Анна Радлова

Повесть о Татариновой. Сектантские тексты

© А. Д. Радлова (С. Д. Радлов), 2022

© А. М. Эткинд, составление, предисловие и примечания, 2022

© Н. А. Теплов, оформление обложки, 2022

© Издательство Ивана Лимбаха, 2022

Александр Эткинд

Предисловие

Анна Радлова – петербургская писательница, десятилетиями находившаяся в центре литературной жизни столицы. Ей посвящена поэма Михаила Кузмина «Форель разбивает лед»; в ее альбом писали стихи Блок и Мандельштам, Гумилев и Вагинов.

Радлова – автор нескольких поэтических сборников и множества переводов. Менее известно, что в 1920-х годах она пробовала себя в драматической и прозаической формах.

Секты

Забытые тексты Радловой посвящены особой стороне русской истории, ее культурной изнанке и религиозному подполью – сектам. В эпоху Реформации и после нее религиозные секты сыграли ключевую роль во многих европейских странах. В России, как известно, Реформация не состоялась. Однако религиозное инакомыслие приняло здесь необычайно радикальный характер. Привлекая к себе постоянное внимание, оно породило уникальные идеи и формы жизни. Но религиозные новации так и не сумели стать частью официальной культуры. Хлысты, скопцы, духоборы, молокане, штундисты, баптисты – таковы лишь самые крупные из русских сект. Все они развивались в столкновении между национальной религиозно-культурной традицией и западными, в основном протестантскими, влияниями. В этом, как и во многом другом, культура народного сектантства разделила судьбу высокой русской культуры.

Народная вера сектантов вызывала постоянное беспокойство государства и заинтересованное внимание интеллигенции. Эпохе романтизма свойственинтерес к тайнам, и она же диктовала сходное по своей интенсивности влечение к народу. Народные тайны получали в романтической культуре едва ли не абсолютный приоритет. Угроза отхода от православия, которой сопровождались такого рода искания, часто придавала им незаконченный, недоговоренный, но от этого еще более острый характер. Интерес к национальной мистике, воплощенной в народных сектах, был характерен для Пушкина, Ивана Тургенева, Мельникова-Печерского, Достоевского, Писемского, Льва Толстого. В пушкинской «Сказке о золотом петушке», в ранней повести Достоевского «Хозяйка» и в его зрелом «Идиоте» сектантские персонажи наделяются зловещей силой, которую они используют против интеллигентного героя. Пушкинский текст особенно явно обращен к мужчинам: «Добрым молодцам урок». Есть тут и женщина; роль этой красавицы, контролируемой сектантским персонажем, сводится к возбуждению чувств главного героя. Трагический конец этих историй выражал страх культуры перед силами, репрессированными ею и ушедшими в неведомое подполье, но продолжающими тревожить, как во сне.

Новое открытие сектантства пришлось на Серебряный век. В символистской и постсимволистской литературе самые разные люди объясняли свою жизнь и искусство правдой или выдумкой о сектантах, рассказывая о знакомстве с ними или даже о личном обращении в их веру. Необыкновенные истории ушедшего в сектанты Александра Добролюбова и пришедшего оттуда Николая Клюева потрясали воображение современников. О хлыстах и скопцах писали Андрей Белый, Мережковский, Бердяев, Блок, Кузмин, Пришвин, Ремизов, Бальмонт, Гиппиус, а потом и Горький, Всеволод Иванов, Пильняк, Форш, Цветаева. Все они, говоря о сектантах, одновременно говорили о чем-то другом – о религии, революции, поэзии, сексуальности. В этом контексте забытые сочинения Радловой занимают свое естественное место. Систематизируя опыт предшественников, Радлова создала необычно яркую картину сектантского опыта. В этой задаче с текстами Радловой может соперничать, наверно, только «Жизнь Клима Самгина» Максима Горького[1].

Литература вымысла не была так сильно противопоставлена литературе факта, как это свойственно нашему времени; многие авторы искали возможность синтеза между тем, что мы называем фикшн и нонфикшн. Лучше других овладев историческими источниками, Радлова развивает гендерно-мистическую идею, которая была свойственна многим литературным текстам того времени: идею о женском лидерстве в сектантской общине и о необыкновенных эротических и мистических способностях этих женщин-лидеров.

Идея необычной привлекательности сектантских «богородиц» принадлежала давней традиции и одновременно – близкому будущему. Основатель Саровской пустыни иеросхимонах Иоанн пытался в самом начале XVIII века обратить в православие заволжских раскольников-капитонов (которых враги звали «купидонами»). Так он встретился с раскольницей Меланьей: «…даже и до днесь о том присно мя мысль стужаше и всячески мя распаляше». Меланья жила в скиту с пятнадцатью другими монашками, и Иоанн знал, что «они бесящеся и мятущеся яко пьяные». Меланья приглашала Иоанна к себе в монастырь; это «дьявол мя блазнит», понял монах, изобретший эротическую прелесть женско-

Ivask G. Russian Modernist Poets and the Mystical Sectarians //

Russian Modernism. Culture and the Avant-Garde. 1900–1930. Ithaca: Cornell University Press, 1976. P. 85–106, и соответствующие главы в: Эткинд А. Хлыст. Секты, литература и революция. М.: Новое литературное обозрение,

1998.

го иноверия. В новых условиях эта идея соединила в себе два радикальных интереса – к сектантству и феминизму. Главные героини отечественной словесности, предметы роковой страсти русских литераторов – Аполлинария Суслова (подруга Достоевского и жена Розанова) и Любовь Менделеева (жена Блока и подруга Белого) – сравнивались современниками с раскольничьими богородицами. «Железная женщина» Мария Закревская-Будберг, многолетняя подруга Максима Горького, в подобном же образе вошла в большую литературу. В «Жизни Клима Самгина» она представлена в образе главной героини этого огромного романа, Марины Премировой-Зотовой, главы сектантской общины революционного времени. Зотова указывает на жившую за сто лет до нее Катерину Татаринову как на свою предшественницу. И наконец, Анна Радлова завершила эту вековую традицию, написав портрет великолепной сектантки былых времен.

Автор

Анна Радлова выросла в обеспеченной семье коммерсанта Дармолатова, члена правления Азовско-Донского банка, получившего личное дворянство и вырастившего четырех дочерей. Одна из них, Сарра, стала художницей и была замужем за художником;

другая, Вера, стала женой врача, брата Осипа Мандельштама; третья, Анна, вышла замуж за сына крупного философа. То был солидный мир петербургских квартир, биржевых новостей и тяжелой

привозной мебели. Здесь вели долгие разговоры о страданиях народа, глупости властей и политических изменениях, преимущественно в далеких странах. Кому-то этот мирок казался душноватым, но более благополучной жизни в России не было ни до, ни после, ни вне его. По всем признакам, заключенный в 1914 году брак между Анной Дармолатовой и Сергеем Радловым начинался счастливо, но предвестники грядущих катастроф жили и в нем. Выпускница Бестужевских курсов – первого в России высшего учебного заведения, доступного для женщин, – Анна Радлова с редким успехом совмещала роли светской красавицы и скромного трудолюбивого литератора. Она хорошо знала и мужское поклонение, и женскую несвободу, и те особенные трудности, которые связаны с предвзятым недоверием к творческому труду одаренной женщины.

Радлова перепробовала разные жанры – лирическую поэзию, историческую драму и, наконец, переводы классиков. Потом она стала известна как удачливая, хотя и спорная, переводчица Шекспира; но и в ранних стихах она любила скрыто цитировать Барда, скрещивая его классические образы с новой модернистской риторикой. Вот, к примеру, ее строка, датированная 1921 годом: «И двинется двинулся надвигается лес шелестящий». Шекспировскому Макбету было пророчество; в переводе самой Радловой оно звучит так: «Макбет, не бойся, Пока не двинулся Бирнамский лес На Дунсинан!» Макбет, убийца и узурпатор, боится этого леса и приказывает солдатам его уничтожить. Но Бирнамский лес движется, и гибель настигает Макбета. Эта отсылка в стихах Радловой очевидна, но важна и грамматическая новинка, достойная обэриутов: лес «двинется двинулся надвигается», он делает это по крайней мере со времен Шекспира – «шелестящий шагающий шатающийся лес». В ее переводах Шекспира сказалось наследие эмоционализма. На сцене эти переводы были успешны, но критики упрекали их то в грубости, то в буквальности. Вот интересная трактовка, явственно связывающая радловских «Макбета» и «Гамлета» с ее ранними опытами: «Радлова сводит Шекспира с тех ходулей, на которые его ставили переводчики, режиссеры, актеры. Она хочет вернуть Шекспира земле. Не риторический, ораторский, адвокатский Шекспир, а вся его плоть и кровь, его мясо и мускулы. В этом крупная культурная заслуга Радловой. Но не слишком ли много этой „плоти“, этой „земли“»[2].

Адресат ее ранних стихов – херувим, голубь, ангел, легкое животворящее начало; его призывает, без страха ждет и в лучшие свои моменты получает героиня. Само название «Крылатый гость» с его пушкинской подкладкой спорит с мужским миром греха и возмездия. Символ благой вести, непорочного зачатия, экстатического радения, «Крылатый гость» противопоставлен «Каменному гостю», тяжелому носителю смерти, вечному страху грешного мужчины. Слияние женщины-поэта с ангелом-демоном не свободно от истории; в отличие от вдохновлявших ее сюжетов Пушкина и Лермонтова, жертвенный экстаз Радловой воплощает в себе остро переживаемую современность.

Была ты как все страны страной

С фабриками, трамваями и калеками <…>

И были еще просторные поля, буйный ветер

и раскольничьи песни —

– Сударь мой, белый голубь, воскресни <…>

Плоть твою голубь расклевал и развеял по полю ветер,

Снится в горький вечер пустому миру —

Ни трамваи, ни фабрики, ни Шаляпины, а песня —

Сударь мой, белый голубь, воскресни.

Именно раскольничьи песни отличают Россию от других стран; без них Россия станет «как все», в них ее тайна, мечта и обаяние. Белый голубь, знак скопчества, приобретает черты национального символа. Русская трагедия связана с этим голубем, – он расклевал плоть России, но он же спасет ее душу. Только он и снится пустому миру, только он и интересен в этот горький вечер культуры. Стихотворение подписано январем 1921 года и, таким образом, немного предшествует «Богородицыну кораблю», в котором эти мотивы получают бурное развитие. Стихотворение «Разговор» рассказывает о внутренним конфликте людей этой страны, которая еще недавно была «как все страны страной». Собеседник или, возможно, собеседница говорит о том, что людям больше не нужна любовь: «Не до любви нам, поправшим смерть смертью. Был бы хлеб да Бог, а любви не надо». Ему или ей возражают: победа над любовью всегда неполна, – «над сердцем бывают только Пирровы победы». Дело было в Южной Италии в III веке до н. э. С помощью слонов эпирский царь Пирр одержал победу над захватническим Римским войском. Потери его были так велики, что он сказал: еще одной победы мы не выдержим. «Можно из людей и слонов воздвигнуть к небу пирамиды туш», – пишет Радлова, но человек не победит собственное сердце; или, победив однажды, он почувствует, что второй победы не выдержит. Так и Пирр, победивший Рим эллин, с тоской предвидел месть империи. Предчувствуя победу зла, Радлова ищет трагических способов выражения. Сам

Бог уподобляется коршуну, разрывающему авторское тело: «Стало солнце – тьма, а луна – кровь.

Боже мой, это твоя любовь. …Плоть разорвалась, хлынула кровь – Боже мой, это Твоя любовь». Мистический порыв ведет не к торжеству любви, как это бывало у Блока, но к расставанию с телом: «Твое брошенное тело как отслужившая змеиная чешуя,

А пламенный дух летает и реет и веет». Любoвь в близости смерти становится центральной темой Радловой: любовь между мужчиной и женщиной, между человеком и Богом.

Жанр

«Ни один художник не писал такой Богородицы», сказано в одном из стихотворений «Крылатого гостя». В короткой трагедии «Богородицын корабль» Радлова использует поэтическую технику Шекспира для переложения апокрифической легенды скопцов.

Согласно этой легенде, настоящая дочь Петра I, Елисавета, отказалась взойти на престол, оставив вместо себя фрейлину. Бежав из отцовской столицы, Елисавета стала хлыстовской богородицей Акулиной Ивановной (хлысты и скопцы называли богородицей женского лидера общины, а христом – ее мужского лидера). Сын ее вырос в божественного Кондратия Селиванова, основателя скопческой веры. Историческая фигура, Селиванов был неистовым пророком и одаренным писателем. Прошло время, и им увлекались Толстой и Розанов; оба они публиковали его сочинения и интерпретировали их. Но только Радлова сумела найти художественный язык для новой, современной репрезентации этих небывалых идей и практик. Напряжение в тексте «Богородицына корабля» создается сочетанием варварской легенды с изысканным стихом Радловой. В своем тексте Радлова творит то, что, по ее замыслу, старалась на деле совершить Елизавета Петровна: бежит от высокой культуры и ее постылой власти, чтобы слиться с речью народа и его чувствами. Совмещение архаического содержания с авангардной техникой письма осуществляет синтез, который только на этом уровне и возможен: что не могла сделать императрица, то может сделать поэтесса. Мечта культуры об отказе от самой себя, которую так трудно реализовать в истории, осуществляется в тексте.

В этом эксперименте у Радловой были предшественники. Блок в «Песне судьбы» показал великолепную Фаину, которая бежала от раскольничьего самосожжения, чтобы стать эстрадной певицей. Она бьет героя бичом, крестит его «вторым крещеньем» и с легкостью, характерной для хлыстовских биографий, переносится из своего скита на промышленную выставку. Она совершает восходящее движение из народа в культуру, но вынуждает влюбленного в нее героя к нисхождению из культуры в народ. Андрей Белый в «Серебряном голубе» дал свою версию встречи поэта с сектантами. Его герой влюблен, подобно блоковскому Герману, но трагический сюжет доведен до конца. Герой Белого разочаровывается в своих иллюзиях, чтобы погибнуть от руки тех, кого любил. Демистифицируя сюжет, Белый возражал не только Блоку, но и всей народнической традиции русской литературы.

За «Серебряным голубем» последовала серия реплик, таких как «Пламень» Пимена Карпова, «Пятая язва» Алексея Ремизова, «Сатана» Георгия Чулкова и «Антихрист» Валентина Свенцицкого: везде интеллигентные герои общаются с людьми из народа, как правило сектантами, и влюбляются в их красавиц, в результате чего гибнут. Мистическая сила русского народа и эротическая притягательность его женщин ведут героев к гибели; но за этой мрачной картиной часто сохраняется исходная вера в народную утопию, которую автор с трудом, будто в предсмертном ужасе, пытается удержать даже после гибели своего двойника-героя.

Женский вариант этого сюжета оказался более оптимистичным. В забытой повести Веры Жуковской «Сестра Варенька» автор читает дневник подруги своей бабушки, современницы Александра I. Варенька живет в поместье, окруженная русской экзотикой: то она встречает на болоте старичка, который пророчит ей об антихристе, то видит языческую пляску своей служанки-мордовки, то узнает, что ее родная тетя сама крестит младенцев. Довольно скоро Варенька оказывается на хлыстовском радении, теряет сознание, оказывается в объятиях незнакомца… «Лишь подниму глаза от тетради, так и кажется мне, что кружится в глазах моих вся горница, и сладостная истома в грудь мою вливается», – записывает она[3]. Скоро она участвует в новом большом радении. «Ах, почему ничего, сему подобного, никогда в храме слышать мне не доводилось? <…>

Мнилося мне, отделяюся я вовсе от земли и глаз не могу отвести от зрелища чудесного. Все казалося мне, что вижу я льдины белые, как по весне <…> кружатся оне, стеная <…> так кружилися рубахи сии белые в дыму голубом, кружася, падая, вновь вздымаясь, преграды телесные разрушив»[4]. В библиотеке своего родового имения она читает Сен-Мартена, а сердечному другу декламирует «Светлану»

Жуковского. Но любовь Вареньки разрушена соперницей, и она бежит из дома, чтобы странствовать в поисках Невидимого Града. По дороге она встречает скопца. «Отсечь надлежит с корнем самый ключ, к бездне ведущий», – учит он[5]. Очередное радение кончается попыткой оскопить Вареньку; но та спасается, видит град Китеж и слышит звон его колоколов.

Женственно-светлое восприятие русского сектантства в повести Веры Жуковской связывается с тем же историческим периодом, что и «Повесть о Татариновой». Один из героев Жуковской знает Татаринову и бывал на собраниях ее общины. «Ничего примечательного в облике ее внешнем, маленькая она и весьма худощава, но с тем самым таится сила в ней, непонятная разуму обычному <…> Голос ее проникновенный, раз в душу взойдя, из оной не уйдет, так же как и взгляд глаз ее агатовых», – рассказывает он. Интересовал Жуковскую и В. Л. Боровиковский, замечательный художник и член общины Татариновой; не забывала она и своего предка Василия Жуковского, современника Татариновой и ее возможного собеседника. Старинный опыт великосветской дамы, дружившей со скопцами, министрами и художниками, мог интересовать Жуковскую как способ оправдания ее собственного, более чем рискованного жизненного эксперимента: в 1910-х годах, как раз во время сочинения своей повести, Жуковская была близкой подругой Распутина[6].

В совсем иных обстоятельствах и почти двадцать лет спустя к сходному этнографическому сюжету обратилась Марина Цветаева в эссе «Хлыстовки». В отличие от мужчин-литераторов Цветаева в самом деле общалась с хлыстами, но исторической реальности в «Хлыстовках» нет: ни воспоминаний о Татариновой, ни особенного ритуала кружений, ни идеи о смы´ чке хлыстовства и социализма, так волновавшей современников Андрея Белого. Как и в большей части других опытов литературного переложения русского сектантства, хлыстовство здесь – сильная и экзотическая метафора, подчеркивающая национальные корни авторской речи и открывающая ей новые, не заезженные историей пути. Прекрасные хлыстовки Цветаевой олицетворяют влечение к родине, детству и невинности, воплощают тоску по утерянному раю и посмеиваются над ностальгией автора.

Опыты Радловой (1921, 1931) по времени приходятся как раз между хлыстовскими текстами Жуковской (1916) и Цветаевой (1934). В отличие от них Радлова знала о русских сектах, видимо, только из книг. Утонченный поэт, она пришла к своему особенному пониманию русской реальности после революции 1917 года. В двух ее первых поэтических сборниках («Соты», 1918; «Корабли», 1920) хлыстовская тема менее заметна; она, однако, ясно слышна в сборнике 1922 года «Крылатый гость». «Жаркая вьюга, круженье, пенье, радельный вечер» – такова атмосфера, в которой к поэтессе является ее «Ангел песнопенья». Строка о сударе – белом голубе, почти точная цитата из подлинных распевцев, – отсылает к «Белым голубям» Мельникова-Печерского. Вероятнее всего, из этого же источника Радлова позаимствовала сюжет «Богородицына корабля». В версии Мельникова легенда рассказана так:

Будучи предизбрана Богом к святому житию, императрица Елисавета Петровна царствовала только два года (а по другой версии легенды, совсем не царствовала). Отдав правление любимой фрейлине, похожей на нее лицом, она отложила царские одежды, надела нищенское платье и пошла пешком в Киев на богомолье. На пути, в Орловской губернии, познала она истинную веру людей божьих и осталась жить с ними под именем Акулины Ивановны. Сын ее, Петр Федорович, был оскоплен во время его учебы в Голштинии.

Возвратясь в Петербург и сделавшись наследником престола, он женился; супруга возненавидела его за то, что он был «убелен», т. е. оскоплен, свергла его с престола и задумала убить его. Но он, переменившись платьем с караульным солдатом, тоже скопцом, бежал из Ропши, назвал себя Кондратием Селивановым и присоединился к своей матери Акулине Ивановне. Итак, сын Елисаветы Петровны стал отцом-основателем русского скопчества[7].

Радлова в своей драме излагает эту канву событий довольно близко к легенде. Ее Елисавета бежит от престола, не взойдя на него; ею движет «шестикрылый Серафим» и еще отвращение к «господствию и власти». Понятно, что этот персонаж – двойник автора; и действительно, в апокалиптических стихах 1922 года находим точное соответствие видениям Елисаветы:

Как оперенные стрелы – глаза его, он – шестикрылый.

<…>

Гость крылатый, ты ли, ты ли?

Ведь сказано – любовь изгоняет страх.

Елисавета бежит из столицы туда, где «дорога, и грязь, и смрад, и черная целина». Вместе с властью она отказывается от любви. Власть, любовь и кровь все связаны друг с другом. «Не пожалела я ненаглядной любви, Не пожалею ни царства, ни крови», – говорит Елисавета примерно то же, что от себя и своего поколения писала Радлова в «Крылатом госте». Как и ее героиня, автор готова предпочесть мистическое служение личному счастью любви. Как и ее героиня, автор смотрит на меняющийся мир с непониманием и отвращением. Но здесь начинается разница, в которой Радлова наверняка отдавала себе отчет: пережив революцию, она больше не могла искать идеала там, где видели его романтические предшественники – в народе. Рассказав о превращении императрицы в богородицу, Радлова ничего подобного не делала и не замышляла. О ее «нисхождении» позаботились другие и, скорее всего, слепые силы: после многих мытарств она умерла в советском трудовом лагере. Но столетие русского народничества выработало устойчивые клише, с которыми трудно было расстаться очень многим, например Мандельштаму (он рассказал об этом болезненном расставании в «Шуме времени»). Пользуясь современными ей поэтическими и драматическими средствами, Радлова развивает их на основе своего понимания истории и этнографии русских сект. К примеру, она знает, что хлысты никогда не называли себя хлыстами, а применяли такие уклончивые термины, как, к примеру, «духовные христиане»; слово «хлыст», которым пользовались миссионеры и чиновники, они считали оскорблением. В «Богородицыном корабле» этим словом пользуются только Разумовский и имперские юристы. Но в отличие от подлинных скопческих легенд текст Радловой насыщен интертекстуальными ссылками. Таков, например, синий плащ, в котором Елисавета уходит в странствие. «Ты в синий плащ печально завернулась, В сырую ночь ты из дому ушла», – писал Блок, обращаясь к жене[8]. В его же драме «Незнакомка» героиня является на землю в голубом плаще, чтобы с небесных высот впасть в земную пошлость: путь, противоположный Елисавете из драмы Радловой.

В отличие от Радловой и от Л. Д. Блок, Елисавете было куда идти: ее ждет мистический Хор, голос хлыстовской общины и тоскующей России. В партиях Хора и его пророка Гавриила автор использует подлинные хлыстовские символы: «корабль», «седьмое небо», «белые ризы», «райская птица» – все эти метафоры принадлежат хлыстовскому фольклору. Героиня страшится новой роли, но принимает ее. В ее чувствах мы вновь слышим сходство с собственными переживаниями Радловой, как они выразились в лирических стихах.

Не хочет умирать бедное человеческое сердце <…>

Клювом растерзал.

Крыльями разметал

Голубиный Дух мою бедную плоть.

Облекаюсь в Господню милость. <…>

Я небесная царица, —

говорит Императрица, становясь Богородицей.

Сравните:

Птица над домом моим кружит,

Птица в сердце мое летит.

Грудь расклевала, клюет и пьет,

Теплая кровь тихонько поет.

Господи милый, поверь, поверь,

Я хорошую песню спою теперь.

Плоть разорвалась, хлынула кровь —

Боже мой, это Твоя любовь, —

так говорит лирическая героиня «Крылатого гостя».

Поэт и есть мистический пророк; никакие метафоры не кажутся Радловой излишними для того, чтобы утвердить это тождество. «Твое брошенное тело как отслужившая змеиная чешуя, А пламенный дух летает», – пишет она о себе. Ее Елисавета на радении говорит о своем теле словами, которыми священники говорят о причащении телом Христовом: «Сие есть тело мое еже за вы ломимое, Пейте от меня все, пылай нечеловеческая любовь!»

Четвертая сцена этой драмы – изображение хлыстовского радения, уникальное в русском театре. Радлова пишет импровизацию на тему сектантских песнопений и предлагает сценическую проработку сложного ритуала, известного лишь по отрывочным и недоброжелательным сведениям, оставленным полицейскими и миссионерами. Рафинированные современники Радловой были увлечены народным хлыстовством, и в русской литературе – у Мельникова-Печерского, Андрея Белого, Максима Горького – можно найти подробные описания радений. Но в театре поставить это действо надеялась одна Радлова. Она превратила хлыстовские песнопения, большей частью нерифмованные, в изощренную метрическую конструкцию. Например, загадочные «Втай-река, и Сладим-река и Шат-река» заимствованы прямо из хлыстовских распевцев[9]. «Не ходите на Шат-реку, Зашатает она, закружит, Памяти великой лишит, А пойдите на Втай-реку, Потайную потопите тоску», – импровизирует Радлова. Выражая вполне современные чувства на особенном фольклорном языке, едва понятном читателю, она делает то же, что делали Шекспир и Пушкин, Клюев и Платонов.

«Огненное крещение» – символ, любимый разными ветвями раскола. Старообрядцы-самосожженцы так называли сожжение, а скопцы – оскопление, которое проводилось огнем или раскаленным ножом. Основные мотивы голоса Хора: «Господи, дай <…> Сокатай Дух <…> Дай, ай!» – варьируют главный хлыстовский распевец «Дай нам, Господи, Иисуса Христа»[10]. Некоторые фрагменты текста совпадают с редкой скопческой песней[11], рассказывавшей о превращении Елизаветы Петровны в Акулину Ивановну. «Голубу ленту я с плеч сложу», говорит здесь героиня точно как в тексте Радловой. «Унижу себя ниже травушки, возведу себя до седьмых небес», обещает она. Здесь же находим источник необычной метафоры «семистрельное сердце», означающей уязвимость семью грехами-стрелами. Интереснее всего, однако, следующее почти дословное совпадение. У Радловой:

Не хочу быть царицей, Елисаветой Петровною,

Хочу быть церковью соборною.

В скопческой песне:

Не хочу владеть я короною,

Елизаветою быть Петровною,

Лучше быть церковью соборною[12].

Очевидно, что Радлова заимствовала этот текст из полюбившегося ей номера 713 коллекции Рождественского и Успенского. Но читатель слышит здесь и рефрен пушкинской «Сказки о рыбаке и рыбке», – скопческий вариант даже ближе к пушкинскому. Этот интертекстуальный казус допускает две интерпретации. Вполне вероятно, Пушкин знал вариант этой скопческой песни, которая в какой-то форме должна восходить ко временам Елизаветы или Екатерины; но не исключено и то, что сами скопцы внесли в свою песню мотив пушкинской сказки. Такой случай обратного влияния литературы на фольклор совсем не уникален. Выделив этот текст среди сотен других, Радлова узнала это удивительное пересечение текстов и, пользуясь своими методами, продемонстрировала его читателю. Она вообще любила ссылаться на Пушкина: уговаривая Елисавету вернуться на царство, Разумовский цитирует узнаваемые формулы, какими склонял к браку и короне пушкинский самозванец свою полячку; сходное происхождение имеет и Пятая сцена, разговоры у плахи.

Но все же литературный текст, как бы близок он ни оказывался фольклорному источнику в отдельных своих деталях, подчиняется иным законам; и Радлова хорошо это знает. «Богородицын корабль» и «Повесть о Татариновой» скреплены фигурой героини и крутящимся вокруг нее эротическим сюжетом. Эта романная структура, без которой фабула рассыплется на атомарные составляющие, чужда хлыстовским и скопческим распевцам. Песня РУ713 описывает превращение Елисаветы Петровны в Акулину Ивановну, не вводя в действие других персонажей. Императрица-Богородица принимает свое решение, движимая безличным «небушком», и адресуется она безличным «всем» («Подала всем свое учение, Всех избавила от мучения»). В отличие от скопческой песни, пять сцен драмы Радловой рассказывают о любви мужчины к женщине; о подвиге, который совершает женщина, отказываясь от этой любви; и о предательстве и позднем раскаянии мужчины.

Острее многих современников Радлова интересовалась тем, что сегодня называют гендером. На подчиненное положение женщины она отвечала гиперболической конструкцией, утверждавшей женскую власть над мужчиной; духовное превосходство изображенной ею женщины превращало мужчину в Иуду, который предает, не понимая ее подвига. На деле, связь императрицы Елизаветы Петровны с Алексеем Разумовским была необычной и трогательной страницей российско-украинской истории. Сын казака, бежавший от побоев отца, Разумовский был увезен в столицу проезжим полковником, плененным его красотой и голосом, и в итоге стал тайным супругом императрицы. Согласно легенде, у них была дочь – княжна Тараканова. Безмерно возвышая женщину, конструкция Радловой принижала мужчину, лишая его не только мистических функций, но и обычных способностей понимания и действия.

Контекст

Как раз тогда, когда Радлова писала эту драму с ее классическим диалогом солиста-жертвы и Хора-народа, ее муж использовал свое понимание архаики греческого театра для постановки авангардных действ, которые он называл «народной комедией», а иногда и «всенародной трагедией»[13]. В поставленном Сергеем Радловым массовом зрелище «Блокада России» (1920) актеры-маски общались с Хором, состоящим из красноармейцев; в зрелище «К мировой коммуне» (1920) участвовали четыре тысячи статистов, в «Победе революции» (1922) – полторы тысячи. По словам влиятельного критика, созданный Радловым в 1920-м театр «имел целью возрождение техники площадного театра в условиях революционной современности»[14]. Нетрудно предположить, что драму Радловой предполагалось использовать на сцене такого же масштаба.

Кузмин посвящал Радловой восхищенные стихи. «Свои глаза дала толпе ты», писал он Радловой, имея в виду ее добровольное, как у Елисаветы, растворение в народной речи. Результатом могла бы стать «вселенская весна», но ироничный мастер тут же отмечал анахронизм этих ожиданий: «Но заклинанья уж пропеты»[15]. В октябре 1920 года Любовь Блок приняла предложение Радлова и вступила в труппу Театра народной комедии. Как рассказывает близкий свидетель, жена Блока «втянулась в это дело и увлеклась им, тем более что идеи Радлова пришлись во многом ей по душе»[16]. С Любовью Дмитриевной Блок связан настойчиво повторяемый Радловой мотив синего плаща; современники легко ассоциировали его с героиней стихов Блока. Возможно, этот мотив указывает на то, что роль Елисаветы в «Богородицыном корабле» предназначалась для Л. Д. Блок. Жизненный прототип Прекрасной Дамы, предмет мистического поклонения в узком кружке поэтов-символистов, участница бурных любовных историй, Любовь Дмитриевна соответствовала этой роли. Ей и предназначалось пройти на сцене от туманной, зато иронической метафорики блоковского «Балаганчика» к буквальным и предельно серьезным перевоплощениям «Богородицына корабля».

Тогда, в 1922 году, близкий к Радловым Адриан Пиотровский писал о новом значении театра в революционную эпоху: «Страшные состояния отрешенности от пространства и времени, даруемые человеку лишь на короткое мгновение творчества, выросли для России в пять лет и назвались революцией». Театр как «сильнейший организатор сердец и умов» и его производные – субботники, например, – имеют теперь значение, которое автор точно называет магическим. «Все социальные ткани опрозрачнились и утончились. Жизнь стала необычайно декоративной»[17].

Анна Радлова, жена руководителя Театра народной комедии, предназначала свою драму именно для такого рода осуществления – страшного и декоративного, похожего на массовое радение. Но, насколько известно, попыток поставить ее на сцене или на площади не предпринималось. В 1923 году Сергей Радлов вместе с ближайшими друзьями – Михаилом Кузминым в качестве композитора, Адрианом Пиотровским в качестве переводчика – поставил пьесу Эрнста Толлера «Эуген несчастный». Ее кастрированный герой безуспешно ищет возможность жизни в утопическом обществе[18]. Воплотив в себе необычные интересы этого кружка, пьеса Толлера в новом историческом материале показывала все ту же проблему на перекрестии эротики, мистики и политики, над которой годами размышляла Радлова. Еврей, сражавшийся за германскую армию, лидер Баварской революции 1919 года, написавший знаменитые пьесы в тюрьме, анархист и экспрессионист, Толлер был героем своего поколения. Мандельштам, тоже принимавший участие в переводе пьесы, писал о Толлере как «революционере в театре»: проиграв революцию в жизни, Толлер приспособил театр «для своих боевых целей»[19]. Тема кастрации, появившаяся у Толлера под очевидным влиянием Фрейда, для круга Радловых оказалась неожиданно знакомой. Пьеса немецкого драматурга с героической биографией, поставленная русским режиссером, стала точно в ряд между скопческими текстами его жены.

В марте 1926 года Толлер приехал в Москву, где был встречен официальными проявлениями восторга. Премьера «Эугена» с успехом состоялась в Ленинградском академическом театре драмы. Однако «Правда» напечатала резкую статью делегата Коминтерна Пауля Вернера, который обвинил Толлера в поражении революции в Германии. Вальтер Беньямин, приехавший в СССР в конце того же года, с удивлением рассказывал о том, как быстро Толлер стал в Москве «нежелательной фигурой»[20]. Не сдаваясь, Сергей Радлов писал в 1929-м: «Была известная логика в том, что НЭП приостановил развитие массовых празднеств. Не меньшая логика и в том, что теперь вновь осознана их современность»[21]. Со своей стороны, жена режиссера задумала произведение иного жанра.

Метод

Современница экспрессионистов и футуристов, Радлова жила среди людей, которым деды их дедов казались непосредственными предшественниками. Выбор ее современников, переживших войны и революции, пал на великую эпоху, которая состоялась за сто лет до них. Андрей Белый объявлял раннего

Гоголя, автора «Страшной мести», прямым предшественником символизма, по воздействию равным Ницше[22]. Михаил Гершензон по-новому читал Чаадаева, делая его предшественником Владимира Соловьева. Василий Розанов отдавал ту же роль Лермонтову. «Элемент ренессансный у нас только и был в эпоху Александра I и в начале ХХ в.», – писал Николай Бердяев, одной фразой сближая две эпохи под знаком высшей культурной оценки[23]. Николай Минский находил у Александра и его правительства намерение осуществить глобальную религиозную реформу по протестантскому образцу, – ту самую, осуществить которую он сам считал необходимым для России. Tаким образом, идея углублялась в пространства менее известные. Розанов переиздавал в своей редакции документы Кондратия Селиванова[24]. Единство места, которое почти всем актерам этой исторической драмы предоставлял Петербург, и предполагаемое единство действия компенсировали очевидное отсутствие преемственности во времени.

Трагический опыт обогатил восхищение эпохой двух Александров, императора и поэта, тяжким предчувствием близких катастроф. Как писал в своих стихах 1915 года Мандельштам, дальний родственник Радловой,

Какая вещая Кассандра

Tебе пророчила беду?

О будь, Россия Александра,

Благословенна и в аду!

Согласно источнику, который использован в повести Радловой, Татаринова пророчила русскую беду незадолго до 14 декабря 1825: «Что же делать, как же быть? России надо кровь обмыть». Когда Мандельштам писал о Кассандре, он находился в постоянном общении с Радловой. В моде были 1830-е, в которых каждый находил себе предмет для изучения и образец для подражания. Для Ходасевича и многих других это был Пушкин; для Мандельштама – Чаадаев, по примеру которого юный поэт носил тогда бакенбарды; для Радловой такой моделью уже тогда, наверно, стала Татаринова.

По свидетельству мемуариста, в 1914 году в кругу авангардных поэтов и художников, в который входили Сологуб, Мандельштам, Гумилев, Радлова, «свирепствовало» увлечение 1830 годом[25]. С новым трагическим опытом фокус сместился чуть ранее, то был Золотой век, пушкинская эпоха, дней Александровых прекрасное начало. Сосредоточенность культурной элиты на людях, событиях и текстах столетней давности была удивительной чертой исторической памяти того необыкновенного времени. Проза Всеволода Соловьева, Дмитрия Мережковского, Ивана Наживина, Георгия Чулкова отдавала должное странным интересам императора Александра и его окружения. Мало что казалось более актуальным, чем дебаты о предсказаниях Чаадаева, о сказочном превращении императора Александра в старца Федора Кузьмича, о героизме и предательстве декабристских лидеров. И даже шеф полиции Белецкий, пытаясь объяснить популярность Распутина в царской семье, указывал на наследственное сходство в мистических увлечениях между Николаем II и Александром I[26]. Обобщая, Ходасевич писал в 1921 году, что живая, личная связь с пушкинским временем «не совсем утрачена», и называл пушкинскую эпоху «предыдущей» по отношению к своей собственной[27]. Мистические поиски прекрасной эпохи были в центре внимания наряду с ее поэзией, в них видели начало текущих событий и их оправдание.

Екатерина Татаринова несомненно казалась одной из самых загадочных и привлекательных фигур Золотого века. В «Старом доме» Всеволода Соловьева и «Александре Первом» Мережковского Татаринова изображалась как характерный персонаж эпохи. Трезвый Соловьев, сын выдающегося историка Михаила Соловьева, мог ассоциировать Татаринову с Блаватской, которой он и сам увлекался в молодости, а в зрелые годы посвятил немало сил ее разоблачению. Он написал ироническо-сентиментальное, скрыто-автобиографическое повествование о мистическом соблазне, опасном для неопытного девичьего сердца, и о спасительном разочаровании. Мережковский соединял политическое самоопределение его героя-декабриста с религиозными исканиями Татариновой, так что оба они становятся его предшественниками в деле религиозной революции. Радения скопцов, собрания у Татариновой, проекты Еленского описываются в «Александре Первом» с традиционным интересом и, одновременно, отвращением. В скопческом поклонении человеку-богу Мережковский видит метафору ненавистного самодержавия, но автор и герой не могут удержаться от восхищенного созерцания этих странных явлений русской истории. «Что в парижских беседах с Чаадаевым видели мы смутно, как в вещем сне, то наяву исполнилось; завершилось незавершенное, досказано недосказанное, замкнут незамкнутый круг», – говорит декабрист, познакомившийся со скопцами. Побывав на радении, князь испытывает «сквозь ужас – восторг» и заболевает нервной болезнью[28], совсем как юная Варенька в повести Веры Жуковской.

Михаил Кузмин, авторитетный учитель и друг Радловой, в 1916 году написал стихотворение «Хлыстовская»; переложив сектантский распевец в новейшую стихотворную технику, он поместил его в цикл «Русский рай». В малоизвестном стихотворении «Ангел Благовествующий», которое стало частью цикла «Плен»[29], Кузмин вновь описывает хлыстовское радение, совмещая его с сюжетом Благовещения:

Крутится искряной розой Адонисова бока,

Высокого вестник рока,

Расплавленного вестник чувства,

Гавриил.

Благовесть здесь особого рода. Архангел Гавриил, принося свою весть Марии, кружится и пророчит по-хлыстовски. Обычные хлыстовские образы кружения быстрого, как вихрь, столь быстрого, что нельзя различить лица кружащегося, нагнетаются и дальше:

Когда вихревые складки

В радужной одежде

Вращались перед изумленным оком.

В этом физическом вращении – мистическая сила: Гавриил, «вращаясь, все соединяет / И лица все напоминает». Дальше происходит неизбежное: вмешивается земная власть, которая силой кладет конец экстазу. «По морде смазали грязной тряпкой, Отняли свет, хлеб, тепло, мясо», поэт с очевидностью пишет уже о себе в 1919 году. Тут Кузмин с точностью обозначает исторический фон, с помощью которого он понимает текущие проблемы: «Не твой ли идеал осуществляется, Аракчеев?» Ответ поэта с очевидностью утвердительный: именно этот «идеал» сбывается вновь через «четыре жизни». Дальше идет все более прозрачное повествование о трудностях пореволюционного быта, сменяющееся надеждой вновь встретить кружащегося ангела: «Жду его, Думая о чуде». История используется как метафора собственной судьбы. Возникает трехслойная конструкция: евангельская история Гавриила и Марии проецируется на хлыстовское радение, а оно, часть милого русского прошлого («Мление сладкое»), становится символом собственного поэтического мира. Та же трансисторическая логика в стихотворении 1922 года[30]. «Тоскуя, плача и любя», автор целыми списками распечатывает всю свою «русскую память»: названия центральных губерний; названия православных монастырей; названия русских сект. «Подпольники, хлысты и бегуны <…> Отверженная, пресвятая рать Свободного и Божеского духа!»; и сразу за этим следует «Девятый вал», великий и страшный, – русская революция; но не найдя ответа и выхода, поток памяти вырождается в пересказ справочника «Весь Петербург» за 1913 год.

Радлова переживала новейший исторический опыт с осознанным трагизмом, который возвращал смысл эпохе. Сегодня кажущееся банальным, это чувство воспринималось как открытие в питерском окружении Радловой. Долго, до самого Большого террора, эти люди сохраняли энтузиазм, впрочем, все более амбивалентный. Скрывая сомнения, круг Радловых играл роль одного из центров культурной революции[31]. Трагизму исторического видения Радловой способствовали ее театральный опыт и многолетний интерес к Шекспиру, а ее мужа – к античной трагедии; во всяком случае, идея трагедии, которая была критически важна для Радловой и других эмоционалистов, освежала привычное ее восприятие через Ницше и Вячеслава Иванова иными влияниями. Кузмин высоко ценил стихи

Радловой начала 1920-х годов, подчеркивая в них адекватность эпохе; в этом качестве Кузмин сравнивал стихи Радловой с «Двенадцатью» Блока, но там он находил искаженную картину «блоказированной (так!) революции», у Радловой же подчеркивал «поэтическое отражение современности»[32]. В рецензии на сборник «Крылатый гость» Кузмин сделал стихи Радловой отправной точкой для рассуждений на темы пола и литературы. Основа искусства – «женское начало Сибилланства, Дельфийской девы-пророчицы, вещуньи <…> Самый мужественный поэт пророчески рождается из материнского лона женского подсознательного видения». Без женского начала любое формальное мастерство, в этом суждении оказывающееся мужским достоянием, – «просто побрякушки и литература». Так Кузмин готовит свою оценку поэзии

Радловой, ибо она «женская, как истоки всякого искусства», писал он, отдавая дань модным тогда идеям о первобытном матриархате. Из этой рецензии Кузмина вполне ясно, как читатели и поклонники Радловой понимали ее мистику: «…вещее пророческое беспокойство на нее находит», – пишет он, используя характерный хлыстовский глагол; она «одержима видениями и звуками», и если иногда не успевает придать им форму, то это лишь достоинство ее стихов. «Поэт едва успевает формировать подсознательный апокалипсис полетов, пожаров, вихря, сфер, кругов, солнц, растерзанной великой страны <…> „Крылатый гость“ настолько проникнут одним духом, что кажется скорее поэмой <…> Это – может быть самая необходимая, самая современная теперь книга, потому что современность, глубоко и пророчески воспринятая, выражена с большой силой, пророчеством и пафосом <…> Прекрасная, крылатая книга», – писал Кузмин[33]. Каковы бы ни были личные мотивы для столь высокой оценки, за ней стояла и близость содержательных позиций: Кузмин разделял с Радловой ее восприятие революционной современности как всеобъемлющего хлыстовского радения, «подсознательного апокалипсиса полетов». Кузмин включил Радлову в свой список крупнейших поэтов, а в обзорном «Письме в Пекин» дополнительно отмечал пройденный ею «огромный путь»[34].

Так мистические стихи Радловой оказались манифестом одного из вариантов новой поэтики. Валериан Чудовский, близкий друг Радловой, в своей рецензии на ее второй сборник «Корабли» провозглашал начало современной русской поэзии. Происходит «второе рождение России», а поэты, от Блока до Кузмина и от Вячеслава Иванова до Ахматовой, не чувствуют времени. «Анна Радлова первая, принявшая крещение пламенем и кровью; первая, увидевшая события изнутри. Сейчас она среди поэтов единственный „современник“ семи последних лет», – писал Чудовский[35]; единственного достойного предшественника Радловой критик находил в Баратынском. Напротив, Мандельштама и Ахматову Валериан Чудовский объявил поэтами, чуждыми современности. Понятно, какое раздражение вызывал такой способ писать рецензии. Мандельштам написал об отношениях рецензента с автором в эпиграмме: «Архистратиг вошел в иконостас, В ночной тиши запахло валерьяном»[36]. По словам Корнея Чуковского, Ахматова «столько раз возвращалась к этой рецензии, что стало ясно, какую рану представляет для нее эта глупая заметка Чудовского»[37].

Тем не менее, аргументы Чудовского стоит проследить; их разделяли тогда и Радлова, предпочитавшая не доводить своих взглядов до теоретических формул, и Кузмин. «Мы носители трагического опыта, какого не имели ни отцы наши, ни деды <…> Трагедия возвращает нам юную цельность далеких предков», – объявлял Чудовский. Анахроничные интересы самого современного из поэтов оправдываются характером эпохи, когда воскрешают идеи предков; именно поэтому созданные ими слова, такие как любовь и кровь, возвращаются к своим исконным значениям. Писать этими словами – не формальный прием, а прямое выражение чувств, незаменимое на пике истории. Врагами этой «мощной поэтики духовного активизма» объявляются формалисты и их понимание искусства. «И тогда говорят: „Искусство и есть прием – только прием.

Искусство есть игра“ – О, скоро вы ее поймете и оцените, игру тех, кто глядел в упор на нависшую гибель любимых <…> Семь лет! Да, мы купили право верить – и не только играть», – восклицал Чудовский в 1921 году[38]. Теоретические противники обвиняются в грехе действительно тяжком – в эмоциональной нечувствительности, в отрицании трагедии; на смену их лидерству должны прийти другие люди, образцом для которых станет творчество Радловой. «Да, совсем новые теории придется нам создавать… Если неправ я, то русский народ недостоин ниспосланных ему испытаний», – с полной прямотой писал критик. Так круг эмоционалистов, вдохновителями которого были Кузмин и Радлова, пытался участвовать в центральных дискуссиях эпохи[39].

Полемика

Высшая оценка, данная поэзии Радловой Кузминым, породила бурные возражения; больше других уязвлены были почему-то поклонники Ахматовой, на стихи которой сборники Радловой сегодня кажутся совсем непохожими. Критики Радловой ставили ее в позицию неудачливой претендентки: «…в ее стихах есть нечто от Анны Ахматовой; но можно сказать, перефразируя известную поговорку: „Анна, да не та“», – писал Э. Ф. Голлербах в рецензии на «Корабли»[40]; рецензент наверняка не сказал бы так о поэте с мужским именем. Мариэтта Шагинян и Георгий Адамович посвятили возмущенные рецензии не столько стихам Радловой, сколько их оценке Кузминым. Радлова вторична, она заимствует свои озарения у Иоанна Богослова, Шекспира и хлыстов – таков смысл этих отзывов; а Кузмин, ценя эти «стихотворные радения», потворствует дурному вкусу[41]. Резкость Чудовского понятна только в контексте полемики, которую вызывали среди современников стихотворные сборники Радловой начала 1920-х годов[42].

В устных воспоминаниях Ахматовой корни ее взаимной вражды с Радловой были такими: «Дружба Кузмина с Гумилевым, потом резко оборвавшаяся <…> Роль Анны Радловой в этом отчуждении»[43]. Позднее Ахматова считала, что Радлова сотрудничает с НКВД. Когда Корней Чуковский написал в «Правде» (25 ноября 1939) критическую статью о переводах Радловой, Ахматова предупреждала его об опасности и называла Радлову «жабой»[44]. Опасения Ахматовой, по крайней мере в деловой их части, не подтвердились, а друзья Радловой обвинениям в ее адрес не верили[45]. Впрочем, и Радлова вела светские интриги против Ахматовой[46]. Историки будут еще долго заниматься деталями этой женской борьбы. Удивляться тут нечему: мы отлично знаем, как несправедливы и нерассудительны бывают отношения внутри мужских профессиональных братств, и нет оснований думать, что внутри поэтического «сестринства» они менее разнообразны.

Чаще всего их необычно острую вражду объясняли женским соперничеством. Ахматова отрицала справедливость таких предположений, но архив сохранил ее раннее письмо к Сергею Радлову: «А Вы очень хотите меня бояться и прячетесь в книгах <…> А все-таки я не знаю ничего страннее наших встреч»[47]. Похоже, до женитьбы Сергей ухаживал за юной Ахматовой, и та отвечала благосклонно; в какой-то момент, может быть в связи со слухами о предстоящей свадьбе Радлова (август 1914), отношения изменились. «В свое время я не пожелал воспользоваться удачей, а теперь наказан за это» – так писал Радлов Ахматовой в ноябре 1913 года. Ее вражда сосредоточилась на сопернице; позднее Ахматова даже отказалась выступить на поэтическом вечере вместе с Радловой. Но Ахматова и Радлов продолжали обращаться друг к другу. Радлов писал Ахматовой в 1913-м: «Может быть, уж твоим и стал я, Все иное ничто и тлен. Но врагов бессильных, слыхал я, Не уводят даже и в плен». Возможно, именно на это Ахматова ответила лирическим стихотворением 1917 года: «Пленник чужой! Мне чужого не надо. Я и своих-то устала считать». Адресат этого стихотворения «и хулит, и бесславит» автора, но та проявляет необычную терпимость: «Нет, он меня никогда не заставит Думать, что страстно в другую влюблен».

Во время большевистской революции Радловы находились в Крыму и, похоже, не были в восторге от происходящего. «В республике ли мы украинской, ханстве крымском или румынском королевстве, еще как-то не разобрал. Впрочем, все они лучше скифского самодержавия большевиков. Об этом, однако, здоровее не думать. К этому прилагаем мы оба усилия, и в результате Анне удается плодотворно и значительно работать в поэзии» – так Сергей писал из Алушты в ноябре 1917-го[48]. Позднее, однако, супруги стали энтузиастами пролетарской культуры[49]. Сергей, делавший успешную карьеру в советском театре и прославившийся в 1920-х годах своими массовыми сценами, получил от новой власти влияние и статус; Анна продолжала писать стихи и переводить. Противоречия между супругами росли, и в 1926 году они развелись. Анна сразу вышла замуж за инженера Корнелия Покровского, жившего в одной квартире с супругами (недоброжелатели сплетничали о том, что Анна давно жила с ними обоими). В 1938 году Покровский покончил с собой, ожидая ареста. Радловы вновь стали жить как супруги. За всем этим наверняка стояли напряженные страсти, требовавшие и не находившие самовыражения.

Устойчивая вражда между «двумя Аннами», Ахматовой и Радловой, питалась не только личным соперничеством, но и долговременными интересами. Вероятно, конкуренцию между ними стимулировал

Кузмин; после гибели Гумилева и Блока он оставался старейшим и самым авторитетным русским поэтом. Опережая неопределенные ожидания власти, литературное поле быстро структурировалось. Надеясь противопоставить акмеизму собственное направление, Кузмин задумал новый «изм»; его любовник Юрий Юркун, неудачливый писатель и блестящий рисовальщик, придумал слово «эмоционализм». Слово было не очень удачным, но все же более точным, чем самообозначения соперников – полузабытых символистов и едва организованных акмеистов.

Новый кружок эмоционалистов базировался в доме Радловых[50]. Декларация эмоционализма, опубликованная в 1923-м (год выхода «Богородицына корабля»), была подписана двумя дружившими парами: Кузминым и Юркуном, Анной и Сергеем Радловыми. «Изжив и переварив все чувства, мысли старого запада, <…> эмоционализм <…> стремится к распознаванию законов элементарнейшего», – писали соавторы[51]. К эмоционализму пытались привлечь и Мандельштама, свойственника Радловой и ее давнего поклонника. Его жена, Н. Я. Мандельштам, вспоминала один вечер в квартире Радловых около 1922 года: «…я опять услышала, как

Мандельштама заманивают в объединение или союз – на этот раз синтеза всех искусств – поэзии, театра, живописи… Сергей Радлов, режиссер, с полной откровенностью объяснил Мандельштаму, что все лучшее в искусстве собрано за его чайным столом… Наконец Радловы, оба – и муж, и жена, задали вопрос напрямик: согласен ли Мандельштам позабыть устаревший и смешной акмеизм и присоединиться к ним, активным деятелям современного искусства, чтобы действовать сообща и согласованно? …Все дружно набросились на акмеистов, а Кузмин продолжал помалкивать и лишь изредка вставлял слово, чтобы похвалить стихи Радловой.

У меня создалось ощущение, что он-то и является душой этой заварухи». Идея единоличного лидерства, вообще-то чуждая поэзии, питалась духом эпохи. После гибели Гумилева лидером акмеистов естественно стала Ахматова. По словам Надежды Мандельштам, у нее тогда спрашивали: «…за которую я из двух Анн… В доме Радловых, где собирались лучшие представители всех искусств, полагалось поносить Ахматову. Так повелось с самых первых дней, и не случайно друзья Ахматовой перестали бывать у Радловой»[52]. Как мы знаем из других воспоминаний, в доме Ахматовой симметрично поносили Радлову. Но круг был тесен, и общение продолжалось.

На групповой фотографии, снятой на «праздновании 20-летия творческой деятельности Кузмина»

в октябре 1925 года, Радлова сидит по правую руку от мэтра, а над ним, в самом центре группы, возвышается Ахматова. Неподалеку и Сергей Радлов, а также Клюев, Введенский, Вагинов… Самоопределяясь, эмоционалисты принадлежали основному руслу современной им литературы.

Считая своим учителем Кузмина, Радлова склонна была отдавать поэтическое первенство Блоку. «Как блестяще и победно успокоенные 20-е годы прошлого столетия мы называем Пушкинским временем, так наши потомки с правом <…> назовут наши будущие годы временем Блоковским», – писала Радлова в 1920-м[53]. Здесь звучат любимые идеи Радловой: столетнее возвращение, трагизм момента и еще любопытное представление о перспективах, открывающихся перед современностью. Эти слова были прочитаны их героем; тетка Блока, наверняка вспоминая его собственную реакцию, характеризовала эту статью Радловой как «краткую, но очень значительную»[54].

Поэтический сборник «Крылатый гость» (1922) завершался апокалиптическим видением, которое сегодня, ровно сто лет спустя, осуществляется в деталях:

Скоро во всем широком мире

Не останется ни одной незамутненной реки.

И синим куполом опрокинется небо,

А земля задохнется под стеклянным колпаком,

И не будет больше ни травы ни хлеба,

Полынь-звезда засияет синим огнем.

И двинется двинулся надвигается лес шелестящий…

Сюжет

Текст «Повести о Татариновой» (1931) написан на основе профессионального знания документов начала XIX века. Очевидно, что автор работал с исторической литературой и, возможно, с архивными источниками. Особо влекло Радлову загадочное послание Алексея Еленского, камергера и скопца, в 1804 году направившего в кабинет Александра I свой проект обустройства России.

Жизнь этого интеллектуального Калиостро уникальна даже для бурной российской истории. Советский автор причислял Еленского к числу «передовых идеологов России», чья деятельность была связана «с социально-идейным творчеством народных масс» и чью «эстафету» потом десятилетиями несли русские революционеры. «Какие же достижения обещал свободный народ на свободной, переустроенной для счастья земле!» – восклицательным знаком завершался ученый рассказ о политике-скопце[55]. И правда, если историки еще будут обсуждать вопрос, кто был первым русским революционером, то Еленский – один из самых подходящих кандидатов.

Разные историки приписывали ему разные тексты – масонские, старообрядческие, скопческие, теократические и революционные. Радлова, включившая обширные выдержки из послания Еленского в текст повести, заняла свое место в ряду изумленных его читателей.

В этом послании, касающемся военно-морских дел, а на деле предлагающем проект полного переустройства русской жизни, скопчество оставило себе уникальный памятник. Историческая достоверность того проекта, который цитировала Радлова, сомнений не вызывает; но его интерпретация, провоцирующая на самые рискованные аналогии, была и будет предметом для споров. Стилизуясь под масонство, скопческий дискурс претендовал на глобальную религиозно-политическую роль – роль государственной идеологии (в том смысле этих слов, который станет ясен лишь столетием позже). В 1931 году Радлова переписывала тексты Еленского из исторического журнала, где они были за полвека до того опубликованы Иваном Липранди, приятелем Пушкина, в свою тетрадку, до сих пор лежащую в архиве нечитанной… Она наверняка думала о шокирующем сходстве скопческого проекта с той политической реальностью, которая осуществилась на ее глазах, и о его русском языке, неожиданно современном, одновременно патетическом и распадающемся, полном того, что во времена Радловой называли то заумью, то демагогией.

«Кто не радит о отечестве, в числе живых людей да не именуется», – писал Еленский. Российская империя и раньше была богоизбранной; теперь же объединенные усилия масонства-скопчества поведут ее на новые подвиги. Таинственная Церковь, к которой принадлежит Еленский, выходит на свет и, ведомая Святым Духом, идет на службу Отечеству. Кадровая политика, как известно, играет главную роль в подобных проектах. «Таинственной церкви люди, вкусившие дару небесного <…> все

Богом учены», – уверен Еленский. К тому же среди них, рассказывает он, есть и «некоторое число грамотных людей». Согласно проекту, Правительство таких людей стрижет в иеромонахи и определяет на «корабли», – по одному на каждый корабль.

Речь идет не только о перестройке военно-морского флота; в следующем абзаце Еленский говорит о «граде, корабле и полке», а потом и об армии. Дальнейшее мыслилось таким образом: «…иеромонах, занимаясь из уст пророческих гласом небесным, должен будет секретно командиру того корабля совет предлагать как к сражению, так и во всех случаях». Идейное руководство светскими командирами мыслилось как скрытое, но вездесущее влияние «таинственной Церкви». Теперь Еленский осуществляет плавный переход от масонства к скопчеству. Избранные – многие, но не все – сами собой окажутся скопцами; этим Бог-отец докажет, как он «печется о народе Российском». От его лица Еленский собирается взять эти вопросы непосредственно на себя:

«На меня возложена должность от непостижимого Отца светов <…> истинных и сильных, набрать не только на корабли, но даже и в сухопутную армию». Итак, к каждому воинскому соединению предлагалось приставить скопческих комиссаров, которые должны были направлять и контролировать их деятельность, одновременно распространяя скопчество; все это до боли напоминает нам – и еще яснее напоминало Радловой и ее современникам – другой, столетием спустя осуществленный проект… Себе Еленский отводил место главного Иеромонаха, Селиванову же – место главного Пророка; вдвоем они должны были вдохновлять самого Государя. Проект готов; «только от Всемилостивейшего престола зависит повелеть в экзекуцию произвесть», заключал Еленский[56].

К «Посланию» Еленского был приложен догматический документ, популярно разъясняющий основания скопчества, – нечто вроде программы партии, приложенной к ее манифесту. Здесь скопческие идеи, более не маскируясь, вполне доминируют над масонскими и просветительскими. «Ни малейшей новости не заводим, а старое потерянное отыскиваем»[57], убеждал Еленский. Скопчество, по его определению, есть «настоящая схима, печать Духа Святого, крещение Христово духом и огнем»[58]. Впрочем, Еленский готов и на компромиссы. Его политический (!) проект состоит не в моментальном всеобщем оскоплении, которое все же несбыточно. Человечество должно быть разделено на два сорта – плотских людей и людей духовных, причем вторые должны иметь безусловную власть над первыми. Духовные люди, называемые еще и «людьми обновления»,[59] – это, конечно, скопцы; плотские люди – все остальные. Светская культура плотских людей вызывает одну только ненависть: «Не дозволяется на пиры, на свадьбы, на комедии, на маскарады, на качели ходить»! Тотальная власть нужна, чтобы обеспечить контролируемую, унылую, бесполую и однородную жизнь. Она будет прерываться организованными радениями, сосредотачивающими на себе все эмоциональные функции, отмеренные точными дозами: «рабы Божии <…> паче скачут и играют, яко младенцы благодатные, пивом новым упоенные»[60].

Мельников (Печерский) интерпретировал проект Еленского как «установление в России скопческо-теократичного образа правления»[61]. Милюкову он напоминал политические идеи английской революции[62]. На самом деле этот проект и радикальнее, и интереснее. Мы имеем дело с беспрецедентно отважной программой, претендующей на контроль абсолютной степени: самый тоталитарный проект из всех, какие знала история утопий. Еленский не только предлагал переворот всей системы власти, государственной и духовной; он не только намеревался начать революцию с армии и флота, с тем чтобы распространить ее после на все министерства и губернии; он не только собирался организовать режим самым жестким из мыслимых способов – личной властью духовных лиц, образующих свою собственную иерархию: все это утописты предлагали, а революционеры пытались осуществить и до и после Еленского. Но только в этом проекте к внешней, внутренней и духовной политике присоединяется политика тела в ее самом радикальном и необратимом варианте – хирургическом. Даже антиутописты XX века не доходили в своих более чем радикальных построениях до этой простой и эффективной процедуры; никто, кроме Еленского, не расшифровал так прямо метафору всякой утопии; никто не разгадал ее элементарного секрета – хирургической кастрации всех под руководством уже кастрированных…

Еленский сразу же, в 1804 году, был выслан в Суздаль (где содержался в Спасо-Евфимиевском монастыре до своей смерти в 1813-м), а скопцам была объявлена «Высочайшая воля, дабы они прекратили скопление друг над другом». Основатель же русского скопчества Кондратий Селиванов, которого именно Еленский вызволил из богадельни, продолжал преуспевать в Петербурге в течение еще почти двух десятков лет. Он жил в роскошных домах местных купцов-скопцов, устраивая там радения, на которых собиралось до 600 человек[63]. Селиванов предсказывал будущее, и у его дома всегда стояла вереница экипажей, принадлежавших людям из высшего общества.

И все же внимание Радловой привлекла к себе женская – загадочная, обладавшая тайным влиянием на людей и события – героиня той эпохи. Очевидно, что она видела в Татариновой собственные, лишь отчасти реализованные возможности и свершения. Хозяйка великосветского салона, наделенная даром пророчества и исцеления; выпускница Смольного института, соединившая тонкий пиетизм романтической эпохи с физиологической мистикой русского сектантства; красавица, обратившая свою женственность в инструмент религиозной проповеди, – такова Татаринова в версии Радловой. В этом редком сочетании противоречивых возможностей легко увидеть женский идеал автора. Баронесса и лютеранка, принявшая православие, бывавшая у скопцов и практиковавшая народный ритуал кружений, Татаринова по-своему осуществила тот подвиг нисхождения – добровольного, жертвенного слияния с народом, о котором и раньше мечтала Радлова в образе своей Елисаветы. Под женским пером и в женском образе осуществлялось то, к чему призывали поэты и мыслители предыдущей эпохи. «Любовь к нисхождению, проявляющаяся во всех этих образах совлечения, равно положительных и отрицательных, <…> составляет отличительную особенность нашей народной психологии», – рассуждал Вячеслав Иванов, призывавший к «неонародничеству» как раз в годы юности Радловой[64]. Сегодня это, может быть, назвали бы дауншифтингом (точная калька «нисхождения»), но в те ницшеанские, неонароднические времена эта идея приобретала значения более богатые, хоть и с трудом определимые.

В сравнении с Елисаветой Татаринова обладает неоценимым преимуществом – исторической реальностью. Скопческая легенда пересказана Радловой как миф, и автор верит в его достоверность не больше читателя; история же Татариновой есть именно история, то есть правда или ложь, и она подлежит проверке общеизвестными критериями. «Повесть о Татариновой» в большой части основана на подлинных документах эпохи, которые в обилии публиковались в русских исторических журналах в 1860–1890-е годы. Труд Радловой отличается от научного исследования отсутствием ссылок; но у многих цитат, взятых автором в кавычки или, наоборот, скрытых от читателя, обнаруживается документальный источник. Когда он не обнаруживается, мы приписываем его фантазии Радловой, хотя вполне возможно и то, что источниковая база Радловой и ее знакомых была шире нашей. Обнаружить документы, рассеянные по пыльным журналам и архивам, прочесть их, переписать стоило определенного труда; но в том кругу, в котором прошла молодость Радловой, в кругу «архивных юношей» (термин Пушкина) и «архивных девушек» (термин Ахматовой), такая работа была самой обычной.

Когда наследники русского символизма нуждались в самонаименовании, они назвали себя точно также, как называли себя члены секты Татариновой – адамистами[65]. Вряд ли речь может идти о совпадении вновь образуемых терминов; такая случайность маловероятна на фоне исторической эрудиции, присущей смешанному кругу акмеистов и пушкинистов 1910–1920-х годов. В поиске самоименования члены кружка Кузмина и Радловых наверняка рассматривали «адамизм», но «эмоционализм» им, вероятно, казался современнее и содержательнее. Опус Радловой представляет собой уникальный памятник ценностям, интересам и эрудиции этого круга, памятник поздний (1931) и тем более любопытный своим историзмом и напряженной телесностью. Трагический опыт обогатил восхищение эпохой двух Александров, императора и поэта, тяжким предчувствием близких катастроф. Как писал в своих стихах 1915 года Мандельштам, дальний родственник Радловой:

Какая вещая Кассандра

Тебе пророчила беду?

О будь, Россия Александра,

Благословенна и в аду!

Согласно источнику, который использован в повести Радловой, это Татаринова пророчила русскую беду незадолго до 14 декабря 1825: «Что же делать, как же быть? России надо кровь обмыть»[66]. Как раз во время написания этих стихов Мандельштам находился в постоянном и, кажется, не только родственном общении с Радловой. В моде, как мы видели, были 1830-е, в которых каждый находил себе свой предмет для изучения и образец для подражания. Для Ходасевича и многих других это был Пушкин; для Мандельштама – Чаадаев, по образцу которого юный поэт носил тогда бакенбарды[67]; для Радловой такой моделью уже тогда, наверно, стала Татаринова. Мы мало знаем об атмосфере собственного кружка Радловой, постоянными или временными участниками которого были Сергей Радлов, Михаил Кузмин, Юрий Юркун, Валериан Чудовский, Корнелий Покровский, Осип Мандельштам, Николай Гумилев, Алексей Ремизов, Бенедикт Лившиц, Константин Вагинов, Адриан Пиотровский и, вероятно, забытые нами другие. Безопасно предположить, что своей Татариновой Радлова изобразила то, что она хотела бы, но не всегда могла делать в том Петербурге—Петрограде – Ленинграде, в котором ей довелось жить. Роль интеллектуального лидера здесь играл Кузмин; Радлов и Пиотровский делали революцию в театре и на площади, разрушая границу между ними; а Радлова, хозяйка салона, оставляла за собой светские и собственно эмоциональные (тем более важные для «эмоционалистов») роли.

Героиня

Вероятно, не только под впечатлением от «Богородицына корабля» Вагинов написал в альбом Радловой[68]:

Вы римскою державной колесницей

Несетесь вскачь. Над Вами день клубится,

А под ногами зимняя заря.

И страшно под зрачками римской знати

Найти хлыстовский дух, московскую тоску

Царицы корабля.

Но помните Вы душный Геркуланум,

Везувия гудение и взлет,

И ночь, и пепел.

Кружево кружений. Россия – Рим.

20.08.1922

Помимо указания на «хлыстовский дух» поэтессы, здесь интересна ассоциация между ее зримым образом и гибелью Помпеи. Я связываю это со спорным вопросом об адресате строки Кузмина в его поэме «Форель разбивает лед»: «Красавица, как полотно Брюллова». Радлова считала это своим портретом[69]; приведем еще одно свидетельство. 28 июля 1931 года Радлова писала мужу с юга: «Я очень загорела и <…> вовсе не похожа больше на „полотно Брюллова“ и плечо у меня больше не „жемчужное“»[70]. Мы не знаем, какую картину Брюллова имел в виду Кузмин; на основании стихотворения Вагинова можно предположить, что речь шла о «Последнем дне Помпеи». Друзья и поклонники Радловой отмечали, что ее красота была особого рода. «С моей балетно-классической формулировкой красоты – Анна <Радлова> была очень красивая. Ее отверстые глаза и легкая асимметрия – конечно, красивы. Но в ней не было воздушности и женской пикантности», вспоминал знавший ее приятель[71]. О «красавице», в которой Радлова с гордостью узнавала себя, в «Форели» написано:

Такие женщины живут в романах <…>

За них свершают кражи, преступленья <…>

И отравляются на чердаках.

В сюжете «Повести о Татариновой», как и в фабуле «Богородицына корабля», половая любовь уступает место женскому подвигу отречения и мужскому греху предательства. В постромантическом мире Радловой любовь не является движущей силой и высшей ценностью, но скорее обслуживает сюжет, находя себе необычное применение, некие инструментальные функции. В ее стихах любовь вызывающе часто рифмуется с кровью, как будто эта самая банальная из рифм имеет власть над тайной жизни[72]. Последняя сцена «Богородицына корабля», в которой Разумовский хочет повеситься от любви, а Елисавета ради иного рода любви вырывает свое сердце, построена на том же роковом созвучии:

Рвите его, люди, терзайте, звери, клюйте, птицы,

Мои ненаглядные братцы и сестрицы.

Попитаетесь плоти, напьетесь крови,

Узнаете меру моей любови.

Любовь подлежит преодолению – хирургическому, психологическому, мистическому. «Милая любовь моя, проклинаю тебя страшным проклятием», – говорит героиня «Крылатого гостя». Эта милая, проклятая любовь – скорее всего плотская, та, что ведет к соитию, насыщению или крови. Но есть другой смысл, который русские сектанты называли «духовным»: любовь сосредотачивает силы и волю на одном-единственном человеке, отрывая их от всех остальных, тоже заслуживающих равномерной заботы. Все это отвергается авторским голосом во многих стихах цикла. Как бы ни решала эти проблемы Радлова в своей личной жизни, в мире ее вымысла женщина разрывает границы личной любви, уходя от мужчины к общине и отдавая сердце «хору»; а мужчина тянет ее назад, к плотской любви и, как сказано в «Повести о Татариновой», к «шутовскому унижению телесного соития». Героини Радловой всегда стремятся выйти из-под власти собственного тела, но ее поэтика подчеркнуто телесна. В стихотворении «Каждое утро мы выходим из дому вместе…» авторский голос рассказывает о мыслях о еде, поиске хлеба и, наконец, о голодном головокружении, которое неожиданно благоприятствует «ангелу песнопения», мистико-поэтическому экстазу.

Отдельные намеки в стихах Радловой дают ощутить, как мало мы знаем об этой эпохе и об отношениях между важнейшими ее персонажами, – куда меньше, чем Ходасевич или Радлова знали о жизни александровского времени. В январе 1921 года – время работы над «Богородицыным кораблем» – Радлова писала Любови Блок, которая работала тогда в Театре народной комедии и, вероятно, ждала обещанной ей роли богородицы-мученицы[73]:

Не пойду я с тобою, нету слуха

Для любимого звона и для слов любовных —

Я душою тешу Святого Духа,

Что мне в твоих муках греховных?

Глаз нет, чтоб садами любоваться,

Рук нет, чтоб с тобою обниматься.

Любовь Дмитриевна занимала двойственное, но одновременно и центральное положение между двумя мирами, старым и сверхзнаменитым кругом символистов, к которому принадлежали ее муж и самые близкие друзья, и новым, малоизвестным, но агрессивным кругом тех, кто назовут себя либо акмеистами, либо эмоционалистами. Неспроста именно она должна была играть беглую императрицу, великую богородицу, прекрасную мученицу. В мире Радловой высокая мистика всегда соседствует с напряженной эротикой. Небывалый ход мистико-эротического действия был связан с историзмом, который придавал ему некое внешнее оправдание. То был страшный год гибели поэтов, мука и новая солидарность, экзотика настоящего времени, жизнь на «волчьей поляне, Что городом прежде была».

Фабула

Мы мало что знаем о том, как созревал замысел «Повести о Татариновой» и кто способствовал интересу к этому эпизоду истории. Понятно, что в этой своей работе Радлова зависела от источников и консультантов. 4 марта 1931 года она писала мужу: «За Татаринову еще после твоего отъезда не принималась, но получила книги <…> так что собираюсь снова начать писать»[74]. Этот мотив повторяется вновь 10 марта: «Я не пишу ничего <…> и боюсь, что может быть Татаринова моя не так уж хороша, как нам с тобой показалось». В эти дни с неоконченной «Повестью о Татариновой» знакомятся Кузмин и Юркун. В письме 12 марта 1931 года читаем: «Вчера у меня вечером были Михаил Алексеевич с Юркуном, тихо и мило посидели и поболтали. Юркун много хорошего говорил о моей повести, которую я продолжаю не писать. Боюсь, что совсем брошу». Вероятно, обсуждение воодушевило автора, так как 18 марта Радлова сообщала мужу: «За „Татаринову“ снова принялась <…> Удастся ли напечатать ее? А очень бы хотелось». Из переписки видно, что муж поддерживал эти планы. Но исторические сведения наверняка исходили от других собеседников, и художественные влияния тоже.

Текст был закончен в мае, и теперь Анна рассчитывала на своего влиятельного супруга. 28 июня 1931 года Радлова пишет мужу: «Что слышно о Татариновой? Не очень-то я надеюсь, что ее напечатают. Не могу сказать, чтоб это меня безумно огорчило, у меня как-то притуплено „желание славы“ и все связанное с этим чувством». В июле Радлова продолжает думать о «Повести» и пишет мужу о своем желании приложить к ней «небольшой словарь скопческих терминов <…> иначе могут быть недоумения»; намерение это не осуществилось. Кажется удивительным, но Радловы всерьез надеялись опубликовать этот текст, который на современный взгляд кажется несовместимым с цензурными условиями 1930-х годов. «Был ли ты в ОбЛите с Татариновой?» – напоминала Радлова 9 июля. В переписке супругов несколько раз звучит просьба Радловой к мужу задействовать его связи, чтобы протолкнуть

«Повесть о Татариновой» через ленинградскую цензуру. 14 декабря 1931 года Сергей Радлов писал жене: «Поздравляю тебя и себя! Разрешение печатать

Татаринову лежит у меня! Ура! Остальное, как говорят шахматисты, дело техники. Разрешение на

80 авт<орских> экз<емпляров> и 20 для цензуры. Все с отметкой „на правах рукописи“. Я ужасно этому рад». Но и на этих «правах» публикация не состоялась. Дело было не в «технике», которой знаменитый режиссер владел в совершенстве.

Неканонические ритуалы в общине Екатерины Татариновой, поддержка ее императором и необычное положение в столице – все это исторически достоверно. В 1818–1824 годах Татариновой были предоставлены казенные помещения в Михайловском замке. Там неистово кружились в белых одеждах, пели, пророчествовали и исцелялись. Вдова полковника и героя Отечественной войны, Татаринова была обращена в свою новую веру в петербургской хлыстовско-скопческой общине под руководством Кондратия Селиванова и Веры Ненастьевой. Радения пришлись Татариновой по душе, но с самим Селивановым произошел конфликт. Она, кажется, пыталась его «разуверить»: «Что толку скопить тело, но не скопить сердца? В нем седалище греха <…> Возможность отнимется, а желание останется», – говорила Татаринова[75]. Уведя у Селиванова некоторых членов его корабля, чтобы основать свой собственный, она возвращалась от скопчества к хлыстовству, обогащенному современными ей европейскими идеями. Впрочем, министр просвещения и обер-прокурор синода князь А. Н. Голицын, сам постоянный гость Татариновой и знаток христианских вероучений, не видел разницы между нею и скопцами: «…эта госпожа была некогда представительницею в Петербурге секты так называемых пророков или скопцов», – вспоминал Голицын в 1837 году[76].

Среди 70 членов ее кружка, сначала называвшегося «Братством во Христе», потом – «духовным союзом» или «русскими квакерами», были высшие офицеры, чины двора, государственные чиновники, священники. Наиболее заметными среди них были Александр Лабзин, писатель и переводчик, редактор «Сионского вестника», вице-президент Академии художеств и мастер масонской ложи «Умирающий сфинкс»; генерал Евгений Головин, один из крупнейших военачальников славной эпохи; знаменитый живописец Владимир Боровиковский; директор правительственного Департамента народного просвещения, секретарь Библейского общества Василий Попов; бывший инспектор Царскосельского лицея Мартын Пилецкий; подполковник и богач Александр Дубовицкий, один из самых интересных членов этой общины, который покинул ее, чтобы проповедовать свое учение в народе. Радения высоких особ организовывал вместе с Татариновой неграмотный пророк из крестьян, музыкант Кадетского корпуса Никита Федоров.

Никакого секрета из радений в Михайловском замке не делалось, экспериментам Татариновой сопутствовала завидная свобода. Митрополит Филарет, например, знал, что к Татариновой ездили и князь Голицын, и Лабзин. Хлопотами Голицына, Татаринова получала значительную пенсию, из которой финансировала расходы общины. После нескольких свиданий с Татариновой ее покровительницей стала сама императрица. Однажды государь посетил радение у Татариновой и остался доволен. Архимандрит Фотий (Спасский), известный борец с инакомыслием, разносил слух о романе между ними. Во всяком случае, согласно опубликованным документам, Александр лично защищал ее от обвинений.

Между тем кружения, в которых принимали участие все присутствовавшие, происходили самым обычным хлыстовским образом. Пророчества, произносившиеся чрезвычайно быстро и рифмованные «под склад народных прибауток», немногим отличались от тех, которые можно было услышать в крестьянских избах по всей России, от Поморья до Кавказа. Эта пророчества относились к ближайшему будущему секты, отдельных ее членов, а иногда и к событиям государственной жизни. Община

Татариновой была синтетическим культурным явлением; она была связана и с масонскими ложами.

Песни, которые пелись в Михайловском замке, были комбинацией из масонских и хлыстовско-скопческих символов; начало некоторых песен могло быть заимствовано у масонов, а конец у хлыстов или наоборот[77]. Например, классические хлыстовские:

«Дай нам, Господи, к нам Иисуса Христа»; или:

Бог, Бог с нами Сам Бог над богами,

Дух Святой с нами,

Сам дух над духами;

или нечленораздельные звукосочетания на неведомых языках, которые пытался переводить с санскрита В. Н. Топоров[78]; или, с другой стороны, вполне романтическое:

Прочь лесть, прочь ложь, хитросплетенность,

Порочность, сладость красных слов,

Утеха сердцу, развращенность —

Пою небесную любовь[79].

Татаринова с Федоровым практиковали и гипноз; их ранние эксперименты заложили начало традиции, у которой в России было большое будущее (столетие спустя Распутин брал формальные уроки у петербургского магнетизера, а в советское время гипноз стал небывало популярен). Участница общины Татариновой доносила полиции, что она была положена в постель и не знает, отчего пришла в беспамятство; очнувшись, увидела перед собой пророка, предсказывавшего, что придет к ней корабль с деньгами[80]. Из одного письма Лабзина ясно, что он, опубликовавший в своем «Сионском вестнике» немало переводных материалов немецких магнетизеров, воочию наблюдал гипноз именно в секте Татариновой[81].

Гвардейский генерал и верный член этой общины, Евгений Головин рассуждал в начале 1830-х годов: «Не надобно удивляться, что действия духовные <…> открываются в наше время преимущественно перед низшим классом людей», а высший класс весь «окован прелестью европейского просвещения, то есть утонченного служения миру и его похотям»[82]. Но если эта формула, предвещая позднейшие сто лет славянофильских и народнических исканий, интересна разве что своей ранней датировкой, то другое свидетельство Головина о собраниях у Татариновой приобрело актуальность только в начале 1920-х: «…услышал я о возможности <…> говорить не по размышлению, как это бывает в порядке естественном, где мысль предшествует слову, а по вдохновению, в котором голова нимало не участвует и при котором язык произносит слова машинально, как орудие совершенно страдательное»[83].

В кругу адамистов-акмеистов, футуристов и формалистов не только знали опыт русского хлыстовства, но ссылались на него с очевидным удовольствием. В основополагающей статье Виктора Шкловского (1916) хлыстовские распевцы предлагались в качестве прямого предшественника зауми в новой русской поэзии. По мысли Шкловского, так – путем канонизации низких жанров, формализации народного опыта – зарождается всякое большое направление литературы[84]. Сергей Радлов принимал эти идеи в качестве основы своей театральной практики. В статье 1923 года он писал: «Освобожденный от слова, ибо актер не обязан произносить смысловое слово! – актер дает нам чистый звук. В бессловесной речи своей актер звучит свободно, как птица. Эмоция <…> предстает перед зрителем в чистейшем беспримесном виде». Радлов одобрительно ссылался на Алексея Крученых, но был радикальнее его, допуская «импровизацию зауми» самим актером (Крученых отстаивал свою привилегию поэта-драматурга). Возможно, в своих теоретических взглядах и актерской педагогике, если не в осуществленных постановках, Радлов близко подходил к практическому осуществлению хлыстовских техник, которые его жена имитировала как поэт и изучала как историк. «Только так мы создадим всенародную трагедию, если ей вообще суждено когда-либо возникнуть», – без особой уверенности заключал эти рассуждения Радлов[85].

Несколько позже Мандельштам рассказывал о новой, советской уже литературе метафорой, почерпнутой из описаний русского сектантства. Наверно, он узнал о них от Радловой: «Ныне происходит как бы явление глоссолалии. В священном исступлении поэты говорят на языке всех времен, всех культур. Нет ничего невозможного. Как комната умирающего открыта для всех, так дверь старого мира настежь распахнута перед толпой <…> В глоссолалии самое поразительное, что говорящий не знает языка, на котором говорит. Он говорит на совершенно неизвестном языке. И всем, и ему кажется, что он говорит по-гречески или по-халдейски»[86]. Именно так – и по-гречески, и по-халдейски – пророчествовали у Татариновой. В словах

Мандельштама слышна трезвая ирония, которую лишь усиливала цитата из собственных стихов десятилетней давности: «Все было встарь, все повторится снова, И сладок нам лишь узнаванья миг».

Фантазия

Подчиняясь законам художественного вымысла, «Повесть о Татариновой» отходит от исторической достоверности вполне закономерным способом. Текст сочетает историческое исследование с эротической фантазией. Действие эротизировано не схематически, как в «Богородицыном корабле», но с почти кинематографической убедительностью. Композиция «Повести» вообще кажется связанной с опытом кино, где кадры меняют друг друга по законам монтажа, а не сюжета.

В тексте Радловой героиня окружена мужчинами, символизирующими силу и власть, – героем-полководцем, гением-живописцем, красавцем-гвардейцем и, наконец, самим императором. Они и другие, менее заметные персонажи «Повести» влюблены в Татаринову, окружают ее поклонением и вращаются вокруг нее, как в текстуальном танце-радении. Радлова пишет для своей героини одну эротическую сцену за другой. Даже архимандрита Фотия она заставляет обсуждать достоинства Татариновой, а заодно и способ кастрации женщин; впрочем, как раз здесь Радлова основывалась на историческом источнике или, точнее, документированном домысле. Архимандрит Фотий был единственным современником, кто обвинял Татаринову в разврате.

Согласно Радловой, скопец Селиванов научил Татаринову особому, парадоксальному методу сочетания мистики и эротики. Сила Татариновой – в ее «лепости», женском соблазне, но этот соблазн может быть обращен против самого себя и использован как инструмент кастрации. Так рассуждает Селиванов. В версии Радловой, основатель русского скопчества назначает Татаринову своей преемницей и наследницей: «Ты – новый нож миру». Техника кастрации, которой он ее учит, утонченно-психологична: «Соблазнишь – и отринешь, соблазнишь – и спасешь, к новому убелению приведешь нашу землю». С Селивановым в Петербурге и вправду жила некая «девица замечательной красоты», мещанская жена родом из Лебедяни Тамбовской губернии, разведенная по суду с мужем за распутство; она выдавала себя то за богородицу, то за царевну. Миссионеры потом обвиняли Селиванова в том, что он использовал свою красавицу для привлечения мужчин к скопчеству[87]. Правда, к исторической Татариновой все это, видимо, отношения не имеет. Хотя враги обвиняли Татаринову в духовной связи с Селивановым и даже в изобретении особого метода оскопления женщин, а друзья иногда прямо отождествляли их взгляды, большинство позднейших историков подчеркивали отказ Татариновой от скопческой практики, проявившийся в такой ее фразе: «Скопи не тело, а сердце». Пройдет столетие, и примерно эти слова будет повторять в своих апостольских посланиях, к скопцам и другим сектантам, Лев Толстой.

Женщины, действовавшие по принципу «соблазнишь – и отринешь, соблазнишь – и спасешь», не новы в русской литературе; такие героини есть у Достоевского, Блока, Белого… Не нов и изображенный Радловой фантасмагорический союз красавицы и скопца. В этом же треугольнике – царь, скопец, его женщина – развивается сюжет пушкинской «Сказки о золотом петушке»[88]; в подобном пространстве – интеллигент, сектант, его женщина – живет «Серебряный голубь» Белого; и в нем же – Александр, Селиванов, Татаринова – движется действие «Повести о Татариновой». Радлова сохраняет даже четвертого персонажа, птицу, везде играющую роль посредника магического влияния, исходящего от сектанта: пушкинский петушок уже у Белого стал голубем, и то же у Радловой: «на тонкой нитке <…> восковой нежненький голубок». Впервые эта птичка появляется в сцене, когда Татаринова приходит к Селиванову получать его благословение. Когда же ее увозят в монастырь, «белый голубок, сидевший всегда у нее на подоконнике, взмахнул грустными крыльями и улетел» – так кончается «Повесть о Татариновой». Во всех случаях – у Пушкина, Белого и Радловой – птичка возвещает конец остальным героям.

Новостью является активная роль женщины и еще буквальная трактовка кастрационного сюжета. Кастрация здесь – не психологическая метафора, а телесная реальность; она понимается не в том абстрактно-всеохватывающем смысле, в котором научили нас понимать слова психоаналитики, а в грубо-буквальном, который придавали своим идеям скопцы. И Пушкин, и Белый ограничивались намеками; в художественной литературе только Радлова показала масштаб и смысл скопческого проекта с такой прямотой.

В отличие от хирургической практики Селиванова методы самой Татариновой были более тонкими. В современных терминах их можно сопоставить с психотерапией; эту ассоциацию, как очевидно из текста, знала и Радлова. Рабочий день Татариновой в изображении Радловой более всего похож именно на психотерапевтический прием[89], и описание его естественно кончается образом магнетизера:

«…постучались в дверь и вошла Леночка Щеглова

<…> Шепотом спрашивает она Катерину Филипповну, в монастырь ли ей идти <…> или замуж выйти за ненаглядного Ваню, или, может быть, заделаться пророчицей, как Катерина Филипповна, и собственное братство учредить? <…> Нет малых страданий, есть малые сердца, и все равно —

<…> через познание сокровенных тайн Натуры, через телесную боль, гибель придворной карьеры, или восторженную радость любви – приведены будут малые сердца к Единому Сладчайшему сердцу <…> А она остается одна со всем грузом бредней, мелких бед, постыдных страстей и великих печалей, изнеможенная и побледневшая, как магнетизер после многочасового сеанса». Татаринова уподобляется гипнотизеру, но терапевтические методы ее работы более тонкие. Любопытны и мотивы галлюцинаций, которыми делится с Татариновой старуха-чиновница: «старик ее покойный в мундире и при шпаге прямо из воды выходит и держит утюг – все, что от наводнения спас из потопшего домика». Такое чудилось бы героям «Медного всадника» в старости, если бы они до нее дожили; но Радлова, как всегда, субъектом действия делает женщину. В общем, ее героиня предсказывает, консультирует, исцеляет, и в этом ремесле она то и дело встречается с эффектом переноса, с которым справляется не вполне классическим способом. Этот эффект и его терапевтическое значение впервые описал Зигмунд Фрейд, старший современник Радловой. Больной, страдающий неврозом (род неудовлетворенной и неосознанной страсти), обращает свою страсть на терапевта и так излечивается от страданий. Татаринова, в воображении Радловой, практиковала терапевтический перенос столетием ранее.

Поручик Алексей Милорадович, двоюродный племянник петербургского генерал-губернатора, вошел в историю тем, что был членом общины Татариновой (в чем его письменно поддержал император) и одновременно состоял в скопческом корабле Селиванова. В конце концов Милорадович дал согласие на оскопление. Узнав об этом, его суровый дядя, герой 1812 года, выслал Селиванова из столицы. Таковы факты, которые можно считать более или менее достоверными. Радлова соединяет их в связный нарратив, еще более увлекательный, чем сама история; для этого, однако, ей приходится совершить некоторое насилие над источниками, и даже над характером своей героини. Она делает Милорадовича автором подлинных любовных писем, которые на самом деле писал другой член общины, влюбленный в Татаринову штаб-лекарь Коссович. Далее Радлова заново, уже без всяких источников, пишет сцену любовного свидания между Татариновой и Милорадовичем. В их вымышленный диалог вставлено исторически достоверное намерение Милорадовича оскопиться, на что Татаринова отвечает историческими достоверными словами «скопи не тело, а сердце». В итоге получается, что Татаринова сознательно привлекает к себе поручика, чтобы заставить его совершить духовную трансформацию по Селиванову: «Соблазнишь – и отринешь». Подлинная история Милорадовича, лишь отчасти вошедшая в текст, получает новую интерпретацию: поручик был доведен до желания кастрации эротической игрой Татариновой, по-своему реализующей мистическую проповедь Селиванова[90].

С большими подробностями, но не отрываясь от источников, Радлова рассказывает о связи Татариновой с художником Владимиром Боровиковским. Его членство в общине и рыцарское поклонение Татариновой ясно из дневников Боровиковского и признано в литературе о нем[91]. Более того, современники видели в его скоропостижной смерти следствие излишеств, которые художник позволил себе на радении у Татариновой. Известна и история о том, как Боровиковский писал групповой портрет общины и, по просьбе Татариновой, смиренно уничтожил в нем свой собственный образ, заменив его неким чиновником. К сожалению, этот портрет не сохранился. Но уцелели несколько поздних работ Боровиковского, которые связаны с Татариновой: явление Христа молящейся даме, в которой видят ее портрет; написанное для нее распятие; и любимый в ее общине образ архистратига Михаила. Интересно, как Боровиковский представляет в этой своей поздней живописи ренессансный мотив «путти», ангельских малышей; с трудом отличимые от земных детей, все они смотрят на небесные фигуры большими преданными глазами, все они одинаковы, все одеты в белые одежды, все являются верными членами общины. Наконец, в замечательном образе Христа, благословляющего мужчину, Боровиковский дал совершенную картину тех переживаний, которые владели им во время радений у Татариновой. Скорее всего, этот немолодой, стоящий на коленях, одетый в черное человек, лишенный индивидуальных черт и наделенный классическим профилем, – автопортрет самого Боровиковского, обобщенный до неузнаваемого образа члена общины, точно как учила Татаринова. Описывая эти исторические фигуры, Радлова во всем видит проявления любви, доходящей до самоуничтожения во имя любимой: Милорадович готов себя кастрировать, Боровиковский – уничтожить автопортрет. В конце повести престарелый художник, подобно юному поручику, за свое служение награждается поцелуем.

И только император Александр, победитель и отцеубийца, предал Татаринову подобно тому, как предал Елисавету Разумовский. С ним Радлова расправляется особым способом, цитируя ужасные материалы вскрытия его тела и сладкие письма императрицы. Пересказав апокрифическую легенду о превращении Елисаветы Петровны в Акулину Ивановну, Радлова проигнорировала сходную по сути легенду о превращении Александра Павловича в Федора Кузьмича; в 1920-х годах легенда эта вновь стала популярна. Но сцена, в которой Радлова ночью приводит Александра к Татариновой, не имеет оснований в источниках; один Фотий в своих воспоминаниях смутно намекал на нечто подобное. В фантазии Радловой император Александр неузнанным бродит вокруг Михайловского замка, в котором недавно с его ведома убили его отца, императора Павла, и в полночь заходит к Татариновой.

«Розовый рот, как изогнутый лук Эроса, закрыл для него тот перекошенный, и чьи-то ласковые и властные глаза под густыми ресницами заслонили те, белые, выкатившиеся». В рукописи есть даже прозрачный намек на то, что Татаринова забеременела от Алекандра (см. примеч. 57). У вымысла свои правила: по законам жанра, главная целительница своей эпохи должна была встретиться с ее главным соблазнителем и встречей этой искупить главное его преступление.

Любовь и власть

«Радлова восторженно говорила о власти», – вспоминала ее подруга[92]. Но верно и то, что «власть» значила для этой мистической поэтессы нечто иное – более высокое и в конечном счете еще более могущественное, чем современная ей политическая власть. Как приблизиться к ней, как сыскать ее, как обратить ее на благо людям? Сцена в промерзшем Михайловском замке воплощает эти мечтания.

Период надежд и обольщений, которого не избежала Радлова, запечатлен яснее всего в том стихотворении из сборника «Корабли», в котором женщина-поэт примеряет роль героя, спасающего народ двойным усилием, поэтическим и эротическим, но всякий раз противопоставленным земной любви:

Ни пестрой славы дом, ни милый дом любви

Меня уж не влекут к веселому порогу,

Я знаю новую, мощеную дорогу,

Дорогу, улицу… как хочешь назови.

Я вижу буйный день, и площадь и трибуну,

Перед стотысячным противником пою,

Глазами темными в глаза ему смотрю,

И рвется голос мой и рву на лире струны.

Мне лира не нужна, вот грудь моя, приляг,

Мой нежный зверь, мой сын, мой неусыпный враг.

Осень 1918

Это и есть воображаемая власть Акулины Ивановны, Татариновой и самой Радловой – власть героини культурной революции, поющей на площади, овладевающей массами, обольщающей носителя верховной власти, чтобы обрести власть еще большую. Но если в 1918 году писательница готова сама играть такую роль, то позднее она отстраняет ее критически, разочарованно и, наконец, безнадежно. Идея бегства от власти к народу, драматизированная в «Богородицыном корабле», превращается в тягостное и отчужденное чувство, которое запечатлено в конце «Повести о Татариновой». В 1918 году «стотысячный противник» воспринимался как слушатель и партнер; в 1931 году «страшным противником» назван император Николай, с которым песня и любовь равно невозможны. Радлова, наверное, вспоминала все это в последние годы своей жизни, которые она провела в лагерях – сначала нацистском, потом советском.

Эпоха осознавалась Радловой с редкой ясностью, и ее особенный трагизм, о котором с таким нажимом писали современники, в свете прошедших лет кажется верным историческим чувством. Менее всего для ее круга и времени характерен был здравый смысл; на фоне катастрофических обольщений современников трагические предчувствия Радловой привлекали внимание, но они же послужили одной из причин последующего забвения. В противоположность мужчинам резко отстраняясь от политики, Радлова искала спасения на иных путях, по видимости более традиционных, на деле же, наоборот, радикальных.

Эротизация нарратива в «Повести о Татариновой» достигает своего пика в сцене, связанной с генералом Головиным и его девкой. Как раз в этой сцене, самой неправдоподобной из всех, Радлова ближе всего к историческому источнику. Евгений Головин был одним из крупнейших, влиятельнейших военачальников двух царствований. Герой войны с Наполеоном, покоритель Польши и Чечни, наместник на Кавказе и в Прибалтике, он был верным членом общины Татариновой. Она спасла ему жизнь как целительница, и он безропотно выполнял ее приказы, что иногда ломало его карьеру, а иногда украшало ее. Однажды Головину (он был в тот момент генерал-губернатором мятежной Варшавы) пришлось письменно объяснить свои отношения с Татариновой начальнику, графу И. Ф. Паскевичу-Эриванскому; эта «Записка» Головина – самый подробный источник о нравах и методах, принятых в общине Татариновой.

Татаринова лечила тучного, свирепого и несчастного генерала постом, козьим молоком, слабительным и кровопусканиями, а также физической нагрузкой, которая, по подлинным словам Головина, доходила до пяти тысяч земных поклонов ежедневно. Из устных рассказов Головина, записанных звавшим его историком и государственным деятелем Юрием Толстым, мы знаем подробности: то были «великопостные поклоны», требовавшие встать «на ноги после каждого поклона и отдельно для каждого становясь вновь на колена и повергаясь ниц»[93]. Примерно такое же упражнение сегодня называют «бурпи», и пять тысяч таких «великопостных» бурпи в день – это очень много. Вряд ли кто лечил тогда средствами, более близкими к современным; и действительно, генерал избавился не только от веса, но и разных ужасных симптомов. Главная его болезнь, однако, не проходила, и Головин с полной искренностью рассказывал о ней Паскевичу: «Два года тому назад я получил преступную привязанность к домашней горничной девке. Эта слабость совершенно разрушила душевное мое спокойствие и, раздирая внутренность колючими упреками совести, лишала меня отрады в счастии семейственном». Почти точно цитируя эти слова генерала, Радлова вкладывает их в письмо, которое в ее повести Головин направляет Татариновой. Письмо это сопровождает ту самую девку, которую Головин дарит целительнице.

Тут в тексте Радловой следует сцена любви, которой с некоей мистической целью, но и с очевидным удовольствием занимается с подаренной ей девушкой Татаринова. Именно здесь она вспоминает слова Селиванова «Соблазнишь – и отринешь, соблазнишь – и спасешь»; здесь же всплывают вновь и голубок, впервые появившийся у Селиванова и играющий важнейшую роль во всей композиции, и яблоко, которое Татаринова получила от Селиванова же, и райский сад. «Под рукой у нее вздрагивает Наташино сердце, и кажется ей, будто пахнет оно наливным яблоком, пригретым солнцем». Так символизируется этот особый вид греха; перечтем еще раз десятью годами ранее написанные стихи, посвященные Любови Блок:

Молчи о любви своей и муку

Ковром узорчатым не расстилай под ногами,

Не мани меня Амальфийскими садами,

Где теплые от солнца померанцы сами падают в руку.

Яблоко и сердце – два эти символа определяют эротическое зрение Радловой. «А умею я, пожалуй, только одно – видеть самую сердцевину человека, раскрывать его просто, как раскрывают яблоко, так с живыми людьми и с выдуманными, ты не находишь?» – писала она мужу 28 июня 1931 года.

Акт Татариновой с девкой генерала Головина имел инструментальный смысл. Этот метод в общине Татариновой называли «взять на себя грехи другого», и под пером Радловой он осуществляется буквально: Татаринова избавляет Головина от мучительной любви, беря на себя его грех, то есть сама занимаясь любовью с его любимой. Все это полностью соответствует подлинным словам Головина: «Татаринова, взяв эту девку к себе, как бы приняла на себя немощь мою, снимая ее с меня постепенно. Замечательно, что, когда она рассказывала мне в простоте сердечной, сколько позволяла благопристойность, о своих ощущениях к помянутой девке, – я узнавал в них собственные мои чувства и даже наружное мое вольное с нею обращение». Любопытно, что в изображенной сцене автор принимает эту мотивировку, лишь расцвечивая ее эротическими деталями. Не сомневаясь ни в праве героини на такого рода методы, ни в своем праве на их изображение, Радлова приглашает читателя верить: болезнь генерала прошла не от одних только поклонов и козьего молока, но и от того, что женщина актом физической любви взяла на себя мужской грех.

В характере этой сцены у автора была полная ясность, но все же она далась нелегко. 16 марта 1931 года Радлова писала мужу: «Вчера наконец написала про Головина лесбийскую сцену, ужасно трудно было, теперь буду писать о Фотии, думаю, что пойдет легче». Вероятно, именно эти сцены несколько ранее, 12 марта, были предметом обсуждения между Радловой, Кузминым и Юркуном. От «лесбийской сцены», разрушавшей стереотипы пола и класса, Радлова хотела перейти к императорской сцене, которая бы в новом ключе разобрала отношения пола и власти. Сцены оказались неравными, для второй не хватило исторического материала. Акт любви между великосветской дамой и крепостной девкой был отлично документирован, а вот аналогичная сцена с императором стала плодом фантазии свирепого архимандрита. Сколь бы ни была выигрышной эта сцена, вызывает уважение то, что Радлова не позволила себе увести ее слишком далеко от документальной основы.

Описывая все эти необыкновенные и забытые события, Радлова наверняка читала воспоминания Юрия Толстого (1824–1878), сенатора и историка. Женатый на англичанке и подолгу живший в Англии, но сделавший отличную карьеру в Петербурге, Толстой близко знал Головина в годы его старости, работал с его бумагами и написал его биографию. «Странно, непостижимо влияние этой женщины на такого человека, как Головин… который имел характер совершенно чуждый всякого увлечения»[94]. И все же именно по указанию «этой женщины» Головин отказался в 1830 году от назначения военным губернатором Оренбурга, выйдя в отставку и вызвав личное недовольство императора; и хоть карьера его потом возобновилась, он не терял связи с Татариновой, которая, уже в опале, годами жила в доме Головина. Сенатор Толстой знал о страстных увлечениях Головина из бумаг, которые публиковались вместе с его биографией и которые он, вероятно, сам же и нашел; похоже, он оказался не способен осмыслить свои источники, как подобает историку. У Радловой, перечитывавшей эти бумаги полстолетия спустя, уже в новую эпоху, получилось лучше.

Под ее пером история Татариновой развивается от прекрасного начала царствования Александра I до ужасного конца следующего царствования. Мистика и эротика, переплетаясь и сливаясь, на всем протяжении этого исторического сюжета неотделимы от политики. На Николае I сосредотачивается ненависть героини, в которую выливаются свежие чувства автора. «Петербург стал для Катерины Филипповны как тот свет <…> И все, кого ни встретит Катерина Филипповна – неживые. Бродит она одна, все пережившая, по Петербургу <…> и кажется ей в белые ночи, что солнце никогда не встанет <…> Страшный противник Катерины Филипповны живет в этом городе и отсюда управляет притихшей страной, в которой никто больше не смеется». Автопортрет так же очевиден в этом портрете, как и новое воплощение «страшного противника»; если у кого-то и были иллюзии в отношении Николая I, в 1931-м, после сталинской коллективизации и в предчувствии террора, они ушли навсегда. «А живые, оставшиеся, кажутся Кате мертвее и жалче и растленнее лежащих в земле <…> Летят над городом белые ночи и черные дни, но времени больше нет, потому что время – это любовь и движение, а в Петербурге поселился страх, и стало в нем будто две смерти – Смерть и Государь». Так в николаевский Петербург проецируются и Апокалипсис («времени больше нет»), и 1931 год. Теперь, конечно, Радлова не назвала бы 1820-е годы «блестяще и победно успокоенными», как сделала это в 1920-м. Ее сведения о николаевской эпохе вряд ли сильно изменились. Но понимание этой эпохи перевернулось за десятилетие, прожитое в сталинской России.

В «Крылатом госте» есть послание, адресованное читателям-потомкам:

И вот на смену нам, разорванным и пьяным

От горького вина разлук и мятежей,

Придете твердо вы, чужие нашим ранам,

С непонимающей улыбкою своей.

<…>

Но может быть один из этой стаи славной

Вдруг задрожит слегка, услышав слово кровь,

И вспомнит, что на век связал язык державный

С великой кровию великую любовь.

Лишь преемственность дает смысл истории и поэзии. Радлова мыслила ее как повторяющиеся воплощения все той же идеи в новых, менявшихся женских образах. В монолог героини «Богородицына корабля» вложено пророчество о судьбе русской земли: беды грозят ей до тех пор, пока блуждающее сердце Акулины Ивановны «не <…> влетит как в окно в открытую грудь», то есть не найдет себе новую владелицу. Кажется, следующим воплощением богородицы-императрицы могла казаться Татаринова, а последним – сама Радлова…

Оставим, однако, души и сердца их обладателям. Существует реальность, в которой смерть уступчива и обратима, воскрешения повторяются вновь, а воскресшие сохраняют память о своих прежних воплощениях: реальность текстов. Двести лет назад необыкновенная женщина пыталась лечить мужчин от их любви. Документы о ней были опубликованы в конце следующего века. Другая необыкновенная женщина перечитала их и переписала по-своему в 1931-м. В 1996-м мы впервые прочли ее версию любви, крови и истории. Кажется, настало время перечитать.

Повесть о Татариновой

I

Большая комната, темная как вода. Старый семисвечный канделябр вырывает из тьмы только большой стол, заваленный бумагами. Желтая, сухая рука тихо водит пером, и оно скрипит мерно, непрерывно, неумолимо, как скрипели двести лет тому назад и через двести лет также будут скрипеть. Слышен только вековой этот скрип, да от времени до времени шелест переворачиваемых листов. Старая книга in foliо[95], как надгробный памятник над птицей. Когда она открывается, из нее свиристят слова: «и поющих яко песнь нову перед престолом и перед четыри животными и старцы; и никто же можаще навыкнути песни, токмо они сто и четыредесять и четыре тысящи искуплены от земли. Сии суть иже ее женами не осквернишася, зане девственницы суть…»[96]. И старик, склоненный над рукописью, продолжает: «Токмо премилосердный Отец Небесный, изливая и открывая премудрость свою сокровенную, требует от избранных, дабы не пометать святыя и бисер и ежели сие таинство премудро Министерия Российския соблюдает и иностранным землям не откроет, будет всех сильнейшею победительницею всего мира…» Лицо у него желтое и сухое как отполированная временем кость. «На меня возложена должность от непостижимого Отца Светов, как грамотных в Иеромонахи, так и простячков в духе пророческом находящихся, истинных и сильных набрать не токмо на корабли, но даже и в сухопутную армию, и я с двенадцатью пророками обязан буду находиться всегда при главной армии правителе, ради небесного света и воли Божией, которая будет открываться нам при делах нужных на месте». Глаза у него, прикрытые прозрачными веками, голубые, бледные, белые глаза, давно сорванные незабудки. Он берет новый лист и пишет: «Ваше Превосходительство, Милостивейший Государь. Предстою вам, яко таинственно возрожденному и по сердцу Цареву избранному мужу, поднося сокровище таинственное на прославление истины господней и на возвышение возлюбленного отечества Расс Мосоха[97] именуемого неустрашимо, тайно в тайну Цареву проливая на десницу Вашего Превосходительства полагаю, яко желаю быть Милостивейшего Государя преданнейшим слугой[98].

Алексей Еленский»[99].

Скрип замирает на треххвостой завитушке. Сквозь темные занавеси ползет рассвет. Старик отдергивает тяжелый бархат. За окном опаловая мутная заря. В ней зеленые и розовые лучи беззаконно смешались. Нева, скованная льдом, не течет, а лежит громадным бесценным лунным камнем. «Спасти Российскую Империю от скверны, всех убелить, всех, всех…» шепчут бескровные, узкие как порез, губы белосветского скопца, камергера Еленского.

И семь свечей в громадной комнате, которой медленно овладевает рассвет, кажутся свечами над мертвецом.

II

Предписание С.-Петербургского Приказа Общественного Призрения Коллежскому Советнику Белкину 23 июня 1802 года за № 312.

Предписывается Вашему Высокоблагородию находящегося в вверенной Вам богадельне Орловской губернии села Столбцево крестьянина Кондратия Селиванова[100] уволить статскому советнику Еленскому[101].

* * *

Расписка Статского Советника Еленского о получении из богадельни Кондратия Селиванова.

Бывший Польского Двора Камергером в 1793 году переименован Российского Двора Статским Советником. По случаю приобретения мною смиренной жизни, сложил я добровольно патенты, отрекся от гражданской службы, получаю по указу Всемилостивейшего Монарха пенсию в год 500 рублей из Кабинета, а сам, имея квартиру в Невской Лавре, именуюсь Польский Дворянин Алексей Еленский.

* * *

Плотно заперты ворота Ненастьевского дома на Басковом. Наглухо закрыты дубовые ставни. Будочник на углу Шестилавочной и усталый сбитенщик, что плетется домой с непроданным за день сбитнем, переговариваются.

Сбитенщик: Уехали Ненастьевы, что ли?

Будочник: А тебе что?

– А что у них темно, да будто холодно? Да будто все вымерли?

– Тебя не спросились. Проходи своей дорогой.

Сбитенщик исчезает в черной ранней петербургской ночи, словно не проходит своей дорогой, а проваливается в подвымерзшее бездонное болото, на котором неразлетающийся на всю жизнь повисший туман. А в доме жарко натоплено, во всех подсвечниках жарко горят свечи. Ныне великий день. С него начнется золотой век, золотая жизнь, золотое счастье, золотая воля[102]. Явный царь-батюшка Александр Павлович с нашим государем-батюшкой Небесным (Имя его земное, плотское, заемное грешно произносить Верным) изволит беседовать про свои царские дела. Когда-то немного лет тому назад в Бозе почивший император Павел в издевку спросил: «Отец ли ты мне?» А ответ был ясен и прост: «Прими мое дело и я признаю тебя сыном»[103].

«Тайна, тайна, таинство, тайком в алтарь, к тайному тайком приехал, тайная чистота, тайный сосуд, тайна, тайна», – ползет тихим шепотом, шелестом, шорохом по всем коридорам Ненастьевского дома, по витым лестницам и тайным закоулкам. Старухи, старики, подростки с синевой под глазами притаились, ждут, замирает дыхание. Вера Сидоровна Ненастьева прижала под платком к нежной груди руки, так что они хрустнули.

Дай нам, Господи,

Дай нам Иисуса Христа.

Помилуй, сударь, нас!

С нами дух, Государь святой.

Господь, помилуй, сударь, нас[104].

Из-за двери, высокий, тонкий, не грубый земной, а воистину божественный безгрешный, высокий, как журавлиный голос: «Мера злодеяний французам не переполнилась. Не ходи с ним на войну. Не пришла еще твоя пора. Побьет тебя и твое войско, пока чистоты не принял. Придется бежать, куда ни попало…»[105]

Дверь открывается. По коридорам, тайным закуткам, витым лестницам Ненастьевского дома на Басковом, будто с того в этот свет идет в настороженной тишине, тихо позвякивая шпорами, высокий человек. Лица не видно. Оно прикрыто нежной, почти женской рукой. Человек выходит черным ходом во двор и садится в возок.

III

[Из докладной записки камергера Еленского Н. Н. Новосильцеву

Наш настоятель боговдухновенный сосуд, в котором полный Дух Небесный Отцом и Сыном присутствует, обязан быть при лице самого Государя Императора, и как он есть вся сила пророков, так все тайные советы, по воли премудрости Небесной, будет апробовать и нам благословение и покровы небесные будет посылать, и молитвы изливать, яко кадило, на всех людей, ищущих Бога.

А я, слыша глас пророческий, и если бы что неведомо было, то на рассуждение и апробацию должен буду письменно представлять, на чье имя поведено будет, ради растолкования боговдухновенному нашему Настоятелю и путеводителю, а иногда и сам лично предстать для исполнения совета Небесного, и обязаны будем наблюдать во всех частях благочестие, яко на все полезное, чтобы, воюя противу наружного врага, не для власти во плоти и духа врагу Божию действовать, и не уподобилась бы армия, как некогда, по совету Валаама пророка, царь Валаак прельстил на все Богу противные дела Израильтян, и сколько пострадали в бою преступлений находясь, то всегда умное око надобно обращать на дела впредь текущие.][106]

* * *

Катерина Филипповна[107] смиренно входит в комнату вместе с Верой Ненастьевой[108]. В комнате просторно, светло, три больших окна выходят на Басков переулок. На окнах до полу густые тюлевые занавески. Пахнет полынью и мятой, и кажется Катерине Филипповне, что только открыть дверь – и окажешься в зеленой круглой степи. На полу лежит домотканный черный ковер. По краям его оранжевые шестикрылые Серафимы и синие многоочитые Херувимы. Посреди ковра огненный зверь, а на огненном звере – жена[109]. В углу большой образ Сошествия Святого Духа на апостолов, а перед образом не лампадка, а на тонкой нитке покачивается восковой нежненький голубок. В другом углу кровать под балдахином с золотыми кистями утопает в перинах, кисее и кружевах. На высоко взбитых подушках полулежит старик. Рядом с кроватью на столике блюдо с яблоками[110].

Вера Ненастьева подводит Катерину Филипповну к постели. И так же естественно, как приседала она перед своей начальницей в Смольном, так же неудержимо, как склонялась в глубоком реверансе перед Государыней, приезжавшей на торжественный акт в Общество Благородных Девиц – Катерина Филипповна становится на колени. «Встань и подойди ближе, дочка». Журавлиный голос высокий, острый, как стрелка. Катерина Филипповна встает и поднимает на старика свои до сих пор потупленные глаза. Подняла – и сразу же, как стая вспугнутых птиц затрепетали пушистые ресницы, и снова опустились. Ждала ли она доброго дедушку Бога Саваофа из Тюменьской детской своей церкви[111] или страстного прекрасного Бога madame Gyon[112] – совсем нежданное явилось ей. Перед ней был желтый, высохший как мумия, старый юноша. Редкие волоски не скрывали печального рта, упрямого подбородка. Волосы, длинные и густые, лошадиной челкой падали на крутой лоб и спускались прямыми сизыми прядями на плечи. Нос прямой и узкий «Новгородского письма»[113], а серые глаза его – два стальных ножа. Они ударяют прямо, разрывают грешное сердце, шарят, шарят в его злой мягкой глубине, и оно отрывается, становится легким, простым, совсем глупым. Звенящим детским голосом, будто треснул он от молнии, Катерина Филипповна спрашивает:

– Вы звали меня, батюшка?

– Да, звал. Вера, уйди.

Вера Сидоровна бросает быстрый взгляд на Татаринову. В нем и зависть (сколько лет служу – не заслужила), и восторг, и покорность новой своей госпоже. Тихо она открывает дверь и выходит в сенцы. Там она останавливается в смятении, потом внезапно, без мысли, без умысла, повинуясь лишь громко бьющемуся, сумасшедшему своему сердцу, бросается к двери и застывает перед ней, ухватившись за косяк руками, как распятая. Она слышит, как боговдохновенный Настоятель в чем-то убеждает, в чем-то уговаривает Катерину Филипповну. И голос его святой журчит, как студеный ручей в июльский зной. А другой голос, жаркий и густой, как кровь: «А это не грех?» – «Красота твоя – грех, лепота твоя – погибель. Уверуй и сделаешь ее орудием спасения. Вельможи, генералы, тайные советники стекутся к тебе и поклонятся. Внука моего во плоти[114], императорское величество, не забудь. Я все ему отдал, от всего отрекся. Соблазнишь – и отринешь, соблазнишь – и спасешь, к новому убелению приведешь нашу землю. Слышишь меня, Катерина?» – громко, как заклинание, повторяет старец. И в ответ слышит Вера Ненастьева только тихий плач, будто маленький слепой щенок скулит.

«И отречешься от меня перед миром, и осудишь перед людьми, чтобы убоявшиеся царской печати через тебя к ней пришли[115]. Слышишь, Катерина?»

Вера, Вера бедная слышит, и сердце у нее колотится, вот вылетит из груди, пробьет дубовую дверь и восковым голубочком влетит в комнату и упадет бездыханным к ногам своего хозяина.

«Ты – новый нож миру. Иди, дар духа моего с тобой»[116].

Вера Ненастьева широко открывает дверь (так царские врата открываются в полдень, а над ними надпись: ΕΩΣ ΤΗΣ ΣΥΝΤΕΛΕΙΑΣ ΤΟΥ ΑΙΩΝΟΣ[117]), и выходит Катерина Филипповна, как богиня Кора, посланная из преисподней на зеленую цветущую землю[118], вся розовая, потупившаяся, с нежной улыбкой на лукавых губах и с большим румяным яблоком в руке[119].

IV

[Из пророчества Монтана:

Вот человек как лира, а я накатываю как бряцало.

Человек спит, а я бодрствую. Вот господь приводит

в восторг сердца людей и дает сердце людям.][120]

* * *

Нежно пахнут весной каштаны. Листва еще совсем прозрачная, и среди нее пышные цветочные свечи. Воздух над ними легкий, струящийся, голубой – незаметно переходит в небо. Объезжая Петра Первого, неотличимо похожего на Павла[121], – въезжает одна за другой запряженные цугом кареты в ворота Михайловского замка. Павлушкина смерть в лентах и аксельбантах входила в эти ворота. Над ними надпись: «Дому твоему подобает святыня Господня»[122]. Кареты останавливаются у бокового подъезда, и по узкой лестнице гости в треуголках и широких шинелях, в модных шляпах и шелковых накидках, опушенных легкими весенними мехами, поднимаются в квартиру статской советницы Татариновой. Квартира одной лишь стеной отделена от церкви Михаила Архангела. В просторной прихожей встречает гостей сурово-почтительная Анна Франц, благообразная, немолодая, в чепце[123]. У входа в залу вся в белом с любезной улыбкой радушная хозяйка. На стене – картина итальянского письма «Тайная вечеря»[124]. В углу накрыт чайный стол.

– Ah, cher prince, bonjour.

– Comment allez vous, chère madame?[125]

– Слава нашему Господу, боли проходят.

– Une tasse de thé bien fort, n’est-ce pas, Comtesse?[126]

– На последнем приеме государь…

– Ah, notre cher ange bien-aimé![127]

– Садитесь же, друг мой…

– Les courses d’avant-hier…

– Ne me parlez par de chevaux, mon prince, je ne suis pas amatrice…

– La vérité universelle…[128]

– Ну, да я же говорил вам нынче…

– L’impératrice mère…[129]

– Ключ к таинствам натуры…[130]

– Oh, ces sauteriers au Palais…[131]

– Но вы говорите о масонах…

– Ну да Эккартгаузен…[132]

– Passez-moi les biscuits, s’il vous plaît…

– Mais Cocheleff n’est donc pas franc-maçon…[133]

– Человеческий разум…

– Пора придти в разум истины…

– Le voyage du grand-duc…[134]

Нежный щебет привычных разговоров, нежный звон серебряных шпор. Все дамы в белом, будто собрались в Чистый четверг к причастию в дворцовую церковь. К руке хозяйки почтительно склоняется поручик Миклашевский[135]. На смешном лице паяца с выдвинутой верхней челюстью глаза белесовато-голубые, неистовые и упорные. И вот из дальнего угла смотрит на улыбающуюся хозяйку самый преданный, самый нежный ее брат, Милорадович[136]. И во взгляде его тупая, покорная обреченность. В римских церквах у первых христиан были такие глаза. К каждому гостю подходит Катерина Филипповна, поговорит, предложит чаю, расспросит о здоровье, о делах и чувствует, что тихонько уплывают, уходят от нее силы. «Помнишь, Катя, кровоточивую галилеянку, коснувшуюся риз Иисуса, Иисус же рече: – прикоснуся мне некто, аз бо чуях силу, исшедшую из мене»[137]. Каждая сестра, поцеловавшая ее в румяные уста, каждый брат, смиренно коснувшийся губами ее горячей, сухой руки, что-то отнимает, уносит от нее, будто горячую кровь ее вбирает в себя. И рука холодеет, голова начинает тихо кружиться, земля птицей выпархивает из-под ног. И написанный бедным Боровиковским[138] голубок кажется живым, теплым, вот-вот взмахнет крылами и улетит под высокий лепной потолок. Слов пустых и звонких, как венецианское стекло, полновесных и тяжелых, как колокольный звон в горах, не слышит уже больше Катерина Филипповна, только бессвязный гул от голосов и в нем явственно, громко, четко: «ΕΩΣ ΤΗΣ ΣΥΝΤΕΛΕΙΑΣ ΤΟΥ ΑΙΩΝΟΣ»[139]. А никто ведь по гречески-то и не знает. Со свечой в руке тихо входит Вера Ненастьева. Вера с поклоном каждому гостю подает рубаху и свечу. В окна светит голубой ясный день, а свечи, как огненные языки, павшие две тысячи лет тому назад на головы апостолов.

[Дай нам, Господи,

Дай нам Иисуса Христа,

Помилуй, сударь, нас.

С нами Дух, Государь святой.

Господь, помилуй, сударь, нас.]

Вера Ненастьева открывает книгу и громким, низким монашеским голосом читает: «И слышах глас с небесе яко глас вод многих, и яко глас грома велика и глас слышах гудец гудящих и гуслия своя…»[140]

И Катерина Филипповна, сидя под Тайной Вечерей с зажженной свечой в руке, продолжает: «Сии суть иже с нами не осквернишася зане девственницы суть…»[141]

И голос ее для всех ближних, как голос вод многих, как голос великого грома, как звон гуслей…

«Прости меня, Господи, прости меня, Пресвятая Богородица, простите меня, Ангелы, Архангелы, Херувимы, Серафимы и вся небесная сила. Прости, небо, прости, земля, прости, солнце, простите, звезды, простите, озера, реки и горы, простите, все стихии небесные и земные…»[142].

И господа и дамы на коленях повторяют за ней молитву, как малые дети:

– Простите, озера, реки и горы, простите, все стихии небесные и земные…

Медленно и чинно с закрытыми глазами она выходит на середину зала и начинает кружиться, как в некоем духовном вальсе.

От дуба до дуба,

От белого корня,

Не сниму с земли,

Имя Божье прославлю,

Тебя не оставлю,

Воздвигну гоненье

На все твое творенье.

От дуба до дуба,

До белого корня

От титочки ниточки

От дуба до дуба,

От дуба до дуба…[143]

Это скороговоркой бормочет титулярный советник, Никитушка музыкант, за пророчества произведенный государем императором в чин 14 класса[144]. Быстро и мерно развевается белое широкое платье, как парус, гонимый ветром. Быстрее, еще, еще быстрее. Сложивши руки крестом, белый, в белой рубахе (только синие глаза горят как два святых угля) кружится с Катериной Филипповной Алексей Милорадович.

[О матерь Божья пресвятая,

Тебе свой дух и плоть вручаю.

Тебя, царица, умоляю,

Защитой будь мне в смертный час.

Зерцало кротости, смиренья,

Терпенья, скорби образец,

Тебя виновницей спасенья

Избрал для нас благой Творец.][145]

Поют шепотом. Крика не надо. Стозвонная музыка раскрытых сердец заглушила бы всякие песни. Вот старик Пилецкий[146] скачет жертвенным козлом. Миклашевский кружится, как опьяневший паяц. Вера, Анна, Мария, еще Вера, Пелагея, Анна, Наталия, Елисавета и Петр и Михаил и Павел и князь Александр[147], и Федор и иерей Иов[148] и Алексей, и еще, и еще, имена же ты их неси, Господи, кружатся посолонь[149]. И среди них, раскинув руки, закрыв глаза, как некий невроспаст[150], выпустивший нитки своих ополоумевших кукол, – вертится так, что уже лица не видно, в духовном, непорочном вальсе безликая белая, как Ангел Смерти Азраил, статская советница Татаринова.

* * *

Принимая участие во всем, что касается до Вашего дома, я хочу успокоить Вас насчет сына Вашего Алексея, служащего лейб-Гвардии в Семеновском полку. Он отличный офицер по ревности своей и службе и нравственности. Я старался проникнуть в связи его, и по достоверным сведения нашел, что тут ничего такого нет, что бы отводило от религии;

напротив, он сделался еще более исправным в своей должности. Посему заключаю, что связи его не могут быть вредны. По моим правилам, хотя и не стесняю я ничьей совести, но с другой стороны не терпел бы, если бы открылось что-либо против церкви или гражданского порядка. Надеюсь, что эти строки Вас успокоят, пребываю благосклонный к Вам

Александр.

(Из письма Александра I к Григорию Петровичу Милорадовичу)[151]

V

«19 августа. Вторник. Пообедавши, отдыхали. Сказали – Мартин Степанович. Поспешил и увидел Екатерину Филипповну и от преданности Господу поклонился ей до земли. Смотрела картину и была довольна. Предложил ей меду послать, но она не хотела. Поспешил, чтобы выпила чашку. О квартире напомнила, чтобы надеялся на Господа, и святая ее душа изливалась просто, в свободе и любви»[152].

Медленно закрывает Владимир Лукич свою растрепанную тетрадку и сует в стол. Все записывает, каждую встречу, каждый взгляд, ласковый или суровый, необычайной хозяйки своей души. Только и мысли у него, что о Михайловском замке, о пениях и прорицаниях, о слове к нему, а придет – и одолеет такая робость и стеснение, что с места не может сдвинуться, будто прирос. Все кажется ему, что насмехаются его бедности, и все ему чужды и враждебны, ни одного к нему искреннего, и только Она одна как солнце, на которое поднять глаза невозможно. При ней обращается к молитве и сокрушается о грехах окамененное сердце и льются слезы, разливается сердечная теплота и знает он, что она чувствует его любовь и преданность, потому что Бог владеет ею. «Верный мой во Христе братец. Благослови Вас Господь докончить мой портрет, ибо я имею теперь случай переслать оный в ту губернию, куда он Богом назначен. Но умоляю Вас не писать копию, ибо я очень не желаю, чтоб портрет мой был написан для общих глаз. Если же тот возвратится через время, тогда я почту, что Богу угодно, чтоб оный был оставлен после смерти моей. Молю Бога, да положит Вам на сердце мое прошение не писать копию. Еще молю моего Спасителя, чтоб он нам силу пожаловал менее гневаться и со всеми примириться. Родной мой. Я вас очень люблю и прижимаю вас к сердцу Христову. Он да помилует и покроет Вас и от всех сует избавит вас. Верная ваша К.»[153] Так писала Катерина Филипповна. Портрет был окончен еще весной, потом увезен какой-то старушкой в темном платочке и потертой шали в Оренбургскую губернию и как в воду канул. Будто и не писал никогда Боровиковский Катерину Филипповну, а как на белом плате евангелиста Луки отразился ее лик[154].

Яркий свет в мастерской на Миллионной. На одной стороне евангелисты, на другой стороне император Павел в порфире и короне, бедный, не Мальтийский, а Ламанчский рыцарь[155], которому однажды душной ночью в Михайловском замке приснилось, что он всероссийский император и он проснулся, задыхаясь. Остальные холсты повернуты к стене или завешены. Совсем тихо. Во всей квартире Боровиковский один. Даже старуху Марфушу куда-то услал. На столе недопитая большая чашка чаю, бутылка рома и Евангелие. Боровиковский кончает писать Собор. Помнит: «Долго не проживешь, на суд пора предстать, крылышки привью, будешь летать»[156]. Завтра надо нести картину в Михайловский. Тут и Никита Иванович, пророчествующий на возвышении, и Мартин Степанович Пилецкий и князь Александр Николаевич Голицын, который хочет с Филаретом[157] новое христианское сословие составить в противовес масонам[158], и Лукерья, что моет Владимиру Лукичу рубахи, и лейб-гвардии Измайловского полка поручик Миклашевский, и член Филадельфийской церкви[159] и духовник братства, отец Алексей Малов[160], и Она, снова Она, Катерина Филипповна, в белом платье с широко раскрытыми синими глазами. Лицо у нее спокойное, строгое и страстное, как лик Византийского Серафима. Сжатые розовые губы похожи на изогнутый лук, и вся она, будто где-то внутри у нее зажжена лампада. И тут, не рядом, нет, а поодаль, на коленях, он сам, раб Божий Владимир, сложивши руки, смотрит на нее. И во взгляде его карих глаз, окруженных лучами морщинок, не стеснение. Не притеснение, не робость, с какой он всегда глядит на Нее на собраниях, даже когда к нему милостиво пророческое слово обращает, а освобождение, разрешение от тяжелого бремени плоти, непорочная любовь, радость как перед смертью. Долго, долго смотрит он на картину, потом, перекрестившись, берет скребок, соскабливает свое лицо, и быстро, безостановочно, не отрываясь до самых синих сумерек пишет вместо него лицо чиновника Ефима Ивановича Слуцкого.

«Слуцкого нет лица в Соборе, очень жаль, крайне бы нужно, чтобы он был тут писан», – сказала ему в субботу Катерина Филипповна[161].

VI

11 марта 1818 года Родион Александрович Кошелев[162] получил от императора записку: «J’espère que vous aurez pensé que c’est samedi aujourd’hui et que vous viendrez chez moi. Je vous attendrai à 7’h. Si par hasard, vous ne vous sentiez pas tout à fait bien c’est moi qui viendrais chez vous à la même heure. Tout à vous

A.»[163]

Император не любит это число и не любит в этот день оставаться один. Но и шума в этот день не выносит. Никогда 11 марта не бывает ни балов, на парадов[164]. То ли дело тихая беседа с другом о душе, о спасении, о мире. Кошелев не пришел, прислал записку, что опять разболелись его несчастные глаза, и что он ждет. Государь Александр Павлович, когда наступил назначенный час, вышел из дворца один и пешком, но направился не на Морскую к дому Кошелева, а в обратную сторону. С Невы дул холодный ветер. Шел с глухим свистом ладожский лед. Попадались редкие прохожие, но они не узнавали в высоком согнутом человеке под плащом своего повелителя. На совершенно пустом Марсовом поле кружились столбы пыли. Александр вспомнил слово – смерч и стал повторять – смерч, смерч, смерч, смерч. Потом вышло – смерть, смерть, смерть. Он проходил мимо церкви Пантелеймона Святителя, потом свернул к Михайловскому замку. Замок стоял совсем черным и над ним летели рваные серые и белые облака, с ними летела луна, и замок будто качался. Александр Павлович осторожно обошел все здание.

Во всех окнах был погашен огонь, и замок казался громадной царской усыпальницей. Только почему-то усыпальница вся качалась. Государь понял, что у него кружится голова. В одном окне мелькнуло легкое пламя свечи. Ему стало теплее, и руки, дрожавшие мелкой дрожью, вдруг согрелись от того, что в мертвом Михайловском замке горела зажженная свеча и билось какое-то живое человеческое сердце. По чьим-то жилам растекалась теплая, не застылая кровь. Розовый рот, как изогнутый лук Эроса, закрыл для него тот перекошенный, и чьи-то ласковые и властные глаза под густыми ресницами заслонили те, белые, выкатившиеся. Куранты били полночь, когда Александр Павлович входил в квартиру Татариновой. Она сама в пышном пунцовом платье открыла ему дверь и, склонившись в глубоком придворном реверансе, сказала: «Je vous attendais ce soir, Sire»[165][166].

VII

В жарко натопленной комнате сидит перед секретером Катерина Филипповна. За занавешенным окном холод, сумасшедший петербургский ветер воет, треплет полы шинелей и срывает шляпы, задувает костры на перекрестках, и безымянный петербургский прохожий, пряча нос в воротник, спешит домой по пустынным проспектам и безлюдным набережным, мимо высоких дворцов и оцепеневших от холода и воинского долга часовых. – «Не прорвало бы лед на Неве, не было бы, упаси Боже, наводнения». – А в Михайловском замке в угловой комнате тепло и тихо, точно в раю. На секретере горят две свечи и освещают голубые стены, большой образ Нерукотворного Спаса и простое карельской березы убранство комнаты. Катерина Филипповна читает письмо: «Друг мой, ангел мой! Сердце сердца моего! За что Господу угодно меня так наградить?

Верно для принятия его завтра. О, Господи! Спаситель мой Христос, возьми все и позволь у ног твоих пребывать. Друг сердца моего! Отпиши, мой ангел Вразумитель, что это значит. Все сердце у меня разливается от радости. Ах, да будет из наших сердец сердце Иисуса Христа». – Тонкий листок дрожит в руке Катерины Филипповны. – «Ангел-Вразумитель», – повторяет, – «Ангел-Вразумитель, а сам Ангел-Вразумитель разум теряет». Легкий стук в дверь. «Entrez»[167]. Тихими робкими шагами, как входят в незнакомую темную церковь, входит Алексей Милорадович. Тихо звенят шпоры и громко стучит сердце о тугой мундир с мальтийским крестом. «Prenez un siège, mon ami[168]. Не дождались ответа на письмо? Брат милый, что с тобой?» – испуганно восклицает Катерина Филипповна. Милорадович низко опустил голову. – «Тоска у меня, и радости вчерашней нету, жить не могу без тебя, сил на подвиг нету». – «Плоть твоя тоскует. Смиряйся, ведь не за тем пришли сюда, чтоб волю свою творить». – «Катя, Катя, сестра моя, мать моя, нечистая тайна меня мучит, не могу смириться. Не в одном Христе, а в тебе, в тебе самой люблю тебя». – «И люби меня, родной, как умеешь, я тоже люблю тебя в нашем Спасителе. Но чем докажешь мне любовь свою, как не покорностью непорочной своей воли? Все страдание твое от того, что сердцем не принимаешь мое запрещение, как от руки Божией»[169]. – Милорадович побелевшими от муки глазами смотрит в синие, синие глаза Катерины Филипповны, потом закрывает лицо руками и шепчет: «Уж не вернуться ли мне к старцу? Уж не царская ли печать вернет мне покой?» – «Скопи не тело, а сердце. В нем седалище греха, – отвечает Катерина Филипповна. – Сердце обуздай!»[170] – «Катя, Катя, ты мой грех и погибель, и спасение и смерть». Поручик Милорадович опускается к ее ногам, и Катя чувствует, как о трепетные ее колени бьется тяжелое мужское сердце, бьется с ней, для нее, ею, и жалость (святая ли жалость, Катя?) теплой кровью разливается по ее ногам, животу, как огромный теплый шар катится по всему телу, поднимается к груди и плечам, но не душит ее, – а освобождает, расширяет, разрешает, и дышит она легко, как на очень высоких горах (помнит она, как в детстве мать ее, баронесса Буксгевден, возила ее в Саксонские Альпы). Она обеими руками поднимает лицо Милорадовича. Оно красно и залито слезами. И эти слезы, эта бедная любовь – предел, вершина всякой радости, больше ей ничего не надо. «Χορεᾐα ἀγγελική»[171] (Черным ужасом встает перед ней муж, брат, плотская любовь, шутовское унижение телесного соития.) Нежной, нежной рукой гладит она по голове Милорадовича и шепчет: «Успокойся, милый, успокойся. Люби бедного Иисуса, люби его сердце, люби меня. Все пройдет. Успокой своё сердечко». А он в ответ только вздыхает, как наплакавшийся мальчик, потом вздохи становятся все реже и реже, и он засыпает, положив голову к ней на колени. Во сне лицо его с чуть припухшими губами и длинными мокрыми ресницами – счастливое и спокойное.

Через два дня пишет Семеновского полка поручику Алексею Григорьевичу Милорадовичу Екатерина Филипповна Татаринова записку: [ «Когда ты был у меня, душенька, то я была в ту ночь вся у престола и просила для тебя сил. Очень была наказана, что поддалась несколько, и то только на одну минуту, на твое худое желание. Нет, мой друг, не так побеждают врага на сем пути, что природные люди удовлетворяют себя и тем облегчаются. Нас Дух Святой и сила его только может облегчить. Я уверена, что тебе враг сие внушил и укрепляет тебя в намерении твоем, внушая тебе мысли о возможности сие сотворить. Молитвою и смирением истребляй сего врага, ибо он нас всегда искушает тем, чем мы ему в мире служили».]

VIII

Предписание Первоприсутствующего в Святейшем Синоде Михаила, Митрополита Новгородского и Петербургского, Архимандриту Суздальского Спасо-Ефимовского Монастыря Парфению, июля 1820 г. Секретно.

По высочайшему повелению препровождается на жительство в монастырь, управлению Вашему вверенный под присмотр старик Начальник Скопцов, именующий себя и от единомышленников своих называемый «Искупителем и Спасителем». По высочайшему же повелению сообщается в наставление Ваше следующее: 1) Принять его в монастырь, имея такой присмотр, какой предписан будет от Правительства. 2) Приставить к присмотру и для услуг ему людей немолодых, в христианских правилах опытных и почтенных, дабы не могли они быть совращены от него в пагубное скопчество. 3) Посторонних к нему не допущать, дабы не было у него тайного сношения с единомышленниками и не принимать и не доставлять ему писем и присылок под видом милостыни и приношений. 4) Вам по настоятельской должности и по обязанности духовного учения надобно часто посещать его и беседовать с ним об истинных средствах к спасению. 5) Для сего же назначить ему из братии духовника, который бы также по времени посещал его, располагая к чтению слова Божия и к Молитве. 6) При употреблении таковых, к обращению из настоящего заблуждения, средств, примечать как за наружным поведением его, так и за внутренним расположением, испытывая совесть его и мысли его, доводя до сведения г. Министра Народного Просвещения и Духовных Дел кн. Голицына по третям года[172].

IX

Катерина Филипповна лежит на жестком диване в своей спальне, в полном изнеможении. Даже подушку не подложила под голову – сил нет протянуть руку за нею. Только что ушел последний посетитель. Сколько их за день перебывало! Утром, еще не успела Катерина Филипповна чаю напиться, приехала тайная советница Еропкина с больным глазом; потом Лохвицкий[173] привез стихи «Песнь о Филадельфии Богородичной» и все выспрашивал о пророческом даре, будто это орден какой или чин, которого добиться усердием или происками можно. Потом штаб-лекарь Коссович[174] принес письмецо от командира лейб-гвардии Егерского полка Евгения Александровича Головина[175] с просьбой молиться о нем, а он и пост соблюдает приказанный, и до 780 поклонов в день дошел, и дозу слабительного и рвотного по совету Катерины Филипповны удвоил, и стало ему легче – опухоль спала. После Коссовича явился Дубовицкий[176], только что приехавший из своего Рязанского имения – он то кланялся в ноги, то вскакивал: «Волхвы все и масоны! Дух Божий только простолюдинам открывается!» – и обещал Ермила, своего крепостного человека, привести на собрание. Среди дня посетил Екатерину Филипповну Родион Александрович Кошелев и передал ей поклон от государя: «Госпожой Татариновой, – сказал вчера в дружеской беседе Родиону Александровичу государь, – надеюсь я истребить скопцов и масонов». А на днях написал (Родион Александрович и записочку привез): «Tout ce que Vous me disiez sur le palais Michel m’a été allé droit au coeur! Pour cette veuve-là, je sens un véritable embrasement et je le sens pendant mes prières auxquelles Vous et <пропуск в тексте. – A. Э.> votre troisième sont constamment associés»[177].

Впрочем, жаловался Родион Александрович, что государь почему-то стал чаще графа Аракчеева[178] к столу приглашать, чем его, своего любимого наперсника и водителя своей души – в гоф-фурьерском журнале все Аракчеев да Аракчеев стоит. Во время беседы постучались в дверь и вошла Леночка Щеглова, купеческая дочка, вся обвешанная образками и четками. На пухлом розовом лице с вздернутым носиком постное выражение, любопытные молодые глаза опущены, а звонкий голос (ей «В саду ли в огороде» таким голосом распевать) таинственно приглушен. Шепотом спрашивает она Катерину Филипповну, в монастырь ли ей идти (тетка у нее игуменья на Урале), или замуж выйти за ненаглядного Ваню, или, может быть, заделаться пророчицей, как Катерина Филипповна, и собственное братство учредить? После Леночки приехал совсем юный поручик князь Елпидифор Енгалычев[179], влюбленный в танцорку Тюнтину из Большого Каменного Театра. Она отвергла его букеты и любовь ради купца Селадовникова, и он пришел спрашивать Катерину Филипповну, что ему делать. Последней уже в сумерках приползла старуха-чиновница из Гавани (ей все наводнения мерещатся, и старик ее покойный в мундире и при шпаге прямо из воды выходит и держит утюг – все, что от наводнения спас из потопшего домика). Слушала ее Катерина Филипповна внимательно, наклонив голову, как птица, и держала в горячей руке похолодевшие дрожащие пальцы. Нет малых страданий, есть малые сердца, и все равно – через муку о танцорке Тюнтиной, через познание сокровенных тайн Натуры, через телесную боль, гибель придворной карьеры или восторженную радость любви – приведены будут малые сердца к Единому Сладчайшему сердцу.

Будто из бани омытые, уходят от Катерины Филипповны. «С легким паром» или «Христосе Воскресе», – не понять. А она остается одна со всем грузом бредней, мелких бед, постыдных страстей и великих печалей, изнеможенная и побледневшая, как магнетизер после многочасового сеанса[180]. Голова у нее тяжелая, поднять не может не то от тяжелых кос, жгутом свернутых на затылке, не то от невидимой сети с мертвым, тяжелым уловом. А в сердце звучат слова Экклезиаста, самые усталые слова, когда-либо произнесенные на земле: ha-kol hel-wel he-wel ha-wo-lim[181].

Дверь распахивается, вихрем влетает Вера Ненастьева: «Катя, Катя, батюшку нынче ночью увезли в Съезжий Дом, у Семеновских казарм»[182].

«Куда, куда?» – Катя выпрямилась, вся поддалась вперед, будто крылья прорезались за плечами.

«В Съезжий Дом… К полицмейстеру Горголи… дальше куда, не знаю… в дорожной коляске… с приставами… Ах, Катя, конец всему, кончен золотой век… Верил Павел Петрович, что отец ему наш Искупитель, верит и император Александр, что живого Бога из Петербурга проводил, тайные слезы льет, кается, без него жить и царствовать не хочет. Черные вороны над царем полетели… Летят, кружат, ладаном ресницы кадят, стихарями машут, крыльями шелестят. Наклони голову, Катя, – задыхаясь, шепчет Вера. – Не задело бы тебя крыло! Вот, вот оно! Черное! – Все заслонило. Света не вижу. Темень темная, тьма, мрак». – Странным, глухим, не своим голосом, внутренним (вспоминает Катя чревовещателя в балагане на Царицыном лугу) Вера запевает:

Ялица-Метелица

Завьяла, заметелила,

Все пути мои-дороженьки.

Нельзя пройти и проехати

К родному батюшке,

К моему Царю Небесному[183].

Верины глаза расширяются, темнеют, из голубых становятся черными, кровь отливает от лица, она вся передергивается с головы до ног и прямо, как под самый корень подрубленное дерево, падает на пол. Жалобно звенит выпавший из волос гребень. В открытое окно льется необъятный закат, колокольный звон из церкви Михаила Архангела и сладкий, как ладан, томительный запах каштановых цветов.

X

[Из докладной записки камергера Еленского H. Н. Новосильцеву

Минувши доказательства от Священного Писания, действительно надеемся, яко сам Господь, присутствующий святым своим Духом, докажет, явит силу свою и даст почувствовать, сколько Господом Иисусом Христом Бог Отец печется о народе Российском и сколько возлюбил Россию. Ибо не без промыслу таинственного Бог своими избранными людьми жертвует. Видно от древнего писания, яко славился Бог на земли премудрыми и разумными века сего, но простяками, бесчестными и поносимыми на земли; однако имя Его в век и во век века цветущее, да и вси Россияне уразумеют, яко жилище живого Бога в России водворилося. И не могу сего описать с подробностями, яко невежда есмь в словах, а не в разуме, а лучше гораздо, если сам Господь яснее на деле покажет нам.][184]

* * *

«Огромная сила взята от меня и отражена на вас, но я не знаю ныне, что это значит»[185]. Огромным боровиковским образом Распятия в дубовой резной раме благословила Катерина Филипповна больного Евгения Александровича Головина, командира лейб-гвардии Егерского полка. Од стоял на коленях в большой белой зале с голубком и два человека поддерживали икону, поставив ее ему на голову. Приехав домой, он встал перед Распятием на молитву. Ночью, стоя на коленях, он почувствовал, что какая-то сила заставляет его кланяться до земли. Будто нежная, горячая рука Катерины Филипповны легонько подталкивает его. Потом стал он класть великопостные глубокие поклоны, стоя на ногах. Так простоял, обливаясь потом и слезами, на молитве до рассвета. Утром выпил чашку жидкого чая и съел ломтик белого хлеба. Днем не ел ничего. Вечером принял рвотное и слабительное. В следующую ночь снова молился и клал поклоны. Так продолжал двадцать девять дней и ночей. Он так ослабел, что присланный великим князем Николаем Павловичем лейб-медик Груббе испугался. Но, тщательно осмотрев больного, нашел, что рожистое воспаление прошло, кожа на ноге стала снова белой, а была багровой, и раздражение глаза уменьшилось. Лейб-медик все приписал своим лекарствам. Постоянный врач Евгения Александровича, штаб-лекарь Коссович, однажды, еще в прошлом году, сказал генералу: «По писаниям и явным знакам видно, что вы должны принадлежать Богу и следовать за ним, да есть и особа, через которую Господь дает силу нести крест». Теперь Катерина Филипповна писала Коссовичу: «Друг мой! Я так и полагаю, что от рвотного он ослабеет. Сделай милость, вели достать козьего молока и с молитвой давай ему пить оное, хоть понемногу, вместо питья. Скажи ему от меня, чтоб он, любя меня, пил, что Бог мне приказал. Прижимаю вас обоих к сердцу. Положись на Господа, друг мой, эта болезнь для него перерождение»[186].

Телесные силы восстановились, прибывали несмотря на пост, поклоны и бдения, которые и поправившись Евгений Александрович не прекращал. В жестком, сухом и пустынном его сердце открылся источник обильных слез. Раньше за невычищенные пуговицы разбивал солдатские морды в кровь кулаком в белой перчатке, окровавленную замшу бросал на снег, и снег розовел. За непригнанный ремень прогонял сквозь строй. Сам граф Аракчеев считал его строгим начальником и благоволил к нему. А теперь лунный лучик, скользящий по Неве, или больной пес – вызывали у него умилительные жаркие слезы и сокрушения в грехах. И было, будто на привязи у Катерины Филипповны, его несчастное злое сердце как прирученное животное[187].

XI

Катерина Филипповна только что вернулась от обедни в церкви Михаила Архангела. Служил отец Алексей Малов. С благоговением причащал Катерину Филипповну и подгибались у него ноги, хотелось ему с чашей в руках поклониться до земли своей причастнице и ввести ее в алтарь. На ней ли, чистой, нечистая кровь? Ей ли, чьи уста – тайная дверь Духа Святого, – ей ли, чье сердце перекликается со Сладчайшим Сердцем, должны быть, как прочим женщинам, закрыты Царские Врата? Катерина Филипповна сидит за чайным столом. В маленькой красной чашке дымится чай. Рядом лежит просфора. В дверях показывается Анна Франц, какая-то растерянная и испуганная: «Матушка, Катерина Филипповна…» – «Что, сестрица милая?» – Анна Франц мнется. – «Тут генерал Головин прислал вам со своим человеком письмо и свою крепостную девку». – «Дайте письмо».

«Дражайшая Катерина Филипповна, – писал генерал. – Вы исцелили меня от недугов телесных, докончите благочестивое дело ваше и уврачуйте душевные мои недуги. Здесь надо открыть тайны сердечные. Два года тому назад я получил преступную привязанность к домашней горничной девке. Эта слабость совершенно разрушила душевное мое спокойствие и, раздирая внутренность колючими упреками совести, лишает меня отрады в счастии семейственном. Слабость эта и в самом начале и все время подстрекается каким-то неестественным бессилием, и собственными силами никак невозможно мне ее преодолеть. Вчерашний день, когда пророчествовали вы мне прощение грехов и великую славу на военном поприще, хотел я покаяться перед вами, но Дух оставил меня, и я видел, что я без него. Слова не мог сказать, а в сердце неизъяснимое чувство сухости. Если бы вы видели, в каком растерзанном состоянии находится душа моя, вы бы ужаснулись. Снимите с меня, примите на себя мою немощь. Только на вас, дражайшая Катерина Филипповна, и Господню через вас помощь уповаю. Прилагая при сем дарственную запись на девку Наталию Осипову, целую ваши ручки и остаюсь навсегда преданный вам Е. Головин»[188].

«Введите девушку, Анна Ивановна». Без возражений слушаются Катерину Филипповну у нее в доме. Анна Ивановна исчезает, через минуту снова открывается дверь и входит метреска генерала Головина. Входит она вразвалочку, без всякой робости, точеной розовой ручкой придерживая на груди дорогую шаль с бахромой. Шелковое синее платье плотно обтягивает плечи и грудь и свободными складками струится к ногам. Лицо круглое и розовое, а глаза под соболиными длинными бровями узкие, с поднятыми кверху китайскими уголками, улыбается весело и нагло. – «Здравствуйте, дорогая барыня». Та же наглая и веселая усмешка чуть тронула вишневые губы. Чувствует Катерина Филипповна какое-то стеснение в груди, тайную робость, веселую тревогу, как в детстве, когда однажды с конюшенным Петькой на заре воровала яблоки из отцовского сада. «Грех, грех, грех!» И вдруг вспоминает высокий, как журавлиный, голос: «Соблазнишь и спасешь, соблазнишь и отринешь, к новому убелению приведешь». Трепещет в груди нежненький голубок, бьет восковыми крыльями, крылья тают, тают от горячей крови, заливающей сердце. – «Наташа, подойди сюда». – И Катерина Филипповна резко притягивает к себе испуганную девку.

Под рукой у нее вздрагивает Наташино сердце, и кажется ей, будто пахнет оно наливным яблоком, пригретым солнцем[189]. Она закрывает глаза, и ей снится сон наяву про белый яблочный сад и розоперстую босоногую Эос[190].

На следующее утро в первый раз за 747 дней[191] Евгений Александрович Головин, просыпаясь, не вспомнил вишневый смешливый Наташин рот, а сразу зазвонил камердинера и приказал подать умываться. Умывшись и одевшись в полную парадную форму, поехал на Царицын луг на парад, который должен был принимать великий князь Николай Павлович, второй брат государя.

XII

– Ты говоришь, все любодейные песни поют?

– Любодейные, отче святый, смешные, без толку сочиненные, в них духовное с плотским смешано и более имеется плотское, нежели духовное.

– И ночью, говоришь, собираются и девицы и жены и делают кружения, и падают на землю от безумия?

– Да, отче святый, в Михайловском замке, над местом церковным. И Дух Святой у ней там намалеван, чтоб видели, что у ней наитие Святого Духа бывает.

– Чего враг-дьявол не делает! Архиереи, Синод, Правительство про скопища сии богомерзкие знают и молчат[192].

«Да воскреснет Бог и расточатся враги его», – вдруг пронзительным гнусавым голосом восклицает отец Фотий[193]. Он сидит у себя в келье в Новгородском Древенецком монастыре. Келья низкая, сводчатая. На стенах корчатся грешники в аду. Красное пламя пожирает их отвратительные голые тела, а диаволы, добросовестные, неутомимые кочегары, подбрасывают в пламя хворост. Образ в киоте «Страшный Суд», и снова грешники, стремглав летящие в бездну. Праведники все в одинаковых одеждах, стоят, как солдаты на гатчинских разводах графа Аракчеева, а Христос, грозный Судия, как родной брат походит на игумена Фотия, только в плечах пошире да ростом повыше. Угодил игумену богомаз. Ранним утром, когда заря золотит купола, и глубокой ночью при свете лампады, смотрит святой игумен Фотий, в миру Петр Никитич Спасский, сын дьячка Спасского погоста, на своего двойника, и кланяется ему до земли, и называет его Господом и Спасителем. Когда устанет глядеть на образ и мутный рябой туман поплывет перед глазами, кажется ему, что он стоит перед темным зеркалом и его собственные умные, злые глаза смотрят на него из стеклянной глубины. Будто клещами сжаты худые виски с налитыми жилами, обтянутые сухой желтой кожей скулы из-за этого особенно выдаются, – и праведные уста, изрыгающие хулу и анафему грешникам, мясисты и бледны, чуть-чуть будто подернуты синевой.

– А министр затмения, князь Голицын, тоже на сих сборищах антихристовых и мерзостных бывает? – спрашивает игумен стоящего перед ним со сложенными руками и склоненной головой монаха Кузьму Обнорского[194]. Обнорский высок, худ, лицо у него белое, волосы шелковистые, – особых примет не имеет. Только глаза у него особенные, светло-голубые, большие, нежные, полные какой-то мечтательной подлости, никогда прямо не глядят и не в сторону, как у иных, а куда-то поверх или между глаз собеседника.

– Как же, отче святый, как же, своими глазами видел, вместе плясали, вместе песни срамные пели, вместе скверной плотью себя мазали[195].

– Окаянный и есть! Когда замыслю грех, отче, отче мой… И проклинал себя, и власяницу вот ношу, и вериги, и отвержение подписал от секты, и доносы святые денно и нощно пишу, и полицмейстеру господину Горголи, и графу Кочубею[196] и даже самому графу Аракчееву осмелился писать, и песни все вспомнил (вот тетрадочка, тут все записано), – а все покоя не найду, все проклятая блудница мерещится и голос ее лебединый, когда Иудой меня обозвала и от себя прогнала. Помоги мне, отче святой![197]

– А тайные уды Татаринова мужам вырезала? – задумчиво продолжает допрос Фотий.

– Отче святой, она учит воздерживаться, умерщвлять плоть… – Фотий взглядывает на монаха, тот торопливо доканчивает, – ради мнимого, конечно, воздержания.

– Умерщвлять, говоришь, – значит и вырезать, а учила вырезать, значит и вырезала. А оскопляла Татаринова при тебе женщин, Кузьма?

Обнорский молчит застенчиво. Нежный румянец заливает белое лицо.

– Только правду говори перед Богом, отвечай, слышишь, только правду отвечай, ею замолишь свой грех, слышишь! – кричит прямо в ухо монаху Фотий.

– Скопляла, отче святый, как же, скопляла. Даже способ могу рассказать… – Глаза у Фотия блеснули странным блеском – так гнилушки светят во тьме Спасского погоста.

– Ну, в другой раз, ну, иди себе с Богом, сын мой. Ну, молись, молись. А если вспомнишь что еще из сих мерзостных блудов, приди, исповедайся, душу свою от грехов очисти. Перед Богом всякая грязь золотом становится. Иди, иди с миром…

Фотий благословляет Кузьму Обнорского и тот, почтительно пятясь и крестясь мелким частым крестиком, выходит.

А святой игумен Фотий садится к столу, берет остро очиненное перо и пишет:

Его Сиятельству графу Алексею Андреевичу Аракчееву, в собственном доме в Санкт-Петербурге, от смиренного игумена Новгородского Древенецкого монастыря, последнего, но правоверного Фотия.

Ваше Сиятельство, милостивейший граф, сыне мой во Христе возлюбленный. В дополнение и подтверждение третьегодняшнего послания моего Вашему Сиятельству сообщаю, что снова открылись мне нынче тайные беззакония в сонновидении.

Был я во время нощи в Михайловском замке, сам своими очами видел беснование, кружение, лже-славление и прорицание. Были там и духовные и мирские. Демон же входил в них и производил глаголы и предсказания. Царю нашему кроткому возлюбленному скорую смерть предсказали. Сама окаянная Татаринова, беснуясь, голосом истошным вещала: „Царя в сыру землю положу!“ А он-то, кроткий и праведный царь, еще не зная лжи и обмана, прельщается от лицемерного благочестия еретиков и ласкателей своих придворных. Виною всему бес кн. Александр Николаевич Голицын и Родион Кошелев, приверженцы и покровители дщери дьявола, жабы клокочущей, госпожи Татариновой. Оная окаянная женка учит всех своих для некого мнимого воздержания умерщвлять плоть и скоплять, вырезать тайные уды мужам. Далее, бес научил ее искусству женский пол, самих жен и девиц скоплять. И сие бесовское дело совершается около грудей где-то, но не скажу, дабы тайна сия бесовская не была известна тем, кои еще не ведают. О сих действиях антихристовых и зловредных поведал мне простой монах Кузьма, которого из Коневского монастыря, что на Ладожском озере, прельстили Пилецкий и Дубовицкий и увлекли его в свою секту. Сей монах несколько лет был в той секте, но теперь возвратился, проклял заблуждения и собственноручно подписал отвержение от секты и вручил притом мне книгу неподобных и любодейных бесовских песен и сочинения сей невежественной секты. Полагаю, что таковое благочестие и усердие достойно награды, прошу Ваше Сиятельство содействовать к назначению оного монаха Обнорского к нашему Преосвященному Митрополиту Михаилу, дабы присутствовать мог незримо при всех беседах Преосвященного с министром духовных дел князем Голицыным. Впрочем, полагаясь на благоусмотрение Вашего Сиятельства, остаюсь, сыне мой возлюбленный, смиренный о тебе богомолец последнейший, но правоверный Фотий[198].

XIII

[24 июля,] <в> день св. апостолов Петра и Павла Александр Павлович получил два письма, одно из Грузина от графа Аракчеева, второе из Новгорода от Фотия.

Батюшка, Ваше Величество, – писал граф. – Отдаю в храме Божием чувство душевной благодарности памяти сегодняшнего именинника, который предстал у Престола Божия[199]. Он, конечно, видит истинную любовь и преданность к Августейшему Его Преемнику того подданного, которого угодно ему было еще при жизни своей приблизить с приказанием быть ему верным слугой, и я исполняю оное в полной мере душевного моего расположения. Во всех военных поселениях, слава Богу, благополучно, смирно, тихо. Я вчера возвратился из Еселян, смотрел там 6-ю фузелерную роту, которая составлена по большей части из тех крестьян, которые при поступлении своем в военное поселение делали известные вам беспорядки, но, признаюсь, был отменно ими восхищен: люди прекрасные, веселые, здоровые и с самым ясным на лице душевным усердием. Дети военных поселян от 6 до 13 лет все обмундированы. К концу месяца по всем деревням будут розданы мундиры, и всем крестьянам до 45 лет приказано будет в один день во всех деревнях одеться в мундиры и остаться в оных навсегда. Только, батюшка, нападает наш министр духовных дел, кн. А. Н. Голицын. Я к нему, по воле Вашего Величества, сделал отношение, в копии к сему прилагаемое, а какой у него получил ответ, то оный в оригинале тоже при сем прилагаю. Я уже привык к его расположению, то и могу оное переносить, но мне кажется неловко, что он изволит нападать на старика-митрополита, дабы и его заставить быть неприятелем военного поселения.

Навек чистый сердцем и душой преданный Вашего Императорского Величества верноподданный

Граф Аракчеев.

Письмо от отца Фотия начиналось:

Помазанник Божий, благочестивый Царь и Великий

Государь, радуйся.

Потом шли длинные жалобы на то, как враги преследуют смиренного Фотия, как клеветы, хулы и насмешки делают и тем его начальству в худом виде выставляют. А он, Фотий, знает многие их тайные злодейства, под видом набожности и добра делаемые.

Читал Александр Павлович со скукой, перескакивая через строчки, как вдруг имя кн. Голицына привлекло его внимание.

Я довести кн. Голицына непрестанно просил до сведения твоего, но тщетно: наконец, как плакал о грядущей опасности церкви и отечеству, просил Бога, дабы он сам все сие, как ведает, устроил и до твоего сведения, о Божий слуга, во Христе любимый, довел путями необыкновенными; то вот что впоследствие сего случилось: на Вербное Воскресение было мне видение от Бога послано: предстал мне ангел Божий во время дремания, разгнул книгу, имея в руках держащую предо мною и был глас свыше: «зри и разумей».

По темным листкам среди тьмы в одну черту были сии слова: «сия книга составлена для революции и теперь намерение ее революция».

Дальше в письме шло обещание открыть кому следует все тайны во тьме готовящейся революции. В десяти строчках пять раз слово «революция» попадалось. Очень не любил Александр Павлович это слово и сам никогда не произносил его. Так в жизни боялся он только державного родителя в юные годы, когда в Гатчине что-нибудь в экзерцисгаузе напутает, ждет батюшкина окрика и прячется за друга, тогда еще барона Аракчеева. Принимал частенько на себя без лести преданный двум царям красномордый слуга августейшие разносы, предназначавшиеся нежному Александру. «Что же делать, – писал дальше Фотий. – Мне все открыто, граф Аракчеев все может, он верен, и об нем мне открыто тогда. А если не возьмешь меры для отвращенья, все узнав от меня, то такой план сделан, что может быть через четыре года исполнится, если созреет все к тому. Чтобы весь вдруг план разрушить, то двух человек от должности отдай, одного от себя, а другого от службы»[200].

Александр Павлович понял, что речь идет о Голицыне и Кошелеве, поморщился, но прочел письмо до конца, снова перечел его, потом оба письма положил в шкатулку и запер. Весь день ему было не по себе, не то тревога какая-то давила горло, не то тошно становилось, будто похабных лубочных картин насмотрелся. Вечером, хоть вчера и назначил, не принял князя Александра Николаевича. Покушав на ночь размоченного чернослива для желудка, лег спать. Будучи туг на ухо, несмотря на шум в соседней комнате, где слуги, переругиваясь, убирали одежду, заснул, как только камердинер Анисимов прикрыл его одеялом. И приснилась ему смерть. Снился ему Михайловский замок, большая зала с белым голубком, где тайно бывал с князем Александром Николаевичем. Среди залы стоял большой стол и на нем зажженный семисвечник. За столом сидели какие-то люди, все будто знакомые, но имени ни одного вспомнить не мог, или, может быть, у них уже не было земных имен. Все они что-то читали, перебирая бумаги, и бумаги шуршали, шелестели у них под сухими желтыми пальцами. И еще явственно скрипело перо. Александр Павлович понял, что кто-то записывает его грехи. А может быть, подсчитывает мундиры, оставшиеся после в Бозе почившего императора Павла I, и все какого-то Преображенского мундира не досчитывают. Александру Павловичу стало не страшно, а как-то нудно и томно. Вдруг слышит он голос графа Аракчеева: «Ничего, батюшка, ничего, ваше величество, я тебя с того света выведу». Он оглядывается – никого нет. Он выходит из зала и идет какими-то бесконечными коридорами и переходами, поднимается по витой лестнице, как тогда, к двери отцовской спальни. Он знает, что за этой дверью кого-то душат. Он хочет войти, чтобы давний грех сделать не бывшим, но на пороге стоит Катерина Филипповна и палец приложила к губам. Он толкает ее, и будто в легкое облако или в нежный пух входит рука. Он открывает дверь, а там вовсе не комната, а бесконечная снежная поляна. Над ней летит черный орел. Великая тишина, великая Немота, самодержавнейшая, благочестивейшая смерть на всей земле. Александр Павлович проснулся в 4 часа утра задыхаясь. Долго у него во рту было горько, будто он наглотался дыма.

XIV

Письмо кн. Галицына:

«Je viens de recevoir, Sire, une lettre de Madame Tatarinoff que je vous envoie. Elle est au désespoir qu’on ne lui a donné que deux jours pour rester au Palais Michel. Etant malade et son quartier quoique loué n’étant pas encore prêt elle demande qu’on lui donne quelques jours encore. Je vous prie, Sire, de me dire en deux mots ce que j’ai à lui répondre»[201].

Ответ государя:

«Vous ayant chargé de trouver un quartier logeable pour madame Tatarinoff, je ne pouvais pas attendre que le choix <пропуск в тексте. – A. Э.> sur un quartier qu’on doit repeindre à neuf. Il sera difficile de changer de dispositions prises pour le Palais Michel. C’est donc à madame Tatarinoff à s’y conformer. Je crois avoir fait tout ce qui dépendait de moi pour ses convenances en lui faisant fournir par vous un autre quartier en équivalent de celui qu’elle quitte et qui proprement n’a jamais été donne à elle mais à sa mere et par conséquant auquel elle n’avait aucun droit. Il est bien étrange que dans tout Pétersbourg on ne puisse trouver quelques chambres où on puisse loger ume femme sans famille, ne fut ce que comme un „en attendant“, jusqu’à ce que son véritable quartier soit achevé»[202].

XV

Статской советнице Татариновой было предписано новым полицмейстером Гладковым[203] выехать из Михайловского замка ночью. Ночь была белая и все, равно люди и вещи, были видны, только были они без теней. Выносились во двор забитые ящики с образами, утварью, посудой, мебель, обитая рогожей, большими трубками скатанные домотканные ковры, новые сундуки с бельем и шубами. Все ставилось в большом порядке на подводы. Спокойно, без всякой суеты и хозяйственной жадности наблюдала за укладкой Анна Ивановна Франц. Когда все подводы были нагружены, Анна Ивановна вместе с оставшимися двумя горничными девками села в коляску и весь поезд тронулся по направлению к Фонтанке.

Катерина Филипповна стояла у окна и смотрела на встающее из опаловых облаков солнце. Когда ночь переменила имя и стала днем, она отошла от окна, потом медленно обошла всю свою квартиру. На полу валялись стружки и обрывки бумаги и рогожи. Было холодно, будто никто в этой квартире больше не дышал, и очень уж тихо. В большой белой зале Катерина Филипповна остановилась. Ей хотелось проститься с белым голубком и было жаль и стыдно оставлять его одного в этом разгроме. Она подняла к нему свои синие заплаканные глаза. Голубок был уже не белоснежный и не живой, как вчера, а серый от налетевшей пыли и по нему полз ошалелый от пустоты, бездомный мохнатый паук. «Araignée du matin – chagrin»[204], – мелькнуло в голове у Кати, и она поспешно вышла из своего умершего дома. Когда она садилась в карету, выползли из своих квартир жены дворцовых служителей, еще недавно приходившие к ней со всеми своими бедами и невзгодами. Теперь они неестественно громко разговаривали и хохотали. Никто ей не поклонился, когда карета выезжала из ворот. Катерина Филипповна догнала поезд со своими людьми и вещами уже у Обводного канала. Там, у Московской заставы кончался город, от времени до времени мелькали маленькие жалкие домишки, заборы, потом начались пустыри, а за ними сосновый бор. Шел он по левую сторону дороги сплошной сизой стеной. В ветвях путалось, как огненная птица, солнце. Чтоб добраться до первой станции земного своего изгнания, деревянного дома, обнесенного высоким частоколом, Катерине Филипповне пришлось проехать под Триумфальными Московскими воротами. Они стояли темные, громадные, торжественные, ненужные в этой лесной пустыне, будто перелетевшие из другой, шумной и славной страны. Сквозь них было видно опаловое прохладное небо и на нем вздрагивала вечерняя звезда[205].

Перед отъездом на конгресс в Европу[206], – куда звали императора Александра мировые дипломатические дела и гнала, как всю жизнь гоняла в Вену, Киев, Варшаву, Або, Грузино, Орел, Калугу, Аахен и снова в Грузино и снова в Вену – смертная тоска, которая однажды в сентябрьский душный вечер пригнала его в белый приморский городок за смертью, – император подписал 1 августа 1822 г. рескрипт на имя министра внутренних дел князя Кочубея о закрытии всех тайных обществ, под какими бы наименованиями они ни существовали, и о том, «чтоб всех членов сих обществ обязать подписками, что они впредь ни под каким видом ни масонских, ни других тайных обществ ни внутри империи, ни вне ее составлять не будут». Кончался рескрипт следующими словами: «Поводом к сему есть такое время, когда к несчастию от умствований ныне существующих проистекают столь печальные в других краях последствия»[207].

В тот же день, 1 августа 1822 года, митрополит Серафим[208] торжественно возложил во время богослужения в Петропавловской крепости алмазный крест на недавно назначенного настоятеля Юрьевского монастыря архимандрита Фотия. В ту секунду, когда алмазный крест коснулся груди Фотия, старичок отец Павел, выходивший из левого придела со Святыми дарами, поскользнулся, упал и выронил чашу. Весь народ тихо ахнул, когда красная невинная кровь Агнца полилась по ступеням. Тотчас же залитое место покрыли пеленой и зажгли над ним свечу. Толпа несмотря на митрополичью службу поспешно и тихо разошлась, и над красной лужей остался только плакавший горькими старческими слезами отец Павел. Да в алтаре с пеной у рта и выкатившимися белесыми глазами проклинал бесов неистовый Фотий[209].

…С тех пор бывать у статской советницы Татариновой в ее «скиту» за Московской заставой стало делом зазорным, тайным и опасным для придворной карьеры.

XVI

[Из докладной записки камергера Еленского Н. Н. Новосильцеву.

Возвестила Премудрость Небесная устами Иисуса Сирахова и гласом многих пророков: аще кто не любит Царя и верности ему не хранит, всякую клятву на себя привлечет; аще же кто не радит о отечестве, в числе живых людей да не именуется.

Затем Церковь таинственная, управляемая Святым Духом, подвергнувшись воле Отца светов, получила небесное повеление, дабы вышла на службу отечества, прославила бы, яко с нею воистину Бог есть, и тем подвигом увенчала бы новым лавром Всероссийскаго Монарха. Так во истине и правде содействуется слава Божия, яко было при Иисусе Навине, который гласом небесным управлялся и все Царства языческие разорил. Да то же слово Божие, которое пречистыми устами Господа Иисуса Христа возвещало, глаголет той же истинный Дух Его и ныне: воздайте Богову Божие и Цареву Царское; а паче еще строжайше грозит нам, дабы таланту, данного от небес, не скрывали в землю, яко оный ленивый и лукавый раб, но обязаны явить силу Отца светов, и сколько Российская Империя, приятная правлению Непостижимому, и как от давних времен дланию Всесильною руководствуется, и небесным покровом от всех окружающих врагов и недоброжелателей одевается.

Но в сей век сильное и славное действие Россия воздвигнет и всему миру даст почувствовать, яко воистину с нами Бог, в следующем содержании и подвигах.

Как таинственной Церкви люди, вкусившие дару небесного и причастницы животворящим и бессмерным Тайнам Христовым, да и питаясь от премудрости сокровенной, довольно все Богом учены, а при том есть некое число и грамотных людей, то из грамотных, которых Святой Дух назнаменует своим судом небесным, должен я буду в сию канцелярию оных представлять, а Правительство, имея именное Высочайшее повеление, обязано будет таковых людей препроводить Архиерею, ради пострижения в монахи, произведения в Иеромонахи и обучения Церковной службе, и из таковых Иеромонахов определяет на корабли, присоединив ко всякому Иеромонаху по одному пророку на каждый корабль. Иеромонах, занимаясь из уст пророческих гласом небесным, должен будет секретно командиру того корабля совет предлагать, как к сражению, так и во всех случаях, что Господь возвестит о благополучии или о скорби, а командир оный должен иметь секретное повеление заниматься у Иеромонаха благопристойным и полезным советом, не уповая на свой разум и знание.

Иеромонах с пророком пребудут всегда в истинной молитве, яко очищенные сосуды, и где таковых избранных два будет человека, то и Господь посреди их, затем град, корабль и полк сохранит Господь от всякого вреда и неприятельских нашествий, или повреждения.

Сие производство дабы не было известно никому, даже и Архиереям, чтобы не знали, каковые люди и с каковым намерением таковое основание Правительство производит, и ежели случится, в числе таковых избранных людей найдутся Скопцы, то Архиереи, без сомнения, неведением произведут в священнодействие; ибо обряды законные соблюдают древних Евреев, а в законе Моисеевом сказано: Скопец да не будет служить алтарю, яко сам жертвенник и приношение есть, затем свободен от всех служб и приношений.

А по новой Благодати плотская целость пренебрежена Христом, а только душевные качества, целомудрие и возрождение, да и довольно ясно видно, от начала Христианства в течение десяти веков не мало было Архиеерев и священнодействующих Скопцов, в новую тварь соблюдены, да и во Святых довольно Церковь из Скопцов имеет; ибо таковым очищенным сосудам и прилично приносить жертву бескровную.][210]

* * *

Выписка из камер-фурьерского журнала:

В 1822 году обедали у Государя князь Александр Николаевич Голицын 38 раз, граф Александр Андреевич Аракчеев 15 раз.

В 1823 году обедали у Государя князь Голицын 33 раза и граф Аракчеев 19 раз.

В 1824 году обедал у Государя один только граф Аракчеев 22 раза, в том числе вдвоем с Государем 13 раз.

* * *

15 мая 1824 года государь подписал указ, которым князь Голицын увольнялся от должности министра духовных дел и народного просвещения с назначением главноначальствующим над почтовым департаментом. По делам синодальным доклады обер-прокурора должны были восходить до государя через графа Аракчеева. «Ты явился, раб Божий, за святую веру и церковь, яко Георгий Победоносец, – писал графу Аракчееву архимандрит Фотий, а ночью скакал, веселясь падению ненавистного министра затмения, тайного друга государя, и вопил, дрыгая худыми волосатыми ногами: – С нами Бог». Когда же погиб второй его враг, тайнейший друг государя, Родион Александрович Кошелев, он записал в сафьяновую тетрадь, на которой для напоминания о бренности всего земного был вытиснен [отвратительный наглый череп и две смиренно скрещенные кости]: «Я сижу во глубине безмолвия и уединения и молю Господа, да низведет в свое время на дело свое человека Божия подкопы взорвати дна глубин сатанинских, содеянных в тайных вертепах тайных обществ вольтерьянцев, франк-масонов, мартинистов, и сокрушить главу седмиглавого змия, треклятого иллюминатства, его же жрец и маг недавно в день св. Георгия двадесят шестого Новембрия позван на суд к Господу».

XVII

В новой спальне своей, окнами выходящей прямо в сосновый лес, сидит у стола Катерина Филипповна с Fioretti св. Франциска[211] в руках. Она все не может привыкнуть к новому своему жилью, вчера еще говорила Вере Ненастьевой: «Все здесь будто не мое, мебели, образа, а сама я будто в пути, как несчастный наш царь, и дни будто версты, мелькают перед глазами, все друг на друга похожие; а дни ли, версты ли – там где-то конечная станция».

– Ничего, Катенька, – утешала Вера, – все мы здесь Божии бродяжки.

Читает Катя про то, как святой Франциск укротил свирепого волка из Губбио, как называл он свирепого волка братом и творил над ним знамение креста, а брат волк лег, как ягненок, у ног Франциска и головой и хвостом показал, что согласен больше никого не обижать. Нежная теплота растекается по всему Катиному телу, сердце бьется тихонько, будто возится в груди маленький, пушистый, добрый зверек. И плачет она сладко над нежным Франциском и братом его свирепым волком. И ужасным кажется, что можно плакать от голода, страха, злобы или обиды и люди на такую малость должны тратить благословенный и умильный слезный дар, очищающий кровь. Маленькая желтая дверка в глубине комнаты открывается и без стука входит Боровиковский. Лицо у него старое и усталое, у глаз бесчисленные морщинки, у губ две глубоких складки, не то улыбка навсегда врезана в это лицо, не то жалкая какая-то гримаса. «Я к вам, матушка». – «Входите, входите, милый брат. Я рада вам и благодарна, что не забываете меня в моей глуши».

Владимир Лукич, как всегда, смущается от ее ровной ласки, похожей на светскую любезность. Все кажется ему, что со всеми она так и нет для него сокровенного единого словечка. Он садится в кресло в угол и молчит. Так молча сидят они долго, до темноты. Когда в предвечерний час лицо Катерины Филипповны теряет форму и не виден больше ни розовый рот, как изогнутый лук Эроса, ни синие глаза под прямыми темными бровями, и становится оно белым пятном в синем сумраке, – Боровиковский из своего угла далеким каким-то голосом говорит: «Марфуше, старухе моей, снился нынче сон, будто озеро какое-то или река, а над рекой черная туча. По реке плывут раскиданные дрова, она хочет захватить полено, бежит к самой воде с метлой, но дрова далеко, метла не доходит, и они все дальше плывут. А я тут тоже будто стою, а она мне: „барин, барин“. А я ей ничего будто не ответил».

– Это все? – спрашивает Катерина Филипповна.

– Все. Вот я и пришел к вам. Что-то мне страшно стало. Десять лет так прихожу к вам. Всякая боль, всякий страх проходят, потому что большей боли и большего страха, чем от вас, мне ни от чего и ни от кого не было. Это как смерть, самая добрая утешительница, что ли? – усмехается Владимир Лукич.

– Не гневайтесь, брат милый, не бунтуйте! За десять лет сердца своего непокорного не смирили.

Вот Мартина Степановича Пилецкого на прошлом собрании пилой обозвали. За что? – с улыбкой говорит Катерина Филипповна.

– Ах, не люблю я их всех, учеников и учителей ваших. И верно, как пилой мое сердце пилят. Вы одна…

– Шш… тише… тише… – Катерина Филипповна зажигает свечу и берет с полки Евангелие. Она читает старые знакомые ему с детства слова. (Старичок, отец Анастасий в Духовской церкви в Миргороде шамкал их много лет назад, а маленький мальчик в красной шелковой рубашечке смотрел на свечку и в свечке, если зажмуриться, плясали золотые пчелы.) «Тогда была пятница перед Пасхою и час шестой. И сказал Пилат иудеям: „Се Царь ваш“. Но они закричали: „Возьми, возьми, распни его“. Пилат говорит им: „Царя ли вашего распну?“ Отвечали же архиереи: „Нет у нас Царя, кроме кесаря“. – Тогда наконец он предал его им на распятие. И взяли Иисуса и повели…»[212] И Боровиковский беззвучно повторяет: «И взяли Иисуса и повели…» Двухтысячелетние слова Патмосского юродивого становятся единственно важными, все открывающими, в первый раз сказанными на земле, потому что их произносит жарким и густым, как кровь, голосом высокая женщина с нежным ртом и прямыми глазами. Боровиковский стоит, прислонившись к стене и крепко сжав руки. Из-под закрытых век текут безостановочно щедрым теплым дождем слезы. Катерина Филипповна поднимает на него глаза и тихонько закрывает книгу. Желтое лицо его с заострившимся носом и темными провалами висков и век кажется ей лицом плачущего мертвеца. Ей страшно и жалко. Она встает, быстро подходит к Боровиковскому и в первый раз за десять лет касается губами его обреченного холодного лба.

* * *

В ночь с 5-го на 6-е апреля скончался почти скоропостижно художник Владимир Лукич Боровиковский. Ученики его показывали, что в первое воскресенье после Пасхи был он у статской советницы Татариновой, некой жрицы среди вакханок[213], с обеда и до вечера. Принимая участие в многолюдном радении (присутствовали генерал и генеральша Головины, тайный советник Попов с дочерьми[214], Буксгевден, родственник Татариновой, Милорадович и многие другие) с беснованием и кружением, не свойственным ни его летам, ни здоровью и набравшись с излишеством противного сердцу его в желудок духа, Владимир Лукич по возвращении домой почувствовал тоскливость. Лишь только лег он в постель, как возбудились сильнейшие судороги и через полчаса он скончался, оставив друзьям своим, кои и прежде его любили за простосердечное добродушие, горестную память[215].

XVIII

Любимые российские занятия от века были похороны и сыск. Мертвец молчалив и зловонен, зато живые говорливы и трижды зловонны. Вокруг покойника, как только легли ему на темные провалы глаз медные пятаки и отваливающаяся челюсть плотно подвязана платком, начинается крысиная беготня. Каждый рвет его к себе и ни у кого на святой окаянной Руси не бывает так много друзей и ценителей, как у покойника. Потом начинают друг друга корить его смертью и суют друг другу под нос труп: на, понюхай, чем это пахнет. И еще взваливают на плечи живым тяжелое, неповоротливое, тихое тело, и живой должен тащить этот груз, пока сам не изнеможет и не умрет. Тогда и его сразу все полюбят и им будут пугать и мучить новых. Любят у нас мертвецов и боятся, потому что они не дышат, не едят и молчат – божеские почести им воздают. А живых у нас ненавидят.

Один из друзей покойного советника Императорской Академии Художеств Владимира Лукича Боровиковского кн. Андронников решил открыть глаза доверчивому и наивному правительству на вред, приносимый Катериной Филипповной Татариновой. Для этого написал он письмо Юрьевскому священно-архимандриту Фотию, зная его за человека ищущего истины, соблюдающего правду, желающего возвысить православие и опровергнуть и истребить на земле все дела диавола. Князь писал: «Не с тем беспокою вас, отче святой, чтобы быть мне каким-либо подлым и презренным доносчиком и вас сделать неосмотрительным наказателем, но даже умоляю вас войти в рассмотрение дела сего (последние слова были дважды подчеркнуты) с великой осторожностью и поступить сколь можно благоразумнее и сходнее с духом кротости, знаменитому вашему сану приличного»[216].

Князь Андронников пространно рассказывал о своем друге, советнике Императорской Академии Художеств, о том, как этот добрый человек, воспитанный родителями в страхе Божием и прилепленный с детства к вере и церкви, был настоящим верующим православным, но последние годы жизни попался в руки опасного руководительства. Он предался в кружке Татариновой шаманизму-беснованию и кружению до обмороков[217]. Все это пагубно отражалось как на простой, истинно-православной, но слабой его душе, так и на немощном его теле. Князь не раз уговаривал его бросить опасное сектаторство и вернуться в лоно единыя православныя Церкви, но так велика была власть этой, правда умной и во многом замечательной, но зловредной женщины, что друг его, советник Императорской Академии Художеств, не мог прервать сношений с Татариновой до своей кончины. Далее Андронников писал, что Татаринова не только укорачивает дни человеческой жизни, но под видом благотворительности многих разоряет или сводит с ума, заставляя мучиться в сей жизни.

Потом шло описание смерти советника в неистовстве и без покаяния. А после смерти сразу явились на квартиру два лица, одно из них статский советник Пилецкий, и перерыв все вещи и бумаги покойного, унесли ряд документов, писем, записок и прочий материал, который мог бы пролить свет на деятельность Татариновой[218]. Кончалось письмо вопросом, не наступило ли наконец время «срыть сие дупло и предать его покаянию». Архимандрит Фотий получил письмо в Санкт-Петербурге, в доме дщери девицы Орловой-Чесменской. Он долго вслух читал письмо. Взял красный карандаш и подчеркнул слова: «дупло, неистовство, шаманизм», а синим карандашом подчеркнул фамилию – «Татаринова» – и на полях написал одно слово: «Чти». После этого положил письмо в конверт и надписал, как когда-то после посещения Кузьмы Обнорского: «Его Сиятельству графу Алексею Андреевичу Аракчееву в собственные руки».

* * *

1 сентября 1825 года в 6 часов утра государь из Каменноостровского своего дворца отбыл в город Таганрог. Накануне этого дня он вызвал к себе обер-полицмейстера Гладкова и приказал ему все о статской советнице Татариновой бумаги секретного разведывания никому не передавать и уничтожить, что и было обер-полицмейстером Гладковым исполнено.

XIX

Taganrog. 19 novembre 1825 Chère Maman, notre ange est au ciel et moi sur la terre, de tous ceux qui le pleurent, la créature la plus malheureuse, puisse-je le réjoindre bientôt. Oh mon Dieu! C’est prèsque au-delà des forces humaines, mais puisqu’. Il l’a envoyé, sans doute il faut pouvoir le supporter! Je ne comprends pas, je ne sais si je rêve, je ne sais pas combiner ni comprendre mon existence.

Voici de ses cheveux, chère Maman. Hélas! Pourquoi a-t-il du souffrir autant! Mais sa figure maintenant ne porte plus que l’expression de la satisfaction et de la bienveillance qui lui sont naturelles. Il semble approuver ce que se <пропуск в тексте. – A. Э.> autour de lui. Ah, chère Maman, que nous sommes tous malheureux! Tant qu’il restera ici je reste ici – quand il partira si on le trouve possible je partirai aussi. J’irai avec lui tant que je pourrai. Je ne sais encore ce que je deviendrai. Chère Maman, conservez-moi vos bontés.

Elisabeth[219][220]

Протокол вскрытия тела Императора Александра 20 ноября 1825 года:

1825 года, ноября в 20-й день в 7 часов пополудни мы, нижеподписавшиеся, вскрывали для бальзамирования тело почившего в Бозе его Величества Государя Императора и Самодержца Всероссийского Александра Павловича и нашли следующее: на передней поверхности, именно на бедрах, находятся пятна темноватого, а некоторые темно-красного цвета, от прикладывания к сим местам горчишников происшедшие. На обеих ногах ниже икр, до самых мыщелков приметен темно-коричневый цвет и различные рубцы, особенно на правой ноге, оставшиеся от заживленных ран, которыми Государь Император одержим был прежде. На задней поверхности тела на спине между крыльцами до самой шеи простирающееся довольно обширное приметно пятно темно-красного цвета, от приложения к сему месту пластыря шпанских мух происшедшее. При повороте тела спиною вверх из ноздрей и рта истекло немного кровянистой влаги.

2) В полости черепа. По осторожнейшем и аккуратнейшем отделении верхней части черепа, из затылочной стороны вытекло две унции венозной крови. Череп имел натуральную толстоту. По снятии твердой оболочки мозга, которая в некоторых местах, особенно под затылочной костью, весьма тверда была приросши к черепу, кровеносные сосуды на всей поверхности мозга чрезмерно были наполнены и растянуты темною, а местами красноватою кровью от предшествовавшего сильного прилития оной к сему органу <…>.

4) В полости брюшной. Печень имела большую величину и цвет темнее натурального. Желчный пузырь растянут был большим количеством испорченной желчи темного цвета; ободочная кишка была очень растянута содержащимися в ней ветрами. Сердце, легкие, селезенка, почки, мочевой пузырь ни мало не отступали от нормального своего состояния.

Сие анатомическое исследование очевидно доказывает, что августейший наш монарх был одержим острою болезнью, коею первоначально были поражены печень и прочие к отделению желчи служащие органы; болезнь сия в продолжении своем постепенно перешла в жестокую горячку с приливом крови в мозговые сосуды и последующим затем отделением сукровичной влаги в полостях мозга и была наконец причиной смерти Его Императорского Величества.

1) Дмитриевского вотчинного гошпиталя младший лекарь Яковлев.

2) Лейб-гвардии казачьего полка штаб-лекарь Васильев.

3) Таганрогского карантина главный медицинский чиновник доктор Лакиер.

4) Придворный врач коллежский асессор Лоберт.

5) Медико-хирург надворный советник Тарасов.

6) Штаб-лекарь надворный советник Александрович.

7) Доктор медицины и хирургии статский советник Рейнгольд.

8) Действительный статский советник лейб-медик Стофреген.

9) Баронет Яков Виллио, тайный советник и лейб-медик.

Видел описанные медиками признаки и при вскрытии тела Его Императорского Величества Государя Императора Александра Павловича находился – Генерал-адъютант Чернышев.

Екатеринославской губернии, в городе Таганроге[221].

XX

Форма

Во первых великих ектениях на вечерне, утрене и литургии. О благочестивейшем Самодержавнейшем Великом Государе нашем Императоре Константине Павловиче всея России и матери его благочестивейшей Государыне Императрице Марии Федоровне, о благочестивейшей Государыне Императрице Елизавете Алексеевне, о благоверном Государе Великом князе Николае Павловиче и о супруге его благоверной Государыне Великой княгине Александре Федоровне, о благоверном Государе Великом князе Александре Николаевиче, о благоверном Государе Великом князе Михаиле Павловиче и о супруге его благоверной Государыне Великой княгине Елене Павловне, о всей палате и воинстве их Господу помолимся.

По сему применялись и на прочих ектениях, на великих выходах и многолетии и при архиерейском слушании, где как должно возносить.

Составлена впредь до Высочайшего утверждения Его Императорского Величества, Святейшим Синодом.

Печатана в Санкт-Петербургской Святейшего Синода Типографии месяца Новембрия 28 дня 1825 года[222].

* * *

Екатерина Филипповна в ночном платье и убранных на ночь волосах пишет Иисусу Христу записку: «Jésus mon bien-aimé, remplissez mon coeur déchiré d’amour pour vous, mon doux Seigneur, de votre voix, de votre parole, de votre puissance. Que votre sainte volonté soit faite»[223]. Подписывает «Catherine», складывает маленьким квадратиком записку, потом подходит к образу Нерукотворного Спаса и кладет ее под образ[224]. Когда сомнения обуревают Катерину Филипповну и слышит она какой-то глухой, будто подземный гул, ничего в нем не различая, она боится собственного голоса, своих слов, своего человеческого бедного сердца, тогда пишет она письма Иисусу Христу. В Михайловском замке она этого не делала, там Христос был частым гостем, входил просто, как ласковый друг, к Катерине Филипповне в дом: то рукой Боровиковского водит, когда он пишет портрет, то в верных широко открытых светлых глазах мелькнет и исчезнет, то в собственном ее сердце говорит явственно и громко, а она прислушивается, как беременная к движению ребенка в себе, и повторяет послушно и верно каждое слово. Положив записку под образ, Катя становится перед ним на колени и молится. Потом ложится на узкую свою деревянную кровать и засыпает. Утром, когда входит к ней с чашкой чая Анна Ивановна, она берет ее руку, прижимает к своему сердцу и медленно, будто на чужом, едва знакомом языке, произносит косноязычно простонародные слова: «Что же делать, как же быть? России надо кровь омыть»[225]. Это ответ Иисуса Христа на ее письмо.

В этот день на Сенатской площади пролилась первая кровь. Во всех церквах при пении «Иже Херувимы» ровно в 12 часов священники поднимали высоко над головой чашу с вином и говорили кровожадные жертвенные слова: «Приимите, ядите, сие есть тело мое, еже за вы ломимое. Пийте от нея вси, сия есть кровь моя нового завета, яже за вы и за многие изливаемая»[226]. Причастившись пречистой крови и плоти, ступил в этот день на российский престол император Николай I.

XXI

Генерал-адъютант Бенкендорф долгом считает уведомить, что все существовавшие доселе собрания у статской советницы Татариновой совершенно прекращены, все вновь могущие случиться собрания сего рода будут сочтены со стороны правительства нарушением его постановлений и повлекут за собой неприятные последствия.

Циркулярная записка, разосланная Бенкендорфом 16 апреля 1830 года Е. Ф. Татариновой и всем ее последователям[227].

XXII

Петербург стал для Катерины Филипповны как тот свет. Живых в нем стало мало и все бродят по Петербургу мертвые. То Милорадович покорный и нежный идет по Набережной и невидящие синие глаза его устремлены на Катерину Филипповну, которую он носит в своем, дважды любовью и пулей простреленном, сердце[228]. То Верино белое лицо с потемневшими от ужаса глазами мелькнет в каком-то разбитом высоком окне. То Владимир Лукич завернет к себе на Миллионную и исчезнет, то Миклашевский, как заведенная кукла, часами ходит перед Михайловским замком. А вот из высокого, зеленовато-белого, как под водой выросшего дворца выехал в коляске Александр Павлович на самую большую площадь в мире. На площади самая высокая в мире колонна, на ней не летит, нет, а будто стремглав каждое мгновение во веки веков бросается, склонив голову к земле, грешный ангел с тяжелым крестом. Александр Павлович улыбается навсегда сложенными для нежной улыбки губами, а светло-исступленные глаза отцеубийцы так страшны, что живому человеку в них глядеть нельзя. И все, кого ни встретит Катерина Филипповна – неживые. Бродит она, одна всех пережившая, по Петербургу, только ветер развевает широкий вечерний плащ, и кажется ей в белые ночи, что солнце никогда не встанет и на гранитной набережной прямо из серого холодного камня трудно прорастают прозрачно-серые асфодели. А живые, оставшиеся, кажутся Кате мертвее и жалче и растленнее лежащих в земле, будто отслужил по ним живым у Николы Морского отец Агафангел шёпотом ночную панихиду и они затосковали по земле, по тому свету. Летят над городом белые ночи и черные дни, но времени больше нет[229], потому что время – это любовь и движение, а в Петербурге поселился страх, и стало в нем будто две смерти – Смерть и государь. Страшный противник Катерины Филипповны живет в этом городе и отсюда управляет притихшей молчаливой страной, в которой никто больше не смеется. И только во всех церквах и монастырях белое и черное духовенство молится о благочестивейшем самодержавнейшем великом государе нашем Николае Павловиче. В груди у него не грешное человеческое сердце, а благочестивейший, самодержав-нейший камень, и к камню этому нет пути у Катерины Филипповны. Но камень тяжелый и холодный (государь мерзнет в жарко натопленных комнатах, изнутри холодит его тяжелое, неповоротливое сердце), и человек одинок и несчастлив. Если погладить его по голове, думает Катя, должно быть, волосы у него жесткие, как у собаки. Она жалеет его, как убитого Богом калеку, а он ее ненавидит (два часа провел у постели заболевшего Бенкендорфа, беседуя о ее ссылке). И ему милее черная лакированная табакерка с ядом, которую в ужасе откроет он после тридцати лет блистательного царствования, чем человеческая жалость[230]. Летят белые ночи и черные дни над усталой головой Катерины Филипповны. Сколько ударов сердца приходится в год, в пять, в десять лет? Сколько лет пролетает, не все ли равно, когда сердце присмирело, чуть-чуть бьется, вздрагивает как легкий осенний красный листок, а было прежде как бык с налитыми кровью жилами.

8 мая 1837 года в доме статской советницы Татариновой, что за Московской заставой, был произведен обыск (найдено множество икон, из которых 13 работы Боровиковского, дарохранительница с куском белого хлеба, книги мистического содержания и бессмысленная записка к Господу нашему Иисусу Христу на французском языке). Основательница секты и все ее приверженцы были подвергнуты домашнему аресту. Дело было в срочном порядке передано в Секретный Раскольничий Комитет. Буксгевден, Пилецкий, Попов, Федоров, Федорова, Енгалычев, Васильева и прочие были разосланы по монастырям на покаянье, предварительно дав подписку навсегда отказаться от сектаторства. Подписка старика Пилецкого кончалась словами: «Все это обязуюсь исполнить, только для себя буду хранить в сердце моем ясное свидетельство, что пророческое слово госпожи статской советницы Татариновой есть истинный дар Духа Святого Утешителя»[231]. Катерина Филипповна дать подписку отказалась. Было приказано статскую советницу Татаринову, дав ей приличный экипаж, отправить в Кашинский женский монастырь Тверской епархии. – Когда на рассвете она садилась в коляску, белый голубок, сидевший всегда у нее на подоконнике, взмахнул грустными крыльями и улетел. Это было уже не больно и все равно. Конец наступил раньше.

Январь – май 1931

Ленинград – Москва

Примечания

Я благодарен покойной Полине Юрьевне Вахтиной, а также С. Д. Радлову, М. Ю. Любимовой и Т. А. Кукушкиной за возможность ознакомиться с архивными фондами, которую я получил в далеком 1996 году. Кафедра русской литературы Университета Хельсинки и Ефим Курганов помогли мне в работе над первым изданием этой книги. В работе над вторым изданием щедрую помощь мне оказали Ирина Кравцова и Никита Елисеев.

Источники публикуемых текстов:

Анна Радлова. Богородицын корабль. Берлин: Петрополис, 1923.

Анна Радлова. Крылатый гость. Третья книга стихов. Петроград: Петрополис, 1922.

Анна Радлова. Повесть о Татариновой – ОРГНБ, ф. 625, ед. хр. 583. Этот текст представляет собой машинописную копию с рукописными вставками и небольшими пропусками. В рукописи (под архивным названием «Лирическая повесть», ф. 625, ед. хр. 586) содержится наиболее полный вариант текста, впоследствии подвергшийся сокращениям. При подготовке текста учитывались обе версии; машинописный вариант дополнен фрагментами из рукописи (они заключены в квадратные скобки). При публикации исправлены орфографические ошибки, большей частью во французском тексте.

Богородицын корабль

Действующие лица:

Цесаревна Елисавета Петровна, потом Акулина Ивановна.

Фрейлина ее, Елисавета, потом Императрица.

Разумовский.

Гавриил.

Хор верных.

Судья.

Палач.

Царедворцы.

Солдаты.

Прохожие.

Сцена I

Дворцовая комната. Лежанка и ночь. Зеркало.

Цесаревна Елисавета Петровна и Фрейлина

Фрейлина

Ваше Императорское Высочество, нынче великая ночь,

Отверженная, забытая Петрова дочь

Станет наутро всероссийской Императрицей.

Елисавета

Как мне сладить, как сладить мне с хищной птицей?

Фрейлина

Все полки, Ваше Высочество, за вас.

Через краткий час

Правительница и ее ублюдок будут заключены

в крепость.

Елисавета

Крепость, крепость подай мне, Господи, сил.

Фрейлина

Все силы Империи с вами.

Немецкий дух тяжек и постыл,

Россия ждет российской Самодержицы.

Елисавета

Ах, Лиза, ты все о том, —

А во мне сердце еле держится,

Все бьется, что в клетке, рвется на простор.

Фрейлина

Сегодня ночью, Цесаревна, вы взойдете на престол.

Елисавета

Отступились от меня Ангелы престола,

господствия и власти,

Ночью чужой Ангел звал меня к великой,

к сладкой напасти,

Он стоял на корме большого корабля,

А вокруг – не вода, а черная невспаханная земля,

Говорил мне: пашню вспаши,

Духа огненного кровью-потом утиши.

Фрейлина

Ваш сон означает государственный корабль,

Цесаревна.

Елисавета

(подходя к окну)

Слышишь, как ветер веет древний?

Душно мне во дворце, душно в этом городе белом,

Небо здесь, будто замазано мелом,

Руки мои в шелках омертвели,

Стены постыли и улицы онемели,

Солдаты и ровные перспективы, и дома,

и снова дома, и снова солдаты, —

А здесь тоже вихрь гулял когда-то,

И выл, и пел, и крутил

Изо всех ветровых сил.

А теперь наложен запрет —

В Петербург ему входа нет.

Только тайком к окошку моему сирый ветер летит,

В сердце мое крылами стучит:

Выходи, Лизавета, выходи, душа —

Больно смертушка твоя хороша.

Фрейлина

Государыня, вас взволновала эта царская ночь.

Не позвать ли врача?

Елисавета

Невмочь мне, Лиза, невмочь.

Отпусти меня на волю, в черную ночь,

Туда, где Дух веет,

Где пламень пламенеет,

Где нету смерти,

В Господне сердце.

Там дорога, и грязь, и смрад, и черная целина,

Только дорога мне не страшна.

Шестикрылый Серафим поведет,

Многоочитый Херувим фонарь понесет.

Фрейлина

Что вы, что вы блажите, Государыня?

Царство вас ждет.

Елисавета

Царство мое не от мира сего.

Возьми мое царство, мои уборы, все мое торжество.

Я дарю тебе змеиную свою чешую,

Только дай мне долю мою.

Она в твоих глупых руках,

В твоих похожих на мои глазах,

В твоих печатью моей запечатанных устах.

(Подводит фрейлину к зеркалу.)

Посмотри на себя, у нас одно лицо,

Возьми отцово заветное кольцо,

А России я лучше послужу,

Когда голубую ленту сложу.

(Дает кольцо и надевает через плечо фрейлине голубую свою ленту.)

Фрейлина

(перед зеркалом)

Мне, мне быть царицей!

Какой странный сон мне снится.

Не могу, Государыня, боюсь, не могу.

Вдруг узнают, и трон ваш не уберегу.

Елисавета

Никто не узнает, на дворе метель.

Ляг на царскую мою постель.

Когда утром придут на царство меня звать,

Будут тебя прославлять

И короной от Белого до Черного моря короновать.

Фрейлина

А огласка, а Разумовский, а любовь?

За корону позор, и казнь, и кровь.

А милого своего не пожалеешь?

Елисавета

Милый, желанный мой,

Расстаюсь, ненаглядный, с тобой.

Ах, тоска моя неуемная,

Не сдержать мне сердце огромное.

Тесно в груди ему, в городе, тесно на белом свете.

Милый, пред тобой я не буду в ответе.

Слышишь, труба поет?

Слышишь, Господь зовет?

Слышишь, голубь сердце клювом рвет?

Все любила бы тебя да ласкала,

Руками горячими обнимала,

В очи твои зеленые глядела,

Да сила Господняя одолела.

Здесь светло и топится печь, —

Может быть, на часок прилечь?

Нет, нет, скорее бежать,

Глазами укоряет Божья мать.

Котомку, посох, скорей!

Фрейлина

(накидывая на Елисавету синий плащ)

О даре своем не пожалей.

Елисавета

Не пожалела я ненаглядной любви,

Не пожалею ни царства, ни крови.

Господи благослови.

(Елисавета в синем плаще и с посохом в руке уходит. Фрейлина остается одна перед зеркалом с торжествующей нечеловеческой улыбкой на кукольных устах.)

Сцена II

Другая дворцовая комната, пышнее и обширнее. Лже-Елисавета сидит в кресле на возвышении. Вокруг нее царедворцы. Среди них Разумовский. Императрице подают корону и скипетр. Она точный образ настоящей Елисаветы, но во всех движениях и голосе что-то мертвенно застылое и деревянное.

Императрица

Передайте всем моим верным подданным, моему

доброму дворянству и храбрым войскам, что Елиса —

вета не забудет этой ночи и тех, кто помог ей ввести

обуреваемый корабль в верную пристань.

Царедворцы

Всей кровью, Ваше Императорское Величество,

готовы мы служить законной наследнице Великого

Петра.

Императрица

Милость добрым слугам Империи и смерть ее

врагам!

Передайте всем моим верным подданным, моему

доброму дворянству и храбрым войскам, что Елиса —

вета не забудет этой ночи и тех, кто помог ей ввести

обуреваемый корабль в верную пристань.

Всей кровью, Ваше Императорское Величество,

готовы мы служить законной наследнице Великого

Петра.

Императрица

Милость добрым слугам Империи и смерть ее

врагам!

(Все склоняются перед ней. Один Разумовский стоит, как пораженный громом.)

Разумовский

Горе, горе и срам.

Кто ты, говорящая украденным именем Елисаветы?

Царедворцы

Он обезумел, к ответу, к ответу!

Императрица

Уйдите все, оставьте нас вдвоем.

Не упадет от вихря царский дом.

(Все, кроме Разумовского, уходят.)

Ужели ты меня не узнаешь?

Разумовский

Как этот призрак на нее похож,

И руки, и глаза, и гордый рот,

И запах сладостный медвяных сот.

Императрица

Царица я, а ты – мой милый друг.

Разумовский

Не овладел ли мною злой недуг?

И память застил черной пеленой,

И черной ночью стал мне свет дневной.

Императрица

Ты видишь, все во мне царицу чтут.

Разумовский

Скрутилось сердце, как жестокий жгут,

Переливается жестокий хмель,

Как будто в голове моей метель,

И скрип ворот, и ветра волчий вой.

Кто там идет равниной снеговой?

На помощь, память! Ах, не та, не та!

Императрица

Твоя меня печалит слепота.

Разумовский

Улыбкою украденной своей

Обманывай и царство и царей,

Солдат, что за тебя в бою умрут,

Рабов, свершающих воловий труд,

Но не обманешь зрячую любовь.

Сто раз в минуту всхлипывает кровь

И в голос воет: где моя жена?

Императрица

Монарха ждет великая страна.

Разумовский

Открой мне, где она? (вынимает нож),

ты видишь нож.

Ах нет (бросает нож); ты кукла, завели и лжешь.

Пойду я милую искать свою.

Императрица

Я, Государыня, тебя люблю.

Разумовский

Прочь, падали не тронет ярый зверь.

Теперь зови, казни меня теперь

(падает в беспамятстве).

Императрица

(хлопает в ладоши, появляются царедворцы)

Он пьян, возьмите бережно его. (Разумовского уводят.)

Как грузно ты взлетаешь, торжество!

Сцена III

Дорога под горою. Черная ночь. Гроза. Хор верных стоит у подножия горы и на уступах. Впереди Гавриил. Во время всей сцены хор движется размеренно и слитно, как большой корабль на волнах.

Гавриил

Слышите, дети, подземный гул?

Слышите небесный страшный треск?

Хор

Господи, я больше ждать не могу.

В небе, в груди ли нестерпимый блеск?

Гавриил

То с седьмого неба грядет она,

Синяя риза ее страшна,

Ступит шаг – небесная ложится твердь,

Держит в руках и жизнь и смерть.

Кровь пречистую нам несет,

Плоть нашу грешную кровью спасет.

Хор

Я умираю от голода и жажды,

В тесноте великой стражду.

Гавриил, молись, молись!

Богородица, явись, явись!

Гавриил

Богородица, тонет наш корабль,

Дети неразумные на корабле,

Кормщика нет на корабле,

Царица небесная, спаси корабль.

Пожалей, Богородица, нищих нас,

Добрый пошли нам смертный час,

Грязные лохмотья с нас совлеки,

В белые ризы нас облеки,

Открой золотое седьмое небо,

Накорми нас бессмертным хлебом,

Чтоб корабль наш не шатался,

В черную ночь с пути не сбивался.

Хор

Небесная царица,

Райская птица,

Страшно нам в черной ночи,

Покажи нам пресветлые очи.

Очи твои – маяки,

Руки твои – паруса,

Бедные мы моряки,

Сбила нас буря – гроза.

Жажда нам горло жжет,

Смерть голодная нас стережет.

Богородица Мати, пожалей

Заблудившихся малых детей,

От смертельных спаси нас струй,

Духом Святым парус надуй!

(Молния. На дороге появляется Елисавета в синем плаще. Хор, как один человек, падает ниц. Гавриил стоит перед Елисаветой.)

Хор

Богородица, Богородица, мать наша,

Люба наша желанная,

Царица наша долгожданная,

Слава родильнице,

Слава радельнице,

Слава источнице,

Богородице слава.

Елисавета

Что это, куда меня завел долгий путь?

Рвется на части моя земная грудь.

Хор

Грудям твоим, Царица, поклоняемся,

Молоком твоим распятым напитаемся.

Елисавета

Я не царица, я бедная девушка, я Акулина,

Нету, не будет у меня распятого сына.

Я в посаде в зеленом саду гуляла,

Яблоню белую поливала.

Затосковало сердце, запросило муки,

Не побоялась я черной разлуки

И пошла, куда глаза глядят.

Хор

Мати пресвятая, мать, мать!

Дай мне яблоко наливное из твоего сада.

В небе твоем тесная ограда,

Сердце мое пусти к себе рваное.

Елисавета

Не мать я тебе, у самой у меня сердце семью

стрелами ранено,

К Господу иду за заплатой (хочет пройти).

Пусти меня. Кто ты, кто ты, страж мой крылатый?

Какой жаркий вихрь веет,

Чье лицо надо мной пламенеет,

В жилах натянутых воет свирель.

Какой смертельный, какой смертоносный хмель?

Опоили меня недоброй травою!

Гавриил

Радуйся, Благодатная, Господь с тобою.

Елисавета

Умру, не вынесу этого зноя.

Помогите, святые угодники! (Падает, как мертвая.)

Гавриил

Не иди к косматым зверям,

Не поклоняйся слепым глазам,

Не зови ни святых, ни попов, ни угодников.

На тебе несмываемая Господня печать,

Будут вихри корабль качать,

Будет риза твоя красна,

Будет жизнь твоя страшна,

Сын от тебя распятый родится.

Хор

Радуйся, радуйся, Богородица.

Гавриил

К страстным страстям клони слух,

Над головой твоей голубиный огненный Дух.

Елисавета

(медленно поднимаясь)

Сердце горит,

Дух блажит,

Плачет плоть,

Плоти оплот,

Сгорел плот,

Рвется река,

Воет тоска,

Не хочет умирать бедное человеческое сердце,

Страшится неистребимой жестокой смерти.

Клювом растерзал,

Крыльями разметал

Голубиный Дух мою бедную плоть.

Облекаюсь в Господню милость.

Хор

Радуйся, райская голубица!

Елисавета

(с простертыми вперед руками)

Я небесная царица,

Я смертельная радость,

Я вечная младость,

Растворю я седьмое небо,

Напитаю вас вечным хлебом,

Напою живою водою,

Корабль от ветра покровом прикрою.

Хор

Аминь, аминь, Благодатная, Господь с тобою.

Сцена IV

Изба. Много свечей. Хор в белых рубахах, со жгутами в руках. Ноги босые. Корабельное радение. Все быстро бегут друг за другом в кругообразном направлении по солнцу, топают ногами и машут руками. Бьют себя и друг друга. Елисавета среди других верных. Гавриил сбоку на возвышении. И движение кажется нечеловеческим, однообразно-страшным движением взлетающего и крутящегося смерча.

Гавриил

Плоти своей не жалейте,

Дьявола до крови бейте,

Царице небесной порадейте,

В духовной ее бане попотейте.

Хор

Господи дай,

Силу подай,

Христа дай,

Богородицу дай.

Духа Святого дай,

Сокатай Дух,

Прожги слух,

Слух прожги,

Жги, жги,

Жгут свивай,

Плоть сгорай,

Плеть летай,

Летай плеть,

Крестом меть.

За четыре конца Ангелы небо возьмут,

Богородице на землю снесут.

Гавриил

Как Троица на великих крылах на матушку

нашу сокатала,

Как Государыня Богородица всему небу себя

отдавала.

Хор

Открой глаза,

Гремит гроза,

Седьмое небо

У Господа требуй.

Накатай Дух,

Напрягай слух,

Не размыкай рук,

Теснее круг.

Гавриил

Государыня матушка Богородица с нами в кругу.

Хор

Богородица с нами, порадей, порадей!

Духом Святым повладей, повладей.

Накатай Дух,

Напрягай слух,

Дух вселись,

Господень вздох,

Ох, ох!

Гавриил

Струй Богородицыных пречистых причастимся,

Ко Христу Истинному Духу обратимся.

Хор

Ко Христу домой,

Ой, ой,

Дай боль,

К любви неволь,

Жгут вей,

В грудь бей,

Кровь пролей

За своих детей.

Накатай Дух,

Напрягай слух,

Свечу задуй,

Кровавых дай струй,

Отдай, дай,

Дай, ай!

(Свечи гаснут. Слышен только топот и вой. Внезапно становится светло. Посреди круга стоит Богородица с чашей над головою. Вокруг нее коленопреклоненный хор.)

Богородица

Придите ко мне все любимые,

Сие есть тело мое еже за вы ломимое,

Пейте от меня все, пылай нечеловеческая любовь!

Во истребленье Дьявола и во спасенье Духа

Сия есть за вы изливаемая кровь.

Хор

Господу Христу слава,

Духу Святому слава,

Богородице – источнице слава, честь, держава

Во веки веков, аминь.

(Хор поднимается и стоит неподвижно, стеною. Богородица кружится сначала медленно, потом все быстрее и быстрее. Руки ее подобны громадным крылам.)

Богородица

Не коршун над голубем кружит,

Фрегатище за корабликом летит,

Заклюет, заклюет,

Крови попьет,

Душу пропьет,

Верных побьет,

В Сибирь сошлет.

Тоска моя, равнинная ширина,

Тоска моя, неисповедимая глубина.

Бревна от корабля летят,

Слепым иконам кровью кадят.

Крови море разливанное,

Реки кровавые и огненные,

Втай-река, и Сладим-река и Шат-река.

А Шат-река шатоватая,

Шатоватая, вороватая.

Не ходите на Шат-реку,

Зашатает она, закружит,

Памяти великой лишит,

А пойдите на Втай-реку,

Потайную потопите тоску.

Не сходите с сырой земли кормилицы,

Черной нашей родительницы.

Не просите у Господа забвения,

А просите сладкого воскресения,

Огненного просите крещения.

Хор

Спасенья, Богородица, спасенья!

А ты порадей, порадей,

Богом живым завладей, завладей!

Богородица

(все быстрее кружась)

Грядущего темен поток,

Душа, мости мосток,

Дух Святой, закружи, дружок.

Пусть корабль не тронет твое пламя,

Только корабельное прожги знамя,

Если нужна тебе, Душе, жертва

Во спасенье живых и мертвых.

Я Духа Святого потешу,

Сердце на гвоздик повешу,

Сердце мое семистрельное,

Семью смертельными грехами раненое.

Душе Святый, верней цель,

В бубен бей, дуй в свирель,

Кружи, мятенье, метель, вей,

В сердце мое ударь, ударь,

Сладкий мой Государь!

(Дверь отворяется. Входит Разумовский. Верные разбегаются. Одна Богородица стоит неподвижно.)

Разумовский

Государыня, вы ли в этом вертепе?

Богородица

Чей голос зовет меня из тысячелетий?

Разумовский

Я за вами всю землю обошел, велика земля.

Богородица

Чья душа волною разбилась о корму корабля?

Разумовский

Вы на хлыстовском блудном корабле!

Лучше б мне в холодной лежать земле,

Лучше бы выклевала мне глаза слепая ночь,

Чем такой увидеть Петрову дочь! (Подходит ближе.)

Лизанька, ты больна, пойдем домой.

Богородица

Кто ты, брат незнакомый мой?

Разумовский

Ты отрекаешься, иль только бредишь?

Ты огневицей страшной зажжена

И мечешься в беспамятстве. Я

память

Тебе верну. Смотри, смотри в глаза,

Они от слез горючих побелели,

И сжался рот мой от ночей бессонных,

Когда тебя я звал в глухом дворце

И до крови кусал слепые губы,

Что ощупью тебя не находили.

Тебя искал я в городах широких,

В монастырях за белою стеною,

В лесах молчащих и пустых полях.

На всех кладбищах я искал могилу

И имя милое – Елисавета.

И вот тебя нашел я. Ты мертвей

Всех мертвых, что в день Страшного Суда

Стуча костьми и скрежеща зубами

На трубный голос Ангела восстанут.

Как Лазарь ты смердишь. Содомской скверной

Заражена и плоть твоя и дух.

Блудница ты. Ах! я тебя люблю,

Я скрою все, ты будешь всероссийской

Великою, прославленной царицей.

Там деревянная царица правит

И Богу за нее нельзя молиться.

В пустом дворце на крик – Елисавет —

Насмешливое эхо вторит – нет.

Богородица

Не хочу быть царицей, Елисаветой Петровною,

Хочу быть церковью соборною.

Разумовский

Какие огненные закружили тебя мятели,

Каким черным тебя опоили хмелем?

Пойдем со мною. Ах, сердце твое не бьется,

А мое от смертельной муки рвется.

Пожалей, накорми меня хлебом.

Богородица

Оставь мне седьмое небо.

На земле я тебя любила,

Но Троица Пресвятая мне любовь простила.

Иди с Богом, мой бедный брат.

Поворачивай коня назад.

Разумовский

Богом живым, заклинаю тебя, пойдем!

По красным ступеням я введу тебя в царский твой дом,

Или мы оба жестокою смертью умрем.

Проснись, Лизанька! Обними меня, царица!

(Хочет обнять ее.)

Богородица

(замахиваясь плетью)

Уйди, не трогай Божью голубицу,

Не прикасайся к Господней невесте.

Разумовский

Прощай, блудница, мы увидимся на Лобном месте.

(Уходит.)

Сцена V

Сытный рынок в Москве. Утро. Крыльцо. На нем раз-золоченое кресло. Против крыльца плаха. Кругом солдаты, разгоняющие народ. Редкие прохожие.

1-й Прохожий

Богородицу нынче казнят.

2-й Прохожий

Какую Богородицу? Богородица давно своей смертью померла.

1-й Прохожий

Старая померла, а новая объявилась. Чтоб не повадно было, голову долой.

3-й Прохожий

А она замужняя?

2-й Прохожий

А дети у ней есть?

1-й Прохожий

Какая замужняя, какие дети!

Похабная баба, по рукам ходила.

Баба

А может, она вправду Богородица?

1-й Прохожий

Эй, ты, тоже на плаху захотела!

Толпа

Смотри, смотри, царица!

(Одновременно входит на крыльцо Императрица, за нею Разумовский, и на помост Богородица. Она в алой ризе. Нестерпимо сходство двух цариц, Небесной и земной. Хор располагается вокруг плахи.)

Императрица

Империи незыблемы основы,

Не страшен ей взлетевший к небу смерч,

Его повергнет наземь дщерь Петрова,

Лжебогородице присудит смерть.

И успокоится навек равнина.

Разумовский

Иуда, брат мой, где твоя осина? (Убегает.)

Императрица

Читай, судья.

Судья

Именем Императрицы Всероссийской, ныне благополучно царствующей Императрицы Елисаветы Петровны, объявляю приговор хлыстовской Богородице и Царице Небесной, Акулине Ивановой, дочери посадского пономаря, – за богомерзкую ересь и блуд. И постановил государственный суд блуда сего и богомерзкой кощунственной ереси зачинщицу, кормилицу хлыстовского корабля, Богородицу и Царицу Небесную казнить лютой смертью.

Императрица

Исполняй, палач. (Палач подходит к Богородице. Она отстраняет его рукою.)

Богородица

Помедли, пусть прежде земля услышит мой

последний плач.

Глаза мои свечами опаленные,

Уши словами оскверненные,

Губы от жажды иссохшие

Тебе, Господи!

Хор

Царица Небесная, помилуй нас!

Богородица

Сосцы мои клещами истерзанные,

Руки гвоздями пробитые,

Ноги камнями окровавленные

Тебе, Господи!

Хор

Царица Небесная, спаси нас!

Богородица

Тело палачами поруганное,

Ум соблазнами окутанный,

Душу сильными заплеванную

Тебе, Господи!

Хор

Богородица Мати, пожалей нас!

Богородица

Господи, чей горький вой

Не пускает меня домой?

Не дает принять мне венца

От Небесного доброго Отца.

Хор

Пресвятая Богородица, не покидай нас!

Богородица

Кончен земной назначенный путь,

Любовь истерзала мне грудь

(открывает грудь, вынимает большое алое сердце, поднимает его высоко и бросает в толпу), ет Богородице голову.)

Из кровавой раны сердце живое вынимаю,

В утешенье вам сердце бросаю.

Спросит Господь: почему без сердца пришла?

Отвечу: черной земле сердце свое отдала,

Рвите его, люди, терзайте, звери, клюйте, птицы,

Мои ненаглядные братья и сестрицы.

Попитаетесь плоти, напьетесь крови,

Узнаете меру моей любови.

Как бездомный зверь, как безгнездная птица

Будет в пустых веках мое сердце биться,

В широких полях метаться и в тесных горах томиться,

Пока не отыщет путь

И влетит как в окно в открытую грудь.

Тяжко носить Богородицыно сердце —

Оно острее стрелы, слаще любви и вернее смерти.

Сердцу моему бездонному поклонитесь,

Богородицыной казни подивитесь.

(Палач отрубает Богородице голову.)

Хор

Плачьте, войте, в грудь себя бейте,

Мертвой Богородице порадейте,

Кораблю разбитому порадейте,

Плач по русской земле развейте.

Черным голосом заголосит земля —

Не уберегла я своего корабля,

Как мне без паруса от ветра не сломиться,

Как мне, черной, перед Господом обелиться,

Как мне, глухой, от Господней трубы проснуться,

Как мне, круглой, без мачты до Господа дотянуться?

Разольются реки, подземельные загремят ключи,

Богородицу свою не ищи,

По ступеням восходит Она в Господень Дворец,

На крыльце встречает ее Небесный Отец,

Возлагает на голову нетленный венец.

Голове ее отрубленной поклоняемся, слава!

Сердцу ее семистрельному,

Семью стрелами, семью смертными грехами раненому,

Нам, грешным, в утешенье подаренному поклоняемся.

Слава, честь, держава

Во веки веков

Аминь.

Петербург. 2 февраля 1922

Крылатый гость

Сергею Радлову

Ангел вылил фиал свой на солнце;

И дано было ему жечь людей огнем.

И жег людей сильный зной и они хулили имя Бога, имеющего власть над сими язвами, и не вразумились,

чтобы воздать ему славу.

(Откровение Иоанна Богослова. Гл. 16, ст. 8, 9)

Ангел песнопенья

Жаркий, душный, душистый ветер,

Звон непрерывный, в жилах свирель,

То вчерашний ли хмель,

Или жаркая вьюга, круженье, пенье,

радельный вечер.

Как оперенные стрелы – глаза его, он —

шестикрылый.

Гончаровой снились такие ангелы

в московских снегах.

Гость крылатый, ты ли, ты ли?

Ведь сказано – любовь изгоняет страх.

Сладкий ужас залил мне грудь и плечи,

Песню нудишь, а из губ запекшийся рвется крик.

Какой знахарь от смертельного поцелуя излечит?

А прежде ты был мне добрым братом,

мой страшный, мой страстной,

мой страстный двойник.

Вот раздвинулись бесшумно стены, мы летим

над Васильевским островом,

Вот мелькнуло Адмиралтейство, Россия, потом,

покачиваясь, поплыла ржавая земля.

Ты распластан и пригвожден крылами острыми

К носу воздушного моего корабля.

Лечу зигзагами по небесному черному

бездорожью,

Бездорожный волк бежит по черному снегу

яростным талым мартом,

Прямо в глаза мне глядят грозные глаза Божьи,

А я обеими руками прижимаю к себе российскую,

рваную, географическую карту.

Январь 1922

Разговор

Не до любви нам, поправшим смерть смертью,

Был бы хлеб да Бог, а любви не надо.

– Нет, ни хлебом ни Богом не утолить

ненасытного сердца,

А над сердцем бывают только Пирровы победы.

Можно сердце камнями завалить, можно

выстроить Эпирские фаланги,

Можно из людей и слонов воздвигнуть к небу

пирамиды туш,

И будет черный ангел

Искать праведные среди неправедных душ.

Можно звоном, лязгом, криками битвы

Заглушить сердца горестный робкий стон,

Но через сотни лет, в чужой перед чужим Богом

молитве,

Он зазвучит как псалом.

Сердце, как коршун цыплят, сжирает

пространство и время,

Двухтысячелетнее бремя Любви поведай.

– Сухая и жаркая, как груда песка,

Сжигает меня тоска

Златошлемого эпирского царя,

Когда он смотрел, как римская заря

Вставала над его победой.

Июль 1921

Была ты как все страны страной

С фабриками, трамваями и калеками,

С грешными городами и чистыми реками,

И зимой была стужа, а летом зной.

И были еще просторные поля, буйный ветер

и раскольничьи песни —

– Сударь мой, белый голубь, воскресни —

А Европа, слушая Шаляпина, ахала

– Какого гения породила черепаха —

Черепахой была ты, а стала от Черного моря

до Белого моря лирой,

Плоть твою голубь расклевал и развеял

по полю ветер,

Снится в горький вечер пустому миру —

Ни трамваи, ни фабрики, ни Шаляпины, а песня —

Сударь мой, белый голубь, воскресни.

……………………………….

Облаченная в злобу врагов и друзей,

Прижимая к груди огромную русскую лиру,

Я стою и свищу и пою, мир земной,

у твоего изголовья,

А ты исходишь ко мне потаенной

хмельною любовью.

Январь 1921

Юр. Юркуну

Остри зренье, напрягай слух.

Слышишь, огненный Дух

Два тысячелетия тому назад или сегодня

Вылетел из золотого сада Господня,

Огненным шаром взлетел, взыграл,

Стаей желтых птиц обернулся, упал

На блаженные апостольские головы.

Дыханьем растопил сердца как олово.

Боже, блажен, блажен,

Преодолен земной плен.

Боже, Боже, Боже мой,

Ноши моей не снести домой.

Стал мне львиный косматый рык

Нежный родной язык.

Не из уст, из спрятанного сердца крик.

Стало солнце – тьма, а луна – кровь.

Боже мой, это твоя любовь.

Заблудилась в веках малая птица,

Во все окна грудью бьется, стучится.

Все века похожи, груда черных домов,

один мертвый черный век,

Только пестрые сны видит человек.

Птица над домом моим кружит,

Птица в сердце мое летит.

Грудь расклевала, клюет и пьет,

Теплая кровь тихонько поет.

Господи милый, поверь, поверь,

Я хорошую песню спою теперь.

Плоть разорвалась, хлынула кровь —

Боже мой, это Твоя любовь.

Душе Святый, мне не надо ни вина,

ни пшеничного хлеба,

Как дети в вербное воскресенье говорю: Осанна.

А надо мною каменное Патмосское небо,

Не пробитое воплями Иоанна.

Ноябрь 1921

Твоя грудь разве выдержит

сумасшедшего сердца удары?

Сердце выдержит ли такую любовь?

Душно от тайного темного пожара,

В висках бьется беззвучная бессонная кровь.

Разбилась бы от крепкого сердца-тарана

Самая мудрая, самая китайская стена,

Но вот пробита, вот ширится горячая рана,

Немыслимая взору открывается страна.

Там звон, там трепет крыльев и небо,

Оранжевые в черном заливе паруса,

Обыкновенное солнце стало победным Фебом,

Двумя теплыми звездами твои стальные

звезды-глаза.

Смотри, смотри, далеко внизу на старой

земле темнеет

Твое брошенное тело, как отслужившая

змеиная чешуя,

А пламенный дух летает и реет и веет

И пламенеют неба края.

Октябрь 1921

Л. Д. Блок

Молчи о любви своей и муку

Ковром узорчатым не расстилай под ногами,

Не мани меня Амальфийскими садами,

Где теплые от солнца померанцы сами падают в руку,

И в францисканском монастыре вот уже семьсот лет

Колокола поют: динг-донг, динг-донг.

Нет!

Не пойду я с тобою, нету слуха

Для любимого звона и для слов любовных —

Я душою тешу Святого Духа,

Что мне в твоих муках греховных?

Глаз нет, чтоб садами любоваться,

Рук нет, чтоб с тобою обниматься,

А ночью, когда я иду по волчьей поляне,

Что городом прежде была, и свищет бессилье,

Ветер и беды,

За плечами моими бьются крылья

Самофракийской Победы.

Январь 1921

М. Кузмину

Из-под скрытницы ли земли, или из сердца

какого-то страшного

Вырвались эти ветры и с золотого небесного

свода вчерашнего

Сорвали хитрым Коперником пригвожденное

солнце.

Резиновым мячиком упало оно на землю.

Господи, внемли!

В твоем Содоме, сожженном грехом,

в твоей Помпее,

Сожженной Везувием, было прохладнее,

было нежнее,

Чем в России в столетьи двадцатом,

в семнадцатом году.

В черном ли, в горячем бреду,

Или вправду солнце разорвалось тогда

как ручная граната,

И восстал любимый на любимого и брат на брата.

На телегах, пешком, на крышах,

на буферах вагонов

С Карпатов на Оби, на Волги, на Доны,

Бежали солдаты домой,

И на вокзалах борьба, стрельба и звериный,

звериный вой,

А в просторном небе тихим архангелам снится,

Что летит и поет на земле буйнокрылая птица.

От осколков солнца дома, корабли,

купола и сердца запылали

Горе дереву, хрусталю, тростнику, слава стали!

Плавились стальные сердца, и медленным шлаком

Стекали тысячелетние розы и луны и покрытые

звездным мраком

Трепетные свиданья

У знаменитых, старинных Петербургских зданий

И ворох звенящих стихов о поцелуях,

изменах и обладаньях

……………………………………………

……………………………………………

В проплавленном сердце

Сильнее смерти и страха смерти

Осталась косноязычная, суровая, неукрашенная

любовь,

Единая как вытекающая с жизнью кровь.

Декабрь 1920

Москва

Есть минуты – слышишь как безымянная земля

Круглая в синем кружится небе,

Не надо радеть о хлебе,

Не надо запирать ворота Кремля,

И осень червонная в листьях и куполах

Гуляет по яблочному городу —

Совершенная любовь изгоняет страх —

Господи, твоему молоту

Наши рваные сердца плохая наковальня,

И плохой виноград для твоего точила.

От вина твоей ярости мы не пьяней – печальней,

А когда улыбаешься – на радость нет силы.

Сентябрь 1920

Т. М. Персиц

Каждое утро мы выходим из дому вместе,

И бродим по городу в поисках хлеба.

Он целует мне руку как будто невесте,

И мы смотрим на розовое еще не проснувшееся небо.

Этой весною земля вместо хлеба цветы уродила,

И пахнут ландыши в Петербурге, как на Корсике

магнолии.

Что ж, что уходят все наши силы,

Вечером мы цветы покупаем, и вспоминаем

о пшеничном загорелом поле.

Иногда небо начинает тихо кружиться,

И вдруг без удержу падает на землю,

А земля как большая черная птица

Из-под ног выпархивает и я твоему голосу внемлю.

Когда кружится голова – большое утешенье

Гулять с голодным и крылатым Ангелом

Песнопенья.

Май 1921

Винт стучит, стучит, под ним мохнатая белая пена.

Воет сирена.

Беззвучно и грузно падает в воду огненный шар,

Будто сердца последний удар.

Грешной и черной нет больше под ногами земли,

Впереди корабли, корабли, корабли.

Чужой хлеб и любовь, и чужие недвижные звезды,

И чужой слишком легкий, слишком просторный

воздух.

Кто мне с берега машет платком ли, белым крылом?

О чем, о чем?

Ни один художник не писал такой Богородицы.

Над городами и полями крыла простерла,

Под удар подставила горло,

А младенца нет, его прикололи штыком.

Зовешь? не зови, мне больше нечем мучиться,

Теплое сердце мое вынули и вправили в грудь

готовальню —

Измеряю небо и землю и любовь и зарю

и разлуку и странствия дальния.

Ты руки крестом сложила, а третьей зовешь,

Троеручица.

Синие очи,

Неустанное полыхает пламя

Сухой степной воробьиной ночи,

Сердце рваное – пробитая хоругвь, знамя,

Под ногами тайная круглая земля —

Честнейшая Херувим,

Славнейшая без сравнения Серафим,

Дай мне великие крылья, я птицей улечу

с корабля,

Камнем лягу к ногам твоим.

Сентябрь 1921

Потомки

Валериану Чудовскому

И вот на смену нам, разорванным и пьяным

От горького вина разлук и мятежей,

Придете твердо вы, чужие нашим ранам,

С непонимающей улыбкою своей.

И будут на земле расти дубы и розы,

И укрощенными зверьми уснут бунты,

И весны будут цвесть и наступать морозы

Чредой спокойною спокойной простоты.

Неумолимая душа твоя, потомок,

Осудит горькую торжественную быль,

И будет голос юн и шаг твой будет звонок

И пальцы жесткие повергнут лавры в пыль.

Эпический покой расстелет над вселенной,

Забвения верней, громадные крыла,

Эпический поэт о нашей доле пленной

Расскажет, что она была слепа и зла.

Но может быть, один из этой стаи славной

Вдруг задрожит слегка, услышав слово кровь,

И вспомнит, что навек связал язык державный

С великой кровию великую любовь.

Ноябрь 1920

Черным голосом кричала земля,

Меченосный ангел говорил поэту о чуде,

Били и бились, убивали и падали люди,

И на земле не осталось ни одного стебля.

От голода, от ветра ли закружились звезды,

Люди, звери, птицы, деревья и фонари,

И не стало ни утренней, ни вечерней зари,

Только черный, свистящий и режущий воздух.

Сердце кружилось, как гудящий волчок,

Оторвалась звезда и навстречу летела,

Острым алмазным краем мне сердце задела,

Брызнула кровь и тысячедневный исполнился срок.

От головокруженья дрожат ноги,

Я снова на пыльной, на белой дороге,

Верстовые столбы, пастухи и стада,

И к тверди прибита восточная звезда.

Май 1921

Весеннему цвету сердце радо,

А каждая весна ближе к последней весне.

За все утраты ждет весенней награды

И простой яблочный цвет видит во сне.

Сердце не забывай,

Есть другой черный рай.

Не опьянеешь в нем от яблони или клена,

Не услышишь крылатого пасхального звона,

И любовною речью не убаюкаешь слух.

Ножом убьет,

Огнем сожжет

Огненный Дух.

Гоморра, Мессина, Титаник, Россия,

Кровь, пепел, смерть.

Черным дымом закрыта твердь —

Твердое Божье сердце.

Богородицыных слез, звезд нет

И в огне погас свет,

– Господи вскуе оставил меня еси?

Голубь только крылами бьет, клюет пшеницу и рожь.

Сердце пронзит,

Плоть истребит

Огненный нож.

Май 1921

В. П. Покровскому

С Запада приезжают люди

И говорят, что у детей наших печальные глаза

Слушай, иноземец, качала их колыбели гроза,

И кормили пустые, сожженные тревогою груди.

Думаешь, сказка – двадцать пять миллионов

с глазами и голосом живых людей,

Из деревень соломенных возжегших

Сарданапалову зарю,

Бегущих за золотым зерном к Индийскому

щедрому царю,

И поющих срамные песни что всех твоих книг,

Иеремия, страшней?

Думаешь, сказка – рана от моря до моря,

То рекой разливается, то взбухает горою,

то черным гноится городом,

Холодом веет, воет голодом,

Горьким горюет горем.

Слушай, властью мне данной от Господа Бога

Единой и тайной властью бедного поэта,

На тебя, сытого, веселого, доброго, одетого,

Знающего куда всякая приведет дорога,

Я зову беду стоглазую, голую, неминуемую

с горящей головней в руке.

И когда ты замечешься в незападной,

нелюбовной, не нежной тоске,

Которой имени нет, а вширь она – весь степной

простор,

Когда станет тебе жалостным братом убийца,

поджигатель, вор,

Когда дом твой с утварью, твой город

с колокольней обоймет пожар, —

Из тебя вылетит прозрачный белый пар,

И вонзится в грудь острокрылая, окровавленная

человеческая душа,

И возвеселишься и скажешь: неисповедимы

пути твои, Господи, и живая душа хороша.

Август 1921

Человеческое забывчивое сердце, открытое

четырем ветрам,

Все, говорит, за покой отдам —

Первый глупый поцелуй первой глупой любви,

Долгожданный час над врагом торжества,

Звон и трепет славы в крови,

Ведь не скажешь: не расти на могиле трава.

Только одного не выжечь, не вырвать, не замолить

Гладкое море и в розовом тумане два стальных

корабля,

Мечущие огненных птиц, крики и смерти

и страхи на тебя, земля,

А на земле, колеблемая как земная колонна,

Господней грозою стоит

Та, что прежде любила песни, плоды,

и жаркие объятья

И громко всем четырем ветрам говорит:

Милая любовь моя, проклинаю тебя

страшным проклятьем.

Май 1921

Человек человеку – бревно.

Ал. Ремизов

Крепче гор между людьми стена,

Непоправима как смерть разлука.

Бейся головою и в предельной муке

Руки ломай – не станет тоньше стена.

Не докричать, не докричать до человека,

Даже если рот – Везувий, а слово – лава,

камни и кровь,

Проклинай, плачь, славословь!

Любовь не долетит до человека.

За стеною широкая терпкая соленая степь,

Где ни дождя, ни ветра, ни птицы, ни зверя.

Отмеренной бесслезною солью падала

каждая потеря

И сердце живое мое разъедала, как солончак

черноземную степь.

Только над степью семисвечником пылают

Стожары,

Семью струнами протянут с неба до земли

их текучий огонь,

Звон тугой, стон глухой, только сухою рукою тронь

Лиры моей семизвездной Стожары.

Январь 1922

Ранней весною в черном и зеленом поле

Веруешь в настоящий земной шар,

Поскользнешься и окажешься в бездонной воле,

Страшен только первый последний удар.

А там подхватит внезапный, многосильный,

крылатый,

Или это сердце пропеллером гудит и несет?

Земля покажется в небе золотой заплатой,

Звездным сотом среди звездных сот.

Увижу вертящиеся города и голубые вулканы,

Людей похожих на стоглазых на бессердых

зверей,

Бессолнечные, бескровные страны,

Белые кипарисы и черные платаны,

И крикну пилоту: домой, поворачивай машину

скорей!

Но улетевшим нет больше возврата —

Затоскую, заплачу, закричу, запою,

На земле хоть брат убивает брата,

Но Хозяин солнцем и дождем поит земную

пашню свою.

На земле сгорают люди от смятенья горя

и страсти,

Но есть твоя теплая, твоя родная грудь.

Разве мало такого человеческого счастья?

А здесь расчисленный, звездный,

безмерно холодный путь.

И будет крик мой горьким и громким,

Прольется на землю певучей, текучей звездой,

И ты в то мгновенье проснешься в потемках

И подумаешь: как часто звезды падают

нынче весной.

Декабрь 1921

Любим того, чей дом бережем,

Кому рожаем детей,

Кому похлебку варим и шьем —

Игрушечный бог, не ставь сетей —

Не для нас твои сети и стрелы и сны,

Нам бы только сердце высоко держать,

Донести бы его до Единой Весны

И научиться без тоски умирать.

На руках было много блестящих колец,

Осталось одно золотое кольцо.

Сквозь кольцо я гляжу на белый свет

И вижу Спарты суровой лицо.

Декабрь 1920

В ночи лежу с открытыми глазами.

Глазами, ртом и порами вбираю

Ползучую ночную темноту.

Когда во мне становится как в склепе

Непоправимой темнотой темно,

Совой прозревшею летает сердце

И ищет выхода. У человека

От века и до века нет исхода.

И вижу всё обломки и спирали

Вчерашних головокружений, штифт

Огня бенгальского, что мне казался

Похищенным моей рукой у Бога.

И надо всем немая Мнемосина

Бессмертной и прохладною рукою

Черту магическую провела.

Сперва неясно, вот ясней, яснее

Я вижу белое твое лицо.

Глаза закрыты. Как посмел ты солнце

Запрятать за дремучий лес ресниц,

Ресницами от мира заслониться,

Ресницы разложить как мертвых птиц?

Ведь на земле темно и дети плачут,

И хлеб не родится, и голод воет,

И холод сковывает нашу землю,

И ощупью земля слепая бродит,

Орбиту потерявшая свою.

Открой глаза! Да будет свет! Ужели

Мой дух слабее духа, что над бездной

Летал и эхо всей пустой вселенной

Его глаголу вторило стократно?

Скорей, скорей, ты видишь, вот рассвет

Бездушный, серый и ненастоящий

Встает над городом. Опять день долгий

Притворствовать, что мы живем под солнцем,

Когда я твердо знаю, что оно

В груди моей навек погребено.

Январь 1922

Город как заколоченный дом,

Небо в клочьях, и ветер кругом

Воет, веет, летит, летит,

Забытая ставня от ветра стучит.

То не город, не дом, а корабль,

Гиблый ветер, смертельный Сентябрь.

То тоска твоя разлилась рекой,

Граниту не справиться с этой тоской.

Сердца гулкого твоего нестерпимый звон

Небывалый поет циклон.

Желтый смерч листовой кружит, кружит,

Рваным шелком шуршит, шелестит,

На приступ идет вода и земля,

Не спасти, не спасти корабля.

И улыбается нежный рот —

– Слышишь, гибель на борт идет.

Октябрь 1921

Любовь

Вот эта черная дыра —

Ночное головокруженье,

Ужели нежная игра

Любовного воображенья?

Веселья ждешь – веселья нет,

Зовешь покой – покой далече,

И станет тесен белый свет,

Но два крыла прорежут плечи.

Май 1921

Ангел песнопенья

Онемевшие руки тянутся к лире,

О рожденном мире не могу молчать.

Порфирородный в каменной, в черной порфире

На знающие уста наложил печать.

Больше всех любил тебя Бог когда-то —

Можно душу как дом обокрасть —

Что стоишь надо мною, зверь когтистый, крылатый,

Узнавший земную напасть?

Есть синие дни и Румянцевский сад и звон вечерний

И девушки нежные, как апрельские тополя.

Зачем приник ко мне в тоске суеверной?

Черным бездонным счастьем под тобой

кружится земля.

Не жена я тебе, не сестра, не милая.

Розы твои горят как черная кровь —

Под пеплом костер, мое сердце остылое,

В небо огнем полыхни и огненную печаль

славословь.

Март 1922

Не тягостно земное тяготенье,

Смеется над Ньютоном человек,

Когда в предельном головокруженьи

Стремит к эфиру падающий бег.

То не душа от тела улетает,

А тело от тоски своей летит

И на лету земную кровь сжигает

И легкое, бескровное парит.

О, не нужна тогда тугая петля,

Ни нож, ни горький яд, ни пистолет —

Ведь Артемида тихая не медлит,

Стрела ее тиха, как лунный свет.

Потом придут тупые, злые люди

И рану будут на тебе искать,

И раны не найдут, потом о чуде

Поговорят с сомненьем: «умирать

От горя не умели во вселенной» —

И не увидят, как серпом нетленным

Над мертвым засияет благодать.

Апрель 1922

Кляни стрелка, не кляни летящую стрелу,

Не кляни невинный камень, кляни мечущую руку.

Всю твою муку —

Не принимаю, ни хулу твою, ни хвалу.

Я в Господней руке камень,

Из Господнего лука стрела —

Пролетая пустыми полями,

В твою грудь без воли вошла.

Вещи не знают ни раскаянья, ни победы,

Потому что Бог дал им силу и отнял путь —

Все равно, что будут непоправимые беды.

В тесном, теплом колчане от полета хорошо

отдохнуть.

Декабрь 1921

Ничего нет страшного на свете,

И так просто любить проклинающих нас —

Любите друг друга и будьте как дети,

Ведь для всех приходит последний час,

День как день, может быть очень хороший,

Три градуса мороза, весь остров в звездном

в легком снегу, —

Кажется, такой снег называется порошей,

И плачет человек: я больше жить не могу.

И совершится единственно дивное, единственно

страшное дело —

Сосланный на землю ангел будет ждать в углу,

И увидит как душа расстается с телом,

С ненаглядной землей прощается и клянет

Кащееву иглу. Тогда будет поздно просить

прощенья,

Говорить о великой, о великой любви —

Ему серый асфоделевый сад и черное воскресенье,

И громкий голос из-за ограды: живи.

Ноябрь 1921

Господи, куда деться от смерти?

Куда бежать от полынь-звезды?

Милые, ищите, ищите и верьте —

Неужели на всей земле нет живой воды?

Половину своего земного хлеба мы съели,

Половина солнц для нас всходило и зашло.

Годы остались, месяцы или недели?

Будет ли в Господнем дому тепло?

Неужели ни книги, ни улицы, ни вещи,

Ни даже твой жаркий, твой горький рот

Не задушит тот голос жестокий, слабый и вещий,

Что перед розовым утром поет?

К чуткой земле приложишь ухо,

Будто многих вод далекий шум —

Суета сует и томленье духа —

Страстью и мудростью раненный терзается ум.

Ноябрь 1921

Трижды огнекрылый день, обетованный петух

Взлетел, пропел, потух.

Трижды отрекся ты.

Над Невой пологие мосты

И черная под ними вода.

С вожделеньем глядишь туда.

Лучше вырви соблазняющие глаза, не гляди,

Есть другие на широкой земле пути.

И другая, простая страна,

Бездыханная там тишина,

Небо – полог, а сердце – храм.

Тленной персти сердце ль отдам?

Там не бьют поклонов, не вынимают просфор,

А когда загремит херувимский хор,

Огневого, родного Христа

Я в медовые целую уста.

Май 1922

Сестры, братья, я не виновата, что нет у меня

ни розы ни лиры,

О мире мирови молится весь широкий простор,

А у меня ни елея, ни мирра

И в руках у меня топор.

Круглое небо, откройся, дай мне напиться,

Круглая земля, разорвись, поглоти мою боль.

С неба откликаются только малые птицы,

А земля хранит алмазы, уголь и соль.

Я пришла петь не о любви, не о страсти,

Не славить власть, не стонать о безвластьи —

Надо рассечь небесный свод,

И когда кровавая прольется заря,

Надо созвать весь человеческий народ

И посмотреть, что за круглым синим небом,

Львы, скорпионы и василиски, признавшие

в ягненке царя,

Поля ли с золотым невиданным хлебом,

Или литые серебряные моря?

Или такие города, где всего довольно

И где не бывает ни холодно ни голодно ни больно.

А может быть, посреди неба просто большое

медовое сердце,

Что издали кажется то солнцем, то звездою,

то смертью,

И держит его в руках молчаливый Бог,

И к Богу нет ни проселочных, ни больших дорог,

Только все тот же синий, синий, круглый простор

И людям не помог звенящий топор.

Июль 1921

В сердце мое как в прорубь глядишь,

Крестишься мелким крестом, крестись, крестись,

Черная там некрещеная тишь.

А в твоих глазах глубинной синевы

Хватило бы для глубокой для синей Невы,

И в большой аорте твоей сизый голубь живет,

Стонет, воркует, поет —

Люблю, люблю, люблю.

Глупая песня птичья, —

Между болью и весельем не знает различья.

А за мною стеною стоят безглазые дни,

Оглушили, ослепили, убили огни,

Которыми каменные пылали города,

И взлетала легкая солома ясель,

И бежали потерявшие звериный разум

ревущие стада,

И вопила к небу человеческая страстная страда,

Когда в фригийском колпаке набекрень

Въезжала в открытые настежь ворота Беда.

На выжженном, на вытоптанном поле не растет

ни трава ни колос,

Напрасна вся небесная, вся речная, вся твоя синева,

Бессилен твоего сизого голубя голос.

Дай руку, слышишь – будто сердце бьется,

Вот-вот замрет, нет, дальше несется —

То в груди моей горящих городов беззвучный набат.

Проходи своей голубою дорогою, милый брат.

Июнь 1921

Солнце пробило круглую крышу мира,

Теплой кровью разливается Благовещенье по жилам,

Подкатывается к сердцу и запевает

в нем птицей-лирой,

И радость в сердце неутаима, как в мягком мешке

шило.

Коли, пронзай и ликуй, и купи мне у Бога душу

Бессмертную, нетленную, непленную,

круглую и золотую,

И земля в ней поместится с морем и сушей,

А я жизнь как потемневшую от солнца свечу задую.

Дорого стоит бессмертная душа у Бога,

А тело трепетавшее любовью жалко отдать

червям на съеденье.

Одному на Капитолий лавровая дорога,

А другому зачтется о черством хлебе мученье.

Тебе, златокудрая сестра моя, Елена,

Надо было кровью затопить поля вселенной,

Чтоб Илионским дымом поднялась к небу

твоя измена,

А ты стала легкой, чистой и блаженной.

Я соберу в ладони золотую любовь моего милого,

Полнозвонным, полновесным, расплавленным

золотом вылью к ногам Господним,

И белая яблоня вырастет из могилы,

Благовещеньем о душе моей беременна земля

сегодня.

Апрель 1922

Сеял Бог золотые зерна

На каменном небе выросли острые звезды

Что звезде миллионноверстный воздух —

В сердце любовь взошла злобою черной.

Из черноземного сердца с кровью вырву злобу

На, лови!

Оба

Мы тоскуем по тихой любви.

От стрелы летящей, от полуденного беса,

от бессмертной муки

Да хранят тебя нежные руки.

Слышишь, воздух разрезает как бич – прощай!

Слышишь, в стойлах призывно ржут

божественные кони.

Диомеда мышцы, Господи, дай!

Четверке моей, колеснице моей не страшна

никакая погоня,

По небесной спирали лечу вперед,

Возницу дерзкого сразит ли Арей?

По звонкому небу цокают копыта коней

Но тесен коням небесный свод

И свод разбивает мой разбойничий свист.

Дрожит земля как от ветра лист,

Ветер гасит в окошке твоем свечу.

– Летишь? – Лечу!

Гибель, камни, осколки, смерч.

Распахнулась, взлетает, падает твердь.

Милый, тебя утешит звездная смерть.

Май 1922

Лучше голос последней судной меди,

Лучше шелестящий шагающий шатающийся лес,

Лучше ваши обагренные руки, миледи,

Чем неотступный укор в лице его потерянных

синих небес.

Взгляд все страшнее прозрачнее и шире,

Скоро некуда будет деться от его

прокаженной тоски,

Скоро во всем широком мире

Не останется ни одной незамутненной реки.

И синим куполом опрокинется небо,

А земля задохнется под стеклянным колпаком,

И не будет больше ни травы ни хлеба,

Полынь-звезда засияет синим огнем.

И двинется двинулся надвигается лес шелестящий,

Аравийскими благовониями не отмыть мне

помнящих рук.

Полынь ли звезда сразит, или взор твой,

как стрела разящий,

И зазвенит протяжно натянутый спущенный лук.

Июнь 1922

Примечания

1

Об увлечении хлыстовскими идеями в круге Кузмина 1920-х годов см.: Никольская Т. Тема мистического сектантства в русской поэзии 20-х годов XX века // Ученые записки Тартуского гос. ун-та. Вып. 883. 1990. С. 157–169; Никольская Т. Поэтическая судьба Ольги Черемшановой // Лица: Биограф. альманах. Вып. 3. 1993. С. 40–82. О хлыстовских мотивах в лирике самого Кузмина см.:

2

Юзовский Ю. Разговор затянулся за полночь: Статьи разных лет. М., 1966. С. 160.

3

Жуковская В. Сестра Варенька: Повесть старых годов. М.: Тип. В. И. Воронова, 1916. С. 76.

4

Там же. С. 121.

5

Там же. С. 188.

6

См.: Жуковская В. А. Мои воспоминания о Григории Ефимовиче Распутине // Русский архив. 1992. № 2–3. С. 252–318; Жуковская В. А. Живые боги людей Божьих. ОР ГНБ. Ф. 369. К. 386. Ед. хр. 18.

7

Мельников П. И. Белые голуби // Русский вестник. 1869. № 5. Источником самого Мельникова было опубликованное им «Открытие тайностей, или Обличение ереси скопцов…», написанное в 1834 году соловецким архимандритом Досифеем, в монастыре которого содержались сосланные скопцы; см.: Мельников П. И. Соловецкие документы о скопцах. Материалы для истории хлыстовской и скопческой ересей. Отдел первый // Чтения в Императорском обществе истории и древностей Российских. 1872. Кн. 1. Отд. 5. С. 45–174; история Елисаветы-Акулины на с. 125–126.

8

Блок А. Собр. соч.: В 8 т. М.; Л.: ГИХЛ, 1960. Т. 3. С. 64; за это указание я благодарен А. В. Лаврову.

9

Ср. номера 35 и 212 в: Рождественский Т. С., Успенский М. И. Песни русских сектантов-мистиков (3аписки Императорского Русского Географического общества по отделению этнографии. Т. 35). СПб., 1912 (далее: РУ).

10

РУ, 386 и несколько вариантов в «Белых голубях» Мельникова.

11

РУ, 713; впервые опубликована: Меньшинин Г. П. Поэзия и проза сибирских скопцов. Томск, 1904. С. 114.

12

Меньшинин Г. П. Поэзия и проза сибирских скопцов. С. 114.

13

Этот опыт отражен в нескольких ученых статьях рубежа 1920-х, помещенных в: Радлов С. 10 лет в театре. Л.: Прибой, 1929.

14

Мокульский С. Предисловие // Там же. С. 7.

15

Кузмин М. Избранные произведения Л.: Художественная литература, 1990. С. 263.

16

Бекетова М. А. Воспоминания об Александре Блоке. М.: Правда, 1990. С. 191.

17

Пиотровский Адр. Вся власть театру // Жизнь искусства. 1922. 44. С. 7.

18

См. об этом: Никольская Т. Л. К вопросу о русском экспрессионизме // Тыняновский сборник. Четвертые Тыняновские чтения. Рига: Зинатне, 1990. С. 178–180.

19

Мандельштам О. Революционер в театре // Мандельштам О. Собр. соч.: В 4 т. М., 1993. Т. 2. С. 283.

20

Беньямин В. Московский дневник / Пер. с нем. и примеч. С. Ромашко. М., 1997. С. 19–20. О Толлере в Москве см.: Стрельникова А. А. Рецепция творчества Эрнста Толлера в России // Новые российские гуманитарные исследования; http://www.nrgumis.ru/articles/283/.

21

Радлов С. Десять лет в театре / Предисл. С. С. Мокульского. Л.: Прибой, 1929. С. 239.

22

См.: Белый А. Гоголь // Весы. 1909. № 4. С. 68–83.

23

Бердяев Н. Русская идея // Русская идея. В кругу писателей и мыслителей русского зарубежья: В 2 т. Т. 2. М.: Искусство, 1994. С. 224.

24

Розанов В. Апокалиптическая секта (хлысты и скопцы). Пб., 1914.

25

См.: Лившиц Б. Полутораглазый стрелец. Л.: Советский писатель, 1989. С. 521.

26

См.: Белецкий С. П. Воспоминания // Архив русской революции. Берлин, 1923 (М.: Терра-Политиздат, 1991). С. 14.

27

См.: Ходасевич В. Колеблемый треножник: Избранное. М.: Сов. писатель, 1991. С. 205.

28

См.: Мережковский Д. С. Александр Первый // Мережковский Д. С. Собр. соч.: В 4 т. М.: Правда, 1990. Т. 3. С. 305, 312.

29

См.: Cheron G. Неизвестные тексты М. А. Кузмина // Wiener Slawistischer Almanach. Bd. 14. 1984. S. 365–370.

30

См.: Кузмин М. «А это – хулиганская», – сказала… // Кузмин М. Избранные произведения. С. 240–244.

31

О революционных инициативах Сергея Радлова и Адриана Пиотровского см.: Clark K. Petersburg, Crucible of Cultural Revolution. Cambridge: Harvard University Press, 1995.

32

Кузмин М. Условности. Пг.: Полярная звезда, 1923. С. 170–171.

33

Кузмин М. «Крылатый гость», гербарий и экзамены //Жизнь искусства. 1922. № 28. С. 2.

34

Кузмин М. Условности. С. 169.

35

Чудовский В. По поводу одного сборника стихов («Корабли» Анны Радловой) // Начала. СПб., 1921. № 1. С. 209–210.

36

Мандельштам О. Собр. соч.: В 4 т. Т. 1. С. 516.

37

Чуковский К. Дневник 1901–1929. М.: Сов. писатель, 1991. С. 184.

38

Чудовский В. По поводу одного сборника стихов.

39

См.: Nickol’skaya Т. Эмоционалисты // Russian Literature. 1986. Vol. 20. P. 60–66.

40

Ego. Рец. на «Корабли» Анны Радловой // Вестник литературы. 1921. № 3/27. С. 9.

41

См.: Шагинян М. «В мягком мешке шило» // Жизнь искусства. 1922. № 30. С. 3; Адамович Г. Недоумение Кузмина // Там же.

42

Эта полемика прослежена в: Malmstad J. E. Mikhail Kuzmin: A Chronicle of his Life and Times // Кузмин М. Собрание стихов. München: Wilhelm Fink, 1977. Vol. 3. P. 262.

43

Виленкин В. Я. Воспоминания с комментариями. М.: Искусство, 1991. С. 422; ср.: Лукницкий П. Н. Встречи с Анной Ахматовой. Париж: YMCA-Press, 1991. Т. 1. С. 59–60.

44

См.: Чуковский К. Дневник 1901–1929. С. 184, 362; Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. М.: Книга, 1989. Т. 1. С. 46–48, 141.

45

См.: Гильдебрандт О. Н. М. А. Кузмин / Публ. М. В. Толмачева // Лица. Биографический альманах. Вып. 1. 1992. С. 270.

46

См.: Мандельштам Н. Вторая книга. М.: Московский рабочий, 1990. С. 105–106, 371.

47

Это письмо Ахматовой и несколько писем к ней Сергея Радлова 1913–1917 гг. опубликованы в: Тименчик Р. Д. Об одном письме Анны Ахматовой // Звезда. 1991. № 9. С. 165–167.

48

См.: Salman M. О Сергее Радлове и Осипе Мандельштаме (по архивным источникам) // Slavica Revalensia. № 5 (2018). P. 162.

49

См.: Clark K. Petersburg, crucible of cultural revolution. Harvard University Press, 1995.

50

Некоторые аспекты этой темы рассмотрены в: Тименчик Р. Д., Топоров В. Н., Цивьян Т. В. Ахматова и Кузмин // Russian Literature. Vol. 6. № 3. 1978. P. 213–303; Malmstad J. E. Mikhail Kuzmin: A Chronicle of his Life and Times. P. 262–263; Пахомова А. Стратегии репрезентации литературной группы (на примере объединения эмоционалистов) // Летняя школа по русской литературе. Т. 13. 2017. № 2. С. 134–151.

51

Декларация эмоционализма // Абраксас. 1923, февраль. C. 10.

52

Мандельштам Н. Вторая книга. Париж: YMCA-Press, 1983. С. 139–140.

53

Радлова А. Вечер Ал. Блока // Жизнь искусства. 1920, 3 августа.

54

Бекетова М. Воспоминания об Александре Блоке. С. 190.

55

См.: Клибанов Л. И. Народная социальная утопия в России. Период феодализма. М.: Наука, 1977. С. 300.

56

Цит. по: Липранди И. Дело о скопце камергере Еленском // Чтения в Императорском обществе истории и древностей Российских. 1867. Кн. 4. Отд. 5. С. 69–71.

57

Там же. С. 79.

58

Там же. С. 80.

59

Там же. С. 76.

60

Там же. С. 77, 80.

61

См.: Мельников П. И. Правительственные распоряжения и записки о скопцах. Материалы для истории хлыстовской и скопческой ересей // Чтения в Императорском обществе истории и древностей Российских. 1872. Кн. 3. Отд. 5. С. 56.

62

См.: Милюков П. Н. Очерки по истории русской культуры. Т. 2. Кн. 1. М.: Прогресс, 1994. С. 130.

63

См.: Мельников П. И. Белые голуби // Русский вестник. 1869. № 3. С. 369.

64

См.: Иванов Вяч. Русская идея // Русская идея. М.: Республика, 1992. С. 236.

65

См.: Гумилев Н. Заветы символизма и акмеизм // Гумилев Н. Письма о русской поэзии. М.: Современник, 1990. С. 57.

66

Взято из «Записки» Головина; по его словам, Татаринова так пророчила незадолго до восстания декабристов; приведено в: Фукс В. Из истории мистицизма. Татаринова и Головин // Русский вестник. 1892. № 1. С. 20; слова эти цитировал и Мережковский («Александр Первый» // Мережковский Д. С. Собр. соч.: В 4 т. М.: Правда, 1990. Т. 3. С. 302).

67

Лившиц Б. Полутораглазый стрелец. С. 521.

68

РО ИРЛИ. Р. 1. Оп. 42. Ед. хр. 68.

69

См.: Богомолов Н. А. Вокруг «Форели» // Михаил Кузмин и русская культура 20-го века. Л., 1990. С. 210; также: Богомолов Н. А. «Отрывки из прочитанных романов» // Новое литературное обозрение. 1993. № 3. С. 133–142; другие гипотезы в этой связи: Паперно И. Двойничество и любовный треугольник: поэтический миф Кузмина и его пушкинская проекция // Wiener Slawistischer Almanach. Bd. 24. 1989 (Studies in the Life and Work of Mixail Kuzmin). S. 57–82; ср.: Доронченков И. А. «…Красавица, как полотно Брюллова» (о некоторых живописных мотивах в творчестве Михаила Кузмина) // Русская литература. 1993. № 4. С. 158–175.

70

Здесь и далее переписка Анны и Сергея Радловых цитируется по фонду Радловых в ОР ГНБ (Санкт-Петербург): Ф. 625. Ед. хр. 485.

71

Цит. по: Гильдебрандт О. Н. М. А Кузмин. С. 270.

72

Чудовский в своей рецензии на «Корабли» насчитал семь употреблений рифмы «кровь-любовь»; в «Крылатом госте» их пять, не считая внутренних.

73

Сближение Радловой и Л. Блок отмечено комментаторами в: Блок в неизданной переписке и дневниках современников // Литературное наследство. Т. 92. Александр Блок. Новые материалы и исследования. Кн. 3. М.: Наука, 1982. С. 476.

74

ОР ГНБ. Ф. 625. Ед. хр. 485.

75

В тех случаях, когда цитируются те же тексты, что и в «Повести о Татариновой», ссылки см. в комментариях к «Повести».

76

Цит. по: Бартенев Ю. Н. Из записок. Рассказы князя А. Н. Голицына // Русский архив. 1886. № 10. С. 150.

77

См.: Дубровин Н. Наши мистики-сектанты. Е. Ф. Татаринова и А. П. Дубовицкий // Русская старина. 1895. № 10. С. 57.

78

См.: Топоров В. Н. Об индийском варианте «говорения языками» в русской мистической традиции // Wiener Slawistischer Almanach. Bd. 23. 1989. S. 33–80.

79

Мельников П. И. Белые голуби. С. 363–364; последняя песня приписывается им А. П. Дубовицкому.

80

См.: Дубровин Я. Наши мистики-сектанты. Е. Ф. Татаринова и А. П. Дубовицкий. С. 6.

81

См.: Лабзин А. Ф. Письма к З. Я. Карнееву / Публ. А. Ермолова // Русский архив. 1892. № 12. С. 358.

82

Цит. по: Фукс В. Из истории мистицизма. Татаринова и Головин. С. 18.

83

Там же. С. 7.

84

См.: Шкловский В. «Заумный язык» и поэзия // Сборник по теории поэтического языка. Вып. 1. Пг., 1916. С. 14; главным источником Шкловского было исследование, выдержанное в традиции Уильяма Джемса и подчеркивавшее психофизиологические автоматизмы хлыстовского ритуала: Коновалов Д. Г. Религиозный экстаз в русском мистическом сектантстве. Сергиев Посад, 1908. Подробности см.: Эткинд А. Хлыст. Секты, литература и революция. М.: Новое литературное обозрение, 1998.

85

См.: Радлов С. 10 лет в театре. С. 122–125.

86

Мандельштам О. Слово и культура // Мандельштам О. Собр. соч.: В 4 т. Т. 2. С. 227.

87

См.: Мельников П. И. Правительственные распоряжения и записки о скопцах. Материалы для истории хлыстовской и скопческой ересей // Чтения в Императорском обществе истории и древностей Российских. 1872. Кн. 3. Отд. 5. С. 88; эта история захватила и фантазию Мережковского в «Александре Первом».

88

Сказка Пушкина получила второе рождение в опере Римского-Корсакова. В кругу Кузмина «Золотой петушок» продолжали обсуждать в конце 1920-х годов; см. о его постановке близким приятелем Кузмина Виктором Панфиловым в Минске как раз в 1931 году: Malmstad J. E. Mikhail Kuzmin: A Chronicle of his Life and Times. P. 312.

89

Бенедикт Лившиц, входивший в 1910-х годах в кружок Радловой, в своих воспоминаниях о том времени не раз называет себя «фройдистом» («Полутораглазый стрелец»); о сходных увлечениях этого кружка писали Мандельштам, Шкловский и другие; см.: Эткинд А. Эрос невозможного. История психоанализа в России. СПб.: Медуза, 1993.

90

Подробно операция над текстами, которую совершила Радлова, прослежена в комментариях. Примерно так рассуждал и Мережковский в «Александре Первом» (С. 301); в его версии, Алексей Милорадович был влюблен в красавицу, которую держал в своем доме Селиванов, и она довела его до желания оскопления.

91

См.: Алексеева Т. В. Владимир Лукич Боровиковский и русская культура на рубеже XVIII–XIX веков. М.: Искусство, 1975. С. 317; Владимир Лукич Боровиковский. Религиозная живопись. СПб.: Русский музей – Palace Editions, 2009.

92

Гильдебрандт О. Н. М. А. Кузмин. С. 270.

93

Толстой Ю. Биография Е. А. Головина // Девятнадцатый век. Исторический сборник, издаваемый Петром Бартеневым. Москва: Типография Ф. Иогансон, 1872. С. 9.

94

Толстой Ю. Биография Е. А. Головина. С. 21.

95

В лист (лат.), большой формат.

96

Откр., 14, 3–4. В русском переводе: «Они поют как бы первую песнь пред престолом и пред четырьмя животными и старцами; и никто не мог научиться сей песне, кроме сих ста сорока четырех тысяч, искупленных от земли. Это те, которые не осквернились с женами, ибо они девственники». Радлова цитирует славянский текст Писания, возможно, потому, что канонического русского перевода во время действия «Повести» не существовало; см.: Чистович И. А. История перевода Библии на русский язык. СПб.: Тип. М. М. Стасюлевича, 1899. Интересно, что в славянской Библии так и сказано: «зане девственницы суть»; в русском переводе род изменен в соответствии с контекстом: «ибо они девственники». Словари (Словарь церковно-славянского и русского языка. СПб.: Академия наук, 1867. Т. 1. С. 702; Словарь древнерусского языка (XI–XIV вв.). М.: Русский язык, 1990. Т. 3. С. 150; Словарь русского языка ХVIII в. М.: Наука, 1991. Вып. 6. С. 66) не оставляют сомнений в том, что это слово всегда имело оба рода, так что загадка не является чисто лингвистической.

97

Расс Мосох или Рос Мосх – предполагаемое имя одного из потомков Иафета, в котором видели родоначальника России. Согласно Тредиаковскому, история сохранила оба имени этого предка: от Роса произошло наименование россиян, от Мосха – московитов; см. Тредьяковский В. Три рассуждения о трех главнейших древностях Российских. Рассуждение второе о первоначалии Россов // Сочинения Тредьяковского. СПб.: Изд. Александра Смирдина, 1849. Т. 3. С. 380–385.

98

Это цитаты из письма Алексея Еленского к Николаю Новосильцеву, март 1804 года. Документ впервые опубликован в:. Липранди И. Дело о скопце камергере Еленском // Чтения в Императорском обществе истории и древностей Российских. 1867. Кн. 4. Отд. 5. С. 66–71. Новосильцев занимал в то время посты товарища министра юстиции и президента Академии наук, был другом императора и членом его Тайного комитета.

99

Иосиф (Алексей) Еленский (1756–1813), польский камергер, в России статский советник; скопец, близкий к основателю русского скопчества Кондратию Селиванову. С 1794 г. в заключении в Соловецком монастыре, с 1802 г. в Петербурге, с 1804 г. в Суздальском Спасо-Евфимиевском монастыре, куда был сослан вследствие своего письма к Новосильцеву. Наряду с этим обращением Еленскому приписываются также другие документы, от старообрядческих до дворянско-демократических; см.: Бабкин Д. С. Русская потаенная социальная утопия XVIII века // Русская литература. 1968. № 4. С. 92–106; Клибанов А. И. Народная социальная утопия в России. XIX век. М.: Наука, 1978; Эткинд А. Русские скопцы: опыт истории // Звезда. 1995. № 4. С. 131–163.

100

Кондратий Селиванов (?–1832), легендарный основатель русского скопчества. В 1775 году Селиванов был судим за оскопления, наказан кнутом и сослан на каторжные работы, о чем рассказал в своих «Страдах» и «Посланиях». Бежал из Сибири и продолжал проповедь, выдавая себя за покойного императора Петра III. После беседы с Павлом I в 1797 году определен в богадельню, откуда взят Еленским под расписку. С 1802 года руководил растущей общиной петербургских скопцов. В 1820 году выслан в Суздаль.

101

Точная цитата из: Мельников П. И. Правительственные распоряжения, выписки и записки о скопцах до 1826 года. Материалы для истории хлыстовской и скопческой ересей. Отдел третий // Чтения в Императорском обществе истории и древностей Российских. 1872. Кн. 3. Отд. 5. С. 55.

102

Золотым веком скопцы звали царствование Александра I.

103

Эта версия следует скопческой песне (РУ, 27); пересказана также в: Дубровин Н. Наши мистики-сектанты. Е. Ф. Татаринова и А П. Дубовицкий. С. 35. Павел I встречался с Селивановым 27 января 1797 года (Лубяновский Ф. П. Воспоминания // Русский архив. 1872. Т. 1. С. 151).

104

Эта главная из хлыстовских молитв имеет много вариантов; из известных источников ближе всего РУ, 386. Мельников (Белые голуби // Русский вестник. 1869. № 3. С. 362) особо приводит варианты, которые «пели на сборищах у Татариновой»; они несколько отличаются от редакции Радловой.

105

Встреча Александра I с Селивановым состоялась в 1805 году; рассказана по: Дубровин Н. Наши мистики-сектанты. Е. Ф. Татаринова и А. П. Дубовицкий. С. 36. Источником этой истории являются скопческие легенды и песни, частично подтверждаемые воспоминаниями Ф. П. Лубяновского (Русский архив. 1872. Т. 1. С. 472). «Принять чистоту» в скопческих текстах – одно из обозначений кастрации.

106

Липранди И. Дело о скопце камергере Еленском. С. 68; прорицатель Валаам и царь Валак – ветхозаветные персонажи, которые упоминаются и в Откр., 2, 14.

107

Катерина Филипповна Татаринова (1783–1856), урожденная баронесса фон Буксгевден, выпускница Смольного института, супруга полковника, героя Отечественной войны. Около 1815 года, по окончании кампании, Татаринова вернулась в Петербург и получила казенную квартиру в Михайловском замке. К этому времени она разошлась с мужем, потеряла сына и в поисках утешения стала посещать скопческий корабль Веры Ненастьевой. Позаимствовав у скопцов ряд элементов ритуала (кружения, пророчества, распевцы, посты), она отказалась от самой операции оскопления. В своей общине Татаринова сочетала практики, традиционные для русских сект, с идеями современного ей западного мистицизма. В 1924 году выселена из Михайловского замка, но сумела приобрести имение за Московской заставой близ Петербурга, где основала своего рода колонию. В 1837 году арестована и, по расследовании ее дела, выслана в Кашинский монастырь Тверской губернии. В 1848 году дала расписку «не распространять ни тайно, ни явно прежних своих заблуждений» и смогла переехать в Москву, где и скончалась.

108

Вера Сидоровна Ненастьева, одна из участниц сектантской общины в Петербурге, иногда в документах именовавшейся «кораблем Ненастьевой»; была близка к Селиванову, который жил в доме ее отца, купца-скопца.

109

Ср. Откр., 17, 3.

110

Ср. показания кронштадтского унтер-офицера Александра Дмитриева о посещении им Селиванова: «…привели меня в комнату, устланную цельным большим ковром, на нем вытканы были лики ангелов и архангелов <…> Я увидал кровать. Постланные на ней пуховики были в мой рост, над кроватью был полог с кисейными занавесками и золотыми кистями. На постели лежал в пуховиках старик в батистовой рубашке <…> Они молились ему, как мы молимся истинному Богу» (Мельников П. И. Белые голуби // Русский вестник. 1869. № 3. С. 289). «Голубок на нитке» и «блюдо с яблоками» принадлежат, вероятно, фантазии Радловой.

111

Место рождения Татариновой в источниках не приводится; известно, что ее отец был начальником банка в Тюмени.

112

Эжен Гион, автор мистических сочинений, в частности «Воззвания к человекам о последовании внутреннему влечению Духа Христова» и «Таинства креста». В 1810-х годах эти книги переводились сотрудниками Министерства просвещения и тысячами рассылалась за казенный счет. Книги Гиона были найдены у Татариновой при аресте.

113

Имеется в виду новгородская школа иконописи. Описание внешности Селиванова основано на его портрете, который тиражировался скопцами и хранился в их домах как икона; опубликован, например, в: Шильдер Н. К. Император Александр Первый. Жизнь и царствование. СПб.: Изд. А. С. Суворина, 1904–1905. Т. 2. С. 109.

114

Называвший себя Петром III, Селиванов считает Александра I внуком.

115

«Царская печать» – еще одно скопческое наименование кастрации.

116

Нож имел для скопцов сакральное значение как инструмент кастрации. Селиванов благословляет Татаринову на совершение кастраций и распространение скопчества.

117

До скончания века («Я с вами во все дни до скончания века». Евангелие от Матфея, 28—20).

118

Кора – одно из имен Персефоны, царицы мертвых; ее похитил Аид, чтобы сделать своей женой. По воле Зевса Аид был вынужден выпускать ее на землю, так что треть года она проводила с мертвыми, две трети – с живыми.

119

Библейское яблоко вставлено Радловой на место других сувениров, которыми одаривал Селиванов своих посетителей; ср. описание визита к Селиванову у Мельникова: «Снабженный кратким наставлением для жизни и подарком на благословение: бумажным платком <…> сухариком, пряником или кусочком сахара, поклонник отправлялся в свою сторону, чтобы там еще с большим рвением <…> распространять скопческие заблуждения» (Мельников П. И. Белые голуби // Русский вестник. 1869. № 5. С. 293).

120

Монтан – фригийский жрец, обратившийся в христианство в 156 году и основавший свою ересь; его сторонники пророчили скорое второе пришествие, впадая в экстатические состояния. Монтанова ересь была осуждена Никейским собором в 325 году. В России хлыстов иногда называли монтанами. В рукописном варианте «Повести о Татариновой» после цитаты по-русски следует греческий оригинал.

121

Памятник Петру I работы Карло Бартоломео Растрелли у ворот Михайловского замка.

122

Эта надпись на воротах Михайловского замка приведена в: Дубровин Н. Наши мистики-сектанты. Е. Ф. Татаринова и А. П. Дубовицкий // Русская старина 1895. № 11. С. 3.

123

Анна Ивановна Франц, вдова майора польской службы, участница общины Татариновой; жила у Татариновой в качестве экономки.

124

Эта «Тайная вечеря» упоминается в: Дубровин Н. Наши мистики-сектанты. Е. Ф. Татаринова и А. П. Дубовицкий // Русская старина. 1895. № 11. С. 6.

125

– О, дорогой князь, здравствуйте. – Как Вы, мадам? (франц.)

126

– Чашку крепкого чая, графиня? (франц.)

127

– О, наш дорогой ангел! (франц.)

128

– Позавчерашние скачки… – Не говорите мне о лошадях, князь, я не любитель— Всеобщая истина… (франц.) ница…

129

—Мать-императрица… (франц.)

130

«Ключ к таинствам натуры», книга Эккартсгаузена, русский перевод 1804 года.

131

– О, эти дворцовые шуты… (франц.)

132

Карл фон Эккартсгаузен (1752–1803), немецкий писатель и философ; множество его сочинений переводилось в России. Среди других классиков европейского мистицизма выделялся интересом к практическим упражнениям.

133

– Передайте бисквиты, пожалуйста… – Так значит, Кошелев не франк-масон… (франц.)

134

– Поездка великого князя… (франц.)

135

Поручик гвардейского Измайловского полка Алексей Михайлович Миклашевский.

136

Поручик гвардейского Семеновского полка Алексей Григорьевич Милорадович, офицер по особым поручениям при петербургском генерал-губернаторе. Алексей был сыном Григория Милорадовича, двоюродного брата генерал-губернатора, и Александры Кочубей, родной сестры российского канцлера. Алексей ходил в общину Ненастьевой и дал согласие на оскопление, что послужило одной из причин для высылки Селиванова; ходил он и к Татариновой. Однако сведения о его особых отношениях с Татариновой в источниках отсутствуют и, видимо, домышлены Радловой.

137

Лк., 8–46; в русском переводе: «прикоснулся ко мне некто; ибо я чувствовал силу, исшедшую из меня».

138

Боровиковский Владимир Лукич (1758–1826) – художник. Сын украинского дворянина, Боровиковский был самоучкой. Екатерина II обратила внимание на его картины и отправила в Академию художеств, членом которой он стал в 1802 г. Множество картин Боровиковского утрачено; сохранились парадные портреты (Екатерины II, Павла I, Державина, митрополита Михаила и др.) и духовные картины, в частности в иконостасе Казанского собора. Об участии художника в общине Татариновой см.: Боровиковский В. Л. Из записной книжки художника// Девятнадцатый век. М., 1872. Кн. 1. С. 213–219; Боровиковский В. Л. Письма к родным // Русский архив. 1891. 2. С. 275–291.

139

«До скончания века» (Евангелие от Матфея, 28, 20); греческая фраза должна напомнить о глоссолалии – речениях на неизвестных или древних языках, что практиковалось в общине Татариновой.

140

Откр., 14, 2; в русском переводе: «И услышал я голос с неба, как шум от множества вод и как звук сильного грома; и услышал я голос как бы гуслистов, играющих на гуслях своих».

141

Откр., 14, 3–4. В русском переводе: «Это те, которые не осквернились с женами, ибо они девственники».

142

Текст хлыстовского псалма-распевца, опубликован в: Мельников П. И. Соловецкие документы о скопцах // Чтения в Императорском обществе истории и древностей Российских. 1872. Кн. 1. С. 54.

143

Источник не обнаружен.

144

Никита Федоров, музыкант Кадетского корпуса, ставший титулярным советником после приема у государя, был сочинителем «пророчеств» на радениях общины Татариновой и, вероятно, вторым ее лидером – христом. После ареста в 1837 году Федоров отрекся от собственного учения.

145

На месте этого стиха, взятого из рукописи «Повести», в машинописной версии был текст: Дай нам, Господи, Дай нам Иисуса Христа, Помилуй, сударь, нас. С нами Дух, Государь святой. Господь, помилуй, сударь, нас.

146

Пилецкий-Урбанович Мартын Степанович (около 1770 – после 1846), из сербских переселенцев; родственник Татариновой (племянник ее мужа). Учился в Геттингене (1798–1806). При учреждении Царскосельского лицея в 1811 году назначен туда надзирателем по учебной и нравственной части; пытался там воспитывать юного Пушкина, войдя в конфликт с лицеистами. С 1813 года – в Человеколюбивом обществе. Вышел в отставку в чине статского советника. В свете его звали Мартыном Задекой. В 1819 году написал книжку «О скопцах», агитирующую против оскоплений, но сочувственную к учению секты; книга распространялась по каналам Библейского общества. В 1837 году за участие в общине Татариновой сослан в Суздаль; в 1842 году, тяжело больной, отрекся от ее учения и смог переехать в Кострому. С 1846 года в Петербурге, где женился на воспитаннице Татариновой, Анне; в их доме Татаринова провела последние годы жизни.

147

Голицын Александр Николаевич (1773–1844). Начал государственную службу пажом Екатерины II, в молодости слыл вольтерьянцем. Обер-прокурор Святейшего Синода (1805); президент Библейского общества (1813); министр народного просвещения и духовных дел (1816); в это время посещал общину Татариновой. В 1824 году после конфликта с Фотием потерял свои должности, сохранив личную дружбу с императором и пост начальника почтового департамента. При Николае I Голицын оставался членом Комитета министров, Государственного совета, канцлером российских орденов. Вышел в отставку за год до смерти и умер в своем крымском имении.

148

Иеромонах Иов (Смирнов), законоучитель морского корпуса, где он был духовником Фотия. В 1818 году осквернил свою церковь, разрезав ножом несколько образов; современники объясняли преступление Иова внезапным безумием, протестантским иконоборчеством, принадлежностью к общине Татариновой и к масонской ложе Лабзина.

149

То есть по движению солнца, или по часовой стрелке. Так, согласно описаниям, кружились хлысты.

150

Невроспаст – греческое название кукол в кукольном театре; здесь обозначает актера, управляющего движением кукол.

151

Взято из: Письмо императора Александра I к Г. П. Милорадовичу // Русский архив. 1864. С. 623; письмо датировано 20 августа 1818 г.

152

Документ взят из: Боровиковский В. Л. Из записной книжки художника. С. 216.

153

Документ взят из: Дубровин Н. Наши мистики-сектанты. Е. Ф. Татаринова и А. П. Дубовицкий // Русская старина. 1895. № 11.

154

Лк., 23, 53; также Мк., 15, 46.

155

Этот портрет Павла I работы Боровиковского находится в Русском музее. Павел был магистром Мальтийского ордена; Ламанчский рыцарь – Дон Кихот.

156

В дневнике Боровиковского есть только следующее: «И потом Е<катерина> Ф<илипповна> еще, и мне премилосердное, прорекла; при прощании показала любовь: „крылушки привью, будешь летать“» («Из записной книжки художника»). «Собором» хлысты и скопцы называли свои радения и собрания.

157

Филарет (в миру Василий Дроздов, 1783–1867), митрополит Московский (с 1821). Активный член Библейского общества, с которым работал над переводом Священного писания на русский язык. В 1824 году подвергся опале вместе с Голицыным; в декабре 1825 года поддержал Николая I и вернул свое влияние; в царствование Александра II продолжал работу над русскими переводами Писания; в 1861 году составил текст Манифеста об освобождении крестьян.

158

«Слух носится, что князь Голицын с Филаретом хотят составить новое христианское сословие, в противовес масонам», – записывал Боровиковский 23 сентября 1924 года («Из записной книжки художника». С. 218).

159

Филадельфийская церковь – одно из самоназваний, которым пользовалась община Татариновой; вероятно, заимствовано из Юнга-Штиллинга, у которого оно означает единство всех конфессий, предшествующее концу истории; см. его «Победную весть, или Торжество веры христианской» (СПб., 1915). Потом этим термином пользовались и другие русские сектанты, в частности иеговисты.

160

Алексей Малов (?–1855), священник Инвалидного дома в Адмиралтействе, протоиерей Исаакиевского собора, духовник Татариновой и член ее общины.

161

Эта просьба дословно цитирована Радловой по «Записной книжке» Боровиковского (с. 217), но в оригинале она принадлежит не Татариновой, а Пилецкому; просьба была исполнена Боровиковским 8 сентября 1923 года. Слуцкий – лицо неустановленное. В рукописной версии далее следовал текст, впоследствии зачеркнутый: Он сказал: «Продолжайте, ныне распространились на Западе карбонарии и проникли уже в мою державу. Я вами очень доволен за учение ваше о Спасителе нашем». – А ты что ему ответила, Катя? – Я говорила с ним об отце, о том, как ночью увезли его в Съезжий дом, о Суздале, о Спасо-Евфимиевском монастыре. Он смешался, не ответил прямо, все в сторону глядел на портрет покойного государя. Помнишь, Вера: «Отец ли ты мне? – Прими мое дело, и я признаю тебя сыном». Верил, верил Павел Петрович, что отец ему наш Искупитель, верит и император Александр, что живого Бога из Петербурга проводил, тайные слезы льет, кается, без него жить и царствовать не хочет. Он сказал мне: «Я вами надеюсь истребить ереси, скопцов и масонов». И все в глаза не смотрел, все мимо как-то, потом отпустил милостиво, – в изнеможении опускается в кресло Катерина Филипповна. Вера Ненастьева молча расшнуровывает пышное ее придворное платье, подает ей мягкий белый халат. «Ляг, Катя». – «Вера, приложи ухо».

162

Кошелев Родион Александрович (1749–1827), гофмейстер двора, друг Александра I и покровитель А. Н. Голицына. Лично знал Сен-Мартена, Эккартсгаузена, Сведенборга; устраивал у себя чтения мистических сочинений.

163

«Я надеюсь, что Вы вспомните, что сегодня суббота, и придете ко мне. В крайнем случае, если Вы будете чувствовать себя не вполне хорошо, я приду к Вам в то же время. Ваш А.» (франц.).

164

В ночь с 11-го на 12-е марта 1801 года в Михайловском замке был убит Павел I.

165

«Я Вас ждала сегодня вечером, Государь» (франц.).

166

Намек на связь между Александром I и Татариновой находим только у архимандрита Фотия. Рассказывая о том, как Татаринова учила «мнимому воздержанию» и «искусству женский пол скоплять», Фотий добавлял: «Но не так делала сама скверная Татаринова. Неизвестно, от кого оная окаянная блудница очреватела и родила и, удивления достойно! – в малоумии молву разносили, что родит великого человека, исполненного духа. По лукавству вельможи придворного, приверженца своего, Татаринова, столь бесчестное дело сделавши, удостоилась было посещения от царя Александра. В сие время был им окрещен младенец; так я слышал» (Из записок юрьевского архимандрита Фотия о скопцах, хлыстах и других тайных сектах в Петербурге / Публ. П. И. Мельникова // Русский архив. 1873. № 8. Стб. 1448–1449). У Татариновой была воспитанница, Анна Александровна, впоследствии вышедшая замуж за Пилецкого. Историки, однако, не верили ни в романтические отношения Татариновой с императором, ни в существование у нее незаконного ребенка, который в воображении Фотия приобретал черты антихриста.

167

«Войдите» (франц.).

168

«Садитесь, мой друг» (франц.).

169

Весь сюжет списан Радловой с показаний штаб-лекаря Коссовича и писем к нему Татариновой, опубликованных Дубровиным (Русская старина. 1895. № 12. С. 56–57). Федор Коссович страдал от любви к Татариновой, и ему она писала 19 января 1824 года: «Друг мой! Жалею и люблю тебя, как только мать может любить свое детище. Дух Христов начал тебя крестить огнем и силою – благодари его. Ведь не за тем пришли сюда, чтобы волю свою творить! Чем же вы докажете любовь свою, как не покорностью непорочной воли своей. Все страдание твое происходит от того, что ты сердцем не принимаешь мое запрещение, как от руки Божией». Целительнице были, однако, не чужды те чувства ответной любви к пациенту, которые психоаналитик назвал бы контрпереносом. Татаринова выходила из трудной ситуации самым достойным способом. Об этом говорит более раннее письмо Татариновой к Коссовичу от 23 октября 1822 года: «Когда ты был у меня, душенька, то я была в ту ночь вся у престола и просила для тебя сил. Очень была наказана, что поддалась несколько, и то только на минуту, на твое худое желание. Нет, мой друг, не так побеждают врага на сем пути, – это природные люди удовлетворяют себя и тем облегчаются. Нас Дух Святой и сила его только может облегчить. Я уверена, что тебе враг сие внушил и укрепляет тебя в намерении твоем, вмещая в тебе мысли о возможности сие сотворить <…> Будь уверен, что я никому не скажу твою тайну, – это слишком нечисто, чтобы занимать кого-нибудь таковым разговором. Притом, уверяю тебя, что душа твоя ни малейше не потеряла в моем сердце» (там же, с. 56). Любопытно, что Радлова, используя эти слова Татариновой в своем тексте, делает героем романтического эпизода не Коссовича, а Алексея Милорадовича. Возможно, гвардейский поручик из блестящей фамилии казался Радловой более примечательной фигурой, чем безвестный штаб-лекарь; но вероятнее, что Радлову увлекало то единственное, что известно об Алексее – его намерение оскопиться. Так осуществляется завет Селиванова, который, по Радловой, он оставил ее героине: «Соблазнишь – и отринешь <…> Ты – новый нож миру».

170

Последние слова Татариновой имеют исторический источник. «Что толку скопить тело, но не скопить сердца? В нем седалище греха <…> Возможность отнимется, а желание останется», – говорила Татаринова членам общины; см.: Кукольник П. Анти-Фотий // Русский архив. 1873. № 1. С. 594; [Коссович К. А.] Дополнительные сведения о Татариновой и о членах ее духовного союза // Русский архив. 1872. № 12. Стб. 2338.

171

«Ангельский танец» (греч.).

172

Незначительно сокращенная цитата из документа, опубликованного в: Майнов В. М. Скопческий ересиарх Кондратий Селиванов (ссылка его в Спасо-Евфимиевский монастырь) // Исторический вестник. 1880. № 4. С. 765–766.

173

Лохвицкий Кондрат Андреевич (1774–1849), чиновник, археолог, мистик. Карьера его была бурной: прокурорская служба, морской поход, суды за ложный донос и за хищение. Был близок с Лабзиным. В 1818 году вступил в общину Татариновой, но вскоре покинул ее; спор с ним упоминается в цитированном выше дневнике Боровиковского. Переводил Священное Писание, но перевод не был одобрен Библейским обществом. Впоследствии с успехом занимался археологическими раскопками в Киеве (1824–1836). См. о нем: Терновский Ф. Материалы для истории мистицизма в России (Записки К. А. Лохвицкого) // Труды Киевской Духовной академии. 1863, окт. С. 161–203. 63 Цитируется по рукописи (в которой записка эта скопирована с показаний Коссовича); в машинописной версии этот текст дан так: «Когда ты был у меня, душенька, то я была в ту ночь вся у престола и просила для тебя сил. Дух Христов начал крестить тебя огнем и силою – благодари Бога, что он тебе через меня дал. А я тебя вечером опять печального видела, как в слезах. И я жалею и люблю тебя, как только мать может любить свое детище. К.». 64 Михаил (в миру Матвей Десницкий, 1762–1820), митрополит Петербургский (с 1818) и Новгородский; в молодости был близок с Дружеским ученым обществом Новикова и Шварца. Получил известность проповедями, в которых европейский мистицизм, воспринятый им в молодости, сочетался с православными канонами.

174

Коссович Федор Александрович, штаб-лекарь лейб-гвардии Егерского полка, член общины Татариновой; перед своим вступлением в общину он тяжко болел и был исцелен Татариновой.

175

Головин Евгений Александрович (1782–1858), крупный военачальник. Участник кампании 1807–1812 гг., генерал, командир лейб-гвардии Егерского полка (1821). В конце 1823 года тяжко заболел («апоплексический удар с поражением глаза и опасностью жизни»). Штаб-лекарь Коссович ввел генерала в общину Татариновой, которая лечила методом эклектичным, но эффективным (пост, кровопускания, большие дозы слабительного и нараставшая физическая нагрузка, дошедшая до 5 тыс. поклонов в день). Участвовал в радениях, обнаружив способность к пророчествам. Вернувшись на службу, рассказал Александру I о благодетельной силе Татариновой и получил в командование 4-ю гвардейскую дивизию. Участвовал в подавлении декабрьского бунта 1825 года, за что был произведен в генерал-адъютанты. В 1828 году по совету Татариновой ушел в отставку, чем вызвал гнев государя и запрещение жить в обеих столицах. Поселился в Нарве, где спустя три года получил указание Татариновой вернуться на службу. В должности командующего 1-м пехотным корпусом с успехом участвовал в подавлении польского восстания 1831 года. В должности генерал-губернатора Варшавы представил графу И. Ф. Паскевичу объяснение своих отношений с Татариновой, где характеризовал ее как «благодетельнейшее орудие Божеского промысла». Командовал Отдельным кавказским корпусом, в 1841 году предпринял успешные действия против Шамиля, заняв несколько районов Чечни. С 1845 года – генерал-губернатор Прибалтийского края, население которого пытался обращать в православие. Это вызвало излишнее недовольство в крае, и карьера Головина закончилась три года спустя. Жена его, Елизавета Павловна, с сыном и дочерью жили вместе с Татариновой вплоть до ареста общины в 1837 году; см.: Толстой Ю. В. Очерк жизни и службы Е. А. Головина // Девятнадцатый век / Под ред. Петра Бартенева. М., 1872. Кн. 1. С. 1–64; Дубровин Н. Наши мистики-сектанты. Е. Ф. Татаринова и А. П. Дубовицкий // Русская старина. 1895. № 11. С. 4–43.

176

Дубовицкий Александр Петрович (1782–1848), подполковник и богатый помещик, в отставке с 1823 года. Посещая общину Татариновой, Дубовицкий скоро вышел из нее, чтобы проповедовать среди простого народа; в его идеях можно найти ранние проявления мистического популизма. В 1824 году арестован и без суда отправлен в Кирилло-Белозерский монастырь, откуда вышел в 1826 году. Держал тайное учебное заведение в Москве, где внедрял своеобразные религиозные и педагогические практики. В 1833 году вновь арестован; его переводили из одного удаленного монастыря в другой, пока в 1842 году не освободили на поруки его сына, профессора П. А. Дубовицкого (1815–1868), впоследствии президента Медико-хирургической Академии; см. Дубровин Н. Наши мистики-сектанты. Е. Ф. Татаринова и А. П. Дубовицкий // Русская старина. 1895. № 1. С. 56–91; Жмакин В. Подполковник А. П. Дубовицкий и его жизнь по разным монастырям // Русский архив. 1894. № 6. С. 175–208.

177

«Все, что Вы мне сказали о Михайловском замке, сердечно тронуло меня. Эта вдова зажгла огонь в моем сердце, и этот огонь пылает в нем, когда я молюсь, неизменно вспоминая о Вас и <пропуск в тексте. – А. Э.> о Вашем третьем» (франц.).

178

Аракчеев Алексей Андреевич (1769–1834), гос. деятель; в 1820 году руководил военными поселениями, был близок к государю и вел интригу против Голицына.

179

Этот князь, представитель фамилии, занесенной в дворянские книги, упоминается во всех описаниях общины Татариновой; биографические подробности неизвестны.

180

В России явления магнетизма или гипноза впервые стали известны именно в кругу Татариновой. Лабзин писал: «магнетизированная при мне особа <…> была в восхитительном состоянии, говорила: „ах, как светло! как мне хорошо! о любовь, о свет, называла всех нас, присутствовавших, братьями» (Лабзин А. Ф. Письма к З. Я. Карнееву / Публ. А. Ермолова // Русский архив. 1892. № 12. С. 353–392). Фотий называл магнетизм «сущим бесовским делом» (Автобиография юрьевского архимандрита Фотия // Русская старина. 1894. № 9. С. 215).

181

Все суета сует (Экклезиаст, 1—2).

182

Это случилось 7 июля 1820 года. 75 Горголи Иван Сергеевич (1770–1862), петербургский обер-полицмейстер (1811–1821), впоследствии сенатор.

183

Подлинный хлыстовский распевец; опубликован в: Добротворский И. Люди Божии. Русская секта так называемых духовных христиан. Казань: Университетская тип., 1869. С. 192–193; Рождественский Т. С., Успенский М. И. Песни русских сектантов-мистиков. Записки Императорского Русского Географического общества по отделению этнографии. Т. 35. СПб., 1912. С. 445.

184

Липранди И. Дело о скопце камергере Еленском. С. 68.

185

По-видимому, имеется в виду эпизод из Евангелия от Луки, 8–6, в котором Христос исцеляет галилеянку со словами: «ибо я чувствовал силу, исшедшую из меня».

186

Точная цитата из недатированного письма Татариновой к Коссовичу, которое опубликовано Дубровиным (Русская старина. 1895. № 11. С. 41–42).

187

Ср. рассказ князя А. Н. Голицына о Головине: «Служа в военной службе, он имел всю возможность оказывать жестокость свою над бедными солдатами <…> Во времена еще блаженной памяти Александра случай навел Головина на известную Татаринову, и вот эта женщина как-то умела усмирить львиное сердце Головина» (Из записок Ю. Н. Бартенева // Русский архив. 1886. № 10. С. 150).

188

Это письмо Радлова составила из показаний Головина, данных им значительно позже, в начале 1830-х, в служебной записке И. Ф. Паскевичу; опубликовано Н. Дубровиным (Русская старина. 1895. № 11. С. 34). Точные цитаты из этого документа – от слов «Здесь надо» до «преодолеть»; остальное дописано Радловой.

189

Следующий фрагмент подлинных показаний Головина разъясняет смысл сцены: «Татаринова, взяв эту девку к себе, как бы приняла на себя немощь мою, снимая ее с меня постепенно. Замечательно, что, когда она рассказывала мне в простоте сердечной, сколько позволяла благопристойность, о своих ощущениях к помянутой девке – я узнавал в них собственные мои чувства и даже наружное мое вольное с нею обращение» (Русская старина. 1895. № 11. С. 34). Историки, публиковавшие этот документ (впервые в цензурированной форме в: В. Фукс. Из истории мистицизма. Татаринова и Головин // Русский вестник. 1892. № 1. С. 3–31; в более полном виде опубликован Дубровиным), комментировать его избегали.

190

Эос – в греческой мифологии богиня зари; метафора «розоперстая Эос» идет от Гомера. Миф приписывал Эос неутолимое желание, которым наделила ее Афродита из мести за то, что Эос увела у нее возлюбленного.

191

Из «Записки» Головина известно, что страсть возникла в нем «года за два» до его перевода в гвардию; его показания содержат приблизительные даты событий, так что в своем подсчете Радлова основывалась на фактах. Сцена сочетает в себе атрибуты точного исторического знания (747 дней) с вольным лирическим вымыслом («сон наяву») и общемифологическими символами греха (яблоко, Эос).

192

Диалог составлен Радловой из воспоминаний Фотия, опубликованных в: Автобиография юрьевского архимандрита Фотия // Русская старина. 1894. № 7. С. 195–230; № 9. С. 204–233. Тут, в частности, находим следующее: «По ночам собирались у нее и днем девицы и прочие <…> обычай кружения делать, вертелись, падали потом на землю от безумия, демон же входил в них, производил глаголы, предсказания, и потому называлась секта их пророков и пророчиц, а Татаринова главою всех. Потом были различные смешные песни, стихи, без толку сочиненные, где духовное с плотским было смешано и более имелось плотское, любодейное» (№ 9. С. 226).

193

Фотий (Петр Никитич Спасский; 1792–1838), церковный деятель. Закончил Новгородскую семинарию; монах (1817), законоучитель во 2-м кадетском корпусе в Петербурге. Фотий был аскетом, носившим вериги и спавшим в гробу. Он с гневом отказался от оскопления, когда оно было предложено ему в Петербургской лавре неким иеромонахом Георгием. Во всех проблемах церкви и трона он обвинял масонов и сектантов, особенно агрессивно выступал против Лабзина и в конце концов сыграл ключевую роль в борьбе с протестантскими влияниями в России. За свои выступления в 1820 году удален из столицы, став игуменом бедного Древенецкого монастыря под Новгородом; вернулся в Петербург в 1822 году. Сблизился с графиней А. А. Орловой-Чесменской и князем А. Н. Голицыным, которые признали в нем духовного учителя. 5 июня 1822 года по рекомендации Голицына был представлен императору. 1 августа все тайные общества были запрещены императорским рескриптом, а Фотий получил Юрьевский монастырь. Влияние Фотия, бывшего в союзе с Аракчеевым и Петербургским митрополитом Серафимом, достигло максимума в последний год царствования Александра. Вернулся в Петербург в начале 1824 года и 20 апреля долго беседовал с Александром; предал Голицына анафеме, с церковной точки зрения незаконной, называл его «духовным Наполеоном» и добился его отстранения с большинства постов; написал донос на Филарета (Дроздова). Николай I вновь удалил Фотия, и он скончался в Юрьеве после аскетических подвигов. Оставил выразительные «Записки», продиктованные незадолго до смерти и не полностью опубликованные («Из записок юрьевского архимандрита Фотия о скопцах, хлыстах и других тайных сектах в Петербурге»; «Автобиография юрьевского архимандрита Фотия»).

194

Министра просвещения А. Н. Голицына в насмешку называли министром затмения. В вероятном источнике этой сцены (Автобиография юрьевского архимандрита Фотия // Русская старина. 1894. № 9. С. 232) монах-доносчик назван Козьмой Семеновым.

195

В источнике эту инвективу – «скверной плотью себя мазали» – Фотий адресует не общине Татариновой, а некоей «секте братьев-свиней», открытой в 1824 году в Петербурге, состоявшей в основном из французов и обвинявшейся в особой безнравственности; см. Автобиография юрьевского архимандрита Фотия // Русская старина. 1894. № 9. С. 215.

196

Кочубей Виктор Павлович (1768–1834), в 1820 году министр внутренних дел.

197

Эта реплика принадлежит Кузьме. Фотий вспоминал, что бывал на сборищах у Татариновой в целях слежки за ней, но о других его связях с ней источники молчат.

198

Письмо составлено из подлинных слов Фотия, заимствованных из его воспоминаний; там находим, в частности, формулы «демон же входил в них, производил глаголы»; «бес князь Голицын»; «жаба клокотавшая» и «дщерь дьявола» применительно к Татариновой. Ключевой мотив оскопления женщин также дословно взят у Фотия; ср.: «Сия госпожа учит всех своих для некого мнимого воздержания воздерживаться, умерщвлять плоть и скоплять, вырезать тайные уды мужам. Далее, бес научил ее искусству женский пол, самих жен и девиц скоплять. И сие бесовское дело <…> совершается около грудей где-то, но не скажу, дабы тайна сия бесовская не была известна тем, кои еще не ведают» (Из записок юрьевского архимандрита Фотия о скопцах, хлыстах и других тайных сектах в Петербурге. С. 1448). Но формула «Царя в сыру землю положу!» у Фотия отсутствует; Радлова взяла ее из «Записки» Головина, где она датирована 14 августа 1825 года и трактуется как доказательство пророческой силы Татариновой (приведена в: В. Фукс. Из истории мистицизма. Татаринова и Головин. С. 20).

199

Имеется в виду Павел I.

200

Скорее всего, Радлова составила это письмо на основе «Записок» Фотия. Судя по тому, что Фотий пишет из Древенецкого монастыря, действие датируется 1820–1821 гг.; таким образом, Фотий верно предсказывает восстание «через четыре года», в декабре 1825-го.

201

«Вам было поручено подыскать квартиру, пригодную для г-жи Татариновой. Я не могу ждать, пока выбор <пропуск в тексте. – А. Э.> на квартиру, которую надо ремонтировать заново. Будет сложно пересмотреть наши планы относительно Михайловского замка. Приспособиться придется г-же Татариновой. Мне кажется, я сделал все от меня зависящее для ее удобства, предоставив через Вас другую квартиру, равноценную той, которую она покидает, тем более что та, в действительности, была предоставлена не ей, а ее матери, и на нее она не имеет никакого права. Весьма странно, что во всем Петербурге невозможно найти нескольких комнат, где могла бы разместиться одинокая женщина хотя бы «временно», пока ее квартира не будет закончена» (франц.).

202

«Государь, только что я получил письмо от госпожи Татариновой, которое прилагаю. Она в отчаянии от того, что может остаться в Михайловском замке всего на два дня. Она больна, а ее квартира хотя уже и арендована, но не готова; она просит дать ей еще несколько дней. Прошу Вас, Государь, сообщить мне в двух словах, что я должен ей ответить» (франц.).

203

Гладков Иван Васильевич (1766–1832), генерал, петербургский обер-полицмейстер (назначен 22 августа 1824), впоследствии сенатор; пользовался поддержкой Фотия, который благосклонно упоминает его в своей «Автобиографии».

204

«Паук с утра – к горю» (франц.).

205

Община Татариновой заняла три дома с большим участком земли за Московской заставой, вне черты города. Недвижимость была куплена на деньги Головина и оформлена на имя Коссовича.

206

Александр ехал на Веронский конгресс, европейскую встречу на высшем уровне, проводившуюся с целью укрепления Священного союза.

207

Историю рескрипта 1 августа 1822 года см. в: Шильдер Н. К. Император Александр Первый. Жизнь и царствование. Т. 4. С. 250.

208

Серафим (в миру Стефан Глаголевский, 1757–1843), митрополит Петербургский (с 1821) и Новгородский. В 1824 году сменил Голицына на посту председателя Библейского общества и способствовал его закрытию; остановил переводческую и книгоиздательскую деятельность Общества, приговорив ряд изданных книг к сожжению.

209

Награждение Фотия алмазным крестом в Петропавловской крепости 1 августа 1822 года упоминается у Шильдера (Император Александр Первый. Жизнь и царствование. Т. 4. С. 251); история об отце Павле и пролитой чаше принадлежит скорее всего фантазии Радловой.

210

Липранди И. Дело о скопце камергере Еленском. С. 66–67; эти длинные выписки из сочинения Еленского были удалены из текста при его перепечатке с рукописи.

211

«Цветочки», жизнеописания святого Франциска, восходящие к монашескому фольклору.

212

Ин., 19.

213

Так – «жрицей среди вакханок» – именовал Татаринову А. С. Шишков, преемник Голицына на посту министра просвещения; см.: Дубровин Н. Наши мистики-сектанты. Е. Ф. Татаринова и А. П. Дубовицкий // Русская старина. 1896. № 2. С. 226.

214

Попов Василий Михайлович (1771–1842), директор Департамента народного просвещения при одноименном министерстве (1817–1824), секретарь Библейского общества. Член Высшего переводного комитета из 5 лиц, редактировавшего русские переводы Священного Писания. После крушения Голицына работал у него в почтовом ведомстве, продолжая оставаться активным членом общины Татариновой. В 1837 году при обыске полиция нашла избитую дочь Попова, которую он заставлял участвовать в радениях. Выслан в Зилантов монастырь Казанской губернии, где и скончался.

215

Боровиковский действительно умер, придя домой после радения у Татариновой; ему было 67 лет. Историки искусства описывают его позднюю живопись как «маньеристический антиакадемизм», отмечая перелом, который произошел в его творчестве в эти поздние годы под воздействием общинного опыта. Под влиянием Татариновой разнообразная цветовая гамма, свойственная его прежним работам, сменилась мистическими серебристыми тонами с алыми вкраплениями (В. Л. Боровиковский. Религиозная живопись. СПб.: Русский музей – Palace Editions, 2009).

216

Документ цитируется Радловой по: Дубровин Н. Наши мистики-сектанты. Е. Ф. Татаринова и А. П. Дубовицкий // Русская старина. 1896. № 2. С. 231.

217

Формула принадлежит Андронникову; Радлова цит. по: Дубровин Н. Наши мистики-сектанты. Е. Ф. Татаринова и А. П. Дубовицкий // Русская старина. 1896. № 2. С. 231.

218

Это подтверждалось словами Д. Ф. Шаповаленко, внука Боровиковского; после кончины художника на его квартиру явились М. Татаринов и М. Пилецкий и изъяли важные бумаги.

219

Письмо опубликовано в этом виде в: Шильдер Н. К. Таганрог в 1825 году // Русская старина. 1897. № 1. С. 37.

220

Таганрог, 19 ноября 1825. Дорогая матушка! Наш ангел в небесах, а я осталась на земле; о, если бы я, самое несчастное существо из всех оплакивающих его, могла скоро соединиться с ним! О, мой Боже, это почти превосходит человеческие силы, но, если Он ниспослал это, не подлежит сомнению, что следует быть в силах перенести это. Я не понимаю самое себя, я не знаю, не в бреду ли я, не могу ни располагать своим существованием, ни понять его. Вот его волосы, дорогая матушка! Увы, почему он был должен выстрадать столько! Но теперь его лицо носит лишь выражение удовлетворения и доброжелательства, присущих ему. Кажется, точно он одобряет все происходящее вокруг него. О, дорогая матушка, как мы все несчастны! Пока он будет находиться здесь, я останусь здесь – когда он отправится отсюда, если это найдут возможным, я тоже отправлюсь. Я поеду с ним, пока хватит сил. Я не знаю еще, что будет со мною. Дорогая матушка, сохраните мне ваше расположение. Елизавета (перевод Н. К. Шильдера).

221

В сокращенном виде цитировано из: Шильдер Н. К. Император Александр Первый. Жизнь и царствование. Т. 4. С. 573–574.

222

Опубликован в: Шильдер Н. К. Император Александр Первый. Жизнь и царствование. Т. 4. С. 573–574; вклейка 8.

223

«Иисус мой возлюбленный, наполни мое сердце, разрывающееся от любви к Тебе, к моему сладчайшему Господину, Твоим голосом, Твоими словами, Твоей мощью. Да исполнится Твоя святая воля!» (франц.)

224

Эти записки были найдены потом при обыске; см.: Фукс В. Из истории мистицизма. Татаринова и Головин.

225

Взято из «Записки» Головина, но в источнике цитируется так: «Что же делать, как же быть, Россию надо кровью обмыть». По словам Головина, Татаринова пророчила так незадолго до восстания декабристов; см.: Фукс В. Из истории мистицизма Татаринова и Головин. С. 20.

226

Из завершающей части православной литургии; произносится перед причастием.

227

Опубликовано в: Липранди И. О секте Татариновой // Чтения в Императорском обществе истории и древностей Российских. 1868. Кн. 4. Отд. 5.

228

О гибели Алексея Милорадовича источники молчат, зато всем известен конец его дяди, генерала Михаила Милорадовича, погибшего во время декабрьского восстания 1825 года от пули Каховского. Возможно, Радлова контаминировала эти фигуры, собираясь ввести в фабулу петербургского генерал-губернатора, игравшего свою роль в истории Селиванова.

229

Скрытая цитата из Откр., 10–6.

230

Слухи о том, что Николай I покончил с собой вследствие поражения в Крымской войне, стали ходить сразу после его смерти; см.: Пеликан А. А. Во второй половине XIX века // Голос минувшего. 1914. С. 104–142; Штакельберг Н. Загадка смерти Николая I // Русское прошлое. 1925. № 1. C. 58–73; Полиевктов М. Николай I. Биография и обзор царствования. М.: Изд-во М. и С. Сабашниковых, 1918. С. 376–377. Анализ этой версии см.: Эйдельман Н. Герцен против самодержавия. М.: Мысль, 1973. С. 14–21.

231

Дубровин Н. Наши мистики-сектанты. Е. Ф. Татаринова и А. П. Дубовицкий // Русская старина. 1896. № 2. С. 253.

Content

Анна Радлова
Повесть о Татариновой. Сектантские тексты

Александр Эткинд Предисловие

Повесть о Татариновой

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

Примечания

Богородицын корабль

Действующие лица:

Сцена I

Сцена II

Сцена III

Сцена IV

Сцена V

Крылатый гость

Ангел песнопенья

Разговор

Москва

Потомки

Любовь

Ангел песнопенья

Примечания