Клариси Лиспектор

Вода живая

No Kidding Press

2022

Clarice Lispector

Água Viva

Rocco

© Água Viva, 1973.

© Екатерина Хованович, перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. No Kidding Press, 2022

* * *

ВОДА ЖИВАЯ

Должна была существовать живопись полностью независимая от фигуры — объекта, — которая, как музыка, не служит иллюстрацией чего бы то ни было, не рассказывает историю и не творит миф. Такая живопись всего лишь напоминает о непроницаемых царствах духа, где сон превращается в мысль, где из штриха рождается жизнь.

Мишель Сёфор

С такой глубочайшей радостью. С такой аллилуйей. Аллилуйя, кричу я, и моя аллилуйя сливается со скорбным воем самой беспросветной человеческой боли, боли расставания, но при этом я чертовски счастлива. Ведь меня больше никто не держит. Я всё еще способна рассуждать: не зря изучала математику — это помешательство рассудка, — но сейчас мне нужна плазма, хочу питаться непосредственно от плаценты. Мне немного страшно: страшусь следующего мига, ведь он — неизвестность. Но я ли создаю следующий миг или он возникает сам? Мы творим его дыханием. Так же легко и непринужденно, как ходит по арене тореро.

Говорю тебе: я пытаюсь ухватить четвертое измерение ныне-мига, но он такой мимолетный, что вот его уже и нет, ведь он обернулся следующим ныне-мигом, да и того уже нет. У каждой вещи бывает миг, в который она есть. Я хочу овладеть этим есть каждой вещи. Этими мгновениями, скользящими в воздухе, который я вдыхаю, этими бесшумными фейерверками, взрывающимися в пустоте. Я хочу владеть атомами времени. Я хочу поймать настоящее, недоступное мне по природе своей: настоящее бежит от меня, нынешнее от меня ускользает, а ведь настоящее — это я, ведь я всегда — сейчас. Только в любви — из-за прозрачно-чистой и звездной отвлеченности того, что переживаешь, — можно уловить тайну мгновения, твердую, как вибрирующий в воздухе кристалл, а ведь жизнь и есть то самое неописуемое мгновение, которое больше, чем само событие: мы предаемся любви и в это время блещет в воздухе драгоценный миг, лишенный очертаний, необычайное телесное блаженство, материя, взбудораженная ознобом мгновений, — и то, что ты чувствуешь, — нематериально, но в то же время настолько предметно, что совершается как бы вне тела, искрится где-то в высоте; радость, радость — вот что такое ткань времени, вот что воистину и есть мгновение. И в мгновении заключено есть этого мгновения.

Говорю тебе: я хочу поймать собственное есть. И пою аллилуйю воздуху, как птица поет. И песня моя — ничья. Но не существует страсти, полной боли и любви, за которой не следовала бы аллилуйя.

Моя тема — мгновение? тема моей жизни. Я стараюсь не упускать ее из виду, я делю себя на тысячи частей, и я настолько раздроблена, а мгновения так мимолетны, что приходится жить только той жизнью, которая рождается вместе со временем и с ним растет: только во времени есть место для меня.

Я пишу тебе всей собой и ощущаю вкус бытия, а вкус тебя абстрактен, как мгновение. Картины свои я тоже пишу всем телом, плотью, борясь сама с собой, но на холсте оставляю бесплотность. Музыку не понимают: ее слышат. Так услышь меня всем телом. Когда ты наконец прочтешь это, ты спросишь: отчего меня потянуло куда-то кроме живописи и выставок, ведь словами я пишу неуклюже и неряшливо. Но как раз сейчас мне захотелось слов, и то, что я пишу, ново для меня самой, потому что настоящее мое слово еще не тронуто. Слово — мое четвертое измерение.

Сегодня я дописала картину, о которой тебе рассказывала: завитки, проникающие один в другой тонкими, черными штрихами, и ты (ведь ты вечно задаешь вопрос: почему? а меня почему не интересует, почему — это прошлое), ты спросишь, почему тонкие черные штрихи? а по той же секретной причине, которая заставляет меня писать сейчас как бы тебе: пишу округло, спутанно, вяло, но иногда слова мои холодны, как леденящий миг, как вода в ручье, вечно дрожащая сама по себе. Можно ли выразить словами то, что я изобразила на картине? Настолько же, насколько возможно угадать в музыкальном звуке скрытое в нем слово

Вижу, что никогда не говорила тебе, как слушаю музыку: я чуть касаюсь рукой радиолы, и рука вибрирует, распространяя волны по всему телу — так я слышу электрические токи вибрации, самый глубинный слой царства реальности, и мир трепещет в моих руках.

И вот я чувствую, что хочу добыть для себя вибрирующую основу слов, постоянно повторяющихся в григорианском пении. Я сознаю, что не могу высказать всего, что знаю, я знаю только тогда, когда пишу картины или произношу слепые к смыслу слоги. И если сейчас мне приходится ради тебя использовать слова, они должны иметь смысл почти исключительно телесный, ведь я имею дело с самой последней вибрацией. Чтобы выразить для тебя словами свою основу, я составляю фразу из одних ныне-мгновений. Так что читай мое изобретение чистой вибрации без смысла, кроме смысла каждого свистящего слога, читай то, что я сейчас напишу: «века прошли, и я утратила тайну Египта, когда перемещалась по долготе, широте и высоте благодаря энергетическому воздействию электронов, протонов, нейтронов, очарованная словом и его тенью». То, что я написала тебе, — электронный рисунок, и у него нет прошлого или будущего, он просто есть сейчас.

Я еще потому должна тебе писать, что твое поле — это поле рассудочных слов, а не прямая дорога моей живописи. Я знаю, что слова мои — изначальны, я слишком люблю их, и любовь перекрывает ошибки, но слишком сильная любовь вредит делу. Это не книга, потому что так книги не пишут. Может, это просто момент наивысшего напряжения? Дни моей жизни — сплошное наивысшее напряжение: я живу на грани.

Когда я пишу словами, то не могу ничего словесного изготовить вручную, как делаю в живописи, когда смешиваю краски, чтобы получить новый цвет. Но я пытаюсь писать тебе всем телом, пуская стрелу, которая вонзается в нежный болезненный кончик слова. Мое неузнанное тело говорит тебе: динозавры, ихтиозавры и плезиозавры, и смысл в этом только звуковой, но от этого они не становятся сухой соломой, а становятся как раз-таки мокрой. Я не изображаю в картинах идеи, я создаю самое недостижимое — «навсегда». Или «никогда», что одно и то же. В первую очередь я создаю живописью живопись. А для тебя в первую очередь я начертанием слов создаю писание. Я хочу как бы взять слово в руки. Слово — это предмет? А что до мгновений, то иногда я выжимаю из них фруктовый сок. Мне надо устраниться, чтобы добыть сердцевину и семена жизни. Миг — это живое зерно.

Тайная гармония дисгармонии: я хочу не того, что уже сделано, а того, что еще пока криво и неуверенно делается. Эти нечеткие слова — роскошь, которую позволяет себе мое молчание. Я пишу акробатическими и воздушными пируэтами — пишу из глубочайшего желания говорить. Хотя, когда пишу, я еще сильнее молчу.

И если я говорю «я», то только потому, что не осмеливаюсь сказать «ты», или «мы», или «один человек». Мне приходится из скромности приуменьшать себя, делать вид, что я — это всего лишь я, но я — это «ты-есть».

Да, мне требуется последнее слово, и оно же приэтом настолько первое, что его можно принять за сокровенную часть реальности. Я всё еще боюсь отойти от логики, потому что проваливаюсь в инстинктивное, и в прямоту, и в будущее: выдумывание нынешнего — мой единственный способ учредить будущее. Отсюда и впредь — будущее, и всякий час в нем — урочный. А что же плохого в том, чтобы отойти от логики? Я имею дело с первоматерией. Я — за тем, что за рассудком. Меня бесполезно классифицировать, я ускользаю: ни жанры, ни виды ко мне больше не применимы. Я в небывало новом и истинном состоянии, оно любопытно само по себе, я в таком притягательном и таком личном состоянии, что его не нарисуешь, не опишешь. Это похоже на мгновения, которые случались у нас с тобой, когда я тебя любила; на мгновения, за чьи пределы я никак не могла выйти, потому что слишком погружалась в них. Это миг подключения к энергии окружающего, и я содрогаюсь. Что-то вроде сумасшедшей, совершенно сумасшедшей гармонии. Знаю, что мой взгляд, скорее всего, — взгляд человека примитивного, безраздельно отдающего себя миру, примитивного, как боги, которые признают только добро и зло и не желают знать о добре, будто бы запутавшемся в волосах зла, такого зла, которое как бы и добро.

Я отмечаю внезапные мгновения, несущие в себе собственную гибель, и другие, которые тут же рождаются, — отмечаю миг метаморфозы, и это до жути красиво, эта их очередность и одновременность.

Сейчас светает, и заря расстилается белым туманом по песку пляжа. Итак, всё это — мое. Я едва прикасаюсь к еде, не хочу иного пробуждения, кроме пробуждения дня. День растет, и я расту вместе с ним, и, вырастая, он убивает во мне слабую надежду и заставляет взглянуть прямо в глаза жестокому солнцу. Дует ветер и перемешивает мои листки. Слышу его истошное дуновение, предсмертный хрип птицы, распахнувшей крылья в наклонном полете. И вот я требую от себя строгости речи, натянутой, как тетива, нагой вплоть до белого скелета, в котором нет ни капли влаги. Но в скелете нет и жизни, а меня, пока я живая, бросает в дрожь. Не достичь мне окончательной наготы. И похоже, я ее пока и не хочу.

Такова жизнь глазами жизни. Во мне может не быть смысла, но тогда я бессмысленна, как пульсирующая вена.

Хочу писать тебе так, будто учусь. Фотографирую каждое мгновение, заглядываю в глубину слов, будто рисую не столько сам предмет, сколько тень предмета. Я не хочу спрашивать почему, можно вечно спрашивать почему и так и не дождаться ответа: может, мне сразу удастся перейти к выжидательному молчанию, которое обычно следует за вопросом без ответа? Хотя я догадываюсь, что «где-то» или «когда-то» существует великий ответ для меня.

И тогда я узна́ю, как надо писать картины или слова и фразы, узна́ю, услышав настолько чуждый и настолько близкий душе ответ. Слушай меня, слушай молчание. Я никогда не говорю тебе того, что говорю, я всегда говорю другое. Лови это убегающее от меня другое, ведь именно им я и живу, благодаря ему удерживаюсь на поверхности сияющей тьмы. Один миг неощутимо тянет меня в другой миг, и тема без темы развивается не по плану, но геометрически, будто узоры, сменяющие друг друга в калейдоскопе.

Медленно вхожу в щедрый подарок самой себе, в блеск, разорванный последней песней, которая кажется первой. Медленно вхожу в словопись, как я уже входила в живопись. Это мир, увитый лианами, слогами, жимолостью, цветом и словами, — порог у входа в древнюю пещеру, чрево мира, откуда мне предстоит родиться.

И если я часто пишу пещеры, то потому, что это мое погружение вглубь земли, они темны, но окружены сиянием, и это я, кровь природы — пещеры удивительны и опасны, они талисман Земли, в них накапливаются сталактиты, окаменелости и простые камни, а твари, безумные по своей злой природе, ищут там убежища. Пещеры — это мой ад. Пещера, вечно погруженная в свои мечты, туманы, воспоминания — или тоску? — изумительная, изумительная, эзотерическая, иззелененная водорослями времени. В темноте пещеры висят мерцающие летучие мыши со сложенными крестом крыльями. Вижу пауков, черных и мохнатых. Крысы в панике мечутся по полу и стенам. Среди камней — скорпион. Крабы, не изменившиеся с доисторических времен, пройдя череду смертей и рождений, казались бы грозными чудовищами, будь они ростом с человека. Ползают в полумраке дряхлые тараканы. И всё это — я. Всё тяжелеет и всё клонится в сон, когда я рисую пещеру или пишу тебе о ней, — но снаружи врывается табун в несколько дюжин лошадей, они топчут сухими копытами мрак, и от подков сыплются искры веселья: вот мы, я и пещера, и время, которое обратит нас в тлен.

Я хочу выразить словами, не вдаваясь в описания, бытие пещеры, которую недавно изобразила, — и не знаю как. Разве только передать ее сладкий ужас, пещера жути и чудес, место для тонущих в унынии душ, лед и ад, первооснова зла, разверстая в бесплодной земле. Я называю пещеру по имени, и она начинает жить, испуская свои миазмы. Мне страшно оттого, что я умею писать ужас, я сама житель гулких пещер, и мне нечем дышать, ведь я слово, и я же его эхо.

Но ныне-миг — это светлячок, он то вспыхивает, то гаснет, то вспыхивает, то гаснет. Настоящее — это то самое мгновение, когда колесо автомобиля на большой скорости едва касается земли. А часть колеса, которая еще не коснулась, коснется ее в следующий миг, впитает настоящий и превратит его в прошлое. Я, живая и мерцающая, как светлячок, вспыхиваю и гасну, вспыхиваю и гасну, вспыхиваю и гасну. Но вот беда: то, что я улавливаю в себе и записываю сейчас словами, занимает в записи гораздо больше мгновений, чем взгляд. Я, скорее, желаю не мгновения, а потока мгновений.

Новая эра, вот эта, моя, она уже тут, на пороге. Хватит ли мне смелости? Пока хватает: потому что я добралась сюда из страдающего далека, из ада любви, но сейчас я свободна от тебя. Я явилась из тяжелого, незапамятного прошлого. Оттуда, где было больно жить. И я не хочу так больше. А хочу вибраций радости. Хочу моцартианской легкости. И безответственности. Свобода? это мое последнее прибежище, я принудила себя к свободе и переживаю ее не как дар, а как геройство: я героически свободна. И хочу потока.

То, что я пишу, неудобно. Я не раскрываю душу. Я, скорее, покрываюсь железной броней. Я тебе неудобна, себе неудобна. Мое слово взрывается в пространстве дня. То, что ты узнаешь обо мне, — только тень стрелы, вонзившейся в цель. Я ухвачу всего лишь тень, не занимающую места в пространстве, а ведь лишь острие имеет значение. Я конструирую нечто свободное от меня и тебя — вот моя свобода, ведущая к смерти.

В этот ныне-миг я охвачена летучим, смутным желанием восхититься и увидеть тысячи отблесков солнца на воде, бегущей по канавке в траве сада, полного спелых запахов, сада и теней, которые я выдумываю здесь и сейчас и с которыми можно разговаривать именно в этот миг жизни. Я сейчас сама как сад с бегущей водой. Рассказывая об этом, я пытаюсь перемешать слова так, чтобы получилось время. Это описание надо читать быстро, со скоростью взгляда.

День уже в разгаре, и вдруг снова воскресенье — его нежданно-негаданное извержение. Воскресенье — день эха, горячих, сухих отголосков, жужжания пчел и ос отовсюду, крика птиц, далеких мерных ударов молота — откуда прилетают воскресные отголоски? А ведь я терпеть не могу воскресенья за то, что они пустые. И вот мне, любящей только изначальные вещи, потому что в них всё и зарождается, мне, желающей припадать только к истокам, мне, такой, какая я есть, по воле злой судьбы и печального жребия приходится слышать и переживать лишь отголоски себя самой, свое эхо, потому что себя в настоящем смысле этого слова я не улавливаю. Я в ожидании, в дурманящем, трепещущем, изумленном ожидании, спиной к миру, и вдруг откуда ни возьмись — невинная белка. Растения, растения. Я дремлю в летнем воскресном зное, а вокруг сахарницы вьются мухи. Многоцветная роскошь воскресенья, его матерое великолепие. Я всё это изобразила не так давно, тоже в воскресенье. Вот холст, когда-то чистый, а ныне покрытый такими спелыми красками. Синие мухи поблескивают перед моим открытым окном, впускающим воздух с оцепенелой улицы. День кажется туго натянутой кожицей фрукта, в которую, устроив крошечную катастрофу, вот-вот вонзятся зубы, и потечет сок. Я боюсь проклятого воскресенья, оно превращает меня в жижу.

Чтобы восстановиться и восстановить тебя, я возвращаюсь в состояние тенистого сада, в его прохладу, и я почти не существую, а если и существую, то тихо и острожно. Снаружи, вокруг моей тенистой сени, жарко и потно. Я жива. Но чувствую, что еще не дошла до предела, до своих границ — границ с чем? — не добралась до своей опасной свободы. Но я рискую, я живу, рискуя. Я полна качающихся на ветру желтых акаций, и как-то не слишком уверенно, но начинаю свой поход, я начинаю его, ощущая трагедию и догадываясь, к какому затерянному океану ведут мои шаги. И я как сумасшедшая бросаюсь в свои кладовые, я задыхаюсь от собственных безумств, до того они прекрасны. Я — прежде, я — почти, я — никогда. И всё это стало моим, когда я тебя разлюбила.

Пишу тебе, будто делаю наброски к картине. Я вижу слова. То, что я говорю, — чистое сейчас, и эта книга — прямая линия в пространстве. Она всегда нынешняя, и затвор фотоаппарата открывается и тут же закрывается, но успевает уловить вспышку. Даже если я говорю «я жила» или «я буду жить» — это всё равно настоящее, потому что я говорю это сейчас.

Я и эти страницы начала писать как разминку перед тем, как взяться за кисть. Но распробовала слова на вкус и сейчас почти свободна от власти красок; я сладострастно творю в уме, придумываю, что тебе написать. Переживаю церемонию инициации в словесном искусстве, и мои жесты величавы, как египетское письмо, и треугольны.

Да, это жизнь глазами жизни. Но я вдруг забываю, как ухватить то, что происходит, не умею схватывать то, что существует, если только не проживаю каждую возникающую вещь, не важно, какая она: я почти свободна от своих ошибок. Даю коню волю: пусть несется вскачь. Это я, я скачу нервной рысью, и только реальность ограничивает меня.

И, когда день подходит к концу, я слышу голоса сверчков и становлюсь переполненной и непостижимой. Потом проживаю синеватый рассвет, чье брюхо полно мелких пташек, а может, я даю тебе понять, через что проходит человек при жизни? И всё, что случается со мной, я записываю, чтобы сохранить. Потому что хочу ощущать в руках трепещущий и горячий нерв настоящего, и чтобы этот нерв вырывался из рук, как неистовый поток. И чтобы он бунтовал, этот нерв жизни, и чтобы извивался и бился. И чтобы рекой текли сапфиры, аметисты и изумруды в темном сладострастии полной жизни: потому что в моей тьме наконец трепещет огромный топаз — слово, светящееся само по себе.

Я сейчас слышу дикую музыку из соседнего дома, почти только один африканский барабан, там молодые наркозависимые проживают настоящее. Еще мгновение этого нескончаемого, нескончаемого ритма, и со мной случится страшное.

Я окажусь из-за этого ритма, когда он дойдет до пароксизма, окажусь тогда по ту сторону жизни. Как тебе объяснить? Это жутко и угрожающе. Чувствую, что не могу остановиться, и мне страшно. Стараюсь отвлечься, чтобы перестать бояться. Но на самом деле это битье по нервам уже некоторое время назад прекратилось: я слышу барабан внутри себя. И мне надо от него избавиться. Но не могу: моя обратная сторона зовет меня. Шаги, которые я слышу, — мои шаги.

Как будто выдирая из глубин земли узловатые корни гигантского дерева — так я пишу тебе, и эти корни будто мощные щупальца или массивные обнаженные тела могучих женщин, обвитые змеями и полные плотских желаний, и всё это служит черную мессу, и всё это, пресмыкаясь, ждет, когда же прозвучит «аминь», потому что всё это — мерзость, она беззащитна и жаждет милости Божьей: таково творчество.

Может, я и не почувствую, как окажусь по ту сторону? По ту сторону — мерцающая жизнь ада. Но ужас мой преображается: я, значит, отдамся тяжелой жизни, которая вся состоит из символов, тяжелых, как спелые фрукты. Я выбираю неверные сближения, но они помогают мне пробираться сквозь путаницу. Ничтожная часть моего былого здравомыслия, моего прошлого, позволяет мне удержаться за самую кромку этого берега, по эту сторону. Скорей спасай меня.

Но некому протянуть мне руку и вытащить на берег: приходится собрать все силы и, как в кошмарном сне, внезапным рывком выдернуть себя и упасть ничком по эту сторону. Я еще лежу на жесткой земле, сердце всё еще колотится как сумасшедшее, я дышу захлебываясь. Я спасена? вытираю пот со лба. Медленно поднимаюсь, пытаюсь сделать первые шаги, как ослабевшая выздоравливающая. Удается сохранить равновесие.

Нет, всё это происходит не на самом деле, а где-то в царстве — в царстве искусства? да, в царстве искусства, с помощью которого создается тончайшая реальность, которая поселяется во мне: мое преображение свершилось.

Но та сторона, с которой я едва унесла ноги, стала сакральной, и я ни с кем не поделюсь ее тайной. Кажется, во сне на той стороне я дала некую клятву, скрепленную кровью. Никто ни о чем не узнает: открывшееся мне настолько неуловимо и почти нереально, что всё останется между мной и мной.

Я из породы слабых? я тряпка, поддавшаяся назойливому сумасшедшему ритму? если бы я была тверда и сильна, я бы даже не услышала этого ритма? Не нахожу ответа: я есть. Вот всё, что позволяет мне жить. Но кто я? ответ только один: я кто. Хотя иногда я кричу: не хочу больше быть собой! но склеиваюсь из осколков, и неизбежно формируется некая тесситура жизни.

Желающий следовать за мной да последует: путь долог, мучителен, но это — жизнь. Потому что теперь я говорю с тобой серьезно: я не играю словами. Я воплощаюсь в чувственных и невнятных фразах, которые сплетаются за пределами слов. Молчание незаметно улетучивается от столкновения фразы с фразой.

Выходит, писать — это удел тех, у кого слово — наживка для ловли чего-то, что не есть слово. Когда это не-слово — то, что между строк, — хватает наживку, нечто оказывается написанным. Поймав междустрочие на крючок, можно было бы с облегчением выкинуть слово. Но здесь аналогия перестает работать: проглоченная наживка становится частью междустрочия, так что спасение в том, чтобы писать небрежно и рассеянно.

Не желаю становиться одной из живущих лишь тем, что способно обретать смысл. Не желаю таких ужасных ограничений. Нет-нет: я хочу выдуманной правды.

Что сказать тебе? скажу «мгновения». Я выхожу из собственных берегов и только тогда существую, существую лихорадочно. Вот такая лихорадка: сумею ли я когда-нибудь перестать жить? бедная я, всё умираю и умираю. Я следую извилистыми путями корней, взрывающих землю, дар мой — страсть, я корчусь, как пламя, пожирающее сухой ствол. В том, что я так долго существую, мне видится оккультный смысл, который больше меня. Во мне всё сосуществует: я соединяю в себе время прошлое, настоящее и будущее, биение времени, которое слышится в тикании часов.

Чтобы объяснить и сформулировать себя, мне нужны новые знаки и новая артикуляция в формах, взятых изнутри и извне моей человеческой истории. Я преображаю реальность, и тогда другая, лирически-лунатическая реальность творит меня. И вот я качусь, и, будто ком, обрастаю листьями, я — безымянное творение безымянной реальности, чье существование оправдано лишь временно, пока длится моя жизнь. А потом? потом всё прожитое обмельчает и утратит глубину.

Но я всё еще остаюсь среди всего этого, кричащего и мельтешащего. Оно неуловимо, как самая неосязаемая реальность. Пока время равно длине мысли.

И до чего же чиста эта связь с невидимой сердцевиной реальности.

Знаю, что я здесь делаю: я считаю капающие, тяжелые от крови мгновения.

Знаю, что я здесь делаю: я импровизирую. А что в этом плохого? импровизирую, как импровизируют в джазе, в яростном джазе, я импровизирую перед зрительным залом.

Любопытное ощущение, когда меняешь краски на эту странную вещь — слово. Слова́ — я хожу между ними с опаской: они в любой миг могут превратиться в угрозу; возьму и напишу вот так: «пилигримы, купцы и пастухи вели свои караваны в Тибет, дороги были трудны и дики». Этой фразой я вызвала к жизни сцену, как бы осветила ее фотовспышкой.

О чем этот импровизированный джаз? О руках и ногах, сплетенных в клубок, и о взвивающемся ввысь пламени, и о том, что я безвольна, как кусок мяса, который терзает острым загнутым клювом орел, прервав свой слепой полет. Я открываю себе и тебе свои сокровенные желания и достигаю словом сумбурной оргиастической красоты. Меня бросает в дрожь от наслаждения новизной: я пишу словами, и они разрастаются в густую чащу! Я борюсь за то, чтобы всё глубже овладевать свободой чувств и мысли, безо всякого утилитарного смысла: мы одни, я и моя свобода. И эта свобода так велика, что человека примитивного может и шокировать, но я знаю, что тебя не шокирует моя нынешняя полная свобода без ощутимых границ. Эта моя способность переживать всё, что округло и широко, — я окружаю себя плотоядными растениями и легендарными животными, и всё это залито грубым и несуразным светом мифологического соития. Я двигаюсь вперед интуитивно и не ищу никакой идеи: я органична. И я не спрашиваю себя о собственных мотивах. Просто ныряю в острую до боли радость, и — чтобы украсить меня — меж моих волос вырастают листья и ветви.

Не знаю, что я пишу: я сама для себя темна. Только вначале всё было лунно и отчетливо, и тогда я схватила и остановила мгновение, прежде чем оно умрет, и оно теперь всё время умирает. Я не хочу поделиться с тобой идеями, я хочу передать инстинктивное наслаждение тем, что спрятано в природе и что я угадываю. Это я тебя так ласкаю словами. Я пишу знаками, которые больше жесты, чем голос. Именно это всё я и привыкла изображать на картинах, проникая в глубинную природу вещей. Но пора перестать рисовать, чтобы восстановить себя, я восстанавливаю себя этими строками. У меня есть голос. Так же, как я бросаюсь очертя голову в свой рисунок, я проживаю жизнь без плана. Мир не имеет видимого порядка, и во мне упорядочено только дыхание. Я позволяю себе случиться.

Я живу в сновидениях: ведь уже ночь. Воспеваю ход времени: я всё еще царица мидян и персов, но я и медленная эволюция, которая, как подъемный мост, тянется в будущее, чьим млечным туманом я дышу уже сегодня. Мое дыхание — таинство жизни. Я преодолеваю себя, отказываясь от себя, и в эти мгновения я это мир: я иду на зов мира, вдруг став собой, со своим неповторимым голосом.

Мир: путаница вздыбившихся проводов дальней связи. И свет — тем не менее полный тьмы — это я перед лицом мира.

Опасное равновесие: рискую смертью души. Нынче ночь оцепенело уставилась на меня своими алоэ и омелой. Я хочу этой ночью, которая дальше, чем сама жизнь, я хочу этой ночью жизни сырой, и кровавой, и слюнявой. Я хочу вот такого слова: великолепие, великолепие — это плод в самом соку, беспечальный плод. Хочу больших расстояний. Хочу чуять и предчувствовать себя, как дикарь. Но главное мое всегда скрыто. Я только подразумеваюсь. И когда начинаю объяснять себя, теряю влажную сокровенность.

Какого цвета пространственная бесконечность? цвета воздуха. Мы — в тот неловкий миг, когда перед нами смерть.

Слушай лишь вполуха то, что я говорю, и из бессмыслицы родится смысл, как из меня непостижимо рождается высокая и невесомая жизнь. Густой словесный лес плотно обступает то, что я чувствую и чем живу, и преобразует всё, что есть я, во что-то мое вне меня. Природа обволакивает: она укутывает меня всю и она сексуально живая, только и всего — живая. И я тоже зверски живая и облизываюсь, как тигр, сожравший оленя.

Я пишу тебе во времени, как оно есть само по себе. Я разворачиваюсь только в сейчас. Я говорю сегодня — не вчера и не завтра, но сегодня, в этот преходящий миг. Моя маленькая и ограниченная свобода роднит меня со свободой мира — но что такое окно, если не воздух в прямоугольной раме? Я шершаво жива. Ухожу, говорит смерть, забыв добавить, что берет меня с собой. И я вздрагиваю, тяжело дыша, потому что должна уйти с ней. Я смерть. И во мне, отдающейся смерти, — как тебе объяснить? во мне сидит чувственная смерть. Как мертвая бреду я среди высокой травы в зеленоватом свете стеблей: я золотая Диана Охотница, но на пути моем только кости. Я живу лишь глубинным слоем чувств: я еле жива.

Но эти дни, когда лето — будь оно трижды проклято — в разгаре, эти дни, говорю я, нашептывают мне, что я должна сдаться. Я сдаюсь, я признаю, что ничего не значу, — и тут же сладкая и болезненная слабость охватывает меня. Круги пересекаются в воздухе с кругами. Я плыву на своей галере, борясь с ветрами заколдованного лета. Мятые листы напоминают мне землю детства. Зеленая рука и золотые сосцы — так я изображаю печать Сатаны. Те, кого пугаем мы и наша алхимия, раздевали догола колдунов и магов, ища скрытый знак, и почти всегда находили его, хотя узнать его можно было, только увидев, ведь печать Нечистого неописуема и непроизносима даже во тьме Средневековья — Средневековье, ты мое черное подземелье, и в зареве костров те, кто отмечен печатью, носятся в танце кругами, оседлав ветки с листвой — фаллический символ плодородия: во время белой мессы и то принято пить кровь.

Слушай, я позволяю тебе быть, позволь и ты мне.

Но «всегда» — слишком жесткое слово: у него в середине гранитное «гд». Всегда — значит вечно: всё, что есть, никогда не начиналось. Моя маленькая, не слишком мудрая голова лопается, когда я думаю о том, что никогда не начинается и никогда не кончается — ведь это и есть вечность. К счастью, это чувство проходит быстро, потому что долго я его выдерживать не могу и, протянись оно дольше, сошла бы, наверное, с ума. Но голова лопается, и когда воображаешь себе противоположное: что-то, что как-то раз началось бы — где бы оно начиналось? А если бы заканчивалось, то что бы было после конца? Как видишь, я не в состоянии углубиться в жизнь и овладеть ею, она как воздух, она мое легкое дыхание. Но я точно знаю, чего я хочу здесь. Я хочу незавершенности. Мне нужен глубокий органический беспорядок, за которым тем не менее угадывается глубинный порядок. Великая мощь вероятности. Эти сбивчивые фразы возникают в тот самый момент, когда я их пишу, и хрустят от своей новизны и незрелости. Они — прямо сейчас. Мне нужен опыт неупорядоченности. Хотя весь этот текст пронизан из конца в конец слабой и непрочной направляющей нитью — какой? погружением в слово? страстью? нить чувственности вожделения, дуновение, согревающее бегущие слоги. Жизнь потихоньку покидает меня, хотя приходит уверенность, что жизнь — это другое, и у нее неведомые мне повадки.

На этот текст, который я тебе дарю, нельзя смотреть вблизи: он проявляет свою тайную завершенность, когда на него смотришь с летящего самолета. Тогда угадываешь, что за смысл в сочетании островов, видишь каналы и моря. Пойми: то, что я пишу тебе, — это всего лишь звукоподражание, конвульсии языка. Я не рассказываю историю, а просто пишу слова, вся жизнь которых — звук. Я говорю тебе так:

«Сластолюбивый ствол».

И я купаюсь в нем. Он связан с корнем, проникающим в нас под землей. Всё, что я пишу тебе, — такое тугое. Я пользуюсь бессвязными словами, каждое из которых — свободно летящий дротик: «дикие, злобные, благородные декаденты и маргиналы». Это тебе что-нибудь говорит? мне — да.

Но в самом важном слове языка всего четыре буквы: есть. Есть.

Я в его сердцевине.

Я всё еще там.

Я в его живом и мягком брюхе.

Всё еще.

Оно мерцает и упруго. Как походка блестящей черной пантеры, которую я видела. Она ходила мягко, медленно и угрожающе. Но не в клетке — я так не хочу. Что до непредсказуемого — то не могу предсказать, какой будет следующая фраза. В сердцевине, где я сейчас, в сердцевине слова ЕСТЬ, я не задаю вопросов. Потому что, если уж ЕСТЬ — то ЕСТЬ. Я ограничена лишь тем, что я это я. Я упругая сущность, отдельная от других тел.

На самом деле я не могу разглядеть как следует, где конец нити всего, что я пишу тебе. Думаю, мне его и не найти, — но я согласна и на тьму, где горят глаза шелковистой пантеры. Тьма — мой питательный бульон. Феерическая тьма. Я говорю с тобой, рискуя, что связь прервется: я подземно недосягаема для собственного знания.

Но я всё иду следом за собой. Мягкими, упругими шагами. Это какая-то тайна — этот лес, где я выживаю, чтобы быть. Но теперь мне представляется, что так и произойдет. То есть я непременно проникну. В тайну, разумеется. Я сама загадочна и пребываю в сердцевине, где передвигаюсь вплавь, как простейшие организмы. Когда-то я совсем по-детски заявила: я всё могу. Это было предвидением. Я почувствовала, что в один прекрасный день смогу сбежать и наплевать на все законы. Я упруга. Глубокая радость — тайный экстаз. Я знаю, как изобрести идею. Волнуюсь перед явлением нового. Но я знаю: то, что пишу, — всего лишь звук.

Когда я в этой сердцевине, у меня странное ощущение, будто я не принадлежу к человеческому роду. Многое надо сказать, а я не знаю как. Слов не хватает. Но я отказываюсь изобретать новые: тех, что существуют, должно хватать, чтобы сказать всё, что можно и чего нельзя. А чего нельзя, я и так догадываюсь. Если бы были силы. За пределами мысли нет слов: существуется. Мои картины бессловесны: они за пределами мысли. Здесь, на этой земле, где существуется, я чистый кристальный экстаз. Оно существуется, ты существуешься, я существуюсь. Я поражена своими химерами, всем мифическим, фантастическим и гигантским: жизнь сверхъестественна. Я иду с раскрытым зонтиком по натянутому канату. Иду до самой границы своего громадного сна. Чую ярость нутряных инстинктов: терзаемые внутренности ведут меня. Мне не нравится то, что я только что написала, — но я обязана принять этот фрагмент жизни целиком, ведь он со мной случился. Я чту всё, чем случаюсь. Моя суть не осознает себя, и потому я слепо подчиняюсь себе.

Я теряю мелодичность. Довольствуюсь трудной гармонией шершавых противоречий.

Куда я иду? ответ: иду.

Когда я умру, станет так, будто я никогда не рождалась и не жила: смерть стирает следы морской пены с пляжа.

Вот миг. А вот уже следующий.

И следующий. Силюсь перетащить будущее в настоящее. Шевелюсь внутри своих глубинных инстинктов, которые исполняются вслепую. И тогда чувствую, что я вблизи многоводных источников, лагун и водопадов. И я свободна.

Услышь меня, услышь мое молчание. То, что я говорю, это вовсе не то, что я говорю, а что-то другое. Когда я говорю «многоводные источники», я имею в виду силу тела в мировых водах. Улови это другое, о чем я говорю на самом деле, ведь я сама не смогу. Читай энергию моего молчания. Ах, я боюсь Бога и его молчания.

Я существуюсь.

Но есть еще тайна внеличностного, «ид»: внеличностное — внутри меня, и личность не может ни испортить, ни сломать его. Личное иногда пропитывает меня, но стоит просохнуть на солнце, как я опять внеличностна, я опять сухое зернышко, способное дать побег. Моя личность — гумус, она живет за счет гниения. Мое «ид» твердое, как галька.

Трансцендентность во мне — это живое и мягкое «ид», мыслящее, как устрица. А может, устрица, когда ее отрываешь от раковины, страдает и томится? Ее безглазая жизнь становится беспокойной. Я обычно капала лимонным соком на живую устрицу и смотрела испуганно и зачарованно, как она корчится. Я ела живое «ид». Живое «ид» — это Бог.

Стоп, я ведь знаю, что Бог — это весь мир. Он то, что существует. Я молюсь тому, что существует? А не опасно ли приближаться к тому, что существует? Истинно глубокая молитва — это размышления о пустоте. Это непосредственный электрический контакт с собой. С внеличностным собой.

Не люблю, когда капают лимонным соком в мои глубины и заставляют меня корчиться. События жизни — это лимон на устрицу? А может, устрица спит?

Какая из стихий первична? должны быть две, чтобы произошло тайное движение и полилось молоко.

Мне говорили, что кошка, после того как окотится, съедает свою плаценту, а потом четыре дня ничего не ест. Только после этого начинает пить молоко. Давай-ка я порассуждаю о вскармливании. Говорят: «появилось молоко». Как это бывает? Объяснять бесполезно, потому что одно объяснение потянуло бы за собой другое, а то — третье, и третье опять уперлось бы в тайну.

Я дышу. Вдох, выдох. Вдох, выдох. Как дышит обнаженная устрица? Если она и дышит, я этого не вижу. То, чего я не вижу, не существует? Вот что меня потрясает до глубины души: то, чего я не вижу, все-таки существует. Ведь тогда у моих ног расстилается целый неведомый, но существующий мир, полный жизни и сладкой слюны. Истина где-то есть, но размышлять о ней бесполезно. Я ее не обнаружу, а между тем я живу ею.

То, что я тебе пишу, не тлеет спокойно, иногда разгораясь, чтобы потом тихо и мирно угасать. Нет: то, что я тебе пишу, пылает, как глаза-угли.

Сегодня — ночь полнолуния. Лунный свет из окна заливает мою кровать, и всё становится молочно-белым и синеватым. Лунный свет — левша. Как войдешь — он по левую руку. Я сбегаю от него, закрывая глаза. Потому что полная луна вызывает легкую бессонницу, туповатую и бесчувственную, как после любви. Я решила лечь спать, чтобы увидеть сон, соскучилась по новостям из сновидений.

И вот мне приснился сон, который я постараюсь пересказать. Снился мне фильм, я его во сне смотрела. Один человек изображал киноактера. И всё, что этот человек делал, повторяли другие и еще другие. Любой жест. И была реклама напитка под названием «Зербино». Тот человек брал бутылку «Зербино» и подносил ее ко рту. Тогда все тоже брали бутылки «Зербино» и подносили ко рту. И тут мужчина, который изображал киноактера, говорил: это реклама «Зербино», а «Зербино» на самом деле никуда не годится. Но это еще не конец. Тот мужчина снова брал бутылку и пил. И то же самое делали все. «Зербино» был институцией более сильной, чем тот мужчина. Все женщины там походили на стюардесс. Стюардессы высохли до состояния порошка, надо добавить в них воды, чтобы они превратились в молоко. Это фильм о людях-автоматах, которые тяжело и мучительно осознают, что они автоматы и что выхода нет. Бог — не автомат: для Него каждый миг — есть. Он «ид».

Но от вопросов, которые я задавала себе в детстве и на которые не получила ответа, осталось всхлипывающее эхо: мир возник сам по себе? Но где он возник? В каком месте? А если он родился от энергии Бога, то каким было его начало? Может, это как со мной: я уже есть и одновременно себя создаю? Вот почему я в таком смятении: потому что ответа нет.

Но 9, 8 и 7 — мои секретные цифры. Я посвященная без секты. Жадная до тайн. Питаю страсть к сердцевине цифр, в которых угадываю стержень их судьбы, жесткой и беспощадной. И мечтаю о пышном величии, погруженном во мрак: ликующее изобилие, где мохнатые и хищные растения — это мы, только что проросшие из семян, пронзительная любовь — медленный обморок.

Может быть, то, что я тебе сейчас пишу, за пределами мысли? Это точно не рассуждение. Кто способен перестать рассуждать — что ужасно трудно, — тому со мной по пути. Я хотя бы не подражаю киноактеру, и никому не надо подносить меня ко рту или становиться стюардессой.

Признаюсь тебе: мне немного страшно. Не знаю, куда меня приведет эта моя свобода. Это не произвол и не легкомыслие. Но я на воле.

Я буду время от времени рассказывать тебе какую-нибудь легкую историю — такую мелодичную и певучую арию, чтобы прервать на время этот мой струнный квартет: устроим символические просеки в питающей меня сельве.

Так я свободна? Есть одна вещь, которая меня держит. Или я за нее держусь? В конце концов, я не вполне свободна, потому что я едина со всем. То есть человек — это всё. Тащить себя не тяжело, потому что себя не несешь, а просто ты есть всё.

Мне кажется, впервые в жизни я как-то разбираюсь в вещах. Впечатление такое, что я не подхожу еще ближе к вещам, чтобы не обогнать себя же. Я немного боюсь себя, я ненадежна, я сомневаюсь в своем якобы могуществе.

Так говорят те, кто ничего не может.

Я ничем не управляю. Даже собственными словами. Но это ни капли не печально: это радостное смирение.

Я живу боком, как войдешь — слева. И во мне содрогается мир.

Тебе кажется, я пишу путано? Жаль, если кажется, я не путаница. Я — калейдоскоп: меня завораживают собственные искристые метаморфозы, которые я здесь калейдоскопически фиксирую.

Я сейчас прервусь ненадолго, чтобы еще углубиться. Потом вернусь.

Ну вот, вернулась. Продолжала существовать. Получила письмо из Сан-Паулу от незнакомого человека. Посмертное письмо самоубийцы. Я позвонила в Сан-Паулу. Телефон не отвечал, всё звонил и звонил, и звонок раздавался как будто в тихой пустой квартире. Умер он или не умер? Сегодня утром я опять позвонила: по-прежнему никто не отвечал. Выходит, умер. Никогда не забуду.

Я больше не боюсь. Дай я скажу, хорошо? Я так родилась: вырвала из чрева матери жизнь, которая всегда была вечной. Подожди меня, ладно? Когда я пишу картины или слова — я безымянна. Моя глубочайшая безымянность, которой никто никогда не касался.

Мне надо сказать тебе важную вещь. Я не шучу: «ид» — это чистая стихия. Это материал мгновения жизни. Я ничего не овеществляю: я по-настоящему рожаю «ид». У меня так кружится голова, как будто я собираюсь родиться.

Родиться: я видела, как рожает кошка. Выходит водяной пузырь, в нем сжавшийся в комочек кот. Мать-кошка лижет и лижет водяной пузырь, пока он не лопается, и вот кот уже почти на свободе, его удерживает только пуповина. Тогда кошка-мать-создательница перегрызает пуповину, и в мире появляется еще одно существо. Этот процесс и есть «ид». Я не шучу. Я серьезна. Потому что свободна. Всё так просто.

Я сейчас даю тебе свободу. Сначала разрываю водяной пузырь. Потом перерезаю пуповину. И вот ты живешь сам по себе.

Я, когда рождаюсь, становлюсь свободной. В этом моя трагедия.

Это дается не так просто, но дается. Я съела свою плаценту, чтобы можно было четыре дня не прикасаться к пище. И чтобы появилось молоко для тебя. Молоко — это «оно». А никто — это я. Никто — это ты. Вот что такое одиночество.

Жду следующего этапа. Это вопрос секунд. Кстати о секундах, хочу спросить: для тебя вообще выносимо, что время — это сегодня, и сейчас, и уже? Я могу это вынести, потому что съела свою плаценту.

В полчетвертого утра я проснулась. И тут же вскочила с кровати, бодро и упруго. И пошла писать тебе. То есть быть. Сейчас полшестого утра. Я ни к чему не стремлюсь: я чиста. Не желаю тебе такого одиночества. Но сама я в творческой тьме. Ясная тьма, сияющая глупость.

Я многого не могу тебе рассказать. Не буду автобиографична. Я хочу быть «био».

Пишу, как слова ложатся.

До появления зеркала человек не представлял себе своего лица иначе, как отраженным в водах какого-нибудь озера. Но с некоторых пор на каждом лежит ответственность за лицо, которое он носит. Сейчас посмотрю на свое. У меня обнаженное лицо. И, когда я думаю, что в мире нет второго такого же, меня охватывает радостный испуг. Нет такого и никогда не будет. Никогда означает невозможность. Мне нравится никогда. И всегда мне тоже нравится. Между никогда и всегда есть что-то, что их связывает не напрямую, но очень тесно. Что это?

В глубине всего — аллилуйя. Этот миг — есть. Ты читаешь меня, и ты есть.

Мне трудно поверить, что я умру. Ведь я исхожу пузырьками, как прохладный и свежий шипучий напиток. Моя жизнь будет длинной-предлинной, потому что каждый миг — есть. Кажется, будто я вот-вот появлюсь на свет, но мне никак не удается.

Я сердце, бьющееся в этом мире.

Ты, мой читатель, помоги мне родиться.

Погоди: становится темно. Темнее.

Еще темнее.

Вот миг полной тьмы.

Всё еще темно.

Он всё еще длится.

Погоди: я начинаю что-то различать. Какую-то светящуюся форму. Молочно-белый живот с пупком? Постой — я сейчас выйду из темноты, а то мне тут страшно: тьма и экстаз. Я сердце тьмы.

Дело в том, что у меня проблема с занавеской. Она не задергивается до конца. Так что полная луна светит прямо в комнату, и всё наполняется фосфоресцирующим молчанием: это ужасно.

А сейчас тьма постепенно рассеивается. Я родилась.

Пауза.

Вот дивный скандал: я рождаюсь.

Глаза мои закрыты. Я чистое бессознательное. Пуповину уже перерезали: я свободно плыву во вселенной. Я не думаю, но чувствую «ид». Не открывая глаз, слепо ищу сосок: хочу жирного молока. Никто не учил меня хотеть. Но я хочу. Лежу с открытыми глазами и вижу потолок. Внутри — темнота. Пульсирующее я уже начало обретать форму. Есть подсолнухи. Есть высокая пшеница. Я есть.

Слышу гулкий грохот времени. И глухой шум формирующегося мира. Если я его слышу, значит, он был еще до того, как сформировалось время. Мое сознание легкое, оно сейчас — воздух. У воздуха нет ни места, ни времени. Воздух — это не-место, где всё будет существовать. То, что я пишу, — музыка воздуха. Формирование мира. Мало-помалу приближается то, что будет. То, что будет, уже есть. Будущее впереди и позади, со всех сторон. Будущее — это то, что всегда существовало и что будет существовать. Даже если отменят Время? То, что я тебе пишу, не предназначено для чтения, оно для того, чтобы быть. Труба ангелов-созданий отдается эхом в безвременье. В воздухе рождается первый цветок. Формируется почва под названием земля. Остальное — воздух, и еще остальное — вечно изменчивый огонь. Слова «постоянная» не существует, потому что не существует времени? Но существует грохот. И мое существование начинает существовать. А значит, начинается время?

Мне вдруг приходит в голову, что для жизни порядок не обязателен, нет образца, которому надо следовать, и для меня нет образца: я рождаюсь.

Я еще не готова сказать «он» или «она». Я показываю «то». То — универсальный закон. Рождение и смерть. Рождение. Смерть. Рождение как дыхание мира.

Я чистое, ритмично пульсирующее «ид». Но чувствую, что скоро буду готова произнести «он» или «она». Тут я тебе не обещаю истории. Но есть «ид». Кто это выдержит? «Ид» — мягкое, «ид» — устрица и плацента. Я не шучу, ведь я не синоним — я само слово. Есть стальной остров, он проплывает через всё, что я тут пишу тебе. Есть будущее. И оно есть прямо сегодня.

Моя просторная ночь протекает в начальном периоде выжидания. Рука ложится на землю и, горячая, слушает, как пульсирует некое сердце. Я вижу огромного белого слизняка с женскими сосцами: это человеческое существо? Я жгу его на костре инквизиции. Во мне — темный мистицизм далекого прошлого. Замучив жертву, я остаюсь с тайной отметиной, символизирующей жизнь. Меня окружают примитивные твари, карлики, гномы, домовые и духи. Я приношу в жертву животных, чтобы выпустить из них кровь, нужную для моих колдовских церемоний. В ярости отдаю на заклание душу, погрязшую во тьме. Месса страшит меня — а ведь служу ее я. И помутившийся рассудок властвует материей. Зверь скалит зубы, и скачут в воздушной дали кони, влекущие аллегорические колесницы.

В своей ночи я поклоняюсь тайному смыслу мира. Рту и языку. И вольному коню, его свободной силе. Копыто его я храню как влюбленный фетишист. На мою подушку ночь дышит сумасшедшим ветром, который приносит мне нити криков.

Я чувствую муки невовремя проснувшейся чувственности. На рассвете просыпаюсь полная плодов. Кто сорвет плоды моей жизни? Если не ты и не я сама. Почему за мгновение до того, как случиться, события кажутся уже случившимися? Дело в одновременности времени. И вот я задаю тебе вопросы, и их будет много. Потому что я сама вопрос.

И в своей ночи я чувствую, как зло меня одолевает. То, что называют красивым пейзажем, не рождает во мне ничего, кроме скуки. Я люблю пейзажи с сухой потрескавшейся землей, кривыми деревьями, скалистыми горами, белесым тревожным светом. Именно в них прячется красота. Я знаю, что ты тоже не любишь искусство. Я родилась жесткой, мужественной, одинокой, стойкой. И в контрапункт мне — пейзажи без изящества, без красивости. Уродство — мое боевое знамя. Я люблю уродливое любовью равного к равному. И бросаю вызов смерти. Я сама своя смерть. И дальше никому не зайти. Всё, что есть во мне варварского, ищет варварское вовне. Вижу в чередовании света и тени лица людей, колеблющиеся в языках пламени. Я дерево, горящее с неколебимым наслаждением. Только один вид нежности мною владеет: нежность общения с миром. Я люблю свой мучительно влекомый крест. Меньшее, что я могу сделать со своей жизнью, — сострадательно принять жертву ночи.

Меня охватывает странное чувство, и тогда я раскрываю черный зонт и отплясываю на балу, где сверкают звезды. Нерв ярости внутри всю меня корежит. Пока не настает глубокая ночь и я не падаю без сил. Глубокая ночь огромна, она поглощает меня. Свирепый ветер зовет меня. Я лечу за ним и рвусь в клочья. Если я не включусь в игру, происходящую в моей жизни, я потеряю саму жизнь, ибо весь мой биологический вид покончит самоубийством. Я защищаю огнем свою игру-жизнь. Когда существование — мое и мира — окажется несостоятельным из-за рассудка, я вырвусь на волю и последую за латентной истиной. А вдруг я признаю истину, если она подтвердится?

О себе в мире хочу я тебе рассказать, о силе, которая ведет меня и дарит мне мир, о витальной чувственности четких структур и о кривых линиях, органически связанных с другими кривыми формами. Мой графизм и мои извилины полны великой силы, а свобода — дыхание лета — неизбежна сама по себе. Тот эротизм, которым живо лето, веет в воздухе, в море, в растениях, в нас, в жарком звуке моего голоса, я пишу тебе голосом. И в нем — мощь крепкого ствола, корней, проникающих во чрево живой земли, которая в ответ щедро питает их. Ночью я вдыхаю энергию полной грудью. И всё это в фантазии. Фантазия — мир, который на миг становится тем, чего именно просит мое сердце. Я готова умереть, создавая новые композиции. Я не умею выразить себя, точные слова от меня ускользают. Моя внутренняя форма наконец обнажена, однако мое единение с миром — это дерзкая обнаженность вольных сновидений и великой яви. Я не знаю запретов. Моя собственная сила освобождает меня, жизнь переполняет меня. И я никак не планирую свою интуитивную работу по проживанию жизни — работу с непрямым, неформальным, непредвиденным.

Сейчас, перед рассветом, я бледна и задыхаюсь, во рту пересохло от предчувствия того, чего я достигну. Звучит торжественный хор природы, а я при смерти. Что поет природа? выпевает собственное последнее слово, которое больше никогда не будет мною. Века падут на меня. Но пока ярость тела и души изливается жгучими тяжелыми словами, теми, что, теснясь и толкаясь, лезут одно на другое, и нечто дикое, примитивное и раздраженное поднимается из моих болот — про́клятое растение, готовое сдаться Богу. Чем более про́клятое, тем сильнее тянется к Богу. Я погрузилась в себя и обнаружила, что хочу жизни кровавой, и это скрытое чувство так же пронзительно, как свет. Это тайный свет роковой мудрости, фундамент земли. Скорее предчувствие жизни, чем сама жизнь. Я заклинаю ее, изгоняя профанов. В моем мире мне дано мало свободы действий. Я свободна лишь совершать поступки, предначертанные роком. Моя анархия подспудно подчиняется закону, по которому я пребываю в тайном контакте с астрономией, математикой и механикой. Литургия диссонирующего роя насекомых, вылетающих из туманных и смрадных болот. Насекомые, жабы, блохи, мухи, вши и клопы — всё, рожденное от калечного созревания нездоровых личинок. И мой голод утоляется этими протухшими, разложившимися существами. Мой ритуал — очистительный ритуал силы. Но в сельве царит зло. Делаю глоток крови и преисполняюсь ею. Слышу, как цимбалы, трубы и тамбурины наполняют воздух шумом и гамом, заглушая безмолвие солнечного диска и его волшебство. Хочу покрывало, вытканное из нитей солнечного золота. Солнце — это волшебное натяжение тишины. Путешествуя в страну тайн, слышу, как хищное растение сокрушается о незапамятных временах, и вижу непристойные сны-кошмары под болезненными ветрами. Меня околдовывают, обольщают, влекут за собой тайные голоса. Клинописные, почти нечитаемые надписи говорят о том, как зачать, советуют напитаться силой тьмы. И еще говорят о голых пресмыкающихся самках. А солнечное затмение вызывает тайный ужас, однако свидетельствующий о сиянии сердца. Возлагаю на голову бронзовую диадему.

За пределами мысли и даже еще дальше — потолок, который я разглядывала в детстве. И внезапно заливалась слезами. Это уже тогда была любовь. А бывало, что я даже и не плакала. Я караулила. Я исследовала потолок. Миг — это большое яйцо с теплыми внутренностями.

Вот и опять рассвет.

Но, когда рассветает, я думаю, что пришел еще один день, которому мы с тобой современники. Если Всевышний не сжалится надо мной, я пропала. Мне ужасно нужен ты. Нас должно быть двое. Чтобы пшеница оставалась высокой. Мне так тяжело: придется остановиться.

Я родилась несколько мгновений назад, и меня ослепило.

Стекла звенят и сверкают. Пшеница созрела: хлеб делят на всех. Но с нежностью ли его раздают? Это важно. Я не размышляю, как не размышляет бриллиант. Я вся сверкаю, я чистой воды. Я не хочу ни есть, ни пить: я просто есть. У меня два глаза, и они глядят. В пустоту. В потолок.

Я сейчас напишу адажио. Читай медленно и спокойно. Это фреска во всю стену. Родиться — это так:

подсолнухи медленно поворачивают свои венчики в сторону солнца. Пшеница созрела. Хлеб надо есть с нежностью. Мой порыв един с порывом древесных корней.

Рождение: у нищих есть одна молитва на санскрите. Они ничего не просят, они нищие духом. Рождение: у африканцев кожа черная и матовая. Многие из них — дети царицы Савской от царя Соломона. Африканцы, укачивая меня — а я новорожденная, — монотонно тянут простенькую песенку о том, что теща, как только они уйдут, явится и стащит гроздь бананов.

Есть у них одна песня о любви, в которой звучит такая же монотонная жалоба, и я ее сейчас присвою: почему я люблю тебя, если ты мне не отвечаешь? напрасно я шлю гонцов; когда я с тобой здороваюсь, ты прячешь лицо; почему я люблю тебя, если ты меня даже не замечаешь? Есть еще песня, успокаивающая слонов, когда они идут на реку купаться. Я африканка, нота горькой, и долгой, и дикой жалобы есть в моем голосе, который поет тебе. Белые били черных бичом. Но как лебедь выделяет особый жир, делающий его оперенье непромокаемым, так боль Черных не может проникнуть в них, им не больно. Можно превратить боль в наслаждение: щелк и готово. Черный лебедь?

Есть люди, которые умирают с голоду, а я ничего не могу, кроме как родиться. Вот моя песня: что я могу сделать для них? А ответ мой таков: написать фреску-адажио. Я могла бы страдать от чужого голода молча, но голос-контральто заставляет меня петь — песня моя черная и матовая. Это мое единоличное послание. С голоду человек ест человека. Но я наелась собственной плацентой. И не стану грызть ногти, ведь это мирное адажио.

Я отошла, чтобы выпить холодной воды: в этот ныне-миг в руке у меня толстый граненый хрустальный стакан, весь в блестках-мгновениях. Вещи — это остановленное время?

Луна всё еще полная. Часы в доме остановились, и бой хриплых курантов катится по стене. Я хочу, чтобы меня похоронили с часами на руке: пусть в земле тоже что-то тикает, отсчитывая время.

Я так широка. Я настойчива, песнь моя глубока. Медленно. Но crescendo. Всё громче и громче. Если долго расти, рядом окажется полная луна и придет тишина. И фантасмагорический лунный пейзаж. То, что наступает, непредсказуемо. Скажу со всей бесполезной откровенностью: сейчас шесть пятнадцать утра.

Риск — я рискую открыть новую землю. Куда не ступала нога человека. Сначала мне надо пройти мимо благоухающего растения. Я дошла до цветущего эпифиллума на террасе. Начну производить собственные духи́: куплю подходящий спирт, размягченное сырье для эссенции и в первую очередь фиксатор, он должен быть животного происхождения. Тяжелый мускус. Вот последний низкий аккорд адажио. Мое число — это 9. Это 7. Это 8. Всё — за пределами мысли. Если это существует, то это — я. Но почему мне так дурно? Потому что я не живу тем единственным способом, которым полагается жить тому, кто живет, и даже не знаю, что это за способ. Неуютно. Паршиво я себя чувствую. Не знаю, в чем дело. Но что-то неправильно, и от этого плохо. Однако я откровенна, и игра моя честна. Играю в открытую. Только не рассказываю о конкретных фактах собственной жизни: я по природе скрытная. Так в чем же дело? Знаю одно: я не желаю обмана. Я отвергаю себя. Я в себя углубилась, но не верю себе, а потому мысли мои — надуманные.

Можно уже приготовиться к выбору: «он» или «она». Адажио подошло к концу. Итак, начинаю.

Я не лгу. Моя правда искрится, как подвеска хрустальной люстры.

Но она скрыта. Я терплю, ведь я сильная: я съела собственную плаценту.

Хотя всё так хрупко. Я совсем запуталась. Я живу одной тайной, такой сияющей, что ее лучи ослепили бы меня, если бы я не укрывала ее тяжелым одеялом показной уверенности. Боже, помоги: у меня нет поводыря, а ведь опять стемнело.

Вернусь к неведомому во мне и когда появлюсь на свет, тогда и поговорим о «ней» или о «нем». Пока меня поддерживает «то» или «ид». Создавать из самой себя существо — тяжело. Я творю себя. Мы ходим и ищем в полной тьме самих себя — вот чем мы заняты. Больно. Но это родовые схватки: рождается нечто, что есть, что существует-ся. Твердое, как сухой камень. Но сердцевина его — «ид», мягкое и живое, смертное, уязвимое. Жизнь примитивной материи.

Бог не имеет имени, так что назову Его Симптар. Такого слова нет ни в одном языке. А себе дам имя Амптала. Насколько мне известно, такого имени не существует тоже. Может, оно было в языке, бытовавшем еще до санскрита, в языке «ид». Слышу тиканье часов: надо поторопиться. Тиканье — это «ид».

Похоже, в следующее мгновение я не умру, ведь врач, который тщательно осматривал меня, сказал, что я совершенно здорова. Видишь? мгновение прошло, а я не умерла. Хочу быть похороненной прямо в земле, а не в гробу. Не хочу, чтобы меня уложили в выдвижной ящик и замуровали в стену, как на кладбище Иоанна Крестителя, где в земле уже не осталось места. И вот придумали эти чертовы стены, где лежишь, как документ в архиве.

Идет мгновение. Чувствуешь? Я — да.

Воздух — это «ид», он ничем не пахнет. И это мне тоже нравится. Но нравится и эпифиллум, у него такой густой аромат, потому что его сладость — подношение луне. Я как-то пробовала варенье из мелких красных роз: их вкус нас благословляет и в то же время атакует. Как словами выразить вкус? Вкус един, а слов много. А музыка? После того как ее сыграли, куда она девается? В музыке нет ничего конкретного, кроме инструмента. Далеко за мыслями у меня музыкальный фон. А еще дальше — сердце стучит. Так что самая глубокая мысль — это стучащее сердце.

Хочу умереть живой. Клянусь, что умру, выжав всё что можно из последнего мига, где-то глубоко во мне есть молитва, и я не знаю, когда она родится. Хотелось бы умереть здоровой. Как будто взорваться. Лопнуть еще лучше: j’éclate. А пока можно вести диалог с тобой. Потом будет монолог. Потом — молчание. Знаю, в каком порядке всё случится.

Хаос опять готовится к наступлению, как будто настраиваются музыкальные инструменты перед концертом электронной музыки. Я импровизирую, и красота, которую я импровизирую, — фуга. Слышу, как бьется во мне еще не родившаяся молитва. Чувствую, что буду просить о том, чтобы события просто скользнули по мне, не пропитав меня. Я готова к бескрайнему молчанию смерти. Пойду спать.

Встала. Пристрелите меня. Я устала защищаться. Я не виновна. Да еще и наивна, потому что сдаюсь без условий. Я родилась в согласии с Порядком. Я совершенно спокойна. Я дышу в соответствии с Порядком. У меня нет особого образа жизни: я достигла безликости, а это так трудно. Скоро Порядок заставит меня переступить последнюю черту. Переступить последнюю черту означает жить чистой стихией. Некоторые не выдерживают: их рвет. Но я привычна к крови.

Какую чудную музыку слышу я из глубины самой себя. Она состоит из геометрических фигур, пересекающихся в воздухе. Камерная музыка без мелодии. Это такой способ выразить молчание. То, что я тебе пишу, — камерно.

А вообще попытка писать — это такой способ поспорить самой с собой. Мне страшно. Почему на Земле жили динозавры? Как это целый вид вдруг взял и вымер?

Обнаружила, что пишу как в полусне.

Вдруг понимаю, что я давно уже ничего не понимаю. Тычу кинжалом вслепую? Скорее всего, я не понимаю потому, что оно и в самом деле трудно: я как-то исхитрилась вступить в контакт с новой реальностью, у меня еще нет для нее мыслей, не говоря уже о слове, которое бы ее обозначало: это ощущение за пределами мысли.

Ну вот, болезнь меня одолевает. Я всё еще жестокая царица мидян и персов и в то же время медленная эволюция, которая тянется, как подъемный мост, к будущему, чьим млечным туманом я уже дышу. Мое дыхание — таинство жизни. Я преодолеваю себя, отказываясь от своего имени, и в это время я мир: я вторю голосу мира своим неповторимым голосом.

То, что я пишу тебе, не имеет начала — это продолжение. Из слов этой песни, нашей с тобой песни, истекает ореол, который превыше слов. Ореол важнее и вещей, и слов. Ореол головокружителен. Я вонзаю слово в нетронутую целину, слово как тонкий монолитный блок, отбрасывающий тень. И как труба, которая возвещает. Ореол — это «ид».

Мне надо снова ощутить «ид» животных. Я давно не имела дела с примитивной животной жизнью. Мне надо заняться изучением зверей и птиц. Я хочу поймать «ид», чтобы изобразить на картине не просто орла и не просто лошадь, а коня с распростертыми орлиными крыльями.

У меня мороз по коже, когда я прикасаюсь к зверям или даже когда просто вижу их. Звери меня потрясают. Они время, которое нельзя измерить. Мне кажется, я испытываю некоторый ужас перед живым существом, которое не является человеком и при этом обладает всеми моими инстинктами, но только свободными и необузданными. Животное никогда не подменяет одно другим.

Животные не смеются. Хотя собаки иногда смеются. Тогда они часто дышат открытой пастью, в глазах у них улыбка: глаза блестят, и в них больше чувства, и хвостом они машут в темпе аллегро. А вот кошка никогда не смеется. Некое «он», с которым я знакома, не желает больше слышать о кошках. Оно сыто ими по горло: у него была кошка, которая периодически впадала в неистовство. Во время течки она сначала долго жалобно вопила, а потом бросалась с крыши и со всей силы расшибалась о землю.

Иногда меня будто током бьет при виде животного. Прямо сейчас слышу первобытный вопль из собственной груди: похоже, я сама не знаю, кто в большей степени тварь — я или животное. Совсем запуталась. Похоже, я боюсь оказаться лицом к лицу со своими задавленными инстинктами, а глядя в глаза животному, я должна буду их признать. Некое знакомое мне «она» очеловечивало зверя, разговаривало с ним, наделяло его собственными чертами. Я не очеловечиваю животное: это оскорбительно, следует уважать его природу — я как раз себя озверяю. Это совсем не трудно и получается само собой. Главное — не сопротивляться, главное — сдаться, и всё.

Нет ничего труднее, чем сдаться на милость мгновения. Эта трудность — беда человеческая. Наша беда. Мне это удается, когда я пишу словами и когда я пишу красками.

Удерживать в чуть сжатом кулаке, в полузакрытой раковине ладони птичку — ужасно, это всё равно что пытаться удержать в руке трепещущие мгновения. Перепуганная птичка беспорядочно бьет тысячами крыльев, в полусжатом кулаке внезапно колотятся эти тонкие крылья, и вдруг это становится невыносимым, и рука разжимается, выпуская невесомую добычу. Или надо отдать ее скорее хозяину, чтобы он предоставил ей бóльшую свободу, посадив в клетку. Птицы — пусть себе сидят на деревьях или пусть летают, но только подальше от моих рук. Может, когда-нибудь я и подружусь с ними и мне будет приятно их моментальное легчайшее присутствие. «Приятно их легчайшее присутствие» — надо же было написать целую фразу, чтобы изобразить именно то, что хотела: парение птиц.

Мне бы никогда не пришло в голову держать дома сову, хотя я их часто изображала в пещерах. А вот некое «она» нашло на Земле, в заповеднике Санта-Тереза, совенка, совершенно одного, без матери. Принесло его домой. Приютило. Кормило, говорило ласковые слова и в конце концов обнаружило, что птенцу нравится сырое мясо. Совенок окреп, и все ждали, что он тут же улетит, но он не торопился воссоединиться со своими безумными сородичами: дело в том, что дьявольская птица привязалась к девушке. И всё же в конце концов — как будто борясь сам с собой — совенок обрел свободу в полете и умчался куда-то в глубины мироздания.

Я видела лошадей, вольно пасущихся на лугу, где по ночам белый конь — царь природы — дарил высокому ветру свое торжествующее ржание. У меня были прекрасные отношения с ними. Помню, как я, гордая, как конь, стоя рядом, гладила теплую шкуру одного из них. И жесткую гриву. Я так себя и ощущала: женщина и конь.

Знаю одну давнюю историю, которая повторяется и сейчас. То самое «он» рассказало мне, что некоторое время жило с какими-то родственниками в маленькой деревне в долине меж высоких заснеженных Пиренейских гор. Зимой оголодавшие волки спускались с гор в деревню за добычей. Все жители запирались в домах вместе с овцами, лошадьми, собаками и козами, человеческое тепло и тепло животное — все настороженно прислушивались к тому, как волки скребутся когтями в запертую дверь. Все вслушивались. И вслушивались.

Я в меланхолии. Сейчас утро. Но я знаю секрет ясного утра. И мне хорошо отдыхается в меланхолии.

Я знаю историю одной розы. Тебе кажется странным, что я говорю о розе, когда речь идет о зверях? Но ее поведение напоминало звериные мистерии. Я через день покупала розу и ставила ее в вазу с водой, в вазу такой формы, что в нее помещался один-единственный цветок на длинном стебле. Через день роза увядала, и я меняла ее на другую. До тех пор пока не появилась эта роза. Розовая, не окрашенная искусственно и не гибрид, ярко-розовая от природы. От ее красоты сердце становилось шире. Она, казалось, была горда своим полностью раскрывшимся пышным венчиком и каждым лепестком, а потому держалась так величаво, почти выпрямившись. Да, она стояла не совсем прямо, а грациозно склонив голову к стебельку, такому тонкому и хрупкому. Между мной и розой установилась душевная связь: я восхищалась ею, а она будто знала, что восхитительна. И так она была великолепна в своей изумительной красоте, и с такой любовью я смотрела на нее, что проходили дни, а она не увядала: венчик ее оставался таким же пышным, свежим, будто только что распустившимся. Она стояла красивая и живая целую неделю. И только потом появились некоторые признаки усталости. Ну а потом она умерла. Я с большой неохотой и печалью поменяла ее на другую. И так и не забыла. Удивительно, что горничная однажды спросила меня в упор: «это та самая роза?» Я не стала уточнять, какую розу она имеет в виду. Я знала. Именно та роза, которая от любви прожила так долго, запомнилась ей, потому что она видела, как я смотрю на цветок и как передаю ему волны своей энергии. Она интуитивно почувствовала, что между мной и розой что-то происходит. Этой розе — мне захотелось назвать ее «жемчужиной жизни», я часто даю имена вещам — было настолько присуще природное чутье, что мы могли глубоко вживаться друг в друга, так глубоко, как способны только человек и животное.

Я тайно горюю о том, что не родилась зверем. Они иногда зовут издалека, сквозь поколения, а я не могу ответить, могу только встревожиться, не находить себе места. Это зов.

Этот вольный воздух, этот ветер, который бьет в самое средоточие лица, оставляя на нем печать томительного экстаза, всякий раз нового, вновь и вечно, каждый раз нырок в бездну, куда я падаю и падаю, не останавливаясь, пока не умру и не обрету наконец тишину. Ветер сирокко, я не прощаю тебе смерти, ты приносишь мне измятую память пережитого, увы, вечно повторяющегося, хотя и в другой, новой форме. Меня страшит и пережитое, и будущее. Его, как и прошлое, нельзя потрогать руками, о нем можно только гадать.

Я в этот миг — в белой пустоте, в ожидании следующего мига, деление времени на отрезки — лишь рабочая гипотеза. Но всё, что существует, преходяще, и поэтому мы вынуждены считать время, неизменное и постоянное. У времени нет начала, и оно никогда не закончится. Никогда.

Мне рассказывали, как одно «она» умирало в своей постели, но при этом кричало: я гасну! Пока не впало в благодетельную кому, во время которой освободилось от тела и страха смерти.

Прежде чем начать тебе писать, я обрызгиваюсь с ног до головы духами.

Я знаю тебя всего, потому что я вся живу тобой. Жизнь во мне глубока. Я бледна на рассвете, потому что пережила ночь глубоких снов. Хотя иногда всплываю на гладкую с виду поверхность, под которой — темно-синяя, почти черная глубина. Поэтому я тебе и пишу. Под вздохи толстых водорослей на юном рассвете любви.

Я умру: напряжение, как натяжение лука, готового выстрелить. Помню о знаке Стрельца: получеловек-полузверь. Человеческая часть в классической напряженной позе сжимает стрелу. Лук может выстрелить в любое мгновение, стрела поразит цель. Я знаю, что не промахнусь.

Сейчас буду писать так, как рука поведет: она пишет, я не вмешиваюсь. Так между мной и мгновением не остается зазора — я оказываюсь в сердцевине мгновения. Но зазор есть, так или иначе. Начнем: поскольку любовь делает смерть невозможной, и я не знаю, что я хочу этим сказать. Я доверяю своему непониманию, которое дает мне жизнь, свободную от понимания, я теряла друзей, я не понимаю смерти. Жуткий долг — идти до конца. И ни на кого не рассчитывать. Проживать себя. И чтобы облегчить себе страдание, слегка притуплять свои чувства. Ведь нет сил уже выносить все страдания мира. Что делать, если я в полной мере чувствую, что собой представляют другие люди и что чувствуют они? Я проживаю их, но у меня больше нет сил. Кое-что не хочу рассказывать даже самой себе. Это бы означало предать то, что я называю «существовать-ся». Чувствую, что некоторые истины я освоила. Что уже предчувствую. Но для истин нет слов. Для истин или для истины? Не стану говорить о Боге, Он — моя тайна. День сегодня солнечный. Пляж был полон теплого ветра и свободы. Я ходила туда одна. Мне никто не был нужен. Это трудно, потому что мне ведь необходимо делиться с тобой тем, что я чувствую. Море спокойно. Но чудится в нем настороженность и подозрительность. Как будто покой — ненадолго. Что-то всё равно должно случиться. Непредвиденное, неожиданное и роковое завораживает меня. Я пришла к такой близости с тобой, что, хотя я есть, я не существую. Ты стал моим я. Так трудно высказывать невысказанное. Так тихо. Как передать словами тишину нашей с тобой реальной встречи? Немыслимо трудно: я несколько мгновений пристально смотрела на тебя. Эти мгновения — мои тайны. Случилось то, что называется полным единением. А я называю это острым состоянием счастья. Сознание мое ясно до жути, и кажется, я достигла высшего плана, доступного для человечества. Или для бесчеловечности — «ид».

То, что я делаю непроизвольно, подчиняясь инстинкту, неописуемо.

Что я делаю, когда тебе пишу? пытаюсь сфотографировать аромат.

Я пишу тебе это подобие книги, книги человека, не умеющего писать; но вообще я и говорить-то совсем не умею. Тем более выражать что-то в письменной форме, ведь я привыкла, что ты — слушатель, хотя иногда и рассеянный слушатель, того, что я говорю голосом. Когда я пишу картину, я уважаю материал, которым пользуюсь, я принимаю во внимание его первоначальное предназначение. Так что, когда я пишу тебе, я отношусь со всем почтением к слогам.

Вот и очередное мгновение, в которое я вижу, что за ним последует. Хотя, говоря о миге, когда я что-то вижу, я куда многоречивее самого мига: пройдет огромное количество мгновений, пока я разложу по полочкам и исчерпаю неделимую и молниеносную сложность быстрого взгляда.

Я пишу тебе — как дышу. Неужели мое письмо герметично, как моя живопись? Мне-то кажется, что у меня тут всё нараспашку. Я понятно пишу? Да какая разница! Пойду закурю. Может, потом вернусь за машинку, а может, остановлюсь на этом уже окончательно. Я же вечно ни в какие рамки не укладываюсь.

Вернулась. Думаю о черепахах. Когда-то я сказала, чисто интуитивно, что черепаха — родственница динозавров. А потом прочитала, что так оно и есть. Как тебе моя интуиция? Когда-нибудь начну писать портреты черепах. Они меня очень интересуют. Все живые существа, помимо человека, чудесны до невозможности: сначала создали нас, но сырья — «ид» — осталось в избытке, и тогда сконструировали животных. Зачем нужна черепаха? Возможно, то, что я тебе пишу, стоило бы озаглавить так: «А черепахи?» Ты, читая это, сказал бы: а ведь правда, как давно я не думал о черепахах.

Я вдруг впала в такое отчаяние, что готова сейчас же напечатать слово «конец» и завершить эту историю, выстроенную на фундаменте слепых слов. Даже у неверующих случается миг отчаяния, в котором сквозит божественное: признание отсутствия Бога — это религиозный опыт. В этот миг я прошу помощи у Бога. Она нужна мне.

Одной человеческой силы мне мало. Я сильная, но сила моя разрушительна. Придется Богу явиться ко мне, раз я не пришла к Нему. Пусть явится, пусть явит милость. Даже если я недостойна. Боже, приди. Может, те, кто менее достоин, больше нуждаются. Я нервная, жесткая и отчаянная. Но ведь любовь во мне тоже есть. Я только не знаю, как с ней обращаться. Иногда она ранит меня, будто шипами. Если во мне столько любви, но я всё никак не успокоюсь, — значит надо, чтобы Бог явился ко мне. Приходи же, пока не поздно. Я в опасности, как всякий живой человек. Единственное, что меня ожидает, — это как раз неожиданности. Но я знаю, что перед смертью наступит покой и что мне выпадет нежный и ласковый день. Я почувствую это — так едят и проживают вкус еды. Мой голос срывается в пропасть твоего молчания. Ты читаешь меня молча. Но в этом бескрайнем и безмолвном поле я расправляю крылья, я свободна жить. Стало быть, я соглашаюсь на наибольшее зло и вхожу в сердцевину смерти, ведь ради этого я и живу. В мягкую сердцевину смерти. И это «ид» дрожит передо мной.

А теперь я буду говорить о боли цветов, чтобы сильнее прочувствовать, что она существует. Сначала я радостно подношу тебе нектар, сладкий сок многих цветов, который жадно ищут насекомые. Пестик — это женский половой орган растения, который обычно расположен в центре венчика и содержит рудимент семечка. Пыльца — это оплодотворяющая пыль, производимая тычинками и хранимая в пыльниках. Тычинка — мужской половой орган растения. Он состоит из столбика и пыльника. Тычинки окружают основание пестика. Оплодотворение — это соединение двух элементов продолжения рода — мужского и женского, — результатом которого будет плод — зародыш нового растения. «Затем Господь Бог посадил сад на востоке, в Эдеме, и поселил там человека, которого Он создал» (Бытие 2:8).

Хочу написать портрет розы.

Роза — цветок-женщина, она дарит себя целиком и настолько, что самой розе остается всего одна радость — радость дарить. Ее аромат — сумасшедшая тайна. Вдохнешь его — и он коснется самой глубины сердца, и всё тело пропитается этим ароматом изнутри. Когда она раскрывается и становится женственной, она прекрасна. Ее лепестки приятны на вкус — стоит попробовать! Но роза — не «ид». Роза — она. Красные — необыкновенно чувственны. В белых — божественный покой. Редко встретишь в цветочных магазинах белые розы. Желтые — радостно-тревожные. Розовые обычно самые сочные, цвет их — великолепен. Оранжевые — продукт скрещивания. Они сексуально привлекательны.

Обрати внимание, я оказываю тебе услугу: приглашаю переселиться в новое царство.

А вот гвоздика — та уже агрессивна, видимо, потому что несколько раздражена. Кончики ее лепестков неровные и растрепанные. Запах гвоздики в каком-то смысле смертелен. Красные гвоздики кричаще, жестоко красивы. Белые напоминают гробик умершего младенца: запах тогда становится едким и люди в ужасе отворачиваются. Как перенести гвоздику на холст?

Подсолнух — сын солнца. Не зря он умеет поворачивать свой огромный венчик в сторону того, что его взрастило. Можно считать солнце отцом, можно матерью. Не важно. Я не знаю. Подсолнух — женщина или мужчина? Думаю, мужчина.

Фиалка — интроверт, она глубоко заглядывает себе в душу. Говорят, фиалка прячется, потому что скромница. Нет. Она прячется, чтобы суметь разгадать свой собственный секрет. Ее почти-не-запах — приглушенное великолепие. Фиалка требовательна к тем, кто ее добивается. Ее запах никогда не бывает кричащим. Фиалка произносит легкомысленным тоном то, что вообще нельзя произнести.

Бессмертник — цветок без жизни. Он настолько сухой, что его сухость кажется вечной. Его греческое название переводится так: золотое солнце. Ромашка — веселый цветок. Бесхитростный. У нее всего один ряд лепестков. А центр венчика — детская игрушка.

Красавица орхидея изысканна и неприятна. В ней нет непосредственности. Ей требуется стеклянный колпак. Но она роскошная дама, этого нельзя отрицать. Также нельзя отрицать, что она аристократка, потому что она — эпифит. Эпифиты вырастают на других растениях и при этом не сосут из них соки. Я солгала, когда сказала, что она неприятная. Обожаю орхидеи. Они уже рождаются искусственными, они с самого рождения — искусство.

Тюльпан — только в Голландии тюльпан. Один-единственный тюльпан вообще не в счет, его нет. Тюльпанам, чтобы быть, нужно целое поле.

Полевые маки хороши только на пшеничном поле. Они скромны, однако дерзают являться нам в разных формах и разной расцветки. Мак — растение библейское. Рождественские вертепы в Испании украшают колосьями пшеницы вместе с маками. Мак — бьющееся сердце.

А дягиль — опасен. Он пахнет часовней. Приводит в экстаз. Напоминает гостию. Многим хочется съесть его и наполнить рот сильным священным ароматом.

Жасмин — цветок влюбленных. Здесь хочется поставить многоточие. Они ходят, взявшись за руки и взмахивая сцепленными руками, и нежно целуются под ароматную музыку жасмина.

Стрелиция — цветок исключительно мужской. Он напорист в любви и исполнен здоровой гордости. Кажется, что у него петушиный гребень и что поет он, как петух. Только вот рассвета не ждет. Тирания твоей красоты.

Цеструм пахнет полной луной. Он призрачный и немного пугающий. Это цветок для тех, кто любит опасности. Только по ночам он испускает свой дурманящий аромат. Цеструм молчалив. Мы можем встретить его на пустынном перекрестке и в садах, рядом с домами, где окна закрыты и огни погашены. Он крайне опасен: он словно свист в темноте, которого никто не в силах вынести. Но я могу, потому что люблю риск. А вот сочный цветок кактуса — тот крупный, ароматный и сияющий. Это влажная месть обитателя пустыни. Это великолепие, порожденное жестоким бесплодием.

Об эдельвейсе мне рассказывать лень. Он ведь растет на высоте три тысячи четыреста метров. Он белый и пушистый. До него редко кто добирается: он — стремление.

Герань — цветок из ящика на подоконнике. Ее можно встретить в Сан-Паулу — в районе Гражау́ — и Швейцарии.

Виктория амазонская растет в Ботаническом саду Рио-де-Жанейро. Она огромна, почти два метра в диаметре. Водные растения — чистый восторг. Виктории амазонские — цветочные динозавры. Излучающие спокойствие. Они одновременно величавы и скромны. И дают тень, хотя и живут на поверхности воды. То, о чем я сейчас пишу тебе, по латыни будет называться: de natura florum[1]. Я потом тебе покажу этот мой этюд в виде рисунка.

Хризантема — цветок глубокой радости. Выражает ее цветом и необузданностью. Цветок, необузданно контролирующий собственную неуемность.

Думаю, мне надо просить разрешения умереть. Но не могу: слишком поздно. Я послушала «Жар-птицу» и утонула.

Мне надо прерваться, потому что — я еще не сказала? я еще не сказала, что однажды со мной кое-что случится? Так вот именно сейчас это случилось. Мне позвонил некто Жуан. Он вырос в Амазонии, в глубинке. И он рассказывает, что там существует легенда о говорящем растении. Это каладиум, но они его называют тажа́. И будто, когда индейцы производят с ним некий таинственный ритуал, оно способно произнести одно слово. То, что Жуан рассказал мне, необъяснимо: один раз он поздно ночью вернулся домой, и, когда проходил по коридору, где стояло это растение, услышал слово «Жуан». Он подумал, что это мать зовет его и ответил: иду. Поднялся по лестнице и увидел, что мать с отцом мирно похрапывают.

Я устала. Я часто устаю, ведь я очень занята: я приглядываю за миром. Каждый день я смотрю с балкона на кусочек пляжа и моря, вижу густую белоснежную пену и понимаю, что ночью неспокойная вода наступала на сушу. Я сужу по следам волн на песке. Смотрю на миндальные деревья, растущие на улице, где я живу. Перед сном я снова присматриваюсь к миру: видны ли звезды на небе, стало ли оно цвета морской волны, потому что бывают ночи, когда небо кажется не черным, а густого цвета морской волны, я этот цвет использовала в витраже. Люблю яркое. Я слежу за ребенком в лохмотьях и в крайней степени истощения. У него наверняка будет туберкулез, если еще нет. В Ботаническом саду я дохожу до изнеможения. Мне приходится приглядывать за тысячами трав и деревьев и особенно за викторией амазонской. Она там. И я на нее смотрю.

Обрати внимание: я не говорю о том, какие всё это вызывает у меня эмоции. Я лишь трезво рассуждаю о тысячах вещей и людей, за которыми наблюдаю. И это не служба, ведь я не получаю за это денег. Я просто узнаю́, что собой представляет мир.

Много ли труда доставляет приглядывание за миром? много. Например, я была вынуждена запомнить невыразительное и потому пугающее лицо женщины, которую повстречала на улице. Я вижу и замечаю нищету тех, кто живет выше по склону.

Ты наверняка спросишь, почему я приглядываю за миром. Дело в том, что это мое врожденное предназначение.

В детстве я приглядывала за муравьями: они шли гуськом, неся кусочки листа. Что не мешало каждому из них подавать какой-то сигнал тем, кто шел навстречу. Муравей и пчела уже не «ид». Они «он» и «она».

Я прочла книгу о пчелах и с тех пор приглядываю в основном за царицей-матерью. Пчелы летают и что-то делают с цветами. Банально? Но это мое собственное наблюдение. Моя работа частично заключается в том, чтобы фиксировать очевидное. В маленьком муравье — целый мир, который, стоит проявить пренебрежение, от меня ускользает. К примеру, у них есть инстинктивная склонность к организованности, есть свой язык, сверх-сверхзвуковой, есть и сексуальность. Сейчас не видно ни одного муравья, не за кем наблюдать. Их не травили, я уверена, потому что иначе я бы знала.

Чтобы приглядывать за миром, нужно еще и много терпения: я должна дождаться дня, когда мне наконец встретится муравей.

Только вот я еще не встретила того, кому давать отчет. Или не давать?

Ладно, отчитываюсь тебе прямо здесь. Сейчас отчитаюсь об этой весне, она была очень засушливой. Радио трещало, набравшись статического электричества. Одежда топорщилась, наэлектризовавшись от тела, намагниченные волосы поднимались за расческой — такая тяжелая выдалась весна. Зима довела ее до крайности, вот почему она проснулась вся наэлектризованная. Где бы кто ни был, всех тянуло вдаль. Всех охватила невиданная страсть к передвижениям. Мы с тобой мало разговаривали. Даже не знаю, откуда во всех было столько злости и электрической способности. Но способности к чему? Тело было тяжелым и сонным. А глаза — такими же пустыми, как глаза слепца, когда они широко раскрыты. На балконе стоял аквариум с единственной рыбой, мы пили освежающие напитки в гостиничном баре и смотрели на поля. Ветер приносил козьи сновидения: за соседним столиком мерещился одинокий фавн. Мы смотрели на стакан ледяного напитка и видели сны в прозрачном стакане. «Что ты сказала?» — спрашивал ты. «Я ничего не говорила». Дни шли за днями, но оставалась всё та же опасность, и герань была всё такой же алой. Стоило лишь на миг настроиться на волну, как снова ловилось колючее статическое электричество весны, полной ветра: непристойный козий сон и рыба, внутри совершенно пустая, и наша внезапная склонность к хищению фруктов. Фавн, теперь уже в короне, в одиночестве скакал где-то рядом. «Что?» «Я ничего не говорила». Но я слышала слабый шум, как будто под землей билось сердце. Я осторожно прижимала ухо к полу и слышала, как прокладывает себе дорогу лето и как мое сердце под землей: «нет! я ничего не говорило!» — и ощущала терпеливую ярость, с которой сомкнутая земля разверзается в родах, и знала, с какой сладкой тяжестью лето ведет к созреванию сто тысяч апельсинов, и знала, что эти апельсины мои. Потому что мне так хотелось.

Горжусь тем, что всегда предчувствую перемену погоды. Что-то такое бывает в воздухе — тело предупреждает, что начнется что-то новое, и я вся наполняюсь волнением. Сама не знаю зачем, той же весной я завела у себя растение под названием «примула». Она настолько таинственна, что в ее таинственности — вся необъяснимость природы. С виду ничего необычного. Но в день начала весны листья ее отмирают, и на их месте появляются бутоны с мужским и женским сильно дурманящим запахом.

Мы сидим рядом и смотрим. И вот они под нашим изумленным взглядом медленно раскрываются и отдаются новому времени года: так и устанавливается весна.

Но когда приходит зима, я делаюсь очень и очень щедрой. Дом мой открыт для многих. Целые скопища людей согреваю я на своей теплой груди. И слышно, как будто кто-то целыми днями хлебает горячий суп. Наступила пора дождей. Приближается время щедрости.

А ты не замечаешь, что это похоже на рождение ребенка? Больно. Боль — это обострение жизни. Процесс всегда бывает болезненным. Становление — это медленная-медленная благотворная боль. Это как будто человек изо всех сил потягивается, настолько широко, насколько может дотянуться. Кровь благодарит. Я дышу, дышу. Воздух — это «ид». Воздух с ветром — это уже «он» или «она». Если бы мне приходилось делать над собой усилие, чтобы писать тебе, было бы так грустно. Иногда я не выдерживаю мощи вдохновения. Тогда без передышки пишу картины. Как хорошо, что ничего от меня не зависит.

Я много говорю о смерти. Но я тебе расскажу о дуновении жизни. Если человек не дышит, делают искусственное дыхание изо рта в рот: рот прижимают ко рту другого человека и выдыхают. И тогда тот другой снова начинает дышать. Этот обмен дыханием — одна из самых прекрасных вещей, о каких я слышала в жизни. Честно говоря, красота дыхания изо рта в рот меня просто ослепляет.

О, до чего же всё неопределенно. И всё равно в пределах Порядка. Я даже не представляю, о чем буду писать тебе в следующем предложении. Мы никогда не говорим всей правды до конца. Кто знает правду, пусть придет. И пусть скажет. Мы выслушаем его, полные раскаяния.

…я вдруг увидела его, он был так хорош собой и так мужествен, что я ощутила творческое ликование. Нет, я на него не претендовала, как не претендую на мальчишку, того, с волосами архангела, бегущего за мячом. Мне хотелось только смотреть. Мужчина бросил на меня быстрый взгляд и спокойно улыбнулся: он знал, насколько красив, и наверняка знал, что я на него не претендую. Он улыбнулся, потому что не почувствовал никакой угрозы. Дело в том, что люди, в любом отношении исключительные, всегда пребывают в большей опасности, чем обыкновенные. Я перешла дорогу и поймала такси. Ветер ерошил волосы на затылке. И я была так счастлива, что скорчилась в такси, забившись в угол, ведь счастье — это больно. И всё из-за того, что я увидела красивого мужчину. Я по-прежнему нисколько на него не претендовала: мне нравятся люди слегка уродливые и в то же время гармоничные, но он каким-то образом щедро одарил меня, улыбнувшись, как улыбаются друг другу товарищи, те, кто понимает друг друга. Я тогда этого не осознала.

Смелость жить: я оставляю скрытым то, что должно быть скрыто и распространяться в тайне.

Умолкаю.

Потому что не знаю, что у меня за тайна. Раскрой мне свою, научи меня, в чем тайна каждого из нас. Это не позорная тайна. Это всего лишь тайна.

И у нее нет формулы.

Думаю, теперь мне придется попросить разрешения немножечко умереть. С твоего разрешения — да? Я ненадолго. Спасибо.

…нет. Умереть не получилось. Сознательно и добровольно поставить прямо сейчас точку в этой «слововещи»?

Пока что нет.

Я искажаю реальность — что от меня ускользает? Почему я не протягиваю руку и не беру? Потому что я только мечтала о мире и никогда не видела его.

То, что я пишу тебе, — контральто. Оно черно-духовное. Там хор и зажженные свечи. У меня кружится голова. И немного страшно. Куда приведет моя свобода? Что это такое — что я тебе пишу? Из-за этого я остаюсь в одиночестве. Но иду своим путем и молюсь, и моя свобода обусловлена Порядком — и уже не страшно. То, что ведет меня, — всего лишь жажда открытия. За пределами запределов мысли.

Я гонюсь за собой — вот что я делаю на самом деле, когда пишу тебе, и вот сейчас: я гонюсь за собой, не зная, куда меня это приведет. Иногда угнаться за собой так трудно. Из-за того, что гонишься за чем-то, что оказывается всего лишь туманностью. Временами я отчаиваюсь.

Опять стало страшно. Потому что я собираюсь тебе кое-что сказать. Подожди, только страх пройдет.

Прошел. Вот что: диссонанс для меня — гармония. Мелодия временами меня утомляет. И так называемый лейтмотив тоже. Я хочу от музыки, и от того, что я пишу тебе, и от того, что я пишу на холсте, геометрических штрихов, пересекающихся в воздухе и образующих дисгармонию, которая мне понятна. Это чистое «ид». Всё мое существо пропитывается и слегка пьянеет. То, что я сейчас тебе пишу, — очень важно. И еще я работаю во сне. Потому что именно тогда я перемещаюсь в тайну.

Сегодня воскресенье, утро. В это солнечное и юпитерное воскресенье я дома одна. Вдруг согнулась пополам, как в тяжелых родовых муках, и увидела, что девочка во мне умирает. Никогда не забуду этого кровавого утра. Не скоро рана зарубцуется. И вот я: неколебимая, молчаливая героиня. И девочки во мне больше нет. Любая жизнь — жизнь героическая.

Творчество не дается мне. Да я и не хочу столько уметь. Достаточно того, что сердце бьется в груди. Достаточно невозможного: жизнь мне дарит «ид».

А вот сейчас я чувствую, что сердце лихорадочно колотится в груди. Это оно выступает в защиту своих прав, ведь в последних фразах я скользила мыслями лишь по поверхности себя. И вот явилась глубина существования, чтобы омыть и стереть штрихи мысли. Море стирает следы волн на песке. О Боже, как же я счастлива. Страх — вот что вредит счастью.

Да, я испытываю страх. Но сердце бьется. Необъяснимая любовь заставляет сердце биться чаще. Единственная гарантия — это то, что я родилась. Ты форма моего существования, а я форма твоего существования; вот границы моих возможностей.

Фантастический мир окружает меня и есть мне. Я слышу безумное щебетание птички и давлю пальцами бабочек. Я червивый фрукт. И жду оргазмического апокалипсиса. Диссонирующая банда насекомых окружает меня, ибо я свет горящего ночника. И тогда я выхожу из берегов, чтобы быть. Я в вечном трансе. Я проникаю в окружающий воздух. Меня лихорадит: не могу остановиться и перестать жить. В этой непроходимой чаще слов, обступающей всё, что я чувствую, и думаю, и проживаю, и преобразующей всё во что-то мое, но вне меня. Я присутствую при собственных мыслях. Спрашиваю вот о чем: кто во мне остается вне меня, даже когда я думаю? Я пишу тебе, потому что этот вызов я вынуждена смиренно принять. Я потрясена своими призраками, своим мифическим и фантастическим — жизнь сверхъестественна. И я иду по слабо натянутому канату к границам своего сна. Внутренности, истерзанные сладострастием, ведут меня, ярость порывов. Прежде чем организоваться, мне надо внутренне дезорганизоваться. Чтобы испытать первичное и преходящее состояние свободы. Свободы ошибаться, падать и подниматься вновь.

Но если я буду ждать, пока пойму, прежде чем принять, — акт самоотдачи никогда не состоится. Мне надо всего лишь раз погрузиться, нырнуть, и это погружение охватит собою понимание и в еще большей степени — непонимание. И кто я такая, чтобы осмеливаться мыслить? Мое дело — отдаться. Как это делается? Знаю: только шагая, можно научиться шагать, и — о чудо! — мне шагается.

И я еще строю будущее, как трудолюбивый паучок. Что мне в себе нравится, так это манера ничего не зная строить непонятно что.

И вдруг я понимаю, что не знаю ничего. Тычу кинжалом вслепую? Скорее всего, я не понимаю потому, что оно и в самом деле трудно: я как-то ухитрилась вступить в контакт с новой реальностью, у меня еще нет для нее мыслей, не говоря о слове, которое бы ее означало. Это ощущение — за пределами мысли.

Как тебе объяснить? Попробую. Дело в том, что я стала ощущать косую реальность. Как бы ее косой срез. Только сейчас я начинаю осознавать, что жизнь — косая. Раньше я видела только поперечные и долевые ее срезы. Я не воспринимала ее скрытой косины. Теперь я догадываюсь, что жизнь — другая. Что жить — это не только испытывать мощные чувства, что жизнь — нечто более магическое и более тонкое, но при этом всё равно обладающее острой звериной энергией. И вот на эту странно перекошенную жизнь я встала своей тяжелой лапой, приведя к гибели всё, что есть косого, и случайного, и в то же время неуловимо рокового. Я осознала роковой характер случайности, и тут нет никакого противоречия.

Косая жизнь очень интимна. Не стану ничего больше добавлять, чтобы не ранить чувствомысль сухими словами. Чтобы оставить этой косине ее дерзновенную самостоятельность.

И еще мне знаком такой образ жизни: мягкий налет гордости, грация в движениях, легкая и постоянная фрустрация, умение избегать столкновений, выработанное в долгих давних странствиях. Единственный признак бунтарства — эксцентричная и почти неуловимая ирония. Жить так — всё равно что зимой пить кофе на холодной террасе, завернувшись в шерстяной плед.

Мне знаком и такой образ жизни: легкая тень, развевающаяся на ветру и едва заметно покачивающаяся у земли. Жизнь — плавающая тень, парение, сновидения средь бела дня: я осваиваю богатство земли.

Да, жизнь очень восточна. Только некоторые люди, избранники роковой случайности, испытали неуловимую и утонченную свободу жизни. Всё равно что уметь составлять букеты — почти бесполезный опыт. Эту мимолетную свободу жизни нельзя забывать никогда: ее аромат должен постоянно сопровождать нас.

Жить такой жизнью — значит, скорее, вспоминать о ней, чем действительно проживать ее. Это похоже на приятное выздоровление от того, что в свое время могло быть и в самом деле ужасным. Выздоровление от леденящего наслаждения. Только для посвященных жизнь становится отчасти настоящей. И тогда ты оказываешься в ныне-миге: плод съедается в свой сезон. Возможно, я не сильно смыслю в том, о чем говорю, и всё ускользнуло от меня, а я и не почувствовала? Нет, я смыслю, но только надо быть осторожной, а то раз! и я уже не смыслю совершенно. Я потихоньку отщипываю для себя обычное и заурядное и пью кофе на террасе на пороге сумерек, в час, который кажется больным, настолько он нежен и чувствителен.

Косая жизнь? Я знаю, что есть легкое несовпадение между вещами, они вот-вот столкнутся и не сталкиваются, есть несовпадение между людьми, они теряют друг друга, блуждая среди слов, которые уже почти ничего не значат. Но мы почти понимаем друг друга, слегка не совпадая, и это почти единственный способ вынести жизнь во всей ее полноте, потому что резкое столкновение с ней лицом к лицу испугало бы нас и сдуло бы ее тонкие паутинные нити. Мы существуем искоса, чтобы не подвергать риску то, что, как мы догадываемся, бесконечно иное в жизни, о которой я говорю.

И я живу боком — так свет, идущий из центра, не обжигает меня. И говорю очень тихо, чтобы ушам приходилось прислушиваться, чтобы услышать меня.

Но мне известна и другая жизнь. Я знаю ее, и люблю ее, и жадно впиваюсь в нее зубами. Это волшебно злодейская жизнь. Она полна тайн, она околдовывает. В ней свиваются змеи, когда содрогаются звезды. Капает вода в ослепительном мраке пещеры. В этой тьме цветы сплетаются в сад, влажный и феерический. И я — колдунья, которая наколдовала эту безмолвную вакханалию. Чувствую, что моя собственная испорченность побеждает меня. И мне видна моя злобная сущность. Единственно по доброте душевной другие считают меня добродушной. Я сама себя одолела. И веду себя путем саламандры, духа, властвующего пламенем и живущего в пламени. Я дарю себя как награду мертвым. Я колдую во время солнцестояния, я призрак дракона, изгнанный из груди одержимого.

Но я не знаю, как уловить то, что происходит прямо сейчас, если не переживать всё, что прямо сейчас со мной случается, и не важно, что это. Даю коню волю: пусть несется вскачь от одной только благородной радости. Это я, я скачу нервной рысью, и только реальность ограничивает меня. И когда день подходит к концу, я слышу голоса сверчков и становлюсь переполненной и непостижимой. Потом приходит рассвет, чье брюхо полно мелких пташек. И всё, что случается со мной, я проживаю и записываю, чтобы ощущать в своих жадных руках трепещущий и горячий нерв настоящего.

За пределами мысли я достигаю особого состояния. Отказываюсь делить его на слова — то, чего я не могу и не хочу выразить, остается самым секретным из моих секретов. Я знаю, что боюсь моментов, когда не мыслю, и это мгновенное состояние, которого трудно достичь и которое, оставаясь в тайне, не пользуется больше словами, чтобы строить. Не пользоваться словами — значит перестать быть собой? Значит заблудиться в гибельном сущностном мраке?

Я перестаю быть миром в себе и существую без гарантий. Осуществляю осуществимое, а неосуществимое проживаю, и значение меня, и мира, и тебя неочевидно. Оно фантастично, оно читаемо мною в эти моменты с огромной осторожностью. Бог — форма существования? Абстракция, воплощенная в природе того, что существует? Мои корни — в божественном мраке. Сонные корни. Покачивающиеся в темноте.

И вот я чувствую, что скоро мы расстанемся. Моя удивительная и пугающая истина состоит в том, что я всегда была твоей и не знала об этом. Сейчас знаю: я своя. Со мной — моя свобода, которой я не умею пользоваться. Ответственность одиночества. Кто не одинок, кто не потерян, не знает свободы и не любит ее. Что до меня, я принимаю свое одиночество. Которое временами переходит в ликование, как при виде праздничного фейерверка. Я одинока и должна пережить внутреннее блаженство, которое в одиночестве может обернуться болью. А боль — но ни сло́ва. Я храню ее имя в тайне. Мне нужны тайны, чтобы жить.

На каждого ли из нас — а все мы в какой-то момент оказываемся потерянными и заброшенными — возлагается какая-то миссия? Так вот, я отказываюсь от любой миссии. Я не исполняю миссию: я просто живу.

Так любопытно и в то же время трудно сменить сейчас кисть на странно знакомую, но всегда далекую вещь — слово. В нем есть запредельная и сущностная красота. Но она недостижима — всякий раз, когда дотягиваешься до нее, оказывается, что это иллюзия, и она снова недостижима. Улетучивается бесследно и из моей живописи, и из этих моих угловатых слов некая тишина, служащая субстратом глаз. Есть нечто, что постоянно от меня ускользает. А когда не ускользает, появляется уверенность: жизнь — другая. У нее есть глубинный стиль.

А может, в миг смерти я достигну высшего напряжения жизни, попытаюсь жить сверх возможного? Но я есть сегодня.

Я пишу тебе беспорядочно, знаю. Но я так и живу. Только и делаю, что нахожу и теряю.

Но когда я пишу словами, у меня такое чувство, что я не справляюсь: когда я пишу, я бьюсь с невозможным. С загадкой природы. И Бога. Кто не знает, что такое Бог, никогда не узнает. О Боге узнаю́т в прошлом. Это что-то, о чем уже знают.

У меня бессюжетная жизнь? я неожиданно фрагментарна. Я по чуть-чуть. Моя история — само существование. И я не боюсь провала. Пусть я провалюсь в тартарары, зато падение принесет мне славу. Мой увечный нелюдимый ангел, сам себе всё портящий, мой ангел, упавший с небес в преисподнюю, где и живет, упиваясь злом.

Это не история, потому что подобной истории я не знаю, я умею только говорить и говорить что-то, делать и делать: это история мгновений, которые уносятся прочь, как рельсы, когда смотришь на них из окна вагона.

Сегодня днем мы увидимся. Я не стану говорить тебе о том, что я пишу и что в том, что я пишу, — вся я и всё, и что я тебе это дарю, хотя ты и не прочтешь. Ты никогда не прочтешь того, что я пишу. И когда я открою здесь секрет своей жизни — уничтожу эти записи, как будто швырну их в море. Я пишу тебе, потому что ты никак не хочешь согласиться на то, что я есть. Когда я уничтожу это описание мгновений, вернусь ли я снова в свое ничто, из которого извлеку всё? Придется заплатить в полной мере. Заплатить за то, что имела прошлое, которое обновляется, только если проникнешься страстью к чужому настоящему. Когда я думаю о том, что уже пережила, мне кажется, что по пути я сбрасывала с себя тела, одно за другим.

Сейчас почти пять утра. Мертвенно-бледный рассвет, ледяная голубизна стали, горький и израненный день, рождающийся из мрака. И всплывая на поверхность времени, бледная, как заря, рождаюсь из темноты я, не имеющая лица, я, которая «ид».

Скажу тебе одну вещь: я не умею писать картины ни лучше, ни хуже, чем я их пишу. Я пишу какое-то «это». И слова пишу тем самым «это» — вот и всё, что я могу. Мне нет покоя. Литры крови бегут по венам. Мышцы то сокращаются, то растягиваются. В полнолуние — аура тела. Парамболическая — что бы это ни значило. Парамболическая — это обо мне. Я не могу свести себя к формуле или описать в нескольких словах, ведь нельзя сосчитать, сколько будет один стул плюс два яблока. Я стул и два яблока. И сумму мою не сосчитать.

Я опять пришла в состояние радостной любви. И стараюсь надышаться им поскорее, пью твой дивный ореол, пока он не растворился в воздухе. Мое свежее желание прожить себя и прожить тебя — это и есть тесситура жизни? Природа живых существ и вещей — это и есть Бог? Может быть, если я попрошу больше у природы, я перестану умирать? Вдруг я могу взломать смерть, и в трещину протиснется жизнь?

Хватит боли, я и так много о ней написала здесь: дарю тебе свою беспокойную радость.

И в этот ныне-миг я вижу белые статуи, расставленные в перспективе вдали друг от друга — всё дальше и дальше в пустыню, куда я бреду, потеряв дорогу, с пустыми глазами, я сама статуя, на меня надо смотреть издали, я везде и всегда теряюсь. Я с наслаждением овладеваю тем, что существует. Молчаливая, невесомая, в огромном своем сновидении. И, ничего не понимая, я прирастаю к колеблющейся, движущейся реальности. Я добываю реальность из сновидения. Я выдумываю тебя, реальность. И слышу тебя как далекие колокола, как их глухой и дрожащий подводный звон. Я в сердцевине смерти? И для того — жива? Чуткая сердцевина. И передо мной трепещет «ид». Я жива. Как рана — цветок из плоти, открыт во мне путь изболевшейся крови. С откровенным и потому невинным эротизмом индейцев из Лагоа-Санта. Я открыта всем ветрам, я надпись, выдолбленная на спине камня в хронологических безднах, завещанных нам доисторическим предком. Дует горячий ветер бескрайних тысячелетних просторов и обжигает мою поверхность.

Сегодня я писала красной, желтой, черной и немного белой охрой. Чувствую, что я где-то поблизости от родников, озер и водопадов, и все они многоводны, вода в них свежа, как раз чтобы мне напиться. И я, наконец дикая и наконец свободная от засушливых нынешних дней: рысью скачу туда и обратно, и нет для меня преград. Свершаю солнечные ритуалы на склонах высоких гор. Но для самой себя я табу, я неприкосновенна, потому что запретна. Не тот ли я герой, что бежит и бежит с пылающим факелом?

О, Сила того, что Существует, помоги мне, Ты, кого зовут Богом. Почему страшный ужас призывает меня? чего я хочу своей жутью? ибо мой демон — убийца, и он не страшится возмездия: но преступление важнее возмездия. Я вся оживаю, когда оживает моя счастливая страсть к разрушению.

Попытайся понять мою живопись и мою словопись. Я объясню: в живописи, как и в словописи, я пытаюсь увидеть тот самый миг, в который я его вижу, — я не желаю видеть памятью то, что видела в предыдущий миг. Миг — это вот это. Миг так неизбежен, что у меня перехватывает дыхание. Миг неизбежен сам по себе. Я одновременно и переживаю его, и устремляюсь сквозь него в следующий.

Так я увидела портал церкви, который изобразила на картине. Ты критиковал его за избыток симметрии. Давай я объясню: симметрия — это именно то, чего я усерднее всего добивалась. Я перестала бояться симметрии после хаоса вдохновения. Нужен опыт или смелость, чтобы вновь научиться ценить симметрию, когда легко можно изобразить искусственную асимметрию — ведь это один из самых обычных способов добиться оригинальности. Моя симметрия портала церкви — концентрированная, намеренно утрированная, но она не догматична. Ее пронизывает надежда на то, что две асимметрии сольются в симметрию. Это как последняя часть триады — синтез. Отсюда, возможно, обветшалость церковных порталов, хрупкость и осторожность многое пережившей вещи в противоположность беспечной отваге тех, кто еще не обременен знанием. Нет, не покой там царит. Скорее — упорная борьба за вещь, которая, хотя и обветшала, однако еще держится. И в самых насыщенных цветах есть бледность того, что, даже покосившись, из последних сил стои́т. Мои кресты покорежены веками мучений. Порталы — преддверие алтарей? Молчание порталов. Их позеленевшие камни выглядят так, будто они замерли между жизнью и смертью, их цвет — напряженность сумерек.

И в сдержанных тонах — старая бронза и сталь, и всё это усилено молчанием того, что утеряно и найдено на крутой дороге. Я чувствую, что рядом проходит дальняя дорога, и пыль долетает аж до самого края картины. Хотя двери и не открываются. Или портал — это уже церковь, и достаточно того, что к нему уже пришли.

Я борюсь с собой, чтобы не шагнуть в портал. Это стены Христа, которого там нет, но стены есть, и их можно пощупать: ведь руки тоже видят.

Я создаю материал, прежде чем изобразить его, и дерево оказывается таким же необходимым для моей живописи, как если бы я была скульптором. Созданный материал религиозен, вес его — вес потолочных балок монастыря. Он компактный, замкнутый, как закрытая дверь. Но на портале были ногтями процарапаны отверстия. И сквозь них видно, что там, внутри синтеза, внутри утопической симметрии. Концентрированный цвет, жестокость, мучение — вот балки, на которых держится безмолвие религиозной симметрии.

Но сейчас меня интересует тайна зеркала. Я ищу способ написать его красками или описать словами. Но что такое зеркало? Слова «зеркало» не существует, существует только слово «зеркала́», потому что в одном зеркале — их бесконечное множество. Где-нибудь на свете есть зеркальная шахта? Зеркало не создается, оно рождается. Много зеркал не нужно, достаточно двух, и так образуется шахта, сверкающая и сомнамбулическая: одно зеркало должно отражать собственное отражение в другом, которое его отразило, с дрожью, передаваемой в мощном и безмолвно настойчивом телеграфном сообщении, жидкость, в которую можно погрузить потрясенную руку и вытащить ее, истекающую отблесками этой твердой воды под названием зеркало. Как хрустальный шар ясновидящих, оно увлекает меня в пустоту, которая для ясновидящего — поле медитации, а для меня — поле молчаний и молчаний. И я едва могу говорить — столько здесь молчания, умноженного на бесконечность.

Зеркало? Эта кристаллизованная пустота, внутри которой пространство, куда можно уйти навсегда, идя всё вперед и вперед, не останавливаясь: ведь зеркало — самая глубокая глубина, которая только существует. Оно — магический предмет: тот, у кого есть хотя бы осколок, может отправляться с ним медитировать в пустыню. Видеть себя — небывалая вещь. При виде себя у меня волосы встают дыбом, как шерсть у кошки. В пустыне я тоже стала бы пустой, сияющей и прозрачной и наполнилась бы той же вибрирующей тишиной, что и зеркало.

Форма его не имеет значения: никакая форма не может ни ограничить, ни испортить его. Зеркало — это свет. Крошечный кусочек зеркала — уже целое зеркало.

Снимите его рамку, сотрите линию, по которой оно обрезано, — и оно вырастет, растечется, как пролитая вода.

Что такое зеркало? Это единственное изобретение, единственный искусственный предмет, который при этом — естественный. Кто смотрит на зеркало, кому удается видеть его, а не себя, кто понимает, что глубина зеркала заключается в его пустоте, кто входит в его прозрачное пространство, не оставляя в нем ни следа, — тот проник в его тайну. Для этого надо застать его врасплох, в одиночестве, висящим в пустой комнате, и помнить, что тончайшая игла, положенная перед ним, может превратить его в обычное изображение иглы, настолько оно чутко, настолько обострена его способность отражать лишь изображение, но никак не тело. Не тело вещи.

Когда я его писала, мне пришлось самой быть крайне осторожной, чтобы не проткнуть его своим отражением, ведь зеркало, в котором я вижу себя, уже не зеркало, а я. Только пустое зеркало — живое. Только очень осторожный человек может войти в пустую комнату, где висит пустое зеркало, войти так легко и неслышно, так отсутствуя, что отражение не появится. В награду этот осторожный человек получит возможность проникнуть в одну из нерушимых тайн вещей: узнать, как выглядит зеркало как таковое.

И обнаружить заключенные в нем огромные ледяные поля, лишь кое-где пересекаемые торосами. Зеркало наполнено холодом и льдом. Но в нем — последовательность мраков, в редкие мгновения можно ее увидеть — и приходится дни и ночи быть настороже, блюсти воздержание от себя самого, чтобы уловить и перехватить эту смену мраков в нем. С помощью черной и белой краски я сумела поймать на холсте его сияющую дрожь. Тем же черным и белым я улавливаю, поеживаясь от холода, одну из его самых трудных истин: его ледяное бесцветное молчание. Нужно прочувствовать неумолимое отсутствие цвета в зеркале, чтобы воспроизвести его, так же, как мы воспроизводим неумолимое отсутствие вкуса у воды.

Мне надо прерваться и сказать, что «икс» — это то, что существует во мне. «Икс» — я купаюсь в нем. Он не произносим. Всё, чего я не знаю, есть в «иксе». Смерть? Смерть — это «икс». Но во многом и жизнь, ведь жизнь непроизносима. «Икс» трепещет во мне, меня пугает его диапазон: «икс» вибрирует, как виолончельная струна, тугая струна, которая, стоит ее только тронуть, испускает чистое электричество, без мелодии. Непроизносимый миг. Иная чувственность, осознающая себя в «иксе».

Надеюсь, что ты проживешь «икс», чтобы ощутить этот вид творческого сна, потягивающегося сквозь вены. «Икс» ни хорош, ни плох. Всегда наособицу. Но случается только с тем, у кого или чего есть тело. «Икс», хотя и нематериален, нуждается в теле, в нашем теле или в теле вещи. Есть предметы, составляющие эту тайну «икса», как то, что немо трепещет. Мгновения — это обломки «икса», щелкающие, как счеты, без остановки. Если во мне избыток меня, мне становится больно, и когда меня слишком много, приходится раздавать себя, как молоко, которое, если не сцедишь, разрывает грудь. Я освобождаюсь от себя, меня перестает распирать, я возвращаюсь к нормальным размерам. И снова становлюсь идеально эластичной. Эластичной, как гладкая и упругая пантера.

Черная пантера в клетке. Однажды я посмотрела прямо в глаза пантере, и она посмотрела прямо в глаза мне. Мы переселились одна в другую. Страх. Я вышла оттуда внутренне ослепленной, с растревоженным «иксом». Всё произошло помимо мыслей. Я тоскую по ужасу, который охватил меня, когда мы обменялись с пантерой взглядом. Умею же я нагнать страху.

«Икс» — это дуновение «ид»? Это его лучистое холодное дыхание? «Икс» — это слово? слово только указывает на вещь, а вещь для меня всегда недостижима. Каждый из нас — символ, имеющий дело с символами, и все они — лишь ориентир, указывающий на реальность. Мы отчаянно пытаемся осознать, кто мы и что такое реальность. И если мы понимаем друг друга через символ — то только потому, что у нас общие символы и общий опыт столкновения с вещью в себе, но у реальности нет синонимов.

Я говорю с тобой об абстрактных вещах и спрашиваю себя: я ария, которую можно спеть? Нет, то, что я пишу тебе, спеть нельзя. Почему бы мне не взяться за тему, которую проще раскрыть? Но нет: я иду по стеночке, прячу за пазухой обнаруженную мелодию, крадусь в темноте, где столько всего происходит. Иногда я жмусь к стене там, куда никогда не падают лучи солнца. Если бы я дала теме созреть, это была бы полноценная ария, другие пусть сочиняют другую музыку — музыку зрелости моего квартета. Пока что это всё недозревшее. Мелодия была бы фактом. Но разве фактом является ночь, проходящая вся целиком по тропинке, где нет ни души, пока мы спим и ни о чем не знаем? Где тут факт? Моя история — история тихой тьмы, история корня, в котором дремлют силы, история запаха без запаха. И это не сведешь к абстракции. Символ невыразимого. Мой квартет почти лишен плоти. Жаль, что слово «нервы» ассоциируется с болезненной дрожью, если бы не это, можно было бы назвать его нервным квартетом. Нервы — темные струны, которые, если их тронешь, не заведут разговор «о другом», не сменят тему, — они все в себе и из себя, отдаются такими, какие есть, без лжи и вымысла.

Я знаю, что, когда ты меня прочтешь, тебе будет трудно воспроизвести на слух мою музыку, невозможно спеть ее, не выучив наизусть. А как выучить то, в чем нет сюжета?

Но ты вспомнишь о чем-то, что тоже случилось в темноте. Ты ведь наверняка принимал участие в безмолвном изначальном бытии, ты ведь наверняка, будто в безмятежном сне безмятежной ночью, тек, как смола по стволу дерева. Потом ты скажешь: мне ничего не снилось. Достаточно ли этого? Да, вполне. И важнее всего в этом изначальном существовании — безошибочность и такой настрой, будто можешь солгать, но не лжешь. Этого достаточно? Да, вполне.

Но у меня есть еще тема для картины, хочу создать один предмет. И предметом этим будет шкаф для одежды, что может быть конкретнее? Мне надо изучить шкаф, прежде чем писать его. Что я вижу? Вижу, что сквозь шкаф, кажется, можно пройти, ведь у него есть дверца. Но когда ее открываешь, понимаешь, что переоценила проницаемость шкафа: там внутри у него еще одна широкая деревянная доска, похожая на закрытую дверцу. Миссия шкафа: хранить в темноте травести. Природа шкафа: неприкосновенность вещей. Взаимоотношения с людьми: люди смотрятся в зеркало, приделанное с внутренней стороны дверцы, люди видят себя каждый раз в неподходящем освещении, потому что шкаф никогда не ставят в удачном месте: нескладный, он всегда пристраивается там, куда влезет, он огромен, горбат, застенчив и несчастен и не знает, как казаться незаметнее, как сделать так, чтобы его не было слишком много. Шкаф громоздкий, неуместный, грустный, добрый.

Но вот открывается зеркальная дверца — и с ее движением меняется интерьер темной комнаты, в композицию входят фрагменты стекла с мимолетными фрагментами света.

И тут я могу изобразить на картине суть шкафа. Суть, которую никогда не споешь. Но мне нужна свобода говорить бессвязно, ведь так я глубже в тебя проникаю. Меня влечет лишь ошибочное, обожаю грех, самые сливки греха.

Но что делать, если тебя не умиляют мои недостатки, тогда как я любила твои. Ты растоптал мою чистоту. Я знаю одно: ты не любил меня. Я была одинока. Тобой одинока. Я пишу в пустоту, импровизирую, но моей импровизации не существует. Я оторвалась от себя.

Мне необходимо разрушение, только так я есть на свете. Только так мне хорошо.

И пусть тебе будет хорошо. Я вот-вот взорвусь от одиночества. Смерть — это, наверное, бесшумный внутренний взрыв. Тело больше не в силах оставаться телом. А что если у смерти вкус еды, когда набрасываешься на нее с голоду? А что если смерть — наслаждение, эгоистическое наслаждение?

Вчера, когда я пила кофе, я вдруг услышала, как прислуга в прачечной вешает белье на веревку и напевает какую-то мелодию без слов. Что-то вроде кантилены, очень грустной и жалобной. Я спросила ее, чья это песня, она ответила: так, просто глупость, ничья она.

То, что я тебе пишу, именно ничье. Эта ничья свобода очень опасна. Она как бесконечность цвета ветра.

Всё, что я сейчас здесь пишу, так же горячо, как свежесваренное яйцо, которое мы перекидываем с руки на руку, чтобы не обжечься, — яйцо я уже писала с натуры. И сейчас, как на картине, я просто говорю «яйцо», и этого достаточно.

Нет, я никогда не была современной. И вот что происходит: когда мне не хватает картины — появляется картина. И когда мне сильно не хватает слова, именно тогда слово обретает смысл. И когда мне очень не хватает жизни, начинается жизнь. Стараюсь не выйти из берегов. На это требуется много усилий. И тогда я грущу, просто чтобы отдохнуть. В конце концов, могу даже тихо расплакаться от грусти. А потом встаю и начинаю всё сначала. Я бы сейчас не стала тебе рассказывать историю, а то это была бы проституция. Я пишу не для того, чтобы тебе угодить. В первую очередь я хочу угодить себе. Мне надо гнуть одну линию и не засорять свое «ид».

Сейчас буду писать тебе всё, что в голову взбредет, стараясь цензурировать себя как можно меньше. Тянет попробовать новизны. Однако пока я есть у себя, одиночество мне не грозит. Ну, начали: буду брать всё настоящее, что есть во всякой умирающей фразе. Вот:

ах, знай я, что так всё сложится, не рождалась бы. Ах, знай я заранее, не стала бы рождаться. Безумие — ближайший сосед самого безжалостного благоразумия. Это мозговая буря, и одна фаза едва ли имеет что-то общее с другой. Я глотаю безумие, но оно не безумие — оно другое. Понимаешь меня? Придется прерваться: я так устала, что только смерть излечит меня от усталости. Ухожу.

Вернулась. Теперь попытаюсь снова войти в курс того, что со мной сию минуту происходит, и так буду создавать сама себя. Ну вот:

кольцо, которое ты подарил мне, было стеклянным, оно разбилось — и любовь прошла. Но иногда на ее место приходит восхитительная ненависть, как бывает у тех, кто любил друг друга и пожрал друг друга. Для меня стул, который стоит напротив, — предмет. Бесполезный, пока я на него смотрю. Скажи мне, пожалуйста, который час, чтобы мне знать, что в этот час я жива. Я встречаюсь сама с собой: это смертельная встреча, потому что только смерть положит мне конец. Но я продержусь до конца. Я тебе открою тайну: жизнь смертна. Придется всё оборвать, чтобы сказать тебе следующее: смерть — это невозможное, недосягаемое. Таким образом, смерть едва ли может быть будущей, но есть такие, кто не выдерживает и кончает с собой. Это как если бы жизнь сказала следующее: а следующего не было бы. Только застывшее в ожидании двоеточие. Мы замалчиваем эту тайну, чтобы скрыть факт смертности каждого мгновения. Предмет-стул интересует меня. Я люблю предметы тем больше, чем меньше они любят меня. Но если я сама не понимаю, что пишу, вина не моя. Мне надо говорить, потому что это спасает. Но слов не осталось, мне нечего сказать. Что стал бы говорить в безумном припадке откровенности человек самому себе? Что бы ни говорил — это было бы спасением. Хотя страх слабости наплывает из мрака, связующего меня с миром и творческим бессознательным мира. Сегодня ночь моей звезды на небе. Дождь перестал. Я слепа. Я таращу глаза и почти ничего не вижу. Но тайны я не вижу и не чувствую. Может, у меня тут настоящая оргия вне рассудка? Словесная оргия? Радиола сломалась. Я смотрю на стул, и в этот раз вышло так, будто он тоже на меня посмотрел и меня увидел. Будущее мое, пока я жива. Вижу цветы в вазе. Это полевые цветы, они выросли, хотя их никто не сажал. Они желтые. А моя кухарка говорит: вот же уродские цветы. Потому что трудно любить францисканское. Но за пределами моих мыслей есть истина, истина мира. Алогичность природы. Какая тишина. «Бог» — это такая бесконечная, пугающая меня тишина. Как думаешь, кто изобрел стул? Нужна смелость, чтобы писать всё, что приходит в голову: никогда не угадаешь, что именно придет и напугает. Священный монстр умер. Вместо него родилась девочка, у которой не было мамы. Я прекрасно знаю, что придется остановиться. Не потому что слов не хватает, а потому что всё это и особенно то, о чем я думаю, но не пишу, — непроизносимо. Расскажу о так называемом опыте. Это опыт просьбы о помощи и получения помощи. Может, стоит родиться, чтобы однажды молча взмолиться и молча принять. Я просила о помощи, и мне не отказали. И тогда я почувствовала себя тигром, в плоть которого вонзилась смертоносная стрела, и он ходит от одного перепуганного человека к другому, ищет того, кто осмелится подойти и избавить его от боли. И тогда находится человек, который понимает, что раненый тигр не опасней ребенка. И, подойдя к зверю, без страха выдергивает из его шкуры стрелу.

А что же тигр? Благодарить нельзя. Так что я, в раздумье пройдясь несколько раз перед человеком кругами, облизываю свою лапу, а потом, как будто в этот миг любые слова не важны, молча удаляюсь.

И кто я в этот момент? Я — пишущая машинка, сухо щелкающая по клавишам во влажной и темной ночи. Я давно уже не человек. Хотели, чтобы я стала предметом. Я предмет. Который создает другие предметы. А машинка создает нас всех. Она требует. Этот механизм всё требует и требует моей жизни. Но я не полностью подчиняюсь: если уж пришлось быть предметом, пусть я буду орущим предметом. Внутри у меня болит. Ох, как болит и как орет, зовя на помощь. Но у машины, которой я стала, нет слез. Я предмет без предназначения. В чьих руках я предмет? таково мое человеческое предназначение. Спасает меня крик. Я протестую от имени того, что за пределами запределов мысли и за пределами чувства. Я неотложный предмет.

А сейчас — тишина и легкая ошарашенность.

Потому что в пять утра сегодня, 25 июля, я провалилась в состояние блаженства.

Ощущение было внезапным, но нежнейшим. Сияние улыбалось в воздухе: именно так. Мир вздохнул. Не смогу объяснить: это всё равно, что рассказывать об утренней заре незрячему. Со мной случилось нечто несказанное, мне срочно требуется твое сопереживание. Чувствуй вместе со мной. Ощущай мое высшее счастье.

Но если состояние блаженства тебе уже знакомо, ты поймешь, о чем я говорю. Не о вдохновении, потому что вдохновение — это особое блаженство, миллион раз испытанное теми, кто имеет дело с искусством.

Блаженство, о котором говорю я, не имеет практического применения. И приходит, как будто только чтобы заявить о том, что оно на самом деле существует и мир существует тоже. В этом состоянии, кроме спокойного счастья, которое излучают все люди и вещи вокруг, присутствует такая ясность и четкость мысли, которую я называю легкой только потому, что в этом состоянии всё легкое. Это такая ясность, когда не надо больше угадывать: ты безо всяких усилий знаешь. Только это и больше ничего: знаешь. Не спрашивай, что именно, ведь ответить я могу только так: знаешь.

И при этом наступает ни с чем не сравнимое физическое благополучие. Тело превращается в дар. И чувствуется, что это дар, потому что непосредственно из самого источника приходит к тебе осознание того, какой нежданно-негаданно неоспоримой милостью является чудо материального существования.

Вокруг всего появляется некий вид нимба, причем он не воображаемый: он происходит из сияющего математического излучения вещей и людской памяти. Возникает ощущение, что всё сущее вдыхает и выдыхает тончайшее сияние энергии. Мировая истина, однако, неощутима.

Это даже отдаленно не напоминает того, каким, по моим смутным предположениям, должно быть блаженство святых. Этого состояния я никогда не испытывала и не в силах даже вообразить его. Мое блаженство — это состояние обычного человека, который внезапно воплощает его в жизнь именно потому, что это обычное, человеческое, узнаваемое счастье.

Открытия в этой области несказанны и непередаваемы. И немыслимы. Вот почему блаженство я переживала сидя, не шелохнувшись, молча. Это как благовещенье. Только без ангелов. Но так, будто ангел жизни принес мне благую весть о мире.

А потом я медленно вышла. Не из транса — никакого транса не было, — тут выходишь постепенно, со вздохом. Со вздохом человека, получившего всё, такое же всё, как и он сам. И это уже и вздох ностальгии. Ведь, когда ты однажды получил в подарок тело и душу, хочется больше и больше. Но хотеть бесполезно: оно приходит само, когда ему заблагорассудится.

Мне захотелось сделать это счастье вечным, объективировав его с помощью слова. Я тут же полезла в словарь за словом «благодать», которое как слово я терпеть не могу, и увидела, что оно означает состояние удовлетворенности, душевного наслаждения. Там что-то есть про безмятежную радость — я бы назвала это восторгом и левитацией. Мне и продолжение в словаре не нравится: «переживание человека, погруженного в мистическое созерцание». Это неправда: я не пребывала в состоянии медитации, никакого религиозного чувства во мне не было. Я как раз выпила кофе и просто жила, сидела за столом, а рядом в пепельнице догорала сигарета.

Я заметила, когда это началось и захватило меня. Я заметила, когда оно стало рассеиваться и закончилось. Я не лгу. Я не принимала никакого наркотика, и это не было галлюцинацией. Я знала, кто я такая и кто остальные.

Но сейчас мне бы хотелось проверить, смогу ли я закрепить произошедшее со мной с помощью слов. Словами я отчасти разрушу то, что почувствовала, — но тут ничего не поделаешь. Назову текст, который запишу ниже, «На грани благодати». Начнем потихоньку:

Когда видишь сам себя, ви́дение не имеет формы — то, что видишь, иногда имеет форму, а иногда — нет. Ви́дение не передаваемо словами. Иногда и то, что видишь, — непередаваемо словами. И тогда это некий вид мыслечувства, который мы называем «свободой», чтобы хоть как-то назвать. Сама по себе свобода — во время акта восприятия — не имеет формы. И поскольку настоящее мышление само себя мыслит, этот вид мыслей достигает своей цели в самом акте мышления. Я не говорю, что это происходит само собой и не требует усилий. Оказывается, что первичная мысль — во время акта мышления — уже имеет форму и легче передается самой себе, или, лучше сказать, самому мыслящему; и из-за того, что у нее, у этой мысли, есть форма, дальность ее действия ограничена. Тогда как мысль, называемая «свободой», свободна как акт мышления. Свободна до такой степени, что самому мыслящему представляется, будто мысль не имеет автора.

Истинная мысль не имеет автора.

Так же и благодать. Благодать начинается в тот момент, когда мыслечувство преодолевает потребность автора мыслить — ему не надо больше мыслить, и он приближается к величественному ничто. Можно было бы назвать его «всё». Но «всё» — это количество, а количество изначально ограничено. Истинная неизмеримость — ничто. Ничто не имеет ограничений и пребывает везде, куда простирается человек, без необходимости мыслечуствования.

Эта благодать сама по себе ни светская, ни религиозная. И не связана непременно с вопросом существования или несуществования Бога. Я утверждаю, что человеческая мысль и способ, которым человек мыслечувствует, может достичь такой степени замкнутости, что — и это не софизм и не парадокс — одновременно для самого человека это станет высшей точкой открытости. Человек открывается сам себе.

Когда мы спим, мы приближаемся к этой пустой и в то же время наполненной мысли. Я не говорю о сновидении, которое, если оно случается, могло бы быть начальной формой мысли. Я говорю о состоянии сна. Уснуть — значит уйти в себя и раствориться в ничто.

Хочу еще сказать тебе, что вслед за свободой состояния блаженства приходит свобода воображения. Прямо сейчас я свободна.

И поверх свободы, поверх некой пустоты я творю яснейшие и повторяющиеся музыкальные волны. Безумие свободного воображения. Хочешь увидеть это вместе со мной? Пейзаж, на котором происходит эта музыка? Ветер, зеленые стебли, морской простор, тишина воскресного утра. Тонкий одноногий мужчина с единственным огромным прозрачным глазом посреди лба. Женское существо подползает на четвереньках, произносит голосом, который как будто доносится из другого пространства, голосом, звучащим не как изначальный голос, а как эхо изначального, неслышного голоса. Голос нелепый, восторженный, и говорит он по привычке, оставшейся от прошлой жизни: хочешь чаю? И не ждет ответа. Берет в руки колос золотой пшеницы, засовывает его меж беззубых десен и отползает с открытыми глазами. Глаза неподвижны, как нос. Приходится поворачивать всю бескостную голову, чтобы взглянуть на предмет. Но на какой предмет? Тонкий мужчина тем временем уснул стоя, и глаз его уснул, но всё равно остался открытым. Сон глаза — это когда он не хочет видеть. Не видит — значит спит. В безмолвном глазу отражается долина на радуге. Воздух чудесен. Музыкальные волны являются снова. Кто-то рассматривает ногти. Откуда-то издали звучит: эй! эй!.. Но одноногий мужчина никогда и вообразить бы себе не мог, что его зовут. Сбоку начинает звучать что-то, как будто флейта, на которой играют сбоку, — начинает звучать что-то сбоку, бестрепетно пронзая музыкальные волны, и повторяется столько раз, что в конце концов пробивает своей каплей скалу. Это возвышенный звук без бордюров. Это радостный плач, протяжный и высокий, как бывает высок, но не пронзителен, а нежен звук флейты. Самый громкий и счастливый звук, который только способна произвести вибрация. Ни один человек на земле не мог бы, услышав его, не сойти с ума и не начать улыбаться, не переставая. Но мужчина, стоящий на своей единственной ноге, так и спит стоя. А женское существо, растянувшись на пляже, ни о чем не думает. Некий новый персонаж возникает на пустынной равнине и уходит прочь, хромая. Слышится: эй! эй! Но никого не зовут.

И на этом заканчивается сцена, сотворенная моей свободой.

Мне грустно. Мне не по себе: экстаз не умещается в повседневной жизни. Экстазу было бы лучше, если бы я еще поспала, чтобы унять его звонкую хрустальную дрожь. Экстазу следует выветриться из памяти.

Дни. Мне стало грустно из-за этого стального дневного света, в котором я живу. Я вдыхаю запах стали в мире предметов.

Но сейчас я желаю говорить слова, которые меня утешают и немного пахнут свободой. Например: четверг — прозрачный день, как крыло насекомого на просвет. А вот понедельник — компактный день. В глубине, там, за пределами мысли, я живу этими идеями, если это идеи. Это ощущения, которые преобразуются в идеи, потому что приходится выражать их словами. Пользоваться ими только мысленно. Примитивная мысль думается словами. «Свобода» освобождается от словесного рабства.

Бог — монструозная тварь. Я боюсь Бога, потому что он слишком всеобъемлющ для моего масштаба. И еще я чувствую перед Ним что-то вроде стыда: есть у меня нечто, чего даже Он не знает. Страх? Некое знакомое мне «она» боится бабочек, как будто они сверхъестественные существа. Так вот божественное в бабочках — это как раз способность наводить страх. А некое знакомое мне «он» покрывается гусиной кожей от ужаса при виде цветов — оно считает, что цветы поразительно слабы и невесомы, как вздох никого в темноте.

Это я слышу свист в темноте. Я больна тем, что я человек. Я восстаю: не хочу больше быть человеком. Кто? Кто сжалится над нами, знающими о жизни и смерти, тогда как животное, к которому я испытываю бесконечную зависть, не осознает своего положения? Кто нас пожалеет? Мы брошены? Мы отданы на растерзание отчаянию? Нет, должно быть какое-то утешение. Клянусь, оно есть. Вот только у меня не хватает смелости сказать правду, которая нам известна. Есть запретные слова.

Но я обличаю. Обличаю нашу слабость, обличаю гипнотизирующий нас страх смерти и отвечаю на всё это безобразие ровно тем, что сейчас будет написано, — отвечаю на всё это безобразие радостью. Чистейшей и легчайшей радостью. Единственное мое спасение — радость. Атональная радость в сущностном «ид». Это не имеет смысла? Обязано иметь. Потому что слишком больно знать, что жизнь одна-единственная и что у нас нет иных гарантий, только вера в потемках — это слишком больно, так что я отвечаю чистотой и неукротимым весельем. Отказываюсь грустить. Тот, кто не побоится радоваться и испытать хотя бы раз безумную и глубокую радость, тот получит лучшую часть нашей правды. Я — несмотря ни на что, да, несмотря ни на что — радуюсь в этот ныне-миг, который пройдет, если я не остановлю его словами. Я в этот миг радуюсь, потому что не согласна быть побежденной: стало быть, я люблю. В ответ. Ненаправленная любовь, любовь-«ид» — это радость: даже любовь несчастная, даже любовь, которая заканчивается. И моя собственная смерть, и смерть тех, кого я люблю, должна быть радостной, не знаю пока, как это возможно, но должна быть. Жизнь — это как раз и есть радость «ид». И меня устроит не поражение, а радость, allegro con brio.

Впрочем, умирать я не хочу. Отказываюсь перед лицом «Бога». Давайте назло не умирать. Не стану умирать, ты слышал, Бог? Да, я струсила, слышишь? Не убивай меня, слышишь? Потому что это безобразие: родиться, чтобы умереть неведомо где, неведомо когда. Я буду радоваться, слышишь? В ответ, назло. Я твердо знаю одно: мы не виноваты. И мне надо понять это, пока я жива, ты слышишь? потому что потом будет слишком поздно. Ах, эти вспышки мгновений никогда не прервутся. Моя песня про «ид» никогда не прервется? Я ее прерву сама, по собственной воле. Но она продолжается, эта бесконечная импровизация, беспрерывно творя настоящее, оно же будущее.

Эта импровизация есть.

Хочешь видеть ее продолжение? Сегодня ночью — это трудно объяснить, — сегодня ночью мне снилось, что я вижу сон. Может, так бывает после смерти? сон о сне во сне?

Я еретичка. Нет, неправда. Или правда? Но что-то такое существует.

Ах, жить — так неуютно. Всё жмет: тело требует, дух не унимается, жить — это как хотеть спать и быть не в состоянии уснуть, жить неудобно. Ни с голым телом не походишь, ни с голым духом.

Я тебе не говорила, что жизнь очень жмет? Так вот, я пошла спать и увидела во сне, что пишу largo maestoso, и в нем еще больше правды, чем в том, что я пишу тебе сейчас: в нем не было страха. Я забыла, что я написала во сне, всё обратилось в ничто, вернулось Силе того, что Существует и что иногда называют Богом.

Всё кончается, но то, что я тебе пишу, продолжается. И это хорошо, очень хорошо. Лучшее еще не написано. Лучшее осталось между строк.

Сегодня суббота, и воздух очень чистый, только воздух. Я разговариваю с тобой — и это как глубокая проработка себя. Что я сейчас хочу написать? Что-то спокойное и без выкрутасов. Что-то вроде воспоминания о памятнике, который кажется выше, чем на самом деле, потому что он — воспоминание. Но я хочу действительно, чтобы в прошлом был памятник. Прервусь по случаю субботы.

Всё еще суббота.

То, что должно быть потом, — оно сейчас. Сейчас царствует сейчас. И пока длится импровизация, я рождаюсь.

И вот, после вечера сплошного «кто я такая» и после того, как я проснулась в час ночи всё еще в отчаянии, — я взяла и проснулась в три часа утра и встретила себя. Пошла себе навстречу. Спокойная, радостная наполненность, без взрыва. Просто я — это я. А ты — это ты. Это необъятно, это надолго.

То, что я тебе пишу, называется «это». Оно не прерывается, оно будет длиться.

Смотри на меня и люби меня. Нет. Ты смотришь на себя и любишь себя. Это точно.

То, что я тебе пишу, продолжается, и я очарована.

Над книгой работали

Перевод Екатерины Хованович

Редакторка: Лея Любомирская

Корректорки: Настя Волынова, Полина Пронина

Макет и верстка: Александра Корсакова

Дизайн обложки: Holystick

Выпускающая редакторка: Лайма Андерсон

Издательница: Александра Шадрина

no-kidding.ru

18+

Примечания

1

О природе цветов (лат.). — Примеч. переводчицы.

Content

Клариси Лиспектор
Вода живая

ВОДА ЖИВАЯ

Над книгой работали

Примечания