Джон Крэйг

НЕТ СЛОВА „ПРОЩАЙ”

ПОВЕСТЬ

Повесть современного канадского писателя о дружбе двух мальчиков — белого и индейца, — которые бросают вызов расовым предрассудкам и мнимым моральным ценностям современного буржуазного общества. Действие происходит в канадской провинции на фоне прекрасной северной природы, символизирующей чистоту и суровость исконных жителей страны — индейцев.

Глава I

Кен Уоррен впервые увидел Поля Онамана в то лето, когда им обоим исполнилось пятнадцать лет.

Было раннее июльское утро. Кен помогал отцу наводить порядок в даче, которая была заколочена на зиму. Когда он присел отдохнуть на ступеньку причала, из-за мыса, со стороны залива Брэдли, показалась красная лодка. Она плыла совершенно бесшумно, волны за ее кормой расходились клином по зеркальной глади воды.

В лодке было два гребца.

Ссутулившись на задней скамейке и спрятав под нее ноги, сидел невысокий худой человек. Его некрасивое, цвета красного кедра лицо было изборождено морщинами. Глубокие морщины виднелись также у уголков глаз, широкие скулы оттеняли впалость щек. Хотя он работал веслом, как молодой, сутулые плечи и усталый прищур глаз выдавали немалое бремя лет. На нем были грубые рабочие джинсы и выцветшая шотландская рубашка, на голове — потрепанная кепка, низко надвинутая на лоб. Несмотря на гнетущую жару, рубашка его была застегнута на все пуговицы.

Второй гребец сидел на носу лодки. Это был мальчик, и, как подумал Кен, его ровесник. Лицо мальчика, точеное и гладкое, казалось почти круглым. Коричневая, с медным отливом кожа была чуть светлее, чем у пожилого гребца. Широкие плечи и вся его осанка — прямая и в то же время непринужденная — говорили о силе и изяществе прирожденного атлета. Еще несколько лет, подумал Кен, и он станет настоящим силачом.

Черные волосы мальчика были коротко подстрижены. Одет он был в белую спортивную майку и синие, линялые, но чистые рабочие брюки. Спереди на майке зелеными буквами было написано: «Озеро Кинниваби». Когда лодка близко подошла к берегу, мальчик положил свое весло на планшир, предоставив пожилому гребцу подвести лодку к причалу.

Отец Кена вышел из лодочного сарая и встал рядом с сыном.

— Должно быть, это те самые два индейца, — сказал он. — Симпсон обещал мне прислать их сюда, чтобы они помогли починить причал. Один из них еще мальчишка, хотя на вид как будто крепкий.

Кен сошел к берегу встретить их.

— Привет! — сказал он, наклонившись, чтобы ухватить лодку.

Человек на корме еле заметно кивнул. Мальчик легко спрыгнул на берег и привязал веревку к кольцу причала. Выпрямившись, он повернулся к Кену. Он был шире его в кости, хотя и ниже ростом.

— Нас прислал мистер Симпсон, — сказал он. — Меня зовут Поль Онаман, а это мой отец Джейк. Он не очень силен в английском.

Пожав руки обоим индейцам, отец Кена объяснил им, что надо сделать. Весенние льды своротили причал и так покорежили доски, что теперь надо было строить новый. Было видно, что старый индеец понимал почти все, что говорил отец Кена, но все же Поль временами добавлял какие-то пояснения на родном языке.

Через несколько минут все четверо принялись за работу. Они отдирали ломом старые доски и складывали их у лодочного сарая. Солнце палило нещадно, и скоро по лицу Кена стали стекать струйки пота. Отец то и дело присаживался передохнуть в тени на ступеньках причала, покуривая сигарету. Пару раз он предложил закурить пожилому индейцу, и тот молча принимал сигарету и огонек. Но ни разу Джейк Онаман не присел отдохнуть рядом с Дэвидом Уорреном. Держа во рту сигарету, он продолжал неутомимо работать, пока она не догорала чуть ли не до самых его губ.

Все это казалось Кену довольно странным. Иногда они с отцом перекидывались несколькими словами, а иной раз Поль Онаман что-то говорил своему отцу, но перекрестного разговора не было.

Кен с любопытством поглядывал на Поля и его отца. Он знал, что они оджибуэи и живут в индейском поселке на другом берегу озера Кинниваби, где вырубка. Оджибуэи уже жили там, когда Уоррены построили свою дачу. Кен был тогда еще совсем маленький. Он привык встречать индейцев на станции и в лавке Бена Симпсона: невысоких, плотных индианок в бесформенных платьях, мужчин в тяжелых резиновых сапогах и рабочей одежде, худеньких детишек с широко раскрытыми, испуганными глазками.

Много раз Кен проплывал на лодке мимо их поселка. Лес был вырублен на дальнем берегу озера, в стороне от летних дач, у бухты, где щуки кормятся в водорослях мелкой рыбешкой. В индейском поселке было несколько палаток и пятнадцать — двадцать низеньких лачуг, сколоченных из старых досок и фанеры, березовой коры и толя. Летними вечерами на фоне леса, простиравшегося за вырубкой, виднелись поднимавшиеся от костров столбики дыма.

Но хотя Кен встречал оджибуэев каждое лето, из года в год, сегодня ему впервые довелось столкнуться с ними лицом к лицу и разговаривать с ними. До сих пор он проводил каждое лето в кругу своей семьи и других дачников.

Большинство дач было выстроено много лет назад, однако озеро Кинниваби все еще оставалось сравнительно чистым, а его дальний берег, в стороне от станции, по-прежнему сохранял свой первозданный облик. И все это лишь благодаря тому, что до сих пор не проложили шоссейную дорогу к озеру и добраться сюда можно было только поездом.

Дачи расположились вдоль берега — по обе стороны от железнодорожной станции — примерно на милю в том и в другом направлении. За крайней дачей начинался девственный лес, который тянулся вдоль озера и был вырублен лишь на северной стороне — там, где жили оджибуэи. Дача Уорренов была крайней на южном берегу — как раз напротив индейского поселка, находившегося примерно в полумиле от нее на другом берегу озера.

Все утро оба индейца работали без передышки. С виду мальчик был крепче отца, но тот превосходил его ловкостью и сноровкой. Его движения, подумал Кен, похожи на точные и бесшумные движения кошки.

После полудня стало еще жарче. Не было ни малейшего дуновения ветерка, который смягчил бы палящие лучи солнца. И хотя на западе временами собирались грозовые тучи, дождя все не было, и духота становилась нестерпимой. К середине дня Кен совершенно выбился из сил, а его отец ушел в дом — отдохнуть. Но Джейк и Поль Онаманы продолжали работать, будто не замечая жары.

Кен неоднократно пытался завязать с ними разговор, но всякий раз пожилой индеец лишь издавал какой-то звук, похожий на урчание, а Поль ограничивался самым коротким ответом.

Только однажды между ним и индейцами, казалось, промелькнула искра человеческих отношений. Они все так же работали втроем, как вдруг большая черная белка, взобравшись на крышу лодочного сарая, громко зацокала на них. Кен даже на время оставил работу и уставился на белку, а она, сидя на задних лапках, видно, честила их изо всех сил, что только таились в ее маленьком тельце. Громкое цоканье белки так звонко отдавалось в предвечерней тишине, да и сама по себе выходка зверька была такой дерзкой, что Кен невольно улыбнулся. Случайно взглянув на Поля, он уловил на лице индейского мальчика отблеск ответной улыбки. Но она тут же погасла — чуть ли не сразу, как встретились их глаза, и лицо Поля вновь обрело то же бесстрастное выражение, что и у отца.

К вечеру им пришлось пойти в лес, чтобы срубить деревья на доски для причала. Джейк Онаман молча шел по лесу, переходя от одного дерева к другому, пока не находил такого прямого и крепкого ствола, который бы его устраивал. Тогда он вдруг снова издавал все тот же звук, похожий на урчание, и показывал на выбранное дерево.

Очень жарко было у воды, но тут, в лесу, вдали от берега, было просто невыносимо: сюда не долетал даже самый слабый ветерок. В душном влажном воздухе назойливо вились комары, донимая своими укусами утомленных зноем людей. Кен и Поль валили дерево, выбранное Джейком Онаманом; потом они втроем топорами срубали с него ветви.

Пот заливал Кену глаза. Его руки были в царапинах и в сосновой смоле. А от рукоятки топора на ладонях вздулись пузыри.

Очистив ствол от ветвей, Кен и Поль взваливали его себе на плечи и относили к причалу. Кен был поражен: как легко индейский мальчик поднимал свой конец ствола к себе на плечо, как легко шагал он по валежнику и камням к озеру, сверкавшему в просвете между деревьев. Грубая сосновая кора больно натирала Кену плечо, и он напрягал все силы, чтобы не споткнуться о какую-нибудь сухую корягу. Ему было досадно, что юный оджибуэй словно играючи справлялся со своей работой, хотя Кен и понимал, что досадовать глупо.

Когда они вынесли из леса и сложили у лодочного сарая последний на этот день сосновый ствол, Кен уже не помнил себя от усталости. Вскоре мать позвала его обедать, и он обрадовался этому, как никогда. Правда, он сомневался, хватит ли у него сил втащиться по тропинке вверх, к дому. А вот Поль Онаман и его отец, судя по всему, ничуть не устали после долгого трудового дня. У обоих был такой же бодрый вид, как утром, когда они приплыли сюда на своей лодке.

Как только мать позвала Кена обедать, оба индейца тотчас направились к своей лодке и молча отчалили, ни разу не оглянувшись. Быстро работая веслами, они обогнули мыс и скрылись из виду.

Кен посидел еще немного на ступеньках лодочного сарая: все тело нещадно ныло, и он собирался с силами. Затем он вздохнул, заставил себя встать и начал медленно взбираться по крутой тропинке, которая вела к дому.

Кен был очень голоден. По счастью, мать приготовила сытный обед — ростбиф, картофель в мундире, морковь, салат и пирог с малиной. Кен съел первую тарелку за один присест. Затем, положив себе добавки, стал прислушиваться к разговору за столом.

— …Им нельзя доверять ни на столечко! — говорила тетушка Мэрион. — Я не удивлюсь, если завтра они вообще не явятся. Правда, я упустила из виду — наверно, ты им еще не заплатил?

— Нет. Я думаю заплатить им, как только причал будет готов, — ответил отец.

— Тогда они, конечно, опять явятся, — уверенно проговорила тетушка. — Но стоит только дать им хоть немного денег, и больше ты их не увидишь!

— Ты об индейцах говоришь? — спросил Кен.

— А о ком же еще? — отозвалась тетушка. — Все они на один лад. Работают, пока не получат денег на водку, а потом поминай как звали! И не оставляйте свои вещи без присмотра — того и гляди, стащат!

— Знаешь, это у тебя просто предрассудки, — возразила мать Кена. — По-моему, нельзя всех стричь под одну гребенку. Может быть, попадаются ленивые и нечестные индейцы, но не все же они такие.

— Да ты что! — воскликнула тетушка. — Они ведь и на людей-то не похожи. Они больше сродни животным. И никогда не знаешь, что у них за душой. Не доверяйте им ни на грош — тогда не ошибетесь!

— Не знаю, — сказал Кен. — Ясно одно: работают они здорово. Ни один из этих двух индейцев за весь день ни разу даже не присел.

— Это верно. Они куда выносливее меня! — сказал отец Кена. — Мне за ними не угнаться.

Кен вспомнил, как худой сутулый Джейк Онаман ворочал тяжелые бревна. И еще он вспомнил широкие плечи Поля, вспомнил, как легко подпирал он ими стволы, которые они вдвоем весь вечер носили из леса. Кен чувствовал, что в душе его растет невольное уважение к тем двум индейцам. Что-то особенное таилось в их простом и ясном подходе к жизни. Индейцы были совершенно непринужденны. Кен понимал, что вообще-то нет ничего удивительного в их молчаливой, манере, в их хватке — просто они держались не так, как другие знакомые Кена. Если бы он работал со своими городскими друзьями, весь день, почти не прерываясь, тянулась бы пустая болтовня.

Кен представил себе индейский поселок на другой стороне озера.

«Интересно, — подумал он, — что у Поля и его отца на обед? Ощутили ли они прилив свежих сил? Или они и в самом деле никогда не устают, как можно вообразить по их виду?»

Глава II

На другой день было воскресенье, и работы на причале не предвиделось.

Кен проснулся довольно рано. Он слышал, что мать уже на кухне: растапливает плиту и начинает готовить завтрак. Он с большим удовольствием потянулся, следя за мерцающими бликами солнечного света, падавшего сквозь листву на стену комнаты.

Левое плечо по-прежнему ныло, но сон снял почти всю усталость и боль в руках и ногах. Пузыри на ладонях от рукоятки топора и следы комариных укусов, конечно, еще оставались.

Все утро он возился с разного рода мелкой работой у лодочного сарая, стараясь по возможности держаться в тени. Вскоре после полудня на западе начали появляться грозовые облака.

— Наверно, будет хороший ливень, — сказал отец, стоя в дверях столовой и глядя на озеро. — Посмотрите, какие стягиваются тучи!

— Слава богу! — отозвалась тетушка Мэрион. — Может, после этого хоть жара спадет. Просто нет больше сил терпеть.

Кен подошел и встал рядом с отцом. Черные грозовые тучи зловеще нависли над озером, но расползались по небу очень медленно.

— Пожалуй, я еще успею наловить рыбешки на ужин, прежде чем начнется гроза, — сказал Кен. Он знал, что после долгой гнетущей жары и перед самым дождем рыба очень часто хорошо клюет. Хотя тут же с огорчением подумал: бывает и так, что она вовсе не клюет.

— А стоит ли отправляться на рыбалку, когда вот-вот хлынет дождь? — сказала тетушка Мэрион.

— Конечно, стоит. Я буду осторожен и вернусь загодя.

Кен заметил, что тетушка с укором взглянула на его отца и очень недовольно покачала головой. Но отец промолчал, и Кен сбежал вниз по тропинке к лодочному сараю.

Через несколько секунд он уже схватил свою удочку и коробку с рыболовными принадлежностями, прыгнул в лодку и поплыл навстречу грозовым тучам. Он широко открыл дроссельный клапан на подвесном моторе, увидел, как приподнялся нос лодки, и погнал ее к широкой ленте водорослей в большом заливе на той стороне озера.

«Об эту пору, — думал он, — когда вода под облаками темная, словно налитая мраком, большая щука часто всплывает на поверхность. Перед бурей, наверно, налетит ветер, и это тоже щукам по вкусу».

Несколько минут спустя Кен обогнул скалистый мыс, за которым начинался залив, и сбавил скорость. С мыса над водой нависала поваленная сосна, и, когда Кен ехал мимо, из-за нее выплыла дикая утка со своим выводком.

Он взял двойную блесну с красными и белыми перьями вокруг тройника и прикрепил ее к карабинчику в конце лески. Он забросил блесну в воду далеко за кормой и подождал, пока от движения лодки вперед размотается еще пара метров лески, а затем прижал большим пальцем бобину катушки и ощутил, как дрожит блесна.

Совершая еще первый круг по заливу, Кен понял, что сегодня, наверно, вообще не будет клева. Оглянувшись, он увидел, что тучи, которые совсем недавно, казалось, готовы были разразиться грозой, начали перемещаться к северу. Спустя две-три секунды снова вышло солнце, и озеро опять заблистало как зеркало.

Весь опыт Кена подсказывал ему, что в этих условиях нечего и надеяться на успешную ловлю рыбы. Он уже хотел смотать леску и повернуть назад, как вдруг увидел у полосы водорослей другую лодку.

Это была старая красная лодка, почти недвижно покоившаяся на тихой воде. На средней скамье виднелась чья-то одинокая фигура; подъехав ближе, Кен увидел, что это не кто иной, как Поль Онаман.

Кен резко повернул моторку и направил ее в сторону лодки, на ходу втаскивая леску. Когда он выключил мотор, кругом сразу же воцарилась тишина. Правда, теперь еще больше донимала жара.

Индейский мальчик даже не поднял глаз. Он держал в руках прут, метров четырех в длину. Похоже, это был молодой побег или, может, ветка, срезанная с какого-нибудь дерева в лесу.

Кена немного смущало затянувшееся молчание, и он даже пожалел, что подплыл к лодке Поля Онамана. Хоть бы Поль поднял голову и что-нибудь сказал! Кен подумал уже завести мотор и отъехать, но это было бы как-то глупо. В конце концов он решил сам сделать первый шаг.

— Эй! Как дела? — окликнул он Поля. — Поймал что-нибудь?

Поль не сводил глаз с конца самодельной удочки, которую держал над водорослями. Когда он наконец заговорил, голос его был еле слышен.

— Да, — сказал он.

«Хотел бы я знать, что он там удит в этих водорослях, — подумал Кен. — Может, рыбу-луну, или окуня, или даже крупных пескарей? Наверно, индейцы едят всякие диковинные блюда».

И вдруг он понял, что не имеет об этом ни малейшего представления.

— Ты что ловишь?

Снова молчание. Потом Поль ответил:

— Маскиножу.

Индейский мальчик говорил так же тихо, как раньше. Но, увидев недоумение Кена, он опустил свой прут на борт лодки и широко развел руки.

— Длинноносую маскиножу, — сказал он. — Щуку.

Кен подивился, как это он рассчитывает поймать щуку с помощью вот такого снаряжения, да еще посреди водорослей в жаркий безветренный день. Поддавшись любопытству, он взял весло и осторожно подвел свою моторку к лодке Поля. Заглянув через борт, он удивленно вытаращил глаза. На дне лодки лежали три жирные щуки, одна еще сильно трепыхалась. Вон в той, самой крупной, будет килограммов пять, если не больше.

— Как тебе удается ловить рыбу при этакой погоде? — удивленно спросил Кен.

Индейский мальчик впервые слегка улыбнулся.

— А вот как! Сейчас покажу. Гляди! — сказал он, поднимая свою самодельную удочку.

К пруту была привязана толстая веревка длиною около метра. А на ней болтался большой крючок, на который была наживлена зеленая лягушка.

— И этим способом ты поймал всех трех щук? — недоверчиво спросил Кен.

— Конечно, — сказал Поль. — Вот так!

Он вскинул свой длинный прут и, выбросив лягушку далеко вперед, опустил ее в просвет между двумя клубками водорослей. Он дал ей уйти поглубже, немного подержал ее там, затем перебросил в другой просвет между водорослями.

— В такой жаркий день, как сегодня, — сказал он, — Длинноносая любит прятаться в тени густых водорослей. Хочешь попробовать?

Кен взял удочку. После легкого спиннинга она показалась ему тяжелой и неудобной.

— Постой! — сказал Поль. — Попробуй вон там, у тех кувшинок.

Он слегка оттолкнул лодку Кена.

— Вот, — сказал он. — Теперь попробуй!

Кен забросил лягушку в воду — в узкий просвет между кувшинками.

— Опускай ее осторожней! — сказал Поль.

Кен нисколько не верил, что поймает щуку. Ему вспомнились слова тетушки Мэрион, и он подумал: уж не смеется ли над ним Поль?

Вдруг толстая удочка резко дернулась у него в руках.

— Есть! — сказал Поль. — Тащи ее! Тащи!

Кен пытался совладать с длинным прутом. Но рыба была слишком тяжелая, и он никак не мог ее вытащить из воды.

— Возьмись руками за конец удочки! — сказал Поль.

Кен начал перехватывать руками прут, пока не добрался до его конца, а тем временем другой конец удочки погрузился в воду.

— Так, — сказал Поль. — А теперь хватай лесу!

Кен выпустил удочку и схватил руками короткую лесу. Щука билась и тянула лесу вниз, но Кен сильным рывком швырнул ее в лодку. Это была крупная рыба — пожалуй, не меньше четырех килограммов весом.

— Вот это да! — сказал Кен. — Нипочем бы не поверил, что такое возможно! И ты всегда так ловишь рыбу?

— Иногда, — ответил Поль. — Особенно в такие жаркие дни, как сегодня. В другую погоду можно удить в глубоких водах, а не то на отмелях. Когда как.

— Что ж, обед нам обеспечен, — сказал Кен. — Спасибо, что ты мне дал поудить.

— Ладно, — сказал Поль. — А знаешь, нам пора убираться отсюда. Похоже, что гроза все-таки будет.

Кен оглянулся. Черные тучи, которые ветер отогнал было на север, вновь поползли назад и теперь быстро надвигались на озеро. Они даже казались еще более черными и зловещими, чем раньше. На западе вспыхнула молния, затем поднялся ветер и покрыл рябью спокойную гладь воды.

— Да, я думаю, надо трогаться, — ответил он. — Еще раз спасибо тебе. До завтра.

— Ладно. До завтра, — сказал Поль.

Отводя лодку от водорослей, он быстро заработал веслами. Кен до предела вывел ручку газа и подоспел к причалу как раз в ту минуту, когда начиналась буря. Ветер рвал тополя, и, когда Кен побежал вверх по тропинке к даче, уже упали первые дождевые капли.

Гроза бушевала до самого вечера. Одно время было так темно, что Кен даже зажег в своей комнате две керосиновые лампы, чтобы почитать. Но к ужину тучи исчезли. Стало гораздо прохладнее, и мир казался свежим и чистым, когда чуть позже Кен спускался с отцом к лодке, чтобы перевезти его через озеро: отцу надо было поспеть на станцию. Дачный поезд проезжал мимо Кинниваби в восемь часов и прибывал в город в половине одиннадцатого.

Пересекая озеро, Кен увидел на нем много других лодок: все они тянулись к станции, словно спицы колеса к оси.

От пристани дорога к станции шла через невысокий холм, и, когда Кен с отцом взобрались наверх, на платформе уже было довольно много людей. Пассажиры, ожидавшие поезда, были в строгих городских костюмах, а те, кто оставались на даче, не стесняли себя условностями; это различие в одежде всегда забавляло Кена.

— Что ж, у нас в запасе еще минут двадцать, — сказал отец. — Давай зайдем в лавку и до прихода поезда купим все, что тебе нужно.

Они прошли весь перрон, пересекли пути и по узкому дощатому настилу поднялись к лавке Бена Симпсона. Это было низенькое деревянное строение, очень старое и давно уже нуждавшееся в покраске. У самой крыши виднелась длинная белая вывеска, на которой поблекшими от времени красными буквами было написано: «Магазин Кинниваби. Владелец Бен Симпсон».

Сквозь застекленную дверь было видно внутреннее помещение лавки, старомодной и беспорядочно загроможденной товарами. Покрытый линолеумом пол дыбился волнами. На самой середине стояла железная печурка, явно выбранная хозяином не за ее внешний вид, а за обильное тепло, которое она давала. У двери висело несколько волчьих и лисьих шкур. На полках, помимо бакалейных товаров, лежало много разных интересных вещей: капканы, гвозди, топоры, ботинки, рубашки, фонари, ружейные патроны, бечевка, рулоны ткани — чего там только не было!

Бену Симпсону давно перевалило за семьдесят. Это был высокий худой старик, слегка согнутый то ли ревматизмом, то ли иным, более ранним, недугом, а может быть, и тем и другим вместе.

Одно веко у него, еще с давних пор, было неподвижно, отчего казалось, что глаз смотрит как-то особенно пристально. На изборожденном морщинами лице выделялся длинный тонкий нос. Все еще густая шевелюра была разделена посередине пробором, волосы зачесаны наверх.

Пятьдесят с лишним лет тому назад Симпсона, который служил в конной полиции, прислали в Кинниваби, и с тех пор он обосновался здесь. Он зарабатывал на жизнь торговлей с индейцами — оджибуэями и кри, — которые сбывали ему пушнину и дикий рис. Кинниваби был расположен в самом сердце сравнительно узкого рисового пояса, и каждый год в сентябре, если только выдавался богатый урожай, Симпсон вывозил сотни мешков риса.

Когда Уоррены вошли в лавку, Симпсон разговаривал с Музом Макгрегором, местным лесничим.

— Слыхали про кражу? — поздоровавшись, спросил у них Симпсон.

— Нет, — ответил отец Кена. — Какая еще кража?

— Прошлой ночью кто-то забрался на дачу доктора Мойра, — пояснил Макгрегор. — Говорят, украли фотоаппарат, транзисторный приемник и еще кое-какие вещи. На той неделе Мойры на несколько дней уехали в город. Похоже, кто-то решил воспользоваться их отсутствием.

— Ну и ну, — произнес отец Кена, покачав головой. — Ведь уже много лет не было никаких краж. Кто бы мог это сделать?

Вдруг из глубины лавки донесся голос человека, которого Кен до сих пор не замечал. Низкий, хриплый голос, но достаточно громкий, чтобы все в лавке могли его услышать.

— Да что уж там гадать, мистер Уоррен! — проговорил тот человек. — Будто мы не знаем, кто станет воровать в здешних местах. Индейцы — вот кто это сделал! Как всегда.

Кен обернулся и увидел грузную фигуру Уилбэра Кроу, в полумраке стоявшего у самого дальнего от двери прилавка. Это был верзила в линялом и не в меру просторном комбинезоне, надетом поверх грубой сорочки. Старая, помятая и грязная шляпа была низко надвинута на лоб. Рядом на скамье примостились еще двое: сын Уилбэра Лез, такой же огромный детина, как отец, и его приятель Динни Хэккет, будто стремившийся укрыться в потемках.

— Откуда вы это знаете? — спросил Макгрегор. — Откуда вы знаете, что это дело рук индейцев? Никаких доказательств пока нет. Это только ваши домыслы.

— Может, и так, — сказал Уилбэр Кроу, засовывая в рот только что свернутую сигару. — Может, и так. А все же я вам скажу: этим ворюгам, индейцам, я бы советовал сматываться поскорее, пока их не накрыли.

Динни Хэккет визгливо захихикал, а Лез Кроу улыбнулся одними толстыми губами («Но только не глазами», — подумал Кен).

— Некоторые люди, как я погляжу, слишком уж легко обвиняют других, — сказал Муз Макгрегор.

— Вы что, воспитывать нас решили? — спросил Лез Кроу, шагнув на середину лавки.

Но тут вдруг до них донесся откуда-то с путей приглушенный звук паровозного гудка. Все засуетились, торопясь взять свои вещи, и заспешили к станции.

Когда Уоррены поднялись на перрон, снова раздался гудок — на этот раз уже гораздо ближе, и через несколько секунд из-за поворота показался огромный паровоз с ярким, преждевременно зажженным прожектором-фонарем.

Паровоз приближался, замедляя ход, и перрон наполнялся звуками: звоном станционного колокола и шипением пара.

— Приеду, как всегда, в пятницу вечером, — сказал Кену отец, поднявшись на площадку вагона.

— Прошу занять места! — крикнул проводник, пряча свои часы в карман синей куртки.

Убрав маленькую приставную лестницу, он зашагал в вагон, а поезд между тем стал медленно набирать скорость.

Кен помахал отцу, и скоро последний вагон поезда уже скрылся из виду, нырнув в просвет между скалами, примерно в полумиле от станции. Теперь, когда поезд ушел,’ на перроне стало удивительно тихо и грустно.

Кен, как и остальные провожавшие, повернулся, а потом зашагал вниз по тропинке к лодке. Спускаясь к причалу, он увидел Уилбэра и Леза Кроу, а также Динни Хэккета: они медленно брели вдоль путей в том направлении, куда только что ушел поезд. Визгливый смех Динни Хэккета долетел до него сквозь тишину вечера, и Кен подумал, что в этом смехе, как и в глазах улыбавшегося Леза Кроу, веселья не было.

Глава III

На другой день было заметно прохладней. Вместе с Полем и Джейком Онаманом Кен чинил сваи» на которых должен был стоять новый причал. Это была нелегкая работа. Кен и Поль провели большую часть дня стоя в воде — нередко по самые плечи. Нелегко было ворочать под водой тяжелые камни, и оба мальчика ободрали себе пальцы до крови. Под конец Кен так же изнывал от холода, как два дня назад — от перегрева.

Зато Поль Онаман, судя по всему, был столь же нечувствителен к холоду, как и к жаре. К исходу дня они начали чинить основные балки, соединявшие сваи между собой, потом на эти балки должен был лечь настил.

Отец Поля мастерски владел топором. Этот топор — со сравнительно небольшим лезвием и короткой рукояткой — он чаще всего держал одной рукой, всего сантиметров на десять ниже головки. Пригоняя друг к другу бревна, Джейк Онаман делал зарубы меткими и точными движениями опытного плотника.

Сегодня Кен завтракал вместе с обоими индейцами в лодочном сарае. Ему было неловко, что в прошлую субботу он ел дома, тогда как Поль и его отец наскоро перекусили на месте работы.

В воскресенье он не раз вспоминал об этом, а нынешним утром сбегал на дачу — потолковать с матерью.

— Почему бы нам не пригласить индейцев позавтракать вместе с нами? — спросил он, входя в кухню.

Мать замешивала тесто для сладкого пирога.

— Видишь ли… — начала она.

— Незачем! — вмешалась в разговор тетушка Мэрион. — Что это тебе взбрело в голову, Кен? Их даже близко к дому нельзя подпускать. А не то кое-чего недосчитаешься! Да они и сами чувствовали бы себя здесь неловко. Они свое место знают!

— Но ведь сегодня холодно, — сказал Кен.

— Чепуха! — отмахнулась тетушка Мэрион. — Индейцы и зимой-то живут под открытым небом. Им не бывает холодно так, как нам. Да и к тому же на дворе — июль, а не январь!

— Я готов пойти навстречу, — предложил Кен. — Что, если я позавтракаю с ними в лодочном сарае?

Облегченно вздохнув, мать улыбнулась, но тетушку Мэрион было не так-то просто унять.

— Очень даже глупо! — нетерпеливо возразила она. — Зачем жевать бутерброды всухомятку, когда ты можешь прийти сюда и съесть тарелку вкусного домашнего супа?

— Это тоже можно уладить, — вставила мать. — Я дам вам по кружке горячего супа, и вы будете запивать им бутерброды. Так, я надеюсь, все будут довольны.

За работой Кен и оба индейца почти не переговаривались между собой. Лишь изредка обменивались они двумя-тремя словами, когда это было нужно для дела, но, в общем, работали молча. Кен несколько раз пытался завязать разговор, но безуспешно. Поль ни единым словом не упомянул об их вчерашней встрече на озере.

Время от времени Поль перебрасывался двумя-тремя словами с отцом, всякий раз на родном языке. Кену казалось, что эти низкие, носовые звуки трудно воспроизвести и нелегко поэтому запомнить, но скоро он уже с уверенностью различал несколько слов, которые повторялись чаще других. Слово «нигуиссес», к примеру, означало сын, «шиван» — лодка, «абуи» — весло, «нотине» — ветер. Лучше всего он запомнил слово «нигуим». Стоило Полю слегка замешкаться, как отец тотчас же говорил: «нигуим» — «скорей». Перед самым обедом Кену впервые удалось вызвать живой отклик на бесстрастном, изборожденном морщинами лице Джейка Онамана. Кен держал за один конец тяжелое бревно, дожидаясь, когда Поль подложит под него камень. Но Поль не торопился, подыскивая камень получше.

— Нигуим! — крикнул ему Кен, даже не подумав, что говорит. — Нигуим, черт побери!

Улыбка мелькнула на лице Джейка Онамана.

— Нигуим, нигуим!.. — подхватил он, и тогда Поль тоже едва заметно улыбнулся.

Потом они сидели на ступеньках лодочного сарая и ели. Кен раз-другой попытался снова начать разговор, но, как и прежде, индейцы ему не ответили. Кен и сам не любил много болтать, но это упорное молчание казалось ему странным и немного неприятным. Что ж, подумал он, тут уж, видно, ничего не поделаешь.

После еды Джейк Онаман вынул трубку, набил ее табаком из кисета и закурил. Поль сидел и смотрел на озеро, на серую под пасмурным небом воду, на волны с белыми барашками там, за мысом…

— А что ты делаешь у себя в городе? — вдруг спросил он Кена. — В школе учишься?

Кен даже немного растерялся. Он уже не ждал, что кто-либо из оджибуэев заговорит с ним.

— Да, учусь, — ответил он. — Я только что кончил девятый класс. В сентябре пойду в десятый.

Поль коротко кивнул.

— А ты? Тоже учишься в школе?

Индейский мальчик, не поднимая глаз, покачал головой.

— Нет, — сказал он, — теперь уже нет. Я уже год как не учусь. Я дома помогаю отцу.

«Сколько лет мне еще осталось учиться? — подумал Кен. — Четыре года в школе, а потом в колледже еще четыре, если не больше. А если бы вдруг и мне пришлось сейчас бросить школу?»

— Почему так? — спросил он. — Разве ты не должен ходить в среднюю школу?

Поль, все так же не поднимая глаз, снова покачал головой.

— Здесь у нас нет средней школы, — сказал он.

— Почему же ты не едешь в город — туда, где она есть?

Поль поднял глаза и взглянул на Кена. Несколько секунд он пристально смотрел на него, потом слегка улыбнулся. Он ничего не ответил. Вместо этого он сказал несколько слов отцу. Тот кивнул головой и что-то коротко буркнул в ответ.

— А в начальной школе ты где учился? — спросил Кен.

Кивнув головой в сторону станции, Поль рассказал Кену про школьный поезд. Раз в неделю железнодорожный вагон, переоборудованный в классную комнату, останавливался в Кинниваби. Собственно говоря, под классную комнату было отведено полвагона; тут были парты, черная доска, географические карты и все прочие учебные принадлежности. Наподобие сельских школ, вагон обогревался пузатой печуркой, которую топили углем. Другая половина вагона служила жильем учителю.

В тот день, когда школьный вагон стоял в Кинниваби, все местные дети приходили туда учиться. Но вечером того же дня вагон прицепляли к какому-нибудь товарному составу, и он уезжал на другую станцию, где также стоял целый день.

Дети всех возрастов, ученики разных классов, вместе сидели в этом вагоне, а учитель переходил от одного ученика к другому, стараясь, насколько он мог, по очереди заниматься с каждым.

— Но это же только раз в неделю, — удивился Кен, — а как же в остальные четыре дня?

— В такой школьный день, — ответил Поль, — учитель обычно задавал нам уроки на всю неделю. Пока вагон переезжал с места на место, мы выполняли все задания дома. А когда опять приходили в школу, учитель проверял наши домашние работы и задавал уроки на следующую неделю.

Кен пытался понять, как же учился Поль. Он живо представил себе школьный вагон, стоящий на запасных путях. Январским утром, в тридцатипятиградусный мороз, когда над ледяной гладью озера веет ветер, к этому вагону вдоль путей спешат дети. На окнах вагона — разводы инея, и дым от печурки поднимается к зимнему небу. А в самой классной комнате — влажная жара. Все это отчетливо рисовал себе Кен, но он не мог себе представить, каково это одному выполнять целую неделю домашние задания.

— Есть у тебя еще братья и сестры? — спросил Кен.

— Да. Брат есть — Джон. Ему двадцать два, не то двадцать три. Точно не помню.

Поль заговорил с отцом на родном языке, и Кена поразила мгновенная смена высоты голоса и интонации.

— Отец говорит, Джону — двадцать три. Этим летом он работает помощником мистера Макгрегора, лесника. Несколько лет назад Джон заболел туберкулезом, но теперь он здоров. Были у меня еще две сестры, но они давно умерли. Отчего, не знаю.

Снова все помолчали.

— А у тебя есть братья или сестры?

— Нет. Я один у родителей. Иногда мне жаль, что у меня нет братьев и сестер, а иногда я даже рад этому. Когда ты один, у тебя больше свободы.

Мальчики улыбнулись друг другу.

— А твой народ давно живет здесь, в Кинниваби? — спросил Кен.

— Мой народ живет здесь, сколько я себя помню, и жил еще задолго до этого. Старики часто рассказывают про минувшие времена. Но я точно не знаю, когда все это было.

Поль обернулся к отцу и снова заговорил с ним на родном языке. Отец ответил не сразу, сначала набил табаком и зажег трубку. Потом он заговорил, оживленно жестикулируя.

— Отец говорит: наш народ живет здесь давно, с самых древних времен, — переводил Поль. — Он говорит, Нанабажо подарил этот край нашему народу вскоре после сотворения мира. Мы всегда жили здесь. Останки наших предков — а их так много, что и не сосчитать, — захоронены в потайных местах за высокими холмами, туда, к северу.

Кен слушал рассказ Поля, и у него было такое чувство, словно его отнесло куда-то в неоглядную даль времен.

— А кто такой Нанабажо? — спросил он.

— Нанабажо… Ты, наверно, назвал бы его богом или, может, духом. Он жил на земле много, много лет назад. И был другом моего народа. Он подарил нам все, что у нас есть, и многому нас научил.

— А как давно все это было?

Поль снова заговорил с отцом. Отвечая, Джейк Онаман пожал сутулыми плечами.

— Отец говорит: он не знает, как давно. На этот вопрос нельзя ответить, потому что время тогда не существовало. Но было это так давно, что и вообразить невозможно.

Кен взглянул на поселок оджибуэев за озером и представил себе, как давным-давно, в неоглядном прошлом, здесь вздымался к небу дым от костров. На какой-то миг он почувствовал странную общность со всеми этими давно умершими людьми, что некогда обитали на берегу озера Кинниваби. Эти люди разводили костры, убивали животных, ели, спали, жили и умирали здесь за много веков до того, как первый белый человек робко вышел в Атлантический океан и начал думать о том, что за пределами Европы простирается целый мир…

Отец Поля что-то сказал сыну.

Поль улыбнулся.

— Он говорит: как бы долго ни обитал здесь наш народ, сами мы чересчур долго едим. Он говорит: пора снова приниматься за работу.

Кен улыбнулся Джейку Онаману и уловил в его глубоко посаженных глазах искру ответного тепла.

В тот же вечер за обедом Кен рассказал про этот разговор матери и тетушке Мэрион. Он рассказал, как Поль учился в школьном вагоне.

— Удивляюсь, — проговорил он, — как это Поль закончил начальную школу в таких условиях.

— И жаль, что закончил! — заявила тетушка Мэрион. — Время, усилия, деньги — все потрачено впустую!

— Почему впустую? — удивилась мать Кена.

— Понятно, почему. Если даже кто-то из индейцев и окончит восемь классов, какая, спрашивается, от этого польза ему самому и другим? Он все равно будет торчать в своем поселке, пить водку и разводить детей. А жить станет на пособие, которое ему будет выплачивать государство. Давать индейцам образование — значит плодить новые расходы в будущем. А краснокожие за это и спасибо не скажут!

— А за что им говорить спасибо? — воскликнул Кен, чувствуя, как в нем закипает ярость. — В конце концов, они ведь жили здесь задолго до того, как мы сюда пришли. Я не понимаю, как ты можешь…

— Тише, Кен, успокойся, — одернула его мать. — Тетушка Мэрион вправе иметь свое мнение на этот счет.

— Да, конечно, — нехотя согласился Кен.

Несколько минут за столом царило натянутое молчание. Наконец мать Кена нарушила его, попросив сына съездить на станцию — купить кое-какие продукты.

Солнце уже было совсем низко над горизонтом, когда Кен, обогнув мыс, понесся через всю ширь озера к станции. К заходу солнца ветер улегся, и на озере было спокойно.

Подъезжая к станции, Кен увидел лодку, которая шла в тени деревьев вдоль берега. На корме, быстро и четко работая веслом, сидела старая индианка. На ней была толстая, слишком просторная для нее кофта. На голове — синий линялый матросский берет. На носу лодки сидела худенькая девочка лет десяти-одиннадцати, тоже быстро работавшая веслом.

«Интересно, — подумал Кен, — сколько оджибуэйских старух и девчонок, точно так же орудуя веслами, плыли в лодках по этому озеру? И сколько еще их будет?»

Привязав лодку к причалу, он поднялся по холму к станции. Начальник вокзала мистер Морли стоял на перроне и разговаривал с Уилбэром Кроу. Это была странная пара. Грузность Уилбэра Кроу как бы подчеркивала худобу и тщедушие его собеседника. Рядом с неряшливым Уилбэром Кроу безупречно одетый начальник станции — он был в белой сорочке с синим галстуком, аккуратно отглаженных брюках, начищенных до блеска черных ботинках и очках без оправы — производил немного комическое впечатление.

Проходя мимо них, Кен услышал, что они сосредоточенно беседуют.

— Хотел бы я знать, — сказал Морли, — сколько еще будет таких происшествий. И доколе мы будем это терпеть? И о чем думают власти?

Уилбэр Кроу курил сигару.

— Совершенно с вами согласен, — ответил он. — Можно подумать, будто мы не знаем, кто это сделал. Это же ясно как божий день!

— Разумеется, это ясно как день. И за что только мы платим налоги!..

Кен пересек пути и вошел в лавку.

Здесь он узнал, что, оказывается, произошла еще одна кража. Сняли подвесной мотор с лодки старика Граймза, которая стояла у причала в заливе. В связи с этим ходили разные слухи. Одни уверяли, будто в Тэртл-Нэрроуз уже арестовали кого-то. Другие утверждали, будто украденный мотор обнаружили в Оттэр-Лэйке и что двух индейцев-кри из резервации «Черные Псы» уже посадили в тюрьму. Ходил даже слух, будто при аресте они отстреливались.

И все же было ясно, что толком никто ничего не знает.

— Все одна болтовня, да и только, — сказал Бен Симпсон, качая головой. — Болтают люди кто во что горазд, болтают и сами не знают что.

Он начал подсчитывать стоимость продуктов, которые Кен выбрал на полках, аккуратно записывая все огрызком карандаша. Рука его уже слегка дрожала, но почерк еще не потерял изящества, которое он приобрел на уроках чистописания чуть ли не три четверти века назад.

— Одно я знаю точно, — сказал он. — Добра от всего этого не жди. Чем больше пустой болтовни, тем больше будет зла.

Глава IV

Кен еще глубже втянул голову в плечи, кутаясь в ворот меховой куртки: он шел вдоль путей, пробиваясь сквозь метель, к станции. Лицо его горело, а ноги и ступни немели от холода. Временами до него долетал звон колокольчика из школьного вагона, заглушаемый воем зимнего ветра. Он понимал, что опаздывает на урок, но, сколько бы ни спешил, никак не мог приблизиться к тусклым огням станции, мерцавшим впереди. Как он хотел бы сейчас лечь и уснуть…

Но сейчас ему нельзя спать. Нет, нет, он должен проснуться и выключить будильник, пока тот не разбудил маму и тетушку Мэрион. Утихомирив назойливый звонок, Кен еще на миг нырнул под одеяло и стал глядеть на косые лучи утреннего солнца, пробивавшиеся в окно. Он слышал, как на крыше скребется бурундук, а где-то далеко в лесу каркает ворона.

Сон был такой живой, зимний холод такой неподдельный, что Кен не сразу пришел в себя. Он сел на край постели и стал одеваться. И хотя в комнате было тепло, его слегка знобило. Будильник показывал половину шестого.

Было прекрасное тихое утро. Когда он спускался по тропинке к лодочному сараю, солнце уже выплыло из-за деревьев в безоблачное, ослепительно синее небо. Гладь озера была недвижима, и все отражения в воде были очень четкими, отчего противоположный берег озера казался непривычно близким.

«В такое утро хорошо кататься на лодке», — подумал Кен.

Неторопливо работая веслом, он провел лодку вдоль берега и повернул к середине озера. Громкий всплеск заставил его обернуться: расходившиеся по воде круги показывали, где только что нырнул бобер. Со всех сторон плескалась рыба. В лесу не умолкая хрипло каркала ворона.

«Жизнь бьет ключом, — подумал Кен, — природа уже пробудилась, и только люди на дачах еще спят». В индейском поселке тоже пока еще никого не было видно.

Кен снова вспомнил свой сон; в ласковом тепле и покое летнего утра жестокая враждебность мира, который привиделся ему ночью, казалась особенно невероятной.

«Как странно! — подумал он. — Я приезжал сюда год за годом и считал, что очень хорошо знаю Кинниваби, а ведь я всегда представлял себе здешний край только таким, каким он бывает в июле и в августе. Кинниваби для меня означало лето. И потом в городе я вспоминал озеро тоже только таким, каким видел его летом. Мне никогда не приходило в голову, что жизнь, подчас очень суровая, продолжается в Кинниваби весь год. Забыл, что одно время года сменяется другим. Что дети ходят в школу, люди работают и проводят здесь всю свою жизнь. И что два солнечных летних месяца — всего лишь эпизод в жизни местных жителей, и притом небольшой».

Через полтора часа Кен вернулся домой, его мать уже была на ногах и успела затопить на кухне плиту. Когда они заканчивали завтрак, приехал Поль Онаман с отцом. Работа шла споро — возможно, к вечеру уже будет готов причал. Оставалось лишь обстругать и приколотить доски настила. А после тяжких усилий минувших дней это представлялось сравнительно легкой работой.

За вторым завтраком Кен и Поль возобновили разговор, начатый накануне.

— Хорошо учиться в средней школе? — спросил индейский мальчик.

— Хорошо. Говорят, с каждым годом становится все труднее, на дом больше задают. А мне нравится!

— А что ты еще делаешь, кроме уроков?

Кен стал рассказывать Полю про свою школу. Он долго и подробно говорил о своих учителях, друзьях и обо всем остальном, чтобы Поль представил себе, как люди живут в городе. И еще он пытался получше описать, как он сам там живет. Обычно Кен был немногословен, а тут он сам дивился, что все говорит, говорит…

— Знаешь, этой осенью я, наверно, буду играть в школьной футбольной команде. А все же мне больше по душе хоккей!

— Я тоже люблю хоккей, — сказал Поль. — Мы здесь тоже расчищаем каток — там, за островком.

Кен взглянул на сверкающую гладь воды, пытаясь представить себе на ней хоккейный матч. Но это было нелегко.

— Как-то раз мне пришлось сходить к доктору в Бивер-Лэйк, — продолжал Поль. — Там я по телевизору видел хоккейный матч. Канадская команда против американской. Очень хорошо все было видно. Я даже разволновался. А ты смотрел когда-нибудь хоккей по телевизору?

Кен вспомнил зимние субботние вечера дома. Они с отцом всегда смотрели по телевизору хоккейные матчи. Обычно они разводили в камине огонь. Иногда варили кукурузу, а иногда отец заказывал какое-нибудь угощение в итальянском или китайском ресторане. Они пытались предсказать итог каждого матча, угадать, какого игрока объявят «звездой». Интересно, сколько же таких матчей он видел. Сто? Двести?

— Да, — ответил он, — смотрел несколько раз. Я, конечно, рад посмотреть матч, когда есть такая возможность, но куда интересней играть самому, правда?

— Помнишь наш вчерашний разговор? — вдруг сказал Поль. — Ты спросил, давно ли мой народ живет в Кинниваби.

— Конечно, помню, — ответил Кен.

— Я вчера сказал об этом брату, Джону, — продолжал Поль. — Тому, что помощник у лесника Макгрегора.

— Да, ты мне говорил.

— Знаешь, брат сказал, что, может, нам уже совсем недолго осталось здесь жить.

Поль потупил взгляд в землю у лодочного сарая, и Кен понял, что индейский мальчик говорит с ним сейчас о чем-то очень, очень важном.

— Это почему же?

— Понимаешь, Джон и сам точно не знает, но выходит так, будто земля, на которой мы живем, принадлежит кому-то другому. И тот, кому она принадлежит, хочет нас прогнать.

— А ты не знаешь, кто это?

— Нет.

Странным показалось Кену, что здесь, в Кинниваби, среди бескрайних просторов дикой природы, кто-то заявляет права частного владения на землю. Он так и сказал Полю.

— Мы и сами не понимаем, — ответил Поль. — Мы всегда думали, что это наша земля. Но Джон говорит, будто много лет назад было заключено какое-то соглашение и теперь земля должна отойти в чужие руки.

— Скверное дело, — согласился Кен. — Но вообще-то, не все ли равно? Разве нельзя разбить лагерь в каком-нибудь другом месте неподалеку?

— Я и сам сначала так думал, — медленно проговорил Поль. — Но все это гораздо сложнее. Говорят, мы не имеем права жить на северном берегу озера, а южный берег, если не считать той полосы, где стоят дачи, весь заболочен.

Тут Поль, повернувшись к отцу, перешел на родной язык.

— Наши дела и в самом деле плохи, — потом продолжал он. — Для того чтобы найти другую подходящую землю, нам придется уйти далеко на север. Что нас там ждет? Тут дети могут учиться в школьном вагоне. И к тому же мы живем здесь в полосе дикого риса — каждый год мы собираем его и продаем Симпсону.

Поль чертил веткой по песку. Получилось что-то похожее на рыбу.

— Может, мы и осядем где-то в другом месте, — сказал он, — только там нам будет гораздо труднее. Мы уже так давно здесь живем…

Кен подумал: что, если его семье и всем соседям в городе вдруг приказали бы сложить свои пожитки и убраться куда глаза глядят?

— Да, плохо дело, — тихо произнес он, — но, может быть, это еще удастся предотвратить.

— Трудно будет старикам уходить на новое место, — сказал Поль. — Они хотят умереть там, где прожили всю свою жизнь. И детям тоже будет плохо. Трудно зимовать на новом месте.

— Неужели ничего нельзя сделать?

Индейский мальчик покачал головой:

— Нет, ничего мы не можем сделать. Остается только ждать, когда нас прогонят отсюда. Мистер Симпсон пытается все для нас разузнать.

Оба немного помолчали.

— А, ладно! — сказал Поль. — То место или это — не все ли равно? С другими индейцами уже сколько раз так поступали! Раньше или позже должен был наступить и наш черед.

В его голосе появился оттенок горечи — Кен прекрасно понимал, что Полю и его сородичам далеко не все равно, где жить. После этого разговора мальчики замолчали и вскоре возобновили свою работу. К вечеру они обстругали и приколотили все доски: причал был готов.

Поль и его отец, сложив свои инструменты, стали собираться домой. Джейк Онаман сказал, сколько им следует за работу, и Кен отдал ему деньги. Мальчику показалось, что сумма, которую назвал индеец, очень уж мала, если учесть, какая трудная была работа, но, не зная, как поступить, он просто молча заплатил, сколько было сказано.

Оба индейца сели в свою лодку и оттолкнули ее от новенького причала. Прежде чем опустить весло в воду, Поль обернулся к Кену.

— Спасибо! — сказал он. — Ты все лето здесь будешь?

— Да, — ответил Кен. — До начала сентября.

— Может, как-нибудь заглянешь ко мне? — предложил Поль, не отводя глаз от причала. — Мы с тобой съездили бы на рыбалку, а не то можно прогуляться куда-нибудь…

— Хорошо! — сказал Кен. — Давай возьмем лодку и спустимся вниз по реке к озеру Скотт-Лэйк. Там водятся здоровенные щуки.

Поль кивнул, потом отвернулся, опустил свое весло в воду, и лодка начала быстро удаляться от берега.

Кен вымыл мостки и пошел по тропинке к даче — уже пора было обедать. За столом он поделился с матерью и тетушкой Мэрион тем, что рассказал ему Поль.

— Для индейцев это большая беда, — вздохнула мать. — Что же теперь с ними будет?

— Будь добра, положи мне еще винегрету! — обратилась к ней тетушка Мэрион.

— Как бы выяснить все подробности этого дела? — сказал Кен. — Кто мог бы знать?

— Я думаю… — начала мать.

— А знаешь, у тебя получился великолепный винегрет, — перебила ее тетушка Мэрион. — Совершенно божественная приправа! А ты правда сама его приготовила?

— Конечно, сама. Так вот, об индейцах… Знаешь, Кен, я думаю, что…

— Обожаю лето за то, что всегда есть свежие овощи, — снова вмешалась в разговор тетушка Мэрион. — Свежий салат и редиска — до чего все это вкусно! Я жду не дождусь, когда появятся помидоры.

Мать Кена взглянула на сестру с жалостью и раздражением.

— Знаешь, Мэрион, — сказала она, — если мы уже исчерпали тему винегрета и свежих овощей, может быть, ты позволишь мне, наконец, ответить на вопрос Кена?

— Пожалуйста! Если ты хочешь говорить об индейцах, изволь! Только все это не стоит выеденного яйца. Как бы ни использовали землю ее истинные владельцы, ясно одно: толку будет куда больше, чем от хозяйничания индейцев.

Мать Кена долго молчала, пытливо глядя на сестру, словно хотела увериться, что та высказалась до конца.

Так вот, Кен, я думаю, что мистер Симпсон, хозяин здешней лавки, знает об этом, наверно, больше, чем кто-либо другой. Он часто защищает индейцев и выступает как бы в роли их неофициального представителя.

— Я бы хотел помочь им, — сказал Кен. — Ведь это просто позор, что людей сгоняют с насиженного места, когда кругом столько нетронутой земли.

— Да, — согласилась мать. — И кому, кроме них, может быть нужна эта земля?

— Что ж, — сказал Кен, — завтра я схожу к Симпсону, поговорю с ним. Может, я хоть узнаю, в чем тут дело.

— Да брось ты лучше эту затею! — проворчала тетушка Мэрион.

Кен взял себе еще кусок яблочного пирога. За окном солнце уже клонилось к закату, а на другой стороне озера, на станции, зажглись огни. Кен вдруг вспомнил свой странный сон. Свирепый зимний ветер, мерцание станционных огней сквозь пляшущую пелену метели и свое отчаяние оттого, что он никак не может дойти до этих огней. Наверно, подумал он, такое же чувство испытывают индейцы, стремясь постичь чуждые им законы белого человека.

— Разобраться в этом деле, конечно, стоит, — сказала мать Кена, поднимаясь, чтобы убрать со стола посуду. — Вообще-то говоря, закон есть закон, и вряд ли тут можно что-либо сделать. Но пока не попытаешься, до конца знать нельзя.

Тетушка Мэрион сердито фыркнула.

— Хотите знать мое мнение? — высокомерно заявила она. — Вы тратите время попусту!

— Никто не интересовался твоим мнением, Мэрион! — уже не в силах сдерживаться, отрезала мать Кена. — Но раз ты заговорила об этом, позволь заметить, что борьба за справедливость — это не потеря времени. Делай, что задумал, Кен! Я желаю тебе успеха.

Глава V

Следующий день занялся серый, угрюмый. Низкие зловещие тучи мчались по небу, гонимые недобрым ветром. Над домом сильно раскачивались верхушки деревьев. По темной поверхности озера бежали белые барашки, обрушивавшиеся на скалистый мыс. По оконным стеклам хлестал холодный дождь, когда Уоррены сидели за завтраком. За ночь температура резко снизилась. Был один из тех редких летних дней, когда в июль вдруг вторгается октябрь.

Кен провел утро за чтением и в хозяйственных хлопотах вблизи дома. После полудня ветер как будто немного стих, и между тучами стали проглядывать синие пятна. Но небо по-прежнему оставалось холодным, угрюмым, и волны по-прежнему высоко вздымались, когда Кен, сев в моторную лодку, направил ее к станции.

Он положил на нос моторки тяжелый камень вместо балласта, но лодку все равно сильно подбрасывало на вспененных волнах. Иногда ее подхватывала и стремительно увлекала вперед водяная громада, и мотор отчаянно рычал. Кен с трудом вел лодку нужным курсом, он знал, что на обратном пути промокнет насквозь от брызг. Но дикая игра ветра и волн была ему по сердцу. Пока мотор работает, бояться нечего. Но вот если мотор заглохнет, тогда волны отнесут лодку к дальнему берегу и швырнут о скалы: она может быть серьезно повреждена, а то и вовсе пойдет ко дну. Жаль, что отец до сих пор не купил новый мотор.

У станции Кен привязал лодку с безветренной стороны пристани. Других лодок здесь сегодня не было. Остальные дачники, видно, предпочитали отсиживаться дома, в сухих и теплых комнатах. Не понимают люди, что упускают, подумал Кен.

Товарный поезд с двумя паровозами, еле одолевавший подъем, как раз проезжал станцию, когда Кен шел по холму с причала. Товарные вагоны с грохотом проносились мимо перрона, и под ними вздрагивали шпалы. Казалось удивительным, что хрупкие рельсы выдерживают такую нагрузку.

Кен стоял, дожидаясь, когда можно будет пересечь полотно, и смотрел, как идет поезд: состав был поразительно длинный. Оба паровоза уже давно скрылись за поворотом, когда, наконец, мимо перрона промчался служебный вагон. И после этого воцарилась странная тишина.

У входа в лавку, на пустом ящике из-под бутылок лимонада, сидела молодая индианка с двумя маленькими детьми. Было видно, что женщина очень переутомлена. Лица у детей были худенькие, чуть ли не изможденные, и оттого глаза их казались неестественно большими. У Кена не было впечатления, что они кого-то ждут, и он не понимал, зачем они тут сидят. Он не мог себе представить, чтобы белая женщина сидела вот так со своими детьми.

В лавке не было покупателей. Симпсон расставлял по полкам банки с консервами. Брызги дождя ложились на витрину, и в лавке стоял полумрак.

— Кажется, пора зажечь свет, — сказал Симпсон, выходя вперед. — Как это ни странно, сегодняшний день больше смахивает на позднюю осень, чем на лето.

Симпсон зажег две керосиновые лампы, подкрутил фитили, чтобы огонь был ярче, и снова надел на лампы стеклянные колпаки.

Из жилой половины вышла жена хозяина. Это была маленькая, чистенькая старушка, седая и морщинистая, с живыми, не по годам, глазами.

— Не самый удачный день ты выбрал для прогулки, — сказала она Кену. — Такой холод, что хоть в город удирай!

— Да, того и гляди, снег повалит, — ответил Кен. — Вообще-то говоря, мне надо кое-что купить у вас, но приехал я больше для того, чтобы поговорить с мистером Симпсоном.

— Что ж, для беседы день подходящий, — отозвался старик. — Для чего другого — нет, а вот поговорить или спать завалиться — можно.

Он поставил обе керосиновые лампы на полочку над прилавком.

— Давай пройдем в гостиную, если у тебя ко мне разговор, — сказал он. — Едва ли сегодня заглянут покупатели, но если вдруг кто-нибудь придет, я услышу.

Гостиная у Симпсонов была светлая, приветливая и чуть-чуть старомодная. У одной стены красовался громоздкий диван, покрытый шерстяным пледом, у другой — огромные часы с маятником. Крышку пианино украшали чучела черной утки, куропатки, лисенка и совы: было время, когда Симпсон увлекался изготовлением чучел.

— О чем же ты хотел поговорить со мной? — спросил старик, когда они сели.

Кен поведал ему о своем разговоре с Полем. Старик внимательно слушал, лишь раз или два перебив его вопросом.

— Похоже на то, что индейцы попали в беду, — заключил Кен. — Я думал, может, вы еще что-нибудь об этом знаете.

— Да вроде и добавить-то особенно нечего, — сказал Симпсон. — Земля, на которой живут индейцы, принадлежит компании под названием «Эмпайрико». Это филиал какого-то гигантского концерна.

Миссис Симпсон внесла поднос с чаем, стаканом молока для Кена и тарелочкой печенья. Мистер Симпсон подлил себе сливок, насыпал сахару, помешал ложечкой чай и отпил несколько глотков. Затем продолжал:

— Подробности этого дела выяснить очень трудно. Мы получили несколько писем от юристов. Во всех повторяется только одно: оджибуэи должны будут отсюда уйти. Но это, конечно, чисто официальные письма.

— А вы не пробовали обращаться к властям?

— А как же? Я и властям писал, но они вроде знают не больше нашего. Власти, судя по всему, считают, что компания в своем праве. Да, наверно, так оно и есть.

Голос старика, всегда такой звучный, сейчас казался глухим, упавшим, и в нем слышались нотки безнадежности. Он прожил в Кинниваби больше полувека, и не раз ему приходилось отстаивать права индейцев. Ведь он уже пятьдесят лет держит эту лавку, подумал Кен. Когда-то, много лет назад, в Кинниваби было два магазина — Бена Симпсона и Уилбэра Кроу. Но угрюмый нрав Кроу, его пьянство, привычка обвешивать и обсчитывать покупателей отвадили от него клиентов, и он разорился.

— Столько уж раз я видел, как это делается, — продолжал Симпсон. — И потому я мало верю в удачу индейцев. Год за годом индейские племена — одно за другим — оттеснялись в необжитые, дикие места. Единственное племя, которое еще живет вблизи от железной дороги, — это племя Джейка Онамана в Кинниваби.

Он помолчал немного, зажигая трубку.

— В те времена, когда я только приехал сюда, здешние индейцы почти полностью сами обеспечивали себя всем необходимым. Да и сейчас они довольно мало зависят от внешнего мира. В общем-то, они живут, как всегда привыкли жить. Мы сделали для них очень мало, но все же достаточно, чтобы подорвать их силы.

— Для стариков это будет очень тяжко, — вставила миссис Симпсон.

Кен вспомнил: то же самое говорил ему Поль.

— И для детей тоже, — добавил он.

Симпсоны кивнули.

— И потом, ведь для них очень важно, что в здешних местах растет дикий рис, — сказал Симпсон. — Он, конечно, растет и дальше к северу, но здесь, в Кинниваби, собирать урожай куда легче!

Старик смолк, задумчиво посасывая трубку.

— Да, Джейк Онаман много раз приплывал сюда на своей лодке, груженной доверху мешками с рисом. Он и жители его селения только-только начали выбиваться из нужды, летом они собирают дикий рис, а зимой кормятся охотой. Джейк Онаман — хороший вожак, и его соплеменники — трудолюбивые люди.

— Да, а теперь они опять все потеряют, — тихо сказала миссис Симпсон.

— Надо как-то помочь им! — воскликнул Кен. — Это же несправедливо! И зачем компании понадобилась их земля?

— Это нам выяснить не удалось. Может, земля ей вовсе и не нужна. Может, компания просто обнаружила в своих бумагах, что земля принадлежит ей. Вот она и решила наложить на нее лапу и согнать всех с насиженных мест.

— А ты бы поговорил об этом со своим отцом, — сказала миссис Симпсон. — Как деловой человек, он, может, придумает, как разузнать все подробности этого дела.

Кен и сам думал поговорить с отцом, когда тот в пятницу вечером вернется на дачу. Поблагодарив Симпсонов за чай, он уложил в сумку продукты, купленные по просьбе матери, и пошел к пристани.

Волны высоко вздымались, когда он вел свою лодку мимо мыса к даче. Лодка то ныряла, то вскидывалась, и Кена почти непрерывно окатывали брызги. Промокший насквозь и продрогший на холодном ветру, он, наконец, добрался до дачи. Быстро растерев тело полотенцем, он переоделся к ужину, а затем развел огонь в камине.

Когда Кен лег в постель, ветер за окном дул с прежней силой. Сосновая ветка отчаянно колотилась о стену дачи. Кен с наслаждением свернулся калачиком под пуховым одеялом и мгновенно уснул.

Спустя два часа он проснулся и сначала не мог понять отчего. Он сразу же заметил, что ветер стих. Черная ночь за окном поглотила все звуки. Лишь откуда-то издалека доносился монотонный тоскливый крик козодоя.

Кен лежал, недоумевая, что же его все-таки разбудило, и возвращаясь в мыслях к своему разговору с Симпсоном. Угроза, нависшая над оджибуэями, не давала ему покоя, и он твердо решил докопаться до истины. Пусть даже ничего не изменится — по крайней мере он поймет, что происходит.

Но с этим надо подождать до завтрашнего вечера, когда вернется на дачу отец. Что можно сделать сейчас, глубокой ночью? Кен повернулся на другой бок, натянул одеяло до самого подбородка и закрыл глаза. Он уже начал засыпать, когда его внимание привлек смутный шорох.

Что это?

Кен прислушался. Сначала ничего не было слышно, кроме жалобного крика козодоя.

«Наверно, мне это просто почудилось», — подумал Кен. Но нет — прежний звук повторился, какой-то глухой скрежещущий звук. И притом очень знакомый. Ах да, это же весло слегка задевает за борт лодки…

Кто-то плыл мимо их дачи, у самого берега. Но кто станет кататься на лодке в непроглядной тьме?

Кен вслушался. В этом глухом скрежещущем звуке было что-то зловещее. В ночной тишине казалось, будто он совсем рядом, чуть ли не у Кена в комнате. Но вот он стал постепенно отдаляться.

И вдруг Кен услышал голос. Чуть-чуть громче шепота и едва ли громче поскрипывания весла. Слов он разобрать не мог. Затем раздался другой звук, будто кто-то хмыкнул в ответ. Потом он снова услышал тот, первый голос.

Кен подкрался к окну, но во мраке ничего не было видно, даже очертаний деревьев.

Он больше не услышал голосов, и несколько секунд спустя даже скрип весла растворился во мраке. Кен все так же стоял у окна и думал: может, все это только померещилось ему? Но нет, у него было такое ощущение, словно он все еще слышит голос. И пусть едва различимый, он показался Кену смутно знакомым.

Он мог бы подумать, что это индейцы ловят лягушек при свете карманного фонаря, но человек тот говорил по-английски, а не на наречии оджибуэев. И хотя голос его был чуть громче шепота, все же по высоте тона можно было легко распознать английский язык.

Кен лежал в потемках и гадал, почему ему так знаком голос. Он слышал эту визгливую речь всего лишь несколько дней назад, в этом он был твердо уверен. Но где он ее слышал? Чей это был голос? Он сам не понимал, почему так важно вспомнить, но изо всех сил старался это сделать.

«Думай, думай, думай!» — приказывал он себе, но разгадка так и не приходила. Постепенно глаза Кена закрылись, и он опять задремал.

Однажды лишь затрещали в камине последние угольки, и по-прежнему раздавался тоскливый крик козодоя на горе за дачей. А в остальном черная ночь была объята тишиной.

Глава VI

Кен с нетерпением ждал каждой пятницы. Вечером в этот день приезжал из города отец. Кен любил отца и радовался его приезду. Теперь, когда Кен был уже большой и мог самостоятельно судить о людях, он пришел к выводу, что отец его — прекрасный человек.

Кену всегда было интересно узнать городские новости, услышать про соседей и друзей их семьи. Кроме мяса и других продуктов, которые нельзя было купить в лавке у Бена Симпсона, отец всегда привозил с собой на дачу новые книги и журналы.

Каждую пятницу Кен встречал вечерний поезд при любой погоде — в солнце и в дождь, при ветре или в бурю. По существу говоря, это было не так уж необходимо. На крайний случай отец вместе с другими людьми, приехавшими из города, мог бы подождать на станции, когда непогода уляжется и с дач за ними вышлют лодки. Но если только не налетал ураган, Кен всегда встречал вечерний поезд, даже в такую погоду, когда, при иных обстоятельствах, он тщательно привязал бы лодку к домашней пристани. Кена привлекала опасность, сопряженная с этой обязанностью. Он понимал, что это ребячливость, и подчас посмеивался над собой, но все же откровенно признавал, что опасность доставляет ему удовольствие.

В ту пятницу Кен с особенным нетерпением ждал приезда отца. Во-первых, он надеялся, что отец привезет с собой новый подвесной мотор для лодки, который они собирались купить. Во-вторых, в субботу должны были праздновать день рождения Кена, и ему очень хотелось узнать, какие подарки отец купил ему в городе. Наконец, он хотел поговорить с отцом о беде оджибуэев.

Подъезжая к станционной пристани, Кен увидел красную лодку и рядом — знакомую фигуру. Это был Поль Онаман. Он бросал камушки в водоросли и ничем не выказал, что увидел или узнал своего приятеля. Кен выключил мотор, и лодка тихо подплыла к причалу. Кен выпрыгнул из лодки, привязал ее к столбику и обернулся к Полю, который по-прежнему стоял и глядел на воду.

— Эй, Поль! — окликнул его Кен. — Что нового?

Поль бросил в воду еще один камень.

— Да вроде ничего, — ответил он.

— Я понял, что ты здесь, как только увидел твою красную лодку. Другой такой на всем озере нет.

Поль бросил камушек, и тот несколько раз отскочил от воды.

— Ты куда, в лавку? — спросил Кен.

Индейский мальчик не ответил. Он шел вдоль края пристани, кидая камушки в воду один за другим. Из водорослей высунулась рыба-солнце и с интересом взглянула на камушек, упавший в воду. Она попыталась поймать его ртом, затем снова опустилась на песчаное дно. Поль присел на край пристани и опустил ноги в свою красную лодку.

Кен смотрел ему в спину, не понимая, почему Поль не отвечает. Он пожал плечами и уже хотел было подняться к лавке, когда Поль вдруг тихо произнес:

— Ты не приехал ко мне.

И такое волнение было в голосе Поля, что Кен не сразу нашелся что сказать.

— Да, правда, я не приехал, — ответил он, — но скоро обязательно приеду. Погода стояла ужасная, да и дел было много.

— Может, поедем завтра на рыбалку? — предложил Поль. — Ты мог бы заехать пораньше, и мы бы отправились на озеро Дак-Лэйк.

— Завтра вряд ли удастся, — сказал Кен. — Завтра у меня день рождения, и родители захотят, чтобы я был дома. Знаешь что, давай условимся на воскресенье. Я приеду утром. Идет?

Поль по-прежнему не оборачивался, уставившись взглядом в днище лодки.

— Посмотрим, — сказал он. Потом, подняв голову, в первый раз взглянул Кену в глаза. — Хорошо, в воскресенье. Если только ты приедешь.

Кен начал подниматься тропинкой к лавке. До прихода поезда оставалось еще минут двадцать, но на перроне уже было много народу. Люди стояли кучками и разговаривали. Дети то и дело подбегали к самому краю платформы, взрослые окликали их или просто оттаскивали назад из страха перед поездом, который, наверно, был еще километрах в десяти от станции. Где-нибудь около Малатобы, подумал Кен.

На дальнем конце перрона, неподалеку от входа в здание вокзала, Кен увидел Джона Онамана, старшего брата Поля. Он разговаривал с Джэнет Морли. Джон был выше Поля и заметно шире в плечах, но во всем остальном братья были очень похожи: те же черные волосы, тот же прямой нос и те же добрые глаза. Джэнет Морли, дочери начальника станции, хорошенькой темноволосой девушке, шел двадцать первый год — она была на два года моложе Джона. Большую часть жизни она провела в Кинниваби и точно так же, как Джон и Поль, посещала школьный вагон. Теперь она училась в городе, в университете, а в Кинниваби приезжала только на лето.

Одежда их представляла странный контраст: Джэнет была в белых шортах и яркой оранжевой блузке, босая. Джон — в грубых рабочих брюках, выцветшей рубашке защитного цвета и в высоких ботинках, зашнурованных до самого колена.

Они разговаривали и смеялись, но когда к ним приблизился Кен, из вокзальной двери вышел мистер Морли. Он был, как всегда, одет с иголочки, и даже зеленый прозрачный козырек, защищавший его глаза от солнца, не нарушал общего впечатления. В руке он держал лист бумаги («Не иначе, расписание поездов», — подумал Кен). На лице его было сердитое выражение.

— Джэнет, — произнес он нарочито спокойным тоном, — будь так любезна, иди домой и помоги маме!

— Хорошо, папа, — ответила девушка, — я только дослушаю историю, которую мне рассказывает Джон. Еще минуточку!

Начальник станции смерил их долгим взглядом.

— Нет, — сказал он в конце концов. — Никаких минуточек. Ступай сейчас же!

Молодые люди удивленно обернулись.

— А ты, — обратился он к Джону ледяным тоном, — убирайся отсюда! И поживей!

Джэнет Морли испуганно взглянула на отца. Казалось, она хотела убедить себя, что он просто шутит.

— Папа, — робко начала она, — что случилось? Почему Джон должен?..

— Неважно почему! — резко проговорил отец. — Пусть убирается сию же минуту! И дело с концом! Я не хочу, чтобы вокруг тебя ошивались индейские жулики.

Стоявшие на перроне дачники смотрели в их сторону: в глазах было недоумение и любопытство. Вдруг сзади донесся визгливый смех. Обернувшись, Кен увидел Леза Кроу и Динни Хэккета. Сидя на багажной тележке, они явно забавлялись происходившим. Смеялся один Динни Хэккет. Остальные свидетели этой сцены удивленно молчали.

Джон Онаман смерил начальника станции пристальным взглядом, затем молча повернулся и, спустившись с перрона, зашагал к пристани. Джэнет Морли, со слезами на глазах, стояла и смотрела на своего отца.

Затем, резко повернувшись, она скрылась в дверях вокзала. Ее отец еще раз с вызывающим видом оглядел перрон и пошел за ней. Стоявшие на платформе люди возобновили прерванный разговор. А Кен, перейдя пути, направился к лавке.

Первым, кого он там увидел, был Муз Макгрегор.

— Одного я в толк не возьму, — говорил лесничий, — что это Морли болтал там про индейских жуликов? Неужели он хотел сказать, что Джон причастен к этим кражам?

— Если и хотел, то он кругом неправ, — отозвался Бен Симпсон. — Я бы головой поручился за честность Джона!

— Знаете что, — вмешалась одна из покупательниц, — я никого не хочу обвинять. Но если есть кражи, значит, есть и воры. Я уверена, что никто из дачников на такое дело не пойдет. Кто же, спрашивается, кроме индейцев, мог это сделать?

— Не знаю, — ответил Муз Макгрегор, — но я согласен с мистером Симпсоном. Джон, как вы знаете, работает вместе со мной, и я совершенно убежден в его честности. Даже если и впрямь это сделал кто-нибудь из индейцев, Джон здесь наверняка ни при чем.

— Ты слыхал, что этой ночью опять была кража? — обратилась к Кену миссис Симпсон. — У Робертсов, что живут на Орлином мысу, украли из лодочного сарая пару совершенно новых весел и набор инструментов. Кто-то взломал сарай и вынес все это, пока хозяева спали.

Кен уже не слушал голосов, гудевших вокруг. Он вспомнил, как ночью проснулся от скрипа весла о борт лодки. И вспомнил тот странный визгливый шепот во тьме ночи. А что, если это были воры?

И он снова подумал, что тот таинственный голос смутно ему знаком. Где только он слышал его? Чей это голос? Разгадка казалась заманчиво близкой, но, сколько Кен ни ломал себе голову, все было напрасно.

Ему хотелось рассказать об этом Макгрегору, но факты были настолько неопределенны, что он раздумал. О чем он мог рассказать? Только о том, что минувшей ночью он слышал скрип весла о борт лодки и голос, показавшийся ему смутно знакомым, но до сих пор не опознанный. Что ж, если он сообразит, чей это голос, будет еще время сказать обо всем Макгрегору. А пока лучше промолчать.

Стрелки на больших часах за прилавком показывали, что до прибытия поезда оставалось минут пять. Кен собрал свои покупки и, выйдя из лавки, спустился по деревянному настилу, а затем, перейдя полотно, поднялся на перрон. Он услышал гудок паровоза у скал, окаймляющих дальний берег озера. Значит — чудо из чудес! — дачный поезд сегодня прибудет вовремя! Кен уже различал легкий дымок паровоза над деревьями у дома Уилбэра Кроу. Вскоре поезд замедлил ход и, наконец, остановился у перрона. Из поезда выпрыгнули проводники с приставными лестницами, и пассажиры, прибывшие в Кинниваби, стали выходить из вагонов. В городских костюмах у них был странный вид, да и самим им было в них не очень удобно.

Отец уже спешил навстречу Кену. Он шел в толпе других людей, которых тоже ожидали родственники и друзья.

— Здравствуй, папа! — закричал Кен. — Дай я понесу что-нибудь!

— Привет, Кен! Нет, спасибо, мне совсем не тяжело. Чемодан на этот раз легкий. Ну, как вы тут поживаете?

Кен ответил, что все поживают отлично и новый причал уже готов.

— Как он получился? — спросил отец. — Ты с Онаманами хорошо поработал?

— Да. Думаю, ты будешь доволен, — сказал Кен. — Кстати, удалось тебе купить новый мотор?

— Удалось, — ответил отец. — Он в ящике, в багажном вагоне.

Кену не терпелось рассказать отцу об угрозе, нависшей над Полем Онаманом и всеми оджибуэями, но сейчас было не время начинать такой разговор. Они сели в лодку и понеслись к даче. От станции во все концы сейчас мчались по озеру такие же лодки. Солнце уже садилось за верхушки деревьев, и поднимался легкий вечерний ветерок.

После ужина Кен рассказал отцу все, что узнал от Поля, да еще кое-какие подробности, которые ему сообщил мистер Симпсон. Рассказывая, он вдруг понял, что, в сущности, почти ничего не знает, кроме самого факта: оджибуэев хотят прогнать с их родной земли.

Отец слушал его внимательно, изредка прерывая сына вопросами.

— Ума не приложу, почему Кен принимает все это так близко к сердцу, — сказала тетушка Мэрион. — Так или иначе, эти индейцы — голь перекатная, вечно они кочуют с места на место. Одним переселением больше или меньше — какая разница?

— Нет, — сказал отец. — Я понимаю, что для индейцев это большой удар. Они пускают глубокие корни в родных местах, как и все люди. К тому же мистер Симпсон для них — надежный друг. Только мне вот не ясно, может ли кто-нибудь помочь. Ведь такие дела решают власти, верно ведь, Кен?

— Ясно одно, — заявила тетушка Мэрион. — Что бы там ни было, нас это не касается!

— Может, беда как раз в том, что все говорят: «Нас это не касается», — ответил Кен. — Может, все закрывают глаза и не хотят видеть, что происходит. И поэтому никто не понимает, как индейцам плохо. Никто, кроме самих индейцев, разумеется.

Уоррен внимательно посмотрел на сына.

— Что ж, — сказал он, — наверно, ты прав. И все же это очень сложное и трудное дело для рядовых людей вроде нас. Надеюсь, власти проследят за тем, чтобы все было по справедливости.

Ответ отца совсем не удовлетворил Кена. Более того, он был даже немного разочарован. Кен не знал в точности, на что именно он рассчитывал, но во всяком случае не на такой ответ он надеялся, ожидая с нетерпением разговора с отцом. Он понял, что сегодня говорить об индейцах уже бесполезно.

Пытаясь скрыть свое разочарование — хоть он и сам чувствовал, что ему это не вполне удается, — Кен вышел из гостиной и отправился к себе спать.

Глава VII

У большинства дачников складывается привычка к определенным затеям, которые повторяются каждое лето и становятся чем-то вроде ритуала: прогулка по такой-то реке, пикник на таком-то мысе, поход по такой-то тропе, сбор черники на таком-то пригорке.

Уоррены не составляли исключения. Так, например, каждое лето они совершали прогулку на озеро Клаудз. Сначала переплывали на другой берег Кинниваби, а затем шли пешком километра четыре извилистой тропой по скалистым холмам. Этим летом было решено отправиться на озеро Клаудз в день рождения Кена.

Рано утром Кен с отцом съездили на станцию за новым мотором. Начальник станции ни единым словом не упомянул о том, что произошло между ним и Джоном Онаманом. Любезно и быстро он оформил выдачу багажа. В десять часов утра мотор уже был доставлен на дачу, и Кен вместе с отцом прикрепил его к лодке. Еда в дорогу была уже к этому времени приготовлена…

Вскоре Уоррены вытащили лодку на песок у начала тропинки, ведущей на озеро Клаудз.

Небо было чистое, солнце припекало жарко, и все радовались свежему западному ветерку, пробираясь по каменистой тропке. Петляя между скалами и кустами сумаха, тонкими березками и зарослями малины, тропинка медленно, но верно поднималась в гору.

Там, где кончалась тропинка, в тени высоких сосен, была великолепная лужайка, очень подходящая для пикника, а рядом — маленькое озерцо с белым песчаным дном. Оно было такой безукоризненной прямоугольной формы, что напоминало искусственный бассейн. Вся семья искупалась, а потом принялась за еду. После завтрака старшие расположились на отдых, а Кен решил прогуляться и обследовать дальний берег озерца. Он шел не торопясь — то останавливался, чтобы бросить в воду пригоршню камушков, то застывал на месте, разглядывая жилище бобров, то собирал пригоршнями и ел малину.

«Что ж, вот мне исполнилось пятнадцать, — думал Кен, — а вчера я еще был четырнадцатилетним мальчишкой. Но особой разницы я что-то не чувствую. Интересно, когда Полю будет пятнадцать?»

Кое в чем индейский мальчик казался много старше Кена, а в чем-то был простодушен, как маленький.

Кен добрался до плоского скалистого мыса на дальнем берегу озерца. Он пристроился в расселине скалы, в тени кедра с искривленным стволом, и стал думать о подарках, которые сегодня полупит. От плотного завтрака и солнечного тепла его клонило ко сну. Довольный и умиротворенный, он немного откинулся назад. Его пальцы лениво подхватили горстку маленьких камушков, и он начал кидать их в прозрачную воду.

У одного из камушков края были острые, с зазубринами; осмотрев его, Кен увидел, что он похож на тонкую, серую и очень жесткую пластинку.

«Да ведь это кремень!» — подумал он. Оглядев землю у себя под ногами, Кен заметил другой такой же камушек, потом еще и еще один. Да их здесь полно! А там, подальше, между высокими скалами, кучка таких же серых осколков — высотой сантиметров в тридцать, а то и больше. Странное дело… Кен встал и подошел ближе, чтобы получше разглядеть кучку. Захватив пригоршню, он слегка разжал пальцы, и камушки посыпались на землю. Это были кусочки кремня. Внимательно осмотрев их, он увидел, что некоторые из них обточены по краям. Было совершенно очевидно, что это сделала рука человека. Кен набрел на место, где много лет назад индейцы выделывали из кремня разные инструменты, наконечники для стрел и другое оружие. Эту горстку осколков оставил какой-то безвестный мастер давно минувших времен — так плотник оставляет после работы кучку стружек.

«Что ж, значит, когда-то в далеком прошлом индейцы подолгу бывали здесь, — подумал Кен. — Наверно, около этого озера можно обнаружить и другие следы их присутствия. Если индейцы приезжали сюда на лодках, то где они высаживались на берег? Их лодки были сделаны из березовой коры, и чтобы камни не пробили днище, приходилось выискивать такое место, где берег отлого спускался к воде.

«Я бы причаливал вон к тому каменистому берегу за мысом, — подумал Кен. Он стоял, напряженно разглядывая сквозь прозрачную воду отлогое дно. — Смешно! — подумал он. — Что я здесь ищу?»

Он уже было повернулся, чтобы уйти, как вдруг увидел в воде какую-то странную штуку. Что это? На дне, среди разноцветных камушков, выделялся своими мягкими очертаниями какой-то светло-коричневый предмет. С волнением вошел Кен в неглубокую воду. Опустив руку на дно, он нащупал что-то гладкое, непохожее на камень. Спустя секунду он уже разглядывал свою находку: это была трубка, выделанная из глины и украшенная узором из кружочков и черточек. Судя по всему, этот узор нанесли остроконечной палочкой, когда глина еще была сырая. Трубка прекрасно сохранилась.

Кен взобрался на скалу и снова присел в тени. Его волнение сменилось теперь любопытством. Сколько лет пролежала эта трубка в воде? Кто ее изготовил? Как выглядел человек, который ее курил? Странное чувство близости с этим неведомым индейцем, жившим много-много лет назад, охватило Кена — у него было такое ощущение, словно он связан с хозяином трубки какими-то тесными узами. Может, никто другой не прикасался к ней все эти годы.

«А ведь эта трубка, — подумал Кен, — наверно, принадлежала кому-то из предков Поля, обитавших здесь за много веков до того, как первый белый человек ступил на берег озера Клаудз…» И тут, в день своего пятнадцатилетия, стоя на берегу маленького озерца, Кен вдруг с необоримой силой осознал нескончаемость человеческого бытия. Он долго сидел, разглядывая трубку, и лишь временами поднимал голову, чтобы полюбоваться серебристым озерцом, холмами и деревьями на другом берегу.

Потом он вскочил и побежал к лужайке, чтобы показать свою находку родным. Все порадовались вместе с ним, за исключением, конечно, тетушки Мэрион. Но, в отличие от Кена, ни отец, ни мать не ощутили таинственной связи с владельцем трубки.

— Мы, конечно, должны сообщить о твоей находке в музей, — сказал отец уже на обратном пути. — Им понадобится подробное описание всех обстоятельств, и, возможно, они даже пошлют сюда своего сотрудника, чтобы обследовать место находки.

Был уже вечер, когда Уоррены вернулись на дачу. Кен пошел искупаться, пока мать с тетушкой Мэрион готовили ужин. Трубка лежала на почетном месте над камином в ожидании того часа, когда отец возьмет ее с собой в город и передаст в музей. Взгляд Кена то и дело возвращался к ней. Он был глубоко взволнован находкой и думал о том, как прошлое, настоящее и будущее связаны между собой таинственными нитями.

Вечером за ужином не было и речи о том, какое сегодня в доме празднуется событие. Соблюдая правила игры, Кен делал вид, будто не замечает, что к столу подали его любимые блюда. Затем, после короткой паузы, когда с ужином было в основном покончено, мать принесла из кухни огромный именинный пирог, на котором горели пятнадцать свечек. Отец, мать и тетушка Мэрион запели: «Поздравляем, поздравляем Кена с днем рождения!» — и мальчик радостно улыбнулся. Но, странным образом, в это мгновение он вдруг подумал: «А у Поля был когда-нибудь такой день рождения? Дарили ли ему что-нибудь ко дню рождения? Хотел бы я знать, получил ли Поль хоть раз в жизни какой-нибудь подарок?»

Сумерки постепенно сгущались, и отец Кена зажег две керосиновые лампы. Потом родители вручили Кену подарки. От отца — продолговатую коробку, содержимое которой было для мальчика полной загадкой.

Распаковав сверток, Кен обнаружил фотоаппарат с вариообъективом и лампой-вспышкой. Он никогда еще не фотографировал и очень обрадовался неожиданному подарку. Кен бегло просмотрел инструкцию, решив изучить ее более тщательно на досуге. Поблагодарив отца, он стал распаковывать другую коробку, покрупнее, которую ему вручила мать.

Тут он еще больше обрадовался, увидев, что во второй коробке — полный набор принадлежностей для проявления фотопленок и печатания снимков: бачки, проявитель, закрепитель, фотобумага и все прочее, вместе с подробными инструкциями. Преодолев искушение сразу же приступить к изучению обеих инструкций, Кен поблагодарил маму и принял от тетушки Мэрион еще один подарок. В последнем свертке было шесть фотопленок — три черно-белых и три цветных.

Кен был очень доволен подарками и легко нашел слова, чтобы высказать близким свою радость. Еще несколько минут все посидели вокруг стола, обсуждая события дня. Потом, когда женщины принялись мыть посуду, Кен разложил свои фотопринадлежности на столе и начал тщательно изучать их назначение.

Чуть позже его внимание отвлеклось, и глаза снова остановились на индейской трубке. Он опять стал думать о кучке кремня на берегу озера Клаудз, о поселке оджибуэев и, конечно же, о Поле. И тут он снова вспомнил, что индейцам грозит изгнание. Радость, которую принес праздник, вдруг развеялась, и на душе стало пусто. Тщетно Кен пытался избавиться от этого чувства и вновь заняться только что полученными подарками. Смутная грусть не покидала его.

— Что ж, пожалуй, я пойду спать, — сказал он, направляясь в свою комнату.

— А ты здоров ли, сынок? — спросил отец. — Ты, случайно, не перегрелся на солнце или что-нибудь в этом роде?

— Нет, нет, — успокоил его Кен. — Я совершенно здоров. Просто устал. Спасибо огромное за все, папа, и, пожалуйста, поблагодари еще раз за меня маму и тетушку Мэрион.

Он даже не стал зажигать в комнате лампу, а быстро разделся и в потемках юркнул под одеяло. Он не чувствовал настоящей усталости, и сон не шел к нему. Недвижно лежа в постели, он рассматривал на потолке отсвет лампы из гостиной: над перегородкой, отделявшей его комнату, была большая щель.

Спустя несколько минут в комнату вдруг вошел отец и присел на край кровати.

— Сынок, — тихо проговорил он, — может, ты мне все-таки скажешь, что тебя тревожит?

Кен долго не отводил глаз от пятна света на потолке. Он не был уверен, что сумеет выразить свою мысль словами.

— Хорошо, — сказал он. — Конечно. Понимаешь, я все время думаю об индейцах. Это так несправедливо, что им придется уйти отсюда. И похоже, никому до них и дела нет. И от этого мне не по себе.

Отец ответил не сразу.

— Ты подружился с этим парнем, не так ли?

— Поль мне очень нравится. Конечно, я еще мало знаю его, но в нем есть что-то очень привлекательное. Но дело, конечно, не только в этом. Мне за всех оджибуэев очень обидно.

Отец поднес руку к голове и задумчиво потер лоб.

— Да, — сказал он, немного помолчав, — вижу, для тебя это гораздо важней, чем я думал. И я должен признать, что ты совершенно прав. Куда как просто сказать: «Мне очень жаль, но меня это не касается!»

— Но кого-то же это должно касаться! — вспыхнул Кен.

— Верно, — сказал отец, — ты прав. Я и не спорю с тобой. Человек — не остров; все люди между собой связаны — во всяком случае, так должно быть.

Несколько секунд оба молчали.

— Я подумаю, — сказал затем отец. — Я плохо разбираюсь в таких вещах. Но дай мне поразмыслить об этом до завтра, и, может, мы что-нибудь сообразим — по крайней мере, с чего начать.

Глава VIII

На другое утро Кен проснулся рано. Он сбегал на озеро искупаться, а потом сам приготовил себе завтрак — остальные члены семьи еще спали. Кен радовался, что проведет весь день с Полем, и все же немного робел. Поль во многом был непохож на него, и, хотя основа для крепкой дружбы была заложена, Кен понимал, что от каждого из них потребуется много терпения и чуткости, чтобы они по-настоящему сблизились.

После завтрака, уложив в лодку рыболовные принадлежности, купальник и пару бутылок лимонаду, Кен направил ее к противоположному берегу. Стояло восхитительное утро. На небе не было ни единого облачка, и под мягким ветерком рябь искрилась в ярких лучах солнца.

«Будет жара, но духоты не будет», — подумал Кен.

Он легко работал веслом, радуясь утру и наслаждаясь тем, как быстро скользит по воде лодка. На одной из дач неподалеку от станции залаяла собака. В недвижном воздухе звонко отдавались крики детей, перед завтраком весело барахтавшихся в воде.

Но вот и берег. Нос лодки увяз в иле, и Кен шагнул вперед, держась руками за борта, чтобы сохранить равновесие. Привязав веревку к ветке поваленного тополя, он на всякий случай подтянул лодку немного выше и пошел в индейский поселок. Вырубка была неправильной формы и насчитывала метров сто в ширину и несколько больше — в длину. Дым от костров медленно поднимался кверху. Повсюду сновали люди, но никто не замечал Кена. И только сторожевые собаки подняли громкий лай.

Собаки смотрели подозрительно и настороженно, точно лисы или волки.

«Они ведут себя так, словно кругом одни враги», — подумал Кен. Из-за косматой шерсти и лихо торчащих ушей они поначалу могли даже показаться игривыми, но свирепый взгляд и тяжелый мощный загривок говорили о том, что эти собаки умели нападать и убивать.

Кен не знал, что ему делать. Оглядывая поселок, он видел людей всех возрастов. Неподалеку старая женщина разводила огонь. Чуть левее стояли два парня, покуривая и мирно беседуя. Около хижин играли детишки — со смехом и криками они гонялись друг за другом. Никто из них даже не взглянул на Кена, хотя, конечно, все давно успели его заметить.

Кен уже стал склоняться к тому, чтобы сесть в свою лодку и отправиться домой. У него было такое ощущение, будто между ним и жителями поселка стояла прочная, хоть и невидимая, стена. Он не знал, что это — враждебность, недоверие или равнодушие? Но стена была такой крепкой, что казалась физически осязаемой.

«Может, правда лучше повернуть назад и уехать домой? — подумал Кен, но тут же отверг эту мысль. — Нет, — сказал он себе. — Поль меня пригласил, и удирать я не стану».

Он решительно зашагал к ближним хижинам. На него по-прежнему никто не обращал внимания. Кен решил заговорить с двумя парнями, что курили и беседовали.

— Доброе утро! — сказал он, подойдя к ним. — Я ищу Поля Онамана. Не знаете, он сейчас здесь?

Парни посмотрели на него, потом переглянулись.

— Нет, не знаю, — ответил один из них.

— Поль Онаман, — повторил Кен. — Ведь он здесь живет, не так ли?

Он вдруг спохватился, что говорит чересчур громко. Очевидно, он невольно повысил голос, словно полагая, что так его лучше поймут.

— Не знаю, — ответил другой парень. — Может, и живет. Спроси вон у той старухи!

Кена охватило чувство обиды и беспомощности. Ведь этот парень не мог не знать Поля Онамана. Но Кен не подал и виду, что обижен. Поблагодарив, он обратился к старухе, которая бросала в огонь сухие кедровые ветви.

— Я ищу Поля Онамана, — сказал он.

Старуха что-то невнятно забормотала. Он увидел лицо цвета иссохшего пергамента, беззубые десны, неестественно дергающиеся губы. Она взволнованно размахивала руками с кривыми, обезображенными старостью пальцами. Было ясно, что она не понимает по-английски.

Тогда Кен направился к детям. Как только он подошел, они перестали играть, и в их глазах он увидел ту же настороженность, что и у собак. Дети стояли не шевелясь и наблюдали за ним.

— Привет! — сказал Кен. — Вы Поля знаете? Скажите мне, где Поль Онаман.

Дети переглянулись и захихикали. Мальчик лет восьми толкнул девочку чуть поменьше, и она растянулась на густой траве.

— Вы можете сказать? — спросил Кен. — Мне надо поговорить с Полем Онаманом.

Тогда другой мальчик указал на дальний конец поселка. Это был маленький мальчик, в непомерно большой шапке.

— Вон там! — сказал он. — Может, Поль сейчас там.

Кен пошел туда, куда показал мальчик. От жары он весь взмок, устал и почему-то ощущал смутный страх. Его окружили собаки, они подбирались к нему все ближе и ближе. И тут он увидел своего приятеля.

Поль сидел на поваленном сосновом стволе. Он был совсем один. И одет он был точно так же, как и в день первой их встречи. Кен шагнул к нему. Индейский мальчик поднял голову.

— Привет! — окликнул его Кен. — Как дела?

В уголках рта у Поля вспыхнула улыбка.

— Привет! — ответил он. — А я боялся, ты не придешь.

Они разом заговорили обо всем и ни о чем.

— Пойдем, — вскоре сказал Поль, — я покажу тебе мой дом.

Хижина, в которой жили Онаманы, состояла из двух комнат. В большой комнате было примерно шестнадцать квадратных метров. Там стоял стол, четыре стула, старый диван без ножек и большая бочка из-под бензина, переоборудованная в печку. Другая комната, отделенная от первой фанерной перегородкой, была вполовину меньше: там стояли три кровати. Свет проникал в дом только сквозь дверь и перекосившееся окно над диваном. И потому даже в это безоблачное летнее утро в доме царил полумрак. Пол из грубых деревянных досок ничем не был устлан.

В углу большой комнаты сидела на стуле бабушка Поля. Она сидела не шевелясь и, судя по всему, ничем не была занята. Когда Поль и Кен вошли в дом, она даже не повернула головы. Ни Джейка Онамана, ни матери Поля — если у него была мать — Кен не увидел.

Он подумал: «А каково в этой хижине в январе, когда по ночам бывает тридцать — сорок градусов ниже нуля? И где здесь зимой варят обед, и где ванная комната? И как тут можно готовить домашние задания? А каково здесь сырым, дождливым апрельским днем? Или в сумерки под рождество?»

Кену очень хотелось что-нибудь в этой хижине похвалить. Он сказал, что печка, наверно, хорошо обогревает дом, а кровати на вид очень удобные.

«Хорошо, если Поль не уловит ноток растерянности в моем голосе», — подумал он. А ведь дом Онаманов, казалось, был самым прочным и самым лучшим из всех строений поселка.

Кен испытал чувство облегчения, когда Поль сказал, что пора уже трогаться в путь.

В этот день их дружба, основа которой была заложена еще раньше, расцвела пышным цветом. Мальчики плыли вниз по течению, волоком перетаскивая лодку через бобровые запруды, и держали путь к озеру Дак-Лэйк. Они купались, ловили рыбу, любовались природой. На обед они поджарили себе щуку, которую сами поймали, потом поели малины, собранной у самого берега, и запили все лимонадом. Они смеялись, когда взволнованная утка, мать семейства, пускалась на разные хитрости, чтобы отвлечь их внимание от своего выводка, смеялись над большой лягушкой, которая сидела на берегу и очень важно квакала, когда они проплывали мимо. Смеялись, когда Кен поскользнулся на бревне, поросшем мхом, и плюхнулся в воду. Они все делали вместе. И почти все время говорили.

Они говорили о многом — сначала несмело, а затем, когда прошла скованность, все более доверительно и увлеченно. Кен рассказывал Полю про город, школу, спорт, про своих друзей и признался, что часто чувствует себя одиноким в самой многолюдной толпе. А Поль рассказывал о жителях своего поселка — мужчинах, женщинах и детях, об охоте, о суровых шутках погоды, о древних поверьях и нынешних тревогах своего народа.

Он поведал Кену о долгих зимних днях его детства; старая бабушка часами рассказывала ему индейские легенды. Эти предания всегда рассказывали только зимой: считалось, что летом звери, герои легенд, могут услышать, что о них говорят, и рассердиться.

Он поведал ему сказание о Нанабажо, который сотворил мир и подарил оджибуэям огонь и многому их научил. И о Ми-Ши-Пиживе, Большой Рыси, которая обитает под водой. И о поверье оджибуэев, будто Великий Дух живет во всем — в животных и растениях, в камнях и воде, потому что все сущее едино. Кен узнал, что такое Ми-Де-Ви-Вин, или Великое Сообщество Шаманов, и о том, как Поль десятилетним мальчиком был посвящен в его таинства. Перед этим он долго постился и, очистив тело паром, один ушел в чащу леса. Там он жил, и на пятый день ему явился во сне дух — маниту в облике красной белки, но, по совету бабушки, Поль отверг его. Потом на девятый день явился другой маниту — на этот раз в облике лисицы — и тоже был отвергнут. Наконец, на десятый день, пришел еще один маниту — выдра He-Гиг, и бабушка Поля сказала, что это хороший маниту, и он принял его…

Выдался один из тех редких дней, которые кажутся очень короткими и в то же время бесконечно долгими, — один из тех дней, которым суждено навсегда остаться в памяти.

Кен понял, что Поль так же спокойно и уверенно чувствует себя в густом диком лесу, как он сам — в сложном мире большого города. Подобно тому, как Кену никогда не приходилось задумываться над тем, где находится светофор и сколько стоит автобусный билет, Поль знал оленьи тропы, бобровые запруды и щучьи повадки.

Они расстались вечером, унося с собой нечто новое и важное для обоих. Они весело простились. Кен, быстро работая веслом, повел лодку к даче, и радость звенела у него в душе.

За ужином отец уже был в городском костюме. Белая сорочка, галстук и черные ботинки выглядели в дачной обстановке чопорно и странно. После ужина отец и Кен быстро поплыли в лодке на станцию, но там выяснилось, что поезд опаздывает на сорок минут. Сумерки уже гасли, обращаясь в ночную тьму, когда из-за поворота, наконец, сверкнула паровозная фара.

Кен с отцом прошли по перрону два или три вагона, пока не увидели такой, где было сравнительно мало пассажиров. Отец медленно продвигался к входу вместе с другими людьми, ожидая своей очереди. Уже поднявшись на площадку вагона, он обернулся к Кену.

— Я думал о нашем вчерашнем разговоре, — сказал он. — Должен признать, ты во многом прав. Легче всего спихнуть любое дело на кого-нибудь другого, но в этом случае никого другого нет.

Кену хотелось рассказать отцу о том, как они с Полем провели день, об их беседах, но времени уже не оставалось. Его еще за ужином подмывало заговорить об этом, но присутствие тетушки Мэрион грозило испортить день, который прошел так хорошо.

— Очень хотелось бы помочь индейцам, — проговорил он.

— Может, и удастся что-нибудь сделать, — ответил отец. — Знаешь что? Я поговорю с юристом нашей фирмы, попрошу его разобраться в этом деле. Или, на худой конец, пусть посоветует, к кому обратиться.

— Спасибо, папа, — сказал Кен.

Проводник громко объявил, что поезд отправляется, и вскоре состав умчался в ночь. Кен пересек полотно и пошел на свет лавки. У входа мистер Симпсон наполнял бидон керосином. В лавке никого не было, кроме Муза Макгрегора.

Кен заговорил с ним и, сам того не замечая, — быть может, потому, что весь был переполнен событиями дня, — начал рассказывать лесничему о своей дружбе с Полем и о том, как он сочувствует оджибуэям.

Муз Макгрегор поначалу рассеянно кивал, но искренний порыв Кена тронул его, и он стал внимательно слушать.

— Да, — сказал он наконец, — ты прав. Индейцы — во многом замечательный народ. Я давно это понял, а Симпсон — задолго до того, как мы с тобой появились на свет.

Макгрегор подтянулся на руках и сел на прилавок.

— Индейцы, конечно, не похожи на нас, — сказал он, — и многие люди считают это отличие недостатком. Они даже не пытаются их понять. Не то они убедились бы, что у индейцев очень многому следует поучиться.

— Они гораздо сложнее, чем можно подумать, — сказал Кен. — В чем-то они как дети, а в чем-то бесконечно мудры.

Лесничий кивнул.

— Им ведомо многое такое, о чем мы не имеем ни малейшего представления, — сказал он. — Они ближе к природе, и они смело смотрят в глаза многим фактам, которые мы пытаемся скрыть от самих себя, а искоренить не в силах.

Вошел мистер Симпсон, входная дверь громко захлопнулась за ним.

— Я мало знаю Поля, — сказал Муз Макгрегор, — но если он хоть немножко похож на своего брата Джона, тогда ты обрел настоящего друга.

Глава IX

Лето шло к концу, и постепенно надвигалась осень. Каждый день, наполненный интересными событиями, был долгим, но в конце каждой недели казалось, что она пролетела незаметно.

Утята, что жили на другом берегу озера, теперь уже более уверенно плавали по воде.

В высокой траве у станции появились первые кузнечики. Ушла в глубокие воды щука. В лесу поспевала черника. Сережки держались коричневые, крепкие. Наливались зерна дикого риса. Начинали осыпаться одуванчики.

День за днем стояла отменная погода, небо было синим и безоблачным. Изредка на горизонте показывались зловещие тучи, но после свирепой бури, разыгравшейся в тот день, когда Кен и Поль в первый раз вместе удили рыбу, на Кинниваби не пролилось ни одной капли дождя. Нещадно палило солнце, иссушая траву, кусты и деревья. То тут, то там на кедре вдруг бурела листва, и на кустах у озера, предвещая осень, вспыхивала желтым или алым цветом какая-нибудь ветка. «Лани и лоси в поисках свежей травы спускались в низины.

Перед домом, где жил лесничий и где была его контора, висела табличка; стрелка на ней показывала, насколько велика опасность лесного пожара. К середине месяца Муз Макгрегор перевел стрелку впритык к красной полосе. Это означало: «максимальная опасность».

Как-то раз в конце июля Кен рано утром шел тропинкой к причалу. Не было ни малейшего дуновения ветерка. Где-то на холме стрекотала цикада, но в остальном царила тишина. Покрытая лаком лодочная скамья так сильно нагрелась от солнца, что на нее нельзя было сесть, и Кену пришлось сбегать в сарай за подстилкой.

Когда, обогнув мыс, Кен понесся к станции, на озере не было ни одной лодки. В индейском поселке на другом берегу тоже не было никаких признаков жизни, и даже костры, дымившие с утра и до вечера, казалось, погасли навсегда. Кен и Поль теперь много времени проводили вместе, но сегодня Поль уехал по какому-то делу с отцом.

Скалистые холмы за станцией были окутаны синей дымкой, и Кену показалось, будто в воздухе слегка пахнет гарью. Он слыхал, что в окрестностях было несколько лесных пожаров, в том числе один большой у озера Игл-Лэйк. Нещадная жара иссушила все, и казалось, будто весь мир вот-вот вспыхнет огнем.

«Как огромная пороховая бочка», — подумал Кен.

В лавке он узнал, что произошла еще одна кража.

— Это было на даче у судьи Барнхэма, — сказал мистер Симпсон. — Туда прошлой ночью забрались воры и украли много разных вещей. Унесли даже старое ружье, из которого вот уже полвека никто не стрелял. Если они попытаются из него выстрелить, то, право, взорвут все озеро. Не удивлюсь, если в дуле окажется птичье гнездо.

Симпсон тяжело опустился на свой стул за прилавком. Обычно старик держался бодро, сколько бы ни работал, но жара сморила даже его.

— Теперь уже здешний народ озлился не на шутку, — продолжал Симпсон. — Ворам мало было взять то, что они хотели. Они еще к тому же разорили всю дачу. Разбили окна, переколотили посуду, разбросали книги судьи. Просто какое-то дикое хулиганство! А ведь старого судью все уважают. Он столько горя хлебнул в прошлом году, когда у него умерла жена, да и сам он сейчас в больнице. Подлецы эти воры!

— До каких же пор будут продолжаться кражи? — воскликнул Кен. — Надо же в конце концов что-то предпринять!

— Вот люди и хотят что-то предпринять, — сказал мистер Симпсон. — Вечером на станции будет собрание. Я, правда, не уверен, что это так уж разумно. Когда люди взбудоражены и собираются, чтобы поговорить, они нередко накручивают друг друга, и не успеешь оглянуться, как уже и дров наломали!

Возвращаясь по перрону к причалу, Кен увидел объявление о предстоящем собрании. Выведенное аккуратными печатными буквами, оно было подписано мистером Палмером, секретарем Общества дачников Кинниваби. Стоя в тени вокзального навеса, Кен прочитал объявление. Собрание должно состояться сегодня в восемь часов вечера. Оно созывается «ввиду повторяющихся случаев грабежей и хулиганства» и, надо надеяться, приведет «к решительным действиям, которые положат конец этим безобразиям».

Читая объявление, Кен вдруг услышал голоса, доносившиеся из квартиры начальника станции. Несмотря на всю их сдержанность, в голосах звучала горечь и злоба.

— …Сколько раз я тебя предупреждал!.. — говорил мистер Морли. — Ты знаешь, Джэнет, ссоры с тобой не доставляют мне никакого удовольствия, но ради твоего же блага я должен защитить тебя.

— От чего защитить? — спросила Джэнет. — Я просто не понимаю тебя. Мы с Джоном Онаманом дружим всю жизнь и всегда будем только друзьями, не больше. Почему же ты добиваешься, чтобы я с ним поссорилась?

— Потому что я хочу, чтобы ты вышла в люди, — отвечал отец. — Для того я здесь и служу, чтобы иметь возможность отправить тебя в город и дать тебе образование. Я хочу, чтобы ты росла среди порядочных людей, в культурной среде. Я предпочел бы, чтобы ты вообще сюда не возвращалась, но раз уж ты приезжаешь, я позабочусь о том, чтобы ты не тратила время на всякий сброд вроде этого индейца.

— Но послушай! — воскликнула Джэнет. — Ты очень предубежден против индейцев. Что бы я ни говорила о Джоне, ты даже не слушаешь. Знаешь, папа, мне очень жаль, но я все равно буду считать его своим другом, что бы ты ни говорил.

— Пусть так, — сказал отец, — пусть так. Но ошиваться здесь я ему не позволю. Запомни это раз и навсегда! Я…

Кен услышал, как хлопнула дверь, и вскоре увидел Джэнет. Понурив голову, она медленно брела к озеру. Смущенный и огорченный тем, что ему невольно довелось услышать, Кен подождал, пока она не скрылась из виду, а затем спустился к причалу.

После ужина Кен снова поплыл по глади озера к станции. В безоблачном небе красным раскаленным шаром висело солнце. Над холмами теперь уже четко различалась пелена дыма, скрывавшая верхушки деревьев. Терпкий запах щекотал ноздри, разъедал глаза.

Когда Кен подъехал к станции, у причала уже стояло много лодок, на вокзальном перроне толпились дачники. Всех занимали только две темы: дымная мгла и кражи.

Все это казалось Кену чем-то неправдоподобным. Странное, будто искусственное, солнце, зловещая дымная завеса и, в особенности, толпа людей, неловко переминающихся с ноги на ногу в ожидании собрания. Чуждая и непривычная атмосфера царила в Кинниваби.

Около восьми часов мимо станции промчался трансконтинентальный поезд, следовавший на восток. В окнах, сотрясаемых быстрой ездой, расплывчато мелькали лица пассажиров.

Вскоре после этого мистер Палмер открыл собрание. Взобравшись на багажную тележку в конце перрона, он несколько смущенным тоном потребовал тишины. Все разговоры смолкли, люди медленно обступили его неровным полукругом.

— Все вы знаете, почему мы созвали это собрание, — сказал он. — Все лето продолжаются кражи, и многие из нас считают, что пора уже что-то предпринять.

— Вот именно! — донесся голос из толпы. — Разгром, который учинили на даче у судьи Барнхэма, — это уже последняя капля!

Со всех сторон послышались одобрительные возгласы.

— Пожалуйста, не думайте, что это официальное собрание, — продолжал мистер Палмер. — Будь оно официальным, я не знал бы, как его вести.

В толпе засмеялись, но все равно людям было как-то не по себе. Дачники не привыкли действовать сообща. Начались длительные прения, но хотя некоторые из выступавших блистали красноречием, они мало что добавили к выводам, которые уже сделал в своем вступительном слове председатель собрания: кражи — скверное дело, и необходимо что-то предпринять.

— А разве власти не должны этим заняться? — спросила, наконец, какая-то женщина. И тут же смутилась. — Я хочу сказать, ведь для того и существует полиция. Разве не следует ее вызвать?

— Полиция в два счета найдет виновных, — заявил Уилбэр Кроу. — И так ясно, чьих рук это дело, не правда ли?

Все обернулись к нему. Кроу стоял прислонившись к стене и поставив одну ногу на скамейку.

— Что вы хотите этим сказать? — спросил кто-то.

— Вы не очень-то любите резать правду-матку, уж больно вы все благоразумные! Но любой из нас мог бы подсказать полицейским, где искать воров, так ведь?

— Я согласен с вами, Уилбэр, — сказал мистер Морли. — В конце концов, тут ведь никакой загадки нет. Ровным счетом никакой.

— Во всяком случае, для меня! — объявил Уилбэр. Он слегка кивнул головой в сторону индейского поселка. — Для меня это ясно как божий день!

— Куда уж яснее! — подтвердил начальник станции. — Совершенно очевидно, что никто из нас этого сделать не мог. И никто из чужих не мог бы приехать сюда без моего ведома. Значит, это дело их рук.

— Чьих рук? — спросил кто-то.

Наступило молчание. Потом снова заговорил Уилбэр Кроу:

— Что ж, я не побоюсь сказать об этом во весь голос. Это всё индейцы. Мы ведь знаем, на что они способны…

— Погодите! — оборвал его мистер Симпсон. Глаза его стали узкими, как щелки. — Вы не имеете права выдвигать подобные обвинения, Кроу. Я протестую!

— А я от вас другого и не ждал, мистер Симпсон! — ответил Уилбэр Кроу. — Ведь они же ваши друзья, не так ли? Как говорится, рыбак рыбака видит издалека.

Дачники негодующе зашумели. В Кинниваби все любили и уважали старика Симпсона.

— Прошу без оскорблений, Уилбэр! — сказал мистер Морли. — Мы все хотим знать мнение мистера Симпсона. Но в самом деле: кто, кроме индейцев, мог это сделать?

Снова наступило долгое молчание, затем вдруг откуда-то сбоку раздался голос Муза Макгрегора. Он только что вернулся из леса. Лицо его было небрито, одежда испачкана золой и сажей. От дыма он так почернел, что морщины у него на лбу выступали белыми черточками. Темные круги под глазами говорили о том, что много ночей подряд он почти не спал.

— Хватит! — сказал он тихо, но твердо. — Не думал я, что приличные люди будут выслушивать подобные речи!

Пробравшись сквозь толпу, он подошел вплотную к Уилбэру Кроу.

— Я очень устал, Кроу, — сказал он. — Но все же не настолько, чтобы промолчать. У меня есть друзья среди индейцев — да, друзья! И я не желаю слушать твою болтовню!

Уилбэр Кроу снял ногу со скамейки и выпрямился. Какую-то долю секунды казалось, будто эти два великана сейчас сцепятся прямо на перроне вокзала.

— Если ты можешь предъявить обвинения какому-то определенному человеку, предъяви их сейчас же! Если у тебя есть доказательства, выкладывай их! — произнес лесничий. — А если нет, помалкивай!

— Придет время, и я скажу все, что надо! — прошипел Уилбэр Кроу. — У меня есть о чем поговорить с полицией.

— Неужели? — сказал мистер Симпсон. — Обычно вы обходите полицию сторонкой.

— Хватит! Тише! Тише! — спохватился Палмер, пытаясь водворить порядок. — Зачем нам ссориться друг с другом? Единственное, что можно сделать, — это вызвать полицию. Пусть она занимается этим делом. И каждый из нас сможет высказать полицейским свои соображения.

Было решено тут же послать телеграмму и вызвать в Кинниваби полицию.

Муз Макгрегор стоял еще некоторое время, глядя в упор на Уилбэра Кроу. К ним подошли Лез Кроу и Динни Хэккет, последний весьма нехотя. Наконец лесничий повернулся и ушел.

— Мне сейчас не до вас, — напоследок предупредил он. — Но если вы не бросите ваши штуки, я этого так не оставлю!

Усталым шагом прошел он сквозь толпу, которая медленно начала расходиться. Потом остановился и глянул на восток, в глазах его была тревога.

— Боюсь, ночью поднимется восточный ветер, — сказал он, не обращаясь ни к кому из присутствующих. — Тогда у нас появятся заботы посерьезнее этой! Пожар такой, словно лес облили бензином.

Глава X

На другое утро солнце взошло такое же, каким было на закате: огромный красный шар в безоблачном небе. Дымная мгла за ночь стала еще плотнее. Едкая гарь не давала людям спать. На дачах у озера Кинниваби дети беспокойно метались во сне, а старики кашляли и задыхались.

Вначале, в тиши раннего утра, солнце удивительно четко отражалось в мертвой глади воды. Затем слабый ветерок тронул листья тополя на холме за индейским поселком. Это было лишь робкое дуновение, но миг спустя оно повторилось, и на этот раз листья тополя встрепенулись уже заметнее. Закачались ветви на соснах, сначала чуть-чуть, а затем, по мере того как крепчал ветер, все сильней и сильней. Легкая рябь замутила отражение солнца в воде. Затем по озеру прокатилась небольшая волна, за ней другая, третья. К тому времени, когда в Кинниваби растопили к завтраку плиты, на скалистый мыс у дачи Уорренов уже набегали белые барашки.

Ветер, усиливавшийся с каждой минутой, дул прямо с востока.

Кен проснулся от стука: сосновая ветка сердито колотилась о крышу дачи. Подойдя к окошку, он увидел, что на озере поднялись волны. Дым рассеялся, но в воздухе по-прежнему пахло гарью.

За завтраком все говорили о пожаре у озера Игл-Лэйк и вспоминали суровое предостережение Муза Макгрегора. Даже вчерашний шумный сход — и тот был забыт.

Уоррены кончали завтракать, когда из-за мыса показалась моторная лодка. Она сбавила ход, приближаясь к причалу, и вскоре они услышали чьи-то возгласы.

— Интересно, что им надо, — сказал Кен.

Он вскочил из-за стола и по тропинке сбежал вниз. Уже у причала он увидел, что в лодке сидят двое: Муз Макгрегор и Джон Онаман.

— На станцию! Скорей! — крикнул Макгрегор. Сидевший на корме Джон Онаман даже не выключил мотор, а лишь приглушил его. — Пожар быстро приближается! Через полчаса отойдет поезд — нам дают специальный состав. Постараемся преградить огню дорогу. Нам нужен каждый, кто только может шевелить руками! Надень на себя что похуже и живей на станцию!

Макгрегор кивнул Джону Онаману, и тот мгновенно включил предельную скорость. Лодка резко вскинулась носом и с треском понеслась по воде к следующей даче. Лесничий даже не подождал, что ему ответит мальчик.

Кен заторопился к даче.

— Я должен немедленно ехать! — сказал он. — Пожар разбушевался и движется сюда! Через полчаса отходит специальный поезд, и я должен поспеть. Все будут тушить пожар!

Тетушка Мэрион не хотела отпускать Кена, но мать, хоть и с тревогой в глазах, согласилась, что иначе нельзя. Даже по голосу Макгрегора можно было понять, что опасность чрезвычайно велика.

Кен натянул старые брюки, рубашку, которую надевал, когда красил дачу, и потрепанную шляпу, которую отец брал с собой, отправляясь на рыбалку.

Несколько других лодок летело к станции, когда Кен мчался по озеру, рассекая вспененные волны. На станции царила суета. Специальный поезд уже прибыл из города и стоял на запасных путях: багажный вагон, два старых пассажирских вагона, вагон-кухня и служебный вагон. У входа в багажный вагон люди перебирали снаряжение для борьбы с пожаром: кирки, лопаты, топоры, джутовые мешки, цепи и прочее. Другие топтались поблизости: они были бы рады помочь, но не знали толком, что им делать и чего от них ждут. Муз Макгрегор разговаривал с машинистом и начальником станции.

— Мы обязаны сделать все, что в наших силах, — услышал Кен его голос, — а там будет видно. Если мы не справимся с пожаром, то при таком ветре к вечеру он уже будет здесь!

— Железнодорожное начальство разрешило нам вывезти этим поездом женщин и детей, если потребуется, — сказал начальник станции.

— Хорошо, — ответил Макгрегор. — Надо будет — мы вернем сюда поезд. Если дела обернутся плохо и будет видно, что отсюда надо всех вывозить, я пришлю кого-нибудь, чтобы предупредить вас заблаговременно!

— Для вас будет все время открыт главный путь, — добавил начальник станции, — даже если из-за этого придется задержать дальние поезда.

— Если огонь ринется на юг и перекроет пути, дальние поезда и так простоят тут довольно долго, — с горькой усмешкой проговорил лесничий. — А пожар уже в полутора километрах от нас!

Группа индейцев из поселка шла вдоль путей к станции. Было их человек двадцать — от подростков до совсем пожилых, уже согбенных годами. Впереди всех, рядом со своим отцом, шел Поль.

— Прекрасно, — сказал Муз Макгрегор. — Индейцы нам большая подмога. «Лучше их никто не умеет тушить пожары. Ну, кажется, все в сборе. В дорогу!

Кен и Поль встретились уже у входа в вагон и перекинулись двумя-тремя словами, не больше. Зловещая близость пожара висела в воздухе, как дым, который лишь недавно был развеян ветром.

Вагоны были старые, а жесткие деревянные сиденья неудобные, да только кто сейчас стал бы обращать внимание на такие вещи! Поезд резко дернулся — совсем как товарный состав — и отошел от станции, мало-помалу набирая скорость.

Кен и Поль сидели рядом и глядели в окно: не видно ли где огня? Ждать пришлось недолго. Пожар был всего в шести милях от Кинниваби, и к северу от полотна вскоре показались густые клубы дыма. Через несколько минут поезд замедлил ход и остановился. Кен спрыгнул вниз: жар пламени полыхнул ему в лицо, как дыхание ненароком раскрытой печки. Это был палящий, обжигающий жар, хватавший за горло и не дававший дышать.

Макгрегор выстроил своих бойцов у поезда и разбил их на группы, поставив во главе каждой опытного вожака, хорошо знающего лес.

Кен и Поль оказались в одной группе, которой командовал Джон Онаман. Спустя минуту они уже вошли в лес, пробираясь гуськом по звериной тропке, которая, обогнув лужайку, вилась дальше — в том направлении, где был огонь.

Чем ближе они подходили, тем сильней становился жар. Он уже был почти непереносим. Все разговоры теперь окончательно смолкли. Даже дышать — и то было трудно. Еще несколько минут — и они услышали, как бушует пожар. До них донесся рев, с каждым мгновением становившийся все оглушительней, и на фоне этого несмолкающего рева раздавался треск — частый, резкий, как пулеметная очередь. Грохот стоял невероятный.

Чуть погодя они вышли к берегу небольшого ручья. В обычное время это была приятная, сулящая отдохновение лесная речка, тихо журчащая по мшистым камням. Теперь же речка высохла от жары: водный поток превратился в жалкую струйку.

— Значит, так! — окликнул своих бойцов Макгрегор. — Вот что я придумал. Не бог весть что, но больше и не сделаешь. Этот ручей — узкий барьер, ограждающий нас от огня. Слишком узкий, чтобы от него был толк. Значит, надо расширить просеку, пока огонь не добрался сюда. — Макгрегор помолчал немного, оглядывая свое разношерстное войско. — Времени у нас в обрез, но если мы поднажмем, нам быть может, удастся расширить просеку настолько, что вода остановит огонь. Работа нелегкая, но вы уж не пожалейте сил!

Отряд растянулся цепочкой по берегу ручья. Товарный вагон доставил сюда четыре переносные пилы, работавшие от моторов, вроде тех, что были на лодках. Макгрегор, Джон Онаман и два других лесника, приехавших из Бишоп-Фоллз, орудовали пилами. Остальные оттаскивали в лес стволы поваленных деревьев. Другие работали топором: рубили кусты и низкие деревца.

Это была отчаянно трудная работа. Люди сновали взад-вперед в густом подлеске, задевая за сучья, то и дело напарываясь на ветви. Кругом вились комары, казалось, нисколько не боявшиеся дыма. Люди спотыкались и падали на валежник, ноги подворачивались в расселинах камней. Кустарник цеплял их за одежду, невидимые корни превращались в ловушки для ног.

Уверенная сноровка индейцев была всем большой подмогой. Поль и его отец работали рядом с Кеном. Казалось, они не замечали ни жары, ни густых зарослей. Кен вспомнил, с какой легкостью они на даче Уорренов перетаскивали к причалу тяжелые бревна. Жара брала за горло, теснила грудь, от усталости Кен и другие дачники еле двигали ногами. Но индейцы трудились не разгибая спины, словно никакие тяготы их не брали. Джон Онаман, ни разу не передохнув, переходил от одного дерева к другому.

Работа продвигалась чрезвычайно медленно. Скоро Кен совсем потерял счет времени. Ему казалось, он уже работает в лесу много дней, а не то и недель. Долгое время, как они ни бились, им не удавалось сколько-нибудь заметно расширить просеку у безымянной речушки. Но постепенно ее левый берег был расчищен. Жар от огня усилился: пламя быстро приближалось к ним. И, наконец, настала минута, когда Макгрегор велел всем отступить. Он громко прокричал свой приказ, чтобы его услышали в шуме. Благодаря их стараниям в лесу появилась удивительно ровная просека — метров десять в ширину. Так долго трудились над этим люди, что теперь надеялись на успех.

Собрав свои инструменты, они побрели к каменистому холму, примерно в полукилометре от речки. Здесь они молча сели в тени деревьев, с тревогой следя за тем, как огонь неумолимо подступает к их барьеру.

— Надеюсь, сработает, — сказал Поль.

— Я тоже, — ответил Кен. — Если нет, у меня все равно не хватит сил начать все сначала.

Рев огня теперь громко отдавался в ушах. Кен и Поль видели, как пламя перескакивает с одного дерева на другое. Огонь яростно бушевал, и казалось, нет силы, способной его задержать.

И все же на какой-то миг могло показаться, будто водный рубеж сделает свое дело. Огонь подошел к берегу реки, свирепо зарычал и остановился. На том берегу чудовищная жара сожгла, убила деревья, превратив их в покрытые пеплом остовы. Зато на ближнем к людям берегу лес по-прежнему был невредим: стоял зеленый, нетронутый, значит, люди победили огонь. Смутное чувство гордости смягчало усталость.

И тут — в один миг, страшный миг — огонь восторжествовал над всеми усилиями людей. Какую-то секунду им казалось, что они обуздали пожар. И вдруг вспыхнула ярким пламенем сухая верхушка кедра на ближнем берегу ручья. Адский жар прокрался под землей от корня к корню, перекинулся на ствол, пополз вверх, по протокам смолы и добрался до высоких сучьев на верхушке кедра. И тут, словно порох, вспыхнули огнем сухие иглы. В одно мгновение огонь перемахнул через водный рубеж, и теперь живое всепожирающее чудовище уже свирепствовало на другой стороне ручья.

— Так, — сказал Макгрегор, и в голосе его были усталость и отчаяние. — Начнем сначала. Всем отойти назад!

На этот раз они решили окопаться за глубоким оврагом, возникшим в давно прошедшие времена, когда на Кинниваби надвинулись ледники. И снова ожесточенный и, казалось бы, беспорядочный труд принес в конечном счете свои плоды: широкий безлесый ров, который должен был преградить путь огню. И снова огонь остановился у этого последнего рубежа. И снова забрезжила надежда в сердцах людей. Может быть, на этот раз они победили? И снова, когда надежда уже обрела плоть, огонь перескочил через овраг.

И еще дважды в тот вечер они отходили назад, собирая все силы и волю. И снова — в который раз! — трудились, обливаясь потом и шатаясь, спотыкались, бранились и глубоко вздыхали. И дважды еще они отступали и смотрели, как к их заграждениям подбиралось пламя. Но всякий раз неодолимый огонь высокомерно пожирал их труд, их решимость и отчаянную надежду и продолжал рваться к Кинниваби.

Руки у всех были изранены, исцарапаны, в ссадинах и волдырях. Больно свербило в пересохших глотках. На грязных, потных лицах был пепел, следы сосновой смолы. Ныла спина, глухо стучало сердце. Люди работали как заводные, делали то, что нужно делать, уже без всякой надежды, просто потому, что иначе было нельзя. Да, огонь неукротим: нелепо, бессмысленно пытаться одолеть его их слабыми силами. Пожар поглотит все на своем пути, испепелит весь мир, и они не смогут этому помешать. Но все равно они будут бороться с ним до конца. Плечом к плечу Кен и Поль, Макгрегор и Джон Онаман, Уилбэр Кроу и Джон — Белый Медведь, старые и молодые, верующие и неверующие трудились молча, с отчаянием, до полного изнеможения.

Вечером где-то вдали над горизонтом, за полосой огня, медленно поплыла по чистому небу одинокая тучка. Маленькое легкое облачко, почти прозрачное на фоне синего неба. Настолько маленькое, что пилот самолета, летящего на восток, не обратил бы на него никакого внимания. А фермер, с тоской оглядывающий иссохшие поля, при виде его не воспрянул бы духом.

Однако позади этого облачка, вдали за линией горизонта, были и другие легкие белые тучки. Когда потянулись тени с берега на озеро Кинниваби, тучки, постепенно сгущаясь и темнея, уже набирали силы. Скоро улегся ветер, а тучки между тем медленно надвигались на восточный край горизонта.

Поглощенные борьбой с огнем, усталые люди в лесу не заметили туч, пока те не заволокли клонившееся к западу солнце. Макгрегор остановил пилу и поднял голову к небу В просвете между верхушками деревьев шли облака, и они постепенно сгущались в грозовые тучи.

— Не может быть! — тихо проговорил он. — Не может быть!

Оставив работу, люди молча стояли или тяжело опускались на землю. И глядели на небо. Их труды оказались бесплодными, и сами они давно уже выбились из сил, только и оставалось уповать на густеющую хмурь в вечернем небе. Успей они даже закончить работу до того, как их настиг бы огонь, все равно это была бы последняя их попытка. И выход потом был бы только один: бежать, вывезти всех женщин и детей, отступить перед натиском огня. Но теперь, хоть и не благодаря их усилиям, спасение, возможно, было близко.

Облака медленно плыли по небу. Становилось все темней и темней. На людей снова надвигался огонь. Уже были четко видны языки пламени. Облака сгустились, набухли. Молния зигзагом высветила тучи до горизонта. По небу величественно прокатился гром. В другое время люди поспешили бы выбраться из леса, опасаясь молний и падающих деревьев. Но теперь они были слишком утомлены: молча сидели они на земле и глядели на небо.

Потянулись долгие тревожные минуты: а вдруг гроза пройдет мимо, вдруг, несмотря на гром и молнии, дождя не будет?

— Только бы дождь! — прошептал Макгрегор.

И тут по листьям над головами людей легонько забарабанили первые капли дождя. Все головы резко вскинулись вверх, затем вновь поникли, когда дождь вдруг утих. И тогда раздался резкий удар грома, мощным эхом отозвавшийся в лесу. Небо вдруг словно раскололось надвое. На людей обрушился плотный ливень, свирепый, всепроникающий, холодный, чудесный ливень. Дождь струился по головам, стекал по лицам, грязная одежда липла к телу. Все вокруг заливала вода.

— Слава богу, — тихо проговорил кто-то.

Дождь лил и лил. Меж камней струились ручейки. Капли скатывались с листьев. Иссохшая земля впитывала дождь, и в мшистых низинках засверкали лужицы.

Люди долго сидели под дождем: они так устали телом и духом, что не могли сдвинуться с места. Наконец они встали и сквозь тьму медленно побрели вдоль полотна к рабочему поезду.

Они брели молча, кто в одиночку, кто парами. Кен шел рядом с Полем. Старый Симпсон шагал, ссутулившись, рядом с грузным Уилбэром Кроу. Лез Кроу и Джейк Онаман шли рядом.

И каждый из них временами вскидывал голову, чтобы взглянуть на небо и подставить лицо благословенному дождю.

Глава XI

После того как они плечом к плечу боролись с лесным пожаром, Кен и Поль сдружились еще крепче. Кончился июль, настал август, и с каждым днем мальчики все больше времени проводили вдвоем. Они купались, удили рыбу, ходили по ягоды, помогали друг другу в повседневной домашней работе. Они подолгу бродили в окрестностях Кинниваби, иногда заходя далеко в нетронутый лес за северным берегом озера. Несколько раз они разбивали палатку и проводили в ней ночь. На лодках они проходили озера и реки, которых, кроме оджибуэев, почти никто не знал. Друзья очень обрадовались, обнаружив, что в озеро Сигнит-Лэйк впадает речка, в которой водятся форели.

Озеро это было в четырех часах пути от Кинниваби, и притом пути нелегкого. Не раз приходилось тащить лодку волоком, а возвращаясь — плыть против течения по Бобровой реке: грести было очень трудно. Кен и Поль дважды ездили на озеро Сигнит-Лэйк, прежде чем обнаружили речушку, в которой водилась форель. Ее устье было забито плавником и почти совсем скрыто от глаз ивами, и друзья набрели на него по счастливой случайности. Они искали там маленьких зеленых лягушек — на наживку для окуней.

В верховьях речушки было на редкость красиво: будто она хотела искупить невзрачность своего устья. Круто обрушиваясь вниз со скалистой гряды, она то тут, то там разливалась на уступах заводями, с глубокими, темными бочагами и журчащими маленькими водопадами. Высокие сосны защищали реку от солнца своими ветвями, и под их сенью всегда — даже в самые жаркие дни — было прохладно. Заводи кишели хищными прожорливыми гольцами не больше двадцати сантиметров в длину; эти маленькие, жирные рыбешки нелегко давались в руки, но, поджаренные на сковороде, были очень вкусны.

Поль часто бывал на даче у Уорренов. Матери Кена он нравился, зато тетушка Мэрион с трудом выносила его присутствие и иногда не очень это скрывала. Кена со временем признали в индейском поселке, хотя он понял это не сразу. Поначалу, когда он приходил к Полю, никто из индейцев не заговаривал с ним и, казалось, не замечал его присутствия. Кен скоро стал узнавать многих в лицо, знал даже имена некоторых жителей поселка, но когда он здоровался с ними, люди отводили глаза. Никто из них не отвечал на его улыбку — они просто не замечали ее. Вначале он принимал это за враждебность, но постепенно барьер между ним и индейцами начал исчезать, и первой брешью в нем он был обязан детям. Как-то раз, утром, дети на самом краю вырубки играли в бейсбол; Кен и Поль присоединились к ним. С той поры дети стали звать Кена по имени, и вскоре их примеру последовал кое-кто из взрослых.

Кен и Поль вели вдвоем долгие беседы — то сидя в лодке, тихо покачивающейся на воде, то лежа под жарким солнцем на каком-нибудь плоском камне, то любуясь луной над озером — долго после того, как на дачах гаснул последний огонек.

Кен рассказывал Полю про город. Про все, что увлекало его там и нравилось. Про то, как люди учатся в университете, про спорт, про фильмы, которые он видел, и телевизионные передачи, про своих друзей. Не обходил он молчанием и то, что считал плохим, несправедливым и страшным. Не раз Кен и Поль говорили об атомной бомбе, этом побочном продукте науки и человеческих знаний, задумываясь над тем, не придется ли им обоим когда-нибудь отправиться на войну. Поль подробно расспрашивал Кена обо всех этих вещах, и, случалось, они подолгу спорили о них.

Поль, со своей стороны, много рассказывал Кену про свой народ. С гордостью говорил он о его прошлом. О его былом величии. Рассказывал он также о поверьях. О мудрости и красоте индейских легенд. Шутливо, но в то же время с уважением говорил он о приметах, которые и поныне в ходу у многих его соплеменников. Нельзя, к примеру, возвращаться домой за забытой вещью: тогда не будет пути. Нельзя разрешать женщинам прикасаться к охотничьему снаряжению и рыболовным снастям — не то вернешься с пустыми руками. Нехорошо, если увидишь кротовую норку: кто-нибудь из твоих близких друзей или родичей может умереть. И если во сне у тебя вдруг дернется нога — это тоже дурной знак: значит, скоро тебе придется бежать во всю прыть, спасая свою жизнь.

И еще Поль с тревогой и обидой говорил о судьбе своего народа, о том, что ждет его в будущем. Сколько раз они толковали об этом, повторяя то же, что говорили до них другие, и, подобно тем, другим людям, приходили к безрадостным заключениям.

У них потому находилось так много увлекательных тем для разговоров, что оба мальчика были такие разные. И еще, может, потому, что, несмотря на всю разницу в образе жизни, они были ровесниками и одинаково радовались солнцу, луне, и ветру, и летнему теплу, дождю, деревьям и травам — всему, из чего складывалось это лето, этот мир, который был их миром.

День рождения Поля был в начале августа. Он упомянул об этом вовсе не потому, что собирался праздновать свой день рождения, — просто Кен должен был знать, что Полю тоже скоро сровняется пятнадцать. Кен сразу же решил купить Полю подарок. Наверно, подумал он, это будет первый подарок в жизни индейского мальчика. Он дал отцу деньги, которые скопил за зиму, и попросил его купить в городе ручные часы.

В день рождения Поля Кен сел в лодку и поплыл в поселок оджибуэев. Впервые за долгое время он снова ощутил робость и не знал, как лучше вручить подарок. Под конец он просто сунул синий сверток своему другу. Поль развернул сверток и, сложив бумагу, спрятал ее в карман. Открыв коробочку, он вынул часы и надел на правую руку. Потом он завел их и поставил стрелки так, что они показывали более или менее верное время. Поль ничего не сказал. Ни тогда, ни в последующие дни он ни одним словом не упомянул о подарке. Но Кену больше никогда не случалось видеть Поля без этих часов.

Постепенно Кен выучил некоторые оджибуэйские слова. Грамматический строй языка был ему по-прежнему неясен, но со временем он освоил названия кое-каких предметов и животных. Он знал, что «ме-ки-наук» — это черепаха, «а-не-муш» — собака, «ма-ку» — медведь, а «уош-ке-же» — лань. Когда он был с Полем, Кен всегда называл свою лодку «ги-мон», а стоило хлынуть дождю, как он показывал на небо и говорил: «Гим-и-ваун».

В первых числах августа в Кинниваби приехали с вечер ним поездом двое полицейских. Они приехали сюда по просьбе дачников, решивших на своем собрании обратиться за помощью к полиции, и остались на другой день. Мистер Симпсон рассказал Кену, что они опросили многих людей — в том числе тех, у кого ограбили дачи.

Как всегда в таких случаях, поползли слухи. Говорили, будто уже были или вот-вот будут аресты, но в конечном счете все осталось по-прежнему, когда полицейские уехали. Уилбэр Кроу сказал, что властям, видно, нет никакого дела до такого захолустья, как Кинниваби, да и вообще-то полицейские приехали сюда только потому, что кое-кто из здешних дачников имеет связи в городе. Морли был с ним согласен.

— Хотите прекратить эти кражи, — сказал он, — надо самим браться за дело.

Впрочем, краж больше не было, и, хотя никто о них не забывал, все же люди перестали толковать только об этом.

Кену казалось, что лето летит слишком быстро. Ему трудно было примириться с мыслью, что у отца уже кончился отпуск. Он вдруг осознал — и сам был этим поражен, — что большая часть лета уже прошла, еще три недели, и вся семья вернется в город.

А взрослые мыслями уже были там. Тетушка Мэрион с каждым днем все усердней изучала в газетах объявления об августовских распродажах и осенних модах. Она вспомнила, что в конце августа она записана на прием к зубному врачу. Мать Кена хотела сделать к осени большую уборку в городской квартире. Она предложила всей семье на несколько дней перебраться в город. Но Кен не хотел уезжать. Он попросил, чтобы ему разрешили одному остаться на даче. Ведь уход за лодками и дачным хозяйством и так поручен ему, а обед он всегда приготовит себе сам, тем более что в холодильнике много разной еды.

— Хорошо, — ответил отец. — Ты ведь уже большой. Только смотри занимайся делом и не валяй дурака!

Кену было нетрудно выполнить этот наказ. Дни и без того были так насыщенны, что пролетали почти незаметно. Ему вечно не хватало времени сделать все, что хотелось.

Кое-что Кен успел: он освоил свой новый фотоаппарат и научился проявлять пленку. Он уже отснял несколько пленок: цветных и черно-белых. Обрабатывать пленку на даче было нелегким делом, потому что в доме Уорренов не было электричества. Но тут Кену пригодилась дружба с Макгрегором. В домик лесничего было проведено электричество от линии, что шла вдоль путей, и Кен уже проявил там довольно успешно две или три пленки. А остальные он отдал отцу, с тем чтобы их проявили в городе. Он научился неплохо снимать и к середине августа уже сделал несколько вполне приличных снимков. Больше всего он любил снимать с лампой-вспышкой. Его увлекало фотографирование в темноте, и ему очень нравились драматические эффекты, которые достигались таким путем.

Каждую неделю, с воскресного вечера и до пятницы, Кен с нетерпением и надеждой ждал, какие новости о планах «Эмпайрико» привезет из города отец. Долгое время никаких новостей не было. Отец всякий раз говорил Кену, что его знакомый юрист занимается делами индейцев лишь постольку, поскольку ему это позволяют другие дела и обязанности.

— Я был бы рад сказать тебе что-нибудь более определенное, — говорил отец. — Но, понимаешь, у этого юриста уйма других обязанностей и хлопот — много работы, за которую он получает жалованье. А делами оджибуэев он согласился заняться просто из любезности. И торопить его мне неловко.

Кен это понимал. Спасибо и на том, что хоть кто-то занимается делами его друзей. И все же, как это нередко бывает в таких случаях, его разбирало нетерпение: слишком уж туго поворачивалось колесо правосудия.

— Вся беда в том, — однажды, вернувшись из города, сказал ему отец, — что никто не знает, где навести точные справки. Мой знакомый юрист — честный малый и хорошо соображает. Думаю, он и в самом деле хочет помочь нам, но где раздобыть сведения, которые вроде бы никогда никого не интересовали? Дело оджибуэев заботит тебя, меня, ну, а кого еще оно волнует? Ровным счетом никого, как я теперь убедился, за исключением, разумеется, компании «Эмпайрико». Впрочем, я и в этом-то не уверен: им важно только то, что по закону эта земля принадлежит компании.

— Понимаю, — отвечал Кен. — Хорошо, что юрист сочувствует оджибуэям. Ведь он даже ни разу не был в Кинниваби и в глаза не видел Поля. Но я очень огорчен. Я думал, установить факты будет не так уж трудно.

— Когда имеешь дело с законами, ничто не бывает просто, — сказал отец.

Дни, недели бежали наперегонки, и вдруг на кленах на дальнем мысу вспыхнули первые яркие краски осени. Лето было на исходе, хотя с утра до вечера по-прежнему припекало солнце, а ночью лунная дорожка по-прежнему мягко и томно ложилась на шелковистую гладь озера.

В пятницу вечером Кен, как всегда, отправился на станцию, чтобы встретить отца.

Лодка обогнула мыс, и Кен вдруг заметил, что солнце уже зашло за деревья. А ведь еще не так давно он успевал отвезти отца со станции на дачу и даже поужинать с ним, прежде чем спускались сумерки. Но сейчас уже повсюду протянулись длинные тени, и когда Кен у пристани привязывал лодку, свет паровозной фары рассек серую мглу; замедляя ход, поезд подъезжал к Кинниваби. В пассажирских вагонах и вагоне-ресторане горели лампы, в наползающих сумерках мелькали яркие квадраты света.

Очертания берега уже потонули в сгущавшейся тьме, когда Кен привез отца на дачу. Кену пришлось воспользоваться карманным фонарем, чтобы увидеть причал. Ужинали при неровном свете керосиновых ламп. Потом, сидя за кофе, отец закурил сигарету.

— Послушай, Кен, — сказал он, — юрист дал мне наконец определенный ответ. Боюсь только, что ты не обрадуешься этой новости. Есть, оказывается, документ, составленный в начале века: компания «Эмпайрико» приобрела права на владение землей. Насколько мне известно, индейцы в сделке не участвовали. Но права компании не подлежат сомнению. Единственный спорный вопрос касается границ этой территории.

Отец отпил глоток кофе и продолжал:

— Все сводится, видимо, к вопросу о том, где именно находится речка, именуемая в этом документе «западной границей владений компании». Там говорится, что компании принадлежит земля, расположенная к востоку от этой речки и вплоть до железной дороги. На северном берегу озера Кинниваби есть только одна речка — точнее, ручей, который известен под названием «Норси». Ручей этот протекает западнее индейского поселка. А раз так, значит, земля, на которой живут оджибуэи, принадлежит компании. Так-то вот!

Кен молча ковырял вилкой яблочный пирог — есть не хотелось.

— Хорошо бы, все обернулось по-другому, — сказал отец. — Но надо смотреть в глаза фактам. На той стороне Кинниваби нет никакой другой реки. Даже канавки — и то не найдется.

Кен промолчал. Он был в отчаянии. Мысленно он оглядел весь северный берег озера — от индейского поселка и дальше, к востоку. Да, никакой другой реки не было. Как он ни надеялся, как ни старался вспомнить, другой реки не было.

— Мы сделали все, что могли, — сказал отец. — И я рад, что мы хоть попытались помочь индейцам. Но ни к чему обманывать себя: у индейцев нет никаких прав. Закон на стороне компании, и мы бессильны что-либо изменить.

Глава XII

На другое утро заглянул Поль — сказать, что несколько дней будет работать с отцом где-то на озере, и Кен испытал чувство облегчения. Значит, можно немного подождать, не сразу сообщать другу дурную весть. Мальчики условились отправиться на рыбалку в среду после полудня.

В среду Кен проснулся рано, но долго не вставал. Солнце, проглядывавшее сквозь сосновые ветки за окном, сулило погожий день, великолепный для купания, но купаться Кену что-то не хотелось. Он подумал было: а не пойти ли ему удить рыбу? На озере тишина и благодать — может, от этого он повеселеет. Но и удить почему-то тоже не хотелось. Закинув руки за голову, Кен смотрел, как пляшут на потолке световые блики. Под самым потолком с сердитым жужжанием металась муха. И откуда только у нее столько энергии?

Весть, которую отец привез в эту пятницу, потрясла Кена, и лето, казалось, померкло. Глупо, конечно, было надеяться, говорил себе Кен, что он сможет выручить оджибуэев. Ведь против них ополчились могущественные силы, и исход был предрешен. Хорошо, что отец и его приятель-юрист попытались помочь индейцам, да только сделать, наверно, ничего было нельзя. И все же лучше попробовать и потерпеть неудачу, чем вообще пальцем не пошевельнуть.

Так или иначе, ясно одно: если валяться в кровати, то делу и подавно не поможешь. Кен спрыгнул на пол. Одеваясь, он оглядывал комнату и вспоминал другие дни этого лета. Его взгляд остановился на раскрытых окнах, выходивших на озеро, и он вспомнил шепот, который услышал в безмолвии предрассветной мглы три недели назад. Снова, на какой-то миг, ему смутно почудилось, что он узнал тот голос. И снова догадка, как бы поманив его, растаяла бесследно.

Кен заставил себя позавтракать, затем спустился к лодочному сараю. После обеда приедет Поль. Как открыть ему правду? Кен говорил своему другу, что делом оджибуэев занимается юрист. Может, не надо было обнадеживать его? Но ведь и сам Кен загорелся тогда надеждой. Как же он мог не поделиться с Полем? Что ж, остается одно: выложить другу всю правду. Сколько бы Кен ни ходил вокруг да около, слабый огонек надежды погас навсегда.

Кен обещал отцу сделать кое-какую работу по дому.

«Сейчас даже хорошо, что есть эта работа», — подумал он. И Кен принялся за нее с таким рвением, что даже забыл на какое-то время о своем огорчении.

После обеда он спустился к причалу встретить Поля. Кен сел на нос моторки и принялся оглядывать озеро: не покажется ли красная лодка его друга?

Прошел час. И без того Кену было невесело на душе, но теперь он начал подозревать неладное. Чуть погодя Кен отложил книгу, которую начал было читать, забрался в лодку и поплыл к поселку оджибуэев.

Через несколько минут он уже втащил лодку на знакомый илистый берег и пошел вверх по тропинке к поселку. На своем пути он встретил нескольких индейцев, с которыми уже был знаком, но никто из них не ответил на его улыбку и не поздоровался. Всякий раз люди отворачивались, будто не замечая его.

У дома Онаманов отец Поля, стоя на ящике, чинил крышу.

— Добрый день! — окликнул его Кен. — А Поль дома?

Индеец продолжал работать, словно не замечая Кена. Он был одет точно так же, как и в тот день, когда Кен впервые его увидел: та же рубашка и та же кепка.

— Добрый день! — повторил Кен. — А Поль дома?

И снова Онаман долго молчал, даже не оглядываясь на Кена. Потом он обернулся, невнятно пробормотал, что его нет, и покачал головой. Индеец будто не узнавал Кена. Он снова занялся своей работой. Кена, оскорбленного и близкого к отчаянию, вдруг охватила безрассудная ярость.

«Так, так, — подумал он. — Трудись, трудись! Латай крышу на своей жалкой лачуге, чтобы все было в полном порядке, когда тебя выгонят отсюда, а ее снесут!»

На другом конце вырубки играли дети, и Кен пошел к ним. Они давно уже знали его по имени и обычно, завидев его, тут же подбегали к нему. Но сегодня они, словно не замечая Кена, помчались к озеру. Они бежали так же быстро, как всегда, но не смеялись, не перекликались на бегу, как обычно. В их привычном молчании было что-то печальное.

Удивленный и расстроенный, Кен пошел дальше. Но где бы он ни появлялся, его всюду встречали ледяной неприязнью. То тут, то там на его пути захлопывались двери, а не то при виде его люди просто отворачивались. Но помимо молчаливой враждебности, во всей атмосфере поселка ощущалось еще что-то. Кен не сразу определил, что это такое. Отрешенность. Индейский поселок будто сразу состарился и лишился сил.

Поля Кен так и не нашел. Он сел в свою лодку и повел ее через озеро назад к даче. И вдруг на ближнем берегу острова он увидел почти скрытую кустами красную лодку своего друга. Кен повернул к острову и вскоре вышел на берег.

Он медленно побрел по острову. Дорога была неровной. Кен медленно, с трудом пробирался сквозь сплетенные ветви кустов, перелезал через беспорядочно валявшиеся стволы деревьев. Верхушки сосен закрывали небо, и остров был окутан глубокими тенями.

Наконец Кен выбрался к узкому мыску и тут сразу же увидел Поля: он сидел у скалы, неотрывно глядя на озеро. Он наверняка слышал шаги Кена, но не подал и вида, что замечает его присутствие. Кен подошел к нему и сел рядом.

— Привет! — сказал он. — А я тебя искал.

Поль по-прежнему молча смотрел на озеро и не отвечал.

— Я ждал, что ты приедешь ко мне, — сказал Кен. — Я долго ждал, а потом поехал тебя искать. Что это ты здесь сидишь?

Поль опустил глаза, на Кена он по-прежнему не смотрел. Где-то вдали, на путях, у озера Игл-Лэйк, раздался гудок паровоза.

— Черт возьми, Поль! Скажи же, наконец, в чем дело! Что-то случилось. Я понял это, когда был у вас в поселке. А теперь я и вовсе уверен. Чем я провинился? За что ты на меня злишься?

Поль протянул руку и отломил сучок с ветки кедра. Он бросил его в озеро, и сучок вошел в воду острием вниз, как копье, а потом резко подскочил вверх и всплыл на поверхность.

Стена молчания между ними росла. Глубокая тоска охватила Кена; его угнетало чувство беспомощности, и он понимал, что ему лучше уйти. Только растерянность и горечь обиды еще удерживали его. Наконец он медленно поднялся на ноги. Он уже повернулся, чтобы уйти, когда Поль вдруг заговорил:

— Знаешь, это здесь я постился, когда я взял себе тотемом выдру, — тихо сказал он. — И те самые сны, про которые я тебе рассказывал, были у меня здесь, вот на этом мысу.

Кен стоял, глядя на Поля и не зная, что сказать. Снова долгое время оба молчали.

— Я все скажу тебе, — начал Поль. — Ты — мой друг, а от друга ничего нельзя скрывать. Но на сердце у меня тяжело.

Кен снова присел на камень и стал ждать.

— Этой ночью опять была кража, — сказал Поль. — Кто-то забрался на дачу к Роксбороу, там, на мысу. Вся семья на несколько дней уехала в город, а воры выставили окно и проникли в дом. Они утащили дорогое охотничье ружье, походную плиту и еще кое-что. — Поль говорил глухим, бесстрастным голосом. — А сегодня утром с поездом прибыла полиция, — продолжал он. — Начальник станции послал телеграмму, как только обнаружилась кража, и из города опять прислали двух полицейских.

— Они не теряли времени, — сказал Кен. — Должно быть, ждали, что вот-вот опять произойдет кража.

Тут Поль впервые смерил Кена глубоким пристальным взглядом и продолжал:

— Они пробыли на станции всего несколько минут и прямиком заявились к нам в поселок. Они будто наперед знали, что им делать, еще до того, как приехали сюда.

— И что же дальше? — спросил Кен. — Зачем они пришли в поселок?

— Они пришли, чтобы арестовать моего брата, — глухо ответил Поль. — Они взяли Джона и его друга Генри-Черепаху. Они пришли за ними.

— Не может быть! — воскликнул Кен. — Джона? Не может быть! Почему они его взяли? Какие у них улики?

Поль хмыкнул и обернулся к Кену. На губах у него была горькая улыбка, какой Кен никогда прежде не видел.

— Зачем им улики? — спросил он. — При чем тут улики? Ведь Джон — индеец! Разве этим не все сказано?

Растерянный и подавленный, Кен взглянул на своего друга и вдруг почувствовал, что не в силах смотреть ему в глаза. А ведь он должен сообщить Полю еще и другую новость, хотя сейчас придется с этим повременить, — новость, которая тяжким бременем лежала у него на сердце. Кто знает, может быть, Поль прав.

«Но нет, — тут же подумал он, — нет, так не бывает. Наверно, полицейские все-таки считают, что у них есть улики».

— Нет, Поль, — тихо сказал он, — я не верю, что Джона взяли только из-за этого.

Слегка откинув голову, Поль коротко, горестно рассмеялся.

— Вот видишь, — сказал он. — Ты тоже считаешь, что это неспроста. Джон — индеец, и потому ты готов поверить в его вину.

Кен яростно замотал головой.

— Нет, нет, нет! — воскликнул он. — Я ничуть не подозреваю Джона! Я совсем другое хотел сказать: наверно, полицейские считают, что у них есть какие-то улики против Джона и Генри. Конечно, они ошибаются, но должна быть причина, почему они поступают так, а не иначе. Не могут же они хватать, кого им заблагорассудится.

Кен ударил ногой по кочке, поросшей мхом.

— Как-никак полицейские знают, что на суде им надо будет доказать вину арестованных, — сказал он.

— Они ее докажут, — сердито ответил Поль. — Кто-кто, а они сумеют припаять это Джону и Генри. Я знаю. Я уже видел, как это делается.

Кен вдруг подумал: интересно, плакал ли Поль хоть раз в жизни?

— Послушай, Поль, — тихо сказал он, тщательно подбирая слова. — Поль, ты должен меня выслушать. Слышишь?

Его друг наконец обернулся и посмотрел на него.

— Пойми раз и навсегда, — сказал Кен, — я верю Джону и хочу ему помочь. И среди здешних дачников тоже много людей, которые были бы рады помочь Джону, если бы только могли. Совсем не все такие, как ты думаешь.

Поль слушал его, но Кен не знал, доходят ли его слова до охваченного отчаянием друга.

— Ты совершаешь ту же ошибку, что и полиция. Делаешь выводы, толком не разузнав, что к чему. Какая польза от того, что ты сидишь здесь и переживаешь? Пойдем-ка лучше на станцию и выясним, что происходит.

— Я не пойду на станцию, — сказал Поль. — Все будут глазеть на меня и судачить за моей спиной. Лучше обо всем этом забыть.

— Забывай, если хочешь, — сказал Кен, вставая. — Сиди здесь и хнычь на здоровье! Можешь думать, что весь мир против Тебя. Только я не стану торчать здесь с тобой.

Кен повернулся и зашагал к своей лодке.

— Я еду на станцию и постараюсь все выяснить, — бросил он через плечо.

Дойдя до опушки леса на скалистом склоне мыса, он остановился и обернулся назад.

— Идешь со мной? — окликнул он друга.

Он долго ждал. Поль все так же недвижно сидел и глядел на воду. Кен повернулся и начал пробираться сквозь кустарник. Он чувствовал себя совершенно разбитым. Идти было очень трудно. Он вспомнил первые дни знакомства с Полем и его отцом, когда они втроем выволакивали из леса тяжелые бревна для нового причала. Как давно, казалось, все это было!

Наконец Кен выбрался к заливу, где на берег были втянуты обе лодки. Он уже столкнул свою лодку в воду и повернул ее бортом к берегу, чтобы удобнее было вскочить на нее, когда из кустов до него донесся какой-то звук. Кен выпрямился и, придержав лодку за веревку, привязанную к ее носу, прислушался.

Спустя минуту Кен увидел клетчатую рубашку Поля. Согнувшись, он пробирался по каменистой тропе сквозь сплетенные ветви кустов. Подойдя к Кену, Поль вскинул голову, и глаза друзей встретились.

— Я поеду с тобой, — сказал Поль. — По правде говоря, мне это совсем не хочется, и толку никакого не будет, но я все равно поеду.

Кен кивнул. Ему хотелось протянуть руку и положить ее на плечо друга. Ему хотелось сказать, что все кончится хорошо. Хорошо ли? В этом он совсем не был уверен. Он знал, что Поль, возможно, был совершенно прав.

— Хорошо, — сказал Кен. — Едем!

Они оттолкнули свои лодки — красную и зеленую — от берега и молча поплыли рядом навстречу дальнему берегу.

Глава XIII

На станции, в дневные часы обычно безлюдной, сейчас толпилось так же много людей, как и в пятницу вечером. Весь причал был забит лодками, и друзьям пришлось вытащить свои на берег по соседству. На самой пристани стояли, сбившись в кучку, и оживленно беседовали какие-то люди, но еще больше народу собралось на перроне. Из дверей вокзала вышла Джэнет Морли и медленно пошла вдоль путей. По ее глазам было видно, что она недавно плакала. Отец ее был занят какими-то делами в здании вокзала.

В самом дальнем конце перрона сидели на скамейке Джон Онаман, Генри-Черепаха и еще два человека, которых мальчики видели впервые. Эти двое были одеты в штатское и вполне могли сойти за дачников, приехавших на отдых в Кинниваби. Все четверо сидели и смотрели себе под ноги. Все молчали. Генри-Черепаха, высокий, худой юноша, с обезображенным оспой лицом, при виде мальчиков встал и отошел к краю платформы. Ни один из двух сыщиков даже не взглянул в его сторону.

Когда мальчики проходили мимо, Джон Онаман поднял голову. На его лице не было страха, одна лишь покорность судьбе, но он широко улыбнулся друзьям. Кен и Поль в растерянности остановились на мгновение, а потом пересекли пути и направились к лавке.

В лавке было полным-полно народу, и когда в нее вошли мальчики, здесь уже шел жаркий спор. Никто ничего не покупал, все только говорили, словно пришли на собрание, а не в магазин. В лавке были только мужчины. Одни стояли вдоль прилавков, другие сидели на скамье у печурки или толпились у задней стены.

Еще в дверях мальчики услышали голос Симпсона.

— …Не верю, что они это сделали! — говорил он. — Ни на секунду в это не поверю! Я знаю этих парней, знаю с пеленок и прямо вам говорю: они сроду ничего не крали.

Наступило минутное молчание. Все уважали старика Симпсона. Но совершенно очевидно, не все были с ним согласны.

— Я так считаю: пусть в этом разберется полиция, — произнес чей-то голос. — В конце концов, это ее обязанность, и полицейские знают, что делают.

— Правильно! — поддержал другой голос. — Что мы в этом понимаем?

Бен Симпсон пристально взглянул на говорившего. Один его глаз, тот, что был поврежден много лет назад, как-то странно смотрел вниз, но зато другой ярко сверкнул в полутьме.

— Как сказать, — проговорил он, — может, кое-что и понимаем. Я, к примеру, неплохо знаю индейцев. Есть хорошие индейцы и есть плохие. А Джон Онаман — хороший. И Генри-Черепаха — тоже.

— Совершенно с вами согласен! — раздался звучный голос из глубины лавки.

Обернувшись, Кен увидел Макгрегора: тот сидел на стойке, где обычно раскладывали почту.

— Надо знать индейцев, чтобы разобраться в этом, — сказал он. — А Симпсон знает индейцев лучше меня, лучше всех нас, как я полагаю. Но вот Джона Онамана я тоже хорошо знаю. И готов поручиться головой, что он не имел никакого отношения к этим кражам!

Из затемненной половины лавки вышел Уилбэр Кроу. На его толстых губах играла презрительная усмешка.

— Ваша любовь к индейцам всем известна, — сказал он. — Вам и Симпсону они, так сказать, помогают зарабатывать деньги. Вот вы и ходите в их друзьях!

Последняя фраза прозвучала в его устах как обвинение.

— Кто-то, может, сочтет, что у вас благородные чувства, — продолжал Кроу. — Что до меня, можете защищать своих индейцев сколько влезет, я не против. Я только вчера вечером говорил мистеру Морли: я ни к кому не питаю злобы.

В его голосе, как и в углах скривившихся губ, была насмешка.

— Но все же должны мы смотреть в глаза фактам или нет?

— Что вы хотите этим сказать? — спросил Макгрегор.

Кен знал, что Уилбэр Кроу наслаждается ситуацией: ему нравилось быть в центре внимания, нравилось, что к нему так прислушиваются дачники-горожане.

— Мы все знаем, что вы питаете слабость к этим индейцам, — сказал он. — Живете с ними, как говорится, душа в душу. Потому и не видите того, что творится у вас под носом.

— Ближе к делу, Уилбэр! — сказал Бен Симпсон напряженным, но сдержанным тоном.

— Дело-то вот в чем, — произнес Уилбэр Кроу, нарочито растягивая слова, — индейцы остаются индейцами. Вы с лесничим думайте что хотите — это ваше право. Но мы-то все знаем, что ни одному индейцу верить нельзя. Зазеваешься — они и зубы изо рта выкрадут!

В полутемной комнате воцарилось долгое молчание.

— Понятно, — сказал Макгрегор, — так-то оно даже лучше. Теперь вы положили карты на стол. Индейцы остаются индейцами, не так ли, Уилбэр? Все они одинаковы, и все они никуда не годятся. Ведь вы это хотите сказать?

— Может, не совсем, — самодовольно ухмыльнулся Уилбэр Кроу, — но что-то в этом роде. Сколько бы вы ни чудили, все мы знаем, как обстоит дело. Может, где и есть какой хороший индеец, только я его не встречал. Вот и все!

Люди в лавке зашумели. Одни возмущались несправедливыми словами Уилбэра Кроу. Другие — Кен заметил это с огорчением — были под впечатлением наглой самоуверенности Уилбэра Кроу и были готовы признать, что «в его словах что-то есть».

Кен все время чувствовал, что рядом с ним Поль. Как-никак его друг был единственным индейцем в лавке, да и вообще на всей станции, если не считать Джона Онамана и Генри-Черепахи.

Хорошо бы знать, что сейчас думает Поль. Однако лицо друга было непроницаемо.

— Если не индейцы это сделали, кто же тогда? — заключил Уилбэр Кроу. — Уж не хотите ли вы сказать, что виновник находится среди нас? Или, может, это сделал кто-нибудь из дачников?

— Послушайте, — вдруг сказал кто-то из стоявших у входа. — Сколько бы мы тут ни спорили и ни судачили, какой от этого толк? Важны только факты. Есть какие-нибудь улики против индейцев? Кто это знает?

— Правильно, — поддержал говорившего Макгрегор. — Уилбэр Кроу и тот не сможет упрятать человека в тюрьму без каких-либо улик. Даже если это индеец.

— Улик сколько угодно, — сказал Уилбэр Кроу. — Не верите мне — спросите у начальника станции.

— Какие же у него улики? — осведомился кто-то.

— А уж это спрашивайте у него! — вызывающе ответил Кроу.

— Хорошо, — сказал Макгрегор, шагнув к двери. — Именно это мы и сделаем. Я сам хочу услышать, что он скажет.

Макгрегор направился по деревянным мосткам к вокзалу, и все двинулись за ним. Кен с Полем замыкали шествие. Кену показалось, что людям было как-то не по себе: то, что их было много, не создавало у них ощущения собственной силы, а скорей вызывало чувство неловкости. Они привыкли, что такими вещами занимается полиция, и уже не рады были, что ввязались в это дело.

Морли встретил их у входа в вокзал. Как и всегда, он был одет с иголочки.

— Чему обязан? — спросил он.

— Может, вы расскажете нам все, что вам известно про эти кражи, — сказал Уилбэр Кроу. — Кое-кто из этих джентльменов интересуется уликами. А я сказал, что вы, может быть, любезно согласитесь пойти им в этом навстречу.

— Уликами? — переспросил начальник станции, сощурив глаза за стеклами очков. — Улик хоть отбавляй. По-моему, дело тут ясное. Неужели у кого-то еще остались сомнения?

— Что ж, видно, мы — недалекие люди, — сказал Макгрегор, — и не так уверены, как вы. Может, согласитесь нас просветить?

— Хорошо. Если я скажу вам, что видел их собственными глазами, вас это убедит?

Кен почувствовал, как Поль весь напрягся.

— Кого вы видели? — спросил Симпсон.

— А тех двоих! И притом не один раз! — сказал начальник станции. — Дважды в те самые ночи, когда на дачах были совершены кражи, я видел, как эти парни крались мимо станции. Они крались, как звери, воображая, что никто их не видит. Но они просчитались: я их видел.

— И это все? — спросил Макгрегор. — Разве есть закон, запрещающий людям проходить по ночам мимо вашего вокзала?

— Послушайте! — крикнул кто-то. — Послушайте! Макгрегор прав. Тот факт, что вы видели этих двоих ночью, решительно ничего не доказывает. Для обвинения нужны доказательства посерьезней.

— Правильно! — откликнулся еще кто-то. — Ночные прогулки — это не преступление. Будь это преступлением, многие из нас сидели бы сейчас в тюрьме. Вот мы с женой, к примеру, вчера засиделись у Андерсонов за бриджем до двух часов ночи. Почему же и нас не арестовывают за это?

Послышался гул одобрения.

Макгрегор подошел к скамье, на которой сидели Джон Онаман и Генри-Черепаха.

— Джон, что вы делали по ночам, когда вы попались мистеру Морли на глаза? — спросил он. — Я знаю, что должно быть какое-то объяснение. Скажи нам!

Джон Онаман посмотрел на лесничего. Ему было явно неловко под взглядами стольких людей, и Кен даже подумал, что он вообще не станет отвечать.

— Мы с Генри ловили лягушек, мистер Макгрегор, — сказал наконец Джон. — Вот и все. Мы ходили к тому болоту, что у залива около станции. Мы часто туда ходим и ловим лягушек при свете фонаря.

— Вот именно! — издевательски протянул Морли. — Лягушек вы ловили! Почему же вы тогда так неслышно крались мимо станции? А? Ну-ка, выкладывай!

Индеец не глядел на начальника станции. Отвечая, он по-прежнему обращался к лесничему.

— А мы не крались, — тихо сказал он. — Было ведь очень поздно, и мы старались ступать как можно тише, чтобы никого не разбудить. Вот и все.

Оба полицейских равнодушно, со скучающим видом прислушивались к разговору. Они явно считали, что их долг выполнен. А дальнейшим уже должны были заниматься другие люди.

— Что ж, меня это объяснение удовлетворяет, — сказал Макгрегор. — Какие у нас основания не верить Джону? Что может быть яснее?

— А вот меня оно не удовлетворяет, — заявил Уилбэр Кроу. — Они, видите ли, боялись разбудить людей! Так я и поверил! У них в поселке собаки воют всю ночь напролет и на много миль вокруг никому спать не дают.

— А для чего вам эти лягушки? — спросил кто-то.

— В некоторых больших ресторанах подают лягушачьи ножки, — произнес другой голос. — Может, эти парни поставляли лягушек в город? А, Бен?

— Нет, — сказал Симпсон. — По крайней мере, не с моей помощью. Однако…

— «Однако» тут ни к чему! — сказал Кроу. — Что вы делали с лягушками? Отвечайте!

Джон Онаман ответил, по-прежнему обращаясь к одному Макгрегору:

— Мы их ели.

— Нет, вы только послушайте! — презрительно проговорил Морли. — Эти индейцы лакомились лягушачьими ножками! Скажите, какие знатоки изысканных блюд! Не чем-нибудь они угощались, а лягушачьими ножками! Надеюсь, вы запивали их подходящим вином!

— А что тут смешного, если мы едим лягушек, мистер Макгрегор? — спросил Джон Онаман.

— Лягушачьи ножки в городе считаются роскошью, — спокойно ответил Макгрегор. — Они хотят сказать, что такое роскошное блюдо — не для вас.

— Не понимаю, почему тут все время говорят о лягушачьих ножках! — сказал индеец. — Мы очень часто едим лягушек. Они вкусные — не хуже черепах и даже вкуснее змей. Почему бы нам не есть лягушек?

— Вы едите лягушек целиком, а не только их ножки, не так ли, Джон? — спросил Макгрегор. — Вы едите их потому, что они питательны. Для вас это не роскошь, а необходимость. — Он оглядел собравшихся, которые вдруг как-то сразу притихли. — Видите ли, — сказал Макгрегор, — для оджибуэев хорошее мясо — роскошь. Индейцы едят то мясо, которое им удается раздобыть.

Лесничий вдруг положил руку на плечо Джона Онамана.

— Не знаю, как вы считаете, — сказал он, — но, на мой взгляд, эта улика ничего не стоит.

Макгрегор посмотрел Уилбэру Кроу прямо в глаза.

— Думаю, что вам придется подыскать что-нибудь более убедительное! — сказал он.

В душе Кена вновь затеплилась надежда. Он почувствовал, как воспрянул духом Поль, как приободрились оба арестанта на перронной скамье. И тут вдруг надежда сразу же погасла.

— А что вы скажете об этой улике? — раздался голос с края перрона.

Кен обернулся и увидел Леза Кроу и Динни Хэккета. Хэккет стоял слегка ссутулившись и небрежно засунув руки в карманы, с презрительной ухмылкой на лице.

Лез Кроу, казавшийся очень грузным рядом со своим тощим приятелем, держал на вытянутых руках охотничье ружье.

— Это ведь ружье Роксбороу, не так ли? — спросил он. — Во всяком случае, на прикладе — его инициалы.

— Дайте-ка я взгляну! — сказал Морли, шагнув к Лезу Кроу.

— Стойте! — воскликнул один из полицейских. Вскочив с места, он опередил начальника станции. — Дайте я посмотрю!

Он взял у Леза Кроу ружье и принялся внимательно осматривать его. На черном прикладе он обнаружил четко выгравированные инициалы: У. Г. Р. — Уильям Генри Роксбороу.

— Кто-нибудь может опознать это ружье? — спросил полицейский.

— Я могу! — вызвался кто-то из толпы. — Мы много лет вместе охотились с Биллом Роксбороу. Это и вправду его ружье!

— Вы в этом уверены? — спросил полицейский.

— Конечно, уверен.

— Где ты его нашел, Лез? — спросил Уилбэр Кроу сына.

— Может, вы разрешите нам самим выполнять нашу работу? — осадил его полицейский. — Итак, где же вы нашли ружье, молодой человек?

— В его лодке, — ответил Лез Кроу, показывая на Джона Онамана. — Мы с Динни так и думали, что, верно, это он со своим приятелем стащил ружье, и потому решили заглянуть в его лодку. Там оно и было.

— И вы оба готовы подтвердить это на суде? — спросил другой полицейский.

— Ясное дело, готовы. Правда есть правда, верно я говорю, Динни?

— Угу. Правда есть правда, Лез! — повторил Динни своим неприятным, визгливым голосом. — Мы нашли ружье в лодке — что верно, то верно!

— Если так, то все ясно, — сказал полицейский, державший в руках ружье. — А вам всем, пожалуй, лучше бы теперь разойтись по домам. Мы сами сделаем все, что надо.

— Да. Поезд придет примерно через полчаса, и мы тронемся в путь. Мы двое да эти ребята. И чем скорей, тем лучше!

Люди начали расходиться.

Джон Онаман взглянул на Макгрегора.

— Все это ложь, мистер Макгрегор, — сказал он. — Все, что они тут наговорили, ложь. Никакого ружья мы не брали. И никто его не находил в моей лодке.

— Знаю, Джон, — сказал Макгрегор. — Я тебе верю. Но сейчас, право, не знаю, как быть…

Индеец отвернулся и опустил глаза. Он сразу как-то сник, будто лишился сил. Рослый и широкий в плечах, он вдруг показался Кену слабым и уязвимым. И все же у Кена было такое впечатление, будто Джон ничуть не удивлен тем, что произошло. В тишине раздался далекий гудок паровоза.

Вокзальный перрон почти совсем опустел.

На душе у Кена было прескверно, он чувствовал себя беспомощным и бесконечно усталым.

Он обернулся, чтобы взглянуть на Поля, узнать, как принял все это его друг.

Но Поля не было. Кен оглядел весь перрон, тропинку, которая вела к причалу, железнодорожное полотно — в ту и другую сторону от вокзала. Поля нигде не было.

Кен повернулся и с тяжелым сердцем медленно зашагал вниз по холму к своей лодке.

Глава XIV

Когда Кен подошел к пристани, он очень удивился, увидев, что к ней подъезжают на моторной лодке его мать и тетушка Мэрион. Взволнованный арестом индейцев, он совершенно позабыл, что в этот день обе женщины собирались отправиться в город. Они были в городской одежде, с чемоданами в руках, и их появление сразу отрезвило Кена, как бы вернуло его в привычную колею повседневной жизни.

— А я совсем забыл, что вы уезжаете, — признался он.

— Неудивительно! — согласилась мать. — Когда тут такое творится! Не забывай только присматривать за дачей, пока нас нет. Мы вернемся вместе с отцом в пятницу вечером.

Кен отнес их чемоданы на станцию, и через несколько минут поезд уже подошел к перрону. Мать и тетушка Мэрион сели в вагон, проводник взглянул на часы, и огромный паровоз нетерпеливо запыхтел по рельсам. Кен видел, как Джон Онаман, Генри-Черепаха и оба полицейских поднялись по ступенькам одного из хвостовых вагонов…

Лодка Кена обогнула мыс, и вскоре он остановил ее у причала дачи. Взглянув на все еще свежие доски мостков, он вспомнил, как они строили причал вместе с Полем и Джейком Онаманом; казалось, это уже было так давно!.. На покинутой даче было непривычно тихо, и Кен стал бесцельно слоняться по комнатам, нигде не находя себе места. Он решил было отправиться на рыбалку и даже снес в лодку все снасти. Но ему тут же расхотелось удить рыбу. Он сидел в гостиной, всем своим существом ощущая тишину и пустоту, царившие вокруг.

Затем он включил транзисторный приемник. Но музыка наводила тоску, а в голосе диктора звучала такая притворная бодрость, что вскоре он выключил радио. Кен ничего не ел с самого утра, но у него не было сил, чтобы заняться приготовлением пищи.

В конце концов Кен — без какой-либо определенной цели — забрел в свою комнату. Остановившись у окна, он стал смотреть на озеро. Солнце клонилось к закату, и с ближнего берега тени уже падали на воду. Солнечные лучи золотили рябь. Вдруг Кену почудилось, будто он снова слышит ночной шепот и скрип весла. Чей же голос это был, визгливый, пронзительный? Только бы вспомнить!..

Кен присел на край постели и машинально протянул руку к коробке с фотопринадлежностями, которую он получил в подарок ко дню рождения. Он начал думать о том, какие снимки сделает в городе зимой: играющих в баскетбол, рождественские елки, разные зимние сценки. И вдруг в его голове зародилась интересная мысль. Поначалу она лишь смутно копошилась в его сознании, но постепенно приобрела четкость и ясность.

«А вдруг и в самом деле получится! — подумал он. — Конечно, это фантастический план, один шанс из ста, но все же лучше, чем ничего! Если только мы возьмемся за дело как следует, и к тому же нам здорово повезет… кто знает, может, и получится! Так, прикинем еще раз!»

И Кен снова стал обдумывать свой план во всех подробностях. Он ощутил смутную радость: первый луч надежды во мгле этого несчастливого дня!..

Вскоре Кен выбежал из дома и помчался к лодке. Солнце уже было низко над горизонтом, и на озере было покойно и тихо. Казалось бы, такая знакомая и привычная картина. Но теперь, после того что он пережил за этот день, все стало чужим и неприветливым. Энергично работая веслом, Кен быстро вел лодку к индейскому поселку.

Там уже затопили к ужину: в недвижном воздухе поднимались почти отвесные столбики дыма. Когда Кен вытащил свою лодку на берег залива, послышался лай собаки, но никто из людей не удостоил его вниманием.

На этот раз враждебность оджибуэев не вызывала никаких сомнений. Кен шел между домиками, не видя кругом ни одного живого существа. Все укрылись в свои жилища. Казалось, поселок опустел.

Кен подошел к дому Онаманов. Никто не ответил на его стук. Безуспешно постучавшись в третий раз, он тихо позвал:

— Поль, это я, Кен. Пожалуйста, открой. Мне надо с тобой поговорить.

Опять никакого ответа. И снова Кен позвал Поля. И потом еще раз.

— Послушай, Поль! Я же хочу помочь! Я придумал одну штуку, но мне надо обсудить ее с тобой. Прошу тебя, выйди ко мне!

Дверь по-прежнему не открывалась, словно бросая ему вызов.

— Поль, кому я говорю! Открой, черт побери! Для тебя же стараюсь!

Снова тишина, потом дверь медленно приотворилась. Но она так и не раскрылась до конца, и Кен лишь смутно различал Поля в полутьме.

— Поль, выйди на минутку! — тихо сказал он. — По-моему, я придумал хорошую штуку. Ну хоть выслушай меня!

Еще несколько секунд Поль пристально смотрел на него своими серьезными карими глазами, в которых не было полного доверия. Затем дверь распахнулась, и Поль вышел из дома.

— Пойдем к озеру, поговорим, — сказал Кен.

Поль ничего не ответил, просто молча зашагал вслед за ним по тропинке. У самой воды они уселись рядом на ствол старой поваленной сосны. Здесь Кен изложил Полю свой план, со всеми подробностями, которые уже успел обдумать. Остальные детали можно будет обсудить позже, если только Поль одобрит его план в целом.

Индейский мальчик слушал молча. В глазах его засветился интерес, но он не проронил ни слова и не задал ни одного вопроса, пока Кен не кончил.

И даже тогда он продолжал молчать.

— Думаешь, получится? — спросил он наконец.

— Трудное дело, но, по крайней мере, есть какой-то шанс на успех. Я готов испытать все способы. А ты?

— Да, пожалуй, может получиться, — задумчиво проговорил Поль. — Мы же знаем, что воры на свободе. И уж раз они так зарятся на чужое добро, они могут опять соблазниться. Но чем же мы их заманим?

Они долго обсуждали свой план. Кен был очень рад, что его друг загорелся этой идеей: все лучше, чем та жуткая безнадежность, которую он прочитал в его глазах, когда они сегодня встретились. Они тщательно продумали детали плана. Наконец все было готово.

— С ума сойти! — воскликнул Поль.

— Просто черт знает что, — сказал Кен. — Смех, да и только!

И оба прыснули.

— Но это — наша единственная надежда, — сказал Кен.

— Да, — отозвался Поль. — Попробовать надо во всяком случае!

— Мы все сделаем с умом, — продолжал Кен. — Первым делом — позаботиться о приманке. Сейчас я сбегаю на станцию и пущу слух. Надеюсь, он дойдет до многих — в том числе и до воров.

— Ладно, жди меня, когда стемнеет, — сказал Поль. — Я подберусь бесшумно, а лодку спрячу за мысом около твоей дачи.

— Значит, договорились, — сказал Кен. — А сейчас я еду на станцию. До скорого!

Он побежал к лодке, потом вдруг обернулся и крепко пожал Полю руку.

— Желаю удачи! — проговорил он.

— И я тебе! — ответил Поль. — На удачу вся надежда!

Кен быстро повел лодку к станции. Солнце теперь уже низко стояло над горизонтом, и озеро походило на зеркало. Когда он поплыл вдоль берега, две утки, шелестя крыльями, пронеслись над его головой. Где-то в заливе закричала гагара, и другая ей ответила с берега. Кен ощутил прилив надежды — пусть слабой, но все-таки надежды, и озеро Кинниваби снова стало для него таким, как раньше.

Увидев, что у пристани несколько лодок, Кен обрадовался. Отлично! Чем больше народу на станции, тем больше вероятность, что его слова услышит тот, кто надо.

Кен поднялся к лавке. Там было людно, и Симпсоны — муж и жена — старались одновременно обслужить нескольких покупателей. Остальные стояли тут же, дожидаясь своей очереди и обсуждая последние события. В глубине лавки Кен увидел Макгрегора, он разговаривал с одним из служащих железной дороги. Председатель дачного кооператива Палмер тоже был здесь, с женой и маленькими детьми. Кен заметил также других знакомых дачников. На заднем прилавке сидел Уилбэр Кроу. Рядом стояли Лез Кроу и Динни Хэккет.

Обождав несколько минут, Кен решил, что уже пора начинать игру.

— Мистер Симпсон, — начал он, — простите, что я вам помешал, но я хотел бы засветло вернуться домой. Все наши уехали в город, а мне еще надо привязать лодку к моторке и на буксире отвести ее к даче. Можно, я только изложу вам свою просьбу и потом сразу уйду?

— Пожалуйста, Кен, — ответил Симпсон. — А вы, господа, не согласитесь ли обождать пару минут?

Клиент, которого обслуживал Симпсон, кивнул и сделал знак Кену, чтобы тот говорил.

— Спасибо! — сказал Кен. — Так, значит, все мои родичи на несколько дней уехали в город. — Он говорил очень громко, но старался, чтобы его голос звучал естественно. — Наш новый мотор немного барахлит, и отец велел мне отправить его в город для починки. Я бы оставил его вам сейчас, но он мне нужен для того, чтобы отвести моторку на дачу, да еще прихватить на буксире мою лодчонку…

Кен оглядел лавку, проверяя, прислушивается ли кто-нибудь к его словам. Два или три человека, видно, слышали его, но остальные, к глубокому огорчению Кена, явно не интересовались этим разговором.

— Если я уложу мотор в ящик и заколочу, — настойчиво продолжал Кен, — не могли бы вы прислать кого-нибудь, кто свез бы его на станцию?

Он внимательно смотрел на Симпсона и сразу же заметил изумление в его глазах. Момент был опасный — ведь всего несколько дней назад отец Кена говорил старику, что новый мотор «работает, как часы».

— Простите, что я затрудняю вас, — сказал Кен, — но сам я не смогу доставить мотор на станцию: вместе с ящиком он такой тяжелый, что мне это было бы не под силу.

Симпсон по-прежнему глядел на него с некоторым недоумением, и Кен решился подать ему знак.

«Старик умен, — подумал он, — может, смекнет, в чем дело».

— Особой спешки нет, — подмигнув Симпсону, продолжал Кен. — Я оставлю мотор на пристани у дачи, и ваш посыльный заберет его, когда вам будет удобно.

Лицо старика осветилось догадкой. Он еле заметно подмигнул Кену здоровым глазом.

— Хорошо, Кен, — сказал он. — Я наверняка найду здесь подходящего человека, который согласится заехать к вам на дачу — забрать мотор. Может, только пройдет день-другой, пока я кого-нибудь подыщу.

Выйдя из лавки, Кен спустился к причалу. Он не знал, насколько успешно он осуществил первую часть плана, но он сделал все, что мог. Теперь, сказал он себе, вся надежда на удачу.

Привязав лодку к моторке, он отчалил от пристани. На случай, если кто-либо вздумал бы за ним следить, он несколько раз украдкой повернул дроссель до положения «стоп». Стороннему наблюдателю должно было казаться, будто внезапно отказывал мотор. Всякий раз, когда мотор смолкал, Кен дергал пусковой канат, не включая дроссель. Он хотел создать впечатление, будто возится с мотором, тщетно пытаясь включить его. Он знал, что едва ли за ним кто-нибудь следит, но все же твердо решил играть свою роль до конца.

После этого Кен задал мотору обычный ритм и на небольшой скорости повел лодку через озеро. Солнце уже тронуло верхушки деревьев, когда он обогнул мыс и подошел к причалу. Еще полчаса, и будет совсем темно.

Кен привязал к мосткам обе лодки и начал отвинчивать мотор. Повозившись несколько минут, он положил его на доски причала и пошел в лодочный сарай за ящиком. Вложив мотор в ящик, он заколотил его, и все было готово.

«Так, — подумал Кен, отступив на шаг и любуясь своей работой, — ловушка расставлена. Хотел бы я знать, кто в нее попадется».

Он зашагал к даче. Под деревьями уже было почти совсем темно, и Кену пришлось ощупью пробираться по тропинке.

Он зажег на кухне свет и затопил печку. Он почти ничего не ел весь день — даже не помнил, когда завтракал! — и теперь его вдруг одолел голод. Он кинул на сковороду несколько ломтиков ветчины, а в шкафу нашел еще банку консервированных бобов со свининой. Тепло огня и шипение ветчины на сковороде сулили отраду, даже свет керосиновой лампы был приветливым и уютным.

Пока жарилась ветчина, он сбегал в спальню за фотоаппаратом. Зарядил его новой пленкой, потом вставил лампу-вспышку и проверил, хорошо ли она укреплена. Он приготовил еще несколько ламп-вспышек и положил их рядом с фотоаппаратом, убедился, что пленка перемотана так, что уже можно снимать первый кадр, и только тогда, удовлетворенный своими приготовлениями, сел за кухонный стол, наполнил тарелку ветчиной и свининой с бобами и начал есть.

Один шанс из тысячи — может, даже из миллиона, — что им повезет. Вся надежда — на чудо.

И все же, думал Кен, подхватывая вилкой последнюю порцию бобов, даже самый фантастический план лучше, чем ничего.

Глава XV

Кен вымыл тарелки и начал убирать в шкаф посуду. Вдруг за кухонным окном раздался шепот:

— Кен, это я — Поль!

Кен даже слегка вздрогнул. Он не слышал ни единого звука, который предупредил бы его о приближении Поля, хотя ночь была совсем тихая.

— Хорошо, — сказал он. — Сейчас я тебе открою!

— Нет, нет! — снова зашептал Поль. — Я останусь здесь, в темноте, подожду тебя. Вдруг кто-нибудь за нами следит: лучше им не знать, что я здесь.

Кен улыбнулся. Поль вел себя точно так же, как и он сам, когда разыгрывал комедию с мотором. И это, конечно, правильно. Надо предусматривать все мелочи.

— Ладно, — спокойно ответил он. — Я сейчас выйду. Вот только поставлю тарелки в шкаф.

Кен задул кухонную лампу, взял фотоаппарат с лампой-вспышкой и вышел во тьму, осторожно прикрыв за собой дверь, чтобы она не хлопнула.

Ночь была непроглядная, и Поль казался смутной тенью в густом мраке, когда мальчики спускались по тропинке к лодочному сараю. Но в то самое мгновение, когда они подошли к сараю, сквозь тучи проглянула почти полная луна и залила его призрачным серебристым светом.

Поль резким рывком прижал Кена к стене сарая.

— Переждем, — прошептал он. — Скоро луна опять скроется за тучами, тогда засядем.

Кен оглядел ночное небо. При свете луны все вокруг было видно как днем. Мотор в заколоченном ящике стоял на мостках. Вскоре тучи, медленно плывшие по небу, снова заволокли луну.

— Ну вот! — сказал Кен. — Теперь пошли!

Стараясь ступать как можно тише, мальчики стали пробираться в потемках к мосткам. С одной стороны от причала, у самой воды, росли кусты ивняка.

— Сюда! — шепнул Поль.

Ощупав руками землю, они засели в кустах, лицом к озеру, и загородились ветвями на тот случай, если вдруг снова выглянет луна. Кен расчистил под собой место, отбросив в сторону кусок доски и мелкие камушки.

— Если уж устраиваться, то поудобней, — сказал он. — Кто знает, как долго придется ждать…

— Думаешь, они придут? — спросил Поль. — Ты уверен, что в лавке все тебя слышали?

— Не знаю, Поль. Я говорил громко и отчетливо, как только мог. И при этом старался, чтобы не вышло нарочито. А еще Симпсон мне помог. Очень толковый старик. Сразу понял, что я задумал. Только откуда же мне знать, слышали меня воры или нет?

Оба смолкли. Слушая щедрую музыку летней ночи, каждый думал о своем. Со всех концов озера к ним долетало монотонное и в то же время мелодичное пение лягушек. Кен вспомнил рассказ Джона Онамана, как они с Генри ловили их по ночам. Время от времени на озере раздавался всплеск, и Кен пытался скоротать время, отгадывая, что это за рыба и какой она величины. Вот сейчас, к примеру, плеснулась щука. Большая — может, килограммов пять в ней будет. А вот теперь — где-то у мыса — окунь, совсем небольшой.

Долго, не смолкая, жалобно кричал козодой, но потом куда-то улетел, и его уже не было слышно. Сзади, из леса, все время доносились шорохи. Скорее всего, там сновали мелкие зверушки: заяц или, может, енот. Но один раз Кену показалось, что за лодочным сараем бродит лань.

Время тянулось медленно. В течение первого часа луна то проглядывала сквозь тучи, то снова пряталась, но потом облака ушли, и она прочно обосновалась на небосклоне. Широкая серебристая лента легла на недвижное озеро, в ярком лунном свете берег отражался в воде чуть ли не так же четко, как днем.

Мальчики услышали, как где-то далеко на путях загудел паровоз, как поезд подходил к Кинниваби. Раздался гудок у залива Брэдли, а потом, спустя несколько минут, уже ближе — у озера Оттэр-Лэйк. Наконец послышался грохот паровоза, и они увидели яркий свет прожектора, когда поезд, тяжко пыхтя, одолел большой поворот перед станцией.

Это был длинный товарный состав. В течение нескольких минут его грохот заполнял ночь, потом все стихло, и только по-прежнему, все дальше уплывая на запад, порой доносились негромкие гудки паровоза.

На дачах у озера постепенно гасли огни. Под конец погасли все, только в доме у Робинсонов на дальнем берегу все еще горел свет.

«Наверно, Робинсон читает какую-нибудь интересную книжку, — подумал Кен. — А может быть, заболел кто-либо из его детей».

Но вскоре и этот огонек погас. Теперь только луна освещала ночь.

Медленно тянулся час за часом, и ожидание становилось все более и более тягостным. Камень, на котором пристроился Кен, вначале показался ему удобным и гладким — «чуть ли не как стул», подумал он. Но время шло, и скоро Кен убедился, что камень — неровный, с острыми выступами. Едва заметные поначалу, они после полуночи уже впивались в его тело, как острые гвозди. Друзья зябко ежились в сыром ночном воздухе, ноги у них затекли.

И по-прежнему — ничего. Луна медленно плыла по небу, но до сих пор ни одна лодка не пересекла лунную дорожку. Мотор по-прежнему лежал на мостках, но ничья рука не протянулась к нему из ночного мрака.

— Плохи дела, а? — прошептал Поль.

— М-да, — хмыкнул Кен, стараясь скрыть уныние. — А знаешь, в ту ночь, когда я услышал голоса и скрип весел, было еще позже. Пожалуй, в полтретьего.

— Да и сейчас уже около того, — сказал Поль.

Они снова смолкли, и чем больше ночь вступала в свои права, тем сильней мальчиков клонило ко сну.

Кен заставил себя сосредоточиться на деталях. Если приманка сработает (при условии, что Джон и Генри невиновны), кто попадется в расставленную ловушку? И чей голос слышал он в ту ночь? Кто говорил этим визгливым шепотом? Кто? Кто? Кто?

«Сосредоточься! — приказывал он сам себе. — Ты же знаешь тот голос. Кому он принадлежит? Кому? Кому? Кому?»

Кен легонько зашевелился, чтобы размять затекшие руки и ноги. Да, думал он, конечно, это фантастический план, безумная и безнадежная затея. Скорее всего, никто не придет. Наверно, никто даже не слышал его тщательно продуманного разговора с Симпсоном, если не считать двух-трех скучающих дачников. Может, разумнее всего было бы признать, что план провалился, и пойти спать. А вдруг и в самом деле Джон Онаман и Генри-Черепаха виновны в тех кражах… тс-с… это что такое?

Кен вдруг осознал, что вот уже несколько минут он, сам не отдавая себе в том отчета, слышал какие-то неопределенные звуки, доносившиеся из леса. Сначала он подумал, что это просто возвращается лань. Но нет, то не были шаги лани! Даже во тьме она ступает легко и быстро. А нога, вот сейчас наступившая на ветку, была тяжелой и неловкой.

Кен легонько подтолкнул Поля локтем, но Поль и без того был весь как струна: он тоже слышал эти шаги! Долго было тихо, а затем кто-то шепотом выругался, зацепившись ногой за невидимый сук.

«Луна! — подумал Кен. — Это все из-за лунного света!»

Они с Полем ждали, что воры приплывут сюда на лодке, если вообще появятся. Это был бы самый легкий и быстрый путь. Но те испугались яркой луны и решили пробраться к даче лесом. А лодку они наверняка спрятали где-нибудь в кустах за мысом.

Теперь над друзьями нависла опасность: по дороге к мосткам воры пройдут всего лишь в нескольких шагах от них…

— Тихо, — прошептал Поль в самое ухо Кена.

Мальчики застыли на месте, преодолевая усталость и стараясь изо всех сил сдержать возбуждение. Кен боялся даже повернуть голову, но, скосив глаза, он мог видеть ближний конец лодочного сарая.

Прошла еще одна тревожная минута, потом еще одна. Теперь уже шорохи доносились прямо из-за сарая. И тут вдруг Кен услышал знакомый шепот, что и в тот раз.

— Обождем, — произнес тот же приглушенный, но визгливый голос, — обождем, пока скроется луна.

Кен был слишком взвинчен, чтобы сосредоточиться, но голос снова показался ему очень знакомым. И снова он не мог вспомнить, где он его раньше слышал.

Спустя минуту широкая лунная дорожка на озере исчезла: опять наползли тучи. Внезапно наступившая тьма была почти непроглядной.

Затем совсем рядом, шагах в десяти, не больше, вдруг послышался шорох. Можно было догадаться, что кто-то осторожно пробирается по мосткам, но глаза не могли уловить даже смутных очертаний чьих-либо силуэтов. Значит, надо было действовать наугад. Кен сжал в руках фотоаппарат, лихорадочно нащупывая спуск: достаточно его нажать, и будет вспышка. Вот он. Теперь — спокойно! Без паники. Только бы не подвели ослабевшие, затекшие ноги…

Глаза его постепенно привыкали к потемкам. Странно, подумал он, оказывается, никогда не бывает полной тьмы, даже когда нет ни луны, ни звезд.

— Вот он! — прошептал чей-то голос, уже другой, не тот, визгливый, а более низкий и ровный.

— Обожди! — отозвался первый. — Сначала я должен ухватить его как следует?

Послышались еще какие-то шорохи и сдавленные ругательства.

— Тонну весит, не меньше, — прошептал первый голос.

— Да ладно там! Хватай — и все!

Опять долгая пауза, и опять сдавленная брань.

— Живей!

— Есть! Взял!

Кен подтолкнул Поля локтем.

«Теперь уже скоро! — подумал он. — Только бы не завалить нашу затею! Ведь это последний шанс. Только бы не упустить его!»

Вдруг Поль слегка сдавил его плечо, и Кен понял, что он тоже весь взвинчен до предела.

— Постой! — сказал визгливый голос. — Опусти ящик! Не знаю, как его ухватить получше…

— Живей, живей! — прошептал второй голос. — Всю ночь, что ли, будем возиться. Сматываться надо, пока этот сосунок нас не застукал!

— Да ладно! Хочешь — сам тащи!

Снова долгая пауза. Доски ящика заскрежетали на причале, и снова послышалась сдавленная брань.

— Хоть бы луна вышла, что ли. Ничего не видно!

— Как же! Как же! — произнес второй голос, в нем все отчетливей слышалось раздражение. — Может, тебе еще фонарь зажечь? Да шевелись ты, черт побери! В доме-то до сих пор свет горит!

«Ну и дурак же я», — подумал Кен. Он забыл потушить лампу в гостиной. Ведь из-за этого мог сорваться весь план. Как хорошо, что воры все же решили рискнуть!

— Ну и пусть горит! — возразил визгливый голос. — Просто сосунок боится спать в потемках!

— Какое нам дело, чего он там боится? — отвечал другой голос. — Бери ящик, и давай мотать отсюда!

— Ладно, взял. Пошли!

Друзья услышали, как те двое зашагали по мосткам, приближаясь к ним. Пальцы Кена еще крепче сжали фотоаппарат; одной ногой он уперся в камень, чтобы легче было вскочить в нужный момент. Спокойно! Спокойно! В инструкции сказано, что такие снимки лучше всего делать на расстоянии трех-четырех метров. Значит, надо подождать, пока воры сойдут с мостков на берег. Подождем. Спокойно.

Кен легонько толкнул Поля в бок и в тот же миг вскочил на ноги. Поль тоже вскочил. Кен рванул к глазам фотоаппарат. Наводить на фокус в такой непроглядной тьме он не мог; оставалось лишь положиться на чутье. Так. Кажется, навел. Теперь только бы не сдвинуть аппарат! Готово!

Кен уверенно нажал спуск. Поразительной яркости вспышка осветила пространство. Неожиданный свет ослепил Кена, но в тот миг, когда вспыхнула лампа, он увидел на пристани, шагах в десяти, двух мужчин. Они стояли согнувшись, с трудом удерживая ящик с лодочным мотором.

Спустя мгновение над ними снова сомкнулась непроглядная тьма, но в эту долю секунды Кен узнал обоих мужчин. И, не успев еще даже подумать, что ему делать дальше, он наконец понял, что обладателем визгливого голоса был Динни Хэккет. А второй человек, согнувшийся под тяжестью мотора, был Лез Кроу.

Кен успел заметить испуг и изумление в их глазах, услышал, как, ошеломленный вспышкой, кто-то из них громко выругался.

— Какого дьявола!.. — начал Лез Кроу.

И тут Поль властно дернул Кена за руку.

— Скорей, Кен! Бежим отсюда! Скорей!

Кен понял вдруг, что он не подумал о том, как им быть после того, как они сфотографируют воров. Поглощенный мыслями о том, как раздобыть необходимые улики, он ни разу не задумывался над этим. Где-то в глубине души он смутно ощущал, что потом все возьмет на себя Поль. Само собой разумеется, у Кена не было сознательного расчета — просто он знал, что так будет. Он сделал свое: добыл снимок. А теперь уже Поль должен позаботиться о том, чтобы они благополучно выбрались отсюда.

Поль еще сильнее сжал руку Кена и резким рывком оттащил его в сторону. Самое время: кто-то метнулся к ним, цепкие пальцы схватили Кена за плечо, но он вывернулся. От неожиданности его противник упал в кусты.

Первые несколько метров Поль чуть ли не волочил за собой Кена. Но потом он уже бежал сам, бежал отчаянно, во весь дух, сквозь черную мглу.

— Держись за мою рубашку! — прошептал Поль. — Крепко держись! Я знаю дорогу!

Кен слышал у себя за спиной топот ног: уже не скрываясь и не прячась, воры гнались за ними. Одной рукой Кен изо всех сил прижимал к себе фотоаппарат, другой — держался за рубашку Поля. Они бежали от озера в самую чащу леса.

Ветви кустов цеплялись за брюки, обдирали лицо и руки. Поваленные деревья, невидимые во тьме, царапали ноги. Кен спотыкался о камни. Усталые ноги скользили, предавали его. Но он в меру своих сил продолжал бежать вперед, тогда как Поль — невидимый во мгле — стремительно увлекал его за собой.

Один раз Кен упал, и острый камень так вонзился ему в бок, что он чуть не задохнулся от боли. Ему казалось, что он уже не сможет встать, но Поль схватил его за руку и поднял.

— Скорей, Кен! — сказал он. — Скорей! Добежишь!

И Кен что было сил ринулся в смятенную мглу, прочь от топота ног, уже догонявших их.

Глава XVI

Они все мчались и мчались по лесу в кромешной тьме. Кен вскоре утратил всякое чувство времени. Казалось, это безумное бегство началось давным-давно, на заре времен, и конца ему никогда не будет.

Все тело ныло. Пот струился по лицу, жег глаза. Болела грудь. Казалось, будто ноги уже не принадлежат ему. Вся кожа была в синяках, царапинах и ссадинах. Кен спотыкался и падал, и каждый раз усилием воли заставлял себя встать на ноги, и с каждым разом подниматься было все труднее и труднее.

А Поль, казалось, был наделен каким-то шестым чувством. Он тоже иногда спотыкался и оступался, но при этом не падал. Кен не понимал, почему Поль, бежавший так быстро, ни разу не наткнулся во тьме на дерево: каким-то загадочным образом юный оджибуэй безошибочно находил верную дорогу.

Мальчикам никак не удавалось уйти от погони. Временами они слышали топот ног совсем близко, а иногда он раздавался так глухо, что они уже надеялись на спасение. Но всякий раз, остановившись передохнуть, они чувствовали, что Динни и Лез неумолимо преследуют их.

Вдруг Поль остановился и судорожно сжал плечо Кена. Кен послушно застыл на месте. Поль бросился плашмя на землю, увлекая Кена за собой.

— Какого черта… — начал было Кен.

— Тише! — приказал Поль. — Сейчас выйдет луна!

Кен глянул вверх, в просвет между ветвями. Поль был прав. Луна смутно белела сквозь хилые облачка. Еще мгновение, и она вырвется на простор чистого неба.

— Туда! — скомандовал Поль, толкнув Кена в сторону кедровой рощицы. — Быстро!

Они протиснулись сквозь спутанные ветки, стремясь забраться в заросли как можно глубже. Они поспели как раз вовремя. Спустя мгновение луна залила лес ярким светом. Мальчики лежали на земле затаив дыхание.

— Так! — послышался резкий голос. — Смотри в оба, Динни! Они должны быть где-то здесь!

Кен увидел, как две фигуры медленно приближаются к их укрытию. Лез и Динни шли пригнувшись, то оглядываясь по сторонам, то выискивая на земле следы беглецов. Шаг за шагом они приближались к кедровой роще.

— Скорей, Кен! — прошептал Поль. — Надо бежать!

Мальчики выбрались из кедровой рощи и поползли на животах по неровной земле. Кен напоролся на обломанную ветку и стиснул зубы, чтобы не вскрикнуть от боли. Так они проползли метров двадцать. Затем Поль встал.

— Рванем! — тихо приказал он. — Это наша последняя надежда.

Мальчики метнулись в лес и — теперь уже в свете луны — помчались быстрее прежнего. Короткая передышка освежила их силы, и теперь это был безумный, отчаянный бег. Им уже казалось, что благодаря этому внезапному рывку они уйдут от преследователей. И тут вдруг Кен угодил ногой в какую-то расщелину. Слева от него был скалистый обрыв. Несколько мгновений он балансировал на краю обрыва, отчаянно пытаясь обрести равновесие. Но затем, уступив неизбежному торжеству силы земного притяжения, он сорвался. Пролетев метра три, Кен распластался на твердой земле, ощутив всем телом острую боль. Его падение лишь слегка смягчили кусты можжевельника у подножия скалы. Кен задохнулся, и над ним сомкнулась — теперь уже иная — мгла. На какую-то долю секунды он потерял сознание.

И тут к нему спрыгнул Поль.

— Кен! — тревожно окликнул он друга. — Как ты? Цел?

— Не знаю, — прошептал Кен, тяжело ловя воздух и стараясь превозмочь боль. — Не знаю.

— Руки-ноги целы?

Боль мало-помалу утихла, и скоро Кен уже смог встать на колени. Он начал шарить руками во тьме, и наконец его пальцы нащупали фотоаппарат. Казалось, он должен был разбиться, но Кен все же надеялся, что каким-нибудь чудом он уцелел.

Мальчики оказались в котловине шириной метров десять. С трех сторон ее окружали скалы, крутые и гладкие, как стенки плавательного бассейна. С четвертой стороны дорогу преграждали разросшиеся кусты малины. Мальчики были в западне. Преодолевая боль, Кен поднялся на ноги, а его друг между тем, лихорадочно оглядывая все вокруг, искал путь к спасению. Тело у Кена нещадно ныло, но все же он мог держаться на ногах.

И тут в свете луны снова показались — теперь уже на краю скалы — фигуры Леза Кроу и Динни Хэккета.

— Вот они где! — закричал Динни Хэккет.

— Ага! — отозвался Лез Кроу. — На этот раз они от нас не уйдут! Ты заходи справа, а я слева.

— Луна сейчас опять скроется! — сказал Динни.

— А хоть бы и так. Им все равно деваться некуда!

Вскоре луна зашла за облака, и тьма показалась еще более глубокой.

— Слушай! — сказал Лез Кроу. — Слушай их шаги!

— Сюда! — шепнул Поль в самое ухо Кена. — Иди за мной, но только смотри — тихо!

И Поль начал красться к зарослям малины. Кен пробирался за ним, стиснув зубы, чтобы не застонать от боли, и стараясь понять, что задумал его друг.

Когда они уже были у дальней стороны котловины, Поль дернул Кена за руку.

— Давай свалим вон то дерево! А когда оно загрохочет, мы вскарабкаемся на скалу, с которой ты упал! — прошептал он.

Во тьме, прямо перед Полем, смутно маячило дерево — полусгнивший тополь около полуметра в обхвате. Теперь, когда они подошли к зарослям вплотную, Кену показалось, что за кустами — обрыв, хотя в такой тьме трудно было что-либо различить. А вот Поль, видно, успел разглядеть все за те несколько секунд, что светила луна.

— Давай, — прошептал Поль, — приналяжем!

Мальчики уперлись плечами в прогнивший ствол и стали толкать его изо всех сил. На какое-то мгновение они утратили надежду: ствол не поддавался.

— Сильней! — шепнул Поль. — Давай!

Кен снова напрягся и налетел на дерево, как футболист, тренирующийся перед матчем.

Тополь вдруг надломился и стал падать. Кен и Поль быстро отпрянули назад, чтобы он не увлек их за собой. Дерево с треском повалилось в кусты, а потом загрохотало по крутому склону за малинником. Еще несколько секунд оно с громким шумом катилось вниз, но Кен и Поль не стали ждать, пока оно остановится — они тут же бросились бежать.

Поль был впереди. В непроглядной тьме он безошибочно определил расстояние до скалы. Он подскочил с разбегу и ухватился за корень у самого ее края. Еще миг, и он уже был наверху. Наклонившись, он протянул руку Кену и рванул его к себе. Тот оттолкнулся ногой от выемки в скале и вскарабкался наверх.

— Прекрасно! — сказал Поль. — А теперь бежим!

И они опять ринулись в кромешную тьму. Сначала им не было ясно, удалась ли хитрость Поля, но по мере того как проходили минута за минутой, а звуков погони слышно не было, мальчики ощутили прилив надежды. У Кена от падения все еще ныло тело, но боль мало-помалу стихала.

Спустя двадцать минут Поль остановился и крепко сжал руку Кена.

— Кажется, мы ушли от них! — сказал он. — Уже давно ничего не слышно. Передохнем!

Они прилегли на вершине холма, на мшистой прогалине между камнями. Луна за облаками казалась теперь призрачным шаром. Рваные тучи сменились туманной завесой. Было очевидно, что луна в эту ночь уже не выглянет, но и не скроется совсем. В ее тусклом свете виднелись смутные очертания деревьев и кустов.

Поль показал на низину у подножия холма.

— Это Джексонова топь, — сказал он. — Она тянется примерно с километр, а посреди протекает небольшая речушка. Перебраться через болото ночью очень нелегко, но если нам это удастся, там уже рукой подать до железной дороги.

— А сколько там идти?

— Около километра — от той стороны болота.

— Это самый лучший путь?

— Другого нет, — ответил Поль. — Назад возвращаться нельзя: они нас поймают. Туда тоже нельзя — там озеро. А на востоке сплошной полосой — километров сто — тянется лес.

— Ладно, пошли!

Поль немного помолчал.

— Трудно будет, — сказал он. — Очень трудно. Болото топкое, вязкое, на каждом шагу — ямы. И тучи комаров.

— Ясное дело, — ответил Кен. — Но ты дорогу знаешь. Идем!

И они стали спускаться по пологому откосу. В полутьме это было не так просто, но редкая растительность им не мешала, и они продвигались быстро. Потом дорога пошла совсем легкая.

После неровного каменистого склона густой мох низины казался мягким, как ковер. Но вскоре под ногами у них начала хлюпать вода. Немного погодя она доходила уже до щиколоток, а потом и чуть ли не до колен.

С каждым шагом идти становилось все труднее и труднее, ноги увязали в жиже, и под тяжестью их тел оседала топь. И тут на них накинулись комары.

Кену случалось бывать и в других местах Кинниваби, где водилось много комаров, но ничего подобного он не видел. Насекомые налетели на мальчиков и окутали их плотной тучей; они забивались к ним в глаза, уши, волосы, не давали вздохнуть. Кена охватил вдруг ужас.

«Я сойду с ума, — подумал он. — Я больше не могу. Я здесь умру».

— Кен, слушай! — крикнул Поль. — Зачерпни руками болотную жижу и обмажь лицо. Скорей, Кен! Скорей, скорей!

И Кен заставил себя подчиниться этому приказу. Он опустил руки в воду и зачерпнул две пригоршни вязкой черной жижи. Он размазал ее по лицу, волосам, затылку. Вскоре он почувствовал, как грязь подсыхает у него на коже. Комары не улетали и не отставали от мальчиков. Но хотя они по-прежнему тучами вились вокруг, лишь немногим удавалось добраться до обнаженной кожи. Глаза, рот, нос — все было в грязи, но Кен испытал облегчение от того, что комары стали кусаться меньше: он успокоился и взял себя в руки.

— Ну как? — спросил Поль. — Можешь идти дальше?

— Да, — слабым голосом ответил Кен. — Думаю, что могу.

И они побрели дальше по болоту, которое становилось все глубже и глубже. Кен старался думать только о том, что надо передвигать ноги. Левую, правую. Левую, правую. Поднять ногу. Пронести вперед. Поставить. Вытащить из болота другую ногу. Пронести вперед. Поставить…

— Дела наши идут на лад, — сказал Поль некоторое время спустя. — Мы прошли уже почти половину пути. Радуйся, что здесь нет крокодилов и ядовитых змей!

— А я и радуюсь, — согласился Кен. — Только лучше бы ты не говорил о змеях.

Вскоре они подошли к речушке.

— Вон там кончается болото, — объявил Поль. — В свете луны уже видны деревья. А перебраться через эту речушку проще простого: в ширину она не больше шести метров.

— А в глубину? — спросил Кен.

— А в глубину порядочно, — ответил Поль. — На середине до дна не достанешь. Но течение тут не сильное. Речушка нас освежит!

Они вошли в воду. Сначала она была им по колено, затем стала медленно подниматься. Вдруг Кен почувствовал, что дно исчезло, и он поплыл, энергично работая ногами и одной рукой: другой он держал фотоаппарат так, чтобы его не замочило. От воды щипало во всех ссадинах и ранках, но плыть пришлось недолго, и Вскоре мальчики выбрались на другой берег.

— Зачерпни жижу! — скомандовал Поль. И они снова обмазали грязью открытую кожу.

Мальчики прислушались: нет ли звуков погони, но болото позади было окутано мраком и тишиной.

— Теперь уже недалеко, — сказал Поль. — Переберемся через этот холм, а там уже видна железная дорога.

«Интересно, сколько еще может выдержать мое тело, — подумал Кен с каким-то странным равнодушием, будто тело это принадлежало не ему, а кому-то другому. — Любопытная мысль, — сказал он себе, — надо бы додумать ее до конца, только я слишком устал…»

Поль снова повел его вперед, и через несколько минут болото начало мало-помалу сменяться твердой почвой. Идти стало намного легче.

«Наверно, это второе дыхание, — подумал Кен. — А может, третье или десятое?»

Вскоре они снова вошли в лес. Идти было нетрудно: ведь теперь они могли спокойно выбирать дорогу. Вскоре Поль обнаружил оленью тропку, которая вела в нужном направлении.

«Интересно, который час?» — подумал вдруг Кен. Казалось, прошло уже много дней с того момента, когда он сделал снимок у дачного причала. Скоро, должно быть, взойдет солнце.

Кен взглянул на своего друга, который неуклонно шел вперед сквозь мглу. Юный оджибуэй казался таким же бодрым и полным сил, как и в начале их бегства. Неужели ему все нипочем? Неужели он ничего не чувствует? Неужели его не берет ни усталость, ни боль? Кен думал об этом без зависти, а просто с величайшим изумлением.

Спустя некоторое время Поль сделал ему знак остановиться.

— Ты слышишь?.. Вон там! По-моему, это шум поезда.

И тут до них донесся гудок паровоза. Поезд был совсем близко, но все же не у Кинниваби, а, видимо, у станции Кроу-Фоллз, чуть дальше.

Они немного постояли, прислушиваясь.

Вскоре опять раздался гудок, и затем Кен расслышал пыхтение паровоза, тяжело взбиравшегося в гору.

— Как ты думаешь, сколько тут будет до железной дороги? — опросил он.

— Точно не скажу, — ответил Поль. — В потемках, сам понимаешь, не разобрать, но, думаю, дорога уже близко. Скоро увидим.

Стук колес все приближался, и через несколько секунд за деревьями замелькал луч прожектора. Мальчики были у самой железнодорожной насыпи, и поезд пронесся совсем рядом; его грохот заполнил и заглушил все. Отдаляясь к востоку, грохот постепенно стихал, и снова над ними сомкнулась безмолвная ночь.

Пройдя еще несколько метров под деревьями, они ступили на гравий железнодорожной насыпи. С чувством невероятного облегчения они зашагали по ровной и твердой почве.

— Давай отдохнем минутку, — предложил Кен, — а потом уже двинемся к станции.

Они сели на шпалы, лежавшие около путей.

«Неужели у меня хватит сил подняться?» — не верил, но надеялся Кен.

Боль во всем теле сменилась всепоглощающей усталостью. Кен взглянул на Поля, сидевшего рядом: он был спокоен и полон сил.

— Прямо не понимаю, как тебе это удается, — сказал Кен. — Я еле жив, а у тебя такой вид, будто ты готов хоть сейчас начать все сначала!

В предрассветной мгле он увидел улыбку на лице друга.

— Почему ты так думаешь? — спросил Поль.

— Вид у тебя такой! Наверно, я просто завидую. Я совсем выдохся, а тебе вроде все нипочем…

Поль тихо рассмеялся.

— Чудно́, — сказал он. — Почему ты решил, что мне все нипочем? Разве у меня не такое же сердце, как у тебя, не такие же легкие, не такие же мышцы? Разве колючие ветки не царапают меня так же, как и тебя? Разве на моей коже меньше кровоподтеков?

Кен внимательно посмотрел на своего друга.

— Знаю, что ты устал, — сказал он, — но по твоему виду этого никогда не скажешь. А вот я был бы рад лечь в постель и проваляться целый месяц.

— Ты ошибаешься, Кен, — спокойно ответил Поль. — Еще немного, и нам с тобой надо будет встать и идти к станции, но сейчас я даже вообразить не могу, что у меня хватит сил подняться на ноги. Я до того устал, что просто уже ничего не чувствую. Точно так же, как ты. — Он помолчал немного. — Но ведь и лань устает, когда за ней гонятся волки. И рыба устает, когда пытается сорваться с крючка. Усталость — самая обычная вещь, и тут уж ничего не поделаешь. Но сейчас я так устал, как никогда еще в жизни…

Кен тихо опустил руку на плечо друга.

— Ладно, — сказал он. — Может, мы оба упадем замертво, когда тронемся в путь. Но нам надо завершить то, что мы начали. Пошли! Если умрем, то вместе.

Глава XVII

Они шагали по шпалам, и поначалу — после долгого мучительного пути через лес и болото — щебень казался им гладким, как асфальт.

Но спустя некоторое время у них появилось ощущение, будто шпалы становятся выше, а расстояние между ними — больше. Вначале Кен тщательно следил за тем, чтобы наступать на две шпалы подряд, а затем — пропускать одну. Но он был чересчур усталым, чтобы долго выдерживать этот ритм, и вскоре он уже ковылял, не разбирая, куда ставит ноги.

Он часто поглядывал на восток: не занимается ли заря? Один раз он вдруг увидел на горизонте луч света, но он вскоре погас.

«Это, наверно, так называемый ложный рассвет, о котором мне доводилось слышать, — подумал Кен. Ночь теперь казалась еще темнее, чем прежде. — Как это говорят? — подумал Кен. — Чем ближе к рассвету, тем гуще мрак!»

Мальчики шли и шли, чуть не валясь с ног, буквально засыпая на ходу. И они не услышали приближения поезда именно потому, что были измучены до предела. В полной ночной тишине они при иных обстоятельствах еще издалека услышали бы предостерегающий гудок. Но все их внимание, все их усилия были направлены только на то, чтобы переставлять ноги.

Они шли сейчас через скалистый выруб длиной метров сто и высотой не больше трех метров. Он был проложен в сплошной гранитной породе, и с двух сторон колею ограждали отвесные стены с острыми выступами. Выруб был узкий: от концов шпал до каменных стен было немногим более метра.

Мальчики услышали приближение поезда за какое-то мгновение до того, как увидели свет прожектора. Ночная тишина сменилась вдруг грохотом паровоза, резким скрежетом колес на повороте. Задрожали шпалы и рельсы. Прожектор ворвался в выруб, залив его ослепительно ярким светом.

К тому времени, когда из мрака вдруг вынырнул поезд, мальчики успели пройти по вырубу метров семьдесят. От неожиданности оба застыли на месте. Но тут же Поль, схватив Кена за руку, рванул его к каменной стене. Кен со всего размаху ударился о глыбу и чуть не задохнулся от боли. Мальчики прижались к граниту, и тут же их нагнал поезд.

В этот миг глазам их предстало страшное зрелище. Резкий луч прожектора высветил две другие фигуры у противоположной стены в дальнем конце выруба. Они тоже прижимались к граниту. Лез Кроу и Динни Хэккет… Мальчики уже были уверены, что сбросили погоню, и почти совсем забыли про своих врагов. Трудно было себе представить, что над ними опять нависла опасность, но обмануться они не могли.

Мимо проходил длинный товарный состав. Вагоны громыхали нескончаемой вереницей. Открытые платформы и крытые вагоны тряслись и содрогались в стремительной пляске. Грохот стоял оглушительный. Мощная воздушная струя, казалось, вот-вот оторвет мальчиков от скалы и бросит под колеса поезда.

Взметнувшаяся пыль забивалась в рот, в ноздри, в глаза. Поль дернул Кена за руку и начал отчаянно трясти ее, свободной рукой показывая наверх.

«Что ты хочешь этим сказать? — подумал Кен. — Взобраться по отвесной стене? Это же невозможно! Мы скатимся вниз, и колеса изрежут нас на куски». Но Поль продолжал настаивать. Вскоре он повернулся и начал карабкаться по каменной стене. Он лез очень, очень медленно, цепляясь руками за трещины и выемки, нащупывая ногами опору в неприютном камне. Он лез как-то неловко, и его отчаянные усилия казались тщетными. И все же постепенно, сантиметр за сантиметром, он приближался к вершине скалы.

Кен полез за ним, хотя почти не верил, что им удастся эта затея: он просто боялся остаться один. Не раз ему казалось, что он вот-вот сорвется. Не раз он уже готов был разжать руки.

«Будь что будет, — думал он. — Лучше признать себя побежденным, и все будет кончено». Но что-то заставляло его лезть все выше и выше. Спустя некоторое время, показавшееся ему вечностью, он вскинул голову и увидел, что вершина скалы уже близка. Тут Поль протянул ему руку и втащил его наверх. Кен был в безопасности.

Но Поль не дал ему передохнуть.

— Нигуим! Скорей! У нас нет ни секунды времени.

На путях мелькнули огни служебного вагона. Еще мгновение, и поезд пройдет мимо.

Поль повел Кена к самому концу выруба, где они спустились к путям. Вдруг Поль резко свернул в сторону:

— Сюда, Кен! Быстро! За мной!

Поль сбежал вниз по камням, из которых была выложена насыпь. У ее подножия Кен увидел дренажную трубу диаметром метра в полтора — она уходила под колею. Поль выпустил руку Кена и, низко пригнувшись, исчез в темном отверстии трубы. Кен последовал за ним нехотя, но не было сил возражать.

Труба показалась ему нескончаемо длинной. Под ногами хлюпала вода и твердой опоры не было. Но в конце концов мальчики выбрались из трубы на другой стороне путей. И тогда Поль повел Кена прямо в лес. Только после того как они прошли несколько сот метров, он сказал, что можно передохнуть.

Оба мальчика как подкошенные повалились в траву. Они настороженно прислушались, но кругом было тихо.

— Судя по всему, мы ушли от них, — сказал наконец Поль. — Они не знали об этой трубе.

— А как нам теперь добраться до станции? Они ведь будут подстерегать нас на путях.

— Нам вовсе не надо для этого идти по шпалам, — сказал Поль. — Меня сейчас осенила одна мысль, которая должна была бы прийти мне в голову уже давно.

— Ты о чем?

Поль показал влево.

— Гляди, тут неподалеку — речушка, та самая, что впадает в Кинниваби за вашей дачей. Старый Джим — Белый Пес где-то здесь прячет лодку, на которой он плавает, когда проверяет свои капканы. Я ее отыщу, и остаток пути мы проделаем со всеми удобствами.

Поль почти сразу обнаружил лодку, хотя она была хорошо спрятана в кустах. Под лодкой они нашли два старых весла, и скоро мальчики уже плыли по узкой речушке между болотистыми берегами. После долгого, изнурительного бега грести было совсем легко. И очень скоро они увидели впереди просвет, свидетельствовавший о том, что озеро уже близко. Еще немного, и они уже были на озере. Пройдя небольшое расстояние вдоль берега, лодка подошла к даче Уорренов.

Теперь уже сомнений быть не могло: на востоке занималась заря. В ее скупом свете можно было различить очертания ящика с лодочным мотором: он лежал в том самом месте, где его бросили Лез Кроу и Динни Хэккет.

Мальчики поднялись к даче. В гостиной они увидели лампу, из-за которой чуть было не сорвался их план: она уже догорела, фитиль обуглился, а стеклянный колпак был весь в саже.

Полотенце, которым Кен вытер после обеда тарелки, висело там же, куда он его бросил: на спинке кухонного стула.

Мальчики выпили по нескольку стаканов воды, но есть ничего не стали, хотя были голодны: на это ушло бы слишком много времени.

— А теперь что? — спросил Поль.

— Не знаю, как ты, а я должен первым делом проверить, получился ли снимок, — ответил Кен. — У меня глаза слипаются, но я все равно не усну, пока этого не узнаю.

— И я не усну.

— Без электричества и водопроводной воды я не могу проявить пленку, — сказал Кен. — Пожалуй, лучше всего пойти к Музу Макгрегору.

— Сейчас? В такую рань? Ведь еще и шести нет.

— Знаю. Но если на этой пленке есть снимок, который нам нужен, Муз не будет на нас в обиде. Он все готов сделать, чтобы выручить Джона.

Поль помог Кену собрать все необходимое для проявления пленки, и несколько минут спустя они уже снова сидели в лодке. Когда они подплывали к станционному причалу, над деревьями показалось солнце. У пристани и на перроне еще горели фонари. Царила полная тишина.

Мальчики зашагали вдоль путей к домику лесничего. Когда они подходили к его двери, в траве у тропинки сверкали крупные капли росы.

— Ну вот! — сказал Кен, негромко постучавшись в деревянную дверь.

Никто не отозвался. Кен постучал сильнее.

— Кто там? — донесся изнутри сонный голос.

— Это мы: Кен Уоррен и Поль Онаман, — ответил Кен.

— Ладно. Сейчас!

Несколько секунд спустя великан лесничий отворил дверь. Он зевал, приглаживая пальцами взъерошенные волосы.

— Ну и ну! Нашли время будить человека!.. Милостивый боже, да что с вами приключилось?

Тут только друзья сообразили, какой у них вид. Вся одежда была испачкана и разодрана. На бесчисленных ссадинах запеклась кровь. На лицах — обильные следы болотной жижи, которой они вымазались, чтобы защититься от комаров. Волосы были всклокочены и спутаны.

— Долго рассказывать, мистер Макгрегор, — ответил Кен. — Все подробности вы узнаете потом. Главное — снимок, который я сделал этим фотоаппаратом. Если он получился, мы увидим на нем настоящих воров, а Джон и Генри будут оправданы.

— Ты сделал снимок? Сколько тебе нужно времени, чтобы его проявить? Когда мы его увидим?

— Я принес все, что необходимо для проявления. Вы разрешите мне воспользоваться вашей ванной комнатой? Мне нужны темнота и вода из водопровода.

— Конечно, разрешу. Только пошевеливайся, черт возьми!

— А Поль вам все расскажет, пока я буду проявлять пленку, — предложил Кен. — Я мигом!

Он вошел в ванную и закрыл дверь. Затем он задернул шторку на маленьком окошке и вдобавок закрыл его полотенцами, висевшими над раковиной. Затем он выключил свет — хотел убедиться, что в ванной достаточно темно. Потом он опять зажег свет и начал готовить растворы в разных бачках, которые принес с собой.

Затем, снова погасив свет, он вынул из фотоаппарата пленку. Нелегко было работать в полной тьме, но он старался сделать все как можно лучше. Первым делом он опустил пленку в кювету с проявителем и оставил ее там на столько минут, сколько было указано в инструкции. Поглядывая на светящиеся стрелки ручных часов, Кен с нетерпением ждал. Наконец эти минуты прошли, и он переложил пленку в бачок с закрепителем. И снова надо было ждать.

«А что, если на этой пленке ничего нет?» — вдруг подумал Кен. Бывает ведь, что снимок не получается. Вот будет ужас, если все их старания оказались напрасными! Усилием воли Кен выбросил эту мысль из головы. Какой смысл тревожиться? Скоро они всё узнают.

Сколько нужно держать пленку в закрепителе? Кен пытался вспомнить инструкцию. Если бы только он не был так измучен! Для того чтобы сосредоточиться на работе, ему приходилось совершать огромные физические усилия. Так. Что сказано в инструкции? Полчаса, час? Думай, думай! Десять минут — вот что там сказано, ровно десять минут! Кен ждал, глядя, как по циферблату ползут светящиеся стрелки. Всё!

С минуту он держал черный негатив под струей холодной воды, а затем бережно обтер его полотенцем. Теперь можно впустить в ванную комнату немного света. Кен слегка отодвинул на окошке шторку и поднес негатив к слабому свету.

Да, на снимке что-то было, но Кен не мог различить никаких деталей или хотя бы составить представление о качестве снимка.

Кен включил в сеть печатный ящик, положил на стекло негатив и фотобумагу и прикрыл дверцу. Так, теперь надо зажечь свет в ящике и считать. Только без спешки, не то еще испортишь снимок. Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь секунд. Всё!

Дрожащей рукой Кен приоткрыл дверцу и тут же вздохнул с облегчением. Вот он — снимок! Кен осторожно вынул его из ящика и поднес к окну. Вот лодочный сарай на заднем плане и низкие кусты у причала. Свет вспышки четко обозначил контуры сарая, веток и деревьев. Черное резко контрастирует с белым. На переднем плане — два человека, согнувшиеся под тяжестью ящика с лодочным мотором. Оба смотрят прямо в объектив, ошеломленные внезапной вспышкой яркого света в полной тьме. На их лицах — изумление и страх, глаза неестественно расширены, рты раскрыты. Но лица видны ясно и отчетливо, и их нельзя не узнать.

«Замечательный снимок!» — подумал Кен, и от радостного волнения у него прошла вся усталость.

Он быстро промыл отпечаток в соответствующих составах, просушил его и выскочил за дверь.

Он вбежал в гостиную, с триумфом размахивая снимком. Поль и Муз Макгрегор обернулись, в их глазах была тревога.

— Все в порядке! — крикнул Кен. — Получилось!

Поль и Макгрегор кинулись к нему с двух сторон.

— Кен… — сказал Поль. — Ну знаешь, Кен!..

— Счастливый день! — спокойно добавил лесничий. — Вы их приперли к стенке! Эта улика решит дело. И все теперь будет хорошо.

Он отправился в спальню и начал одеваться. А мальчики тихо вышли в соседнюю комнату и повалились ничком на кровать. Спустя минуту оба уже крепко спали.

Заправляя брюки в рубашку, Муз Макгрегор сказал:

— Думаю, мы уже через день-два вызволим Джона и Генри из тюрьмы! Во всяком случае, к концу недели они наверняка будут здесь.

Но из соседней комнаты никто ему не ответил.

Глава XVIII

Кен и Поль спали так крепко, словно их опоили каким-нибудь зельем. Взошло солнце и, неторопливо достигнув зенита, начало медленно клониться к западу. В полдень к станции Кинниваби подошел поезд и быстро умчался дальше, на восток. Приезжали на своем мотоцикле служащие железной дороги, пообедали и снова отбыли работать на линию. А мальчики все спали и спали. Когда ближе к вечеру они наконец проснулись, многие важные дела уже были улажены.

Рано утром — сразу после того как они уснули — Муз Макгрегор отправился на станцию. Он долго и настойчиво стучался в двери вокзала, пока не поднял с постели мистера Морли. Начальник станции, элегантный даже в пестром домашнем халате, открыл ему дверь. Он был очень сердит и не пытался скрыть свое раздражение.

— Вы что, не знаете, который час? Зачем вы стучитесь в такую рань?

— Я знаю, который час, — ответил Макгрегор. — Но я должен послать телеграмму.

— Разве вы не можете подождать, пока я позавтракаю?

Макгрегор объяснил, почему это так срочно: полиция должна сегодня же явиться в Кинниваби.

— Я хочу, чтобы Джона и Генри немедленно выпустили из тюрьмы, — сказал он. — И чем раньше на их месте окажутся Лез Кроу и Динни Хэккет, тем лучше! А ваш завтрак подождет две-три минуты. Давайте сперва сделаем то, что надо.

Начальник станции был не очень рад, но телеграмму тем не менее послал. Новость распространилась с поразительной быстротой, и разные люди встретили ее по-разному. Мистер Симпсон облегченно вздохнул. Уилбэр Кроу разразился проклятиями — он был вне себя от злобы. Дачники восприняли ее с вялым равнодушием. Коль скоро за это дело взялась полиция, они утратили к нему непосредственный интерес.

Джэнет Морли молча закрыла глаза, и по щеке ее стекла слезинка. А оджибуэи были заняты своей повседневной работой и даже не подозревали о том, что произошло.

С двенадцатичасовым поездом в Кинниваби снова приехали два полицейских, которые арестовали Джона и Генри. Переговорив с Музом Макгрегором, они тщательно изучили снимок и отправили срочную телеграмму в городское полицейское управление. Это была очень длинная телеграмма, содержавшая описание фотографии и способа, каким она была получена. Через час из города пришел по телеграфу ответ: «Арестовать Леза Кроу и Динни Хэккета». А Джон Онаман и Генри-Черепаха были освобождены.

Динни Хэккета и Леза Кроу взяли тихо и незаметно. Один из железнодорожных служащих, приятель Джона Онамана, сообщил, что в лесу, неподалеку от станции, он видел двух спящих мужчин. Полицейские съездили туда на мотоцикле. Хэккет и Кроу не оказали никакого сопротивления. В два часа дня арестованные в наручниках уже сидели на скамье в багажном отделении вокзала.

А Кен и Поль между тем готовили себе завтрак на кухне у Муза Макгрегора. За время долгого сна тяжелая усталость прошла, но мальчики очень ослабели от голода.

— Я сейчас мог бы съесть целого оленя — живьем! — сказал Кен, когда они принялись за бутерброды с яйцами и ветчиной.

— И я тоже, — признался Поль, — да еще пару коров в придачу.

Насытившись, друзья помыли посуду и отправились на станцию. К тому времени все уже было сделано. Полицейские еще полчаса назад увезли арестованных в служебном вагоне товарного поезда. На станции Кен и Поль были в центре внимания, но они понимали, что людьми, в основном, движет любопытство. И только слова мистера Симпсона произвели на Кена большое впечатление.

— Давно уже не было тут такой радости! — сказал старик, говоря тихо, чтобы Поль его не услышал. — Ты даже не можешь себе представить, как это важно для индейцев — знать, что до них хоть кому-то есть дело. Да, Кен, очень доброе дело ты сделал!

Мальчики снова сели в лодку Джима — Белого Пса и отправились на дачу Уорренов. У причала они простились. Отплыв немного, Поль вдруг обернулся к своему другу и положил весло на борт.

— Кен! — сказал он. — Спасибо тебе!

Неожиданно Кен вспомнил, что он еще не сообщил своему другу плохие новости о земле оджибуэев, но у него не хватило духу заговорить с ним об этом сейчас. Время еще будет.

— Ладно, Поль, — сказал он. — Нам с тобой затея удалась.

— Да, — ответил Поль. — Удалась. Она и в самом деле нам удалась!

На следующий день вечером в дачном поезде царило необычное оживление: вместе с родителями Кена, тетушкой Мэрион и другими дачниками приехали Джон Онаман и Генри-Черепаха. В тот вечер Кен допоздна засиделся с родными, подробно рассказывая обо всем, что произошло в памятную ночь со среды на четверг. Временами в глазах родителей мелькал испуг, когда Кен описывал, как он заманил воров в ловушку и как они с Полем спасались бегством через лес. Но наряду со страхом в глазах родных сверкала и гордость.

— Честно говоря, я рад, что мы ничего не знали о событиях той ночи, — сказал отец, когда Кен окончил свой рассказ. — Но думаю, что мы все должны тебя поздравить.

Мать тихо рассмеялась:

— Я только хотела попросить тебя, чтобы ты больше никогда не делал таких вещей. Впрочем, едва ли подобная возможность представится.

Теперь, когда Джон уже вернулся домой, Кен понимал, что пришло время сообщить Полю плохие новости о притязаниях «Эмпайрико», но он никак не мог на это решиться. Вместо того чтобы поехать к Полю, он провел весь субботний день в одиночестве. Утром он наколол дров для печи и камина, а после обеда отправился на рыбалку. Обосновавшись у полосы водорослей, он то и дело поглядывал в сторону индейского поселка, но ни разу не увидел Поля. Он поймал трех небольших щук — для ужина это было достаточно — и вернулся на дачу. Даже на рыбалке он ни на минуту не забывал о тяжелой обязанности, которую предстояло выполнить.

Он плохо спал в ту ночь и встал рано. Наскоро искупавшись в озере, он позавтракал в одиночестве, а затем сел в лодку и поплыл в индейский поселок. Мать поручила ему сделать кое-какие покупки на станции, и он решил по пути завернуть к Полю, чтобы наконец рассказать ему все.

Кен застал своего друга в радужном настроении: он был счастлив, что вернулся Джон. Кену было очень трудно подвести разговор к неприятной теме. Под конец он решил без обиняков выложить всю правду — ведь никакими предисловиями удара не смягчишь.

— Знаешь, Поль, — начал он, — юрист, что работает вместе с отцом, дал нам ответ насчет земли.

Поль посмотрел ему прямо в глаза, но не произнес ни слова.

— Плохи дела, Поль, — сказал Кен. И быстро изложил другу все подробности.

Поль долго молчал, после того как Кен закончил свой рассказ. Он сидел опустив глаза, и казалось, его придавило бремя горя.

— Значит, ничего нельзя сделать, — тихо произнес он наконец.

— Боюсь, что так.

Они долго молчали, и молчание это душило Кена. Под конец он решился нарушить его.

— Пойдем со мной на станцию! — позвал он. — Мне надо там кое-что купить.

— Нет, только не сейчас, — ответил Поль. — Сейчас не хочется.

— Понимаю, что не хочется. Пойдем за компанию! Да и какой толк торчать тут одному?..

— Скоро мне уж не придется здесь торчать, — ответил Поль. Все же он согласился пойти с Кеном.

Всю дорогу они молчали, молча поднялись по холму к вокзалу, пересекли пути и направились к лавке. Оба шли понурив головы и опустив глаза. А ведь совсем недавно они торжествовали победу!

Кен выбрал на полках продукты, которые мать поручила ему купить, и положил их на прилавок перед мистером Симпсоном.

— Еще что-нибудь нужно, Кен?

— Нет. Это как будто все.

Мистер Симпсон поднял глаза от счета, который уже начал заполнять.

— Что это у вас такой хмурый вид? — тихо спросил он. — Ведь не далее как в четверг вы были героями. Что случилось?

— Ничего хорошего, — ответил Кен. — Юрист в городе навел справки. Выходит так, что оджибуэям не на что надеяться.

— Это почему же?

Кен рассказал ему все. Он с трудом подбирал слова и говорил с большим усилием. Его захлестнула горечь усталости и поражения.

Старик внимательно слушал, время от времени задавая вопросы. Когда Кен смолк, он с минуту в задумчивости постоял за прилавком.

— Все дело, стало быть, в этой речушке? — спросил он.

— Да, — устало подтвердил Кен. — Все зависит от местонахождения речушки. А тут есть только одна, и течет она не там, где надо.

Плотно сомкнув губы и озабоченно сощурив глаза, мистер Симпсон забарабанил пальцами по прилавку. Затем он вдруг повернулся и пошел к дверям своей квартиры.

— Одну минутку! — сказал он. — Я сейчас вернусь.

Мистер Симпсон очень долго не возвращался. Мальчики уже сложили в сумку покупки и направились было к выходу, когда он вдруг снова появился. Его здоровый глаз загадочно блестел.

— Погодите! — окликнул он их. — Я хотел тут кое-что уточнить. Ты правильно сказал, что речушка здесь только одна. Теперь — действительно одна. А раньше было не так.

У Кена бешено заколотилось сердце.

— Что вы хотите этим сказать? — спросил он.

— Когда я впервые приехал в Кинниваби, уровень воды здесь всюду был гораздо выше, чем теперь. Он понизился после того, как соорудили плотину у водопада Блайнд-Фоллз, незадолго до первой мировой войны. С тех пор в здешних местах всего лишь одна речушка. А вот раньше их было две.

Кен взглянул на Поля.

— Как две? — спросил он.

— Одну ты знаешь, — ответил мистер Симпсон. — Но была еще вторая — туда дальше. Она впадала в озеро там, где полоса водорослей. Не такая уж маленькая была речушка, в ней даже окуни водились.

— Вы точно это знаете?

— Еще бы не точно! Я сотни раз плавал по ней на лодке. Да что говорить! Поглядите на эту старую карту — вот вам и доказательство.

Старик разложил карту на прилавке. Она была обтрепана по краям и порвана на сгибах. На пожелтевшей бумаге было много жирных пятен, но все надписи и обозначения сохранились полностью.

— Вот! — сказал мистер Симпсон, проводя по карте пальцем. — Ее обычно называли Шестимильной рекой — уж не знаю почему. Вот она вся перед вами!

И в самом деле: волнистая линия на старой, обтрепанной карте изображала реку.

Она впадала в Кинниваби с северо-запада — по другую сторону индейского поселка и примерно в полукилометре от него. А справа от этой извилистой линии, изображавшей реку, была отчетливо видна надпись: «Индейская территория».

— Вот это и есть река, о которой идет речь в документе, — проговорил мистер Симпсон. — Там ведь сказано: земля, принадлежащая компании «Эмпайрико», расположена к востоку от реки. Если бы имелась в виду другая река — та, которая существует и сейчас, в документе было бы четко оговорено, что речь идет именно об этой второй реке, а не о первой.

— Да, конечно, — задумчиво произнес Кен. — А эта карта точная?

— Вроде бы да, — ответил мистер Симпсон. — Это официальная топографическая карта. Взгляните на дату: 1903 год. Значит, она была напечатана за год до того, как компания «Эмпайрико» оформила этот документ, и за десять лет до того, как в здешних местах понизился уровень воды.

— А почему же тот юрист в городе ничего не знает об этой карте? — спросил Поль.

— Не знаю, — ответил старик. — Наверно, потому, что эта карта была издана не для широкого распространения. В те годы выпускали много топографических карт для особых целей, но, как правило, они печатались ничтожными тиражами. А у меня она оказалась только потому, что топограф был мой приятель и сам ее мне прислал.

— Тогда все будет в порядке! — радостно воскликнул Кен. — Конечно, все будет в порядке. Они же не смогут оспаривать такое доказательство!

— Я плохо разбираюсь в законах, — сказал мистер Симпсон, — но зато я хорошо знаю, где протекала эта река. Я хоть сейчас могу показать вам в лесу ее русло.

Когда мальчики ушли из лавки, у них было такое ощущение, словно они избавились от тяжелого груза. Солнце золотило гладь озера, и снова было лето, и снова мир был прекрасным.

— Значит, мы еще пока не сдаемся! — сказал Поль, прощаясь со своим другом.

— Ни в коем случае! — ответил Кен. — Теперь, я думаю, мы все уладим.

Он высадил Поля у индейского поселка и быстро поплыл домой. Пора уже было обедать, но Кен заставил всю семью подождать, пока он рассказывал новости.

Отец обрадовался не меньше Кена: мистер Симпсон и в самом деле обнаружил очень важные вещи. Вечером отец и сын отправились на станцию, чтобы обсудить с мистером Симпсоном все подробности.

Они вернулись назад через час, прихватив с собой старую карту и письменное заявление мистера Симпсона, подтверждающее, что он своими глазами видел вторую реку, много раз плавал по ней и совершенно убежден в точности старой карты.

— Если надо, я готов съездить в город и засвидетельствовать все это лично, — сказал старик.

— Вряд ли это понадобится, — ответил ему отец Кена. — Такие доказательства, как ваше заявление и эта карта, надо полагать, достаточно убедительны. Вы правы: в документе, конечно, было бы оговорено, что речь идет о реке, расположенной к востоку, если бы она имелась в виду. Подобная оговорка отсутствует, и это значит, что речь идет о второй реке — о той самой, которой теперь уже нет.

— Да, по-моему, дело обстоит именно так, — сказал старик. — Теперь я вспоминаю, что Шестимильная река всегда считалась границей индейской территории. В прежние времена никто не посмел бы охотиться на восточном берегу этой реки. Да и я сам не хотел ступать без спросу на землю индейцев.

Вечером отец Кена уехал дачным поездом в город и увез с собой карту и заявление мистера Симпсона. Кен смотрел вслед поезду, который быстро набрал скорость и скрылся за поворотом. Он успел еще раз на мгновение увидеть отца: тот стоял у окна и махал ему на прощание.

На перроне уже горели огни, когда Кен спускался к причалу. Он подумал, что еще не так давно по воскресеньям бывало совсем светло, когда вечерний поезд отправлялся в город. Отчаливая от пристани, Кен увидел, что на некоторых дачах тоже горят огни. Да, лето подходило к концу.

Кен включил мотор, отрегулировал дроссель и направил лодку к мысу. Тонкий серп луны висел в небе. Ранний вечер принес с собой прохладу. Кен застегнул куртку и с удовольствием подумал о даче на другом берегу озера, с ее приветливыми огнями и уютным теплом камина.

Вдали, за озером, светились огни индейского поселка.

«Интересно, что сейчас делает Поль», — подумал Кен.

Он был счастлив и полон надежд: перед тем как подняться на подножку вагона, отец сказал ему: «Завтра утром я первым делом поговорю с юристом. В свете этих новых доказательств дело выглядит совсем по-другому. Теперь я не представляю себе, как его можно проиграть. Впрочем, к концу недели все станет ясно. До следующей пятницы, Кен! Будем надеяться на удачу!»

В слабом свете молодого месяца Кен улыбнулся своим мыслям.

Глава XIX

Настала последняя неделя лета. Ранним утром в понедельник Кен спустился к причалу, чтобы искупаться перед завтраком. Еще семь дней, и лето кончится. Еще неделя, и он вернется в город. Снова занятия в школе и привычные будни.

Казалось бы, мало что переменилось. По-прежнему было жарко и яркие солнечные лучи золотили воду. Как всегда, стрекотали цикады. Как всегда, при его приближении окуни метнулись от причала. И в то же время нельзя было не заметить, что солнце теперь стоит ниже, чем в прежние летние дни. И на траве вдоль тропинки сверкали более крупные капли росы. И в тени под деревьями стало прохладней.

Были и другие приметы близкой осени. Засыхали кустики черники. Тут и там робкие цветы вспыхнули яркими красками. Наливалась черемуха, зрели дикие вишни. На полях за озером скоро можно будет собирать урожай. Местами уже желтели тополя, а на берегу островка клен вдруг загорелся ранним багрянцем, ярко выделявшимся в зелени ивняка.

Птенцы куропатки, которые в начале июля были похожи на комочки взъерошенных перьев, уже не спасались бегством в высокую траву под защитой своей суетливой матушки. Теперь они летали, обретя неизведанную силу, и стоило кому-нибудь их вспугнуть, как они взметались в воздух, громко хлопая крыльями. Окуни стали вяло клевать, а щука подалась в глубину. Некоторые из ранних перелетных птиц уже собирались в стаи.

Кену было грустно. Каждый год одно и то же. Поначалу долгое время кажется, будто теплая, щедрая пора никогда не кончится и все дни будут такими же яркими и неувядаемыми. Но потом вдруг замечаешь желтеющие листья или утиный клин в утреннем небе и понимаешь, что лето на исходе.

«Ничего! — подумал Кен, вылезая из воды на разогретые солнцем доски причала. — Все-таки остается еще целая неделя. А за неделю можно успеть очень много! Семь дней, которыми можно насладиться сполна, семь бесценных дней — ведь они последние. А если повезет и свидетельство мистера Симпсона поможет, лето завершится куда веселее, чем можно было ожидать».

Всю последнюю неделю Кен с Полем почти не расставались. Они разведали новые водные пути, нехоженые лесные тропы. Побывали они и в местах, знакомых им по прежним прогулкам.

Рыбачили в той никому не ведомой речушке, где водились форели; добрались на лодках до своего любимого острова на озере Сигнит-Лэйк.

— Хорошо бы тебе пожить здесь осенью, — как-то раз сказал Поль. — Это самое лучшее время.

— Конечно, хорошо бы, — ответил Кен. — А что тут такого особенного осенью?

— Дел у нас полно! В это время мы собираем урожай дикого риса. Трудная работа, но зато веселая… Осенью попадается самая крупная щука. Я в октябре таких огромных щук ловил — ты даже не поверишь!

— А мелкая щучка как?

— Мелкая в эту пору плохо клюет. Да и окунь тоже. А вот крупная щука просто звереет от голода, как только похолодает. Мы съездили бы с тобой на озеро Сигнит-Лэйк и…

Поль вдруг умолк, поняв, что его планам не суждено осуществиться.

— Я бы с удовольствием, — сказал Кен. — Только вот как это сделать?

— И еще, осенью охота хорошая, — продолжал Поль. — Куропатки и утки. Осенью мы всегда едим досыта.

Оба смолкли, думая о том, что лето миновало.

— Знаешь что, ведь в начале октября праздник — День благодарения! — воскликнул Кен с надеждой в голосе. — В понедельник мне не надо в школу. Можно будет тогда поохотиться?

— Самое время, — ответил Поль. — А что ты задумал?

— У меня такая мысль: приехать сюда на три дня: субботу, воскресенье и понедельник. Не знаю только, разрешит ли отец.

— Ты мог бы приехать сюда в пятницу вечером, — сказал Поль. — Дачный поезд осенью уже не ходит, но трансконтинентальный прибывает сюда около одиннадцати.

— Конечно! А вернуться можно утренним поездом в понедельник или, еще лучше, во вторник. Я тогда опоздаю всего лишь на два урока.

— И мы поохотились бы на куропаток и диких уток и съездили бы на рыбалку, и еще…

— Знаешь, лучше не надеяться, — сказал Кен. — Я не уверен, что отец мне это позволит. Ведь тогда нельзя будет заколотить дачу да и лодку придется оставить у причала.

— Мы с тобой вдвоем могли бы потом заколотить дачу, — предложил Поль. — И убрать лодку тоже. А я отвез бы тебя на станцию…

С каждой минутой мечта об осенней встрече все больше захватывала друзей.

— Как ты думаешь, сможешь приехать? — спросил Поль.

— Не знаю. Во всяком случае, постараюсь. В пятницу вечером, когда приедет отец, я поговорю с ним.

Теперь, когда появилась надежда на встречу в начале октября, мальчики с еще большим нетерпением ждали приезда мистера Уоррена. С волнением думали они о том, какие вести о деле оджибуэев привезет он из города. В последние дни мальчики ни разу не заговаривали на эту тему, но и ни на минуту не забывали о ней. Только бы юрист отнесся к свидетельству мистера Симпсона так же серьезно, как они сами!

В пятницу вечером Кен примчался на станцию к приходу поезда раньше всех. На перроне он столкнулся с начальником станции, но мистер Морли не ответил на его поклон. Он был крайне неприветлив с Кеном, после того как полиция арестовала Леза Кроу и Динни Хэккета и выпустила на свободу обоих индейцев. Кена это не очень трогало. Он только недоумевал: до чего должен быть озлоблен человек, если он ненавидит другого лишь за то, что тот помог индейцам! Так или иначе, враждебность начальника станции с лихвой искупила дружеская улыбка, которой Кена встретила дочь мистера Морли Джэнет.

Кен немного поболтал с мистером Симпсоном, а потом снова пересек полотно и возвратился на перрон. Здесь он увидел на черной доске надпись: «Поезд прибывает без опоздания». И вскоре Кен услышал гудок, донесшийся из-за поворота на дальнем берегу озера.

Солнце уже было низко над горизонтом, и в вагонах горели огни, когда поезд остановился у вокзала.

Кен окинул взглядом вереницу вагонов, из которых уже начали выходить дачники, приехавшие в Кинниваби. Одним из первых на перрон сошел мистер Уоррен, и Кен кинулся ему навстречу. Подбежав к отцу, Кен пытливо заглянул ему в глаза: какие новости он привез?

Мистер Уоррен внимательно посмотрел на Кена и улыбнулся.

— Думаю, все будет в порядке, — сказал он. — Юрист говорит, что свидетельство Симпсона в корне изменяет ситуацию. Он считает, что теперь дело уладится.

Кен вздохнул с глубоким облегчением.

— Правда? — спросил он. — Мы и в самом деле победим?

— Пошли к лодке! — сказал отец. — Когда приедем домой, я расскажу тебе все по порядку. Но похоже на то, что мы действительно выиграем дело. Юрист просил тебе передать: он уверен, что оджибуэи останутся на своей земле.

В тихих сумерках они поплыли по озеру. Когда солнце зашло, подул холодный ветер, и, добравшись до дачи, отец и сын с наслаждением стали греться у камина. Когда отец кончил ужинать, было уже почти совсем темно, но свет ламп и веселое потрескивание огня в камине казались надежными защитниками от ночного мрака и холода.

Отец подробно рассказал Кену о своем разговоре с юристом. Старая карта и свидетельство мистера Симпсона коренным образом изменили ситуацию. Ведь все дело сводилось к тому, где именно находится река, отделяющая участок, приобретенный компанией «Эмпайрико», от индейской территории. Раньше суд безусловно вынес бы решение в пользу компании. Но теперь — после того как всплыли новые факты — любой суд, по мнению юриста, возьмет сторону индейцев.

Правда, предостерег он, в имущественных тяжбах ничего нельзя знать наверняка, но в данном случае есть все основания надеяться на благоприятный исход.

— Замечательно! — сказала миссис Уоррен. — Я так рада за тебя, Кен! И за Поля тоже.

— Какая важность! — возразила тетушка Мэрион. — Через несколько месяцев эти индейцы так или иначе куда-нибудь уберутся. Удивляюсь я тебе, зачем ты зря затрудняешь этого юриста?

— Мэрион! — сказал отец, и, как он ни сдерживался, по его голосу было слышно, что он очень сердит, а это бывало с ним крайне редко. — Мэрион, почему ты всегда так назойливо трубишь о своих предрассудках? Как бы ты ни относилась к индейцам, должна же ты уважать законы и справедливость! Мы просто стараемся предотвратить беззаконие. И благодаря свидетельству мистера Симпсона нам Это, кажется, удастся.

Тетушка Мэрион бросила свою книжку на стол и вышла из комнаты, вскинув голову и поджав губы.

— Извини меня, дорогая, — сказал мистер Уоррен жене. — Наверно, я должен был сдержаться, но терпеть эти разговоры нет сил.

— А ты не кори себя, — ответила мать Кена. — Мэрион это заслужила. Если бы не ты, то я сама бы ее одернула… Я так рада, что дело улаживается.

— Я хотел попросить тебя еще об одной вещи, — сказал Кен, решив, что удача будет сопутствовать ему и далее. — Нельзя ли мне в День благодарения приехать сюда, в Кинниваби?

И Кен рассказал родителям о своем разговоре с Полем, о всем том, что они собираются сделать в эти три дня.

— Мы потом сами заколотим дачу, уберем лодку в сарай и вообще проследим, чтобы все было в порядке, — пообещал он.

— А как ты сюда доберешься? — спросила мать.

— Я мог бы приехать сюда на поезде в пятницу вечером и уехать обратно рано утром в понедельник.

— Если так, оставайся уж до вторника, — сказал отец. — Поедешь обратно в город рано утром. Так ты выиграешь еще целый день, а в школе пропустишь лишь несколько уроков.

— И то правда! — сказал Кен, блаженно улыбаясь.

— А как будет с охотой? — спросила мать. — Все эти ружья мне не по душе. Я их боюсь.

— Ты должен пообещать, что будешь очень осторожен, — сказал отец. — Но когда ты с Полем, я знаю, беспокоиться нечего. А мне, может быть, удастся одолжить для тебя ружье у кого-нибудь из моих сотрудников.

Они обсудили еще кое-какие подробности и в конце концов условились обо всем. Кен приедет в Кинниваби в пятницу вечером и проведет с Полем полных три дня. Уезжая в город, семья оставит моторную лодку у станционного причала и попросит мистера Симпсона приглядывать за ней. Кен захватит с собой из города кое-какую еду, а то, что ему еще понадобится, купит в лавке у старика. Потом надо будет закрыть ставни и заколотить дачу на зиму, но с помощью Поля Кен наверняка с этим управится.

— Вот так! — сказал отец. — Получай свои три дня. А я, признаться, завидую тебе, я бы тоже не прочь пострелять куропаток.

— Тогда поедем вместе!

— Нет, нет. Пусть это будет ваша охота — твоя и Поля. Только ты привези нам к ужину пару куропаток.

Кену не терпелось поскорее рассказать обо всем Полю. На другое утро сразу же после завтрака он сел в лодку и отправился в индейский поселок. Стояла пасмурная погода, над озером нависали грозовые тучи, но Кену казалось, будто ярко сияет солнце.

Сначала он рассказал своему другу про добрую весть от юриста.

Пока Кен говорил, на лице у Поля появились едва заметные перемены — смутная радость и облегчение. Глаза стали блестеть чуть ярче, углы губ озарились тонкой улыбкой. Большинство людей даже не уловило бы этих перемен, каких-нибудь несколько недель назад не уловил бы их и Кен, но теперь он уже хорошо знал своего друга.

Когда он кончил говорить, Поль кивнул.

— Хорошо, — спокойно сказал он. — Очень хорошие новости.

— Погоди! — объявил Кен. — Это еще не все.

И тут он сказал Полю, что отец разрешил ему вернуться в Кинниваби в начале октября.

— Ты не шутишь? — спросил Поль. — Ты и в самом деле сможешь приехать?

— Да, смогу. И мне разрешили остаться до вторника. Здорово проведем время, да?

И снова друзья стали обсуждать свои планы на эти три дня. Сначала они съездят на озеро Сигнит-Лэйк — там в водорослях прячутся самые крупные щуки. Там же к вечеру можно будет и на уток поохотиться.

— А когда пойдем волоком, пристрелим куропатку-другую, — добавил Поль.

Кен сказал, что оставит свои рыболовные снасти на даче, а из города привезет охотничье ружье и патроны. Они будут жить вдвоем на даче Уорренов. Поль позаботится о дровах, а Кен — о съестных припасах. Условились, что первую ночь Кен проведет на даче один, а Поль переберется к нему в субботу утром.

— Поезд часто опаздывает, — сказал Кен, — зачем тебе ночью околачиваться на станции?..

Теперь уже Кен не так огорчался, что лето идет к концу. В октябре Кинниваби будет совсем другим — таким он еще никогда его не видел. Эта мысль радовала и волновала его. Последние дни недели пролетели очень быстро. Хотя дачу и не надо было заколачивать на зиму, все же до отъезда в город надо было успеть многое сделать, и Кен с утра до вечера хлопотал по хозяйству.

В понедельник вечером он в последний раз искупался в озере, а затем оделся и приготовился к переезду. Городская одежда казалась ему странной и неудобной — особенно ботинки, ведь все лето он ходил в тапочках. Взглянув в зеркало, он улыбнулся своему отражению. Белая рубашка еще больше оттеняла его бронзовый загар.

«Первым делом, — подумал он, — надо будет постричься. А то вид у меня такой, будто я жил в лесу не два месяца, а целый год».

Поужинав, Уоррены в последний раз вымыли и убрали посуду, а затем поехали на станцию.

Перрон был переполнен, и сегодня на поезде должны были уехать почти все.

Поль уже ждал их на перроне, а спустя минуту появился также Джон Онаман.

— Еще раз спасибо тебе, Кен! — сказал он. — Большое спасибо!

Кен и Поль пошли вдоль путей, подальше от толпы. Очень многие дачники возвращались сегодня в город, и поезд, пыхтя под непривычно тяжким грузом, немного запаздывал. Но вскоре они услышали гудок, раздавшийся в нескольких милях от станции.

Кен оглядел тихую гладь озера.

— Что ж, — сказал он, — пора мне, кажется, взять чемодан и приготовиться вскочить в поезд.

— Ничего, — сказал Поль, — ты же скоро вернешься!

Сквозь деревья, окаймляющие поворот на востоке, уже пробивался луч паровозной фары.

— Конечно, вернусь, — сказал Кен. — А сейчас настало время прощаться.

Они пошли по направлению к толпе, которая теперь уже двинулась к краю перрона.

— Кстати, — спросил Кен, — как по-оджибуэйски «прощай»?

— А у нас нет такого слова, — ответил Поль. На мгновение он задумался. — Встречаясь с кем-нибудь, мы говорим «Бджу», расставаясь — тоже. На языке оджибуэев нет слова «прощай».

— Ладно. Если так, давай просто скажем друг другу «пока»!

— Да, — спокойно ответил Поль. — Пока! До скорой встречи.

Поезд остановился, и Кен вместе с толпой устремился вперед, к своему вагону. Когда он уже шел вдоль прохода, высматривая родителей, поезд тронулся. Слегка наклонившись, Кен посмотрел в окно. Постепенно поезд набирал скорость, и перрон все быстрее и быстрее уплывал назад.

Поль стоял около багажной тележки, вглядываясь в окна вагонов. На мгновение взгляды друзей встретились. Кен помахал рукой и увидел, как Поль в ответ тоже поднял руку.

И станция осталась позади. В последний раз Кен увидел озеро, сверкнувшее за длинным рядом тополей у мыса Гибсона. Еще один гудок, и поезд, обогнув дугу поворота, въехал в скалистый выруб. Кинниваби скрылось из глаз.

Глава XX

В сентябре у Кена всегда было много дел. Во-первых, конечно, возобновлялись занятия в школе и неизбежно наваливались домашние задания. Появлялись новые учителя со своими требованиями, новые предметы, в которых надо было разобраться, новое расписание, к которому предстояло привыкнуть. Надо было встретиться со старыми друзьями и подружиться с новыми. И еще был футбол. Кен играл в школьной команде, и тренировки отнимали у него большую часть свободного времени.

Он поразительно быстро свыкся с городской жизнью. Но его не оставляли мысли о Кинниваби. Сидя за учебником у себя в комнате, он вдруг словно воочию видел озеро и на нем — отсвет полной луны. Бывало и так, что какой-нибудь человек, случайно повстречавшийся ему на улице или в школе, был чем-то похож на Поля, и он сразу вспоминал, как они вдвоем шли вдоль путей у озера.

Юрист, приятель отца, передал карту и свидетельство мистера Симпсона в то ведомство, которое должно было разобраться в притязаниях «Эмпайрико» и правах оджибуэев. Он сделал все, что от него зависело: остальное уже будут делать те, кого это непосредственно касается. Юрист считал, что теперь, когда имеются неопровержимые доказательства, оставалось уладить только формальности.

Как-то раз вечером, возвращаясь домой с тренировки, Кен поднял глаза и в тусклом, бледно-голубом осеннем небе увидел стайку гусей, летевших клином. Он вдруг осознал, что сентябрь уже позади — еще неделя, и он вернется в Кинниваби.

Отец принес домой охотничье ружье, которое одолжил у одного из сослуживцев. Это была одностволка, словно специально изготовленная для Кена. Ее было приятно держать в руках.

А там уже наступило время готовиться к поездке. Кен съездил за разрешением на охоту и в магазине спортивных товаров купил две коробки патронов. Он сделал также продуктовый заказ и попросил доставить его на вокзал, чтобы в пятницу вечером увезти его с собой. Потом Кен отправился на вокзал и взял билет до Кинниваби и обратно. Он купил себе запасную пару теплых шерстяных носков и красную охотничью куртку. Затем, повинуясь какому-то смутному чувству, он пошел в музей, где после долгих поисков обнаружил трубку — ту самую, которую летом достал со дна озера Клаудз-Лэйк. Разглядывая трубку, Кен явственно вспоминал тот жаркий день, когда он ее нашел, — ведь это был день его рождения. И снова его властно захватило ощущение извечной близости с ее первоначальным владельцем. И он подумал о Поле, об оджибуэях, о глубоких корнях, которыми судьбы этого народа связаны с его собственной судьбой. Нынешний день доставил Кену много удовольствия, но до поездки в Кинниваби оставалась еще целая неделя.

И вдруг, как по волшебству, пришла заветная пятница. На уроках в этот день у Кена было такое ощущение, словно он в полусне. Он что-то записывал в тетрадях, отвечал на вопросы, решал задачи, но мысли его были далеко. Сегодня вечером он поедет в Кинниваби!

Наконец в школе прозвенел последний звонок. Кен поехал домой на автобусе. Он пообедал с родителями, выслушал их наставления, и пора уже было отправляться на вокзал.

— Хочешь, отец отвезет тебя? — спросила мать.

— Нет, — твердо сказал отец, — Кен возьмет такси. Это его путешествие, и пусть он все сделает сам. Да и к тому же сегодня интересная передача по телевизору — я хочу ее посмотреть.

Кен позвонил на вокзал, и ему сказали, что поезд отправляется с опозданием на час.

«Хорошо, что Поль не будет меня встречать», — подумал он. Затем Кен заказал по телефону такси — с учетом того, что поезд отходит на час позже.

Странное это было чувство: сидеть у себя дома в гостиной и сознавать, что через несколько часов ты будешь уже на даче у озера Кинниваби.

Наконец в дверь позвонили: прибыло такси. Кен попрощался с родителями, успокоил мать, которую в последний момент снова охватила тревога, и снес свои вещи в машину, ожидавшую внизу. По дороге к вокзалу Кен смотрел на уличные фонари, на неоновые огни города и думал о совершенно ином мире, в котором он скоро окажется. Завтра утром он будет стоять у дачного причала и смотреть, как из-за мыса к нему плывет на своей лодке Поль!

Вокзал был переполнен людьми, разъезжавшимися на праздничные дни в разных направлениях. Кен сел на скамью, поставив рядом свой багаж, и с нетерпением стал ждать посадки. Наконец он услышал, как объявили его поезд.

— На третьей платформе производится посадка на поезд номер пять, — раздался голос из громкоговорителя. — Поезд номер пять, следующий на восток со всеми остановками, отправляется через десять минут. Просьба ко всем пассажирам занять места.

Кен взял свои вещи и спустился из зала ожидания к перронам, откуда отправлялись поезда. Он встал в очередь на контроль, с некоторым трудом держа свой багаж одной рукой — в другой у него был билет. Затем он подошел к поезду.

— Куда едешь, сынок? — спросил его кондуктор.

— В Кинниваби, — ответил Кен.

— Вон туда! Третий вагон от конца! — сказал кондуктор.

В освещенном вагоне Кен отыскал место у окна. Поезд был переполнен самыми разными людьми. Бизнесмены, возвращавшиеся домой после деловых встреч в городе. Женщины с маленькими детьми. Секретарши, спешившие вернуться в маленькие северные городки, чтобы провести субботу и воскресенье со своими семьями. В вагоне можно было также увидеть людей, которые, судя по всему, постоянно жили и трудились в лесу. На них была простая, грубая одежда, и держались они не так, как все прочие. Вон тот верзила с бородой, наверно, старатель. А вон те два парня в рабочих куртках, надо думать, работают в какой-нибудь лесопромышленной компании. А может быть, они — государственные служащие? Или работают в «Эмпайрико»? Если так, пусть навсегда позабудут о землях оджибуэев в Кинниваби.

В дальнем конце вагона он увидел семью индейцев: отца и мать с тремя детьми. Родители держались спокойно, чуть ли не безучастно. А малыши смеялись и играли, как все другие дети в вагоне. Молодой отец и молодая мать сидели молча.

«Им здесь не по себе», — подумал Кен.

Поезд вышел из вокзала. Кен смотрел в окно. Они медленно ехали мимо городских улиц, где шлагбаумы с красными огоньками преграждали путь нетерпеливым автомобилистам и предостерегающе дребезжали звонки. Кен увидел здание, в котором работал его отец, потом — вдалеке — силуэт самого крупного в городе универмага. Затем уже начался пригород: поезд миновал школьный стадион, где в свете прожекторов играли в футбол. Потом геометрические контуры города мало-помалу скрылись из глаз, и поезд помчался сквозь тьму, лишь изредка перемежавшуюся огнями одиноких ферм.

Кен углубился в свой журнал. Он купил у разносчика шоколадку и бутылку лимонада и теперь наслаждался покоем и уютом комфортабельного вагона.

Поезд мчался вперед, рассекая тьму лучом прожектора и предостерегая гудками всех, кто рискнул бы оказаться на его пути. Одну за другой он миновал станции Суонсон, Говардс-Фоллз, Холлс Глен, Алма, Сидэр Рэпидс, Муз-Лэйк. И вдруг проводник, проходя по вагону, выкрикнул: «Пайни Рэпидс!» Кен понял, что уже через несколько минут будет Кинниваби. Он достал свои вещи с багажной полки и из-под сиденья и стал ждать, когда проводник объявит: «Кинниваби».

За окном была непроглядная тьма. Огни поезда выхватывали из нее только края шпал, а за ними был нескончаемый лес, уходивший во мглу.

— Кинниваби! Кинниваби! — крикнул наконец проводник. — Платформа с этой стороны!

Кен встал, когда поезд начал замедлять ход.

«Сейчас мы поворачиваем у мыса Гибсона», — подумал он, продвигаясь к выходу. За окном замелькали огни вокзала, поезд остановился, и проводник опустил у двери вагона приставную лестницу.

— Смотри не всех уток перестреляй, сынок! — сказал Кену кондуктор, когда мальчик сошел на перрон станции Кинниваби. Тотчас же поезд вновь тронулся с места, будто досадуя на эту ничтожную задержку в его стремительном беге сквозь ночь.

Если не считать горевших фонарей, на перроне не было никаких признаков жизни. В окнах лавки за путями свет не горел. Квартира начальника станции и домик Муза Макгрегора, стоявший чуть поодаль, тоже были окутаны тьмой.

Собрав свои вещи так, чтобы их можно было захватить все сразу, Кен стал спускаться по тропинке к озеру. Станционные огни слабо освещали пристань, но за ней простиралась сплошная черная мгла. Моторная лодка тихо покачивалась на воде у причала, где Уоррены оставили ее месяц назад.

Эта ночь могла бы быть и летней. Вокруг так же суматошно вились мошки. С озера долетали те же звуки, что и в любую августовскую ночь. И так же бороздили воду маленькие волны. Вот у самых мостков плеснулась рыба. Поначалу Кену даже показалось, будто стоит теплая погода.

Кен снял с моторной лодки чехол, погрузил свои вещи и сел у кормы. В баке было достаточно бензина, чтобы доехать до дачи. После нескольких попыток Кену удалось включить мотор, и лодка отчалила от пристани. На озере было темно и тихо, только в небе ярко сверкали звезды и почти так же ярко отражались в воде. Кен не видел даже очертаний деревьев, но, чутьем угадав, где находится мыс, он вышел прямо к нему. Тут Кен почувствовал, что в воздухе разлита прохлада. Было почти совсем безветренно, и поэтому он не сразу ощутил холод, который подкрался к нему исподволь, проник сквозь его одежду и заставил его плотней запахнуть куртку.

Кен был рад, когда лодка наконец остановилась у дачного причала. Он вынул из чемоданчика фонарь и пошел вверх по тропинке, разглядывая у себя под ногами непривычный ковер бурых листьев. Не прошло и минуты, как он отпер дверь дачи и зажег лампы на кухне и в гостиной. Он решил, что перед сном он еще успеет убрать продукты, а сейчас надо было разжечь камин, чтобы в доме стало тепло.

Кен сунул в камин газету и щепки, и комната огласилась уютным потрескиванием огня. Снова на даче — это было какое-то странное и вместе с тем очень приятное ощущение. На полке около камина лежала книжка, которую этим летом читала тетушка Мэрион. А у большого зеленого кресла мать Кена оставила свою сумку для рукоделия. Кен так быстро перенесся из города на дачу, что радовался здесь решительно всему. Но главное: утром сюда приедет Поль!

А что, если отложить все хозяйственные дела до утра? Кену вдруг захотелось спать, и соблазн забраться под теплое пуховое одеяло был совершенно непреодолимым. Он подбросил в камин еще несколько крупных поленьев, поднялся с лампой в свою комнату и быстро юркнул под пуховик.

Кен спал очень крепко и только раз проснулся среди ночи, чтобы натянуть на себя еще одно одеяло. К тому времени огонь в камине уже погас. Кен подумал было разжечь его, но в комнате было так холодно, что он поспешил снова лечь в постель.

Во второй раз Кен проснулся уже утром. В комнате стоял холод, но яркое солнце, светившее в окно, сулило отличную погоду. Кен еще немного понежился в постели, а потом, спохватившись, что скоро приедет Поль, вскочил и быстро оделся. Чуть-чуть дрожа от холода, он зашел на кухню и разжег в печи веселый огонь. Теперь надо вскипятить воду для каши.

У двери Кен взял ведро и стал спускаться к причалу. Как он заметил еще ночью, тропинка была покрыта ковром опавших листьев. А те, которые оставались на деревьях, уже не пылали ярким огнем, а были тронуты бурыми тонами увядания.

Глубоко вдыхая прохладный воздух, Кен вышел на мостки. От этой чистой, бодрящей свежести быстрей заструилась по жилам кровь. Как хорошо, что он опять в Кинниваби!

Стоя у края причала, Кен оглядел озеро. Они с Полем не раз будут удить рыбу на том берегу, стрелять куропаток на острове и охотиться на диких уток у речушки. И еще они…

Кен вздрогнул, и по спине его пробежал холодок. Вырубка… Вырубка, где был индейский поселок. Все палатки исчезли. И на берегу ни одной лодки. И дымок не вьется в утреннем небе. Не слышно лая собак. Тишина. Безжизненная тишина и запустение.

У Кена не было сил пошевельнуться. Он стоял, смотрел и не верил своим глазам. Не может быть. Этого просто не может быть! Долго он недвижно стоял на краю причала.

Затем резкими движениями Кен отвязал лодку и сел в нее. Застывшими пальцами он нащупал дроссель и рычажок. Лихорадочно дернул стартовый шнур.

Мотор сразу же заработал, его рокот казался почти неприлично громким в тишине утра. Кен включил мотор на полную мощность и помчался к другому берегу озера.

Приблизившись к заливу, он увидел, что индейского поселка и в самом деле больше уже нет. На двух хижинах провалились крыши. В другой лачуге болталась на петлях дверь. Все окна были разбиты. Вырубка была окутана зловещей тишиной.

Кен понял, что высаживаться на берег не имеет смысла. Все оджибуэи ушли. На мгновение он приглушил мотор, а затем снова включил его на полную мощность и понесся к станции…

Мистер Симпсон стоял за прилавком и расфасовывал в бумажные кульки коричневый сахар из пятидесятикилограммового мешка.

— Привет, Кен! — сказал он, подняв голову. — Рад тебя видеть.

— Что случилось с оджибуэями, мистер Симпсон? — тихо спросил Кен. — Где Поль и все остальные?

Старик смерил Кена долгим взглядом, затем снова принялся за свою работу. Некоторое время он молчал.

— Ушли, — проговорил он наконец.

— Куда ушли? — спросил Кен с волнением в голосе. — Куда они ушли и почему?

И опять старик не стал торопиться с ответом.

— Ушли, и всё тут, — сказал он наконец. — Ушли куда-то на север. Точно не знаю куда. Ушли недели две назад — сразу после того, как собрали урожай риса. Не знаю, кто соберет его в будущем году. Наверно, никто.

— Но я думал, что все уладилось! — сказал Кен, не веря своим ушам. — Я был уверен, что мы выиграем дело. Я был уверен, что оджибуэи смогут здесь остаться.

Мистер Симпсон медленно покачал головой, и на его тонких губах появилась печальная улыбка.

— Нет, — проговорил он как бы через силу. — Ничего не уладилось. Да и что можно уладить, когда против тебя компания «Эмпайрико»? Кто посмел с ней тягаться? Какой-то юрист, горстка индейцев, мальчишка и старик. Нет, компания сильнее нас. На нее работает очень много юристов, и уж они смогли найти лазейку.

— А как же вторая река? И ваше свидетельство?

— Не помогло это, Кен, сам видишь, — сказал старик.

— Но… Я просто не могу себе это представить.

— Уж наверно, они сделали все по закону, — добавил мистер Симпсон. — Нашли, надо думать, какую-нибудь зацепку, о которой мы не подозревали. Все равны перед законом, да только компания «Эмпайрико» со своей сворой юристов была немножко больше равна, чем мы.

— Но разве индейцы не могли это обжаловать? — спросил Кен. — Может быть, если…

— Нет, Кен, никаких шансов не было. Оджибуэи — гордые люди. И они ушли отсюда навсегда.

— Откуда у вас такая уверенность?

— Я знаю индейцев. Теперь они уже не вернутся назад, что бы ни было.

Кен подошел к дверям и устремил взор на озеро.

— Ты уж не слишком убивайся! — сказал старик. — Ведь ты сделал все, что мог. В жизни всегда так: что-то удается, а что-то нет.

Кен долго стоял у дверей в полном молчании. Он был глубоко потрясен, в душе его разверзлась пустота. Все вдруг стало ему безразлично. Негодование сменилось ощущением бессилия, горечью утраты.

— Ведь сегодня вечером будет поезд в город, правда? — спросил он под конец.

— Да, будет местный… Отходит около четырех.

— Что ж, тогда я, пожалуй, съезжу на дачу, заколочу ее, а потом вернусь сюда к приходу поезда. Вот Только одному мне не под силу убрать лодку. Если я оставлю ее здесь, вы не могли бы поручить кому-нибудь присмотреть за ней до лета?

— Конечно, Кен, все будет сделано.

— Тогда я пошел!

Кен хотел уже было открыть дверь, но вдруг обернулся:

— А Поль ничего не просил мне передать?

Мистер Симпсон аккуратно обвязал веревочкой кулек с сахаром.

— Нет, Кен. Ничего. Никто из индейцев даже не заглядывал сюда. В одно прекрасное утро они просто исчезли.

— Если увидите Поля, пожалуйста, скажите ему, что я его искал, хорошо? Я знаю, почему он не приехал сегодня: он понимал, как я буду все это переживать. Но я вас очень прошу разузнать, куда перебрались индейцы, ладно, мистер Симпсон? И скажите Полю, что летом я непременно его разыщу.

Старик кивнул:

— Обязательно!

Кен вышел из лавки и медленно побрел мимо станции к пристани. Озеро вдруг показалось ему каким-то мрачным, угрюмым, и плыть на лодке что-то не хотелось.

«Скорей бы пришел поезд, — подумал Кен. — Надеюсь, он не опоздает».

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Джон Крэйг
НЕТ СЛОВА „ПРОЩАЙ”
ПОВЕСТЬ

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX