не его здесь поджидает, а просто целуется с девушкой.

Они знали друг друга, да. Федор фон Если был едва ли не главным провалом в карьере Максима Печекладова, а Максим Печекладов прервал карьеру Федора, когда его еще звали Ваня Ифочкин. Ваня в восемнадцать лет был очень талантливым хакером. Он грабил банки. Совершенно бескорыстно, просто из баловства. Снимал огромные суммы со счетов и клал обратно. А Максим его поймал, хотел содержать под стражей, но судья определила меру пресечения «домашний арест», и в ту же ночь молодой человек пропал из своего дома и два года прятался так, что вся полиция не могла сыскать, и за это время все цифровые следы его преступлений растворились, исчезли, даже из служебного компьютера следователя Печекладова. А не цифровых не было. Дело закрыли за отсутствием состава преступления, и вот теперь Федор фон Если пробирался между тесно стоявшими столиками к Аглае.

– Привет, – сказал он, неловко усаживаясь.

– Привет-привет, – отвечала Аглая.

– Что это у вас за «кокосовый приве»? – спросил Елисей у официантки, тыча пальцем в десертное меню.

– Спасибо, что согласилась участвовать, – сказал Федор.

– Я пока согласилась только поговорить о возможном участии, – уточнила Аглая.

– А можно, – спросил Елисей официантку, – взять не целую порцию «Наполеона», а часть?

Он говорил довольно громко, настолько, что Максим и Рыжая Глаша одновременно подумали о нем. Печекладов подумал: «Он жрать сюда пришел или злодея ловить?» А Рыжая подумала: «Красивый мужик, с пузиком, но красивый».

Федор взял своими маленькими ручками меню со стола, посмотрел рассеянно в список десертов, но ничего не решился заказать. Достал из сумки блокнот, раскрыл на страничке, где были кружки, кубики и ромбики, какими рисуют в школьных учебниках алгоритмы, и продолжал:

– Говорят, она как-то по-другому видела мир, Нара? Я хочу снять фильм про человека, который по-другому видит мир. Про художника…

– …которого мир отвергает, – до Елисея донеслась хорошо знакомая, чуть подкрашенная ядом интонация дочери, – за то, что он видит мир в огурцах.

– В каких огурцах? – переспросил мальчик- девочка фон Если.

– Вот что я возьму! – воскликнул Елисей. – Не «Наполеон», а пирожки с солеными огурцами. Пять штук.

– Она видела мир в огурцах, – продолжала Аглая за соседним столиком. – И рисовала все в огурцах. Знаешь, орнамент такой, огурцы. Как на узбекских тюбетейках. На рубашках, на галстуках тоже часто бывает – огурцы. Ты видел ее рисунки? Они все в огурцах.

– Нет, – помотал головой девочка фон Если.

– Ты хочешь снимать про Нару фильм и не видел ни одного ее рисунка?

– Видел. Нет – в смысле, нет, не в огурцах.

– Где видел?

– На выставке. Они не в огурцах, они из таких – как сказать? – из палочек.

– Ты видел ее рисунки на выставках? – Аглая выдержала паузу, пока фон Если утвердительно кивал. – Она никогда не давала рисунки. На выставках были только ее инсталляции и перформансы.

– Что? – Федор, похоже, растерялся и схватил со стола меню, чтобы спрятать в него глаза.

– Инсталляция, – голос дочери, долетавший до Елисея, был уже один чистый яд, – это когда срешь людям под дверью, потом звонишь в звонок и убегаешь. А перформанс – это когда сначала звонишь в звонок, а потом садишься срать людям под дверью, чтобы они видели. Где ты взял Нарины рисунки, если она никому их не показывала, кроме меня?

– Мне показывала.

– Лжешь! – Интонация была уже яд, которым отравлено лезвие ятагана.

– Она на нескольких рисунках даже зашифровала мое имя этими палочками, но я не смог прочесть.

– Кто? Ты? – Аглая встала, отодвигаемое ею кресло скрежетнуло по полу. – Кто ты, что она показывала тебе тайные рисунки?

Федор фон Если тоже попытался встать, но другое кресло скрежетнуло за его спиной, и тяжелая рука легла ему на плечо.

– Сидеть, сынок, сидеть! – Под рукой Максима Печекладова Федор фон Если выглядел совсем уж воробышком. – Это хороший вопрос.

– Отпустите! – взвизгнул Федор.

– Кто ты убитой? – Печекладов, не снимая руку с плеча юноши, со скрежетом пододвинул себе кресло и сел так, чтобы смотреть Федору прямо в глаза с расстояния сантиметров в двадцать. – Или ты ей убийца?

– Вы не имеете права!

– Имею!

– Имеет, – кивнул Елисей, заметив, что Федор взглядом ищет у посетителей кафе помощи.

И тут мальчик сдался. Физически очевидно было, как погас у него внутри этот воробьиный протест.

– Мы встречались, – прошептал Федор.

– Когда встречались, где, при каких обстоятельствах? – наседал следователь.

– «Мы встречались», – вмешалась Рыжая Глаша, – это у молодых людей значит «были любовниками».

– Камон! – вскричала Белая Глаша. – Она встречалась с тобой? Это буллшит[6]! Ты себя в зеркало видел?

– Пожалуйста, ваши пирожки, – склонилась над Елисеем официантка.

– Вы тут все заодно, что ли? – прошептал Федор и перевел глаза на Аглаю. – Я думал, это ты Мертвая Девочка.

– Кто? – Аглая взревела, насколько это прилично было в кафе.

– Мертвая Девочка, нет?

Через четверть часа вся компания уже сидела за тремя сдвинутыми столиками и мирно беседовала. Елисей раздал детям свои пирожки с солеными огурцами и заказал еще десяток. Пирожки были очень вкусные. Федор фон Если рассказывал немного сбивчиво, но постепенно картина вырисовывалась.

Если верить Федору, с Линарой они познакомились в самом начале летних каникул, на вечеринке, посвященной окончанию учебного года. Стали встречаться. Аглая с Фомой как раз уехали в Петербург к Фоме на дачу. Потом Линара и Федор поехали вместе к родителям Федора в Смоленск, потом к родителям Линары в Уфу. И все это время, помимо родительских обедов «ешьте-ешьте, дети, господи, какие вы тощие!», занимались новым Линариным проектом – художественным расследованием деятельности социальных сетей для подростков-самоубийц.

– Она мне ничего не говорила, – пробормотала Аглая, и Елисей услышал в ее интонации плохо скрываемую ревность.

– Съешь пирожок, малыш.

– Не называйте меня малышом, пожалуйста, – вежливо попросил Федор.

– Это папа меня называет малышом, – пояснила Аглая и откусила половину пирожка.

Смысл проекта был в том, чтобы расставить участников социальных сетей для самоубийц по схемам, предлагаемым в книге Роберта Макки «Драма», описать каждого как персонажа и вычислить убийцу.

– Убийцу самоубийц? – переспросила Рыжая Глаша.

– Убийцу, того, кто заманивает, – отвечал Федор. – Того, что накручивает и подталкивает к суициду.

– Зачем это вообще всё? – вздохнул Елисей, слышавший про социальные сети подростков-самоубийц чуть ли не впервые.

Федор объяснил, что социальные сети для подростков-самоубийц Линара считала художественной акцией, только дьявольской. Может же художник, вдохновляемый Богом, построить собор, нарисовать картину или написать музыку, чтобы пробудить в людях лучшие чувства, сподвигнуть их на прекрасные поступки. Так почему же художник, вдохновляемый дьяволом, не может создать произведение искусства, социальную сеть, чтобы пробудить в людях чувства самые ужасные и сподвигнуть их на саморазрушение, вплоть до самоубийства.

– Она мне ничего про это не говорила, – буркнула Аглая.

Так вот, продолжал Федор, Линара задумала противопоставить дьявольскому художественному проекту божеский художественный проект, добрый, разрушающий сатанинские сети.

– Какая ж хрень в голове у двадцатилетних девчонок, – констатировал Максим Печекладов.

– Она была такая, – подтвердила Аглая. – Прям узнаю́.

И поскольку, говорил Федор, дьявольские драмы устроены так же, как и божеские, по тем же самым законам, что описывает Аристотель в «Поэтике» или Роберт Макки в «Драме», то можно разобрать текст, расписать функции персонажей и найти тех, кто дергает за ниточки.

– И этому вас в институте искусств учат? – уточнил Печекладов.

– Еще не такому учат, – Аглая наконец хихикнула.

– Ну и что? – продолжил Максим. – Нашла она?

– Нашла! – Федор с каким-то мальчишеским вызовом вскинул подбородок. – Мы точно знаем, что дети, которые тусуют в суицидальных группах во «ВКонтакте», все погибли после встречи с человеком, у которого ник Мертвая Девочка.

– И ты подумал, что это я Мертвая Девочка? – спросила Аглая. – Какого хрена?

Федор помолчал, собираясь с мыслями, и рассказал вот что. Мертвую Девочку никто не видел. Все, кто видел, покончили с собой. Но Линара отыскала девочку, которая встречалась с Мертвой Девочкой, совершила суицидальную попытку и выжила. И в самый день смерти у Нары было назначено свидание с этой девочкой, которая выжила.

– И я подумал, – взгляд у Федора остановился, он как будто заглядывал сам в себя, – что Девочка, Которая Выжила и Мертвая Девочка – это один и тот же человек, просто такой способ заманивать.

– Мозг с вами сломаешь, молодежь! – констатировал Максим Печекладов.

Но Аглая и Федор его не слушали. Аглая наклонилась вперед и спросила:

– Почему Девочка, Которая Выжила и Мертвая Девочка может быть один и тот же человек, я понимаю. Но почему ты подумал, что это я Девочка, Которая Выжила?

– Потому что Нара шла встречаться с Девочкой, Которая Выжила, а я видел из окна, как она встретилась с тобой.

– Она передала мне телефон, чтобы починить, – воскликнула Аглая.

– А еще, – продолжал Федор, – я видел у Нары твою фотографию в майке.

– И что?

– У тебя шрамы на запястьях.

– Тыдыщ! – Аглая закрыла лицо ладонью, жест, который они с Фомой называли «фейс-палм». – Это не настоящие шрамы, это я просто царапала в тринадцать лет. Пап, скажи ему, что я не пыталась покончить самоубийством.

Тут Елисей подумал, что как раз был занят разводом и не знает точно, пыталась ли дочь в тринадцать лет покончить с собой или просто царапала себе запястья, подчиняясь тогдашней подростковой моде.

Глава 18

– Вам ближе имманентное или трансцендентное понимание Бога? – спросил Федор и улыбнулся снисходительно, как будто у старшего следователя не могло быть понимания Бога – ни трансцендентного, ни имманентного.

Максим Печекладов распаковал коробку с хотдогами, взял себе датский, а французский протянул Федору:

– Лучше скажи, где ты прятался два года так, что я тебя не мог найти?

– Это вопрос анкеты, – продолжал Федор про имманентное, взял хот-дог, вдавил сосиску поглубже в булку, так что наружу проступило немного кетчупа и майонеза.

Строить фаллические ассоциации и думать про сперму с кровью юноша запретил себе, иначе не смог бы есть.

– И чё, тринадцатилетние дети могут на эту хрень ответить? – спросил Печекладов жуя, помахивая в воздухе ополовиненной сосиской и стараясь одной рукой открыть банку колы.

– Не могут, но им приятно, когда их спрашивают что-нибудь умное.

– Лучше скажи, где ты два года прятался?

– На даче.

– Все время на даче? Я же тебя там искал с собакой!

– Да, но вы же заявку на собаку по имейлу писали.

– Уй-ё! – Печекладов задохнулся и подавился сосиской. – Ты, злодей, читал мою почту?

– Личную не читал.

Они сидели у Федора в общежитской комнате и изучали сразу в двух компьютерах «группы смерти», паблики в социальных сетях, где участники, в основном подростки, играли в самоубийство. Комната у Федора фон Если была маленькая, но отдельная. Шкаф во всю стену, полуторная кровать, маленькая кухонька, состоявшая из раковины, чайника и микроволновки, у окна – маленький секретер. За ним-то и сидел Федор, а Максим, дожевав хот-дог, развалился на кровати и принялся листать страничку во «ВКонтакте», от которой его тошнило.

«Цель Вашего визита?» – спрашивал там, в компьютере, куратор (так называли себя эти инструкторы игры в самоубийство).

«Вы меня позвали поиграть», – отвечала пользовательница с покемоном на аватарке и никнеймом Алина Ня.

«Вступить в игру – это ответственное решение, – продолжал куратор. – Мы все движемся здесь к смерти, только не физической, а метафизической».

«Что нужно сделать, чтобы вступить в игру?» – спрашивала Ня.

«Заполнить анкету и получить первое задание».

«Я могу выйти из игры, если мне не понравится?»

«Из игры можно выйти в любой момент. Но в каком-то смысле Вы останетесь здесь навсегда и рано или поздно умрете, но не метафизической смертью, а как все».

«У меня анкета не открывается», – жаловалась Ня.

«Дайте свою почту, я пришлю Вам в нескольких форматах, какой-нибудь откроется обязательно».

«alinana@gmail.com»

– Какого хрена! – Максим сел на кровати и полез в коробку за новым хот-догом. – Их мама не учила не разговаривать с незнакомыми? Не давать свой адрес чужим дядям? «Красную Шапочку» не читала? Где живет твоя бабушка? Какого хрена эта хрень вообще кому-то может быть интересна?

– Подросткам интересно, – Федор воздержался от комментариев о компьютерной безопасности. – Картинка няшная, вопросы мудреные. Обычная манипулятивная техника. Какая у вас есть необычная способность и в какой степени она развита?

Картинка в компьютере у Максима была никакая не няшная – над северным пейзажем, над вересковыми пустошами и скалистыми, покрытыми снегом горами летел по небу синий кит balaenoptera musculus. Максим не любил такое. Из природных явлений ему нравились черные реки в Карелии и гусиный лёт над Окой. Максим не знал латинского названия кита, просто по привычке сразу загуглил – кита отдельно и всю картинку целиком. Про картинку выяснилось, что она из клипа певицы Эмили Николас. Певица Максиму не понравилась. Из музыки ему нравился Шнур.

И все же Максим подумал, что с детства ведь умеет искать. Что ему хочется рассказать про эту свою необычную способность. Про этот свой дар воображать себя другим человеком и представлять, как этот человек двигался. Он хотел бы рассказать про особенный приятный звон, который разливается у него в голове, когда удается искать правильно. Но не стал ничего говорить, потому что Федор задал ему вопрос из манипулятивной анкеты, цель которой завлечь человека в хрен знает какую, хрен знает зачем существующую сеть.

– Что за мудацкое прозвище у тебя? Какой, на хрен, «Если»?

Они сидели над «группами смерти» уже третий час. Максим сначала чувствовал голод, а когда «Деливери клаб» доставил хот-доги, стал чувствовать раздражение.

– Это от фамилии никнейм, – Федор, кажется, не обиделся на два грубых слова, – давно придумал, еще в детстве.

– Ифочкин. При чем тут?

– If по-английски «если».

– А фон откуда взялся? Тебя в бароны произвели, Фифочкин?

Федор отвернулся и не стал продолжать дискуссию. Ему хотелось сказать что-то едкое про фамилию Печекладов, но он не стал. Еще минут двадцать они листали социальные сети, оба что-то записывали в блокноты, когда дверь в келью Федора отворилась и вошли Аглая и Елисей.

Они только что были на выставке в Институте современных искусств, и Елисей наконец увидел живьем ту самую прощальную работу Аглаи, посвященную Наре. Сначала он долго не мог найти ни дочь, ни ее работу. Осмотрел грудастую женщину, сделанную из виниловых пластинок. Постоял перед огромным, пять на три метра, полотном, сплошь расшитым пайетками. До полотна можно было дотрагиваться. Если провести по нему пальцем, пайетки переворачивались, и оставался след. Посетители выставки рисовали и писали на пайетках. А потом, дойдя до конца полотна, читали название и аннотацию: «Русалочья кожа. Русалки огромные, величиной с кита, но кожа у них очень нежная. На воздухе любое прикосновение доставляет русалкам нестерпимую боль». И имя автора – одна из однокурсниц Аглаи, которая участвовала в травле в студенческом чате, когда Аглая впервые показала товарищам свой триптих.

Он висел в самой глубине зала. Триптих. Три рассеченных вертикально куска оргалита, на каждом из которых изображалась Нара. И щель рядом с Нарой или в одном случае – даже по самой Наре. Щель – это была Нарина смерть, рассекавшая Аглаину жизнь на «до» и «после». Елисею нестерпимо захотелось заглянуть в эту щель, он заглянул и – увидел там летящую девушку. Там в мрачном пространстве за трещиной летела Аглая на почти невидимой цирковой лонже. Через пару часов Аглая вернулась с того света, отец и дочь купили хот-догов и присоединились к своей расследовательской группе.

– Так, объясните мне по порядку, как эта штука работает, – сказал Елисей, когда покончено было с приветствиями, а хот-доги, которых оказалось по четыре на человека, еще оставались.

И Федор принялся объяснять:

– Существуют социальные сети, так?

– Люди целыми днями не работают, пишут в них всякую хрень, а владельцы всего этого говна зарабатывают кучу денег, – вставил Максим, ибо два проглоченных хот-дога не совсем еще справились с его дурным настроением.

Но Федор продолжал невозмутимо. Время от времени в социальных сетях люди начинают играть в какие-нибудь игры. То вывешивают свои детские фотографии, то обливаются холодной водой, снимая это на видео.

– И если придумать игру, в которую все играют, то заработаешь бабушек, – буркнул Максим.

Федор согласился и продолжал. Некоторое время назад в социальной сети «ВКонтакте» появилось несколько десятков популярных игр, в которые играли подростки. «Киты плывут вверх», «Море китов», «Разбуди меня в четыре двадцать»… Смысл игры заключался в том, что некий куратор давал играющему в «Море китов» подростку последовательно пятьдесят деструктивных заданий: украсть и носить с собой нож, нарисовать на стене в подъезде бабочку или кита, потому что бабочки живут один день, а киты выбрасываются на берег, совершая самоубийство…

– Почему бы леммингов не рисовать? Они чемпионы по самоубийствам, – попытался пошутить Елисей, но никто не засмеялся.

– Лемминги… Никто не знает, как они выглядят, крыса какая-то, – продолжал Федор.

…написать стишок «Кровь моя холодна, холод ее лютей реки, промерзшей до дна, я не люблю людей»…

– Бродский, – вспомнил Елисей. – «Натюрморт».

– Да, Бродский, – Федор кивнул.

…нацарапать на запястье кита или просто нанести себе на запястье раны. Фотографии и отчеты о выполненных заданиях следовало размещать в группе, снабжая их комментариями типа «по- взрослел – умер», «настроение – суицид», «там хорошо, там вечность»…

– И прочей подобной безвкусицей, – резюмировал Елисей.

– Пап, – сказала Аглая за спиной, – где вкус и где подростки?

С каждым разом задания становились все деструктивнее, и наконец подросток получал номер и дату, в которую должен был совершить самоубийство. По данным «Новой газеты», в 2016 году, когда «Киты» были в самом расцвете и никак не преследовались, в России покончили с собой 130 подростков, игравших в «Море китов».

– Почему? – спросил Елисей. – Почему ребенку интересно получать задания от какого-то придурка и царапать себе на запястье кита?

– Пап, это мода, – сказала за спиной Аглая. – Я ни в каких «синих китов» не играла, но, помнишь, таскала нож в сумке и царапала запястья. Теперь понимаю, что это кринж, конечно, но тогда мне нравилось. Жизнь-боль и все такое.

Елисея бросило в пот. Дочка следовала смертельно опасной моде, а он и не замечал. Но Федор с некоторой лекторской интонацией продолжал. В 2016 году, когда одна за другой бросились с крыш и погибли две девочки в Рязани, следователь Дмитрий Плоткин впервые увидел в этих подростковых самоубийствах закономерность. Плоткин рассказал о группах смерти обозревателю «Новой газеты» Галине Мурсалиевой. Та написала статью, которая набрала два с половиной миллиона просмотров и стала настоящей сенсацией. Статью обсуждали, кричали, что какие-то взрослые люди в интернете убивают наших детей, но ни Галина Мурсалиева, ни Дмитрий Плоткин циничных злоумышленников и устроителей смертоносной сети не нашли. Нашли какого-то паренька по прозвищу Филипп Лис…

– Да, да, я помню, – сказал Елисей. – Какого-то прыщавого подонка, который не смог даже денег поднять на этом своем «Море китов», а только издевался над детишками.

Этого Лиса посадили года на три. Группы смерти администрация «ВКонтакте» позакрывала. Особенно постарались блогеры и хакеры. Едва обнаружив в интернете группу смерти, они принимались троллить ее куратора, определяли его IP-адрес и высылали к нему ментов. Одновременно «Медуза» опубликовала две статьи, которые ставили под сомнение сведения, приведенные Галиной Мурсалиевой в «Новой газете». В редакционном разборе статьи «Группы смерти» «Медуза» отмечала, что текст Мурсалиевой – не первый, в котором этот автор пишет об опасности интернета для подростков. То есть Мурсалиева выставлялась заполошной бабкой, которая просто боится интернета и вечно причитает «не ходите, дети, в интернет гулять».

– Старые пердуны из «Новой газеты» просто боятся соцсетей, – кивнул Елисей. – Я тоже так подумал. Статью в «Новой» я не помню, а в «Медузе» помню.

Журналист Евгений Берг в той же «Медузе» написал статью, которая представляла «группы смерти» не реально существующей опасностью, а своего рода городским фольклором, чем-то вроде сказок про крыс-мутантов, живущих в московском метро. Кроме Берга «группами смерти» всерьез интересовался корреспондент «Ленты» Владимир Тодоров, но тот вскоре стал главным редактором, а мода на группы смерти постепенно сошла на нет.

– А группы остались? – спросил Елисей.

– Остались, – кивнул Федор. – Ведет их теперь не Филипп Лис, а кто-то умный.

– Или Филипп Лис вышел из тюрьмы и поумнел, – вставил свое слово Максим, всю лекцию молчавший.

Федор продолжал. Группы эти теперь закрытые, на них нельзя наткнуться, разгуливая по «ВКонтакте». Они как-то таргетируют и приглашают будущих китов лично.

– Зачем это? – встряла Аглая.

– Есть единственная причина, – Елисей оглянулся на дочь, – по которой кто-то умный может что-то вести и таргетировать.

– Какая? – Аглая спросила совсем серьезно.

И Елисей совсем серьезно ответил:

– Он придумал, как их монетизировать. – И Федору: – Как группы смерти монетизируются?

– Я не знаю, – Федор пожал плечами.

– А можно на них посмотреть?

У Федора про «группы смерти» был почти терабайт архива – в основном скриншоты давно закрытых «групп смерти». Они содержали неуклюжие стихи:

Огромный синий кит

Порвать не может сеть.

Сдаваться или нет,

но все равно гореть…

Или идиотские рекламные слоганы: «Жизнь – боль. Если тебе интересно влачить ее дальше, пришли мне 1, если интересно перейти к более интересной части, пришли мне 0». Три раза слово «интересно» в одной фразе. Или преступные диалоги куратора с подростком:

Что надо делать?

Умереть.

А потом?

Воскреснуть.

Как?

Тебе скажут.

А если не воскресну?

Такого быть не может.

Или совсем уж жеребятину, которая непонятно кого могла привлечь: «Киты плывут вверх. Любишь все запретное? Порезы и кровушку? Жми на нож. Самоубийства, нелепые смерти и многое другое. Тебе у нас понравится». На одной из страничек Елисей чуть не разрыдался. Там было видео, в котором девочка бросалась под поезд. И последняя запись этой девочки в чате: «Ня, пока».

– А кто это снимал? – спросил Елисей.

– Какой-то гад ведь снимал, – произнес Максим Печекладов и услышал в голове тот самый приятный звон, возникавший всякий раз, когда он искал правильно.

– Можно как-то понять, на какую камеру снимали, когда? – Елисей посмотрел на Максима.

Но тот, наоборот, отвернулся и подошел к окну.

– Это неважно, это теперь неважно, – пробормотал он.

В голове его был блаженный звон. Он представлял себе злодея. Как он двигается. Что у него на уме. И даже как его зовут на самом деле, а не в нынешней жизни – Эдвард Тич. Капитан Эдвард Тич по прозвищу Черная Борода. И он мститель, он мстит лицемерам, отрицающим, что за всяким их поступком стоит дьявол, мстит и заставляет признаться. У него есть ключ от всех гаваней Карибского моря – сорокапушечный фрегат «Месть королевы Анны». Он отпирает этим ключом любые крепости. Грабит корабли и города, все богатства которых получены за счет пота, крови и слез туземцев, рабов и каторжников. Грабит этих чванливых джентльменов в напудренных париках и с кружевными манжетами и заставляет признать – они пираты, висельники хуже самого капитана Тича. Он берет в плен и увозит на Безымянный остров посреди океана губернаторских дочек, дочек благородных плантаторов и работорговцев. Этих изнеженных гордячек, этих безупречных юных леди, позволяющих себе целомудрие и кокетство одновременно, умеющих рядиться в шелка и быть неприступными, чтобы посредством этого ядовитого сочетания дьявольского соблазна и дьявольской гордыни управлять своими отцами и женихами, заставлять их добывать муслин, тафту, бархат и бриллианты из пота рабов, из крови туземцев и каторжников. Он свозит этих дьявольских пташек на свой остров и учит там послушанию, учит такой покорности, что, когда капитана нет, они вышивают и поют пиратские песни, а едва завидев вдали три мачты, сами бегут к берегу с радостными возгласами: «Господин! Господин!» И отдают ему свои тела, и плачут слезами благодарности, когда Черная Борода увечит их и одаривает дурными болезнями, ибо только того они и заслуживают, эти ведьмы, – увечий и сифилиса, аминь!

Максим смотрел в окно и думал про капитана Тича, а Елисей обернулся к Федору:

– На действующую какую-то группу смерти можно посмотреть?

– Да, Нара проникла в одну действующую группу.

Молодой человек щелкнул по тачпэду – и на экране появились вересковые пустоши, скалистые горы, покрытые снегом, и над всем этим летел кит balaenoptera musculus.

– Довольно олдскульно выглядит, – в голосе Аглаи было некоторое даже разочарование.

– Да, они тут, типа, хранят традиции, – Федор опять щелкнул по тачпэду. – Тут даже есть девочка, которая назвалась в честь той знаменитой, которая бросилась под поезд.

По экрану поплыл диалог:

Алина Ня. Я уговорила ма набить себе кита на животе.

Море. Смешно. Еще одно доказательство, что твоя ма ничего про тебя не понимает.

Алина Ня. Я боюсь, что ма расстроится, когда я прыгну.

Море. Если ты не прыгнешь, твоей ма будет еще хуже, я же предупреждал.

Алина Ня. Я боюсь, что будет больно.

Море. Больно не будет. Я тебя научу. Ты на верном пути.

Алина Ня. Мне нужно только прыгнуть, больше ничего?

Море. Попробуй найти человека, который снимет это на камеру. И не забудь перед прыжком снять куртку.

Алина Ня. Ты сохранишь меня на сервер?

Море. Когда суицид произойдет, сохраню. Есть люди, которые просто врут, что готовы прыгнуть. Поэтому я заранее не сохраняю.

Алина Ня. Я готова. Пришли мне число и номер.

Море. Номер 318, число 28 декабря.

Алина Ня. Я не буду встречать Новый год.

Море. Ты все еще веришь в Санту?

Алина Ня. 28-го ты разбудишь меня в 4:20?

Море. Разбужу, ангел.

Елисей машинально вытащил айфон из кармана:

– Ее можно как-то найти, эту Алину?

– Уже ищу, – сказал Печекладов, не поворачиваясь от окна.

На айфоне значилась дата: «Четверг, 5 декабря».

Глава 19

Самая досадная претензия, которую портал «Медуза» предъявлял Галине Мурсалиевой, была та, что журналистка «Новой газеты» не удосужилась проконсультироваться по теме подростковых самоубийств ни с одним специалистом, ни с одним психологом, кроме чуть ли не студента Тимура Мурсалиева, который приходился журналистке сыном.

«Глупо не говорить со спецами, глупо», – думал Елисей, слушая в трубке гудки.

– Аллоу! – голос Матвея Брешко-Брешковского был вальяжным.

– Матвей Борисович, это Елисей Карпин, папа Аглаи Карпиной, которая…

– Я-а-а, – психолог слегка растягивал слова, – хорошо вас помню. Вот только запамятовал отчество. Владимирович? Вениаминович?

– Викторович. Можно без отчества.

– Точно! Викторович!

– Это одна из немногих вещей на свете, которую я знаю точно.

Брешковский хмыкнул. В коротком разговоре выяснилось, что у суицидолога совсем не было времени для рабочих встреч, но совершенно случайно отменился ужин с партнером.

– Поэтому давайте, Елисей Викторович, поужинаем. Один час и сорок две минуты я буду в полном вашем распоряжении. И столик заказан.

– Давайте. Где?

– В «Пушкине».

Ресторан «Пушкин» сверкал рождественской иллюминацией, как шкатулка, которую обмазали жидкими блестками и обваляли вдобавок в бриллиантах Svarovski. Когда Елисей подошел, у двери стояла женщина, пожилая, седая, коротко стриженная и неброско одетая. Ей преграждал путь молодой дюжий охранник. Женщина увещевала его:

– Поймите, у меня там, внутри, встреча.

– В этом, – отвечал охранник, – я очень сомневаюсь, сударыня. Позвоните человеку, с которым вы должны встретиться, и если он выйдет за вами, я принесу извинения.

– У меня сел телефон, я бы позвонила, – говорила женщина горестно.

– Боюсь, ничем не могу помочь, – отвечал охранник.

– Это, – Елисей обратился к охраннику, – писательница Людмила Улицкая.

Но охранник был неумолим.

– Фейсконтроль, сударь, это контроль внешнего вида, а не профессии, – он сделал шаг в сторону, чтобы пропустить Елисея, и поклонился. – Добрый вечер. Добро пожаловать.

– Людмила Евгеньевна, могу я как-то?.. – начал Елисей.

Но автор «Даниэля Штайна» уже шагала прочь, оставив попытки найти общий язык с этим хорошо дрессированным человекоподобным псом.

Матвей Брешко-Брешковский ждал Елисея внутри. Встал и протянул руку для пожатия.

– Здравствуйте-здравствуйте. Как Аглая? Справляется? – Брешко-Брешковский сел, раскрыл винную карту и спросил задумчиво: – Мы выпьем с вами вина? Как вы относитесь к «Пуйи-Фюме»?

– Нет, спасибо, мне еще за руль после ужина.

Елисей знал, что не может выпить бокал вина. Если выпьет один, то выпьет и второй, и третий. Его не беспокоила перспектива бросить машину в тверских переулках на несуразно дорогой парковке, но хотелось для разговора с суицидологом сохранять голову ясной.

Брешко-Брешковский заказал бутылку «Пуйи-Фюме» и, не раскрывая меню, спросил:

– Может быть, возьмем «Шатобриан» на двоих?

У Елисея меню было перед глазами. Он скользнул взглядом – бифштекст а-ля «Шатобриан» 7950 рублей, ого!

– Нет, я как-то стараюсь хотя бы немного поститься, – Елисей соврал.

Он никогда не соблюдал никаких постов, но платить семь тысяч за кусок мяса не поднималась рука. Странное дело, в ресторане «Ля Маре» заказать задорого экзотическую рыбу барамунди или две дюжины устриц финдеклер Елисею казалось нормальным, но дорогая русская еда – это абсурд. Она же своя, значит, должна быть дешевой.

– Рекомендую, – Брешко-Брешковский уверенно ткнул пальцем в Елисеево меню, которое видел вверх ногами, – легендарный салат с ростками сои. Вы знаете историю про салат?

Елисей вопросительно вскинул бровь, и Брешко-Брешковский принялся рассказывать:

– Четыре года назад я был уже довольно модным, но еще довольно толстым психологом. Я сидел на диете. У меня было назначено здесь, в «Пушкине», шесть встреч с людьми из списка «Форбс». По очереди. С интервалом в час. Первый мой визави настаивал, чтобы я съел что-нибудь, хотя бы салат. И я взял салат с ростками сои.

Елисей скользнул взглядом по меню. Салат с овощами, спаржей и ростками сои – 820 рублей. А Брешко-Брешковский продолжал.

– Я ел салат. Я битый час рассказывал этому человеку из списка «Форбс» о проблеме подростковых самоубийств, но богач не дал на нашу программу ни копейки. Второй богач час спустя опять принудил меня съесть что-нибудь, и я опять съел салат с ростками сои. И опять не получил денег.

– Зато хоть салатику поели, – Елисей усмехнулся.

– Я съел пять салатов. Пять, представляете? Я давился салатами, рассказывал богачам, что у нас гибнут дети, не мог добиться ни малейшего понимания, а когда на шестой моей встрече официант принес мне шестой салат, я разрыдался. Вы не поверите, расплакался как ребенок и получил внушительную сумму, чтобы основать фонд «Живи».

Елисей не верил. Эту историю про салаты он читал в книге Чулпан Хаматовой и Катерины Гордеевой «Время колоть лед». История была про Хаматову, которая, давясь салатами, выпрашивала у богачей деньги на детей, больных раком крови. Или все основатели благотворительных фондов давятся шесть раз салатами в «Пушкине», прежде чем получить первые деньги?

Елисей ел свой салат и излагал все, что ему было известно о «группах смерти» и обстоятельствах гибели Линары Тунгуновой. Брешковский часто отвлекался. Отказался от вина, которое принес сомелье, потребовал другую бутылку. Обсудил с официантом салатную заправку. Елисея это подбешивало, но он продолжал рассказ. Принесли горячее – Елисею сибас на гриле (1990 рублей), а Матвею корейку ягненка (2450 рублей). Ковыряя рыбу, Елисей объяснил, как Линара собиралась найти вдохновителя смертоносной сети методом анализа текста. Брешко-Брешковский слушал молча. И когда Елисей закончил, все равно продолжал молчать и расправляться с ягнятиной. Тогда Елисей спросил:

– Вы понимаете, кто и зачем эти «группы смерти» делает?

– Догадываюсь, – Брешковский положил на тарелку последнюю дочиста обглоданную баранью косточку и откинулся на спинку кресла. – Представьте себе машину. Компьютерную программу, которая собирает в социальных сетях колоссальные объемы информации. Только ее, эту машину, интересуют не ваши потребительские привычки, чтобы продать вам пылесос. Продать пылесос – это детский сад. Машину интересует ваше мировоззрение, парадигмы вашего мышления, чтобы можно было эти парадигмы менять.

За соседним столиком сидели пожилой мужчина и молодая женщина. Мужчина был хоть и в потертом, но шитом пиджаке от хорошего портного. Женщина была одета слишком дорого для секс-работницы и слишком ярко для жены. Им принесли аперитив, и женщина говорила капризным голосом:

– Можно мне хотя бы полусладкое? Или «Беллини», или что-нибудь? Я не могу эту кислятину, правда.

Но мужчина улыбался снисходительно и увещевал:

– Надо выпить. Надо привыкать к брюту. Это «Кристалл», ты его распробуешь и полюбишь.

– Никогда не полюблю.

– Меня же ты распробовала и полюбила.

– Не очень-то и полюбила.

Елисей подумал, что вот как раз сейчас мужчина в пиджаке с «Сэвил Роу» меняет своей подруге парадигмы мышления, и спросил:

– Это, типа, манипуляции с массовым сознанием, big data, «Бостон консалтинг групп», что-то такое?

– Что-то такое, – кивнул Брешко-Брешковский. – Представьте себе, что вы относитесь к некоторой группе людей, мировоззрение которых меня не устраивает. Ну, вы, например, нацист, или гомофоб, или оппозиционер. Вас с вашими единомышленниками, нацистами, гомофобами или оппозиционерами, объединяют некоторые особенности речи. Например, у вас тире состоит из двух дефисов, вы пишете «щас» вместо «сейчас» и часто игнорируете заглавные буквы.

– Я пишу тире из двух дефисов, – Елисей кивнул.

– Вот видите, нетрудно догадаться, – Брешковский раскрыл десертное меню и оглядел его рассеянно. – Машина перерабатывает все, что написали в соцсетях люди, у которых неправильное тире, «щас» вместо «сейчас» и нет заглавных букв. Машина выясняет ваши ценности. Вы ведь не потому гомофоб, что хотите быть злым и жестоким. Просто вы любите традиции, детей и женщин. Просто не можете понять людей, которые не любят всего этого. Так говорит мне Машина, и я начинаю подсовывать вам истории, которые подрывали бы вашу веру в традиции и выставляли бы в дурном свете детей и женщин. Или наоборот, всем людям, которые пренебрегают заглавными буквами, я подсовываю истории о геях-традиционалистах, геях- чадолюбцах или геях, любящих своих жен. Сериал «Почему женщины убивают» смотрели?

– Нет, – Елисей покачал головой.

– Там гей любит жену, и это ужасно трогательно.

За соседним столиком тем временем спор продолжался. Мезальянсной паре принесли, кажется, тот самый бифштекс «Шатобриан», на который Елисей пожалел денег, и женщина принялась бифштекс солить и перчить.

– Деточка, что ты делаешь? – мужчина скривил губы.

– А что? Я люблю соленое и перченое.

– А я люблю тебя. И вот какие у меня мысли. Это блюдо тонкого вкуса. Если ты солишь и перчишь его, значит, не различаешь тонкостей.

– Где уж нам до тонкостей.

– А еще ты солишь его не попробовав.

– Да я двадцатый раз его ем тут.

– Тем не менее солить не попробовав значит обнаружить склонность к принятию опрометчивых решений.

Эти двое за соседним столиком мешали Елисею следить за мыслью Брешковского и одновременно служили живой иллюстрацией его мыслей. Елисей сказал:

– То есть вы утверждаете, что существует некая Машина, которая способна изменять мировоззрение людей, подсовывая им истории, которые это мировоззрение расшатывают?

– Основываются на базовых ценностях, но девальвируют смежные с этими базовыми ценностями деструктивные представления. Возьмите десерт, – Брешковский ткнул пальцем в десертное меню, дождался кивка официанта и передал Елисею список сладостей.

– То есть можно гомофоба сделать толерантным, атеиста сделать верующим, охотника превратить в защитника животных?..

– Поговорите с охотниками, они и есть первейшие защитники животных, они любят природу и, в отличие от экологических активистов, знают ее.

Елисей тоже ткнул наугад в какое-то пирожное и попросил двойной эспрессо. Он понимал, что через час от кофе у него поднимется давление, но все равно почему-то заказал.

– Но ведь тогда верно и обратное.

– Верно, – Брешковский устало смежил веки.

– Можно монаха сделать распутником, любящих родителей убедить в пользе инфантицида, а патриота заставить…

– Предать родину? – Брешковский улыбнулся. – Мало вы знаете патриотов, которые наносят родине непоправимый вред? Причем от чистого сердца. Все дело в парадигмах мышления. Если у вас есть Машина, способная их исчислить, вы можете вить из людей любые веревки.

– Так она существует, эта Машина? – Елисей отхлебнул кофе, и уже от запаха у него заломило затылок.

– Я утверждаю только, – Брешковский отломил кусок «Наполеона», – что несколько лет назад меня приглашали ее делать. Очень серьезные люди и за очень серьезные деньги.

– И вы отказались?

– И я отказался, потому что это чудовищно.

– Но почему дети? – Елисей тоже потыкал вилкой какую-то неопознанную сладость. – Почему эти ваши очень серьезные люди не превращают сторонников Навального в активистов «Единой России», а подталкивают к самоубийству детей?

– У меня нет ответа. – Брешковский помахал официанту кредитной картой, показывая, что хочет оплатить счет. – Полагаю, потому, что Машина еще не готова. Ее испытывают на детях, как испытывают лекарство на мышах. Согласитесь, подростками легче манипулировать, чем мной или вами. Машина работает в тестовом режиме.

– Убивает детей ради эксперимента?

– Елисей Викторович, – Брешковский подался вперед и посмотрел собеседнику в глаза, – вы правда думаете, что у «серьезных людей» есть хоть какие-то моральные тормоза?

Подошел официант. Счет разделили пополам. Брешковский оставил щедрые чаевые. Елисей понимал, что разговор заканчивается, но не понимал, как спросить главное. Наконец выпалил:

– Что делать-то?

– Не знаю, – Брешковский встал. – Я веду партизанскую войну. Я вхожу в эти группы смерти как сталкер и в каждом конкретном случае пытаюсь не дать Машине сработать. – Они подошли к гардеробу, и Брешковский продолжил: – Конечно, хорошо было бы построить свою контрмашину. Я даже исследовал вопрос. Это стоит меньше миллиона долларов. Но у меня нет свободного миллиона. У вас, кстати, нет?

– Нет. – Елисей протянул гардеробщику номерок.

– Ну вот видите. Поэтому партизаним. Мне удалось притвориться подростком. У меня там есть ник Мертвая Девочка; всякий раз, когда…

– Вы Мертвая Девочка? – Гардеробщик подавал Елисею пальто, а Елисей раз за разом промахивался мимо рукава. – Вы Мертвая Девочка?!

– Да, ваш юный Пинкертон сделал правильный вывод, но ошибся со знаком. Все погибшие дети погибли после встречи с Мертвой Девочкой. Потому что я пытался остановить их и не во всех случаях преуспел.

– Еще раз! Стоп! – Наконец-то руки попали в рукава, гардеробщик едва заметно двинул в сторону Елисея ладонь, сложенную лодочкой, но Елисей и не подумал про чаевые. – Мертвая Девочка что-то вроде Летучего Голландца. Всякий, кто встретил ее, погибает.

– Нет. – Брешковский одарил гардеробщика чаевыми за двоих. – С тех пор как я стал Мертвой Девочкой, я встретился с двумястами четырнадцатью детьми, которые твердо решили совершить самоубийство. Погибли из них восемнадцать, остальных я отговорил. Это и есть главная, хоть и не афишируемая работа моего фонда. Это и есть.

– А восемнадцать погибших? – Они вышли на улицу, и слова Елисея как будто бы растрепал ветер.

– Это моя неудача. Горькие, но, что называется, допустимые потери.

– Так, а Девочку, Которая Выжила вы знаете?

– Девочку, Которая Выжила я не знаю. – Брешковский закинул за плечо шарф. – Но имею основания считать именно ее, вернее, стоящую за ней команду специалистов настоящими организаторами группы.

– Подождите, Линара встретилась с Девочкой, Которая Выжила и та ее убила?

– Елисей Викторович, – Брешковский едва заметно развернул плечи, как бы начиная уходить, – у меня закончилось время. Мне пора. Приятно было побеседовать с вами.

– Подождите! Я говорю, Линара встретилась с Девочкой, Которая Выжила, и та, кто бы она ни была, убила Линару. Это имеет смысл?

– Это имеет смысл. До свидания. – Брешковский развернулся и зашагал вверх по бульвару к Тверской улице.

Через секунду Елисей догнал его и пошел рядом.

– Матвей Борисович, еще вопрос, простите, меня беспокоит.

– Не беспокойтесь, задавайте ваш вопрос, если нам по пути.

– А как?.. – Елисей пытался приладиться к быстрому шагу психолога. – А нет ли какого-то диссонанса в том, что вот вы, директор благотворительного фонда, который спасает детей от самоубийств, но при этом…

– Что? – Брешковский на ходу улыбнулся.

– Ужинаете в «Пушкине», – выпалил Елисей.

Брешковский расхохотался.

– Елисей Викторович, я очень дорогой, очень высококлассный психолог. Разве не может в благотворительном фонде работать дорогой психолог? Если бы вы, например, создали благотворительный фонд, чтобы послать научную экспедицию на Луну… Бывают же научные благотворительные фонды?

– Бывают. – От быстрой ходьбы Елисей чувствовал одышку.

– Вы купили бы настоящую дорогую ракету или дешевый картонный муляж ракеты на том только основании, что она благотворительная? Дэна Паллотту читали?

– Нет. – Елисей отставал уже на полшага.

– Почитайте! – Это слово Брешковский выкрикнул не оборачиваясь.

И Елисей остановился.

Глава 20

Ugly. Ты что-нибудь помнишь про то, как там?

ДКВ. Там?

Ugly. На том свете, после смерти, по ту сторону – как правильно сказать?

ДКВ. Ты ведь не маленькая? Не тинейджер.

Ugly. Откуда ты знаешь?

ДКВ. Слишком правильные знаки препинания.

Ugly. Хех! Точно. Мне почти двадцать и у меня врожденная грамотность.

ДКВ. Что ты тут делаешь? Это игра для тинейджеров.

Ugly. У меня подруга в нее играла. Она ушла. Покончила с собой. Я по ней очень скучаю.

ДКВ. Ты надеешься найти ее здесь? На сервере?

Ugly. Да, что-то понять про нее. Или почувствовать.

ДКВ. Как ее звали?

Ugly. Нара. (Рядом с этой репликой фотография: Линара и Аглая обнимаются, смеются в камеру и гладят кота.)

ДКВ. Нара наш ангел.

Ugly. Где она?

ДКВ. Она здесь.

Ugly. Почему я не вижу ее?

ДКВ. Ты просто не видишь.

Елисей сидел за барной стойкой, пил третий уже двойной Oban и читал это с телефона. Эту переписку в смертельной группе. Про пользователя с ником «ДКВ» он знал, что это «Девочка, Которая Выжила». Про пользователя с ником UGLY он знал, что это его дочь Аглая. Ему было страшно до чертиков. Так страшно, что виски не брал его. Его девочка играла в смертельно опасную игру с дьявольской машиной. Он рассказал Аглае, что ДКВ – это машина. Но Аглая не поверила, велела не увлекаться теориями заговора. А этот долдон Фома еще и поддержал ее. Аглая написала, что Фома у нее крутой программист и он говорит, не может быть, точно не может быть такой машины, про которую заливал Елисею Брешко-Брешковский. «Пап, Брешко-Брешковский врет про машину каждому встречному, чтобы ему дали миллион на контр- машину. Не бойся за меня, я норм». Она пообещала Елисею, что никогда, ни при каких обстоятельствах не предпримет попытки самоубийства. Елисей взял с нее клятву. «Какую клятву, пап?» Елисей потребовал, чтобы Аглая поклялась всем стареньким и деревянненьким на свете. Всем, что она любила. Их старой дачей. Дачей Фомы. Старой прялкой, которая стояла у нее в комнате. Коклюшками, на которых прабабушка успела научить Аглаю плести кружева. Всем, что она любила. И она поклялась. «Пап, не бойся, я норм». Но Елисей боялся. Его девочка играла в смертельную игру с дьявольской машиной. А он мог только взмахнуть стаканом, чтобы барменша Маша плеснула туда еще виски.

– Ты в порядке вообще? – спросила Маша.

– Нет. – Елисей сделал большой глоток.

– Я вижу.

И он продолжал читать.

ДКВ. Это ты с Нарой на фотке? Ты красивая. Почему ты UGLY?

Ugly. Меня мама так зовет. Это уменьшительно-ласкательное от имени.

ДКВ. Молодец мама. Что же это за имя?

Ugly. Аглая.

ДКВ. Молодец мама. Хорошо хоть не назвала Эворой, чтобы звать уменьшительно-ласкательным WHORE[7].

Ugly. Хех!

ДКВ. Прости, я не хотела смеяться.

Ugly. Норм, я не обижаюсь. Я вообще-то все детство хотела, чтобы меня назвали Никой.

Елисей читал это, и каждая реплика Девочки, Которая Выжила казалась ему умело расставленным силком. Высмеять имя. Похвалить внешность. Подчеркнуть отсутствие контакта с матерью. Извиниться в смысле «я извиняюсь, значит, я друг». Аглая заявила ему, что никакого нейролингвистического программирования не существует. «Пап, не бойся, я норм». Но он боялся. Даже виски ничего не мог сделать с его страхом. И Елисей продолжал читать, сидя в баре, который был уже пуст, если не считать целующуюся пару на диванчике.

– Последний заказ, – сказала барменша Маша. – Поздно.

Елисей протянул стакан за добавкой «Обана». А мужчина с диванчика встал и попросил еще пару «Б-52». И Елисей продолжал читать.

Ugly. Так как там на том свете?

ДКВ. Я не была на том свете. Я была где-то между.

Ugly. Что прям похоже на белый коридор?

ДКВ. Белый, но не коридор, а скорее вокзал. Много места. И много людей, кроме меня.

Ugly. С ними можно поговорить?

ДКВ. Да, со всеми можно поговорить, но все спешат.

Ugly. Они как духи? Бесплотные?

ДКВ. Нет, их можно потрогать. Но люди какие-то другие на ощупь. Как слайм.

Ugly. А как ты вернулась?

ДКВ. Подошел поезд и я уехала.

Ugly. Поезд?

ДКВ. Стеклянный поезд без машиниста. Ты была в цюрихском аэропорту?

Ugly. Да.

ДКВ. Вот такой поезд. Я села в него одна и уехала. А все остальные люди спешили мимо.

Ugly. И куда тебя привез поезд?

ДКВ. Не знаю. Я села в поезд и уснула. А проснулась уже в больничной палате. В реанимации. С трубкой, торчащей из горла. Брррр!

Ugly. Как ты выжила?

ДКВ. Я забыла снять куртку. Куртка немножко работает как парашют. Из-за куртки меня снесло в сторону на деревья и кусты. И было много снега. Короче, надо обязательно снимать куртку.

Елисей читал это, а пара за его спиной встала с диванчика и направилась к выходу. Девушка, вставая, покачнулась на высоких каблуках. Она была пьяна.

– Ой! – Мужчина подавал ей пуховик, и она чуть не упала. – Держи меня!

Мужчина сказал ей:

– Застегни куртку.

– Мне жарко, – она распахнула полы пуховика и стала похожа на белку-летягу.

Мужчина сказал ей:

– Застегни куртку, там снег. Простудишься, умрешь – придется завести роман с твоей сестрой.

Они направились к выходу. Им навстречу с улицы влетело несколько снежинок. За ними, звякнув, закрылась дверь. А Елисей продолжал читать.

Ugly. Кто тебя снимал, когда ты прыгала?

ДКВ. Мой друг. Когда человек выпиливается, надо, чтобы его провожал друг. Так легче остаться в вечности. Нару ведь никто не провожал, верно?

Ugly. Не знаю, я не провожала. Она ничего не сказала мне. Я бы, наверное, попыталась ее остановить. А как провожают?

ДКВ. Она не доверяла тебе?

Ugly. Не знаю. Я думала, что доверяла. Но это она мне не доверила.

ДКВ. Ты думаешь, у нее не было достаточных причин, чтобы покинуть этот мир?

Ugly. Может быть, и были. Но я очень любила ее.

ДКВ. Ты точно знаешь, что любила именно ЕЕ, а не проводить время с ней, то есть себя?

Ugly. Не поняла.

ДКВ. Тебе было хорошо с ней, а ей было плохо. Не именно с тобой плохо, а вообще со всеми. Ты удерживала ее и этим продлевала ее страдания. Ты готова была удерживать, то есть мучить ее и дальше. Поэтому она ничего не сказала тебе. Ушла одна. Никто ее не проводил и ей теперь трудно остаться в вечности.

Ugly. А как провожают?

Барменша Маша выключила свет. Помещение освещалось только двумя айфонами, Машиным и Елисеевым. Еще немного попадал свет с улицы. От фонаря. Этот свет был рябой, потому что сквозь него валил снег.

– Пойдем, закрылась лавочка, – Маша тронула Елисея за плечо.

– Да-да, – Елисей обернулся и встал, его качнуло.

Они вышли на улицу. Маша присела на корточки, чтобы запереть дверь. Дверь была стеклянная, замок был внизу у самого пола. Пока Маша запирала, Елисей смотрел на ее коленки. Она была в короткой юбке, хоть и снег. И Елисей смотрел на ее коленки. Он был пьян. Коленок было три.

– Дойдешь или проводить? – спросила Маша.

– Это я тебя должен провожать. Красивая женщина одна в ночи.

– Мне в соседний подъезд.

– А мне в соседний дом.

– Ну, тогда, как говорит моя дочь, ня, пока.

Она махнула рукой и пошла. Елисей хотел посмотреть, как она войдет в дом, но снег порошил ему глаза, и он отвернулся. Идти домой было трудно. Ух и набрался же он. Пока прямо, еще ничего. Но когда потребовалось повернуть за угол, Елисея мотнуло, и он бы упал, если бы не схватился за поручень автобусной остановки. Там была автобусная остановка. Он постоял, отдышался и пошел снова. Мотало, конечно. Но в целом курс удавалось выдерживать. Вскоре Елисей пришел домой. Разделся, закурил, налил себе еще виски и стал читать дальше.

ДКВ. Ты взрослая, я не буду нести тебе эту мистическую чушь, которую рассказывают тут тинейджерам. На самом деле все материально. Провожающий берет телефон уходящего, фотографирует его и снимает видео. Потом отдает админу.

Ugly. Видео?

ДКВ. Весь телефон. Все видео, фото, соцсети, переписка. Админ кладет все это на сервер и Машина генерит из этого материала человеку вечную жизнь. Новые записи, фото, ты можешь с человеком поговорить, человек всегда онлайн и никогда не стареет. Это и есть бессмертие души. Нару никто не проводил и материала для ее настоящего бессмертия недостаточно.

Ugly. У меня есть много материалов с ней. Переписка, фотки, видео.

ДКВ. Нужно еще видео с места ухода. Оно открывает профиль.

Ugly. Возможно, там записали что-то камеры. Я попробую достать.

ДКВ. Не обязательно сам уход. Просто видео с места. Можешь хоть себя снять на этом месте.

Ugly. Ок.

ДКВ. И лучше снять видео в 4:20.

Ugly.???

ДКВ. Просто фишка такая. Видео, снятые в 4:20, получают приоритет. Человек, который ушел в 4:20, живет более насыщенной жизнью.

Ugly. Нара ушла в шесть вечера.

ДКВ. Это неважно. Важно, когда записано видео с места ухода.

Ugly. А как это все передать?

ДКВ. Через облако.

Ugly. Я не очень умею с облаками.

ДКВ. Можем встретиться. Прямо на месте.

Елисея бросило в пот. Нара встречалась с Девочкой, Которая Выжила и в тот же день погибла. Его девочка собиралась встречаться с Девочкой, Которая Выжила… Брешко-Брешковский говорил, что Девочка, Которая Выжила – это и есть дьявольская машина… Он открыл холодильник, достал бутылку боржоми и сделал несколько больших, обжигающих холодом глотков. Сунул руку в карман, хотел снова достать телефон, но телефона в кармане не было.

Огляделся, принялся метаться по пятидесятиметровой кухне-гостиной. Где же телефон-то? Где же? Пьяный был, соображал и двигался плохо. Зацепил бедром стол, рассыпались бумаги, в том числе стопка ксерокопий Нариного блокнота. Рисунки лежали в обратном порядке. Елисей нагнулся поднять. Изображение расплывалось перед глазами. И тут Елисей увидел. Никогда не мог достаточно расфокусировать взгляд. Ничего не мог разглядеть в Нарином нагромождении линий, кроме имени Fedor von Yesly в день операции на глазу. А тут увидел – на верхнем, то есть на последнем рисунке Нары, сделанном в день встречи с Девочкой, Которая Выжила, был изображен человек – Матвей Брешко-Брешковский.

Телефон нашелся. Елисей позвонил бывшей жене. Она долго не отвечала. Посмотрел на часы. Часы показывали 03:58. Наконец она ответила. Шепот в трубке:

– Что случилось?

– Аглая дома? – Он еще надеялся.

– Ты с ума сошел. Звонишь в четыре часа ночи. Спит Аглая давно. Ты пьяный, что ли?

– Встань и пойди посмотри, Аглая дома? – Он надеялся, он готов был поверить.

– Ты пьяный, спи.

– Я пьяный, но это очень серьезно. Встань. И. Пойди. Посмотри, – Елисей для убедительности произносил слова раздельно. – Аглая? Дома?

– Уй, блядь, наказание…

Елисей услышал в трубке, как бывшая жена встает и шаркает тапками. Потом услышал, как медленно с тихим скрипом поворачивается дверная ручка и открывается дверь. Потом жена прошептала:

– Не вижу.

Потом Елисей услышал, как щелкнул выключатель, и жена сказала:

– Ее нет, – и через мгновение закричала: – Аглик! Где она?! Ее нет! Что случилось?!

Елисей слышал топот, она бегала по квартире.

– Аглик, ты где? И куртки нет. Она ушла! Что случилось?!

Но Елисей не слушал и не отвечал. Шнуровал ботинки, пальцы не слушались, пьяный дурак, за руль не сможешь, такси, «нам важно, кто вас везет», «оцените последнюю поездку», быстрей, давай быстрей, сволочь! Схватил куртку и побежал к лифту. Картинка, изображающая радар в приложении Goodtaxi, вертелась медленно. Он уже выбежал из подъезда, а программа все искала и не находила ему такси. Елисей добежал до ворот своего охраняемого двора, когда заметил, что приложение, по обыкновению, ищет для него машину категории премиум. Переключил на эконом. Их должно быть больше. Елисей приложил к калитке магнитный ключ и дернул. Калитка не поддалась. Еще раз приложил ключ, еще раз дернул. Калитка запищала и открылась. Приложение продолжало бесплодно искать такси. Просило оценить прошлую поездку, предлагало какие-то бонусы, а такси не находило. Ищи, сволочь, такси!

Он не знал, зачем бежит. Просто не мог стоять на месте. Добежал до автобусной остановки, у которой чуть не рухнул полтора часа назад по пути домой. На остановке сидел бездомный человек. У него была тележка из «Ашана», расположенного неподалеку. В тележке размещался весь скарб бездомного – зонтик, термос, одеяло, картонная коробка, бумажный пакет от бесплатного обеда, которые раздает благотворительная организация «Ночлежка». Он был закутан в тулуп. На голове у него был пуховых платок. Он спал или умер. Но Елисею было все равно. Ищи, сволочь, такси.

И тут он увидел. Такси подъехало к угловому дому. Из него вышла молодая пара. На крыше такси зажегся маячок, означающий, что машина свободна. Елисей пнул бездомного, чтобы тот проснулся, если еще не замерз насмерть. И побежал.

– За что? – пролепетал бездомный у Елисея за спиной.

– Не спи, замерзнешь.

Такси разворачивалось. Елисей бежал, махал руками и кричал:

– Стой! Стой!

Такси развернулось и поехало прочь. Его немножко носило вправо и влево в снежной колее. Медленно, но такси уезжало. Елисей нагнулся, на бегу слепил снежок и кинул в заднее стекло. Машина остановилась. Елисей добежал до нее, распахнул заднюю дверь и плюхнулся на сиденье.

– Охуел, что ли? А если б разбил? – Водитель обернулся, он, наверное, был боксером, у него был сломанный нос.

– Прости, поехали скорей, Хитровка!

– Какая Хитровка? Ты адрес скажи.

Елисей назвал адрес Аглаиного института. И вот он едет.

Глава 21

Елисей Карпин едет. В городе снег. Машин мало, но движутся они медленно. А на Ленинградском проспекте совсем медленно. Снегоуборочные оранжевые грузовики с желтыми мигалками выстроились по всем полосам лесенкой, чистят улицу, и их никак нельзя миновать. Зачем они выстраиваются так лесенкой? Чтобы устроить затор? Чтобы скорая помощь не успела на инфаркт миокарда? Чтобы отец не успел к дочери, которая пошла встречаться со смертельной Машиной?

Водитель говорит, что вообще-то служит в Национальной гвардии, вообще-то офицер, но по ночам подрабатывает таксистом. А Елисей думает, что надо было взять телефон у Лошади. Возможно, он дежурит. Или знает телефон вахтера, который сегодня на дежурстве. Идиот! Машина едет медленно. Таксист извиняется, но не за медленную езду, а за то, что вот он офицер, но работает таксистом.

– Это не потому, что там довольствие плохое или что. Просто люблю кататься. Чтобы не кататься зря.

А Елисей думает, что надо бы позвонить бывшей жене. Все объяснить. Но не звонит. Потому что он не может сейчас ничего объяснить. Он звонит Аглае. Вместо гудков слышит музыку Рамина Джавади из «Игры престолов». С каких это пор у Аглаи Джавади? Аглая не берет трубку. Елисей пишет ей: «Малыш, стой!», «Малыш, не ходи!», «Глашенька, счастье мое, жизнь моя, любимая моя девочка, ты мне обещала, ты клялась – стой!». Нет ответа. Надо было взять телефон Фомы. Как так у тебя нет телефона бойфренда дочери? Идиот!

У Белорусского вокзала кавалькада снегоуборщиков сворачивает направо на площадь, и такси едет быстрее. Елисей находит в бумажнике визитку и звонит следователю Максиму Печекладову. Гудки, гудки, спит, наверное, следователь.

Следователь Максим Печекладов не спит. Он бежит вниз по лестнице. Лестница узкая и темная. Очень старый, покосившийся дом в Кривоколенном переулке. Рыжая Глаша тащит Максима за руку. Это ее, Рыжей Глаши, дом. Они с Максимом занимались любовью, но вдруг Рыжая Глаша прервала это занятие. Не то чтоб совсем на полуслове. Но Максим бы продолжал. А Рыжая Глаша вскочила, стала натягивать джинсы прямо на голое тело и скомандовала:

– Одевайся! Пошли быстро!

Максим не стал переспрашивать. У Рыжей Глаши бесполезно переспрашивать. Она говорит только то, что хочет, а больше не говорит ничего. Стал одеваться. Рыжая Глаша скомандовала:

– Быстрее!

И вот теперь тащит его по лестнице вниз, а Максим ничего не спрашивает, думает только о том, как бы не споткнуться на выщербленных ступенях, потому что трудно бежать со скоростью Рыжей Глаши и не споткнуться. Они выскакивают на улицу и бегут к черной BMW i8. Рыжая Глаша вытаскивает из кармана ключ. Машина заводится и освещается изнутри еще прежде, чем Максим и Рыжая Глаша успевают добежать до нее.

Распахивают двери. Садятся.

– Мы куда? – спрашивает Максим.

– Белая Глаша, – говорит Рыжая Глаша.

Но это она не Максиму говорит, а машине. Машина высвечивает на приборной панели слова «Белая Глаша», в динамиках звучит Рамин Джавади из «Игры престолов», и через пятнадцать секунд голос Аглаи Карпиной отвечает:

– Алё.

– Глань, ты как?

– Норм, иду.

– Далеко?

– Почти пришла.

– Не спеши там особо. Мы скоро, минут пять. Увлеклись там немножко.

– Хех! – Белая Глаша улыбается в трубку. – У Макса хоть руки не дрожат после этого увлечения?

– Ничего у меня не дрожит, – говорит Максим Печекладов. – Гланя, привет.

– Макс, привет.

Так говорит Аглая Карпина, подходя к дверям института. Звонит в звонок. Сквозь стеклянные двери видно, как в глубине здания зажигается свет и к дверям идет вахтер Иван Копылов, Лошадь. Он возится с ключом, отпирает дверь.

– Ванечка, привет.

– Привет, ангелица!

Иван обнимает Аглаю, Аглая прижимается к нему, и тут Иван чувствует, что Аглая дрожит.

– Дрожишь, трусик?

– О-о-ох, Ванечка, – Аглая дышит Ивану в шею.

– Хочешь, я вместо тебя пойду?

– Смеешься?

– Тогда, – Иван держит Аглаю за плечи и отстраняет на длину рук, – позволь напечатлеть тебе один безе.

И целует ее в щеку. Аглая вырывается. Шагает вверх по лестнице. Иван крестит ее вслед.

– Я рядом, помнишь?

Но Аглая не оборачивается. Шагает вверх по ступенькам и повторяет про себя одну фразу, единственную фразу, которую решилась сказать.

Можно было поехать на лифте, но Аглая идет пешком. Второй этаж, третий, четвертый, пятый. Длинные лестничные пролеты. 6-й этаж. Гостиная. Аглая снимает куртку, бросает ее на пол, подходит к окну, распахивает его, впервые смотрит сверху, с того места, где Нара была еще жива, вниз, на то место, где она погибла. Светло вокруг, рождественские огоньки. Аглая достает телефон и начинает снимать видео. Декабрь теплый. На улице около ноля. Но Аглая дрожит.

«Малыш, ответь», – пишет Елисей в ватсапе, а дальше просто листает записную книжку в надежде, что там найдется какой-нибудь волшебник, кто-нибудь, кому позвонишь, а он все разрулит. Но нет такого человека. Такси движется к Лубянке по Театральному проезду. Большой театр сверкает. Гостиница «Метрополь» сверкает. Тут все сверкает. Елисею хочется выскочить из машины и бежать. Кажется, что бегом напрямик быстрее, чем кругами по односторонним улицам. Но нет, это только кажется, ты не пробежишь далеко, старый мешок с дерьмом. Елисей листает записную книжку в телефоне, буква «А» заканчивается, начинается буква «Б». Брешко-Брешковский Матвей Борисович, психолог. Елисей нажимает вызов. И слышит ответ:

– Алло. Елисей Викторович? Я во Франкфурте, и здесь два часа ночи. Что-то случилось?

– Простите за такой звонок. Моя дочь прямо сейчас пошла встречаться с Девочкой, Которая Выжила. Я думал… Что мне делать?

– Это вряд ли, – отвечает Брешко-Брешковский очень спокойно.

– Что вряд ли?

– Девочка, Которая Выжила, я говорил вам, это Машина, компьютерная программа, с ней нельзя встретиться. Полагаю, делать ничего не нужно. Вы звонили Аглае?

– Она не отвечает.

– Полагаю, она спит. Полагаю, и вам тоже хорошо бы поспать. Выпейте рюмку чего-нибудь и…

– Я уже выпил бутылку.

Такси сворачивает на Покровский бульвар, и Елисей кладет палец на ручку двери, как стрелок кладет палец на спусковой крючок, готовясь к быстрому выстрелу.

– Давайте так, я вернусь из Франкфурта через три дня, и мы поговорим, – говорит Брешко-Брешковский. – Мне кажется, вам помощь нужна больше, чем вашей дочери.

Так говорит Брешко-Брешковский.

Но он врет. Он запарковал машину в Старосадском переулке и шагает к Институту искусств по пустым улицам. На нем светло-серое пальто Etro, оно расстегнуто, его полы треплет ветер. Мимо проезжает черный BMW i8 и брызжет Брешко-Брешковскому на пальто снежной кашей из-под колес. Он оборачивается, отряхивается. Господи, Ты видишь? У него под пальто серый кардиган Loro Piana.

Через минуту он подходит к служебному входу Института искусств и открывает его своим магнитным ключом. Идет по темным коридорам к лифту, поднимается на шестой этаж. Заходит в гостиную и видит силуэт девушки в окне.

– Аглая.

– Матвей Борисович, – девушка отвечает не оборачиваясь.

– Ты не удивилась.

– Я догадалась.

– Умная. Это хорошо, что ты умная. Значит, ты все понимаешь.

– Я не все понимаю, – Аглая оборачивается и садится на подоконник спиной к раскрытому окну.

– Например? – Брешко-Брешковский приближается.

И тут Аглая произносит фразу, которую так долго готовила:

– Зачем вы убили Нару?

– Ради жизни, – Брешко-Брешковский приближается.

– Убили ради жизни?

– Да. Когда я был еще мальчиком, мой брат влюбился в девушку. Она была очень привлекательна. Как ты или как твоя Нара. И она пользовалась своей привлекательностью. Вы ведь не можете ею не пользоваться, не пускать ее в ход, вы ведь не можете, верно? Эта девушка заставляла моего брата совершать ради нее сумасбродные поступки. Он бросил ради нее институт, хотел уйти из дома. Кончилось тем, что она примотала моего брата к себе скотчем и прыгнула вместе с ним с двенадцатиэтажного дома. Меня поразило то, что в нашем кругу московской интеллигенции жалели не одного моего погибшего брата, а их обоих. Моя мать сутки напролет плакала, обнявшись с матерью той девушки. Священник добился разрешения и отпел их. Их похоронили рядом, как влюбленных, хотя на самом деле они были убийца и жертва. Такие женщины, как вы… Вы ведьмы. Вы не можете отказать себе в удовольствии играть с огнем. В вас есть колдовство, и вы используете его против людей. Вы должны прятать это, а вы выставляете напоказ. Себя мучаете и мучаете людей вокруг. Сейчас ты прыгнешь и сама увидишь, что станет легче.

– Я не собираюсь прыгать. Я обещала папе.

– Зачем же ты пришла?

– Проводить Нару.

– Зачем провожать, если можно отправиться вместе с ней? Я поселю вас вдвоем на сервере. Ты уже оставила о себе столько информации, что душа твоя сохранится. Я позабочусь об этом. Ты будешь каждый день онлайн, и твоя Нара будет с тобой. Это бессмертие. Вы будете бессмертны, вечно молоды и вечно вместе. Вы не сможете никого больше убивать, не сможете никому причинять страданий, но зато и ваши собственные страдания прекратятся. Я позабочусь.

– Я не очень страдаю. Я думала, что боль будет невыносимой и бесконечной, а она уже почти стихла.

– Боль вернется, – Брешко-Брешковский совсем уже рядом. – Ты же сама и вернешь ее, такова твоя суть.

– Тогда я обращусь к специалистам. Но не к вам. Вы будете сидеть в тюрьме или в психушке – и это лучший способ проводить Нару, который я нашла.

Аглая приподнимается на руках, чтобы спрыгнуть с подоконника внутрь комнаты. Ее ягодицы на мгновение повисают в воздухе, опирается она только на ладони. В этот момент Брешко-Брешковский хватает девушку за ноги и перекидывает за окно. Она падает с шестого этажа вниз.

Елисей видит, как она падает. Такси подъехало минуту назад. Елисей бросил водителю тысячу рублей и дернул пальцем дверную ручку, как спускают курок. Водитель собирался дать Елисею сдачу фальшивой пятисотрублевой бумажкой. На банкноте вместо «Банк России» написано было «Банк лохов», и водитель любил воображать себе, как его клиенты, проснувшись утром, чувствуют себя лохами. Но Елисей даже не обернулся за сдачей. Он бежал и смотрел на силуэт дочери в окне шестого этажа. Он не сомневался, что это Аглая. А потом увидел, как тело ее опрокинулось.

Он бежит и видит, как она падает. До того места, где Аглая через мгновение упадет, – несколько метров. Елисей бежит. У него мелькает мысль, что не надо пытаться ее поймать, не поймаешь. Надо попытаться ее толкнуть, столкнуть со смертельной траектории падения. Тогда, может быть, она будет ранена, но жива. И он толкает изо всех сил. Но промахивается. Руки толкают пустоту, он теряет равновесие и, падая, видит краем глаза, как Аглая взлетает вверх. Потом опять падает вниз, опять взлетает вверх, падает, взлетает, падает, взлетает и наконец повисает метрах в пяти над Елисеем. И смеется:

– Привет, пап, – смеется совершенно счастливо, как смеялась последний раз только в детстве.

– Глань, ты как? – кричит от угла дома Фома и стравливает лонжу.

– Норм, только нос об стену обшкрябала.

Смеется и медленно спускается к Елисею, как ангел, который осенит сейчас крыльями и скажет: «Ну что ты, бедный мой, ну что ты, смотри, все ведь кончилось хорошо».

Когда девушка совершает кульбит из окна, Брешко-Брешковский видит лонжу, прицепленную синим сверкающим карабином к ее поясу. Понимает, что это ловушка. Пытается схватить Аглаю за ноги, остановить падение. Но не успевает. Видит на подоконнике ее рюкзачок, маленький рюкзачок, и слышит, как за спиной с грохотом распахивается дверь. И зажигается в гостиной весь свет.

Брешко-Брешковский открывает рюкзачок на- удачу, а там нож, макетный нож с оранжевой ручкой и острым ломким лезвием. Матвей выдвигает лезвие. Сзади Матвея хватает за плечи кто-то сильный. Держит и кричит в окно:

– Я его поймал, суку!

Матвей выворачивается и несколько раз бьет этого человека ножом в живот. Это тот вахтер, который назвал его, Матвея Брешко-Брешковского, пустым бамбуком. Матвей помнит. Матвей не забудет. Матвей никогда не забывает никакую обиду. Он бьет этого верзилу ножом в живот, пока не ломается лезвие, а потом продолжает бить без лезвия. Верзила кричит:

– Давайте скорей! Он меня тут чем-то пыряет.

Держит, а потом отстраняет за плечи и с размаху бьет лбом в переносицу. Свет гаснет. Когда Матвей приходит в себя, он лежит на полу. На него надеты наручники. Над ним стоит тот следователь, который приходил консультироваться про подростковые «группы смерти». Следователь говорит:

– Все записалось?

А незнакомый тощий мальчишка лет двадцати отвечает следователю:

– Все записалось, с пяти камер.

А чуть поодаль на стуле сидит тот вахтер, который называл Матвея пустым бамбуком. Вахтер держит руками свой пивной живот. У вахтера на майке и на руках кровь. На коленях перед вахтером стоят две молодые женщины. Белая, очень тонкая, и рыжая, очень мускулистая, что видно даже несмотря на одежду. Белую Матвей знает, это Аглая Карпина, жива-невредима. А рыжую Матвей не знает. Они рвут какую-то ткань, и белая приговаривает:

– Сейчас, Ванечка, сейчас.

Еще Матвей видит дверь. В нее входит Елисей Карпин. Запыхавшийся, весь в грязи и в поту. Медленно приближается и говорит:

– Во Франкфурте, да?

И футбольным пыром, тяжелым ботинком сильно бьет Матвея в голову. На этот раз Матвей не теряет сознание, но чувствует облегчение. Слышит, как следователь говорит:

– Викторыч, охолони, не порть мне трофей.

Матвей чувствует облегчение. Всё! Борьба с ведьмами закончена! Они погубили его брата, погубили еще сотни мужчин и мальчиков, а теперь погубили и его, единственного, кто не поддавался, а пытался оказать сопротивление их смертоносным чарам. Они победили. Зло победило. Конец. Матвей, Мотя Брешко-Брешковский сражался до конца, но больше сражаться не должен. Вот только теперь сознание оставляет его.

Часть четвертая

Глава 22

– Хаматова вступилась, – сказала Аглая.

– Пиарщики и эсэмэмщики у Мотеньки лютые, – отвечал Елисей.

Они сидели в палате Первой Градской больницы возле постели Лошади. Главный врач, приятель Елисея доктор Алексей Свет, заходил утром, заверил, что пациенту можно есть все что угодно, что внутренние органы не задеты, а макетный нож пробил только брюшину в пяти местах. Операция прошла успешно, через пару недель, сказал доктор Свет, будете как новенький. Вот только алкоголь нельзя, потому что антибиотики, а есть можно без ограничений.

И Лошадь ел без ограничений. Когда из Института современных искусств Лошадь на скорой повезли в Первую Градскую, Елисей и Аглая были с ним. Из больницы Елисей вернулся домой, поспал пару часов после той безумной ночи, потом встал и собственноручно приготовил старому другу капрезе. Резал помидоры и моцареллу, испытывая детскую какую-то нежность. Аккуратно сложил салат в красивую виллероевскую миску, налил в пластиковые пробирки (завалялись после какого-то проекта с «ГлаксоСмитКляйн») оливковое масло и моденский уксус, упаковал тщательно и поехал навещать. Аглая присоединилась по дороге.

Теперь Лошадь ел, нахваливал и поминутно спрашивал:

– А бухла-то, значит, не принес?

– Тебе нельзя, у тебя антибиотики.

– Рыба, май френд, я не спрашиваю, можно мне или нельзя, я спрашиваю, принес ты или не принес.

И приятели смеялись уже в десятый, наверное, раз этой немудреной шутке.

Аглая тем временем копалась в телефоне.

Всю ночь до утра и первую половину дня в социальных сетях по поводу задержания Матвея Брешко-Брешковского никто не высказывался. Но как только в районе полудня знаменитый адвокат Илья Кольчевский посетил подозреваемого в следственном изоляторе, социальные сети взорвались.

По версии адвоката, знаменитый психолог и общественный деятель Матвей Брешко-Брешковский стал жертвой чудовищной провокации. В закрытой группе во «ВКонтакте», где общаются молодые люди, склонные к самоубийству, с господином Брешко-Брешковским познакомилась некая девушка. Она сообщила, что собирается покончить с собой. Назвала время и место пред- полагаемого суицида. Движимый профессиональным чувством долга и обостренной эмпатией, господин Брешко-Брешковский отправился по указанному адресу, чтобы самоубийцу остановить. Переговоры с самоубийцами – это профессиональный конек психолога – много раз приводили к спасению молодых людей с неуравновешенной психикой. Но на этот раз самоубийство оказалось поддельным. Девушка была обвязана цирковой лонжей, выбросилась из окна, ничуть не пострадала, записала всю сцену на видео и обвиняет господина Брешко-Брешковского в том, что тот пытался убить ее. Мотивы девушки неясны. Про нее известно только, что она студентка Института современных искусств и, возможно, задумала какой-то чудовищный перформанс, далеко выходящий за пределы общепринятой этики. Впрочем, господин Брешко-Брешковский не намерен подвергать девушку уголовному преследованию, а хочет только отстоять свое доброе имя и профессиональную репутацию, доказав свою невиновность.

Адвокат так и произнес – «доказать невиновность», и Елисей подумал, что в России вообще все сошли с ума, раз уж и адвокаты теперь позабыли о презумпции невиновности. Сразу после выступления адвоката посыпались заявления звезд. Артисты, писатели, музыканты, ученые, знаменитые блогеры один за одним записывали и выкладывали в «Ютьюб» видео, в которых говорилось, что это запредельная жестокость – сажать в тюрьму психолога, вся вина которого в том, что он пытался спасать молодых людей от самоубийства. Аглаю стали донимать журналисты. Пару раз она ответила, но вопросы сбивали ее с толку, и Елисей настоял, чтобы они вместе с дочерью написали и выложили в социальных сетях ее пресс-релиз для всех. И больше никаких комментариев.

– «Привет, – Елисей диктовал и смотрел, как ловко Аглая набирает в телефоне текст двумя большими пальцами, – меня зовут Аглая Карпина…»

– Пап, зачем в моем «ВКонтактике» писать, как меня зовут? Там и так написано.

– Хорошо, сотри.

– «Три с половиной месяца назад моя подруга погибла, выпала из окна общежития Института современных искусств. Все тогда подумали, что это самоубийство. Но у нас есть основания полагать, что моя подруга была убита. Эти основания будут представлены в суде».

– Пап, то есть не надо писать, что там телефон пропал, что она ехала кота кормить и все такое?

– Не надо. Основания будут представлены в суде.

– Ок, согласна.

– «Чтобы изобличить преступника, я хитростью заманила его на встречу, раскрыла ему, что мне известна его роль в гибели моей подруги…»

– Пап, как у тебя получается такую суконную канцелярщину писать?

– Навык. Окей, давай дальше. «В ответ психолог Брешко-Брешковский попытался меня убить, и эта попытка зафиксирована пятью видеокамерами. На записи хорошо видно, как Брешко-Брешковский хватает меня за ноги и выбрасывает из окна. Видеоматериалы будут представлены в суде».

Буквально через несколько минут после того, как текст, составленный Аглаей и Елисеем, был выложен в социальные сети, последовал ответ: «Адвокат Кольчевский на срочно созванной онлайн-пресс-конференции решительно опроверг сведения, которые приводит в своем блоге Аглая Карпина. Адвокат сказал: “Да, на видео действительно мой подзащитный хватает Аглаю Карпину за ноги, но это для того, чтобы предотвратить ее падение из окна, поймать за ноги, спасти”».

– Сука какая! – сказала Аглая, долистав ленту новостей до этого адвокатского выступления.

– Не ругайся, ангелица, – Лошадь смешал остатки оливкового масла и уксуса и с удовольствием выпил.

А Елисей сказал:

– Очень странное чувство. Я там был. Я видел все своими глазами. Я лично звонил Мотеньке, и он врал мне, что сидит во Франкфурте. Врал мне в телефон, сука. Но столько людей уважаемых, значимых для меня, защищают Мотеньку, что я уже даже не знаю, что думать. Может, я неправ? Может, он действительно пытался тебя спасти?

– Пап, – Аглая прибиралась у Лошади на тумбочке, но тут обернулась и посмотрела отцу прямо в глаза. – Пап, это я там была, на окне, я своим, собственным своим телом чувствовала, пытается он поймать меня за ноги или выбрасывает за ноги из окна, окей?

– И что ты почувствовала? – Лошадь вытирал масляные губы, и не видно было улыбки.

– Иди к черту, Ванечка! – Аглая замахнулась влажной салфеткой.

А Елисей листал ее телефон. Там были и оскорбления. Писали, что «сучка ради хайпа пыталась подставить хорошего человека». Писали: «У нее папаша на Кайене ездит, богатенькая сучка, думаешь тебе все можно?» Писали: «Да она сатанистка» – и подкрепляли это утверждение фотографией Аглаи в костюме зомби, сделанной в прошлом году на Хэллоуин. А следом было сообщение, что на Change.org размещена петиция с требованием освободить Матвея Брешко-Брешковского, и под обращением уже десять тысяч подписей.

– Если бы я там не был, – пробормотал Елисей, – я бы вот хрен по новостям и социальным сетям отличил добро от зла.

– А ты и не можешь отличить добро от зла. – Лошадь сказал это громко, отчетливо, громче, чем принято говорить в больнице.

– В смысле?

– В смысле, добро и зло отличить друг от друга нельзя. Знаешь почему? Потому что они ничем друг от друга не отличаются. Ты не можешь их отличить, Рыба, ты можешь только выбрать между ними.

– Как же выбрать, если нельзя отличить?

– Вот так и выбрать. Вслепую. А на Страшном суде тебе разъяснят, правильно ты выбрал или ошибся.

– То есть, типа… – Елисей отложил телефон и посмотрел на старого друга пристально. – Типа, вот человек в гестапо служил, сжигал целыми днями людей в газовых камерах и думал, что это добро?

– Ну конечно. – Лошадь был совершенно серьезен. – Они своих детей к себе на работу в концлагеря водили. А дети потом сочинения в школе писали, какое гуманное и полезное учреждение – концлагерь.

– Ну, не все…

– Вот, кто не все. – Лошадь попытался повернуться и спустить ноги на пол, но лицо его исказилось от острой боли. – Кто сомневается в своей правоте, тот да. Но вообще-то люди не сомневаются ни хрена. Они самую кромешную жуть делают с полной уверенностью, что творят добро.

– Но ты-то…

– Я – что? Я за ангелиц. – Со второй попытки Лошади удалось сесть. – Может, меня за это черти и припекут рогатинами, но я выбрал, я за девочек против мудаков.

Аглая поцеловала Лошадь в лоб. Ей для этого почти не пришлось наклоняться.

Когда они вышли из больницы, Аглая сказала:

– Пап, я есть хочу.

До суда, который должен был определить Матвею Брешко-Брешковскому меру пресечения, оставалось еще часа четыре. Они зашли в бургерную. Елисей любил смотреть, как Аглая ест что-нибудь калорийное.

Заведение называлось Little Italy, меню в нем предлагало дикую смесь итальянских и американских блюд. Елисей ходил туда ради брискета, говяжьей грудинки, которую восемнадцать часов томили в коптильне, а потом называли stufato и клали в бургеры вместо котлет.

Официантки мило улыбались и походили, скорее, на студенток филологического факультета, которыми, возможно, и были. Про огромного бородача повара Кирилла, за работой которого можно было наблюдать сквозь стеклянную стену кухни, Елисей точно знал, что он выпускник истфака, написал диссертацию про флорентийские балы и парады времен Лоренцо Медичи и только потом пошел учиться кулинарии в знаменитую школу Le Cordon Bleu. Кроме бургеров, заказали еще знаменитый местный лимонад из черной смородины. Отхлебнув, Аглая спросила:

– Пап, я нашла ее, ты знаешь?

– Кого? – Елисей не понял.

– Нару. Я нашла ее на этом их сервере, куда Мотенька их прятал. Вернее, Федор нашел этот сервер и взломал.

– И… – Елисей замер, как если бы ему крикнули, что он наступил на противопехотную мину и стоит только пошевелиться, как последует взрыв.

– Это выглядит как фейсбук. Федор говорит, что Мотенька закачивал туда все, что от человека осталось, все его фотки, переписку, посты, чаты… Типа, закачивал и учил нейросеть разговаривать за этого человека.

– И… – Елисей задал вопрос, но взрыва не последовало. – Ты говорила с Нарой, как если бы она была живая?

– Да, пап. Она узнала меня, мы долго болтали. Я была прям счастлива, что она вернулась в онлайн. Но потом…

– Что, малыш?

– Потом я сказала ей, что взяла того рыжего котенка, которого мы с ней видели на парковке возле нашего дома.

– Ты взяла котенка? – Елисей спросил заинтересованно, ибо знал, что о котах с дочерью надо говорить заинтересованно.

– Нет, пап, за два дня до Нариной смерти мы с ней видели на парковке у нашего дома мертвого котенка. Мы похоронили его в скверике. Только нейросеть про это не знает. А мы с Нарой знали. Кароч, это не Нара, пап.

– Жуть какая, – Елисей попытался взять Аглаю за руки, но принесли бургеры, Аглая взяла свой и перемазала руки соусом. Елисей даже удивился, как это его дочь, помешанная на гигиене, не протерла немедленно руки антибактериальной салфеткой, а стала есть. И говорить:

– Пап, ты веришь в загробную жизнь?

Елисей подумал и сказал:

– Верю.

– Вот эти вот рай и ад? Котлы, сковородки?

– Ну нет. Я думаю, там после смерти стадион.

Аглая печально улыбнулась и тихо попросила:

– Можешь серьезно ответить?

– Да я почти серьезно и отвечаю, малыш. Стадион – это просто такая метафора. Представь себе, что я после смерти попадаю на стадион – это ведь для меня ад.

– Почему ты ненавидишь футбол, напомни?

– Потому что у меня под окнами построили «ВТБ-Арену», в дни матчей закрывают мой любимый бар и до глубокой ночи фанаты издают звук бу-ду-бум-ааа, – Елисей замахал руками, как будто стучал в огромный барабан.

Аглая улыбнулась, откусила кусок бургера. Соус опять брызнул, и Аглая облизала пальцы. Аглая облизала пальцы?!

– Так вот, – продолжал Елисей, стараясь не показать удивления. – Если я после смерти попаду на стадион, то я – в аду. А если футбольный фанат после смерти окажется на стадионе, то он – в раю. То есть рай и ад – одно и то же.

– Метафору я поняла. – Аглая опять впилась зубами в свой стуфато и продолжила уже с полным ртом: – Так что там, если не хелл и парадайз?

– Не знаю. Там осознание. Там ангел с огненным мечом показывает тебе мир с какого-то правильного ракурса и говорит: «Вот, смотри, малыш, как все устроено». И ты понимаешь, что жил всю жизнь как придурок. Или наоборот, более или менее удалось прожить жизнь прилично. Такой, например Гитлер, попадает в рай, птички щебечут, ручейки журчат, цветы благоухают, и он говорит: «Господи, почему я в раю, я же убил шесть миллионов евреев?» А Господь ему: «Глупый, как же ты мог убить, если смерти нет? А вот я как раз сейчас тебя с ними познакомлю. Со всеми шестью миллионами». И эти жертвы Гитлера даже не ругаются на него, просто пожимают плечами, дескать, с кем не бывает. И в этот момент в голове у Гитлера зажигается вечный адский огонь от осознания бессмысленной жестокости, которой он посвятил жизнь. Для тебя имеет смысл то, что я говорю?

– Угу! – Аглая кивнула.

Из ее бургера выпал кусочек халапеньо и покатился по столу. Елисей потянулся было за перчиком, чтобы съесть, но встретил осуждающий взгляд дочери и не стал. Елисей так понял, что облизывать мытые пальцы можно, а подбирать куски со стола все же нельзя.

Они доели бургеры молча. Заказали кофе. Елисей спросил:

– Ты очень скучаешь по ней?

Аглая кивнула:

– Очень. Я даже в церкви была, пап. Я хотела бы поверить, что…

– Что вы встретитесь в полях Господа?

– Ну, не знаю… Что можно получить какой-то знак, где она сейчас.

Елисей отвел глаза. Его взгляд упал на пустую коробочку из-под бургера. Слово «стуфато» написано было по трем сторонам коробки. «СТ» на левом боку, «ТО» – на правом, а посередине на крышке большими буквами – «УФА».

Елисей помнил, что Нара была родом из Уфы. Аглая рассказывала, что совсем недавно Нарина мама после долгих бюрократических процедур увезла в Уфу ее тело, никого из сокурсников и друзей не позвав попрощаться. Елисей подвинул к Аглае коробочку и сказал:

– Вот тебе знак.

– Чего?

– Ты же хотела получить знак, где она сейчас. Вот он знак. Написано «Уфа».

– Па-ап! – Аглая улыбнулась с выражением (Елисей не понял) упрека или благодарности.

– А ты какого знака хотела? Лестницу в небо? Горящий куст?

– Горящий куст – это баянище, – она перегнулась через стол и поцеловала отца в щеку. – Коробочка лучше.

Глава 23

Возле здания суда было много народу. Елисей встретил не меньше сотни знакомых, все больше людей преуспевающих, а то и знаменитых. Они пожимали Елисею руку и говорили преувеличенно громко, как если бы их записывали телекамеры, что в стране уже совсем беспредел, что хватают кого попало, как в тридцать седьмом, что началась планомерная атака спецслужб на благотворительные организации – последний оплот свободомыслия. Они так говорили, а Елисею казалось, что они как будто бы отмечаются, как будто бы берут Елисея в свидетели, дескать, запомните, я тут был, поддерживал свободомыслие и протестовал против полицейского произвола. Все встреченные знакомые заведомо полагали, что и Елисей тут с теми же благородными целями, никому не приходило в голову сопоставить фамилию Елисея с фамилией девушки, из-за которой Матвей Брешко-Брешковский в тюрьме. А может быть, и не помнили его фамилии, а может быть, и имени не помнили, помнили только, что мелькало его лицо, когда это было модно, в баре «Экипаж», а потом в баре «Маяк», а потом в ресторане «Жан-Жак» на Никитском бульваре, посещать который по пятницам – все равно что записаться в либеральную-демократическую-за-права-человека-за-интеграцию-с-Европой-за-отдайте-Крым- Украине-за-однополые-браки-за-сменяемость- власти-и-за-Навальный-тот-же-Путин-только-наоборот партию.

В большинстве случаев Елисей просто кивал. И только однажды, встретив близкого друга, известного детского врача-гематолога, в ответ на его возмущение полицейским беспределом сказал, удерживая руку доктора в своей руке:

– Лёш, ты помнишь, как зовут девушку, которая обвиняет Брешковского в покушении на убийство?

– Ну, как-то там зовут, – профессор нахмурил лоб, но не смог вспомнить.

– Ее зовут Аглая Карпина.

– Ты хочешь сказать… – Доктор огляделся, как будто искал в толпе кого-то, кто немедленно все разъяснит. – Глаша? Твоя Глаша?

– Да. – Елисей говорил тихо, как будто бы тихий голос подтверждал правоту. – Матвей Брешко-Брешковский выбросил из окна мою дочь, и я видел это своими глазами.

– Хренассе! – выразил профессор свои чувства. – Не может быть!

– Я тоже не могу поверить.

– Глаша. Помнишь это, регидрон?

Елисей помнил про регидрон. Лет десять назад Елисей и Алексей с семьями поехали кататься на лыжах в три долины. Аглая подцепила там какой-то лютый желудочный вирус, двое суток мучилась от нескончаемых рвоты и поноса, дошла до серьезного обезвоживания, а доктор сначала мотался ночью из Мерибеля в Куршевель в дежурную аптеку, а потом сидел над девочкой и отпаивал из ложечки регидроном, ложечка за ложечкой, пей, малыш, пей понемножку, но часто-часто, иначе дело дойдет до капельниц, пей. Теперь профессор никак не мог представить себе, чтобы девочка, которую он отпаивал регидроном, могла оказаться знаменем полицейского беспредела. Но и Матвея Брешко- Брешковского в роли маньяка-убийцы он представить себе тоже не мог, поскольку неоднократно обращался к знаменитому психологу, если у кого-то из пациентов возникали суицидальные настроения на фоне химиотерапии.

– Здравствуйте, коллега, ну, что? Сразимся?

Елисей оглянулся, но это обращались не к нему. Метрах в трех за спиной Елисея знаменитый адвокат Илья Кольчевский, широко улыбаясь, через головы нескольких человек в толпе протягивал руку следователю Максиму Печекладову. Максим хорошо знал адвоката Кольчевского и очень не любил.

Этот Кольчесвский всегда был безукоризненно вежлив, непременно здоровался с Максимом до судебного заседания, а по завершении заседания неизменно приглашал выпить кофе и обсудить успехи и промахи друг друга. У Кольчевского всегда был припасен какой-то неожиданный козырь, чтобы разрушить разом главные аргументы обвинения.

Однажды, например, Кольчевский пригласил астронома, черт, профессора астрономии, и тот, исследуя тени с транспортиром в руках, доказал, что камеры наружного наблюдения – да, запечатлели подозреваемого на месте преступления, но не в то время, когда преступление было совершено. Потому что, видишь ли, тени в это время суток должны падать иначе.

И это Кольчевский, когда обсуждалась мера пресечения для Ивана Ифочкина, который ради баловства взломал серверы трех крупных банков и Министерства обороны, а Максим поймал его и запросил содержание под стражей, приведя стандартные аргументы, что подозреваемый, дескать, может скрыться или повлиять на следствие, вдруг выудил из папочки справку о том, что у подозреваемого расстройство аутистического спектра и десять последних лет психиатры безуспешно работают над тем, чтобы научить молодого человека выходить из дома. Подозреваемый при этом сидел в клетке, раскачивался, как китайский болванчик, подвывал и слегка бился виском о прутья. Кольчевский пояснил, что его подзащитный находится в стрессовом состоянии не от того, что огорчен арестом, а от того, что силою помещен из замкнутого пространства своей комнаты в открытое пространство судебного зала заседаний. Судья постановила домашний арест, и через три дня подозреваемый пропал, как в воду канул, чтобы два года спустя появиться в жизни Максима снова под именем Федор фон Если.

А Кольчевский тогда угощал Максима кофе в «Старбаксе» и говорил, улыбаясь:

– Аутизм! Оцените, коллега, какой ход!

Максим несколько раз собирался сказать Кольчевскому, что дело все же не в том, кто кого перехитрит – защитник или обвинитель. Дело все же в установлении истины. Хотел сказать, но так и не сказал. Теперь, пожимая адвокату руку, Максим думал, что кроме всей этой толпы знаменитостей, которую Кольчевский нагнал в зал и к стенам суда, должен быть еще какой-то туз у него в рукаве, который – бог весть – может оказаться и сильнее того козыря, что припас на решительную минуту Максим.

– Коллега, мое почтение! – Максим шутовски раскланялся. – Сегодня моя очередь платить за кофе.

– Прекрасно! Прекрасно! Удачи!

– И вам удачи!

Правым бедром Максим почувствовал, как вибрирует в кармане брюк телефон. Достал и прочел сообщение: «Я здесь. Принесла».

Когда судья Потапова вошла в зал, людская масса перед ней зашевелилась и загремела стульями, чтобы встать. Судье Потаповой казалось, что вместе все эти люди представляют какого-то просыпающегося зверя, отвратительного и опасного. Или да- же личинку, огромную личинку, вроде тех, ради которых муж на даче переворачивает чурбаки под дровяным навесом, чтобы найти их и использовать как наживку для рыбалки. Муж у судьи Потаповой был прокурор и рыбак. И всякий раз, вытаскивая карпа на платном пруду в Бузланово, куда и судья Потапова иногда ездила вместе с мужем и дочкой, муж приговаривал: «Попался, злодей!» Как будто карп совершил преступление и теперь, будучи насаженным на кукан, получает справедливое возмездие.

– Прошу садиться, – произнесла судья, и человеческая личинка растеклась по стульям.

Зал был полон. Судье неприятно было видеть сразу столько преступников. Все люди для судьи Потаповой делились на две категории – работники правоохранительных органов и преступники. Среди работников правоохранительных органов тоже иногда попадались преступники, но реже. Среди штатских преступниками были практически все. Знаменитая актриса, сидевшая в первом ряду и смотревшая на судью вызывающе, наверняка не платила налогов, вела распутную жизнь и употребляла наркотики. Журналисты, которые строчили для своих изданий и блогов прямые репортажи из зала суда, наверняка работали еще и на западные спецслужбы. Молодые мужчины, дружески махавшие подозреваемому, наверняка были гомосексуалистами, а гомосексуализм только недавно и только под давлением западных спецслужб перестал в России считаться преступлением, хотя, конечно же, если честно, преступлением являлся. Они все были преступники, эти люди, только преступники хитрые, и их трудно было изобличить.

Достаточно было посмотреть на шейный платок подозреваемого, чтобы заподозрить в преступной сексуальной ориентации и его. Достаточно было посмотреть, как он сидит в клетке, развалившись, насколько позволяет лавка. Посмотреть на его кофту… Точно такую кофту недавно судья Потапова видела по телевизору на президенте Российской Федерации Владимире Владимировиче Путине. А носить такую же кофту, как у президента, это… Сами подумайте, что случилось бы с каким-нибудь психологом, пусть даже и знаменитым, лет семьдесят назад, если бы этот психолог надел мундир генералиссимуса, как у Сталина?

Он был преступник, конечно, этот подозреваемый. Но преступник с большими связями. Пару часов назад председатель суда пригласила судью Потапову к себе в кабинет и недвусмысленно сообщила ей, что содержание под стражей должно применяться только по тяжелым статьям, а по статьям легким и экономическим лучше применять подписку о невыезде или в крайнем случае домашний арест. Этот хитрец обвинялся не по легкой статье и не по экономической, не в доведении до самоубийства даже, а прямо – в убийстве. Нескольких человек. При отягчающих обстоятельствах. Но намек председателя суда был прозрачный, Потапова собиралась подчиниться и отпустить Брешко-Брешковского под домашний арест.

Судья не очень слушала, что там говорили следователь и защитник. Следователь настаивал на том, что подозреваемый опасен, убивал людей, проникал в запертые помещения, обладает заграничным паспортом, влиятельными друзьями и навыками нейролингвистического программирования, чтобы скрыться от следствия или мешать следствию. Еще говорил, что перед нами, ваша честь, преступник нового поколения. Пытался пояснять, что, едва оказавшись дома, подозреваемый, несмотря на запрет пользоваться интернетом, может прибегнуть к луковым технологиям, войти в даркнет через браузер «Тор» и уничтожить все следы своих преступлений. Следствию тогда трудно будет восстановить, как посредством фишинга и социального инжиниринга преступник получал доступ к социальным сетям жертв, чтобы завладеть данными для обучения нейронной сети. Следствие, говорил следователь, не сможет установить, как злоумышленник обучал свои нейросети на тензорфлоу и какими майнинговыми фермами пользовался. Елисей любовался Максимом и улыбался, представляя себе, как Федор фон Если натаскивал его накануне по части терминологии, а судья Потапова просто потеряла нить и не понимала, про что Печекладов говорит.

Защитник, наоборот, перечислял заслуги и государственные награды подозреваемого. Оказывается, у него была благодарность президента, премия правительства за вклад в развитие благотворительности, президентский грант, грант мэра Москвы. А еще у него были поручители, среди которых оказалось двенадцать народных артистов и четыре чемпиона мира по разным видам спорта – хоккею, шахматам, скелетону и фигурному катанию.

Судья Потапова не смогла бы повторить имена поручителей. Она начинала свою юридическую карьеру с должности секретаря суда, от секретаря главным образом требовали порядка, и Потапова запомнила: главное – порядок. И если порядок такой, чтобы все по очереди говорили, то судья и предоставляла возможность всем по очереди говорить.

Наконец пришел черед подозреваемого. Брешко-Брешковский встал и бархатным голосом начал:

– Ваша честь, произошло недоразумение.

Судья почти не слушала его слов, слушала только, как звучит голос. В музыке этого голоса для Потаповой лишь время от времени завязывались смысловые узелки – многолетняя работа… заслуги, оцененные обществом и государством… нелепая клевета… законное разбирательство… сотрудничество со следствием… Потапова сидела склонив голову набок, изображала внимание, и это был порядок. Судья почти дремала до того момента, когда порядок был вдруг нарушен.

– Пропустите, пропустите меня!

Ее честь подняла глаза и увидела, что в зал врывается шахидка. Кем еще может быть женщина в белом платье до пола, белом пальто, белом хиджабе и белых перчатках? Шахидка, конечно. Молодая женщина. Она кричала: «Пропустите меня!» В руках у нее было что-то похожее на батарею, на аккумулятор, на бомбу. Судебный пристав пытался было остановить ее, но почему-то не посмел прикоснуться к ее белым одеждам. Она прошагала прямо к судейской кафедре. Брешко-Брешковский только крикнул ей коротко: «Эльвира!» Но она не смотрела на Брешко-Брешковского. Она смотрела на Максима Печекладова, и тот еле заметно кивнул.

Три шага до судьи, два шага, шаг. Женщина подняла над головой эту свою батарею, и судья Потапова зажмурилась. Кафедра была высокая. Женщине в белом пришлось встать на цыпочки, чтобы бросить свою батарею перед судьей. Раздался – нет, не взрыв – просто грохот. Судья Потапова открыла глаза и увидела рассыпанные перед нею на столе мобильные телефоны. Телефоны были девичьи. С брелоками, с картинками, с блестками. И особенно один из телефонов обратил на себя внимание Потаповой – перламутровый, с желтым покемоном Пикачу на обложке, точно такой, какой судья Потапова пару месяцев назад подарила дочери на день рождения.

– Что происходит? – Потапова очнулась.

Очнулись и судебные приставы. Подскочили к женщине в белом и принялись выводить из зала. Тут она обернулась к Брешко-Брешковскому и, не сдерживая слез, закричала:

– У двенадцати погибших девушек пропали телефоны. Я нашла их. Я нашла их вот у этой змеи в тайном сейфе. Вы дрянь! Вы дрянь! Я вам верила. А вы дрянь!

Брешко-Брешковский, прерванный на полуслове, стоял с раскрытым ртом, а потом закрыл рот и сел. Максим Печекладов, надевая нитяные перчатки, двинулся к судье:

– Ваша честь, простите, позвольте объяснить. Это свидетельница по делу. Я не вызывал. Но она работала у подозреваемого помощницей. Мне кажется, была влюблена в него. Я не вызывал, но она, видите, нашла в сейфе у шефа вещественные доказательства. Позвольте, я заберу. Это вещественные доказательства.

И принялся быстро собирать со стола судьи рассыпанные веером телефоны и складывать их в полиэтиленовый контейнер для вещественных доказательств. А судья Потапова смотрела на перламутровый телефон с желтым покемоном Пикачу и не могла вымолвить ни слова.

– Позвольте! – адвокат Кольчевский тоже встал. – Это давление на суд, провокация. Неизвестная женщина принесла неизвестно откуда кучу телефонов. Что это доказывает?

– Тишина в зале суда, – прошептала судья Потапова.

– Ничего, ничего, – закивал Максим Печекладов, погружая в контейнер для вещдоков телефон с покемоном. – Просто девушка разнервничалась. Была влюблена в шефа, понимаете. Эти вещдоки сейчас ни к чему, простите. Мы их приобщим, посмотрим, какие там пальчики.

С этими словами Максим Печекладов подмигнул. Очень коротко. Едва заметно. Но адвокат Кольчевский был уверен, что этот увалень-следователь ему подмигнул.

Судья объявила перерыв. После перерыва спросила, желает ли Брешко-Брешковский продолжать свою речь, но тот не желал. Что-то еще говорил адвокат. Что-то еще говорил следователь. Но судья не слушала, она думала про перламутровый телефон с Пикачу до той самой поры, как удалилась в совещательную комнату, чтобы вынести решение.

В совещательной комнате нельзя было ни с кем совещаться, судья осталась совершенно одна. Она не стала писать никакого решения, оно было написано заранее, еще утром, надо было только распечатать его. Судья села на стул и разрыдалась, утирая слезы и сопли рукавом мантии. Сидела и рыдала по всей своей жизни.

Что мечтала стать актрисой, но поступила на юридический, потому что, когда девочке было лет четырнадцать, мама нашла ее интимный дневник, прочла, обозвала блядью и продолжала звать только блядью: «Где ты была, блядь?» – до тех пор, пока дочь не заявила, что собирается стать судьей.

Что была бедна, не смогла поступить на дневное отделение, а поступила на вечернее и устроилась работать секретарем суда. Что выбивалась из сил, что на учебу не было времени, ничему толком не выучилась и, если адвокаты Падва или Резник упоминали в своих речах Кони или Плевако, не могла вспомнить, кто эти люди.

Что не любила мужа, избегала с ним интимной близости, а когда избежать не удавалось, муж прижимал ее плечи к кровати, нависал сверху и говорил: «Попалась, злодейка!» Как будто она совершила преступление и получает теперь справедливое возмездие.

Что любила только дочь. Что дочь родилась с фенилкетонурией, и тринадцать лет приходилось готовить сразу два завтрака, два обеда и два ужина – для мужа и для себя с дочерью.

Что подарила дочке на день рождения перламутровый телефон с желтым покемоном Пикачу на обложке, и такой же перламутровый телефон с желтым Пикачу какая-то такая же мать подарила какой-то такой же дочке, а этот сладкоголосый гад сладким голосом уговорил девочку спрыгнуть с крыши.

Судья Потапова знала, что ей влетит. Понимала, что у этой сладкоголосой сволочи могущественные покровители. Осознавала, что сначала на нее наорет председатель суда, а вечером дома наорет и, может быть, даже ударит муж. Потому что виновны, сука, все, но надо же понимать, кого и когда сажаешь, дура. Она понимала. Но она открыла файл в компьютере, стерла слова «домашний арест», вписала «содержание под стражей» и нажала кнопку «печатать».

Глава 24

27 декабря, пятница. Уже стемнело, но было все еще светло, как днем, из-за московской иллюминации. Елисей с Аглаей зашли в «Старбакс» выпить по чашке шоколада, потому что Аглаю потряхивало от перенесенного напряжения. За одним из столиков сидели и мирно беседовали адвокат Кольчевский и следователь Печекладов. Елисей подошел и пожал Печекладову руку. Аглая быстро взглянула на Кольчевского и сразу отвела глаза. Кольчевский встал:

– Милая барышня, не смотрите на меня волком. Право слово, я очень сожалею, что в этом процессе моим клиентом являетесь не вы, а господин Брешко-Брешковский. Но таковы условия игры, – Кольчевский поднес ладонь ко рту, склонился к Аглае и произнес гнусаво-заговорщически: – На самом деле по-человечески я целиком и полностью на вашей стороне. Но это тс-с-с-с… – распрямил плечи и засмеялся. – Вы видали, как блестяще сегодня коллега переиграл меня! Я вот предлагаю ему бросить к черту Следственный комитет и податься в присяжные поверенные.

– В кого? – переспросила Аглая.

– Так раньше называли адвокатов. У них были такие бляхи, – Кольчевский сложил пальцы в кружок величиной с небольшое блюдце. – На них было написано «присяжный поверенный». У меня есть огромная коллекция судебных атрибутов XIX века. Вот эти бляхи, молотки, мантии… Буду рад показать вам, если заглянете в гости…

– Пап, он что, меня клеит? – сухо спросила Аглая.

– Ха-ха-ха! – развеселился Кольчевский. – Я получаю второй сокрушительный удар за один вечер. Пора в отпуск. А вам, коллега, – он обернулся к Печекладову, – пора в адвокатуру.

– Уже иду, – буркнул Максим. – Щас объебон по Брешковскому напишу и подам рапорт.

– Что, не доведешь дело до конца? – спросил Елисей.

– Уже само докатится. Если человек под стражей и объебон написан, не дадут сорваться. Разве что Путин вмешается. Но если Путин вмешается, то что со мной, что без меня.

– А вдруг… – Аглая стояла спиной и говорила баристе: «Двойной шоколад, пожалуйста», – и, обернувшись к Максиму: – Вдруг тебя не возьмут в адвокаты?

– Следователей всегда берут, – ответил Максим.

– Как вас зовут? – спросил бариста, чтобы написать имя на стаканчике.

– Аглая, – ответила девушка.

– Аглая через «а» или через «о»?

Было 27 декабря, пятница, часов девять вечера. Елисей распрощался с дочерью и поехал домой. По привычке зашел в любимый бар, взгромоздился за стойку, поздоровался с барменшей Машей и попросил какой-нибудь коктейль, «Кир рояль» например.

– Что не виски? Сегодня праздник какой-то?

Елисей подумал, что сегодня и правда праздник.

– Коктейль «Мартини» будешь? – спросила Маша. – Король коктейлей.

– Гадость какая! – Елисей поморщился и улыбнулся.

Маша положила лед в конусообразный бокал на тонкой ножке и в шейкер, плеснула туда сухого мартини и принялась трясти.

– Трясешь хорошенько и выливаешь мартини, – она выдержала паузу, – в раковину.

И вылила мартини в раковину, оставив в шейкере только лед. Плеснула джина, снова принялась трясти, выбросила лед из бокала и медленно слила в бокал из шейкера прозрачную и маслянистую на вид жидкость.

– Это же чистый джин, – улыбнулся Елисей.

– Попробуй.

Он попробовал. Это не было похоже на джин. Это было похоже на счастье. Маша помахала кому-то и погрозила пальцем. Елисей оглянулся. Снаружи у большого витринного окна стояли трое детей. Две девочки лет двенадцати-тринадцати и мальчик лет пяти. Они расплющивали носы о стекло и, очевидно, изображали сироток, которые заглядывают в окно, чтобы посмотреть Рождество у богатых. Не спрашивая Машиного разрешения, Елисей махнул им, чтобы заходили. И дети зашли.

– Мам, мы голодные, – сказала старшая девочка.

– Дома пельмени есть, что вы здесь делаете?

– Пельмени мы съели на ужин, а на заужин ничего нет.

– Какой еще заужин?

– Заужин – это после ужина, – сказал мальчик с важным видом.

– У меня нет еды, у меня только закуски.

– Мы позаужинаем закусками, – сказал мальчик.

И дети полезли на высокие табуреты за барную стойку рядом с Елисеем.

– Тогда пойте, – Маша улыбнулась и нагнулась к шкафу, где хранились крекеры, чипсы, орешки и прочая ерунда, которая бывает в барах.

А дети сиротскими голосами затянули песню, которая странным образом звучала контрапунктом к тихо игравшей в баре «On the other side of the world» Тома Уэйтса.

– Посмотри, какое небо за окном, – печально тянули дети. – На заре печаль бесследно тает в нем. – Это была старая песня забытого певца Эдуарда Хиля. – Оно как парус земле досталось, и мы с тобой под ним плывем.

Елисей был мальчиком, когда была популярна эта песня. Дети пели медленнее, чем нужно, печальнее, но глаза у них были озорные, сверкающие, какие бывают у детей, когда они знают, что фокусник сейчас достанет из шляпы кролика или склеит заново свою распиленную пополам ассистентку и та выскочит из ящика, вихляя бедрами и сверкая блестками на купальнике. Они явно ждали фокуса, и этот фокус, похоже, был их домашней заготовкой.

И фокус случился. Маша распрямилась, держа в руках чипсы и крекеры, и запела вместе с детьми. Голос у нее был, как хрусталь в серебре, звонкий и в то же время глубокий.

– Пусть морозы, дожди и зной, мне не надо судьбы иной, лишь бы день начинался и кончался тобой.

Посетители бара обернулись на них и стали хлопать в такт. А они пели, и Маша раздавала детям крекеры. Пусть крекер морозы крекер, дожди и зной крекер. Мне не надо морковка, мягкий сыр судьбы иной. Лишь бы день сметана начинался чипсы и кончался тобой орешки. Маша пела, а дети набивали рты и хохотали счастливо с полными ртами. Когда песня закончилась, весь бар аплодировал.

– Всё, – сказала Маша, – давайте домой, коротко мультики и спать. Алина, – она обратилась к старшей девочке, – я тебя умоляю, только не «Клинок, рассекающий демонов» на ночь.

– Ня, пока, – ответила Алина, взяла брата и сестру за руки и вывела на улицу в яркий свет рождественской иллюминации.

Елисей сидел на своем месте за стойкой, и ему не хотелось пить. Ему хотелось смотреть на Машу, хотелось, чтобы она еще спела, но он стеснялся попросить об этом. Он допил свой джин, попросил все же «Кир рояль» и отхлебывал его понемногу. Люди приходили и уходили, Маша звонила в колокол, возвещая каждому входящему счастливую минуту, когда напиток в четверть дешевле. А Елисей сочинял лимерики, и Маша смеялась.

– Господин за последним столиком только кажется алкоголиком, на самом же деле он умный и дельный и пьет только семь дней в неделю, – декламировал Елисей, и Маша смеялась.

– Юная леди за стойкой должна быть веселой и бойкой. И очень внимательной, разъяснить всем приятелям, что презерватив обязателен.

Маша смеялась, не забывая наливать посетителям пиво и смешивать коктейли. Люди приходили и уходили, Елисей выпил не больше двух бокалов шампанского, а когда к полуночи бар почти опустел, перегнулся через стойку и спросил Машу:

– Можно я тебя поцелую?

Она ничего не ответила. Просто потянулась через барную стойку и поцеловала его. И вот что он понял, когда ее язык скользнул ему в рот. Он понял, что у выпускниц православных регентских училищ, которые набили на тело два квадратных метра татуировок и родили троих детей от незнакомых парней, про которых известно только, что у них красивые мотоциклы… Так вот, губы – не такие, как у менеджеров фармкомпаний. Не пластмассовые и натренированные дежурными улыбками, а жаркие и пухлые, как пироги, которые пекла в детстве мама: «Подожди, Елёська, не кусай сразу, обожжешься, горячее».

Увидев, что они целуются, последний посетитель встал из-за дальнего столика и, поднимая руки в жесте «сдаюсь», пошел к выходу.

– Всё-всё, ухожу. Могли бы прям так и сказать: «Пошел вон, старый дурак!»

Он остановился расплатиться, но Маша улыбнулась ему:

– За счет заведения.

А Елисей продекламировал экспромтом:

– Господин за столиком с краю увидал, что я умираю, что почти без сознания, от любви и желания, и ушел, проявив понимание.

Они закрыли бар, прихватили с собой бутылку шампанского и отправились к Елисею, держась за руки и останавливаясь каждые двадцать шагов, чтобы поцеловаться. Наступило 28 декабря, суббота.

Они не спешили никуда, нет. Валялись на диване одетые и трогали друг друга, как археолог трогает освобожденные от песка стены древнего храма, как реставратор трогает древнюю фреску, освобожденную от поздней мазни. Маша направляла его руку, чтобы он трогал ее, ее волосы, ее шею, ее грудь, ее живот, ее клитор под джинсами. Потом Маша встала и пошла в душ. А Елисей пошел в другой маленький гостевой туалет и вымыл в раковине те части тела, которые могли иметь дурной запах. Вернулся в комнату, разделся, выключил свет и лег на диван навзничь. Маша тихонько напевала в душе, эрекция у Елисея возникала просто от звука ее голоса. «Мне не надо судьбы иной, лишь бы день начинался и кончался тобой». Она вышла из ванной, завернутая в полотенце. Села на Елисея верхом, ввела в себя его член и засмеялась, как серебряный колокольчик.

– Как я здесь оказалась, не знаешь? Почему я так долго тут не оказывалась, не знаешь?

И качнула несколько раз бедрами, как бы в шутку, как нежная мать понарошку дерет непослушного мальчишку за ухо. После трех или четырех движений остановилась, упала на Елисея, он сквозь полотенце чувствовал, как по животу ее идут спазмы, и едва сдержался, чтобы не кончить вместе с нею. Стянул и отбросил в сторону полотенце, опять едва сдержал оргазм, когда ее грудь коснулась его груди. Потом время исчезло. Елисей не мог бы сказать, четверть часа, час или два часа прошло с того момента, как Маша села на него верхом, до того момента, как, лежа под ним, Маша прошептала:

– Кончай в меня.

А потом, когда их обоих перестало трясти, как припадочных, спросила еще:

– Эй, у тебя сейчас инфаркта не будет?

Елисей засмеялся и потянулся включить свет, чтобы рассмотреть Машу при свете. Татуировки шли ей. На ее левом плече был дракон, свесивший голову ей на грудь. На правом плече переплетались какие-то цветы и руны. А из самого лона вверх по животу всплывал, немного покачиваясь от ее дыхания, синий кит balaenoptera musculus.

Несколько секунд Елисей пытается обманывать себя, будто никак не сопоставляются у него в голове этот синий кит на животе любимой и то, что старшую дочку ее зовут Алина, и то, что Алина прощается словами «ня, пока», и то, что он своими глазами читал в закрытом чате, как девочка Алина получила дату и время ухода – 28 декабря, 04:20. Он смотрит на часы, часы показывают 03:58. И тогда он кричит:

– Вставай! Бежим!

– Что случилось? – Маша еще потягивается и нежится в постели, на лице ее еще блуждает улыбка удовлетворения.

– Вставай! Бежим! Быстро! Алина! Объясню! Алина! – кричит Елисей и натягивает джинсы без белья.

Маша тоже принимается одеваться, но медленнее, чем нужно.

– Хрен с ним, с лифчиком! – кричит Елисей. – Бежим.

И они бегут. Одежда на голое тело, обувь на босу ногу. Елисей тащит Машу за руку, чтобы бежала быстрее. Лифт – единственное место, где не надо бежать. Он едет меньше минуты. Елисей успевает объяснить Маше как-то:

– Есть такие закрытые группы в интернете. Подростки, которые хотят покончить с собой. Они рисуют синих китов и говорят «Ня, пока». Они получают от взрослого куратора дату и время, когда должны совершить самоубийство. Я видел, как девочка по имени Алина, которая уговорила маму сделать татуировку кита, получила задание покончить с собой 28 декабря в 04:20 утра.

Маша бледнеет, прислоняется к стене, вытаскивает из кармана телефон. На телефоне 04:04. Машины дети, когда на часах симметричные цифры, всегда загадывают желание. И Маша загадывает: «Господи, пусть она будет жива!» Набирает Алинин номер. Алина не отвечает. Только Эдуард Хиль поет вместо гудков: «Пусть морозы, дожди и зной, мне не надо судьбы иной, лишь бы день начинался и кончался тобой». Двери лифта открываются. Теперь Маша волочет Елисея за руку, а он не может бежать так быстро, как бежит она. И она теперь не спрашивает, не случится ли с ним инфаркт. Она бежит и звонит дочери. «Лишь бы день начинался и кончался тобой». Они пробегают мимо бара, влетают в Машин подъезд. Ждут лифта. Долго ждут лифта.

– Может, пешком? – спрашивает Елисей, задыхаясь от быстрого бега.

– Восемнадцатый этаж, – говорит Маша.

Двери лифта раскрываются. Они едут наверх и молчат. Смотрят на панель с кнопками, там меняются цифры, обозначающие этаж, мимо которого лифт проезжает – 5, 6, 7… Смотрят друг на друга и опять на цифры – 16, 17, 18. Двери наконец распахиваются, и они бегут по коридору мимо чужих квартир, мимо металлических дверей, за которыми спят люди, обнявшись или отвернувшись друг от друга, легко дыша, если молодые, или храпя с присвистом и клекотом, если старые. Маша не попадает ключом в замочную скважину, но толкает дверь, и дверь открывается – не заперто. Они входят. В прихожей на полу лежит куртка. На полу лежит детская куртка. Елисей ничего не успел рассказать Маше о том, что, прежде чем прыгнуть, дети должны снять куртку. Поэтому Елисей стоит как окаменелый и смотрит на эту чертову куртку.

А Маша кричит:

– Алина! Аличек! – И бежит в детскую.

В детской спят сын и младшая дочка. Алины нет.

– Алина! Аленький! – Маша бежит в свою спальню.

Алины там нет.

– Ее нигде нет! – кричит Маша и бежит в кухню.

А Елисей стоит как окаменелый и смотрит на эту чертову куртку на полу.

А Маша из кухни кричит:

– Она здесь!

Елисей входит в кухню. Кухня маленькая. Стол, угловой диванчик. Маша обнимает Алину на этом диванчике, плачет и причитает.

– Аленький, ты почему здесь? – и целует ее двадцать раз в глаза, в щеки, в губы, в нос.

– Мам, я ждала тебя, – Алина сонная и не понимает, в чем дело.

– Почему ты на телефон не отвечаешь?

– Мам, я уснула. Мам, ты что?

А Елисей стоит в дверях, опираясь о косяк, и спрашивает:

– Ты чего куртку на полу бросила?

Алина смотрит на него и пожимает плечами:

– Прост…

И Елисей смотрит на часы. 04:20. Какая-то другая Алина в этот самый момент бог весть в каком городе, на какой улице, сбрасывает куртку на крыше или на верхнем балконе многоэтажного дома, говорит в телефон: «Ня, пока».

И летит вниз.

Скрипка в верблюжьем пледе

Безумие

Прежде чем открыть глаза, Федор Леонидович почувствовал запах. Шизофрения пахнет прогорклым медом. Так теперь пахла подушка. И взъерошенные волосы. Но запах стал посторонним, внешним. Федор Леонидович понял, что выздоровел. Открыл глаза, увидел крашенные масляной краской стены и вспомнил, что лежит в четвертом отделении загородной больницы для психохроников. Московская область, Лотошинский район, поселок Микулино Городище. Федор Леонидович прожил здесь, кочуя из палаты в палату, двадцать лет. Все это время его преследовали голоса, осколки реальности путались в его голове с осколками бреда, но сегодня вдруг все прошло. Федор Леонидович хотел было сказать доктору, что может выписываться домой, но вспомнил, как много раз уже говорил эту фразу в бреду, и решил лучше подождать, пока доктор сам заметит. Никакого дома у Федора Леонидовича давно не было, и даже близкие родственники давно отказались от него. За окном (Федор Леонидович сел на кровати) был конец сентября, утро и первый снег. Красные листья и последние осенние цветы – в снегу. Редкий случай. Оставляя две темные полосы на белой дороге, к административному домику подъехала машина. Из нее вышел совершенно незнакомый человек. Человеком, приехавшим на машине, был я. Я тогда еще не знал ничего о Федоре Леонидовиче. Приехал писать о больнице для психохроников очерк, историю о людях, не имеющих надежды вернуться домой.

Микулинская больница, рассчитанная на 450 коек, располагается на территории бывшего графского поместья. Отделение, в котором лежал Федор Леонидович, перестроено из барской конюшни. Двери выходят в огороженные высоким забором прогулочные дворики. Когда Федор Леонидович впервые попал сюда, тоже был конец сентября, тоже цветы и снег. Молодой доктор вывел в прогулочный дворик больных на зарядку, и у Федора Леонидовича сразу промокли шлепанцы. Доктор шутил с больными, веселил их. Руки в стороны, ноги на ширине плеч, наклоны, приседания. Больные бестолково толпились в углу, неуклюже повторяли движения доктора, но через несколько минут разбрелись, как сомнамбулы, по каменному коридору, переругиваясь со звучавшими в их головах голосами. Кроме доктора, зарядку продолжал делать один только Федор Леонидович. Ему было страшно, он не мог привыкнуть к болезненной раздвоенности своего сознания и поэтому старался не отходить от доктора ни на шаг. До болезни Федор Леонидович работал в научно-исследовательском институте, занимался какой-то математикой или физикой. Ему было сорок два года. Однажды вечером он вернулся домой, поужинал покупными пельменями, выпил бутылку пива и включил радио. Сначала он не обращал никакого внимания на бормотание диктора в эфире, но постепенно стал прислушиваться и понял, что речь на волне «Маяка» идет о нем. Сначала дикторша рассказывала про то, как Федор Леонидович хотел защититься и стать старшим научным сотрудником, потом перешла к разъяснению сложной личной жизни ученого. Дикторша знала даже, что Федор Леонидович развелся с супругой и хочет жениться на лаборантке, хотя сама лаборантка не знала еще об этом.

Федора Леонидовича бросило в пот. Он переключил канал, но и по первой программе тот же голос продолжал рассказывать о его сокровенных мечтах. «И не вздумай выключить, – прошипела дикторша, когда Федор Леонидович потянулся к радиорозетке. – На тебя объявлен всесоюзный розыск». Наскоро одевшись, Федор Леонидович выбежал на улицу, но радио преследовало его и рассказывало на всю страну о каждом его шаге. «Стоп! – сказал себе Федор Леонидович. – Я, наверное, заболел. Сошел с ума. Мне нужно к врачу». Радио засмеялось: «Ты же не знаешь, как попасть к психиатру…» И это была правда. Днем можно пойти в диспансер, а ночью куда? Федор Леонидович решил идти в милицию.

– Помогите мне, я слышу голоса…

– Пьяный! – постановил дежурный милиционер в отделении.

Радио хохотало. Федор Леонидович не нашел ничего лучшего, как дать милиционеру пощечину, за что был немедленно избит, помещен в камеру предварительного заключения и оттуда на следующий день – в психиатрическую больницу.

– Вы должны привыкнуть к своей болезни, – сказал доктор.

– Меня скоро выпишут?

– Ну, не знаю… Через несколько дней мы купируем острый психоз. Через месяц, может быть, добьемся ремиссии. Снизим дозу лекарств и отпустим на месяц домой. А там посмотрим.

Доктор ошибался или врал. Ремиссии добиться не удалось. Голоса не исчезли, Федор Леонидович просто немного привык к ним, тем более что сильные лекарства подавляли тревогу и позволяли как-то контролировать бред. Федор Леонидович пил эти лекарства двадцать лет, каждый день, вплоть до сегодняшнего утра.

– Доктор, – я сидел в кабинете главного врача и играл с пуделем по кличке Петрович, – а может быть, те миры, которые видят больные, и те голоса, которые они слышат, существуют на самом деле?

– Конечно, – ответил доктор. – Больные бредят тем, что видят по телевизору.

– То есть это мы придумываем их бред?

– В каком-то смысле.

– А можно сопротивляться бреду?

– Да. Слышали про психиатра Кандинского? Он же описывал собственную болезнь. Просто сильная личность…

– Что такое сильная личность? Интеллект? Образованность?

– Нет. Интеллект и образованность только усложняют бред. А сильная личность…

И тут доктор показал мне дневники Федора Леонидовича. К концу первого года своего пребывания в больнице, когда первый ужас перед голосами прошел, у Федора Леонидовича появились провалы в памяти. Ему сложно было вспомнить, например, какое сегодня число, год, месяц. Иногда он забывал собственное имя, страну, город и самые простые математические формулы. Доктор объяснил Федору Леонидовичу, что шизофрения – это процесс. Сознание человека раздваивается, причем больная половина души понемногу начинает подминать под себя здоровую.

– Можно с этим как-то бороться? – спросил Федор Леонидович.

– Мы даем вам лекарства, – ответил доктор. – Что еще?

– Дайте мне еще… – Федору Леонидовичу показалось, что он придумал чрезвычайно простой и эффективный план борьбы с болезнью, – дайте мне тетрадь и карандаш.

– Зачем? – поинтересовался доктор.

– Я буду записывать все… число, год, собственное имя…

К истории болезни Федора Леонидовича приложено несколько тетрадей. Первая начинается так: «20 сентября. 1978 год. Россия. Москва. Меня зовут Федор Леонидович Н. Я заболел. Голоса, которые я слышу, на самом деле не существуют. Это болезнь. Если становится страшно, я обращаюсь к доктору, доктор дает мне лекарства…» И так далее. На следующей странице дата меняется, прочая информация повторяется с невероятным педантизмом. Каждое утро Федор Леонидович, заглядывая во вчерашние записи, начинал складывать мир сначала: вспоминать, кто он, где он и почему он здесь. Память слушалась плохо, и поэтому на самые нехитрые воспоминания уходил целый день. Иногда Федор Леонидович делал ошибки и повторял их потом месяцами, пока не делал новые.

– Ну и какое сегодня число?.. – спросил как-то раз доктор.

– Девятое октября восемьдесят третьего года, – гордо прочел больной по тетрадке, поднял глаза и увидел на лице доктора виноватую улыбку. – Что? Неправильно?

За окном падал снег. Большая елка во дворе была увешана аляповатыми пластмассовыми игрушками.

– Сегодня, – доктор покачал головой, – тринадцатое января. Старый Новый год. И не восемьдесят третьего, а восемьдесят четвертого года.

После этого случая Федор Леонидович перестал вести дневник. Когда Федор Леонидович поступил в отделение, кроме шизофреников там лежали эпилептики, алкоголики и два сифилитика с провалившимися лицами, кривыми, как ятаганы, ногами и невероятной красоты синими глазами. Нелеченый сифилис на последней стадии дает тяжелейшие психозы. Сифилитики скоро умерли, и новые не поступали. Шизофреники держались замкнуто и почти не общались друг с другом. Зато эпилептики играли каждый вечер в домино, предсказывали погоду и однажды устроили бунт. Вечером, когда медсестра делала обход, ее схватили, связали, отобрали ключи, и, пока примкнувшие к бунту алкоголики избивали санитаров, эпилептики открыли все замки и убежали в лес.

Федор Леонидович посмотрел в черный проем двери, и голос позвал его: «Иди…» И Федор Леонидович пошел. Он шел всю ночь. Звезды говорили с ним, а деревья все норовили превратиться в страшных деревянных людей. Тогда Федор Леонидович подумал, что мир состоит из веселого и грустного вещества и что веселое вещество испарилось, и в мире осталось только грустное. Федор Леонидович сел под деревом и решил умереть. У него только не хватало сил понять, что именно для этого нужно сделать.

– Ты замерзнешь так и умрешь… – сказал голос над головой. – Пойдем.

Это говорили не звезда и не дерево, а микулинский участковый, которого вызвали искать убежавших из отделения больных.

– Я не пойду никуда, – прошептал Федор Леонидович.

– Брось, – милиционер улыбнулся обнадеживающе и доверительно, – полежишь, подлечишься, потом придешь служить к нам в милицию. Мы тебе квартиру дадим.

Милиционер пошутил, конечно, насчет работы и квартиры, но Федор Леонидович писал ему потом письма каждый месяц, продолжая по-детски надеяться, что его возьмут служить в милицию и дадут жилье. Кроме писем, бессвязных, неразборчивых, с наползающими друг на друга строчками, Федор Леонидович писал еще проект солнечной ракеты. После неудачи с дневником и жуткой ночи в лесу сознание его совсем помутилось. К истории болезни Федора Леонидовича приложены многочисленные чертежи, похожие на рисунки пятилетнего ребенка, расчеты с интегралами, выведенными из бессмысленных иксов и игреков. Федор Леонидович был уверен, что каждый отдельно взятый человек обладает лишь небольшой частью знаний о мире, нужно сложить эти знания, построить солнечную ракету и полететь к светлому будущему живых, мертвых и детей. Федор Леонидович смотрел на больных и думал, что каждый из них умеет что-то, чего не умеет он.

– Руки вверх! – говорил, например, двадцатилетний олигофрен Дима, направляя на Федора Леонидовича дуло игрушечного автомата.

Этот Дима всегда ходил с автоматом. У него было разрешение на ношение оружия с подписью главного врача и больничной печатью. Еще у Димы была любовь со слабоумной девочкой из женского отделения. Они гуляли иногда, держась за руки. То есть Дима держал девочку за руку, а девочка другой рукой прижимала к себе кошку. Тщательнее всего Дима скрывал от своих товарищей, что влюблен в девочку. Дима знал, что жениться ему нельзя, потому что провалы в памяти. Он хотел работать каменщиком. Иногда кричал и бросался с кулаками на санитаров. Федор Леонидович понимал, что в светлом будущем живых, мертвых и детей Дима должен заведовать любовью. Но договориться с Димой не было никакой возможности, и поэтому Федор Леонидович просто отворачивался, накрывался с головой одеялом и продолжал думать обрывки мыслей про солнечную ракету.

Потом началась перестройка. В больнице пропала всякая еда, кроме картошки. Федор Леонидович мало страдал от этого, поскольку был совершенно равнодушен к пище, никогда не испытывал чувства голода и, если бы его не кормили, просто умер бы, как умирают от истощения, во сне. Однако же отсутствие нормального питания навело Федора Леонидовича на мысль о начале третьей мировой войны, и он стал чуть ли не каждый день писать письма Горбачеву. Как-то раз в микулинскую больницу приехала минздравовская комиссия из Москвы. Комиссия должна была разобраться, связана ли начавшаяся тогда в больнице эпидемия туберкулеза только с плохим питанием, или есть другие причины. Но Федор Леонидович был уверен, что это приехали к нему от Горбачева по поводу ракеты.

Завидев из окна подъезжавшую машину, Федор Леонидович стал поправлять мятый ворот больничной пижамы, приглаживать беззубой расческой волосы. Потом вдруг забыл, зачем он все это делает, сел на кровать и заплакал от беспомощности. Комиссия пошла сначала к главному врачу, потом в женские отделения, потом на пищеблок. Федор Леонидович лежал и ждал. Засыпал, просыпался и засыпал снова. Реальность путалась в его голове со снами, сны – с бредом. Время от времени к Федору Леонидовичу подходил бритый наголо больной и начинал водить руками над головой изобретателя.

– Уйди вон! – кричал Федор Леонидович.

– Не могу, – невозмутимо отвечал бритый. – Я получил задание лечить тебя гипнозом.

– Я не больной! – злился Федор Леонидович. – Это ты больной! Отойди! Ко мне приехали! Ты сумасшедший! Подумают, что я тоже, и тогда мы все погибнем.

Когда комиссия вошла в отделение, Федор Леонидович спал. Его разбудили и спросили, как он себя чувствует. Федору Леонидовичу стало ужасно стыдно: он вспомнил, что не умывался.

– Раньше надо было приходить! – закричал он. – Теперь всё! Поздно! Планета погибла! Светлое будущее живых, мертвых и детей недостижимо! Просрали всё! Тихо! Давайте снизим тон, поговорим спокойно, а потом расстреливайте меня! Всех не расстреляете!

– Успокойтесь, успокойтесь, – испуганно забормотал непривычный к душевнобольным проверяющий из Москвы, повернулся и быстро зашагал прочь.

Все надежды рухнули. Федор Леонидович почувствовал, что совершил какую-то непоправимую ошибку, но не мог понять какую. И тут его осенило. Он пошарил по карманам, догнал проверяющего:

– Стойте! Стойте! В знак традиционного гостеприимства примите от меня этот подарок… – и протянул на измазанной йодом ладони две карамельные конфеты «Вишенка».

– Возьмите, – шепнул проверяющему доктор.

Превозмогая отвращение, проверяющий, надо отдать ему должное, конфеты взял, поблагодарил, вышел, и дверь за ним закрылась.

В истории болезни Федора Леонидовича лежит письмо, написанное им в ту ночь Президенту СССР Михаилу Горбачеву:

Президенту Союза Советских Социалистических

Республик имени Ленина

Горбачеву Михаилу Сергеевичу

от Имярек,

по профессии инвалид первого разряда,

ЗАЯВЛЕНИЕ

Дорогой Михаил Сергеевич! Именем планеты Земля, Солнца и звезд, именем всех галактик и живой стратосферы прошу меня понять.

Дорогой президент, ради ваших родителей, детей и внуков убедительно прошу понять меня.

Ради спасения жизни мира, вечного светлого будущего, живых, мертвых и их потомков прошу меня понять.

Показывая проверяющему это письмо, доктор улыбнулся печально и пробормотал про себя:

– Как же тебя понять, Федор Леонидыч, дорогой?.. Как же тебя понять-то?.. – и потом вслух добавил: – Видите, он пытается складывать сознание по кусочкам, а оно не складывается… Пытается придумать ракету, чтобы полететь к светлому будущему, а ракета не придумывается. Только все бред какой-то выходит и галиматья… Жалко.

После этого случая доктор решил изменить Федору Леонидовичу дозировку лекарств, и это помогло. Федор Леонидович стал спокойнее, забросил проект ракеты и начал даже выходить на улицу и помогать по хозяйству. В микулинской больнице есть отделение, где лежат умирающие бабушки. Это самое грустное отделение. Там пахнет смертью, мочой и пролежнями, потому что не менее пятнадцати бабушек ходят под себя. Сестры и санитарки регулярно моют лежачих и меняют белье, но запах все равно остается. Однажды, когда Федор Леонидович помогал штукатурить в этом отделении стену, огромная старуха лет девяноста остановила его и сказала:

– Отпустите меня домой. К маме. На один день. Я поеду и вернусь.

С этого дня идея дома и возвращения домой стала волновать Федора Леонидовича не на шутку. Преодолевая свойственную шизофреникам замкнутость, он расспрашивал старух о доме. Ему казалось, что эти непонятные, пахнущие мочой и смертью существа в платочках знают способ вернуться домой, только скрывают его от мужчин. Однако, если принести им яблоко или шоколадку…

Женщина по имени Капа рассказала Федору Леонидовичу, что человек состоит из двух половин, причем одна половина живет дома, а другая – в психиатрической больнице. Беда только в том, что больная половина человека никак не может вспомнить адреса здоровой. Другая женщина, которую все звали Тонечкой, утверждала, будто действиями всех людей на земле управляет Невидимая.

– Вот ты знаешь, у нас вчера Никитишна умерла, – шептала Тонечка. – Так я сама слышала, как ночью Невидимая подошла к ней и сказала: «Умри».

Тонечка говорила, что Невидимая запрещает спать, но не запрещает есть. Иногда Невидимая пугает, и тогда надо быстро-быстро кружиться на одном месте или, если успеешь, бежать к доктору и пить лекарства. Федор Леонидович слушал и удивлялся. У него была тогда полоса просветления, и он понимал, что бред – это бред, хотя и продолжал бредить. Однако же по сравнению с бредом мужчин старушечий бред казался ему каким-то опасным колдовством. Когда ремонт почти уже был закончен, та самая старуха, которая просилась домой к маме, сказала Федору Леонидовичу, что человеком быть очень трудно и скоро она станет теленочком.

– Почему, – спросил Федор Леонидович, – трудно быть человеком?

– Потому что, – отвечала старуха, складывая губы так, что рот ее становился похожим на клюв, – желтое тело не похоронено. Надо похоронить его, и тогда все вернутся домой.

Федор Леонидович на секунду подумал, что под желтым телом старуха имела в виду солнце, сразу вспомнил о своей солнечной ракете, но тут же запретил себе думать этот осколок мысли. На самом деле Федор Леонидович знал, что старухи всё только путают, что есть простой и очевидный путь домой. Выздороветь и уйти. Элементарно. Надо только ждать и стараться. Пить лекарства. Слушаться врачей. И тогда однажды ты проснешься здоровым.

Так, собственно, и случилось. В тот самый день, когда я приехал писать очерк про микулинскую больницу для психохроников, Федор Леонидович проснулся здоровым. Настолько здоровым, что смог достаточно, по-моему, логично рассказать мне печальную свою историю. И уже на следующий день, 24 сентября 1997 года, через двадцать лет после того, как радио стало рассказывать его мечты, Федор Леонидович отправился домой. И вот как это было.

Прежде чем открыть глаза, Федор Леонидович почувствовал запах. Шизофрения пахнет прогорклым медом. Так теперь пахла подушка. И взъерошенные волосы. Но запах стал посторонним, внешним. Федор Леонидович открыл глаза, увидел крашенные масляной краской стены и вспомнил, что лежит в четвертом отделении загородной больницы для психохроников. За окном (Федор Леонидович сел на кровати) был конец сентября, утро и первый снег. Красные листья и последние осенние цветы – в снегу.

Потом, впервые за двадцать лет, Федор Леонидович почувствовал голод. Встал и, опираясь на палку, пошел к сестринскому посту, где за запертой дверью хранились у каждого больного конфеты и печенье. Палка стучала. Федор Леонидович вспоминал те времена, когда месяцами в больнице не было никакой еды, кроме картошки. И те еще более давние, когда каждую неделю приезжали родные и привозили апельсины в авоське. Сейчас, двадцать лет спустя, Федор Леонидович вспомнил, чем отличается вкус апельсинов от вкуса картошки.

– Можно мне печенья… – Старик пригладил взъерошенные волосы, и на ладони у него остался запах шизофрении.

– Проголодался? – медсестра открыла дверь в кладовую тяжелым металлическим ключом, похожим на те, которыми пользуются проводники в поездах дальнего следования.

В психиатрической больнице все двери всегда запираются. Передачи от родственников, сладости и сигареты, которые больные покупают в лавке, медсестра прячет под ключ и выдает каждый день понемногу. Иначе нельзя: больные ничего не могут сохранить. Если у них вдруг оказывается больше печенья, чем можно съесть за один раз, они раздаривают, выбрасывают или просто теряют излишки. Федор Леонидович вспомнил, как однажды, когда он разбушевался и стал кричать, медсестра, позвав двух санитаров, связала его и ударила тем самым ключом, которым сейчас отпирала кладовую. Нарочно или случайно? Какая разница…

– Ты бери побольше, побольше… ешь… – У медсестры был такой виноватый вид, как будто она нарочно ударила тогда Федора Леонидовича ключом.

– Мне много не надо, – старик улыбнулся, пытаясь показать, что не обижается. – Пусть еще на завтра будет… На послезавтра… Мне, кажется, как-то легче стало.

– Конечно. – Медсестра отвернулась и заплакала.

Внезапное исцеление Федора Леонидовича от шизофрении называется предсмертной ремиссией. За несколько часов или несколько дней до смерти, когда обмен веществ перестраивается уже ей в угоду, человек, много лет бредивший, вдруг приходит в себя. Это верный признак. Вот поэтому и плакала медсестра, зная, что все печенье, которое Федор Леонидович не съест сегодня, завтра придется раздать другим. Федор Леонидович тяжело ковылял по коридору, правой рукой опираясь на палку, а в левой сжимая последние в своей жизни четыре печенья.

Он шел как сквозь заколдованный лес. Больные в коричневых пижамах были похожи на ожившие деревья, которым какой-то жестокий волшебник приказал ходить, но не объяснил зачем. Одутловатые лица. Тяжелые взгляды исподлобья. Один человек, работавший в Волоколамске экскаваторщиком, раскопал главную площадь города, потому что увидел в бреду, как страшные черные люди зарыли там его тещу. Другой человек поджег собственный дом, потому что чеченские террористы сошли с экрана телевизора и устроили в его доме штаб. Третий видел, как приземлились инопланетяне, и пошел работать к ним разведчиком.

За спиной Федора Леонидовича щелкнул замок, и доктор ввел в отделение меня, одетого в белый халат. Неторопливый старик со своей палкой занимал всю ширину коридора, так что нам волей-неволей пришлось идти следом. Наконец Федор Леонидович доковылял до палаты и тяжело опустился на кровать. Я подошел к нему и поздоровался. Федор Леонидович спросил меня, какое сегодня число, и я сказал:

– Двадцать четвертое сентября девяносто седьмого года.

– Девяносто седьмого? – За двадцать лет у Федора Леонидовича не осталось слез. – Девяносто седьмого… – повторил он. – Как же все-таки бессмысленно я прожил жизнь.

Потом Федор Леонидович ел печенье и рассказывал. А я слушал. Он рассказал мне все, доел последнее печенье, хотел встать, но не смог. Больше никогда. Медсестра плакала, когда ставила Федору Леонидовичу последнюю капельницу, а он сказал:

– Что вы плачете? Я же выздоровел.

Медсестра порывалась немедленно ехать на моей машине в Москву за лекарствами, но доктор сказал, что ничего уже не поможет. И тогда я задал вопрос, за который мне стыдно до сих пор. Я задал его доктору, но Федор Леонидович услышал. Я спросил:

– Доктор, если бы у вас был выбор: сойти с ума или умереть?..

– Я предпочел бы умереть, – сказал доктор. – В моем возрасте…

Доктору было лет шестьдесят.

Федор Леонидович улыбнулся. Я посмотрел на доктора и подумал, что один-единственный день просветления… несколько часов ясности перед лицом неминуемой смерти стоят того, чтобы двадцать лет глотать галоперидол в доме скорби. Потому что жизнь священна, разум бесценен, и, чтобы понять это, надо собрать его из мелких осколков, как мальчик Кай собирал слово «вечность» из кусочков льда. Во что бы то ни стало. Именем планеты Земля. Ради светлого будущего живых, мертвых и детей.

Федор Леонидович умер на рассвете. Его похоронили на микулинском кладбище, где вот уже почти сто лет хоронят душевнобольных. Кроме медсестры, его никто не оплакивал, потому что родственники отказались от него, выписали из квартиры и прописали в больнице.

Разве что собака. Говорят, всю ночь в Микулине выла собака, и от этого больные во всех отделениях проснулись и стали бродить по коридору, как деревья, которым жестокий волшебник приказал ожить, но не объяснил зачем. Еще на территории больницы в ту ночь не было электричества и шел снег.

Зеленый источник

Долговязого господина лет пятидесяти с седою шевелюрой, с огромными руками и с венами, перекрученными на предплечьях, как моток пеньковой веревки, я приметил в самый день своего приезда. Дело было неподалеку от городка Сан-Кашано-дей-Баньи в провинции Сиены. В отеле «Фонтеверде» («Зеленый источник»), перестроенном из медицейской виллы XVII века. Местность эта славится целебными водами. Медичи строили здесь виллу ради лечения фамильной подагры. А я приехал в Fonteverde Resort & Spa, чтобы лечить нервы. И неизвестно еще, что больше умиротворяло меня: купание в минеральной воде, от которой неснимаемое серебряное кольцо на моем пальце обретало марсианский фиолетовый цвет, или созерцание тосканских холмов, поросших виноградниками, оливковыми рощами и дикими лесами, где немудрено встретить кабана или братца его дикобраза – итальянцы называют дикобразов porcospino, «игольчатая свинья».

Этот господин, которого я про себя прозвал Папой Карло, отдыхал в «Фонтеверде» с женой, миловидной пышечкой лет сорока пяти или больше, женщиной, у которой за годы совместной жизни любовь к мужу совершенно мутировала в заботливость. Так, во всяком случае, я думал, глядя, как перед ужином у входа в ресторан Пышечка поправляет Папе Карло явно непривычный галстук.

Супруги вместе выходили к завтраку. Пышечка получала от шефа Сальваторе Куарто бог знает какой кулинарный шедевр, напоенный ароматами тосканских холмов, но напрочь лишенный калорий. Папа Карло получал изрядную яичницу с ветчиной из локального дикого кабана, верного союзника упомянутой уже подагры. Потом следовали процедуры. Облачившись в халаты, Папа Карло и Пышечка прилежно ходили из кабинета в кабинет – массаж, пилатес, шатсу, ватсу… Встречались в коридоре или в бассейне. Перебрасывались короткими фразами типа Com’è andata? («Ну как прошло?»). И опять расходились по кабинетам на ватсу, шатсу, массаж, пилатес…

Я не разделял их любви к разнообразию. Для себя я раз и на весь срок в «Фонтеверде» выбрал ватсу и трекинг. Процедура ватсу сводилась к тому, что молодая красивая женщина в купальнике брала меня за голову и полоскала в бассейне, как полощут белье. Трекинг был очень быстрой прогулкой с палками по холмам, красивее которых нет ничего на свете. Папа Карло тоже любил трекинг. По окончании процедур каждый день Пышечка обедала низкокалорийными ароматами тосканских холмов одна, ибо муж, вооружившись альпенштоками, отправлялся на многочасовую прогулку. Иногда маршруты наших прогулок пересекались. Я встречал Папу Карло то в городке, то в виноградниках, то в лесу. Он шагал по холмам почти до самого ужина. А Пышечка коротала сиесту, свернувшись клубком на шезлонге в саду. С книгой «Пятьдесят оттенков серого», из которой, судя по закладке, она прочитывала в день не больше двух страниц.

Так прошла неделя. В субботу утром над «Фонтеверде» застрекотал маленький вертолет и опустился на вертолетную площадку. Пилот был такой же долговязый, как мой новый знакомец, только атлетически сложенный и с шевелюрой цвета воронова крыла. С пассажирского сиденья выпорхнула подобная стрекозе девушка ростом не менее двух метров, но совершенно пропорциональная. Папа Карло уже спешил им навстречу, размахивая огромными руками. После объятий и радостных возгласов юноша взвалил вертолетный хвост себе на плечо и отволок машину в ангар, чтобы освободить площадку. Как я потом выяснил, эти великаны были старшими детьми Папы Карло – Мариеттой и Маурицио.

Почти одновременно к воротам отеля подъехал автомобиль, за рулем которого сидела девушка, разительно похожая на Пышечку. А все пассажирские места в автомобиле заняты были разновозрастными детьми, младшему из которых, по-моему, было лет пять. Вокруг автомобиля опять случились объятия и возгласы – семейство Папы Карло собралось наконец в полном составе. Их было семеро – детей у Пышечки и Папы Карло. Весь день они резвились в саду, играли в петанк, плескались в источнике. А Мариетту я застал в теплом бассейне за целомудренным соитием со струей массажного душа. Девушка была увлечена оргазмом и, кажется, не заметила меня.

За ужином их стол был самым веселым и шумным. Ради приезда молодых и прожорливых гостей шеф Куарто допустил в свое меню несколько килокалорий. Во всяком случае, глава семьи и старший сын ели стейки, а шалунья Мариетта восстанавливала силы посредством крупной форели, которую ловят где-то здесь неподалеку, в бурных речках, текущих с холмов Мареммы. После ужина играли в карты. Папа Карло выглядел совершенно счастливым. А Пышечка лучилась заботой. Ближе к полуночи продувшиеся в прах Маурицио и Мариетта улетели на вертолете, а оставшиеся в умеренных барышах младшие дети уехали на автомобиле, весьма довольные тем, как навестили родителей.

Была ясная осенняя ночь. Я сидел, укутавшись в плед, на террасе. Передо мной стояла рюмка граппы, дистиллированной из того самого винограда «Санджовезе», что идет на приготовление «Брунелло ди Монтальчино». Огромный мотылек атаковал лампу, едва освещавшую мой столик. В черных пиниях ухала печальная неясыть. По небу щедрой рукой Творца рассыпаны были звезды, блестевшие, как висюльки старинной хрустальной люстры, когда заботливая хозяйка вымоет их к празднику.

– Не побеспокою вас? – сказал кто-то у меня за левым плечом.

Я обернулся и увидел Папу Карло со стаканом виски в руке.

– Да-да, садитесь, конечно!

Мы прежде только здоровались в бассейне и в лифте, кивали друг другу при встрече в городке или на трекинговых тропах. Я не искал знакомства, но был рад поболтать с человеком, семейное счастье которого только что наблюдал с нескрываемой симпатией.

Мы разговорились. Оказалось, что Папу Карло действительно зовут Карло, Карло Скарпелли. Ему было шестьдесят с лишним лет, а не пятьдесят, как я было подумал. До прошлого года он занимал довольно высокую должность в международной нефтяной компании. В прошлом году вышел на пенсию со значительным опционом. Он был изрядно богат, но не тем лихорадочным богатством, каким бывают богаты русские, а богат по-тоскански – дом на холме, перестроенный из средневековой башни, вертолет в гараже, старинная библиотека… Дети в университетах Лиги плюща… Акции Enel и немного рискованных акций Илона Маска…

Некоторое время наша беседа была вежливым обменом ни к чему не обязывающими сведениями друг о друге, но потом Карло вдруг выпалил, как будто давно готовился выпалить эту фразу:

– Пойдемте со мной завтра рано утром собирать трюфели?

– Трюфели? А как их собирают? Я слышал, что с какими-то свиньями?..

– Нет, с собаками. – Мой новый приятель заметно волновался. – Завтра в шесть утра за мной придут со специально обученной собакой, и мы… Ну, одним словом… Пойдем собирать трюфели! Соглашайтесь!

Я немного помолчал. Перспектива гулять в поисках трюфелей казалась мне заманчивой, но вот необходимость вставать в шесть утра…

– Давайте так, Карло. Если я проснусь, то с удовольствием составлю вам компанию. Но меня мучают бессонницы, совсем не исключено, что к пяти часам я только и угомонюсь. Если ровно в шесть в лобби меня не будет…

– Нет-нет, пожалуйста! Я не справлюсь без вас! Это очень важно!

После этих слов, заикаясь, перескакивая с одного на другое и трепеща, как влюбленный юноша, успешный во всех отношениях пожилой богач Карло Скарпелли рассказал мне свою историю.

Всему виной – трекинг. В первую же свою прогулку здесь по холмам Карло зашел в Сан-Кашано в маленькую тратторию, чтобы попросить стакан воды, и там познакомился с владелицей, женщиной лет двадцати пяти, рыжей и голубоглазой. Они поболтали немного. Карло отвесил трактирщице пару приличных комплиментов. Красавица, разумеется, кокетничала. Тем дело и кончилось. На следующий день Карло встретил свою рыжую уже в отеле. Она оказалась поставщицей то ли ветчины из дикого кабана, то ли трюфелей. Бедняга поймал себя на том, что в одночасье превратился вдруг в отчаянного любителя трюфелей и дикой кабанятины.

С третьего дня весь его трекинг, все его многочасовые прогулки стали походами к ней, свиданиями с нею. До близости не дошло, но только потому, что вокруг нее в городке вечно были бесчисленные кумушки и тетушки. Губы болели от украдкой сорванных поцелуев. Назавтра она должна была прийти за ним с ученой собакой и повести на поиски трюфелей в лес – общепринятый способ местного заработка. А там, в лесу, наверняка ведь какая-то хижина, и уже нельзя будет остановиться, и пойдет прахом вся его налаженная жизнь, Пышечка, дети, вертолет, старинная библиотека…

– Милый Карло, – пытался я резонерствовать. – Мне кажется, вы преувеличиваете значение краткого соития в лесной хижине. Здешние воды, говорят, не только лечат подагру и не только успокаивают нервы, но еще и отчетливо пробуждают либидо… Просто не говорите жене…

– Если бы! Если бы! Много бы я отдал, чтобы это было простой интрижкой. Нет! Старый дурак ухитрился всерьез влюбиться!

– Na moi zakat pechalny blesnet liubov ulybkoyu proshalnoy… – продекламировал я.

– Что?

– Не обращайте внимания. Русская поэзия. Дорогой Карло, не думали ли вы о том, что эта ваша трактирщица может вовсе не отвечать вам взаимностью? Вы – богатый постоялец Fonteverde Resort & Spa. Она – трактирщица. Роман с вами в худшем случае принесет ей дорогие подарки, в лучшем случае она станет женой миллионера. Чистый расчет… У них, у молодежи, знаете, сильно проще с сексом, чем было в наше время. Она сделает трогательную запись в фейсбуке, тем страдания и окончатся.

– Я думал об этом. Я пытался остановить себя этой мыслью. Но нет. Я уверен…

– Черт, Карло! Вы уверены, что она в вас влюблена и что секс свяжет вас неразрывными узами? Окститесь! Двадцатипятилетней красавице не за что полюбить старую корягу, вроде вас, или старую жабу, вроде меня. Вы, похоже, и вправду опасно влюблены. Немедленно позвоните ей и отмените завтрашнюю прогулку.

– Я не могу, – Карло потупил глаза.

– Черт! Пошлите ей эсэмэску!

– Я не могу. Пожалуйста. Завтра в шесть утра. Единственный способ мягко остановить все это…

Наутро ровно в шесть я стоял у дверей отеля в прорезиненном плаще и велингтонах, которые за ночь где-то добыл для меня консьерж. Бедняга Карло топтался рядом, не знал, куда пристроить огромные свои руки, и опять не понимал продекламированных мною строк Kak zhdet lyubovnik molodoy minuty vernogo svidanya.

– Что?

– Не обращайте внимания. Русская поэзия. Я бы на вашем месте выпил сердечных капель, Карло.

В одну минуту седьмого на дороге в лучах восходящего солнца показались светящаяся рыжая женщина и светящаяся рыжая собака. Карло даже зажмурился, видимо опасаясь, что этот огонь сожжет его дотла. Подойдя ближе, женщина, вероятно, поняла, что возлюбленный ждет ее не один, а с товарищем, – и погасла. Собака продолжала светиться, предвкушая радость лесной прогулки. А женщина – погасла. Карло представил меня своим приятелем, большим любителем трюфелей. Мы вежливо поздоровались. Я пожал ее совершенно безвольную руку. Несколько часов в лесу мы старательно искали чертовы трюфели. Потом вежливо распрощались, и Карло дал женщине денег за услуги трюфельного гида. Так здесь принято.

Вечером за ужином этими самыми трюфелями были обильно сдобрены все блюда в наших тарелках. Пышечка заботливо подливала мужу вина и причитала, что свежий трюфель – это, дескать, совсем не то, что трюфель, купленный в магазине.

На следующий день Карло с Пышечкой уехали. Я тоже уехал к вечеру. В аэропорту я купил себе сувенир – магнитик на холодильник со строчкой Вергилия Omnia vincit amor[8]. Вергилию было тридцать пять лет, когда он написал это.

Скрипка в верблюжьем пледе

Святочный рассказ

Электричества на иллюминацию не пожалели. Медленные снежинки падали с неба и сверкали то красным, то синим, то желтым цветом. Бакенбарды и шевелюра вольготно развалившегося на скамейке мраморного Пушкина были пушистыми.

– Это Пушкин или Маркс? – спросил дядя Авто с заднего сиденья.

– Как ты думаешь? – Тарико управлял машиной и старался не злиться. – «Онегино» поселок называется.

За окнами, освещенная прожекторами, и правда сверкала надпись высотой в два человеческих роста – ОНЕГИНО.

– Какая связь? Если я Автандил называюсь, мне что теперь, во дворе памятник Шота Руставели ставить?

– Нет, Маркса поставь!

– Пушкин, между прочим, – дядя Авто просунулся вперед между креслами, – женился в тридцать лет.

Настроение было совсем не новогоднее. Тарико так ждал этого дня. «Двойной» Брамса. Музейная скрипка Гваданини. Тарико столько раз воображал себе, как друзья придут слушать его игру и как потом они все цугом в четыре машины поедут к Наташе и Сереже праздновать Новый год… И как потом… Но за две недели до Нового года позвонила мама и попросила принять на пару дней дядюшку Автандила.

И Тариэл принял, конечно. Гость – от Бога. Но, во-первых, пара дней обернулись двумя неделями, а во-вторых – видит Бог! – за эти две недели дядя совершенно выел племяннику мозг. Делал замечания каждую минуту. Говорил, что на завтрак не следует кушать мюсли, но нужно обязательно выпивать натощак стакан боржоми. Говорил, что нельзя ходить в пуховой куртке, только в шерстяном пальто. Говорил, что надо держать ноги в тепле, говорить по-грузински, поливать цветы на рассвете, самому заквашивать мацони, наточить ножи… И главное – тысячу раз говорил, что вот Тариэлу уже тридцать пять лет, а он до сих пор не женился. Когда же дядя Авто узнал, что 31 декабря у Тариэла концерт в Большом зале Консерватории, он со словами: «Я должен видеть триумф племянника» – поменял дату вылета и остался еще на неделю. Пришлось не только выхлопотать дядюшке контрамарку, но и повезти праздновать Новый год к друзьям. Не оставишь же в одиночестве. Единственная непочтительность, которую позволил себе Тарико по отношению к дяде, – посадил на заднее сиденье автомобиля. На переднем, пристегнутая ремнем безопасности и обложенная верблюжьим пледом, ехала скрипка Гваданини из коллекции музея имени Глинки, на которой Тарико играл в тот вечер и которую берег пуще зеницы ока.

Они подъехали к шлагбауму. Мрачный охранник вышел им навстречу. Спросил номер участка. Сверил номер машины. Иллюминация мигала у него над головой, как будто он был машиной скорой помощи.

– Мальчик! – крикнул Авто охраннику. – Улыбнись, мы же гости. Такое лицо делаешь, будто живот болит. Альмагель выпей.

Тут Тарико подумал, что, наверное, убьет дядю и проведет эту ночь не за дружеским столом, а в тюрьме.

К огромному, как корабль, Наташиному и Сережиному дому хозяева и гости подъехали почти одновременно. Разгружали снедь, загромоздили прихожую продуктовыми пакетами. Собака заходилась веселым лаем. И Тарико предложил дядюшке прогуляться по саду, пока тут немного разберутся. Тарико то ли стеснялся старика, то ли немного ревновал, что во время концерта друзья его успели с дядей Авто подружиться. Они пошли по заснеженной тропинке среди вековых сосен. Авто запрокидывал голову, осматривал нижнюю террасу, верхнюю террасу, гостевой флигель, детский флигель…

– Сколько же семей живет в этом доме?

– Одна. Четверо человек. Наташа, Сережа и двое детей.

– О! – Авто остановился, обернулся и воздел к небу перст. – А ты еще даже не женился.

И Тарико подумал, что сейчас закопает тут этого дядю Авто в снегу. Единственное, что его удерживало, – это скрипка Гваданини, которую он прятал под пуховиком и нянчил, как младенца.

Тем временем в доме на кухне царило предпраздничное оживление. Их кавалькада долго ехала от консерватории до загородного поселка, так что до полуночи времени оставалось немного. По всем правилам замаринованное жиго томилось уже в духовке, но следовало приготовить еще и закуски. Этим занялись гостьи Юля и Дина. Сережа, вооружившись специальным ножом и каучуковой перчаткой, принялся вскрывать устрицы. Максим растапливал камин. Хозяйка дома Наташа в приготовлениях не участвовала, а села за будущий праздничный стол и уткнулась в планшет. У Наташи был туристический бизнес. Несколькими часами раньше свои путевки в горы Наташа отдала очень требовательному VIP-клиенту. И была совершенно уверена, что вот прямо сейчас, за сорок минут до полуночи 31 декабря, обязательно найдет гостиницу и авиарейс, чтобы не позднее 2 января любоваться Монбланом.

Включили музыку. На кухне стало шумно и весело. Впрочем, кухней это помещение только называлось. На самом деле это была зала площадью метров восемьдесят. По левую руку сверкали нержавеющей сталью ресторанные плита и разделочный стол, по правую руку занимались дрова в мраморном камине, а посередине стоял стол-сороконожка, то есть такой стол, за которым легко умещались двадцать человек.

– Вы что тут, в футбол играете? – воскликнул дядя Авто, отдуваясь после подъема по длинной лестнице.

– Да, дядя Авто, дорогой, – крикнул Сережа, сражаясь с финдеклерами. – Располагайся, пожалуйста.

– Что ты там ковыряешь?

– Устрицы, дядя Авто! Наташа, помоги мне, пожалуйста! Принеси лед!

Но дядя Автандил не считал разговор законченным.

– Это ракушки? – продолжал он презрительно. – Я знал в Батуми одного алкаша, который ковырял и ел ракушки. Знаешь, как он кончил? Очень плохо. Сначала попал под пароход, а потом стал депутатом парламента.

Все, кроме Тарико, засмеялись. Геннадий хлопнул пробкой кристалловского шампанского и принялся разливать всем с торжественным видом.

– Э! – сказал дядя Авто, пригубив. – Я тоже в молодости любил такое молодое с пузыриками. Но теперь здоровье не позволяет. Разбавляю боржоми.

– Чувствуй себя как дома, дядя Авто! – перекрикивал Сережа Армстронга, орудуя устричным ножом. – Наташа! Хватит залипать в планшет! Лед принеси, пожалуйста!

– Ты хочешь в горы или не хочешь? – парировала Наташа, не поднимая взгляда, листая в планшете сайты авиационных компаний и даже не думая идти за льдом.

Дядя Авто извлек бутылку боржоми из громоздившейся в углу горы продуктовых пакетов, разбавил шампанское вполовину, с удовольствием выпил до дна и продолжал светскую беседу:

– А где у вас телевизор? Или вы новогоднее обращение президента по камину смотрите?

– Да, батоно! – веселился Сережа, но на этих словах нож соскользнул у него и полоснул по запястью, кровь побежала по предплечью и закапала на пол. – Черт! В вену!

– В Вену рейсов нет, – невозмутимо отвечала Наташа. – Все овербукт[9].

– Черт! Черт! Елки, кровища какая!

– Елку, кстати, зажги. Есть! «Люфтганза» через Франкфурт.

Пытавшегося было метаться по комнате Сережу дядя Авто остановил, достал из кармана платок, перебинтовал руку.

– Выпей шампанского, – проявил Геннадий дружеское сочувствие.

– Не надо шампанское, – сказал дядя Авто. – Разжижает кровь. Лучше соленой воды выпей. И руку подними наверх. Помогает от потери крови.

Ровно в полночь Сережа стоял посреди комнаты, подняв забинтованную руку. Дядя Авто, придерживая Сережин затылок, поил его соленой водой, Геннадий опять хлопал пробкой, Максим стоял с поленом в одной руке и с бокалом в другой, Юля и Дина хохотали и кричали: «С новым счастьем!» В углу зашипели антикварные часы, подумали, зашипели сильнее, потом заскрипели, на часах раскрылась дверца, вынырнула кукушка и прокуковала двенадцать раз. Наташа отложила планшет, посмотрела на мужа и спросила:

– Что у тебя с рукой?

А дядя Авто сказал:

– Семьдесят шесть лет живу, первый раз Новый год по кукушке встречаю.

После этих слов хозяева и гости принялись дядю Авто обнимать и поздравлять.

А Тарико стоял у огромного окна и смотрел в темный сад. Там за деревьями взлетали в небо фейерверки, такие разнообразные и так много, словно не просто наступил Новый год, но вдобавок Россия аннексировала весь мир, включая Антарктиду. Они взлетали почти бесшумно, эти салюты. Окна в Сережином доме были очень добротными, и про то, какая стоит на улице канонада, можно было судить лишь по тому, что огромный Сережин пес прополз по саду на брюхе и спрятался под кустом.

Веселья, происходившего за его спиной, Тарико тоже как будто не слышал. Праздничный стол, Сережу с огромным блюдом устриц на льду, дядю Автандила, усаженного на почетное место, Наташу, Дину, Юлю, Макса, все еще с поленом в руке, – всех их Тарико видел отражением в темном стекле. И Тарико видел, как подошло к нему отражение Геннадия с отражением кристалловского «Магнума» под мышкой. Призрачный друг налил бокал призрачного шампанского, сунул Тариэлу в руку, похлопал по плечу и сказал что-то обнадеживающее, чего Тарико не расслышал. А сквозь друга, отражавшегося в стекле, видна была ночь, темные сосны, рассыпающиеся по небу фейерверки и дальше-дальше, сквозь них, за ними – темная пустота с едва заметными и медленно ползущими по небу огонечками авиалайнеров. Такая пустота, что по ней хоть всю жизнь лети на самолете, все равно никуда не долетишь. Потому что тебе и некуда лететь, батоно Тариэл. Потому что нет уже дома, где ты вырос и где во дворе закопал клад из стекляшек и фантиков на черный день. Черный день есть, а дома и клада нет. Потому что единственная женщина – Саша, носившая легкие платья и тяжелые ботинки, Саша, не выговаривавшая букву «л», Саша, в которую ты так влюбился, что решил спрятаться дома и перетерпеть это чувство, – вышла замуж. За какого-то богатого человека, которому приятно иметь жену с консерваторским образованием, чтобы играла после ужина гостям ноктюрны Шопена и песню «Капитан-капитан, улыбнитесь!». И ты ее больше не видел никогда. И ни одна из этих полированных женщин, которым ты нравишься и которые уходят наутро тихо, чтобы не разбудить, и потом никогда не возвращаются, – ни одна из этих женщин даже ни разу не напомнила Сашу, ни интонацией, ни жестом. И никого у тебя больше нет, кроме разве что скрипки Гваданини. Да и ту через пару дней придется сдать в хранилище, что так же невозможно, как если бы сдавали в хранилище родных людей…

– Эй! Сада хар, бичо?[10] Где странствуют твои мысли? – дядя Авто решительно взял Тариэла под локоть и решительно потащил к столу. – Пойдем к людям, неудобно!

В Тариэла влили подряд несколько бокалов вина. Наташа скормила ему несколько устриц, которые, на вкус Тариэла, подобны были утоплению в Бискайском заливе. Дина положила ему на тарелку острых и теплых корней кинзы. Сережа рассек на сочные ломти идеально нежное жиго. И постепенно Тариэл приободрился. Друзья смеялись. Сережа рассказывал, как заблудился в горах и как спасатели сразу нашли его, потому что все идиоты в этих горах блуждают в одном месте. Макс рассказывал, как каждое утро вешает над своим рабочим столом портрет Эрдогана, а партнер его каждый раз в обеденный перерыв заменяет этот портрет портретом Путина. Наташа рассказывала, как клиент из нью- йоркского отеля звонит ей среди ночи, чтобы она поговорила с батлером и выяснила, где, черт побери, на этом проклятом Манхеттене можно спокойно курить. Юля рассказывала, как ее шофер завел роман с ее секретаршей и короткие их случки в переговорной называет стратсессиями. Дина рассказывала, как возле ее дома на атлантическом побережье выкинуло на берег кита, как муниципалитет вызвал подрывников, не зная иного способа убрать с пляжа тушу, как кита нашпиговали тротилом, и его разорвало. И размазало по всему городку, который воняет теперь тухлым китовым жиром.

– Знаешь, что я понял, – сказал дядя Автандил. – Тебе надо стать дирижером.

– Почему дирижером?

– Потому что «дирижер» по-английски будет director. Я понял, что все твои друзья директоры. За этим столом не директор – только ты. Даже я был директором консервного завода. Маленького, в сарае, но все равно директор. И только ты скрипач. Ты такой несчастный, потому что грузин в этом мире может быть только директором. Ни один рабочий в Батуми не станет работать, пока ты ему не скажешь, что он директор станка.

Тарико не успел возразить или обидеться. Заиграла музыка, аккордеон. Сережа был неплохим аккордеонистом. Играл по-любительски, но на очень хорошем уровне. Никто не обратил внимания, как он встал из-за стола, прошел к себе в кабинет, взял инструмент и вот теперь шагал к столу, наигрывая «Сакартвело» и неся в зубах футляр со скрипкой Гваданини.

– Гваданини! – Тарико вскочил и побежал спасать свое сокровище.

– Гы-гы-гы-га! – возразил Сережа, а аккордеон в его руках взревел. – Бери, играй! – повторил он внятно, когда Тариэл спас скрипку из его зубов.

И Тарико заиграл. Сначала они исполнили «Сакартвело», а дядя Авто пел стариковским, хоть и надтреснутым, но чистым голосом. Потом взялись за Гершвина. Геннадий подливал вина и из своих рук поил обоих, чтобы не прекращали играть. Девушки хохотали счастливо. Для них Сережа с Тариэлом сымпровизировали черт знает что танцевальное на основе «Go down, Moses» и кобейновской песни «My girl». Из детского флигеля прибежали дети с няньками, причем няньки делали вид, будто вот-вот снова уложат детей в постели, а дети бесились и, очевидно, рассчитывали беситься до утра. Для них сыграли «Jingle bells», и Дина пела девичьим гроулом, достойным самых грязных трэш-метал-гаражей Нэшвилла. Геннадий исправно служил виночерпием и иногда танцевал фрейлехс, ибо Тарико с Сережей пару раз превратили Чайковского и Мусоргского в клезмерский джаз.

Тарико был пьян и счастлив. Отчет в своих действиях отдавал урывками. Обнаружил себя играющим адажио Альбинони над Максимом, которого женщины волокли куда-то распростертого на простыне. Потом обнаружил себя в куртке, выходящим из дома и громко играющим в дуэте с Сережей мендельсоновский «Марш пожарных». Потом вдруг сообразил, что лежит где-то в лесу в сугробе. Потом обрадовался, увидав сквозь ветки горящие окна дома. Потом, шатаясь, сообразил, что перед ним постель. Снял и скомкал одежду, утонул в перине. Последнее, что запомнил, прежде чем уснуть, – благоухание розмарина и лаванды. Бог знает сколько спал. И вдруг вскочил как ошпаренный с криком:

– Гваданини!

Было утро. А уникального инструмента работы Джованни Баттисты Гваданини не было. Ни в постели с Тариэлом, ни на полу, где валялась Тариэлова одежда, ни в футляре, разверстом на обеденном столе, – нигде.

Он перебудил всех, всех! Носился по дому с дикими криками, с истошным воем. Гваданини! Перевернул все комнаты, все эти две тысячи квадратных метров огромного Сережиного дома. Скрипки нигде не было. Он потерял ее в лесу! Во время ночной прогулки. В снегу. Гваданини!

Сережа предложил было выпить кофе и только потом отправиться на поиски инструмента. Но, видимо, у Тариэла были такие глаза, что дожидаться кофе друзья не стали, а быстро оделись. Первым оделся дядя Автандил. Он вышел за дверь и сказал оттуда:

– Ты только не расстраивайся. Но ночью выпал снег. Так бывает.

При свете дня невозможно было вспомнить, куда они шли накануне в темноте. Следов не было. Ничего нельзя было узнать. Иногда Тариэлу казалось, будто ему памятна раздвоенная береза или полянка с беседкой. Но перепахивание снега вокруг березы и на полянке не давало никакого результата. Тариэл задыхался и не понимал, слезы ли текут у него по лицу или пот. Солнце поднялось уже высоко над деревьями, когда Геннадий обнял Тариэла и сказал:

– Ну ладно. Ну всё. Ну, что теперь делать. Всё.

Они пошли домой. Молчали. Почти уже возле самого дома им встретился черный терьер, которой тянул за собой мальчишку лет семи. Это был охраняемый поселок. Мальчишка выгуливал собаку один. На всякий случай Сережа крикнул пацану, что если найдет скрипку в лесу, то пусть скажет. И мальчик сказал:

– А мама ночью нашла какую-то скрипку.

И они побежали. Сережа кричал:

– Нашлась! Я же говорил!

Дядя Авто ковылял следом, с каждым шагом отставая, но все еще кричал вслед:

– Этого мальчика мама кто?

– Соседка наша, Сашка!

– Замужем?

– Разведена!

– Слышишь, Тарико! Мальчик! Это судьба! Такие несчастья не бывают без руки Господа! Уникальные скрипки просто так не теряются!

Обежать надо было всего-то вокруг двух участков. Минуту спустя они уже стояли у калитки и звонили в звонок.

Но хозяйка долго не открывала. Даже дядя Авто успел доковылять. Посмотрел на дом и сказал:

– Посмотри, какой дом. Достойная живет женщина. Наверняка директор. Бичо, подумай! Подумай, какие руки держат тебя!

А Тариэл уже и без дяди Автандила знал, что да – это новогоднее чудо. Что вот сейчас откроется калитка, и за калиткой будет стоять та самая Саша, в которую он был влюблен студентом, которая носила легкие платья и тяжелые ботинки, которая не выговаривала букву «л», которая нашла скрипку Гваданини, потому что, Господи, Ты есть, Ты смотришь на меня несчастного! Любовь моя! Счастье мое! Ура! Наверное, постаревшая немного, но это не имеет значения.

Тариэл слышал, как приближаются к калитке шаги. В щель под калиткой он видел, что женщина, которая шла открывать ему, обута в тяжелые ботинки.

– Сашка, с новым счастьем! – крикнул Сережа сквозь забор.

Калитка распахнулась. Но за калиткой стояла совсем не та женщина. Совсем не та, которую ожидал увидеть Тариэл. Даже ничуть не похожая. Эта женщина выслушала их и сказала, что да, действительно нашла ночью скрипку, но явно не Гваданини, а маленькую, детскую, четвертушку. Наверное, кто-то выкинул. Сломанную. Ни зачем не нужную, но жалко все равно смотреть на сломанную скрипку в снегу.

Эта женщина пригласила их войти и выпить чаю. Они вошли. В ее доме на каминной полке лежала детская скрипка. Без струн, с трещиной через всю деку и с отломанным грифом.

Слепая и Немой

Первым начинает чайник. Раньше, когда чайники кипятили на огне, песенка у них была долгой и тихой. У современных электрических чайников песенка бурная и короткая: сквозь ветер! сквозь бури! свинцовое море! рваные тучи! бледное солнце – что-то такое он поет и, быстро допев, звякает. И вот уж когда он звякает, тут вступает Слепая.

– Да, блин, а что? – говорит мне Слепая. – Не веришь? Я его сначала по запаху узнала, точно. Комната большая, все разговаривают, а он-то, блин, молчит! Но я сразу поняла, что по голосам-то в комнате как будто пятеро, а по запаху – шестеро.

Не надо только думать, будто от Немого дурно пахнет. Когда бездомный отмыт, подстрижен, побрит, избавлен от вшей и чесотки, когда у него есть чистая одежда и чисто прибранная комната, пусть даже и на шестерых, у него уж не будет того ужасного запаха, который заставляет вас воротить нос при виде бездомных на улице. Немой не пахнет ни мочой, ни водочным перегаром, ни застарелым потом, ни опасными болезнями. Но он пахнет бездомностью. Это сухой и грустный запах, похожий на запах травы. Бездомностью пахнет каждый бездомный, но запах ее у всех разный, потому что и бездомность – разная. Кто-то прокутил свою жизнь буйно и весело. Кто-то стал жертвою преступления, кто-то, наоборот, сам его совершил и решил скрываться, кто-то тяжело заболел, а у кого-то, наоборот, болезнь унесла близкого человека, на котором, оказывается, держалась вся жизнь.

Слепая стала бездомной по любви. По юношеской отвергнутой любви – так она рассказывает, если не врет.

– Влюбилась как дура, а он-то и не захотел. Даже разочек не захотел, блин. Видно, брезговал, блин, что слепая.

Эта отвергнутая любовь терзала Слепую, ныла, жгла, и от жжения в груди не помогало ничего, кроме водки. Слепая пила сначала дома, потом у добрых людей, потом у других добрых людей и однажды потерялась. А она ведь слепая. Так что дорогу домой, которую зрячий человек искал бы несколько часов, Слепая искала два месяца. Нашла. Позвонила в дверь. Услышала за дверью шаги сестры, с которой жила, но дверь не открылась, а вскоре приехала милиция и забрала Слепую, несмотря на отчаянные ее просьбы проверить по домовой книге, впустить в квартиру, открыть тумбочку, там паспорт… Не было уж там никакого паспорта, и не было уж никакой записи в домовой книге – так рассказывает Слепая, если не врет.

Потом несколько лет она скиталась, собирала цветной металл на свалке, ела в благотворительной столовой Армии спасения, где дают вареное яйцо и пластиковый стакан бульона. И наконец оказалась здесь, в ночлежке на Синопской набережной. Ночью Слепая спала в большой и грустно пахнущей комнате, которую делила еще с пятью женщинами. Утром уходила на промысел: продавала газету «На дне», мыла пол в небольшом павильончике близ Апраксина двора, иногда подворовывала что-нибудь из еды или галантереи. А по вечерам в ночлежке женщины ходили в гости к мужчинам или, наоборот, мужчины к женщинам. Пили чай. Комендант строго следил за соблюдением сухого закона, поэтому водку почти никогда не пили.

В один из таких вечеров Слепая и обнаружила, что в комнате не пятеро мужчин, а шестеро. Подошла к шестому мужчине, сидевшему у окна, и спросила его о чем-то.

– Он глухонемой, – раздалось сразу несколько голосов.

А Немой приложил палец к губам Слепой и потянул ее за руку вниз, чтобы Слепая села на стул с ним рядом. Она сидела, нюхала и слушала. Пахло бумагой, новой хорошей бумагой. И, судя по звуку, Немой чертил что-то, разложив свои листы на широком подоконнике. Так продолжалось несколько вечеров подряд. Кроме запаха бумаги, был еще запах сырого холодного дерева, потому что за окном была ранняя весна, а рамы были старые. Кроме шуршания карандаша, Слепая слышала еще и грохот за окном – на Неве ломался лед.

Однажды, возвращаясь из гостей, Слепая спросила про Немого одну из своих товарок:

– Что он там рисует?

– Хрен его знает, – был ответ. – Бревна какие-то.

И Слепая сразу догадалась, что бревна – это значит дом. Эти вечера с Немым, это шуршание его листов и его карандаша обрели для Слепой новый и обнадеживающий смысл: она сидела и слушала, как Немой рисует дом, который они построят и в котором будут жить. Она понятия не имела, как строят дома. Но Немой-то уж наверное знал, раз рисовал чертежи так подробно.

За окнами становилось теплее. Стали открывать форточку. Воздух в комнате с каждым днем был все более радостным. Однажды Слепая пришла к Немому и услышала, что он больше не чертит, а складывает рюкзак. Он шуршал своими бумагами, шуршал неизвестного происхождения куском полиэтилена. Стукнул об пол и тоже отправился в рюкзак тяжелый предмет, про который Слепая догадалась, что это топор. Она испугалась, что Немой уедет и оставит ее. Но он собрал рюкзак, взял Слепую за руку, вывел из комнаты и повел к комнате женщин. Остановился в дверях и ждал. Слепая поняла, что нужно собрать вещи. А какие там у бездомной вещи? Пара кофточек, юбка, теплая куртка… Да иконка Серафима Саровского, которую подарили православные волонтеры и на которой лукавые товарки Слепой пририсовали святому черные очочки. Она собралась в пять минут. Немой опять взял ее за руку и повел на улицу.

Диктор в метро сказал: «Станция “Площадь Ленина”. Финляндский вокзал». Слепая поняла, что они едут куда-то вон из города. Машинист электрички тоже объявлял станции, и одно из названий было очень смешное – Лисий Нос. По вагону ходила чья-то огромная собака. Она ткнулась Слепой носом в руку. Нос был холодный. Потом они вышли из поезда и пошли куда-то. Немой шел очень быстро. Но Слепая легко запоминала дорогу: повороты, неровности, подъемы, спуски, – она была уверена, что сама найдет дорогу на станцию. Она знала, что Немой не слышит, но тем не менее всю дорогу разговаривала с ним: «А чё, ты будешь строить дом, а я буду на станцию ходить. Может, работа какая, может, дачники. Не пропадем». А потом она услышала плеск волн и запах моря. И морской ветер погладил ее по щекам. Впервые в жизни она потрогала море рукой и попробовала на вкус. Вода была чуть солоновата. «А чё, – сказала она, – дом с видом на море, круто!»

Слепая слышала, как Немой бросил рюкзак на землю, развязал его, достал топор и отправился в рощицу, от которой пахло молодыми сосновыми иголками. Он нарубил сучьев, развел костер, взгрел на костре банку тушенки. Тушенку он открыл топором. Не потому что не было ножа, нож был. Слепая резала им хлеб и лук. Хлеба, лука и тушенки у Немого в рюкзаке было еще дня на три. После ужина они долго сидели, обратившись в сторону моря. Курили. Было уже поздно, но не темнело. Слепая умела отличать свет от темноты. «Чё ты хочешь! – сказала Слепая. – Белые ночи, блин!» Наконец Немой встал и принялся расстилать на земле полиэтилен. Немая слышала, как он забивает в землю колышки и как получается похрустывающая на ветру палатка. Они залезли внутрь. Там было тихо, но холодно. Немой потянул Слепую к себе и взял за пазуху, чтобы она согрелась.

Так началось самое счастливое в жизни Слепой время. Они вставали рано, купались голышом в ледяной воде. Слепая втягивала живот, чтобы талия казалась тоньше – Немой же видел. Завтракали, пили чай, Немой принимался за работу, а Слепая отправлялась к станции на промысел. Летом, особенно в начале лета, на дачах и вправду не пропадешь. Дачники после зимы наводят порядок. Каждый день находилась какая-нибудь работа. Слепая мыла полы и окна, сгребала старые листья. Некоторые дачницы удивлялись, как это она не видит, а сгребает чисто. Жгла костры. Выходила к электричкам на станцию и просила милостыню. Иногда подавали много. Да потом ее уж и знали в поселке. Их с Немым даже и бомжами не называли, называли почему-то экологами. Когда она шла по улице, некоторые люди просто давали ей овощей, хлеба или денег. Ближе к вечеру Слепая возвращалась в их с Немым лагерь и готовила ужин. Воду брала в большом ручье, который прямо за рощицей впадал в море. Она кашеварила что-нибудь и слушала, как Немой работает, как стучит его топор. Немой работал не переставая. Слепая хотела было пойти пощупать, что у него там получается, но Немой не пустил ее, и она подумала, что опасно, наверное, для слепой женщины ходить под незакрепленными стропилами, или как это там называется у них, у плотников.

Однажды промысел на станции оказался таким удачным, что Слепая купила в магазине и принесла Немому бутылку водки. Он молча взял водку и спрятал. Слепая слышала куда, но взять бутылку не посмела и больше никогда водки из поселка не приносила. За все лето они ни разу не выпивали. И Слепая понимала почему. Потому что если выпиваешь, то какая уж работа. А Немой работал от зари до зари, даже когда были белые ночи и от зари до зари было очень долго.

Слепая не знала, где Немой берет свои бревна, свои доски, гвозди, шурупы, или что у него там. Наверное, он привозил строительные материалы, когда Слепая ходила на промысел. Но она всегда знала, когда Немой привез новые бревна. Бревна пахли свежей смолой. И она знала, что у Немого есть пила. Сначала не было пилы, а потом появилась. Еще Слепая слышала, как Немой режет какую-то материю и скручивает какие-то веревки, но не могла сообразить, зачем это. Может быть, это было для утепления или для обивки.

Так проходили день за днем, неделя за неделей – самые счастливые. В бездомной своей жизни Слепая привыкла со всеми ругаться и вздорить, но поругаться с Немым было нельзя. Он ведь не говорил и не слышал. И он никогда ее не бил. А кроме обычной мужской ласки была у Немого для Слепой еще какая-то особенная ласка, отеческая, как к дочке: после ужина, когда они садились покурить, обратившись к морю, Немой гладил Слепую по голове. И Слепая чувствовала, как день ото дня ладонь его становится все крепче и все сильнее пахнет деревом.

Однажды Слепая пошла к ручью мыть котелок, зачерпнула со дна песка, чтобы потереть получше, и почувствовала боль в пальце. Кто-то ее укусил. Слепая отдернула руку и почувствовала, как этот кто-то, кто укусил, отцепляется от ее пальца и летит ей за спину в траву. Когда кусачка упал с тихим шорохом, Слепая уже сообразила, что это рак. Нашарила рака в траве, схватила аккуратно за бока и понесла Немому. Немой взял рака, погладил Слепую по голове, отнес рака обратно в ручей и выпустил в воду. Слепая не знала почему. Точно не потому, что пожалел. Немой не жалел животных. Никогда не убивал для развлечения, даже комаров, но чтобы есть – убивал. Однажды Слепая слышала, как Немой швырнул топором в чайку, пришиб, поймал, отвернул голову, ощипал, выпотрошил и отдал, чтобы Слепая приготовила слегка отдающий аммиаком суп. А рака отпустил. Слепая не понимала почему, но спросить было нельзя.

Дни тем временем становились всё короче, а ночи всё длиннее и холоднее. Немой работал меньше. Иногда даже и в светлое время суток не работал: охотился на чаек, гулял со Слепой по берегу моря. Она замирала, когда Немой шел с ней гулять. С ней никто не гулял с самого детства.

Они гуляли почти каждый вечер, пока не испортилась погода. Летний теплый ветерок сменился сильным осенним пронизывающим ветром. В тот день Немой взял ведро и направился к ручью. Но вернулся не сразу, а примерно через час. Слепая слышала, что в ведре копошились раки. Их было целое ведро. И Слепая поняла, почему Немой тогда отпустил рака, которого она поймала, – хотел наловить раков сразу много и устроить праздник. Слепая не знала, какой в тот день был праздник. Но Немой сварил раков и открыл еще в начале лета припрятанную бутылку водки. Они выпили, закусили раками и сразу опьянели оба после трехмесячной трезвости. Ночь была холодной, ветер стал шквалистым, но они разложили большой костер, водка согревала, они продолжали выпивать, обнимались, Немой смеялся, а Слепая все говорила и говорила что-то и даже спросила Немого, как он думает, может ли у них быть ребенок. Немой, разумеется, ничего не ответил. Они доели раков, допили водку, Немой встал и повел Слепую в палатку. Они шли, покачиваясь и смеясь.

И да, это была любовь. Сначала просто нежная, а потом такая, как будто бы красное зарево вставало у Слепой перед глазами, и каждое движение обдавало жаром и даже жгло приятно. И вдруг: «Ай!» – Слепая вскрикнула. Ей обожгло плечо. И Немой тоже закричал. Заревел белугой. Он выпростался из объятий, вскочил, разорвал палатку, и Слепая сначала не поняла, как это полиэтиленовая палатка так легко рвется над головой. Но хлынул жар, раздался треск, и Слепая догадалась: пока они были в палатке, ветер раздул их костер. Искры полетели по ветру, попали на дом, дом занялся и успел разгореться так, что теперь пылал, как десять тысяч печей. И нечего было даже думать, чтобы подойти к дому и попытаться потушить. Слепая отошла от огня подальше, стояла молча и тихо плакала. А Немой бегал по лагерю, ревел, как медведь, и хватал то ведро, то топор. Хватал и бросал тут же.

К утру дом, который они строили все лето, догорел, Слепая замерзла, а Немой успокоился. Он подал Слепой ее вещи, оделся и пошел в сторону станции. Он даже не стал забирать ни рюкзак, ни топор, ни пилу. Но Слепая собрала все это. Она понимала, что до наступления холодов новый дом уже не построишь, но можно же было перезимовать как-то, а на следующий год вернуться и строить заново. Пока Слепая собирала рюкзак, Немой ушел далеко. Она догнала его уже возле самой станции. Взяла за руку и по вялости руки поняла, что он отчаялся, что на будущий год у него не станет сил снова строить. Всю дорогу до города она ластилась к нему и надеялась, что он воспрянет духом.

Она и сейчас надеется. Каждый день ходит на промысел, продает газету «На дне», моет пол в маленькой лавочке близ Апраксина, иногда подворовывает что-то из еды и галантереи. А вечером возвращается в ночлежку, идет к Немому, поит его чаем, кормит печеньями, говорит что-то, говорит, говорит… А Немой сидит и безучастно смотрит в окно, туда, где за нагромождением крыш из осеннего полумрака встает невероятной красоты Охтинский мост. Он смотрит на мост, молчит и слушает, что болтает Слепая.

Да-да! Слушает! Здесь, в ночлежке, один только я знаю, что никакой он не немой. Только притворяется немым по ненужной уже привычке. Или от отчаяния. Несколько лет назад я уже встречался с ним, и тогда он прекрасно слышал и прекрасно говорил. Он рассказывал мне, что до того, как оказаться бездомным, был каким-то морским инженером или навигатором, или что-то в этом роде. Он, как правило, бывал пьян, и потому невнятно рассказывал, как его угораздило потерять жилье и паспорт. В ночлежке сухой закон, но он выпивал на пороге ночлежки, чтобы пустили и чтобы быть пьяным. Потом все переменилось.

В ночлежку приехали финские то ли волонтеры, то ли социальные работники, и Немой долго разговаривал с ними о том, как устроены в Финляндии социальные службы для бездомных. И после этого разговора впервые сказал мне, что вот здорово было бы переправиться через Финский залив, прикинуться финским бомжом и жить всю жизнь, как у Бога за пазухой.

– Как же ты переправишься через Финский залив? – спросил я.

– На плоту, – усмехнулся Немой. – Можно построить морской плот.

В моем блокноте до сих пор сохранился первый эскиз плота, который Немой тогда же и нарисовал мне. Плот на этом рисунке больше похож на Колумбову каравеллу. Он огромный, из толстых, хит- ро уложенных бревен, с большим килем и с тремя парусами – Немой говорил, что паруса эти называются «кливер», «стаксель» и «спинакер», если я ничего не путаю. А на корме плота – будка, про которую Немой говорил, что она называется «ольял». Когда он рисовал это, он был, по обыкновению своему, навеселе, и я не стал спрашивать, почему он думает, что Финляндия не экстрадирует его в Россию. На следующий день он сам заговорил об этом. Он сказал, что надо притвориться глухонемым, неграмотным и умственно отсталым. А я в шутку сказал ему, что надо еще, чтобы на одежде не было никаких лейблов на русском языке. И он поблагодарил за совет. Еще он попросил меня распечатать ему на принтере морские карты Финского залива. А еще какие-то розы ветров и какие-то метеорологические сводки. Мы вместе искали это в интернете. Я не мог понять всю эту морскую абракадабру, а он разбирал легко.

Потом он замолчал. Замолчал и из всей одежды секонд-хенд, которую волонтеры приносили в ночлежку, всегда стал выбирать только импортную. Сначала, как я понимаю, притворяться немым было тяжело. Соседи по комнате в ночлежке не могли понять, почему это он вдруг перестал говорить и слышать. Даже рассказали коменданту, и комендант возил Немого к врачу, который не нашел никакой патологии. Но постепенно соседи по комнате сменились, а потом сменился и комендант. К моменту появления Слепой вся ночлежка всерьез думала, что Немой – немой. Дальше, надо полагать, дело было так. Когда Слепая подошла к Немому, он подумал, что эта женщина – единственный человек на Земле, который может быть рядом и не может помешать побегу. Единственная женщина, в присутствии которой можно осуществлять великий план, не боясь, что замысел раскроется. Эта женщина могла быть рядом и не быть свидетелем – редкое качество.

Финал вы знаете. Они дождались лета, поехали на Финский залив и прожили вместе три счастливых месяца на берегу. Слепая думала, что Немой строит дом, в котором они станут жить, а Немой строил плот, чтобы уплыть за море. Собирался ли Немой взять Слепую с собой? Нет. Нет, конечно. Она ведь не готовилась. Она ведь не тренировалась так, как он, целых полтора года симулировать немоту и глухоту. Не только молчать всегда, не только делать вид, что не слышишь речи, но и не вздрагивать, если неожиданно за спиной хлопнет дверь или завизжит тормозами машина. Любой социальный работник в Финляндии раскусил бы ее в два счета. К тому же на ее одежде полно было русских лейблов – Немой проверял.

Вы спросите, почему я думаю, что Немой осматривал бирки на ее одежде? Потому что он гладил ее по голове. Помните этот странный ласковый жест, про который рассказывала Слепая? Смотрел вечерами на море и гладил Слепую по голове. Я думаю, что за эти месяцы он успел полюбить ее. И каждый вечер смотрел на море и думал, что оставит любимую, когда достроит плот и дождется ветра.

Он достроил плот и дождался ветра. Если бы он отчалил сразу, как только погода переменилась, думаю, был бы сейчас в Финляндии. Не знаю, как бы ему удалось миновать пограничников и обмануть финские социальные службы, но попытка была бы предпринята. Он же, вместо того чтобы отчалить немедленно, решил устроить любимой прощальный ужин – наловил раков, откупорил водку, разжег поярче костер… И вот что из этого вышло. Жизнь перевернулась.

Я думаю, этот большой пожар перевернул жизнь Немого не только в том смысле, что свел на нет три месяца работы и полтора года подготовки. Нет. Но Немой же видел любимую в свете зарева. Как она плакала, как дрожала от холода, как собирала его вещи, как догоняла его по дороге к станции, как ластилась в электричке, как лепетала слова утешения, думая, будто он их не слышит. Не знаю, когда именно, но я думаю, он понял где-то между пожаром и возвращением в ночлежку, что не сможет бросить эту женщину. После водки и раков смог бы, после пожара – нет. И, стало быть, прощай мечта об отчаянном побеге в счастливую страну за морем.

И он, конечно, не построит никакой дом. У них не будет никакого дома. Только влюбленная и совершенно слепая женщина может верить в дома у моря, построенные нищим человеком без паспорта на земле, которая стоит целое состояние.

Ничего не будет. Только нагромождение крыш, осенняя мгла и Охтинский мост в окне. Только песенка чайника бурная и короткая: сквозь ветер! сквозь бури! свинцовое море! рваные тучи! бледное солнце… Да еще эта любовь… Больше ничего. Так он думает.

Он же еще не знает, что Слепая беременна.

Примечания

1

Дорогой Санта, я могу все объяснить (англ.).

2

Некрасивый, неприятный (англ.).

3

Конечно (англ.).

4

От hold on – «держись» (искаж. англ.).

5

Кому-то предначертана радость. Кому-то – бесконечная ночь (англ.).

6

От bullshit – «чушь собачья» (искаж. англ.).

7

Шлюха (англ.).

8

Любовь побеждает все (лат.).

9

От overbooked – «перебронированы» (искаж. англ.).

10

Где ты, парень? (грузин.)

Content

Валерий Панюшкин
Девочка, Которая Выжила

Девочка, Которая Выжила

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Часть вторая

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Часть третья

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Часть четвертая

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Скрипка в верблюжьем пледе

Безумие

Зеленый источник

Скрипка в верблюжьем пледе

Слепая и Немой

Примечания