Андрей Троицкий

Личная жизнь шпиона

Книга вторая

Глава 1

Маргарита Докучаева, как было условлено, электричкой доехала до Малаховки, вышла, постояла на платформе, стараясь вспомнить, где озеро и нужно ли переходить железнодорожные пути. День выдался теплым, светило солнце, воздух был прозрачным и прохладным. Маргарита спросила дорогу у мужчины, спешившего по своим делам.

Перрон был пустым, только у билетной кассы женщина, в валенках и белом фартуке поверх телогрейки, торговала пирожками с тушеной капустой по десять копеек. Маргарита подошла, чувствуя, видимо, от волнения, странный, какой-то зверский приступ аппетита, попросила положить в пакет шесть штук. Взяла свою покупку и стала есть на ходу. Она шла вдоль улицы, жевала пирожок и думала, что скоро увидит Разина. Он привезет испанский паспорт и валюту. Можно будет хоть сегодня поехать в представительство Аэрофлота и купить билет до Испании. Это значит, что с сегодняшнего дня ее прежняя жизнь кончится навсегда, начнется что-то другое.

Ее пугала эта неопределенность. Впрочем, Разин сказал, что, получив паспорт, она еще может все переиграть, отказаться от этой затеи и остаться в Москве. Раньше он говорил, что даст паспорт, как только письмо окажется на столе Пельше, но передумал, решив, что сначала лучше купить билет, так безопаснее. Дорога спустилась вниз, стало видно озеро, еще схваченное льдом. Когда-то давно в молодые годы, она с друзьями ездила сюда плавать и вообще приятно проводить время. Дорога шла вдоль озера, здесь сильнее чувствовался прохладный ветер. Она села на скамейку, вытащили из пакета еще один пирожок и взглянула на часы. Разин должен появиться с минуты на минуту.

Она мысленно вернулась к вопросу, который задавала себе уже сто раз. Нужно ли говорить Разину, что у нее теперь есть постоянный поклонник. Ничего серьезного, просто необременительная связь с человеком, который старше ее, с генерал-лейтенантом из Генштаба Вадимом Петровичем Соломатиным. Наверное, Разину будет не очень приятно узнать эту новость. Но дело тут не в мужских амбициях и симпатиях. Она хотела еще тогда, за ужином, все выложить про Соломатина, потому что этот человек на заре туманной юности подружился с теперешним председателем КГБ Юрием Андроповым. Если Соломатина очень попросить, а Маргарита знает, как именно нужно просить, — он не откажет в услуге передать чужое письмо другу юности.

Почему она этого не сказала? Потому что боялась услышать отказ. Она была почти уверена, что Разин передумает, все переиграет, узнав о ее близких отношениях с генералом и о возможности действовать через него. Просто попрощается и уйдет, попросив ее забыть их разговоры. А если ничего Разину не говорить, если просто попросить Соломатина об этой услуге на свой страх и риск? Она знает, что за человек Соломатин. Да, он верит в идеалы партии, в социализм и прочую лабуду, но человеческие отношения, отношения с любимой женщиной он ставит выше партийных догм.

Он из тех, на кого можно положиться. А если все не так, как представляется Маргарите? Если он все-таки другой… Она запуталась в своих мыслях и вздрогнула, когда рука Разина коснулась ее плеча. Он сел рядом, взял ее руку, пахнущую пирожками и подгоревшим маслом и поцеловал тыльную сторону ее ладони.

— Ты тут совсем замерзла?

— Нет… Когда вижу это озеро, молодость вспоминаю. Летом тут много народа. Спасибо, что сюда вытащил.

— Я здесь на минуту. Меня опекает группа товарищей.

— Прямо сейчас?

— Сейчас их нет, но… Сама понимаешь. Просто приехал взглянуть на тебя. Ты обо всем подумала?

— Да, обо всем. Подумала, взвесила… Я сама хочу это сделать. Иначе так, до конца жизни, буду виновата перед Костей. Понимаешь, о чем я?

Они поговорили еще несколько минут. Разин поднялся и сказал.

— Удачи тебе. Когда передашь письмо в КПК, позвони одной старушке, бабушке Зине, по этому телефону, — он положил ей в ладонь бумажку с телефоном. — Выучи номер. Хотя, кого я учу… Просто позвони и передай, что у тебя все нормально.

— А где же паспорт и деньги?

— Они будут в твоем почтовом ящике. Завтра или послезавтра, к вечеру. По прилете в Мадрид тебя найдет человек и все объяснит. Ну, что делать дальше… Все, пока.

Он поцеловал ее руку, повернулся и ушел. Маргарита хотела окликнуть его и спросить про генерала Соломатина, но продолжала молча сидеть.

* * *

Для Маргариты неделя прошла будто во сне. На восьмой день она плохо спала, ходила на кухню, пила ромашковый чай, чтобы успокоиться. И вроде бы готова была задремать, но зажигала торшер и перечитывала письмо, которое оставил Разин. Она разглядывала паспорт гражданки Испании Джины Росалес, малиновый, с золотым тиснением. Паспорт настоящий, в этом нет сомнений, вклеена ее, Маргариты, фотография, открытая виза СССР, штемпель о пересечении границы Советского Союза проставлен месяц назад.

Значит, женщина под этим именем въехала в страну. Но куда эта женщина делась потом, что с ней стало? И откуда у Разина этот паспорт? Надо было прямо спросить об этом. Но теперь не позвонишь и не спросишь, а встречаться он не может, это опасно. Под утро она поняла, что все равно не заснет, прошла в большую комнату, поставила на обеденный стол пишущую машинку и перепечатала письмо. Свой экземпляр она сунула в конверт из толстой коричневатой бумаги и заклеила.

В начале десятого она позвонила в приемную Комитета партийного контроля секретарше, с которой дружила уже давно, с тех пор как сама работала в КПК, а потом перешла переводчицей в протокольный отдел Министерства иностранных дел, на полставки. Секретарша Пельше была свободна и могла поболтать, потому что начальник не появится раньше трех часов. Маргарита хотела узнать, когда можно подъехать, чтобы выпить кофе в буфете и потрепаться. Оказалось, всю неделю Пельше будет на работе с утра до вечера, а на следующей неделе уедет на совещание в Ставрополь. Значит, если уж встречаться, то лучше всего прямо сегодня. Надо решать. Маргарита задумалась на пару секунд. Внутренне она еще не совсем готова, она слишком волнуется.

— Я приеду через час, — сказала Маргарита. — Не уходи никуда.

В середине дня она вернулась из КПК, надела халат и долго ходила по квартире из комнаты в комнату, раздумывая, что делать дальше. Теперь, когда письмо на столе Пельше, отступать уже некуда, значит, в ее положении появилась какая-то определенность. Маргарита позвонила своему поклоннику, сотруднику Генштаба генерал-лейтенанту Вадиму Соломатину и сказала, что у нее есть один вопрос, надо бы встретиться. Генерал ответил, что и сам давно хочет увидеться, часов в семь он будет дома, у Маргариты есть ключ. Она подумала, что понедельник — удачный день. Если все получается, значит, можно и нужно переделать как можно больше важных дел.

Она спустилась вниз и позвонила из автомата в представительство Аэрофлота, обслуживающее международные рейсы. На ломанном русском она представилась гражданкой Испании Джиной Росалес и спросила, когда на этой неделе авиарейсы до Мадрида и есть ли в продаже билеты. Заказав билет на пятницу, она сказала, что приедет за ним сегодня часов в пять.

Вечером, уже с билетами на самолет, она заехала в знакомую квартиру неподалеку от Патриарших прудов, открыла дверь своим ключом. Соломатин, давно овдовевший, звал ее замуж, но она не спешила соглашаться. Маргарита вытащила из сумки сверток с остатками вчерашнего ужина, включила телевизор и села в комнате на диван.

Соломатин пришел раньше. Он молодился, подкрашивал поредевшие волосы, делал зарядку с гантелями. Он поужинал вместе с Маргаритой, выпил пару стопок беленькой и потянулся, чтобы ее обнять.

— Подожди, Вадик, — отстранилась Маргарита. — Будь серьезным. У меня дело важное. Один мой знакомый, хороший человек, очень бы хотел передать письмо Юрию Владимировичу Андропову. Как говориться, из рук в руки. Но через стену бюрократов не смог пробиться. А ты с Юрием Владимировичем еще с молодости дружишь, в Карелии вместе служили.

— Что это за хороший человек?

— Ну, он работал с моим покойным мужем. Когда-то давно.

— Жалоба что ли? Или квартиру просит?

— Это исключительно по работе. По их комитетским вопросам. Просто передашь письмо, — и всех дел. Не надо специально его просить о встрече. Как-нибудь само так выпадет, с оказией. Только конверт не распечатывай.

— Ох, хитрые вы женщины. А в тебе хитрости — на троих. Не даром ты была женой разведчика. Ты думаешь, если я старый приятель Юрия Владимировича, так я могу запросто его увидеть? И еще чужое письмо ему в руки сунуть?

— Ничего я такого не думаю. Ты просто сделай — и все. Пожалуйста… Обещаешь?

— Не проси, не от меня зависит. Между нами: Юрий Владимирович сейчас в госпитале. Состояние так себе… Никто не знает, чем там все кончится. Ко всему еще и с сердцем проблемы. Вчера его смотрел академик Евгений Чазов.

— И что он сказал?

— Главное не то, что сказал академик Чазов, — поморщился генерал. — Главное, что сказал Андропов, когда тот ушел. А сказал он так: если мои проблемы с сердцем обострятся, не давайте Чазову меня резать. Не хочу умереть у него под ножом, как некоторые наши товарищи… Лучше оставьте пистолет с одним патроном.

Генерал выпил еще рюмку, железной рукой притянул Маргариту к себе и полез целоваться.

В пятницу Маргарита, не попрощавшись ни с кем из московских друзей, прошла шереметьевскую таможню и по чужому паспорту улетела в Мадрид.

* * *

К вечеру Разин написал и зашифровал письмо. На следующий день встретился на первой линии ГУМа с Войтехом, передал конверт с тетрадной страничкой в клеточку, заполненной множеством цифр.

Разин писал, что через своего человека передал анонимное письмо в Комитет партийного контроля. В ближайшее время надо ждать какого-то результата: плохого или хорошего. Но пока новостей нет. Встреча с Борецким в ресторане сорвалась. Но может это и к лучшему, там плохое место. Следующая встреча, надо полагать, все-таки состоится.

Сейчас в приезде Платта нет острой необходимости. Однако, две съемные квартиры в Москве, дача в пригороде и машина готовы. Их можно использовать в любое время. В конце было сказано, что Гриценко ждет денег и, по его словам, он готов вернуть архив хоть завтра. Но ниже двадцати тысяч долларов ценник не опускает. О судьбе основной части архива Нины Карповой из Серпухова пока новой информации нет.

Ответ был получен через пару дней, Платт писал, что обеспокоен судьбой архива Нины Карповой, откладывать приезд в Москву нельзя. Он рассчитывает, что приедет с частной туристической поездкой, ориентировочно через две-три недели. Разину нужно снова поговорить с Гриценко и передать ему, что деньги скоро будут.

Глава 2

Старший референт Роман Павлович Бестужев утром дожидался приезда своего непосредственного начальника председателя Комитета партийного контроля при ЦК КПСС Арвида Яновича Пельше, но старик завернул куда-то, якобы по срочному делу, и там застрял. Бестужев сидел в своем тесном кабинете и перечитывал текст выступления Пельше на предстоящем Пленуме ЦК. Текст был гладким, — много правильных слов про партию и коммунизм, от которых уже мозоли на языке, но и без них нельзя. Конечно, это не последний вариант, может быть, надо добавить в этот сладкий бульон перчику, то бишь самокритики, — это сейчас в моде. Щепотку, не больше. Тут важно знать меру.

Закончив чтение, Бестужев остался доволен собой, поместил страницы в сафьяновую папку с золотым тиснением, вышел в пустой коридор, застеленный красной ковровой дорожкой с зелеными полосками по краям. Он остановился перед латунной табличкой: приемная Пельше Арвида Яновича. Приоткрыл дверь и переступил порог. Секретарши на месте не оказалось, он прошел через приемную, открыл двойные двери кабинета. Внутри было так тихо, что, кажется, слышно тиканье напольных часов.

Кабинет был большой, ближе к окнам стоял длинный стол для заседаний и два ряда стульев. У противоположной стены приставные столики, книжные шкафы со вставками из стекла. За ними многоэтажные ряды книг, собрания сочинений Ленина и Маркса и другой партийной литературы, к которой годами никто не прикасался. Бестужев подошел к письменному столу, перевел взгляд на большой портрет генерального секретаря ЦК КПСС Леонида Брежнева, положил папку с выступлением как обычно, на левый угол столешницы.

Он остановился всего на пару секунд, задержав взгляд на двух папках, лежавших посередине стола. На первой, довольно толстой, надпись золотыми буквами — «На подпись», на второй папке, потоньше, — «Для ознакомления. Входящие письма». Пельше иногда после обеда любил почитал письма, отобранные для него старшим референтом, самые интересные, занимательные. Серьезной информации письма не содержали, так, разная мелочовка: пьянство в низовых партийных организациях, альковные похождения коммунистов, бракоразводные процессы, бытовые скандалы и прочее в таком жанре. Почту подбирали так, чтобы не рвать сердце старику серьезными делами, не портить ему настроения, а проблемы партии уменьшить, насколько это вообще возможно, свести все к бытовому пьянству или разладам в семьях.

Бестужев уже сделал первый шаг к дверям, но остановился, отметив про себя, что сам накануне вечером просматривал папку с входящими письмами и, если не изменяет память, в ней были всего четыре письмеца, перепечатанных на машинке, чтобы старику было легче читать, а сейчас эта же тоненькая папка вдруг растолстела вдвое. Бестужев не любил задерживаться в этом кабинете, если его хозяина не было, но сейчас взяло верх любопытство.

Он подошел к столу, придвинул и раскрыл папку. Действительно, сверху четыре пустяковых письмеца, которые выбрал Бестужев, а снизу некий документ, который раньше не попадался на глаза. На нем не было сопроводительного паспорта, картонного прямоугольника с номером регистрации и другими реквизитами. Значит, это сочинение каким-то образом миновало канцелярию. Он прочитал первые строки, пробежал взглядом страницу, — стараясь понять содержание. И будто огнем обожгло. Подписи под письмом не было, в конце, на десятой странице аноним написал, что не подписывается по понятным причинам. Бестужев вынул машинописные листки из папки, оставив на месте те четыре письма.

Оказавшись в приемной, он отметил, что секретарша не появилась. Вернувшись к себе, трижды прочитал анонимку и стал ходить от стены к стене, стараясь успокоиться и собраться с мыслями. За прожитые сорок пять лет, двенадцать из которых отданы бумажной работе в аппарате ЦК КПСС партии и Комитете партийного контроля, было несколько случаев, скорее комичных, когда сотрудники, в основном технические работники, как-то исхитрялись и подсовывали в папки с серьезными бумагами свои нелепые сочинения, разные кляузы о сослуживцах или о дачных делах.

Тут совсем другое. Язык письма был сжатым и сухим, без прилагательных и восклицательных знаков. Если верить написанному, государственные ценности, изделия известных ювелирных домов царской России, золото в монетах, драгоценные камни, изымают из Гохрана, вывозят за границу, сначала в Европу, безвозмездно передают в частные фирмы, а затем отправляют в Америку. Там ценности продают, как правило, мелкими партиями по заниженной цене, местным ювелирным фирмам или частным лицам, проще говоря — кому попало, лишь бы выручить валюту.

Учет и контроль отсутствуют, фактически деньги уходят как вода в песок, не поймешь кому, не поймешь куда, были случаи пропажи значительных денежных сумм, валюту разворовывали лица, имевшие к ней доступ. Все это мародерство прикрывают необходимостью помощи левым силам и лицам, связанным с борьбой чернокожего населения за гражданские права. Другая часть денег уходит, якобы, на оперативные нужды, — надо понимать, агентов разведки, действующих на территории Соединенных Штатов.

Были приведены примеры, когда ценные ювелирные изделия были проданы разным проходимцам за сущие копейки, выручка передана левым активистам, которые ее потратили на личные нужды. Таких примеров автор письма обещал привести великое множество в том случае, если КПК начнет проверку изложенных фактов.

* * *

Первое, о ком вспомнил Бестужев — Маргарита Докучаева, хорошая знакомая, с которой у него в свое время был роман, настоящее серьезное чувство. Недавно она предложила встретиться в ресторане «Славянский базар» и за ужином спросила, как бы между делом: можно ли передать напрямую Пельше один важный документ. Ей не хотелось, чтобы бумага была зарегистрирована, — дело серьезное, найдутся люди, которые захотят спустить все на тормозах, если Пельше не вмешается с самого начала.

Еще недавно, в пору любви и страсти, Бестужев не смог бы отказать Маргарите, тогда он готов был ради нее даже уйти из семьи. Но сама Маргарита отговорила его от этой затеи. Сейчас он ответил «нет», даже не поинтересовавшись содержанием письма. Сказал, что за такие вещи он положит на стол партбилет, потеряет работу и тогда хоть на завод нанимайся. Маргарита поняла, что просить бесполезно. Но думать всерьез, что это Рита подложила письмо, — несерьезно.

Бестужев поднял телефонную трубку внутренней линии, секретарша вернулась. Он спросил, кто сегодня заходил в кабинет Пельше и услышал тот ответ, которого и ждал: никто не заходил.

— А помощник Арвида Яновича?

— Он по телефону звонил. Сказал, что будет к обеду. И еще спрашивал, надолго ли Арвид Янович задерживается.

— А, все-таки помощник звонил…

— Что-то случилось?

— Помощник брал почитать кое-какие бумаги и не вернул. Подумал: может быть, он их в приемной оставил.

— Нет, у меня ничего нет. Кстати, вчера по телевизору смотрела передачу про декабристов. Там портреты ваших родственников Бестужевых показывали. Младший такой красавец, на вас похож.

— Спасибо, Анечка, вы всегда говорите приятные вещи.

Роман Павлович увлекался изучением истории дворянских родов России, а заодно уж, при случае, и своей фамилии. Имея доступ в закрытые спецхраны и перелопатив множество документов, получил косвенные подтверждения давней догадки, что и он сам не из простых смертных, а его фамилия, пройдя через замысловатые переплетения времени и человеческих судеб, восходит к знаменитому дворянскому роду Бестужевых, тех самых декабристов.

Сделав это спорное открытие, он некоторое время ходил сам не свой, но из осторожности не спешил поделиться радостью с друзьями и, тем более, сослуживцами. С одной стороны, декабристы вроде как первые предвестники Октябрьской революции, — и это прекрасно, но с другой стороны — дворянская кровь, которая ему, члену партии и старшему референту, без надобности. Однако, вскоре друзья и сослуживцы таинственным образом оказались посвященными в его тайну и, при возможности, напоминали Роману Павловичу о родстве, которому он уже перестал радоваться.

Сейчас душу съедало беспокойство, хотелось разобраться в этой истории. Бестужев нарисовал на листе бумаги пару вопросительных знаков, решая, с чего начать. Можно было спуститься в бюро пропусков и посмотреть, на чьи имена были заказаны пропуска. Нет, так нельзя. Список ему не покажут, на вахте дежурят гэбэшники, которые ему не подчиняются.

* * *

По логике вещей, он был обязан пойти в секретную часть и рассказать эту историю полковнику Константину Комарову. Так и так, наш сотрудник, имеющий доступ в кабинет председателя КПК, подсунул в деловые бумаги анонимку, где выдвигает обвинения против ваших же коллег… Даже сказать страшно: распродажа по бросовым ценам антикварных изделий и присвоение крупных валютных сумм.

Комаров сделает большие глаза, потому что, проработав на этом месте лет двадцать, сразу поймет, что таких анонимок еще не читал, и помчится на площадь Дзержинского на доклад. На следующий день в КПК будет работать группа оперативников.

Надо полагать, чекисты найдут человека, подложившего анонимку. Злоумышленником может оказаться, например, очаровательная Тонечка из канцелярии, которая из благих побуждений уступила просьбе близкого мужчины, взяла у него это письмо. Она иначе не могла. А кто этот мужчина? Наверняка не просто кляузник, народный мститель, он сам из системы госбезопасности, который знает эту грязную кухню изнутри. И на КПК смотрит, как на последнюю инстанцию, способную отстаивать правду и бороться с жуликами.

Конечно, подложить письмо могла не Тонечка, а любая другая женщина, секретарь, бухгалтер или технический работник, — Бестужев был уверен, что это сделала именно женщина. Только женщины способны на такие отчаянные мужественные поступки.

Но тут он понял, что в его расчеты вкралась ошибка: на этаж, где кабинет Пельше, из канцелярии и других подразделений можно попасть только через дополнительный пост охраны. Поэтому здесь всегда так пусто. Анонимку мог подложить или человек с этого этажа, или посетитель, которого тут знают, которому заказали пропуск.

Он вспомнил, что в охране есть знакомый, капитан госбезопасности Феликс Янов. Это знакомство состоялось, когда Бестужева попросили об одной любезности, — сыну Янова за неуспеваемость грозило отчисление из института. Бестужев легко помог, сделал пару звонков нужным людям, парню дали время для пересдачи экзаменов. Теперь можно попросить об ответной услуге.

Уже через полчаса на столе лежал список людей, которым заказывали пропуска для посетителей вчера вечером и сегодня утром. Двенадцать имен. В середине — Маргарита Докучаева. Сердце оборвалось, а потом затрепетало где-то в животе. Он поднял трубку и набрал номер, когда секретарша Пельше подняла трубку, спросил:

— Простите, что надоедаю. Докучаевой вы пропуск заказывали?

— Да, днем Рита приходила. К вам, между прочим. А вы куда-то вышли. Снизу она позвонила мне и попросила заказать пропуск. Что-то не так?

— Нет, все в порядке.

Некоторое время он сидел за столом и смотрел в окно, на подоконник села крупная ворона, стала косить на него черным глазом, а потом взмахнула крыльями и улетела. На душе сделалось грустно и противно.

* * *

Вечером в пятницу Роман Павлович из телефона-автомата позвонил старому приятелю Льву Синицыну, отставному генералу авиации, одному из тех немногих людей, которым мог открыть свои секреты, и спросил, нет ли настроения раздавить пол-литра коньяка.

Вскоре он сидел на кухне знаменитого дома на набережной, окна которой выходили на Кремль. Кухня была небольшая, восьмиметровая, но там было тепло и уютно. Синицын сказал, что у него есть для гостя сюрприз, пошел в комнату и вернулся с прошлогодним календарем, посвященным декабристам. Календарь был небольшой, книжного формата, многоцветный, страницы крепились на проволочную спираль. На них были помещены портреты героев восстания декабристов 1824-го года, на одной из страниц братья Михаил и Николай Бестужевы, красавцы в офицерской форме.

— Твои родственники, — сказал Синицын. — Это мы на экспорт календари выпускаем. Текст на английском. Хорошая вещица. Тебе на память.

Бестужев листал календарь, вглядываясь в лица героев декабристов. Интересно, почему сейчас, в наше время, не увидишь таких благородных красивых людей, куда они делись. Он вспоминал лица сослуживцев и морщился.

— Да, занятная штука, — сказал он. — В этом году хочу съездить в Бурятию и посмотреть на ту богом забытую дыру, ну, куда сослали Николая и Михаила. Где они прожили лучшие годы. Уже после каторги…

— Ты давно собираешься, — сказал Синицын. — В прошлом году даже билеты купил…

— Сам знаешь, какая у меня работа собачья. Ну, скажи лучше, что делать с проклятым письмом?

— Ты потомок декабристов, — ответил Синицын. — И должен мерять жизнь их аршином. Вопрос так ставится: чтобы сделали на твоем месте выдающиеся предки? Они бы не струсили. Тебе остается поступить так же. Надо поехать в Питер, выйти на Сенатскую площадь, в воскресный день, когда народу побольше. И крикнуть в толпу: товарищи, в КГБ воруют, как последние сволочи. А потом постой и подожди пару минут. Подойдут два симпатичных парня в штатском. Наденут на тебя наручники.

— Не подкалывай. Скажи серьезно.

— Тогда предлагаю нечто другое. Я был у тебя на даче, а ты тогда новой печкой хвастался. Отличная печка. А когда есть печка и дрова, нужна бумажка для растопки. Раньше ты газеты жег, а теперь сожги анонимку. Забудь ее содержание и все остальное. Автор этого опуса тебя мысленно поблагодарит за то, что ты не отдал его сочинение комитетчикам. Они бы этому писателю устроили длинный отпуск на Колыме… Но сначала, для затравки, подержали пару лет в психушке, чтобы он сам забыл свою дурь. Ладно, не хочу о грустном.

— Это и есть твой совет?

— Учти, автору анонимки выпадет судьба, которая куда страшнее судьбы твоих знаменитых предков. У братьев Бестужевых были каторжные работы на заводе под Читой. Точнее при заводе, потому что работяги из них никудышные оказались. А потом их отправили в Бурятию на поселение. И жили они там в приличном доме, делали, что хотели. Как вольные люди. Николай занимался живописью, переводами с иностранных языков, изобретательством. Сестры к ним приехали…

— Ну, и что в итоге?

— Автору анонимки суд прилепит статью об измене родине и намотает от двадцати лет до высшей меры. И окажется этот грамотей даже не на лесоповале, а в месте похуже. В каком-нибудь закрытом городе или поселке в степях Казахстана, где уран добывают. В таком местечке, которого нет даже на карте. И тебе обломится. За природную любознательность. Лет десять строгача и десять ссылки. Нравится?

— Очень нравится, — кивнул Бестужев. — Думал, ты что-то умное скажешь.

Они допили бутылку, обменялись анекдотами, и Бестужев ушел с тяжелым сердцем. Он думал, что напрасно приходил, у военных другой склад мысли. Хорошо хоть, что он о Рите даже словом не обмолвился.

Глава 3

На следующий день в субботу, чтобы немного развеяться, Роман Павлович отправился на дачу, не государственную, а свою собственную. Дом в поселке он купил пару лет назад, сообразив, что не вечно будет в партийной номенклатуре. Когда-нибудь, может быть, не дождавшись пенсии, пересадят в кресло уровнем ниже, и останется он без продуктового распределителя, командировок в социалистические страны и государственной дачи, — наступят кислые времена.

Когда подвернулась возможность купить у дальней родственницы, внезапно овдовевшей, неплохой дом, он без колебаний выложил скопленные на черный день деньги, кое-что занял и вскоре почувствовал, как хорошо коротать вечера на закрытой веранде и видеть за стеклом не дачный огород, — несколько жалких грядок с зеленью и кривые стволы яблонь, — а столетние строевые сосны, которые растут здесь, чувствовать запах смолы, а не навоза, и не слышать ничего, кроме далеких гудков электрички.

* * *

Бестужев умел ценить уединение, было приятно сознавать, что никто не видит тебя за глухим забором, никто тебе не завидует, и, значит, анонимки не напишет, да и тебе самому никто не нужен. Он загнал машину на участок, запер ворота. Открыл дом, переоделся, протопил железную печку и, усевшись в кресло, стал листать исторический роман, который взял в ведомственной библиотеке, он всегда просил что-то из русской истории, лучше всего — мемуары, но в этот раз он не испытал живого интереса. Читал абзац-другой, останавливался и возвращался к мыслям о письме.

Он отложил книгу, расстегнул портфель, достал письмо и подумал, что в этом году дочь окончит университет, надо подумать о ее распределении. Он распахнул дверцу печки и бросил письмо в топку. В следующую секунду вскочил на ноги, полез рукой в огонь, вытащил листки, уже горящие, бросил на пол и затоптал ногами. Через пару минут он стоял перед обеденным столом, разложив на нем то, что осталось от письма. Пострадала первая страница, обгоревшая в основном слева, где поля. Почти полностью сгорела последняя страница, предпоследняя, схваченная огнем по краям, была пригодна к прочтению. Остальные страницы пожелтели, но остались целы. Он убрал письмо в пластиковую папку и опустил в портфель.

Посмотрел на часы, поднялся. Взял ключ от ворот, висевший на вбитом в стену гвозде, быстро собрался, запер дверь, соображая на ходу, открыта ли сегодня приемная КГБ, расположенная в кособоком доме на Кузнецком мосту.

Бестужев часто бывал в том месте, покупал дочери аквариумных рыбок в зоомагазине, что находится на противоположной стороне. Когда дочь подросла, ей надоело возиться с рыбками, Бестужев взял на себя эту заботу. Бывая в зоомагазине, он всегда останавливал взгляд на здании через дорогу. В приемную КГБ вела старая деревянная дверь, находившаяся между двух пыльных витрин, закрытых белыми занавесками с внутренней стороны. В это странное учреждение никто никогда не заходил, и не выходил никто, поэтому казалось, что внутри людей нет, а дверь бутафорская.

Он оставил машину на Кузнецком мосту напротив художественной галереи, хотя можно было подъехать ближе, и неторопливо зашагал вверх по переулку, не думая ни о чем. Остановился перед той самой дверью, толкнул ее. Заскрипела пружина, он зашел и огляделся. Интерьер напоминал почтовое отделение, слева и справа стояли два столика и стулья, справа стойка, точно, как на почте, боковые стекла закрашены, между ними прозрачное окошечко. Бестужев подошел ближе и заглянул в него, — с той стороны сидел мужчина лет сорока в форме, погоны капитана госбезопасности. В этот момент, хотя все было решено и обдумано, в душу влезли сомнения и чувство опасности, давно не испытанное.

— Товарищ, у вас что?

— Что? У меня? — переспросил Бестужев, будто к окошку была очередь, и хотелось убедиться, что капитан обращается именно к нему, а не к другому гражданину. — У меня дело одно. Я бы хотел, даже не знаю… Посоветоваться с компетентным человеком. Я работаю, как бы это сказать… Ну, в Комитете партийного контроля СССР. Ко мне в руки случайно попало письмо, анонимное. Ну, по работе… И в нем идет речь как раз о Комитете госбезопасности. И я подумал, лучший вариант — прийти сюда и поговорить.

— Паспорт попрошу. И служебное удостоверение.

Капитал глянул в удостоверение и закрыл его, долго перелистывал паспорт, задержавшись на страницах, где стояли штемпели о московской прописке, о регистрации брака и детях.

— Письмо с собой?

— Да, при мне.

— Давайте сюда. Присядьте за стол и подождите.

Капитан захлопнул окошко, Бестужев сел к столу, положив на колени портфель. Он испытывал странное чувство, будто с этой минуты собственная жизнь, будущее, карьера, благополучие, — лично ему уже не принадлежат. А кому принадлежит, от кого зависят, — толком неизвестно.

Те же чувства он уже испытал в прошлом году, тогда в ведомственной поликлинике он проходил диспансеризацию перед поездкой в санаторий. Хирург, осматривавший его, нашел какое-то уплотнение на спине под лопаткой, спросил, давно ли появилась опухоль и печально покачал головой. Бестужева отправили сначала на анализы в ведомственную лабораторию, затем в онкологический центр на Каширке, где брали анализы повторно, а потом, когда все было готово, к профессору онкологу на консультацию. И вот тогда, в очереди к этому научному светилу, Бестужев испытал нечто похожее.

Ему казалось: если он прочитает в глазах профессора свой приговор, то надолго, может быть, навсегда, перестанет принадлежать самому себе, не сможет распоряжаться своей жизнью, своим будущим. Вместо поездки в Сочи — клиника Блохина, срочная операция, новые обследования, метастазы…

Слава богу, обошлось. Опухоль оказалась доброкачественной. Но сейчас то самое чувство вернулось, теперь он почти уверен, что его жизнью будет командовать тот невыразительный капитан без имени и отчества, и другие люди, с которыми Бестужев пока еще не знаком. Захотелось встать и уйти, но теперь сделать это он уже не мог. Куда он пойдет без паспорта и служебного удостоверения, в какой-нибудь клуб дураков, где принимают без документов.

* * *

Через час из боковой двери, которую Бестужев не заметил, появился мужчина в штатском костюме. В его руках была та анонимка в пластиковой папочке. Мужчина присел за столик и представился Егором Ивановичем Ивановым, но Бестужев почему-то решил, что собеседник врет, зовут его как-то иначе. Иванов попросил рассказать, что привело Бестужева в общественную приемную. Это был человек лет сорока со скорбным сухим лицом, уголки губ опущены, в глазах стояли слезы, будто чекист только что вернулся с кладбища, где похоронил всех своих близких, а также любимую собачку.

Бестужев, сбиваясь, рассказал историю с письмом, утаив несущественные делали. Мужчина вытащил из папки обгоревшие бумаги, попробовал читать, но с первой страницы не получилось, он начал со второй. Читал он неторопливо, вздыхая каким-то своим мыслям и хмурился. Особенно его расстроило, что сгорела последняя страница. Из правого глаза выкатилась крупная слеза.

— Что с вами? — спросил Бестужев.

— Не обращайте внимания, — сказал человек, назвавшийся Егором Ивановичем. — Аллергия. Я отлучусь на минутку?

— Конечно, — кивнул Бестужев.

Минутка растянулась на час, наверное, Иванов пошел в главное здание КГБ пообедать и потрепаться с приятелями, такими же бедолагами, которым выпало дежурить в субботу. Он появился из той же двери, и поманил Бестужева рукой. Они оказались в коридоре, потом в какой-то комнатенке без окон, где стоял письменной стол, несколько стульев и вешалка. Под потолком, потрескивая и мигая, горела люминесцентная лампа.

Иванов помог гостю снять плащ, усадил его за стол, достал из ящика чистую бумагу, ручку и попросил написать объяснительную записку, ответив на вопросы: при каких обстоятельствах к Бестужеву попало письмо, и почему он не передал этот документ, как положено, в секретную часть КПК. В объяснительной записке надо также ответить на вопрос, почему письмо обгорело, и что именно было напечатано на утраченных страницах. Иванов вытер слезы платком и ушел.

Бестужев, набивший руку в сочинении казенных бумаг, быстро выполнил задание и стал ждать Иванова, но тот не возвращался. Было муторно, хотелось уйти, он жалел, что приехал сюда в наивной надежде сбросить груз ответственности, найти какое-то человеческое понимание. Пришла усталость и апатия, словно он вагон разгрузил, а не водил пером по бумаге. Подумалось: если бы не его хорошая физическая форма, утренняя зарядка с гантелями, походы в бассейн, он, ничего не евший со вчерашнего вечера, запросто мог в обморок упасть. Наконец появился Иванов, сел напротив через стол, прочитал объяснительную записку на двух страницах, крякнул и покачал головой.

— Так не пойдет. Я ведь просил описать все события того утра. Подробно, а не абы как, скороговоркой. И особенно сосредоточиться на последних страницах письма, которые вы сожгли. Сожгли по неизвестной причине. Вам, Роман Павлович, все понятно? Итак, опишите тот рабочий день, подробно. А потом…

— Все понятно.

Да, все понятно… Иванов не обедал и не болтал с приятелями, он с кем-то советовался. Получил указания или приказ, что именно спрашивать. Слезы в его глазах давно высохли, зрачки сделались острыми и холодными, как кусочки серого льда.

— Но в тот день на работе не было никаких событий, — сказал Бестужев. — Я просто вошел в кабинет Пельше и увидел…

— Не надо мне ничего рассказывать. Устный рассказ — не документ. Изложите письменно. Четко и ясно. Буквально по минутам с того момента, как появились на работе. Вы пришли в кабинет, сели за стол… Ну, что дальше?

— Достал из портфеля доклад…

— Я же сказал: не надо ничего рассказывать, — повысил голос Иванов. — Пишите. Вот ручка, вот бумаги. А затем подробно изложите, что именно содержалось на сгоревших страницах. Начинайте, я жду.

Но ждать он не стал, вышел из комнаты и снова появился через час с лишним. Сел за стол, хмурясь, прочитал четыре страницы, исписанные убористым подчерком, попросил подождать и снова ушел. На этот раз Иванов отсутствовал минут сорок, вернувшись, он немного смягчился, позволил себе что-то вроде улыбки, и подвел итог:

— Ну вот, это уже лучше. Теперь хоть более или менее понятно, о чем речь. Так бы сразу… Что ж, Роман Павлович, сегодня суббота. Не хочу вас больше задерживать. Спасибо, что нашли время и приехали сюда. Вы сознательный гражданин. Если что, мы с вами свяжемся. А сейчас езжайте домой и отдыхайте.

Анонимку он не вернул, помог надеть плащ, показал, где находится уборная. И подождал в коридоре, пока Бестужев справлял нужду и долго с наслаждением, пил воду из крана. Потом проводил обратно в помещение приемной. Окошко дежурного давно захлопнулось, горела только лампочка над дверью, из-под глухих занавесок просачивался свет вечерних фонарей. Бестужев поднялся на ступеньку, вышел, остановился на тротуаре и вдохнул воздух весенней улицы, такой сладкий и свежий.

* * *

Он достал пачку сигарет, хотел прикурить, уже чиркнул спичкой и тут увидел, как от стоявшей рядом «волги» отделились три темные фигуры, двое оказались у него за спиной, а третий подошел на расстояние шага и, раскрыв удостоверение, поднес его близко, так что в свете горящей спички, можно было прочитать имя человека и его звание: майор госбезопасности Виктор Орлов. Спичка погасла, Бестужев почувствовал себя обманутым, злость нахлынула горячей волной.

— Роман Павлович, нам надо уточнить некоторые детали этой истории с письмом, — сказал Орлов. — Вам придется проехаться со мной, тут недалеко… Там мы сможем спокойно поговорить. Надолго не задержим.

— Я целый день проторчал здесь. Написал две объяснительные записки. В них подробно рассказал, как письмо ко мне попало. И что было написано на последнем сгоревшем листе. Вам остается только прочитать.

Он шагнул в сторону, пытаясь обойти этого человека, побежать к оставленной машине и уехать с этого проклятого места, но Орлов схватил его за руку. Бестужев попытался вырваться, но пальцы сжались крепче:

— Не делайте глупостей, Роман Павлович, — сказал Орлов. — Не портите себе жизнь.

— Я никуда не поеду.

— Садись в машину, ты… Слышь, мы с тобой справимся.

Бестужев оглянулся, двое стояли сзади, готовые завернуть руки и запихнуть его в «волгу». Он выдохнул и перестал сопротивляться:

— Черт с вами. Только вот что, у меня машина рядом с Домом художника…

— Об этом не беспокойтесь.

Впереди, рядом с водителем, сел Орлов. Бестужев оказался на заднем сидении, зажатый с двух сторон оперативниками, приказавшими пригнуть голову к коленям. Он выполнил команду, кто-то положил ему на затылок жаркую ладонь, будто грелку, и больно надавил. «Волга» сорвалась с места, видимо, поехала по Сретенке, свернула направо, пропетляла в переулках. Бестужева вытащили из машины, будто самостоятельно передвигаться он не мог, завернули руки так, чтобы он видел перед собой только мокрый асфальт и свои ботинки. Лишь на мгновение он сумел приподнять голову и посмотрть наверх, увидел дом красного кирпича и темные квадраты окон, будто люди здесь не жили.

Его провели через подворотню, в маленький двор, в подъезд, а там наверх по каменным ступеням. Бестужев пробовал освободить руки, но напрасно, только сделал себе больно. Поднялись на четвертый этаж, в квартире уже кто-то ждал, открыл дверь. В прихожей его заставили встать лицом к стене, поднять руки и обыскали, вытащив из карманов связку ключей, бумажник и какие-то мелочи. Ощупали ноги, похлопали ладонями по груди, бокам и спине, заставили снять и осмотрели ботинки. Эта процедура проходила в полной тишине.

Глава 4

Через пару минут он, уже без плаща, в одном темно-желтом свитере и брюках, сидел на венском стуле посреди освещенной комнаты. Плотные шторы закрывали окна, напротив кожаный диван, антикварная этажерка с несколькими книгами и фарфоровыми слониками. Кто-то принес из соседней комнаты настольную лампу с колпаком на гибком шнуре, поставил ее на пол возле дивана, направив свет в лицо Бестужеву, который обрел дар речи и сказал:

— Слушайте, почему вы позволяете себе это хамство, — он не смог договорить, потому что от волнения сжало сердце. — Какое право… Я не мальчишка, чтобы… Черт побери…

Он замолчал, сообразив, что ответа не будет.

В это время Орлов, не выходивший из машины, разговаривал по радиотелефону с полковником Колодным, это был уже их четвертый разговор в течении долгой субботы.

— Он у нас на Сретенке, — сказал Орлов. — Еще не начинали.

— Я был у Деева, кислый разговор у нас вышел, — ответил Колодный, он стоял в прихожей своей квартиры, уже одетый к выходу. — Сказать, что Деев расстроен и сердит, — значит, ничего не сказать. Короче, из этого типа надо вытащить всю информацию.

— Найдете дорогу?

— Без проблем. Буду минут через сорок. Не очень торопитесь. Хочу посмотреть в глаза этого человека и понять, что происходит. Или он спятил и тут нужен психиатр. Или нас держит за дураков. Впрочем, его могут использовать втемную.

— На психа он не похож, — сказал Орлов.

Закончив разговор, он приказал водителю не стоять здесь, под окнами, а спуститься немного ниже по переулку, и ждать там, эта история скоро не кончится. Водитель ответил, что заступил на смену в шесть вечера, торопиться некуда.

Орлов поднялся наверх, в прихожей скинул куртку, в ванной комнате помыл руки и расчесал волосы на пробор. Войдя в комнату, он выключил лампу, стоявшую на полу, и попросил оперативников отдохнуть на кухне, а Горох, у которого хороший почерк, пусть садится к столу и ведет протокол. Затем вернулся в прихожую, вытащил из куртки сложенные вдвое исписанные страницы в пластиковой папке.

Орлов плотно закрыл дверь в коридор, показал бумаги Бестужеву и сказал:

— Я ознакомился с этим сочинением. И немного разочарован. Ну, поставьте себя на мое место. И вы сразу поймете, что ситуация странная. Референт из КПК находит в кабинете большого партийного чиновника анонимный пасквиль. Нигде не зарегистрированный. Референт оставляет анонимку у себя и держит ее пять дней. В субботу уезжает на дачу и пытается сжечь… Но в последнюю секунду меняет решение. Скажите, такой рассказ не кажется вам нелогичным, надуманным?

— При чем тут логика? Я действовал под влиянием эмоций. И сам немного запутался. С самого начала я был уверен, что этот важный документ заслуживает проверки. Скрыть его я не имею права. Но шло время, кончилась неделя, а я так и не смог решить, что же делать. Стало казаться, — и в этом я не ошибся, — если я принесу анонимку в Комитет госбезопасности, то у меня начнутся серьезные неприятности. Чтобы все взвесить, я отправился на дачу. Подумал и бросил письмо в печку, но в следующую секунду выхватил его из огня, затоптал и поехал к вам. Теперь я сказал все, что знаю. Можно идти?

— Не торопитесь.

— Хорошо. Тогда разрешите хотя бы позвонить. Жена уверена, что я вернусь вечером. Только два слова, и все…

— Вы тут долго не задержитесь. И позвоните из телефона-автомата.

— Я не хочу злоупотреблять вашим гостеприимством.

Бестужев смотрел в глаза майора, перед ним сидел приятный и, видимо, неглупый молодой мужчина, который не желает ему зла, но причинит это зло не задумываясь, по приказу или по каким-то своим соображениям, из внутренней убежденности, что так надо, что он поступает правильно. Все-таки Бестужев превратился в конченного дурака, если вдруг сорвался с места, примчался с этими обгоревшими бумажками на Кузнецкий мост. Он мог бы сейчас сидеть у печки, читать исторический роман и дышать волшебным воздухом весны, дышать и не надышаться. И уже забыть эту анонимку.

Чей-то голос прошептал в ухо: эти люди привезли тебя сюда, чтобы узнать все и убедиться, что ты говоришь правду. И вправду интересно, чем кончится эта история, ведь в жизни заканчивается все, даже неприятности. Ну, допустим, его попросят с работы, — это понятно, объяснимо. Его выгонят из партии, это тоже логично. Людей выгоняли и за меньшие проступки. Дочь не поступит в университет, попадет в черные списки. А что еще? Тот же голос, спокойный и тихий, сказал, что Бестужев не выйдет отсюда живым.

— Вернемся к делу, — Орлов щелкнул пальцами. — Почему вы не захотели дождаться понедельника? Тогда бы вы, приняв взвешенное решение, смогли отнести анонимку на работу, в секретную часть. И там объясниться.

— В секретной части содержание письма отойдет на второй план. Станут искать, кто и как сумел подбросить анонимку на стол Пельше. Только на этом и сосредоточатся. А я считаю важным содержание письма. Считаю, что нужно проверить этот сигнал.

— Хорошо, допустим. Вспомните, сколько страниц было в письме до того, как оно побывало в печке?

— Десять. Сгорела только одна страница.

— Это будет трудно проверить. Вы обсуждали с кем-то содержание письма?

Бестужев задумался на секунду, решая, что делать: сказать правду или соврать.

— Нет.

— Может быть, вы кому-то показывали письмо?

— Нет-нет, что вы.

— Кто-то мог его прочитать без вашего ведома?

— Нет. Письмо все время находилось при мне, в портфеле.

— Сегодня шестой день, как письмо при вас. Срок не маленький. За это время Бог создал Землю и много чего другого. С трудом верится, что вы ни с кем не поделились своими сомнениями. И, так сказать, тягостными раздумьями. Никому не показали анонимку. Я вижу, что письмо вас взволновало. А вы, значит, держали в себе все эмоции? Может быть, хотя бы с женой перебросились парой слов? Ну, за ужином…

— Слушайте: письмо не видел ни один человек. О его содержании никто, кроме меня, не знает. Это и есть мой окончательный ответ. Как говорится, получите и распишитесь.

— Что ж, хорошо. А теперь…

Орлов снова щелкнул пальцами, посмотрел на Гороха, оторвавшегося от писанины, и кивнул на дверь, мол, выйди покурить на кухню. Дождался, когда дверь закроется, и сказал:

— В своем объяснении, составленном в Приемной КГБ, вы написали вот что, — Орлов развернул исписанные страницы и прочитал. — Цитирую. «В самом конце анонимки, на сгоревшей странице, ее автор написал, что может назвать людей, стоявших у истоков этой авантюры: это сотрудники первого отдела ПГУ генерал КГБ Павел Деев и полковник Иван Колодный». Вы не ошиблись? Правильные имена?

— Правильные. На память не жалуюсь.

— Вы не хотите что-то пояснить? Или поделиться мыслями?

— Нет, тут добавить нечего.

— Может, вспомните и другие имена, фамилии?

— Нет, ничего. Автор написал, что в случае начала проверки по данному письму, он готов предоставить дополнительные сведения. И все, точка.

* * *

Повисло долгое молчание. Орлов отложил сторону бумажные листы и внимательно посмотрел на Бестужева.

— Роман Павлович, послушайте. Я вас прошу еще раз хорошо подумать перед тем, как ответить. Этот анонимный донос в духе тридцать седьмого года написал не какой-то там завистливый дурак… Ну, которому сослуживец мешает подняться по карьерной лестнице. И не персона, обиженная на свое начальство. И не жулик, который хочет навести следствие на ложный след. Анонимку написал настоящий матерый враг советской власти, он находится внутри Комитата госбезопасности. И хочет похоронить репутацию честных сотрудников. Сделать так, чтобы наша работа была надолго парализована. Чтобы чекисты погрязли в сплетнях, доносах, разбирательствах. Именно этой цели добиваются автор или авторы. Понимаете?

— Но я написал правду. Ничего не утаил. У нас в стране анонимки законом не запрещены. Мало того, в соответствии с законом они подлежат проверке точно так же, как подлежат проверке подписанные письма. Любой гражданин вправе выбрать: подписать письмо своим именем или нет. И долг партии проверить сигнал.

— Ну вот… Вы столько лет отдали партийной работе. И сами все понимаете. Сейчас очень важно, чтобы вы заняли правильную позицию. Я вас не тороплю. Подумайте, вспомните каждую деталь, каждую мелочь. Иногда человек может долго помнить, но может и быстро забыть… Сам не хочешь, а вдруг забудешь. Понимаете?

— Но я ничего не забыл.

* * *

В дверь постучали и открыли без спроса, Бестужев увидел широкоплечего крупного мужчину лет сорока пяти в сером шерстяном пиджаке и синих брюках. Лицо приятное, с твердым волевым подбородком, густые русые волосы, зачесанные назад, но это лицо было напряженным, словно окаменевшим, голубые глаза смотрели с настороженным интересом. Мужчина молча кивнул Орлову, сделал несколько шагов вперед и остановился, разглядывая старшего референта. Бестужев не отвел взгляда, он смотрел на Колодного снизу вверх и понимал, что прибыл какой-то начальник, от этого человека зависит нечто важное.

— Прошу прощения за опоздание, — сказал Колодный. — Из больницы позвонили, просили собрать и прислать с водителем кое-какие вещи. Ну, для супруги. Вы давно начали?

— Часа-полтора. Бумаги на столе.

Колодный присел к столу, прочитал анонимку, а затем записи, сделанные в приемной КГБ и здесь, на квартире. Иногда он хмурился и покачивал головой. Посидел некоторое время молча, снова заглянул в записи и сказал:

— Послушайте, Бестужев. Я сюда ехал и думал, что мы с вами сможем как-то по-хорошему, по-человечески все решить. Но, очевидно, ошибся. От вашей истории за километр воняет враньем. Низкопробным дешевым враньем.

— Вам виднее, — сказал Бестужев. — Но я не врал.

— Да, мне виднее. Вы бумажная душа. Целыми днями перебираете кляузы и лживые анонимки, а я работаю с людьми. И умею отличать правду от лжи. Возможно, вся эта история, ваш рассказ, в общем и целом, соответствует действительности. Но в главном вы соврали. Или недоговариваете, — а это та же ложь. Я здесь, чтобы узнать правду. Вспоминайте то, о чем не успели рассказать.

— Я в партии пятнадцать лет, — сказал Бестужев, чувствуя, что голос дрожит. — И работаю не в детском саду, а в КПК…

Колодный махнул рукой.

— Хватит языком трепать. Мы не на партсобрании. Аудитории вокруг нет. И тебе не перед кем выделываться. Вспоминай. Или я тебе помогу.

— Слушай, полегче…

Показывая решимость действовать, Колодный поднялся, скинул и повесил на спинку стула пиджак. Медленно расстегнул манжеты, засучил рукава рубашки. Бестужев с беспокойством наблюдал эти зловещие приготовления, и ободрял себя мыслями, что это лишь спектакль, рассчитанный на девиц со слабыми нервами. Психологическое давление. Ни один гэбэшный чин, даже генерал, не посмеет его и пальцем тронуть. Завтра же придется идти к Пельше и воспроизвести эту возмутительную историю в лицах. Старик позвонит в КГБ и утроит такой скандал, что тошно станет, звон по всей Москве пойдет.

Впрочем, завтра воскресенье… Он успел додумать мысль, когда кулак с разгона ударил в ухо, шаткий стул опрокинулся. Оказавшись на полу, Бестужев хотел подняться, но получил под ребра и не смог сдержать стон. Брыкнув ногой, повалил лампу, стоявшую у дивана, поднялся на колени, но после крепкого удара снова оказался на полу.

Колодный сделал два шага назад, скрестил руки на груди, дожидаясь, когда этот бумажный червяк снова сядет на стул. Но Бестужев лежал на полу и не хотел подниматься. Не дождавшись, Колодный поставил стул на прежнее место и, протянув руку, помог референту встать на ноги.

— Что, голова кружится? Тут воды нет?

Глава 5

Бестужев выпил большую чашку воды и пришел в себя после нокаута. Он увидел темные пятна на полу, но не сразу сообразил, что это его кровь. Только сейчас почему-то почувствовал во рту ее вкус. Кровь сочилась из разбитой губы и носа, попадала в рот. Он подумал, что спасение только одно — выбраться из комнаты, выскочив в коридор, а там дверь рядом. Тут квартира, а не пыточное подземелье, наверняка замок не слишком сложный. Главное, — внезапность, неожиданность. Можно оказаться на лестнице, когда его мучители еще опомниться не успеют, не зря же он всю жизнь занимается физкультурой…

— Не буду канителиться до утра, — пообещал Колодный. — Давай все кончим поскорее. У тебя минута, чтобы вспомнить человека, который передал анонимку. Я хочу знать его имя.

— В объяснительной изложено все, как было, — Бестужеву больше не хотелось спорить, но оговаривать себя он не смог. — Поверьте, анонимка была в папке, куда обычно попадают письма с мест. Пельше любит читать…

— Я приехал сюда поговорить с тобой по-хорошему. Как с нормальным человеком. А ты, тварь, дым в жопу гонишь…

Колодный высоко поднял ногу и пнул Бестужева подметкой ботинка в грудь. Тот, не ожидавший такого поворота, опрокинулся спиной назад, больно ударился затылком о доски пола. Но тут же вскочил, словно подброшенный пружиной, еще плохо соображая, бросился вперед, плечом влетел в Колодного, столкнув его с дороги. Пинком ноги распахнул дверь. Выскочив в полутемный пустой коридор, ринулся вперед, наткнулся на вешалку с пальто и куртками, стоявшую на дороге, повалил ее, чуть не упал, запутавшись ногами в одежде.

Он чуть не лбом въехал во входную дверь, обитую изнутри дерматином, сбросил цепочку и, повернув замок, потянул на себя ручку, но открыть почему-то не получилось. Он снова повернул замок, но не успел дернуть дверь, кто-то, подскочив сзади, ударил кулаком по шее, подсек ноги. Бестужев, растянувшись на полу, попытался встать в отчаянной попытке все-таки добраться до двери, но кто-то склонился над ним, тяжелые удары справа и слева оглушили, не дали разглядеть, что происходит. Кто-то крикнул: дайте наручники. Его перевернули лицом вниз, вывернули руки, щелкнули браслеты.

Когда загорелся верхний свет, он почему-то опять оказался возле поваленной вешалки с одеждой, стал хвататься за вещи, когда его за ноги поволокли обратно в комнату. Начальник, в рубашке с засученными рукавами, стоял в стороне, рядом были два молодых оперативника, которые дотащили его до темного угла, второй парой наручников пристегнули к трубе отопления. Он закричал, что есть силы, но захлебнулся в своем крике, когда его ударили по лицу.

* * *

Колодный, серьезный и мрачный, сидел на кухне, глядя через оконное стекло на двор и темные окна. Временами ему казалось, что он один человек во всем городе, который не спит. Тогда он делал глоток воды из стакана и прикуривал сигарету. Тишина была обманчива, она наступала лишь на минуту, но вскоре становилось слышно, как в комнате в противоположном конце коридора громко говорит, почти кричит майор Орлов, а вот ответы отсюда не расслышать. Так и подмывало ворваться в комнату и тряхнуть этого референта так, чтобы из штанов выскочил и сказал хотя бы пару слов правды.

В комнате что-то загремело. Потом наступила тишина, дверь открылась, в коридор выволокли Бестужева, дотащили его до туалета, там долго возились, наручниками пристегивали его к длинной трубе между чугунным бачком, закрепленными где-то под потолком, и унитазом. В кухню вошел Орлов, сел у стола и закурил.

— Он хоть что-то сказал? — спросил Колодный.

— Он назвал имя. Маргарита Докучаева.

Колодный привстал и снова сел.

— Не ожидал, — сказал он. — На днях к ней в гости заехал. Планировал у нее прослушку установить. Значит, не напрасно. Кстати, ее покойный муж работал вместе со мной. С этой дамой Разин в теплых отношениях. Скоро мы ей займемся. Спросите у него: кто и по какой причине пытался сжечь письмо?

Орлов поднялся и вышел. Колодный не смог усидеть на месте, он задыхался от нетерпения и злости на референта. Кажется, этот червяк верит в свою безнаказанность, валяет дурака и получает удовольствие. Но на все вопросы придется ответить. Колодный прошелся по кухне. Затем остановился, засунул руки в карманы брюк, закрыл глаза и стал раскачиваться на месте, переносил вес тела с пяток на носки и обратно, стараясь успокоиться, но без толку.

Чтобы отвлечься, он снова сел и стал думать о жене. По телефону медсестра сказала, что супруге лучше, она сама вставала в уборную и поела без посторонней помощи. А потом продиктовала длинный список мелочей, который хочет получить не сегодня, так завтра. Кажется, он все собрал и передал водителю. Но, видимо, массажную щетку забыл положить. Нет, щетку положил. Шампунь забыл. Черт, какая досада.

Возня в туалете затихла. Два оперативника, получив десятиминутный отдых, вышли покурить на лестницу. Еще одного оперативника Орлов отпустил домой, а сам вошел на кухню, и молча попил воды. Вернулся в туалет и задал референту какой-то вопрос, но, тот промолчал.

Колодный вышел в коридор, остановился пред туалетом и попросил Орлова отойти в сторону. Референт, в заляпанном кровью желтом свитере, смотрел на него пустыми темными глазами, какие бывают у сумасшедших.

— Ну, что ты уперся, как баран? — спросил Колодный и не получил ответа. — Чего ты уперся, сукин сын? Я тебя спрашиваю…

Колодный отступил назад и, задрав ногу, ударил Бестужева каблуком ботинка в грудь. Отступил и снова ударил в то же место, отступил и снова ударил. Бестужев плюнул кровью и захрипел.

— Ну, хватит, — сказал Колодный.

Орлов отстегнул наручники, перетащил Бестужева в коридор, он тяжело со свистом дышал, плевал кровью, из полуоткрытого рта шла розовая пена. Вернувшиеся с перекура оперативники попытались сделать массаж сердца, но стало только хуже. Минут через пять дыхание остановилось. Орлов приказал оперативникам привести себя в порядок, спуститься к машине и подождать там.

* * *

Раздевшись до пояса, Орлов умылся в ванной. На кухне он поставил чайник на огонь, достал с полки заварку и сахар.

— Сейчас позвоню в контору и сообщу дежурному офицеру, что во время допроса скончался свидетель, — сказал Орлов. — Они пришлют судмедэксперта из Лефортовского морга. Но сначала нам надо решить, при каких обстоятельствах это случилось. Нужны две версии. Одна для родных и близких покойного. Вторая для внутреннего пользования, для начальства. Ну, по поводу второй версии и думать нечего. Иногда так выходит, что люди умирают во время допросов. Стресс, волнение… Тут все понятно. Мы сидели в комнате, разговаривали. Бестужев отвечал на вопросы, потом вдруг заволновался, пытался бежать, но был задержан в коридоре. Горлом пошла кровь. Он мог при падении нанести себе травмы. С судмедэкспертом я поговорю. Вот, собственно, и все…

— Все правильно. Так и было. Тут и мудрить нечего. Если возникнут какие-то вопросы, генерал Деев вмешается.

— С этим ясно. А что для родных и близких?

Колодный задумался на минуту:

— На кого записана квартира? — спросил он.

— Прописан некий Нифонтов, бывший охранник из нашей лесной школы. Сейчас на пенсии. Проживает на площади жены где-то под Москвой. Жена, кажется, тоже пенсионерка.

— Надо ему объяснить… Ну, что квартиру он сдавал Бестужеву. А тот использовал жилплощадь для встреч с любовницей. И прочих, так сказать, увеселительных мероприятий. В день смерти, то есть в субботу, он повздорил с этой самой любовницей… Кстати, надо ведь найти подходящую кандидатуру. Чтобы был конкретный человек, который может дать показания милиции.

— Это не проблема, — сказал Орлов. — Есть одна дамочка из нештатной агентуры. Можно с ней поговорить, премию ей выписать. За труды.

— Похоже, тут случилась типичная городская драма, — продолжил Колодный. — Женщина нервничала, изводила его упреками: когда ты уйдешь из семьи, мне нужен законный брак… Ты тряпка, ты хочешь, чтобы я все сама решила. А я покончу с собой, я отравлюсь и так далее. Любовники серьезно повздорили, она ушла. Бестужев с горя отправился за бутылкой. На улице его избили неизвестные. Просто из хулиганских побуждений.

— Да, в этом районе такое случается, — кивнул Орлов. — Хулиганья много.

— Отсюда у потерпевшего следы побоев, кровоизлияния, — Колодный первый раз позволил себе что-то похожее на улыбку, представив, как уличные хулиганы метелят беднягу Бестужева. — После инцидента он вернулся в съемное жилье. И, так сказать, свел счеты… Сделал из бельевой веревки удавку. Один конец закрепил на трубе в туалете, накинул скользящую петлю на шею, сел на унитаз. И всех дел… Или лучше так: скончался от побоев, которые нанесли ему граждане, неустановленные следствием. Тут одно из двух, на выбор. Надо с судмедэкспертом осторожно обсудить эту тему.

Они выпили чаю с сахаром, Орлов позвонил дежурному офицеру и сообщил, что свидетель внезапно скончался на допросе. Затем, отказавшись от помощи Колодного, стал копаться в коридоре, снял с тела Бестужева рваную майку, протер грудь, шею и лицо мокрым полотенцем, смывая следы крови. Натянул через голову желтый свитер, затем брюки и ботинки. Расчесал волосы и остался доволен. Колодный вышел посмотреть и сказал, что мертвый референт выглядит гораздо симпатичнее живого.

* * *

После приезда судмедэксперта и лаборанта, Колодный пригласил Орлова посидеть в своей «волге» и выпить по глотку. Спустились вниз, Колодный достал из багажника бутылку импортного рома и сухое печенье. Они устроились в салоне, послушали выпуск ночных новостей, выпили по сто пятьдесят, потом добавили еще немного. Прошел уже час, как судебный эксперт с лаборантом поднялись в квартиру, но обратно не выходили. Стало заметно, как темнота ночи меняет цвет, небо становится темно-серым, скоро появятся первые прохожие. Колодный мог ехать домой, ему было нечего тут делать, но спешить не хотелось. В это утро он пребывал в самом мрачном настроении, но ром сделал свое дело, морщины на лбу разгладились, а голос сделался спокойным.

— Наша контора из боевой машины незаметно превращается в бумажную пирамиду, — изрек он. — Мы обросли целой армией бюрократов, золотыми мальчиками, которые идут к нам, чтобы поехать за границу, в богатую капиталистическую страну. Теперь чихнуть нельзя, не согласовав этот чих у десяти разный начальников. Результат нашей работы не конкретные дела, а рапорты, донесения стукачей, расшифровки допросов и телефонных разговоров. Эту макулатуру никто не читает, хотя мы наняли тысячу аналитиков, бывших оперативников или агентов из заграничных резидентур в звании полковников, даже генералов. Но для них аналитика — темный лес, а по деньгам — добрая прибавка к персональной пенсии. Они просиживают на работе свои восемь часов и не понимают, чем заняться. От скуки отвечают на телефонные звонки или выносят мусор. И всех это устраивает.

— Ну, не всех… Есть же Андропов. Пока он жив, КГБ будет развиваться. Говорят, если умрет Брежнев, Андропов займет его место.

— У Андропова и сейчас реальной власти больше, чем у Брежнева. Зачем ему лишняя канитель со стариками из Политбюро? Он полгода проводит в больнице. В обнимку с аппаратом гемодиализа.

— Иван Андреевич, вы знаете, кто написал письмо? — спросил Орлов.

— Скажу… Только не забывай: ты об этом не спрашивал, а я не отвечал. Итак, ты хочешь знать: Разин написал или не он? Мой ответ — не он. Разин не мог знать того, что знает автор письма. Я догадываюсь, почти уверен, кто автор. Это один американец, долгое время он работал на нас. Но загвоздка в том, что этот парень, по официальной информации, пару-тройку месяцев назад погиб. Разбился на машине. А потом, после катастрофы, целый месяц в речке плавал. Разин того человека не знал, никогда с ним не встречался. Значит, существует еще один человек, который привез письмо в Москву и пытался выйти на Пельше. Мы его найдем. Надеюсь, Маргарита нам поможет.

— Автор анонимки и вас оговаривает, и генерала Деева…

Колодный плеснул в стаканчик рома и протянул Орлову, тот выпил и захрустел сухим печеньем.

— В анонимке нет обвинений в мой адрес, — сказал Колодный. — Я не увидел там ни своей фамилии, ни генерала Деева. А то, что наговорил этот клерк, — просто бред нездорового человека. Видимо, этот малый злоупотреблял алкоголем. Дело зашло так далеко, что наметились необратимые изменения психики. Всерьез эту анонимку никто не воспримет. Какой-то огарок из печки без начала и конца. Просмотрят по диагонали и спишут в архив. Да, во время допроса я представился и показал Бестужеву удостоверение. Он запомнил фамилию и стал склонять ее на разные лады, проклиная и обвиняя меня во всех смертных грехах… А потом бросился с кулаками. Пытался бежать. Трое оперативников едва остановили. Ведь так было дело?

— Да, именно так.

Они сидели до тех пор, пока из арки не вышел пожилой мужчина в длинном пальто и молодой человек с чемоданчиком. Орлов подошел к ним, коротко переговорил и вернулся.

— Все в порядке, — сказал он. — Можно по домам. Скоро пришлют машину, увезут тело. И свяжутся с семьей покойного.

— Чего он сказал по делу?

— Судя по первичному осмотру, смерть ненасильственная. Видимо, сердце было слабое.

* * *

Обыск в квартире Маргариты Докучаевой провели спустя четыре дня после смерти референта Бестужева. Колодный приехал, когда техники уже вскрыли замок и обыскали полквартиры. Он прошелся по комнатам и кухне, надеясь наткнуться на пишущую машинку. Заглянул в шкафы, тумбочки, залез на антресоли, но ничего интересного не нашел. Только ненадолго задержал взгляд на книжном шкафу, где стояли «Доктор Живаго» Пастернака, «Лолита» Набокова или еще какая-то запрещенная литература.

Он вышел на балкон с сигаретой, стоял и думал. Вот уже две недели, как его докладная записка, где он просит установить прослушку квартиры Докучаевой, лежит на столе начальника соответствующей группы. И будет там лежать еще пару недель, хоть до Нового года. Получив эту бумагу, из главка позвонили Колодному и сказали, что телефон будет поставлен на прослушку в течении трех дней. А вот квартира… Чтобы выполнить операцию, техникам нужна верхняя квартира, а там, как на зло ремонт, работают маляры, и хозяева все время дома.

А ведь все могло сложиться иначе, если бы не ремонт, не эти хозяева… Он еще постоял на балконе и уехал, решив не дожидаться Виктора Орлова. Все равно сегодняшний обыск — это пустая потеря времени.

Глава 6

К ночи раздался звонок из первого главного управления КГБ, офицер сказал, что завтра в первой половине Разина хочет видеть генерал Павел Ильич Деев. Разин записал незнакомый адрес на пачке сигарет и положил трубку.

На следующее утро он доехал на метро до станции Площадь Ногина, прошел вниз по Старой площади, проехал пару остановок на троллейбусе. Поплутав по лабиринтам переулков, сбился с дороги и, сделав лишний крюк, все-таки оказался перед старым домом, на подъезде которого висела неприметная табличка с золотыми буквами Трансэнергоэкспорт, под ней — решетка переговорного устройства и кнопка, похожая на квартирный звонок.

Переулок оказался тихим, движения почти не было. В десяти метрах от подъезда стояли «жигули» девятой модели, в салоне скучали два крепких парня. Загудел зуммер, огромная дверь приоткрылась. Разин оказался в полумраке подъезда, лестница наверх загорожена деревянными щитами так, что ей нельзя пользоваться. Налево деревянная дверь, пыльная, будто ее не открывали уже полвека, без ручки и без номера. Направо дверь новая, обитая дерматином, на стене такое же переговорное устройством с кнопкой.

Открыл мужчина в скромном костюме, он пропустил гостя в прихожую, полутемную, с высоким потолком. Сел за стол, проверил паспорт и служебное удостоверение, что-то записал в журнале с пустыми незаполненными страницами и протянул самописку, расписаться. Если судить по этой амбарной книге, Разин тут второй посетитель за неделю. Появился другой мужчина, он попросил гостя поднять руки, быстро провел личный обыск и попросил оставить здесь на вахте ручку фирмы «Вотерман», похожую на холодное оружие.

Они прошли по коридору с дверями направо и налево. Наверное, когда-то здесь размещался доходный дом или гостиница, апартаменты для купцов первой и второй гильдии, не ниже. Кабинет генерала Деева напоминал жилую комнату, здесь был эркерный балкон с армированными стеклами, двойные портьеры. Кроме рабочего стола и стола для посетителей японский телевизор, мягкая мебель с диваном и даже бар, стилизованный под деревянный глобус на колесиках.

Генерал, моложавый и стройный, легко поднялся из-за стола, раскрыл объятья, словно целый век ждал блудного сына из заграницы и вот момент настал. От Деева пахло французским одеколоном и американскими сигаретами. Он был одет в темно-серый сшитый на заказ костюм, замшевые мокасины, белую рубашку и бордовый галстук. Он отступил на шаг, посмотрел в глаза гостя и выдохнул:

— Ты не меняешься. Даже помолодел. Сбросил вес и вообще… Цветешь.

Разин в ответ выдавил из себя такой же убогий комплимент.

— Но до вас мне далеко.

Деев вернулся к столу, нажал кнопку переговорного устройства, попросил принести кофе. Усадил Разина не за стол для посетителей, а на диван вроде того, что стоял в кабинете Колодного, только побольше и помягче, сам сел напротив в кресло с прямой спинкой и деревянными подлокотниками и стал разглядывать Разина, будто и вправду соскучился. Потом, насмотревшись, сказал, что после известной потасовки Разин выглядит мужественным парнем, потому что пара лишних шрамов мужчину не испортят.

— Да, слышал о твоих ресторанных похождениях, — Деев на минуту нахмурился. — Вот тебе один совет. За него даже десяти копеек не возьму. В Москве полтора десятка приличных ресторанов. И ты хорошо знаешь, как они называются. Все остальное — ниже ватерлинии. У меня правило простое: или я хожу в нормальное заведение, или сижу дома.

— Теперь это станет и моим правилом, — улыбнулся Разин.

* * *

Деев помолчал и перешел к лирической части разговора. Сказал, что вечно ждет из-за границы разведчика-нелегала, как, наверное, отцы ждали с фронта своих сыновей. Но нелегальная работа опаснее фронта, потому что никогда не знаешь, где враги, а где друзья. Собственно, нет и самой линии фронта, а окопы холодной войны ничем не лучше настоящих фронтовых промерзших окопов полного профиля, в которых дрались и умирали фронтовики, наши отцы. При упоминании отцов, войны и окопов, он вытащил носовой платок, промокнул сухие веки, высморкался и долго кашлял. Казалось, его закаленную душу вот-вот разорвут рыдания, но генерал с усилием сдержался.

— Я, вообще-то, хотел дождаться первого настоящего тепла и вытащить тебя на дачу, на шашлыки. Там бы мы поболтали, как друзья. Помнишь, как последний раз посидели? Вечер, костер в лесу. Сосны, ветерок. Но до тепла еще далеко. Ладно, давай к делу. Случилась серьезная история. Один гражданин, референт или помощник, — точно не помню, — председателя Комитета партийного контроля, принес к нам в общественную приемную гнусную анонимку. Он утверждал, что это письмо нашел на столе председателя КПК Арвида Яновича Пельше. Короче, там написано, что сотрудники ПГУ КГБ через своих агентов продают за границей произведения искусства из Гохрана. И большую часть выручки присваивают. Аноним подкрепляет выводы примерами. Восемь страниц этого опуса занимает перечень драгоценностей, которые мы якобы вывезли и продали. По мнению анонима, — за гроши…

— В том списке есть вещи, которые проходили через меня?

— Твоих там нет.

Деев смотрел в глаза Разину, будто хотел прочитать в них нечто важное.

— Написал анонимку матерый враг, — продолжил он. — Он точно знал, куда ударить побольнее. Если на самом верху решат начать проверку, нам придется долго отписываться. Правда на нашей стороне. Но вся эта возня, эти кухонные дрязги бросят тень на многих агентов-нелегалов. Это же им, как нож в спину. С этими ювелирными безделушками, цена которых точно никому не известна, легко придраться к мелочам. И раздуть целую историю.

— Автор кто-то из наших?

— Не знаю. Кто писал, пока не установили. Но знаем, кто подсунул письмо Пельше. Ты не поверишь. Наша общая знакомая Маргарита Докучаева.

— Маргарита? — Разин широко раскрыл глаза. — Она на такое не способна.

— Это установлено следствием. Ее покойный муж Костя в гробу перевернется от стыда. Некогда она работала в аппарате КПК. И иногда заходила поболтать со старыми подружками.

Деев подался вперед, наклонился, даже шею вытянул и прошипел:

— Вот же сучка.

— Ну вы меня огорошили, — Разин придвинул пепельницу и закурил. — А что она сама говорит?

— Она что говорит? — Деев пожал плечами. — Что скажет женщина… Много эмоций, мало смысла.

— А что референт?

— Он ничего не знает. Честный малый. Просто передал письмо в госбезопасность. Ты же виделся с Маргаритой после возвращения?

— Она вдова моего друга. После командировок всегда к ней заезжаю. Посидели, поболтали…

— Это хорошо, что ты друзей не забываешь. Хорошо это.

— Кстати, о друзьях. В Нью-Йорке я работал с Павлом Ткачуком. Месяца четыре назад его отозвали в Москву. Перед отлетом он мне не позвонил. Хотя я должен был через него кое-что жене передать. Он не оставил записки. И в Москве в его квартире на звонки никто не отвечает. У него ведь жена и ребенок. Вы не знаете, где он сейчас?

— Ткачук? — Деев наморщил лоб, будто не мог вспомнить этого человека. — Тот связной… Его временно у нас забрали. Кажется, у него задание, как-то связанное с Турцией. И семья тоже там. Подробностей не знаю. Слышал только, что через год он вернется. С хорошим загаром и кучей сувениров.

Деев замолчал, когда без стука вошел дядька лет сорока, поздоровался, поставил на стол поднос с фарфоровым кофейником, чашками и сахарницей. Ушел и вскоре вернулся с вазочкой печенья и коробкой конфет «Мишка в шоколаде».

Деев проводил дядьку взглядом и сменил тему разговора. Сказал, что женщин больше на работе не держит, после неприятной истории с секретаршей, когда особа, не слишком интересная и совсем не молодая, каким-то образом сошлась с французским дипломатом, это сожительство продолжалось три месяца перед тем, как узнали на работе, да и то случайно. Француз поспешил срочно уехать во избежание крупных неприятностей, а с дамочкой контрразведка возилась полгода, стараясь определить, что она разболтала. Еще Деев сказал, что сидеть в каком-нибудь подставном офисе, вроде этого, значительно удобнее, чем на площади Дзержинского или в Ясенево. Во-первых, от начальства далеко, во-вторых, людям вроде Разина, нелегальным резидентам, удобнее приезжать сюда, а не светиться лишний раз в конторе. Правда, в Ясенево у него тоже есть каморка.

Деев налил кофе, гостю и себе, съел «Мишку в шоколаде» и сказал, что читал все докладные записки, составленные Разиным по поводу той заварухи, случившейся в Нью-Йорке, и может сказать только одно: молодец, что проявил мужество и, самое главное, остался в живых, потому что верный сын отечества ему, то есть этому отечеству, еще понадобится. Деев и дальше был готов болтать высокопарную чепуху, но, наверное, язык устал.

* * *

Он выдержал паузу и сказал:

— Вообще-то я тебя пригласил, чтобы извиниться за то дикое происшествие с полиграфом. Сама машина была не в порядке. А местная охрана дала волю эмоциям, затеяла эту возню, ну, сам все знаешь… Тебя несправедливо обвинили чуть ли не в государственной измене. Кстати, в ЦРУ, если сотрудник не прошел проверку на полиграфе, его увольняют. Просто и ясно. Никаких дополнительных проверок не проводит. Просто увольнение. И больше никаких санкций. Ну, ты понимаешь: даже если бы ты не прошел проверку, те парни не имели права с тобой так разговаривать, опускаться до оскорблений, тем более побоев и даже оружия. Полиграф — не истина в последней инстанции. Не прокурор и не судья. Это всего лишь коробка с полупроводниками, конденсаторами и прочими радиодеталями. Парни получили по «строгачу». На год-другой их отстранят и отправят в провинцию. Да, на перевоспитание. Может быть, там научатся вежливости.

— Я не в обиде, Павел Ильич. Может быть, на их месте я и сам бы не сдержался.

— Ну, а теперь хорошая новость. Как ты знаешь, заканчивается твоя проверка, которая была скорее обязательной формальностью. Итог простой и ясный: тебе доверяют. Так вот, есть решение представить тебя к высокой правительственной награде, — Деев сделал глоток кофе. — Считай, что Орден Боевого Красного Знамени уже твой. Это без вопросов. Никто возражать не станет, и Андропов поддержит. Не хочу тебя хвалить — в профилактических целях, ну, чтобы не зазнался. Но еще раз повторю: ты молодец…

— Спасибо, — сказал Разин. — Приятно слышать хорошие слова.

— И еще одна важная новость: мне сообщили, что следствие по делу об убийстве Танечки идет к концу. Нашли женщину, свидетельницу того, как незадолго до нового года во дворе жилого дома твою жену избили и затолкали в машину. Потом вывезли за город… И там убийца расправился с ней. Так вот: его нашли. Это уголовник с длинным послужным списком. Этот подонок был убит нашими оперативниками при задержании. Все доказательства, самые твердые, неоспоримые, — собраны. Оперативники передали материалы в наше следственное управление. Следователи вслед еще раз опросят свидетелей, проверят доказательную базу… Хотя уже ясно, что и как.

— Кто он, как зовут?

— Некий Константин Бортник, криминальный авторитет. Он втерся в доверие Татьяны. Видимо, тянул с нее деньги, но все казалось мало. У тебя после возвращения обнаружилось немало кредиторов. Знаю, что ты отдавал долги покойной жены. А раньше она ни у кого копейки не занимала. Точнее, она всегда была готова дать в долг любую сумму. Короче, Бортник понял, что все зашло слишком далеко… Спасая свою шкуру, пошел на убийство. Жаль, что подонок не дожил до суда. Хотя, собаке — собачья смерть. А суды в наше время слишком гуманны.

— Что их связывало, я не понимаю? Ну, Татьяну и этого Бортника?

— Старина, не пытай меня. Я выложил все, что знаю. Но, сам понимаешь, пока следствие не закончено, я вообще не имел права трогать эту тему. Подожди немного, и узнаешь все подробности. Главное, что вина Бортника полностью доказана. Когда наши оперативники обложили дом, где он прятался, Бортник пытался бежать. Он не расставался со стволом, отстреливался. Да… Он ведь точно знал, что по его душу придут. И был готов… Если бы он вдруг воскрес, я бы пристрелил его второй раз.

Они допили кофе и поговорили некоторое время на общие темы. Деев посмотрел на часы и сказал:

— Старина, мне пора работать. Но сначала… У тебя наверняка есть проблемы. Чем могу помочь — помогу. Давай, выкладывай начистоту. Деньги нужны?

— За мной следят день и ночь. Я все понимаю, такую проверку проходит каждый, кто… Но мне от этого не легче. Время идет, меня пасут как последнюю сволочь. Уже обращался к Колодному, он вроде хотел помочь, но ничего не меняется.

— Да, неприятно, — кивнул Деев. — Проверка это уж такая процедура, от которой удовольствия никакого. Но тут можем сделать исключение… Я завтра же разберусь с этим, не вопрос. Снимут наблюдение.

Разин поднялся, поблагодарил за кофе и уже шагнул к двери, когда Деев сказал:

— Алексей, мне пора уезжать, а ты задержись на полчаса. Тебе покажут тихую комнату. Посиди, подумай. И составь служебную записку. Так и так, в такой-то день был у Маргариты Докучаевой в гостях. Говорили о том-то и о том-то. Хорошо?

В коридоре Разина уже ждал тот самый дядька, что приносил кофе. Он показал комнатенку с окном на улицу. Там был стол, а на нем стопка бумаги. Разин спросил, можно ли тут курить и достал ручку.

Разин покинул контору, когда уже темнело. Он долго бродил по переулкам, зашел в будку автомата и позвонил Войтеху, это был телефонный номер, которым пользовалась многие сотрудники. Когда Войтех подошел, Разин сказал:

— Кажется, дружище, тебе пора в отпуск. Съезди и отдохни. Но только не торопись. В запасе у тебя неделя.

— Вы не туда попали, товарищ.

Глава 7

В это утро Разин, собиравшийся на незапланированную встречу с помощником прокурора Глебом Борецким, проснулся с тяжелым сердцем. Позавчера Борецкий позвонил ему домой, хриплым пьяным голосом спросил какую-то женщину и повесил трубку. Значит, что-то поменялось на самом верху, и сегодня они снова должны встретятся на Чистых прудах. Разин стоял под душем и думал о том, что, возможно, сегодня последний день, когда он дышит чистым воздухом свободы. Если Борецкий после колебаний, сомнений и парочки бессонных ночей вышел на КГБ и составил заявление, — а в бумажном жанре он крупный специалист, — то Разина возьмут сегодня, в ту минуту, когда он подойдет к черной прокурорской машине.

Он вышел из дома, прихватив мелочь, и всю первую половину дня провел в разъездах по Москве, но не на машине, а общественным транспортом, делая вид, что поглощен хлопотами о ремонте. В сопровождении было задействовано не меньше полутора десятков оперативников, которые, меняясь на улицах и в метро, вели его и передавали друг другу по цепочке, будто драгоценный кубок. Он побывал в парочке хозяйственных магазинов, купил несколько электрических розеток и выключателей и узнал, когда завезут кабель.

В магазине «Обои» на Профсоюзной улице в продажу выбросили симпатичные образцы производства ГДР, но к появлению Разина очередь уже выползла из магазина и стала быстро удлиняться. Число будущих покупателей давно перевалило за сотню, Разин все-таки решился встать за женщиной в приметном зеленом пальто. А затем отошел на пару минут, завернул за угол, и быстрым шагом направился в сторону метро. В тесноте и сутолоке перехода на станции Площадь Ногина оперативники потеряли его.

Без четверти час он вышел в город из метро Кировская, залюбовался памятником Грибоедову и прошелся по бульвару под слабым моросящим дождичком, останавливаясь возле витрин с газетами. Он увидел, как черная прокурорская машина подъехала и остановилась на старом месте. Разин повернул обратно, перешел улицу, оказался возле билетных касс театра «Современник», постоял, поглядывая на часы, будто хотел выкупить заказанные билеты. Снова спустился на тротуар и пошел обратно к метро, свернул в переулок и бесцельно побродил еще минут десять, окончательно убедившись, что его никто не сопровождает.

Он перешел проезжую часть, свернул направо и остановился в двадцати метрах от черной прокурорской «волги», делая вид, что смотрит на часы. Затем подошел к машине, открыл заднюю дверцу. Мужчина, сидевший на другом краю дивана, кивнул. Разин забрался внутрь и поставил сумку на колени.

— Простите, что опоздал. Меня пасут очень плотно. С каждым днем все труднее оторваться.

— Я отпустил водителя на час. А пока ждал, почитал американский детектив. Мое время попусту не пропадает.

Разин обвел взглядом салон машины.

— Не беспокойтесь, здесь можно разговаривать, — сказал Борецкий.

— Лучше пройдемся. Отличная погода.

Борецкий подхватил шляпу. Они перешли дорогу и оказались на аллее, пустой и серой. Как и в прошлый раз, дул ветер, снова собирался дождик.

— Когда-то здесь я гулял с девушкой, — вздохнув, сказал Борецкий. — Она была старше на год. И, кажется, никогда не воспринимала меня всерьез. Но ходила со мной гулять и ждала, когда я наберусь смелости и ее поцелую. Я жил на Фрунзенской. А она жила тут недалеко. Я доезжал до метро Кировская. Мы бродили и разговаривали о пустяках или планы строили… Она была красивой девушкой из хорошей семьи. На нее заглядывались взрослые мужчины. Не верится, что все это было со мной. Смелости я так и не набрался… Посмотрела бы она на меня сейчас: старый бюрократ в очках и шляпе.

— И у меня была похожая история, — засмеялся Разин. — Я тоже гулял с девушкой, на которую заглядывались взрослые дяди. И, разумеется, у нас ничего не получилось. Только гуляли мы не здесь, в Сокольниках.

— Лирическое отступление закончено, теперь к делу, — сказал Борецкий. — Не буду вас долго томить. Передайте Платту, что есть добрая новость. Генеральный еще раз внимательно изучил материалы. Плюс несколько экспертных заключений о ценности того или иного изделия и его фотографии. Я говорил Платту, когда мы встречались последний раз, что у начальства возникнет интерес к этим фактам.

— Почему, что изменилось?

— Не знаю. Но прокурор принимает решения самостоятельно. Не слушает советов. Если эти советы не исходят от первых лиц страны. Он чувствует обстановку и знает, когда делать ход. Я ждал этого решения, но, честно говоря, полной уверенности не было. И вас не хотелось авансом обнадеживать.

— Значит, лед тронулся…

— Теперь я чувствую азарт, — Борецкий потер ладони. — Ну, будто я на утиной охоте, осень, холодно, рассвет, я сижу в лодке… Подсадная готова. Ожидание затягивается… И вот-вот из-за камышей появятся утки. Это такое чувство, не описать словами. Вы охотились когда-нибудь?

— В основном охотились на меня, — ответил Разин.

— И каковы результаты? — усмехнулся Борецкий.

— Для охотников — не слишком хорошие. Я жив и пока еще на свободе. Но везение может кончиться.

— Ну уж нет. Надеюсь, что профессиональная осторожность вас не подведет, — улыбнулся Борецкий. — Так вот, в моем присутствии мой начальник передал материалы следователю по особо важным делам Леониду Ушакову. Это относительно молодой человек, ему всего сорок четыре. Энергичный, с опытом. Он проведет проверку. Все предосторожности будут соблюдены. По итогам будет принято процессуальное решение. Если факты в целом подтвердятся… Ушаков знает, кто вы, ваш телефон и адрес. Но, разумеется, беспокоить не будет. Если возникнут срочные вопросы, сами звоните из автомата после полудня, он будет ждать новостей.

— Что я могу сделать полезного, чем-то помочь?

— Надо подкрепить заявление фактическими материалами. Вы ведь понимаете, когда делу будет дан ход, это будет не просто расследование о злоупотреблениях в конторе, это будет взрыв атомной бомбы. Надо, чтобы доказательная база была железной.

— Что от меня требуется?

— Платт говорил, что у него собран архив. И в нем материалы об изделиях, которые он получал в последние годы. Контора передавала ему, скажем, дорогое ювелирное украшение или иконы, обозначила продажную сумму. Эта цена была гораздо ниже рыночной или аукционной. Желательно, чтобы хотя бы некоторые факты были подтверждены актами экспертизы. Короче: для начала нам нужен архив экспертных заключений. И, желательно, хотя бы несколько изделий, полученных Платтом из конторы, и еще не проданных. Он говорил, что это можно устроить.

— Платт хотел приехать в Москву, как только что-то сдвинется. Он готов дать показания, пояснения. Ему есть, что рассказать.

— Он смелый человек. Спросите, когда его можно ждать. Мы в первое время не сможем предоставить охрану. По приезде организуем его встречи со мной и Ушаковым, но не в здании Генпрокуратуры на Петровке, а где-нибудь на частной квартире. Платт даст показания, которые будут записаны на бумаге и на диктофон. Эти встречи отнимут, может быть, пару недель. Тогда можно будет все оформить, как надо, идти к прокурору и ходатайствовать о возбуждении уголовного дела. Потом наберутся новые вопросы, будут назначены новые встречи. Звоните, как только появятся новости.

Борецкий остановился, попрощался и зашагал в обратную сторону. Разин побродил еще минут десять, сел на лавочку, залез в хозяйственную сумку, вытащил металлическую фляжку, наполненную коньяком. Он отвинтил крышку, сделал пару глотков и подумал, что пойло в самый раз.

В письме Разина, которое Войтех отправил в Варшаву, было сказано, что помощник Генпрокурора Борецкий производит противоречивое впечатление. С одной стороны он, кажется, спокойным и рассудительным, но заметно, что он нервничает.

Во время первой встречи Борецкий сказал, что к встрече с Платтом пока не готов по объективным причинам. Якобы начинать атаку на КГБ сейчас не ко времени и просил взять тайм-аут. Но сейчас передумал. Встретился и сообщил, что в Генпрокуратуре готовы начать проверку фактов. Разин сказал Борецкому, что общий друг скоро приедет.

Глава 8

О директоре детского садика Анне Николаевне Юткевич все-таки вспомнили. Ей на работу позвонил мужчина с приятным голосом, представился майором госбезопасности Виктором Орловым. Он тепло поздоровался, будто они были давно знакомы, и сказал, что гражданке Юткевич надо одеться и минут через двадцать выйти на улицу, к детскому садику подъедет машина, черная «волга», водитель все объяснит, скажет, куда они отправятся, потому что по телефону говорить об этом не следует. И действительно, подъехала машина, водитель, немолодой дядька, сказал, что отвезет Юткевич в судебный морг, а все остальное она узнает уже на месте.

Волнение и тревога съедали Анну Николаевну всю дорогу, она старалась представить, что ждет ее в том мрачном учреждении. В моргах она еще не бывала и не горела желанием там очутиться даже с познавательными целями. Умевшая мыслить логически Анна Николаевна быстро схватила суть проблемы, решив, что с места сдвинулось та безобразная история, свидетелем которой она стала. Милиционер с Петровки предупреждал, что ее могут побеспокоить из КГБ. Значит, все кончилось плохо: ту несчастную женщину все-таки убили, сыщики нашли тело и теперь… О том, что предстоит увидеть, что вскорости случится, Анне Николаевне думать не хотелось, но пришлось, потому что ничего другое просто в голову не лезло.

Морг занимал кирпичное здание в два этажа, вокруг был небольшой парк, запущенный и неухоженный, по периметру отгороженный кованной оградой от улицы и ближних дворов. У крыльца ее встретил мужчина приятной наружности, чисто выбритый и причесанный так, будто только что вышел из парикмахерской, где делают модельные стрижки. Темный пиджак был выглажен, пахло хорошими сигаретами и дорогим одеколоном. Мужчина представился майором госбезопасности Виктором Орловым, показал служебное удостоверение с фотографией и по-мужски сдержано улыбнулся, эта случайная улыбка выдала его прекрасное настроение, хоть оно, это настроение, никак не вязалось с этим скорбным местом и с предстоящей процедурой опознания.

Он поддерживал Анну Николаевну под локоть, когда они поднимались по ступеням на высокое крыльцо, потом шли светлым коридором, спустились в подвал, свернули в первую от лестницы комнату и оказавшись в небольшом врачебном кабинете. Орлов помог снять пальто и усадил ее на стул, сам сел за письменный стол, потому что другого места не осталось, и сказал, что он прочел показания, снятые с Анны Николаевны в Главном управлении внутренних дел. Открыл папку, погладил ладонью исписанный листок и снова неожиданно улыбнулся.

— Сегодня я попрошу вас выполнить свой гражданский долг, — сказал Орлов. — Вы взрослый человек и наверняка обо всем уже догадались. Знаете причину, по которой я вас вызвал, то есть попросил приехать… Сейчас мы пройдем, собственно, в прозекторскую, и там в присутствии понятых вам будет предъявлено тело… Не хочу забегать вперед. Вы посмотрите и скажете, когда, где и при каких обстоятельствах имели счастье, — в этом месте Орлов снова улыбнулся, — видеть этого, так сказать, субъекта. Свеженького. Еще не похожего на замороженную курицу. Вскрытия не делали, поэтому ваша задача облегчится.

Анна Николаевна сама улыбнулась в ответ, сообразив, что та несчастная женщина наверняка жива, а вот грубиян, распускавший руки, совсем даже наоборот, скончался не по своей воле, не дожив до старости, — туда ему и дорога. Все-таки бог на свете есть… Орлов зачитал выдержки из показаний, которые Анна Николаевна давала на Петровке, когда встречалась с майором милиции Судаковым, и спросил, все ли верно записано. Если есть, что добавить, можно будет составить дополнительный протокол, но не сейчас, позже, много времени это не займет, без бумаготворчества в наше время никак нельзя.

— Все верно, — кивнула Анна Николаевна, которой передалось доброе настроение. — И добавить нечего.

— Ну вот, видите, как хорошо. Тогда не будем терять время. Значит, программа такая. Сейчас вы все посмотрите. Ну, то есть вам все покажут. Подпишите протокол опознания. А машина вас до дома отвезет. На работу возвращаться я вам запрещаю, категорически. Посидите за чаем у телевизора. Отдохните.

— За машину спасибо, я еще слабая после болезни. Но телевизор будет позже, сначала надо с собачкой погулять.

— У вас собачка? Надо же… Приятно, что после работы тебя кто-то ждет, ну, родная душа. А я только мечтаю завести. Руки не доходят… Пальто здесь повесьте, там запах неприятный. В ткань быстро впитывается. Сумочку с собой возьмите. Кабинет я запру.

* * *

Они вышли в тесный коридор, оттуда в комнату, освещенную люминесцентными лампами. Здесь на банкетке в углу сидели, тихо переговариваясь, какие-то люди. Мужчина с женщиной, оба в верхней одежде, — понятые, наверное, прямо с улицы привели. Хмурый санитар в сером халате и черной вязанной шапочке и молодой человек в шерстяном костюме. Высокий и серьезный, видимо, из госбезопасности. Под мышкой папка, ботинки начищены. Люди встали как по команде, обменялись с Орловым короткими репликами. Санитар махнул рукой, показывая, куда идти, открыл дверь, обитую железом, включил свет.

Люди один за другим робко переступили порог, оказались в ярко освещенном зале. Было довольно прохладно, под потолком два узких окошка с решетками, близко к ним три секционных стола серого мрамора, два пустых, на третьем тело, прикрытое простыней. Все участники действа знали, что им делать. Двое понятых встали в стороне, молодой оперативник присел за письменный стол и открыл папку. Санитар остановился у изголовья, готовый снять простыню с покойного.

Орлов подвел Анну Николаевну вплотную к секционному столу и стал держать ее под локоть, словно боялся, что женщина может почувствовать себя нехорошо. Он кивнул санитару, тот опустил простыню с головы и груди до пояса. Взглядам открылся мужчина крепкого сложения с татуировками на груди и руках. Белое, как бумага, лицо искажено гримасой боли, лоб сморщен, зубы оскалены, нижняя губа так глубоко искусана, что казалось черной. Над верхней губой темная полоска усов. Русые вьющиеся волосы на голове, наверное, при жизни были красивыми, теперь спутались, потемнели, сделавшись похожими на паклю.

Понятые отвели взгляды, женщина достала платочек и поднесла к носу, словно спасалась от нехорошего запаха. Мужчина комкал в руках меховую шапку и шмыгал носом. Анна Николаевна не испугалась. Смотреть на обнаженное мужское тело ей было неприятно и неловко, будто она подглядывала в замочную скважину, а за дверью происходило нечто непристойное.

Живот мужчины был высоким, вздутым, из середины торчал синеватый пупок. Видимо, перед смертью человек плотно поел. Широкая грудь оказалась белой, почти безволосой, какой-то бабьей. Слева бледная татуировка, кажется, что это ребенок сделал рисунок шариковой ручкой. Два входных пулевых отверстия заклеили пластырем на матерчатой основе. Одно из них над правым соском, синим, похожим на сморщенную сливу, второе тоже справа, чуть ниже ребер.

Голос Орлова заставил ее вздрогнуть:

— Анна Николаевна, посмотрите на тело и постарайтесь вспомнить: этого человека вы видели? Если да, уточните: когда, где, при каких обстоятельствах?

Стало очень тихо. Анна Николаевна сделала полшага вперед, чтобы лучше разглядеть лицо. Хотя с первого взгляда, с первой секунды поняла, что произошла ошибка, этого мужчину она никогда не встречала. Взгляды присутствующих она чувствовала кожей и знала, какого ответа ждет от нее этот милейший человек Виктор Орлов.

Она покачала головой и сказала:

— Нет, этого… Этого мужчину я никогда раньше не видела.

И заметила, как изменилось лицо Орлова, будто вытянулось, как переглянулись понятые, а санитар закашлялся. Человек, сидевший за столом, бросил писанину.

— Анна Николаевна, человеческое лицо меняется после смерти, — сказал Орлов. — Бывали случаи, когда мать не узнавала покойного сына. Посмотрите внимательнее. Не торопитесь.

Анна Николаевна покачала головой и повторила:

— Я не встречала этого человека.

— Мы сейчас кое-что изменим, — Орлов отошел к дверям и включил освещение под потолком и над другими столами, затем достал очки и нацепил их на нос покойного.

— Вот, так лучше будет. Очки — это важная штука, они меняют лицо. Тот гражданин в очках был?

— Да как сказать… Вроде бы без.

— Вроде или точно? Вспоминайте.

— Господи, ну, я вспоминаю. Точно, без очков.

— Впрочем, очки это всего лишь деталь. Их можно надеть, а можно снять. В тот момент, когда вы увидели этого гражданина, он очки снял. Правильно?

— Может быть, снял, — кивнула Анна Николаевна.

— Может быть или снял?

— Ну, значит, снял, если их не было.

— Хорошо, занесите в протокол, что в тот момент, когда гражданка Юткевич видела Константина Бортника, очков на нем не было.

Анна Ивановна чувствовала, как от нестерпимо яркого света стало щипать глаза, будто сильный ветер подул. Наворачивались слезы, она часто смаргивала, но это не помогало, теперь лицо покойного сделалось расплывчатым, потеряв четкие очертания.

— И еще, у него усов не было, — сказала она.

— А-а-а… Значит, вы утверждаете, что усов в то время Бортник не носил?

Анна Николаевна запуталась:

— Да, утверждаю. То есть, я не знаю, носил или нет. Но я их не видела.

— Понятно… Теперь понятно: вы усов Бортника не видели. Это надо обязательно записать, — деловито кивнул Орлов. — В день встречи гражданки Юткевич с Константином Бортником усов у него не было. Лучше так: усы были сбриты. Это правильнее. Да, Анна Николаевна, так правильно?

— Ну, наверное, правильно.

— Анна Николаевна, есть еще замечания?

— Нет, замечаний нет.

— И ладно. И хорошо. Ну, тогда давайте закругляться, товарищи. А то медикам тут еще работать, а мы мешаем. Подходите к столу и подписывайте. По старшинству. Уважаемая Анна Николаевна — вы первая. Подходите. Вот сюда…

Анна Николаевна не тронулась с места. Она подумала, что ее ловко облапошили и теперь ей подсунут бумагу, которую наскоро настрочил молодой оперативник, или составил ее заранее, и сейчас дополнил парой замечаний про очки и усы. Она забыла свою робость и сказала негромко, но ясно:

— Прошу занести в протокол, что человека, которого тут называют Константином Бортником, я никогда раньше не видела. Повторяю: никогда не видела. Ни с усами, ни без усов. Ни в очках, никак. Этот человек мне не знаком. Так и запишите, как я говорю. Слово в слово. Иначе я ничего не подпишу. Поищите другую дур… Другую свидетельницу.

Орлов кивнул Гороху, мол, заполняй новую бумагу, чего время зря терять.

Через четверть часа Анна Николаевна снова оказалась во врачебном кабинете и надела пальто, без которого озябла.

— Подождите наверху, — рассеяно бросил ей Орлов.

Он сидел на столе и терзал телефон, раз за разом набирая один номер, но было занято.

Анна Николаевна по лестнице поднялась на первый этаж, где галерея с окнами. У входной двери оказался диванчик. Она просидела минут десять, решив, что Орлов забыл об обещании подбросить ее до дома на казенной машине, но спускаться в тот же подвал и напоминать о себе, о чем-то просить, не хотелось. Она вышла в сквер, оказалась за оградой и спросила прохожего, как добраться до метро.

Глава 9

Клавдия Захарова, заведующая производством пищевого комбината номер шесть, редко опаздывала на работу, но в этот раз задержал сантехник, который пришел не вовремя и около часа ковырялся в ванной комнате с засором в трубе.

Когда она добралась до работы и заняла место в кабинете за письменным столом, мелкие дела навалились и не дали вздохнуть почти до обеда. В полдень из проходной позвонил парнишка-охранник и сказал, что на территорию комбината только что прошли трое мужчин, все предъявили удостоверения сотрудников милиции из отдела борьбы с хищениями социалистической собственности. А еще перед воротами стоит «волга», а в машине, кажется, тоже милиционеры.

— Если новые милиционеры придут, открывать им или нет?

— Господи, не задавай дурацких вопросов, — Захарова чуть не застонала. — Конечно, открывай.

Она положила трубку, поднялась из-за стола и стала смотреть, как из-за дальнего угла соседней двухэтажной пристройки появились мужчины в штатском и направились к служебному входу. Она сорвала телефонную трубку, позвонила в цех. На счастье, подошла начальница смены. Захарова успела сказать, что пришли из ОБХСС, надо слить в канализацию заменитель пропитки для тортов, оба ведра, и убрать маргарин в холодильник. Но начальница смены ответила, что вся пропитка уже час как в работе, маргарина не осталось, — весь ушел на крем.

Захарова выругалась и упала в кресло как раз в тот момент, когда без стука вошли двое мужчин, предъявили документы и положили на стол бумажку, ордер на обыск.

— А что, собственно, случилось? — голос Захаровой оставался твердым.

Но никто не ответил. Один мужчина открыл дверцы стенного шкафа и стал там копаться. Другой оперативник, немолодой мужчина в черном плаще, видимо, старший по группе, присел возле тумбочки, на которой стоял телевизор, открыл ее и заглянул внутрь.

— Или со мной разговаривать не полагается?

Вошли еще два оперативника, дядька в черном плаще приказал сначала осмотреть приемную и стол секретарши, еще двоих отправить в директорский кабинет. Затем он достал из папки несколько машинописных листков, положил на стол и сказал:

— Вот акты закупки тортов вашего производства: «майский» и «бригантина» в двух магазинах «кулинария». Закупка сделана неделю назад. А вот акты экспертизы. Согласно им коньячная пропитка тортов отсутствует. Вместо нее использован подслащенный чай. В креме нет масла. Также отсутствует сухое молоко, сливки. Зато там есть просроченный маргарин. Вот акт закупки тортов «слава», купленных в «диете» на Ленинском проспекте. А вот акт экспертизы…

— Все, хватит. Задолбал уже своими актами…

Мужчина в черном плаще спросил у нее ключи от сейфа и от смежной комнаты, которая сейчас пустовала, и попросил пройти туда. На ватных ногах, стараясь не показать страха, она выполнила приказ. Откуда-то появилась молодая женщина, которая закрыла дверь в кабинет, чтобы не видели мужчины, приказала Захаровой встать посередине комнаты, расстегнуть и приспустить юбку, и провела личный обыск. После этого Захаровой позволили вернуться в кабинет, но не за рабочий стол, а сесть у окна на стул для посетителей и держать руки на коленях, иначе наденут наручники, и точка.

Тут она обратила внимание на мужчину, которого раньше здесь не было, но узнала его с первого взгляда. Это был тот самый майор КГБ, который задавал вопросы о погибшей подруге, только прошлый раз он был в костюме, а сегодня пришел в спортивной куртке. Она, видимо от волнения, не могла вспомнить его имени и отчества. Майор вытащил ящик стола, вытряхнул его содержимое на столешницу и бросил ящик на пол.

— Послушайте, — сказала Захарова. — Если что-то надо найти, спросите. Мы ведь уже знакомы… Встречались уже.

Орлов перевел на нее пустой взгляд и покачал головой:

— Вы ошибаетесь, гражданка. Первый раз вас вижу.

Он выдвинул второй ящик, высыпал на стол все, что в нем было, и стал разворачивать какие-то скомканные бумажки. Через минуту на столе оказалось содержимое последнего третьего ящика, гэбэшник перелистал старую записную книжку, попавшую на глаза, и сунул ее в карман.

— Послушайте меня, — сказала Захарова. — Я готова ответить на все вопросы. Честно и откровенно. Да, я кое-что утаила. Мне не хотелось… Вы, наверное, понимаете, о чем я… Не хотелось обсуждать личную жизнь погибшей подруги, копаться во всем этом. В ее мужчинах, ее долгах, ее отношениях с мужем. Но теперь я готова поговорить, обо всем рассказать… В полном объеме. Чистосердечно.

— Гражданка, я вас первый раз вижу, — повторил Орлов. — Меня часто за другого человека принимают. Внешность типичная. Я уж привык к этому.

Он выбрал еще одну записную книжку, перелистал и опустил в карман, минуту пошептался с оперативником в черном плаще и ушел. Захарова ерзала на стуле и представляла, как на заседание народного суда придет ее сын, взрослый парень, который уже все понимает, еще придет ее мать, подруги. Думать об этом она долго не могла. Перед глазами сама собой возникала физиономия майора гэбэшника, копавшегося в ее ящиках. Прошлый раз он был вежливым. Скоро она вспомнила имя майора — Виктор Орлов. Но теперь это уже не имело никакого значения.

* * *

На станции метро Таганская, как всегда, было полно народу. Следуя в русле людского потока, похожего на реку, Разин кое-как доплыл до эскалатора. Когда до цели оставалось несколько шагов, кто-тронул его за плечо. За спиной оказался майор милиции Феликс Судаков, его лицо, как всегда, бледное, похожее на ноль, было грустным. Судаков сказал, чтобы Разин не оборачивался.

— Есть разговор, — сказал Судаков. — Когда выйдем в город, идете за мной. Держите дистанцию.

На улице светило солнце, Разин долго прикуривал. Когда дистанция достигла метров тридцати, пошел за ним. Сегодня Разин не пытался оторваться от слежки, у него не было назначено визитов или встреч, о которых не должна была знать госбезопасность, но московское метро так устроено, так создано, что через две пересадки люди, следующие за тобой по пятам, сами теряются неизвестно где.

Судаков перешел дорогу, через некоторое время они оказались в лабиринте переулков, застроенных старыми домами. Разин следовал на почтительном расстоянии и чуть не потерял милиционера, когда тот нырнул в полуподвал, где помещалась закусочная. Внутри было накурено, посетителей немного, здесь на разлив торговали крепленым вином и бутылочным пивом, из закусок ставрида или отварные сосиски без гарнира. Они встали за угловой столик, съели по куску рыбы и глотнули вина.

— С вами трудно встретиться, поговорить еще труднее, — сказал Судаков. — Вокруг крутятся оперативники. Телефон слушают. Во дворе гэбэшные машины стоят. Вот и сегодня я полдня потратил, думал, что опять не повезет. А у меня дело срочное, как назло.

— Ну, мы все-таки встретились, — улыбнулся Разин.

— Как вы знаете, ваши коллеги решили, что они лучше милиции справится с этой задачей, найдут убийц. Дело у нас забрали. Мне нахамили и дали пинка под зад, и я полетел к такой-то матери… Но взамен получил некий бонус. Гэбэшники обещали информировать меня о расследовании и присылать копии важных документов. Как ни странно, не обманули.

— Неужели? — Разин допил свое вино.

— Когда дело еще было нашим, милицейское начальство распорядилось напечатать ориентировку о пропавшей женщине. И повесить эти объявления на милицейские стенды по всей Москве. Так и так, пропала гражданка, тех кто ее видел, просим обратиться в отделение милиции по месту жительства или позвонить… Думали: вдруг появится свидетель, и ниточка потянется. В милицию пришла некая Анна Николаевна. Вполне нормальная, адекватная женщина лет пятидесяти. Она рассказала: перед Новым годом видела, как неизвестный мужчина на улице несколько раз ударил Татьяну Федоровну по лицу, затолкал ее в машину и увез.

— Женщина запомнила нападавшего?

— Короче, так… Дама сунулась в одно отделение, в другое… Ее отправили ко мне на Петровку. Я снял показания и дал ей посмотреть несколько альбомов с физиономиями уголовников, которых привлекали за насильственные преступления. Она опознала Олега Крапивина. На вид лет тридцать пять, рост выше среднего. Трижды судим за грабеж и разбой. Опасный парень. Последний раз вышел на свободу пару лет назад, ему запрещено проживать в Москве и других крупных городах. Где он сейчас, с кем водит дружбу, мы не знаем. И что натворил за эти пару лет, — тоже вопрос.

— Вы звонили в Комитет?

— Позвонил руководителю оперативной группы. Рассказал о свидетельнице и ее показаниях. И удивился, что там не выразили интереса к свидетельнице. Из разговора я понял, что у них уже есть подозреваемый. И на него повесят все концы. Поэтому Крапивин, ну, это тот парень, который средь бела дня похитил вашу супругу, — им уже не нужен. Через неделю я получил официальную информацию, что убийца — некий Бортник. Они же обещали присылать важные документы — и прислали. А потом приехал их паренек, чтобы забрать показания свидетельницы, которые я записал…

— А если та женщина ошиблась?

— Маловероятно. Я показал ей один альбом, там было четыре фото этого деятеля, во всех видах. Потом достал другой альбом, там были карточки Крапивина двухлетней давности. Короче, эта дама видела не меньше десятка его фотографий. И везде его опознала. Я разложил перед свидетельницей несколько женских фотографий. Подобрал, чтобы были примерно одного возраста. Она, не задумываясь, показала на вашу покойную жену.

— Как найти Крапивина?

— Не знаю. И боюсь, что никто не знает. Но у него есть сводный брат Роман Греков. Доцент кафедры экономики МГУ. В своих кругах известная личность, ездит по заграницам, живет на широкую ногу. Когда последний раз с Крапивиным случились неприятности, старший брат нанял хорошего адвоката. И Крапивин получил срок ниже низшего предела. И вообще, у этих братьев хорошие отношения. Всю жизнь они держатся друг за друга. И еще одна вещь…

— Ну, давайте. Без предисловий…

— У нас в ГУВД есть копия дела в двух томах, туда подшиты все бумажки, начиная со свидетельства о смерти. И, кроме того, я получаю копии свежих материалов. Но тут мы подходим к занимательному моменту. Я еще раз просмотрел копии протоколов по делу вашей покойной супруги. Среди ее знакомых есть некая Роза Шор, заведующая секцией парфюмерии в магазине «весна».

— Я с ней знаком, милая женщина.

— Мы ее опрашивали, когда только начали. Во время дознания она клялась, что ничего не знает и не ведает… Она не встречалась с вашей женой перед ее исчезновением, по телефону не разговаривала. Но в одном месте, только один раз, Шор сказала, что у вашей жены был один друг или, скажем, поклонник. Шор запомнила его имя. Константин Греков. Странно, не правда ли… Повторяю: имя Грекова за все время следствия было упомянуто только один раз. Кажется, больше никто из свидетелей этого человека не вспомнил. Если верить свидетельнице, — Олег Крапивин похитил вашу жену. А Крапивин — сводный брат Грекова. Каково? Служба в милиции научила, что совпадения случаются редко. А таких и вовсе не бывает. Это нечто большее, чем просто совпадение.

Судаков вытащил конверт и под столом передал его Разину. Внутри были две фотографии. Один мужчина лет сорока с небольшим, с приятным лицом. Темные волосы, модный клетчатый пиджак и светлая сорочка, — Константин Греков. На другой карточке мужчина помоложе. Это, стало быть, Олег Крапивин. Черты лица резкие, губы сжаты, глаза прищурены, будто он смотрел на яркий свет. Разин опустил конверт в карман.

— Кто в КГБ занимается поисками убийцы? — спросил Разин.

— Майор Виктор Орлов. Слышал, что он хороший сыщик.

— Вот как… Орлов, между прочим, мой добрый знакомый. Если коротко, я подрался в ресторане. Сначала думал, что в милиции меня продержат три дня. А по истечении этого времени предъявят обвинение… Но тем же вечером приехал Орлов, поговорил с кем-то… Меня отпустили. Он сам отвез меня сначала в травмопункт, а потом домой.

— Надо же, какая трогательная забота, — усмехнулся Судаков. — Кстати, свидетельница Анна Николаевна позвонила мне и рассказала, что Орлов добивался, чтобы она опознала в убитом уголовнике того человека, который похитил вашу жену. Но Анна Николаевна не подписала протокол опознания. Такие дела… Все, мне пора. Не поминайте лихом.

Судаков допил вино и пропал в табачном дыму.

Глава 10

Доцент МГУ Роман Сергеевич Греков места себе не находил от беспокойства.

В понедельник он позвонил куратору из КГБ Ивану Колодному и сказал, что брат сидит в лесничестве и носа не высовывает, он согласился уехать куда-нибудь в провинцию и лечь на дно. Надо сделать два железнодорожных билета до Ленинграда, Олегу и его подружке Карине Крыловой. А оттуда два билета в Краснодар, лучше самолетом. Они месяц поживут у верного человека и отвалят в Сочи.

— Ладно, чего-нибудь придумаю, — ответил Колодный. — Только предупреди Олега, что дорога в Москву для него теперь закрыта. А если будет дальше дурака валять, — сядет. И никто не поможет, не станет вытаскивать.

— Я с ним уже говорил, не беспокойтесь, — пообещал Греков. — Он уедет с концами. И еще одна просьба. Нельзя ли как-то устроить, чтобы тот оперативник, ну, майор Орлов, который допрашивал меня ночью в подвале, чтобы он… Ну, пропал куда-нибудь на время, чтобы отвязался от меня?

— Что, страшно? — засмеялся Колодный.

— Просто не по себе как-то. Неприятный человек. Мне иногда кажется, что он появится снова и будет меня пытать.

— Слушай, Роман, не фантазируй. Наблюдение с тебя снято. Живи и радуйся. Насчет билетов позвони послезавтра.

Греков успокоился, но ненадолго. В тот же день не завелась машина, он отправился на работу общественным транспортом. В метро и на службе казалось, что за ним кто-то наблюдает, ощущение было настолько острым, что зудела кожа на спине, хотелось запустить руку под рубашку и почесаться между лопаток.

Он говорил себе, что шпионить некому, но на обратной дороге в метро, заходя на эскалатор, оглянулся через плечо и увидел мужчину, похожего на Алексея Разина, мужа покойной Татьяны. Но тут в спину толкнули, и, когда он снова глянул назад, тот человек уже потерялся. Греков ехал домой, размышляя о том, мог ли Алексей Разин оказаться тут, рядом. По теории вероятности это вряд ли возможно, да и ошибиться легко.

Вечером, сидя у окна, выходившего во дор, он прикидывал, отправляться ли на прогулку. И вообще, как жить дальше: по старым правилам, будто ничего не произошло, или изменить привычки хотя бы на время. Не встречаться с интересной девушкой, аспиранткой филологического факультета, забросить частные уроки, больше не играть роль активного общественника на кафедре, отказаться от субботней вечеринки, где обещал быть большой человек из МИДа…

Он не смог ответить на эти вопросы. Переоделся в спортивный костюм и кроссовки, привезенные из Франции, и отправился на улицу. После возвращения с прогулки заглянул автослесарь, с которым договаривались о ремонте машины. Вместе спустились вниз. К счастью, поломка оказалась пустяковой, мужичок все исправил за полчаса и получил расчет.

* * *

За всеми этими волнениями, потеряв счет времени, Роман Греков не вспоминал о сыне. Максим жил один в съемной квартире, и эта самостоятельная, почти взрослая жизнь нравилась парню. Он старался лишний раз не показываться отцу на глаза, а когда появлялся, просил денег или машину на один вечер. Бывало, что Максим мог пропасть ненадолго, провести время у какой-нибудь девчонки, не позвонить отцу пару дней подряд. Поэтому сердце не болело.

Утром в среду позвонили из районного управления внутренних дел, оказалось, что сын провел там под замком четыре дня.

Звонил дознаватель, судя по голосу, еще довольно молодой человек. Было сказано, что Максим участвовал в попойке, там он изнасиловал девушку, угрожая ей убийством. Когда сотрудники милиции прибыли на место, они опросили потерпевшую и нашли у Максима пакетик канабиса, а также самиздатовскую книгу с прозой антисоветских авторов. Сам молодой человек находился в состоянии наркотического и алкогольного опьянения, вел себя вызывающе. Теперь он пришел в себя и может осмысленно отвечать на вопросы. Вчера, когда была получена санкция на возбуждение уголовного дела по сто семнадцатой статье, он был отправлен в СИЗО Матросская тишина.

Это известие ударило Грекова по голове как молоток, лишив способности логически мыслить, с языка сорвались первые же глупости:

— Послушайте… Ну, мы наверняка сможем договориться как-то по-человечески. Я, конечно, не миллионер, но, если дело в деньгах, готов поспособствовать, то есть… Сделать взнос, так сказать… Ну, вы меня понимаете.

— Я таких, как вы, очень даже хорошо понимаю, — ответил дознаватель. — Взятку предлагаете?

— Я? Нет, нет… Я ничего не предлагаю. Хочется помочь мальчику. Кто не совершал ошибки в его-то возрасте. Я не ханжа…

— Слушайте, гражданин. Если вы еще раз заговорите о деньгах, — пеняйте на себя. Я так устрою, что вы с вашим «мальчиком», — это слово он выделил, произнес по слогам, — окажетесь в одном следственном изоляторе.

— Он еще, в сущности, ребенок, — взвился Греков. — Мы все совершали ошибки. А то, как же так… Вы звоните мне через несколько дней после происшествия. И пытаетесь меня, то есть мне…

Он захлебнулся словами, чуть не бросил трубку, но опомнился. Дознаватель ответил, что Максиму уже двадцать один, он взрослый антисоциальный элемент и должен отвечать за свои действия. Скороговоркой продиктовал телефон, по которому можно узнать о порядке приема передач и пообещал, что Грекова-старшего, если к нему будут вопросы, вызовут повесткой. Роман Сергеевич достал из серванта бутылку коньяка и выпил полстакана. Он быстро оделся, спустился к машине и, отъехав от дома, остановился у телефонной будки.

— Ты насчет билетов? — спросил Колодный, когда соединили. — Записывай…

— Нет, тут кое-что посерьезнее.

Греков выложил историю с сыном, наговорил резкостей про милиционеров и попросил помочь, — вытащить парня из следственного изолятора и спасти от произвола милиции. Ответ был холодным и лаконичным. Даже показалось, что Колодный уже знал об этой беде, впрочем, тут удивляться нечему. Знал и не собирался пальцем о палец ударить, то ли пачкаться не хотел об эту грязную историю, а, может быть, у него были и другие причины. Собеседник пообещал разузнать, в чем там дело, и ничем не обнадежил.

* * *

Днем Греков кое-как отбарабанил лекцию и провел семинар о сотрудничестве стран социалистического лагеря. Он поспешил домой, оттуда дозвонился знакомому адвокату, в прошлом работнику внутренних дел, который был знаком с большим милицейским начальством. Адвокат перезвонил уже через полтора часа и сказал, что на этой стадии следствия ни защиту, ни родственников к Максиму не допустят.

Милиция настроена серьезно. Но, возможно, появится шанс договориться с той девчонкой, жертвой изнасилования. Если она согласится отказаться от показаний, хотя бы частично, то шанс на условный срок весьма вероятен. Адвокат пожаловался на дороговизну жизни, Греков ответил, что готов заплатить аванс хоть завтра.

Он надел любимый тренировочный костюм, выглянул на улицу, — кажется, тепло. Он вышел из подъезда, людей не видно. Побрел вверх по улице, прикидывая, куда направиться. Дышалось легко, была прекрасная весенняя погода, но это не трогало Грекова, он оставался самым несчастным человеком на свете. Навстречу, покачиваясь, шел пьяный в куцем пальтеце и стоптанных ботинках. Пьяница надвинул на глаза козырек кепки и опустил голову, внимательно смотрел под ноги, чтобы не потерять равновесие. Греков, брезгливо отступил на край тротуара.

Пьяница все-таки натолкнулся на него, неожиданно навалился на грудь, пятерней схватил за лицо. Греков подумал, что в следующую секунду ему открутят голову. Он пытался закричать, но лапа пьяницы зажала рот и нос. Он почувствовал укол в левую часть шеи. И уже в следующую секунду ноги сделались ватными, подогнулись в коленях, руки опустилась, а голос пропал. Он стал медленно оседать на тротуар. Кажется, упал и пролежал минуту или две. Затем тело оторвалось от земли. Стал виден открытый багажник какого-то автомобиля, но не «жигулей», багажник емкий и темный, как бабушкин сундук. Щелкнул замок, и стало темно.

* * *

Он лежал на боку, поджав ноги к животу, щекой на какой-то ветоши. Чувствовал запах солярки. Машина тряслась, но это не причиняло боли. Хотелось упереться руками в крышку багажника, толкнуть ее снизу и попытаться сломать замок, но трудно было даже пошевелиться. Он почти не чувствовал тела от кончиков пальцев на ногах до паха, руки и плечи тоже онемели, от бессилия и страха он готов был заплакать, как ребенок. Вот она, социалистическая законность во всех видах: известного ученого похищают ранним вечером, когда еще не стемнело, и это гнусное отвратительное преступление происходит почти в центре Москвы.

Наверняка были свидетели, но никто не позвонит в милицию, — такова уж жалкая человеческая натура, вечно всего бояться и делать только то, что нравится, и что выгодно. Люди, где ваше сострадание… Хотелось завыть в голос, но выходил только слабый стон.

Во время возни возле машины Греков так и не увидел лицо своего похитителя, но был уверен, что это Алексей Разин. В душе, наполненной ужасом, росла обида и злость на Колодного, который поручил ему опекать эту женщину, играть с ней в любовь, неземную, такую любовь, которая навсегда, да самого конца, а потом, когда случился весь этот ужас, когда она была убита и запахло жареным, — отступил в сторону, отвернулся, бросил Грекова на произвол судьбы.

* * *

Спустя время, дорога стала тряской. Началась головная боль, подступала тошнота. Мысли разбежались, показалось, что совсем скоро он умрет. Все кончится прямо в этой тесноте, когда они еще не доедут до места. Впрочем, может быть, так оно и лучше, — меньше мучений. Он всхлипнул от жалости к самому себе, от несправедливости жизни, которая может поднять человека высоко, а потом, забыв все его заслуги, столкнуть в темную пропасть, в зловонную яму.

Они остановились, стало слышно, как гремела цепь, скрипели ворота, машина тронулась и вскоре снова встала. Крышка багажника поднялась, Греков вдохнул свежего прохладного воздуха, и голова сладко закружилась. Его подхватили чьи-то сильные руки, рванули наверх. Ноги подломились от слабости, Греков, два раза упав на ровном месте, дотащился до ступенек крыльца. Зазвенели ключи, через пару минут он, пересчитав ногами ступеньки лестницы, оказался в подвале, здесь было влажно и тепло.

Темнота хоть глаз коли, он лежал на мягкой подстилке, пропахшей псиной. Слышал, как человек поднялся по лестнице, дверь закрылась. Некоторое время Греков не двигался, стараясь ни о чем не думать, ему хотелось взглянуть на циферблат наручных часов, но он не смог пошевелить рукой, хотелось распрямить ноги, но они не слушались. По прошествии времени он почувствовал боль в колене. Греков смог повернуть руку и посмотрел на часы, — ого, уже четверть одиннадцатого. Минут через десять он почувствовал, что силы возвращаются и, оттолкнувшись от пола, сел. Он просидел так четверть часа. Ощупал ноги и туловище, кажется, ничего не повреждено.

Слышались шаги и неясные шорохи. По звукам можно догадаться, что его похититель прямо над ним. Вот он сделал несколько шагов влево, остановился, отодвинул стул или табурет. Кажется, поставил на плиту сковородку или чайник. Греков подумал, что он очнулся раньше, чем ожидал его похититель, теперь у него небольшой запас времени, есть шанс найти выход из этой ловушки. Он встал на ноги, но накатила слабость, он снова присел, дожидаясь, когда станет легче. Поднялся, вытянув руки, сделал несколько шагов, уперся в стену кончиками пальцев.

Пошел вдоль нее, осторожно передвигая ноги. Нащупал выключатель, нажал на клавишу. Загорелась стосвечовая лампочка под потолком. Это был подвал загородного дома, довольно чистый и теплый, а не затхлый погреб, провонявший кислой капустой. Перед ним наверх поднималась прямая лестница с перилами, там площадка и закрытая дверь. Вдоль стен мятые пыльные коробки, рухлядь, которую жалко выбросить. Посередине подвала, на расстоянии четырех метров одна от другой, стояли кирпичные колонны, поддерживающие потолок.

Справа над полированным буфетом было оконце, небольшое, рама с двойным стеклом и ручкой. У другой стены теннисный стол, над ним похожее окошко. Противоположная дальняя стена — глухая, без двери или окна. Там коробки, книги, связанные стопками. Научная макулатура, что-нибудь про социалистическую экономику и профсоюзы. Тут он обратил внимание на одну странность, которую сначала не заметил. Пол подвала был выложен керамической плиткой, а поверх плитки расстелили полиэтиленовую пленку, которую дачники используют для парников.

Он с ужасом подумал, что такие полы легко моются, стелить пленку нет надобности, если только… Этот человек задумал убийство, и уже прикинул, как, заметая следы, будет избавляться от трупа. Для начала разберет тело Грекова на запчасти. Тогда эта гигиеническая предосторожность с пленкой вполне обоснована. Мысль причинила почти физическую боль. Он подошел к теннисному столу, забрался на него, шагнул к окошку. Ухватился за ручку, повернул ее и дернул на себя. Рама не сдвинулась ни на миллиметр. Изнутри она была закрашена в несколько слоев, краска приклеила створку окна к раме. Он дергал ручку сильнее, по краске пошли трещинки.

Прижавшись левым плечом к стене, пятерней сжал ручку, вложив в движение всю силу, рванул на себя. Но тут одна нога поехала по столу, он сделал шаг в том же направлении, чтобы не упасть, другой ногой запутался в натянутой сетке. Со всего маха ничком рухнул на стол, готовый переломиться надвое, схватился за его дальний край. Одна половинка стола, загрохотав, наклонилась, соскользнула на пол, увлекая Грекова. Столешница ударила в бедро, он вскрикнул от боли.

Шум был такой, что человек наверху не мог его не услышать. Греков лежал и думал, что по счастливому лотерейному билету он выиграл немного свободного времени, а потратил его попусту. Ведь, если подумать, он мог бы отломать ножку старого кресла или разбить стекло буфета. Выбрать острый осколок, обмотать его тряпкой, чтобы не порезать руки, и нанести разящий неожиданный удар. Может быть, Греков смог бы убить своего врага и бежать…

Глава 11

Сидя на полу, он ощупал ногу, кажется, перелома нет. Теперь все звуки пропали, он услышал, как в замке повернулся ключ. Разин в футболке и джинсах спустился по лестнице. В правой руке он держал кусок шланга из толстой резины, на кисть руки была накинута петля, чтобы шланг не выскользнул.

— Ты тут настольными играми развлекаешься? — Разин шел медленно. — Не ушибся?

Греков поднялся на ноги и, прихрамывая, стал отходить. Еще оставалась надежда перехитрить Разина, броситься к лестнице и рвануть наверх, а там как получится. Сделав несколько шагов, отступил в сторону и спрятался за колонной. Разин сблизился, размахнулся шлангом, но Греков успел отскочить. Шланг ударился в кирпичную кладку, вышел странный звук, будто скрипнула деревянная пружина. Греков отступил за другую колонну, стараясь угадать, куда двинется его противник: вправо или влево.

Пару секунд они стояли, разделенные кирпичной колонной. Греков рванулся вправо, но противник угадал ход, толкнул под ноги какую-то коробку, а когда Греков, споткнувшись, уже летел на пол, Разин так ударил резиновой кишкой поперек спины, что из глаз посыпались разноцветные искры. Греков закричал от боли, упал, но в то же мгновение вскочил на ноги, шагнул к лестнице. Тут ему показалось, что сзади налетел грузовик, бампером ударил по ягодицам, тело прошил электрический разряд.

Он оттолкнулся рукой от пола, встал, плохо чувствуя ноги, сделал пару шагов, новый удар обрушился на верхнюю половину спины, сбил с ног. Греков упал ничком, свет померк в глазах и снова вспыхнул. Он подумал, что внутри резинового шланга есть тяжелая дверная пружина или металлические шарики, поэтому удары такие сильные, чувствительные. Стараясь подняться, он перевернулся на бок. Получил ногой под ребра, а резиновой кишкой по почкам, все тело обожгла боль, показалось, что сейчас он умрет, но смерть не спешила, он провалился в колодец забытья и вскоре вернулся. Лицо было разбито, из носа шла кровь, а передние зубы шатались, когда он нажимал языком. Было слышно, как лилась вода, Разин с чайником в руках вернулся, полил из носика на лицо и сказал:

— Хватит валяться. Рассказывай.

* * *

Грекову нестерпимо было лежать и думать о скорой смерти. Превозмогая боль, он сел, привалившись спиной к колонне. Один глаз видел хуже другого, но силы еще оставались.

— Все это — большое недоразумение, — сказал он. — Выслушай меня, и ты поймешь, что в смерти твоей жены я не виноват. Рано или поздно ты должен узнать правду… Я сам этого хотел. Просто боялся найти тебя и все рассказать.

Разин взял из груды мебели в углу колченогий стул, приказал сесть и протянул кружку с водой. Левая рука плохо слушалась, а правая дрожала так, что половина воды пролилось на спортивные брюки. Греков вытер губы кулаком и выпалил:

— Я работаю в той же конторе, что и ты. Ну, в госбезопасности… Только нештатным сотрудником. Мне дают разные поручения, когда я езжу за границу на семинары, конгрессы ученых… И в Москве, бывает, я кое-что делаю, когда встречаюсь с иностранцами. Больше года назад Иван Андреевич Колодный поручил мне… Не знаю, как лучше, как точнее, сказать. Поручил сойтись с твоей женой. Поиграть в любовь, разбудить в ней лирические чувства и настроения. Пойми, я только исполнитель. Отказаться я не мог. Для Колодного это было очень важно. Он думал так: перед тем, как Разин смоется вместе с деньгами, он постарается вытащить из России свою Татьяну. Колодный хотел предусмотреть любые варианты.

— Он что-то тебе говорил, объяснял? Рассказывай по порядку.

— Я сам кое-что понял, без объяснений. Колодный подозревал, что у Татьяны есть с тобой канал связи, который ему неизвестен. Он боялся, что ты захочешь выйти из дела, прикарманить деньги. Хотел, чтобы ты был у него на коротком поводке. Ты работаешь с большими деньгами. Всегда есть соблазн выйти из игры. Перевести деньги на Сейшельские острова, достать новые документы и уехать, не попрощавшись. Но сначала, перед побегом, ты попытаешься вытащить жену. Передать ей иностранный паспорт на чужое имя, билеты. Или еще как-то… Колодный хотел знать все о Татьяне, о каждом ее шаге. Дай воды.

Разин налил кружку из-под крана. Греков пил долго, чувствуя ржавый вкус, мешавшийся с кровью. Он поставил пустую кружку на пол и сказал:

— Нам устроили встречу в ресторане. В дружеской компании. Ну, слово за слово… Ты понимаешь, как все это делается. Разговоры о прекрасном, первые встречи. Общность взглядов. Любовь к изобразительному искусству. Она любила Пушкинский музей… А потом первые альковные дела. Я думал, что она холодная женщина. Но нет… Она была страстной натурой. И если уж любила, то любила…

Он поднял голову и посмотрел вверх. Лицо Разина оставалось спокойным, но в прищуренных глазах жила ярость.

— Ничего, что я вот так, откровенно? — Греков наклонился вперед и плюнул кровью на пленку, покрывавшую пол. — Ну, по-мужски?

— Ничего, валяй.

— Я ведь тоже был женат много лет, — в голове Грекова все путалось, он не мог говорить связно. — Жил со своей супругой и думал: ну почему все неприятности случаются с чужими женами, но не с моей. Почему ее не похитят, почему не пристукнут в темном переулке, не переедут машиной. Почему именно я должен мучиться… А тебе, можно сказать, повезло. Она тебя любила. Но кое-что и мне перепало. В некотором смысле, мы родственники. Когда вспоминаю, прямо мурашки по коже…

Греков не мог контролировать себя, он говорил не то, что нужно было сказать, он ничего не мог сделать с нервным смехом, который рвался из груди. В следующее мгновение почувствовал, как кулак въехал в подбородок. Стул опрокинулся, Греков упал боком и вскочил на ноги. Собрав все силы, забыв про боль, он бросился к лестнице. И получил резиновой кишкой поперек спины. Он отскочил назад, въехав плечом в буфет, разбил стекло, полочку и заднее зеркало, оказался на полу, среди осколков и ломаных деревяшек. Он долго лежал, приходя в себя, когда стал подниматься, плохо чувствовал ноги и правую руку, сломанную в плече. Разин усадил его на стул, дал воды и приказал продолжить рассказ.

* * *

Греков помолчал, немного успокоился и сказал:

— Мы поссорились с ней перед Новым годом, это была мелочная ссора из-за денег. Я хотел перехватить полторы тысячи, а она сказала, что денег нет, что она и так из-за меня столько назанимала, что скоро в тюрьму сядет. Ну, сам понимаешь… Я взорвался, обложил ее матом и ушел. На следующий день позвонил Колодный, он сказал, что мне и Татьяне нужно срочно уехать из Москвы в такое место, с которым ты не смог бы связаться по телефону. Позже я узнал от Колодного, что и как. Оказывается, ты там, в Нью-Йорке, куда-то запропастился, не выходил на связь с куратором. Тебя искали, не могли найти. В Москве слегка заволновались. И решили сыграть на чувствах к жене.

— Обратились к тебе…

— Да, обратились и попросили увезти ее в Крым… Там есть немало уединенных мест. Мы с Татьяной могли бы приятно провести время, справить Новый год. Когда ты узнаешь, что жены нет в Москве, будешь волноваться, теряться в догадках. И быстро найдешься.

Греков замолчал, долго смотрел в противоположную стену и трогал правое плечо. Он допил воду и сказал:

— Слушай, не убивай меня. Ты же понимаешь, что такое контора…

— Хватит… Рассказывай.

— Я был не против этой поездки. Впрочем, меня никто и не спрашивал. Короче, я звонил ей несколько раз, извинялся. Она заплакала и бросала трубку. Я хотел приехать, но она запретила появляться. Я все-таки приехал, она захлопнула дверь перед моим носом. Тогда я попросил брата подкараулить ее возле дома. Засунуть в машину и привезти к нему в лесничество в Дмитровском районе. Там, на седьмом участке, стоит большой рубленный дом, почти со всеми удобствами. Я рассчитывал вымолить у нее прощение. Все могло еще закончиться хорошо, но вмешался случай. Понимаешь? Тут виноват случай…

— Крой дальше.

— Олег все сделал, нашел ее, привез. Я приехал в тот же вечер. Она была в комнате на втором этаже, где мы обычно ночевали, когда приезжали на выходные. Состоялась бурная сцена, со слезами, мольбами… Как в старинном водевиле. Ну, я решил не ускорять события, лег отдельно. Утром позарез надо было появиться на кафедре. Всего-то часа на полтора. Я уехал, она осталась. У нее впереди был свободный день.

Греков остановил рассказ и снова попросил воды. Напился, плюнул на пол и заплакал. Потом высморкался и сказал:

— Ты должен понять, что на мне нет крови.

— Ну, продолжай…

— Короче, пока я был на работе, мой брат и его приятель, которые жили в лесничестве постоянно, насиловали Татьяну. Пьяные были… Когда я вернулся, Олег мне все рассказал, как было. Он немного протрезвел и сам понял, что наделал. Ее продержали весь день запертой в верхней комнате. Я поднялся, мы проговорили полчаса. Она попросила, чтобы я отвез ее в Москву, она ничего никому не скажет. Ерунда, она все равно бы пошла в милицию. Такой характер. Ну, я спустился вниз и поговорил с Олегом. Так и так… Он снова напился. Мне стало страшно. Так страшно, что каждая клеточка дрожала. Я думал, что сам умру, если скажу слово поперек. Мой брат и его друг, они бы не дрогнули… Они бы и меня тоже…

— Свои эмоции можешь опускать… Это Олег предложил ее убить?

— Мне бы в голову не пришло, и я бы не смог. Я всю жизнь был нянькой для младшего брата. Хотел сделать из него человека. А он остался подонком.

— Что дальше?

— Я сказал, что ее трогать нельзя. Тут должен все решить один человек, большой начальник из Москвы. Мы перетащили Татьяну в подвал. А я отправился в центральную контору лесничества, чтобы позвонить Колодному. Он ответил, что ему сейчас не до этого, и один он такой вопрос решить не может. Придется подождать день-другой. На следующий день его не было на работе, или он не подходил к телефону. Я звонил ему несколько раз и на другой день. На третий день все-таки поймал его. Он сказал, что с кем-то посоветовался: отпускать дамочку нельзя. Это не подлежит обсуждению. Ну, после того, что с ней сделали. Я и сам это понимал. Вернулся обратно и поговорил с Олегом, он был трезвым…

— Ну, что дальше…

— Я слышал, как она закричала, не очень громко. Внизу, в подвале. А потом стало тихо. Олег говорил, что надо бы тело сжечь. Так, чтобы опознать было невозможно. За домом стояло полбочки солярки… Можно было все устроить лучше, чем в крематории. Но тут я сказал «нет». Не надо окончательно превращаться в скотов… Меня трясло, будто в лихорадке. Я не хотел… Я сказал, чтобы Олег отвез ее подальше и оставил на заметном месте. Чтобы тело быстро нашли и похоронили по-человечески. Когда история дошла до Колодного, он сказал, чтобы я не волновался. Менты это дело не раскрутят. Там работают олухи и пьяницы. Под Новый год ментам вообще не до службы. Надо делить продуктовые заказы и премии пропивать. Сказал, что в милиции повозятся с бесхозным трупом месяц и спишут все в архив. Или пришьют дело какому-то случайному алкашу. Ты запомни на будущее: на мне крови нет… Я ее пальцем не тронул.

— Уже запомнил.

Разин отступил на шаг, занес резиновую палку над головой, ударил между основанием шеи и ухом. Удар был такой силы, что повредил два шейных позвонка, чуть не снес голову. Греков некоторое время лежал на полу, не ощущая ни рук, ни ног, не чувствуя течения времени, только нестерпимую боль в голове и спине. Сознание возвращалось и пропадало. Мучительно хотелось пить, но он не мог позвать своего мучителя и попросить глоток воды, даже пальцем не мог пошевелить. Левый глаз почему-то почти ничего не видел, из глазницы сочилась кровь. Хотелось умереть, но смерть не приходила. Каким-то чудом он дожил до утра, когда Разин спустился в вниз, включил свет и добил его двумя ударами резиновой палки.

Глава 12

Этот вечер член корреспондент Академии наук Михаил Наумович Корсаков вместе с красавицей женой Верой Игнатовой, просто Верочкой, провел в театре Сатиры, давали «Женитьбу Фигаро» со всеми ведущими артистами. Плащ и шубка остались не в гардеробе, а в персональной «волге», на представление Верочка брала с собой лишь французский бинокль в бархатном футляре и норковый палантин. Поэтому на обратной дороге по окончании спектакля они успели выйти из здания до того, как народ повалил из зала в гардероб, сели в черную машину, дожидавшуюся перед входом, и через полчаса уже переступили порог своей квартиры.

Корсаков успел умыться, надеть халат и упасть в кресло под торшером. Все эти походы в театр его не очень радовали из-за суетности и многолюдья, теперь хотелось одного: перед сном спокойно посидеть с газетой.

Телефон зазвенел поздно, когда Михаил Наумович звонков, тем более деловых, не ждал. Он снял трубку и услышал голос старого знакомого, правда, шапочного, некоего Сизова, доктора экономических наук, его недавно избрали в Академию членом-корреспондентом. Окрыленный успехом, он теперь много выступал, где надо и, самое главное, где не надо, и публично демонстрировал, что в своих экономических науках он ничего не смыслит. Глухим придушенным голосом Сизов пожаловался на причуды ранней весны, на радикулит, на врача терапевта, который неправильно лечит, и перешел к делу.

Оказывается, в парткоме Академии наук сегодня был разговор о том, что Корсакова собираются убрать из Москвы, очевидно, планируют перевести на другую работу в другой город, а куда, — неизвестно.

— Я звоню по-дружески, — сказал Сизов. — Так сказать, чтобы вы знали. Чтобы это не было сюрпризом. Мы уж сколько лет знакомы. В нашем возрасте от таких новостей знаете как: прихватит сердце, а «скорая» вовремя не доедет. Себя надо жалеть, если нас не жалеют.

Корсаков не поверил ни одному слову, решил, что его собеседник по глупости что-то опять напутал, но положительные эмоции и хорошее настроение уже провалились в бездонную пропасть, в голову полезли неприятные мыслишки. Он вдруг вспомнил, что сегодня в проектном институте, в кабинете, где сидит несколько сотрудников, шел бурный разговор. Корсаков, проходя мимо по коридору, даже остановился и, кажется, услышал свое имя. Он потянул дверь, разговор тут же оборвался. Трое мужчин, среди них ведущий инженер, который знает не свое ремесло, а все сплетни в радиусе ста километров, были смущены.

— Как это так: убрать из Москвы? — спросил Корсаков. — Кто так решил?

— Я не знаю фамилий, — сказал Сизов. — Я ведь в Академии наук человек новый. Но разговор такой был. Не из Академии вас попросят, а только из института. Переведут на другую должность с прежней зарплатой и всеми доплатами и льготами. И квартиру оставят, и персональную машину. Слух пошел, будто-то бы на самом верху принимали решение. Кстати, Вере Ивановне привет. Жена у вас замечательная.

— Слушай, при чем тут жена? Я заведую проектным институтом под названием «Синтез». Это слово, между прочим, нельзя по телефону произносить. Потому что мой институт разрабатывает не новые модели тапочек или сковородок, а нечто другое. Таких людей как я нельзя взять и куда-то там убрать. У нас советская власть, а не крепостное право, чтобы заслуженного человека без его ведома выбрасывали из Москвы в провинцию, словно щенка. Что ж, спасибо, за рассказ. Теперь мне предстоит бессонная ночь.

Он положил трубку, но телефон снова зазвонил. На этот раз секретарь партийной организации института Герман Олегович Волков. Он извинился за поздний звонок и добавил, что партийные дела времени не знают. Видимо, он выбирал с чего начать, и начал с главного: его вызывали на Старую площадь, был серьезный разговор, там уверены, что наука отошла от производства. Ученые совершают открытия, далекие от реальной жизни. Получается, что наука идет одной дорогой, а производство другой, мало того, наука вырвалась вперед, а серьезной производственной базы под ногами нет. Идея в том, чтобы соединить эти два направления, — науку и производства, подчинить их единой задаче. И так далее.

— Понимаете, о чем я? — спросил Волков.

— С трудом, — признался Корсаков.

— Я буду напрямик, по партийному, — Волков откашлялся. — Как вы знаете, что наши производственные мощности находятся под Куйбышевым. Мысль состоит в том, что науку надо приблизить к производству. Вы — мозг нашего института. Понимаете? Если бы вы жили там, все ваши задумки, идеи и начинания внедрялись бы почти мгновенно. Как говориться, на раз. А так, сами понимаете, вы здесь, а завод за тысячу километров. Мы солдаты партии. Мы привыкли выполнять ее решения. Тем более, дело срочное. Теперь понимаете?

— Да, мы солдаты партии. Но вы остаетесь в Москве, а мне надо в Куйбышев.

— Во-первых, это не навсегда. Во-вторых, московская квартира останется за вами. А жилплощадь там еще лучше. Я сегодня все вопросы провентилировал. Квартира из резерва обкома партии. Река, Жигулевское море. Красотища, а рыбалка какая… Я уверен, что вашей супруге там очень понравиться.

— Значит, вы занимаетесь моими делами, а мне ни слова? Завтра я буду звонить в ЦК, там разберутся, кому из нас двоих ехать в Куйбышев. Я без пяти минут академик и ни в какой Куйбышев не поеду.

— Я вижу, Михаил Наумович, нам с вами трудно найти общий язык. Я вас ставлю в известность, что завтра в полдень в институте пройдет заседание бюро партийной организации. Очень надеюсь, что вы придете.

Выругавшись, Корсаков бросил трубку. Третий звонок был от Ивана Сиротенко, тоже директора крупного института и члена-корреспондента Академии наук, человека, которого Корсаков считал своим другом. Закрутился длинный тягучий разговор, полный намеков и недоговорок, из которого можно было понять, — в данный конкретный момент лучше выполнить то, что решили наверху, и не поднимать шума. Корсакова ценят и уважают все, и друзья, и коллеги, но ему надо ехать в Куйбышев, чем скорее, тем лучше. Сейчас весьма напряженная международная обстановка, следует прислушиваться к мнению партии и во всем ему следовать.

* * *

Корсаков пообещал, что так и сделает, поблагодарил за полезный совет, положил трубку и приуныл, если такое слышишь от человека, которому доверяешь, значит, дела совсем плохи. Он позвал жену. Наверное, Вера сидела в спальне и подслушивала, подняв трубку параллельно аппарата, тем лучше, ему не надо будет повторять то, что он только что услышал. Корсаков встал и зажег верхний свет, потому что хотел видеть лицо жены. Он остановился под люстрой посередине комнаты и стал мять в руках белый платок.

Вера переоделась в розовый стеганый халатик и забыла застегнуть верхнюю пуговку. По ее румяным щекам и блестящим глазам Корсаков понял, — точно, подслушивала.

— Верочка, у тебя появились неприятности, о которых мне еще не известно?

— Неприятности от меня не отстают. Каждый день что-то новое. Интриги, зависть. Эти людишки, которые меня окружают, просто сочатся ненавистью и злобой.

— Я не об этом. Мне нужно знать: случилось что-то серьезное? Или история с бывшей подругой, с покойной Таней Разиной, набрала обороты и вышла на новый уровень?

— Понятия не имею, — жена сжала губы и прищурилась.

— Тогда как прикажешь это понимать? Верочка, нам надо поговорить начистоту. Мне звонили разные люди, разными словами говорили одно и тоже. Они предлагают нам уехать из Москвы в Куйбышев. На время.

— Мне уже чемодан собирать? — Вера рассмеялась, но в ее глазах стояли слезы.

— Такие решения просто так не принимают. Должно быть основание, очень серьезное. Поэтому я спросил.

— Я тебе отвечаю: у меня неприятностей нет. Если тебя захотели убрать с работы, езжай в свой Куйбышев. Хоть завтра, хоть сейчас. Один, разумеется.

— Верочка, послушай…

— Я отдала тебе свою молодость и красоту не для того, чтобы прозябать в Куйбышеве.

Препираться не имело смысла, жена ушла в спальню, он сел в кресло и подумал, что с Верой сейчас надо бы построже, но он так не умел.

* * *

На следующий день с утра Михаил Наумович Корсаков приехал в Академию наук, поговорил с одним важным чиновником, который знал все кадровые перестановки. Новости были скорее хорошие, чем плохие. Да, наверху настаивают на отъезде Корсакова в Куйбышев, он займет должность главного инженера профильного завода. Но это не ссылка опального ученого. Никаких идеологических мотивов в новом назначении нет и не будет, Михаилу Наумовичу по-прежнему доверяют, ценят его инженерный и административный талант, — тут беспокоиться не надо.

Наверху настаивают на ускорении работы над прототипом изделия «лазурь», испытаний которого ждут в министерстве обороны. И еще: начальство советует не оставлять супругу в Москве, ту ей будет одиноко. Новая хорошая квартира, уже обставленная импортной мебелью, — это само собой, плюс персональная машина, продуктовые заказы. Вскоре уезжать из Куйбышева Михаил Наумович с супругой уже не захочет. Корсаков немного успокоился, но все равно пытался возражать, хоть и вяло, словно нехотя, но возражений не приняли.

Едва он приехал в институт, как секретарь партийной организации Герман Олегович Волков без стука зашел в его кабинет и сказал, что на сегодняшним расширенном заседании будет инструктор московского горкома, а также инструкторы из здешнего райкома. Но до заседания еще час, поэтому можно все обсудить в узком кругу. Он позвал из приемной трех мужчин, которых представил, но их имена тут же вылетели из головы Корсакова. Гости сели вдоль стены и приготовились слушать. Парторг присел за приставной столик.

Волков повторил, что скоро начнется заседание, но вопрос в повестке не совсем подходит для общественного широкого обсуждения партийцев, дело затрагивает личную жизнь Корсакова, поэтому огласка нежелательна. Конечно, от партии они не должны иметь никаких секретов, даже сугубо личных, в этом правиле нет исключений. Мужчины, сидевшие вдоль стены, не проронили ни слова, но согласно закивали головами, мол, исключений нет ни для кого.

Но все же, если вспомнить заслуги Корсакова перед Родиной, его научные работы и наконец его благородные седины, — личный вопрос все-таки желательно исключить из повестки. Сплетни расползутся по Москве, начнутся разговоры, пересуды. Зачем это? И что изменится, если решение о переезде в Куйбышев, временном переезде, всего на два-три года, уже принято наверху. Корсаков тоже кивал головой, хорошо понимая, что парторг намекает на какой-то скандал с участием его жены. Скандал настолько большой, что о нем узнали в Академии наук и на Старой площади, а теперь принимают меры, — так это у них называется.

Парторг задумчиво посмотрел на портрет Ленина, словно решал, как бы вождь мирового пролетариата поступил на его месте: потащил щекотливый вопрос на всеобщее обсуждение или все обтяпал втихаря, за закрытыми дверями. Ленин не дурак, чтобы шум поднимать, если можно все по-тихому.

— Так что вы думаете, Михаил Наумович: ставить вопрос о ваших личных отношениях с супругой, с Верой Ивановной, на широкое партийное обсуждение? Или отложить это дело?

— Обсуждать, конечно, нежелательно, — вздохнул Корсаков. — Но я очень сомневаюсь, что Верочка согласиться туда ехать. Она в Москве родилась, выросла…

— Ну мало ли кто где родился, — улыбнулся парторг и люди у стены тоже обменялись улыбками. — Господи… Я вот родился в бедном, нищем селе в Пензенской области. Но партия сказала: езжай, например, в Питер или в Москву. И я поехал, ни о чем не спрашивая. И все товарищи так поступили.

Люди на стульях кивали головами. Корсаков подумал, что лично он сможет покинуть Москву на некоторое время, но для жены это будет большим потрясением, она в столице как рыба в воде, а что на периферии? Ни друзей, ни знакомых, ни столичных театров, ни ресторанов. Кстати, они планировали ужин в «Пекине» на седьмом этаже, где балкон, с него отличный вид на Москву в вечерних огнях. Поход придется отложить. В Куйбышеве Верочка будет томиться, скучать.

— Я не про себя, — заупрямился Корсаков. — Но я не могу жену на веревке тащить. Она взрослый человек, пусть сама решает.

* * *

Повисла зловещая тишина, парторг нахмурился, откашлялся, и хотел что-то сказать, но его опередил один из приглашенных гостей, инструктор горкома, статный высокий мужчина с остекленевшими глазами, как у припадочного. Он поднялся, подошел ближе и сказал:

— Партия для меня — это святое.

Все собравшиеся закивали головами: да, и для нас партия — святое.

— Мы уважаем ваши научные заслуги, — продолжил инструктор, сверля глазами Корсакова. — Но ваша супруга, гражданка Игнатова бросает тень не только на лучшие научные кадры. Она бросает тень на коммунистическую партию. А пачкать партию грязными руками мы не позволим. Это я вам заявляю со всей ответственностью, как коммунист.

Инструктор говорил еще минут пять, Корсаков сидел неподвижно, словно врос в кресло, и чувствовал, как тяжело и часто бьется сердце. Через полчаса его на персональной машине увезли домой, накапав на дорогу валерьянки. Проблема с отъездом в Куйбышев была решена положительно и больше не вызывала никаких сомнений.

Дома он сказал, что завтра уже привезут железнодорожные билеты и еще приедет парочка женщин, они помогут упаковать вещи в коробки. Когда все закончат, квартира будет закрыта и опечатана до их возвращения. Он очень надеется, что в Куйбышеве Верочка не наделает новых ошибок, но, если это все-таки случится, их отправят куда-нибудь в Бухару или Самарканд, возможно, еще дальше. Жена рассмеялась так, будто ее черти щекотали, сказала, что никуда не поедет и заперлась в своей комнате.

Глава 13

Чуть свет Разин был на ногах. В большую сумку из синтетического материала он положил пакет с бутербродами и термос с чаем. Открыл металлический шкаф с оружием, выбрал видавшую виды двухстволку двенадцатого калибра производства тульского завода, разобрал, завернул стволы в старую рубашку, положил в сумку, туда же бросил коробку с патронами, снаряженные картечью и крупной дробью, плащ и свитер. Люди из группы наблюдения, которые будут его сопровождать, не удивятся, увидев его с габаритной поклажей. Денег у человека немного, расходы большие, и вот герой нашего времени снова спешит в комиссионку, чтобы продать вещи, оставшиеся от жены, свести концы с концами и порадовать себя лишней бутылкой.

Около восьми утра он спустился к машине, бросил сумку на заднее сидение и сел за руль. Он вырулил из двора, заметив, что за ним увязались «жигули», стоявшие возле трансформаторной будки, а следом еще одна машина, страховавшая первую. Он побывал на двух рынках, в комиссионном магазине, каждый раз забирал с собой сумку и возвращался обратно. Видимо, торговался с оценщиком, но везде давали сущие копейки.

Наконец он остановился поблизости от комиссионного на Таганской площади, но сразу туда не пошел, сначала завернул в универмаг «Таганский», уже полный посетителей, вошел через главный вход, потолкался у прилавков и вышел через боковые двери. Добежал до остановки и запрыгнул в уже отходящий автобус. Он вернулся к машине, когда его уже никто не ждал. Спокойно сел за руль и поехал, точно зная, что за ним никто не присматривает. Через два с лишним часа он оказался на развилке Дмитровского шоссе и дороги в две полосы, которая вела в лесничество.

На полдороге к ближней деревне он остановился, заглушил мотор и поменял номера. Затем сел на заднее сидение, открыл сумку и съел три бутерброда, запив их крепким чаем. Долго возился, переобуваясь в резиновые сапоги, и не мог понять, почему они ему малы. Наконец сообразил, что сапоги не его, а тестя. Он взял их не глядя, не проверив. Придется месить грязь в ботинках. Здесь на дороге движения почти не было, за двадцать минут стоянки мимо него проехал запыленный «УАЗик», и тягач протащил прицеп, груженый обрезной доской. Разин, удивившись своему аппетиту, доел все до последней крошки, собрал ружье и зарядил его.

Затем вытащил из тайника в переднем сидении пистолет. Проверил обойму, взвел курок, включил предохранитель и сунул под ремень. Скинул пальто, надел свитер поверх футболки. Повесил ружье на правое плечо стволом вниз, положил в карман горсть патронов. Ружье было легкое, как перышко, ствол не длинный, цевье и приклад березовые. Он влез левой рукой в рукав плаща из плотной прорезиненной ткани, другую сторону плаща просто набросил на плечо. С трудом устроился в водительском кресле и поехал дальше.

Справа осталась деревня, там работал продуктовый магазин, на площадке перед ним стоял небольшой автобус, дожидавшийся пассажиров. Потом попалась еще деревенька, застрявшая между лесом и озером, всего несколько дворов. Возле указателя поворота к лесничеству асфальт кончился, Разин, не свернув, поехал дальше.

Он вел машину и думал, что вот так вот нагрянуть сюда, без разведки, — дело небезопасное. Он представления не имеет, кто его встретит в доме лесника и как встретит. План действий много раз складывался в голове и так же легко рассыпался. Как быть, как действовать, чтобы взять Крапивина на простую хитрость, застать врасплох, — это был вопрос, не имевший ответа. Все, что произойдет дальше, — дело случая, тут как карта ляжет. Никакой сценарий наперед не напишешь и план не составишь. Но что можно сказать твердо, определенно? Что времени у Разина нет, ни одного лишнего дня. Ждать нельзя. Крапивин человек тертый, с опытом, после пропажи брата его может насторожить, спугнуть любая мелочь. Он уйдет в бега, — ищи его тогда. Однако одно правило в таких случаях есть, — лучше действовать просто, чем строить сложные схемы. Простые варианты — самые надежные.

Потянулся хвойный лес, потом просека, отделявшая четвертый участок лесничества от остального мира. Вскоре он оказался на открытом месте, остановил машину и выключил двигатель. Справа от дороги загородка из жердей, приделанных к столбикам, дальше полоса земли шириной метров двадцать с лишним, некрашеный деревянный дом с высоким крыльцом и мезонином. Свет в окнах горит, над трубой серый дымок. Слева от дома то ли сенной сарай, то ли гараж на две машины. Ворота распахнуты, видны светлые «жигули» с открытым багажником. Рядом другой сарай, поменьше, у стены поленница нарубленных дров. За домом широкая поляна и темная стена хвойного леса. Снег уже почти сошел даже здесь, раскисшая земля сочилась влагой.

* * *

Он вылез, незаметно переложил пистолет в карман плаща. Хотел надеть кепку, но передумал. Только поправил плащ на плече, за его складками ружье почти незаметно. К крыльцу вела утоптанная дорожка, посыпанная гравием. Он смотрел под ноги, но, подняв голову, заметил, как в среднем окне дрогнули занавески, появилось и пропало чье-то лицо. Затем в комнате погас свет. Поднявшись на крыльцо, он постучал в дверь и подождал ответа, но никто не вышел. Потянул ручку на себя, дверь открылась, он оказался в сенях с крошечным окошком. На одной стене висело оцинкованное корыто и сухие банные веники, на другой стене дорожный велосипед со спущенными шинами. Он постучал в дверь и услышал, как женщина крикнула: проходите.

Переступив порог, он оказался в просторной комнате, посередине которой стоял длинный, самодельный стол и две лавки. На правой лавке, ближе к окнам, сидел молодой мужчина с бородкой в желтой рубахе и ел какую-то похлебку из глиняной миски. Напротив едока на столе транзисторный приемник, передававший музыку, буханка черного хлеба, несколько толсто нарезанных ломтей и початая поллитровка «экстры». Мужчина ел медленно, управляясь одной левой рукой, правую держал под столом.

Слева прямая лестница, которая вела в мансарду, рядом с ней дверь в кухню, оттуда вышла женщина лет двадцати пяти, рыжеволосая, с яркими зелеными глазами.

— Добрый день, — Разин постарался улыбнуться. — Не помешал?

— Вы ищете кого? — вопросом ответила женщина.

Он подумал, что дом изнутри больше, чем кажется снаружи. Тут была пристройка, незаметная со стороны дороги, в которой помещается кухня и, видимо, еще пара комнат.

— Мне нужен Олег, — ответил Разин каким-то не своим, деревянным голосом. Он старался не волноваться, но не получалось. — Передать ему кое-что хотел.

Мужчина, сидевший за столом, и рыжая женщина переглянулись. Мужчина положил ложку, не вынимая правой руки из-под стола, левой выключил приемник и стал молча смотреть на незваного гостя.

— А что передать-то? — женщина вытерла мокрые руки о фартук.

— Кое-что на словах, — замялся Разин. — Видите ли, я хороший знакомый и коллега Романа Сергеевича, его брата. У меня дача в этих краях. И вот он, то есть Роман Сергеевич, попросил меня доброе дело сделать. Заехать сюда и кое-что сообщить.

Разин подумал, что легенда уж не совсем никчемная, но сомнительная, рождающая много вопросов. Возможно, его ложь была сразу раскрыта, возможно, эти люди ждали кого-то, но не его, и теперь немного растеряны. Мужчина левой ладонью постучал по столу, кажется, сделал знак женщине. Она отступила назад. Бородач оглянулся за спину, бросил взгляд через окно на дорогу, криво усмехнулся и спросил:

— А вы один приехали или, может, с вами коллеги?

— Я один, — ответил Разин. — А почему вы спрашиваете?

— Одному легко заблудится. Я и подумал: может, с вами другие товарищи? Ну, по работе? Коллеги?

— Никого больше.

— А почему же ваш Роман, ну, как его там… Сергеевич… Почему он сам не приехал? Занемог что ли?

— На кафедре занят. Перед сессией прибавили занятий.

— А я уж решил, что заболел человек, — мужчина разговаривал, не вынимая руку из-под стола, будто ждал команды. — Погода противная. Долго ли простудиться. Я и сам тут чуть было не слег.

— Так могу я…

— Олега нету сейчас. Вы скажите, чего хотели, а мы уж с Кариной передадим. Слово в слово. Не сомневайтесь.

Мужчина, по-прежнему чего-то выжидая, усмехался в бороду. Женщина, которая, видимо, и была Кариной, горячо закивала и стала медленно пятиться в кухню. Разин кожей чувствовал опасность, это был не осознанный логический вывод, а нечто такое, чему и названия нет. Просто что-то меняется вокруг тебя, словно солнце заходит за тучу, и окружающий мир уже виден в других красках, а детали пейзажа, остававшиеся незаметными, вылезают на передний план. Он почувствовал, что жить осталось всего несколько коротких мгновений. И, если не предпринять нечто спасительное, прямо сейчас, не мешкая, то не миновать беды.

Разин опустил левую руку в карман плаща, пальцы легли на рукоятку пистолета. Карина глядела на него широко раскрытыми глазами и продолжала пятиться в кухню. Разин отключил предохранитель. Женщина сделала большой шаг назад, повернулась в пол-оборота, выхватив откуда-то из-за спины пистолет. Все произошло так быстро, что Разин не успел броситься назад в сени, а продолжал стоять на открытом месте. Он инстинктивно пригнулся и вытащил пистолет.

Бородач ухватил стол за край и, поднимаясь на ноги, толкнул его от себя и перевернул. Разлетелись ломти хлеба, по доскам покатилась поллитровка. У бородача не было ствола, в правой руке он сжимал рукоятку длинного кухонного ножа. Человек рванулся вперед, сделав то ли прыжок, то ли огромный шаг к Разину, покрыв половину расстояния. Карина, не целясь, дважды выстрелила. Пули прошли над головой. Разин выстрелил в бородача, когда тот уже сделал второй, последний шаг и отвел руку с ножом назад, чтобы ударом снизу вверх вспороть живот противника.

Захлопнулась кухонная дверь, щелкнула задвижка. Бородач, получив две пули в грудь и в живот, боком рухнул на пол. Звякнули стекла в рамах, икона в красном углу дрогнула и покосилась набок. Разин едва успел отступить в сторону, как пули прошили кухонную дверь и вошли в стену. Сбросив плащ, стеснявший движения, Разин сделал пару шагов к кухне, вскинул ружье и выстрелил сразу из двух стволов, картечь разнесла дверь в щепки. По комнате поплыл густой пороховой дым. Разин остановился, подождал минуту и прислушался, было тихо.

Он сделал еще два шага, перезарядил ружье и пнул ногой остов двери, от удара развалившийся надвое. В кухне почему-то было жарко и дымно. Слева в углу стоял газовый баллон, чудом не задетый картечью. На плите горели две конфорки, обе пустые. На небольшой печке, сложенной из кирпича, была открыта дверца, из нее вырывались языки пламени. Женщина с темно-серым закопченным лицом и большими кровавым пятнами на груди и животе лежала головой к печке и ногами к окну, ее волосы горели.

Разин пнул мыском ботинка пистолет, валявшийся на крашенных досках, взял с табуретки ведро, почти полное прозрачной чистой воды и вылил его на женщину. Она зашевелилась, стала шарить руками вокруг себя, будто искала пистолет. Разин выглянул в окно, выходившее на другую сторону от дороги, и увидел небольшую человеческую фигурку, двигавшуюся к лесу.

Глава 14

Сорвавшись с места, Разин выбежал на крыльцо, вернулся назад в комнату, вспомнив, что патроны остались в кармане плаща. Он переложил патроны в брючный карман, выскочил на крыльцо, спрыгнул вниз и повернул к лесу. На ходу перемахнул загородку, оказался на ровном участке, на рыхлой скользкой земле, постарался прибавить хода, но не смог, подошвы ботинок заскользили по глине, словно он на коньках катался. Со стороны казалось, что фигурка двигалась не слишком быстро, но еще минута, и человек исчез в лесу.

Разин бежал и думал, что здесь, на ровном открытом участке, его легко срезать выстрелом. Но не стреляли, значит, у человека нет карабина или ружья, но, возможно, есть пистолет, который легче применить в лесу, из укрытия, с близкого расстояния. Дыхание сбилось довольно быстро, но Разин не дал себе передышки и не сбавил темп. Перед лесом начиналась узкая полоса земли, на которой лежал темный, подтаявший снег. Пришлось бежать медленнее. Когда до леса оставалось метров двадцать, раздался сухой хлопок, не похожий на выстрел. Пуля просвистели где-то рядом. Вторая прошла ближе слева.

Останавливаться и падать в снег нельзя, тут уж будь что будет. Он добежал до леса, прижался спиной к дереву и постоял, тяжело дыша и думая о том, сколько было выстрелов, два, три или больше. Впрочем, эти расчеты не имели смысла, если у беглеца в запасе две-три обоймы. Он шагнул вперед, понимая, что и так потерял много времени, надо спешить. Снег местами доходил почти до колен. На солнечных открытых местах снег сошел, появилась голая мягкая земля, на которой должны оставаться глубокие следы беглеца, но их почему-то нигде не было видно.

Там, на поле, по открытому месту следы шли от дома к лесу не по прямой, а забирали влево, наверное, это не случайно получилось. Судя по карте в автомобильном атласе, впереди речка, довольно широкая, ее и летом вброд вряд ли перейдешь. А сейчас, весной, в самый разлив тем более. Человек знает местность и шагает не наобум, а, забирая влево, направляется к мосту. Если идти в ту же сторону и взять чуть правее, путь Разина должен пересечься с чужим следом. Он двигался так быстро, как только мог, прислушивался, но не слышал ничего, кроме своего дыхания.

За ровным местом начался плавный спуск в низину, наверное, там речка. Лес стал гуще, а снег чуть выше. Пару раз Разин упал, зацепившись за вылезшие из снега корни и не сразу смог подняться. Он боялся, что сбился с правильного направления или его расчет оказался неверным. Потом он стал думать, что, поторопившись при сборах в Москве, схватил не ту пару сапог, и теперь из-за этой мелочи проиграет забег. Но, добравшись до толстой полусгнившей березы, лежащей поперек поляны, он увидел впереди густую цепочку следов через снег, а потом по сухому месту.

* * *

Беглец перелез ствол поваленного дерева и пошел дальше, оставив на земле глубокие отпечатки. Значит, маршрут выбран правильно. Разин остановился и, спрятавшись за деревом, выждал немного. Потом побежал вперед, прибавил скорости, почти добежал до поваленного дерева, когда услышал сухие хлопки пистолетных выстрелов. На этот раз он видел человеческую фигуру. Не добежав несколько метров до гнилой берез, Разин упал на снег, но тут же вскочил, сделал еще одну короткую перебежку.

Он остановился, присел на одно колено и с этого положения выстрелил в то место, где только что стоял человек. Но контур фигуры уже сместился вправо, Разин повел ружьем и выстрелил из другого ствола. Человек упал, с трудом поднялся, оглянулся назад. Разин, перезаряжая ружье, немного замешкался и потерял цель. Он встал и побежал вперед, ушел с открытого места, перелез поваленное дерево. Следы были глубокие, слева на снегу остались пятнышки крови, значит, картечь зацепила беглеца.

Склон сделался круче, стал слышен шум воды, Разин ждал, что откроется вид на реку, но это оказался ручей, шириной метра полтора. До реки, видимо, было еще далековато. На берегу ручья след потерялся, видимо, убегавший зашел в воду, чтобы запутать погоню. Теперь надо было выбирать, в какую сторону идти. Разин свернул направо, двинул вверх против течения. Если тот человек ранен в руку, и кровотечение не остановилось, значит, на берегу останутся капли крови, но ничего похожего не видно.

Повернув обратно, Разин быстрым шагом прошел минут пять, прежде чем увидел на прошлогодних истлевших листьях кровавые разводы, а дальше следы, ведущие вверх. Значит, человек поднялся по пологому склону, видимо, он затаится где-то и постарается сделать прицельный выстрел. Первую обойму он уже расстрелял и перезарядил оружие, сколько же осталось патронов во второй обойме? Разин пошел по следу из примятых темных листьев. Минуту назад казалось, что он совсем выдохся, сил осталось, чтобы упасть на землю и неподвижно лежать на ней, пока дыхание не восстановится. Но эта кровавая метка удвоила силы, инстинкт охотника погнал дальше.

* * *

На середине склона, на месте, где оставался снег, человек потоптался, соображая, что делать дальше, и почему-то не пошел наверх, а стал спускаться обратно к ручью. Теперь ноги сами несли Разина, вскоре между деревьев он увидел человека в коротком темном пальто или куртке, спустившегося к самой воде. Человек обернулся, выстрелил четыре раза, бросил пистолет и пошел дальше вдоль ручья, сообразив, что из этого капкана будет трудно выбраться, шансов на удачу не так уж много.

Разин подумал, что оружие, брошенное открыто у него на виду, может оказаться опасным трюком, фокусом опытного рецидивиста, который хочет подманить его поближе и прикончить наверняка, с близкого расстояния, но из другого ствола. Потом стало казаться, что это вовсе не Крапивин, а какой-то другой человек. Испуганный до смерти, он убегает от своего преследователя, не понимая, за что его хотят убить. В затуманенной голове рождаются болезненные образы смерти, кровавой расправы, а страх растет, наполняя душу смертной тоской.

Теперь они шли по прямой линии вдоль берега ручья, расстояние сокращалось. Разин уже мог во всех деталях рассмотреть мужчину, тот был выше среднего роста, с длинными русыми волосами, достающими до воротника. Когда тот оборачивался, становился виден прямой нос, крупные серые глаза, лоб, покрытый каплями пота. Оглядываясь, человек щурился и скалил зубы. Левый рукав пальто был поврежден в плече и болтался свободно, будто внутри рукава не было плоти и костей, а сама рука была не настоящей, сделанной из тряпок. Наружу выглядывали окровавленная ладонь и пальцы.

Теперь Разин понимал, что это Крапивин, ошибка исключена, дальнейшая погоня не имеет смысла. Он остановился, хотел крикнуть «стой», но вышел какой-то хрип. Он пошел дальше, сократив расстояние до десяти метров. Крапивин на ходу сунул здоровую руку за пазуху, остановился и стал оборачиваться. Разин вскинул ружье, выстрелил из одного ствола, приготовился ко второму выстрелу.

Крапивина качнуло, словно порывом ветра, он ничком упал на землю и стал кашлять. Разин подошел, повесил на плечо ружье и двумя руками перевернул раненого на спину. В правой руке был зажат самодельный нож. Крапивин кашлял и плевался кровью, кажется, хотел что-то сказать, но вместо слов щурил белые глаза, поднимал и опускал голову.

— Узнал меня? — тяжело дыша спросил Разин.

Крапивин оскалился и приподнял голову. Разин отдышался, направил ствол ему в грудь и выстрелил. Раскрыл ружье, вылетели стреляные гильзы. Разин ногой сбросил их в воду. Положил ружье на землю. Он постоял немного, осмотрелся, соображая, что делать дальше. Чуть ниже ручей был зажат между огромной березой, лежавшей на кромке берега, и крупными камнями на другой стороне. В этом месте вода доходила до колен. Разин ухватил тело Крапивина за ноги, протащил вниз к поваленной березе. Здесь он легко отыскал камни, нагрузил их в карманы пальто Крапивина. Минуту постоял и столкнул тело с берега. Присев на корточки, Разин тщательно вымыл руки.

Он вернулся той же дорогой, только срезал углы, наткнулся на пистолет ТТ, валявшийся в сухих листьях, но не стал его трогать. Пошел дальше, перебрался через ручей в старом месте и уже на последнем дыхании вернулся к дому. Там почти ничего не изменилось. Мужчина в желтой рубахе лежал в луже крови, разбросав руки по сторонам. Женщина с закопченным лицом и обгоревшими волосами переползла из кухни и умерла у порога комнаты.

Разин вытащил из машины сорокалитровую канистру с бензином, разлил его в кухне, большой комнате и в сенях. Потом устроился на ступеньках крыльца и, наблюдая, как солнце садится за лес, неторопливо выкурил сигарету. Он поджег тряпку и бросил ее в сени. Сел в машину и уехал, не обернувшись.

Глава 15

Стивен Платт прилетел в Москву из Лондона, у него был паспорт на имя англичанина Тома Эшланда и индивидуальный экскурсионный тур на две с половиной недели. В Шереметьево его встретил гид-переводчик из Интуриста, он же старший лейтенант госбезопасности Валерий Зимин. Экскурсионным фирменным автобусом они доехали до гостиницы «Метрополь». Зимин, всю дорогу изводивший Эшланда вопросами о семейном положении и политической обстановке в Англии, помог иностранцу донести до номера чемодан и оставил визитную карточку со своим телефоном, чтобы Эшланд мог беспокоить его в любое время дня и ночи.

Зимин вернулся на свою первую и главную работу и напечатал на машинке рапорт о том, что он встретил иностранца в аэропорту и провел с ним продолжительную беседу, которая показала, что Эшланд, судя по всему, не работает в иностранной разведке, а также в военно-промышленном комплексе, не имеет родственников, связанных с военными и политическими делами. Он всего лишь мелкий профсоюзный деятель, поэтому ценности для КГБ не представляет.

Кроме того, Эшланд человек аполитичный и незрелый, жизнью английских коммунистов не интересуется, впрочем, как и жизнью коммунистов СССР. Зимин хотел от души дописать, что его подопечный любит путешествовать, но не может на мизерную зарплату съездить в приличную страну, поэтому приехал в СССР. Но немного подумал и от этого комментария воздержался. Зимин перечитал рапорт и, довольный собой, сходил на доклад к начальнику и отправился к знакомому играть в домино.

Первые три дня в Москве Платт посетил пару музеев, в условленном месте оставил сообщение для Разина, что через день он освободится от своих опекунов из КГБ и приедет на зимнюю дачу, которую удалось снять до лета.

Разин получил сообщение и был на месте. Земельный участок и дом, обнесенный глухим забором, находился всего в тридцати минутах электричкой, от станции минут двадцать пешком. Дом и участок принадлежали ученому, доктору исторически наук, еще молодому человеку, который для солидности носил бородку и усы. Историк страдал плодовитостью, выпуская из-под пера не только исторические труды, но художественные произведения о войне, хотя в ней по молодости лет не участвовал. Зимой, когда историк здесь не жил, дом сдавали обеспеченным постояльцам.

Разин протопил печь, разложил продукты, привезенные из Москвы. Спустился в подвал, где оборудовал мастерскую, и, надев спецовку и пластиковые очки, предохранявшие глаза, продолжил работу. Платт появился в первых сумерках, открыл калитку, поднялся на крыльцо и нажал кнопку звонка. Разин, еще не сняв спецовки, поднялся наверх.

В темном пальто, в очках, с усами и бородкой клинышком, Платт был похож на профессора, хозяина дачи, только постаревшего. Волосы и брови он покрасил в серо-белый цвет, в усы добавил лишь немного седины.

Они перекусили, за ужином Разин рассказал все новости и подвел итог: обстоятельства складываются не слишком удачно. Надежда на Комитет партийного контроля не оправдалась. Маргарита Докучаева оставила письмо на столе председателя КПК Арвида Яновича Пельше. Вскоре по иностранному паспорту вылетела в Мадрид. Судя по всему, у нее все благополучно. Но вот письмо… Разин разговаривал с генералом Деевым. Письмо случайно попалось на глаза какому-то референту или помощнику Пельше. И этот референт отнес его, куда следует.

Далее… Бывший работник Внешторга Валерий Гриценко, когда-то помогавший Платту, оказался последним вымогателем. За экспертные заключения искусствоведов, касающиеся драгоценностей, он просит сверху двадцать тысяч долларов наличными. Цену он даже обсуждать не хочет. Ведет себя нагло, это наводит на мысль, что у Гриценко появился какой-то авторитетный покровитель. Короче, предстоит во всем разобраться и вернуть архив.

С иконным архивом Нины Карповой мало определенности. Где хранится имущество, оставшееся после ее смерти, — точно не известно. Сын Карповой Илья — большой человек по меркам провинциального Серпухова, заведует складом. Не любит откровенные разговоры, особенно о матери. Как войти в доверие и разговорить Карпова младшего, — большой вопрос. Сунуть ему денег, — сомнительный вариант. Он насторожится, возможно, испугается и побежит в милицию или местное управление КГБ.

Единственная обнадеживающая новость — из Генпрокуратуры. Там хотят подробно разузнать о материалах Платта, обещая провести их проверку и начать официальное расследование. Они осторожны, похоже, даже растеряны. И, разумеется, никаких гарантий не дают.

— Борецкий старается, — сказал Разин. — Хочет казаться своим парнем, но я ему верю с трудом.

— Почему? Назовите одну причину.

— Я могу назвать сто одну причину, — ответил Разин. — Но главная: что-то с ним не то.

— Конкретнее?

— Черт его знает, я это кожей чувствую.

— Дело слишком большое, чтобы прокуратура могла его просто взять и закопать. И сказать, что ничего не было.

— А я думаю, что они способны закопать не только это дело, но и нас с вами.

— Тут не из чего выбирать, — сказал Платт. — И мы не можем проверить ваши опасения. Наступил момент, когда надо действовать, а не сомневаться. Для начала решим вопрос с архивом. Тогда уже позвоним Борецкому и встретимся.

* * *

Платт посидел молча и добавил:

— Мне реакция прокуратуры понятна. Мы передаем им не информацию, а головную боль, тяжелую работу и даже смертельный риск. Разумеется, они не дают лично мне никаких гарантий, потому что дать их не могут. В СССР нет закона о защите свидетелей. Единственно что они попытаются, — на время проверки поселить меня в какой-нибудь дыре, подальше от людских глаз. И приставить пару охранников. Борецкий сначала отказал, но потом, посоветовавшись со своим начальником, — передумал. И это добрый знак. Значит, надежда есть. Значит, нам все-таки доверяют. Вот так мы должны понимать эту историю: нам доверяют.

— Ну, что ж… Вы оптимист. А что скажете о Гриценко?

— Видимо, за последнее время он сильно переменился. Договаривайтесь с ним о встрече. Надо платить и не торговаться. Нужен архив, документы.

— А что с Карповым?

— Тут у меня есть некий сюрприз, — ответил Платт. — История это длинная, эта история несчастной любви. Я прилетел сюда из Англии под именем некоего Томаса Эшланда. Имя я выбрал не случайно. Некий Эшланд во время войны сопровождал военные конвои из Англии до Мурманска, где тогда жила Нина Карпова. Она, молодая девушка, познакомилась с английским моряком. А дальше все пошло так, как бывает только в молодости, когда война и любовь друг другу почти не мешают. Потом моряк уплыл обратно на родину. После войны они переписывались, хотели встретиться. Но тут со скрипом опустился железный занавес, переписка оборвалась…

— Значит, вы по документам сын того моряка?

— Верно. У меня есть шанс встретиться с Карповым и завоевать его доверие. О том, что я собираюсь к нему в Серпухов, Интурист поставлен в известность, иначе нельзя. Итак, чем вы занимались, когда я пришел? На вас была рабочая спецовка и очки для защиты глаз…

* * *

Разин поднялся и повел Платта к лестнице. Подвал оказался большим и хорошо освещенным. Здесь хранили ветхую мебель и старые книги в коробках. В углу был верстак, на нем шлифовальная машина и корпус двадцатилитрового огнетушителя, у которого срезали верхнюю часть и днище.

— Я купил старую «волгу» и гараж, — сказал Разин. — Под ним глубокий подвал, там есть вентиляционное отверстие и моторчик, чтобы плесень не завелась. В подвале можно хранить любые документы. Письма, копии архивных бумаг, оружие, короче, все, что должно быть под рукой. Если что-то пойдет не так, нам нужно будет уничтожить все бумаги. Для этого часто используют кислоту. Но лучше всего — врыв, нужны температуры, при которых бумаги будут уничтожены мгновенно, без остатка.

— А зачем огнетушители? — засмеялся Платт. — Заливать пожар?

— Я хочу использовать их корпуса как оболочку взрывных устройств. Я разрезаю огнетушитель сверху и снизу. Удаляю все, что в него положили изготовители. В мои огнетушители входит около двадцати пяти килограмм самодельной взрывчатки на основе селитры и солидола. Плюс некоторые химические компоненты для усиления взрывной силы и стабилизации этой смеси. Каждый огнетушитель — это тротиловый эквивалент фугасного снаряда калибра сто пять миллиметров. Поражающие компоненты, типа дроби или нарубленных гвоздей, отсутствуют. Я помещаю в разрезанный огнетушитель взрывчатку в полимерной пленке, чтобы не было контакта с поверхностью. Основным взрывателем служит емкость с порохом в верхней части. На нее ставлю пластиковую переборку, герметизирую зазоры. За прокладкой замедлитель, самый простой и надежный, нажимного действия. Никаких часовых механизмов, батареек, конденсаторов, проводов… Ничего, что может подвести и не сработать. Когда закончу сборку, соединю части методом холодной сварки и покрашу.

— Вы меня заинтриговали. Так как это будет работать?

— В верхней части стеклянная емкость с концентратом соляной кислоты. Представьте обычный огнетушитель. Сверху ручка запорно-пускового устройства, под ней рукоятка, за которую его можно брать и нести. Обычно, когда хотят использовать огнетушитель, нажимают ладонью на рычаг запорно-спускового устройства — из шланга начинает идти пена. Но если мы нажмем ручку запорного устройства на моем аппарате, внутри расколется емкость с концентратом серной кислоты. Кислота сожрет пластиковую переборку за 65 секунд и попадет на порох, который воспламенится и подорвет основной заряд. Вероятность самопроизвольного подрыва ничтожна. Перед лестницей в подвал гаража порожек, на который нельзя наступать, иначе взорвешься. Чтобы этого не случилось, надо поднять порожек, а не наступать на него.

— Воришки или подростки не могут залезть в гараж?

— Исключено. Нужно специальное оборудование, чтобы попасть внутрь. Внешне это простой гараж, но в натуре форд Нокс. Стены — это толстые доски, обитые железом с двух сторон. Специальные замки и ворота, которые не откроешь ни ломом, ни монтировкой.

— Где вы взяли компоненты для этой бомбы?

— Абсолютно все, включая огнетушители, есть в магазинах бытовой химии. Или в спецмагазинах, там школьные учителя химии могут купить реактивы для практики в старших классах.

— И вы ставите опыты со взрывчаткой здесь, в подвале профессорской дачи?

— Что вы… Меры безопасности соблюдены. Взрывчатка хранится отдельно. В глубине сада небольшой домик, что-то вроде летней кухни, увитой плющом. Вот там…

Платт рассмеялся и сказал:

— Слушайте, вы опасный человек. Теперь я точно знаю, что нам пришьют «терроризм», намотают двадцать лет и загонят на Колыму. За эти ваши огнетушители. Ну, все… Мне уже пора в гостиницу.

— Скоро начнутся ваши регулярные встречи с прокурорскими работниками. Каждый раз вы будете удирать от своего опекуна? Тратить время, чтобы от него оторваться?

— Друг мой, я тоже думал об этом, — сказал Платт. — Есть одна неплохая мысль. По секрету: англичанин Том Эшланд, которым я являюсь по документам, должен трагически погибнуть. Но так, чтобы тело не нашли и не могли идентифицировать. Мой герой питает страсть к подледной рыбалке. Сейчас лед на большинстве рек уже сошел, но кое-где еще остается. Во время поездки в Серпухов Эшланд пойдет на рыбалку и… Труп будут искать, но без успеха. Его ведь может унести течением. Что скажете?

— Удачная идея. Хотя, Эшланда жалко.

Через полчаса, когда совсем стемнело, Разин довез Платта до железнодорожной станции, а сам вернулся, чтобы доделать, что начал.

Глава 16

Во вторник с утра Виктор Орлов остановил «волгу» возле книжного магазина «Молодая гвардия» на Большой Полянке, неподалеку от отделения милиции, где провел последние дни его молодой помощник-осведомитель Серж Виноградов. Погода была теплая, почти весенняя, Орлов по радиотелефону позвонил знакомому капитану милиции Зуеву, сказал, что Сержа можно выпускать.

— Документы еще не готовы, — ответил Зуев. — Прошу прощения. Тут вчера на мосту, прямо напротив Кремля, задержали шесть залетных фраеров, ну, за пьяную драку. Одного прохожего порезали, второго чуть не насмерть пришибли. Мы с ними всю ночь…

— И мне что делать?

— Минут сорок подождать придется, — вздохнул Зуев. — Сейчас все оформлю.

Орлов вылез из машины и вспомнил племянницу, которую в школе заставляют читать серьезные скучные книги или всякую муть про войну и про счастливую советскую жизнь, а девчонке надо бы что-то для души вроде «Трех мушкетеров» Дюма. Он вошел в магазин «Молодая гвардия» и осмотрелся по сторонам, наверняка в этих огромных залах можно найти хоть что-то для подростков. Первый этаж был отдан общественно-политической литературе и материалам последних пленумов и совещаний ЦК КПСС, советского правительства и профсоюзов.

Орлов блуждал между отрытых прилавков, на которых, чтобы скрыть их наготу, бесконечными рядами разложили брошюру зелено-серого цвета. Он остановился, взял в руки книжонку: «Ольстер: правда о нарушении прав человека в Северной Ирландии». Втрое толще ученической тетради, трудились над созданием произведения три журналиста-международника, тираж миллион экземпляров. Вздохнув, Орлов по широкой лестнице поднялся на второй этаж, где, судя по указателям, продают художественную литературу.

Там его встретили материалы партийных съездов, пленумов, заседаний… Из доступных книг завалялись «Мать» Максима Горького и «Поднятая целина» Михаила Шолохова. И только в угловой секции на дальней витрине, до которой рукой не достанешь, выставили несколько читабельных книг, среди которых «Три мушкетера». Миловидная продавщица в голубом халатике обрабатывала пилочкой ногти.

— Можно «Мушкетеров» посмотреть? Ну, которые за три рубля.

— А чего на них глядеть? — продавщица продолжила возиться с ногтями. — Если есть талон, — бери. А нет, так…

— Значит, у вас все по талонам?

Девушка открыла рот, чтобы ответить в своем фирменном ядовито-ироничном стиле, но подняла глаза на статного красивого мужчину и, забыв все колкости, подарила Орлову сладострастную улыбку, одернула халатик и поднялась на ноги.

— Тут, мужчина, как в настоящей жизни. Все блага — только по талонам. Все книги, все девять наименований, от Шукшина Василия Макаровича до Лажечникова и Дюма-отца, как там его по отчеству…

— А иначе никак?

— Никак, мужчина, — слово «мужчина» волновало девушку. Она решила, этот красавец сейчас уйдет навсегда и не спросит телефончик. — Сначала надо сдать в пункт приема двадцать кило макулатуры. Получить талон. Так что, извините…

— Это вы извините, что побеспокоил, отвлек, — Орлов улыбнулся, девушка была в его вкусе, высокая и женственная, он бы пересекся с ней вечерком, поболтал о пустяках, но времени на флирт не оставалось.

— Беспокойте, я всегда готова, — ответила продавщица.

Он спустился вниз, вышел на улицу. В сторонке прохаживались трое мужчин, делая вид, что они не знакомы друг с другом, а подступы к книжному магазину — лучшее место в Москве, где можно подышать воздухом. Орлов подошел к парню, одетому в замусоленные джинсы и синюю фирменную куртку, спросил, нет ли «Трех мушкетеров». Молодой человек, прищурившись, посмотрел на незнакомца:

— Четвертной, земляк. Хорошее издание. Макулатурное. Возьмёшь?

Орлов молча кивнул.

— Подожди тут.

Продавец отошел в сторону, свернул за угол, там ждал мужчина с портфелем, набитым книгами, — и вернулся с томом Дюма. Орлов полистал книжку, напечатанную на серой газетной бумаге, от мелкого шрифта рябило в глазах. Он отдал фиолетовую купюру парню и вышел на улицу, на ходу представляя, как племянница, склонившись над столом, будет ломать глаза над дядиным подарком. Он вспомнил, что в бумажнике завалялись десять долларов. В Березке на Таганке есть книжный отдел, а там наверняка за пару баксов найдется книга, изданная на белой бумаге и никаких талонов не спросят. Он повернул назад, подошел к продавцу, протянул ему книгу:

— Я передумал. Забирай это, деньги верни.

— Уважаемый, так дела не делаются, — продавец расправил плечи. — Тут нет возврата. Что куплено, то продано…

— Слышь, ты, народный просветитель… Прямо сейчас я организую тебе привод в милицию. А с утрева народный суд — и пятнадцать суток за спекуляцию. Ну?

Молодой человек сразу поверил, что покупатель не обманывает и не шутит. Вздохнув, вернул деньги:

— Пожалуйста. Ну, передумали, и ладно. Значит, не надо…

Орлов вернулся на улицу, перебежал на другую сторону Большой Полянки, издали заметив Виноградова. Он появился из арки, встал посереди тротуара и крутил головой по сторонам. Орлов, запыхавшись, подбежал к Сержу, обнял за плечи и пожал руку.

— Прости, старикан, — сказал он. — Не смог тебя раньше вытащить. Мой человек из милиции как раз уехал из Москвы. Короче, за неудобства ты получишь хорошую премию.

Орлов похлопал себя по нагрудному карману. Серж Виноградов был похудевшим и бледным, с темными кругами под глазами. На скуле заметная ссадина, а на лбу синяя шишка. Куртка и джинсы, которые он не снимал с прошлой пятницы, были мятые и несвежие, а волосы, почти достающие плеч, слиплись и висели сосульками. Не желая показать слабости и раздражения, он улыбался, но как-то жалко, виновато, и щурился от солнца.

— Хотел отвезти тебя куда-нибудь в приличное место и покормить, — сказал Орлов. — Но, вижу, что в таком виде нас только в рабочую столовку пустят. Если я за бога ради попрошу…

— Можно хоть пива выпить, — предложил Серж. — Вон, церковь. А впритирку к ней двухэтажный желтый дом. Вот в нем пивная занимает второй этаж.

— Отлично. У меня в машине пакет с бутербродами. Иди в пивнарь, а я принесу.

— У меня менты все выгребли, до копейки.

Орлов сунул Сержу три рубля и направился к «волге». Он взял из спортивной сумки пакет с бутербродами, плоскую фляжку с водкой «Посольская» и повернул к пивной. Немного постоял, подняв голову и залюбовавшись прекрасной церковью, стоявшей рядом, вошел в желтый купеческий домишко, поднялся по прямой лестнице на второй этаж. Еще утро, в небольшом зале с окнами на улицу народу было немного. Столиков здесь не было, вместо них вдоль стен — узкие прилавки, куда можно ставить кружки. В ряд несколько пивных автоматов. Орлову хотелось развернуться и уйти. Но Серж, пристроившийся в углу, помахал рукой. Орлов встал рядом, пригубил пиво, отдававшее стиральным порошком, еще глотнул и отодвинул кружку в сторону. Серж криво усмехнулся:

— Не нравится? Отрываетесь от народа.

— Честно, между нами: иногда жуть как хочется оторваться от этого народа. Насовсем. Навсегда. И обратно к нему уже не возвращаться. Но это не в моей власти.

Орлов осмотрелся, но, кроме полупьяных физиономий, ничего не увидел, достал фляжку с водкой и складной стаканчик. Выпили, съели по бутерброду. Злость и обида в глазах Сержа пропала, он обмяк и разрумянился и, кажется, поверил, что Орлов не смог вытащить его из каталажки раньше. Орлов достал конверт, сунул его в ладонь Сержа.

— Не хочу тебя долго томить, когда новости приятные. За проделанную работу выношу благодарность. В туалете запрись, посчитай.

Серж ушел и скоро вернулся в добром настроении.

— Четыреста колов накинули, спасибо, — он отпил пива. — Черт, не ожидал. Деньги позарез нужны. Кстати, заметили церковь и колокольню рядом с пивняком?

— Да, симпатичная. Веселенькая.

— Храм Георгия Неокесарийского, семнадцатый век, между прочим. По некоторым сведениям, здесь крестили Петра Первого, здесь же венчался царь Алексей Михайлович с Натальей Нарышкиной. В храме проводили службу все русские патриархи, молилась даже императрица Мария Федоровна, как и многие особы династии Романовых. По приказу Ленина с семнадцатого по двадцать четвертый год в Москве взорвали или сломали 450 церквей. А этот храм остался, дожил до наших дней, хоть и не работает. А по соседству, как в насмешку, — самая грязная пивная в Москве.

Орлов плеснул в стаканчик остатки водки и отдал Сержу, допивай. Тот выпил одним глотком, хлебнул пива.

— А ты, великий гуманист, не болтай лишнего, особенно в пивных, — сказал Орлов. — А то неприятности начнутся. Есть какие-нибудь новости, ну, для меня?

— Все с начала рассказывать? Ну, как мы с Максом Грековым пошли шлепнуть по рюмке и оказались в милиции. Бедняга, теперь на суде ему оформят путевку в санаторий. По сто семнадцатой статье УК. И не скоро выпишут…

— Все, что было на съемной квартире, я знаю. Знакомился с материалами. Вы с Грековым перебрали, появилась девушка. Почти невинная. Греков, накурившись дури набросился на бедную девочку. А ты и рад был заступился, но не мог. Выпил и проспал самое интересное…

Они вышли из зала, спустились вниз и перебежали улицу прямо перед троллейбусом. На другой стороне сели в серую «волгу».

— Перед встречей с тобой заходил в этот книжный магазин, — вздохнул Орлов. — Слушай, старина, тебя ждет великое писательское будущее. Слава, литературные премии, кооперативные хоромы, копеечные путевки в лучшие дома отдыха и санатории. Там ты познакомишься с первым секретарем правления Союза писателей Марковым, выпьешь с Юлианом Семеновым и уведешь у него самую красивую женщину.

— Звучит красиво, — кивнул Серж.

— Я уже вижу очередь за твоим первым романом. Она выползает из отдела художественной литературы, спускается на первый этаж, выходит на улицу и змеится дальше на набережную, через дорогу, до кинотеатра «Ударник»… А я стою где-то в конце этой змеи, мерзну на холодном ветру. И мучаюсь вопросами: повезет ли, достоюсь ли? Или все разберут до меня?

— Это с чего такой успех?

— Во-первых, ты напишешь нечто достойное человечества. Второго «Мастера и Маргариту». Только еще лучше. Во-вторых, у тебя нет и не будет конкурентов. Разве что Шукшин и Дюма-отец. А этого слишком мало для конкуренции. Так что, пиши, мой юный друг. А теперь перейдем к делу. Сначала расскажи устно. А потом, когда вернешься домой, в письменном виде все изложишь, как полагается. Итак, что ты услышал от Грекова младшего?

За время сотрудничества с госбезопасностью Серж научился говорить так, словно донесение писал, просто и ясно, убирая лишние детали и эмоции. Этот эпизод с Максом Грековым не представлял бы особого интереса, мало ли парней ломали жизнь, еще не сделав первых самостоятельных шагов, и все же в этой истории было нечто особенное. Она не про то, как молодой парень огреб кучу неприятностей…

Глава 17

Максим Греков, избалованный отпрыск из семьи, где водятся деньги, хоть и не знал ни в чем отказа, однако не превратился в жлоба и сноба. По натуре оптимист, начитанный, эрудированный, но иногда он срывается с нарезки, его тянет на приключения, запретные удовольствия. Со стороны пай-мальчик, отличник. Встретишь такого, не подумаешь, что он не только учится на пятерки, собирает почтовые марки, а летом ловит бабочек, мальчик уже распробовал дурь, побывал в кое-каких злачных местах и знает толк в продажной любви. С Максом в одной камере они провели четверо суток, и теперь можно сказать точно: в такой переделке наш отличник еще не участвовал.

Когда вломилась милиция, Макс был пьяный и обкуренный, он точно не помнит, трогал девчонку или нет. Короче, в милиции он протрезвел и загрустил. Время в камере тянулось медленно, сигареты, которые чудом не отобрали, скоро кончились. Ну, чего там делать… Максим рассказал про себя много чего любопытного. Оказывается, его мать пропала без вести около трех лет назад, вышла из дома и не вернулась, и никаких концов. Отец в том месяце отдыхал в Сочи, он не сразу поверил, что случилось беда. Приехал на четвертый день, поднял на ноги влиятельных друзей, начал околачивать пороги в милиции. Но поиски никуда не привели, время шло, надежда таяла…

Однажды ночью Максим снял трубку параллельного телефона и услышал разговор отца и неизвестного мужчины, через слово вставлявшего блатные словечки. Разговор странный, полный недомолвок и пауз, если все эти недомолвки выразить словами, получится, что отец обещал заплатить за какую-то гнусность, которой даже названия не нашли, только какой-то «груз» и «это самое». Нет, Максим никогда всерьез не думал, что отец причастен к исчезновению матери. Грекова-старшего милиция долго таскала, но бросила это дело. А тот телефонный разговор Максим почему-то связал с матерью, и с той поры он по вечерам всегда, сидя у себя в комнате, ловил звуки отцовского голоса, и, если тот начинал говорить по телефону, снимал свою трубку и, затаив дыхание.

Отец человек осторожный, много не болтал, но иногда, если дело срочное, без телефона нельзя, не захочешь, а скажешь. За долгое время Макс узнал немало любопытных историй, от прежнего образа любящего мужа, профсоюзного активиста, партийца, научного работника, которого прочат на должность заведующего кафедрой, — не осталось ничего. Женщины на раз-другой, преферанс, какие-то темные дела с перепродажей икон, денежные вознаграждения, не поймешь за что, похожие на взятки…

Раза два-три отец говорил с какими-то людьми, судя по лексике, приблатненными, которых вообще не должно быть среди его знакомых. Вроде ни о чем, но почему-то именно эти короткие разговоры пугали. После этих открытий, приходила страшная мысль: отец смог бы это сделать. О том, что сын стал слишком любопытен, Греков с опозданием, но все-таки узнал. Он не орал, не грозил кулаком… Позвал к себе в комнату и сказал, что парню уже двадцать один, пора жить самостоятельной жизнью, а не прятаться за папину спину. Вскорости снял небольшую квартиру, и вот уже второй год они живут отдельно. У Макса повышенная стипендия, есть кое-какие подработки, иногда он занимается мелкой спекуляцией, но совсем отказаться от отцовских денег нет возможности, а видеться с отцом нет желания.

Недавно отец, чего никогда не случалось, позвонил с утра и сказал, чтобы Макс не ходил на учебу, а ждал его, есть разговор. Греков-старший приехал и начал без подготовки. Тут надо заметить, что у отца есть сводный брат, некий Олег Крапивин, по словам Макса, — уголовный авторитет, натуральный бандит. Так вот, этот деятель, уголовник, грохнул одну женщину. Как, чего и за что, — неизвестно. Скорее всего, там какие-то любовные личные взаимоотношения, недоверие, ревность или месть. Но причина той мокрухи — не главное.

Отец сказал так: тебе, сынок, надо становиться мужчиной и увидеть жизнь не такой, как по телеку показывают. В нашей семье, осиротевшей без мамы, большие неприятности. Тебе надо знать, что дядя Олег Крапивин убил человека, молодую женщину. Все произошло случайно, умысла не было, но теперь не докажешь, был умысел или нет. Сошьют дело, отдадут в суд, а народные заседатели отнесутся серьезно, без скидок, как к особо опасному рецидивисту. Словом, подведут под вышку. А после суда даже не дадут апелляцию составить, сразу кончат.

Может быть, для Крапивина остался бы шанс хоть вышки избежать, если бы та баба оказалась простой смертной, какой-нибудь воспитательницей или инженершей. Тогда бы менты, чтобы быстро отчитаться перед начальством, взяли с улицы бродягу или сумасшедшего и назначили бы его убийцей. Но эта дама, покойная, не из простых. Муж ее сотрудник КГБ, который долгое время работал за границей, и до сих тор там торчит, живет в Европе и Америке нелегально, под чужим именем, по чужим документам. Короче, это серьезный человек, поэтому чекисты забрали дело из милиции и теперь сами постараются довести до конца.

Получится у них найти отцовского брата или нет, — трудно сказать, но они будут стараться. И все свои подлые приемы обязательно используют. Где сейчас Крапивин — неизвестно. Максиму об этом и думать не надо. Но, возможно, Грекова снова задержат завтра или через пару дней. Несколько дней промаринуют в КПЗ. Греков выдержит, ему не привыкать.

Но и Максима не обойдет та же участь.

К вопросам ментов, их угрозам, рукоприкладству, — надо быть готовым. Не сегодня-завтра Максима могут остановить на улице, отвезти за угол и нагнать страха. Надо набраться мужества и на все вопросы отвечать: ничего не знаю. Не дать им ни крупицы информации. Дядю не помню, занят только учебой, на все остальное времени нет. Сломаться, невольно подставить отца и Крапивина, — легко, но надо держаться. Само собой, никаких телефонных разговоров на эту тему.

Отец очень спешил, выпалил все на одном дыхании, Максим не успел задать все вопросы. Только спросил, как эта дамочка, жена чекиста, живущего за границей, как она вдруг встретила Крапивина? Ведь она и этот человек — два разных мира, настолько далекие, что, по идее, что не должны даже знать о существовании друг друга. Отец ответил просто: я познакомил их на свою голову. Звали ее Татьяна Разина, работала в научном издательстве, но детали значения не имеют. И повторил, что смерть этой женщины нелепая случайность. Кажется, еще минута и отец бы заплакал.

Отец пожал Максу руку, обнял за плечи. Уходя, остановился на пороге и сказал, что у него есть крутые связи в КГБ, только нужно некоторое время, чтобы Греков смог встретиться и поговорить со своими влиятельными друзьями. А дальше они сами разберутся, что делать.

* * *

Серж замолчал и некоторое время глядел на Орлова, который выдал свое замешательство долгим молчанием. Он сидел, разглядывая какую-то далекую точку, и не мог собраться с мыслями. Кажется, был сильно огорчен. Поэтому Серж Виноградов задал вопрос первым:

— Я вижу, вы знакомы с этим делом? Точно, угадал… И про эту особу, ну, Татьяну Разину знаете больше моего?

— Мне просто трудно поверить в то, что я услышал, — Орлов откашлялся. — Этот парень сказал тебе все это открытым текстом?

— Да, так и сказал…

— Но почему? Он выложил эту жуткую историю с убийством не родственнику, не другу, а человеку, которого видел несколько раз, и то мельком?

— Тем не менее, теперь я его лучший друг. Ну, представьте: мы вместе попали в такую заваруху. Первый раз в жизни мальчишку заперли в кандее. Наверное, это самое опасное, самое крутое, запоминающееся приключение. А я всю дорогу был рядом. Вместе пил, затягивался дурью, вместе нас загребли. Вместе чалились. Я чувствовал, что его мучают какие-то мысли. Но рассказать, излить душу в том подвале было некому. Он страдал от мыслей об отце, о подонке Крапивине. А я оказался рядом. И выслушал…

Виноградов засмеялся, опустил стекло и попросил сигаретку. Орлов сказал, что ему нужно позвонить и доложиться, чтобы на работе не ждали. Он выпил хоть и немного, но запах есть. Поэтому сегодня в конторе лучше не показываться.

— У вас же радиотелефон?

— Он барахлит.

* * *

Орлов вышел из машины, по пустому тротуару дошагал до первой будки таксофона, плотно закрыл за собой дверь. Разговор кончился минут через десять, он вышел из будки с серым лицом. Вернулся к машине и, открыв ключом крышку багажника, сдвинул запаску, потом вернулся на водительское место. Тронул машину с места и негромко включил радио. Вскоре они выехали на Садовое кольцо, минут двадцать крутились по каким-то улицам.

— Вы меня до дома довезете? — спросил Серж. — Или у метро выйду…

— Без вопросов, довезу, — ответил Орлов, чувствуя, что после телефонного разговора у него голос изменился, стал глухим, будто чужим, и началась изжога. — Чтобы ты деньги по дороге не потерял. Но сначала хочу тебе кое-что показать.

Орлов сказал, что в бардачке завалялась бутылочка с импортным ромом, питье на любителя, но человеку, который провел четыре ночи в холодном подвале, — сойдет. Серж запустил руку в бардачок, на его дне под ворохом бумаг, нащупал гладкое стекло фляжки. Он вытянул ее на свет божий, питье было прозрачным, как водка. Он отвернул крышечку, сделал глоток и от удовольствия закрыл глаза. Они поболтали о книжном дефиците, о членстве в Союзе писателей, вступив туда, можно быстро, без долгой мороки, купить хорошую кооперативную квартиру, может быть, даже в центре города.

Одна написанная книга может озолотить автора, потому что, начав издаваться в центре, в Москве, произведение вскоре достигнет союзных республик, там тоже есть издательства, они платят рублями, а не фантиками. Их, этих издательств, много… А написать что-то стоящее Серж, при его-то энергии, сможет запросто. Серж отхлебывал ром из фляжки, ему виделся пляж дома творчества в Пицунде, стройная девушка в бикини, и казалось, — все мечты уже почти в кармане.

Когда разговор остановился, Серж обнаружил, что наступает вечер. Машина плутает по каким-то узким улицам, застроенным домами с темными окнами, где, кажется, давно никто не живет. Серж снова заговорил о своей книге, которую может запросто дописать за пять месяцев, а потом перепечатать. Они остановились в внутреннем дворике старого дома с выбитыми окнами.

— А это чего за район такой? — спросил Серж.

— Лефортово. Тут дело на десять минут. Пойдем.

Орлов открыл дверцу и вышел, не заперев машину. Открыл дверь подъезда, пропустив вперед Сержа. В парадном было совсем темно, пахло сыростью и холодом, пробирающим сразу до костей. Орлов открыл дверь квартиры фигурным ключом, скрипнули петли, он снова пропустил вперед Сержа. Они оказались в длинном коридоре.

Орлов сказал:

— Вперед и направо. Света тут уже нет.

* * *

Серж сделал пару шагов, остановился в нерешительности, будто почувствовал близкую опасность, но пошел дальше. Орлов шагнул следом, на ходу достал из-за пазухи пистолет и, с расстояния в три шага, выстрелил в затылок. Серж, не издав ни звука, упал ничком. Орлов постоял минуты полторы, приходя в себя, стараясь побороть приступ тошноты.

Сунул пистолет во внутренний карман куртки, присев на корточки, перевернул тело на спину. Ранение было сквозным, пуля пробила затылочную кость, прошла навылет и, выбив правый глаз, изуродовала лицо. Орлов, стараясь не испачкаться в крови, быстро прошелся по карманам, выгреб паспорт, конверт с деньгами, какие-то справки, магазинный чек. Если тело найдут до того, как сломают дом, то милиционеры укажут в протоколе, что найден мужчина без документов и денег. Пройдет месяц-другой, родственники Сержа не станут поднимать тревогу по случаю пропажи парня, решат, что он влип в какую-то очередную историю и, перепугавшись, сбежал из Москвы. Отсидится в тихом месте и вернется.

Закончив обыск, Орлов перетащил тело на кухню. Нагнулся и, потянув за железную скобу, открыл крышку погреба, пахнуло затхлой плесенью. Внизу, в темной глубине, стояла вода. Он столкнул труп в эту темень и сырость. Голова немного кружилась, он отошел к окну, занавешенному паутиной, чувствуя тошноту и слабость в ногах. Прижался плечом к стене, дрожащими пальцами размял сигарету, табак был горьким и сырым.

Вернувшись к машине, доехал до Рижской эстакады, где во 2-м Крестовском переулке, — он это точно помнил, потому что бывал здесь пару раз, — стояла действующая церковь. Вечерняя молитва еще не началась, верующих всего несколько человек. Купив свечку, он спросил, где, у какой иконы ее поставить, чтобы за упокой. Зажег свечку от лампады, поставил ее перед распятием и дважды перекрестился. Постоял пару минут, вдыхая запах ладана и горячего воска. Повернулся к двери и заметил большой прямоугольный ящик для пожертвований, обитый красным бархатом. За два приема он опустил в прорезь деньги, заработанные Сержем Виноградовым, поспешил выйти и уехал.

Глава 18

В это утро посередине рабочей недели, майор Виктор Орлов, пребывавший в гнусном настроении, сидел в кабинете и перебирал бумаги, поступившие только что. Он думал, что вот уже почти две недели прошло с той памятной истории в ресторане «Прибой», когда проверка кейса Алексея Разина обернулась битьем посуды, поломанной мебелью, скандалом и мордобоем.

Два оперативника госбезопасности, задействованных в операции, были доставлены в больницу с травмами средней степени тяжести, — но это полбеды. Главное, что мероприятие кончилось полным пшиком: в кейсе Разина не оказалось ничего заслуживающего внимания. Два старых журнала «Тайм» и «Ньюзуик», купленные за границей, две шариковые ручки фирмы «пилот», книга «Загадка сокровищ династии Романовых» на английском языке, издание 1932-го года, куплена в букинистическом магазине за восемь долларов, пластиковая папка с листами писчей бумаги, всего шестнадцать чистых листов. И еще несколько бесполезных мелочей.

Вины Орлова в этой неудаче, разумеется, нет. Может быть, ему повезет в другой раз, но темная горечь на дне души осталась, она не рассасывалась, портила кровь. Будто неделю назад Орлова выставили на посмешище перед оперативниками и начальством, и он до сих пор спиной чувствует усмешки и косые взгляды.

Орлов выпил чаю и перечитал бумагу из ресторана «Прибой». Ущерб, нанесенный заведению, его директор, метрдотель и представители треста ресторанов и столовых оценили в весьма значительную сумму и подготовили опись утраченного имущества для Главного управление внутренних дел Москвы. Теперь милиционеры, как положено по закону, отправят материалы в суд. А там уж, можно не сомневаться, с сотрудника первого главного управления КГБ Алексея Разина, устроившего это безобразие, — выдерут все, до последней копейки и штраф приплюсуют. Копия акта о нанесении ущерба отправлена по месту работы ответчика, еще одна копия легла на стол Орлова.

Он встал, прошелся по кабинету и подумал, что директор «Прибоя» и компания понаписали много лишнего. Например, неизвестно откуда появилось разбитое зеркало в человеческий рост в полированной деревянной раме, которое оценили в триста семь рублей, плюс к тому два поломанных обеденных стола, четыре стула, — все новые, — и несметное множество разбитых тарелок, графинов и бокалов. В итоге две тысячи двести рублей с копейками. Орлов хмыкнул и придвинул ближе телефон.

Разин оказался на месте, его бодрый голос покрывал телефонные помехи.

— А, это вы, — Разин узнал собеседника, когда тот еще не назвал себя. — Какие-то новости? И, наверняка, не очень добрые?

— Вы прямо в точку, — улыбнулся Орлов. — Работа такая. Приносить людям не только благие вести. Но, сначала о главном. Хотел узнать, как здоровье?

— Спасибо. Ну, все как на собаке. Разговора не стоит.

— Тогда поздравляю. Теперь о грустном. Слушайте, я обещал как-то помочь, то есть замять эту историю. Но к нам в управление пришла бумажка… Акт комиссии треста ресторанов и столовых об ущербе, который вы, якобы, нанесли этому кабаку, ну, как там его… Короче, с вас две тысячи двести рублей плюс копейки. Я сам огорчился.

— Х-м-м-м… звучит пугающе. Какая-то астрономия. Черт знает что…

— Конечные цифры озвучат в суде. А что решит суд, догадаться нетрудно. Мне кажется, то есть знаю по опыту, что судья накинет приличный штраф. Ну, и плюс судебные издержки. Так что, общая сумма будет выше. Хорошо хоть о лишении свободы или об исправительных работах речи быть не может. Суд всегда учитывает личность ответчика. Поэтому не все так плохо.

— У меня повестка в милицию на следующий понедельник. К дознавателю Людмиле Харитоновой. Наверное, какая-нибудь девчушка. Выпускница средней школы милиции. С опытом работы два-три месяца. Может быть, она знает, почему, я, то есть пострадавшая сторона, должен оплачивать посуду и их чертову сломанную мебель. Меня избили. Испортили дорогой костюм, сломали кейс, тоже не дешевый. А теперь хотят судить. Что ж, раз такое дело, придется нанять адвоката. А милиция пусть ищет зачинщика потасовки.

— Я вам сочувствую. Сам попадал в неприятные истории. Главное, чтобы начальство, наше начальство, а не милицейское, не очень сердилось. Может быть, вам стоит переговорить с кем-то из руководства. Прямо сегодня, не откладывая.

— Да, возможно, вы правы, — процедил сквозь зубы Разин. — Черт, не хочется писать объясниловки и таскаться по судам. Жалко времени и вообще…

— Давайте сделаем так. Я завтра заскочу в ресторан, чтобы уточнить расходы, слишком уж они задирают. А потом заеду в то самое отделение милиции, поговорю с начальством. Может быть, получится все решить без суда, административными мерами. Ну, скажем, милиция выпишет штраф. Реальный, не астрономический, — и на том остановка.

Он подумал, что надо поговорить с директором кабака Суворовым, чтобы уменьшил свои претензии. Между прочим, госбезопасность может взять Суворова двумя пальцами за шкирку, а потом, с помощью милиции и ОБХСС, устроит ревизию в кабаке, вскроет хищения, отправит этого хмыря далеко за полярный круг или в северный Казахстан на строительство объектов химической промышленности, где Суворов, изнеженный московской жизнью, быстро дойдет от тяжелой работы.

— Что ж, буду очень благодарен, если поможете, — сказал Разин.

— Мы ведь коллеги… Дам один совет. Сейчас главное, — не искать новых приключений. И начать сбор денег, они могут пригодиться. Не унывайте, Алексей. Я еще позвоню с хорошими известиями.

Орлов попрощался и положил трубку. В дверь постучали, появился курьер, сорокалетний недотепа, у которого всегда в запасе была смешная история. Он бросил на стол запечатанный конверт и рассказал анекдот, политический, и увидел, что Орлов даже не улыбнулся. Курьер хотел уйти, но Орлов остановил его:

— Слушай, Валера, если еще раз я услышу от тебя такую гадость, — жди беды. Посажу, не взирая на твои выдающиеся заслуги. Понял?

— А чего вам не понравилось? Политики много?

— Юмора мало. Теперь ступай с богом. И вот еще: фамилии Брежнев, Устинов и Андропов из своего лексикона исключи навсегда.

В конверте оказался акт экспертизы, которую Орлов назначил неделю назад, в тот самый вечер, когда в его распоряжение попал кейс Разина. По поводу двух найденных в кейсе машинописных страниц был обозначен вопрос к экспертам, а именно: какие предложения и отдельные слова использованы в оригинале текста, для которого пустые страницы служили подложкой? Экспертиза пришла к выводу, что каждая пустая страница была использована не менее двух раз, поэтому структура бумаги повреждена шрифтом машинки. Способность сохранять оттиски машинописного шрифта утрачены. Поэтому текст в полном или частичном объеме не подлежит восстановлению.

Однако в результате исследования несколько фраз и отдельные слова были определены. Эти слова и выражения напечатали столбиком. Самым длинным оказался такой кусочек предложения: «ювелирные изделия, поступившие на реализацию в магазин». Также в оригинале текста встречалось словосочетание «заниженная цена», «произведения искусства», «ювелирные изделия» и «золотые монеты». Дальше шли отдельные слова: камни, разбазаривание, иконы, оптовые, согласен, монетами.

Очевидно, что там, в кабинете директора ресторана, когда они копались с кейсом, произошла ошибка. Он вспомнил момент, когда выглянул в коридор, поманил к себе директора и попросил принести чистой бумаги. Спустя минуту, в руках оказалась стопка конторской бумаги стандартного формата.

Слюнявя палец, Орлов отсчитал шестнадцать листов, передал их эксперту Седову и отвернулся. Наверное, в тот момент Седов, по рассеянности, не заметил бумагу из пластиковой папки. В конечном итоге, на исследование попали директорские страницы, в которых полно слов из лексикона торгового работника, а не разведчика. Но откуда тогда «иконы», «разбазаривание», «произведения искусства»? Все-таки ресторан «Прибой» — не антикварный магазин, ювелирными изделиями там не торгуют.

Может быть, та дамочка с красными заплаканными глазами сочиняла анонимку на своего начальника, обвиняла его во всех грехах, в том числе, в воровстве и разбазаривании государственных денег. А иконы и ювелирные изделия собирают многие работники торговли. Та женщина в анонимке могла написать, что у себя в квартире директор хранит иконы и ювелирные ценности. Да, теперь все расставлено по местам. У бедняги Суворова есть враги, и они не дремлют. Еще вопросы? — спросил себя Орлов. И себе же ответил: вопросы остались.

* * *

Он упал в кресло, неторопливо раскрыл свежий номер «Советской России» и прочитал заметку об успехах животноводов Чечено-Ингушетии, увеличивших на отгонных зимних пастбищах поголовье баранов, и еще об инициативе заводских инженеров из Минска, внедривших паспорта качества на детские коляски. Он скомкал газету, бросил ее в урну, снял трубку телефона спецсвязи и набрал номер полковника Ивана Андреевича Колодного.

Орлов поздоровался и сказал, что готова экспертиза по поводу той самой бумаги, изъятой в «Прибое» из кейса Разина.

— Я уже все получил и прочитал, — ответил Колодный.

— Тем лучше. Нам надо встретиться. Иван Андреевич, давайте сегодня в полдень или чуть позже? Например, в квартире на улице Горького, у метро Пушкинская. Там тихо и днем никого нет.

— Все так срочно?

— Весь разговор на полчаса. Обещаю хороший кофе.

— Боже мой, откуда в наши времена хороший кофе?

— Такие тайны я не выдаю, — улыбнулся Орлов. — Даже друзьям.

— Тогда диктуй адрес.

— Улица Горького, серый дом наискосок от Елисеевского гастронома…

Глава 19

Орлов оказался на месте раньше времени, поставил машину во дворе и стал дожидаться. Колодный приехал в два часа с минутами на казенной черной «волге», отпустил водителя, сказав, что на работу возвращаться не будет. Орлов догнал его в подъезде перед лифтом, поздоровался, они зашли в кабину, поднялись на шестой этаж. Орлов открыл дверь своими ключами, вошел первым и включил свет в прихожей. Из коридорного мрака появилась дама лет пятидесяти пяти, чрезмерно накрашенная, в бежевом длинном пальто и шелковом цветастом платке, покрывающем голову. Она тихо поздоровалась с мужчинами, сказала, что столик накрыт в крайней комнате, и ушла.

Колодный заметил запах кофе и какого-то сладковатого благовония. Он помыл руки, вслед за Орловым прошел по коридору. Они оказались в комнате с окнами на улицу, светлой и простойной, но свободное пространство съедала трехспальная кровать под стеганным розовым покрывалом, большой полированный шкаф под красное дерево, трюмо, заваленное косметикой, кожаный пуфик, розовый, с позолотой. На отдельном столике кассетная дека, музыкальные колонки. Ближе к двери два стула и небольшой круглый столик с металлическим кофейником и чашками из сервиза «Английские замки». Венчало интерьер круглое зеркало на потолке. Пахло женским духами и сандаловым деревом.

— А тут мило, — Колодный опустился на стул, лицом к двери. — Кто бы мог подумать… Дом терпимости в двух шагах от мавзолея Ленина.

— Иностранцы не любят далеко ездить, — кивнул Орлов. — В Чертаново их даже русская Мерлин Монро не затащит. Тут работают сутки через двое шесть девчушек. За порядком следит та дамочка, которая ушла. Два парня, которые включают аппаратуру и вообще… Помогают по хозяйству.

— Пустые бутылки сдают? А на выручку покупают молоко для девочек?

— Не без этого.

— Симпатичная какая, — Колодный заметил на трюмо фотографию девушки. — Тут все такие?

— На разный вкус.

— Занятно. Хочется заняться коммерческим сексом. Только не обещайте мне скидку. Иначе, не смогу устоять.

Колодный засмеялся, но как-то невесело. Он отказался от сахара, сделал глоток горячего кофе и зажмурился от удовольствия.

— Кофе и сигареты мне привозят наши парни из командировок, — сказал он. — А сейчас запасы кончились. Поэтому ваше гостеприимство очень кстати. Может быть, музыку послушаем? Что-нибудь поспокойнее.

Орлов поднялся, стал перебирать кассеты, наконец нашел оркестровую музыку, включил деку и усилитель, вернулся на место. Сначала он допил свою чашку, а потом, пристально глядя в глаза Колодному, сказал так тихо, что можно было разобрать слова, только наблюдая за его губами:

— Последнее время я плохо понимаю, кого ищу, и чем вообще занимаюсь. Когда мы начинали, то договорились, что будем откровенны друг с другом. Мне выдали досье Разина, из которого была изъята почти вся полезная информация. Кроме самых общих данных, я почти ничего не знаю об этом человеке. Теперь появились какие-то ценности, ювелирные изделия, золотые монеты… И что прикажете делать с этим богатством? В ломбард снести?

— Излишняя скрытность, — издержки нашей профессии. На самом деле, ты и так все хорошо понимаешь. Разин давно работал в Европе, по документам он гражданин Германии, хотя родился в Алжире, в семье немецкого торговца. Несколько лет назад успешно прошел инфильтрацию в Америке. Женился на тамошней гражданке. Получил вид на жительство, открыл антикварный магазин в Нью-Йорке, затем второй магазин. Женитьба и торговля стали хорошим прикрытием для нелегальной работы. Теперь он может встречаться с людьми, ездить по стране.

— А откуда берется золото и все остальное?

— Через Европу Разин получает кое-какие товары. Наш русский антиквариат из запасников Гохрана. Там скопилось много бесполезных монет и украшений, которые можно реализовать за рубли здесь или за доллары там. Вот и вся бухгалтерия: выгоднее продавать золото за доллары, чем путаться с рублевыми убытками… Естественно, если Разин будет сидеть сиднем в лавочке, то выручка выйдет не слишком высокой. Поэтому мы отработали схемы, когда можно продавать ювелирные изделия оптом. Да, приходится иногда иметь дело с темными личностями, разными жуликами. Но выручка высокая, — она покрывает риск. Теперь понимаешь?

— Ясно. А меня вы использовали втемную. Для черновой работы.

— Ты делаешь нужную работу, деликатную. Удаляешь вредные сорняки.

— Господи, сорняки… Еще пара вопросов по существу. Начнем с главного. Что за письмо написал Разин и кому оно адресовано?

— Я не знаю. Этот вопрос тебе надо бы задать самому себе, а не мне. История с пишущей машинкой развивалась у тебя на глазах. Как только она появилась, а потом исчезла, я понял, Разин что-нибудь сочинит. У человека, который долго работает за границей, живет двойной жизнью, иногда сдают нервы. Он выдумывает разные небылицы, начинает писать доносы на друзей и сослуживцев. Мне не хочется верить, что это случилось с Лешей Разиным.

— Ну, хорошо. Мы будем искать эту машинку и оригинал письма. А теперь расскажите историю Грекова. Он ведь ваш человек?

— Ого, ты уже знаешь больше, чем я. И никакие ответы тебе на самом деле не требуются. Мы завербовали Романа Сергеевича лет десять назад. Сделали для него много хорошего. Помогали продвинуться по карьерной лестнице, заработать. Он обаятельный человек, легко сходится с людьми. Бывает в командировках за рубежом, на международных конференциях, заводит полезные связи. Ну, и заодно выполняет наши поручения. Как-то возникла мысль: он мог бы подружиться с женой Разина.

— Зачем?

Колодный замолчал, когда музыка перестала играть, дождался начала новой мелодии и сказал:

— Я решил: нам надо больше знать о Разине. То, что он пишет в отчетах, — это одно. То, что у него на уме, — другое. Так нас учили.

— У меня всегда было плохо с математикой.

— Разин подолгу живет за океаном, имеет дело с большими деньгами. И, между нами, всегда мог сорваться с поводка. Мог остаться там навсегда или еще что-то выкинуть. Ты же должен знать, что перебежчиков в последние годы у нас много. Разина мы просто не имели право потерять. Я подумал, что хороший источник информации — его жена. Кажется, Разин был с ней откровенен, когда приезжал в Москву в отпуск. Эта информация может стать нашей через Грекова. Но это была ошибка, поручить ему сблизиться с Татьяной. Это я позже понял.

— И в чем ошибка?

Говорить тихо, выразительно шевеля губами, было непривычно. Приходилось наклоняться вперед, к Орлову, а тот прислушивался и сам отвечал едва слышно.

— Все дело в личности Романа Сергеевича, — сказал Колодный. — Он слишком жаден. Впрочем, я думал, что его человеческие слабости — простительная вещь, особенно, когда речь идет чем-то очень важном. Греков со своим талантом обольстителя резво начал. Но как-то я узнал, случайно, что он просит денег без отдачи. И вообще, злоупотребляет доверием… Я был разочарован. Но, до возвращения Разина, ничего не стал предпринимать. Я сам люблю деньги, но есть какие-то границы… Есть правила приличия. Под новый год Татьяна пропала. Греков клялся, что он ничего не знает, что ее пальцем не трогал. Я ему верю. Он способен на разные гадости, но… Он не убийца.

— Почему вы все это раньше не сказали?

— Господи, Виктор… Я и сейчас не имею права говорить о Разине. Это одна из самых секретных операций первого главного управления. О ней знает всего несколько человек. Самое большое начальство. Поэтому мы готовы к любым действиям, если надо будет исключить людей, которые узнали лишнее. Если мы будем либеральничать, то потеряем агентурную сеть в Америке. Запросто все профукаем. Наши люди сгниют в тюрьмах или, чтобы сохранить свободу, станут двойными агентами. Про деньги и материальные ценности я даже не заикаюсь… Убытки будут огромными.

— Вы с самого начала усложнили мою задачу, все запутали.

— Теперь я исправился.

— Какое отношение имеет Бортник, уголовник и рецидивист, к этой истории?

— Бортник человек случайный. Он попал в поле зрения, когда мы решили познакомить Грекова с женой Разина. Но есть сначала познакомили его с Игнатовой. А там все само закрутилось. Греков знал цель и летел к ней, как самонаводящаяся ракета. И вдруг оказалось, что сердце дамы занято. Возле Татьяны крутился какой-то Бортник, который честным людям прохода не давал. Пришлось его отодвинуть. Наши люди встретились с ним, все объяснили на пальцах. Бортник растворился в тумане. А Греков смог работать без помех. Он просил Татьяну никому из близких даже не намекать о его существовании.

— Я искал Бортника… А вы все знали и молчали. Какого черта?

— Слушай, Виктор, я не знал и сейчас не знаю, кто убийца Татьяны Разиной. Даже не догадываюсь. Весьма возможно, что это были случайные персонажи. Подгулявшая компания молодых людей. Встретили женщину, отвезли за город на чью-то дачу… Потом избавились от тела. Расследование смерти Татьяны — это не моя прихоть, а распоряжение Андропова. Когда Бортник был убит при задержании, я решил, что это прекрасный финал, который всем понравится. Повесить концы на Бортника, и все закруглить разом. Но не получается. Против него нет ни единого факта, ни единого свидетеля, ни одной зацепки. Значит, надо найти настоящего убийцу.

Они помолчали, выкурили по сигарете, обменялись мнениями о длинной затяжной весне с оттепелями и ночными заморозками. Потом встали, оделись и спустились в лифте вниз. Попрощались на улице, Орлов направился к книжному магазину «Дружба», а Колодный к метро Пушкинская.

Через четверть часа Орлов освободился, вернулся к машине и поехал в обратном направлении. Проезжая мимо памятника Пушкину, он увидел полковника, ожидавшего женщину в сером пальто, высокую, со светлыми прямыми волосами, которую Колодный еще не заметил. Но она видела его и шла навстречу, улыбаясь от радости.

Глава 20

Алик Погосян, ответственный работник управления высотных зданий и гостиниц, вернулся домой, в четырехкомнатную квартиру на Ленинском проспекте, в десять тридцать вечера, — чуть позже обычного. В лифте он расстегнул плащ, принюхался и решил, что он насквозь пропах французскими духами «Черная магия». И зачем, на кой черт, Зоя поливает себя этой гадостью. Возможно, этот тяжелый, не слишком приятный аромат, ей нравится, но нельзя же быть конченной эгоисткой, — Алик женатый человек, а супруга страдает приступами ревности, и его изводит.

Он открыл дверь, вошел и поставил кейс на пол. В коридоре было темно, но в дальней комнате горел свет и работал телевизор. Он машинально отметил, что детей нет дома, иначе бы сын или дочь вышли встретить. Алик ускорил движения, скинул плащ, вошел в спальню, быстро пристроил костюм на вешалке, подхватил халат и заперся в ванной. Он принял душ, решив, что теперь запаха импортных духов не осталось. Посмотрев на свое отражение в зеркале, заметил на груди красно-синий засос, но тут же придумал отговорку. Если жена спросит, он скажет, что в кабинете шкаф передвигал, случайно ударился углом, и вот синяк остался. Он расчесал на пробор влажные волосы, надел халат.

В гостиной на диване сидела жена Стелла, блондинка с высокой прической, в самом расцвете женской красоты. Пустыми глазами она смотрела на экран, на мужа не обернулась. К этому моменту Алик уже догадался, что в его отсутствии случилось нечто неприятное, но что именно… Тут, как говорится, возможны варианты.

— Где дети? — он устроился в кресле.

— У мамы.

Жена повернула к нему распухшую от слез мордашку, взяла с журнального столика стопку фотографий. Поднялась, подошла ближе и швырнула черно-белые карточки ему в лицо.

— Запомни, сукин сын, это — твое последнее приключение.

Алик поймал одну из фотографий в воздухе. Он увидел себя и Зою, они лежали на мятых простынях в чем мать родила. Кажется, это был один из номеров гостиницы «Белград» с видом на здание Министерства иностранных дел. Иногда, пользуясь положением, он мог позволить себе встретиться с подружкой в приличной гостинице. Только один звонок — и бесплатный люкс готов.

Жена стояла перед ним, крепко сжав кулаки:

— Когда кончится это скотство?

Алик и сам был не против узнать ответ. Да, он по-прежнему любил жену, хотя прожил с ней в браке уже пятнадцать лет. Но соблазны мира манили его, и отказаться от плотских приключений на стороне, убежать от властного зова природы, противиться ему, Алик не мог, хотя и поругивал себя за слабость.

Стелла потрясла кулаком перед его носом:

— Или ты сначала всю семью заразишь сифилисом? И только потом, когда твой член почернеет и отвалится, ты придешь в себя?

У Алика, разумеется, были недоброжелатели, но еще никто и никогда не подсовывал Стелле таких вот фотографий, во всех видах, в разных позах, — и вот, случилось. Да, он знал, что номера некоторых гостиниц госбезопасность оборудовала подслушивающими устройствами и даже камерами наблюдения, но какие конкретно номера слушают и смотрят, он знать не мог, да и в голову не приходило, что КГБ вдруг проявил интерес к его скромной персоне. Впрочем, может быть, это козни врагов, которых развелось больше, чем тараканов на тещиной кухне. Отпираться не имело смысла.

— Прости, господи… Бес попутал. Только один раз это и случилось. Всего один.

— Может, с ней один раз. А сколько с другими? Сто, тысячу? Подонок…

— Я в тот день номера после ремонта осматривал. И что-то нехорошо себя почувствовал. Сердце защемило. Я прилег и…

— Хватит врать. Я сыта этим дерьмом.

— Она сыта… А я целыми днями вкалываю, чтобы обеспечить детям будущее. Я ни дня, ни ночи не вижу… Один раз было. Всего-то.

— Лучше заткнись. И не вспоминай о детях. Теперь ты их не увидишь. Заруби это на своем длинном, паршивом носу. Ты запомнил? Между нами все кончено. Мерзкий прелюбодей, похотливый подонок…

Спорить было бесполезно, да и о чем тут спорить, он поднялся и, обхватив голову руками, убежал в свой кабинет. До середины ночи слышал проклятья и оскорбления Стеллы, ворочался на неудобном диване и не мог заснуть. До чего дошел прогресс, раньше жене доставались только слухи, зыбкие, непроверенные, из серии «одна баба другой сказала». А теперь она получает фотографии пачками. Он утешил себя мыслью, что Стелла никуда не денется, она слишком привыкла к красивой жизни, которую он создал. Лишь бы дети не увидели эту похабщину.

* * *

Утром, после скандала, Алик вышел из дома не выспавшись, с больной головой. Сел за руль светлых «жигулей», но в центре Москвы постовой милиционер дал отмашку жезлом и остановил машину. Алик взял документы и направился к гаишнику, стоявшему на обочине. Но тут его перехватили два типа в штатском, представились сотрудниками КГБ, но удостоверений не показали. У него отобрали документы на машину и гражданский паспорт, подхватили под руки и затолкали в черную «волгу». Милиционер с ухмылкой наблюдал эту сцену, помахивая полосатой палкой.

Оперативники заставили его пригнуть голову к коленям, чтобы не видел, куда везут. Вскоре он оказался во внутреннем дворике какого-то казенного здания. Заломив руки, его провели длинным коридором в комнату без окон, где за письменным столом сидел мужчина в синем костюме, он представился майором КГБ Виктором Орловым и сказал, что задаст несколько вопросов, надо быть искренним и отвечать только правду, иначе уважаемый Алик Георгиевич задержится тут надолго.

* * *

Спрашивали об одном курьезном случае, когда он по дружбе оказал любезность давней знакомой. Приятельница случайно увидела на улице некого Алексея, мужа другой знакомой женщины, Татьяны Разиной. Алексей прошелся по улице 25-летия Октября, побывал на Красной площади и завернул в гостиницу. Он был не один, а с некой дамой, иностранкой, крикливо одетой. Пикантность ситуации в том, что Алексей Разин в данный конкретный момент должен был находиться в зарубежной командировке, аж за океаном, но каким-то чудом оказался в Москве.

Так вот, Алика попросили разузнать по поводу той парочки. Женщины умеют быть настойчивыми, а у Алика доброе сердце, он не может отказать, если просят. Короче, он выяснил весьма пикантные подробности. Оказывается, Разин приехал в Москву из Нью-Йорка и поселился в гостинице «Метрополь» по чужому паспорту и под чужим именем. А этой безвкусной дамочке, по паспорту американке, он законный муж. Получается, что Разин пользуется подложными документами, чтобы въехать и выехать из Советского Союза, ведет двойную жизнь многоженца.

Подводя итог повествованию, Алик сказал:

— Это не укладывается в голове. И попахивает знаете чем? Я догадываюсь. Государственной изменой.

Он повертел головой и повел носом, будто прямо здесь, в кабинете, уловил запах государственной измены. Достал платок и вдохновенно высморкался.

— Почему же вы с вашими догадками не пришли в компетентные органы? — спросил Орлов. — Почему не сообщили о противоправных действиях?

— Но это ведь только мои догадки. Наверняка я ничего не знаю и знать не могу. Больше всего в этой истории было жалко Татьяну. Теперь уже покойную. Она была чистым человеком. И, конечно, ей в голову не могло прийти, что муж обзавелся другим паспортом и ведет разнузданный антиобщественный образ жизни. И еще имеет наглость приезжать в Москву с любовницами.

— Надо так понимать, что лично вы человек высоких моральных качеств? И с любовницами в других городах и странах не бываете?

Алик замялся на минуту. Почему-то ему показалось, что Орлов знает про историю с интимными фото и про семейный разлад. От этой мысли на душе сделалась так паршиво, будто его с поличным взяли при получении взятки.

— Ну, я стараюсь. Так сказать… Соответствовать…

— Какие отношения были у вас с Разиной?

— Чисто дружеские. Встречались в компании. Иногда она просила, чтобы друзья прислали из Армении чеканку. У нас в Ереване по этой части большие мастера. Я привозил разные работы. Сейчас хорошая чеканка котируется гораздо выше живописи. Татьяна выбирала, что нравится. Я помню, одну работу не продал, а подарил. От чистого сердца, от всей души…

— Ну, хорошо, если так, — одобрил Орлов. — Теперь я должен вас поставить в известность, что в настоящее время по месту вашего жительства и по месту вашей работы проводятся обыски, выемки и изъятия документов, интересующих следствие. Вот соответствующие постановления. Ознакомьтесь и распишитесь.

Алик взял бумажки, но прочитать с первого раза не смог, буквы плясали перед глазами. Он вытащил самописку и, сдерживая дрожь, поставил подпись.

— В чем меня подозревают, можно узнать?

— Обвинение будет предъявлено в установленный законом срок. Подумайте и скажите вот что. У вас дома или в рабочем кабинете есть крупные денежные суммы в рублях, валюта, запрещенные химические препараты, наркотики или оружие? Если есть, предлагаю сделать заявление и пояснить, где они находятся и каким образом к вам попали.

Алик много раз думал о том, что живет беспокойной жизнью и другой жизни у него не будет, пока существует советская власть и Уголовный кодекс. Бывало, он мучал себя вопросом, когда и как могут начаться его неприятности, как себя вести, когда это случиться, — но не мог найти ответа.

— Ничего такого у меня нет, — бухнул Алик. — Хотя… В сейфе на работе немного американских долларов. Ну, сотни две-три.

— Как у вас оказалась валюта?

— Понимаете, я работаю в таком месте, ну, стараюсь людям помочь. Гостиницу в Москве ни за какие деньги не снимешь. Даже койку в Доме колхозника. Все удобства только по брони для иностранцев или значительных людей. А я иногда помочь могу. Ну, придет человек и оставит на столе конверт. Это не взятка. А благодарность. Вот и доллары тоже оставили… Как бы подбросили…

— Итак, вы признаетесь, что в вашем рабочем сейфе находится валюта? Точнее, триста долларов, правильно?

— И дома еще немного. Около тысячи. Тоже в сейфе. И еще в гостиной в тайнике под плинтусом сколько-то… Сумму не помню. Тысячи две-три.

Через полчаса его вывели во внутренний дворик, снова засунули в машину и отвезли домой. Жена стояла, словно в оцепенении, посередине гостиной и делала вид, будто беззвучно молится. Дети почему-то были дома. Артур возился с машинкой. Старшая дочка, пятнадцатилетняя Эмма, подошла к нему и сказала:

— Я видела твои фотографии. Ты сделал больно маме. Даже не представляю, что она сейчас чувствует… Ты мне больше не отец.

Он хотел ответить, что ничего твоя мама не чувствует, только притворяется униженной и оскорбленной. Но вместо слов рукой махнул и промолчал. Дочь, вся в слезах, убежала.

Глава 21

С утра Виктор Орлов еще не просмотрел свежий номер «Советской России» с забавным фельетоном, когда принесли сводку происшествий за вчерашний день по городу и области. Он отложил газету и, скользнув взглядом по казенной бумаге, наткнулся на знакомое имя. Он убрал газету в ящик стола, отодвинул чашку кофе и нахмурился.

Под железнодорожной насыпью Ленинградской железной дороги, в районе Фирсановки, обнаружено тело Грекова Романа Сергеевича. Эту информацию не сопровождали никакие пояснения. Орлов достал справочник и несколько раз набрал номер линейного отдела милиции Ленинградской железной дороги, но телефон был занят. Тогда он связался с информационным центром КГБ и попросил выяснить все, что возможно, касательно кончины Грекова. Через полчаса перезвонили и сказали, что милиция пока еще только начала проверочные мероприятия по данному происшествию, никакой информации больше нет. Тело было найдено не вчера, а еще три дня назад, теперь оно в Лефортовском судебном морге, вскрытие проводил судмедэксперт Денис Ерофеев.

Забыв про кофе, Орлов позвонил капитану Гороху и сказал, что уедет на полтора часа. Однако поездка заняла почти целый рабочий день. Судебный эксперт Ерофеев проводил очередное вскрытие, но вышел в коридор, когда узнал, что к нему приехал майор госбезопасности. Это был молодой мужчина с каким-то бабьим лицом, в несвежем халате и клеенчатом фартуке, заляпанном бурыми пятнами. Не снимая резиновых перчаток, он попросил сигарету и сказал, что копию заключения можно получить в восемнадцатой комнате, а если просто на словах, то у покойного Грекова раздроблены шейные позвонки.

Убийство Грекова постарались замаскировать под несчастный случай, навести следствие на ложный след. Поэтому тело оставили под железнодорожной насыпью. Якобы Греков ехал на электричке, дверь тамбура была сломана или открыта, на повороте он выпал из поезда и так далее. Для милиции хорошая версия, никого искать не надо. Но на самом деле это убийство, замаскированное под несчастный случай. Орудием преступления могла послужить монтировка или обрезок водопроводной трубы. Удар в затылок нанесен сбоку, с большой силой. Позднее, через несколько часов, нанесены еще два удара, сломавшие височную кость и основание черепа.

— Может, он действительно выпал из поезда и шею сломал? — спросил Орлов.

— Шея была не сломана. Четвертый и пятый позвонки раздроблены ударом тяжелого предмета. В моем заключении все написано. Кроме того, на теле много прижизненных повреждений. Внутренние гематомы, три сломанных ребра. Его хорошо помяли перед смертью.

Орлов взял копию вскрытия и поехал на вокзал. В помещении линейного отделения милиции он переговорил с офицером, который занимался проверкой. Орлов прочитал протокол осмотра места происшествия. Из него следовало, что тело, присыпанное гравием, было найдено путейским обходчиком в семь утра под насыпью, примерно в километре от поселка Фирсановка. При себе, в заднем кармане спортивного костюма, пострадавший имел прошлогодний абонемент в Центральные бани. На основании этого документа была установлена его личность. Это доцент кафедры экономики МГУ Роман Сергеевич Греков. В настоящий момент следствие занято поиском и опросом свидетелей происшествия.

— Что, по-вашему, произошло? — спросил Орлов милиционера.

— Версия номер один: мужчину избили и выбросили из электрички. По корыстным соображениям. А шею он сам сломал по ходу дела. Но я склоняюсь к другому варианту. В том месте, где найден труп Грекова, к насыпи близко подходит грунтовая дорога. На земле и траве обнаружены следы волочения тела. Весьма вероятно, что его, уже мертвого, привезли туда, оттащили к насыпи и там слегка присыпали гравием. Дело было в темное время, злоумышленники не видели, что остались приметные следы.

— Как идет поиск свидетелей? — спросил Орлов. — Найдете кого?

— Вряд ли, — ответил офицер. — Этот Греков долго пролежал под насыпью. Именно поэтому эксперты не смогут установить точное время убийства. Ну, плюс-минус двое суток. А если точно не известно время, где искать свидетелей…

Когда Орлов возвращался в управление в первых сумерках, по радиотелефону позвонил Колодный и сказал, что надо срочно встретиться. Ему уже известны новости о кончине общего знакомого, научного работника из МГУ. Через час Колодный должен приехать в управление.

* * *

Он появился ровно через час мрачнее тучи, сел на стул и выслушал рассказ Орлова, содержащий все известные подробности.

— Черт, я из этого парня сделал первоклассного агента, — сказал Колодный. — Он мог работать еще долгие годы, а вместо этого… Неделю назад он звонил, просил о небольшом одолжении. Ну, достать билеты для его непутевого брата. Чтобы тот мог смотаться из Москвы, от греха подальше. Билеты я достал, но никто за ними не пришел. Я позвонил на кафедру, ответили, что Греков взял отгул. Дома никто трубку не снимает уже четвертый день.

— Но кто…

— Я даже думать не могу об этом: кто и как. Шейные позвонки раздроблены на мелкие кусочки… Сам Разин убивал его или кто-то по дружбе оказал добрую услугу. Меня эта занимательная механика, эти подробности, эти нюансы не сильно беспокоят. Я знаю одно: утечка о Грекове могла быть только из двух источников: от нас или от ментов. Среди нас эту историю знают три человека. Значит… Но менты не могли точно знать, что именно Греков причастен к убийству Татьяны Разиной. Не было у ментов этой информации. Значит…

Орлов вертелся в рабочем кресле и чувствовал мучительный горький стыд, его мутило, краска залила сначала шею, потом скулы и щеки. Он, скосив глаза, посмотрел в зеркало на стене, он стал похож на рака, красного, с белыми навыкате глазами. Он кашлянул в кулак, достал платок и вытер лоб.

— Это я виноват, — сказал он. — Когда забирали дело у милиции, майор Судаков переживал это как личную обиду, чуть не плакал. Я сказал, что что лично ему мы доверяем, копия дела останется в ГУВД. Но, главное, мы будем присылать новые бумаги, которые заслуживают внимания. Просто чтобы у него было занимательное чтение во время рабочего дня… Он, вообще-то, неплохой дядька…

Орлов, набравшись мужества, посмотрел на Колодного и увидел свою копию: человека с красным лицом и белыми глазами навыкате. Колодный жахнул кулаком по столу, вскочил со стула и начал орать, крыть в бога и в душу мать. Но вдруг остановился, снова сел. Достал таблетку и сунул под язык. Пять минут длилось молчание, Колодный налил воды из графина, выпил весь стакан и сказал:

— Ты меня разочаровал. Если так дальше пойдет, об операциях КГБ станут печатать фельетоны в газетенках вроде «Московского комсомольца».

Поднялся и молча ушел, злой на Орлова и весь мир.

* * *

Орлов некоторое время, чтобы чем-то себя занять, возился с бумагами, затем зашел в кабинет капитана Гороха и сказал, что уходит раньше, потому что чувствует себя неважно, вечерняя пятиминутка оперативников отменена, точнее, перенесена на завтра. Орлов оказался на улице, сел в машину и, проехав несколько кварталов, остановился у телефонной будки.

Он вылез, набрав номер майора милиции Феликса Судакова, сказал, что надо срочно встретиться, появилась информация по важному вопросу, требуется консультация. Тот, немного удивленный, ответил, что освободится через два часа. Орлов назвал адрес, где будет ждать, и на всякий случай спросил, какая у Судакова машина, хотя знал ответ.

Чтобы убить время, Орлов зашел в знакомый бар, постоял у стойки, взял коктейль и, сидя за столиком, послушал музыку. Он думал, что еще есть вагон времени, можно зайти в кафе через дорогу и перекусить, он ничего не ел с утра, но аппетита не было. Он вернулся к стойке, заказал коньяка и взял на закуску шоколадную конфетку. Вскоре он вышел из бара, сел за руль и поездил по центральным улицам без всякой цели. Остановился возле булочной, сообразив, что в это время по вечерам завозят свежий хлеб. Он взял буханку украинского круглого за восемнадцать копеек и батон белого за двадцать пять копеек, яблочный мармелад в пакетике и отстоял очередь в кассу.

* * *

Вернулся к машине, бросил покупки на заднее сидение и еще какое-то время колесил по городу. Пошел мелкий дождь, совсем стемнело. Редкие фонари делали темноту вечера еще непрогляднее, еще гуще. Орлов выбрал место, где можно остановиться, это был узкий проулок между двумя домами. Он подал машину задом, остановился и посидел минут пять, глядя в темноту. Затем вытащил из бардачка нитяные перчатки и натянул их, из-под сидения достал пистолет ТТ, проверил обойму и передернул затвор. Тщательно протер пистолет тряпкой и сунул его во внутренний карман плаща, надел кепку, вышел из машины. В дождливую влажную погоду глушитель в городе не нужен. Выстрел можно будет услышать только с близкого расстояния.

По-прежнему дул ветер и моросил дождь. Орлов пошел вдоль по улице, судя по времени, Судаков уже ждет. Отсюда до места встречи тихим шагом минут десять. Прохожих почти не попадалось, он свернул в переулок, прошел пару кварталов и оказался в арке, длинной и темной. Он вытащил пистолет и, по своему обыкновению, переложил его в правый карман плаща.

На задворках горел одинокий фонарь, машина стояла в пятнадцати шагах от арки. Судаков мигнул фарами и зажег свет в кабине «жигулей». Орлов сделал несколько шагов вперед, остановился. Он видел Судакова отчетливо и ясно, как мишень в тире. Он достал из кармана пистолет, прижал локоть к боку, чтобы рука не дрогнула, и выстрелил навскидку несколько раз. Он хорошо видел, как в лобовое стекло пошло трещинами, а с внутренней стороны появилось два красных пятна, будто краской брызнули.

Он подошел ближе, остановился в шаге и через боковое стекло расстрелял два последних патрона, остававшихся в обойме. Он бросил пистолет на асфальт и пнул ногой. Не повернул назад, прошел двор, оказался на улице. На ходу снял перчатки, бросил их на асфальт. Орлов прошагал пару кварталов, сделал еще один поворот, оказался в другом проходном дворе, оттуда вышел в тот самый проулок, где ждала серая «волга».

Он сел в машину, не захлопнув дверцу, достал фляжку с водкой, плеснул на ладони, вытер их куском тряпки, чтобы не осталось пороховой копоти. Он еще раз повторил эту процедуру и уехал.

Глава 22

В четверг после обеда Виктор Орлов, первый раз за неделю, каким-то чудом оказался на рабочем месте в своем кабинете. Из информационного центра прислали данные о Романе Грекове, кандидате экономических наук, доценте. Впрочем, информация о Грекове немного устарела, теперь Орлов знал об этом человеке много интересного, тем не менее, он полистал бумаги, чтобы не упустить какие-то нюансы.

Греков родился в Якутске, отец ушел, когда он был маленьким, мать заведовала районным архивом. Следующая остановка — Москва, МГУ, факультет экономики. При поступлении он сдал экзамены на четверки и тройку, не добрал, но ему повезло: действовала льгота для малых народов СССР, когда их представителей зачисляли чуть не с двойками. Строго говоря, к малым народам Греков никакого отношения не имел, он был русским, но родился, провел детство и юность в Якутии, этого было достаточно, чтобы стать студентом престижного вуза.

Отучившись, остался на кафедре. Женился на дочери директора плодовоовощной базы, получил в подарок двухкомнатную кооперативную квартиру. Прожив пару лет, молодые люди разошлись, а позже оформили развод. Квартира почему-то осталась в собственности Грекова. Вскоре он снова женился на некоей Носовой Людмиле, старшем товароведе на вещевом складе. Ее отец подарил молодым «жигули» и участок по Казанской железной дороге, а на нем — благоустроенный домишко. Правда, Греков дачу тут же продал и купил дом в пригороде Сочи, но вскоре и его продал. Далее следовал список недвижимости, которую Греков покупал и продавал, видимо, с хорошей наценкой.

Карьера ученого шла по восходящей, Греков работал в престижных вузах, но далеко от МГУ не уходил, там он планировал защиту докторской, что-то такое о перспективах социалистической экономики в переходной период. У него взрослый сын, студент МГИМО. Но в этой безупречной биографии есть одно пятнышко. Супруга Грекова, Людмила Ивановна, товаровед, не судима, пропала без вести около трех лет назад. Милиция никаких зацепок не нашла. Греков, разумеется, вне подозрений. Он был в Сочи, даже принял участив в драке в ресторане «Жемчужина». Был оформлен протокол, Греков отделался штрафом.

Интересно, что в тот вечер он ужинал в компании некоего Павла Плотникова, он же Плотник, он же Паша из Майкопа и так далее, в милицейской картотеке этот деятель проходит как воровской положенец, две судимости по 147-й статье, вымогательство. В полной тишине телефон выдал такую трель, что Орлов вздрогнул. Он снял трубку и поморщился, когда услышал голос Игнатовой.

— Здравствуйте, вы уделите мне пару минут своего драгоценного времени? Или ты теперь такой важный, что к тебе на хромой козе не подъедешь? — Игнатова то ли выпила, то ли была на взводе. Она называла Орлова, то на ты, то на вы и говорила то быстро, то медленно.

Орлов отодвинул в сторону раскрытую папку и почувствовал легкое волнение. Несколько дней назад муж Игнатовой был отправлен к месту своей новой работы в Куйбышев, но его молодая жена перед самым отъездом куда-то пропала. Когда прибыли на вокзал, она сказала мужу, что на минутку отойдет в туалет. Назад она не вернулась, никому не позвонила. Оперативники проверили московскую квартиру супругов, адреса друзей и родственников, где Игнатова могла бы остановиться на ночь, но ее и след простыл.

— Как дела? — спросил Орлов спокойным голосом.

— Вокруг просто какой-то заговор. Словно все хотят меня с ума свести. А потом упрятать в дурдом…

— Что-то серьезное? — Орлов сыграл удивление.

— Ты ничего не знаешь? Боже мой… Слушай, я попала в такой переплет, что спасти может только чудо. Или хороший адвокат. Вчера и сегодня я встречалась с двумя защитниками. Но, кажется, это дохлый номер. Первый адвокат выслушал меня, испугался, испортил воздух и сказал, что такие дела не его профиль. Второй даже говорить не смог. Потому что от страха потерял дар речи.

— Неужели все так страшно?

— Я подумала, что сейчас, может быть, только ты один можешь помочь. Я же твоя, ну, ты сам все понимаешь… Так вот, моего мужа выкинули из Москвы без его согласия. И меня скоро выкинут или…

— Послушай, подожди. Ничего не говори. Ни слова больше. Ты сейчас дома?

— Ну, предположим. Дома, дома… Где мне еще быть?

— Тогда подожди немного. Я скоро перезвоню.

Он положил трубку, убрал в сейф бумаги, надел плащ, хотел выйти из кабинета, но ожил телефон, пришлось вернуться и снять трубку. Звонил полковник Колодный, он энергично поздоровался и спросил, нет ли новостей, хотя уже слышал грустную историю с беднягой Судаковым.

— Игнатова позвонила, нашлась, — ответил Орлов. — Вы чудом меня застали. Я одной ногой уже в коридоре.

Кажется, Колодный удивился.

— Встречаетесь с ней?

— Ну, да… Обещал подъехать. И потолковать.

— Скажи ей, чтобы уезжала к мужу, немедленно. Это не личное пожелание, а приказ. Возражения не принимаются. Она, как бешенная сучка, третий день бегает по Москве с высунутым языком и рассказывает интересные истории всем. Ну, кому хочется их слушать. Супруг, как мне передали, скучает. Не надо огорчать заслуженного человека. Виктор, послушай… Я не прав был прошлый раз, погорячился. Ты вот что… Уж постарайся сегодня. А потом возьми пару-тройку отгулов.

— Да, да, я попытаюсь сделать все. Чтобы только не волновать академика.

— Кстати… От ее дома до американского посольства четверть часа на такси. И, я ручаюсь, у нее есть мыслишка зайти туда в гости, выпить кофе и поделиться своими неприятностями. Американцы с огромным удовольствием послушают. В результате мы получим такой скандал на высшем уровне, какого давно не было. Может быть, вообще никогда. Только прикинь, что она знает, что может рассказать. Какие назовет имена… А ведь она знает все…

Стало тихо, показалось, что их разъединили. Видимо, Колодный хотел сказать что-то важное, но передумал и положил трубку.

* * *

На улице смеркалось, пахло весной, накрапывал дождик. Орлов дошел до стоянки, открыл машину, но не сел, закурил и стал смотреть куда-то в даль, будто увидел там что-то интересное. Он думал, что Игнатова нашлась после трех суток, которые провела неизвестно где и с кем.

Михаил Наумович Корсаков уехал в Куйбышев без жены и, наверное, уже обживал новую квартиру, которая оказалась совсем не такой, как рассказывали в Москве, — весьма скромной, с небольшой кухней, обшарпанной мебелью с инвентарными номерами и низкими потолками. Впрочем, он наверняка думает не об удобствах, а вспоминает жену, которая напоследок, перед самым отъездом, закатила грандиозный скандал, вызвала такси и уехала, но не на вокзал, а неизвестно куда. Михаил Наумович три дня подряд не занимался наукой, а обрывал телефоны, стараясь найти в Москве прелестную беглянку, но, разумеется, не смог.

На четвертый день куйбышевской ссылки к Корсакову домой явился местный чин из госбезопасности и сказал официально и четко: если Корсаков не придет в чувство, не закончит искать вчерашний день, все телефоны будут отключены. Провожать его до работы и обратно возьмутся местные чекисты, чтобы Михаил Наумович не потерялся на новом месте или не сбежал в Москву. Корсаков правильно понял это предупреждение и больше в Москву не звонил.

Докурив, Орлов сел на водительское место, захлопнул дверцу и включил радиотелефон. Трубку сняли после первого гудка, видимо, Вера ждала звонка, не отходя ни на шаг. Она была все такой же взвинченной, готовой заплакать или закричать.

— Вера, я звонил тебе позавчера, вчера и сегодня, — сказал Орлов. — Никто не брал трубку. Не знал, где тебя ловить. Собственно, хотел предупредить. Ну, чтобы ты не наделала глупостей. Это очень важно, слушай сюда. Я завтра пришлю человека, который привезет билет на поезд в Куйбышев, вагон СВ. Ты сядешь и поедешь. Поживи там хотя бы месяц. А дальше посмотрим.

— Я знаю, что Куйбышев — это не город, не точка на карте, а тюрьма. Двух друзей Корсакова, тоже ученых, отправляли куда-то, к черту на рога. Кажется, туда же. Говорили, что будет хорошая квартира, что это ненадолго, деньги обещали. А потом оказывалось, что оттуда нельзя уехать. Никуда. Без разрешения соответствующих органов никуда нельзя. А это разрешение невозможно получить. И к ним, к этим ученым, никто приехать не может. А телефонная связь с Москвой скоро пропала. И я сейчас точно не знаю, живы эти люди или уже нет. А если живы, где они.

— Верочка, дорогая, успокойся, — сказал Орлов. — Иногда есть обстоятельства, которые выше нас. С твоим жизненным опытом ты должна понимать эти вещи. Я честно скажу: Куйбышев — это не самый плохой вариант.

— Господи, ты ничего не понимаешь. Мы поругались с Корсаковым перед самым отъездом на вокзал. Я еще раз повторила, что никуда не поеду. Он чуть не заплакал. Его отвезли на вокзал. Я не успела дух перевести, как позвонил какой-то чиновник, завхоз из Академии наук, и сказал, что у меня есть неделя, чтобы съехать. И больше о себе не напоминать. Если я этого не сделаю, меня выведут милиционеры. Квартира будет опечатана до нашего возвращения из Куйбышева. Нашел дуру, будто я не понимаю, что меня выселяют, выбрасывают на улицу, как кошку. Возможно, меня уже выписали.

— Пока еще нет, насколько я знаю.

— Дослушай… Вчера я встретилась с третьим адвокатом, с Эдиком Хомичем. Он серьезный человек. Хочу, чтобы он защитил меня в суде, если лишат прописки и будут выселять из квартиры. И он что-то пообещал. Правда, без особого оптимизма.

— Эдика я знаю, — сказал Орлов. — Он не тот человек. Хомич будет хвастаться высокими связями, распускать хвост, как павлин. Но когда придет время действовать, скажется больным и спрячется под плинтусом. И даже аванс не вернет.

— Господи, как все это гнусно. Слушай, у нас ведь советская власть, а не чилийская хунта. И нет такого закона, чтобы человека помимо его воли лишить всего и вытряхнуть из Москвы, будто какого-то опасного рецидивиста. А у тебя есть на примете приличный адвокат?

— Если ты твердо решила встать на тропу войны за квартиру… Ну, тогда я найду парня, который поможет. С ним появится шанс отстоять пусть не квартиру, хотя бы московскую прописку. И деньги он берет реальные. Значит так, через полчаса спустись вниз. Выйдешь на проспект, пройдешь вперед два квартала.

Глава 23

Орлов приехал чуть раньше времени и остановил машину не за два квартала от ее дома, а немного ближе, уже через минуту углядел Игнатову, видимо, ей тоже на месте не сиделось. Быстро стемнело, поблизости не было магазинов, тротуар был пуст, Игнатова, задумчивая и печальная, неторопливо брела куда-то, словно не видела ничего вокруг. В темном вельветовом плаще и светлых сапогах с высокими каблуками, она напоминала манекенщицу из Дома моделей Вячеслава Зайцева. Модель только что сбежала с подиума, ее уже хватились, ищут. Игнатова вздрогнула, услышав короткий сигнал, подошла, открыла дверцу и села на переднее место. Орлов выключил радио и тронул машину. Минут десять длилось молчание, наконец, Игнатова достала из сумочки сигареты и зажигалку.

— Куда мы направляемся?

— Просто катаемся… Не задавай лишних вопросов. Ты хотела адвоката, ты его получишь. Но сейчас его нет дома. Поэтом мы выпьем по глотку. Не против?

— Слушай, Орлов, — ты мне поможешь. Потому что больше и помочь некому. Понял?

— Понял. Какая ты серьезная.

* * *

Он развернул машину, не доехав до поворота, и покатил обратно, в сторону центра. Орлов остановил машину рядом с Театром на Таганке, они вышли и заглянули в бар, тесный и душный. Здесь было почти совсем темно, гремела музыка в стиле диско, под потолком крутился зеркальный шарик, отражавший направленный свет, по стенам и потолку бегали голубые блики. Народу было немного. Они устроились за столиком у окна, выкурили по сигарете, Орлов подошел к барной стойке, заказал коктейль покрепче и сто коньяка. Они пытались поговорить, но переорать музыку было трудно.

— Что это за церковь на той стороне? — крикнула Игнатова.

— Кажется, храм Николая Чудотворца. Такой святой, который желания выполняет.

— А сейчас церковь работает?

— Шутишь? Закрыли, еще в революцию. Сейчас там какая-то контора или склад.

— Господи, хоть одно мое желание выполни… Только одно. Или и бога тоже закрыли, вместе с церковью?

Они повторили выпивку, выкурили по сигарете и вышли. Стемнело, со стороны набережной дул холодный ветер. Разин завел машину и негромко включил радио, но с места не тронулся. Он открыл бардачок, достал плоскую бутылочку, сделав глоток, вложил ее в руку Игнатовой. Она прочитала на синей этикетке пару слов латиницей «туземский ром». Глотнула и зажмурилась от удовольствия.

— Послушай, это дело уже прошлое, — сказал Орлов, закуривая. — Но, услуга за услугу. Я тебе адвоката, а ты закончи историю про Разину. Объясни, чего там с ее ухажером, этим доцентом… Как там его там? Греков, что ли. Чего-то не хватает в твоей повести…

Игнатова сделала глоток и опустила стекло.

— Господи, опять двадцать пять. Ну, Греков с Татьяной встречался, хотя я его строго предупредила: никаких фокусов с этой женщиной. Не смей, сукин сын. Короче, они съездили в Сочи на недельку. Остановились там на какой-то квартире. Любовь и все такое… Вернулись обратно. Скоро Танечке прислали несколько интересных фото. Как она с Грековым проводит время в отпуске. Во всех видах. Она в слезах побежала к Грекову. Он такой спектакль устроил. Кричал: мы стали жертвами профессиональных шантажистов. Короче, он совсем ей голову заморочил, довел до нервного срыва. Сказал, что главное сейчас забрать негативы у этих самых шантажистов и уничтожить. Иначе — конец. Он тянул с нее деньги. Тянул, тянул… Хотя сам и сделал эти фото. Его фирменный стиль.

— Ну, хорошо, а этот доцент Греков, он же знал, что муж Татьяны серьезный человек. И с ним лучше не связываться?

— Спроси сам у Грекова. Какое мое дело.

— И все-таки?

— Ничего он не знал. Зачем ему это. Греков думал, что Алексей какой-то вахлак из общества Дружбы народов. На шару ездит по заграницам. Валюту гребет. Вот так. Теперь добегался. Возьмут его за лапки и отправят почтовым переводом в город Магадан… Будет до старости по зоне тачку катать. Блин, или в республику Коми. Одно другого не лучше.

— Ты знала, что он за человек. Так зачем же познакомила его с Разиной?

— А зачем Греков меня бросил? Почему я одна должна страдать? А все вокруг счастливые? Он сам хотел с ней познакомиться. Господи, какая я дура… Я ему денег вагон назанимала. Клялся, любовь у него на всю жизнь, на коленях стоял… А потом выдохся. Поднялся с колен и убежал. Он умеет быстро бегать. В наше время этот талант особенно востребован. Надо уметь быстро бегать. Теперь нет ни Ромы, ни денег. Все, больше не хочу об этом.

Орлов включил музыку погроме и тронул машину.

* * *

Через полчаса они оказались где-то в Лефортово. Улицы были темные и узкие, огней в окнах совсем мало. Орлов остановил машину и сказал, чтобы Игнатова ждали тут, через десять минут он вернется вместе с адвокатом. Чтобы сэкономить время, можно будет поговорить прямо в машине, а потом он развезет всех по домам. Игнатова вышла, машина умчалась.

Орлов далеко не уехал, на втором перекрестке он свернул налево, оказался в параллельном переулке, застроенном домами уходящей навсегда купеческой Москвы. Кое-где еще живут, светятся редкие окна. Скоро эти дома исчезнут навсегда и унесут с собой много страшных тайн. Он остановил машину и заглушил мотор. Не зажигая света, вытащил из-под сиденья китайский фонарик с длинной рукояткой. Достал из-за пазухи пистолет ТТ, не новый, со спиленными номерами. Проверил обойму, вылез, запер машину и пошел в обратном направлении. Он хорошо знал все вокруг, даже свет фонарика не был нужен.

Некоторое время Игнатова стояла у кромки тротуара и думала, что совсем не знает этого района, вокруг так пусто, будто здесь и люди не живут, дома старые, двухэтажные, с облупившимися фасадами. На той стороне нет огней, нижние два окна вовсе разбиты, и на этой стороне окна не светятся. Тут только она догадалась, что эти дома доживают последние недели и месяцы и идут под снос, людей в них нет, поэтому так темно, и пешеходы не ходят.

Дул ветер, но она, немного хмельная, не чувствовала холода. Мимо пронеслась машина и скрылась за поворотом. Игнатова порылась в сумочке, закурила и стала гадать, почему Орлов уехал за адвокатом, зачем вообще нужно было ее высаживать, тем более он сказал, что разговор будет в машине. Возможно, у адвоката жена ревнивая и психованная. Пусть так, но его жена не знает, не может знать, что в машине другая женщина.

Она подумала, что напрасно боялась Орлова, он человек неплохой, просто характер жесткий, ну, что поделаешь, работа такая. Впрочем, главное, что он единственный из длинного ряда московских знакомых, кто может спасти ее от ссылки в те места, откуда вряд ли скоро вернешься. Да и московская прописка — это не хвост собачий. Она всматривалась в ночь, ловила звуки, но было тихо. Ее не пугала темнота, после выпитого Игнатова чувствовала себя свежей и сильной.

* * *

Тут слева, в проулке между домов, послышались звуки, будто кто-то шел по битому кирпичу и негромко ругался. Она повернула голову и, правда, знакомый контур фигуры, человек посветил фонариком и позвал ее по имени. Игнатова удивиться не успела, шагнула вперед. Она так устала ждать, что ни о чем не думала. Фонарик погас и снова загорелся, она узнала голос Орлова, пошла к нему, не понимая, чего он делает там, в темноте, и где машина.

— Эй, это вы? Это ты?

— Иди сюда, — позвал Орлов.

Она, стараясь не сломать каблуки, сделала несколько робких шагов, оказалась в пространстве между двумя домами.

— Ну, не бойся. Тут чужих нет.

— Чего ты сюда забрался?

— Сейчас, подожди…

Орлов оставил фонарик включенным, положил его на землю, направив свет на Игнатову. Их разделяло всего несколько шагов. Он увидел ее лицо, какое-то бледное, удивленное, испуганное. Полез за пазуху, доставая пистолет. Выстрелил трижды, два раза в грудь и один в голову. В узком пространстве между домами выстрелы прозвучали негромко. Игнатова медленно повалилась на землю. Он, стараясь не смотреть в лицо, сел на корточки, натянул нитяные перчатки, расстегнул ее плащ, обыскал карманы. Светя фонариком, порылся в сумочке. Там оказалось немного денег, помада, зеркальце, но документов не было… Что ж, тем лучше.

Орлов, хорошо ориентируясь в темноте, встал, повозился возле стены ближнего дома, разбирая деревянный хлам. Когда-то здесь, на первом этаже, был магазин, а внизу склад мануфактуры, сохранились обитые железом створки люка в подвал, куда спускали товар. Створки держала металлическая перекладина на сломанном висячем замке, закрепленном проволокой. Орлов разобрался с замком, снял перекладину, потянул за ручку одну из створок. В лицо пахнуло затхлой сыростью и холодом.

Вниз под углом уходила плоскость из теса, обитая полустертым листовым железом, скользким, как лед. Он взялся за ворот плаща Игнатовой, но так ничего не получилось. Пришлось приподнять ее и перетащить ближе к люку. Он подтолкнул тело вниз, словно спустил с ледяной горки Снегурочку, бросил в темноту сумочку. Захлопнул створки, закрепил перекладину, поставил замок на прежнее место, замотал его проволокой. Замаскировал люк ломанной мебелью и посветил фонариком на землю, проверяя, нет ли вокруг следов крови. Задними дворами вернулся к машине, открыл багажник, завернул пистолет в тряпку и сунул его под запаску. Потом сел в кресло, сделал глоток рома, выкурил сигарету. Немного успокоился и поехал домой.

Глава 24

В семь вечера, когда Виктор Орлов уже запер бумаги в сейф и собрался уходить, зазвонил телефон спецсвязи. Голос полковника Колодного был взволнованным.

— Есть новости. Кажется, личность автора анонимки, найденной на столе Пельше, мы установили. Это наш старый кадровый сотрудник, который работал в той же стране… Ну, ты понимаешь, в какой.

— Я, как раз, не очень понимаю.

— Слушай. С того самого момента, когда к нам в руки попала анонимка, я много раз вспоминал именно этого человека. Поначалу отбросил эту мысль. Дело в том, что он уже несколько месяцев назад трагически погиб, да, в дорожной аварии. Машина задела какой-то забор или столб, упала в реку и лежала на дне месяц с лишним, пока ее обнаружили. На всякий случай я дал поручение поискать кое-какие бумаги в спецхране. Там подняли подшивки газеты «Бостон Глоб» и еще кое-какую местную периодику. И я лишний раз убедился, что интуиция — не пустой звук. Я путано объясняю, но скоро ты все поймешь.

Связь была защищена от прослушки, но Колодный, как обычно, говорил, не называя имен, стран, конкретных фактов. Рабочий день Орлова был не самым легким, ему хотелось скорее выйти на улицу, поймать такси и отправиться на улицу Горького в ресторан «Баку», где был заказан столик на двоих, через полчаса приедет Рита, у нее сегодня день рождения. Но вместо ресторана он до сих пор сидит в прокуренном кабинете.

— Я уже дописал письмо и отдал машинистке, — сказал Колодный. — Скоро она допечатает. Там около трех страниц. Фельдъегерь доставит его через час с небольшим. Подождешь?

Орлов закашлялся, достал носовой платок, высморкался и ответил:

— Иван, Андреевич, у меня через полчаса встреча с информатором. Эту встречу я ждал давно. И теперь не могу ее отменить или перенести.

— Какие еще информаторы? Ты работаешь только на меня. Только по этому делу. Существует приказ…

— Иван Андреевич, я расскажу, что это за человек и что он для меня, то есть для нас делает. Но не по телефону…

— Что ж, желаю приятно провести время, — после того, как вопрос с Игнатовой был закрыт, Колодный пребывал в добром настроении и уже два раза обещал Орлову хорошую премию и еще кое-что. — Ну, с информатором. Надеюсь, она хоть симпатичная?

— Даже очень.

* * *

На следующий день в девять утра Виктор Орлов провел пятиминутку с оперативниками, занятыми наблюдением за Алексеем Разиным. Освободившись, Орлов приземлился за рабочий стол, ножницами отрезал полоску бумаги от казенного, с сургучной печатью конверта, доставленного фельдъегерем. Итак, вчера вечером полковник Колодный сказал, что составляет важное письмо, и вот оно, — готово. С пылу с жару. Еще не остывшее, тут главное, — не обжечься.

Он выудил три страницы машинописного текста, подписанные Колодным, две цветных фотографии незнакомого мужчины лет пятидесяти и увеличенные ксерокопии публикаций газеты «Бостон Глоб» на английском, сколотые конторской скрепкой.

С первого взгляда понятно, что человек на фото — иностранец, в России не носят шляп, вельветовых, с широкой двухцветной лентой и перышком. Очки в темной пластиковой оправе с дымчатыми стеклами продаются только в закрытых распределителях. Лицо на фотографии приятное, выразительные глаза, бородка клинышком, усики. Похож на профессора, гуманитария. В рабочее время он сеет разумное, доброе, вечное, а на досуге, в свободное время, продает родину. Это фотографии некого Стивена Платта. Рост метр семьдесят два, среднего сложения, пятьдесят четыре года.

В недавнем прошлом Стивен — нелегальный агент КГБ, коренной американец, длительное время выполнял особо секретные задания. В ПГУ подозревают, что Платт стал двойным агентом, кроме того, он похитил крупную сумму наличными и антикварные ценности, которые в свое время получил из Москвы.

Платт хорошо воспитан и образован, знает несколько языков, без акцента говорит по-русски. Дипломированный искусствовед, владелец антикварного магазина и частной картинной галереи. Колодный полагает, что этот человек, буквально на днях, въехал в СССР по подложным документам. Весьма вероятно, что Платт лично знаком с Алексеем Разиным, планирует с ним встретиться в Москве. Задача Орлова — проверить предположение касательно визита Стивена Платта в Союз. Если он здесь, то надо выяснить, где он обретается и чем занят.

Помешивая ложечкой кофе, Орлов пробежал глазами последнюю страницу и хмыкнул. В бумагах нет ответа на вопрос: за каким чертом этот Платт, рискуя жизнью, приехал в Союз. Странная история…

Закончив с письмом, Орлов обратился к газетным заметкам. Он знал английский неплохо, правда, в отсутствии ежедневной практики, некоторые слова забылись, но смысл газетных текстов, довольно простых, был понятен и без словаря. В первой заметке говорилось, что некий Стивен Платт, искусствовед, владелец антикварного магазина и частной картинной галереи, сын известного промышленника и политического деятеля Джона Платта, бесследно пропал. Полицейские, получившие анонимный звонок о гибели Платта, подозревают, что антиквар стал жертвой разбойного нападения или шантажистов.

По данным другого полицейского источника, в деле замешана Надин Бенсон, подруга Платта, злоупотреблявшая наркотиками. Впрочем, эта дама давно не подает о себе вестей. В следующей заметке написано, что в реке Чарльз, рядом с Бостонской бухтой, найдено тело мужчины. В частной беседе один из полицейских источников сказал, что это труп мецената и торговца антиквариатом Стивена Платта. Но делать окончательные выводы пока рано, тело долго находилось в воде, было обглодано рыбами и сгнило. В брючном кармане найден бумажник, в нем водительское удостоверение на имя Стивена Платта. Внизу, под текстом заметки, была напечатана мутная фотография: на берегу водоема на полотнище брезента лежит нечто, напоминающее большой мешок с половиной головы и одной ногой.

С бывшей подруги Платта сняты все подозрения, выяснилось, что она гостила в Калифорнии и только теперь, вернувшись домой, узнала страшную новость. Еще в одной заметке, совсем маленькой, сказано, что отец Платта, ныне здравствующий, опознал сына по часам «Омега» с браслетом, — его подарок на прошлый день рождение сына.

Тело Стивена было кремировано, прах нашел последнее пристанище в семейном пантеоне. Прощание проходило 10 января нынешнего года. К заметкам приколоты два коротких сообщения на отдельных страничках, отпечатанных на машинке, без подписи. В одной сказано, что прослушивание телефона Надин (фамилия замазана темным маркером) дало положительный результат, объект (фамилия и имя замазано) звонил ей второго января сего года и сказал, что на днях уезжает в одну далекую страну и планирует задержаться там на пару месяцев.

За домом Надин было организовано наблюдение, но объект (фамилия имя замазано) не приезжал и больше не звонил. И, наконец, еще одна газетная заметка, в которой сообщалось, что Надин найдена мертвой в подвале своего дома в пригороде Бостона. По заключению судебного эксперта, причиной смерти стала передозировка героина. Однако полиция начала расследование: на теле обнаружены прижизненные следы истязаний.

* * *

Орлов допил кофе, позвонил по закрытой линии Колодному, тот снял трубку и даже забыл поздороваться.

— Прочитал? Прекрасно. Что-то я могу дополнить. Только один этот человек владел информацией, изложенной в анонимке. Повторяю: он один.

— Забавно. Выходит дело, иностранец прилетел в Москву. А потом зашел в КПК, на входе предъявил… Даже не знаю, что он мог предъявить. Наверное, иностранный паспорт. Он вошел и оставил письмецо прямо на столе Пельше.

— Виктор, ясно, что ему кто-то помогал. И я не удивлюсь, если помощником окажется Разин. Если американец все-таки в Москве, значит, пользуется чужими документами. В свое время два подложных паспорта на имя Рафаэля Гомеса и Джона Бишопа ему передали из Москвы, — на случай спешного отъезда из страны. Начинайте проверку немедленно. Сколько времени это займет?

— Не знаю. Может быть, неделю. Или две.

— Так долго?

— Разве это долго, Иван Андреевич? Нам придется перелопатить вручную пару тонн бумаги. Но мы все сделаем как надо, не беспокойтесь. Седьмое управление только тем и занимается, что сопровождает иностранцев. И днем, и ночью… Какая-то информация у них есть… Если этот приятель в СССР, мы его возьмем. Я позвоню, как только что-то выясню.

* * *

Орлов вызвал капитана Юрия Гороха и спросил, сколько у них в группе свободных оперативников. Оказалось, что двое, сам Горох и Саша Устименко. Чтобы не терять времени, Орлов приказал размножить фотографии Стивена и держать их при себе. Карточки — главный козырь. Фотографии свежие и хорошего качества. Теперь надо не жалеть себя и работать.

Люди, наши советские граждане, встречавшие американца, могли его запомнить: видный мужчина, хорошо одевается, наверняка пользуется импортным одеколоном… Ведет трезвый образ жизни, что само по себе подозрительно. Стивен Платт мог прилететь или приехать из любой страны, включая социалистические, воспользоваться паспортом хоть Франции, хоть Италии, хоть Болгарии, — на этот счет информации нет. Также нет никаких наметок, где его искать, нет контактов, знакомых, родни. Мало того, Платт сам оперативник со стажем и прятаться умеет. Но человек не иголка, особенно в Советском Союзе, где иностранцев, — по пальцам считать.

Гороху было приказано взять дежурную машину и мчаться в Интурист, к начальнику, который знает все на свете про фирмачей, посещающих Союз. Надо расспросить его, появлялся ли в последние две-три недели в Москве гражданин, изображенный на этих прекрасных фотографиях. Такое же задание получил Устименко, только ехать ему выпало в седьмое главное управление КГБ к полковнику Егору Житомирскому или его заму, а вопросы задать те же и не уходить, не получив ответов.

Если по картотекам Интуриста и седьмого главного управления похожий гражданин не проходит, надо будет привлечь всю вечернюю смену оперативников и милицию подключить, чтобы пройтись по катранам и по частным лицам, которые незаконно сдают иностранцам квартиры и комнаты, приглашают девочек. И если бы только девочек…

— Все ясно? — спросил Орлов.

— Само собой, — отозвался Горох. — Найдем. Не таких находили.

— Тогда валяйте. А мне надо отправить фотографии и описание Стивена пограничникам и, на всякий случай, на таможню. Скоро его фото появятся на постах паспортного контроля и в пунктах перехода границы. От Кушки до Владивостока. Ну, остается надеяться, что он еще не выехал из страны. Если нет вопросов, проваливайте.

Горох и Устименко вышли из кабинета, но через пару минут Горох вернулся, наклонился к Орлову и тихо сказал:

— Сегодня к матери на склад завезли итальянские свитера. Разных цветов, красивые. Шерсть с мохером. Взять для вас?

— Почем?

— По сороковнику. С рук уйдут за сто двадцать.

— Денег нет, — сказал Орлов, вспоминая вчерашнее затянувшиеся веселье в ресторане «Баку». — Вообще. Ни копейки.

— Да без проблем, одолжу. Так сколько нужно?

— Штук пять. Нет, шесть… Пятидесятый-пятьдесят второй размер. И, чтобы разные цвета.

Горох что-то чиркнул в своем блокнотике и ушел.

Глава 25

К исходу третьих суток результата не было. Стивен Платт как сквозь землю провалился. По линии седьмого управления КГБ, — все глухо. Взялись лопатить картотеку въехавших в Союз граждан США.

За последний месяц из Америки прибыло около ста шестидесяти мужчин в возрасте от сорока пяти до пятидесяти пяти лет, отдаленно похожих на Платта: рост около ста восьмидесяти, вес около девяносто пяти, вытянутое лицо, волнистые волосы. Отобрали двадцать девять вероятных кандидатов, туристов и трех бизнесменов.

В помощь оперативникам из первого главного управления привезли двух отставных офицеров, некогда знавших Платта лично. Один, подполковник в отставке, оказался дряхлым мужичком лет шестидесяти восьми, он пережил тяжелое ранение или травму, двигался неуверенно и к тому же страдал куриной слепотой. Подполковник проработал с Платтом около года, и узнал бы его даже в темноте, по голосу или по походке, но фотографии из картотеки оказались для него темным, непроходимым лесом.

Второй, — отставной полковник, имел прекрасные физические кондиции для пенсионера и не жаловался на зрение, но с Платтом виделся дважды, в разные годы и помнил его не слишком хорошо. Дело осложнялось тем, что фотографии интуристов из картотеки были небольшими и не лучшего качества, тем не менее, всех заранее отобранных кандидатов забраковали сходу. На всякий случай, чтобы не возникло ошибки, приехал Иван Андреевич Колодный, он просмотрел карточки и покачал головой.

— Мимо, — сказал он. — Надо пошире взять. Прибавим страны Южной Америки. Там можно легко сделать новые документы. Если опять будет пусто, просмотрим капстраны Европы. Он мог достать документы, скажем, ФРГ или Франции. К тому же, наш интурист хорошо знает немецкий и французский.

— Значит, он где-то достал, возможно, украл иностранный паспорт? — переспросил Орлов. — А потом переклеил фотографии? Надо быть хорошим специалистом, чтобы исполнять такие вещи.

— На этом Платте пробы негде ставить, — Колодный сделал ударение на слове «пробы». — В подвале своего дома он как-то за ночь изготовил удостоверение личности и водительские права, которые от настоящих прав полицейский не отличил. Наверняка у него были возможности получить чистые бланки иностранных паспортов. По каналам, которых мы не знаем. Мог и украсть. Запросто…

— Я не представлял, что ваш Стивен Платт настолько хорош.

— Мы сами его всему научили. На свою же голову.

— Просмотреть картотеку иностранцев, прибывших в Москву почти со всего мира, не так просто, как кажется, — сказал Орлов. — А мне в помощь прислали пенсионеров, которые мать родную с двух шагов не узнают.

— Люди, с которыми работал Платт, — нелегалы. Я не могу никого из них засвечивать, даже перед вашими сотрудниками.

— Тогда мы утонем в этом бумажном океане.

— Ради такого дела я сам готов приехать и лопатить картотеку.

* * *

Когда стало темнеть, Алексей Разин загрузил в сумку полбатона колбасы и кусок сыра, полученные в продуктовом заказе, привезенном с работы. Отдельно положил две бутылки водки, на которые, чтобы не разбились в дороге, натянул шерстяные носки. Завернул в газету бутерброды, сверху пристроил термос с чаем. Он думал, что завтрашний день будет длинным и трудным. Утром на окраине Серпухова назначена встреча с Платтом. А после полудня, чтобы отдать архив, получить деньги и поговорить о будущих делах, обещал приехать искусствовед Валерий Гриценко.

Разин посидел на кухне, соображая, не забыл ли какую-то мелочь. Вспомнил про большой складной нож, нашел его на кухонной полке и опустил в карман. Вышел на лестницу, спустился во двор и сел за руль «жигулей». Через час с лишним он добрался до дачи в окрестностях Красной Пахры. Из Москвы за ним увязались две машины сопровождения. Когда подъезжали к месту, одна машина осталась на съезде с шоссе, вторая остановилась где-то на главной поселковой улице.

На даче было сыро и зябко, он затопил печку. Сел на диван в большой комнате и поужинал бутербродами. Он ел, слушал транзисторный приемник и погладывал на фотографию жены, стоявшую на серванте. Фотография сделана здесь, на даче, кажется, года три назад. Татьяна, в цветастом ярком сарафане, сидела на лавочке у дома. Закончив с едой, он снял ботинки, лег на диван и, не погасив верхний свет, задремал. Он проснулся, когда за окном стемнело. Пока спал, оперативники проехали взад-вперед мимо дома, убедились, что в окнах свет, из трубы идет дымок, а «жигули» хозяина стоят за штакетником невысокого заборчика.

Около девяти часов Разин собрал рюкзак, переложив в него содержимое сумки и добавив кое-что из одежды. Вытащил из тайника «браунинг», завернутый в тряпку, снаряженные обоймы с патронами от «макарова», которые подходили к «браунингу».

В десять он вышел из дома, оставив включенной лампу, всю ночь ее свет будет виден с улицы через шторы, а утром станет незаметным. Через заднюю калитку вышел на чужой участок, а там в переулок. Вскоре оказался на тропинке, пересекавшей кочковатое поле, вошел на территорию дачного кооператива, прогулялся по центральной улице, асфальтированной, даже местами освещенной, и оказался на шоссе рядом с автобусной остановкой в сторону Москвы. Теперь спешить было некуда. Он проверил расписание, ждать всего четверть часа.

Желтый «икарус» пришел вовремя, Разин доехал до метро Беляево, нашел телефонную будку и набрал номер Валерия Гриценко. Они разговаривали пару дней назад, уже договорились обо всем, надо убедиться, что Гриценко ничего не забыл.

Трубку сняли после первого звонка, будто его только и ждали.

— Не разбудил? — спросил Разин. — Звоню напомнить о завтрашней встрече.

— Я поздно ложусь, — голос Гриценко дрогнул. — Значит, все в силе?

— Завтра в час дня. Где договаривались.

— Наш общий друг… Я просто хотел узнать: он тоже там будет?

— Обязательно будет.

Гриценко хотел спросить про деньги, но подумал секунду и промолчал. Если уж позвонили, значит, деньги привезут.

— У вас все нормально? — спросил Разин.

— Если вы про бумаги, то все в порядке. Только хочу предупредить: со мной вместе приедет водитель. Я не слишком опытный автомобилист. А место незнакомое, от Москвы далековато. Один я, пожалуй, заблужусь. И заеду куда-нибудь не туда. Такое со мной уже случалось.

— Водитель? — переспросил Разин.

— Да, мой старый знакомый. Добрейший души человек. Он нам не помешает.

— Ну, хорошо. Приезжайте вдвоем.

Гриценко все же решился на вопрос:

— Подождите секунду… Мне надо точно знать: у вас вся сумма, целиком? Иначе я не поеду.

— Не беспокойтесь. Все, как обещал.

* * *

Гриценко положил трубку и пару минут стоял в прихожей, обдумывая то, что уже обдумывал тысячу раз. Наконец, набрал номер Ивана Гаруса и сказал, что тот фраер позвонил и подтвердил, что приедет. И подробно, в лицах, пересказал разговор. Гарус появился минут через сорок, притащив с собой синий чемодан из кожзаменителя, в котором хранился архив.

Гарус взял стремянку и полез на антресоли. Достал сверху продолговатую коробку из-под елочных игрушек, стер пыль, вытащил обрез охотничьего ружья шестнадцатого калибра и коробки с патронами. Сел за столик в большой комнате, взвел и спустил курки, убедившись, что пружины рабочие, не подведут. Затем постелил газету и стал копаться с патронами, проверяя капсюли и порох.

Гриценко, волнуясь, расхаживал по комнате. Наконец остановился и спросил:

— А без этого никак нельзя? Он обещал отдать деньги по-хорошему.

— И ты веришь?

— Не знаю. Кажется, он серьезно настроен…

Гарус нахмурился:

— Ты рожу этого фраера видел всего два раза в жизни. Прошлый раз, на ВДНХ, он тебе штуку рублями отслюнявил, — и ты был счастлив. Но сейчас другой расклад. Легкие деньги только в кино бывают.

— Зачем ему врать?

— Послушай, за твою кипучую деятельность иностранец уже заплатил. Думаешь, он такой дурак, чтобы заплатить двадцать тысяч гринов не поймешь, за что, и даже не поторговаться? Иностранцы — люди жадные. Или я совсем отстал от жизни.

— Может быть, ты прав, — Гриценко снова принялся ходить. — Там, на месте, все и решим. Ну, по обстановке. Не будем начинать с угроз, если можно миром…

— Валера, соберись. Мы все решили уже давно. Ты не думаешь, что твой американский знакомый, может быть, заплатит. А потом позвонит в КГБ и сдаст нас, как пустую посуду. Или этот фраер, что сюда приходил, он позвонит. Мы поедем обратно в Москву, а на дороге нас остановят гэбэшники. И довезут до стойла уже в браслетах.

— Но это глупо… Зачем ему нас закладывать?

— Валера, делай, что решили. Ты, главное, побольше молчи. Завтра мы остановимся где-то на полдороге, и все обкашляем. Чтобы хорошо запомнить очередность действий. Итак, мы приедем на место, ты достанешь чемодан из машины, положишь его на капот. Скажешь, что теперь хочешь взглянуть на деньги. А дальше посмотрим, что будет…

Гриценко остановился у подоконника, уперся в него ладонями и стал молча смотреть вниз на темный квадрат сквера.

— У тебя память короткая, — продолжал Гарус. — Ты забыл, как стоял передо мной на коленях? Как лил слезы, просил денег? Я тогда пустой сидел, жил на подсосе. Но достал у людей всю сумму. И теперь ты начинаешь… Послушай: если у тебя есть возможность, чтобы вернуть основную сумму, плюс заплатить проценты и пени, — другое дело. Тогда все на мази. Я домой пойду с богом. Мне ведь тоже пачкаться не хочется.

— Я все понимаю…

— Сейчас ты можешь загнать свою лайбу, пару золотых перстней, оставшиеся иконы и другие мелочи. Но даже близко не соберешь ту сумму, которую должен. И каждый день счетчик тикает… Может быть, завтра тебе выпадет последний шанс. А ты опять начинаешь эту лирику.

— Ладно, — вздохнул Гриценко. — Я ведь не спорю. Сказано — сделано, и весь разговор.

Гарус собрал патроны в коробку и сказал.

— Еще раз подумай, дружище, и пойми: этих двух друзей придется валить. И твоего иностранца, и русского корешка.

Чувствуя приступ мигрени и какой-то слабости, Гриценко отлепился от подоконника, включил телевизор, сел в кресло и уставился на экран. Он подумал, что Гарус прав, хватит разговоров, если уж решили, — надо набраться мужества и все сделать по уму.

Глава 26

К концу недели контрразведчики перебрали всех иностранцев, прилетевших из стран Центральной и Южной Америки, а также из Канады, взялись за Европу, отобрали несколько, человек, похожих на Платта, попросили Колодного приехать и посмотреть. Среди кандидатов он узнал Платта, хоть и не без труда. С фотографии на оперативников смотрел гладко выбритый мужчина с вытянутым лицом, с бесцветными глазами, как у альбиноса. Волосы и брови седые. По документам это англичанин, житель Лондона Томас Эшланд, шестидесяти четырех лет, профсоюзный работник. Приехал по индивидуальному туру, планировал несколько дней погостить в Москве, затем съездить в Серпухов, где проживают какие-то знакомые, а также посетить Владимир и еще что-то.

Колодный, разглядывая через увеличительное стекло физиономию Платта, низко наклонился над столом, на котором были в беспорядке разложены регистрационные карточки. Если верить бумагам, Платт сейчас в Союзе, а если так, его задержат. От предвкушения близкой удачи ныло под ложечкой. Колодный наклонился еще ниже, от яркого света лампы стал часто смаргивать веками, потом выпрямился, потер кончиками пальцев лоб.

Да, господин Платт умеет прятаться и маскироваться, но в этот раз везения не хватило. Он украл большие деньги и ценности, инсценировал собственную смерть, замел следы и прокололся на ерунде: сделал телефонный звонок любовнице, чтобы не разбить ей сердце, чтобы знала: он жив и, может быть, вернется. Ему нужно было лечь на дно, подождать, когда эту историю станут забывать. Выждав время, начать жизнь плейбоя на пенсии: в мире много прекрасных мест, красивых женщин, шикарных апартаментов, с его-то деньгами все доступно. Но вместо этого он приехал сюда. Значит, дело того стоило.

— Ну что? — нетерпеливо спросил Орлов.

— Это он, — сказал Колодный чужим, деревянным голосом. — Черт, даже не верится. На этот раз прямо в яблочко. Надо связаться с Интуристом и выяснить, где он сейчас, сию минуту обретается. Какие достопримечательности осматривает? Может быть, ему надо составить компанию? Чтобы не заблудился.

Колодный хохотнул и вытер платком слезящиеся глаза.

Разговоры с Интуристом отняли значительно больше времени, чем требовал такой пустячный вопрос. У них тоже были свои картотеки, горы бумаг и бестолковые работники. К удивлению Колодного, выяснили что это уже второй визит Томаса Эшланда в Советский Союз. Первый раз он появился здесь семь лет назад, тоже в качестве туриста, пробыл одиннадцать дней.

Наконец из Интуриста сообщили: Эшланд второй день проживает в Серпухове, зарегистрирован в местной гостинице. Собирался вернуться в Москву через пару дней. Там, на месте, его опекает сотрудник Интуриста, он же капитан госбезопасности Павел Приходько.

* * *

На такси Разин доехал до Крестовского моста, спустился вниз, по тропинке вдоль железнодорожной ветки дошагал до гаража. Открыл тяжелые створки ворот и сел за руль старой «волги». Примерно через полтора часа он преодолел половину расстояния до Серпухова, остановился на обочине, чувствуя, что хочет спать. Он пару раз обошел машину, вдыхая холодный воздух, постоял, выкурил сигарету, — спать расхотелось.

Не давали покоя мысли о Платте. Он уже приехал в Серпухов, остановился в гостинице и должен был встретиться с сыном покойной Нины Ивановны Карповой, разузнать о судьбе ее архива. Наверное, Карпов любил мать, был к ней привязан. Трудно поверить, чтобы после ее кончины он выбросил рукописи. Впрочем, строить догадки, — дело неблагодарное.

На месте Разин оказался глубокой ночью. Фары «волги» осветили невысокий забор из металлических палок и служебный въезд в дом отдыха «Водник». На воротах висячий замок, обмотанный ржавой цепью. Разин взял рюкзак, запер машину, легко перемахнул загородку, и по боковой тропинке дошел до котельной. Остановившись перед дверью, постучал ногой. Было тихо, ветер покачивал на столбе лампочку с отражателем.

Слабый стариковский голос спросил, кого черти принесли, стукнул засов, дверь открылась. Разин оказался в темном помещении, пропахшем угольной пылью. Перед ним стоял пожилой мужчина в жилетке из кроличьих шкурок, с фонарем в руке. Старика звали Иваном Луковым, последние двадцать лет он трудился здесь, не покладая рук, выполняя обязанности дворника, подсобного рабочего при кухне, ночного сторожа, уборщика и кочегара, но зарплату получал только одну, и ту — маленькую.

— Лешка, чего тебе среди ночи не спится?

— Дела, дядя Ваня.

Они прошли в комнатенку с узкой кроватью и круглым обеденным столом. Разин достал из рюкзака бутылки, колбасу и хлеб. Луков, удивившись такому изобилию, облизнулся, протер салфеткой два стакана. Но гость от выпивки отказался, а один дядя Ваня пить не хотел. Он вытащил откуда-то из темноты раскладушку, поролоновый матрас и одеяло из верблюжьей шерсти. Сам скинул жилетку, залез на кровать.

Разин проснулся один в пустой комнате около восьми, было жарко. На столе стоял горячий электрический чайник. Он умылся над рукомойником, надел куртку и вышел на улицу. Справа куча смерзшегося угля, ворота, которые он перелезал ночью, были распахнуты. Похолодало, с серого неба летели крупные снежинки, они цеплялись за одежду, таяли на земле. Разин прикурил сигарету и наблюдал за нежданным возвращением зимы. На столб уселась крупная ворона и стала каркать, что весны в этом году не будет, а будет только зима, холодная и злая.

* * *

В Серпухов выехали еще засветло на трех машинах. Шоссе было узкое и грязное, пошел мокрый снег, чем дальше, тем реже попадались фонари. Колодный нетерпеливо ерзал на заднем сидении, вглядывался в темноту. Он не мог не поехать, не мог упустить такой шанс: посмотреть в глаза английскому туристу Томасу Эшланду в ту минуту, когда на него наденут стальные браслеты. Это будет сладкое мгновение, может быть, ради таких вот минут человек и живет на свете. Возможно, Платт не захочет сдаваться живым. Он ведь представляет, что его ждет в Лефортовской тюрьме, что никакой скидки не видать, как своих ушей. Что придется пройти через сырые тюремные подвалы, через ад ночных допросов, через боль, а потом через новые допросы, новую боль, помутнение разума, психбольницу, которая страшнее тюрьмы…

На окраине Серпухова в спортивном клубе «Урожай» москвичей ждали местные оперативники. Все прошли в директорский кабинет, чтобы там наскоро обговорить план действий.

Капитан Приходько доложил, что на Томаса Эшланда из Москвы прислали обычную ориентировку: к вам едет иностранец, не было приказа уделить ему особое внимание. Однако он, Приходько, взял инициативу в свои руки и решил заняться этим гражданином. Позавчера утром англичанин зарегистрировался в гостинице, заплатил вперед за номер люкс. Днем он сходил в ресторан, вернулся и больше из номера не выходил.

Вчера с утра Эшланд был в гостях у местного жителя Ильи Карпова, заведующего крупным складом. С Ниной Ивановной, матерью гражданина Карпова, отец Эшланда продолжительное время, еще с военных лет, состоял в переписке. Но точно прояснить, что за переписка — сейчас трудно, поскольку Нина Ивановна год назад скончалась, а письма не сохранились. После встречи с Карповым в гостиницу иностранец не вернулся. И сегодня там тоже не показывался. Вот уже полтора дня отсутствует.

— Интересно, где он сейчас? — спросил Колодный.

— Не могу знать, — ответил Приходько.

Вторым докладывал начальник городского управления КГБ полковник Сергей Пановко. По его словам, сегодня в первой половине дня после звонка из Москвы гостиницу взяли под наблюдение местные оперативники. В номере Эшланда провели обыск. Крупных сумм в валюте или рублях не обнаружено, нет запрещенной литературы или порнографии. Все вещи, в том числе чемодан и шерстяное полупальто, на месте, значит, и Эшланд вернется. Бронь будет действительна еще в течение полутора суток.

— Будем надеяться, вернется, — вздохнул Колодный. По голосу было заметно, что после всей самодеятельности, которую развернули здешние чекисты, на возвращение иностранца лично он, Колодный, уже не надеется.

Решено было разделиться, по-прежнему держать засаду в гостинице и на всякий случай направить парочку сотрудников по адресу, где проживает Карпов, вдруг Эшланд туда снова нагрянет. Колодному предложили остановиться на ночь в квартире, которую местное КГБ использовало для приема гостей из столицы.

* * *

Время едва перевалило за десять утра, а Илья Ильич Карпов, видный мужчина сорока лет, весь извелся от бесплодного ожидания. Он взял отгул на складе, хотя сегодня ждали машину с левым грузом, вся эта музыка могла бы разойтись за пару дней, оставив после себя увесистую пачку наличных. Но рейс пришлось отменить, — перепоручать дела с леваком заместителю, не в характере Карпова, человека опытного и осторожного. И вот теперь он торчит дома и ждет какого-то иностранца, гражданина Англии.

Третьего дня вечером на домашний телефон позвонил некто Павел Приходько и, представившись работником Интуриста, сказал, что есть важное дело. Карпову не о чем беспокоиться, Приходько сам подъедет к нему на работу, чтобы потолковать. Человек положил трубку и даже не спросил, где именно работает Илья Ильич, по какому адресу. Значит, этот гражданин не из Интуриста, а совсем из другой конторы, хотя, может быть, он и там и там успевает, — решил Карпов, чувствуя беспокойство.

На следующий день он пришел на склад, перепрятал деньги и сжег в эмалированном тазике все лишние бумаги, опасаясь, что работник Интуриста нагрянет не один, а с компанией из ОБХСС и, сначала, чтобы завязать знакомство, устроит обыск, а потом уж закует Карпова в наручники и проводит в кандей. Но Приходько явился один, это был моложавый невзрачный мужчина в сером плаще, с собой он носил для солидности кожаный портфельчик, совсем плоский, видимо, пустой.

Хозяин провел гостя в кабинет, маленький и душный, приоткрыл окошко. Приходько присел на стул и сказал, что у него есть для Ильи Ильича поручение, а потом выложил историю, что-то вроде любовной драмы, половину которой Илья Ильич уже слышал, и не раз, от своей матери, а вторую половину до этого дня знать не мог.

Во время войны Нина Ивановна Карпова, тогда молоденькая девушка, работала в Мурманске на военных складах. И там у нее завязалось знакомство с одним морским офицером по имени Ник, то есть Коля по-нашему, он ходил с конвоями из Англии до Мурманска. Этот Коля был много старше матери, но любви это не помешало. Последний раз он задержался почти на три месяца, потому что заболел воспалением легких и был оставлен в Мурманске на лечение. Сначала валялся в военном госпитале, а потом поправился и…

Что было дальше, можно не объяснять. Закрутился у них роман. Мать фотографии своего Коли показывала, не красавец, но видный, высокий. Носил кожаное пальто с меховым воротником и ушанку из цигейки, наверное, у русских моряков на еду выменял. На лбу глубокие морщины, а виски тронула седина. Короче, ушел Коля обратно с другим кораблем, но еще дважды возвращался. А мать ждала его, ну, молодая была. А у иностранцев водились продукты, были подарки для девушек. В голодном Мурманске за банку консервов можно было купить все, даже то, что не продавалось ни за какие деньги, не то, что девичью любовь. О романе узнало начальство, дали Нине Ивановне втык и отправили на дальние склады.

Странно, но после войны она снова ждала Колю. Позже выяснилось, что он остался жив, несколько раз пытался приехать в Мурманск, но органы госбезопасности не дали разрешения. Умер он лет семь назад, не пережив свою Нину. Кстати, он узнал новый адрес бывший подруги, когда она переехала в Москву, написал ей, три письма чудом дошли. У него была семья, двое сыновей. Ник рассказал детям о военном романе в Мурманске, может, что-то приукрасил.

После войны Нина Ивановна уехала в Москву к тетке, в столице получила образование и работала в серьезных учреждениях. Выйдя на пенсию, поменяла однушку на кирпичный дом в Серпухове и стала возиться с внуком. Недавно Томас — старший сын покойного моряка — купил в Интуристе экскурсию, в документах указал, что хотел бы приехать в Серпухов и познакомиться с родственниками Нины Ивановны. Томас работает в строительном профсоюзе. Он будет здесь в понедельник, зайдет в гости. Просьба: выпить с интуристом чаю, показать ему семейный альбом и пожелать доброго пути.

Глава 27

Илья Ильич был растроган любовной историей и поступком этого странного Томаса, который интересуется жизнью своего отца, уже покойного, его любовным увлечением, пронесенным через войну, через долгую жизнь. Да, эта история беспокоила и волновала тем, что Илья Ильич не находил разумного объяснения человеческим поступкам. Ну, зачем любить женщину, с которой не можешь встретиться? Зачем надеяться, если надежды почти нет? Зачем ждать, если ничего не дождешься?

Он проводил сотрудника «Интуриста», пообещав, что все сделает в лучшем виде. Приходько напоследок сказал:

— Этот Томас положительно относится к советской власти. Он говорит по-русски. Но все-таки… Он гражданин капиталистической страны, которая входит во враждебный военный блок НАТО. Вы уж следите за языком.

— За языком я всегда слежу, — ответил Илья Ильич.

— Правильно, — одобрил Приходько и задал новый вопрос, хотя знал ответ. — Вы ведь член партии?

— А как же, на моей-то работе… Я материально ответственное лицо. Тут на складе товаров — почти на три миллиона рублей. Без партии в таком деле нельзя. И взносы уплачены. Кстати, тут такое дело: охлажденное мяса завезли, свежее. Я скажу, чтобы вам хороший кусок сделали, филе?

— Давайте без этого, — Приходько нахмурился. — Вы вот что… После встречи напишите бумагу. Ну, о чем говорили, чем иностранец интересовался, какие мысли высказывал, пожелания. Понимаете?

— Понимаю. Бдительность — прежде всего. Не сомневайтесь, уж я напишу.

Карпов подумал, что про мясо он напрасно заикнулся, но ведь хотелось человеку приятное сделать.

Илья Ильич целый день обдумывал историю любви английского моряка, — и не переставал удивляться человеческой наивности. Уже под вечер он все-таки нашел объяснение поступкам Ника и его старшего сына Томаса. Дело тут в том, что они в своей Англии на капиталистических харчах совсем зажрались, и теперь просто с жиру бесятся. Именно так — с жиру бесятся. Да и Коля этот, наверное, к старости немного умом двинулся, вот от безделия, от пустой праздной жизни и лезла ему в голову чепуха про любовь и красивые чувства, которых на самом деле нет, не было и быть не могло.

И все встало на свои места, Илья Ильич успокоился и больше уже эту сентиментальную историю не вспоминал.

* * *

Сидя в кресле, он поглядывал на накрытый стол. Накануне Карпов попросил жену что-нибудь сообразить по кулинарной части. Только ни борщей, ни пирогов. Салатик, колбаски и селедочки.

Ожидание скрашивала уборщица Даша, дальняя родственница супруги, не так давно нанятая на работу. Девушка красивая, с фигурой. И манерам научилась, не подумаешь, что она всего год как из деревни. Жена Наталья Ивановна устроила Дашу у себя в магазине на какую-то пустую копеечную должностишку, чтобы зарплата капала и стаж шел, по совместительству Даша убирает и готовит еще в двух семьях, у хороших людей. Супруга Карпова, оберегавшая мужа от красивых женщин, так рассчитала, чтобы Даша приходила и успевала переделать все дела, приготовить и постирать, когда Илья Ильич еще на работе. Чтобы не было случайных встреч и прочей лирики.

Но пару месяцев назад Илья Ильич, как бы случайно, нагрянул домой днем, затащил домработницу в спальню и осквернил супружеское ложе, — эта девчонка тут не первая осквернительница, и дай бог, не последняя. Она сильно не брыкалась, деваться некуда, если что не так, отправится в родной колхоз свеклу дергать. Потом поплакала немного, прибрала постель, получила червонец за молчание и ушла, поджав губы.

Сегодня Даше поручили разобрать посуду в обеих сервантах, почистить серебряные вилки и ложечки. Она уже перетаскала тарелки и винные бокалы на кухню и там, в тазике, их мыла. Наверно, она сейчас думала, что хозяин отлучился с работы, чтобы к ней под юбку залезть, но ошибалась. Он, когда Даша входила в комнату и шла обратно, косил плотоядными, налитыми кровью глазами и тяжело сопел, будто воз тащил. На девушке были тренировочные брючки, тесно обтягивающие зад, и маечка без рукавов. Это отвлекало хозяина дома от серьезных мыслей.

Тут запиликал звонок, Илья Ильич выскочил в прихожую, на ходу велел Даше сидеть в кухне и не рыпаться. На пороге стоял человек среднего роста в простой куртке и кепке, в руках сумка, за спиной рюкзак, — даже сомнение взяло, что иностранец. Карпов пустил Томаса в прихожую, помог раздеться. Гость помыл руки, вошел в комнату. Илья Ильич, имевший опыт встречи иностранных гостей, открыл бутылку «Рябины на коньяке», наполнил рюмки.

Через полчаса взаимопонимание на международном уровне было налажено, англичанин раскраснелся, с новыми подробностями пересказал историю любви и разлуки своего отца и девушки Нины. Томас дважды пытался приехать в Мурманск, но разрешения не дали.

— Проклятый КГБ, — воскликнул он.

Илья Ильич закашлялся, подавившись колбасой.

— Ты поосторожней, — сказал он. — Как тебе объяснить… Это у вас там — болтай, сколько хочешь, и никакой ответственности. А здесь слово лишнее — и привет. Тебе что… Ну, в следующий раз визу не дадут — и всех дел. А я могу партийный билет на стол положить. Черт с ним, с билетом. Сейчас у меня крупный склад, с которого полгорода кормится. Плюс кое-какой ширпотреб. А если погонят? Сторожем на том складе, может, возьмут… Христа ради.

После четвертой рюмки Илья Ильич, позабыв об осторожности и бдительности, пожаловался иностранцу, что в провинции с продуктами туго, если так дальше пойдет, скоро на карточки сядем. Налил еще по одной, вдогонку пульнул пару анекдотов про Брежнева и добавил, что этого хмыря скоро Андропов сменит.

* * *

Илья Ильич спохватился, перевел разговор в безопасное русло, рассказал, что после войны мать переехала к тетке в Москву, та работала секретарем декана на историческом факультете МГУ, и помогла племяннице поступить на вечернее отделение по специальности история и теория искусств. А дальше все пошло как в фильме «Светлый путь», мать выучилась, получила направление в музей имена Пушкина и доросла там, кажется, до ученого секретаря. Потом ее переманили на ответственную должность в Гохран, это серьезная организация, там хранятся такие вещи, которые ни в каких музеях не выставляют.

Нина Ивановна и о личной жизни не забывала: родила сына, правда, с мужем рассталась быстро, она не выносила пьянства. Обменяла московскую квартиру на частный кирпичный дом, не дом, а дворец, в пригороде Серпухова и переехала поближе к сыну. И была бы счастлива еще долгие годы, но болезнь подкосила. Илья Ильич показал пальцем на журнальный столик, где лежал тяжелый, как могильная плита, альбом со старыми фотографиями, откопанный на антресолях. Гость долго переворачивал страницы, а когда закончил, кажется, готов был прослезиться.

— А вы можете показать дом, где жила Нина Ивановна перед смертью? — спросил Томас. — Я только раз взгляну… Это очень важно для меня…

Карпов замялся и путанно объяснил, что хороший кирпичный дом уже продали, когда мать заболела. Потому как ей дом был не нужен, — сил не хватит убирать. Взамен купили деревянный сруб, с ним дров немного уходило. Деньги, разницу в стоимости, мать отдала ему на новую машину, как раз очередь подошла. Этот сруб стоит нетопленный уже год, Карпов пытался продать его, просил совсем недорого, но все норовят за бесценок, на шару, а там земли четыре сотки…

Тут иностранец полез в сумку и вытащил подарки: два блока сигарет «Ротманс», бутылку шотландского виски в темной коробке, отрез черно-желтого кримплена на платье супруге Карпова и фирменную рубашку для хозяина. Даже размер правильно угадал. Илья Ильич потеплел душой и сказал, что запросто отвезет Томаса к тому дому, раз есть желание.

Они спустились вниз, сели в «жигули» и отправились на экскурсию. По дороге Карпов показал достопримечательности: серое здание райкома партии, над которым развивался красный флаг, и памятник павшим воинам.

* * *

По мосту переехали на другой берег Оки, свернули с шоссе, дорога шла через лес, потом через голое поле, перерезанное оврагами, еще полными талого снега. Свернули к лесопосадкам, за ними оказалась небольшая деревня.

На окраине нашли собственность Нины Ивановны, за повалившимся забором стоял некрашеный дом, одно окошко выходило на дорогу, два в огород. Вошли на крыльцо, низкое, всего одна ступенька, сверху навес из листовой жести. Карпов долго возился с навесным замком, наконец оказались в комнате, где стоял фанерный шкаф и голая железная кровать, окна закрывали истлевшие тряпки, в другой комнате был стол и печка с глубокой трещиной, от основания до трубы. Пахло сыростью и тленом.

— Я же говорю: зря только мотались, — сказал Карпов, чувствуя неловкость момента. — Не сезон. Вы не смотрите, что так пусто. Летом тут хорошо. Привольно… В лесу грибы, ягоды. Одним словом, — курорт. Приезжай и отдыхай. Тут еще где-то велосипед был…

Чтобы сгладить неловкость, предусмотрительный Карпов положил на стол сверток, который принес за пазухой. Развернул газету, вытащил стеклянную фляжку коньяка, стакан и порезанную крупными ломтями рыбу.

— Давай… Чем бог послал… Помянем по русскому обычаю.

Иностранец выпил полстакана мелкими глоточками, Карпов рванул свою дозу одним махом и занюхал рыбьим хвостом, — душу согрел.

— А где же вещи Нины Ивановны?

— А тут все. Я ее книжки, тетрадки в чемоданы сложил. В сундук кое-какие носильные вещи упаковал. Вообще от матери много дорогих вещей осталось. Она модницей в Москве была. Ну, кое-что супруга себе перешила, шубу каракулевую, пальто реглан, остальное продала. А старое осеннее пальто и платья вон соседке отдал, многодетной матери.

— Значит, Нина Ивановна здесь и умерла?

— Да, на этой самой кровати. Я ее неделей раньше забрал из больницы. Хотел к себе, но она попросилась сюда. Ну, думаю, тут хоть целебным воздухом подышит. Напоследок… За ней соседка приглядывала, ну, которая многодетная. Вот так, значит…

Илья Ильич распахнул дверь в чулан, в его темноте можно было разглядеть сундук, два фанерных чемодана, большую коробку, полную каких-то бумаг, свернутый половик. Иностранец вздохнул и покачал головой. Потоптались немного, вышли на воздух, сели в машину и отправились обратно.

— Я бы и на кладбище тебя доставил, — сказал Карпов. — Вот, если бы ты летом… Да и смотреть там пока не на что. Крест железный — и всех дел.

Карпов хотел отвезти иностранца на станцию, но тот, оказывается, снял номер в местной гостинице. Тем лучше, и дорога короче. Карпов высадил Томаса, где тот показал, потряс его руку и заспешил домой, втайне надеясь, что домработница еще не ушла, и времени на все хватит.

Глава 28

Двухкомнатная квартира в Серпухове, которую на ночь отвели Колодному, оказалась неподалеку от гостиницы, чистая и теплая, в спальне две неширокие кровати со свежим бельем, в большой комнате диван и цветной телевизор «темп».

Колодный отпустил провожатого, нашел в кухне чай, печенье и пакет пряников, подкрепился и прилег на диван, собираясь дождаться Орлова. Но после всей этой бестолковой суеты и долгой дороги, быстро задремал, проснулся за полночь, пошел в спальню, прилег и, укрывшись одеялом, снова заснул.

Орлов явился под утро, снял пальто и устроился на кухне. Колодный в трусах и майке вышел к нему, без единого слова понял, что оперативники ничего не дождались, но будущий день еще оставляет надежду.

Орлов закурил, глотнул заварки из носика чайника и сказал:

— В номере Эшланда нашли леску, рыбацкую. Опросили персонал гостиницы, говорят, что иностранец спрашивал о подледной рыбалке. Оказывается, он в этом что-то смыслит. Ему ответили, что на реке уже никто не ловит, лед местами вскрылся, опасно.

— И ты в эту туфту веришь? Что Платт пойдет черт знает куда, чтобы головастиков в реке ловить?

— Я уже давно ничему не верю, — ответил Орлов. — Иду и проверяю.

— Очередной его трюк. Черт… А ведь задержание Платта могло стать историческим событием советской контрразведки.

— В каком смысле?

— В самом, что ни на есть, прямом. Как ты знаешь, наша контора получила свое теперешнее название — КГБ тридцать лет назад, в 1954-м году. Три прошедших десятилетия — время медленной деградации.

— Иван Андреевич, вы не забыли, что мы в гостях? И на чьей квартире чай пьем?

— Провинциальные оперативники никогда не посмеют писать мою болтовню просто так, из праздного интереса. Они могут сделать это только по приказу Председателя КГБ или его первого зама. А такого приказа никто не даст. Кстати, начальству моя точка зрения известна.

— Ну, слава богу, — усмехнулся Орлов. — Продолжайте тогда.

— Так вот, я сказал, что последние тридцать лет после смерти Сталина контора катится под гору. Но за рубежом у нас остается репутация сильной спецслужбы. Почему? Только потому, что существует первое главное управление, внешняя разведка. И только у этой структуры есть, как говориться, заслуги перед отечеством. У нас сильные позиции на главном направлении: в Америке, прежде всего. Как ты догадываешься, там работает лучшая нелегальная резидентура. Люди, которые годами живут под чужими именами, с фиктивными семьями и воруют из-под носа американцев их самую секретную политическую, военную информацию и научно-технические разработки.

— Да, я об этом догадывался, — Орлов приложился к носику чайника и сделал большой глоток заварки. — Смутно.

— Иногда наших людей ловят, сажают в тюрьмы. Но работа не прекращается. Мы делаем что-то полезное. Но кроме нашего, первого управления, есть еще восемь. Им есть, чем заняться. Так они сами считают. Они охраняют стариков из Политбюро ЦК КПСС и правительства, будто эти старики кому-то нужны, будто на их жизнь не сегодня-завтра откроют охоту цэрэушники. Еще комитетчики пасут иностранцев, всех подряд, кого надо и кого не надо. Слушают телефоны простых граждан, охраняют какие-то объекты, рассовывают по тюрьмам и психушкам кучку юродивых диссидентов. За что? За то, что эти чудаки читают не те книги, которые надо читать, и обсуждают прочитанное с женами на кухнях.

— Не сгущайте краски…

— Наоборот, краски я осветляю. Так вот, еще гэбэшники, как нас называют, мешают евреям уехать в Израиль, ловят и ставят к стенке или отправляют в концлагеря валютчиков только за то, что нашли у них сотню-другую долларов. Это важная работа, слов нет. Важней некуда. Штат конторы растет, увеличивается год от года, он уже перевалил за четыреста тысяч человек. Не считая армии стукачей и сочувствующих: честных коммунистов и беспартийных, которые пишут доносы друг на друга. К этим обязанностям теперь добавили поиск сексуальных маньяков и выявление воров из госаппарата и торговли. Скоро на КГБ повесят домушников и карманников. Боже мой… Ведь все эти обязанности — милицейские, а не госбезопасности.

— Это вы к чему, Иван Андреевич?

— К тому, что главным управлением, охраняющим наше государство и его граждан от шпионов, вредителей, диверсантов было и остается второе управление — контрразведка. Твое управление. Так вот, скажи мне, друг мой, сколько шпионов, было поймано за последние тридцать лет? Я веду речь не о наших предателях и перебежчиках, вроде полковника Олега Пеньковского, не об американском летчике Пауэрсе, сбитом под Свердловском в 1960-м году. Я говорю не о цэрэушниках, которые маскируются под журналистов и дипломатов, сидят в американском посольстве. С дипломатами везде так, и у нас, и у них.

— Так о чем вы?

— О настоящих шпионах, о нелегалах, живущих под чужими именами, о профессионалах. Ты знаешь, сколько американских шпионов было задержано за прошлые тридцать лет? Ноль, — вот она, искомая величина. Ноль. Это и есть показатель эффективности контрразведки. Может быть, никакой шпионской сети внутри Союза вовсе нет? Ну, в этом случае мы можем расслабиться. Кстати, ты веришь, что в Союзе нет американских шпионов, кроме посольских?

— Это вопрос к председателю КГБ, а не ко мне. Но если вам интересно мое мнение, — да, шпионы есть. Первый раз я задумался об этом еще в 1976-м году, когда лейтенант военно-воздушных сил Виктор Беленко угнал строго секретный МиГ-25, — прошел нашу и японскую систему ПВО, как нож масло, и посадил истребитель в Японии. Если такое возможно, значит, что-то не так с госбезопасностью, — сказал я себе. И Беленко, я подозреваю, не тот парень, за которого себя выдавал. Слишком уж легко все получилось, как в кино, в жизни такого не бывает. И в его биографии слишком много нестыковок. А сейчас я бы вздремнул пару часов. Может, сегодня нам больше повезет.

— Ты не сердитесь, Виктор, моя критика к тебе лично не относится.

— И на том спасибо.

* * *

Разин вынул из холодильника «бирюса» недоеденные вчера бутерброды, бросил в железную кружку пару щепоток чая и позавтракал. Он хотел выпить вторую чашку, но в дверь постучали, на пороге стоял Платт, одетый в зимнюю куртку, черные штаны, вздувшиеся на коленках, и грубые башмаки. Он вошел и положил на дедову кровать фанерный чемодан, крашенный морилкой, снял с плеч небольшой рюкзак. Разин поднялся навстречу, протянул руки.

Платт улыбнулся, обнял Разина за плечи, скинул куртку и сел на табурет.

— Как ты думаешь, что в чемодане? — спросил он.

— Неужели получилось?

— Все записи Нины Карповой — в этом фанерном ящике. Вот, что значит человек старой закалки… Она ничего не выбрасывала, берегла даже черновики. А у сына руки не дошли выбросить.

Платт умылся, перекусил и выпил чая.

Он рассказал, как с сыном Карповой посидели за столом, потом побывали в запущенном деревенском доме, где Нина Ивановна, по словам сына, скончалась. Нищета, тлен, запах мышей, пустые комнаты, кухня и чулан, забитый коробками и никчемными поломанными чемоданами. Сын сказал, что в чулане старье, которое никто не перебирал со смерти матери. Платт хотел спросить, можно ли покопаться в чулане, вдруг найдутся старые письма или фотографии, но не рискнул. Карпов не хотел оставаться там лишнюю минуту, ему было неприятно показывать чужому человеку неприкрытую нищету дома, где мать провела последние дни и часы. Интерес гостя к бумагам мог показаться подозрительным.

Платт возвращался в Серпухов, мечтая отоспаться, а на следующий день вернуться в тот дом и обследовать чулан. По привычке он, страхуясь, вышел из машины, не доехав до места пару кварталов. Мимо гостиницы он прошел по другой стороне улицы. Два мужчины стояли у парадного подъезда. Один торчал, как часовой, у самых дверей и листал записную книжку, второй прогуливался по тротуару.

Он обошел гостиницу, встал с той стороны, куда выходили окна его номера. Он некоторое время стоял, наблюдая. И ясно увидел в окне темную человеческую фигуру. Постояв у подоконника, мужчина ушел вглубь комнаты и пропал из вида. Конечно, Платт мог ошибиться, но есть в жизни моменты, когда надо верить не глазам, а опыту. Он был уверен, что в номере его ждали комитетчики. Возможно, они уже нагрянули к Карпову, а оттуда поедут в деревенский дом матери, там все перекопают.

Он завернул в магазин, который попался по дороге, купил бутылку водки, батон хлеба и пару банок рыбных консервов. Поймал служебную машину, водитель в рабочее время подрабатывал извозом.

Он вылез, не доехав до деревни километра полтора. Окольным путем, по краю леса, добрался до дома. Казалась, будто люди не жили в деревне с прошлого лета, с другого края поднимались к небу два столбика печного дыма. Он разбил окно фонарем, залез в дом и отрыл кладовку. Фанерный чемодан со сломанным замком хранил в себе все записи Нины Ивановны. Платт выложил это богатство на пол, светя фонарем, читал страницу за страницей. Потом он выпил стакан водки, свалил все тряпки в одну кучу, зарылся в них и пропал до рассвета. Запутав следы, ушел той же дорогой.

Разин не стал приставать с расспросами, решив, что с этим успеется. Напившись чаю, Платт вытянулся на раскладушке и мгновенно заснул. Дядя Ваня так и не появился, видимо, привалила работенка, а он отказывать не умел. Еще через час Платт проснулся. Они сели в «волгу» и отправились в путь.

* * *

Съехали с шоссе на грунтовую дорогу и километра полтора ехали до затона. Слева был холм с ровными склонами, берег нависал над водой, сколько хватало глаз. Справа берег был пологим, между землей и ледяной коркой узкая полоска воды. Там из воды и льда торчали камыши.

На берегу стояла палатка, рядом с ней тлел костерок, на земле остывал закопченный чайник. Неподалеку от берега, на металлическом ящике, сидел рыбак в светлом тулупе, валенках и черной вязанной шапке. Мужчина снял рукавицы, закурил и помахал приезжим рукой. Разин помахал в ответ и сказал:

— Только его нам не хватало.

Через полчаса на дороге показались голубые «жигули». Машина подъехала и встала сбоку метрах в шести. Гарус, сидевший за рулем, не выходил, делая вид, что занят с магнитолой. На самом деле, надвинув на глаза козырек кепки, он осматривал окрестности и что-то решал про себя. Картина не радовала. Платт в замызганной куртке и простых штанах был похож на работягу с торфяных разработок или бродягу, но не на иностранца. Разин стоял, опустив руки в карманы потертого пальто. Но больше других Гарусу не понравился рыбак. Откуда он взялся этот третий, зачем он тут…

С пассажирского места катапультировался Валерий Гриценко, немного бледный и утомленный дальней дорогой. В своем теплом ратиновом полупальто и джинсах он выглядел на миллион рублей. Косо глянув на Разина, он размашистым шагом, почти бегом, подошел к Платту, стал его тискать, как ребенка, потом руку трясти. Через запотевшие очки он заглядывал в глаза американца, изображая радость встречи.

— Дальняя дорога, но что делать, — Гриценко нервно поеживался. — Рад вас видеть. Чертовски рад. Уж сколько не встречались… Даже не помню. Ну, как добрались?

— Спасибо, все хорошо, — сказал Платт. — А вы как, без приключений?

— Мы тронулись пораньше, покрутились по Москве. Надо было точно знать, что нет слежки. Я предупреждал, со мной водитель. Сам плохо ориентируюсь, когда за рулем. А что это там за человек на льду?

— Это не наш, — ответил Платт. — Видимо, мужик из местных. Бумаги привезли?

Облака разошлись, ненадолго выглянуло солнце.

— Да, все при мне, — кивнул Гриценко. — Я насчет денег хотел сказать… Вы не поймите превратно, что я незаслуженную надбавку выпрашиваю. Я свои деньги сто раз отработал. Я рисковал каждую минуту, когда собирал и хранил архив. Столько риска, сколько бессонных ночей…

— Ладно, с деньгами все решили, — скороговоркой ответил Платт. — Двадцать тысяч со мной.

Глава 29

Гарус опустил стекло, он слышал весь разговор. Снова подумал, что иностранец липовый. Говорит по-русски без акцента, словно за границу сроду не выезжал, даже в Болгарию по турпутевке. И словам Платта, что этот рыбак — местный мужик, тоже веры нет. Ясно же, что лишнего человека привезли для страховки. И приехали они вместе, втроем, — ведь машина здесь только одна, другой не видно.

Впрочем, теперь эти нюансы, двое их или трое, — не имели большого значения. Волнение быстро улеглось. Нагнувшись, Гарус вытащил из-под сидения обрез, сунул его под расстегнутое пальто. Он прикурил сигарету, вылез и встал в шаге от машины. Изнутри на подкладку пальто был пришит глубокий узкий карман, как раз под размер обреза. Перед выстрелом надо будет обхватить ладонью рукоятку, одним движением вытащить оружие, уже заряженное, со взведенными курками.

Тут важно иметь твердую руку и выбрать цель, — подумал Гарус. Первым лучше положить фраера, он по-прежнему стоит в стороне, опустив руки в карманы. Возможно, у него есть ствол. Рыбак тоже может быть вооружен.

— Хорошо, я понял, — кивнул Гриценко. — Приятно иметь дело с деловым человеком. Один момент.

Он вернулся к машине, открыл заднюю дверцу, вытащил из салона темный чемодан. Но обратно его не понес, поставил на капот «жигулей» и стал ковыряться с замками.

Разин заранее прикинул проблемы, которые могли возникнуть. Водитель, приехавший с Гриценко, был похож на человека, видавшего в жизни разные виды. Лишь на несколько секунд, когда тот прикуривал, Разин увидел внешнюю сторону его ладоней, но успел заметить татуировку и наколотые на пальцах перстни. Пистолет оттягивал правый карман пальто, курок на взводе, сделать прицельный выстрел он успеет, — эта мысль успокаивала.

Платт тронулся с места, чтобы заглянуть в чемодан, но посмотрел в сторону и остановился, будто передумал. Гриценко открыл замки, откинул крышку чемодана и замер. Не сговариваясь, все повернулись к дороге.

Приближался «москвич» зеленовато-серого цвета, похожий на крокодила, забрызганного грязью. Городские и районные милиционеры с утра были привлечены к поискам некоего иностранца средних лет и проверке подозрительных лиц, как местных, так и приезжих. Два офицера оперативника в штатском на машине без милицейских знаков уже третий час объезжали пригороды, сожгли полбака бензина и теперь собирались заехать на заправку, а потом пообедать. Напоследок, для очистки совести, повернули к затону.

* * *

Колодный долго не мог заснуть, выходил курить на кухню, наконец все-таки задремал, во сне ему хотелось есть, к утру аппетит усилился. В девять явился Приходько, который догадался принести хлеб, сыр и колбасу из ведомственного буфета. Он доложил, что Эшланд в гостинице не появлялся, на месте остаются оперативники. Если Эшланд пошел рыбу удить, возможен несчастный случай, рыбаки по весне гибнут почти каждый год. Через час силами местного управления КГБ, милиции, дружинников и добровольцев начнется поиск иностранца вдоль обеих берегов реки Нары и Оки, а также прудов и затонов. Силы привлечены большие, к обеду картина будет более или менее ясная.

— А как насчет этого кладовщика Карпова? — спросил Орлов.

— Я позвонил ему, — сказал Приходько. — Попросил, чтобы он сегодня на работу не ходил. Могут быть вопросы.

— У вас есть место, где с ним можно потолковать? Помещение управления КГБ не годится. Подойдет какой-нибудь склад, подвал… Изолированное нежилое помещение.

— Есть отдельно стоящий дом, на окраине. Он был на балансе водоканала, а теперь вроде как бесхозный.

Дом из красного кирпича был обнесен двухметровым забором, на окнах решетки. Тут была одна большая комната, две поменьше и что-то вроде подсобки, где хранили дрова, ведра и дворницкую лопату. Контора водоканала оставила после переезда пару рабочих столов, стулья, шкаф с пожелтевшими бумагами и коричневые шторы на окнах. Новые хозяева поставили железную печку.

Колодный повесил пальто на гвоздь, торчавший из стены, сел у печки. Он курил, подкладывал дровишки и читал газету «Социалистическая индустрия». Когда привезли Карпова, он сразу решил, что перед ним человек насквозь подлый и лживый, такой будет вертеть вола, пока язык не отнимется.

Завскладом устроился на стуле посреди комнаты, Орлов сел за письменный стол и заполнил бланк протокола допроса свидетеля, проверил документы и задал десяток общих вопросов. Карпов рассказал душещипательную историю любви покойной матери к английскому моряку. Достал платок, вытер сухие глаза, а потом сказал, что он не очень понимает, откуда такой международный интерес к Нине Ивановне.

— Вам показалось что-то странным в поведении Эшланда? — спросил Орлов.

— Ничего такого. Он очень просил отвезли его в дом, где мать умерла. Я уж и выпил рюмку, и ехать нельзя, — под градусом. А он пристал с ножом к горлу: поехали и шабаш. Ну, отвез…

— О чем шел разговор по дороге и в доме покойной матери?

— Ни о чем. Пустой треп.

— Поконкретнее.

— Я ему достопримечательности показал. Памятник павшим воинам. Он сказал, что ему все очень понравилось. А в доме он сказал, что летом тут, наверное, хорошо. Потому что воздух свежий. И всех дел.

— Пока ехали туда и обратно, только про памятник и свежий воздух говорили?

— В машине он спросил, чем мать занималась последние пару лет?

— Я сказал, что она на досуге что-то писала. Типа воспоминаний. Как сейчас модно, — мемуары. Мать по работе составляла описания каких-то там, как они называют, единиц хранения.

— Сейчас ее записи у вас?

— У меня работы вон, выше крыши.

— Где они?

— Почем я знаю… Наверное, сама мать в печке сожгла. У нее в доме печка хорошая, настоящая русская печь, а бумаги мало. Ну, она и спалила.

— Хватит фантазировать. Кто присутствовал при ваших разговорах с Эшландом в квартире?

— Никого не было.

— Вспоминай лучше.

— Ну, домработница. Она еще девчонка совсем, из деревни. Серость. Умом не дошла, чтобы серьезные разговоры понимать. И не слышала она ничего, на кухне сидела.

— Имя и адрес?

Карпов, вытирая платком влажный лоб, все-так вспомнил название общежития, где Даша обреталась. Орлов попросил Приходько выслать машину и доставить женщину сюда, а пока, чтобы времени не терять, они все вместе проедут в дом покойной Нины Ивановны, Приходько останется на месте, ждать домработницу.

* * *

Гриценко от напряжения чихнул. «Москвич» остановился, за рулем сидел высокий молодой мужчина в болоньевой куртке. Он заглушил двигатель и хотел вылезти, но старший оперативник, седой коротко стриженный дядька, сделал знак, мол, оставайся на месте. Распахнул дверцу, окинул взглядом притихших незнакомцев, машины с московскими номерами и громко представился:

— Милиция, оперуполномоченный капитан Поздняков. Не помешал?

Он видел, как мужчины переглянулись. Милицию тут точно не ждали. Рыбак, сидевший неподалеку, бросил свое занятие и, почувствовав, что на берегу происходит нечто важное, поднялся на ноги и застыл на месте. Он хотел прикурить, но дрожащие пальцы сломали сигарету.

— Чего, мужики, притихли? — спросил Поздняков.

— Дышим, — Гарус выплюнул окурок.

— Я смотрю, вы издалека, — сказал милиционер.

— На доброй машине двести верст — не крюк, — ответил Разин.

— А чего приехали? Так просто?

Гарус решил про себя, что этот спектакль плохо кончится. Значит, чемодан со старыми бумажками и вправду стоит этих денег, если из-за него целый спектакль разыграли, с рыбаком и подставными милиционерами.

Но тут на ум пришла другая, простая и страшная мысль. Он до крови закусил губу и чуть не застонал. Этот чемодан с бумагами, поездка в Серпухов, иностранец и прочие действующие лица были нужны, чтобы его, Гаруса, выманить в глухое место и похоронить. Когда Гриценко почувствовал, что долги отдать трудно, почти невозможно, он не стал искать деньги, а рассказал ему сказку про иностранца и чемодан с архивом, а потом нанял мокрушников, чтобы устроить беспредел. Сколько же Гриценко заплатил за его жизнь? Тысячу рублей, две или больше?

— На весну посмотреть приехали, — Разин улыбнулся. — Природа пробуждается.

— Природа тут будь здоров, — одобрил Поздняков. — Документы с собой?

Разин сделал вид, что копается в карманах. Платт смотрел куда-то в небо, будто происходящее лично его не касалось. Гриценко, потерявший дар речи, неподвижно стоял над чемоданом, он решил, что прямо сейчас начнется стрельба. Возможно, его жизнь оборвет милицейская пуля.

Капитан Поздняков сделал несколько шагов вперед. Гарус, распахнул полы пальто и выхватив обрез, навел его на милиционера. Стало тихо.

— Только не стреляй, — сказал Гриценко.

Но выстрел уже прозвучал. Крупная дробь ударила Позднякова в живот и грудь, он упал ничком и больше не пошевелился. Гриценко рванулся вперед, норовя спастись за машиной, но, поскользнувшись на сырой глине, упустил пару секунд. Гарус не двинулся с места, повернул корпус, выстрелил из второго ствола ему в бок, уложив наповал.

Разина отделяли от Гаруса всего метров шесть. Левой рукой Разин толкнул Платта, чтобы уходил из зоны обстрела. Ладонь правой руки легла на «браунинг», торопясь, он выхватил пистолет и выстрелил от бедра. Пуля прошла в сантиметре над головой Гаруса. Разин снова нажал на спусковой крючок. Затворная рама отошла назад, но на место не вернулась. Патрон перекосило в патроннике, Разин сорвался с места и оказался за «волгой», рядом с Платтом.

* * *

Отметив про себя, что иностранец со своим товарищем, который притащил на стрелку ствол, успели спрятаться, а лжемилиционер уже вылезает из «москвича», Гарус, сунув руку в карман за патронами и перезарядил обрез.

Молодой оперативник выбрался из машины. Потрясенный убийством близкого приятеля, он плохо представлял, что делать дальше, прямо сейчас, когда он остался один. Оперативник давно не участвовал в задержаниях, но неплохо стрелял. Успев вытащить табельный пистолет, он, как учили, не задумываясь, сделал предупредительный выстрел в воздух и закричал:

— Бросай ствол…

Для прицельного выстрела он стал опускать прямую руку до уровня плеча. Гарус не тратил время на ерунду, точно зная, что с такой дистанции из обреза не промахнется. Он опередил милиционера на мгновение. Выстрел прокатился по округе, как раскат грома. Заряд крупной дроби ударил в грудь, сбил с ног, словно набежавшая волна. Оперативник упал спиной на капот, съехал вниз, приложившись затылком о бампер.

Он лежал на спине, глядя в небо, и думал, что все получилось как-то глупо и бездарно. В груди клокотало, кровь быстро заполнила рот, он закашлялся, хотел перевернуться на бок, но подавился этой кровью, она не давала дышать, заливала лицо и глаза. Он подтянул колени к животу и, кажется, так стало легче, боль в груди немного успокоилась.

Гарус видел, что рыбак, припустил к камышам, но по набухшему льду в тулупе и валенках далеко не убежишь. В обрезе остался один патрон… Гарус выстрелил, рыбак, поскользнулся и не удержал равновесия, крупная дробь разорвала тулуп в клочья.

* * *

Разин, стараясь справиться с пистолетом, тянул затвор назад, но тот не двигался. Платт, сидевший на корточках, вырвал пистолет. Постучал затвором о коленку, стараясь вытряхнуть патрон из окна выбрасывателя.

Разин наклонился до земли и увидел, что Гарус шагнул вперед, на ходу он перезаряжал обрез. Уронил один патрон, но не стал нагибаться. Достал из кармана другой. Платт возился с пистолетом, затвор не двигался. Чтобы разобрать «браунинг» уже не осталось времени. Разин сбросил пальто и вытащил из кармана тяжелый перочинный нож, длиной в полторы ладони.

Сделав еще один шаг, Гарус остановился и прислушался. Разин, вскочив на ноги, завел руку за спину, с силой выбросил ее вперед, разжимая пальцы, выпустил нож. В эту секунду Гарус уже зарядил обрез и тыльной стороной ладони взвел оба курка. В последние мгновения он увидел контур человеческой фигуры и взмах руки. Нож совершил в воздухе полтора оборота и вошел в горло Гаруса по самую рукоятку.

Он плюнул кровью, опустился на колени и стал заваливаться на спину. Из этой позиции Гарус выстрелил из двух стволов в серое мглистое небо. Он подумал, что теперь, если он хочет жить, надо ухватить рукоятку ножа и вытащить лезвие. Но пластиковые накладки сделались скользкими от крови, нож не давался в дрожавшие руки. Наконец, уже перевернувшись на бок, Гарус все-таки вытащил лезвие и попробовал зажать рану, из которой хлестала кровь, но пальцы не слушались. Он хотел закричать, но не смог даже застонать.

* * *

Колодный и компания вышли к машине. Впереди, рядом с водителем, сел Колодный, сзади, между двух оперов, посадили Карпова. По дороге он вдруг вспомнил, что сегодня чуть свет из правления дачного товарищества ему звонила соседка матери. Ее зовут Надеждой, она живет в той самой деревне через улицу. Так вот, Надежда сказала, что в материнский дом под вечер забрались какие-то алкаши, выдавили окно, порылись в вещах, распили бутылку. Ничего не пропало, да там и пропадать нечему. Все вещи Карпов давно раздал людям, по доброте душевной.

— Что ж ты сразу не сказал? — закипая от злости, прошипел Колодный. Он обернулся и съездил Карпова кулаком по морде.

Тот достал платок и захныкал:

— Простите, гражданин начальник… Всего не упомнишь…

В доме было холодно, разбитое окно заткнули тряпками. Под ногами скрипело битое стекло. Валялась водочная бутылка и пустая пачка «Астры». Сундук и чемоданы кто-то вытащил из кладовки, поставил посередине комнаты, перерыл. Пожелтевшие страницы были разбросаны по полу, среди них попадались копии каких-то документов, вроде накладных, и листки, исписанные от руки. Колодный попытался читать, но ничего толком не разобрал.

Заметив, что приехали люди на черной «волге», вроде бы милиция, пришла соседка, женщина в коротком пальто и валенках, закутанная в платок, из-под него торчал острый нос. Она разбитое окно утром заметила, и сразу побежала в контору звонить Карпову.

— Да, наш иностранец возвращался, — Колодный пнул ногой пустую бутылку. — Видно, воздух понравился. Надышаться не мог.

Орлов обратился к женщине.

— Гражданка, присмотрите за домом. Завтра с утра приедут люди, все тут осмотрят, как положено. Бумаги заберут, дом опечатают.

Глава 30

Платта немного мутило от крови, ее сладковатый запах, кажется, наполнил собой весенний воздух. Он наклонился над Гриценко и не узнал его, заряд дроби, выпущенный с близкого расстояния, изуродовал нижнюю часть лица, раздробив обе челюсти и выбив левый глаз. Разин тоже взглянул на Гриценко, и, не сказав ни слова, покачал головой.

— Бедный Валерий Иванович, — сказал Платт.

— Но Гриценко притащил сюда этого уголовника, чтобы нас похоронить…

— Я сейчас не об том. Гриценко — человек примерно твоих лет и твоей комплекции. У него выбиты все зубы и раздроблены кости нижней части черепа. Если труп будет обнаружен на пепелище… Ну, тогда тело Валерия Ивановича не отличит от твоего тела даже хороший судебный эксперт.

— Какое еще пепелище?

— Послушай, тебе надо собрать вещи и исчезнуть. Нас будут искать. И милиция, и комитетчики. Завтра-послезавтра найдут свидетелей… Кто-то что-то видел, слышал… Москву и Подмосковье хорошо прочешут. У тебя в запасе есть немного времени, иностранные паспорта и деньги.

— Так какое все-таки пепелище?

— Твоей дачи. Какое же еще… Она сегодня ночью сгорит. В золе и пепле найдут сильно обгоревший труп Гриценко. Как тебе идея? Тебе жалко дачу?

— Да, мне ее жалко. Если бы вы знали, каким трудом достается дача советскому человеку.

— Ну, твое решение?

— Я не против. Если дача сгорит, я сэкономлю на ее ремонте.

Платт отошел в сторону, покопался в чемодане с бумагами, — кажется, все на месте. Разин вытащил из багажника «волги» большой кусок брезента, расстелил его на земле, рядом с тем местом, где лежал Гриценко, ухватил его за щиколотки ног и перетащил на брезент. Перевернул тело со спины на живот. Платт помог засунуть его в багажник и затереть кровавые пятна на бампере. Он покопался в своем рюкзаке и бросил его у догоревшего костра.

— На время это собьет со следа гэбэшников. Если человек оставил полный рюкзак хороших вещей, значит, он тоже пострадал. Они будут искать тело в реке и в окрестных лесах. Пусть ищут…

Присев у кромки воды, они помыли руки и тронулись в дорогу. Но не в Москву напрямик, а в обратную сторону, в Тульскую область, а оттуда в Каширу, где хотели перекусить, но не нашли ни одного кафе или ресторана и поехали дальше. В каком-то поселке наткнулись на магазин, взяли хлеб, рыбные консервы и газированную воду «Буратино» в поллитровых бутылках.

— Не вздыхай, — утешил Платт. — Сожги дачу и переселись на съемную квартиру. Там решим, что делать дальше.

— Вам одному будет трудно в Москве.

— Чтобы дать показания прокуратуре, ты мне не нужен. Я задержусь всего на пару недель. Закончу с писаниной, а потом исчезну.

* * *

Когда вернулись назад, Карпова заткнули в отдельную коморку, холодную, с решетной на окне. Приказали сидеть и не чирикать. Его стул в большой комнате заняла домработница Даша, статная и румяная девушка. Выяснилось, что разговор Карпова с иностранцем она слышала хорошо и все запомнила, особенно, когда Илья Ильич, уже выпивший, стал рассказывать анекдоты про Ленина и Брежнева, и сам же смеялся. Карпов из-за двери крикнул, что девчонка врет, он таких анекдотов не знает.

— Потом он уехал с иностранцем, — сказала Даша. — Вернулся часа через два с лишним. Я уж все белье перестирала, переоделась и уходить хотела. Он позвал меня из спальни. Когда я вошла, повалил на кровать и… Ну, вы понимаете. А потом пятерку дал, чтобы молчала. Раньше десятку давал…

Распахнулась дверь, Илья Ильич стоял на пороге, красный и потный, будто в парилке сварился, его трясло:

— Врешь, сука, — он шагнул вперед. — Ну, лярва… Это она счеты сводит.

Орлов встал из-за стола:

— Приходько, надень наручники на этого гражданина. В камере сегодня переночует, будем разбираться.

За окном раздался короткий сигнал, в комнату вошел местный оперативник, доложил, что на берегу Оби найдена одежда и документы иностранца, и что за Колодным и Орловым прислали «УАЗик». Все быстро собрались и вышли к машине. Ехали минут сорок, долгими окольными дорогами, где не попадалось населенных пунктов и даже встречных машин. Последняя часть пути прошла через поле, по разбухшей грунтовке.

Заходящее солнце садилось в реку, появлялось и пропадало, окрашивая весенние сумерки в странные желтые и фиолетовые цвета. Овраги были полны воды, прихваченной ледяной коркой, впереди у горизонта двумя рядами поднимались деревья. У берега снега было больше, водитель повернул к реке и остановил машину.

* * *

Колодный вышел, огляделся. Земля, сочившаяся водой, была утоптана так, будто здесь прошла рота солдат. До берега оставалось всего метров семь, но это была не река, а какой-то залив, образованный из речной протоки, у самого берега узкая полоска воды, а дальше только разбухший лед. На берегу три «УАЗика» с внешними фонарями на кузовах и включенными фарами. К Колодному подошел человек в тулупе и зимней шапке, уже знакомый начальник здешнего управления КГБ полковник Сергей Пановко.

— Разрешите доложить?

— Сейчас мы с майором Орловым глянем, что тут за дела. А потом поговорим.

Колодный шагнул туда, где было больше света. За голыми кустами пепелище костра, уже остывшее, наломанные ветки лежали кучей на земле, рядом спутанные рыболовные снасти и рюкзак. Вещи из него вытащили и разложили на земле, чтобы сделать фотографии.

Возле береговой линии лежал человек в валенках и изодранном белом тулупе, на котором проступили темные пятна. Колодный нагнулся, попытался приподнять руку убитого, но не смог. Значит, началось трупное окоченение.

С неба летели редкие снежинки, с реки дул ветер. Перед кустом, на спине лежал человек с русыми с сединой волосами, в полупальто, темных брюках. Свитер задран до подбородка, видны впалый живот и грудь. Одна ладонь, испачканная запекшейся кровью, прижата к животу. На внешней части ладони татуировка. В двух шагах от убитого лежал обрез охотничьего ружья и стрелянные гильзы. Осмотрели палатку, шапку, брошенную на земле, и остывшее кострище.

Полковник Пановко подошел ближе и сказал:

— Два часа назад местные дружинники нашли тут четыре тела. Судмедэксперт говорил, что убили недавно, днем. Мы тут до вашего приезда ничего не трогали. Только двух милицейских оперов забрали в морг. Оба убиты из обреза. Они были задействованы в операции, объезжали территорию.

— А эти двое? — спросил Колодный.

— Документов при них нет. Один, судя по татуировкам на запястьях, животе и груди, отбывал срок по уголовным статьям. А там, — Пановко показал на место, где лежал человек в тулупе. — Видимо, рыбак. Завтра будем устанавливать личности.

— Еще что-нибудь?

— Главная сенсация. В рюкзаке носильные вещи, этикетки иностранные. В том числе поддевка, ну, вроде утепленной жилетки, в кармане рюкзака квитанция из гостиницы, выписанная на Томаса Эшланда.

Пановко прикурил новую сигарету и сказал:

— Когда приехала опергруппа, на почве был свежий отпечаток протекторов. Покрышки не новые, но в приличном состоянии. Легковая машина. Эксперт сделал гипсовые слепки и фото. Очевидно, двое пострадавших приехали сюда, чтобы выпить бутылку и потолковать. По соседству в своей палатке оказался Эшланд. Произошел бытовой конфликт. Это рабочая версия…

— Интересно, на кой черт здесь оказался Эшланд? — вздохнул Колодный. — Никакой логики. Возможно, Эшланда убили с целью ограбления в другом месте, не здесь. А сюда привезли, чтобы пустили под лед. Тут приехали оперативники… И началось… Это больше похоже на правду.

Колодный плюнул себе под ноги. Они потолковали еще некоторое время, Пановко пригласил гостей в столовую для руководства райкома партии, поужинать. Они отправились туда на двух машинах, посидели в светлой большой комнате, полюбовались на официантку, стройную и красивую, поели, выпили бутылку «пшеничной». Колодный немного согрелся и, повеселев, заказал еще бутылку.

— А с Карповым чего делать? — спросил Орлов. — Ну, это который заведует складом, Карпов? Куда его определять?

— А, этот сукин сын, — Колодный нахмурился. — Мы попросим, чтобы им занялся товарищ Пановко. Чтобы с Карповым, как говориться, по всей строгости закона. Оформляйте бумаги по сто семнадцатой статье за изнасилование и передавайте дело в суд. Свою десятку он получит.

Орлов сказал, что задержится здесь до завтра, пока водолазы будут обследовать дно. Переночует в той же квартире. Колодный решил, что ему оставаться уже незачем и после ужина уехал на служебной машине в Москву.

* * *

В первых сумерках Разин высадил Платта неподалеку от железнодорожной станции, откуда электричкой до Москвы всего минут сорок. Разин сидел, наблюдая, как Платт вышел из станционной будки, где продавали билеты, поставил чемодан, прислонился к ограде и закурил. Народу было всего человек десять, женщины возвращались домой после смены на текстильной фабрике. Разин дождался электричку и уехал.

На окраине Красной Пахры он оказался поздним вечером. Заехал с другой стороны, оставил «волгу» в переулке неподалеку от соседского дома. Прошел на чужой участок и, покопавшись в темноте, вытащил спрятанную за сараем тачку на двух колесах и вместе с ней вернулся к машине. Через четверть часа самая опасная часть работы была завершена, тело Гриценко, прикрытое одеялом, лежало на диване.

Спасаясь от холода, Разин затопил печку, согрел на плите чайник, включил водонагреватель, привезенный из Америки, и, закрывшись в ванной комнате, залез под душ. Он стоял и тер пятна крови, оставшиеся на ладонях и запястьях рук, будто въевшиеся в поры кожи.

Он надел старую куртку, открыл ворота и сел за руль «жигулей». У поселкового магазина, уже закрытого до завтрашнего утра, стояли две группы мужчин, которых привела сюда неутолимая жажда. Значит, водку или крепленое вино сегодня завозили. Вовсю шла торговля с заднего крыльца. Руководил этим действом мужчина в зимней шапке и рабочем халате. Он взял двадцать пять рублей, исчез в подсобке и вернулся с двумя бутылками водки. Разин поехал обратно, наблюдая в зеркальце за увязавшийся следом машиной. На этот раз оперативники проводили его до самого дома. Значит, завтра у начальства появится рапорт, что Разин, сидевший на даче второй день, вечером все-таки появился, чтобы съездить за водкой. Так пьет, что никаких запасов не хватает.

Устроившись за журнальным столиком, он ел и про себя разговаривал с портретом жены, стоявшем на серванте. Он сказал, что дачный дом теперь все равно никому не нужен. Что касается его, Разина, он никогда не горел желанием копаться в земле с рассадой клубники или греться на солнце на заднем дворе. И вообще, эта дачная идиллия должна была рано или поздно подойти к концу. Дальнейшая жизнь может сложиться по-разному. В пиковом случае его убьют в перестрелке или замордуют в тюрьме, — этот вариант весьма возможен.

Но есть и другой сценарий: он вырвется из Союза, окажется где-нибудь на краю света, будет жить тихо, надеясь, что красная империя развалится, похоронив под своими обломками коммунистическую партию, госбезопасность и вместе с ними множество разных подонков. Но, если быть честным, — империя простоит еще долго, двадцать лет, сорок… Поэтому у Разина мало шансов вернуться назад и пожить тут на склоне лет.

— Так что, ни мне, ни тебе этот дом теперь не нужен, — сказал Разин вслух. — Гори эта дача синим пламенем. Ты не расстраивайся по пустякам. А вот «жигули» жалко…

Красный пятидесятилитровый баллон, питающий газом плиту, стоял в углу на кухне. Баллон он менял недавно, газа под завязку. Разин открыл кран баллона, отсоединил резиновый шланг от плиты и быстро почувствовал характерный запах. Он распахнул дверь из кухни в комнату. Под другую дверь, ведущую на веранду, подложил какие-то тряпки, чтобы газ туда не выходил. Взял сумку с вещами, посмотрел на портрет жены, уже протянул руку, чтобы взять его с собой, но решил ничего не трогать. Он вынул из серванта толстую свечу, поставил ее на столик и зажег фитиль.

Через пять минут он оказался на задней дороге, сел в «волгу» и, отъехав подальше, стал ждать. В зеркальце он видел вспышку, осветившую черное небо. Столб огня поднялся высоко вверх, взрыв эхом прокатился по ночному поселку и улетел в даль за лес. Разин тяжело вздохнул и поехал к Москве.

Глава 31

У Владислава Топоркова, старшего инженера оборонного завода, эта суббота была рабочей. Однако он вернулся домой не в шесть вечера, как обычно, а уже в три, потому что начальник смены отмечал день рождения. Наскоро собрались в профкоме, обменялись тостами, выпили, а после застолья какая работа, — отпустили по домам.

Переступив порог квартиры, Топорков отметил, что его бывшая жена Роза Шор, не ночевавшая дома уже седьмую ночь, не пришла и сегодня. Двухкомнатная квартира в доме послевоенной постройки была просторной, с высоким потолком и большой кухней. В коридоре он остановился у двери Розы, подергал ручку, постучал и не дождался ответа. Переодевшись, разогрел на сковородке остатки вчерашнего ужина, выпил для аппетита полстакана беленькой и стал есть, раздумывая, куда могла пропасть Роза.

Буквально через пять дней она улетит на землю обетованную, к отъезду все готово: распродана мебель, хрустальная люстра и бра, носильные вещи, собраны чемоданы и пара каких-то коробок, которые теперь стоят в ее комнате. А рядом раскладушка, на которой, по идее, должна спать Роза, а ее ищи-свищи. После развода нормальные отношения с женой сохранились, бывшие супруги не стали врагами, они не устраивали мелочных дрязг из-за каждой тряпки или деревяшки. Когда она решила уезжать, он просто отступил в сторону и согласился быстро оформить развод.

Неделю назад, первый раз за всю десятилетнюю совместную жизнь в этой квартире, Роза не ночевала дома, не предупредив Владислава, не пришла и на следующий день, и вот счет уже пошел на недели. За это время Топорков набирал телефоны двух лучших подруг Розы, которые помнил наизусть, но, к удивлению, утром, днем и вечером слышал на другом конце провода только длинные гудки, будто подруги сами уехали в Израиль. А на прошлом месте работы бывшей жены не знали, где Роза, а когда он проявил настойчивость, посоветовали больше не звонить, иначе в милицию пожалуются.

Когда загудел электрический звонок, Топорков поднялся и поспешил в прихожую, вспомнив, что в прежние времена Роза пользовалась своим ключом. На пороге стояла пожилая женщина, которую все во дворе звали тетей Лизой, общественница из соседнего подъезда.

— А я знала, что ты дома. Увидела, что возвращаешься…

— Что-то случилась? — Топорков почувствовал недоброе. — С Розой?

— Что ты, упаси бог… Я сидела в «красном уголке» ЖЭКа. А тут пришел мужчина, очень серьезный. Я так поняла, из милиции. Спросил, знакома ли я с тобой. Ну, я говорю, что всех жильцов знаю, по имени и даже по отчеству. А он говорит, вам не трудно сходить к этому гражданину и попросить, чтобы он прямо сейчас, не откладывая, шел сюда. Я говорю, — конечно, какой вопрос… Сбегаю.

У Топоркова сильнее защемило сердце, кажется, сбывались самые худшие предчувствия, с Розой произошло нечто такое, о чем даже подумать было страшно.

— Он спрашивал про Розу?

— Говорю же: нет. Про нее разговора не было. Тебя просил прийти поскорее.

— А почему не позвонил?

— Почему? — переспросила тетя Лиза. — Это уж ты сам спросишь. Мне он не докладывал. Эх ты, голова и два уха, паспорт не забудь. И когда только выпить успел?

Она поправила платок и ушла. Видимо, грымза была в курсе, что Роза давно не показывается дома, а муж, хоть и бывший, весь извелся. В кухне Топорков долго прыгал на одной левой ноге, стараясь правой ногой прицельно попасть в штанину, но, то ли от душевного расстройства и волнения, то ли от лишней порции водки, этот простой трюк никак не получался. Пришлось сесть на табуретку надеть штаны другим способом. Вскоре он выскочил из квартиры, тотчас вернулся за паспортом, вызвал лифт. Добежав до крайнего подъезда, по лестнице спустился в «красный уголок».

Полуподвальное помещение из трех комнат делили между собой техник-смотритель, собственно, сам «красный уголок» и опорный пункт милиции, неделями запертый на замок. Сегодня милицейская комната была открыта, в ней Топоркова ждали местный участковый, долговязый мужчина лет тридцати пяти, и другой мужчина, представительный, в шерстяном пиджаке и синих брюках. Человек в штатском руки не подал, сесть не предложил, попросил предъявить паспорт. Долго листал его, слюнявя палец.

Повернулся к участковому и спросил:

— У вас к гражданину Топоркову вопросы есть?

— Как сказать… Состоит в разводе. Иногда злоупотребляет. Но в общем и целом…

Получив эту исчерпывающую характеристику, штатский сразу смягчился, отпустил милиционера, пожелав ему доброго вечера. Когда остались вдвоем, представился: майор госбезопасности Виктор Орлов. Он кивнул на пустой стул и сказал, что речь пойдет о бывшей супруге Розе Шор, которая собиралась уехать в Израиль, но, видимо, в ее планы сама жизнь внесла некоторые изменения. Дело в том, что в универмаге «Весна», где некогда трудилась Роза, ее коллеги стали замечать некоторые странности в ее поведении. Поначалу, вроде бы, ерунда: то она вдруг вспылит, переругается со всеми, то рыдает без причины.

Но позднее бедняга стала заговариваться, путать имена, фамилии. Переключила внимание на политику, лидеров КПСС не раз называла непотребными словами, оскорбляла руководителей братских социалистических стран, утверждая, что этих дармоедов Советский союз кормит, а толку нет. Однажды, когда дело зашло слишком далеко, сотрудники универмага вызвали скорую психиатрическую помощь, Розу доставили в профильную больницу, но быстро отпустили.

— Странно, мне она об этом не рассказывала, — пожал плечами Топорков.

Неделю назад, находясь в метро на станции Новослободская, Роза выкрикивала оскорбления в адрес партийного руководства, ее задержали милиционеры из линейного отделения, вызвали скорую психиатрическую помощь. Розу отвезли в психоневрологический диспансер по месту жительства, но там не смогли быстро купировать обострение, поэтому ее перевели в больницу имени Ганнушкина, где Роза Шор, видимо, задержится надолго.

— Вы ведь и сами замечали некоторые странности в поведении бывшей жены? — спросил Орлов.

— Нет, никогда. Сроду такого не было…

— Странно, — Орлов огорчился, словно ожидал услышать правду, а ему соврали. — Все ее сослуживцы странности замечали, а вы нет. Такое редко бывает… Вы коммунист?

— Нет… К сожалению, — он хотел добавить, что не дурак платить партийные взносы при такой мизерной зарплате, но сказал другое. — Собираюсь подать заявление в партию. Уже скоро.

— Что ж, это правильное решение. Не тяните с заявлением. Вы сознательно отказались ехать с женой в Израиль?

Топорков, еще немного хмельной, чуть не сказал, что уехал бы отсюда, из страны развитого социализма, куда глаза глядят, хоть в Израиль, хоть еще дальше, но это не в его власти, поскольку работа на заводе, о котором никогда никакая газета ни одной строчкой не помянет, повязала его по рукам и ногам. И даже если он завтра оттуда уволится, все равно не сможет еще десять лет даже в братской Болгарии отдохнуть.

На этот раз он легко угадал нужный ответ:

— Конечно, сознательно. Я советский человек. Заграница не для меня.

Лицо майора просветлело, он положил на стол раскрытую пачку сигарет и разрешил курить.

— Ну, раз пошел откровенный разговор, и я буду напрямик, — сказал Орлов. — Если ваша бывшая супруга выедет в Израиль, вам ее комнату занять не разрешат. Поскольку у вас самого шестнадцать метров жилой площади плюс совместная кухня и туалет. Ордер на комнату жены получат очередники района. Возможно, супружеская пара с грудным ребенком, одинокий инвалид или бывший воспитанник детдома. Вам нужен сосед детдомовец или беспомощный инвалид, страдающий от боли?

— Не очень.

— Ну вот… А если ваша бывшая жена надолго задержится в психиатрической больнице, вы надолго останетесь в квартире один. Не на неделю или месяц. На многие годы. Без соседей. Ломайте замок ее комнаты хоть сегодня. И пользуйтесь. Теперь вся квартира ваша будет. У вас ведь есть симпатичная подруга?

— Да, есть одна… Викторией зовут.

— А жилплощадью она обеспечена?

— Не очень. С матерью ютится. И еще сын школьник.

— Теперь вашим встречам, вашему счастью, никто не помешает. Довольны?

— Не то слово. А от меня ничего не требуется?

— А… Пустяк. Напишите заявление на имя главного психиатра Москвы. Ну, что вы устали от выходок бывшей жены Розы Шор, которая угрожала вам физической расправой, а также пыталась в вашем присутствии свести счеты с жизнью. И еще оскорбляла лидеров, хотела… Я все продиктую. Вот бумага.

Он вытащил из папки и положил перед Топорковым несколько листков и самописку.

— Но, такого не было, — Топорков шмыгнул носом, чувствуя неудобство, от того, что бывшая жена не пыталась в его присутствии свести счеты с жизнью. — Угроз и прочего. Не было.

— Ну, не было, так не было, — легко согласился Орлов. — Но ведь могло быть. Человек с расстроенной психикой способен на страшные вещи. Уж поверьте мне. Вы должны защитить себя и свою подругу, которая к вам скоро переедет, от посягательств. От всего плохого. Вам теперь предстоит личную жизнь строить в этих двух комнатах. Ведь правильно?

— Конечно, личную жизнь строить надо. В двух комнатах есть все условия для этого.

— Я про то и говорю… Тогда пишите так.

Через полчаса Топорков вышел из «Красного уголка», но сразу домой не пошел. Завернул в винный магазин, взял пол-литра «пшеничной» и четыре пива. Вернувшись, он сел перед телевизором, выпил сто грамм, потом еще сто и некоторое время смотрел передачу «Международная панорама». Наконец, набрался мужества, достал из-под дивана гвоздодер и сломал замок в комнату бывшей жены.

Он засунул на антресоли чемоданы Розы и две коробки. Долго мерил комнату рулеткой, высчитывая освободившуюся площадь, но каждый раз получались разные цифры. Он позвонил Виктории и сказал, что бывшую жену забрали в психбольницу, его только что вызвали в госбезопасность и полковник, седовласый солидный человек в мундире и при орденах, заявил, что комната Розы переходит в полное распоряжение Топоркова, видного советского инженера, работающего на главном оборонном предприятии страны. От него органы госбезопасности требуют полной лояльности советской власти и вступления в партию.

Уже завтра, в воскресенье, они могут перевести на освободившуюся площадь мягкий диван Виктории, столик и торшер. Насчет грузовой машины он договорится с приятелем из мебельного магазина.

* * *

В среду после работы Топорков нигде не задерживался, пришел домой пораньше. В следующую субботу Виктория собиралась переехать сюда окончательно, перед этим событием он хотел натереть воском паркет в комнате бывшей жены, покрасить подоконник и внутреннюю часть оконной рамы.

В дверь позвонили, как всегда, не вовремя. На пороге стоял местный участковый и какой-то мужчина с заветренным лицом, одетый в куцее пальтецо и засаленную кепочку. Участковый сказал, что пришел по просьбе вот этого товарища, то есть гражданина Хлыстова, у него на руках смотровой ордер на освободившуюся комнату Розы Шор.

Участковый провел мужичка мимо остолбеневшего Топоркова. Парочка вошла в комнату, потопталась там некоторое время, что-то обсуждая полушепотом. Затаившись в коридоре, Топорков все-таки услышал, что мужичку комната понравилась, он готов подписать все бумаги прямо завтра и переехать при первом удобном случае, хоть на этой неделе.

Топорков набрался смелости, переступил порог комнаты и веско заявил:

— Я что-то не понимаю… Мне майор госбезопасности сказал, что комнатой я могу пользоваться, пока бывшая супруга находится на излечении. Сейчас она в тяжелом состоянии в больнице. И может вернуться в любой момент. Поэтому вы мне соседей не подселяйте.

— Куда это она может вернуться в любой момент? — переспросил милиционер.

— Прямо сюда.

Участковый нахмурился:

— Ты, Владик, не загибай. У человека ордер, выписанный Мосгорисполкомом. Гражданин Хлыстов отбыл срок в местах лишения свободы. Прочно встал на путь исправления. И возвращения к прежней воровской жизни больше не допустит. Он получил право восстановить прописку в городе Москве. А ты чего, опять что ли выпил?

Топорков мучительно соображал, какую взятку сунул этот бывший заключенный, чтобы получить комнату в Москве. Тысячу рублей или больше, две?

— Но я же с майором госбезопасности разговаривал…

— Владик, я бы на твоем месте сильно не возбуждался. А то отправят тебя по стопам бывший супруги. Потом сам же будешь локти кусать.

После этих слов участкового, новый сосед Хлыстов сначала рассмеялся, а потом бросил на Топоркова такой взгляд, что душа ушла в пятки, а спорить надолго расхотелось.

Глава 32

Первая встреча Стивена Платта с сотрудниками Генпрокуратуры была назначена в районе Красной Пресни, в бывшем рабочем общежитии, построенном владельцем ткацкой фабрики еще при царе, в незапамятные времена. В новую эпоху в доме надстроили еще один, четвертый этаж, переселили сюда две городские конторы и управление соседнего заводика. Спустя время решили все устроить по-новому и приготовили дом к капитальному ремонту, обнесли забором, завезли кое-какие материалы. На том дело остановились.

Платт, неплохо знавший Москву, приехал на такси, вышел за три квартала до нужного места, остаток пути прошел пешком. Улица была тихой и почти пустой. Возле глухого двухметрового забора прогуливался мужчина в штатском, он показал Платту удостоверение сотрудника прокуратуры, взял его под локоть, провел за угол, вниз по переулку, где даже светлым днем было темновато. В заборе была калитка с замком. Они оказались на заднем дворе кирпичного дома с двумя подъездами.

У ворот стояла черная «волга», поодаль еще две машины. Мужчина открыл ключом дверь подъезда, они поднялись на второй этаж. В помещениях ничто не напоминало о будущем ремонте, лестница была чистая, за дверью длинный коридор, сквозной, через весь этаж. На другом конце такая же дверь, выводившая на лестницу. Провожатый довел Платта до двустворчатой двери, постучал в нее. Повернулся ключ, открыла женщина в брючном костюме, пригласила войти.

Они миновали проходную комнату с письменным столом, парой стульев, электрическим чайником на подоконнике. Открыли другую дверь, за ней оказался просторный светлый кабинет с двумя большими окнами на пустырь, у двери ждал помощник Генпрокурора Глеб Борецкий. Он потряс руку Платта и с ходу приступил к делу, показал рукой на мужчину лет сорока, коренастого, с волевым лицом, в синем костюме. Мужчина вышел из-за стола, представился следователем по особо важным делам советником юстиции первого класса Леонидом Борисовичем Ушаковым. И так стиснул руку Платта своей железной пятерней, что тот чуть не вскрикнул от боли.

Еще за столиком в углу устроилась молодая женщина-стенографистка по имени Катя, одетая в джинсы и модный свитер. Она поднялась и представилась.

— Как видишь, мы неплохо подготовились, — Борецкий усадил Платта на мягкий стул, сам сел на подоконник. — Пару слов о том, как мы хотим построить работу. Если будут возражения, можно что-то поменять. Итак, будем встречаться каждый рабочий день, в полдень в этом месте. Никто нам не помешает, чужой человек на территорию не попадет. Через неделю можно сменить место. На всякий случай…

Борецкий дал Платту три ключа на стальном кольце.

— Ты не дожидайся нас на улице, если приедешь раньше. Латунный ключ от калитки в заборе. Ну, через которую ты заходил. Большой ключ от входной двери внизу. И третий от приемной. Разберешься…

— Ты будешь присутствовать на всех наших мероприятиях? — спросил Платт.

— Только время от времени. Тебе предстоит работать с Леонидом Борисовичем. Он будет задавать вопросы. Кроме того, он запишет ваши беседы на магнитофон. Плюс Катя, которая будет стенографировать. А Галя, наша машинистка, мгновенно расшифрует стенограмму и все напечатает. Приготовит бутерброды и чай. Сколько времени займут наши встречи, будет видно по ходу дела. Может быть, месяц. Или около того. Тебя устраивает такой график?

— Нормально, — кивнул Платт. — Так примерно я и рассчитывал.

— Я поговорил с начальством, — продолжил Борецкий. — В принципе, вопрос с охраной решим в два счета. Пара наших ребят могут провожать тебя отсюда, куда скажешь. И встречать будут. Кроме того, если будет желание, тебя переселят на квартиру… Это, конечно, не «Националь», но условия приличные. Там будут дежурить…

— Этого не надо, — покачал головой Платт. — Никаких провожатых и встречающих. Я взрослый мальчик и в городе немного ориентируюсь. За съемную квартиру заплачено вперед.

— Хорошо. Будь по-твоему. Дальше Леонид Борисович расскажет. Мы проведем первые опросы свидетеля, то есть тебя, отдадим материалы Генеральному. Он утвердит план будущего расследования… Ладно, подробности ты уже знаешь.

Ушаков устроился за письменным столом, включил лампу и сказал:

— В течении первых двух-трех бесед мы наметим темы, контуры наших будущих опросов. А дальше уже станем говорить более предметно, детально. У вас нет возражений?

* * *

В десять утра Алексей Разин остановил свою старую «волгу» неподалеку от места встречи. Он прогулялся вокруг забора, вернулся и снова сел за руль. За час до полудня прокурорская машина и две машины с охраной въехали на территорию стройки. Ворота закрыли, вскоре с внешней стороны появились два парня в штатском, они постояли у ворот, о чем-то разговаривая, затем свернули за угол, сделали круг и продолжили беседу.

Разин решил, что место выбрано удачное. Улица тихая с движением в два ряда, прохожих оказалось совсем немного. На территорию можно, не привлекая внимания, попасть через заднюю калитку, выходившую в безлюдный переулок, или через ворота. Коротая время, Разин слушал радио и наблюдал за охраной. Он видел, как появился Платт. В плаще оливкового цвета и темной шляпе, с кожаным портфелем в руках, он был похож на ученого или преподавателя.

Разин открыл чемоданчик, в нем находилось устройство, напоминающее плоскую коробку с несколькими кнопками, — приемник на ультракоротких волнах, усилитель звука и магнитофон в одном блоке. Передатчик, выдававший чистый сигнал, который можно принимать на расстоянии до двухсот метров, был вмонтирован в днище портфеля Платта. Разин подсоединил наушники, послушал начало разговор и нажал кнопку записи.

* * *

Прокурорский следователь сначала записывал свой вопрос или замечание в блокнот, затем его озвучивал.

— Какие именно предметы были получены из Москвы и проданы в течении последнего года?

— У меня с собой полный перечень антикварных и ювелирных ценностей, которые я, по поручению КГБ, реализовал, — Платт бросил взгляд на портфель, стоявший на полу. — Я передам список в ваше распоряжение. Всего за последний год было продано более двух с половиной тысяч ценных вещей. Драгоценности, антиквариат и иконы.

— Бумаги приобщим к уже собранным материалам. Сейчас назовите хотя бы некоторые предметы. Наиболее редкие, с вашей точки зрения.

— Почти все вещи редкие и ценные. Иконы поступали ко мне кубометрами, как дрова. За последний год я получил и перепродал мелким оптом более трехсот икон. От пятнадцатого века до девятнадцатого. Среди них были интересные вещи, уникальные. Но выручка от их продажи небольшая. Русские иконы еще по достоинству не оценены на Западе. Пройдет лет сорок, и они будут стоить в сто раз дороже.

— Приведите пример.

— Скажем, икона Александра Невского и Марии Магдалины, первая половина девятнадцатого века. Они изображены в полный рост, над ними лик Христа. Серебряный оклад, украшенный разноцветной эмалью. Размер пятьдесят девять на сорок пять сантиметров. Если бы выставить ее на аукционе, можно получить две с половиной тысячи долларов, даже больше. Или икона Николая Угодника, конец восемнадцатого века, серебряный оклад, риза, украшено эмалью.

— Еще что-то запомнилось?

— Очень интересная икона Неопалимая Купина. Пророку Моисею Бог явился в образе горящего, но не сгорающего куста. На иконе, в середине, в полный рост изображена Богоматерь, держащая на руках Исуса. Наверну пророк Моисей, стоящий на коленях перед горящим кустом и крылатые ангелы. Фигуры заключены в восьмиконечную звезду. Серебряный оклад, эмаль, середина восемнадцатого века. Была продана за двести пятьдесят долларов. На легальном аукционе она бы ушла за две с половиной тысячи, может быть, за три. Я повторяю: в Америке не так уж много ценителей русской старины. Поэтому цены низкие. В среднем иконы уходили за двести-триста долларов. Но были исключения, когда я продавал совершенно уникальные экземпляры.

— Можете привести пример?

— Скажем, икона Введение во Храм Пресвятой Богородицы. Икона небольшая, сантиметров тридцать на тридцать пять. Но в отличном состоянии, пятнадцатый век. Вещь, которую нужно хранить в музеях Кремля, а не продавать из-под полы спекулянтам. На открытом аукционе она бы ушла за двенадцать-пятнадцать тысяч долларов. Я продал ее за четыре с половиной тысячи. И то, после долгого торга.

— И все-таки такая низкая цена удивляет. Пятнадцатый век все-таки…

— Совершенно верно, пятнадцатый. Но откуда взялась эта икона, как она попала ко мне, кто ей владел до меня? Может быть, на ней кровь. Каждое произведение искусства, икона в том числе, должно иметь свою родословную. Сопроводительные документы, в которых прописана его история. Я, как продавец, должен знать, из какого она храма, кто и в какие годы ей владел. Имена владельцев. Покупатель должен быть уверен, что икона оказалась у продавца легально, что товар не ворованный. Только тогда можно получить полную цену. Украденные вещи можно сбыть за десять процентов их номинальной цены — это правило. Все остальное — исключения. Многие вещи, которыми я торгую, — сомнительного происхождения. По этой причине я не могу взять полную стоимость.

— Вы высказывали эти соображения Колодному?

— Мы говорили об этом, и не раз. Я предлагал моим кураторам разделить товар на два потока. Легальный и нелегальный. Скажем, продавать через меня не слишком ценные изделия, с сомнительной репутацией. А произведения искусства, на которые есть документы, реализовывать открыто, по полной цене. От продажи старинных икон и лучших русских антикварных вещей, вроде Фаберже, надо вовсе отказаться. Выходить на торги через европейские и американские аукционы. Это мгновенно увеличит выручку во много раз.

— И каков был ответ?

— На словах полковник Колодный и генерал Деев были согласны. Но время шло, ничего не менялось, первоклассный товар уходил за гроши. За границей я последний раз виделся с Деевым семь месяцев назад в Австрии, в Вене. И спросил, что решили с легальными аукционами? Он ответил, что самое высокое начальство, те два-три человека, которые сидят на самом верху и принимают решения, — пока что против этой идеи. Они якобы считают, что открытые торги могут вызвать газетные публикации и ажиотаж. И все кончится международным скандалом. Я уверен, что Деев никому не докладывал. Что именно отправлять на продажу, — решают он и Колодный.

— Но почему, по мнению Деева, скандал, если все законно? Он вам это объяснил?

— Деев сказал так: если журналисты узнают, что на самом деле произведения искусства поступают к тебе не из музеев или частных коллекций, а из неких запасников Гохрана, руководит торговлей не Министерство внешней торговли, а КГБ, выручка частично уходит на подрывную и шпионскую работу на территории США… В этом случае журналисты и гуманитарная общественность будут в шоке. Он сказал, что американцы будут муссировать этот скандал годами. Слухи дойдут до Союза и будут подхвачены всякими отщепенцами.

— Кем именно, он не пояснил?

— Инакомыслящими, диссидентами… Они, якобы, будут болтать всякий вздор, что КГБ распродает народное достояние. Никто не хочет скандала, поэтому все останется, как есть. Я ответил: на деньгах от продаж не будет написано, что они пойдут на подрывную деятельность и шпионаж. Это просто деньги. Если уж Деев мучается фантомными страхами, можно передать антиквариат Внешторгу. Пусть он возится. И КГБ, и Министерство внешней торговли — это не частные лавочки, а государственные структуры. Кто бы не продавал ценности, деньги все рано останутся у государства. Но Деев и слышать ничего не хотел. В конце разговора он мимоходом обмолвился, что Внешторг к распродажам уже подключили. Он будет заниматься живописью, русской и европейской, участвовать в открытых аукционах.

— Вы еще кому-то еще говорили о ваших идеях?

— Да, говорил и писал, но мне не ответили. Я затрагивал эту тему в разговорах с Колодным. Он ответил, что мое дело реализовывать товар и не вникать в детали. Для активных операций за границей нужна валюта, наличные. Колодный получал от меня всю бухгалтерию по продажам. Его не волновало, что за бесценок уходят уникальные произведения. Волновала только сумма выручки.

— У вас были серьезные разногласия с руководством. Как вы думаете, почему вас не отстранили от работы?

— Меня бы убрали. Но мне трудно найти замену. Им нужен человек, который может продавать быстро и много. Я знаю рынок, знаю людей, которые могут купить антиквариат по приемлемым ценам.

— Вы уже сказали, что иконы уходили по низкой цене. Какие товары давали лучшую выручку?

— В основном ювелирные изделия, произведенные в Европе перед Второй Мировой войной и вывезенные в СССР, или оригинальные вещи русских дореволюционных фирм. Например, Фаберже. Плюс разные безделушки, сделанные лучшими ювелирами дореволюционной России, украшенные дорогими камушками.

— Какие-то примеры вы можете привести? Что вам запомнилось?

— Из Фаберже… Помню настольные часы. На нефритовой прямоугольной подставке, украшенной серебряными венками и звездами, стоит крылатый серебряный дракон. В одной лапе он держит меч, в другой круглые часы. Начало двадцатого века. Высота тридцать четыре сантиметра. Его рыночная цена тридцать тысяч долларов. Я отдал за семь тысяч двести, это относительно удачная сделка. Раньше аналогичные вещи уходили дешевле.

— Есть еще примеры?

— В этом году продал золотую табакерку Фаберже, которой место в музее. Круглая, сверху зеленая эмаль, две золотые дубовые ветви с бриллиантами и рубинами. Диаметр девять сантиметров. Посередине инициалы Николая Второго из бриллиантов, заключенные в бриллиантовый овал. Над овалом корона из бриллиантов. Конец девятнадцатого века. Цена ее примерно сорок тысяч долларов. Продана за восемь тысяч сто долларов. За прошлый год ушло, кажется, восемь портсигаров Фаберже из желтого и розового золота. Цена от полутора до двух с половиной тысяч долларов. Перекупщики держат в уме вес изделия. И берут антиквариат чуть дороже золотого лома. Еще ушли пресс-папье, рамочки для фотографий, — работа мастерских Фаберже. Помню настольные часы в прямоугольном футляре, украшенном бриллиантами. Точную цену не скажу, но это есть в документах.

Глава 33

Через час, чтобы не мозолить глаза оперативников, гулявших рядом, Разин переставил машину во двор ближнего дома, и убедился, что сигнал не стал хуже.

Но и здесь, на новом месте, нельзя было торчать до бесконечности, по двору мимо машины ходили люди. Через час, оставив портфель на заднем сидении, прикрыв его пледом, вышел и вернулся через пару часов. Он подключил наушники, разговор еще продолжался. Разин завел мотор и переехал на другое место, на дальнем углу улицы. Оттуда были видны ворота. Двух прежних оперативников, дежуривших на улице, сменила другая пара. Разин снова надел наушники, раскрыл газету и стал слушать.

— Какие европейские драгоценности вы получили и продали за последний год? — голос Ушакова был уже усталым.

Последовали длинная пауза, Платт покашлял, передвинул стул:

— Список довольно обширный, он у меня есть.

— Какие-то изделия можете назвать по памяти?

— Я опишу мою последнюю продажу. Браслет, выполненный из платины. В нем семь секций. В центре каждой из них бриллиант старой европейской огранки, то есть круглый, по два с половиной карата, в окруженные мелких бриллиантов. Всего мелких камней сто двадцать, общим весом восемь карат. Использованы также бриллианты французской огранки, прямоугольные, общим весом девять карат. Я продал браслет за две тысячи восемьсот долларов. На легальном рынке он бы стоил около девяти тысяч. Вместе с тем браслетом я продал брошь, выполненную в размере натуральной бабочки из золота и серебра. У нее ножки, четыре крылышка, украшенные бриллиантами глаза — два рубина. Всего сто восемьдесят бриллиантов старой огранки, розочкой. Приблизительный общий вес шестнадцать карат. Европейская работа начало двадцатого века. Брошки такой красоты редко увидишь. Ее реальная цена сегодня семь с половиной тысяч долларов. Мне удалось взять две двести.

— Как вы определяете стоимость того или иного предмета? — спросил Ушаков.

— У меня диплом искусствоведа и большой опыт, — ответил Платт. — В Колумбийском университете я получил докторскую степень. У меня лицензии, которые подтверждают право давать оценку произведениям искусства. Я хорошо знаю рынок, спрос и предложение. Однако есть узкие специалисты, которые точнее меня могут оценить, например, иконы. В Америке и в России я получал оценку вещей у ведущих экспертов. Все документы у меня на руках. И я предоставлю их следствию.

— Вы хотите сказать, что владеете полной описью проданных вещей?

— Совершенно верно. Удалось собрать архив многих распроданных ценностей за последние десять-двенадцать лет. С ценами, за которые товар был продан. В архив входят заключения американских экспертов. А также заключения русских экспертов о тех же предметах. По иконам большой архив…

— Документы в безопасном месте?

— Да, разумеется.

— Об архиве нам предстоит отдельный разговор, — сказал Ушаков. — Может быть, не один. Я подозреваю, что без вас в этом архиве трудно будет разобраться. Впрочем, не будем забегать вперед… У вас был свой круг покупателей? Кто эти люди?

— Да, у меня примерно около ста пятидесяти постоянных клиентов, в основном спекулянты. Они покупают для перепродажи. У спекулянтов свои богатые клиенты. На этом можно сделать хорошие деньги.

— Но вы ведь тоже могли подождать. Поискать клиентов и продать вещь дороже, чем обычно продаете?

— Вместе с товаром я получал из Москвы письмо с рекомендованными ценами, ниже которых продавать не следует. Однако, чтобы взять хорошую цену, нужно время. Но меня торопили. Времени не хватало, чтобы разобраться с одной партией, когда приходила другая. Это как конвейер. Наверху придерживались правила: главное, чтобы деньги текли, и чтобы этот поток не обмелел.

— Вы придерживаетесь другого мнения?

— Совершенно верно. Чтобы не отдавать товар по дешевке, я предлагал расширить торговлю недорогими золотыми украшениями, которые проходили через меня. Чтобы продать этот товар, не требовалось каких-то бумаг. Это, так сказать, ширпотреб. Но хорошего качества. Вещи стоят недорого, но спрос есть. Чтобы увеличить выручку, нужно было нанять новых людей, открыть две-три ювелирные лавки. Но Деев не хотел ничего менять. Он сказал: расширение торговли может привлечь налоговую службу или ФБР. Нелегальная схема надежнее. Это когда я сбываю вещи за наличные, затем закладываю деньги в тайники. И там они лежат до лучших времен.

— Почему эта схема нравилась московским кураторам?

— Легальные проводки можно отследить. А манипуляции с наличными остаются вне контроля. Тут можно украсть очень много — и концов не найдешь.

— Куда уходили деньги из квартир-тайников?

— Ключи были у меня. Я, по приказу Деева или Колодного, передавал деньги разным лицам, которые выполняли их поручения. Например, о подкупе тех или иных политиков или бизнесменов в США. Или о незаконной покупке оборудования или технологий, которые запрещены к вывозу в социалистические страны.

— Можете привести пример?

— Год назад я взял наличные, около семисот тысяч долларов. Отправил их в своем багаже в Израиль. Сам вылетел в Израиль самолетом. Уже на месте я передал деньги бывшему гражданину СССР. Проводники и интегральные схемы в Америке занесены в перечень стратегических товаров, которые можно вывозить только по специальному разрешению. Но в отношении Израиля действовали разные послабления. Этот человек якобы организовал выпуск электронного оборудования. По документам его фирме нужна была линия по производству полупроводников. На полученные от меня деньги он закупил эту линию в США. На самом деле израильская фирма была подставной, там работал один этот человек. Оборудование, купленное в Америке, до Израиля не дошло, его отгрузили в Западную Европу, оттуда перевезли в Венгрию, оттуда в СССР. Сейчас эта линия работает в Союзе и выпускает полупроводники для военной промышленности.

— Вы считаете, что Советскому Союзу был нанесен материальный ущерб?

— Линия по производству полупроводников стоила чуть больше ста тысяч долларов. Я мог бы через своих людей купить ее в Америке и доставить в СССР. Но мои кураторы выбрали другой вариант. В результате было похищено около шестисот тысяч долларов. Только на одной этой сделке.

— В вашей практике есть еще подобные эпизоды?

— Похожая история была с линией по выпуску интегральных схем. В прошлом году я вывез в Торонто, в Канаду, около двух миллионов долларов наличными. Один человек по имени Джон Керси занимался покупкой в США линий по производству электронных микросхем для компьютеров. По документам он строил в Канаде производство полного цикла. Там должны были изготавливать микросхемы и другие комплектующие. Но на самом деле не было никакого завода, не было даже земли под его строительство. Был только мистер Керси, его секретарша Жаклин и помощник, молодой человек. Они арендовали под офис помещение в деловом центре и склад в районе порта, куда прибывало оборудование из США. Потом оно уходило на восток.

— Вы сказали, что стратегическое оборудование трудно вывести из США без лицензии.

— На Канаду это правило не распространяется. Чтобы экспортировать туда стратегическое оборудование, лицензия Министерства финансов не нужна. Ящики прибывали на склад, а потом уходили в Швейцарию, оттуда в Брюссель, а потом в СССР. Иногда Керси менял название фирмы и дальше занимался закупкой и переправкой запрещенных к вывозу товаров в Москву. Он живет на широкую ногу, у него особняк на берегу океана и коллекция дорогих автомобилей. Секретарша и молодой помощник живут не хуже. Я помогал Керси, видел бумаги, читал заказы на покупку линий интегральных схем. Вся эта музыка стоила чуть дороже двухсот тысяч долларов. Я могу утверждать, что этот парень делил свои комиссионные с московским начальством.

— Хорошо, к этой теме мы вернемся позже, не сегодня. Кому-то еще вы передавали крупные суммы денег?

— Не знаю, крупные это деньги или нет… По поручению полковника Колодного я за последний год несколько раз встречался с левыми активистами, передавал им некоторые суммы — от двух до шести тысяч долларов наличными. И брал расписки. Что деньги получены в полном объеме. Якобы, на нужды леворадикальных групп, организацию акций протеста и забастовок. Судя по виду, это были подозрительные типы, вроде хиппи или пьяниц. Мне кажется, все деньги уходили на личные нужды.

— С какой целью полковник Колодный приказывал раздавать деньги сомнительным людям?

— Эти парни проходили у него, как агенты нелегалы. Якобы он их завербовал, когда сам работал в США. На бумаге все выглядело весьма убедительно. Была отчетность, судя по ней, ПГУ имеет целую агентурную сеть, и не одну, на Восточном побережье Соединенных Штатов. Курирует нелегалов полковник Иван Андреевич Колодный. Он, насколько мне известно, получал благодарности и даже государственные награды за свою деятельность, в том числе за якобы созданную им лично сеть нелегалов.

— Значит, вы утверждаете, что полковник Колодный…

— Да, я утверждаю, что полковник Колодный и генерал Деев, курирующие эти вопросы, расхищают крупные суммы в валюте, и берусь это доказать. Я передам вам архив, собранный на протяжении многих лет. И вы сделаете те же выводы…

— Хорошо. В мы еще вернемся к этим темам. А сейчас пара уточнений. Вы получали товар для продажи непосредственно из Москвы?

— Нет, ценности шли сначала в ГДР, а затем в Западную Германию и Францию, подставным фирмам, которые якобы торгуют ювелирными изделиями. Я заключал с ними фиктивные сделки, якобы покупал товар в Европе и ввозил его в Америку. Все официально. Но часть товара, наиболее ценные вещи, приходили контрабандой, в обход таможни. Это еще одна причина, по которой мои кураторы не хотели вести продажи через аукционы и через крупных антикваров. Я продавал контрабанду за наличные, оставлял выручку на двух квартирах, оборудованных для хранения большой массы денег. Там можно было хранить хоть тонну наличности. Однако та и другая квартиры были обворованы. Часть денег воры унесли. В полицию никто не обращался. Адреса сменили, переоборудовали под тайники новые квартиры.

— Когда произошли кражи?

— Одна полтора года, другая семь месяцев назад.

— Сколько денег было похищено в общей сложности?

— Я не знаю точной цифры. По моим подсчетам, в общей сложности около полутора миллионов долларов.

* * *

Разин выключил магнитофон в половине шестого вечера. Он видел, как открылись ворота и оттуда выехало три машины. Спустя некоторое время появился Платт. Он прошел пару кварталов вдоль улицы, свернул в переулок и пропал в парадном, постоял минут пять между этажами, через окно наблюдая за тем, что происходит внизу. Убедившись, что его никто не провожает, вышел, огляделся и пошел дальше.

Вскоре Разин подобрал его на перекрестке. Платт сел на задний диван, поставил портфель и сказал:

— Ну вот, кажется, дело пошло.

— Какое впечатление произвел следователь?

— Он внимателен к деталям. Но не разбирается ни в ювелирном искусстве, ни в иконах… Впрочем, это не так важно. Ведь существует архив. И следствие может обратиться к консультантам. А с Ушаковым мы найдем общий язык. Кстати, он дал мне свою визитную карточку. Даже с обратной стороны записал домашний телефон. И сказал, что могу звонить в любое время дня и ночи.

Платт достал карточку, отдал ее Разину и сказал:

— Алеша, тебе надо уезжать. Если что-то случится со мной, ты знаешь, где спрятан архив. Ты мне нужен живым и здоровым. Если нас двоих возьмут, все пойдет прахом…

— Согласен, мой друг, — кивнул Разин. — Но сначала надо записать на пленку еще хотя бы два-три ваших собеседования. И оставить кассеты в надежном месте. При плохом стечении обстоятельств, в Генпрокуратуре уничтожат протоколы и записи. И скажут, что знать ничего не знают, никакие беседы не проводили. Наберись терпения. Скоро я исчезну. Еще скучать будешь.

Разин высадил Платта возле одной из станций метро и отправился на съемную квартиру.

Глава 34

Стивен Платт, как обычно, проснулся около семи утра, принял душ и налил большую чашку растворимого кофе, добавил сахара и молока. Вышел на балкон, с которого открывался отличный вид на парк. Прозрачный воздух весны был наполнен запахами оттаявшей земли, капелью, розовым утренним светом и томительным ожиданием. Весна обманывала человека, обещая бескорыстную любовь и осуществление тайных желаний.

Он стоял, поставив локти на перила, пил кофе и бездумно смотрел на голые деревья, на машины, двигавшиеся вдоль улицы, и мелкие фигурки людей. А потом подумал, что еще месяц-другой, а, может быть, и того меньше, — и все кончится. Он сможет уехать, куда захочет, провести там год-полтора, чтобы убедиться — теперь его никто не ищет, можно вернуться на родину, прожить оставшуюся жизнь так, как захочет он сам, а не как хотят чужие люди. Интересно, а как он проведет остаток жизни? На самом деле, это серьезный вопрос, но Платт никогда всерьез не думал о старости, будучи уверенным, что до нее вряд ли доживет.

Он пришел на кухню с пустой чашкой и включил воду, когда зазвонил телефон.

— Привет, старина, — сказал Разин. — Наслаждаешься жизнью?

— Как ты угадал?

— Просто сегодня день такой. Чувствуется, что лето уже совсем скоро.

— Ты взял билет? — Платт сполоснул чашку и поставил ее на полку.

— Да. Завтра уезжаю. Звоню, чтобы попрощаться.

— Желаю удачи, дружище. Береги себя.

— Я еще позвоню, — ответил Разин. — Вечером. А днем я хочу заняться тем… Ну, чем занимался вчера. Послушаю твои разговоры с прокурором.

Платт не стал спорить, попрощался и положил трубку.

На метро он доехал до Казанского вокзала, взял из камеры хранения плоскую коробку, которую положил в портфель. В коробке были кое-какие документы из его архива, заключения русских экспертов о тех вещицах, которые он продал в Америке. Отдельно — коробочка с негативами, фотопленка нарезана ножницами на ленты по шесть кадров в каждой. На негативах копии экспертных заключений, сделанных американцами и фотографии самих изделий. Он хотел, чтобы у следствия прямо сейчас оказалась хоть малая часть его архива, остальное позже.

Вчера Платт рассказал о том, какие произведения искусства он сбывал за последние годы. Но весь его рассказ — лишь слова и несколько цифр, которые не создают впечатления о предмете разговора. Теперь следователь Ушаков своими глазами увидит хотя бы цветные фотографии, без этого уникальную красоту вещей — не понять, не оценить.

Платт зашел в вокзальный кафетерий, убил там еще четверть часа, позавтракав манной кашей и бутербродами с сыром. Он вышел на Каланчевскую площадь, свернул к гостинице Ленинградская, затем дошел до Садового кольца и решил, что теперь самое время отправляться к месту встречи. Он поймал такси и доехал до метро Баррикадная, затем пересел на трамвай, проехал несколько остановок и еще немного прогулялся.

* * *

Разин был на месте около одиннадцати утра. Он оставил машину во дворе дома в двух кварталах от стройки и побродил по окрестным дворам и переулкам, дошел до набережной и вернулся назад. Такой же день, как и вчера, только чуть теплее. Такой же день, только у забора нет топтунов.

Около двенадцати он переставил машину на улицу. С новой позиции до ворот метров пятьдесят, отличный обзор. Он увидел Платта, свернувшего в переулок, и проверил связь. Передатчик в портфеле работал, слышны шаги, треск камушков под башмаками.

Платт дошагал до угла забора, остановившись у калитки, огляделся, открыл дверь своим ключом. Он оказался на территории стройки. Уже полдень, но пока никого не видно. Впрочем, из-за угла торчит передок фургона «РАФ», значит, охрана на месте. Он обогнул кучу щебенки, ступая по деревянному настилу, дошел до подъезда. С замком пришлось повозиться, ключ не поворачивался на полный оборот. Справившись с дверью, он нырнул в прохладную глубину здания, поднялся по лестнице на второй этаж, прошел по коридору, остановился у нужной двери и оглянулся через плечо. Показалось, на лестнице чьи-то шаги. Он постоял, прислушиваясь. Нет, все тихо.

Платт повернул на пальце стальное кольцо, выбрал нужный ключ, когда снова услышал неясный шум. Он еще не успел повернуть голову, когда со стороны лестницы раздались хлопки пистолетных выстрелов. Одна пуля чиркнула по плечу, разорвав плащ. Вторая ударила над головой, сбила шляпу и вошла в дверной косяк.

Бросив ключи, Платт метнулся в противоположную часть коридора, к другой лестнице, стараясь бежать не по прямой, а зигзагами. Он услышал за спиной два выстрела. Когда он почти добежал до конца, пуля ужалила в правую ногу, задев икроножную мышцу, но до кости было далеко. Оказавшись на лестнице, он пошел не вниз, где его наверняка ждали, а вверх. Там, если выставить раму или разбить стекло, можно по пожарной лестнице подняться на крышу. Оказавшись наверху, можно будет добежать до противоположного края здания и спуститься вниз по другой пожарной лестнице.

Он преодолел один пролет лестницы и упал. Боль в ноге была не сильная, но нога почему-то не держала его вес. Он подумал, что напрасно не взял с собой пистолета. Когда снизу послышался шум, Платт крикнул:

— Не подходи. Иначе стреляю.

Он поднялся на ноги, только сейчас догадался бросить портфель, и, цепляясь за перила, медленно пошел дальше. Платт почти до конца преодолел следующий пролет лестницы и остановился. Наверху, на площадке, стоял человек в спортивной куртке и кепке. Платт не разглядел его лицо. Осталась, может быть, пара секунд, чтобы крикнуть или позвать на помощь. Платт отвел взгляд. Человек опустил ствол и выстрелил два раза. Сделал шаг вперед и выстрелил еще раз.

* * *

Разин слышал выстрелы, тяжелое дыхание Платта, шаги на лестнице и три последних выстрела. Потом пошли шорохи, донесся мужской голос:

— Ну, чего он? Так… Тут все ясно. Карманы проверь.

— Мусор какой-то. Лопатник пустой. Мелочь на трамвай и билет в кинотеатр «Родина». Уже использованный.

— Посмотри портфель, — сказал другой человек.

Какая-то неясная возня, шуршание бумаг.

— Тут только бумаги, — ответил другой. — Хотя, подожди…

Судя по звукам, в дно портфеля воткнули нож, острое лезвие распороло кожу.

— О, тут у нас техника. Смотри-ка… Фирменный. Ну, все, мочим. Эта хреновинка, может быть, работает.

Снова какая-то возня, сопение, а дальше тишина.

Разин застонал, будто это его подстрелили. Несколько минут он сидел, положив руки на руль и видел, как перед глазами расплываются темные круги. Он сказал себе, что все кончено, надо уезжать, оставаться здесь опасно, — но не тронулся с места. Посидел еще пару минут, затем полез под пассажирское сидение, вытащил пистолет, завернутый в тряпку, и сунул его за пазуху. Он выключил зажигание и хотел выходить, когда увидел, что ворота распахнулись настежь. Первой выехала серая «волга» с номером, забрызганным грязью, за ней микроавтобус «РАФ». Первая машина посигналила на перекрестке, пугнув пешеходов, и прибавила скорости.

Машины пропали из виду, ворота остались открытыми, никто в них не заходил и не заезжал до самых сумерек. Когда стало темнеть, Разин оказался на территории стройки, проверил двери, обогнул здание. Поднявшись на пандус для заезда машин, он выставил двойное стекло, через окно пролез внутрь. Светя фонариком, осмотрел здание. Судя по пятнам крови, Платт был ранен в коридоре второго этажа, пытался уйти наверх, к пожарной лестнице, но не успел.

Если сказать точно: его не хотели брать живым. На ступеньках у площадки четвертого этажа лужа крови, черная, уже засохшая. Пара окурков и следы ботинок. Стрелянных гильз не видно. Разин присел на ступеньку, вытащил сигарету и прикурил. Он сидел минут десять, размышляя о том, что делать дальше, уезжать или оставаться.

Глава 35

В эту субботу полковник Иван Андреевич Колодный томился в одиночестве, ожидая вечера. Он пробовал читать газету, включил телевизор и слушал болтовню диктора, не понимая и не стараясь понять, о чем речь. Время тянулось бестолково, Колодный, отвыкший от домашнего безделия, выходил на балкон. Смотрел на двор, прямоугольный, с детской песочницей и качелями посередине, на свою светлую «волгу». Хотелось набрать номер Лидочки, сказать и услышать в ответ пару теплых слов, но она запретила звонить перед спектаклем, в дни выступления всегда волновалась, не могла сосредоточиться и отвечала невпопад.

Уже под вечер позвонил онколог из госпиталя КГБ. Умный дядька, по привычке он старался избегать слов «рак», «онкология», «метастазы». Врач спросил, свободен ли Колодный в среду на следующей неделе, надо встретиться и кое-что обсудить. Значит, дела у жены совсем плохи. Колодный ответил, как назло, неделя будет непростой, все расписано по минутам.

— Хотел вас попросить, посоветовать, — сказал врач. — Навещайте жену. Хоть раз в неделю. Она ждет. И у нее осталось не так много времени.

— Да, доктор, спасибо, — выдавил из себя Колодный. — Но… Кручусь как этот… Обещаю, на той неделе заехать. Обязательно.

Дел у него никаких не было, впервые за два последних месяца Колодный мог свободно вздохнуть и признаться самому себе, что черная полоса позади. Разин больше не будет портить ему жизнь, чего уж там, — даже аппетита не испортит. Кто-то из общих знакомых сказал, что его смерть оказалась глупой и нелепой, но Колодный так не думал. Смерть Разину досталась та, которую он сам выбрал. Логичная и закономерная для человека, не сумевшего справиться со своей бедой, раскисшего от жалости к самому себе, не просыхавшего последние три-четыре месяца. Разин видел, что стоит у черты, за которой смерть, но не отошел. Не первый случай и не последний, когда разведчика губит не пуля, не предательство, не нож в спину, а лишняя рюмка и отсутствие тормозов.

За Разиным ушел Стивен Платт. Последствия этого провала еще трудно представить. А найти замену Платту невозможно. Значит, надо ждать. Его величество время все расставит по местам. Грядут большие пертурбации в отделе А, но Колодного и Деева они не коснутся.

* * *

Он подумал, что теперь можно взять неделю в счет отпуска и слетать с Лидочкой в Крым, там уже все зелено и пахнет морем. Он узнавал, на неделе она только один раз занята в театре, на замене в жалком эпизоде. Телефон зазвонил, когда Колодный уже кончил возню с галстуком и вспомнил, что забыл побриться. Звонила Лидочка, какой приятный сюрприз.

— Как ты, радость моя? — спросил он.

— Иван, я в театре, в гримерке, — этот бархатный голосок он готов был слушать днями напролет. — Я плохо спала. Приснился кошмар, он до сих пор меня держит. Даже не знаю, как сказать. Я волнуюсь за тебя. Беспокойно на душе.

Эта почти детская наивность, эти ее вечные предчувствия, сны, плохие и хорошие, забавляли и умиляли Колодного.

— Ты уже большая девочка. Я приеду к окончанию спектакля. Буду в машине.

— Осторожней на дороге.

В десять с минутами в театре заканчивался спектакль, в котором участвует Лида. Он думал, что с этой девушкой его связывают не просто влюбленность немолодого человека, но, возможно, более глубокое чувство. Он вспоминал ее каштановые волосы, синие глаза, выдающие неутоленную страсть. Эту губы, которым помада не нужна, заводили его с пол-оборота. Он чувствовал, как сердце, уже давно остывшее, равнодушное ко всему, — словно кипятком обжигало.

Колодный брился в ванной комнате и с грустью думал, что Лида, может быть, его последняя любовь. Не первый раз поймав себя на сентиментальных мыслях, которые раньше, в других увлечениях, с другими женщинами, почему-то не проклевывались, — он удивился и не мог угадать, почему вдруг так размяк после встречи с этой молодой женщиной.

Снова зазвонил телефон, он вышел, снял трубку, послышался какой-то треск и короткие гудки.

— Черт бы вас побрал…

Впрочем, Лида давно не девочка, ей уже двадцать пять, но в жизни она еще не состоялась. До сих пор числилась актрисой, даже не талантливой, а только подающей надежды. Четыре-пять эпизодов плюс две небольшие роли в кинофильмах, которые прошли почти незамеченными, вторым экраном. В театре та же мелочь: эпизоды, реплики. А ей так хочется даже не славы, но хоть проблеска популярности.

Сейчас она ждет нового театрального сезона, из суеверного страха не говорит ему о своих надеждах. Но Колодный, никогда не пускавший дел на самотек, уже все выяснил, навел справки: с осени в театре будут готовить три премьеры. В одном из спектаклей, по «Бесприданнице» Островского, весьма возможно, Лида получит главную роль. Так она думает, на это рассчитывает, этого ждет. Но она еще плохо знает Ивана Андреевича, если будет надо, он душу вынет из главного режиссера, но не позволит ему утвердить Лиду в первом составе.

Эта женщина создана не для того, чтобы прозябать, тратя лучшие годы в этом вертепе, именуемом театром. Она должна не на сцене кривляться, а посвятить себя достойному мужчине, с которым свела жизнь. Колодный плеснул на ладонь одеколона, растер его по гладко выбритым щекам и подбородку. Еще раз внимательно посмотрел на себя в зеркало и остался доволен. Он надел пиджак и плащ, взял из вазочки букетик тюльпанов, купленных вчера по дороге домой, и вышел из квартиры.

* * *

Колодный спустился к машине, взглянул на часы. Уже десятый час, быстро стемнело, накрапывал дождик. Он открыл водительскую дверцу, но побоялся сломать цветы, отступил на пару шагов, хотел бросить их на заднее сидение, а потом уже сесть, но тут откуда-то сбоку, из темноты, появился мужчина в шляпе, надвинутой на глаза. Колодный успел подумать, что это собачник выбрал неудачное место и вертится под ногами. В поясницу больно ткнули стволом пистолета.

— Не поворачивайся, — сказал Разин в ухо.

Чужая рука прошлась по бокам и карманам плаща.

— Садись за руль, — сказал Разин. — Медленно. Ты знаешь правила. Не делай лишних движений.

Колодный бросил цветы на пассажирское сидение, сел и захлопнул дверцу. Он обвел взглядом святящиеся окна, два старых тополя и пустой двор, — стало тоскливо. Разин сидел сзади и держал руку с пистолетом на коленях.

— Езжай, — сказал он. — Только не спеши.

Колодный завел машину, доехал до конца дома, свернул направо в переулок. Разин говорил, где поворачивать и куда ехать. Поколесив по дворам и улицам, темным и пустым, они оказались на широкой автостраде, проехали минут пятнадцать в противоположную от центра сторону. Машин было немного, фонарей не хватало, чтобы осветить всю темную ленту дороги. Разин показал, где повернуть и где остановиться. Они оказались на стоянке под мостом, тут было еще темнее, сквозь поднятые стекла был слышен гул автомобилей.

— Кому цветы? — спросил Разин.

— Одной девушке, актрисе, — усмехнулся Колодный. — А ты подумал, что тебе? Хотя, если разобраться, ты заслужил еще и не такой букет. Инсценировка с поджогом дачи и обгоревшим телом получилась. Ну, чего ты теперь хочешь?

— Ответь на несколько вопросов. Если не соврешь, если скажешь правду, — останешься жив. Я просто уйду. И навсегда исчезну.

Колодный решил, что Разин лжет, он не подарит жизнь, даже если услышит тысячу правдивых ответов. Но, помимо воли, огонек надежды вдруг вспыхнул в душе. Он мерцал в темноте, звал за собой, обещая, что неизвестная темная дорога приведет к спасению. Ведь, если разобраться, Разин человек не мстительный, они могут расстаться и навсегда забыть, что этим темным дождливым вечером встречались и разговаривали.

— Ну, спрашивай. Теперь мне скрывать нечего.

— Почему так получилось с Платтом? Почему его просто убили, как собаку?

— Платт дал показания. Помощник прокурора Борецкий и этот козел Ушаков, следователь по особо важным, уже в ходе дознания поняли, что дело выше их головы. Они думали, что речь пойдет о том, что несколько дорогущих антикварных предметов были проданы через Платта по заниженным ценам. Другими словами, речь могла идти о некоторых финансовых злоупотреблениях, допущенных рядовыми исполнителями, — всего-то. Злодеев накажут, а прокурорским повесят медальки. Плюс внеочередные звания.

— Понимаю… Все оказалось серьезнее, чем можно было ожидать.

— Вылезло огромное, страшное дело. Если за него взяться по-настоящему, оно похоронит и Ушакова, и Борецкого, а заодно и Генерального прокурора. В одной братской могиле. Но и этого мало. Все, кто рядом стоял, кто к этому делу прикасался, кто фамилии слышал, — их всех к ногтю. Когда первый допрос Платта закончили, от Борецкого и Ушакова уже плохо пахло. Они галопом помчались к Генеральному. Мол, надо все останавливать и поворачивать оглобли. Генеральный полистал их писанину, снял трубку и позвонил в КГБ, своему человеку. Через час в кабинете появился генерал Деев. Все записи допроса были уничтожены, Платта убрали на следующий день. Если бы мы знали, что ты жив… Не стали бы торопиться.

— Кто убивал Платта?

— Ну, приказал генерал Деев.

— Кто стрелял?

— Ну, Витя Орлов со своими парнями.

— Его адрес?

— Я не знаю, клянусь. Живет он где-то в Новых Черемушках. Он меня в гости не приглашал. Но я знаю место, где он бывает два-три раза в неделю. Иногда ночует там. Сретенка, рядом с метро Колхозная…

Он продиктовал адрес.

— Что это за хата?

— Место, где Орлов встречается с агентурой и стукачами. Иногда там, на Сретенке, допрашивают людей, которых не хотят вызывать в контору официально, повесткой. Старый дом с толстыми стенами. Там прописан какой-то старик, наш бывший сотрудник. Фамилии не помню. На самом деле, он проживает где-то в другом месте.

Глава 36

Разин помолчал минуту и сказал:

— Прошлый раз, когда мы разговаривали в твоем кабинете в Ясенево, ты сказал, что Ткачук, мой бывший связник, жив и невредим. Он якобы выполняет задание в Турции. И семья его там. Это так? Только не вздумай врать.

— Его убили в прошлом году в Бостоне. У нас была информация, непроверенная, что Ткачук вступил с тобой в сговор. Вы вдвоем хотите удрать, прихватив с собой кое-какие побрякушки и деньги, которые хранились на сейфовой квартире, в Бруклине. Ткачук, якобы уже заказал билеты в Аргентину. Надо было что-то делать… Мне очень жаль, это была ошибка. Человеку, который слил ложную информацию, срочно были нужны деньги. А я всегда верю плохим новостям и редко верю хорошим. Я усомнился в твоей честности. Это ведь и есть наша профессия — никому не доверять. Ты меня понимаешь…

— Как это произошло с Ткачуком? Рассказывай…

— Там на месте, среди нелегальной резидентуры нашли людей, которые все обтяпали. Я их имена и псевдонимы не знаю.

— Поподробнее.

— Все подробности тебе, наверное, рассказал Платт. Ну, когда был жив. Наши люди встретили Ткачука в Нью-Йорке, накачали водкой и наркотой, перевезли в Бостон, в дом Платта. Поговорили с ним и кончили. Ткачук толком ничего не знал. И не собирался бежать в Мексику или в Аргентину, но было уже поздно отступать. Правда, мне очень жаль. Кстати, его жена и ребенок живы, они переехали в другой город. Им помогли деньгами.

— Кто приказал убить Татьяну?

— Господи… Я же сказал, что случилась ошибка. С горы покатился брошенный снежок, который быстро превратился в огромный ком. В итоге все кончилось большой лавиной… Сначала пришла информация по тебе и Ткачуку. Мы подумали так: если ты надумал бежать, то и для Татьяны, возможно, тоже подготовил какой-то вариант побега. Это была лишь версия, предположение. Татьяну мы и раньше опекали. Но тогда, перед Новым годом, мы с Деевым решили так. Ты будешь себя хорошо вести, если узнаешь, что Татьяна у нас. Ее смерть была глупой, случайной. Из-за какого-то уголовника, которому захотелось…

— Вы могли ее спасти. Татьяну двое суток держали в лесничестве, в подвале. Ни Греков, ни Крапивин не знали, что с ней дальше делать. Они не могли решить ее судьбу без вашей команды. Греков позвонил в Москву, тебе позвонил. Дело было перед самыми праздниками. Ты ответил, что надо подождать. И что было дальше?

— Принимать решение в одиночку я не хотел. Доложил Дееву. Он только плечами пожал, — и все. Она знала Грекова, как облупленного, и его сводного брата тоже знала. Что было с ней делать, отпустить? После всего, что они там с ней сотворили? Только без эмоций. Сам-то прикинь… Греков был моим агентом, я читал его перспективным. Он ездил за границу, налаживал контакты с нужными людьми. На самом деле он оказался пустым местом, трусом. Интересно, что этот подонок сказал тебе перед смертью? Знаю. Что он один чистенький…

Разин больше не задавал вопросов. Колодный попросил разрешения выкурить сигарету. Он курил, стряхивая пепел под ноги, и думал о том, что именно сейчас, этой весной, не хочется умирать. И кто бы мог сделать ставку, что он, как ни странно, опередит супругу в этой гонке, где победитель не получает ничего, кроме бесплатного венка от профкома. Интересно, жене скажут или нет? Наверное, будут тянуть до последнего. Соврут, что он в командировке, что задерживается…

* * *

Колодный сказал:

— Татьяну не вернуть. Но ты можешь получить материальную компенсацию. Такую значительную, что горечь утраты забудется. И еще одна штука. Все можно вернуть на круги своя. О дачном происшествии пока мало кто знает. Можно устроить так, будто с тобой ничего не случилось. Вернешься, якобы из Сочи, получишь страховку за сгоревшую дачу и недолго посидишь в Москве. А потом обратно в Нью-Йорк… Ты получишь совсем другие деньги. Будешь работать на старом месте и класть в карман восемь, даже десять процентов с каждой продажи. Плюс некоторая сумма вперед. Так сказать, за моральный ущерб.

— Десять процентов — это хорошая компенсация.

— Послушай, в Гохране столько добра, что они не знают, что с ним делать. Ящики, контейнеры, вагоны ценностей… Распродажа началась на заре советской власти и никогда не останавливалась. Те ценности, на которых была кровь, которые отжали у дворян и купцов, а владельцев довели до ближайшей стенки, — двигали в Америку. После войны, снова пошла торговля… Господи, ты быстро станешь миллионером.

— И что дальше? Что делать с миллионами?

— Не будь наивным. Коммунизм построят без тебя. Ты будешь поплевывать на политику, на КГБ и Советский Союз. Проснись, Алексей. И оглядись по сторонам. В Кремле сидят полоумные старики, которые вцепились во власть и не уйдут, пока их не закопают. Советский Союз скоро развалится. А мы пойдем на улицу, чтобы чистить чужие ботинки. В новом обществе бывшие шпионы не будут нужны. О нас не вспомнят. Рубля не кинут на бедность. Давай подумаем о себе сами…

Разин вылез из машины, шагнул вперед и распахнул водительскую дверцу. Дождь сюда не попадал, он лил рядом, в воздухе висела холодная водяная пыль. Иногда наверху грохотали тяжелые грузовики. Пара фонарей освещала стоянку голубым стеклянным светом. Колодный сидел на водительском месте и смотрел на него снизу вверх. Надежды в его взгляде уже не было, глаза потемнели, будто зрачки расширились, лицо сделалось бледным и каким-то плоским. На лбу обозначились морщины, почти незаметные днем. Губы сжались в тонкую серую линию. Он опустил взгляд и сказал:

— Брось, старина. Ну, кто не ошибался? Мало нас осталось, старых приятелей…

Разин приподнял руку с пистолетом и трижды нажал на спусковой крючок. Выстрелы прозвучали тихо, словно глухие хлопки. Первые две пули вошли в плечо, разорвав сухожилия и мягкие ткани, едва тронули кости. Последняя пуля ударила в бок, задев нижнюю долю легкого. Колодный повалился на пассажирское сидение, на цветы. Он лежал на двух передних сиденьях, оставаясь в сознании, и дышал ртом, боясь захлебнуться кровью.

Он косил на Разина черным зрачком и старался не шевелиться, чтобы не причинять себе боль. Наверху снова загрохотало, будто по небу прокатились раскаты грома, это по мосту пошла новая фура. Разин сделал шаг вперед и дважды прицельно выстрелил в голову, остальные патроны расстрелял в корпус. Он захлопнул водительскую дверцу, забрался в салон на заднее сидение и платком стер пальцы с металлических поверхностей и гладких матерчатых чехлов. Вылез и протер ручку задней дверцы. Он сдвинул шляпу на лоб и пошел пешком в сторону набережной, по дороге разобрал пистолет и бросил части под решетку ливневой канализации.

Глава 37

Этот весенний, ничем особо не примечательный день, выпавший на пятницу, по случайности оказался последним днем жизни помощника Генерального прокурора СССР Глеба Борецкого. Еще вчера его непосредственный начальник уехал из Москвы на трехдневное совещание в Сочи. Значит, можно было свободно вздохнуть.

В полдень Борецкий перекусил в буфете, выпил натурального крепкого кофе и почувствовал такое брожение жизненных сил, что рысью вернулся в кабинет и стал листать записную книжку, где на последних страницах были записаны два-три телефона интересных женщин. Пару минут он раздумывал о некой Зинаиде Павловне, представляя ее алые губы, беспокойные руки и глаза, горящие нездоровым лунатическим блеском. После некоторых колебаний он решил, что этот вариант, пожалуй, подойдет.

Глеб Максимович среди сослуживцев был известен своими глубокими, почти энциклопедическими знаниями, педантизмом, высокой требовательностью и умением доводить до конца начатые дела, даже мелкие, незначительные. Однако педантизм и требовательность касались, в основном, не себя самого, а людей зависимых или подчиненных по службе. Себе он позволял некоторые послабления, свободный график работы в те дни, когда душа и тело просили чего-то возвышенного, прекрасного. Например, сауны, бассейна и общения с Зинаидой Павловной.

Около часа он сделал строгое лицо и забежал в приемную Генерального прокурора, покрутился там и мимоходом сказал секретарше, что уезжает в Министерство внутренних дел, у них там проблемы, надо поговорить с людьми, машина не нужна. Глеб Максимович не обязан отчитываться перед секретаршей, куда поехал и зачем, но все-таки, если кто о нем вдруг вспомнит, пусть знают: он не порхает в райских кущах, собирая сладостный нектар удовольствий, а пашет, как тягловая лошадь. И, кажется, на бумажной ниве скоро заработает грыжу.

— Вы еще вернетесь? — спросила секретарша.

— Возможно, — Борецкий улыбнулся, но как-то криво, будто сказал двусмысленность. Он точно знал, что не вернется до понедельника. — Если что, обязательно позвоню.

Одетый в плащ, с кейсом, в котором лежали банное полотенце и смена белья, он вышел из проходной Генпрокуратуры на Петровку, позвонил из телефона-автомата той самой интересной особе. Затем поднялся к улице Горького и чудом сумел воткнуться на заднюю площадку переполненного троллейбуса, рассчитывая быстро добраться до бассейна «Москва».

Бассейн и баня были страстью Борецкого, он плавал при любой возможности, не жалея времени, поэтому всегда выглядел свежим и, в отличии от сослуживцев, ему не приходилось прятать под мундиром живот. Женщины замечали его спортивную фигуру, и это радовало. Сегодня он не пойдет в баню, сократив обязательную программу. Надо будет заехать в один магазин, где директор свой человек, взять хорошую бутылку, остальное уже куплено.

* * *

Разин сидел на скамейке у бассейна «Москва», смотрел на гладь воды, на купальщиков. В первой половине дня их было еще совсем немного. Бассейн был круглый, диаметром сто тридцать метров, над ним клубился пар. Сверху он напоминал огромную белую тарелку с горячим супом. Вечером бассейн осветят прожектора, народу прибавится, музыка заиграет громче. Тут рядом нет широких улиц, нет шума, лишь ветерок разносит запах хлорки. Громкоговорители, укрепленные на мачтах освещения, транслировали эстрадную музыку, песенки про лето и любовь.

Все, что нужно было знать про помощника Генерального прокурора, Разин знал. В прошлую пятницу, когда Борецкий появился здесь и пошел плавать, Разин открыл его шкафчик в раздевалке, полистал записную книжку, и кое-что переписал, чтобы из головы не вылетело. Дело облегчали привычки Борецкого, некие раз и навсегда заведенные правила быта, которым он следовал, как курьерский поезд расписанию.

Прочитав острый сатирический фельетон о том, как расхитители в одном из строительных трестов сбывали на сторону обрезную доску и цемент, Разин сложил газету поудобнее, выбирая, чтобы еще почитать назидательного и остроумного, но ничего такого больше не нашел. Он сидел в двадцати метрах от главного входа, Борецкий опаздывал уже на добрые полчаса. Возможно, и вовсе не придет.

На скамейке рядом устроилась молодая мама, худенькая женщина с острым красным носом, она листала журнал «Работница», иногда бросала взгляд на сына, мальчика лет шести в вязанной красной шапке. Мальчик сидел на корточках и, в поисках камушков, ковырял совком землю. Скоро ему это надоело, он вернулся к маме и сказал:

— Бабушка говорит, что раньше тут церковь стояла. Большая очень. И красивая. С золотой маковкой. Ее взорвали. Почему?

— Ты бабушку больше слушай, — раздраженно ответила женщина. — Она не такое еще расскажет… Ладно, я ей скажу пару слов.

— Ну, почему? — захныкал мальчик. — Почему?

— Что «почему»?

— Почему взорвали?

— Чтобы люди плавали, спортом занимались, — сказала мама. — А не в церковь ходили.

Разин увидел Борецкого метров за десять от входа, он был одет в тот же темно-синий плащ, что и в прошлый раз, и чемоданчик тот же. Теперь торопиться не надо. Разин войдет в раздевалку, когда Борецкий уже будет в воде, пороется в его шкафчике. Это абсолютно безопасное занятие.

— А ты спортом не занимаешься, — сказал мальчик маме.

Женщина закрыла журнал и стала думать, чем ответить на эту дерзость, но так и не придумала. Разин улыбнулся женщине и пошел в кассу. Он купил билет за тридцать копеек, спустился в мужскую раздевалку, пристроил вещи в шкафчике. Постоял возле зеркала, сходил в туалет, вернулся. В раздевалке было два человека, пожилой дядька и мальчишка лет четырнадцати. Дядька, сидя на низкой скамейке, поставил голую ногу на газету и маленькими ножницами подрезал ноготь большого пальца. На внутренних сторонах ладоней и предплечьях темнели воровские татуировки. Вскоре паренек ушел, дядька с татуировками уже бросил свое занятие, надел штаны и рубаху. Подошел к Разину, когда тот расчесал волосы перед зеркалом, и сказал:

— Тридцать второй ящик.

Разин сунул ему в ладонь зеленую пятидесятирублевую купюру. Затем открыл свой шкафчик, достал кожаную барсетку, где держал разные мелочи. Шкафчик Борецкого был вдалеке от любопытных глаз, в темном углу. Разин быстро справился с замком, проверил тряпки помощника Генерального прокурора, достал из пиджачного кармана его бумажник, паспорт и служебное удостоверение, сунул все это к себе в барсетку. В тот же карман опустил другой бумажник, поменьше, потертый на углах, и служебное удостоверение младшего научного сотрудника Волгоградского института твердых сплавов Вадима Султанова с расплывчатой фотографией и водянистой печатью. Вздохнул и захлопнул дверцу.

Если в ящике найдут документы помощника Генпрокурора, раздуют такое кадило, что неделю из дома не выйдешь. С младшим научным сотрудником Султановым, командировочным из Волгограда, милиция носиться не будет. Отвезут в морг, в понедельник, не раньше, отобьют телеграмму по месту работы: так и так, погиб по неосторожности, — забирайте тело. Позже ошибка выйдет наружу, личность Борецкого установят, но путаница отнимет много времени и даст Разину фору, чтобы закончить оставшиеся дела.

* * *

Через пару минут Разин, натянув очки для пловцов и резиновую шапочку, вышел к воде, издали приметив Борецкого. Тот лежал на спине, вяло дрыгая ногами, видимо, берег силы к вечеру, к встрече с Зинаидой Павловной. Но вот он перевернулся на живот и поплыл, не слишком быстро, по-прежнему экономя силы. Широкая поверхность воды, разлинованная белыми и синими полосами разделительных дорожек, клубилась паром. Впереди, на кафельном бортике, где стояли раскладные стулья спасателя, никого не оказалось.

Разин легко проплыл до середины дорожки, чтобы оказаться ближе, нырнул, проплыл некоторое расстояние под водой. Теперь голова помощника Генерального прокурора оказалась всего в трех метрах перед ним. Разин задержал дыхание и снова нырнул, поравнялся с Борецким, проплыл под водой еще пару метров и вынырнул прямо у него перед носом.

Здесь Разин стянул с головы резиновую шапочку, уже ненужную. Теперь они были лицом к лицу. Борецкий узнал его в первое же мгновение, но он не хотел верить глазам. Челюсть отвалилась, он застыл, будто разбитый параличом. Кажется, он знал, что будет дальше. В запасе еще оставалось несколько секунд, надо было побороть этот животный ужас, парализующий волю, постараться что-то сделать, но он не двигался с места. Глаза расширились, рот оставался полуоткрытым. В руке у Разина оказался нож с выдвижным лезвием. Скрывшись под водой, Разин перевернулся на спину, проплыл под Борецким.

Лезвие вошло в мякоть легко, без усилий, глубокий разрез протянулся от верхнего правого ребра до лобка. Не почувствовав боли, Борецкий испытал нечто иное, показалось, будто в живот накачали холодной воды с ледяной крошкой. Он позвал на помощь, но так слабо, что сам едва услышал свой голос. Словно испугавшись глубины, он вцепился мертвой хваткой в разделительную дорожку из синего пластика, повис на ней, будто боялся утонуть, а не умереть от ножевой раны.

Разин снова нырнул, под водой вытащил из кармашка плавок два куска темного стекла, похожие на лезвия турецких ножей, бросил их на дно. Когда начнут следствие, пусть разбираются, что это за стекло, как сюда попало. Милиция всегда хватается за самую легкую и самую глупую версию. Придумают, напишут в протоколе, что сам пострадавший принес в бассейн эти осколки и, плавая, забыл об опасности и смертельно ранил себя.

Он отплыл подальше, вынырнул и обернулся.

Борецкий, быстро теряя кровь, а с кровью и силы, висел на разделительной дорожке. Одной рукой он держался за натянутую веревку и пластик, второй рукой запихивал внутрь вывалившиеся внутренности. Пальцы трогали что-то скользкое, стараясь ухватить все, что попадется, ничего не пропуская. Но почему-то внутренностей оказалось гораздо больше, чем могла вместить брюшная полость. По воде расплывался багровый круг, уже широкий, заметный с берега. Истошно закричала женщина.

Двое пловцов сообразили, что происходит нечто страшное, подплыли ближе, но за густой пеленой крови, насытившей воду, ничего нельзя было разглядеть и понять. Борецкий закричал от страха, закричал из последних сил, сообразив, что никто их этих олухов на площадке спасателей даже не догадался побежать к телефону и вызвать «скорую». Стало страшно, он снова закричал, но уже слабее. Появилась боль, сознание стало меркнуть, будто дневной свет медленно темнел, животный страх сжал горло и уже не отпускал.

Глава 38

Достать старшего следователя Леонида Ушакова, на первый взгляд, было нетрудно, но волею объективных обстоятельств в эту неделю он, выходил из дома или с работы не один. Поэтому Разин потратил гораздо больше времени, чем рассчитывал. Теперь оставаться в городе стало слишком опасно. После того, как под мостом в машине было обнаружено тело полковника Ивана Колодного, расстрелянного из огнестрельного оружия, к поискам его убийцы подключили не только городскую и республиканскую милицию, но и второе главное управление КГБ, а также всех возможных стукачей, сексотов и даже дружинников. Каждый день шерстили жилой фонд, который хозяева сдают внаем, устраивали облавы на вокзалах, в злачных местах, на малинах и в катранах, но результата пока не было.

Этот ажиотаж вынуждал действовать наверняка.

Леонид Ушаков жил на Ленинском проспекте, в ведомственной квартире. Разин подключил простенький жучок к распределительному телефонном шкафу, который стоял под лестницей в полуподвале, и смог, сидя в машине, через приемник и усилитель сигнала слушать телефонные разговоры. В последнее время Леонид Борисович погрузился не только в служебные, но и в семейные заботы и, кажется, получал от этого удовольствие.

Вместе с ним на Ленинском проживали дочь с зятем, молодые ожидали пополнения, а Ушакову Генпрокуратура со дня на день обещала выдать ордер на новую квартиру на Ленинских горах. Эту самую квартиру, с видом на Московский университет и яблоневый сад, Ушаковы уже смотрели и остались при том мнении, что лучше живется только в раю. Но там Генеральная прокуратура, кажется, ведомственных домов еще не строила. По Москве Ушаков ездил на белых «жигулях», по дороге на работу подвозил жену, с которой было по пути. В этот четверг он возвратился один, позже, чем обычно.

Разин успел бросить машину во дворе и быстро, почти бегом, дошел до середины сквера, здесь проходила асфальтовая дорожка, по которой Ушаков возвращался домой. В двух шагах от дорожки густые заросли кустов, где можно было притаиться и подождать. Тут же куча щебенки и сломанная скамейка. Ближайший фонарь в десяти метрах. Разин понимал, что пользоваться огнестрельным оружием на Ленинском проспекте, по существу на правительственной трассе, где полно милиции и гэбэшников, слишком рискованно. Он вытащил из мягкого кожаного чехла финский нож с наборной пластиковой рукояткой и стал ждать.

Ушаков загнал машину в гараж и пошел по асфальтовой дорожке к дому. Сегодня он рассчитывал смыться с работы пораньше, но долго провозился с коллективной жалобой из областной прокуратуры, в итоге буфет закрыли, он остался без ужина, и теперь голодный, торопился домой. Когда почти половина пути была пройдена, Ушаков, никогда не куривший в машине, остановился, вытащил сигарету и зажег спичку.

Разин, в синей простецкой куртке и кепке, надвинутой на лоб, стоял у сломанной скамейки в тени тополя. Когда спичка погасла, он уже шагнул навстречу, но Ушакова кто-то окрикнул сзади. Тот обернулся, через пару секунд его нагнал знакомый, мужчина в длинном плаще и шляпе. Разин, уже стоявший на дорожке, покачнулся, нетвердой походкой отступил в кусты и там остановился, будто бы желая помочиться. Сделал вид, что расстегивает брюки.

Ушаков и его товарищ прошли мимо. Кто-то на ходу сказал:

— Блин, сколько же пьяни развелось. Сажать таких бесполезно. Только стрелять осталось… Но есть проблема. Патронов на всех не хватит.

— Не говори… По утрам в метро воняет, как в вытрезвителе.

Разин, расстроенный неудачей, оказался на съемной квартире около полуночи. Он сел на кухне и перекусил. Вернувшись в комнату, открыл балконную дверь, включил телевизор, лег на диван, уставившись на экран пустыми глазами. Он думал, что завтра чету Ушаковых друзья пригласили на семейное торжество в ресторане «Русские узоры», это удобно, почти в центре. В суматохе застолья наверняка выпадет хороший шанс, чтобы все кончить. Он не додумал свои мысли, забылся тяжелым сном, очнулся под утро, закрыл голову подушкой и снова уснул.

Утром Разин заправился растворимым индийским кофе и стал терзать телефон, дозваниваясь в «Русские узоры». Наконец трубку взял какой-то не слишком любезный администратор, он скороговоркой выпалил, что большой зал закрыт для обслуживания торжества, а в малом зале все столики заказаны еще неделю назад.

В середине дня Разин выпил пару таблеток, от которых кожа становилась бледно серой, какой-то безжизненной. Долго возился в ванной, подстригая и перекрашивая волосы, брови и усы, которые уже хорошо отросли и даже казались густыми. Через пару часов из зеркала смотрел дядька лет шестидесяти семи с пегими, ровно подстриженными волосами и седыми, почти белыми бровями. Он надел очки, пластиковые, с простыми стеклами. Примерил пиджак, серо-коричневый, не старый, но заметно поношенный, купленный в комиссионке у Тишинского рынка. Пиджак был немного велик в плечах, это создавало впечатление не совсем здоровой худобы.

Сев на диван, он закатал брючину и двумя резинками закрепил на икроножной мышце финку в чехле из тонкой синтетической кожи. Пистолет пристроил сзади под ремнем брюк.

* * *

Ресторан был расположен на узкой улице, вокруг бесконечные лабиринты темных переулков и дворов. Разин оставил машину в трех кварталах от ресторана. Стариковской походкой доковылял до места, протиснулся через группу людей, стоявших у парадной лесенки под навесом, сунул швейцару не десятку, как давал всегда, а четвертной, и показал указательный палец, мол, я один. Швейцар помялся, нахмурился, будто получил не деньги, а фантики, и ушел. Вскоре вернулся и сказал, что есть одно место, в малом зале, за столиком на троих.

Подхватил Разина под локоть, втащил в помещение и передал с рук на руки метрдотелю. Тот, получив свою мзду, провел посетителя в зал и усадил за столик у мраморной колонны, неподалеку от эстрады. Тут уже сидел мужчина в полосатом костюме и золотых очках, похожий на иностранного дипломата, и женщина с высокой прической в серебряном платье. Заметно, что люди близкие, но не муж с женой.

— Вы же обещали, что никого не подсадят, — сказал мужчина метрдотелю на чистом русском. — А привели этого… Ну… Так сказать, гражданина…

— Ничего не могу сделать, наплыв посетителей, — надменно ответил метрдотель. — Тут даже я бессилен.

На сцену вышли музыканты и стали настраивать инструменты. Мужчина с женщиной хотели в очередной раз потолковать о том, когда же он, наконец, уйдет от законной жены, но общаться приходилось через стол, так, что старик слышал все интимные подробности, — и это было неловко. Да и музыка оказалась слишком громкой. Разин поманил официанта, заказал бутылку крепленого вина «три семерки», который не пробовал с молодых лет, столичный салат, рыбное ассорти и шашлык. Виновато улыбаясь своим соседям, Разин поднимался и надолго выходил в туалет, давая им возможность всласть наговориться.

Он возвращался на место, доливал в бокал вина и думал о том, что дело впереди не такое уж простое. Напасть незаметно — вряд ли получится. Тут многое зависит от того, узнает ли его Ушаков. В жизни они не пересекались, но прокурорский следователь со всей основательностью изучал личность Стивена Платта, — в этом сомнений нет. В деле, разумеется, были материалы на Разина, как на возможного соучастника и помощника, а среди материалов должно быть несколько его фотографий. Но тут возникают вопросы и разночтения. Что это за фотографии, когда они сделаны, какого качества, — ответов нет, Разин в дело не заглядывал.

Зрительная память Ушакова тоже вызывала вопросы. Возможно, у него абсолютная фотографическая память, — но это лишь предположение. Кроме того, Разин, насколько возможно, изменил внешность, а старший следователь сейчас в веселом настроении. Нет, осечки быть не должно. А пьяная поножовщина — это изнанка многих торжественных мероприятий…

Местом для курения здесь было фойе перед мраморной лестницей на второй этаж. Там было душно, через служебную дверь желающие могли выйти на задний двор, огороженный забором. Разин заметил Ушакова в туалете. Тот вымыл руки, пошарил по карманам в поисках сигарет и ушел. На заднем дворе, где курили несколько мужчин и женщин, он столкнулся со знакомым или родственником, стал о чем-то возбужденно рассказывать и смеяться. Казалось, он уже выпил лишнего, но останавливаться не планировал.

После перерыва музыканты заиграли что-то веселое, иностранное. Двор опустел. Разин ушел обратно в зал. Через двадцать минут он зашел в туалет, вытащил финку из чехла, прикрепленного к ноге, и опустил в карман брюк. Во дворике стояли две женщины, о чем-то разговаривали, используя непечатные слова. Вскоре появился Ушаков, встал в сторонке у забора, повесил на губу сигарету и прикурил. Разин подошел к нему и встал рядом. Ушаков был крепким дядькой, не очень высоким, с квадратной головой и квадратными плечами.

* * *

Разин постарался улыбнуться, чувствуя хмель, неожиданно ударивший в голову после сладкого портвейна. Он подумал, что женщины уже докурили и вот-вот уйдут, но они не уходили.

— Огонька не найдется?

— Поищем, папаша, — Ушаков протянул коробок.

Разин сломал первую спичку, прикурил от второй, бросил взгляд за спину. Женщины стояли на прежнем месте. Ушаков взял спички и пошатнулся, будто толкнули. Он посмотрел в глаза Разину, и так удивился, что не мог это удивление скрыть. Сморгнул, будто увидел призрака. Разин уже вытащил нож и теперь держал его за спиной, пряча в рукаве.

— Ну и наглая же ты морда, — прищурился Ушаков. — Намазал волосы белилами, нацепил очки… И заявился сюда, чтобы меня, как фраера… Наглухо заделать…

Разин хотел что-то сказать, но на слова не осталось времени. Он повернулся в пол-оборота к Ушакову, нож пошел снизу вверх. Это был резкий удар, но Ушаков, протрезвевший за секунду, был готов, кажется, ко всему. Он перехватил руку в запястье и сжал ее своей пятерней, похожей на лопату, до хруста, до острой боли, словно стальными тисками.

— Эй, Надя, зови ребят, — заорал Ушаков, будто в мегафон пролаял. — Я убийцу поймал. Зови всех… Зови наших…

Разин наотмашь ударил его кулаком по лицу. Вырвал руку с ножом, отступил и снова пошел в атаку. Он хотел достать противника боковым ударом, вогнать финку под ребра, в печень. Но Ушаков, с виду казавшийся неповоротливым, действовал быстро, точными расчетливыми движениями опытного бойца. Он правильно поставил блок, отбив руку с ножом. Левой схватил противника за галстук, притянул к себе, добираясь до горла. Разин вырвался из объятий, со всего маху пнул Ушакова коленом в пах. От такого удара тот должен быть упасть, но только ослабил хватку, задом отступив к забору.

По мужским голосам и женским крикам за спиной Разин понял, что через несколько секунд он проиграет. Он попятился и бросил взгляд за спину, через узкую заднюю дверь во двор вывалились мужчины. Надо кончать, иначе будет поздно… Отступая, Разин опустил нож в карман. Сунув руку под пиджак, выхватил из-под ремня пистолет и выключил предохранитель. Увидев оружие, Ушаков бросился на него, стараясь налетать грудью и сбить с ног.

В последнюю секунду Разин в упор выстрелил ему в живот. Отступил на шаг, выстрелил еще дважды. Ушаков согнулся пополам и закрутился на месте, будто собирался пуститься в присядку. Разин выстрелил в грудь. Ушаков тяжело опустился на землю, сел, привалился к забору и вытянул ноги. У двери молча стояли трое мужчин, собиравшиеся хватать убийцу.

— Держи старика, — закричал кто-то из них, но сам с места не двинулся. — Что делается… Уйдет же, сука такая…

Разин побежал к дальнему углу забора, подпрыгнул и взлетел так легко и стремительно, будто за спиной выросли крылья. С ходу забросил ногу на верхнюю перекладину, ухватился за край, подтянул корпус и оказался с другой стороны. Он засунул пистолет под ремень и бежал минут пять по темным переулкам. «Москвич» с надписью на кузове «служба газа» стоял там, где его оставили, в кромешной темноте проходного двора. Разин упал в кресло, вставил ключ в замок зажигания и рванул с места.

Глава 39

Всю следующую неделю Алексей Разин пытался собрать кое-какую информацию о квартире в районе Сретенки, адрес которой он вытянул из Колодного. На первый взгляд двенадцатый дом — обычный островок старой Москвы, собственно, как и весь район Сретенки. Кирпичный, очень узкий, всего один подъезд, вход со двора. Чтобы попасть внутрь, надо пройти арку и повернуть налево. Дом зажат между двумя другими домами, тоже пятиэтажными, но там два подъезда в каждом, и два входа, с улицы и со двора.

Меняя машины, Разин просидел четыре ночи, останавливаясь наискосок через улицу, ниже нужного дома. Иногда выходил на прогулку. Днем ездил сначала в один из гаражей, где менял машину, затем отправлялся на съемную квартиру неподалеку от ВДНХ, чтобы поесть и отоспаться, и возвращался обратно в первых сумерках. Обобщая наблюдения, можно было сделать вывод, что на последнем, пятом этаже в пятнадцатой квартире постоянно никто не живет, но она не пустует и не стоит без дела. Первую ночь ни в одном из окон света не было. Любопытно, что не светились и окна двух нижних квартир. Что еще любопытнее, что свет в окнах соседнего дома, примыкавших к пятнадцатой квартире, — никогда не зажигали. Окна так и остались темными всю неделю, — вряд ли это можно было назвать простым совпадением.

Во вторник днем, перед тем, как уезжать на отдых, Разин зашел в арку, поднялся на пятый этаж, осмотрел каменные пролеты лестницы, чугунные кованные перила. На площадке три квартиры, в углу вертикальная лестница поднимается на чердак. Она достает до люка, запертого на замок. На этаже не было запахов человеческого жилья, пахло сыростью, будто люди тут не жили. Скорее всего, это место используют от случая к случаю для контактов со стукачами, которых нельзя засвечивать, вызывая в контору. Обычно такие квартиры имеют два выхода.

Разин поднялся наверх, постоял некоторое время на лестничной площадке, прислушиваясь к тихим шорохам. Шагнул к двери, точно зная, что в квартире никого нет, нажал кнопку звонка, подождал и снова позвонил. Неторопливо достал отмычки и крошечный фонарик-брелок, который вешал на пуговицу плаща. Он открыл верхний стандартный замок, долго возился с нижним, каким-то особым, импортным, — и решил отступить. Не дай бог, повредить замок, поцарапать его. Эта насторожит Орлова, — тогда жди неприятностей.

Поздно вечером подъехали две машины, вышли какие-то люди и скрылись в арке, через минуту окна пятнадцатой квартиры осветились, шторы задернули. Спустя время, возле дома остановились желтые «жигули». Разин увидел мужчину лет пятидесяти в светлом плаще и модном длинном шарфе, обмотанном вокруг шеи. Он постоял, докуривая сигарету, и свернул в арку. Переулок оказался тихим. С десяти вечера до полуночи мимо проехало не больше десятка машин, прошла парочка запоздалых прохожих.

В начале первого ночи появился тот же человек. Лицо было разбито в кровь, светлый плащ испачкан на груди. Кажется, мужчина не видел своей машины. Неуверенно, как пьяный, пошел вниз по переулку, с тротуара перешел на пустую мостовую и, покачиваясь, побрел дальше. Он плохо ориентировался в пространстве, а ноги заплетались. Когда человек остановился под фонарем, Разин увидел, что нос был сломан, правый глаз распух и закрылся, над бровью рассечение, кровь запеклась на лбу и щеке. Человек постоял, выставил вперед руку, словно слепой, и упал на мокрый асфальт. Разин решил, что бедолаге можно помочь, рядом приемный покой Склифосовского. Но из арки вышли двое мужчин, двинулись вниз, вышли на мостовую. Разин, сидевший на заднем диване, отодвинулся в темноту.

— Эй, земляк, ты где спрятался? — крикнул один из мужчин.

— Вот он, — сказал другой. — Валяется, как падаль…

— Ну, подъем.

Они подхватили человека под мышки, поставили на ноги и уволокли обратно. Спустя часа полтора вышли двое, кажется, те самые. Долго копались в темноте, укладывая в багажник и на заднее сидение чужой желтой машины какие-то коробки. Наконец, сели и так рванули с места, будто за ними черти гнались.

В среду Разин побывал в местной жилищной конторе, предъявив удостоверение старшего инспектора городской пожарной инспекции при Моссовете, получил план поэтажной застройки нужного дома, а заодно уж и дома соседнего. Из чертежей и описаний он узнал, что две квартиры в соседних домах когда-то были соединены проходом — из одной квартиры можно было попасть в другую через дверь. Мало того, двенадцатый дом не был отдельным строением, изначально это была пристройка, флигель десятого дома. Во флигеле помещались квартиры, которые хозяева большого дома сдавали внаем. Изначально верхние квартиры двух домов были объединены, но позже двенадцатый дом стали считать отдельным строением.

* * *

Собственно, в нужной Разину пятнадцатой квартире ответственным квартиросъемщиком числился некий Сергей Нифонтов, шестидесяти восьми лет, там же прописана его супруга и взрослый сын. В смежной квартире соседнего дома ответственным квартиросъемщиком значился некий Валерий Иванович Простаков, там же прописан его пожилой отец. Покопавшись с бумагами, Разин постучал в дверь начальницы ЖЭКа Людмилы Елизаровой, милой женщины, с напускной важностью подсел к столу и сказал:

— Дорогая Люда, пожары бывают не от того, что проводка искрит или окурки не тушат, — сказал он, раскладывая поэтажный план дома на столе Елизаровой. — Они от того бывают, что профилактики электросетей никто не занимается. Что за люди Простаковы? Ну, сын с отцом?

Елизарова улыбнулась кокетливо, куда-то ушла, но скоро вернулась.

— Мои девчонки их не помнят. Я тоже каждого жильца не знаю. Ну, посмотрела: квартплата вносится без задержек. Долгов не числится. Пьянь всякую к себе не водят. Короче, нет к ним претензий. А чего вы интересуетесь? Соседи жалобу написали?

— Вроде того, — кивнул Разин.

— Писателей сейчас много развелось. Пишут день и ночь. Во все инстанции…

Она дала бумажку с телефоном Простаковых и сказала, что больше ничем помочь не может. Однако телефонную трубку Простаковы не брали ни утром, ни вечером, ни ночью.

Следующий визит Разин нанес в местную поликлинику, где, представившись Нифонтовым, не предъявив ни паспорта, ни других документов, запросто получил на руки его медицинскую карту. Из этой довольно толстой рукописной книги в картонной обложке следовало, что в поликлинике по месту жительства Нифонтов, страдающий рядом хронических болезней, не появлялся уже три года. Подшита справка, что он встал на учет в ведомственной поликлинике КГБ по такому-то адресу. Разин отнес карту обратно в регистратуру, решив, что Колодный перед смертью не соврал.

Вечером в среду, на такси приехала хорошо одетая женщина. Она вошла в будку телефона-автомата, покрутила диск, подождала и положила трубку. Минут десять она расхаживала по тротуару, задирала голову кверху и смотрела на темные окна. Подъехала серая «волга», Разин увидел мужчину в синей куртке и джинсах, которого узнал с первого взгляда. Лицо Орлова было румяным и веселым, а походка нетвердой. Он обнял женщину за талию, сцепил руки, приподнял ее над землей, — и пошатнулся, отступил, затем шагнул в бок, снова пошатнулся и, наконец, обрел равновесие. Он утащил женщину в арку, в пятнадцатой квартире загорелся свет.

Видимо, в этих стенах проходит и личная жизнь майора Виктора Орлова. Квартира не простая, туда легко войти. Но, может так случиться, что выйти назад будет гораздо труднее.

* * *

На следующий день Разин вошел в подъезд соседнего дома и поднялся на последний этаж. На площадку, как и в двенадцатом доме, выходило три двери. Было прохладно и тихо. Он позвонил в нужную квартиру, подождал и снова позвонил. Затем достал из кармана отмычки и стал копаться с замками, светя крошечным брелком-фонариком. Верхний замок врезной, такие продают за пятерку в любом хозяйственном магазине, он сопротивлялся не дольше двух минут. Нижний замок был старинным, открывался фигурным ключом, с этим Разин возился чуть дольше.

Квартира встретила его полумраком и запахом пыли. Воздух был застоявшимся, видимо, окна не открывали неделями. И человеческая нога тут не ступала лет сто. Для начала Разин бегло осмотрел квартиру, она оказалась больше, чем можно было предположить. Три комнаты, четвертая совсем крошечная, плюс две кладовки, санузел и кухня, выходившая окнами во двор. Самая большая комната представляла собой кабинет или библиотеку. Большой письменный стол у окна, на нем чернильный прибор с орлом, расправившим крылья, пожелтевшие листы ватмана с чертежами, книжные шкафы скрывали за желтыми шторками залежи технической литературы.

В столовой, под люстрой с зеленым стеклянным колпаком и хрустальными висюльками, стоял овальный обеденный стол и несколько мягких стульев с вытертыми сидениями. У стены буфет, одно стекло треснуло поперек, посуды немного, вся разная. Впечатление было такое, будто хозяев подняли среди ночи, дали пять минут на сборы и куда-то увезли. В соседней спальне кровать орехового дерева с провалившимся матрасом и трехстворчатый шкаф на том месте, где должна быть та самая дверь, которую, если верить бумагам, давно заложили кирпичом.

Разин уперся плечом в шкаф и легко отодвинул его в сторону, к окну. В нише он увидел дверь с единственным врезным замком, обитую войлоком в два слоя. Он снова вытащил отмычки, повозился со стандартным замком и легко открыл его. Потянул на себя дверь, но она не поддалась. Он достал перочинный ножик с тонким стальным лезвием, просунул его в дверную щель, стал двигать снизу вверх. Если с другой стороны крючок, его можно подцепить и сбросить, тогда дверь откроется. Но это был, видимо, засов, довольно широкий и тяжелый, с этой стороны его не сдвинуть ни на миллиметр. Разин передвинул шкаф на прежнее место, сел на край кровати, стал думать, перекладывая из руки в руку перочинный ножик.

Он еще раз осмотрел квартиру, в одной из кладовок, за полуистлевшим тряпьем, развешанным на задней стенке, была дверь. Он повернул замок и оказался на узкой черной лестнице, которая спускалась вниз по спирали. Щелкнул замок, дверь за ним закрылась. Скудный свет падал сверху, это в крыше устроили для освещения продолговатое окно. Двери большинства квартир были заколочены почерневшими досками. По высоким каменным ступеням Разин спустился вниз, миновал тамбур между дверями, и оказался в колодце двора. Там никого не было. Напротив палисадника, обнесенного заборчиком, стояла скамейка и росли кусты сирени.

Через глубокую арку он вышел в соседний переулок. Неторопливо спустился вниз к Цветному бульвару, прошел мимо старого цирка и кинотеатра «Мир», присел на лавочку и вытащил пачку сигарет. Солнце было не по-весеннему ярким, хотелось бросить все и уехать, куда глаза глядят. Он поднялся, перешел дорогу, сунув пять рублей метрдотелю ресторана «Узбекистан», съел большую порцию плова и выпил кофе. Теперь он знал о пятнадцатой квартире все или почти все, что было нужно.

Глава 40

С понедельника Разин стал приезжать утром, надеясь встретить Орлова в светлое время. Конечно же, майор бывает здесь в первой половине, надо только дождаться момента. Долго ждать не пришлось, в среду в полдень знакомая серая «волга» остановилась у телефонной будки, заехав на тротуар. Орлов вышел, посмотрел на часы, пересек мостовую и скрылся в арке. Лицо у него было кислое, видимо, привалило бумажной работы, которую он не любил. Был ясный весенний день, перья облаков на небе, неяркое солнце.

Разин испытал томительное волнение и какую-то странную робость, не свойственную ему в решающие минуты жизни. Он подумал, что надо оставаться честным перед самим собой и понимать, на что он идет. И что обратной дороги уже не будет. Шансы у него есть, но… Весьма возможно, совсем скоро, уже сегодня, он погибнет. Что еще хуже, он может получить тяжелое ранение, попасть в больницу, а оттуда, его, еще слабого, едва живого, переведут в следственную тюрьму. Там, после долгих ночных допросов, унижений и не уходящей физической боли, он будет просить судьбу о быстрой смерти, но не получит этого подарка. Он пройдет трудный бесконечный путь нравственных страданий, унижений, но будет жить столько, сколько захотят его палачи.

Он вытащил из-под сиденья пистолет, завернутый в тряпку и три запасные обоймы, проверил все и опустил в карман плаща, второй пистолет был под ремнем, заряженный и готовый к стрельбе. Разин выключил радио и пару минут сидел в тишине. Тут он увидел, как к дому подъехали «жигули», вышли два парня в штатском, один здоровенный, под два метра и весом килограммов за сто. Знакомые рожи…

Здоровый малый подсел за столик Разина в ресторане «Прибой», рассказал трогательную историю про тапочки, которые якобы сносил любовник жены, когда он, законный муж, по служебным делам оказался в командировке. Да, тогда в ресторане парень напросился на драку, а Разину некуда было деваться, пришлось махать кулаками. Правда, без особого успеха. Его избили, продержали в отделении милиции, отобрали кейс и, не справившись с замками, сломали их… Теперь Разину почему-то кажется, будто эта история произошла когда-то давно, так давно, что и не вспомнишь, когда.

Второй мужчина был ниже ростом, одет в модный серый плащ, потертые джинсы и роскошные ботинки, кажется, из лакированной шкуры крокодила. Если память не изменяет, они встретились, когда Разин якобы провалил тест на полиграфе. Тогда возникли два охранника и попытались заковать его в наручники, началась потасовка. Помнится, после нее голова болела целую неделю. Да, ситуация поменялась… Разин подумал, что встречу с Орловым можно перенести, дождаться, когда он будет один. Можно… Но только время кончилось, дальше торчать тут нельзя. Что-то такое, чему нет названия, подсказывало, шептало в ухо, что сегодня хороший день, чтобы все закончить.

Молодые люди, что-то обсуждая, выкурили по сигарете и ушли. Разин подождал около получаса, вылез, открыл багажник, поставил на асфальт два огненно-красных огнетушителя на двадцать литров каждый. Он запер багажник на ключ, подхватил свою ношу и направился к дому. В арке, как всегда, даже в сухие дни не просыхали лужи, в подъезде было темно. Разин, поднимаясь вверх, медленно перебирал ступеньки ногами. На третьем этаже он остановился, чтобы перевести дух. Сверху доносились голоса, чей-то смех, потом все стихло.

Преодолев последний лестничный пролет, он поставил огнетушители на пол, расстегнул плащ, вытащил из кармана «браунинг», стоявший на боевом взводе. Проверил его и снова опустил в карман. Все, пора. Пальцем левой руки он нажал на кнопку звонка. С другой стороны двери послышались шаги. Человек с незнакомым низким голосом спросил, кто там? Спросил машинально, видимо, всегда так делал.

— Свои, — негромко ответил Разин.

Можно было не отвечать. Человек даже не стал дожидаться ответа, он был уверен, что чужие сюда никогда не придут.

Открыть дверь вышел Саша Устименко, мужчина, славившийся недюжинной физической силой и тем, что мог, если надо, вести допрос сутки без перерыва. Тихо звякнув, упала цепочка, повернули замок. Разин поднял огнетушитель до уровня груди, держа его за ручку правой рукой, а снизу левой. В последнюю секунду Разин отступил от двери на полтора шага и, как только щелкнул замок, рванулся вперед, чуть подпрыгнул и въехал в дверь подметкой правой ноги. Удар был такой силы, что Устименко, получив дверью по лбу, отлетел к противоположной стене, приложился спиной, но каким-то чудом устоял на ногах.

Разин, ворвавшись в прихожую, ударил его днищем огнетушителя в грудь. Устименко снова отлетел к стене и вскрикнул, словно раненый зверь. Разин уже развернул плечо. Правой рукой держа огнетушитель за рукоятку, разогнал его по траектории. Огнетушитель с новой силой ударил плашмя в грудь, сбив Устименко с ног. Разин захлопнул ногой входную дверь. Он оказался в длинном полутемном коридоре. Из кухни, еще ничего не понимая, вышел Горох, на ходу доставая табельный пистолет из подплечной кобуры. Разин не видел лица Гороха, по контуру фигуры успел понять, что это не Орлов.

Расстегнув перепонку подплечной кобуры, Горох медленно вынул пистолет и снял его с предохранителя. Разин уже бросил огнетушитель на пол, свободной рукой выключил свет и отступил в дверную нишу.

— Эй, кто тут? — крикнул Горох.

Он остановился посреди коридора, ожидая ответа. Когда глаза привыкли к темноте, стало видно человека, неподвижно лежавшего вдоль коридора, кажется, это был Устименко. Рядом, в дверной нише, прятался чужой гражданин, неизвестно как попавший в квартиру. Так это или не так, — надо проверить. Вся эта сцена была похожа на плохой розыгрыш, чувство опасности еще не коснулось Гороха.

Человек, стоявший в нише, шагнул вперед и выстрелил. И тут же отступил назад. Пуля ударила Гороха в правую сторону, чуть выше груди. Он пошатнулся и трижды выстрелил в ответ, но, кажется, промазал. Разин, не целясь, выстрелил на поражение, зная, что не промахнется. Горох, получив две пули в живот, вскрикнул, падая спиной, несколько раз выстрелил в потолок и потерял сознание.

* * *

Прошлая ночь майора Орлова выдалась долгой и веселой. Он всласть погулял в ресторане «Лабиринт» на дне рождения новой подружки, потом поехал провожать ее, ума хватило не тащиться на своей машине, а взять такси. Он вернулся домой уже утром, чтобы принять душ и переодеться. На квартире в районе Сретенки была назначена встреча с осведомителем, Орлов приехал пораньше, выкроил часик, чтобы вздремнуть на кожаном диване. Он подложил под голову пуховую подушку, насквозь пропахшую женскими духами всех возможных наименований. Он крепко дремал, когда в прихожей началась возня и крик. И выбрался из объятий дремоты, когда прозвучал первый выстрел. Неведомая сила, природный инстинкт, когда-то уже спасавший жизнь, сбросил его с дивана на пол.

Толком ничего не соображая, еще не проснувшись до конца, он на карачках добрался до стула, на котором висел пиджак, головой опрокинул стул. Тут кто-то выстрелил в коридоре, в ответ грохнуло два или три выстрела. Орлов сунул руку во внутренний карман пиджака. Он успел вытащить пистолет, выключить предохранитель и вскочить на ноги. Он окончательно пришел в себя и увидел знакомую большую комнату, залитую дневным светом. Этажерку с книгами и слониками, горшок с цветами на подоконнике…

На пороге стоял человек. Орлов не стал поднимать руку и целиться, — на это уже не осталось времени. Он выстрелил от бедра, но в следующее мгновение почувствовал удар в правое плечо возле ключицы, боль, пронизывающую все тело, показалось, что током садануло. Пистолет выскочил из руки. В следующее мгновение подскочил Разин и наотмашь ударил по лицу справа и слева. Свет померк, будто шторы задернули, Орлов согнулся, получил кулаком по затылку и рухнул на пол.

* * *

Он пришел в себя даже не от пульсирующей боли, от двух выстрелов. Но кто в кого стрелял, понял не сразу. Задетое пулей правое плечо жгло огнем. Он сидел на полу в левом углу комнаты у окна, в луже крови. Правая рука была пристегнута наручниками к вертикальной отопительной трубе. Орлов посмотрел на разорванную пулей рубашку, на мокрый от крови рукав, на рану, которая выглядела большой, пугающей, но на самом деле, кажется, серьезной опасности не представляла. Задеты мягкие ткани дельтовидной мышцы, возможно, повреждены сухожилия и ключица, но жизни ничего не угрожает.

Разин передвинул стол в этот угол. Заметив, что Орлов пришел в себя, подошел, протянул руку и помог сесть на стул. Сам сел напротив, положил ногу на ногу, одну руку опустил в карман плаща. Теперь, с этой позиции, Орлов увидел Сашу Устименко, лежавшего на пороге комнаты. Вокруг него рассыпанная колода карт, стрелянные гильзы и две пары наручников, которые он носил с собой. Рядом с убитым, у стены, стоял огненно-красный огнетушитель, неизвестно как сюда попавший. Утром его точно не было. Тогда откуда он появился? Разин, что ли принес?

Орлов постарался восстановить очередность событий. Выходит дело, Устименко, уже раненый, доплелся сюда из коридора, чтобы получить окончательный расчет. Глупая смерть… Впрочем, это лишь догадка, версия, которая теперь уже значения не имеет.

Можно крыть себя трехэтажным матом, скрипеть зубами, рвать волосы и посыпать их сигаретным пеплом, — ничего не изменишь. Самые важные события Орлов, увы, проспал. Проспал смерть двух старых приятелей, почти друзей. Сейчас Разин, чтобы поиздеваться, спросит, что ему снилось.

— Ты меня понимаешь? — спросил Разин.

Орлову было неудобно сидеть, стул стоял слишком далеко от стояка отопления, приходилось держать правую раненую руку на весу. Она быстро затекла и стала болеть еще сильнее.

Орлов кивнул и, усмехаясь, сказал:

— Ты ждешь, что я буду ползать на коленях. Ждешь, что буду тебе ботинки лизать. И рассказывать истории о своей беспутной судьбе… Ты послушаешь, а потом расстреляешь в меня всю обойму…

— Если бы я этого хотел, то давно бы кончил дело, — ответил Разин. — И пошел на бульвар. Ноги размять.

Орлов без всякой причины засмеялся. Разин, не вставая со стула, высоко поднял ногу и пнул его подошвой ботинка в грудь. Стараясь удержать равновесие, Орлов чуть опоздал, не успел схватиться за стол, взмахнул рукой и вместе со стулом повалился спиной назад, задрал ноги кверху и больно, со всего маху, ударился затылком о доски пола. Наверное, со стороны это падение, эти болтание ногами, выглядело комично. Кажется, он повредил кисть правой руки, закованной в наручники, боль стала почти нестерпимой.

Глава 41

Оглушенный ударом, неловким падением, Орлов, посидев на полу, медленно поднялся на ноги, не издав ни звука, поставил стул на прежнее место. Пока он приходил в себя, на столе появился пистолет «браунинг», похожий на ТТ. Орлов машинально отметил про себя, что у него есть шанс схватить ствол и выстрелить. Правда, ему придется действовать левой рукой. «Но ведь ты умеешь стрелять с левой», — прошептал в ухо чей-то голос, ласковый и вкрадчивый. «Умею, но не так хорошо, как с правой», — сказал этот же голос в ответ. «Тебе надо поторопиться», — ответил некто.

— Чего ты хочешь? — спросил Орлов.

— Подарить тебе жизнь, — сказал Разин. — Хотя этого подарка ты не достоин. А в ответ, — одна небольшая услуга. Звонок генералу Дееву. Сейчас я наберу его прямой номер, ты ему скажешь, что вам надо срочно увидеться. Это вопрос настолько важный, настолько, что… Слушай, честно говоря, не знаю, что ты ему будешь врать. Нужно, чтобы он бросил дела, служебные или личные, и приехал сюда. Прямо сейчас.

— А если он откажет?

— Тебе не откажет. Говорят, ты когда-то ему жизнь спас.

— После разговора с Деевым я и минуты не проживу. Но сначала ты поиграешь в великодушие. Разрешишь выкурить сигарету.

— Послушай. Как только машина Деева остановится под окнами, и он войдет в подъезд, я тебя отпущу. Без дураков, обещаю. Мне нужен только он.

Орлов сидел и думал, что делать. Взгляд останавливался на разбросанных по полу картах, на лице Устименко, его глаза оставались открытыми.

— Набирай номер, — сказал Разин.

Разговор занял всего пару минут. Когда соединили, Разин жестом показал, чтобы Орлов положил трубку на стол, и чуть наклонился к ней. Связь была хорошей, словно собеседник сидел где-то рядом.

— Здравствуйте, Павел Ильич, — сказал Орлов спокойным голосом, будто обращался не к начальнику, не к генералу, а по-свойски, к старому знакомому. — Случилось одно событие. Весьма важное. Я ничего не могу сказать, ничего не могу объяснить, даже по спецсвязи, но… Но дело такое… Я бы не позвонил. Нужно, чтобы вы приехали. На ту самую квартиру, на Сретенке…

— Так нужно, что и сказать нельзя? — Деев повел разговор в своей обычной полушутливой манере, но, что-то сообразив, изменил тон. — Виктор, чего там у тебя?

— Ну, серьезно дело, — ответил Орлов. — Его по телефону не расскажешь.

— Ты один?

— Не совсем. С гостем. Только прошу: не надо лишних людей. Оперативных групп и всего этого. Иначе только хуже сделаете. Тут надо не силой, а на словах…

Последовала минутная пауза, казалось, что разъединили, но связь была в порядке.

— Ну, это уж разреши мне самому решать, — наконец, ответил Деев. — Разин слышит наш разговор?

— Да.

— Если все-таки не услышит, передай, что я сейчас приеду. Жди… То есть, ждите.

* * *

Разин положил трубку, запустил руку в левый карман плаща, вытащил «браунинг» и снова положил его перед собой. Протянул руку, взял с подоконника бутылку с водой и дал напиться Орлову. Вода была теплой. Орлов сделал пару глотков и машинально, без всякой связи с происходящим, подумал, что пистолет лежит на расстоянии вытянутой руки, даже чуть ближе. Он сделал еще парочку глотков и посмотрел в окно. Был виден противоположный дом, кусок мостовой и тротуар на другой стороне. По тротуару шла женщина с хозяйственной сумкой, в другой руке она держала раскрытый зонт.

— Он приедет через полчаса, — сказал Разин, кажется, самому себе. — Сейчас он сидит в офисе на Солянке. Это тут недалеко, но везде пробки…

— Да, пробки, — кивнул Орлов. — Полчаса придется подождать.

— Не больше, я думаю, — уточнил Разин, будто лишняя пара минут имела важное значение. — Он не любит опаздывать.

Тяжелый браунинг, похожий на ТТ, лежал на столешнице рукояткой к Разину, а стволом к нему. И, помимо воли, не желая смотреть на оружие, Орлов стал прикидывать, сколько времени уйдет, чтобы левой рукой схватить его и произвести почти в упор один выстрел. Предохранитель выключен, но курок не взведен. Не беда, это полуавтоматический пистолет, если патрон в стволе, курок сам пойдет вверх, когда палец ляжет на спусковую скобу и чуть согнется… Надо просто протянуть руку. Не терять время, поднимая ствол до уровня плеча. Сразу схватить и выстрелить.

Разин сидел на венском стуле, поглядывая в сторону входной двери, раскачивался на задних ножках. Иногда он смотрел на «браунинг», ловил взгляд Орлова и улыбался, читая его мысли, и кивал головой, словно дарил противнику этот шанс. Да, шанс невелик, но он есть. Совсем скоро и его не останется. Надо действовать прямо сейчас, пока есть хоть небольшая надежда. Мысль обрывалась, Орлов сказал себе, что не успеет даже руку протянуть…

— Дурак ты, — сказал Орлов. — До этого звонка у тебя был шанс уйти. Был шанс остаться живым… После гибели Колодного к Дееву приставили несколько вооруженных охранников. Спецназовцев из группы «Альфа». Это я так, на всякий случай…

— Значит, судьба такая. Умереть тут, с тобой вместе. На вот, кури.

Разин положил на стол сигарету и коробок спичек. Орлов, косо посматривая на пистолет, зажал сигарету между губ, сломал две спички сделав вид, будто ему трудно прикурить одной рукой, к тому же левой. Разин улыбнулся этой наивной хитрости.

Орлов курил, стряхивая пепел под ноги, старался смотреть в угол комнаты и думать о чем-то далеком, отвлеченном. Вспомнилась молодая женщина, с которой познакомился на днях, вчера они сходили в ресторан и неплохо провели время. Наверное, этот поход в ресторан был последним, и женщина была последней. Вспомнилась старая глуховатая тетка, которая ждет дома и не сядет ужинать без него.

Показалось, что Саша Устименко пошевелил рукой и застонал. Точно, был слышал стон… Устименко лежал посередине комнаты, задрав одну коленку, вторая нога оставалась прямой, кажется, он был еще жив, только потерял сознание. Эта мысль отвлекла на минуту. И снова пистолет стал притягивать взгляд, и противиться этому притяжению, которое сильнее гравитации, он не мог. Орлов зацепил ногой ножку стула и сдвинул его вперед, всего на насколько сантиметров ближе к столу. А вдруг эти сантиметры, выигранная секунда, спасет жизнь, когда он решит действовать…

Орлов снова придвинул стул чуть ближе к столу. Теперь он чувствовал, что боль в руке распространялась на все плечо, на спину и даже отдавала в поясницу. Он смотрел на пистолет и в сотый раз стал мусолить одну и ту же мысль, что патроны, хотя бы парочка, хотя бы один патрон, в обойме есть. Если бы обойма была расстреляна до конца, затвор застопорился бы в крайнем положении. Но ведь этого нет…

Кажется, игра взглядов надоела Разину, он сказал:

— В нем нет патронов. Я расстрелял всю обойму.

Орлов отвернулся, это было неприятное известие. Значит, шанса у него нет и не было, Разин ради собственной забавы играл с ним, как с котенком. Обидно. Он увидел в настенном овальном зеркале свое лицо, бледно-серое, постаревшее. Теперь он чувствовал, что плечо болит сильнее, рукав рубашки пропитался кровью. И вот уже капли, густые, как малиновый сироп, одна за другой полетели на пыльные доски. Он чувствовал горьковатый вкус, хотелось сплюнуть, но во рту было сухо.

Что он, безоружный, раненый в руку, может сделать противнику? Разин сидел спокойно, расслабленно и не вынимал правую руку из кармана плаща. Наверное, обхватил пальцами рукоятку пистолета. Он выстрелит в любую секунду, когда вздумает. За окном послышались какие-то звуки, хлопнула дверца автомобиля. Разин взял со стола пистолет, сунул его за брючный ремень. Чтобы не увидели с улицы, он встал спиной к простенку между двумя окнами и стал смотреть вниз.

* * *

Уже подъехала черная «волга». Деев вылез из машины первым, он был в штатском темно-синем костюме, даже плащ не накинул. Задрал голову и посмотрел наверх. Появился другой мужчина, поднял голову и посмотрели на окна квартиры, куда показал генерал. Подкатила вторая машина, за ней третья. Вышли оперативники. Они стояли двумя группами на ближнем тротуаре, не рискуя переходить на противоположную сторону, — там они могут стать легкими мишенями даже для плохого стрелка. Деев снова сел в машину, в тут же зазвонил телефон.

— Возьми трубку, — сказал Разин. — Скажи ему, пусть заходит.

— Он ведь придет не один, со своими парнями, — сказал Орлов, снял трубку. — Да, Павел Ильич. Это я… Пока все в порядке. Да, жив.

На этот раз слышимость была плохая, в трубке что-то трещало, будто звонили из другого города. Разин прислушивался, но не мог разобрать всех слов.

— Да, я ему передам слово в слово, — сказал в трубку Орлов и повернулся к Разину. — Деев поднимется сюда, но он хочет гарантий. Что ты можешь предложить?

— Скажи так: если он один не чувствует себя в безопасности, пускай… — Разин задумался. — Пусть возьмет пару охранников. Вооруженных.

Орлов, заметно волнуясь, передал предложение Дееву. Треск в трубке прекратился. Теперь Разин хорошо слышал, что говорит Деев.

— Значит, я могу взять с собой двух охранников? — переспросил он. — Слушай, Виктор, передай ему вот что. Я приехал потому, что давно работаю с Разиным, мы были почти друзьями. Знал его, как порядочного человека. Надеюсь, таким он остался. Вот что я скажу по делу. Я поднимусь наверх, в вашу квартиру. И со мной будет не двое, а четверо или пятеро оперативников. На мое усмотрение. Это серьезные люди. Другая группа останется внизу. Не советую Разину шутить. Мы с ним сможем поговорить в присутствии оперов. Только так. Но сначала Разин сдаст оружие, его обыщут. Он слышит?

Разин молча кивнул головой, мол, слышал.

— Он согласен?

— Согласен, — сказал Орлов.

— Хорошо, тогда скажи, что через пять минут начинаем.

Орлов положил трубку. Он почувствовал, как сердце застучало чаще, а на лбу выступила испарина.

Глава 42

Разин поднял с пола наручники. Затем перенес огнетушитель в угол комнаты, к стулу, где сидел Орлов. Пристегнул его свободную здоровую руку к огнетушителю и сказал:

— Это — чтобы ты сидел спокойно. С ним далеко не убежишь.

Орлов, замерев, кажется, даже не дышал, понимая, что в эти короткие мгновения решится, жить ему или умереть. Разин шагнул к буфету, навалился плечом и сдвинул его до упора к дивану. Взгляду открылась ниша и дверь с врезным замком и засовом, ведущая в соседний дом.

— Где ключ? — хриплым шепотом спросил Разин.

— На этажерке. Под толстой книгой.

Сбросив с полки на пол «кулинарный справочник», Разин взял ключ. Он покопался с замком, сдвинул засов, потянул за ручку и оставил дверь открытой. Орлов был неприятно удивлен этими манипуляциями, но чувств не выдал. Снова зазвонил телефон, генерал Деев сказал, что они заходят, — и чтобы никаких сюрпризов.

* * *

Разин вырвал провода, разбил телефон о стенку и вышел на лестничную клетку. Он свесился через перила вниз, увидел, как в темном парадном стало светлее. Это открылась дверь на улицу и вошли несколько мужчин. Внизу снова стало темно. Первый лестничный пролет был отсюда сверху был почти не виден. Не слышно шагов или голосов. Группа, поднимавшаяся вверх, старалась на подходить к перилам, потому что сверху эти участки лестницы были хорошо видны. Они шли по одному, друг за другом, плечами касаясь стен. Часто останавливались, стояли, вслушивались в тишину, осторожно, словно ступали по минному полю, медленно поднимались выше.

Впереди генерала Деева было трое опытных охранников, первым шел начальник опергруппы подполковник Геннадий Артюхов, дядька лет сорока трех, выпивоха и безнадежный курильщик с тяжелой одышкой, которому любое движение давалось через силу. Это он после каждого лестничного пролета взмахивал рукой, давая команду остановиться, хмурил лоб, крутил головой и делал вид, будто слышит, видит и знает нечто такое, чего другим операм самой природой знать не дано.

На самом деле вокруг было спокойно, стояла мертвая тишина, если не считать хриплого дыхания самого Артюхова. Двое бойцов помоложе замыкали цепочку, они перемигивались, когда Артюхов в очередной раз останавливал движение, чтобы отдышаться. Когда добрались до среднего лестничного марша перед четвертым этажом, Артюхов снова остановился перевести дух, генерал Деев не выдержал и сказал раздраженно:

— Господи, Гена, ну иди же ты наконец… Иначе к вечеру не поднимемся.

Артюхов в ответ показал раскрытую ладонь, мол, я все контролирую. Подошел к перилам и посмотрел вверх. Там он увидел лицо Разина, и отпрянул назад, прижался к стене и сказал шепотом:

— Он там, наверху.

— Разумеется, он там, — разозлился Деев. — Где же ему еще быть?

— Павел Ильич, товарищ генерал, — шепотом отвечал Артюхов. — Вся наша вылазка под моей ответственностью. Я начальству еще ничего не докладывал. Меня же за эту самодеятельность могут со службы вытряхнуть…

— Ну, так шевелись.

Разин не стал дальше медлить, ладонью нажал на рычаг огнетушителя, опустив его вниз, стало слышно, как хрустнуло стекло. В нос ударил запах какой-то химии, там, внутри, что-то зашипело, поплыл запах горелого пороха. Разин досчитал про себя до тридцати. Медлить дальше было нельзя. Он поднял огнетушитель над перилами лестницы и подержал его на весу, прикидывая, куда эта штука упадет. Пороговой запах стал гуще, Разин раздвинул руки, отпуская свою ношу.

Огнетушитель падал ровно и тяжело, как авиационная бомба. Он пролетел полтора лестничных пролета, между третьим и вторым пролетом краем коснулся лестницы, как раз в том месте, где стояли оперативники и генерал Деев, но почти не поменял направления движения. Где-то между первым и вторым этажом огнетушитель задел и разломал надвое деревянные перила. Перевернувшись, плашмя ударился о край лестницы, запрыгал по ступеням, но до низу не долетел. Взорвался, едва коснувшись самого первого лестничного пролета.

Взрывная волна пошла в две стороны: вниз и вверх. Вылетела дверь подъезда, сломав загородку палисадника и единственное дерево. Обрушились два лестничных пролета, третий пролет треснул посередине и накренился, готовый сорваться вниз. Огненный столб поднялся до четвертого этажа, увлекая за собой пыль, каменные осколки, дым и копоть.

Оперативной группе и генералу Дееву, которых взрыв застал между третьим и четвертым этажом, показалось, что твердый пол ушел из-под ног, а они, подхваченные взрывной волной, взлетят к самому небу или провалятся в ад. Однако серьезных ранений ни у кого не оказалось. Двум замыкающим бойцам каменной крошкой посекло кожу на лицах. Один из оперативников подвернул ногу. Генерал Деев в момент взрыва вжался в стену и отделался царапиной на лице и порезами на внешних сторонах ладоней. У него заложило уши и носом пошла кровь. Артюхову что-то ударило по голове, в самое темечко, в лоб попал кусок стекла, порезав кожу над глазом. Теперь подниматься наверх без серьезной поддержки уже нельзя.

* * *

— Надо вниз, — сказал Артюхов, размазывая кровь по лицу. — Тут пропадем…

Однако оценить ситуацию и принять хоть какое-то решение были трудно, потому что видимость оказалась почти нулевой. Спустя минуту стало совсем темно, густое пыльное облако, поднявшееся снизу, и плотный дым заволокли все вокруг. Лестничный пролет слегка наклонился в сторону и, кажется, мог наклониться еще сильнее. Артюхов присел на корточки и давился кашлем, оперативники с темными лицами прижимались к стене в ожидании чего-то нового, страшного, то ли взрыва, то ли чего похуже.

Деев позвал Артюхова по имени и спросил:

— Господи, что это было?

— Он сверху бросил огнетушитель или газовый баллон, — Артюхов зашелся кашлем. — И этот баллон взорвался.

— Вот же, сукин сын, — сказал Деев, стараясь разглядеть свой черный от копоти, безнадежно испорченный костюм. — Ничего, наши внизу взрыв слышали. Наверняка слышали… Пожарных уже вызвали. То есть вызовут. Надо оставаться на месте. Сейчас главное — не дергаться. Скоро приедут, помогут…

Деев сел на ступеньку, потому что ноги дрожали, а сил не осталось, вытащил платок, стараясь дышать через него. Голова кружилась, от запахов взрывчатки и вековой пыли выворачивало наизнанку.

* * *

Разин вернулся в квартиру, тут уже было столько дыма и пыли, что окна едва светили. Он остановился в углу комнаты, отстегнул Орлова от батареи и сказал:

— Ну, все. Дождался, можешь идти. Огнетушитель тебе придется взять с собой. Я в спешке ключи потерял.

— Что там взорвалось? — спросил Орлов.

— Не знаю, — покачал головой Разин. — Это ты сам у Деева спросишь. Он на лестнице. Кажется, на третьем этаже. Ждет. Иди, иди уже с богом…

Он помог Орлову встать на ноги, вывел на лестничную клетку. Попридержал на минуту, наклонился к огнетушителю и надавил ладонью на рычаг запорного устройства. Было слышно, как треснула склянка с концентратом кислоты, но запах химии здесь, на лестнице, был уже неразличим. Орлов, потерявший ориентацию во времени и пространстве, стал спускаться вниз. Здоровой рукой он держал огнетушитель, другой рукой вел по перилам, чтобы не упасть. Он боялся, что от потери крови потеряет сознание и живым не дойдет.

Он спустился до четвертого этажа, когда сквозь смрадную завесу дыма и пыли увидел группу людей на лестничном марше. Лица были темные, закопченные, но среди них он сразу узнал генерала Деева. Тот сидел на ступеньке и смотрел на Орлова странными, остекленевшими глазами. Орлов узнал и подполковника Артюхова, стоявшего первым. Лицо его было пепельно-серым, губы алыми, из плаща вырван рукав. Взгляд Артюхова был точно таким же, диковатым, остекленевшим, будто он видит перед собой не человека, а собственную смерть.

— Это я, — сказал Орлов. — Ну, чего вы… Я же это. Вот, не могу отстегнуться. Ключ нужен.

Он спустился на ступеньку, звякнув наручниками.

— Ключ? — переспросил Артюхов. — Сейчас найдем. Без вопросов… Это найдем…

Он вытащил пистолет и трижды выстрелил Орлову в грудь. Тот сел на ступеньку, прижал к себе огнетушитель, запрокинул голову назад, горлом пошла кровь. Артюхов сделал шаг, подхватил тело Орлова снизу, стремясь приподнять его вместе с огнетушителем и сбросить вниз до того мгновения, когда произойдет взрыв. Но было слишком тяжело, душил кашель, дышать было нечем. Орлов, еще живой, ворочался и не давался. Изо рта у него шла кровь, вылезал красный язык, будто он передразнивал сослуживца.

— Ну, кто-нибудь, — крикнул Артюхов. — Помогайте же…

Снизу подошел боец, вынырнул из тяжелого забытья генерал Деев, тоже поднялся помогать. Но тут запах горелого пороха усилился, в огнетушителе что-то щелкнуло. Через пару секунд новый взрыв сотряс стены дома. Ударная волна разломала лестничный пролет и поглотила людей. Кажется, дом приподнялся над землей, задрожал, ухнул и снова сел на старое место.

* * *

Когда раздался второй взрыв, Разина уже не было в квартире. Он перебрался в соседний дом, прихватив с собой спортивную сумку. У него была небольшая фора во времени, возможно, минут двадцать или чуть больше. Теперь нужно правильно использовать эти минуты. В ванной комнате было прохладно, над треснувшим зеркалом горела лампочка в двадцать ватт. Он посмотрел на стрелки часов, вымыл с мылом лицо и руки, причесал волосы. Разделся до трусов и вытащил из сумки простые фланелевые брюки, неновые башмаки, синюю болоньевую куртку.

Все переодевание заняло две с половиной минуты. Он надел на голову серую кепку, сдвинув козырек на лоб, посмотрел на свое отражение в зеркале и остался доволен. Он вышел в коридор, оттуда протиснулся в чулан. Сорвал со стены тряпье, повернул замок, открыл дверь на темную лестницу. Спустившись вниз, оказался во дворе. Здесь все было наполнено движением и новыми звуками. Мимо него пронеслись две беспородные собачонки. Где-то совсем рядом завыла сирена. И ей в ответ закричала другая.

Он прошел насквозь арку противоположного дома, оказался в соседнем переулке. Навстречу быстро шли двое мужчин средних лет в плащах. Первый остановился:

— Товарищ, как пройти в тот переулок?

Разин, уже досконально изучивший все окрестные закоулки, тоже остановился и ответил скороговоркой, без запинки:

— До угла второго дома. А там направо и прямо.

Мужчины заспешили дальше. Разин, сказал себе, что не надо мчаться, как на пожар, привлекая внимание, но ноги не слушались. Он перешел улицу, остановился и, чтобы прийти в себя, прикурил сигарету. В десяти метрах от него стоял серый «москвич» с надписью белыми буквами вдоль кузова «служба газа». Разин открыл водительскую дверцу, сел за руль и повернул ключ в замке зажигания. Тронув машину, он увидел, как вверх от Цветного бульвара поднимается милицейский «УАЗик» с включенными мигалками. Разин притормозил, давая дорогу стражам порядка. Уже выехав на Садовое кольцо, влившись в широкий автомобильный поток, он понял, что погони нет и сбавил скорость.

Эпилог

В больнице четвертого главного управления министерства здравоохранения СССР председатель КГБ Юрий Андропов был постоянным пациентом. В течении последней недели ему проводили процедуру гемодиализа по два часа каждый день. И это помогало, он чувствовал себя лучше, голова светлела, а боль отпускала, иногда хотелось спать. Лечащий врач не возражал против прогулок по парку. Андропов любил, когда один из офицеров возил его в кресле-каталке, тепло одетого и укутанного пледом.

Асфальтированные дорожки были пусты. Здесь, на территории парка, прилегающего к больнице, в этот час нельзя было встретить случайного человека, больничного работника или посетителя. Весеннее небо было голубым, а молодая листва на деревьях казалась прозрачной. Андропов, не любивший разговаривать на прогулках, все же иногда делал исключения. Мужчины в военно-морской форме и в штатском, сопровождавшие его, молчали и держались сзади.

Кресло-каталку довезли до небольшого искусственного пруда с зеленой, застоявшейся водой. Здесь, возле берега, круто спускавшегося вниз, процессия останавливались. Андропов смотрел на неподвижную воду и о чем-то думал. Сегодня компанию ему составил старый приятель, генерал-лейтенант вооруженных сил Вадим Соломатин из Генштаба, обладавший редким талантом. Он всегда знал, когда нужно выступить и сказать что-то дельное, а когда промолчать. Соломатин был одет в гражданский костюм и шляпу, но поеживался от прохладного ветра.

Андропов снял очки в металлической оправе, протер их платком и, не оборачиваясь, спросил:

— Вадим, ты не потерялся?

Соломатин, простоватый с виду, вышел вперед, слегка наклонился, чтобы не пропустить чего-то важного.

— Что там в газетах пишут?

— Ну, в наших газетах, вы сами знаете, что пишут, — Соломатин на людях называл Андропова на «вы» и старался держать дистанцию. — А в тех газетах, заграничных… Пишут, что Андропов маскируется под сурового руководителя. На самом деле он либерал, знает несколько иностранных языков и бессчетное множество стихотворений русской классической поэзии. Читает английскую и американскую литературу в оригинале. Когда он займет место Брежнева, наступит разрядка международных отношений. Все ракеты человечество сдаст на свалку истории. И на том успокоится.

Андропов покашлял в кулак, это тихое покашливание означало, что шутка удалась.

— Интересное ты мне чтение подкинул, — сказал он. — Я про то письмо на десяти страницах. Ты сам-то его читал?

Соломатин хотел сказать, что не читал. На самом деле он распечатал конверт на следующий день, как получил его от Маргариты. И так разволновался, что долго ходил по кабинету и не мог решить, что делать дальше. Вариантов было несколько, самый простой и верный, — порвать и выбросить. В противном случае он наживет большие неприятности, а старой дружбе с Андроповым придет конец, равно как и карьере Соломатина в Генштабе. Маргарите, когда спросит, можно сказать, что письмо затерялось среди бумаг, было по ошибке уничтожено или что-то в этом роде. Надо полагать, что второго экземпляра у нее нет. Соломатин пообедал, вернулся в кабинет. В задумчивости он долго сидел за столом и наконец решил, что он стареет, если подбирает удобные лично ему варианты, ищет оправдания малодушию. Он запечатал письмо в большой конверт и убрал в сейф.

Между тем, Маргарита не подавала вестей уже месяц с лишним. На звонки никто не отвечал, вечером окна ее квартиры оставались темными, а общие знакомые не знали, что думать. Соломатин решил, что это странное исчезновение не случайно, а как-то связано с письмом. Возможно, ее жизни угрожает опасность. Надо поторопиться, найти повод для встречи с Андроповым и передать письмо. Тогда, может быть, исчезновение Маргариты получит какое-то внятное объяснение.

Соломатин позвонил Андропову домой и сказал, что надо бы встретиться по делу и вообще они давно не общались. Юрий Владимирович был рад звонку и ответил, что на следующей неделе он свободен вечером в среду, можно поужинать у него дома. Но в среду к его домашнему телефону подошел помощник и сказал, что Андропов сейчас по настоянию врачей в больнице. Ничего серьезного, слава богу, это просто плановое обследование. Если что-то нужно передать на словах, — пожалуйста. Соломатин ответил, что хочет передать письмо. На следующий день с водителем он отправил конверт в Центральную клиническую больницу. Через пару дней помощник Андропова позвонил и сказал, что Юрий Владимирович письмо прочитал и готов встретиться в пятницу в ЦКБ, в полдень.

Буквально на следующий день Соломатину позвонила Маргарита, сумбурный разговор продолжался всего минуты три. Маргарита сказала, что виновата перед ним, но в чем вина, не объяснила. Сказала, что сейчас она за границей и вернется при первой возможности, только пока не знает, когда эта возможность выпадет. Она заплакала, затем их разъединили.

* * *

— Да, прочитал, — кивнул Соломатин.

— Ладно, давай это обсудим за обедом, — сказал Андропов и сделал знак, что пора поворачивать обратно.

Этаж, где помещалась палата Андропова, несколько врачебных кабинетов и подсобных комнат, был совершенно пустым. Они пообедали в большой столовой с окнами в парк. Комната была стилизована под домашнюю гостиную, там был большой сервант с посудой, диваны для отдыха, японский телевизор, пол закрывал огромный ковер в бежевых тонах. Обед, поданный Соломатину, оказался не хуже, чем в Генштабе. Андропову готовили отдельно, что-то малосъедобное. Специально для гостя поставили бутылку марочного коньяка и две рюмки. Андропову тоже налили. Он чокнулся и, едва пригубив, поставил рюмку на стол.

— Ну, что, тебе ответ прямо сейчас дать? — с усмешкой спросил Андропов и продолжил. — Поставки ювелирных украшений в США начались в середине двадцатых годов. Анастас Микоян, первый председатель Гохрана, попросил своего приятеля, совсем еще юного американца, выходца из Одессы, сбыть в США партию ювелирных изделий, конфискованных властью рабочих и крестьян у буржуев и дворян. Продавать их в Европе было неудобно, многие владельцы изделий еще были живы и могли через суд вернуть свою собственность, поднять шум. Вот поэтому торговлю запустили в Америке. Так все и шло годами, с переменным успехом. А чем закончилось, ты теперь знаешь сам.

— Значит, все, что написано, правда?

— Ну, все или не все, не знаю, — сказал Андропов. — Еще разбираемся.

— А как архив, про который там пишут, не пропал?

— Архив нашли. Хотя и не без труда. Он был в Москве.

— А что автор письма, он жив?

— Тут я должен тебя огорчить, — вздохнул Андропов, он открыл блокнот, лежавший на столе, оторвал листок. — Вот телефон твоей Маргариты Докучаевой. Сейчас она в Испании. Позвони ей и скажи, что, если захочет, может возвращаться. Ее не тронут.

Андропов надолго замолчал, будто уже выговорил все слова, отпущенные ему на день. Соломатин подумал, что в жизни все-таки есть правда, хоть и запоздалая, может быть, уже никому не нужная, никем не востребованная, — но все же есть. Он больше не задавал вопросов, наполнил рюмку под ободок и молча выпил.

* * *

В последние годы Алексей Разин под чужим документам жил в Европе. Сначала он часто переезжал с места на место, старался реже бывать на людях. Позже осел в Голландии, без особого труда нашел работу консультанта по продажам в частной ювелирной компании. Спустя три года женился на интересной женщине, авторе книг по кулинарии, которая одна растила пятилетнюю дочь. Супруги купили небольшой дом в пригороде.

Жизнь Разина была благополучной и вполне счастливой. Призраки прошлого отступили и скрылись где-то в темных углах, наладился сон, но он всегда держал под рукой полуавтоматический пистолет, а в гараже дома прятал ружейный обрез и патроны. В баковской депозитной ячейке хранилась значительная сумма наличных и два незаполненных паспорта. С годами желание вернуться на родину, хотя бы ненадолго, издали увидеть людей, которых знал в своей прошлой жизни, притупилось, но совсем не прошло.

Он приехал в Москву в самом начале девяностых годов, в середине мая. Поселился в 22-х этажной гостинице Интурист на улице Горького. Из номера открывался прекрасный вид на Кремль и его окрестности. Прямо в гостинице, сутками напролет, работало казино, у парадного подъезда цыганские ребятишки выпрашивали у иностранцев доллар, туда-сюда сновали парни бандитского вида в кожаных куртках и бордовых пиджаках, устроившие в гостинице что-то вроде штаба. По вечерам наезжали девицы, открыто продававшие себя в гостинице или на подходах к ней. Здесь же крутились валютчики и аферисты. И никто не обращал на них внимания, будто ни милиции, ни КГБ уже не существовало.

За столик в ресторане однажды подсел молодой бизнесмен, кажется, в легком подпитии, завел разговор и, между прочим, сказал, что бандиты разделили Москву на центры влияния. Например, эта сторона улицы Горького, где стоит гостиница Интурист, принадлежит кавказцам, а другая сторона улицы — славянам. Разин засмеялся, но понял, что собеседник не шутит.

Москва была та же, дома стояли на прежних местах, работало метро, но город почему-то казался неродным, почти незнакомым. Разин был ошеломлен московским многолюдьем, торговлей на улицах и подземных переходах, невероятным числом старух и инвалидов, просивших милостыню, наплывом иностранцев, оккупировавших все центральные гостиницы. Никто его не знал, оперативники с Лубянки не ходили по пятам, как раньше, за каждым иностранцем, за такси, в которое он садился, не ездили машины с номерами, заляпанными грязью.

Разин побывал на могиле жены. Памятник, который он когда-то заказал и оплатил, установил тесть. В цветнике росли молодые садовые цветы, значит, кто-то приходит. Разин съездил в Красную Пахру на то место, где когда-то стояла дача. Деревья разрослись, за невысоким штакетником забора, в глубине участка, виднелся щитовой домик, где жили чужие люди, про тот пожар уже никто не помнил.

Разин навел справки, оказалось, что квартира на набережной по-прежнему числится за его тестем, который теперь, в трудные времена, пустил туда квартирантов. Сам же, по-прежнему, живет на загородной даче и, кажется, неплохо себя чувствует. Хотелось съездить к старику, но Разин отказался от этой небезопасной идеи. О том, что Маргарита Докучаева вернулась в Москву и вышла замуж за военного, он узнал еще в Амстердаме. Он помнил ее телефон наизусть, но так и не позвонил, решив, что теперь, когда у каждого из них своя личная жизнь, это уже ни к чему.

Через десять дней московского отпуска он долетел до Амстердама. С тех пор Разин стал лучше спать, избавился от ружейного обреза, но пистолет, как прежде, держал при себе.

Content

Андрей Троицкий
Личная жизнь шпиона
Книга вторая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Эпилог