Анатолий Грешневиков

Сто сорок писем Василия Белова

Предисловие

Значение творчества и подвижнической деятельности Василия Ивановича Белова, выдающегося русского писателя и мыслителя, столь велико, что не одно поколение будет стремиться к открытию и постижению его бессмертных трудов. Личная судьба, путь этого исследователя загадок, тайн и глубин русского крестьянского мира, его вклад в защиту чистоты русского народного слова – носят яркий отпечаток его незаурядной самобытной личности, его широкой образованности и дарований, неутомимого труда, мудрости и простодушия.

Для меня Василий Белов был не только адвокатом русского крестьянства, не только классиком современной литературы, где впервые смело и правдиво дана яркая картина разорения русской деревни, раскулачивания хозяина земли, но, главное, – он всегда являлся для меня человеком, которому Бог даровал возможность крестьянского взгляда на мир. Одно дело – взгляд писателя на крестьянский мир и эстетику крестьянского труда и быта, другое дело – взгляд крестьянина на окружающий мир.

В письмах Василия Белова, которыми он одаривал меня долгие годы нашей дружбы и которые удалось сохранить для истории, много личностного, потому они представляют наиболее ценный исторический материал. Эти письма содержат огромное количество сведений о политике, литературе, искусстве, культуре. В них запечатлены взгляды писателя, его мировоззрение, тревоги, раздумья, характеристики, а также портреты известных политиков, писателей, деятелей культуры… Зачастую эти портреты суровы, волнующи, так как Россия жила тогда в такое противоречивое, трагическое время, да и сам автор их – строгий, напористый, категоричный в суждениях и оценках.

Мои комментарии к письмам, порой обширные, служат лишь дополнением и уточнением к тем малоизвестным фактам и событиям, которые волновали писателя.

Впервые публикуемые письма великого писателя, безусловно, являются бесценным источником сведений о повседневной жизни, духовных поисках в последний период его большой жизни. В них отображены и своеобразие характера, и богатство внутреннего мира, и гражданственность в отстаивании своих взглядов, и непримиримость ко всему, что противоречит его высоким идеалам.

Анатолий Грешневиков

Письмо первое

Дорогой Толя!

«Расстрелянный парламент» прочел одним духом, а с «Нашим современником» сам скандалю. (Хотел даже выйти из редколлегии.) И все же ты зря поддержал «Новый мир» своей публицистикой, это насквозь… знаешь какой журнал? Мог бы и поприличней найти. Впрочем, это твое дело.

Привет всем единомышленникам. Нельзя ли обязать газеты публиковать фамилии погибших в Чечне ребят? Позор! Хоронят как скотину. Пока.

Белов.

21 ноября 1995 г.

Письмо написано на открытке с изображением святой Софии. Василий Иванович любил присылать открытки. Делал он это осознанно, преследуя, как правило, две цели. Письмо на открытке экономило время. Белов умел ценить время и крепко переживал, если не успевал сделать намеченную работу, выполнить задуманное. Еще большее раздражение вызывали неотвеченные письма. Он считал себя обязанным – коротко, но отвечать и читателям, и особенно друзьям. Открытка помогала выйти из затруднительного положения. Выполняла она и другую функцию – просветительскую. Белов посредством репродукции пытался донести до собеседника свои глубинные чувства к современным деятелям культуры и искусства, русским подвижникам, историческим памятникам, живописным уголкам России.

Вряд ли это было первое послание ко мне. Помнится письмо с благодарственными словами за спасение от омоновских дубинок на баррикадах у здания Верховного Совета России, помнятся подаренные 1 июля 1994 года две авторские книги – «Внемли себе» с надписью «Анатолию Грешневикову – для служебного чтения» и «Лад» с добрым пожеланием «Анатолию Николаевичу Грешневикову и его семье желаю миру и ладу!». Увы, то письмо затерялось в моих обширных архивах, зато книги стоят на полке, на видном месте.

Никогда не сотрется из памяти тот день, когда Василий Иванович, прочтя рукопись моей будущей книги «Казнь русского леса», звонил главному редактору журнала «Наш современник» Станиславу Куняеву и настойчиво советовал ему опубликовать ее. После нашей беседы Белов написал размашистым почерком на титульном листе рукописи: «Станислав Юрьевич! Очень важно, документ. Посмотрите на предмет публикации. 26 мая 1995 г.».

Предложенные журналу очерки о начавшемся развале лесного хозяйства в России, к сожалению, не были опубликованы в «Нашем современнике». Они появились на страницах другого популярного журнала «Новый мир». Мой земляк, поэт Юрий Кублановский отдал их редактору Сергею Залыгину, тот прочел, пригласил на собеседование. Я с душевным трепетом вошел в кабинет классика современной русской литературы Сергея Павловича Залыгина, книги которого в защиту природы повлияли на мое экологическое мировоззрение. Мы душевно общались более часа. Очерки были опубликованы в 1995 году в октябрьском номере журнала под заголовком «Сводки с лесного фронта». Предисловие к ним написал Юрий Кублановский. И как написал! Ему удалось проникнуть в замысел материала и понять, чем чревата для страны губительная лесная политика. После такого теплого и заинтересованного отношения к автору, а затем и весомой публикации, у меня не было причин для выбора другого, как советовал Белов, «приличного» журнала. К сожалению, патриотический журнал «Наш современник» уклонился от публикации моих очерков. А залыгинский журнал продолжил со мной сотрудничество, напечатал еще несколько экологических очерков, к тому же я стал лауреатом премии «Нового мира».

Прохладное отношение Белова к журналу «Новый мир» вызвано было не тем, что его там почти не печатали. Редактор Твардовский не осмелился опубликовать представленную ему повесть «Привычное дело». Рискнул редактор журнала «Север» Гусаров… Обнародованная там повесть тотчас сделала Белова известным, а такой великий писатель, как Виктор Астафьев, заявил, что журнал «Север» он узнал и стал его читать лишь после того, как там появилась повесть «Привычное дело». По-моему, Белову за все его годы творческого служения литературе лишь три раза удалось опубликоваться у новомировцев. В 1968 году были напечатаны рассказ «Мазурик» (№ 2) и «Плотницкие рассказы» (№ 7), а в 1969 году – «Бухтины вологодские» (№ 8). Белов, как и большинство русских писателей, исповедующих почвенническую идеологию, делил журналы на два лагеря: одни принадлежат славянофилам («Наш современник», «Москва», «Молодая гвардия»), другие – западникам («Новый мир», «Октябрь», «Знамя»). В губительные времена горбачевско-ельцинского правления гражданское и мировоззренческое противостояние писателей, размежевавшихся всерьез и надолго, привело не только к разделению журналов, но и к развалу единого и созданию двух профессиональных писательских союзов.

Одна из бесед с Беловым помогла мне найти ответ на вопрос, к какому лагерю относится Залыгин, если его издание с прозападным душком. Оказывается, всему виной окружение редактора. К самому писателю у Белова претензий не было. Да и Залыгин с глубоким почтением относился к Василию Ивановичу. Более того, он написал предисловие к книге Белова «Сельские повести», которая вышла в 1971 году в издательстве «Молодая гвардия».

Залыгин, даря мне столичную газету со статьей Белова о состоянии и сбережении русского языка, посоветовал еще прочесть и его книгу «Лад». Когда я сказал, что читал ее, он упрямо заметил, что прочесть один раз маловато, вот он проштудировал ее несколько раз. Тут я припомнил, как в своей книге «Критика. Публицистика» («Современник», 1987 год) Сергей Петрович Залыгин писал об этой книге: «Никогда не думал, что «Лад» Василия Белова так широко читается! Ведь это не роман, не повесть, а всего лишь рассказ о ремеслах и обычаях северной деревни сравнительно недавнего прошлого.

Значит, людям мало знать, какие они сегодня, они хотят знать и помнить, какими они были вчера.

Произведения такого рода не новинки в русской литературе, вспомним, к примеру, сочинения Сергея Васильевича Максимова «Крестьянский быт прежде и теперь», «Край крещеного света», «Год на Севере». Потом, после революции 1917 года, наступил долгий-долгий перерыв, казалось, что традиция исследования русской народности исчезла. Ее возродил Белов, и это – новаторство. Археолог ведь может быть новатором, возрождение исчезнувшей, было, традиции – тоже новаторство.

Русское слово «лад» включает, кажется, и такое понятие, как «гармония», и Белов рисует картину лада людей в общем труде, лада между человеком и природой, душевного лада внутри человека – все это нужно и для нашего современника. А делает он это языком подлинно русским и эмоциональным, значит, и художественным, делает без применения слов новых и модернизированных, но и без архаизмов, языком самым ладным к данному случаю».

После настойчивого залыгинского совета прочитать несколько раз книгу «Лад» я спросил у Белова, а читал ли он книги Сергея Павловича. И услышал в ответ без запинки десяток произведений, которые он не только знал, но и готов был пересказать.

– Помню все его лучшие книги – «Соленую Падь», «Тропами Алтая», «На Иртыше», «Южно-американский вариант», «После бури», «Комиссия».

– Василий Иванович, побойтесь Бога, когда же вы успели прочесть все эти книги?! – искренне высказал я свое недоумение.

– Читать полезные книжки нужно даже тогда, когда нет времени, – сурово заметил Белов. – Залыгина следует всем читать, и читать обязательно.

Потом я передал наш разговор Залыгину. Он добродушно улыбнулся, буркнул себе под нос:

– У меня такое же мнение о его книгах.

– А кого из нынешних писателей, кроме Белова, вы чаще всего рекомендуете читать молодым людям? – задал я провокационный вопрос.

Залыгин без раздумий ответил:

– Шукшина, Распутина и Астафьева.

Через минуту зачем-то добавил:

– Белов и Шукшин, кстати, очень близкие по духу писатели.

Спустя время я нашел в одной из центральных газет отзыв Залыгина о творчестве дорогих ему писателей, где он обосновывал родство Белова и Шукшина. Он писал: «Если спросить: «Кто нынче в русской прозе ближе всего к Шукшину», – я думаю, что не ошибусь, назвав Василия Белова. Есть что-то общее в их интонации, и оба они необычайно внимательны к нынешнему деревенскому жителю. Судя по всему, взгляды их на литературу очень близки, почти совпадают».

Когда я узнал от коллеги-депутата Сергея Бабурина, что Белов разыскивает мою книгу «Расстрелянный парламент», тотчас подарил ее ему. Не прошло и двух недель, как пришел его ответ, шокирующий меня: «Прочел одним духом». Высшей похвалой можно считать слова, что произносятся твоим кумиром, писателем, на чьих книгах ты учился и писать, и любить Родину.

В книге есть глава «Зверье из омона», в ней рассказ о том, как я вместе с Беловым попал возле окруженного колючей проволокой парламента под дубинки омоновцев. Нас перестали бить только после того, как я крикнул рядом стоящему подполковнику: «Здесь русский писатель Белов, наша классика, гордость русской литературы… Что вы делаете? Не трожьте его!». Подполковник узнал Белова и сконфузился.

Предисловие к книге «Расстрелянный парламент написал мой единомышленник, коллега – депутат Государственной Думы, олимпийский чемпион, многократный чемпион мира, писатель Юрий Власов: «Это наиболее полная книга, написанная на фундаментальном, фактологическом материале, вбирающая в себя не только дневниковые и репортажные записи автора, но и множество документов, свидетельств очевидцев и участников защиты Верховного Совета. Я считаю за честь работать в Государственной Думе с Анатолием Грешневиковым».

Вскоре я узнал, что подаренную книгу «Расстрелянный парламент» Белов переподарил-вручил Солженицыну, узнал об этом от самого Александра Солженицына.

Гибель русских солдат-мальчишек в Чечне, где Россия дала бой международному терроризму и сепаратизму, вызывала в душе Белова нескрываемую боль. Я успокаивал его, как мог, пытался отвлечь, давал ему книги и журналы, а он ни на минуту не упускал чеченскую тему из виду, продолжал страдать. Его просьбу публиковать фамилии погибших в Чечне я передал в парламентский комитет по средствам массовой информации. В некоторых газетах стали появляться подобные сведения.

Про конфликт писателя с журналом «Наш современник», где он был членом редколлегии и где публиковался в любое время и в любом объеме, я знал от него самого. По сути, это и не был конфликт. Просто Белов требовал от редактора журнала Станислава Куняева прекратить публиковать ложные данные о самоубийстве Есенина. В отличие от литератора Юрия Прокушева, сделавшего на имени Есенина десяток книг и считающего великого поэта самоубийцей, сам Белов уверен был в том, что Есенина убили.

7 ноября 1995 года Василий Иванович послал Куняеву письмо, в котором и обозначил свой протест, вызванный публикацией журнала (№ 10,1995 г.) статьи Ю. Прокушева «По пути поэта»: «Дорогой Стасик! Скорблю по поводу смерти Александра Викторовича Михайлова (так получилось, что узнал о ней только сейчас). Это был светлый русский ум, а не то, что у Прокушева (которого ты печатаешь без ведома членов редколлегии. Впрочем, не один Прокушев считает Есенина самоубийцей. (Если ты услышишь когда-либо о том, что я покончил с собой, – не верь!) Многие считают.

Вот и вы с сыном Сергеем не сказали прямо о том, что Есенин был убит, хотя только из одного вашего текста вполне ясно, что он был убит… Клевета не развеяна!

Впредь, если будешь публиковать сторонников клеветы (таких, как Прокушев), сними мою фамилию.

Независимо от этого, я хочу выйти из редколлегии. Меня останавливает одно: угроза неверной трактовки этого поступка моими единомышленниками. А так… – что от меня толку? Торчать в каждом номере не очень-то приятно.

Извини, брат. Но я «не могу иначе», как поется в бездарной песенке. Сейчас еду в Минск. В середине ноября зайду. Пока! Белов».

Конечно, из редколлегии Белов не вышел, работал в ней до последнего дня своей жизни. А редактора Станислава Куняева он не просто уважал, а ценил, гордился дружбой с ним.

Письмо второе

Анатолий Николаевич, спасибо, братец, за письмо. У Живка (склоняется) Николича мы были с Хайрюзовым и Распутиным и съели у него целого поросенка, а я даже выпил какого-то вина (глотков 5–6).

Договорились, что полетим в Белград весной. Когда? Это зависит от того, когда будет готов Валя Распутин. Кто купит билет – не знаю, знаю, что самому мне не купить (да и Распутину тоже, насколько знаю).

Фильм о Сербии не видел. Если не трудно – достань для меня копию.

Ты молодец – написал статью о сербах. Я ничего не сделал. Не потому, что лежал в больнице, а потому, что много наобещал и не успеваю. И для «Руси» ничего нет…

Спасибо за то, что распространил статью среди депутатов. Никакой свободы печати нет. (В Вологде не ставят мою пьесу – с одной стороны евреи в театре, с другой – начальство. Читает пьесу сам губернатор.)

А какая обстановка в Волковском?

Посылаю «Север»№ 11 (в обмен на снимок), но я рассчитывал на несколько снимков. Попрошу их у Бабурина.

Будь здоров и энергичен как всегда!

Обнимаю.

Белов.

25 ноября 1995 г.

Да, Сидоров обещает что-то… Так что ты свободен от обещания говорить с ним.

Мало кто из русских писателей отдал столько сил, времени и здоровья в борьбе за восстановление полномасшабного политического, экономического и культурного сотрудничества с Югославией, сколько сделали писатели-патриоты Василий Белов и Валентин Распутин. Их горячие выступления в печати, на митингах, на встречах с народом, а главное, в поездках в полыхающую огнем братскую славянскую страну вызывали у меня и у моих коллег-депутатов искреннее уважение. Они возвышали свое слово как за отмену международных санкций в отношении Югославии, так и против военного вмешательства НАТО в балканский конфликт, целью которого была авантюра США по расчленению страны и отсоединению Косово от Сербии.

Мне довелось бывать в Сербии в составе парламентских делегаций не один раз. Зачастую организатором и вдохновителем данных командировок, особенно во время войны, был депутат Государственной Думы, лидер нашей небольшой депутатской группы «Российский путь» Сергей Бабурин. А сопровождал нас, как всегда, один и тот же сотрудник посольства Сербии Живко Николич. В прошлом он был профессиональным врачом. Благодаря его энциклопедическим познаниям истории Балкан и большой любви к своей многострадальной Родине, мы побывали в самых отдаленных уголках Сербии и тоже искренне ее полюбили. Не зря говорят, что эта любовь прочнее и быстрее всего зарождается через мудрого и образованного гида.

В ту очередную поездку в Сербию, проходившую с 4 по 9 января 1995 года, наша депутатская группа, усиленная двумя депутатами Республики Беларусь, взяла с собой писателя Василия Белова. До этой командировки он успел здесь побывать вместе с писателями-сибиряками Валентином Распутиным и Валерием Хайрюзовым. Руководитель нашей делегации Сергей Бабурин ценил в Белове его бойцовский характер, способность переживать, а также умение донести до российского обывателя правду о трагической судьбе сербов, об их справедливой борьбе за сохранение целостности страны. Несмотря на то, что я раньше Белова опубликовал статью «Над Сербией смилуйся ты, Боже!», в которой вскрыл причины и последствия вооруженного конфликта на Балканах, Василий Иванович с запозданием, но так же смело и аргументированно защитил в своих статьях и интервью конституционное право сербов на защиту своей земли. Я читал его статью «Дорогой наш друг, Радован, держитесь и не сдавайтесь» и душераздирающую поэму «Братья», которую он перевел с сербского языка, и понимал, что общение с сербами превратило его в русского серба, настоящего и мужественного патриота. Потому-то Президент Сербской Краины Караджич выразил благодарность Белову за ту неоценимую моральную поддержку, которую он оказывает сербскому народу в сохранении национальной и культурной самобытности.

Там, на сербской земле, Василий Иванович впервые назвал меня своим другом, единомышленником. Хотя знакомы мы были с 1991 года, с того дня, когда я выступил в Кремлевском дворце с трибуны Съезда народных депутатов РСФСР и предложил отнять у горе-демократов столицу и перенести ее в Ярославль. Белов нашел меня в перерыве и предложил поговорить… Так мы и начали общаться.

Основным результатом той поездки по охваченным войной сербским городам и селам стала подготовка и принятие Государственной Думой России ряда важных документов, за которые агитировала наша депутатская группа во главе с Сергеем Николаевичем Бабуриным. Долгожданные законы были проголосованы не без труда, так как в парламенте были их либеральные противники. Среди этих законов – «О выходе России из режима санкций против Югославии», «О мерах России по предотвращению геноцида сербского народа в Крайне», «Об эскалации вооруженного конфликта на Балканах». Сам Белов считал наиболее необходимым для сербов закон «О декларации Государственной Думы ФС РФ «О позиции России на современном этапе кризиса на Балканах и об инициативах по Боснийскому урегулированию»».

Очерк о пребывании Белова в Сербии, о его общении с великим воином и легендой всех современных славян Караджичем, о встрече с русскими добровольцами вошел в мою книгу «Хранитель русского лада». Она вышла в издательстве «Рыбинское подворье» в 2006 году, а затем была переиздана в 2011 году в Москве в издательстве «Голос-Пресс». Книга посвящена подвижнической и творческой деятельности Василия Белова. В ней размещено достаточно много фотоснимков, касающихся памятных сербских встреч… Один из самых удачных, где Белов запечатлен в Сараево с подполковником Владимиром Чумаковым, замполитом Русского батальона, я подарил писателю. Кроме меня эту фотографию использовал в своей книге «Самородок из Тимонихи» Владимир Корюкаев. Много интересных фотографий в Сербии сделал помощник Бабурина Игорь Барциц.

Копию фильма о Сербии, снятого Борисом Костенко и показанного 6 февраля 1995 года на пятом питерском канале, я не смог выслать Белову. У меня не было возможности достать ее. Однако сюжет фильма я пересказал писателю при встрече. Белова взволновали многие эпизоды, особенно связанные с приездом Патриарха Московского и всея Руси Алексия II в Сербию и Черногорию. Там, в Черногории, он побывал в монастыре Рицца, где несколько раз прикладывался к мощам Иоанна Предтечи, вернее, к его руке, той, что благословляла Христа, той, что хранилась до революции 1917 года в России и была вывезена оттуда из-за боязни осквернения. В Сербии Алексий II узнал, почему сербы из всех русских офицеров-защитников Сербии почитают генерала Черняева, почему сербы не признали советскую власть 1917 года. Самому Белову понравились заключительные слова святого Саввы, сказанные в конце фильма: «Согласие спасет Сербию». Белов почему-то надеялся, что сербы не растеряют во время войны, объявленной им Америкой, спасительного чувства согласия… Увы, американцы умело разделили сербов и не столько бомбами, сколько информационными технологиями и деньгами рассорили их, и они предали, отдали в руки противника своих национальных героев – генерала Ратко Младича, Президента Родавана Караджича и других. Белов воспринял это предательство, как личную трагедию.

Моя статья о Сербии была опубликована не только в центральных и региональных газетах, но и в ярославском журнале «Русь». Редактором его в начале становления был писатель Валерий Замыслов, а потом стал мой друг, поэт Сергей Хомутов. Я неоднократно предлагал Белову опубликовать свои материалы, в том числе о Сербии, в этом интересном журнале, а он все не находил времени для сотрудничества.

Упомянутые в письме Василием Ивановичем пять-шесть «глотков вина» связаны с тем, что в тот период он не употреблял спиртного. Более того, он был одним из лидеров Союза борьбы за народную трезвость и вел решительную борьбу со спаиванием россиян. В этой борьбе его сподвижником был известный ученый, организатор трезвеннического движения в России Владимир Жданов. Дружил в то время Белов и с другим лидером трезвеннического движения, известным академиком, хирургом Федором Угловым. Мне посчастливилось брать у академика интервью о путях отрезвления России. И Белов, и Углов подолгу рассказывали мне, что регулярное употребление спиртных напитков разрушает вещество головного мозга. После запоев мозг человека сокращается в объеме. При этом мозг женщины в большей степени подвержен пагубному влиянию алкоголя.

Интерес Белова к Волковскому театру связан был с его желанием поставить там пьесу «Князь Александр Невский». Именно о судьбе этой пьесы он хотел переговорить и с министром культуры Е. Сидоровым. В то время мне как раз пришлось устраивать встречу с министром моему другу, замечательному композитору и виртуозу-балалаечнику Юрию Клепалову. Как только Белов узнал о нашей встрече с министром, так решил выйти на него со своей проблемой. Я успел до письма писателя переговорить с Сидоровым о содействии в постановке пьесы «Князь Александр Невский» и тот железно обещал мне обсудить эту тему лично с Беловым. Слово свое министр не сдержал, пообещал, но не помог. А когда его уволили, то Белов сказал: «Давно пора!».

Присланный журнал «Север» я прочел с любопытством и восхищением, ибо в нем был опубликован не рассказ и не стих, а некие «Бухтины вологодские завиральные (перестроечные)». Эти бухтины настолько восхитили меня своей новизной, чистотой языка, живым искрометным юмором и необычной сатирой на действующую разорительную ельцинскую власть, что я взял книгу с аналогичным названием (в ней были собраны все бухтины, напечатанные в разных номерах журнала) в далекое путешествие на Сейшельские острова. Там мы их читали с женой на закате дня вслух, смеясь от души.

Письмо третье

Толя, поздравляю с Новым 1996-м, с Рождеством Христовым и с новой твоей победой на выборах!

Ты молодец, что успеваешь еще и книги выпускать. А я то ли лентяй, толи неудачник (книгу в «Голосе», новую, пока придерживают). Не знаю, соберусь ли сделать статью на твой «Букварь», так как письмо брату и то написать проблема… Бывают времена полного отвращения к листу чистой бумаги.

Слушай, поздравь от меня Глотова! Надеюсь, от сербской темы он не отступит, как и ты, и Бабурин. Как, какими способами лезут в Думу гдляны и старовойтихи? Мне это не ясно абсолютно.

И брось называть меня на «вы», а то поругаемся.

Будь здоров и дорожи вдохновением. Устареешь – оно будет являться реже и реже.

Белов.

31 декабря 1995 г.

В конверт вложено другое письмо. Оно адресовано Белову от С.Н. Тетерина.

На чужом конверте Белов пишет мне:

Толя!

Погляди, пожалуйста, эти бумаги. Может, подсобишь восстановиться на работе Сергею Николаевичу Тетерину (моему земляку)?

Поздравляю с победой на выборах и с началом третьего «тайма»! Белов.

«Новая победа на выборах», как пишет Белов, далась мне слишком тяжело. Против меня конкуренты использовали миллионы рублей, криминал, продажную полицию, административный ресурс, фальсификации. Белов хорошо знал подноготную выборной кампании, подбадривал меня, давал советы, потому не случайно использовал в письме слово «победа».

Безусловно, понимая, как трудно завоевать доверие людей на выборах, ему непонятно было, каким образом в Думу прошли одиозные политики Гдлян и Старовойтова. Дать нелицеприятную, но объективную оценку деятельности того или иного политика может не каждый человек, а лишь тот, кому свойственны прозорливость и житейский опыт. Белов мог в один миг распознать характер человека, ибо нутром чувствовал его сущность. Бывшего следователя Гдляна ругал за карьеризм, Старовойтову – за русофобию. Мне приходилось общаться с этими депутатами. Мои оценки мало чем отличались от беловских. На сессиях парламента я критиковал Старовойтову и ее коллег-демократов за приверженность идеям расчленения России, за брезгливое отношение к русскому крестьянину. А с Гдляном я ездил в Сербию и, послушав его длинные и менторские рассуждения о жизни, понял, что он не только карьерист, но и беспринципный человек.

В 1995 году московское издательство «ЭКОС-информ» выпустило в свет мою новую книгу «Экологический букварь». Она вышла в рамках Федеральной целевой программы книгоиздания и при содействии «Гута-банка». Тираж был большой – 10 тысяч экземпляров. И чтобы это научно-познавательное пособие не затерялось на книжных полках магазинов, а дошло до средних школ, готовых заняться обучением экологической грамоте ребят средних и старших классов, нужна была добрая реклама в виде газетной статьи. Директор издательства Виктор Руденко попросил Белова написать отзыв о «Букваре». К сожалению, несмотря на то, что Белов прочел мою книгу с интересом и назвал ее весьма нужной и полезной, написать рецензию не смог – не нашел времени.

Издательство «Голос» выпустило в 1994 году сразу две книги Белова из его знаменитой трилогии, посвященной трагедии коллективизации, – «Кануны» и «Год великого перелома». С выпуском задерживалась третья книга «Час шестый». Она вышла в 1999 году. Однако если первые две книги изданы общим тиражом 20 тысяч экземпляров, то из-за безденежья третья книга – тиражом всего лишь 3 тысячи экземпляров.

Помочь Сергею Николаевичу Тетерину, чье письмо прислал Белов, мне не удалось. Прокуратура на мой запрос дала ответ, что он был уволен по закону. Данное письмо земляка свидетельствует о том, что обращения к Белову за помощью продолжали идти даже после того, как он перестал быть депутатом. Видимо, в нем, как в большом писателе, видели защитника. По нашей с ним договоренности, часть серьезных писем он передавал мне, и я подключался к решению проблем его земляков.

Разговор о Сергее Глотове, моем коллеге-депутате, не случаен. Именно на его долю ложилась после поездок в Сербию самая тяжелая, нудная, черновая работа – писать отчеты, сочинять проекты постановлений, направлять протесты в министерства и посольства. Выполнял он эту обязанность безропотно и весьма качественно. Белов видел в нем дипломата с профессиональной закваской. Потому часто беспокоился о нем, просил прислать его документы, передавал ему приветы. Когда я посылал запросы Председателю правительства страны и Министру иностранных дел о поставках сербам российского газа в обход санкций, то Глотов аккуратно редактировал текст, вычеркивая из него гневные слова. А я не мог сдержать эмоций, так как в ответах-отписках министров содержались оправдания и запреты, мол, представители зарубежных стран выступают против поставок нашего газа, так как «природный газ может быть использован в промышленных и военных целях». Я давал Белову читать свои запросы и выступления на совещаниях и «круглых столах», он всегда в знак согласия с моей жесткой аргументацией жал крепко руку, скромно похваливал, но Глотов все равно мои тексты правил.

Организация в Государственной Думе межфракционной депутатской группы «АнтиНАТО» на все сто процентов принадлежит Сергею Глотову. Вместе с Бабуриным он предлагал сербским властям вступить в Союз России и Белоруссии. Документооборот на эту тему проходил опять же через канцелярию Глотова. По приезде Белова в Москву я сопровождал его в кабинеты Глотова и Бабурина, так как вологодский трибун и подвижник жаждал быть в курсе всех сербских дел. Письменное пожелание Глотову, Бабурину и мне не отказываться от сербской темы орначало одно: это сам Василий Иванович в первую очередь не хотел оставлять данную тему. Его болезнь бедами и трагедиями сербов была острой и очевидной.

Письмо четвертое

Толя, поклон, брат, тебе из Вологды. (Хотел добавить: и из Сербии, да вовремя одумался.) Бумаги получил, благодарю. В Сербию я больше не ездок (Хайрюзов знает, почему).

Да, не обольщайся и ты.

Например, беседами с бывшими радикалами вроде Солженицына.

А не знаешь ли, кто финансирует газетку, которую выпускает Черных? Как он попал в Ярославль из Иркутска? За что сидел и как столкнулся с А.Н. Яковлевым?

Видишь, как сыплются из меня вопросы…

Для «Руси» и рад бы дать что-то, да нечего. Старею. Силы уходят на повседневную борьбу с нуждой. Рукопись Игоря Саначева (знаком ли ты с этим интересным человеком?) я отвез в «Наш современник», а они куда-то затолкали.

Пиши больше, пока не устал сердцем. Я вот уже устал… Впрочем, погляди мою пьесу во МХАТе.

Будь здоров и удачлив, как всегда. Пока. Белов.

28 мая 1996 г.

Интерес Белова к войне в Сербии не только не угасал, но возрастал с каждым днем и месяцем. Когда он приходит ко мне в кабинет, то подолгу изучал думскую информацию о положении дел на сербской земле. Находясь в Вологде, звонил, писал и требовал свежих документов. Он погружается в них настолько глубоко, что порой ему казалось, будто он находится не в Вологде, а в Сербии. Я отбирал нужную информацию из служебной почты, формирующейся из двух источников – наших и сербских, – и слал ее Белову. Он читал о том, как близ Сараево были арестованы военнослужащими правительственных (мусульманских) войск 6 сербских офицеров, направлявшихся для переговоров по поводу разведения войск противоборствующих сторон. Читал о том, как Милошевич в Дейтоне соглашается с передачей Сараево мусульмано-хорватской федерации и тем самым совершает преступление против сербов. Читал о том, как все двадцать тысяч сербов покинули родное сараевское предместье Илиджу и, выкопав гробы предков, вытащив двери из своих домов, стали искать новое пристанище, а Запад не заметил ни этот, ни другой массовый исход сербов. Читал, как госсекретарь США Уоррен Кристофер требовал от Милошевича восстановить в республике деятельность Фонда Сороса.

И вот Белов срывается и звонит мне по телефону… Его интересует, что предпримем я и Бабурин, чтобы защитить уволенного полковника-миротворца Андрея Демуренко и донести результаты его правдивого расследования до мировой общественности. Та история тогда действительно натворила много шума. Поскольку нашему бывшему начальнику штаба ООН сектора Сараево Демуренко удалось раскрыть провокацию и преступление боснийских мусульман и их покровителей из Америки, его быстро уволили. Суть той провокации проста. Поводом для разжигания войны стал взрыв на сараевском рынке, унесший жизни сорока человек. Но кто его устроил?.. Демуренко доказал, что взрыв произвели не сербы, а боснийские мусульмане. Оказывается, нельзя из одного и того же орудия, одним и тем же снарядом предельно точно попасть в одно и то же место.

Мне удалось добыть материалы расследований Демуренко и выслать их Белову. После этого он написал, что передает мне привет из Сербии. В том, что он жил в те дни и месяцы, а может и больше года, страданиями сербов, конечно, есть и моя вина. Но я не мог отказать ему в запрашиваемых документах.

Секрет моего друга и писателя Валерия Хайрюзова, который знает, почему Белов охладел к поездкам в Сербию, раскрыт и описан мною в книге «Хранитель русского лада». Однажды Василий Иванович, стоя в сербских окопах, не выдержал и дал очередь из пулемета в сторону моджахедов. Хайрюзов тогда спросил Белова, а вдруг он в кого-нибудь попал? И тут раздался виновато-смущенный ответ: «Да ни в кого я не попал. Разве мне попасть куда…». В другой поездке, при встрече в окопах русских добровольцев, Белов сказал уже мне, что в молодости он бы сам поехал воевать за сербскую правду. Видимо, ощущение беспомощности, вернее, ощущение того, что он не может чем-то реально помочь братьям-славянам, и стало сдерживающим фактором.

Совет, высказанный мне Василием Ивановичем в письме, – «не обольщаться беседами с Солженицыным», связан с тем, что я в то время встречался с этим широко известным писателем. Темами нашего продолжительного разговора были не только политика, но и охрана природы. Мне импонировали и вопросы Александра Солженицына, и его умение слушать. Но Белов, видимо, забыл, кто был инициатором нашей встречи. Им был он сам. Однажды Белов в разговоре с Солженицыным укорил его, что тот не знает правды о расстреле российского парламента и для подтверждения своих аргументов подарил ему мою книгу «Расстрелянный парламент». Книга взволновала Солженицына, развеяла те мифы, которые доносились из его окружения, и, чтобы докопаться до истины, он пригласил меня 2 апреля 1996 года к себе в кабинет – поговорить по душам. И разговор получился. Удивительно, но с его стороны не прозвучало ни возражений, ни реплик, ни замечаний. Он согласился с моими аргументами. А когда я рассказал о том, какая жесткая борьба идет в парламенте за сбережение лесных и водных ресурсов, как Ельцин отказался подписывать мой закон об экологическом образовании, Солженицын горячо пожал мне руку и подарил несколько своих пластинок и книг. На одной из них – на книге «По минуте в день» – он написал: «Анатолию Николаевичу Грешневикову с сердечным сочувствием и восхищением его активностью в защите русской природы», на другой – на книге «Бодался теленок с дубом», изданной в Париже, – начертал: «Анатолию Николаевичу Грешневикову с симпатией».

Мне повезло: у меня состоялись еще одна беседа с Солженицыным, правда, короткая, в помещении Государственной Думы России. Другая не состоялась, так как из-за болезни он не пришел на вручение собственной премии поэту-земляку Юрию Кублановскому. После смерти великого писателя-гуманиста его супруга Наталья Дмитриевна пригласила меня с женой Галей на памятный вечер и, встретив в холле, сказала, как высоко ценил ее муж мои творческие труды.

Каким ветром занесло сибирского писателя Бориса Черныха в Ярославль я не знал. По одним разговорам в литературной среде, его пригласили друзья того самого видного политика, бывшего члена Политбюро ЦК КПСС А.Н. Яковлева, о котором упоминает в письме Белов. По другим – он женился на ярославской женщине. При нашем разговоре Черных всячески открещивался от презираемого в народе предателя-перевертыша Яковлева. Слухи эти связаны были с тем, что бывший матерый идеолог коммунизма был родом из ярославских мест, к тому же умудрился издать в 1994 году в местном Верхне-Волжском издательстве свою книгу «Горькая чаша», в которой он попытался покаяться за служение большевизму.

Пятилетний тюремный срок Борис Черных получил за обсуждение и пропаганду книг, вышедших самиздатом. Обсуждение шло в организованном им книжном Товариществе, названном в честь драматурга Александра Вампилова. До ареста он был исключен из партии за письмо, адресованное XV съезду комсомола, в котором критиковал положение дел в комсомоле и предлагал демократизировать политическое устройство страны. Недремлющее око КГБ, увы, не могло пройти мимо молодого бунтаря. На диссидента Черных не тянул, да и сам он себя не велел называть этим бранным словом, но это клеймо к нему пристало надолго.

Приехав после Пермских лагерей в Ярославль, он, пересмотрев прежние взгляды, активно пропагандировал себя как патриота. Издаваемая им литературная газета русской провинции «Очарованный странник» должна была служить тому подтверждением. И газета его во многом придерживалась патритической тематики. На страницах публиковались материалы в разных жанрах, но в основном о краеведении, экологии, православии. Удачным обретением для газеты было появление в редколлегии двух моих друзей, жителей Борисоглеба – поэта Константина Васильева и московского философа Виктора Тростникова. В газете была опубликована моя повесть «И реки умирают». Константин Васильев сделал со мной интервью… Скандалы вокруг газеты начались с приходом в редколлегию борисоглебского дачника, литератора из Москвы Сергея Щербакова. Его возмущали очерки Тростникова, особенно о творчестве Чехова, в которых он видел то, чего другие не видели и не могли видеть, – антиправославный подтекст. Но газета самоликвидировалась не из-за потери Щербакова, а из-за неожиданного и таинственного убийства спонсора издания предпринимателя Поволяева. После просьбы Бориса Черныха помочь с финансированием, я пошел к губернатору с протянутой рукой, но он не дал ни копейки. Тогда Черных уехал на Дальний Восток и там стал издавать газету «Русский берег». Но и она закрылась из-за нехватки финансов.

О творчестве поэта и публициста Игоря Саначева я узнал от самого Белова. Как только он сообщил мне о нем, я прочел его статьи «Троянский конь», «И не будет ни эллина, ни иудея», сборник стихов «Рожденный в Советском Союзе». Затем нашел и ознакомился с повестью «Великоросска». Мне по душе была его публицистика – острая, содержательная, отвечающая на все социально-политические беды страны. Саначев в то время публиковался в патриотических журналах «Наш современник», «Молодая гвардия» и даже в нашем ярославском журнале «Русь».

Письмо пятое

Толя, извини, пишу на рождественской открытке (кто-то поздравил меня, а я тебя).

Какой разговор, печатай статейку. Можешь присобачить к ней и еще что-нибудь (например, статью «Окопы 3-й Отечественной») из «Советской России». Ты меня шпаришь на «Вы» – посему в Борисоглеб не заеду (шучу). Ехать надо в Тимониху, пока ноги ходят и аденома не доконала… Обнимаю. Белов.

1 июня 1997 г.

Через пятнадцать лет после того, как Верхне-Волжское книжное издательство прекратило выпуск популярнейшего сборника «Любитель природы», я решил его возродить. Издание дорого мне было тем, что в нем поднимались серьезные темы взаимоотношений человека и природы. К тому же на страницах книги публиковались мои единомышленники – Олег Отрошко, Василий Бочарников, Сергей Хомутов, Светлана Мартьянова.

Мою идею искренне поддержала в издательстве редактор Лидия Леонидована Шаматонова, человек с удивительно добрым и отзывчивым характером, тонко чувствующая слово, обладающая энциклопедическими знаниями. Мне посчастливилось издать под ее редакторством одну из первых своих книг «Копье Пересвета», посвященную истории родной Борисоглебской земли, а затем чудесную книгу замечательного художника Вячеслава Стекольщикова «Изумрудные купола», воспевающую красоты все той же Борисоглебской земли.

Первый выпуск экологического сборника «Любитель природы» быстро нашел свою аудиторию и завоевал сердца большой армии защитников природы. Будучи составителем, я решил сделать сборник ежегодным. Основными авторами его стали все те же мои друзья – Олег Отрошко, Сергей Хомутов, Владимир Гречухин, Ирина Ривьер, Наталья Михайлова, Константин Васильев. Однако готовя второй выпуск, я решил расширить круг авторов, то есть печатать рассказы и статьи не только ярославских природолюбов, но и тех, кто живет за пределами региона… Сборник должен был выиграть от того, что на его страницах появятся статьи великих русских писателей и ученых, таких, как Василий Белов, Валентин Распутин, Анатолий Онегов, Вячеслав Стекольщиков.

Во время подготовки выпуска книги ушла из жизни редактор Лидия Шаматонова. Пришлось редактором стать Сергею Хомутову. А так как он был директором издательства «Рыбинское подворье», то издание стало выходить у него.

Первый крупный писатель, который откликнулся на предложение о сотрудничестве с экологическим сборником, был Василий Иванович Белов. Писать специально для него новый очерк он не стал, предложил взять что-нибудь из опубликованного.

Мне понравилась статья «Гримасы двуликого Януса». Я спросил разрешения напечатать именно ее. Белов тотчас отозвался, разрешил и посоветовал вместе с ней разместить еще и статью «Окопы третьей Отечественной», вышедшую в этот же 1997 год 13 февраля в газете «Советская Россия». Наш сборник боролся за чистоту рек, сохранение сосновых боров, вскрывал причины глобального потепления климата. А предлагаемая Беловым статья перечисляла признаки колонизации страны. При этом он делал ссылки на ведущих ученых: «Академик И.Р. Шафаревич называет нынешнее состояние России третьей Отечественной войной. Конечно, демократы, обладающие тотальной властью не только в нашей стране, а чуть ли не во всем мире, сделали все возможное, чтобы слова всемирно известного математика остались никому не известными».

Если бы автор затронул в статье еще и тему экологической безопасности, обострение международных отношений вокруг борьбы за питьевую воду, обладание Арктикой, то я бы согласился ее напечатать. Но в статье про это ни слова, зато подробное расследование механизмов и способов уничтожения России. Белов в своей отважной манере писал: «Банковский капитал ощерил перед Россией острые зубы. И он не брезгует никакими иными средствами. Захватчику все равно, как покорить Россию: экономическим, этническим ли, административным или идеологическим способом. Или просто военным, на который наши враги пока лишь только прилаживаются. Но драконовы зубы русофобии сеют как раз пресловутые СМИ… Всходы после такого посева ужасны».

Пришлось публиковать только одну статью «Гримасы двуликого Януса». В ней Белов тоже демонстрировал мужественный подход к обозначению бед и проблем государства. Кажется, он первым в нашей стране заговорил о том, что научно-технический прогресс истощает не только природные ресурсы, но и души людей. Техника, урбанизация, стремление к комфорту создают общество потребления. Нравственный прогресс в этих условиях отстает. Белов ставит перед обществом вопрос: «Может ли опытная наука, не переступив собственные границы, признать свое бессилие, осознать безнравственность безудержного комфорта и опасность научно-технического прогресса, который так стремительно истощает естественные возможности планеты?».

Планируемый приезд Василия Белова на мою родину в Борисоглеб связан был с тем, что мы хотели провести в местном Доме культуры презентацию экологического сборника «Любитель природы», а заодно устроить творческий вечер известного и всенародно любимого писателя. Увы, Белов так скучал по своей Тимонихе, он так душевно там отдыхал, с удовольствием творил, писал, что отказаться от поездки туда, тем более летом, не мог.

Письмо шестое

Дорогой Толя, привет!

Книгу я получил, а где время читать? Я не успеваю дочь прокормить, не только питаться духовно самому…

Кажется, книга твоя получилась, хоть и пестра по жанру.

Все к месту, когда речь о природе.

Спасибо.

Выпуск № 3 ЛенБм меня потряс… Кто автор? Не ты ли сам? Это срочно буду читать.

Посоветуй что-нибудь, чтобы издаться. У меня поставлен крест на четырех давно готовых книгах. Две отброшены по цензурным соображениям, две – по денежным.

Передай привет единомышленникам. Может быть, зайду в Думу в следующий московский вояж.

До свидания.

Белов. 27 января 1998 г.

К моему юбилею администрация области расщедрилась и выделила деньги на издание сборника моих избранных повестей, очерков, статей под общим названием «Зеленый посох». Вышел он в 1998 году в «Рыбинском подворье» у Сергея Хомутова. На обложке художник по моей просьбе нарисовал любимое животное – рысь, симпатичную кошку с кисточками на ушах. Главной темой книги, конечно же, стала тема охраны природы, взаимоотношения человека с заповедным миром, журавлями, медведями, малыми реками, морями, лесами.

Белову понравилась книга. Но прочел он лишь выборочные очерки и статьи. Мне хотелось, чтобы он ознакомился хотя бы с повестью «Журавли из небытия» (ее переиздали потом на английском языке и презентовали в Министерстве экологии Великобритании). Это документальное повествование о моем друге-орнитологе, директоре Хинганского заповедника Владимире Андронове, открывшем станцию реинтродукции, где он размножал редкие виды журавлей – даурских и японских, спасая их от полного исчезновения. Я позвонил ему днем, прочтя письмо, и попросил пролистать повесть… Вечером он отзвонился и сказал, что прочел ее полностью, никогда бы не подумал, что в наше время разгрома экономики, деревни, миропорядка на планете есть еще люди, посвятившие жизнь спасению каких-то журавлей, пусть и красивых… В дневнике я записал короткий отзыв писателя: «Достоинство твоей книги и твоего героя Андронова в том, что они дают бой равнодушию. Сегодня пассивность и равнодушие стали национальным бедствием, угрозой существования России».

Серьезно царапнула по душе Белова и брошюра ЛенБМ. Кто ее автор я, к сожалению, забыл.

В очередной приезд в Москву мы много говорили о чувстве патриотизма. Белов гневался по поводу того, что в прессе, на телевидении да и с чиновничьих трибун часто слышалась словесная брань в адрес писателей-патриотов, а патриотизм называли не иначе как «прибежищем негодяев». Во время нашей беседы Белов достал из сумки газетную вырезку и дал ее мне. По его просьбе я прочитал вслух подчеркнутые им слова актера, лауреата Государственной премии СССР В. Иванова, сыгравшего роль Олега Кошевого в фильме «Молодая гвардия». Заметка сохранилась у меня по сей день. Актер сказал верные слова о необходимости любить родину: «Самое главное в человеке – чувство патриотизма. Если человек хочет принести пользу своей родине, он не будет замыкаться на мелком, он не будет сердце себе рвать, доказывая, например, что любит вот такую музыку, а не другую. Пожалуйста, люби, это – твое дело, но все-таки, наверное, твое существо достойно более высоких целей, достойных твоего народа. Нужно ставить перед собой принципиальные, гражданские задачи, к решению которых всегда стремились передовые люди нашей страны. И на краснодонцев, как на высокий пример духовности, здесь можно и нужно равняться».

– Василий Иванович, почему при слове «патриотизм» ельцинские демократы Гайдар, Чубайс, Немцов впадают в истерику, злобу, ненависть?

– Все просто: патриотизм – чувство деятельное, созидательное… Демократы Чубайсы и Немцовы разрушают устои страны, культуру ее, традиции, а значит, и само государство. Ну, какое государство выстоит без традиций?.. У патриотов другие задачи: они из любви к стране занимаются строительством, строят экономику, культуру, музыку…

– Но ваш «молодогвардеец» Иванов не против того, чтобы молодежь слушала любую музыку, а нынче это – рок-музыка, та опустошающая душу музыка, о которой вы столько критических статей написали.

– Да, я убежден, что рок-музыка в руках нынешних демократов – это инструмент разрушения той культуры и тех традиций, которые соединяют государство.

Наша беседа о музыке закончилась только после того, как я набрал номер телефона губернатора Пензенской области Бочкарева и переговорил с ним о его обещании издать книгу Белова. Он пообещал оказать содействие, выделить деньги.

Письмо седьмое

Анатолий Николаевич!

Шлю привет. Спасибо за книгу – буду потихоньку читать. Напрасно ты не разделил ее на две части.

(Публицистику: очерки, статьи, снимки лучше бы видеть отдельно). Впрочем, советовать каждый мастак, а как издать? Я страдаю от публицистической собственной деятельности, поэтому и говорю, что надо бы врозь…

Но тут не до жиру. [У меня уже 5-й случай (в Пензе), когда книгу остановили на полдороге]. Так что ищи мне благодетеля, иначе заору «Караул!». Спонсора т. е.

Что с Бабуриным?

Я откололся от думских дел. Совсем устарел.

Полное разочарование в Селезневе, Зюганове, Рыжкове…

Чего вы все боитесь разгона, импичмента и т. д.? Сколько можно терпеть банду?

Ладно. Обнимаю.

Привет соратникам.

Белов. 18 февраля 1998 г.

Макет книги Белова уже был подготовлен в Пензе к печати, текст набран, нужны были лишь деньги для печатания. Губернатор мне железно пообещал помочь. Но дело не двигалось с места. Мы терпеливо ждали.

Нервозность писателя, жаждущего поскорее издать книгу, связана была не столько с желанием увидеть плоды своего труда, сколько с намерением получить гонорар. Писатель живет за счет средств от издания книги. У Белова не было других источников прокормить семью. Переживания по этому поводу были вполне обоснованы. Государство перестало быть благодетелем для писателей. Наоборот, власть ельцинских младореформаторов сделала из писателей нищих. И им ничего не оставалось, как искать благодетелей среди жадных до денег предпринимателей, либо в среде губернаторов, которые еще понимали значение литературы в воспитании подрастающего поколения.

Угасающий интерес к политике как раз был связан с тем, что писатель больше времени тратил на решение вопросов выживания, на поиск финансирования своих книг. Существовали и иные причины, носящие чисто политический характер. Отсутствие у оппозиции в Государственной Думе России стремления к жесткой борьбе, к открытому противостоянию с той олигархической властью в Кремле, что грабит страну и унижает народ, вызывало у Белова вначале протест, негодование, а затем и охлаждение, которое он охарактеризовал четко – «откололся от думских дел».

У самого Белова еще были силы для борьбы как с неугодным правительством, так и с думской оппозицией – конформистской, сговорчивой, ищущей с разрушителем Ельциным компромисса. В центральных патриотических газетах то и дело в то время появлялись его смелые и громкие статьи. Демократические издания обходили его стороной, боялись обличительного слова, старались вообще замолчать его существование. То были трусы, русофобы, понимающие, что если предоставить Белову трибуну, то он их политику разденет догола и выставит на обозрение всему народу, он скажет ту правду, в которую поверят люди.

Я вспоминаю те времена с сожалением и горечью, ибо Белов действительно был прав, оппозиция в Думе бездействовала, а разоблачительные статьи писателя почти никто не читал, потому что тираж патриотических изданий оставался мизерным.

Одна из статей Белова, опубликованная в газете «Завтра», называлась жестко – «Стыдно!». Пойти в атаку на единомышленников, на ту часть народа, которая ненавидела Ельцина, но сидела сложа руки, мог только бескомпромиссный Белов. Он взывал к исторической памяти, взывал к совести… Так высказался однажды великий писатель-подвижник, певец русского Севера Федор Абрамов в своем знаменитом открытом письме к односельчанам «Чем живем-кормимся», опубликовав его в районной пинежской газете и укорив земляков за непаханные земли и отутюженные тракторными гусеницами заливные луга. Абрамов по-дружески учил Белова: никогда не молчи…

И вот он говорит не нужную никому правду, пишет строго и прямолинейно: «Так что же произошло с нами дальше?

Отчего русские не испугались грозных фашистских полчищ, а каким-то жалким банкирам и продажным телевизионщикам отдали себя с головой?

Стыдно…

Стыдно за тронутых чужебесием представителей власти, в одну шеренгу, как новобранцы, стоящих перед Ельциным. Стыдно за самого Ельцина, который в косноязычной своей гордыне показывает, как танцует на кремлевском паркете норвежская королева (Хорошо хоть не стал петь «Калинку» и отплясывать какой-нибудь шейк.)

Стыдно за шахтеров, требующих денег лишь для себя. Как будто дети учителей и врачей не хотят ни есть, ни пить. Но спасибо и на том, что вышли мужики на рельсы, легли на рельсы в прямом смысле, заместо Ельцина. А что в это время делают господа шмаковы, возглавляющие так называемые «независимые профсоюзы»? И как понимать думскую оппозицию трусливых коммунистов, шумных элдэпээровцев, сонных аграрников, блудливых «яблочников»? Ничего себе партии.

Шахтеры все же хоть поднапугали вечных лжецов…».

Статья переполнена болью, состраданием к обворованному народу. Мне не хотелось читать ее одному, и я размножил и раздал ее депутатам. Реакции не последовало никакой. Как только часть думской оппозиции подняла вопрос об отставке правительства и в зале замаячила опасность разгона парламента, так вопрос был снят с повестки.

В депутатском корпусе не все боялись отставки правительства. Некоторые парламентарии во главе с Сергеем Бабуриным, входившие в группу «Народовластие», относились как раз к ним. Но так как группу возглавлял не Бабурин, а Николай Иванович Рыжков, то позиция была общей – не обострять отношения с правительством. Разногласий в группе, в которой работал и я, зарождалось все больше и больше. И тогда мы поставили вопрос на группе о замене ее лидера. Я выдвинул Бабурина… Но тут началась подковерная игра, запугивание моих коллег со стороны части фракции коммунистов. Так как Геннадий Зюганов послал в нашу группу для ее полноты своих однопартийцев, то и дал им команду: оставить Рыжкова, прокатить при голосовании Бабурина. Мы оказались в меньшинстве, потому проиграли. Кажется, интрига была исчерпана. Но на сессии парламента коммунисты-зюгановцы и сам спикер Геннадий Селезнев начали критиковать и обвинять Бабурина в клевете, а подпевать им и ехидничать стал депутат Николай Травкин.

Мне пришлось на сессии 6 февраля выступить с опровержением: «Уважаемый Геннадий Николаевич (Селезнев), смею вас заверить, что от Сергея Николаевича Бабурина в ваш адрес и в адрес наших коллег никакой клеветы не исходило и исходить не может. И Сергей Николаевич, и его коллеги надеются на то же. Что касается заявления Травкина. Я не буду говорить, кто породил Травкина, пусть он сам с этим мучается. Но то, что у Сергея Николаевича другие родители, в этом я вас точно могу заверить».

В своем выступлении я имел в виду, что Травкин прошел в Думу при поддержке команды Ельцина, а Бабурин прошел не от КПРФ, как считал Травкин, а будучи одномандатником. Писатель Белов знал о том, что коммунисты объявили информационную войну Бабурину, потому спросил в письме меня, что с Бабуриным?

А разочарование Белова в коммунистах Селезневе, Зюганове, Рыжкове связано не только с наездом на Бабурина, что не позволило ему стать лидером группы «Народовластие», а с их очевидной беззубой политикой.

Совсем иную работу и борьбу демонстрировала в Думе наша команда во главе с Бабуриным. Белов был в курсе ее. И Бабурин, и я постоянно его информировали. Пять месяцев назад, а точнее 17 октября 1997 года, я выступил на сессии с предложением отправить правительство Ельцина в отставку. Если Белова учил говорить правду и никогда не молчать писатель Федор Абрамов, то меня тому же самому учил Василий Белов. В моем выступлении прозвучало такое предложение: «Президент никогда не выполнял ни одного требования оппозиции, и те 11 требований были полностью проигнорированы. Но сегодня у некоторых депутатов есть надежда на то, что он выполнит очередной пакет наших условий. Чтобы развеять эти иллюзии (я уверен, что ничего он не выполнит), я прошу не по телефону или посредством каких-то бумаг общаться с президентом, а пригласить его на Совет Думы. И пусть лидеры фракций зададут ему вопросы, выставят условия и посмотрим, какие из них президент примет. Пусть вся страна узнает, что ни на какие кадровые изменения президент не идет, никакие условия не принимает. И тогда можно будет со спокойной душой голосовать за отставку правительства».

Особо Белов отметил мое выступление 20 мая 1998 года, в котором шла критика законопроекта «О национальных меньшинствах в Российской Федерации». Продолжая давнюю тему отставки правительства или хотя бы его кадрового изменения, я предложил: «В само название «О национальных меньшинствах в Российской Федерации» следует добавить одно слово: «О национальных меньшинствах в Правительстве Российской Федерации». Но тогда необходимо внести существенные изменения в концепцию, так как самое национальное меньшинство в Правительстве Российской Федерации – это русские».

Мы, как и Белов, не желали терпеть «банду» Ельцина, потому настойчиво, но, к сожалению, безрезультатно, требовали отставки правительства.

Письмо восьмое

Толя!

Не знаю, что тебе посоветовать. Ежели ощущаешь уверенность – действуй! Центр тяжести (политической) смещается теперь в регионы. ЦРУ пытается раздробить Россию с помощью Лебедя и лебедят.

Смотри сам.

Что касается моих изданий, то повлияй, если сможешь, на пензенское начальство. Там два года лежит набранная моя книга (сами выпросили, а после сами и затормозили).

Другие способы (места, банки и т. д.) оставим пока. Я хочу ткнуться в Газпром, не знаю, что выйдет из такой затеи. Обнимаю!

Белов.

28 июля 1998.

Из Москвы.

Победа генерала Александра Лебедя на губернаторских выборах в Красноярском крае побудила меня задуматься, а не пойти ли и мне у себя на Ярославщине по такому пути. Чтобы взвесить все «за» и «против», развеять сомнения, я решил посоветоваться с опытным политиком и единомышленником Василием Ивановичем Беловым. Поняв, зачем мне губернаторский пост, он в своем письме четко обозначил: «центр тяжести (политической) смещается в регионы». Действительно, не в столице, а в регионах решался вопрос выбора экономической модели развития страны, вызревал процесс распада России. Но как только моя позиция по участию в выборах определилась, так на системе губернаторских выборов в стране был поставлен жирный крест.

Сложно сказать, на чем основывалось критическое отношение Белова к генералу Лебедю, то ли на политической и житейской интуиции, то ли на информации из газет и журналов. Одно мне было известно достоверно, что в ходе дискуссии о Лебеде писатель Белов использовал чаще всего сами заявления и высказывания популярного политика в погонах. Ему не по душе были слова Лебедя типа «Я так сказал», «Я настаиваю на том, что мы здесь – самые умные. Что решим, то будет правильно».

– Может, он в регионе порядок навел, экономику оздоровил? – задаю я Белову провокационный вопрос.

– Пока он разбазаривает бюджетные деньги, – хмурит брови Белов. – У бывшего губернатора было девять замов, а у Лебедя их четырнадцать. Берет всех с испытательным сроком. И поясняет почему: «Каждый баран должен носить свои рога». Разве губернатор должен так выражаться?

– Регион тяжелый, Лебедю нужно время…

– Кто тебе, Толя, сказал, что он пришел в край работать?! Да ему там скучно, тесно. Его цель – президентская власть.

– Где Лебедь заявил, что он выдвинется в президенты?

– Телеканалы Березовского уже ведут негласную раскрутку Лебедя. Особенно старается рупор Березовского – крикун Доренко. А его поездки за границу? Недавно выступал в Амстердаме. А его частые интервью зарубежным газетчикам? А его участившиеся встречи с губернаторами?

– Но многие губернаторы к нему настроены враждебно – Россель, Аяцков, Ноздратенко, Титов.

– Правильно. Лебедь это понимает. Понимает и Зюганов. Но партия коммунистов на грани распада, их разъедают внутренние распри. Толя, ты сам присылал мне статью о том, как коммунисты разругались из-за поддержки Кириенко на пост председателя правительства. Там смута не преодолена по сей день, Зюганов не хочет заявлять свою позицию в отношении Кириенко. А у Зюганова есть теневой лидер Купцов, тот как раз понимает опасность прихода к власти Лебедя, потому, как и Лебедь, ищет встречи с губернаторами. Купцов сказал мне, что кое с кем уже говорил.

– Может у Лебедя другие планы?

– Не знаю. Возможно, и другие?

По просьбе Белова я еще раз позвонил губернатору Пензенской области и попросил разобраться в причинах затягивания с изданием обещанной книги.

В конце письма Белов написал: «Из Москвы», обозначив факт написания письма в столице.

Письмо девятое

Толя! Книгу получил. И бумаги, они меня напугали. До чего же мы дожили, бедные!

На днях еду в Москву, там свяжусь либо с Глотовым, либо с Бабуриным. Пока. Белов. 28 июля 1998 г.

Два письма от Белова датированы одним числом – 28 июля. На первом в конце письма стоит приписка «Из Москвы». Значит, оно было написано и отправлено в Москве. На втором послании, на открытке, стоит печать с датой отправки из Вологды. Ее он отправил уже из дома. На открытке изображен интерьер двух комнат музея А.С. Пушкина на Арбате.

Частые поездки Белова в столицу вызваны были в то время двумя причинами. С одной стороны, они были связаны с поиском спонсора. Писатель вел переговоры с представителями «Газпрома» об издании его книги. Затея оказалась проигрышной. Как всегда, богатые, развращенные нечестно заработанными деньгами, жадны в трате средств, а главное, они не осознают того, что их деньги могут принести пользу другим людям. С другой стороны, Белова заинтересовало предложение Сергея Бабурина и Сергея Глотова вновь полететь в Сербию, а вернее, в само Косово. Наша командировка состоялась в декабре, но без писателя, а также без Бабурина. У обоих оказались неотложные деловые и творческие дела. Руководителем делегации был Сергей Глотов. Ему удалось в Косово попасть в логово албанских боевиков и переговорить с их лидерами. Однако договориться о прекращении террористических актов на сербской земле не удалось. Летали мы на самолете нефтяной компании «Лукойл».

В записной книжке у меня помечена реакция Белова на трудные переговоры с «газпромовцами». Предчувствуя получить отказ, он философски сказал: «Писатели являются сегодня свидетелями оскудевшего общественного сознания. Олигархи научились брать любой ценой, а отдавать не умеют… Они заполучили миллиардные состояния, в результате чего в их сознании произошел сдвиг в сторону чистого, неприкрытого, примитивного потребительства. Яхты и самолеты им нужны, а книги нет. К сожалению, я замечаю, что сдвиг общественного сознания в сторону примитивного потребительства происходит и у населения. Все строят общество потребления. И никто не хочет остановиться, разобраться, что это гибельный путь».

Документы, якобы напугавшие писателя, – это стенограмма обсуждения в Государственной Думе законопроекта о государственном регулировании услуг сексуального характера и мое выступление о коррумпированности правительства и депутатского корпуса. Для меня и моих коллег данная инициатива узаконивала порнографию и разврат. Со мной были согласны Белов и Распутин. Они прислали в Думу свой протест. Их заявления я размножил на ксероксе и раздал в зале заседаний.

Больше всего меня поразил тогда известный кинорежиссер, депутат Станислав Говорухин, так как именно он инициировал и докладывал данный законопроект. Я попытался его остановить, задал вопрос: «Из Вашего выступления следует, что нанесение вреда общественной нравственности и здоровью населения должно не пресекаться, а регулироваться. Не кажется ли Вам, что закон должен ограждать, защищать граждан от неправедных поступков, прелюбодеев, воров, убийц, а не регулировать их деятельность?». Говорухин ушел от прямого ответа. Тогда я внес в его законопроект поправки. Однако они были проигнорированы.

И тут мне опять пришлось задавать Говорухину вопрос:

– Станислав Сергеевич, вы сказали, что не понимаете оппонентов. А я, как оппонент, не понимаю вас. Объясните, пожалуйста, неужели вы действительно считаете, что все, кто против этого законопроекта, как вы сказали, юродивые? Неужели вам неизвестно открытое письмо, обращение к депутатам Думы, к Селезневу таких писателей, как Распутин, Белов, Крупин, Власов, академиков, заслуженных артистов России? Это совесть народа, и они обращаются к нам: мы призываем народных избранников вспомнить о долге перед детьми и Отечеством и пресечь наглую попытку порнодельцов узаконить свой грязный бизнес.

– Отвечу, – заявил мне Станислав Говорухин. – После этого письма (я об этом докладывал при рассмотрении проекта закона в первом чтении) я обзвонил многих из подписантов. Выяснилось, что законопроект они не читали. Убежден в этом и сегодня. Ни того проекта закона они не читали, ни этого, который разительным образом отличается от первого варианта.

Перед тем, как приступить к голосованию, я попросил слово для выступления. У меня была полная уверенность, что Белов и Распутин не поменяли свою позицию, не отказались от прежнего протестного заявления. Председательствующий на сессии Геннадий Селезнев включил мне микрофон. Я экспромтом выступил, призвал депутатов не поддерживать законопроект:

– Уважаемые коллеги, во имя спасения духовного, нравственного здоровья нации прошу вас прислушаться все-таки к таким русским классикам литературы, классикам современности, как Белов, Распутин, Крупин, к нашим академикам во главе с Шафаревичем, к нашим деятелям культуры, к народному волеизъявлению, которое выражено сегодня возле Государственной Думы, и не принимать этот аморальный закон. Нельзя узаконивать безнравственность, нельзя противостоять устоям, тем государственным и духовным традициям, которые испокон веков существуют в стране. Я вас прошу от имени Союза писателей России, от себя лично, от нашей депутатской группы… Общество больно. Давайте не будем ему предлагать то, что предлагает этот закон. Прошу вас: не голосуйте за этот закон.

Закон, к сожалению, был принят. За него проголосовало 226 депутатов «за» и 104 депутата – «против». После сессии, вечером, я позвонил Василию Белову и Валентину Распутину, а потом нашел и Юрия Власова. Их ответ меня обескуражил: никому из них Говорухин не звонил. Видимо, он спрашивал мнение о законопроекте лишь у хорошо ему знакомых деятелей кино.

– Давай я напишу Говорухину письмо, что мне он не звонил, – предложил возмущенный Белов.

– Не надо никому писать, без толку, закон-то принят, – возразил я. – Будем надеяться, что вреда от закона будет мало.

Другой документ, полученный Беловым от меня и якобы его «напугавший», касался моего выступления на сессии парламента о коррумпированности власти. В стенограмме зафиксирована была и эта моя речь. Приведу ее в сокращении: «Уважаемый Геннадий Николаевич (Селезнев), уважаемые коллеги! В последнее время часто звучат заявления, в которых Государственную Думу обвиняют в причастности к коррупции. Вчера по телевидению передали информацию о причастности брата Шохина и самого Шохина к коррупции. Я прошу раздать газету «Совершенно секретно» с этой статьей, изучить и тоже ответить, как будет Дума реагировать на такие заявления, соответствует это действительности или нет. Бывшие члены КПРФ тоже очень часто обвиняют депутатский корпус в причастности к коррупции. Это депутат Семаго и особенно депутат Кобылкин, который сказал, что депутаты здесь, в Госдуме, получали по 10 тысяч долларов при голосовании за Черномырдина, по 5 тысяч долларов за голосование и по 5 тысяч долларов после голосования за Кириенко. Это было очень неприятно читать в «Комсомольской правде» Я тоже просил бы сообщить, как Государственная Дума будет реагировать на такие заявления».

На документы о коррупции и покупке голосов в парламенте Белов не откликнулся. Зато его задело мое выступление против немцовской затеи лишить финансирования военные санатории и госпитали.

Голос Белова хрипел в трубке от злости:

– Молодец ты, что даешь отпор Немцову… У таких, как он, ни чести, ни совести. Я, помнится, кричал во весь голос, да и тебе писал, что мальчишек в Чечне калечат, похоронить не могут по-человечески, а эти сволочи закрывают санатории…

Белов затронул третий документ, который я ему послал.

В стенограмме от 15 мая 1998 года обозначена была тема защиты военных санаториев, где лечились наши военнослужащие, в том числе, в период военных событий в Чечне. Данные лечебницы закрывались по указанию Немцова. Так как генералы из Министерства обороны России боялись открыто возражать против данного решения, то закулисно просили нас, депутатов, дать по рукам Немцову. Конечно, я выступил на сессии: «Мы здесь недавно обсуждали проект постановления с целью помочь Министерству обороны защитить санатории. То есть, Министерство обороны, генералы наши не могут защитить от Немцова санатории и прячутся за спины депутатов».

В конце нашего телефонного разговора я спросил Белова, читает ли мою книгу «Зеленый посох», он ответил: «Отрывками». Я не обижался, слишком много в то время Белов читал, и слишком большая у него была почта.

Письмо десятое

Толя, по-моему, можно лучше общаться с грибами, чем с Черномырдиным.

Что касается моей книги, то она готовилась и уже была набрана. Не знаю где… Но издавать предложила сама администрация в лице предыдущего пензенского губернатора и зав. департамента культуры Евгения Семеновича Попова. Адрес департамента: 440026, Пенза, ул. Красная, 71 (т. 292-43-37). Евгений Семенович молчит многозначительно, до этого жаловался на безденежье…

Так что, не знаю, что и как.

Что ты решил с выборами?

Белов.

Я в Москве тоже буду не скоро.

Белов. 26 августа 1998 г.

Белов пишет на открытке с изображением на обратной стороне портрета Лермонтова. Это прекрасная картина К.А. Горбунова, написанная акварелью в 1841 году.

Разговор о Викторе Черномырдине, бывшем председателе правительства, зашел у нас с Беловым накануне утверждения в Государственной Думе России нового премьер-министра. Тогда в центре внимания депутатов был скандал, порожденный Ельциным, и касающийся судьбы Черномырдина. Причиной его стала «двойная рокировка» на посту главы правительства (Черномырдин-Кириенко-Черномырдин). Вначале мы понимали комбинацию Ельцина: он назначает Кириенко председателем, чтобы развязать руки Черномырдину и снять с него груз грядущих непопулярных решений. И как только Кириенко устроил дефолт, он вылетел из премьерского кресла. В Думе начались дискуссии о возможном возвращении в Кремль Виктора Черномырдина.

В думских фракциях шли тяжелые консультации… Сам Черномырдин нигде не светился. Вместо него переговоры с депутатами вел лидер фракции «Наш дом Россия» Владимир Рыжков.

Ему я и предложил передать Черномырдину наше пожелание прийти в парламент. У меня к нему была масса вопросов, но хотелось спросить о главном – рвется Виктор Степанович в президенты или нет?! Еще во времена первого утверждения в Государственной Думе России я предложил Черномырдину уйти в отставку.

В стенограмме зафиксировано мое выступление: «Уважаемый Виктор Степанович! Мне привычно слышать от Вас многообещающие заявления о борьбе с преступностью, о консолидированном законодательстве по налогам, о социальной политике, региональной политике. Привычно, потому что мне, как и другим недавним членам Верховного Совета, пришлось голосовать за Вас, за то, чтобы Вы были премьер-министром. Вы нам обещали вместо бардака и базара наладить рыночные отношения. Вместо выполнения этих обещаний Вы расстреляли наш парламент. Я не знаю, что Вам по ночам снится, но расстреляли-то на глазах детей, избирателей. И вместо того, чтобы действительно выполнить обещания, много пустых слов.

Не кажется ли Вам, что реальное Правительство – это не Вы, а президентская команда? У меня не поднимается рука голосовать за Вашу отставку. Потому что я прекрасно понимаю: уйдет Черномырдин-1, придет Черномырдин-2, а Президент останется. Не легче и не лучше ли было бы Вам набраться смелости, облегчить нашу судьбу, Вашу судьбу, судьбу страны, и самому уйти в отставку? Это первый вопрос. Второй вопрос более короткий: сколько у Вас акций в «Газпроме»?».

Белов читал то мое выступление, наделавшее много шума в парламенте. Поведал я ему и о сути теперешнего вопроса. Но он лишь повторил мои прежние слова: мол, от Черномырдина мало что зависит, решает все в политике сам Ельцин. Василий Иванович в письме продублировал свою позицию, только в иной форме: «Лучше общаться с грибами, чем с Черномырдиным».

Мучать в этот раз своими вопросами Черномырдина мне не довелось, так как Ельцин внес в Думу кандидатуру Примакова, а не Черномырдина, и пост председателя правительства при поддержке нас, депутатов, занял Евгений Примаков.

– Почему Ельцин во второй раз сдал Черномырдина? – спросил меня Белов по телефону.

– И он, и особо его окружение были напуганы нагнетанием напряженности в стране.

Так как по настоянию Василия Ивановича мы перешли в общении на «ты», то я в свою очередь задал ему другой вопрос:

– А почему ты советовал мне: вместо общения с Черномырдиным «лучше общаться с грибами»?

– Ты забыл… Я ведь тебе говорил, что я люблю собирать грибы, люблю думать в лесу. Но дело не в процессе собирания… Среди деревьев и грибов думается совсем по-другому…

Мне в грибном лесу тоже думалось иначе. Тут единомышленникам и говорить больше не о чем.

Письмо одиннадцатое

Дорогой Толя!

Послать в твой сборник нового – шаром покати! Можешь перепечатать любое что-то из книг и периодики… И еще – отступись от Бочкарева, береги государственные дни и часы, а то бесы наглеют. Меня обещает поддержать «Газпром». Если не обманут, то я выплыву. Пенсия (480 р.) – все же стабильный доход.

Сделал операцию, потому и в Думе не показываюсь. На съезд патриотов меня не позвали. Боятся что ли? Обнимаю, друзьям кланяюсь.

Поздравляю с предстоящим Рождеством и Новым годом. Белов. 20 ноября 1998 г. Вологда.

За месяц до наступления новогодних праздников Белов присылает открытку с Дедом Морозом, мчащимся на оленьей упряжке по лесу. Наверняка под рукой не было чистого листа бумаги, а открытки были только что куплены для поздравления друзей и родственников.

Областной экологический сборник «Любитель природы» он опять проигнорировал. Вместо того чтобы прислать любую свою статью, близкую к теме экологии души, он посоветовал мне перепечатать что-нибудь из книг. Я уволил себя от этого занятия – хотелось получить материал из рук писателя. И когда Белов через год вновь не представил свою статью в сборник, пришлось проявить настырность и нахальство – выпросить у него материал. Таким образом в сборнике «Любитель природы» за 2002 год появился очерк «Душа бессмертна». Он короткий, привлекает точной образностью и неожиданностью поэтического взгляда. Я по сей день перечитываю его и ловлю себя на мысли, что в нашем обществе утрачивается бескорыстие и величие души, мы перестаем, как Белов, замечать, что «счастье сквозит в лесной осенней свежести или исчезает его янтарь болотной морошки». Современный человек не чувствует свою духовную ущербность, мимо него пролетает музыка Чайковского… А ведь он должен уметь жадно воспринимать природу.

В жизни ничего не бывает случайного… Когда Белов приболел, лег на операцию, я читал его очерк «Душа бессмертна». Не знаю, почему. Но ведь читал. И думал: вот идет несправедливая война в Сербии и мало кто переживает за братьев-славян, как Белов, еще меньше тех, кто стремится на поле боя… Белов даже стреляет из пулемета. То ли Толстой не дает покоя, то ли Верещагин, то ли Хемингуэй. Вот идет несправедливая война в Приднестровье и опять мало кто едет в огненное пекло защищать братьев-славян, конечно же, словом… Белов едет. Шквал брани и ненависти обрушивается на него со стороны либеральной интеллигенции и скрытых русофобов-смердяковых. Он знает цену их словам, словам Смердякова, потому не останавливается, да еще и пишет.

Я читаю начало очерка «Душа бессмертна», понимаю его правду: «Разбирая дневные события, он (Смердяков) успевает несколько раз плюнуть в мое лицо. Откуда он знает, что я не сдерну ружье со стены и не побегу на вокзал, чтобы истратить последние деньги на билет в Приднестровье? Он уверен, что я никогда этого не сделаю. Вот свинья… Бес, предсказывающий мои поступки, исходит из собственного электронно-лучевого устройства. Ему и в голову не приходит, что он ошибается, что терпенья мне остается всего на донышке. Да я и впрямь пока не хватаю его за шиворот. Опять откладываю свою поездку в Тирасполь. Опять смываю смердящие плевки грибными дождями своей вологодской родины».

Но основная правда звучит в конце очерка. Человеку нужна не война, не противостояние экономик, культур, религий, а способность любить, дорожить общением с природой. Белов идет к речке с ведром, чтобы выпустить пойманные днем раньше ракушки и увидеть в речке знакомого щуренка. Концовка рассказа писателя гуманистична: «Станица перелетных гусей стремится на юг. Давно исчезла в лесу золотая морошка. Курлыкают журавли, ночующие в холодном поле, а в моем доме звучит бессмертная «Осенняя песня». И был бы тот день долгим, счастливым и долгим, если б не клубился дым Приднестровья…».

Белов – писатель открытых эмоций. Патриотические мотивы развиваются им в очерке, потому что он уверен – они тесно связаны с национальными особенностями характера русского человека. Еще Пришвин писал, что человек, защищающий природу, защищает родину.

Книга в Пензе так и не вышла. Разочарование Белова в местном губернаторе вылилось в его просьбу ко мне: «отступись от Бочкарева». Пензенским чиновникам надоели мои звонки-прошения, и они пожаловались Василию Ивановичу: мол, денег у нас нет, а ваш друг-депутат наседает, ему мы не можем отказать, но вам говорим… Он понял, откуда дует ветер. К бюрократам и чиновникам, умеющим красиво обещать и обманывать, он относился с презрением, потому написал: «бесы наглеют».

11 ноября 1998 года в «Парламентской газете» вышла объемная статья Василия Белова «Душа болит». В ней камня на камне не остается от Думы. Критические стрелы летят и в коммунистов, и в демократов. Суть претензий одна: «Кому нужны слова? Требуются дела». Дабы не обидеть слуг народа и усыпить бдительность, вернее, размягчить редакцию газеты (она ведь парламентская), Белов ставит хитрый подзаголовок «Похвала современному депутату». Трудно назвать похвалой критику депутата Станислава Говорухина, недавно представлявшего в Думе законопроект о регулировании сексуальных услуг. Белов, прочитав предоставленную ему стенограмму, пишет в статье: «Это сексуальные опусы в удручающем изобилии лежат на каждом углу. Глава комитета Говорухин ни в какое «отхожее» место эти шедевры реформированной нравственности не загнал и, судя по всему, не загонит, хоть и посулил». Припомнил писатель режиссеру скандал в Думе и мои претензии к закону.

А можно ли назвать похвалой слова Белова в адрес депутата-коммуниста Анатолия Лукьянова? Несмотря на товарищеские отношения, писатель поёрничал над ним публично: «Вон Анатолия Ивановича Лукьянова объявили натовцы лучшим европейским спикером (не будем спрашивать, за что). Но когда пришло время, они же его и упрятали в «Матросскую тишину». Досталось на орехи и депутату Брынцалову, и депутату Жириновскому, и генералу Лебедю. Наизнанку вывернул Белов тайны парламента, разгадал, как и из кого формируется его состав. Привел не только отрицательный, но и положительный пример с генералом Николаевым: «Весь мир везет на Русь-матушку ядовитую жидкость (алкоголь), а президент преследует генерала Николаева, пытавшегося останавливать и возвращать восвояси цистерны с ядом. Генералу пришлось снять погоны и спрятаться в Думе».

Не обошел вниманием Белов и фарс с выборами Черномырдина, о котором я с писателем долго говорил. Он написал: «Думает Дума, думает, хотя Черномырдин, не умея связать и двух слов, все еще метит на самую высшую должность».

Кроме этой статьи, отхлеставшей депутатов, у Белова опубликованы и другие. Коммунисты, некогда считавшие его своим, вдруг устроили вокруг него заговор молчания. Ему вменяли в вину необъективность, напраслину, горячность, а он говорил и писал лишь правду. Когда решался вопрос, приглашать или не приглашать Белова на объединенный съезд Народно-патриотических сил России, главным организатором которого были лидеры КПРФ, то его фамилия в этот список не попала. Прав Белов, сказав, что они боятся. Но бояться честного писателя Белова – значит, бояться себя.

Письмо двенадцатое

Дорогой Толя, выполни мою просьбу, отдай эти книжонки по принадлежности (см. подписи). Мне надо убираться в Вологду. Не успеваю.

Обнимаю.

Белов. 16 мая 1999 г.

Письмо написано на фотографии, сделанной в Башкирии на вручении Василию Белову литературной премии имени С. Аксакова.

В 1999 году в столичном издательстве «Палея» вышла публицистическая книга Белова «Записки на ходу». Небольшая по объему, состоящая из одиннадцати статей, ранее опубликованных в периодике. Но каких статей! Каждая из них вскрывала язвы демократической власти страны. В стане писателей много патриотов, глашатаев и смельчаков, говорящих на кухне о губительном кризисе в экономике, поставившем Россию на грань краха, но в публичном пространстве, в печати, слышны голоса лишь Белова да Распутина.

Белов подписал мне книгу: «Будущему губернатору (который в молодости мечтал украсть Москву у евреев и диссидентов) Толе Грешневикову на память». Обозначена дата – 16 мая 1999 г.

Надпись напоминала о моем выступлении в Кремле на съезде народных депутатов РСФСР, где я действительно выступил с предложением перенести столицу нашей Родины на мою родину в Ярославль. Не знаю, почему именно эта моя речь задела писателя, но он подошел ко мне, и мы начали тесное общение, переросшее позднее в дружбу.

Открываю первый попавшийся на глаза очерк «Бесовская хитрость», знакомый по газетной публикации, и читаю заново. Нахожу созвучную мне мысль Белова: «На мой взгляд, нет в политике ни правых, ни левых. Есть циники и симплициусы. Есть государственники и антигосударственники. Есть патриоты, борющиеся за выживание России, и космополиты, желающие окончательной гибели русского государства. Все довольно просто…». В статье приводится ряд фамилий, живущих по лжи, фальши… Белов называл их, да и в других статьях они обозначены, те, кого он считал антигосударственниками и космополитами, – это Гайдар, Чубайс, Немцов. С патриотами-политиками он дружил, поддерживал теплые отношения с Бабуриным, Глотовым, Хайрюзовым.

В начале очерка Белов признается, что начал активно читать «Экономическую газету». Это издание распространялось среди депутатов. Наиболее интересные выпуски я посылал Белову. Тот их читал, хвалил, а после ознакомления со статьей Бреславцева о «западных инвесторах» даже выписал эту газету. Из простого читателя вышел активный автор. В одной из газет я прочел статью Белова в защиту русского языка «Каюсь – не знаю по-птичьи». По этой больной теме у него было много публикаций.

Открываю следующий очерк… Надо же, я его вижу впервые, кажется, все читано-перечитано, а тут неизвестная свежая статья. Бегу цепким взглядом по каждой строке. Интригует и захватывает уже первый абзац. Белов пишет о том, о чем я пишу часто, долблю, как дятел, в одну точку, чтобы избиратель поумнел, перестал выбирать жуликов во власть. Подчеркиваю мысль писателя жирным карандашом: «Давно занимает меня одна странная особенность общественного сознания: простые люди, американцы и русские, почему-то больше верят лжецам, чем говорящим правду. Проходит время, ложь, наконец, обнажается, и тогда мы разводим руками: мол, кто знал, что так получится? У них, у обманщиков-то, на лбу не написано. Осмелюсь возразить: написано! И на лбу и еще кое-где. Можно было вполне и отличить и обличить, ежели поднапрячься. Иное дело, что мне самому, втайне от себя, хотелось быть обманутым. Я был благосклонен к обманщикам и правдивых речей не слушал. И вот, когда все проясняется, раздраженный обманом, я в сердцах заявляю: «Кругом врут. Все общественные просветители испокон веку обманщики!» И опять можно ответить на это: «Не все, сударь, не все…».

Нахожу в книге наконец-то и ту статью, которая написана не без моей подсказки. Дело в том, что многие власть предержащие в столице и чиновники в регионе часто менторски, а порой и гневно рекомендовали Белову отказаться от публицистики, то есть писать не статьи, а художественные рассказы. Все эти трусливые и дурно пахнущие советы попадали почему-то на страницы желтой прессы, и слишком умные писатели-русофобы тотчас начинали чирикать вслух, что Белов исписался, его талант сгубила публицистика.

Мне подобные провокации русофобов не нравились. Зная, что к Белову приходят письма, поддерживающие его гражданскую позицию, я сказал ему, что настало время объясниться с читателями, почему для него сегодня важна публицистика.

Очерк «Слово к Москве» как раз на эту тему – отклик на письма читателей и на мою просьбу.

Белов начинает разговор с читательского послания: «Уважаемый Василий Иванович, почему не слышно Вас и не видно? И В.Г. Распутина нигде не слышно и не видно! Что же, Вы думаете, что ваши слова нам не нужны? Нужны, даже очень! Особенно в это смутное время».

Далее писатель переходит к разговору о том, как так получилось, что Москва стала государством в государстве, стала мачехой для русских регионов, а мэр Лужков платит дополнительные пенсии москвичам. Ругает и председателя Правительства Черномырдина, «имеющего акции Газпрома», об этих злополучных акциях я говорил на сессии Госдумы. Белов вопрошает о справедливости: «Боже милостивый, почему Москва так безжалостна, так жестока к тем людям, которые кормят ее и поят, одевают и обувают, защищают от врагов и захватчиков? Почему, дорогие москвичи, в конце XX века вы поставили на грань вымирания русское крестьянство, унизили и оскорбили армию? Вы скажете: это не мы. Это сделали президент и правительство. Тогда я спрошу, почему же вы терпите такое правительство?».

На какую бы тему Белов ни писал статьи, обязательно вставлял слово в защиту обездоленного, обманутого русского крестьянина. Упоминал часто и беды оскорбленной армии, понимая, что на ней держится государство.

Уход Белова в публицистику был вынужденным шагом. Он стал рупором времени, путеводной звездой и наконец – обличителем коррумпированной, олигархической власти. А народ нуждался в его справедливом и крепком слове как в лекарстве. Кто-то должен был в тяжелое время делить все тяготы и беды вместе с народом. Для писателя Белова другого выбора не существовало, он имел крестьянскую душу, чистую, светлую, он знал истинную цену и слову, и труду. Мало кому известно сегодня, сколько человеческих душ спасено было тогда благодаря его твердой и честной позиции, заявленной и в печати, и на встречах с людьми.

В тот приезд в Москву Белов не успел подарить новую книгу знакомым депутатам. Спешил в Вологду. Передал мне десяток экземпляров, и я по составленному им списку прошел по кабинетам и вручил подарки со словами: «Белов просил лично передать». Книжки получили Бабурин, Глотов, Лукьянов, Илюхин, Хайрюзов и другие.

Письмо тринадцатое

Дорогой Толя, спасибо за письмо и за книгу, и за журнал!

Недавно я болтался у 10 подъезда в Думе, когда приезжал. Хотел увидеть Хайрюзова и тебя, но не обнаружил ни того, ни другого.

Книжку твою еще не щупал, так как сейчас лежу в клинике, начал частенько прихварывать: задача дожить до 70 (сейчас 68). Не знаю, смогу ли побывать у тебя под Ростовом, куда ты затянул Валерия Николаевича. Газету, редактируемую Дорошенко, прочитал от начала до конца – молодец, редактор! (Только надо бы ему вспомнить и еще кое-что… Например, аз грешный, дал ему как-то опусы о путешествиях, на конкурс, но все глухо…)

А как Сергей Николаевич? Чем кормит своих богатырей? Надеюсь, не комбикормом. А то могу ему подкинуть от своей губернаторской «стипензии».

Чем занимается Валера Хайрюзов? И что с твоим губернаторством? И как ведет себя Глотов там, за бугром? Кажется, в Страсбурге?

Журнал, с которым ты связан, наполовину бесовский. В. Распутин вышел из редколлегии. Но это не значит, что ты не должен там печататься. Надо отвоевать окоп у бесов (они, по-моему, внутри журнала). Один заведется и то уже беда.

В начале ноября приеду в столицу всего «прогрессивного демократического», приду обедать в Думу и разыщу как-нибудь вас с Валерием Николаевичем (Хайрюзовым). Потом еще кой-кого.

Пока. Будь здоров и как прежде кусачим (т. е. писучим).

Белов.

17 октября 2000 г.

Пропускной режим в Государственную Думу строгий, жесткий, вынуждающий кучу времени потерять в очереди за пропуском. Мой помощник Сергей Горохов всегда заказывал этот проходной билет для писателя. Он приходил в мой кабинет, раздевался, сидел часами у монитора и следил за ходом обсуждения того или иного законопроекта. Ему нравилось общаться с моими посетителями, расспрашивать их о жизни, работе, политике. Кое с кем завязались и дружеские связи, например, с Владимиром Ждановым, руководителем трезвеннического движения в стране, с Владимиром Кошелевым, начальником полярной станции. По просьбе писателя я сопровождал его для бесед в кабинеты к депутатам Виктору Илюхину, Александру Крутову, Анатолию Лукьянову, Геннадию Селезневу. Сводить Василия Ивановича в думскую столовую и покормить я считал своим долгом, ибо в столице в ресторанах и кафе кормежка была дорогой и не по карману ему. Жил в те годы великий наш писатель весьма и весьма бедно.

Излишняя нервотрепка в стоянии Белова в очередях в приемной Думы вскоре стала переживательной для меня, и я оформил его своим помощником на общественных началах.

У меня сохранилось то давнее заявление Василия Ивановича на мое имя: «Депутату Государственной Думы А.Н. Грешневикову от Белова В.И. Прошу оформить меня Вашим помощником по работе в Государственной Думе на общественных началах, на срок Ваших депутатских полномочий. 22 декабря 2000 г. Белов».

Помню, как он обрадовался официальным корочкам, дающим право не только беспрепятственно входить в Думу и в любое министерство, но и ездить бесплатно на общественном транспорте. Удостоверение за № 16859 было выдано ему руководителем Аппарата Государственной Думы Н.Н. Трошиным 25 декабря 2000 года. Пользуясь тем, что Трошин читал в юности книги Белова и относился к нему с высочайшим почтением, я иногда обращался к нему с просьбой выделить писателю, который засиживался у меня в кабинете до полуночи, машину, чтобы довезти его до дома. Тот охотно шел навстречу.

Подаренная мною книга Василию Белову называлась «Информационная война». Посвящена она Сергею Бабурину и Николаю Павлову, русским патриотам, героям народного сопротивления, вышедшим последними из горящего расстрелянного парламента. В то время никто не писал о неизвестном и секретном информационном оружии и технологиях захвата власти. Будучи выпускником военной кафедры Ленинградского госуниверситета и зная о многих средствах информационного воздействия на человека, я рассказал в этой книге о крупномасштабной войне против великой русской православной цивилизации, вскрыл методы и способы ее ведения. Данную книгу в Генштабе и Министерстве обороны генералы и офицеры использовали при сдаче зачетов. Я был награжден министром обороны именными часами.

В бандероли для Белова, кроме книги и газет, лежали еще несколько журналов «Природа и человек». У меня с этим экологическим журналом было давнее сотрудничество. Редактировал его мой друг Владимир Захаренков. Там опубликованы десятки и десятки моих очерков и статей.

Сотрудничали с журналом «Природа и человек» и Белов, и Распутин. Почти все публикации Белова я сохранил. Какие темы он поднимал? Самые разные. Писал о запустении в деревне, о необходимости беречь леса и реки. Здесь в 1998 году был напечатан его содержательный очерк «Еще один дефицит» о поездке в Японию. В статье «Догорающий Феникс» вновь прозвучала его давняя тревога по проблеме алкоголизации населения.

Критика писателя в адрес журнала правильная. В ельцинские бандитские времена чиновники лишили все журналы финансовой поддержки. Мне приходилось помогать выживать своим любимым журналам «Юный натуралист», «Свирель», «Природа и человек». Но деньги безжалостно тратились на бумагу, на типографские расходы. И тут редактор Захаренков, дабы удержать подписку, решил публиковать на потребу читателям статьи об экстрасенсах, знахарях, инопланетянах и прочей чертовщине. Тираж подрос. Но из редколлегии тотчас вышел писатель Валентин Распутин. Собрался разорвать сотрудничество с журналом и Белов. Для меня это означало одно: журнал перестанет быть своим, то есть патриотическим, нравственным, духовным, созидательным. Отдавать его на откуп всяким бесам и шарлатанам не хотелось. Редактор в то время хоть и попивал изрядно, придавленный безысходностью, но все же прислушивался ко мне, опасался потерять другую часть подписчиков, тех, кто являлся поклонником творчества писателей-почвенников. Мы договорились о частичном изменении содержания журнала, о прекращении публикаций таких горе-экстрасенсов, как Лонго, и главное – о примирительной встрече с Беловым.

Белов приехал в редакцию журнала «Человек и природа» и дал там добротное интервью. Материал вышел под заголовком «Пока есть Тимониха». Его автор – сотрудник журнала, поэт и публицист Александр Анисенков. Он рассказал читателям о поездке в Тимониху, где затворнически жил одно время Белов, напомнил, как тот боролся против поворота рек и за возрождение православных святынь. Сотрудничество возобновилось. Критика смягчилась. Хотя Белов нет-нет, да и понуждал меня держать ухо востро, о чем намекнул в этом письме. Наблюдая за моими публикациями в журнале, он понимал, что это важная трибуна для донесения своей позиции до читателей.

Думская политика оставалась по-прежнему в поле зрения Белова. Ему не терпелось знать, о чем говорит в Страсбурге на сессии Европарламента Глотов, а он доказывал чужестранцам неправедность их позиции по Сербии и Косово. Бабурин бился за союзное государство Россия-Белоруссия, за выработку Конституции, проведение совместных выборов.

Приезд Валерия Хайрюзова ко мне на родину в поселок Борисоглебский также не прошел мимо внимания писателя. Мы с Хайрюзовым посетили малые города Ярославщины – Ростов-Великий, Углич, Мышкин. С Валерой я подружился еще в расстрелянном парламенте. Он был депутатом от Иркутска. Смелый. Честный. Трудолюбивый. До политики работал летчиком в гражданской авиации. Пробовал свои силы в литературе. И успешно. Еще до развала Советского Союза он стал лауреатом премии Ленинского комсомола. Его талант высоко ценил Валентин Распутин. А за его замечательные книги о летчиках я назвал его русским Экзюпери. Нас, кстати, сблизила не столько политика, сколько общая боль за Сербию и общие друзья-писатели. Частые визиты в гости к Валентину Распутину на чаепитие почти всегда обеспечивал именно он.

Результатом поездки Хайрюзова на мою малую родину стал его очерк о моей депутатской деятельности «Депутат от земли Сергия Радонежского». В нем шел подробный рассказ о строительстве за счет федеральных денег местных школ, дорог, лесничеств, о возрождении в селе Варницы, на родине преподобного Сергия Радонежского, мужского монастыря. Очерк был опубликован не только в газете «Время», но и в правительственном журнале «Россия сегодня», а затем в литературном журнале «Москва». Мне также пришлось по-доброму отомстить Хайрюзову. Во время его частых поездок ко мне, выступлений в библиотеках и краеведческих центрах, вставал вопрос: а где можно почитать книги русского Экзюпери? Нам с Сережей Хомутовым пришлось издать его книгу «Добролет». Она быстро разошлась среди ярославцев. На титульном листе книги Валера написал: «Анатолию Грешневикову – другу и соратнику, человеку слова и дела, с огромным волнением и благодарностью». По одному экземпляру, конечно же, я подарил и Белову, и Распутину.

Прочтя очерк, Василий Иванович тоже собрался посетить Ростов Великий, где вблизи него находился знаменитый Троице-Варницкий монастырь, помнящий молодого Сергия Радонежского. В нем только-только начались реставрационновосстановительные работы. Осуществить мечту получилось через несколько лет.

Письмо четырнадцатое

Христос Воскресе, дорогой Толя!

Поздравляю с великим праздником тебя и твою родню и всех твоих друзей (простим в этот день и недругов).

Ждал тебя в Малом зале, но ты где-то застрял. Все ли благополучно? Дело было двенадцатого.

В продолжение беседы со спикером (о хлопотах приватизационных) предлагаю вместе с Распутиным, мною и Хайрюзовым такие фамилии: Энгвер Н.Н., Шашвиашвили И. – больше никого не оказалось. Я предлагал Голику, но он говорит, не надо (сам, говорит, все сделаю, то есть другими силами). Меня тоже можешь не включать, так как дочь хлопочет сама и не безуспешно.

Далее. Ты помнишь, что просил Селезнев? О Петровской академии и спонсоре моей книги? Сделай, что по силам, ну хотя бы поговори с Валентином Сергеевичем Павловым. Да и на книгу рассказов моих ты сулил найти доброхота…

Обнимаю. Теперь я приду уже в мае.

Белов.

13-го страстная пятница.

Поклон и поздравления Сергею Владимировичу (Горохову). Жалко портить карточку со старой Вологдой.

На конверте стоит дата отправки письма из Вологды – 17 апреля 2001 года.

До написания письма мы встретились в Москве. Белов попросил меня организовать встречу с председателем Государственной Думы Геннадием Селезневым. Вопрос касался личных дел, потому он боялся, что самостоятельно, без депутатской поддержки, ему не попасть на прием. Для пущей важности Белов написал записку Селезневу: «Дорогой Геннадий Николаевич! Убедительно прошу пятиминутную встречу по поводу Петровской академии (может, и менее пяти минут), в удобное для Вас время. Белов. 22 марта 2001 г.».

Я передал записку Селезневу. Тот безоговорочно принял нас в своем большом рабочем кабинете. Раньше мы здесь уже бывали, горячо обсуждали процедуру возможного импичмента Ельцину. Оппозиционные фракции, запустившие процесс отставки президента, подбирали грамотных экспертов, широко известных обществу, тех, кто не побоялся бы аргументировано доказать вину Ельцина за расстрел парламента, за развязанную войну в Чечне, за реформы, обворовавшие народ. Кандидатуру Василия Белова внесли Бабурин и Рыжков. Я поддержал и доложил о такой инициативе Селезневу. Тот попросил меня прийти с Беловым к нему на консультацию. В тот день мы долго обсуждали положение дел в стране, забастовки, задержки с зарплатой, коррупцию чиновников. Озвучили и тезисы предстоящего выступления писателя-эксперта. Но, к сожалению, Белов перед походом в Думу попал в больницу и зашел на трибуну парламента недолечившимся, плохо себя чувствующим. Хотя попытка Жириновского сорвать его доклад обернулась провалом. Председателю ЛДПР, видите ли, не понравился писательский призыв к смене Конституции. Однако Белов не стушевался, высказал весомые аргументы за отставку Ельцина. После окончания заседания Думы Геннадий Селезнев отозвал меня в сторону и сделал выговор: «Зачем вы привели больного Василия Ивановича?». Правды ради надо сказать, что вначале я, а затем коллега Николай Харитонов звонили Белову и просили его отменить выступление, но тот наотрез отказался нас слушать.

И вот мы снова в знакомом помпезном кабинете спикера парламента. Селезнев улыбчив, говорлив, то и дело подливает писателю чай.

Василий Иванович засыпает спикера вопросами. Порой, не дождавшись ответа, продолжает пытать. В зоне его интересов в начале – беды общероссийские, правительственные, а затем – сугубо личные. Селезнев подолгу молчал, все время внимательно слушал писателя, а когда ему нравились мысли собеседника, то он слегка обнимал его за плечи.

Мне удалось некоторые детали разговора запомнить.

– Боязливый пошел у вас депутат, – наседал писатель. – Перестал уважать свое предназначение. Чтобы уважать себя, мало презирать других. Надо сражаться за свои убеждения и отстаивать их. Не позволять правительству унижать себя и не поступаться чувством собственного достоинства ради мелких выгод. Каждый депутат должен прийти к мысли: уж если он избрался, значит, включен в борьбу. Нужно сделать выбор. Либо ты с теми, кто являет собой патриотический, созидательный потенциал общества, либо ты в лагере русофобов и представляешь собой разрушительную силу. Третьего не дано. Сегодня России объявлена, как пишет Грешневиков в своей книге, информационная война. А войну выигрывают, как мне представляется, люди с истинно цельным внутренним миром. Если все их силы и свойства личности востребованы до конца, то они побеждают.

Второй диалог коснулся писательского труда.

– Долг писателя, – Белов говорил уже тихим, спокойным голосом, – заботиться об охране нравственной среды. Нынче многие писатели строчат свои романы не оттого, что хотят выразить свое сокровенное, а потому, что им кажется, будто они умеют писать и сей легкий труд дает большие деньги. Но это не так. Меня сегодня не печатают и не дают гонораров. Вот пообещала Петровская академия наук издать книгу, да что-то молчит. Может, вы, Геннадий Николаевич, узнаете там, в Питере, в чем дело?! Окажите содействие. Заодно помогите с приватизацией квартир, мы с Валей Распутиным давно сдали все полагающиеся документы, но чиновники затягивают дело, грозят выкинуть на улицу. У меня дочь там живет, работает в Кремле в музее, да и я сам часто приезжаю с женой в Москву, то по работе, то за лечением.

Селезнев записал все просьбы Белова на календарный лист, лежащий на письменном столе. Посоветовал представить ему общее письмо от всех бывших депутатов СССР и РСФСР, которые остались жить в столице, и тогда он переговорит с президентом… При этом спикер подчеркнул, что письмо должны подписать в первую очередь экс-депутаты с нерусскими фамилиями. Белов удивился, почему недостаточно их фамилий. Пояснение Селезнева повергло и меня, и Белова в замешательство. Оказывается, в администрации Президента к русским писателям относятся, мягко говоря, плохо. Фамилии Белов и Распутин лишь отпугнут чиновников. Лучше сделать так, чтобы письмо подписали такие депутаты, как Шашвиашвили, Голик, Энгвер. С таким пожеланием мы и вышли из кабинета Селезнева.

Через месяц мне пришлось самому звонить в Петровскую академию. Селезнев хоть и обещал Белову походатайствовать об издании его книги, но не сделал этого. С бывшим министром финансов СССР, премьер-министром СССР Валентином Павловым я не связывался, у меня не было ни телефона, ни желания его разыскивать. Надежда была на питерских ученых. Но «академики» отказались печать очерки и статьи Белова, сославшись на отсутствие денег. И тогда я принял решение: издать эту публицистику самостоятельно, за собственный счет.

Письмо пятнадцатое

Дорогой господин Грешневиков, опять я по тебе тужу и скучаю и терпеливо жду твоего спонсора (какое мерзкое словечко!).

Если зайдет Жданов, уговоритесь распространить мою статью (прилагаю) всему депутатскому корпусу. Если потребуется визит к Селезневу – сходим и к нему. Бог даст… Дело архиважное, как говаривал Ильич.

Еще прошу тебя хотя бы узнать, когда будете обсуждать права Человека (писателя), я вот инвалид II группы, а все еще ломлю, вкалываю, ишачу (подбери сам еще с десяток синонимов). Словом, никто нам, грешным, не хочет оплачивать даже больничные листы, потому я их и не беру, когда лежу в больнице.

Все, пока. Привет Сергею Владимировичу (Горохову).

Белов.

Апрель 2001 г.

Вместе с письмом в конверте лежала вологодская газета «Красный Север» с большой статьей Белова «Древо зла». Вышла она 25 апреля 2001 года.

Совместный визит к председателю Государственной Думы Геннадию Селезневу за разрешением распространить статью писателя среди депутатов не потребовался. Он и так дал добро… Пробежал глазами по тексту, выхватил взволновавший его кусок, прочел мне вслух:

«Но вот появились у народа подвижники, как академик Федор Углов, новосибирские профессора, такие совестливые борцы против змия, как Владимир Жданов. Деятели православной культуры, науки и экономики, искусства сомкнули ряды на основе православного христианства. Наши враги, конечно, сразу почувствовали опасность… Всколыхнулись все сатанинские силы, завопили все бесы, вплоть до Евтушенко: «Как? Новый год – и без шампанского? Долой их всех, красно-коричневых заступников нравственности!». Все газетчики, все телевизионные оракулы просто взвились, завопили и завизжали. Дивно ли то, что о «сухом законе» 16-го года, во время войны, до сих пор мало кто знает? А если и знает, то не верит, что народ вводил этот закон повсеместно…

Уже при Горбачеве либеральная шпана превосходно знала, что Россия, обольщенная и покоренная бесами, нехотя прослужившая им лет сорок, может в любую минуту очнуться. Дьявольская задача была в том, чтобы не дать ей отрезветь. Ведь, очнувшись, народ снова будет служить Богу. Скрытые троцкисты и их новые последователи потому и подсунули народу горбачевский указ 1985 года. Народ уже открывал глаза на троцкистскую революцию, на масонов и мировой заговор против России. Не дать отрезветь до конца! Не позволить самим русским распоряжаться своей судьбой! Своей верой! Своими идеалами! И явилась тут так называемая перестройка. В этом был смысл и самого Горбачева, и его указа по борьбе с пьянством…».

Читал Селезнев неторопливо, делая короткие паузы… Закончив цитату, задал мне вопрос:

– Неужели Василий Иванович не пьет?

– Давно не выпивает, – ответил твердо я, зная, что, сидя в компаниях, он не притрагивался к бокалу с вином.

– Ну, а вы-то выпиваете?

– Сейчас немного выпиваю. Но еще недавно пять лет держал «сухой закон», даже возглавлял в районе трезвенническое движение. Ничего, живой, как видите. Кстати, развязать и выпить пришлось тогда, когда стал депутатом, принимал полномочия члена Верховного Совета от коллеги-земляка, архиепископа Платона.

– Народ в массе своей против «сухого закона».

– Может, и против. Только статья-то не об этом, не про «сухой закон», а о том, что пьяным народом легче управлять.

– Ладно, распространяй статью…

Вскоре я передал наш разговор Белову. Тот не стал сердиться, по привычке гневаться, лишь рассмеялся. Меня это порадовало, и я не преминул спросить его о поэте Евтушенко. В тексте статьи он назван бесом.

– Какой же он бес? – недоуменно вопрошал я. – Талантливый поэт. Одна песня «Хотят ли русские войны» чего стоит! Яркая личность.

– Недолюбливаю таких, – отозвался горячо Белов. – Стукач он… А личность, безусловно, яркая. Характер сильный, волевой. Но его сила направлена мимо людей. Однако любая сила, лишенная человечности, рано или поздно выливается в бессилие. Ранняя поэзия у него заслуживает внимания. А как только он сбежал в Америку, так перестал что-либо серьезное писать. У него потеряна связь с народом… А если у поэта нет связи с народом, нищенские знания людей, ограниченность собственного опыта, то что значимого он может написать?

Спорить я не стал. Тем более, никогда не считал себя поклонником творчества Евтушенко. Мне всегда ближе по духу были стихи Рубцова. Задела меня лишь фраза писателя, что Евтушенко в литературной среде называли стукачом и провокатором. Через год в столичном издательстве «Молодая гвардия» вышла изумительная книга мемуаров великого русского композитора Георгия Свиридова «Музыка как судьба», и в ней я нашел не только добрые отзывы о творческом и гражданском пути Василия Белова, но и колкие реплики в адрес Евтушенко. Свиридов пригвоздил известного поэта одной фразой, сказав о том, о чем год назад поведал мне Белов. Высказанная характеристика оказалась весьма нелестной: «Роман Евтушенко – «Зубатовщина». Литературный сексот, провокатор, которому, в силу особенностей его службы, разрешено говорить иногда некоторые «вольности»». Под «Зубатовщиной» композитор имел в виду роман «Ягодные места».

Российская патриотическая пресса в 2001 году опубликовала несколько острых и злободневных статей Василия Белова. Неизменными темами стали защита русского языка, традиций, крестьянского образа жизни. Безусловно, все эти материалы непригодны были для либеральной прессы. Невозможно представить, что газеты «Известия» или «Московский комсомолец», разрушающие своей политикой русскую деревню, вдруг подадут голос в ее защиту и предадут огласке протест Белова.

После раздачи депутатам статьи писателя в защиту трезвого образа жизни я еще одну его статью предложил их вниманию. Размножил на ксероксе и раздал материал, опубликованный в газете «Русский Вестник» под названием «Предложение Минфину и современным думцам». В нем Белов рассуждал о том, какие портреты знаменитых людей необходимо печатать на деньгах. Тему подсказал знакомый художник из Екатеринбурга. Белову она показалась важной, и он изложил ее в газетных заметках.

Осудив в статье опасные сепаратистские намерения губернатора Росселя издать на Урале собственные деньги, Белов предложил Минфину:

«Добавил бы я к этим фамилиям еще и знаменитых защитников Отечества – Суворова, Ушакова, Скобелева, Нахимова. Вспомнил бы общеизвестных общественно-политических деятелей. Вспомнил и запечатлел бы на всех гривенниках, на всех рублях, червонцах, сотенных и полусотенных, и тысячных. Авось после этого и экономика сдвинется с мертвой точки! Авось бы после этого не понадобилось нырять в реформаторскую зловонную жижу. А его величество рубль утер бы нос любой золотой валюте и валютишке, коль нельзя обойтись без денег совсем. И тогда не понадобится топить свои космические станции, поднимать из морских пучин подводные лодки, собирать по крупицам черные ящики рухнувших самолетов…».

Эти философские мысли и рассуждения еще раз служат подтверждением тому, что для писателя-патриота нет важных и неважных тем. Из статьи следует, что писатель был в курсе всего происходящего в стране.

Белов в письме поинтересовался судьбой законопроекта «О творческих союзах», в котором должны были быть прописаны права и обязанности членов творческих союзов, в том числе и писателей. Я показывал Белову сырой вариант документа. В нем остро нуждались и писатели, и художники, безжалостно брошенные ельцинскими чиновниками в стихию дикого бандитского рынка. Выжить там было трудно. Но правительство всячески тормозило принятие данного законопроекта. Странная атмосфера возникала вокруг документа… Чем чаще и громче мы, депутаты, в том числе и я, выступали за продвижение и принятие закона, тем туманнее становилась его судьба.

Письмо шестнадцатое

Дорогой Анатолий Николаевич!

Поздравляю с 9 Мая – Днем Победы и сообщаю, что связаться с В.С. Павловым я хотел как раз с твоей помощью, впрочем, вот его телефоны:

– домашний.

– рабочий.

И тот, и другой на автоответчике, поэтому лучше послать факс. (Как всегда бастует ручка на самом важном). Сделай милость, пошли, сославшись на спикера, а я по приезде найду адрес и схожу к В. С. Павлову.

Что касается Петровской академии, то я и сам не знаю, как с ней связываться, знаю лишь, что ее возглавляет Майборода, но я потерял его карточку. Знаю лишь телефон автора предисловия – Нелепина Рональда Аполлоновича – 465-22-92 (его адрес: Санкт-Петербург, г. Пушкин, у л. Конюшенная, д. 13, кв. 15. П. индекс 196600).

Что касается предложения Волкова, то я пока воздержусь, так как не хочу путаницы в жанрах. Одно дело – рассказы, другое дело – воспоминания. Давай пока тормознем, сделать бы дело с Павловым и Петровской академией!

Что касается твоей книги, то, грешен, руки еще не дошли. Прилагаю письмо Алексея Рыжова о тебе.

Обнимаю. Пока!

Приеду дней через десяток.

Белов. 5 мая 2001 г.

Моя попытка уклониться от разговора с бывшим министром финансов СССР, премьер-министром СССР Валентином Павловым натолкнулась на протест Белова. Ему не удалось «пробить» автоответчик этого сановного чиновника, проведшего несправедливую денежную реформу, и писатель решил связаться с ним через меня. Но автоответчик одинаково отталкивал и тех, кто звонил из Вологды, и тех, кто звонил из Москвы. Дважды я попытался связаться с Павловым, но, потерпев неудачу, звонить перестал. Вскоре стало известно от Белова, что ему через пару недель удалось отыскать экс-министра, но помощи от него он не получил.

Бесполезным оказался и выход на сотрудников Петровской академии… Там тоже пожалели денег на книгу Белова. Зато неожиданной новостью прозвучало признание профессора Санкт-Петербургского государственного университета Рональда Нелепина. Однажды, будучи в гостях в деревне у кинооператора Анатолия Заболоцкого, я узнал от него, как главный чиновник в Союзе писателей России Валерий Ганичев дал указание рассыпать в типографии набор трилогии Белова. Набрано было уже 90 страниц. Вместо Белова в питерской типографии отпечатали самого Ганичева. Заболоцкий, узнав о такой провокации, поехал в Санкт-Петербург, встретился с Нелепиным и попытался поднять тревогу… Однако Белов запретил ему хлопотать за его книгу, и тем более ругаться с Ганичевым. И вот сам Нелепин подтвердил мне в разговоре по телефону, что сказанное Заболоцким соответствует действительности. Тогда я спросил Белова: «Неужели вы простили Ганичева?». Он ответил: «Достаточно того, что он знает про то, что мне известна эта история. Живу без особого уважения к нему, и про это ему тоже известно».

До того, как решиться на издание публицистической книги Белова у себя на родине, в издательстве Сергея Хомутова «Рыбинское подворье», я переговорил в Москве с редактором и директором издательства «Русский мир» Вячеславом Волковым. Будучи искренним поклонником творчества Василия Ивановича, он предложил свой проект издания, но тот отказался от него. Не понравилось размещение под одной обложкой и художественных рассказов, и публицистических статей. Белов видел в этом некую путаницу жанров. Наверное, он был прав. Это была не просто прихоть большого писателя, а его профессиональный подход как к оформлению книги, так и к содержанию. На подобную путаницу жанров он указывал и мне, когда знакомился с той или иной моей книгой.

К предложению редактора Вячеслава Волкова я относился иначе, чем Белов. Все-таки издательство Волкова выпустило в свет не одну книгу классиков современности – Владимира Солоухина, Валентина Распутина, Юрия Казакова, Анатолия Онегова. Писатель Александр Солженицын доверил ему право издавать книги лауреатов Солженицынской премии. Какие законы существуют в искусстве книгоиздания он знал блестяще. Потому даже публицистика философа Панарина или поэзия Евтушенко вышли в строгом соответствии с этими законами.

Когда ожидания Белова, что в издании книги ему помогут Павлов или Петровская академия, пропали окончательно, он остановился на моем предложении напечататься в «Рыбинском подворье».

Пересланное письмо писателя из Кировской области Алексея Михайловича Рыжова порадовало меня теплым отзывом о моей новой книге «И свяжет зодчий нить времен». Она вышла в этом же 2001 году в «Рыбинском подворье». Первым ее прочитал не Белов, а Рыжов. Василию Ивановичу пришлось тоже находить время для чтения. Книга документальная, состоит из очерков про то, как стараниями и подвижническим трудом ярославского реставратора Александра Рыбникова спасены уникальные памятники древнерусского зодчества.

С Алексеем Рыжовым я был знаком заочно. Дружеские отношения с ним помог наладить другой писатель, замечательный натуралист, ведущий на всесоюзном радио знаменитую передачу «Школа юннатов», Анатолий Онегов. Именно от него я узнал, что Рыжов работает директором лесхоза, а в свободное время пишет книги, которые посвящены, конечно же, матушке-природе. Названия их говорят сами за себя: «Просека», «Исповедь», «Сохатый». Благодаря Белову, наши отношения лишь окрепли.

Рыжов жаждал вытащить и меня, и Белова к себе в гости. Чтобы как-то отреагировать на предложение кировского подвижника, Василий Иванович и переадресовал его письмо мне.

Рыжов писал:

«Дорогой Василий Иванович и дражайшая супруга Ваша Ольга Сергеевна!

Искренне и сердечно поздравляем мы вас с великим праздником россиян – Днем победы!

Конечно, не след бы так жить победителям, быть всюду униженными и оскорбленными, но, видимо, Крест Господень возложен на нас неимоверной тяжести за грехи наши…

Однако не будем гневить Бога разными сетованиями на судьбу свою. Ведь есть же кто живет и сложнее, и хуже нас. Надо научиться благодарить Бога за любую маленькую светлинку, маленькую благодать его, ибо истинно счастлив лишь тот человек, который умеет обходиться самым малым в жизни.

С А.Н. Грешневиковым переписка продолжается. Какой он умница, какой молодец, что делает великое дело возрождения духовности на Руси! Прислал он мне книгу «И свяжет зодчий нить времен». Я залпом прочитал ее. Книга и написана ярко, со знанием предмета, и оформлена отлично, но, главное, она возрождает Русский Дух, что для меня превыше всего!

Вторично Вам пишу обеспокоенный Вашим молчанием – здоровы ли Вы, не проявилась ли в Вашем здоровье какая-то новая болячка (тьфу-тьфу!). Вы России еще долго (лет 20–35!) нужны крепким, здоровым, энергичным, работоспособным, веселым!

Меня не покидает (может быть, иллюзорная мысль), что Вы с Грешневиковым А.Н. или с В.Г. Распутиным побываете в моей деревенской глуши, где нет ни заводов, ни химии, не было и Чернобыля, даже английский ящур к нам не доходил.

Может, сделать так: Крупин, Костров, Шуртаков и Вы, Распутин и Грешневиков – сможете вместе – вот было бы здорово! А езда по железке до ст. Шахунья Горьковской ж/д от Москвы все по прямой – 10 часов. А тут я встречу на авто.

Интересного в мире все Вы видели много, но ведь были у меня в гостях Крупин, Шуртаков, Костров, Старшинов – и ничего. Им понравились наши, еще не испорченные люди. Давайте подумаем! Ведь дней наших не так уж и много осталось. Напишите мне: как Вы там?

Еще раз с великим праздником Победы! Ваш Алексей Рыжов и Любаша».

Сколько бы я ни планировал и ни готовил поездку в кировскую лесную глушь, Белов всякий раз откладывал путешествие на потом. Это «потом» так и не позволило нам увидеться с Рыжовым.

Письмо семнадцатое

Дорогой Анатолий Николаевич!

(Хотел назвать по старой памяти Толей, да вовремя спохватился). Благодарю тебя за письмо от 18 мая и спешу сделать рукопись из статей – практически из новых, а ты продолжи хлопоты (с кем?). Воспоминания о Шукшине уже идут у Ларионова, мы опоздали уже…

Я поздравляю тебя с книгой о реставраторе! Молодец, много грехов с тебя снимут за эту книгу после второго пришествия… Слава Богу, что есть такая книга. Ура!

Еще сообщаю, что хлопотать об Академии Петровской – не следует вообще. (Объясню при встрече). Не надо ни искать спонсора, ни связываться с Питером. Скажи Селезневу, что эту обузу мы снимаем с него, пусть все идет без спонсоров, не потому, что я терпеть не могу этого слова, а потому что… из любопытства.

Хочу знать, чем они (академия) завершат свою же затею. Отложи ходатайство, либо отступись… Ничего не надо делать и Селезневу, но ты молчи…

С Павловым дело разрешилось, я узнал, наконец, его домашний адрес и мобильный телефон, в следующий приезд встречусь с ним. Он, оказывается, не имеет своего офиса – вот и экс-премьер!

Продолжи, пожалуйста, хлопотать с поиском зала для выставки А. Заболоцкого. Я присоединяюсь к просьбе В.Г. Распутина.

По поводу приватизации жилья (Селезнев просил подобрать одну-две нерусских фамилии, помнишь?). Я нашел пока одного Н.Н. Энгвера. Вот его телефон: 415-54-90. Адрес: Рублевское шоссе, 31, корпус 2, кв. 446. Меня надо исключить, так как я уже не москвич, а о дочери позаботятся ребята из ведомства, так как Бородин уже оправдан. Она уже ждет окончательного решения и все бумаги у ней сданы. Все!

Главное: можно ли посылать тебе рукопись моих статей? Сергею Владимировичу кланяюсь. Белов. 31 мая 2001 г.

В конверте лежит дополнительная короткая записка. Белов написал: «В Кириллове позвони – 32-32-7, экскурсовод». В моих планах на июнь значилась поездка в два вологодских монастыря – Кирилло-Белозерский и Ферапонтов. Уговорить Белова поехать за компанию я не смог. Он дал координаты знакомого экскурсовода. Воспользоваться ими не довелось. Я ехал с друзьями-реставраторами, а им требовалось уединение, чтобы измерить крепостные стены, сделать нужные замеры, провести фотосъемку.

Мягкая красота фресок Дионисия в Ферапонтовом монастыре меня так поразила, что на обратном пути я заехал попить чаю к Василию Ивановичу. Перед встречей закупил на рынке пару сеток продовольственных товаров, для Ольги Сергеевны букет ярких и солнечных роз. Беседа в тот день крутилась в основном вокруг имени основателя уединенного и живописного монастыря монаха-чудотворца Ферапонта. Откуда у писателя были такие энциклопедические познания той эпохи, истории Белозерской земли, биографии самого Ферапонта, можно было только догадываться. Белов то и дело цитировал строки малоизвестных летописей, и даже страницы из жития самого Ферапонта. С каждой картинкой, нарисованной яркими деталями, передо мной вставал удивительный рассказчик. Я ходил по заросшим травой монастырским тропинкам, а рядом мелькали черные рясы молчаливой братии. Обитель хранила умиротворяющий дух красоты. Трудолюбивый Ферапонт неустанно махал топором, возводя очередную келью.

– Ферапонт происходил из богатой и благородной семьи бояр Поскочиных, – громко чеканил длинные предложения Белов. – Жили они в Волоколамске. Мирская суета мальчику не нравилась. Именем Ферапонт нарекли его, предварительно совершив постриг, в Симоновом монастыре, куда тот пришел тайно от родителей. Однажды, выполняя поручения архимандрита за пределами монастыря, делая потребные покупки, он побывал на Белоозере. Его непорочная душа была покорена множеством озер, лесов, непроходимых болот. Он обошел вокруг ту землю несколько раз и так ее полюбил, что упросил архимандрита отпустить его туда для уединения от мира и служения Богу.

Тут Белов достал тетрадный лист и прочел мне цитату из жития Ферапонта: «Ибо желала эта святая душа и некоторые новые добродетели стяжать, – верх же всех добродетелей есть безмолвие».

– Знаешь, Анатолий, что такое безмолвие? – звучит затем хитроватый вопрос для меня.

– Тишина, – отвечаю я. – Покой. Молчание.

– Почти угадал. Это полное игнорирование всяких голосов и звуков.

– В первую очередь, человеческих.

– Ты опять не точен. Скорее всего, безмолвие следует относить к себе, то есть накладывать на себя обет молчания. Мы вот с тобой не годны быть безмолвниками.

Рассказ о монашествующей жизни Ферапонта продолжался. Оказывается, он вместе с другим монахом Кириллом, обитающим в монастыре Рождества Пречистой и жадущим пожить в безмолвии, уходят в поисках новой обители. И такое более уединенное место они сыскали, осмотрели его внимательно, выкопали в земле келью. Но недолго Ферапонт пожил здесь… Душа позвала пожить отдельно, безмолвствовать в одиночестве. Расстались они без обид. Ферапонт нашел другое место, поблизости от кельи Кирилла, вблизи Паского и другого озер. Расчистил место, огородил его, построил келью. Кормился с огорода овощами, удил рыбу. Требования разбойников с угрозами покинуть обитель, он игнорировал. Жил в радость. К нему потянулись другие люди. Образовалась монастырская братия, которая строила трехэтажные кельи, а рядом церкви. И все было бы хорошо, да увез князь Андрей блаженного Ферапонта в город Можайск, и сколько ни умолял монах отпустить его в родную обитель, просьбы его остались не услышанными. Так и пришлось строить вблизи города иной монастырь.

Книгу о реставраторе Александре Рыбникове Белов искренне поддержал, хвалил ее писателям Распутину, Крупину, редактору газеты «Русский вестник» Сенину. От них я узнал, почему она так зацепила его. Герой книги был деятельным человеком, подвижником, и Белов сам был таким. Окружение его тоже состояло из созидателей. Среди них был кинооператор Анатолий Заболоцкий. Он нуждался в помощи по организации фотовыставки в Государственной Думе. Заступниками, ходатаями тогда выступили Распутин и Крупин. Вначале они написали мне письмо, затем Распутин пришел вместе с Заболоцким ко мне в кабинет. Наше обсуждение порядка проведения фотовыставки оказалось напрасным. Селезнев холодно отнесся к моему предложению предоставить холл второго этажа для творческого мероприятия; то ли испугался возгласов со стороны депутатов-либералов, то ли равнодушно относился к затее известных русских писателей. Фотовыставку пришлось провести в Совете Федерации.

С того дня Белов охладел к Селезневу окончательно. Перестал надеяться на тех, кого считал единомышленниками.

Если встречались пустословы и бездельники, то их он на дух не переносил. Отсюда и его категорический запрет, чтобы я больше не ходатайствовал, не просил ни Селезнева, ни сотрудников Петровской академии, которые забыли про свои обещания помочь с книгоизданием. Белов устал от излишних хлопот, его коробил обман, в который не хотелось верить, но приходилось. Пустив все на самотек, он решил понаблюдать, в какую сторону и в какой песок утекут словесные обещания былых поклонников его таланта. Чтобы не пришло разочарование со стороны экс-премьера Павлова, я убеждал забыть его. Необходимо было сосредоточиться на издании книги в «Рыбинском подворье».

К Белову вскоре вернулось вдохновение, уверенность в собственных силах, желание работать, и он активно начал готовить сборник статей к печати. Я просил прислать его черновой вариант статей, желательно с частью новых.

Письмо восемнадцатое

Дорогой Анатолий Николаевич!

Кто такой твой издатель? Когда можно ждать денег? (Я сильно задолжал…) – Скажи ему, чтобы подобрал для меня добросовестного редактора (перепечатал, не растерял, вернул), с ним я рассчитаюсь с гонорара. Состав… Не обязательно в этой очередности должны быть мои опусы, но приблизительно в этой…

Звонить боюсь, ты в бегах все, да и Сергей Владимирович тоже. Привет ему.

До свидания.

Белов. 13 июня 2001 г.

Каковы дела? Ты знаешь, что члены СП сейчас самые бесправные граждане? Ни отпусков, ни больничных у них!

Долгожданная, вымученная рукопись наконец-то пришла ко мне. Правда, в сыром, черновом варианте, и, что плохо, в нее включена малая толика публицистики автора, этих материалов хватило бы не на полноценный сборник, а лишь на брошюру. Я же настаивал на объемном труде, где были бы собраны все последние статьи автора под твердой обложкой. Тем более, Белов отказался от варианта редактора Вячеслава Волкова, предложившего разместить в сборнике еще и художественные рассказы.

Пришлось сразу позвонить Белову и настоять на подготовке еще нескольких его статей. Издателя я специально долго не называл. Узнай, что им пришлось стать мне, он тотчас отказался бы от выпуска сборника. Тогда русская патриотическая читательская аудитория к ожидаемому 70-летнему юбилею писателя не получила бы ни одной книги. Гонорар автору не планировался. Но при упоминании о нем я решил отдать Василию Ивановичу часть своей зарплаты. На меня горькое, весьма удручающее впечатление произвел разговор с тогдашним губернатором Вологодской области Позгалевым, который посетовал о том, что великий писатель пришел к нему в кабинет в старом потертом костюме, разбитых ботинках и с сумкой через плечо, похожей на противогазную. Губернатор знал, что бедность настигла известного во всем мире земляка после обесцененных правительством сбережений граждан, но не помог ему ни копейкой. Книг не издают, гонораров не выплачивают… А на какие средства жить писателю?

Неслучайным оказался в письме и вопрос Белова ко мне, знаю ли я о бесправном существовании членов Союза писателей. Пришедшие к власти после расстрела парламента либеральные правители сознательно не включили в реестр такую профессию, как писатель, потому эти творческие люди не имели ни зарплат, ни больничных. Либеральные правители и их эксперты (в основном одной национальности – евреи) категорически выступали против принятия закона «О творческих работниках и творческих союзах», который позволил бы получить государственную поддержку не только писателям, но и художникам, архитекторам, скульпторам. Пережив не одну губительную реформу в сфере отечественной культуры, писатель-классик Валентин Распутин охарактеризовал деятельность либеральных правителей, как оккупационную.

Судьбой закона о творческих союзах интересовался у меня в то время не только Белов, но и другой замечательный писатель Борис Екимов. Они то и дело теребили меня, просили ускорить процесс узаконивания творческой деятельности. Для меня значимость закона была очевидна, и потому в Думе приходилось не раз выступать в его поддержку. На одно мое критическое выступление обиделся даже председатель Комитета по культуре Государственной Думы Иосиф Кобзон. У меня с ним сложились теплые отношения, он даже приглашал меня с супругой на свой юбилей, дарил книги. А тут воспринял критику по поводу волокиты с принятием закона на свой счет и написал на меня крутую жалобу в комиссию по этике. Я ощущал себя правым, потому все заседания комиссии проигнорировал, но послал туда в свое оправдание объяснение на нескольких листах, в котором содержались подробные аргументы в защиту пропавшего в недрах правительства закона о творческих союзах.

Только коллега Кобзон и комиссия по этике успокоились, как меня раскритиковал боевой писатель-подвижник и журналист Александр Бобров в газете «Советская Россия». Мол, закон о творческих союзах в Думе пропал, не принимается, а депутат-писатель Грешневиков помалкивает. Терпеть неправду я не захотел, послал ему стенограммы, где обозначены мои выступления о важности принятия этого закона, а заодно приложил жалобу Кобзона, и, следует отдать должное, честный журналист Бобров разобрался в проблеме и вскоре опубликовал опровержение.

Шли годы, а закон, принятый в первом чтении, так и лежал мертвым грузом. На смену либеральному, активно-шумному министру культуры Швыдкому пришел министр-патриот, русский по духу, способный защитить интересы национальной культуры Александр Сергеевич Соколов. Пришел с поста руководителя консерватории. Добрая расположенность к нему у меня и у многих коллег по парламенту зиждилась не только из-за его приверженности к классической музыке, но и потому, что он был внуком блестящего писателя-натуралиста Ивана Соколова-Микитова. И когда он пришел в Думу обсудить с депутатами программу развития культуры в стране, я, естественно, не удержался от того, чтобы не подтолкнуть его заняться продвижением, а на языке либералов – лоббированием, многострадального закона о творческих союзах.

В думской стенограмме зафиксирован наш публичный диалог. Подбодренный некогда Беловым, я без лишних раздумий поставил перед Соколовым проблему творческих работников:

«Уважаемый Александр Сергеевич, с тоской я прослушал оба доклада, еще с большей тоской воспринимаю отсутствие здесь председателя комитета по культуре Кобзона.

Русская национальная культура сегодня под давлением и прессингом инородной масскультуры. Когда Валентин Григорьевич Распутин, великий наш русский писатель, сказал, что мы живем в оккупированной стране, он назвал признаки: чужие песни, чужая культура, чужая архитектура.

Но вопрос не о том, почему наша культура сегодня на телевидении служит золотому тельцу, а не Отечеству, вопрос о другом – о судьбе законопроекта «О творческих работниках и творческих союзах». Александр Сергеевич, сделайте, вернее, совершите моральный и нравственный подвиг, будут оправданы ваши четыре года служения культуре, если такой закон через правительство, через администрацию президента вы проведете. Потому что архитекторы, художники, писатели и все, кто служит не мамоне, не золотому тельцу, а Отечеству, сегодня в нищете, не имеют возможности выступать и воспитывать патриотизм через передачи по телевидению…».

Микрофон отключили. Время на вопрос по регламенту – одна минута.

Министр Соколов ответил коротко, но с каким глубоким подтекстом:

«Это не вопрос, это пожелание, которое я с благодарностью принимаю. История этого вопроса тоже вам известна, проект закона «О творческих работниках и творческих союзах» рассматривается уже долгое время, и где он застревал вы тоже знаете».

Соколов не раз предпринимал попытки продавить закон через правительство, но всякий раз получал по рукам. Из беседы с ним я знал, как команда швыдких-чубайсов-немцовых мешала ему работать. В парламенте негласную борьбу с ним начал председатель комитета по культуре Иосиф Кобзон, кстати, специально проигнорировавший отчет министра культуры Александра Соколова. Дабы не прослыть антисемитом, я эту команду «чубайсиадов» назвал в своем выступлении не как Распутин «оккупантами», а всего лишь «инородной масскультурой», ну а самому министру пришлось тоже перейти на эзопов язык и намекнуть, что я знаю, «где застрял закон».

Закон либеральное правительство не пропустило. Русского министра культуры взяли в блокаду, лишили права распоряжаться финансами… На все программы по культуре и искусству деньги выделял руководитель соответствующего агентства Швыдкой.

Похороны судьбоносного закона, влияющего на развитие культуры и искусства в России, состоялись после того, как депутат от КПРФ, известная артистка кино Елена Драпеко по настоянию либеральных правителей уговорила большинство Думы снять закон с рассмотрения. Моя попытка остановить это безумие, мое выступление против, не было поддержано.

Лишь в федеральной газете «Время», вышедшей 16 сентября 2006 года, в статье Ирины Репьевой «Культура больна нерусскостью!» я увидел слова понимания и сочувствия. Журналист написала честно и смело, с осознанием предательской политики в области культуры агентства Швыдкого: «И такова странная подоплека практически всех проектов энергичного агентства. А среди них, можно сказать, главный и направляющий – русская литература без русских, без русского духа, русских характеров и, разумеется, без православия. Поэтому бесполезно спрашивать о том, почему до сих пор не принят закон «О творческих союзах», который бы придал статус юридического лица русскому по своей совести Союзу писателей России и, следовательно, дал ему поддержку из государственного бюджета. Бесполезно вопрошать, почему в обновленной России до сих пор не появился и новый Достоевский. Ну, в самом деле, какой православный философ, страждущий о судьбе русского народа, например, из раскормленного Дмитрия Быкова? И не удивительно, что, когда вопрос о судьбе законопроекта «О творческих союзах», во время «правительственного часа», поднял депутат фракции «Родина» («Народная воля-СЕПР») Анатолий Грешневиков, который сам принимал участие в разработке зарубленного законопроекта, министр не воодушевился. На предложение депутата – «совершить высокий морально-нравственный подвиг», то есть, провести закон через правительство и администрацию президента, потому что «художники, архитекторы, писатели, те, кто служит не золотому тельцу, а Отечеству, сегодня пребывают в нищете», – Александр Сергеевич устало констатировал, что он с благодарностью принимает это пожелание, но «где законопроект застревает, вы сами знаете». В общем, министр тему не подхватил и не развил».

Справедливости и правды ради, следует повторно уточнить и сказать, что министру продвинуть важный закон просто-напросто не дали. Можно было, конечно, в знак протеста подать в отставку, но то другая тема…

Письмо девятнадцатое

Анатолий Николаевич!

Какой разговор! Разницы для меня нет – что Москва, что Ярославль… Действуй, как лучше.

Приеду в Москву в декабре. Белов. 8 ноября 2001 г.

Решение собрать под одной книжной обложкой все газетные и журнальные статьи Белова пришло ко мне давно. Подталкивало желание насолить как врагам, так и друзьям писателя. Обещаний издать ту или иную книгу Белова было много, у губернатора Пензенской области дело дошло даже до набора текста, но когда нужно было принять окончательное решение, то оно почему-то не принималось. Белов ждал, надеялся на поддержку, переживал, а его обманывали. Он чувствовал, что вокруг него складывается какой-то «заговор» не врагов и мстителей. А заговор молчания. Его болезненное восприятие ненужности, невостребованности, а также постоянные переживания из-за очередного обмана, безусловно, передались мне.

В такие минуты печали и тоски нельзя было не подставить плечо. Я предложил Василию Ивановичу доверить мне право издать ему книгу статей и очерков, и тем самым уничтожить заговор молчания, утереть нос всяким могущественным «губернаторам» и «академикам». Почему выбор пал на публицистику? Так именно ее и побаивались сильные мира сего читать, а крепкие благодетели издавать.

Белов возражал лишь против публикации очерка о Шукшине «Тяжесть креста». Он уже публиковался в журнале «Слово» и должен был вот-вот выйти в издательстве «Советский писатель» отдельной книгой под таким же названием. И эта книга выйдет в соавторстве с известным кинооператором Анатолием Заболоцким, ближайшим другом и соратником как Шукшина, так и Белова.

Мне не без труда удалось убедить Василия Ивановича включить в книгу и путевые заметки «Дорога на Валаам», и очерк о Шукшине. Аргументы звучали простые: издание должно быть разнообразным по жанру и полным по объему, так как выходит к 70-летнему юбилею писателя.

Много времени ушло на поиск газетных публикаций и их перепечатывание, согласование с автором. Во избежание злой и поверхностной критики, скоропалительных обвинений, что книга представлена однобоко, как памфлет и вызов власти, мне пришлось наряду с колючими и наступательными статьями разместить еще и душевные этюды в адрес русских подвижников, честно и смело защищающих и оберегающих традиции и устои государства, таких, как писатель Валентин Распутин и художник Владимир Игошев. Они украшали сборник, привлекали внимание разнообразной читательской аудитории.

Когда процесс собирания статей и очерков подошел к концу, пришла мысль разместить в книге и серию знаковых фотоснимков, обозначающих громадный круг друзей писателя. Начался поиск фотографий. Тут подключился к работе сам Василий Иванович.

Встал еще один сложный вопрос: где лучше издать книгу – в столичном издательстве или у себя на Ярославщине? Для Белова в тот момент это предложение не имело значения. Выбор пал на издательство Сергея Хомутова «Рыбинское подворье».

Письмо двадцатое

Дорогой Анатолий Николаевич!

Делайте что хотите, лишь бы вышла книжечка. И так она запоздала…

Неважно, какое будет название. А предисловие придумай коротенькое, какое хочешь. Можешь сказать, что публицистика в годы безвременья спасала меня от безденежья – и СПАСЛА! Но неужели я не стал бы писать эти статьи, если б Гайдар меня не ограбил? Нет, стал бы все равно…

Так что, решите все без меня. И насчет названия, и насчет, заголовков-подзаголовков. Например, «Догорающий Феникс» мне дорог… Все!

Белов. 27 ноября 2001 г. Вологда.

Книгу твою пока не прочитал, как только руки дойдут, прочту сразу… Обнимаю. Приеду на Собор 10 декабря.

В столичном издательстве «Русский мир» вышла моя книга «Дом под кронами дубов». То была, как сказано в аннотации, яркая публицистическая проза, откровенный разговор с соотечественниками о проблемах русской «глубинки», о ладе и нестроении современной крестьянской жизни, об удивительных людях деревни, о природе и культуре России.

Многие очерки из подаренного сборника были написаны мной под впечатлением широкоизвестной книги Белова «Лад», потому не случайно понятие и слово «лад» присутствует в аннотации к моей книге. К примеру, очерк о крестьянине Алексее Гонобоблеве, умеющем покрыть крышу соломой четырьмя разными способами. Редактировал книгу Вячеслав Волков. Он же нашел добротного художника Н.Н. Орехова, оформившего очерки блестящими рисунками, раскрывающими как задумку автора, так и нравственную суть крестьянской жизни. В то время я жалел, что Белов отказался от издательских услуг Волкова.

В письме Василий Иванович посетовал на запоздалый выход книги. Но задержка произошла не по моей вине, а по его – уж слишком подолгу он частями высылал свои статьи. А суровая команда – «делайте, что хотите, лишь бы книжечка вышла» – прозвучала после моего письма ему. В нем изложен был проект предлагаемой к изданию книги Белова «Раздумья о дне сегодняшнем», от которого я впоследствии сам отказался.

21 ноября 2001 года я писал Белову в Вологду:

«Глубокоуважаемый Василий Иванович!

После нашего с Вами разговора об издании книги я переговорил с главным редактором журнала «Русь» и директором издательства «Рыбинское подворье» Сергеем Хомутовым, и он с удовольствием согласился взяться за работу. В выходные дни я еще раз внимательно ознакомился с Вашей рукописью и решил, несмотря на разрешение и доверие с Вашей стороны на полное редактирование, посоветоваться с Вами.

Так как все статьи и заметки – это отклик писателя на острую злобу дня, это раздумья писателя о многочисленных проблемах сегодняшней жизни, то книгу можно так и назвать – «Раздумья о дне сегодняшнем» При этом заголовки статей и заметок можно заменить на уточняющие название книги и ее содержание соответствующие новые заголовки, чтобы нейтрализовать некоторую часть политически устаревших событий, описанных в материале, и чтобы придать им еще большую актуальность, злободневность и искренность. Например, вместо заголовка «Спасем язык!» озаглавить материал – «Размышления о русском языке». Вместо заголовка «Догорающий Феникс» – «Раздумья о судьбе русского крестьянства». Вместо заголовка «Акциз» – «Раздумья об алкогольной политике и пьянстве». И так далее.

Если Вас такой вариант устраивает, то сообщите мне, чтобы я так и ориентировал издателя. Если есть свои замечания и предложения по этому варианту, то внесите уточнения. Если необходимо все оставить, как есть, то рукопись с теми же заголовками и пойдет в типографию. Только тогда сообщите свое название к книге. Ибо книга пока без названия.

И еще бы мне хотелось сопроводить книгу небольшим своим предисловием – представить Вас ярославскому читателю и пояснить, зачем и почему Вы, известный писатель, взялись за написание и издание политической публицистики, и какую цель Вы преследуете, адресуя свою книгу российскому читателю. На мой взгляд, такая аннотация не помешает сегодня.

Кажется, по книге пока все вопросы заданы. Жду скорого ответа.

В газете «Советская Россия» от 17 ноября сего года прочел любопытный очерк Юрия Белова «Русская тетрадь» – о Валерии Гаврилине. В последнюю встречу мы с Вами как раз о нем говорили, о Ваших добрых планах… Не Вы ли автор? Или это однофамилец? Если это не так, то Вам этот материал обязательно следует прочесть. Фактура замечательная!

Сумели ли Вы, Василий Иванович, хоть один очерк из моей новой книги «Дом под кронами дубов» прочесть в поезде, как намеревались?! Конечно, не скрою, мне интересно узнать Ваше слово мастера о моем скромном труде. В книге – вся моя любовь к русской деревне, к русскому крестьянину. Иначе и нельзя, я ведь родом из деревни. И очень переживаю за все в ней, происходящее сегодня. Впрочем, об этом мы с Вами говорили и в Вологде».

Книгу Белов обещал начать читать в поезде, курсирующем между Вологдой и Москвой, но, видимо, этого не произошло.

Разговор о том, почему писатель с мировым именем начал писать вместо художественных повестей и рассказов никому якобы не нужные публицистические материалы, Белов заводил часто, так как литературные критики упрекали его в том, что он будто бы исписался. Чиновники в административных зданиях, читающие критические статьи писателя, ворчали и продолжали советовать ему отказаться от публицистики и вернуться к художественному творчеству. Были и те недоброжелатели, которые распространяли слухи о том, что побудительным мотивом для занятия публицистикой стало гайдаровское ограбление писательских сбережений. В своем письме Белов уточняет в который раз, что публицистика – это его отклик на продажную политику либералов-демократов, а также спасение от безвременья. А мне он говорил еще, что публицистика дает ему возможность поразмышлять над извечными вопросами бытия. Как вернуть уважение власти? Как быть, если тебя не понимают? Как отличить принципиальность от обычного упрямства и продажности? Можно ли прощать подлость? А русофобов – можно?

Разные писатели по-разному обозначали значение публицистики. Но все они понимали, что она помогает бороться со злом, она помогает спасти страну. Расхождение было в другом, в смыслах… Для писателя Солженицына, например, смыслом спасения страны являлась правда, то есть жизнь без лжи. Значит, главный наш враг – это ложь! А для Белова спасение Родины заключалось в патриотизме, в гражданских поступках, в созидании. Потому основным врагом он считал – трусость. Из общения с Беловым, из многочисленных его статей, затрагивающих тему политического противостояния общества и власти, я сделал вывод, что именно трусость он больше всего клеймил в публицистике. И, что важно, трусость он вытравливал даже из себя, презирая ее, он осознавал, что порой она мешает ему в честном служении Родине. Но он перебарывал себя, поднимался первым в информационную атаку, получал вместо вознаграждения привычные окрики и угрозы, и снова безбоязненно писал, восставал за правду.

Да, мало среди наших могучих писателей в те трагические для России времена возвышали свой голос в ее защиту. Побаивались. Не высовывались. Выжидали. Порой в патриотической прессе был заметен лишь бесстрашный Белов.

Почему писатель-публицист Белов считал, что трусость губит нашу страну, и потому выжигал ее, будто каленым железом, из нашего гражданского общества, в своих злободневных и смелых статьях? Спустя десяток лет я могу ответить однозначно – он был провидцем. Кто еще, кроме Белова, мог за десять лет до гражданской войны на Украине, в Храме Христа Спасителя на своем юбилейном торжестве сурово и прилюдно спросить председателя Совета Федерации Сергея Миронова: «Когда вы вернете Крым России?». А кто за двадцать лет до кровавых событий в Украине, до прихода там к рулю управления страной руховцев-бандеровцев мог написать смело, предвидя, что эта трагедия случится? Конечно, писал он – трибун и правдоруб.

Сегодня, в 2017 году, читаю в газете «Русский вестник» статью Белова «Мы знаем, что делать», читаю и восторгаюсь провидением писателя:

«Люди, которые мечтают о мировом правительстве, только и думают, как бы поссорить, например, русских с украинцами. Они поссорили хорватов с сербами, теперь они ссорят русских с украинцами. С помощью этих самых суверенитетов. И все получается у них, вот в чем беда. Наивные деятели Руха ослеплены и отравлены антирусской пропагандой. Им невдомек даже, что все это уже было. Им кажется, что они первыми объявили Москву врагом номер 1. На самом же деле все это было уже до них. И чем все кончилось – известно. Но почему-то и они, и мы это забываем.

Я выскажу, может быть, крамольную мысль. По поводу трусости интеллигенции. Нашей современной интеллигенции, в том числе и нас с вами. Я причисляю себя тоже к трусам, потому что сделал слишком мало для того, чтобы не было таких вещей, какие происходят в Приднестровье и Югославии, на Северном Кавказе. Примеры нашей трусости можно приводить бесконечно».

И приводит Белов, выступая, например, в институте мировой литературы, ряд таких примеров. Ему не нравится лживая версия о самоубийстве поэта Есенина. Он разоблачает ее публично и требует подобной смелости от других.

Но меня поражает то, как Белов предчувствовал гражданскую войну в Украине, которая идет сейчас там.

Министерству иностранных дел России, да и в целом всему правительству, не хватило политической грамотности, чтобы увидеть в перспективе, что орудием разрушения стран и единства братских народов станут идеи суверенитета и антирусская пропаганда, то есть русофобия. А писатель Белов, побывав во время войны в Сербии и Приднестровье и пообщавшись с местным народом, без политики разобрался, к какой гражданской войне готовит нас мировое правительство во главе с США. Уроки истории Белов хорошо выучил по правдивым книжкам и летописям.

Я соглашаюсь с писателем, что трусость политиков и нашей интеллигенции послужила хорошим горючим сплавом для будущих войн, конфликтов и грабительских реформ, превративших великую страну в колонию, а народ – в нищих. Единственное, что стоило бы добавить к такому опасному для общества явлению как трусость, еще и беспамятство. Именно память, национальное самосознание вытравливают с большим усердием и талантом наши либеральные правители под неустанным присмотром и влиянием США. Потому в статье Белов напоминает, что «и они, и мы забываем», чем закончилась война для тех, кто объявил Москву врагом номер один.

Кроме напоминания про опасность беспамятства, Белов продолжает в статье повторно клеймить трусость. Он пишет: «Можно говорить много на другие темы, подтверждающие нашу общую трусость. И благодаря этой нашей трусости нас и уничтожают. По частям. Республику за республикой. Государство за государством. Чем мы помогли сербам? Мы не только не помогли, а даже навредили, признав Хорватию. А ведь все знают, что такое Хорватия – это католики, которые воюют против православных. Не словом воюют, а ятаганами. У нас об этом молчок… Можно еще лет десять-двадцать кричать, что мы, русские, сами в оккупации. От этого крика оккупация не исчезнет. Надо просто набраться мужества и выгнать оккупантов. Сначала обличить, а потом выгнать. Хотя бы из правительства. Война-то ведь все равно идет. Это война комбинированная. Кровь льется и в прямом смысле, но самое страшное поражение мы терпим в информационной войне. Славяне особенно. Все отдано на откуп силам, враждебным славянским народам. И эта информационная война самая страшная. Здесь тоже нужна смелость, и действовать надо более решительно. Прежде всего, разоблачая предателей, обличая наших тайных врагов. Кстати, что делать и как быть, давно известно. И не надо делать вид, что мы не знаем, как тут быть. Знаем. Трусость мешает. Отсутствие мужества».

Про опасность информационных войн внутри страны и ее недооценку гражданским обществом я написал в книге «Информационная война», которую подарил Белову сразу после ее выхода. Он ее не только высоко оценил, но и стал использовать в своих статьях. Конечно, я был рад, что мой труд востребован.

Тему массовой трусости и предательства Белов затронул в беседе с журналистом-патриотом Ниной Авдюшкиной, опубликовавшей ее 30 мая 2001 года в газете «Наш регион» под заголовком «Жить надо по-человечески, вернее, по-божески». В ней журналист приводит слова писателя о том, в чем кроются причины сегодняшнего кризиса страны. Откровенность и смелость Белова опять поражают. Он отвечает: «В предательстве. В коллективном предательстве! Увы, не заметила православная Русь гнусного предательства Горбачева, Яковлева, Шеварднадзе. О, как ловко облапошила нас дьявольская эта троица, как хитроумно использовала она народное недовольство безбожной коммунистической властью! Как незаметно подсунула нам новую денежную власть, ввергнувшую Россию под банкирское иго!.. Как так получилось, что наш народ стал торгашом? Допустим, правительство у нас такое, торгашеское. Конечно, многое просто нам навязано. Но почему так легко поддались? Некоторые уже разучились пуговицы пришивать, башмаки чинить, снег разгребать. Зато торгуют… Россия стала почти колонией, правда, с ракетами. Об этом я говорил постоянно. Впрочем, говорил не я один, многие предостерегали… Осознать, что мир движется к пропасти, для этого не так уж много надо ума и сердца. Но люди делают вид, что ничего страшного не происходит. Человечество, мол, движется путем технического прогресса, а не духовного. А что будем делать, когда кончится нефть? Она ведь уже кончается. Что будем делать, когда повысится температура земли и начнут таять ледники?».

Любопытной стала для меня газетная статья Белова «Так хочется быть обманутым», которую я включил в готовящуюся к изданию книгу «Раздумья о дне сегодняшнем». Здесь автор удачно соединил два человеческих порока – ложь и трусость, которые ведут и человека, и страну к саморазрушению. Прочти эту статью Солженицын, наверняка бы пожелал побеседовать с Беловым и найти общее понимание, как обустроить обманутую и ограбленную Россию.

Привожу короткую цитату из этой увлекательной философской статьи:

«Существуют, вероятно, два вида лжи: когда ты обманут другим и когда обманываешь себя сам. Если ты обманут другими, совесть твоя не страдает… Она точит твое сердце тогда лишь, когда ты допускаешь самообман. Опасность и состоит как раз в том, что, заглушая свою совесть, ты незаметно для себя впадаешь вначале в самообман (как та самая кошка, которая, воруя лакомство, жмурит глаза), а затем легко позволяешь уже и обмануть себя, и даже втайне от себя тебе хочется быть обманутым.

Тогда мы не внемлем себе… Совесть наша молчит, мы закрываем глаза на правду, нам кажется, что так легче жить, что все другие живут не иначе… И уже не хочется верить в то, что человек, живущий по совести, счастливей тебя!».

Только гениальный писатель мог так написать, задать себе простой вопрос и найти на него ответ.

Письмо двадцать первое

Дорогой Анатолий Николаевич, шлю Вам «Горсть света», может быть, Вы ее посмотрите на каникулах, а «Наследника», если захотите, возьмете потом здесь.

Очень хотелось бы получить какой-то оклик на «Горсть» – Белла не рассылает даже в книжную палату, и в «Обозрении» о ней ничего нету.

Поклон Вашему семейству! С 2002 годом!

Ваш В. Белов.

28 декабря 2001 г.

Письмо написано на открытке, на которой изображена картина прекрасного, но, к сожалению, малоизвестного в России художника П.И. Петровичева «Ростов Великий осенью». Мои земляки любят творчество этого живописца. В своих полотнах он воспел красоту и историческую значимость Ростова Великого, одного из древнейших русских городов.

Рассказ «Горсть света» я прочел на одном дыхании, и на следующий же день выслал его в журнал «Обозрение» с просьбой дать ему хорошую рекламу.

Письмо двадцать второе

Дорогой Анатолий Николаевич!

Всю книгу еще не прочитал, но уже вижу, что книга у тебя получилась хорошая. (То, что она хорошая, можно судить даже по оглавлению.)

Вот и ты вплотную подошел к той грани, которая меня мучает всю жизнь. Да-с! Что это за рубеж? А вот что. Теперь тебе неминуемо придется выбирать (или хотя бы разделять), где у тебя полное художество, а где документ. Разделить эти явления полностью, конечно, невозможно, но стремиться к этому все равно настоящий писатель обязан. А ты уже настоящий писатель… А как ты сможешь выпутаться из политики, я не знаю. А может и выпутываться из нее тебе не следует? Я вот как ни освобождался, ничего не вышло… Все дело в натуре, в менталитете, как теперь говорят.

Так что не жди ни от кого ни помощи, ни добрых советов, ни пощады, так как и битым будешь, и обиженным и, пардон, старым, и, может, даже бедным. Так или иначе, от литературной стези тебе не отвертеться уже, придется тянуть литературную лямку, как тому бурлаку… Но ведь ты волжанин! Так что изволь тянуть. Бурлаки были, кстати, не такие как у Репина. Они и лямки тянули, и пели – дай Боже! – и дрались, и плясали…

И тематику подразделять тебе придется: где экология, где животные, где архитектура, где рыбаки и охотники. А где и министры с губернаторами…

Вот что, кратко, хотелось мне тебе сказать. Поговорим, может быть, и еще, коли живы будем.

Обнимаю. Белов. 3 декабря 2001 года. Вологда.

Да, у тебя под боком объявилась икона Богоматерь Подкубенская (умиление) – шедевр живописи, которую (цветное фото) я хочу вставить в свою новую книгу и уже написал в Ростов, чтобы организовали мне хорошую съемку на слайд и прислали в Вологду. И тебя упомянул в письме к работникам Ростовского музея…

Посодействуй, сколько можешь!

До свидания еще раз.

Белов.

Хорошо помню, я не спал всю ночь, осмысливал ту высокую оценку, которую дал Белов, прочитав мою книгу «Дом под кронами дубов» – «А ты настоящий писатель!». Я настоящий писатель… Это внушил не я себе сам, это написал черным по белому великий наш писатель, на чьих книгах я учился в студенческие годы.

Эта похвала побуждала меня потом писать и писать, не оглядываясь на замечания критиков, порой и справедливые.

О книге мы говорили и спустя месяц, и спустя год. Белов хорошо помнил многих ее героев. То просил рассказать о леснике и самодеятельном художнике Михаиле Семидушине, то о несмолкающей гармони Павла Марзаева.

Иногда, перечитывая письма Белова, в том числе и это – о выборе заниматься или не заниматься документальной публицистикой, идти в политику или остановиться на писательском труде, я задаю себе вопрос: а Белов когда-нибудь сомневался в таком выборе? Известно, что он сознательно встал на путь политического обличения власти, противостояния, публичного высказывания той правды, о которой не писала либеральная пресса и которой боялась либеральная власть. Выходит, сомнений и переживаний на сей счет не должно быть. Тогда как быть с тем признанием, которое он сделал известному литературному критику и публицисту Владимиру Бондаренко, опубликовавшему в газете «Завтра» беседу с писателем под заголовком «Молюсь за Россию». Писатель размышляет: «Вот я до сих пор публицистикой занимаюсь. А надо ли это писателю, так и не знаю… Конечно, писатель должен заниматься политикой своего народа. Но место писателя все-таки определяется его художественной мощью, величиной и сложностью художественного замысла. Тут многое зависит от цельности писателя. От того, какую непосильную задачу он на себя взвалил. Какой Храм хочет построить».

И вновь ловлю себя на мысли: только гениальному писателю свойственно сомневаться и при этом выбирать и идти верной дорогой – дорогой служения Отечеству. Белов, безусловно, гениальный писатель, подвижник, публицист, философ.

Трудновыполнимой оказалась просьба писателя достать копию, вернее, фотоснимок с иконы Богоматерь Подкубенская (умиление), что хранилась в музее Ростова Великого. Сотрудники искали ее по моей просьбе в запасниках, но не нашли. Тогда я послал им телеграмму, как напоминание о том, что от своего предложения мне трудно отказаться, ибо фотоснимок нужен писателю Белову.

Декабрь 2001 года заканчивался этим письмом.

Переписка с Беловым началась в новом 2002 году с моего письма. 16 января я проинформировал писателя о сданной в типографию его книге «Раздумья о дне сегодняшнем», а также напомнил о причинах затянувшегося поиска нужной иконы.

К счастью, письмо сохранилось в моем архиве:

«Глубокоуважаемый Василий Иванович!

Рукопись Ваших статей и очерков подготовлена и сдана в печать.

Судя по всему, выйдет очень боевая и содержательная книга. Раз Вы мне доверили ее подготовку и издание, то я скомпоновал и выстроил ее на свой лад, сделал две главы – о дне сегодняшнем и воспоминания о прошлом – под заголовком, как Вам уже и писал, «Раздумья о дне сегодняшнем». Менять теперь что-либо в содержании и оглавлении поздно, материал в типографии. Правку в текст Вы сможете внести по получении корректуры.

Предисловие я сделал небольшое. Сожалею. Следовало бы написать покрепче и подетальнее. Но вот кое-каких автобиографических и литературных деятелей мне как раз и не хватает. Из-за них я и хотел подъехать к Вам домой и поговорить-побеседовать. В январе не получается. Может, в феврале-марте соберемся и встретимся?! Я готов подъехать на машине. Мне это сделать проще, чем Вам. А пару страниц следовало бы сделать поживее, так как Ваша биография нигде не опубликована, за семью печатями информация о Вашей родословной, о Вашем творческом пути. Тем более, впереди у Вас значительное событие – юбилей – 70-летие. И книгу надо бы сделать построже, но и поживее.

Кстати, в связи с юбилейным подходом к изданию книги было бы замечательно напечатать в ней не две фотографии, которые Вы мне дали (с Шолоховым и Гагариным), а поболее. Десяток, например. Мне помнится по газетным и журнальным публикациям, есть снимки, где Вы сфотографированы с Шукшиным, Распутиным, Астафьевым и т. д. Посмотрите и срочно мне их вышлите. Сохранность, возвращение снимков – обеспечим. Но то, что они нужны, то, что они сделают книгу побогаче и поярче – это точно. Так что жду фотографии, разные и обязательно с официальным уклоном, так как книга публицистическая, а не автобиографическая. Есть ли у Вас, например, снимки с Верховного Совета СССР?!

И последнее. На той неделе А.С. Рыбников был в музее Ростова Великого. (Кстати, Рыбникову на днях присвоено Указом Президента РФ звание «Заслуженный работник культуры РФ». До этого Патриарх наградил его святым орденом. Так что зря ваши Лыкошин и Ганичев верят ярославским религиозным фанатикам, распускающим о нас дурные вести.) Фотографию с иконы пока там – в Ростовском музее – не сделали Вам, причина одна – не могут найти эту икону. То ли она в запаснике, то ли Вы ошиблись в чем-то… Но пока музейные работники преисполнены желания найти эту икону и сделать для Вас фотоснимок. Моя правительственная телеграмма о поиске иконы лежит у них на столе. Подождем еще.

Пожалуй, все. Как у Вас идет работа над книгой о Гаврилине? Когда лучше нам повидаться в Вологде, чтобы никого не обременить и не побеспокоить особо?!

Еще раз примите вместе с добрейшей Ольгой Сергеевной мои искренние пожелания Вам и Вашим близким удачи и здоровья в наступившем новом году!».

Так как в это время мы общались часто по телефону, то в письме есть фамилии и разные факты, которые нуждаются в пояснении. Предисловие я расширил за счет тех биографических и литературных деталей, с которыми Белов поделился по телефону. Фотографии я разместил специально в начале книги. Читатель, прежде чем вникнуть в правдивую и заряжающую энергией боевую публицистику писателя, должен зарядиться иной энергией, исходящей от фотодокумента, который подтверждает масштабность личности и огромный круг общения. В книгу вошли снимки, часть из которых Белов привез мне в Москву, а часть прислал отдельной почтой. На них были изображены встречи Белова с Шукшиным, Шолоховым, Гагариным, Симоновым, Абрамовым, Астафьевым, Распутиным, Залыгиным, Шафаревичем. То был цвет и совесть нации. Потому книга с первых страниц внушала уважение к тексту. А мне так хотелось, чтобы читатель на одном дыхании одолел суровую публицистику!

Телефонная связь помогла мне рассказать Василию Ивановичу про конфликт в Борисоглебском монастыре, который раздули литераторы Лыкошин и Ганичев после того, как я воспрепятствовал скорому выселению реставрационной мастерской Рыбникова и выкидыванию в снег его станков. По моей договоренности с ярославским архиепископом Иосифом, а затем с Патриархом Московским и всея Руси Алексием II, переселение реставраторов в строящуюся не без моей помощи новую мастерскую состоялось не зимой, а весной. Таким образом, мы сохранили мастерскую реставраторов от уничтожения и дали им возможность дальше восстанавливать православные храмы и монастыри. Лыкошин, Володин и Ганичев попытались убедить Белова, что я не прав. Однако после того, как он попросил меня разъяснить суть конфликта, его позиция стала схожей с моей. Белов занял в конфликте мою сторону.

Спустя время сотрудники Ростовского музея нашли икону Богоматерь Подкубенская, сделали с нее фотокопию и выслали мне два экземпляра. Один снимок я отослал Белову, другой оставил себе. Икона действительно являла собой шедевр живописи.

Письмо двадцать третье

Дорогой Анатолий Николаевич!

Вез фотографии тебе да не довез, уехал аж в Питер. Жди теперь следующего моего приезда, либо попроси снимки с Шолоховым и Гагариным у А.Д. Заболоцкого (299-78-28).

Обнимаю! Ко мне в Вологду не езди, так как могу уехать… Белов. 13 ноября 2002 г.

Зря говорят, что хороший фотоснимок раскрывает характер человека больше, чем плохой рассказ. Проверено временем – это не так.

Белов на обратном пути из Санкт-Петербурга завез мне для книги «Раздумья о дне сегодняшнем» недостающий иллюстративный материал. Знакомлюсь с фотографией запечатлевшей встречу Белова с Шолоховым в Вешенской. Стоят друг перед другом два замечательных писателя: один – молодой, снискавший широкую известность сразу после публикации повести «Привычное дело», другой – старый, признанный всей мировой образованной общественностью и получивший Нобелевскую премию за роман «Тихий Дон». Их лица сияют улыбками. Неожиданное знакомство, кажется, привело двух писателей к единомыслию, к пониманию друг друга.

Снимок обманывает. Говорит правду, но не всю. Да, гениальный писатель Михаил Шолохов высоко оценил деревенскую прозу Белова. В доброжелательной атмосфере обсудили не одну важную государственную новость. И вдруг речь зашла о бедах русской деревни… Белов напрягся. На его рабочем столе уже закипала работа над трилогией о трагедии раскулачивания русского крестьянства. В тот момент, когда делегация писателей и партийных работников наперебой стала расхваливать роман Шолохова «Поднятая целина», Василий Белов подал реплику и отважно вступил в спор… Никто не мог доказать Белову необходимость раскулачивания трудолюбивых крестьян, даже сам Шолохов. По разные стороны баррикад стояли и герои книг «Поднятая целина» и трилогии «Час шестый», куда входили и романы «Кануны», «Год великого перелома».

Спустя годы я узнал от православного писателя, крупного ученого Валентина Осипова, присутствовавшего при том политическом споре, что Шолохов и Белов расстались каждый при своем мнении. Вологодский писатель, не принявший правды Макара Нагульного, героя «Поднятой целины», уехал с мыслью развенчать миф об успешной коллективизации сельского хозяйства. А вешенский классик, как сказал ученый Осипов, посчитал Белова недостаточно информированным.

Вряд ли Белов мог признать себя несведущим в политике крестьянского сопротивления военно-коммунистической и космополитической власти после революции 1917 года. Для него не существовало закрытых тем. Он сидел в архивах, собирая отдельные факты, которые не просто будоражат сознание, а дают полное и объективное восприятие истории крестьянского отчуждения от земли.

Получив на руки фотоснимок беседы Шолохова с Беловым, я не мог не спросить у последнего, о чем шел разговор. «Больше всего говорили о литературе и, конечно, о деревне», – скупо ответил Василий Иванович. Про разные мнения писателей о том, как коммунистическая власть относилась к зажиточным крестьянам, он умолчал. Однако в подготовленной к изданию книге «Год великого перелома. Хроника начала 30-х годов» он высказал свою позицию по коллективизации сельского хозяйства и начале сталинских репрессий с предельной правдивостью. В ней писатель продемонстрировал публично свою информированность… И эта информированность чуть ли не поставила крест на его романе.

Издательство потребовало убрать с первых страниц цитату из трудов Энгельса. Белов наотрез отказался. Разгорелся скандал. Уступать никто не желал. Время играло против писателя. Он держал долгую паузу, боролся, доказывал… И победа все же пришла к нему. Книга увидела свет.

На первом листе романа черным по-белому зловеще были начертаны слова Ф. Энгельса: «Всеобщая война, которая разразится, раздробит славянский союз и уничтожит эти мелкие тупоголовые национальности вплоть до их имени включительно.

Да, ближайшая всемирная война сотрет с лица земли не только реакционные классы и династии, но и целые реакционные народы, и это также будет прогрессом».

«…Мы знаем теперь, где сосредоточены враги революции: в России и в славянских землях Австрии… Мы знаем, что нам делать: истребительная война и безудержный террор».

Разрушение крестьянского мира и лада Белов считал как раз террором. Мы много говорили с ним на эту тему. Тут ни спорить, ни соглашаться не приходилось. Он был прав.

Когда Василий Иванович дарил мне этот судьбоносный роман, то под цитатой Ф. Энгельса он написал твердым и четким почерком: «Вот какие традиции у безбожников…».

На титульном листе сделал другую надпись:

«Славной чете Грешневиковых от автора, который тоже не равнодушен к Отечеству. Дорогие Галя и Толя, если будет некогда читать, то передайте книгу Рыбниковым (у меня больше нет экземпляра именно этой). Спасибо за посещение! И счастливой дороги… Белов. 29 июля 2001 год. Вологда».

Помнится, в тот приезд к Белову он подарил мне и жене Гале еще одну книгу – «Лад», с надписью «Анатолию Николаевичу Грешневикову и его семье желаю миру и ладу! Белов. 1 июля 1994 г. в Вологде». Причем слово «ладу» было не написано полностью, а лишь к заглавию книги «Лад» приставлена рукой писателя буква «У». Вышло красиво – «Ладу». Точно такая же книга была подарена и семье Рыбниковых.

По возвращении домой мы с Сашей Рыбниковым говорили почему-то не о понравившихся нам очерках о народной эстетике «Лад», а о крестьянской трагедии в России и о том, как удачно автор использовал для раскрытия темы человеконенавистнические слова основоположника марксизма Ф. Энгельса.

Иная история у фотографии, на которой Василий Белов беседует с первым космонавтом Юрием Гагариным. В ходе той беседы не родилось ни одного спора. Наоборот было обоюдное понимание друг друга. Белов тогда узнал и подоплеку сноса Храма Христа Спасителя в Москве, и то, как Юрий Гагарин на одном из съездов комсомола внес предложение восстановить эту православную святыню. Я в свою очередь услышал о смелом гражданском поступке космонавта от Белова при подготовке книги публицистики «Размышления о дне сегодняшнем», куда вошел фотоснимок встречи писателя с космонавтом.

Частые поездки Белова в Санкт-Петербург были вызваны тем, что он усердно, но тяжело работал над повестью о композиторе Валерии Гаврилине, который жил там.

Письмо двадцать четвертое

Дорогой Анатолий Николаевич! (забыл, старый дурак, имя твоей супруги).

Вот несколько подвернувшихся снимков. Я с удовольствием бы избавился от всех своих архивов… В том числе и фотографий.

Поздравляю с Крещенским сочельником. Завтра Богоявление. Берегите детей и воспитывайте их в христианстве, чтобы потом не страдать, как я.

До свидания, жду в Вологде. Белов. 18 января 2002 года.

Моя жена Галина приехала в Москву проведать, как идет учеба у младшего сына. Зашла ко мне на работу, а там, в кабинете сидят Белов и Заболоцкий. Разговоры вначале шли о том, о сём, о районной газете, где жена работала главным редактором, о деревне, из которой бежит молодежь. Про детей беседа вышла более горячей.

– Сыновья с неохотой едут копать грядки, – сетует Галя. – Приедут на дачу помочь нам, а я вижу, им не особо нравится с землей возиться.

– У вас хоть едут в деревню, а у меня дочь никакими коврижками в родную Тимониху не заманишь. Никакой речи быть не может о том, чтобы помочь по хозяйству.

– Нет, у нас отца и старший, и младший слушаются. Побаиваются. Скажет, что надо помочь, – они помогают. Сами порой и не догадаются. Но, как я, на грядках работать не хотят.

– Я бы рад был, если бы меня дочь слушалась…

Мне этот разговор, похожий на ворчание стариков, не нравился, и я попытался перевести его на другую тему.

– Сами виноваты, – заявил я. – Надо воспитанием заниматься, воспитывать по принципу «Делай, как я», у нас все времени нет, всё работа, работа, работа.

– Всё так, – кивнул головой Белов. – Мы вечно заняты…

– При чем тут «вечно заняты», – неожиданно наш разговор прервал Заболоцкий. – Они сами должны понимать, почему отец занят, какая на нем ответственность… Сидим вот мы у тебя, Вася, в комнате, пьем чай, смотрим телевизор, а Аня приходит с улицы, заходит к нам и сразу переключает «ящик». Даже не спросит разрешения, ничего не скажет, просто берет и врубает свою телепрограмму. Ей так нужно.

Извечная спорная тема «Отцы и дети» вылилась в более серьезную дискуссию. Примеры следовали один за другим.

Потому письмо Белова с советом заниматься христианским воспитанием детей было к месту, как продолжение прошлого горячего разговора. Правда, из всего сказанного Беловым следовал один лишь серьезный укор дочке – та медлила с замужеством, жила одна, а ему хотелось, чтобы она обзавелась семьей и нарожала внуков. Наверное, это простительная критика в адрес любимых детей, заставляющих страдать родителей.

Последние «подвернувшиеся снимки», которые Белов прислал мне, успели войти в новую книгу. То были фотографии семейного характера: отец на заготовке леса, портрет с женой и дочкой, автор во время службы на флоте.

С большой обеспокоенностью я отнесся к желанию Василия Ивановича избавиться от личного архива. Одно дело – освободиться от фотографий, передать их в музей или в библиотеку. Впоследствии их легко восстановить, заново отпечатать. Хотя старые семейные снимки труднее всего найти. Их вредно считать лишними. Они должны передаваться из поколения в поколение. Да и снимки с известными людьми в семейном архиве не могут не пригодиться.

Освобождать письменный стол и домашнюю библиотеку от писем друзей и читателей вообще опасно. Эпистолярное наследие не подлежит восстановлению. Разорвешь письмо Шукшина или Рубцова, и потомки никогда не узнают, о чем беседовали и переживали их кумиры. Даже если отдашь архив на хранение в случайный музей, и то спокойным можешь быть, если в этом учреждении работают подвижники, совестливые сотрудники, для которых письма великих творцов не являются товаром.

Мне довелось видеть, как Белов избавлялся от писем читателей, которые приходили к нему массово, заваливая рабочий стол. Он их то сжигал, то рвал. Пришлось предложить ему отдавать их либо в музей, либо мне для составления соответствующей книги. Василий Иванович иногда перенаправлял мне читательскую почту. А письма его друзей-писателей стал частями передавать в Ленинскую библиотеку в Москве.

Письмо двадцать пятое

Дорогой Анатолий Николаевич!

Не знаю, читал ли ты эту мою статью, потому и посылаю… Жду верстку и прошу тебя – купи две моих книги «Избранного», если привезут. Для Лукьянова одну и себе, а я рассчитаюсь с тобой, когда приеду.

Обнимаю.

Белов. 8 июня 2002 г. Вологда.

2002 год, в отличие от предыдущих, стал для Белова самым удачным. В столичном издательстве «ИТРК» вышел его большой однотомник «Избранное». Редактор Виктор Калугин не поскромничал, честно назвал включенные в сборник повести и рассказы писателя «классикой русской литературы второй половины XX века». Едва книга поступила к читателю, как 22 апреля на сцене Центрального Дома работников искусств (ЦДРИ) артисты московских театров устроили ей шикарную презентацию.

Я сходил в магазин «Библио-глобус» и купил, как просил Василий Иванович», правда, не две, а три книги. Один экземпляр для себя, два других – для коллег-депутатов Сергея Бабурина и Анатолия Лукьянова. Не дожидаясь приезда писателя в столицу, я выслал их сразу ему домой. Но не успела почта уйти, как мне из Вологды пришла бандероль с книгой Белова «Избранное». Видимо, у него уже была заначка. Открываю первые страницы, а там аж два автографа. На титульном листе надпись: «Грешневикову – автор. Кланяюсь твоим родным людям. Надеюсь на изменения в государстве и тэдэ, как говорят, и тэпэ. Белов. 7 июня 2002 г.». Под фотографией автора другая надпись: «Дорогой Толя! (Извини за фамильярность). Будем еще жить и верить в Создателя, а еще в русский народ и Россию».

Выход литературного «кирпича» под названием «Избранное», конечно, подбодрил Белова, придал сил, энергии, здоровья. Следом в «Рыбинском подворье» вышла и вторая книга, подготовленная мною. Для Василия Ивановича это был окончательный выход из безвременья. Еще он избавился от безденежья. Я ему перечислил часть гонорара, дополнительный остаток пообещал привезти лично. Тут Василий Иванович так расчувствовался, что выслал мне из присланных ему трех книг еще один экземпляр. И опять надписал: «Анатолий Николаевич, спасибо за помощь…». Далее приводить текст не буду, так как в нем он выразил недовольство женой, не верящей, что ему заплатят за книгу. Белов вгорячах написал, а потом позвонил и попросил уничтожить страницу с этой надписью. Я вырвал ее из книги и послал ему – пусть сам разрывает.

При встрече с Лукьяновым я узнал, что бандероль им получена. Удивительно, но ему удалось найти время и прочесть не только «Плотницкие рассказы», но и роман «Все впереди».

– Пожалуй, Белов прав, как никто, – сказал Лукьянов. – Чтобы развивать современное сельское хозяйство, сберегать деревню, нельзя плохо относиться к собственной истории, ведь в ней скрываются корни нынешних проблем. Без знания прошлого трудно разобраться в настоящем, невозможно представить, какой будет деревня в будущем.

– А как Вы расцениваете критику романа «Все впереди», будто он слаб в художественном смысле, и проблемы в нем не актуальные? – спросил я.

– Роман посвящен, на мой взгляд, главной теме нынешнего времени – сохранению института семьи, разоблачению общества потребления, поиску человеком своего места в жизни. Писатель идет к читателю с открытым забралом, избрав публицистическую обнаженность основным изобразительным средством, но острота дискуссий настолько подлинна, что мы не замечаем авторских средств, а определяем в человеческих отношениях поступки, какие из них подлинные, а какие лживые. Ругать роман может только прогнившая насквозь интеллигенция. Так ее автор и сам не любит.

Разделяя мнение бывшего председателя Верховного Совета СССР, а ныне рядового депутата Госдумы Анатолия Лукьянова, я зашел к нему повторно через месяц в кабинет с подарком. Вручил свою книгу «Президент не слышит экологов». А он подарил мне коллекцию стихотворений 100 известных поэтов XX века, записанных на диски в авторском исполнении, чему я был несказанно рад. Записи оказались уникальными, ведь на них звучали голоса любимых поэтов Николая Рубцова, Василия Федорова, Алексея Фатьянова, Владимира Соколова, Станислава Куняева и других.

Еще я передал Лукьянову копию статьи Белова «Забвение слова», которую он мне прислал. Раз ему близка проза писателя, то поймет и публицистику. Тем более в статье речь вновь идет о ненужной и опасной реформе русской орфографии. Белов не раз выступал на страницах газет с призывом беречь народный язык, придавая этой теме государственную значимость. Сейчас он говорил читателю о том, кто в правительстве болеет реформаторством, и какой трагедией может обернуться эксперимент с языком. Гневная реплика звучала уже в начале статьи: «Премьер Касьянов, к примеру, не склоняет существительные, оканчивающиеся на «мя». Да и сами «доктора-филологи» боятся просклонять хотя бы для опыта какое-нибудь трехзначное числительное».

Далее писатель предупреждает: «Пока разговоры только об орфографии, но и с ее помощью можно сокрушить язык… Имеются в виду скрытый цинизм, тайная похабщина, внедряемые в головы и сердца журнальной и газетной публикой. Не только порядочные газетчики, но и приличные писатели уже не стыдятся пользоваться проституцкой лексикой».

Статья «Забвение слова» вышла 29 мая 2002 года в вологодской газете «Красный север». Еще раньше я читал ее под тем же названием в центральной газете «Завтра». Была и третья статья: зачем чиновники жаждут приспособить русский язык для ленивых иностранцев и доморощенных лентяев. Называлась она «Реформаторский зуд». Опубликовал ее Белов 6 февраля в полуправительственной газете «Россия», где призвал чиновников следовать нормам литературного языка и дал разъяснение, почему язык является не только средством общения людей, но и средством их воспитания.

Вместе с Лукьяновым и Бабуриным мы направили статьи Белова в министерство образования. Полезные мысли и чиновников побуждают думать.

Верстку книги «Раздумья о дне сегодняшнем» я выслал сразу, как только ее сделала типография. У Белова после ее прочтения не появилось ни одного замечания.

Письмо двадцать шестое

Толя!

Передай мои поздравления Рыбникову к 50-летию – и книгу с брошюрой.

29 июня 2002 г.

Две бандероли от Белова пришли в самый нужный момент: одна с книгой и открыткой, другая – с брошюрой. Затравленный околоцерковными литераторами реставратор Александр Рыбников с осторожным оптимизмом готовился встретить юбилей. Ждал подвоха, оскорблений… Причин для переживаний – предостаточно. В центральных газетах и журналах то и дело выходили пасквили, будто Рыбников бракодел, разрушающий древний монастырь. Армия таких кусачих обличителей не так уж и мала – Щербаков, Котькало, Володин, Ганичев. Вина их не в том, что зло писали, а в том, что неправду распространяли. А еще вина их в абсолютном бессердечии, в откровенном фарисействе. На словах ратуют за любовь к ближнему, а на деле травят мастера, денно и нощно восстанавливающего из руин поверженные коммунистами памятники монастыря.

Рыбников оставил комфортную городскую квартиру в Ярославле, переселился задолго до прихода к власти горе-демократа Ельцина в поселок, в музейную комнату, расположенную в монастыре, без воды, санузла и связи, да еще и с печным отоплением. Десять лет профессионального труда посвящено возрождению православных святынь. Патриарх Московский и всея Руси Алексий награждает его орденом Преподобного Сергия Радонежского, министр культуры России присваивает звание «Заслуженный работник культуры РФ». Я пишу книгу о его бескорыстном подвижничестве. Но у околоцерковных литераторов, живущих далеко в Москве, на все эти имена – аллергия, им хочется верить лишь одному молодому игумену, а тот упрямо называет реставратора бракоделом.

В разгар такого конфликта из Вологды в Борисоглеб приходят две бандероли. Раздается голос великого русского писателя, также всю жизнь заступающегося за разоренные православные памятники. И московские литераторы на время стихают.

На юбилейном вечере реставратора я, представляя перед собой стоящих именитых фарисеев, громко-громко зачитываю поздравительную открытку Василия Ивановича Белова в адрес Рыбникова:

«Дорогой юбиляр!

Поздравляю, желаю здоровья и многих лет, и многих добрых дел во имя Родины! Белов. 20 июня 2002 г.».

С таким же энтузиазмом дарю от имени писателя его книгу «Избранное» и брошюру «Троицкое чудо». На брошюре начертаны такие высокие и пронзительные слова, что не зачитать их вслух было невозможно. И я их торжественно зачитал юбиляру:

«Дорогой Александр Станиславович!

Вашу работу я сравниваю с Троицким чудом, описанным в этой брошюре. Реставратор – это свидетель Бога! Белов. Вологда. 25 июня 2002 г. Духов день».

Мы поднимаем тост за Василия Белова, за его своевременную, а также неустанную поддержку русских подвижников. И, конечно, за смелость писателя, ведь противостоять натиску маститых чиновников в Союзе писателей, где начальником был сам Ганичев, а оруженосец Котькало являлся его зятем, мог только Белов и никто другой.

В юбилейном зале зазвучали тягучие, как мед, ярославские напевы.

Рыбников тотчас увлекся брошюрой. Нам известно было, что в круг чтения Белова все чаще попадают религиозные книги. И потому подарок не случаен. За трагедией Троицкой чудотворной иконы святителя Николая Чудотворца чувствуется трагедия всей России. До революции икона находилась в Никольском монастыре в окрестностях г. Троицка Челябинской области. Коммунисты разгромили монастырь, икона бесследно исчезла. Обнаружили ее на чердаке другого храма, который тогда переоборудовался под музей, такие же подвижники, как Рыбников. То был храм святого благоверного князя Александра Невского. В нем в 1940-е годы молилась блаженная Евдокия Чудиновская, которая провидчески говорила: «Чудиново будет как Меркушино, а Троицк будет как Бари». Найденная икона хранилась вначале в семье художников Крыловых, а затем была передана восстановленному из руин древнему Свято-Троицкому собору. Реставрация и спасение иконы от следов разрушения осуществлены другим художником – Геннадием Иванчиным.

После юбилейных торжеств, расчувствованные историей возвращения потерянной иконы, мы с Рыбниковым пошли звонить Белову в Вологду. Для меня этот гражданский поступок писателя – один из многих, совершенных им, но именно в них явственно проступают истинные ценности человеческой души.

Письмо двадцать седьмое

Дорогой Анатолий Николаевич!

Жду тебя в д. Тимонихе, которая почти погибла, зимой уже никто не живет… Я буду там до твоего приезда, а в сентябре надо в Москву. В Харовске глава Мазуев даст тебе мотор.

Кланяюсь жене и друзьям твоим. До свидания. Белов. 10 августа 2002 г.

Тимониху можно назвать деревней, и то правда, но для любого образованного человека – это сакральное место. Ясная Поляна ассоциируется у нас с могучим талантом Льва Толстого, Щелыково – с незабываемыми пьесами Александра Островского, Овстуг – с лирической поэзией Федора Тютчева, Куоккала – с дивными картинами Ильи Репина.

Талант неминуемо рождается на почве, как писал в своем известном дневнике Достоевский, а проживать может и на асфальте. Читаешь биографические книги русских творцов-гениев и четко осознаешь: Пушкин немыслим без Михайловского, Блок – без Шахматова, Есенин – без Константинова, Аксаков – без Абрамцева, Пластов – без Прислонихи, Абрамов – без Верколы.

Тимониха напитала Василия Белова вековыми крестьянскими традициями и ремеслами, вложила в него столько энергии и таланта, что он навечно вошел в мировую литературу как великий писатель-самородок и печальник Земли русской.

Я ехал в Тимониху, как едут православные в Иерусалим, а мусульмане – в Мекку, – с благоговением… Про лесную деревушку Белова я читал восторженные отзывы самых разных знаменитых соотечественников – от Шукшина до Солоухина, от Свиридова до Куняева. Однако главный трепетный праздник в душе рождался от мысли, что я вскоре встречусь с Тимонихой и пройдусь по той земле, где вырос Белов, чьи книги в студенческие годы воспитывали во мне патриота и писателя.

Мы приехали в Тимониху 18 августа 2002 года семьями, с женами – я и Саша Рыбников. Транспортом главы Харовского района Александра Николаевича Мазуева не воспользовались, хотя Белов дал его домашний и рабочий телефоны. Жили в гостях два дня. Хозяин умело расхваливал дом, баньку, сад, показывал и второй дом, где стул сделал отец, а на потолке торчал крюк, на котором качалась люлька с будущим писателем. В беседах так много всплывало интересных историй с именитыми гостями, что я едва успевал заносить их в дневник. Бурные чаепития заканчивались походами по окрестностям, за деревней Белов водил нас то к реке, то к восстановленной им церкви, то по дальним деревням. Забрели мы, конечно, по ранней договоренности с хозяевами, в гости к художнику Валерию Страхову, к кинооператору Анатолию Заболоцкому. У последнего довелось попариться в его жаркой баньке, пахнущей ромашковым настоем и стоящей по пояс в траве у маленькой речки с огромными, обласканными солнцем и ветром камнями.

На всю жизнь запомнилась мне и баня самого Белова. Хозяин справедливо гордился и тем, что она долго жаром пышет, и тем, что построена по его замыслу, а главное, она угодила множеству гостей с разными вкусами и характерами. В ней с удовольствием парились Шукшин, Яшин, Кожинов, Абрамов, Рубцов, Носов, Распутин, Куняев, Крупин. Список можно продолжить.

О бане Белов говорил много и красочно. Отсюда следовало: она для него была не обычным атрибутом деревенской жизни, а заманчивым приглашением к душевному, откровенному разговору и очередному приезду в гости.

Чем можно удивить человека в городе? Небоскребами? Музеем? Рестораном? А что цепляет за душу человека в деревне? Чистая природа да жаркая баня! Вот Василий Иванович всех и покорял «чистилищем души и тела».

Каким помощником в творчестве явилась баня, однажды Белов признался писателю Федору Абрамову: «Я каждое время года баней меряю. То есть все через баню: и осень, и зиму, и весну, и лето. Стоит мне только представить, как я выхожу из бани, и я с особенной силой, прямо-таки физически начинаю чувствовать и запах травы, и запах земли, и запах дождя и воды. И небо, и снег вижу иначе… Я, между прочим, так всегда и делаю, когда пишу пейзаж или человека: воображаю себя вышедшим из бани, и тогда сразу спадает с вещей вся пыль и короста повседневности».

Поэт Анатолий Передреев, гостивший, как и мы, в Тимонихе, отметил главную достопримечательность писательской усадьбы отдельным весомым стихотворением «Баня Белова». Его стоит привести полностью, хотя оно объемно, но полно раскрывает как думы и помыслы гостей, так и атмосферу, царившую в деревне.

1

В нелучшем совсем состоянье своем

Я ехал к Белову в родительский дом.

Он сам торопился, Василий Белов,

Под свой деревенский, единственный кров.

И гнал свой «уазик» с ухваткой крестьянской

Сначала – по гладкой, а дальше – по тряской.

Везли мы с собой не гостинцы, а хлеб…

И ехали с нами Володя и Глеб.

Володя, в свой край нараспашку влюбленный,

И Глеб присмиревший, с душой затаенной…

В начале пути им попалась столовка,

Где жалко себя и за друга неловко.

Каких-то печальных откушали щей

И двинулись дальше дорогой своей…

И вот предо мною зеленый простор

Величье свое бесконечно простер.

Стояли леса, как недвижные рати,

В закатном застывшие северном злате.

Сияли поля далеко и прозрачно…

Но было душе неуютно и мрачно.

Бескрайние эти, великие дали

Мне душу безмолвьем своим угнетали.

Я видел, как дол расстилался за долом,

Какой-то сплошной тишиной заколдован.

И реки пустынные – Кубена… Сить…

Здесь некому вроде и рыбу ловить.

Среди их привольно катящихся волн

Хоть чья бы лодчонка, хоть чей-нибудь челн!..

Густела в полях вечереющих мгла.

И странные нам попадались дома.

Они величаво из мглы возникали,

Как будто их ставили здесь великаны.

Наверное, ставили их на века —

Такая во всем ощущалась рука.

Такое надежное крепище бревен…

Но облик их был и печален, и темен.

Ни света из окон, ни дыма из труб,

Безмолвен был каждый покинутый сруб.

И мрачно они средь полей возвышались.

Куда же хозяева их подевались?!

Но каждый об этом угрюмо молчит.

И молча мы едем в глубокой ночи…

Но вот наконец нас хозяин привез

В деревню свою под сиянием звезд.

2

По-черному топится баня Белова,

Но пахнет березово, дышит сосново.

На вид она, может быть, и неказиста,

Зато в ней светло, и уютно, и чисто.

Когда в ее недрах всколышется жар,

Она обретает целительный дар.

Она забирает и тело, и душу,

Все недуги их извлекает наружу.

Любую усталость, любой твой кошмар

Вбирает в себя обжигающий пар.

И, весь разомлев, ты паришь невесомо,

Забыв, что творится и в мире, и дома…

И с пышущей полки встаешь, обнажен,

Как будто бы заново в мире рожден.

Как будто бы весь начинаешься снова…

По-черному топится баня Белова.

3

И светлая взору предстала деревня,

Живая деревня в краю этом древнем.

Из сказки забытой, казалось, возник

Ее отуманенный временем лик.

Темнели на избах высоких узоры,

И окна синели, как жителей взоры.

Распахнутый миру – входи на порог! —

Под небом пустынным жилой островок.

Казалось, один он остался на свете

Затем лишь, чтоб путника в мире приветить.

Хоть много чего сохранить не смогла,

Но душу деревня еще сберегла.

Наверно, вовеки она не иссякнет,

Раз вынесла столько погибели всякой.

Наверно, вовеки она не исчезнет,

Раз столько еще и добра в ней, и чести.

Раз детская чья-то головка одна

С таким любопытством глядит из окна.

И сразу просторы исполнились смысла,

И небо иначе над ними нависло.

И дали, что с новой встречаются далью,

Уже не дышали такою печалью.

Все сделалось радостней, стало прочней —

Земля при деревне и небо при ней!

И мир не казался уже сиротою

Со всей необъятной своей широтою.

К деревне ведет и тропа, и дорога.

Еще так богата земля, и так много

И сил, и красы у земли этой древней…

Доколе лежать ей, как спящей царевне,

Доколе копить ей в полях свою грусть,

Пора собирать деревенскую Русь!

Пора возродить ее силу на свете —

Так пели и травы, и листья, и ветер.

Так думали поле, и речка, и лес,

И даль, что смыкается с далью небес.

Так думал, наверно, Василий Белов,

Что вел нас по отчему краю без слов.

Пора! – это Времени слышно веленье —

Увидеть деревне свое возрожденье.

А все, что в душе и в судьбе наболело, —

Привычное дело, привычное дело…

Стихотворение Анатолий Передреев написал в 1985 году. Оно включено в замечательный сборник стихов этого поистине народного поэта с русской отзывчивой душой, который вышел в 1992 году в московском издательстве «ЕВРОРОСС». Подарив книгу мне, Белов посоветовал никому ее не давать, иначе умыкнут, зачитают. Стихотворение о бане было отмечено им закладкой и искрометным напутствием. Я не послушал писателя, прочитав в компании друзей знаковые и душераздирающие стихи об исчезающей Тимонихе на безмолвных просторах, кто-то попросил их переписать… Увы, обратно книгу мне не вернули. Выручил Анатолий Заболоцкий, он отксерокопировал стихотворение «Баня Белова» и подарил его мне.

Передреев видел запустение Тимонихи в середине 80-х годов еще задолго до Горбачева и Ельцина, ввергнувших страну в пучину разрушительных реформ. Поэт жалел ее, называл то сиротой, то «спящей царевной». В сияющих полях, в бескрайних далях, в заколдованной тишине, и, конечно же, в согревающей душу бане по-черному его посещала надежда на возрождение, ему о том «так пели и травы, и листья, и ветер». Однако к власти в России пришли не богатыри – будить «спящую красавицу» и собирать деревенскую Русь, в Кремль пробрались западники и либералы, и Русская деревня окончательно была приговорена… И мне в Тимонихе в 2002 году было уже яснее ясного: весь традиционный русский крестьянский мир уходит, будто Атлантида, в бесконечность, в бездну.

Русофобская команда Ельцина с особым рвением и безмозглостью внедряла в жизнь программу обезлюдивания деревни, раскрестьянивания сельской местности. И эта жизнь уходила в города и там грубела, серела, мельчала, спивалась, тосковала.

Мне интересно было знать мнение самого Белова, а возродится ли когда русская деревня? Он без раздумий отвечал: «Деревни больше нет». Я поругивал его за пессимизм, пытался выжать хоть одно малюсенькое слово надежды, а он оставался категоричен: «Деревня загублена». По инерции мы посылали с ним депутатские запросы, дабы сохранить островки сосновых лесов, подсыпать разбитую дорогу, но уже сама власть давала пустые ответы, расписываясь в своей беспомощности.

И все-таки я уезжал из Тимонихи со светлыми чувствами. Целых два дня мы говорили с Василием Ивановичем о чем хотели, о чем просила душа, ели речную рыбу со сковородки и пили чай из родительского пузатого самовара. Я исписал там несколько блокнотов.

О том богатом общении с щедрым и мудрым старожилом деревни Василием Беловым я написал очерк «Корни», который вошел в книгу «Хранитель русского лада». Иногда я его перечитываю, как стихотворение Передреева, и ко мне почему-то приходит уверенность: наступит время и деревня возродится, прорастет корнями… Ну как может быть Россия великой без деревни-матушки?!

Письмо двадцать восьмое

Дорогой Анатолий Николаевич!

Всему твоему семейству желаю здравствовать!

Все письма и все фотографии мной получены. Ради Бога, ты не тревожься. Выбирай время и приезжай хотя бы на час-два и можешь сразу уехать. Посмотришь, что есть у Страхова, и шпарь далее. А официальный мой вечер будет 23 октября у нас в Драмтеатре, если будет у тебя время – милости прошу! Не будет время – уезжай! Яне обижусь, тем более, мне все это жутко надоело.

Никаких выпивок и банкетов я для себя не планирую, алкоголь исключаю на этом самом «ужине», но исключаю для себя, а не для гостей… Они-то пускай и пьют, и едят, что Бог пошлет. И пляшут пусть.

Если приедешь, подари мне две пачки книги моей публицистики и более ничего не надо. (Можно и почтой, но почтой сколько ты сможешь выслать?)

Хотел я еще повлиять с твоей и лукьяновской помощью на наше начальство городское и областное. По финансам – на областное. По архитектуре и экологии – на городское. Но бумагу на все это сделаем при встрече в Москве, и я соберу подписи: Шафаревича, Распутина и, может, еще кого.

А ты разгребай свои проблемы, разгребай по одной, глядишь, и клубок распутаешь. Поверь моему опыту – по одной! И береги здоровье – это самое главное. Здоровье! От здоровья и «клубки» распутываются..

Господь с тобой, Толя. Обнимаю. Белов. 5 октября 2002 г. из Вологды.

В 2002 году Белова настигла внушительная дата – 70 лет со дня рождения! Юбилей. Круглый. Государственно важный. К нему готовился не только именинник, но и его многочисленные друзья. Мне Василий Иванович прислал приглашение с поручением найти и подарить иголки к его патефону. Письмо то оказалось утерянным… Да и поиск иголок тоже увенчался полным провалом. На все мои звонки и запросы звучал один и тот же ответ: «Ни патефоны, ни иголки не производим!».

Так как времени до юбилейного торжества было достаточно много, то я продолжал отчаянно искать на рынках и в антикварных магазинах нужные иголки.

Еще ко мне пришла мысль побеспокоить-расшевелить правительственных чиновников, чтобы они к юбилею знаменитого писателя издали пару его книг. Одно дело, я выпустил публицистику Белова за собственные средства, другое дело, государство участвует в торжествах.

Направлять депутатские запросы в правительство и встречаться с министрами я начал с начала года. 15 февраля 2002 года, например, за моей подписью ушло письмо министру по делам печати, телерадиовещания и средств массовых коммуникаций М.Ю. Лесину:

«Уважаемый Михаил Юрьевич!

Нынешний год отмечен знаменательным событием в культурной жизни России – 70-летним юбилеем великого русского писателя Василия Ивановича Белова.

Согласно договоренности, достигнутой во время нашей с Вами встречи в Государственной Думе, Минпечати готово принять участие в подготовке мероприятий, приуроченных к данному юбилею, в частности, снять документальный фильм о творческом пути В.И. Белова и профинансировать переиздание книги писателя: либо одного из сборников рассказов, либо книги очерков «Лад». Переиздание книги готово осуществить московское издательство «Русский мир». Если Минпечати предложит иное издательство, готовое быстро и качественно подготовить книгу писателя к изданию, то В.И. Белов будет рад и этой возможности.

В связи с этим прошу Вас дать поручение о проработке и реализации вышеуказанных мероприятий.

О Вашем решении прошу меня проинформировать».

Личная встреча с министром по делам печати Михаилом Лесиным не прошла даром. Хоть он и воспринимал мою настойчивость с пониманием, однако, оставался холодным, равнодушным. Но данное слово сработало… Деньги были выделены и на книги, и на фильм.

Первым отозвался на депутатский запрос и поручение министра его первый заместитель Михаил Сеславинский. 21 марта он сообщил мне:

«Уважаемый Анатолий Николаевич!

Министерство Российской Федерации по делам печати, телерадиовещания и средств массовых коммуникаций рассмотрело Ваше обращение в связи с юбилеем В.И. Белова и информирует о следующем.

МПТР России может оказать финансовую поддержку для издания произведений писателя исключительно в рамках подпрограммы «Поддержка полиграфии и книгоиздания России» Федеральной целевой программы «Культура России», которая формируется на конкурсной основе по заявкам издающих организаций. Конкурсный отбор осуществляется независимой Экспертной комиссией, первое заседание которой ориентировочно намечено на конец марта текущего года.

В подпрограмму на 2002 год заявки на выпуск книг В. Белова подали издательства «Дружба народов» (Белов В.И. «Медный месяц», сборник новых повестей и рассказов) и «Современник» (Белов В.И. «Кануны. Год великого перелома. Час шестый: Трилогия»). Издательство «Русский мир» в установленные сроки заявку на издание произведений В.И. Белова не представило.

После заседания Экспертной комиссии, которая, мы надеемся, с пониманием и поддержкой отнесется к предложениям издателей, тем более с учетом предстоящего юбилея писателя В.И. Белова, станет очевидно, какая именно из заявленных книг войдет в Федеральную программу.

Что касается создания документального фильма о творческом пути В.И. Белова, то МПТР России готово рассмотреть заявку на производство телевизионного фильма в рамках государственной поддержки социально значимых программ. С условиями оказания финансовой поддержки на производство фильма можно ознакомиться на сайте МПТР России либо по контактному телефону 229-31-40.

С уважением, М.В. Сеславинский».

Какими «доброжелателями» и ценителями творчества русских писателей-патриотов являлись правительственные чиновники, можно догадаться хотя бы по одной ошибке в письме Сеславинского. Он назвал книгу Белова «Медный месяц», а следовало «Медовый месяц» – так называется одна из любимых повестей самого писателя. Именно под таким названием и вышла книга Белова в юбилейный год. Подобное издание выпустила и Вологодская писательская организация.

Редактор Вячеслав Волков не смог сдать в положенный срок необходимую заявку. Планируемая книга с чудесными фотографиями Анатолия Заболоцкого не вышла в свет. Спустя некоторое время Заболоцкий издаст ее за собственные средства.

Документальный фильм о творчестве Белова согласился снять режиссер Антон Васильев. Он, кстати, писал стихи. Лиричную книгу ему издал все тот же Вячеслав Волков. А вывел нас на Антона Васильева известный киноактер Николай Бурляев. У меня с ним выстроились дружеские отношения после того, как я привез его в свой Борисоглебский район и помог приобрести ему дачный дом в селе Веска, а затем включил его кинофестиваль «Золотой витязь» отдельной строкой в бюджет страны. При принятии парламентом бюджета против моей поправки, касающейся выделения финансов на бурляевский кинофестиваль, выступил почему-то его коллега, депутат Станислав Говорухин. Но депутаты поддержали не его, а меня. И когда подошло время снимать фильм о творческом пути Белова, я рассчитывал, конечно же, на помощь Бурляева. Но он уезжал в Сербию, потому передал право на съемки своему единомышленнику Антону Васильеву.

Зная, что Белов не в восторге от готовящихся юбилейных мероприятий, я направил ему свое повторное письмо, раскрыв планы во избежание протестов. К тому же на первое послание ответа не было.

Письмо ушло 3 апреля:

«Глубокоуважаемый Василий Иванович!

Дошло ли до Вас мое письмо, в котором я сообщал о беседе с министром печати г. Лесиным по поводу должного и достойного проведения Вашего юбилея?! Кажется, в этом письме либо чуть позже я высылал Вам и фотокопию иконы из музея г. Ростова Великого. После разговора и официального обращения пришел от министра хороший ответ. Две книги в этом году уже заявлены и есть надежда, что они придут к читателю в этом году. Жаль, не попала заявка на издание Вашей книги (это уже была бы третья заявка) издательства «Русский мир». Не попала по вине издательства, которое не успело сдать документы в положенный срок. Какая книга для Вас более дорога и за какую похлопотать перед экспертами особо – Вы уж, не стесняясь, сообщите мне сразу письмом. Постараюсь уговорить министерских чиновников на обе книги, но, может так случиться, что выделят средства на одну. Так для Вас какую книгу лучше переиздать – «Медовый месяц» либо «Кануны»?! Узнать ли о предполагаемом гонораре либо Вы сами с издательствами обо всем договоритесь?!

Что касается издания Вашей книги публицистики у нас в Ярославле, то она в наборе и вот-вот выйдет. Гранки на вычитку я Вам либо пришлю, либо завезу. На днях был проездом в Вологодских краях, но к Вам так и не смог заглянуть, извините, уж слишком мало времени было, и суета, и всякие дела. Фотографии в книгу почти все пошли. Уверен, книга выйдет достойная и нужная людям. Готовьтесь к летней презентации, о чем мы с Вами говорили у меня в кабинете в Думе.

Теперь о второй части ответа из министерства – о фильме к юбилею. Мы поговорили с кинорежиссером Н. Бурляевым, и он порекомендовал интересную команду… Сам Н. Бурляев сейчас в Сербии. Если все получится, то документальный фильм станет реальностью. И в этом случае от Вас потребуется только одно: найти время и поделиться своими думами о наболевшем. Может, это будет просто Ваша беседа о творческом пути, такая же, как была показана недавно по телевидению с писателем М. Алексеевым. До этого – с писателем Ю. Бондаревым. Обе передачи мне понравились. Видели ли Вы их?! А может, телевизионщики свое что-то предложат. Главное, чтобы Вы не махнули на них рукой. Русские телезрители должны все-таки на телевидении видеть своих русских писателей и подвижников.

В день рождения писателя В.Г. Распутина (65-летие) я выступил в Думе с предложением поздравить великого нашего писателя и наградить его Почетной грамотой Государственной Думы России. Коллеги меня поддержали. Но вручить грамоту не удалось, В.Г. Распутин уехал в Сибирь. Приглашал, кстати, меня летом-осенью посетить Иркутск и его, так что, может, слетаю туда вместе с В. Хайрюзовым.

Прочитал в газетах, что в Кирилло-Белозерском монастыре разводят почтовых голубей. Это правда или газетная «утка»? У Вас там есть знакомая сотрудница, нельзя ли узнать об этой информации что-либо. Меня, как эколога, это интересует.

Эти две недели буду в Москве и в Борисоглебе, так что жду письма – лучше на домашний адрес – на Борисоглеб. Потом улечу на недельку в Швецию на экологическую конференцию, а затем слетаю еще на недельку на Северный полюс.

Всего Вам доброго и, главное, – здоровья и еще раз здоровья. Поклон Ольге Сергеевне».

Фильм вышел на экраны центрального телевидения. Белов отозвался о нем осторожно, вернее, прохладно. Грустный отпечаток оставило у него вальяжное поведение режиссера в Тимонихе. Белов, к примеру, затапливает баню лишь для гостей, чье общение ему дорого, а тут москвич проявлял настойчивость… Режиссер, видимо, желал того, чего не желал хозяин.

Мне фильм показался поверхностным, недоговаривающим о тяжелых переживаниях писателя о судьбе русской деревни, не отвечающим на вопрос, как Белов, выросший в голодное военное время в далекой лесной глуши, вдруг стал всемирно известным.

В Вологду на юбилей Белова я приехал рано утром. Прежде чем погулять по городу, устроился в гостинице на седьмом этаже. Затем зашел в юношескую библиотеку, подарил свои книги. В магазине купил музыкальный центр, который должен был заменить подарок, именуемый «иголками».

Белов, узнав, что я поселился в гостинице, обиделся, тотчас примчался ко мне… Мы пообедали в ресторане. В зале громыхала тяжелая музыка. Помнится, я поругал молодежь, которая в основном и увлекается ею.

– Музыка для молодежи давно стала не средством познания жизни, а развлекаловкой, – заметил с ноткой грусти Белов. – Мы говорим молодежи: то слушайте, это слушайте. А нужен диалог…

До начала торжественного вечера Василий Иванович заставил меня прогуляться с ним по городским тихим улочкам. Мне нужно было забрать в областном департаменте культуры заказанные заранее букеты цветов для именинника и его супруги. Незаметно сделать это я не мог. Пришлось ехать вместе в департамент, а оттуда домой к Белову.

В тот час, к удивлению, квартира хозяина была без гостей. Они приходили и уходили. Мне посчастливилось вручить подарок, именуемый «иголками», в присутствии Ольги Сергеевны и дочки Ани. То был современный музыкальный центр с грозными колонками. Вместо запрашиваемых автором двух пачек книг я затащил с водителем аж пять… К писателю приходит много гостей, а дарить нечего. Про то поведала мне Ольга Сергеевна по телефону. Книги тут же были вытащены на свет… К моей радости, рыбинское издание вызвало у всех восторг. Значит, мы не зря с Хомутовым столь долго колдовали над ним. Впоследствии о книге «Раздумья о дне сегодняшнем» я получил сотни благодарственных и восхищенных отзывов.

До ухода в драмтеатр я слушал патефон… Василий Иванович то и дело крутил его ручку да ставил новые пластинки.

На юбилейном вечере Белов усадил меня в президиум за стол вместе с его единомышленниками – редактором журнала «Наш современник», поэтом Станиславом Куняевым, депутатами Госдумы Анатолием Лукьяновым и Валентином Купцовым, профессором из Японии Рехей Ясуи.

Описывать в красках и деталях тот день сложно. Время прошло значительное. Однако он подробно изложен мною в очерке «Мелодии старого патефона», вошедшем в книгу «Хранитель русского лада». Сожалеть приходилось тогда об одном: я не успел побывать в мастерской народного художника России Валерия Страхова и полюбоваться его живописными картинами, в том числе отражающими творческий мир Василия Белова.

Письмо в защиту деревянного зодчества мы написали вместе с Беловым. Его подписали и Валентин Распутин, и Игорь Шафаревич. Ответ из администрации области обнадеживал, но старые дома продолжали исчезать.

Письмо двадцать девятое

Дорогой Толя!

Крепись и занимай новый «окоп», а тебя я всегда поддержу (сколько могу). Белов. 2002 г.

То была первая серьезная попытка председателя Союза писателей России Валерия Ганичева уговорить Василия Белова, чтобы он надавил на меня и я не вмешивался у себя на малой родине в конфликт между реставраторами и настоятелем Борисоглебского монастыря. Белов знал подоплеку конфликта, знал, кто давал неверную информацию Ганичеву, знал, что мне удалось заручиться поддержкой Патриарха Московского и всея Руси Алексия II о переносе сроков выселения реставрационной мастерской из монастыря, потому не только отказал Ганичеву в его просьбе, но и поддержал мою позицию.

Беседа, видимо, была настолько горячей и неприятной, что Василий Иванович сначала позвонил мне, а затем и написал, подбадривая меня в борьбе с несправедливостью и обещая всяческую поддержку. И слово он сдержал. Его поддержку я ощущал не раз.

Письмо тридцатое

Дорогой Анатолий Николаевич!

Спасибо за информацию о фильме. Японца зовут Ясы-сан, его жену Минако-сан. Он профессор Токийского университета. Фамилия его Рехе. Уже шесть раз приезжали в Тимониху.

Это их почтовый адрес: Рехэй Ясуи. Схио 1-45-29. Сауата. Яапан, 550-1508.

Можешь связаться, он хорошо говорит по-русски. Да, я готов 16–17 ехать, если увезешь, в Борисоглеб. Еле брожу с костылем. (25–24 ноября мне надо быть в Москве.) Обнимаю.

Белов. 1 ноября 2002 г.

Профессор Рехэй Ясуи из Японии, узнав от Белова, что я эколог, выведывал у меня сведения о том, как собирается Россия беречь климат. Наблюдая за иностранцем со стороны, можно было заподозрить его в шпионаже. Приходилось коротко рассказывать о сбережении лесов, имеющих климатообразующее значение, о защите морей и океанов, поставщиков кислорода, от нефтяного загрязнения. Времени для плодотворной беседы не было.

Переключиться с официального разговора о политике и экологии помог юбиляр Белов. Пора было садиться за стол президиума, стоящий на сцене вологодского драмтеатра, и писатель заявил нам: «Приезжайте оба на следующее лето в Тимониху, там и наговоритесь… Место там как раз для бесед об экологии».

Я знал, что Рехэй Ясуи неоднократно гостил у Белова в Тимонихе. Известны и его слова о литературной мекке писателя: «Деревня со смешным бабьим названием – это Россия в миниатюре, тщательно выписанная кистью Василия Белова».

– Чем так притягивает Вас Тимониха? – задал я вопрос, подводя черту под нашим спонтанным разговором.

– Там много и свободно дышится! – радостно ответил японский ученый, – больше ценишь свежий воздух, лес, воду, чистые мысли и презираешь богатство, комфорт и суету бренного мира.

– В Японии разве нет таких деревень, как Тимониха?

– Откуда?! У нас земли мало.

– А Вы бы хотели жить в Тимонихе?

– Для того, чтобы там жить, нужно быть Беловым, – прищурив глаза, мудро ответил Рехэй Ясуи.

Я подарил профессору свою книгу на английском языке «Журавли из небытия», а также партийную газету «Время», в которой председатель нашей партии «Народная воля», профессор Сергей Бабурин поздравлял своего соратника Василия Белова с 70-летием. В то время писатель входил в наш Центральный политический Совет. Искренние слова Бабурина тронули профессора. Он его видел утром. Известный политик приехал на машине из столицы, подарил Белову икону, произнес здравицу и покинул Вологду.

А в газете он писал Белову: «Поколения наших граждан воспитываются на Ваших произведениях, и мне вдвойне приятно отметить, что давно знаю Вас не только как самобытного писателя, лидера подлинного русского консерватизма, но являюсь Вашим соратником и единомышленником. Наблюдая Вашу энергичную, плодотворную деятельность в литературе и общественной работе, убеждаюсь, что «есть еще порох в пороховницах» и Вы не раз порадуете в будущем читателей своими замечательными произведениями».

Бабурин в то время преподавал в крупном торгово-экономическом университете в Москве. Я пригласил японского ученого выступить перед российскими студентами в этом университете, а заодно провести вместе со мной симпозиум о причинах глобального потепления климата, о сохранении редких видов журавлей – даурского и японского, о которых рассказывается в моей подаренной книге.

Профессор обещал обдумать мое предложение. К сожалению, мы не обменялись адресами, потому я попросил Белова сообщить его мне.

Документальный фильм, снятый Антоном Васильевым, после просмотра по телевидению вызвал у меня некоторые вопросы, и я написал о них писателю-юбиляру.

О приезде Василия Белова в Борисоглеб мы договаривались по ходу работы над его книгой публицистики, издаваемой в Рыбинске. Мне хотелось, как говорится, сразу «убить двух зайцев». Во-первых, провести презентацию книги на моей родине, познакомить писателя со своими земляками. Во-вторых, свозить Белова в город краеведов Мышкин, о многочисленных музеях которого мы достаточно много говорили. Я рад был, что Василий Иванович помнил про обещание, и без колебаний собрался в гости ко мне.

Письмо тридцать первое

Дорогой Анатолий Николаевич!

Разумеется, я прохвастал, ехать пока никуда нельзя. Лицо опухло, на руках волдыри. Отложим все планы. Даже писать не могу… Будь здоров и удачлив. Жене кланяюсь. Белов.

Суббота. 9 ноября 2002 г.

Беда пришла с неожиданной стороны. Сгорела баня, та самая, что смывала старые беды и переживания, а затем давала импульс для новых открытий и свершений. Та самая, что с неимоверной силой, будто магнит, вытягивала Белова из городской квартиры и тянула в деревню. Так и в этот раз было. Устав от юбилейных панегириков и городской суматохи, он перед ноябрьским революционным праздником направился в Тимониху – поправить здоровье и нервы на жаркой банной полке. А чудо-баня возьми и подведи…

Белов долго не выдавал причину пожара. Из письма вообще было не понятно, какое несчастье на него обрушилось, почему отложена поездка в Борисоглеб. Лишь из телефонного разговора узнал, что у него сгорела баня. Из старой печи с трещинами жар достал и накалил бревна и те вспыхнули разом. Белов кинулся заливать огонь водой, припасенной для помывки, но ее оказалось мало. Вблизи воды не было. Ее он носил в ведрах из речки Сохты почти за полкилометра. Колодец еще дальше находился. Под рукой оказался лишь снег… Он сгребал его горстями и бросал на бушующие языки пламени.

Отвага и отчаянное поведение не помогли. Огонь съел высохшие за долгие годы бревна молниеносно. Баня исчезла прямо на глазах Василия Ивановича. Получив ожоги лица и рук, он попал в больницу. Но быстро сбежал оттуда. Сообщил мне письмом, что намеченная поездка откладывается.

Журналисты одолевали писателя своими звонками и просьбами рассказать о пожаре. Их не интересовали вышедшие в юбилейный год его новые книги. Нужда заставляла подкормить читателя жареными фактами и сенсациями.

На страницах газет то и дело мелькали статейки с передернутыми фактами и полные ерничества. Они раздражали писателя, и я просил Ольгу Сергеевну не показывать ему «желтую» прессу.

Повежливее и поскромнее отозвалась о горе писателя лишь «Комсомольская правда». Ее корреспондент Елена Кондратьева напечатала заметку «Писатель Василий Белов чуть не сгорел в своей бане». Конечно, заголовок напичкан излишней и неправдоподобной интригой. Но в тексте хоть отсутствовало откровенное вранье.

Журналистка писала:

«Перед ноябрьскими праздниками Василий Иванович решил попариться. Но печь перегрелась, и от нее загорелась задняя стена баньки. Писатель пытался сам погасить пламя, но ближайший колодец с водой оказался почему-то закрытым, и огонь пришлось забрасывать снегом.

Несмотря на все старания классика, бревенчатая баня сгорела дотла.

Сам Белов получил сильные ожоги лица и рук и был срочно доставлен в районную больницу. Сейчас писатель долечивается дома и отказывается рассказать что-либо журналистам».

Ни один столичный корреспондент не в состоянии понять глубину трагедии Белова. Прочувствовать ее нутром, душой. Как я уже сказал, баня для Василия Ивановича была своеобразным мостком между городом и деревней. Жить, а тем более творить, в каменной квартире он умел плохо, гораздо легче и интереснее писалось в тишине, настоянной на травах и лесных ягодах.

Писучая братия из столицы мало читала и изучала книги Белова, ей неведома его тяга к затворничеству, к самостоятельному осмыслению жизни. Им не понять, зачем так много времени он проводит в деревне. А ведь он в разных беседах не раз выдавал свою тайну, почему не может жить без деревни. В послепожарное время я как раз наткнулся на одно из его откровений: «Физически жить в городе невозможно. Вернее, плохо. Воздух не тот. Вода не та. Я вологодскую воду совсем не могу пить. Она хлорированная. Зубы разрушаются. Стоит мне неделю прожить в деревне, сразу укрепляются десны. Я прихожу в нормальное состояние, начинаю думать, появляются позывы к работе. Вот! Нужна привычная, нормальная – для каждого своя – среда обитания. Тишина нужна. Воздух! И нормальная человеческая атмосфера».

Или еще одно откровенное высказывание: «Душа у меня в деревне, жена, книги и рукописи – в Вологде. Живу и там, и там. А Москва меня кормит пока очень скудно, если иметь в виду литературные труды».

Сомневаюсь, что кто-то из журналистов упрется глазами в строчки Белова и тотчас согласится с ним, разделит его правду о духовной и творческой связи с деревней. У них, скорее всего, высокомерный взгляд на почвеннические идеи. Жизнь в деревне они не понимают, а то и презирают. Если бы было иначе, если бы они осмысленно отнеслись к признательной правде Белова, то не приставали бы с вопросами о том, как он чуть ли не сгорел в бане. Из-под их пера вышла бы заметка с единственным призывом: восстановим всем миром баню нашему классику.

Ко мне такая мысль пришла в первые же минуты после получения информации о сгоревшей бане. Но спустя неделю Белов позвонил и дал отбой, оказывается, губернатор сам пообещал ему помочь восстановить баню.

Письмо тридцать второе

Дорогой Анатолий Николаевич!

По почерку ты можешь судить, что рука у меня уже твердая, но не очень. И приехать в Борисоглеб я еще не готов. Сможем ли подождать до тепла? Тогда бы можно и сделать серьезный вояж, с заездами в Ярославль и прочие места.

Сообщаю тебе, что ожоги на моей физиономии вылечены (остались лишь следы на ушах), а вот руки еще надо лечить.

Тем не менее я готов сражаться с г-ном Лужковым (читай не господином, а говном), который решил (вот прохвост!) реабилитировать гнусный, давно похереный проект по повороту рек.

Надо подать в суд на мерзавца! Или как? Я уже обратился к Алексею Архиповичу Леонову – космонавту. Подсобит ли? Не знаю.

…Кланяюсь жене твоей и всем друзьям. (Да, мой бумажник со всеми пропусками подбросили. Деньги взяли, а кошелек бросили). Слава Богу! Спала гора с плеч, можно будет и в Москву ездить («с плеч» с мягким знаком или нет?).

Будь здоров и как прежде упрям и мужественен!

Белов. 7 декабря 2002 г.

Белов не мог не разразиться критикой в адрес мэра Москвы Юрия Лужкова.

Именно столичный градоначальник направил Президенту России Владимиру Путину письмо с предложением осуществить давний грандиозный проект поворота сибирских рек в Среднюю Азию. В декабре как раз исполнилось 30 лет этому преступному плану министерских чиновников. Тогда лозунгом «переворотчиков» было: «Дадим хорошую чистую воду братским народам Средней Азии!». Сегодня Лужков заговорил иначе: «Проект принесет стране огромные деньги за воду».

Я хорошо помню, как в 80-е годы Василий Белов одним из первых выступил против проекта Минводхоза, назвав его губительным для природы и экономики страны. Ему жалко было Волгу, Иртыш, Обь, Каспийское море, жалко миллиарды государственных средств, которые были бы бессмысленно затрачены. Остановить варваров могла лишь огромная волна народного возмущения и негодования. И Белов вместе с писателями-патриотами Распутиным, Астафьевым, Залыгиным, Балашовым, Солоухиным, Онеговым, Бондаревым разбудили страну. Народ стал давить на правительство.

Надежным источником получения научных данных о вреде проекта переброски рек стал для Белова академик Евгений Меркурьевич Пашкин. Он снабжал писателя скрытой информацией о том, почему водность реки Волги стала возрастать, за счет чего начался подъем уровня Каспийского моря, зачем Минводхоз форсирует подготовительные строительные работы в Архангельской и Вологодской областях. Подобную информацию предоставляли и многие другие ученые, среди которых особенно старался академик РАЕН Михаил Лемешев. Белов ее обрабатывал и, пользуясь своим статусом, нес ее в Политбюро ЦК КПСС для Соломенцева и Рыжкова. Затем делился ею с журналистами, писателями, киноактерами, художниками.

Пока шла борьба, Белов уже сам в деталях разбирался, чем опасна переброска рек. Он умел докапываться до самой сути. Одним писателям было тогда не до борьбы, кто-то боялся идти против течения, кому-то не хотелось тратить впустую драгоценное время. Белов собирал огромные аудитории и говорил народу правду: первый этап переброски части стока северных рек в реку Волгу в объеме 20 куб. км воды совершенно не проработан, перекрытие глухой дамбой залива Кара-Богаз приведет к безвозвратным потерям миллионов гектаров плодороднейших земель.

В июне 1986 года на заседании Президиума Правительства СССР с докладами о переброске стока северных и сибирских рек выступили министр Н. Васильев и академик А. Яншин. Дискуссия шла горячо, остро… И когда Николаю Рыжкову, главе российского правительства, стало ясно, что для реализации проекта нет научных обоснований, он направил в ЦК КПСС документ с предложением остановить его. 14 августа 1986 года Политбюро ЦК КПСС принимает решение о прекращении работ по переброске рек.

Белов успокоился только после того, как получил на руки газету с опубликованным решением.

И теперь, спустя двадцать лет, Лужков вознамерился реанимировать остановленный народом проект. Причину остановки он указал весьма неправдоподобную: «Слабость и нерешительность власти, которой противостояла сила недобросовестно сформированного псевдопатриотами и псевдоэкологами общественного мнения».

Все обвинения столичного градоначальника в псевдопатриотизме Василий Белов принял в свой адрес. Да, он формировал общественное мнение. Но лишь потому, что был и остается патриотом своего Отечества. И если он для Лужкова – псевдопатриот, то Лужков для него – прохвост!

Новый проект заставил его собраться с силами и, как прежде, выступить с научным обоснованием его пагубности. Он приготовился писать разгромную статью, чтобы вновь поднять народ на защиту природы. Для сбора информации решил отмобилизовать меня, как эколога. Нужные данные я ему предоставил. Предложение Лужкова предполагало сооружение канала, по которому вода реки Обь должна транспортироваться от города Ханты-Мансийска в Центральную Азию. Протяженность канала по проекту составляла 2550 км, ширина – 200 метров, глубина – 126 метров.

Белов начал писать статью о недопустимости продажи пресной воды наших рек… Но вдруг остановился. Позвонил мне, сердитый на себя, у него не получалось обосновать, в какие средства обойдется бюджету страны дорогостоящий канал. Он предложил написать мне небольшую статью, которую потом он подпишет. Раз мне выпала такая честь – подготовить за Белова черновой вариант статьи, то я это сделал. Василий Иванович внес правку, и мы разместили его материал в партийной газете и еще послали в «Зеленый мир».

Предложение Белова отложить его приезд ко мне в Борисоглеб я не поддержал. Как только он выздоровел, так и приехал 21 декабря ко мне на пару дней. Мы провели в кинотеатре «Спутник» презентацию книги «Размышления о дне сегодняшнем», на которую со всей области приехали поклонники творчества писателя. Поэты читали ему стихи, художники дарили картины. В ответ получали его новую книгу. Много времени было потрачено на знакомство Василия Ивановича с памятниками Борисоглебского монастыря, с древней стеной, выправленной профессиональным трудом реставратора Александра Рыбникова. Вечером у меня в доме собрались друзья, и мы угощали гостя душистым чаем. Беседа шла без оглядки на время.

Утром уехали в Мышкин через Углич. В городе краеведов нас встречал известный писатель и подвижник Владимир Гречухин. Он устроил путешествие по его музею-заповеднику, а затем творческий вечер-отчет в Опочининской библиотеке. Мышкин так пришелся по душе Белову, что он несколько лет напоминал мне о той встрече с приволжским-гречухинским городом. Он так и назвал тот провинциальный уголок – «гречухинским».

А мне та двухдневная поездка по родным местам с вологодским классиком литературы позволила написать два чудесных очерка «Город краеведов» и «Второе рождение памятников». Они вошли в книгу «Хранитель русского лада» и поведали читателю не только о том, какое удивительное, волнующее путешествие мы совершили по древней земле, но и о том, с какой любовью встречали ярославцы великого писателя. Для них он был простым человеком, бесконечно влюбленным в русскую землю с ее национально-исторической глубиной.

Письмо тридцать третье

Дорогой Толя!

Спасибо за письмо и хотя стиль мне не очень, я подписал статейку. И письмо Лисицыну подписал (кстати, передай ему мой привет при случае).

Как движется сессия?

Сообщай про все сногсшибательные новости.

Адью! Белов. 17 января 2003 г.

В Москву я явлюсь, но не скоро, наверное, ближе к марту. Прилагаю записку в «Десятину». Хотел сам к ним зайти, но поскольку торопился, то и посылать ее тебе.

Статью Белов хоть и поправил, но заголовок к ней не поставил, пришлось придумывать самому – «Правда о переброске рек».

Поездка по ярославской земле подарила Белову возможность посетить Троице-Варницкий монастырь на родине преподобного Сергия Радонежского. Экскурсию провел для нас сам настоятель обители, игумен Силуан, молодой, энергичный, хорошо образованный, интеллигентный. Именно он вручал реставратору Рыбникову святой орден, выхлопотанный мною у Патриарха Московского и всея Руси.

Кстати, награждение Белова орденом Русской православной церкви в юбилейные дни также было осуществлено по моей инициативе. Когда торжественный вечер в драмтеатре прошел без особых должных наград, я возмутился, посчитал это неправильным и решил подправить ситуацию… Подготовив депутатский запрос на имя Патриарха, собрал для внушительности подписи коллег-депутатов, и 1 ноября передал его лично Алексию II.

Копия того письма сохранилась:

«Ваше Святейшество!

23 октября 2002 г. исполнилось 70 лет со дня рождения выдающегося русского писателя Василия Ивановича Белова. Творчество В.И. Белова широко известно не только в нашей стране, но и за ее пределами. Такие произведения, как «Лад», «Привычное дело», «Час шестый», «Кануны» и др., воспевающие традиции русской деревни, русского уклада жизни оказывали и продолжают оказывать глубокое духовное и нравственное влияние на общественное сознание.

По признанию самого Василия Ивановича, основой его творчества является его православная вера, и эта глубокая вера находит свое выражение не только в писательстве, но и в конкретных делах на благо Русской Православной Церкви. Так, В.И. Белов на личные средства восстанавливает храм на своей родине в д. Тимониха Вологодской области.

В.И. Белов на сегодняшний день остается одним из немногих ныне здравствующих классиков русской литературы. В настоящее время готовится презентация его новой, изданной к юбилею, книги «Раздумья о дне сегодняшнем».

Значение творчества В.И. Белова и его вклад в формирование национального самосознания общества огромны. Полагаем, что было бы справедливым отметить заслуги писателя перед обществом и Церковью и в связи с этим убедительно просим Вас рассмотреть возможность награждения В.И. Белова орденом Русской Православной Церкви.

О Вашем решении просим нас проинформировать через депутата Государственной Думы А.Н. Грешневикова».

Кроме моей первой подписи на бланке стоят фамилии – О. Шеин, А. Лукьянов, Н. Безбородов, В. Плотников, Н. Коломейцев, П. Бурдуков, В. Алкснис, В. Кадочников, Н. Шаклеин, Н. Останина, А. Пузановский и т. д.

Орден, кажется, вручал вологодский архиепископ Максимилиан.

Перед тем как мы покинули Троице-Варницкий монастырь, игумен Силуан окропил нас святой водой, благословил, а затем попросил оказать содействие в переселении из обители тех жителей, которые жили здесь с советских времен. Предоставить новое жилье мог лишь губернатор… Белов с ходу решил направить ему письменное прошение. Я согласился подготовить депутатский запрос. Белов подписал его вместе со мной, выслал мне, а я передал губернатору Анатолию Лисицыну. В нашем запросе говорилось: «Недавнее наше посещение Троице-Варницкого монастыря на родине преподобного Сергия Радонежского под г. Ростовом Великим подвигнуло нас обратиться к Вам с просьбой о помощи данному монастырю. В настоящее время храмы и настоятельские покои восстанавливаются здесь за счет собственных средств церкви и при частичной поддержке федерального бюджета. Ход восстановительных работ свидетельствует о том, что родина одного из самых почитаемых русских святых, игумена Земли Русской преподобного Сергия Радонежского в ближайшее время может быть восстановлена в первозданном виде. Подобное событие станет гордостью нашей области. Однако спокойной деятельности монастыря мешает сегодня нахождение на его территории некоторых жилых домов. В связи с этим обращаемся к Вам с просьбой оказать содействие в переселении жителей этих домов, находящихся на территории монастыря, в другое благоустроенное жилье, устраивающее жителей».

Переговоры с губернатором и бизнесменами шли долго, до той поры, пока все жители не выехали из монастыря. Ключевым моментом выселения для меня было предоставление только того жилья, на которое соглашались люди. После освобождения монастыря мы с Беловым позвонили губернатору и сказали от себя лично и от игумена Силуана слова благодарности.

Интерес к сногсшибательным новостям у Белова никогда не угасал. Он должен был знать все, чем живет страна. Стоило мне подзабыть о высылке думских документов, столичных газет и журналов, как он набирал номер телефона и вежливо напоминал о своем интересе.

Умению писателя перерабатывать полученную информацию стоило поучиться многим политикам. Он всегда находил ей нужное применение. Стоило мне выслать, к примеру, ему статьи о том, почему Ельцин передал власть Путину, или кто такие друзья Путина – Роттенберги, Ковальчуки, Тимченко, как через некоторое время, а точнее 18 марта 2002 года, в газете «Советская Россия» появляется заметка Белова «Не наступайте на грабли». В ней идет агитация за кандидата в Президенты страны Геннадия Зюганова и критика в адрес Владимира Путина. «Не понимаю, – пишет он, – совершенно не понимаю, что в головах тех людей, которые навострились голосовать за Путина… Неужели им мало доказательств того, что такое Путин? Увы, одно то, что он ельцинист… должно бы насторожить любого, самого тупого, самого неискушенного избирателя. Увы, некоторые люди почему-то игнорируют иногда собственный горький опыт. Почему их так много? Отчего они так легко попадают на удочку демократа-обманщика? Это для здравого понимания совершенно недоступно. И хотя я давно беспартийный, хотя у меня много вопросов к лидерам коммунистов, я буду голосовать за Зюганова…».

Прочитав в газете «Пределы века» беседу с вашингтонским священником отцом Виктором (Потаповым), посвященную теме свободы, Белов тотчас кинулся в философский спор. Ему хотелось разобраться, имел автор в виду свободу делать что хочешь, или свободу от греха. Белов пишет в статье, опубликованной в газете «Русский Вестник» (№ 37):

«Простите, о. Виктор, нас, грешных, но как и где учились Вы? И почему у Вас повернулся язык произнести такую фразу: «А что касается олигархов и того, как они заработали, этот вопрос совершенно не к месту». То есть, как это не к месту? Очень даже к месту, потому что они, олигархи, не работали, они просто нас ограбили. Вы не забываете лягнуть военачальников за гибель подводников, а олигархов почему-то выгораживаете. Неужто такие все ваши вашингтонские прихожане? Не буду упоминать Ваше высказывание о статьях Георгия Эдельштейна, так как знаю, что он натворил в Костроме и у нас, в Вологодской области. Объяснение затянулось бы очень надолго.

Вы все время подчеркиваете некую свою религиозную автономию «у нас в зарубежной церкви», «моя зарубежная церковь». Вы должны бы знать, какой след оставили в России чекисты и обновленцы и какова история сергианства. Считаю, что с нападками на Московскую Патриархию пора бы уже утихомириться во имя той же соборности».

Очередной приезд Белова в Москву связан был в первую очередь с тем, что он намеревался зайти в редакцию газеты «Десятина», отругать редактора за публикацию клеветнической статьи «Дорога в рай» и предложить ему опубликовать опровержение. По крайней мере, он так мне говорил… В статье шел очередной навет на реставратора-бракодела Рыбникова и его покровителя-депутата, то есть меня. Белов под опровержением имел в виду собственную статью, где развенчивал ложь автора – литератора Щербакова.

На очередной газетный пасквиль я не желал никак отвечать, так как он действительно был очередным. Мудрые же говорили в таких случаях: собаки лают, слон идет. Но на ответном ударе настаивали то Белов, то Тростников. Свидетелем того, как они наседали на меня, служит мое письмо Белову. Тогда я писал: «Сегодня ко мне в гости в Борисоглебскую квартиру зашел московский писатель-философ и богослов Виктор Николаевич Тростников. Вы должны его знать, так как, по его словам, Вы общались с ним и однажды куда-то вместе ездили и всю дорогу разговаривали.

О Вас он отзывается очень тепло и по-доброму. Так вот, он пришел ко мне по старой нашей дружбе, я ему лет десять назад подыскал дом в Борисоглебе, и он у нас теперь дачник, приезжает даже зимой в Борисоглеб. Пришел он весь в гневе… Он принес с собой газету с грязной статьей против меня и реставратора Саши Рыбникова. Говорит, что более лживой и гнусной статьи ничего давно не читал. Вместе с ним эту статью читали другие писатели, историки, прихожане монастыря, и все взволнованы и возмущены, так как в статье написана полная ложь и клевета. Я сказал Тростникову, что уже читал статью и знаю автора, как человека нечестного, лживого и обыкновенного прохвоста. Тростников сказал, что надо протестовать, надо услать игумена в другой монастырь, так как он не восстанавливает Борисоглебский монастырь, а занимается лишь склоками и ссорит людей, что надо возвращать реставратора Рыбникова к работам в монастырь, иначе храмы придут окончательно в запустение, что он, как прихожанин, будет принимать меры.

А я вспомнил Ваши слова, сказанные в Борисоглебе, что таким лгунам и прохвостам – «надо обязательно давать сдачи». Вы попросили выслать статью, для того, чтобы написать отповедь клеветнику… Честно говоря, если отвечать всем мерзавцам и лгунам и всем давать отповедь, то не останется времени на работу. Однако Вы вот снова позвонили и попросили все-таки прислать копию той гнусной статьи. Высылаю Вам ее».

Дела московские так взяли Белова в оборот, что он не успел зайти в редакцию газеты «Десятина». Прислал свой материал мне. Но я отказался его отправлять редактору, тем более везти ему, во избежание обвинений, будто я сам сочинил опровержение. Материал был возвращен автору. И тогда Белов вынужден был сам отправить письмо в «Десятину».

Вскоре из редакции позвонили Белову с десятком вопросов… Тот настаивал на публикации. Но газета, называющая себя православной, отказалась поступать по-православному и печатать статью православного писателя.

Тогда отповедь Белова клеветникам опубликовала газета «Время».

Статья под названием «Как писарчук Щербаков хотел меня обмануть» сопровождалась двумя комментариями. Первую дал редактор газеты, известный депутат-патриот Николай Павлов. Он писал: «Недавно в одной из московских газет, именующейся газетой православных мирян, – «Десятина», была опубликована статья малоизвестного литератора Сергея Щербакова «Дорога в рай». Несмотря на то, что статья называлась красиво – «Дорога в рай», а автор претендовал на роль учителя Христова учения, многие читатели уличили автора во лжи и тенденциозности, а также в непонимании им истинного православия. Особенно возмутил некоторых известных писателей, богословов и ученых, таких, например, как Василий Белов и Виктор Тростников, лживый и оскорбительный выпад автора статьи в адрес двух русских патриотов-подвижников… Василий Белов написал опровержение, отповедь автору статьи, и попросил газету «Десятина» опубликовать материал. Так как газета не спешит публиковать материал В.И. Белова, то мы публикуем его копию…».

Далее следовало письмо Белова, написанное от руки:

«В редакцию газеты «Десятина».

Дорогие друзья, как это вы осмеливаетесь давать место для публикаций клеветнических и нечестных? (Я имею в виду, в частности, очерк «Дорога в рай» Сергея Щербакова.)

В. Белов. Вологда. 17 января 2003 г.».

И наконец 13 февраля увидела свет сама статья Белова. Истории и справедливости ради ее следует дать полностью:

«Встречался я на днях в Борисоглебском районе Ярославской области с земляками моего друга, депутата Государственной Думы России Анатолия Грешневикова. Побывали мы с Толей в эти зимние дни в г. г. Ростове, Борисоглебе, Угличе, Мышкине. И всюду довелось мне услышать добрые слова благодарности в адрес нашего депутата. Дорогу сделал, газопровод провел, школу построил, музей и краеведов поддержал, монастыри и храмы по всей области помогает восстанавливать… Для меня все это, честно говоря, не является открытием. Когда бываю в Москве, в Думе, то встречаю в кабинете у Грешневикова известных людей, и за всех он хлопочет… Юре Клепалову, нашему прекрасному балалаечнику, помог издать пластинку, Коле Бурляеву, киноактеру, помог выхлопотать деньги на его кинофестиваль патриотических и православных фильмов «Золотой витязь» и т. д. А в каких мы с Толей передрягах только не были вместе – и защищали расстрелянный Верховный Совет, и ездили под пули в Сербию. В общем, таким депутатам только и место в Думе.

Меня по сей день удивляет то, как депутату Грешневикову удалось в прошлом году выхлопотать федеральные средства на четырнадцать храмов и памятников архитектуры области. Не зря Патриарх РПЦ Алексий II наградил депутата орденом святого Даниила Московского, а нашего друга, реставратора Сашу Рыбникова, – орденом Сергия Радонежского.

И вот при такой благородной работе депутата вдруг я узнаю из газеты «Десятина», которую мне дали в Борисоглебе, что депутат Анатолий Грешневиков и реставратор Рыбников ничего не делают, просто бездельники какие-то, да еще и с нечистой силой водятся. Автор этих пакостных, лживых новостей некий писарчук из Москвы – Сергей Щербаков. Он умудрился и про меня сказать в статье, поставив под сомнение наши с Толей добрые отношения. Более того, он сослался на пословицу: скажи, мол, кто твой друг, и я скажу тебе, кто ты. И тут же про всех друзей Толи Грешневикова (выходит, и про меня, и народного художника России Стекольщикова, и балалаечника Клепалова, и краеведа из Мышкина Гречухина – я их всех знаю) сам и сказал: «И лукавый враг рода человеческого, давно ведущий Грешневикова и его друзей соратников-сокорытников на поводке, уже не побоялся даже прямо показать свои рога…». За такие клеветнические высказывания и оскорбления я посоветовал депутату обратиться в суд. А сам решил дать решительную отповедь пройдохе Щербакову, который сочинил эту грязь.

Не дать сдачи писарчуку я не могу. Ведь не зря же он переврал все. Этой статьей он явно хотел обмануть и меня, и борисоглебцев, земляков депутата, и ярославцев, избирателей депутата. Как это Грешневиков не выдержал медных труб?! Да его четырежды избирают в депутаты ярославцы как раз за то, что он выдержал бремя славы и служит своим избирателям верой и правдой. Как это реставратор Рыбников духа чужеродного?! А кто восстанавливал храмы в Толгском монастыре, в Троице-Варницком монастыре на родине Сергия Радонежского и т. д., да и кто, если не он сам, восстановил в Борисоглебском монастыре – келью Иринарха, настоятельские покои, храм Благовещения?! К сведению писарчука Щербакова, и могилу архиепископа Тихона, громившего ересь жидовствующих, восстановил Рыбников, а не другие, и не воровал он в монастыре электричество, а наоборот, его реставрационная мастерская давала бесплатно монастырю и электричество, и стройматериалы.

Мне хорошо известна цена всем другим перевранным фактам, в том числе и то, как депутат со своими помощниками и друзьями разыскивал подлинные вериги Иринарха, как восстанавливали колодец Иринарха. Не известно только одно: а что доброго и полезного в этой жизни сделал сам писарчук Щербаков? Если он славен только подобными лживыми статьями, то такая дорога приведет его только в ад. Мой ему совет – вспомнить прекрасные Христовы заповеди и покаяться, измениться, следовать только им…

А ярославцам мой совет, пожелание старого человека, прожившего 70 лет, знающего цену политикам: берегите вашего депутата, голосуйте снова за него на выборах, он честный человек и работает не себя ради, а для народа, для России».

Мне всегда импонировала смелость Белова. Порой я ставил себя на его место в том или ином конфликте и отступал, шел на компромисс. А он шел только вперед. Это смелая статья. Но большую смелость Белов проявил не тогда, когда написал и опубликовал ее, а после нее, тогда, когда ему стали звонить и писать так называемые большие друзья и единомышленники с рекомендацией отказаться от поддержки меня, а он их послал прочь.

Письмо тридцать четвертое

Дорогой Анатолий Николаевич!

Признаться, мне пока не до издания писем читательских. Ей Богу!

У меня постоянные скандалы с Ольгой Сергеевной из-за «Лада». Ни одного свободного экземпляра нет, а люди просят. Хорошо бы издать с иллюстрациями или даже без них. Я думаю, эта книга разошлась бы, а издателю даже принесла бы прибыль. Да, после нее можно бы было подумать и о письмах, хотя все письма увезены в Москву.

Фотографии твои я вроде бы получил. Напиши, что надо сделать для предвыборных дел. Передай привет Гале (жене) и главе Борисоглеба. А что писать о В.Н. Тростникове? Я его знаю и люблю давно. А на наш пленум не ездил и не тянет. И времени жаль, и спорить с Ганичевым не хочется.

Ты прав относительно экономии нервной энергии и душевных сил. Поберегите их: и ты, и твои друзья!

Белов. 28 января 2003 г.

Участившиеся сетования Белова на завалы читательских писем привели меня к мысли, что их следует издать отдельной книгой. А родилась такая идея после прочтения книги «Земля Федора Абрамова», которую подарила мне сподвижница Абрамова, ученый Ленинградского университета, специалист по изучению творчества Лескова и просто моя душевная землячка Ирина Столярова. По ее приглашению Абрамов приезжал на мою малую родину, жил в селе Опальнево, написал прекрасную повесть «Пелагея», начинал работать над другими повестями «Мамониха», «Алька».

В книге мне понравилась подборка читательских писем – откровенных, простых, добросердечных, разрывающих душу от правдивых исповедей. Они так стали близки моему сердцу, что я сразу подумал, что точно такие же послания от читателей лежат мертвым грузом на столе Белова. Изложил вкратце свою затею в письме.

22 января 2003 года оно ушло в Вологду:

«Глубокоуважаемый Василий Иванович!

Благодарю Вас за теплое письмо, а также за статью-отклик, адресованную газете «Десятина». Вы, как всегда, правы, как прав и В.Н. Тростников – молчанием предается Бог! Кстати, Вы ничего не сообщили мне о Тростникове. Не написали о последнем писательском пленуме, о Ваших намерениях выступить… Между тем, созданная при писательском союзе партия С. Лыкошина вошла в партию Г. Селезнева.

О последних важных законопроектах, касающихся реформирования энергетики и железных дорог писать ничего не буду, так как они ничего полезного не несут… На днях вышлю, как Вы просили, анализ этих разрушающих экономику и поддержанных правительством законов.

Есть у меня к Вам еще одно деловое предложение. А не издать ли нам еще и книгу, состоящую из самых интересных писем читателей к Вам? Вы подготовите сами такую книгу, подберете письма, можете дать к ним комментарий. Эта мысль пришла ко мне после прочтения книги – из писем Ф. Абрамову. Жду ответа.

Сообщите о получении фотографий, которые я сделал и выслал Вам после Вашего посещения Борисоглеба-Углича-Мышкина. Дошли ли они до Вас? По душе ли?».

В кабинете Белова никогда не задерживались подолгу фотоснимки, открытки и авторские книги. Если письма читателей он после прочтения рвал, то книги и фотоснимки дарил. Ольга Сергеевна серчала, пыталась подсказать мужу, чтобы не всем подряд дарил книги, а оставлял для близких людей. Мои фотоснимки, а я их печатал активно, Василий Иванович также все раздавал налево и направо. Часть подарил офицеру запаса, литератору Владимиру Корюкаеву, часть – предпринимателю Михаилу Сурову. И тот, и другой использовали их потом с большой пользой – в своих книгах о Белове.

Переиздать книгу «Лад» удалось через некоторое время большому другу Белова, известному кинооператору Анатолию Заболоцкому. Тот вложил в издание все свои средства. А я выкупил у него несколько пачек с книгами для ярославских библиотек, музеев, краеведческих центров и школ.

На Пленум Союза писателей России Белов собирался. Готовился выступить с предложением переизбрать председателя Валерия Ганичева. И не потому, что тот когда-то навредил ему с изданием книги в Питере, а потому, что считал его бездеятельным руководителем. Подогрели конфликт и организованные несправедливые нападки Ганичева на меня. На одном из подобных мероприятий в кабинете Ганичева был поднят вопрос об исключении меня из Союза писателей. Белов не дослушал словоблуда до конца, встал и ушел. Вскоре появился у меня в кабинете. Наклонился над думскими документами, депутатской почтой, которая зачастую вызывала у него восторг и будоражила любопытство, полистал бумаги, помолчал, а потом вынес вердикт своему поступку с хлопанием двери в кабинете Ганичева: «Здесь у тебя работа кипит, а там одни склоки!».

Через три дня пришел в кабинет Валентин Распутин. Ему тоже пришлось заступиться за меня. Мы уже хорошо знали друг друга, встречались, общались. Он попросил прояснить суть конфликта вокруг Борисоглебского монастыря. Я пересказал нудную историю о том, как я заступился за реставратора, которого околоцерковные литераторы решили выбросить зимой вместе со станками на улицу, а я не дал. Потом конфликт перешел в иную плоскость – в полурелигиозную. Вместе с моим официальным думским помощником Мартышиным, сокурсником, переехавшим жить из Москвы ко мне в Борисоглеб, мы провели первые Иринарховские чтения. В них приняла участие большая группа московских писателей. Все меня поддерживали… Владимир Крупин подарил мне свою книгу. Моя жена, редактор районной газеты, опубликовала на целую полосу беседу с Юрием Лощицем. Вдруг через год на вторых Иринарховских чтениях молодой настоятель монастыря начал говорить не по теме, а высказывать критику в мой адрес. Писатели заворчали… Подстрекателем, поджигателем конфликта выступил Мартышин, предавший меня.

Мы, бывшие друзья, расстались тяжело, расстались не из-за пустяков. Свидетелем конфликта был мой друг Володя Гречухин, принявший в тот год участие в Иринарховских чтениях последний раз. Я наотрез отказался поддерживать религиозные установки Мартышина. То он в Тутаеве нагрубил моей помощнице Жиряковой за то, что она не ходит в церковь. То заявил мне и краеведу Рычкову, что Бог – это страх, а не любовь. А то осудил меня за то, что я отказался признать нахождение в монастыре мощей преподобного Иринарха. После раскопок, произведенных реставраторами, их не обнаружили. Тогда Мартышин бросил фразу, что если, мол, признать наличие мощей, то в монастырь потянутся тысячи паломников. Я возмутился: монастырь – не место для туризма, торговли, рекламы. Последней красной чертой, за которую перешел мой друг, оказался конфликт вокруг возвеличивания необразованного игумена, назвавшего себя однажды опрометчиво архимандритом. Мартышин начал писать за него статьи, конспекты, заявлять, что это он организовал Иринарховские чтения, возродил колодец Иринарха и т. д. Так впоследствии и началась газетная травля, нападки, клевета. Подспорьем в борьбе со мной бывшему моему московскому другу и журналисту стало то, что у него сохранились хорошие связи в литературных кругах.

Распутин разобрался в конфликте и также занял мою сторону. Я ему показал только что опубликованную в газете беседу с Патриархом Московским и всея Руси Алексием II, где он мудро заметил, что если собрать в храмах все мощи святого князя Александра Невского, то они займут железнодорожный вагон.

Несмотря на то, что Ганичеву было посоветовано оставить меня в покое, он ослушался и Распутина, и Белова. У меня это вызвало удивление. А Распутин в знак поддержки пригласил потом меня к себе на Байкал на фестиваль «Сияние России».

Рассердился всерьез и надолго на Ганичева лишь Анатолий Заболоцкий. А когда Ганичев стал мешать нам с ним установить памятную доску на доме, где жил крупный русский писатель Солоухин, то он заявил мне и Белову, что написал заявление о выходе из Союза писателей. Белов его не стал останавливать. Наоборот, собирался поехать на Пленум и дать бой… Отговорил тогда Заболоцкого, а затем и Белова от решительных шагов Распутин.

Конфликт разрастался уже не вокруг меня, а вокруг бездеятельного руководителя писательской организации. Заболоцкий не успевал делиться новостями, что Союз писателей готов возглавить то Проханов, то Личутин… И если бы Распутин своим громадным нравственным авторитетом не остановил Заболоцкого и Белова, то в писательском союзе могли произойти кадровые замены. Распутин при мне сказал Заболоцкому: «Сегодня над писательской организацией и так нависла угроза. Дом наш хотят отнять либералы, а благодаря тому, что Ганичев в добрых отношениях с Патриархом, нас не тронут!».

С той поры Белов всячески стал игнорировать, не замечать Ганичева. (Забегая вперед скажу, что Ганичев не приехал ни на похороны Белова, ни на открытие его музея в Вологде.)

Письмо тридцать пятое

Дорогой Анатолий Николаевич!

Ты знаешь, судьба на твоей стороне, она и меня подтолкнула, хотя я долго упирался. Приехал, а тут письмо из Аргентины. По-моему, важное, интересное. Почитай. Много общего с нами! Масонская братия действует везде одинаково.

Свез ли ты книги Девочкину?

Скажи ему, что я постараюсь приехать на ваш съезд, и, вероятно, зайду к ним.

Обещаю не выбрасывать писем и не жечь их, хотя ты знаешь, что бумаги душат не только нашего брата, но вас, депутатов, которые имеют право на трех-четырех помощников.

Я ничего бы не сделал, если бы не выбрасывал многие письма! Не буду доказывать.

Письмо из Аргентины окончательно убедило меня в твоей правоте, книжку писем мы сделаем. Только ты пошли мне Федора Абрамова книжечку, ту самую, что издала его вдова Люся Крутикова… Мне надо ее прочесть! Вдруг буду не дюж приехать на съезд, хотя и бодрюсь. От межпозвонковой грыжи спасаюсь пока кремом «Софис» – он мне помогает.

Будь прежним, пока.

Белов. 9 февраля из Вологды.

Дата отправки из Вологды – 10 февраля 2003 г.

Меня порадовали слова Василия Ивановича: «судьба на твоей стороне», «будь прежним». Выходит, я убедил его не уничтожать читательские письма, а собрать их под книжной обложкой. Он поверил в этот проект.

Книжку «Земля Федора Абрамова» я не смог послать. Скопировал лишь часть добротно написанных писем. Обнаружил среди них даже письмо самого Белова. Он писал Абрамову: «Дорогой Федор Александрович! Много ты сумел сказать в «Доме». Спасибо. Я почувствовал и какое-то личное облегчение: Абрамов сделал то, что теперь уже делать не надо. Поскольку дело сделано…». Короткое письмо. Уж слишком короткое. А сказано о многом, кажется, в громадной статье столько не скажешь. И поддержал друга так, как мог только Белов.

По признанию ленинградского писателя Глеба Горышина, Федор Абрамов называл Белова самым любимым своим писателем.

Символичным стал для меня и рассказ Анатолия Заболоцкого, участвовавшего вместе с Беловым в похоронах Абрамова в селе Веркола. Жена писателя Людмила Крутикова была свидетелем искренней и крепкой дружбы двух великих писателей. Узнав, что партийное и литературное руководство не разрешает Белову произнести прощальную речь, она заявила, что забирает гроб и уходит хоронить мужа с Беловым, а начальников просит остаться в клубе. Так неугодный властям Белов получил право выступить и попечалиться…

Дружба с Беловым открыла для меня еще двух малоизвестных, но таких могучих подвижников, трудившихся на ниве сохранения древнерусских летописей и книг, – это сотрудники Ленинской (Румянцевской) библиотеки в столице Иван Левочкин и Николай Павликов. Я подарил им по просьбе Белова свои книги и книги Василия Ивановича, а они открыли для меня запасники и показали уникальнейшие труды русских летописцев и книжников. Руки дрожали, душа трепетала, в глазах застывал восторг, когда я видел миниатюры рукописных книг двенадцатого века.

Ничего в жизни случайного не бывает… Я понял это с детства. Об этом любил говорить и Белов. Так вот книга доктора исторических наук И.В. Левочкина о значении русских рукописных книг с миниатюрами, хранящимися в Ленинской библиотеке, издана по инициативе Анатолия Заболоцкого. И деньги он собирал вместе с моим другом Михаилом Мендосой. И фотоиллюстрации к книге выполнил он сам. Даже есть редкий снимок, где Белов беседует с Левочкиным. Я горд тем, что помогал распространять книги. Жаль, это великолепное, красочное издание не увидел ученый Левочкин. На титульном листе Заболоцкий написал мне: «Анатолий Николаевич! Как ждал этой монографии Иван Васильевич и сколько же преград ему чинили, а он ежедневно полнил свои знания и помогал соседям. Русь уцелеет, если не переведутся труженики, ему равные. Послушайте 12-й молебен «Кресту твоему» – на помин его души!».

Мне повезло: Левочкин расположился ко мне, стал готовить вместе со мной книгу писем читателей Белову.

25 февраля 2003 года я написал Белову письмо:

«Дорогой Василий Иванович!

После Вашего письма я побывал в Румянцевской библиотеке, переговорил с Левочкиным И.В. и Павликовым Н.Н.

Как Вы и просили, я передал им в тот день несколько Ваших книг «Раздумья о дне сегодняшнем», изданных в Рыбинске. Беседа прошла в конструктивном русле. Мы договорились о механизме издания новой Вашей книги, состоящей из писем читателей. Как только в библиотеке отксерокопируют переданные Вами им письма, так я сразу же свяжусь с Вами и мы обговорим все деликатные вопросы данного издания. Работники библиотеки и, в первую очередь, Девочкин и Павликов, произвели на меня прекрасное впечатление. Вы совершенно правы – это патриоты своего дела. Поговорил я о нашем с Вами проекте и с директором библиотеки Федоровым. Уверен, что мы с ними Вас не подведем и выпустим стоящую книгу. Очень я рассчитываю и на то, что Вы дадите мне копии писем Абрамова, Шукшина и других писателей, как мы с Вами договаривались. Вашу книгу планирую издать к лету сего года.

Из Вашего письма я узнал, что Вы больше уже не уничтожаете письма читателей. Это правильно, так как эти письма принадлежат уже не только Вам – они являются национальным достоянием. Книгу Федора Абрамова я при случае Вам обязательно дам почитать. Сейчас ее читают в нашем борисоглебском музее».

Первым знаком того, что Белов уверовал в необходимость издания книги писем, стало его заказное письмо, в котором лежало послание почитателей таланта Белова из далекой Аргентины.

Семья Беликовых писала:

«Дорогой Василий Иванович!

С наступающими праздниками поздравляем из нашего далека! С большим интересом прочитали Вами подаренную книгу. Впечатляет.

Мы с мужем надеемся летом снова быть в России и хотели бы до Вас добраться, что становится все труднее – по возрасту и нашему экономическому аргентинскому положению.

Сейчас ищем спонсора для Диска – здесь не найти, а нужно бы для следующих тиражей Дисков, над которыми главным образом муж сейчас и работает. Теперь уже в двух вариантах – академическом и молодежном, которые у нас просят для 53 000 публичных библиотек по России и нескольких тысяч музеев и университетов. Надо сказать, что мы и не умеем искать деньги. Всю жизнь просто «вкалывали». До сих пор выпускали на наши сбережения, но, конечно, такой тираж нам не под силу.

Все больше убеждаемся (да и не только мы, но и много думающих людей на Западе), что судьбы мира решаются в России и разрешение всех наших проблем – в молитве Господу и Его Благорасположение!

Желаем больших и добрых перемен во славу нашей православной Родины! А Вам и Вашей супруге здоровья и сил, писать и писать для пробуждения и радости. Сердечно Ваши Беликовы».

Прочитав письмо, я понял, почему Василий Иванович прибегал к уничтожению почты… Кому понравится скрытое или не скрытое вымогательство денег на собственные творческие проекты?! Хорошо, что рядом с письмом аргентинцы разместили и свое второе письмо в виде исповедальных заметок «Дела аргентинские». Оно слишком длинное, потому выбираю заинтересовавшие меня абзацы, подтверждающие вывод Белова о схожести российских и аргентинских проблем:

«На 20 декабря «назначили» грабеж больших магазинов. Кто назначил? «Народ!». В лице кого? Атак просто. Безлично. Народ! В наше демократическое время у человеков нет лица. Лицо ведь можно и к ответственности призвать за преступления. А «народ» – ему ведь «человеческие права» демократические няньки качают. Так что он – безответственен. В прошлом году об эту пору в конце декабря подвозили «народ» на автобусах и грузовиках к большим магазинам и супермаркетам. Кто подвозил? Тоже «народ»? Выгрузили оборванцев – они толкутся – не грабят. Тогда «некто в сером» – бросил камень, витрину разбил. Полиции был дан приказ – наблюдать, но «народ» не трогать и грабежам не препятствовать. При разбитой витрине – «если не я – другие растащут!» – сработало. Голодный «народ» растащил, что мог, кроме продуктов питания и хозяйственных товаров.

…Крупные капиталисты и банки, видимо, по своим каналам предупрежденные, капиталы (особенно в валюте) своевременно из Аргентины увели. Как – «народу» не сказали. Но, удачно ограбив один из банков, простые бандиты (без галстуков и накрахмаленных рубашек) нашли в нем наличными всего… 1200 долларов. Кстати, доллар вскочил за эти две недели в 3,5 раза, то есть на 350 %. При этом беднота так бедной и осталась – капиталы-то увели, недвижимость осталась. Пострадали трудяги – средний класс, у которых в банках на черный день было 3000-10000 долларов – на всякий случай (болезнь, операция, старость, сбережения для какой-нибудь крупной покупки). Виноватых при этом нет, морду бить некому. Этим, главным образом, демократия и отличается от других форм правления. Точно сказано в Нашей Стране: «Выборы все чаще показывают, что демократия – это не воля народа, а опиум народа. Большинством избирателей руководит не моральный принцип и не соображение собственной выгоды, логически осознанное, а искусственно вызванные эмоции, сиюминутное забытье, дурман. На выборах «массы» растворяются в иллюзии собственной деятельности и чувствуют себя сильными.

Страдают, в первую очередь, бюджетники – инфляция вовсю, зарплату не только не увеличивают, а наоборот, государственным чиновникам уменьшают (за 5 лет, как подсчитали, их доходы упали на 70 %). Сюда, конечно, не входят Президент, министры, их советники, сенаторы, депутаты и им подобные… Уменьшают мизерные ставки мелким чиновникам, страдают от увеличивающихся налогов мелкие предприятия. Крупные не платят по многу лет, а потом заявляют: государство требует, чтобы мы заплатили налог? А мы просто объявим банкротство! 10 000 людей на улице, вам при 20–23 % безработицы это надо?

Страдают врачи, учителя, профессора, работники культуры – средний интеллигентный, грамотный класс. «За что боролись, на то и напоролись» – именно среди них процветала идея «народоправства». В преддверии очередного «Рождественского подарка» (почему-то для всякой мерзости делающие «большую политику» выбирают даты именно христианских праздников? Сербию бомбили именно на Пасху, несмотря на прошение патриарха сербского сделать перемирие хоть на этот день…). Так вот, в преддверии каких-нибудь событий на ТВ – очередная скандальная дымовая завеса, отвлекающий маневр по скандальным темам – на выбор на любой вкус: легализация однополых браков (это в католической стране!) – сексуальные темы в XX–XXI веке имеют большой спрос!

…Наши русские и украинские бедняги, что сюда в Аргентину из Казахстана и других родных, но отчужденных мест нашей многострадальной Родины в поисках лучшей доли приехали, и бегут, и сбежали уже отсюда куда глаза глядят, куда пускают или не пускают – в Испанию, Англию, Германию, а кто и просто домой».

Прочтя письмо Белова повторно, я обратил внимание на эту фразу: масонская братия действует везде одинаково… В правдивости ее я смог удостовериться тогда, когда сам побывал в тех странах, где Америка продвигает свою «демократию». Там, например, в Сальвадоре и Гондурасе, масонская атрибутика присутствует даже в государственной символике, а политика «народоправства» обобрала страну и сам народ до нитки.

Следующие читательские письма, присланные Беловым, придавали уверенности, что книга может получиться интересной.

Письмо тридцать шестое

Анатолий Николаевич, продолжаю дело, посылаю письмо одной бойкой бабы. Можешь прочесть его депутатам, а после использовать его в нашей задуманной книге. Белов. 24 февраля 2003 г.

Из таких «народных» писем, которое прислала Василию Белову жительница пос. Рикосиха Архангельской области М.Н. Галушина, я и собирался сделать книгу. В нем есть главное – искренняя, неподдельная, идущая от сердца, а не по указке начальства любовь к известному писателю. В нем находишь ответы на многие житейские вопросы: чем приворожили книги Белова простых читателей? на какие мысли навели их герои? что думает народ о чиновничьей власти?

Письмо я показал архангельским депутатам. Через какое-то время мои дороги пересеклись и с губернатором Ефремовым. Мы встречали его с заместителем ярославского губернатора на нашей земле. В ходе беседы с ним я упомянул о письме боевой землячки. Она писала:

«Милостивый государь, Василий Иванович!

Простите меня, Христа ради, за мои письма. Я уже два раза прочла трилогию «Час шестый». Ох, самое-то обидное то, что зря упрекнула Вас в употреблении слов иностранных. Это касалось и книги «Раздумья о дне сегодняшнем». От трилогии я просто лечебные ванны получаю, читая чистонародную деревенскую речь, да еще рядом с православною молитвою. Это прелесть.

Очень бы хотелось, чтобы Вы что-нибудь и про колхозную жизнь написали. Мы встречались с однокурсниками, все-таки у нас за плечами по сорок лет стажа, долгие годы работы в сельском хозяйстве. Мнение общее: нет техники. С лопатой да с косой стоечкой много ли наработаешь? Колхозы или что-то другое будет. Ну хотя бы организовали прокат техники. Деревни вымирают, задыхаются. Особенно у нас в области дела плохи: в Устьянах, Коноше, Котласе. Лучше стали жить Холмогоры, где колхозы остались, Вельск, где тоже совхозы сохранили.

Вот Вам и ответы на частную собственность на землю. Частная, государственная или арендованная земля не будет плодоносить, если ее не обрабатывать. А обрабатывать землю нечем. Возьми хоть сто гектар, да начни ее копать лопатой, много ли накопаешь. Это же рассказ Л.Н. Толстого «Много ли человеку земли нужно». Думцы этого рассказа не читали.

Меня опубликовали «Коношские ведомости», «Холмогорская жизнь», «Дачная», «Корабельная сторона». Отправила отличный материал в «Правду севера» на А.И. Сахарова. Но не зря у нас в Архангельске газету «Правда севера» зовут так: «Правдой севера» зовут, а правды молвить не дают!». Я же баба долгоязыкая, отчаянная, у меня язык острый, как бритва. Про губернатора нашего так сочинила: «Говорят, что боевая, да и правда смелая. Губернатору Ефремову бороду отрезала». На очереди у меня стоит – чернобородый мужичок, мэр, а по простонародию х…р Северодвинска Беляев А.И.

Василий Иванович, а Вашу книгу «Раздумья» у меня выпросили читать в областную администрацию. Наверное, зачитают. Сказали, что Ефремов просит. Жду, что в гости пригласит. Так что и Ваши «Раздумья» востребованы. Да, я еще хотела Вам знаете что написать… Разговорилась с учителями литературы, они так уверенно утверждают, что О.А. Фокина была любовницей Николая Рубцова. Такую чушь несут. И это же учителя.

Василий Иванович, опубликуйте Вы в архангельских газетах свои воспоминания о Н.М. Рубцове. Столько грязи на него вылито при жизни! Я знаю по своему Сергею, что за люди – поэты. Не зря же чекушечку в народе зовут говорушечкой, а маленькую – разговорничком. Трезвый, он не говорит и не поет. Хотя нынче поет… Все-таки Н. Рубцов и О. Фокина – они архангельские поэты, и заслуживают правдивой оценки, хотя бы очерка. А Вам поверит читатель. Поверит Вам, а не желтой прессе. Вас любят и Вам верят архангельские читатели.

Василий Иванович, а о новой энергии, видимо, я не ошибаюсь. Об этом думал и Л.Н. Толстой, его рассказы «Тепло I», «Тепло II» и «Тепло III» это же те же, что и у меня мысли. До чего же хорошие его рассказы из «Новой азбуки». У Толстого баба – слово не ругательное и смысл его сохраняется. С Толстым я бы спорить не смогла. У него все обдумано, до мелочей. Многие его книги, особенно рассказы, я перечитываю по второму десятку раз. А вот «Воскресенье» не могу читать. Очень люблю Толстого. Ломоносова я знаю всего наизусть. А из северных писателей ближе всех мне по языку – Б.В. Шергин. Оказывается, он жил в Лайском Доке. Я знаю многие места, описанные Шергиным, особенно речку Шолю.

Так что мы и читаем, и учимся, и спорим, и публикуемся. И живем, да и винцо попиваем, для здоровья. М.Н.».

Вместе с письмом М. Н. Галушиной писатель получил фотоснимок, на котором автор сидела за столом в кругу подруг. Белов написал на обратной стороне сбоку: «В центре с бокалом сивухи автор письма Галушина М.Н.». Эти слова свидетельствуют о том, что писатель знал автора лично. На фотографии она написала: «Не прячьте Вы в сивую бороду великое русское мужество, мы вдарили в колокол – деревенские, пусть деревенщики нам подпоют. Такая у нас профессия: делать так, чтоб стал чуть посытнее наш российский трудовой народ. Великому сельскому защитнику Руси В.И. Белову от архангельских агрономов. Выпуск 1966 год. 14 января 2003».

Губернатор Ефремов признался мне, что книгу Белова действительно читал, но Галушиной ее вернул сразу.

Письмо тридцать седьмое

Дорогой Анатолий Николаевич!

Поскольку ты затеял историю с письмами – посылаю тебе один раритет, связанный и с Великой Отечественной, и с моим творчеством.

Убереги или скопируй это письмо, так как копии его у меня нет! И позвони – расскажешь по телефону о всех новостях. Их, по всей вероятности, накопилось много. Получено ли мое предыдущее послание?

Я решил съездить подлечиться на весь срок, благо? дают путевку. Хребет мой совсем не гнется… До свидания. Белов. 20.11.2003 г.

На самом деле дата не точна. На конверте дата получения письма иная – 26 февраля 2003 г. Значит, оно отправлено в феврале, а не в ноябре. Письмо направлено на адрес Госдумы.

В письме лежало еще одно послание – это пояснение Белова о том, почему он положил в конверт для меня письмо фронтовика И. Чернова, которое адресовано Белову. То был настоящий раритет, документ, связывающий настоящее и прошлое, говорящий не только о том, какую цену за победу заплатили наши отцы и деды, но и о том, насколько достойны дети своих погибших родственников.

Василий Иванович на отдельном листе пишет:

«В начале 70-х годов я занялся усиленным поиском живых свидетелей гибели моего отца Белова Ивана Федоровича. Фронтовики охотно мне отвечали, но, увы, не все. И. Чернов из Новосибирска, подписавший извещение о смерти отца, ответил большим и подробным письмом и даже коснулся моей книги, которую я послал ему.

Вот письмо И.Н. Чернова от 20 декабря 1973 г. Адрес его был такой: 630073, Новосибирск, ул. Блюхера, дом 53, кв. 68. Чернов Иван Николаевич. Не знаю, жив ли он сейчас и есть его родные там».

Для истории важно опубликовать послание фронтовика Чернова от первой строки до последней. Датировано оно 20 декабря 1973 года.

«Здравствуйте, Василий Иванович!

Поздравляю вас и вашу семью с Новым 1974 годом и желаю крепкого здоровья, успехов в труде и личного счастья.

Рад за вас. Что вы побывали в тех местах, где старшее поколение выполнило свой долг, где лилась кровь за сегодняшнее мирное время.

На этой самой р. Царевич наш корпус, куда входила бригада, за каких-нибудь три недели перестал существовать. От нашей бригады остались знамена и номера частей – настолько были велики потери в людях. За два дня до моего ранения (пулеметная очередь разрывных пуль пробила кисть левой руки) на р. Царевич осколком пробило рикошетом мою каску – был бы и мне конец.

Вам мысленно теперь легче представить, в каких невыгодных условиях дралась бригада. Наша сторона – пойма р. Царевич, его – высоты с сосняком.

И все же высоту эту взяли. Затем бригаду передвинули на другой участок и снова бои. Завязались упорные бои по прорыву глубокой обороны немцев перед Духовщиной (p-он д. Сущево), к середине сентября бригада преследует врага в направлении д. Удолье наперерез шоссейной дороги Ярцево-Духовщина.

Немец ожесточенно отбивается, отходя, жжет все живое и мертвое – кругом все горит.

В двадцатых числах сентября немец не выдерживает наш натиск и отступает на Смоленск, бригада преследует его (p-он д. Холм). К концу сентября бригада вышла в район г. Смоленска (18 км. севернее г. Смоленска) и убыла в резерв 39 армии.

А там дальше Витебск и др. города и села. Так 124 краснознаменная сталинградская стр. бригада пронесла свое знамя в боях за Смоленщину и далее.

Мы, живые свидетели и участники этих событий, гордимся, что нам довелось участвовать в боях на ряде ответственных участков в составе 124 стр. «гороховцев». Отрадно, что многие наши однополчане встречаются как родные.

Мне очень хочется побывать в тех местах, все как-то не удается. Намечавшаяся встреча, видимо, не была, а это был бы официальный повод для работающих. Рад за вас, что вам удалось посетить те места. Это по существу вы совершили свидание с отцом, с его делами, с его молодостью. А нам ведь тогда не было и 30 лет.

В Троицкую школу следопытам я написал, запросил их кое-какие подробности из того периода. Думаю, что что-нибудь сообщат, в том числе и о вашем поиске.

Василий Иванович! Я крайне удивлен, что вам ответил пока один Сафронов. А что же другие-то? Непонятно. Незамедлительно свяжусь со всеми и запрошу о вашем поиске.

Отвечу на ваши вопросы в письме.

Кто такой Чупров? Это бывший пом. начальника оперативного отдела штаба бригады. Сейчас он на пенсии – садовод. У него много адресов, в т. ч. адресаты 3-го стр. батальона. На встречах в Сталинграде, Духовщине он много сделал по связям однополчан – «ходячий справочник».

Выше я изложил о боевом пути бригады после р. Царевич. Взято это из дневниковых записей того же Чупрова. В р-не г. Смоленска его тяжело ранило и он выбыл из бригады.

О полевой почте. Бригада часто меняла своего хозяина, т. е. вливалась то в один, то в другой корпус, номера полевых почт соответственно тоже менялись. №№ п/п 28 616 трудно сейчас установить, в каком периоде он был 3-го батальона или всей бригады. Моя переписка с семьей тех лет не сохранилась. Но я, кажется, смогу что-то прояснить, для этого надо время.

У Чупрова есть адрес нашего начальника строевой части штаба бригады, фамилию не помню. На встрече в Сталинграде в 1963 г. он нас удивил. Показал книгу по личному составу бригады, т. е. прибыл, выбыл, когда, куда и т. д. Как она у него сохранилась, аллаху только известно.

Так вот, если этот начальник в живых и раздобуду его адрес, то запрошу подробнее о вашем отце. Вы представляете, ведь там известно о нас всех, кто в каком подразделении был и т. д. Такого человека с его кладом надо искать.

Далее. Адрес Брагина при встрече в Волгограде в феврале 1973 г. мне дал Чупров, я дал его вам. Но, оказывается, у Сафронова другой. Напишу Брагину по новому адресу – установлю, сообщу. Кстати, он мне тоже не отвечает, а наш, 3-го батальона.

Вы пишете, что в Духовщинском р-не идет перезахоронение останков, и что количество исчисляется тысячами. В самом деле, это только в одной малюсенькой точке гигантского фронта Отечественной войны. А сколько этих захоронений, памятников, монументов.

У нас, в Новосибирске, на камнях монумента Славы выбиты фамилии 37 тысяч воинов-новосибирцев – пали на полях сражения. 37 тысяч с одного города! А сколько калек, инвалидов и без вести пропавших. Ужас.

От души выражаю надежду, что ваш поиск должен увенчаться успехом и вы узнаете об отце все, что хочется узнать.

Время нас может отдалить от событий, но память остается.

Василий Иванович! Прочитал вашу книгу уже давно, а многие эпизоды хорошо запомнились. Вот если бы мы были все писатели, то сколько было бы дано для поколений материалов.

Все описанные вами истории охватывают в основном послевоенный период, когда мы чуть ли не «лаптем щи хлебали». И вот эту дикость, да еще лесного края вам и удалось передать читателю.

В связи с этим мне вспоминаются тоже дикие вещи той поры. После войны я работал на селе, сначала в аппарате райкома, затем в МТС на политработе. Сколько я нагляделся на вещи, которые сегодня уже, наверное, не встретишь.

Один штрих… В конторе МТС предстоит совещание бригадиров, люди уже съезжаются. Звонит главный агроном из бригады за 20 км директору: «Александр Иванович, бригада не подписывается на заем» (он был уполномоченным). Александр Иванович выслушал, положил трубку и говорит: «Иван Николаевич, поедем…». Едем, дождь, грязь. Доехали. Заходим в вагончик. Все сидят, кто лежит, среди них наш агроном. Агитирует. Директор говорит: «А ну все из вагончика марш! А ты бригадир останься». Вышли. Директор бригадиру: «Ты что же это мать перемать, туда сюда, по тюрьме соскучился, забыл, как я тебя оттуда вытащил». И так далее. И все. Отлаял бригадира и говорит: «Поехали». Приехали в Миис. Звонок агронома: «Александр Иванович, вся бригада трактористов подписалась на заем, сейчас привезу подписной лист». Два дня агитировал агроном и 20 минут лаял директор. Сейчас страшно подумать, а ведь это делалось.

Все это так. Но… Однако я не пойму. Мы, читатели старшего поколения, как-то можем понять эти истории тех лет, поскольку мы сами современники. Но как быть молодежи? Ведь она, эта молодежь, попади к ней в руки такая книга с историями недалекого прошлого, да еще хлестко изложенная, обязательно запомнит как «хлеб жуют с водкой», а другое, емкое, осмысленное не запомнят.

Василий Иванович! Это не критика, а раздумие над вашей книгой и над книгами такого же плана. Вам то все ясно, а читатель-то разный, с разным уровнем знания жизни и т. д.

А чтобы критиковать, надо быть специалистом писательского дела, а думать мы все можем. Я читал о фильме по «Плотницким рассказам». Жаль, что по нашим телепередачам он не шел. С удовольствием бы посмотрел, да и Бабочкина тоже.

А вот художника Б. Алимова, который дал рисунки в ваших «Холмах» следует покритиковать. Перелистайте все страницы, где есть рисунки и на вас глядят одни и те же глаза будь то старуха или старик, молодой ли или ребенок. Присмотритесь-ка, рисунок глаза один и тот же. Что-то вроде штампа. (Сам я когда-то рисовал, потому и увидел.)

Остаюсь с уважением к вам и вашей семье, к вашему труду (а он не легок), в надежде на успех вашего поиска.

Жму руку. И. Чернов».

Письмо тридцать восьмое

Анатолий Николаевич!

Я совсем запутался в письмах, которые вы пытаетесь издать… Есть ли у Вас и у Елены Игоревны из ГПБ прилагаемое письмо Свиридова? Если нет, то присоедини к прочим. Надеюсь, ты уже согласился сам составить сборник при условии, что тебе поможет Елена Игоревна.

Попробуй это благое дело совершить. Я доверяю абсолютно только тебе и Елене Игоревне. До свидания.

Рассчитываю вскоре приехать в столицу, тем более, твои труды обо мне грешном повсюду приносят благие плоды. Белов. 28 марта 2003 г. Вологда.

Запутанная история, попахивающая криминалом, произошла в Ленинской библиотеке, куда Белов передал большую часть своей переписки с друзьями и единомышленниками. Все они составляют цвет культуры и искусства, всех можно без стеснения назвать совестью нации – Астафьев, Шукшин, Распутин, Залыгин, Абрамов, Твардовский, Викулов, Тендряков, Личутин, Лихоносов, Шафаревич, Яшин и так далее.

При посещении библиотеки я обнаружил, что там нет писем от Свиридова, Шукшина, Абрамова. Мое негодование потерей погасил Левочкин. Он сам был возмущен и встревожен… Потому обещал разобраться, куда делись письма, кто их принимал, передавал ли их в библиотеку Белов.

На мой тревожный звонок Белову получил невнятный его ответ: «Не помню, сам запутался, какие письма передал…».

Пока шли разбирательства в библиотеке, я попросил Белова пересылать все письма мне. Он согласился. Более того, написал, что «доверяю абсолютно только тебе.». С другим предполагаемым составителем сборника писем я не контактировал, так как за эту работу согласился взяться сам Левочкин. Я копировал присланные письма, а оригиналы возвращал Белову.

Признание Василия Ивановича – «твои труды обо мне грешном повсюду приносят благие плоды» – связано было с тем, что после выхода книги с моим предисловием «Раздумья о дне сегодняшнем» посыпались благодарственные письма с признаниями в любви к его могучему таланту. Добром платили ему люди и после моих статей в газетах и журналах, после творческих вечеров, презентаций, общественных и церковных наград, знакомств с интересными людьми.

Поиск писем Белову я начал в первую очередь с писем гениального композитора современности Георгия Свиридова. Достаточно послушать только один «Романс» из «Музыкальных иллюстраций к повести А.С. Пушкина «Метель»», как станет ясно, что этот композитор стоит в едином строю с такими глыбами, как Чайковский, Глинка, Рахманинов, Прокофьев. Без сомнения, если эту мелодию услышит даже равнодушный к музыке человек, и тот будет тронут ее лиричностью. Наши русофобские конторы с чиновниками от культуры и подконтрольное им телевидение все сделали для того, чтобы народ не знал, чем велик Свиридов. Телезритель не знает даже того, что звуковая заставка к программе «Время» принадлежит этому композитору.

Русофобы, превратившие Россию, как сказал другой наш гений Валентин Распутин, в колонию чужих культурных ценностей, добились того, чтобы Свиридов был мало кому известен. Идейные разногласия Свиридова и Шостаковича помогали недругам травить Свиридова.

Но гений потому и гений, что прорывается сквозь стены бюрократии, зависти, ненависти, серости, нездоровой конкуренции. Русские патриоты всегда к нему тянулись – кто за духовной поддержкой, кто за творческим вдохновением. Белов ценил Свиридова за его приверженность русским традициям, он боготворил его за эту самую «русскость». Известный академик Дмитрий Лихачев тоже преклонялся перед величием таланта композитора. Он писал: «Георгий Васильевич Свиридов – русский гений, который по-настоящему еще не оценен. Его творчество будет иметь огромное значение в грядущем возрождении русской культуры».

Первым источником, подтверждающим переписку двух великих русских подвижников Белова и Свиридова, стала для меня только что вышедшая в издательстве «Молодая гвардия» книга Г. Свиридова «Музыка как судьба». Посмертное издание в стиле мемуаров и дневников подготовил сын композитора. Книгу эту, если начать читать, то отложить уже невозможно. Я одолел ее одним залпом, читал с утра до ночи. Она вся пронизана любовью к русскому искусству и русской культуре, и эта русскость, как говорил Белов, напитана каждой строкой и мыслью.

Книга открыла мне и другую потрясающую грань таланта Свиридова – его чувство слова, умение мыслить неординарно, глубоко разбираться в творчестве русских писателей. Какие меткие характеристики он дал своим любимцам:

«Мощный, суровый, эпичный Федор Абрамов.

Возвышенно-поэтический Василий Белов.

Пронзительный, щемящий Виктор Астафьев.

Драматичный Валентин Распутин.

Мягкий, лиричный южанин, мой земляк Евгений Носов.

Сергей Залыгин – тонкий и умный.

Блестящий эссеист Владимир Солоухин.

Я люблю и необыкновенно высоко ставлю их творчество, они – украшение сегодняшней нашей литературы, не говоря, конечно, о классиках Леонове и Шолохове. То, что это люди – мои современники, не дает мне с такой силой почувствовать свое одиночество. Прекрасный, свежий, благоуханный, сильный, новый и вместе с тем «вечный» Русский язык. По-новому раскрытые современные Русские характеры».

Почему Свиридов словосочетание «Русские характеры» написал с заглавной буквы? Да потому, что он сам был с русским характером, и ценил в таких, как Белов, – русский характер. Меня часто самого спрашивают: а что такое русский характер, или кто такой этот русский человек? Мой ответ многих пугает. Но ответ гениального писателя всех стран и народов Достоевского куда больше их возмущает, так как он считает, что русский человек без Бога дрянь. А Свиридов пишет почти так же: «Для меня Россия – страна простора, страна песни, страна печали, страна минора, страна Христа». Добавить тут нечего. Уверен, так мыслят и Белов, и Распутин, и Шукшин, и Астафьев, и Залыгин, и Леонов, и Носов, и Солоухин. Да все русские писатели и подвижники, если они русские, так мыслят, и все тут просто: русские мыслят по-русски.

В этой книге я неожиданно нашел письма Свиридова Белову. Так здорово, что они опубликованы. Если в библиотеке их не найдут, то для истории их сохранит книга. Читаю письмо: «Вас постараются сейчас рассортировать и поссорить, рассорить (верное ли это слово?). Способ этот старый, но очень действенный. Для этой цели – одного возвышают, другого унижают. Ни один (достойный) настоящий русский художник не избежал глумления. Ни один, поверьте, будь он (литератор) поэт, либо музыкант, либо живописец: Есенин, Горький, Бунин, Рахманинов, Прокофьев.

Скрябин – возвышался с поэмами Сатаны, Л. Андреев (к нему был прикомандирован специально Чуковский для критической обслуги): Анатэма, Иуда Искариот и пр., и пр. Рахманинов, Прокофьев, Чайковский, Мусоргский, Римский-Корсаков, Бородин».

Второе письмо Свиридова от 30 марта 1987 года Белов прислал мне только что почтой. На нем стоит дата и место написания – 30 марта 1987 г. Ново-Дарвино. Написано оно не от руки, а отпечатано на машинке. Это же письмо я обнаружил в книге «Музыка как судьба». Несказанно обрадовался. Из него следует, что два великих русских подвижника умели не только слышать друг друга но и общаться на высокие темы:

«Дорогой Василий Иванович!

Получил от Гаврилина (уже с месяц назад) Ваше славное письмо. Спасибо за привет, за память. Отвечаю с некоторым опозданием: год этот у меня трудный. Много болел и до сих пор еще не пришел в себя. Речь на Пушкинском вечере – это был первый мой вылаз в свет почти за 10 месяцев. Настроение у меня, по правде сказать, грустноватое, в том числе и по той причине, о которой Вы пишете. Настойчивое насаждение «диссонанса» в искусстве и в сознании людском таит в себе дурной умысел. Так мне стало казаться особенно в последнее время, в последние годы. Главное, что старатели этого дела с необыкновенной ловкостью восприняли лозунги ускорения и перестройки и умело пользуются ими не на благо человеков. С каким-то садистическим удовольствием унижается и посрамляется культура, особенно русская, и вместо нее насаждается форменный разврат духовный и эстетический. Если бы Вы знали, что творится у нас в музыкальной среде, не описать словами! Союз композиторов превратился в организацию, подобранную совсем не по творческим признакам и для дурного дела. (Наверное, впрочем, зря досаждаю Вам своими цеховыми заботами!)

Мне известен проект памятника Победы № 206. Это поистине талантливое, вдохновенное создание, а я горд, что Вы отождествляете его с моею музыкой, как Вы о том написали.

Разумеется, столь выдающаяся работа вызывает взрыв зависти. Но дело не только в зависти к успеху, как мне кажется. Тут и по существу самого искусства, по душевному строю его – вражда. Ну да не Вам мне это объяснять. Говорить об этом надобно бы не с министром, а в другом, наверное, этаже. Ведь проект-206 отвергнут заодно с другими, и как бы уравнен с ними, что абсолютно несправедливо. Правда, дело еще не кончено!

Образцовой я говорил и писал ей о сборнике Иваницкого. Но знаете, у нее сумасшедшая жизнь: сегодня в Москве, завтра в Лиссабоне. Треплют они себя беспощадно и дела большого не делают. Зарабатывают только деньги. Обидно, куда уходит сила!

Желаю Вам здоровья и вдохновения. Сердечный привет семье, от меня и жены моей. Г. Свиридов».

Из письма узнаю, что круг общения Белова расширяется еще двумя русскими гениями – это композитор Гаврилин и оперная певица Образцова. О своем талантливом земляке Гаврилине он писал повесть. А про дружескую связь с Образцовой я не знал. Из письма ясно было, что Белов через нее хлопотал о помощи Иваницкому. При встрече я поинтересовался, какие отношения складываются у него с Образцовой. Оказывается, он в переписке и с ней, и с другой выдающейся певицей Ириной Архиповой. Но где эти письма? Моя просьба найти их так и осталась безрезультатной. Потеря для русской культуры, безусловно, значительная. Единственной сохраненной вещью оказалась подаренная Архиповой книга Белову с надписью «Василию Ивановичу с уважением Ирина Архипова. Вологда. 15.3.1995 г.». Ее он переподарил мне.

Последнее прочитанное письмо неожиданно заставило меня задуматься о том, что письма великих людей Белову каким-то Божьим провидением, но сохраняются, предаются гласности, по ним можно узнать, как они к нему относились, а какова судьба писем самого писателя Белова. О чем писал Белов тому же Свиридову? Где эти послания, откровения?.. Уверен, они также составляют наше национальное достояние. Их нужно искать и публиковать. Если у меня дойдут до этого руки, хватит сил и здоровья, то я постараюсь это сделать.

Письмо тридцать девятое

С праздником Светлого Воскресения Христа!

Анатолий Николаевич!

Сообщаю тебе, что альманах «Медный всадник» вышел. «Невский» (пьеса) опубликована.

Прозондируй почву в Волковском театре, если будут упрямиться – отступись! Мне хватит и того, что «Князь» уже поставлен в Питере… Не хочу клянчить ни у кого и ничего. Жду сейчас экземпляры из Ленинграда. Как только получу, так или привезу (когда поеду в Италию), или пошлю экземпляра два почтой.

В Бари летим с женой числа 24 мая, а пока надо съездить в Тимониху.

Вот все мои ближайшие мечты, кои вполне осуществимы. Будь здоров и не поддавайся врагам.

Бабурину и Глотову, а также редактору «Времени» кланяюсь. Держитесь, авось и одолеем так называемых демократов.

Получил ли мое письмо (то есть, письмо Шафаревича)? Книга его мною получена.

Белов. 17 апреля 2003 г.

Все, что смогла в то тяжелое время безденьжья и политического раздрая Петровская академия наук и искусств, сделать доброго для Белова, так это издать в своем альманахе «Медный всадник» новую его пьесу «Князь Александр Невский».

Лидер нашей партии Сергей Бабурин постоянно привлекал Белова к участию в совещаниях и «круглых столах», посвященных как политическому, так и экономическому кризису, в который загоняло страну «демократическое» правительство. Помогал нам писатель и в редактировании газеты «Время». Просьба передать редактору Николаю Павлову поклон связана была с тем, что он опубликовал его статью «Как писарчук Щербаков хотел меня обмануть», а также с теми передовицами, острота которых вызывала у Белова восторженный отклик. Статьи коллеги Павлова заставляли часто и меня задуматься над ними, поддержать их злободневность. В издательстве Сергея Хомутова я выпустил ему книгу «Пришло время русской мобилизации», собрав все его газетные материалы под одну обложку.

Напутствие Белова – «одолеем так называемых демократов» – не следует воспринимать, как сказанное ради красного словца. Нет. Писатель продолжал борьбу с разрушителями Отечества, формировал зрелое гражданское общество и пробуждал в людях чувство ответственности за страну. Либеральная пресса, как всегда, скрывала позицию писателя, а патриотические издания едва успевали печатать его материалы – смелые, задиристые, хлесткие, не дающие поблажек ни одному политику. Показательна статья в газете «Завтра» (2003 г., № 3) под названием «Сеятель и хранитель». Писатель задает и читателю, и самому себе трудные вопросы, и тут же дает на них честные ответы:

«Можно всерьез толковать об изменениях в обществе? Увы, нет. Ничего не изменилось. Стало еще хуже… Грабеж России не только продолжен, но и приобрел новые виды. Судите сами, господа и товарищи.

Сеятель и хранитель Родины – это обычный мужик-крестьянин. Я утверждаю, что он же и ее солдат, т. е. защитник. Вспомним об этом в связи со Сталинградской битвой. Крысиный образ Сванидзе просто незабываем, если смотреть телевизор. С какой ненавистью, с каким упорством он не давал говорить Сергею Глазьеву! А сам говорил и говорил (воскресенье, 2 февраля). Свобода слова в кривом «Зеркале» Сванидзе удивительно своеобразна: сам скажу, а тебе не дам.

… В свое время я, как дурак, был охмурен Лапшиным и подарил ему, как мужицкому лидеру, царскую медаль за победу над сорняками. Медаль была вручена когда-то, еще до гражданской войны, какому-то северному крестьянину. На лицевой стороне изображен мужик, идущий по забороненной полосе и бросающий зерно из лукошка.

(Надо было взять большую горсть зерен и с силой бросить эту горсть об лукошко, чтобы зерна рассыпались от лукошка по всей полосе, причем как можно ровнее. Да еще и сделать два шага по полосе). Мужик был в лаптях и, кажется, с бородой.

Не знаю, где у Лапшина эта медаль, может, крестьянский лидер давно сдал ее какому-либо маразматику-«нумизматику». Или хранит в дамской шкатулке жены. Зачем? Отдал бы уж лучше Харитонову или во вторчермет… Вон сколько народу сгинуло на проводах, которые даже не медные, а простые алюминиевые, «зря» висят на опорах…

Господа крестьянские депутаты, слышали ли вы хоть однажды эту народную, «стону подобную» песню»? Песня называется «Эй, ухнем!».

Да что говорить о литературе, если вы даже газет не читаете, пробегаете глазами одни «шапки», затем складываете прессу в корзину для макулатуры! Поистине шапочное знакомство. Иначе вы углядели бы снимок двух старух в недавней газете «Деловая трибуна» № 35. Под этими старухами стоят убийственные, позорные для всех цифры: за годы реформ деревня лишилась 38 % всех трудолюбивых работников. Половину животноводов, треть механизаторов словно корова языком слизнула! 8,4 миллиона гектаров пашни заросло неизвестно чем: то ли травой, то ли кустарником. Сбор зерна реформы ополовинили, поголовье крупного рогатого скота тоже сократилось на 50 %.

…Будучи горбачевским депутатом, членом Верховного Совета, я сидел, помню, в переднем ряду, чуть ли не рядом с Ельциным, и однажды попросил его о встрече. Когда я сказал, о чем хочу побеседовать, у него повело рот куда-то в сторону… Нет, он не хотел даже думать, во-первых, о сионистах и, во-вторых, о крестьянской судьбе!

Прекрасно помню, о чем говорили мы наедине с Анатолием Лукьяновым, который иногда обрывал меня со своего высокого табурета. Хорошо помню и беседу в Кремле с премьером Николаем Рыжковым, кулуарные беседы с министром финансов Павловым и другими гэкачепистами. Все они смотрели на крестьянство, как на лишний придаток общества. Вроде аппендикса, который если не болит, значит, и трогать не надо, а если заболит, то не мешает его и удалить. С министром здравоохранения Чазовым Евгением Ивановичем мы схлестнулись на почве алкогольного геноцида русского народа и друг друга почему-то не поняли. И всем тогдашним министрам крестьянская судьба была, как говорится, «до лампочки». Всем, без исключения.

Взять случай с Краснодарской делегацией на съезде России. Ведь если б кубанцы не покинули съезд раньше времени, Ельцин вряд ли бы пробуровился к власти. Но кубанцы уехали «к жинкам», заторопились и уехали… Ну вот теперь и достукались до того, что наши подлодки безжалостно топятся в океанах. Поневоле поверишь в классовую теорию Маркса, которую защищает и пропагандирует Кара-Мурза».

Скажу сразу, в чем Белов прав… Действительно, большая группа кубанских депутатов покинула раньше времени судьбоносный Съезд и Ельцину хватило голосов для победы. Но Белов не знает про второй случай. Депутаты из южных регионов покинули со словами «пора пахать и сеять» еще один судьбоносный Съезд, на котором хватило голосов проельцинскому кандидату на пост председателя Верховного Совета РСФСР Руслану Хасбулатову и не хватило нашему выдвиженцу Сергею Бабурину. Увы, у этой истории есть трагические страницы.

Спустя некоторое время понимаешь, что напутствие Белова «одолеем демократов» звучало и раньше не ради красного словца. Еще в романе «Все впереди» он предвидел и предупреждал, к каким печальным и трагическим последствиям приводит политика западников, растаптывающих нравственные и духовные традиции собственной страны. Осознание как беды, так и правоты Белова приходит с запозданием. Но лучше поздно, чем никогда.

Лишь через десяток лет по достоинству начал оцениваться роман Белова «Все впереди», опубликованный летом 1986 года. О том же напишет 6 августа 2003 года в «Литературной газете» молодой писатель Алексей Варламов в своей статье «Что позади?». Мне не ведомо, почему ему пришла мысль вернуться к давнему произведению Белова и поразмышлять о его сбывшихся пророчествах. Но диагноз бездуховности общества, попавшего в демографическую яму, он поставил правильно. Как справедлива и его критика в адрес тех русофобов, кто не принял талантливое произведение и устраивал заказную грязную травлю его.

Варламов размышляет так: ««Все впереди» – пророческий роман о покалеченном народе. О нежелании женщин рожать детей, о нежелании мужчин за своих детей бороться, о слабости и неспособности даже самых лучших и сильных людей к сопротивлению нравственному распаду, о том параличе мужественности и женственности, последствия которого мы наблюдаем теперь и неуклюже пытаемся возместить их всякими «братками» и «бригадами». Над Беловым смеялись… Мракобес, консерватор, ретроград, домостроевец – кто еще мог такое написать?…

Беловский роман, как и все его городские вещи, оказался криком, гласом вопиющего в пустыне. Интеллигенция предпочитала читать и узнавать себя в Трифонове, как сегодня в Улицкой, а Белову вынесли приговор: не знает города, ненавидит его, не понимает, боится. Но тревога не есть ненависть. А страх иногда бывает выражением бесстрашия. Пророческое, кассандровское прорвалось именно в сыне вологодской крестьянки: мы слишком сильно натянули нить вражды, не думая о том, что в войне полов победителей не бывает. Одни спиваются, другие делают аборты, и все винят друг дружку и готовы дойти до крайности».

На мой взгляд, в пророчествах Белова нет ничего особого и запредельного. Творческая энергия писателя направлена на доказательство одной прописной истины: родная земля, леса, поля, деревенский труд, а не асфальт и городской комфорт воспитывают в человеке Человека. В городах у человека больше, чем в деревнях, появляется соблазнов и греховных поступков. А соблазны, комфорт, красивая жизнь ведут, как правило, к вырождению…

Белов дожил до того дня, когда его роман назвали наконец-то пророческим, а значит, как и предыдущие, высокоталантливым и правдивым.

Лидера Аграрной партии Лапшина я отыскал не в Думе, а в Кремле. Столкнулись на одном из совещаний. Напомнив о переживаниях Белова (куда он дел царскую медаль?), услышал в ответ, что лежит она в кабинете на видном месте, а гнев писателя о тяжелой доле крестьянства он разделяет. На мой вопрос, кому нужно объединение оппозиционной Аграрной партии с правительственной, тихо признался: «Предложили в Кремле…». Он ждал от объединения пользы для деревни, а получил кукиш да указание сидеть в Думе молча. Белов знал, что обманут, отсюда его разочарование в безрассудной и вредной политике Лапшина.

Твердым и неизменным авторитетом для Белова оставался выдающийся современный ученый, академик, лауреат Ленинской премии Игорь Шафаревич. Его титанический труд «Русофобия» наделал много шума в высоких политических кругах. Правда всегда опасна для власти… А правда, изложенная грамотно в книге авторитетного ученого, опасна вдвойне. Конечно, новых книг, развенчивающих мифы и легенды, создаваемые коррумпированной властью, ждали все думающие люди страны, и все при этом понимали, что найти их будет невозможно. Несмотря на тесную дружбу и постоянное общение Белова с Шафаревичем, Василий Иванович просил меня добыть его новинки. В 2003 году у академика вышли две большие философские книги, посвященные вопросам глобального звучания, одна – «Социализм как явление мировой истории» – рассматривает феномен социализма, другая – «Две дороги – к одному обрыву» – рассказывает о гибельной сущности западной технологической цивилизации.

Чтение научных и философских статей академика опустошает человека насквозь. Одно хорошо: информированный человек может себя обезопасить.

Просьбу Белова я выполнил без труда, зашел в магазин, купил книгу Шафаревича и отправил ее почтой. Другое произведение досталось случайно. Встретил Шафаревича в кабинете Бабурина, обсудили массу интересных и закрытых тем, а когда речь зашла о Белове, то он передал разыскиваемую книгу для Белова. Я ему ее вручил уже лично.

Теперь настал момент, когда вместо книг можно прочесть письмо Шафаревича в адрес Белова. Оно пришло отдельной бандеролью. На конверте академика его адрес: Москва, улица Зелинского, дом 38… Почерк размашистый, авторучка с черной пастой.

«Дорогой Василий Иванович!

Я уже довольно давно послал Вам письмо с благодарностью за книгу о судьбе Великих князей. Видимо, вообще сейчас почта медленно работает. Боюсь, что и это письмо будет так же медленно до Вас добираться.

Что касается публикации каких-то отрывков из писем Вам, то, конечно, у меня нет возражений.

У нас здесь творится что-то чудовищное. То была выставка в «Центре Сахарова», где «картинки» были, например, такие: голова Христа и рядом бутылка кока-колы с надписью «Сие есть кровь Моя». То какую-то драгоценную коллекцию картин пытались передать Германии. То воскрешают проект поворота рек. Последнее – закрытие ряда музеев. В том числе, музея Андрея Рублева. Ну, об этом-то Вы, вероятно, слышали по семейным каналам. А главное – война, которая все катится к нашим границам. И ничего значительного что-то не видно…

Искренне Ваш Шафаревич.

26.03.2002».

Из письма явствует, что переписка между Беловым и Шафаревичем была долгой и объемной. Однако у меня в наличии оказалось лишь два письма. Одно скопировали сотрудники Ленинской библиотеки, второе прислал Белов. Где лежит десяток-другой столь важных писем, я так и не выяснил. Хотя поиск их продолжается по сей день.

Письмо сороковое

Толя, Анатолий Николаевич!

Приветствую тебя и Галю. Посылаю альманах «Медный всадник» с моей пьесой. Поговори с театром Волкова, но я не верю в успех: слишком много в пьесе действующих лиц и слишком много вокруг евреев. Но хотя бы люди знали, что есть еще такие пьесы. (Она, впрочем, готовый материал для кино). Но чем черт не шутит, вдруг кто и обварится, я только что послал ее на конкурс к Н. Мирошниченко. Но ведь везде сидят стражи Швыдкого.

Храни вас с Галей Христос!

Белов. 30 апреля 2003 г.

С трудом прочел пьесу Белова «Князь Александр Невский», опубликованную в журнале Петровской академии наук и искусств «Медный всадник» (2003 г., № 4). Раньше читал пьесы глубоко почитаемого мною драматурга Александра Островского, но освоение их шло также нелегко, пока разберешься, кто, что и зачем так герои говорят, теряешь замысел автора, возвращаешься к началу… Пьесы все-таки лучше смотреть на театральной сцене, а не читать, будто роман.

Останавливаюсь на диалоге между Александром Невским и ростовским епископом, владыкой Кириллом, перечитываю раз пять, ищу в других книжках по истории, что из себя представлял в то время мой земляк ростовский епископ, и только после этого понимаю позицию великого князя.

Показателен такой диалог:

«Князь Александр (Невский): Уйди и ты, отче! Владыко Ростовский не зрит нечестивых деяний. Не оттого ли стелется путь для новых усобиц?

Владыко Кирилл: Ты старший среди братии. Во имя Бога и ради памяти отца нашего прости и помири всех.

Князь Александр: Я знаю, они дерутся из-за ханского ярлыка… Как их мирить?».

Если мне потребовалось две-три книги, чтобы разобраться лишь в том, какую роль играл ростовский архиепископ в схватках за власть между родными братьями, то представляю, сколько литературы и летописных источников изучил Белов?! То время не так и плотно исследовано, документов мало… Но Белов так умело разобрался во всех хитросплетениях политики того времени, что написал грандиозное эпохальное произведение. Многие сцены были выписаны так достоверно, в них вкраплены были такие детали, что я чувствовал непосредственным их участником. Историю не переделать, не переписать, ее можно понять… Белову удалось проникнуть в историю, понять князя Александра Невского и дать ответ на основную интригу пьесы: каким образом Александру Невскому удалось погасить междоусобицы и сохранить Русь под гнетом Орды для развития.

Я рад был, что пьесу поставили в Питере, хотелось, чтобы ее увидел и Ярославль. Выбрав время, прихватив альманах, я поспешил в родной Волковский театр, благо, директор был знакомый, более того, мой думский помощник на общественных началах. Результаты визита были тотчас сообщены Белову:

«Дорогой Василий Иванович!

Вчера, 19 мая, я побывал в Ярославле и зашел, как и обещал Вам, в Волковский театр. Директор Сергеев оказался в отпуске. Но я подробно переговорил о Вашей пьесе с его замом – Сергеем Викторовичем Ксенофонтовым. С театром у меня хорошие отношения. Директор в прошлом созыве даже был у меня помощником. И он предоставлял нам с Бабуриным театр для проведения нашего партийного конкурса патриотической песни. На него приезжали певица Татьяна Петрова, киноактер Николай Бурляев и т. д.

С Ксенофонтовым мы договорились, что с Вашей пьесой ознакомятся и директор, и главный режиссер, и худсовет. Такова у них практика. Пьесы новые они ставят. Проблемы только с деньгами, с декорациями.

В общем, теперь ждем ответа. В последнем письме Вы просили не терзать их, что я и делаю, – пусть вначале прочтут и выскажут свое мнение. А там уж будем думать…

Вчера удалось побывать и на открытии выставки вашего вологодского художника В.Н. Страхова, с которым Вы меня познакомили в Тимонихе. Выставка состоялась в нашем художественном училище. Я с удовольствием выступил на ней, отметил могучий русский талант Страхова и его следование традициям русского реалистического искусства. Приезжайте на выставку, она продлится месяц. На ней есть Ваш портрет.

Получили ли Вы еще одну кляузу на меня? Это происки все того же писарчука Щербакова и еврейчика Баканова. Что теперь Вы им ответите? (Если соберетесь, то напишите в нашу газету, а то Щербаков переврет.) Говорил я Вам тогда – не надо связываться с дураками, а Вы – надо сдачи давать. Теперь они расписались, на Вас переключились. По бабушкам ходят. Клевещут – на реставратора, художника. Десять лет меня кусают. Бедного первоклассного мастера Рыбникова записали в халтурщики и масоны. А он столько спас храмов! Почему церковь терпит рядом таких евреев и человеконенавиствующих писателей?! Непонятно. Все перевернуто в этом мире.

Завтра ко мне приезжают С.Ю. Куняев и В. Хайрюзов. Мы проведем в разных библиотеках моего округа вечера «Нашего современника» и организуем после бесплатную подписку на журнал.

Интересно, какую писарчук Щербаков устроит здесь провокацию?! Что ж, будем отбиваться. Давать сдачи, как Вы говорите.

С Коптевым пока не созванивался. Зато успел картошку посадить.

Шлю Вам на память копию моего выступления в Думе о бесплатной передаче земель церкви (закон, увы, не принят), а также афишу о Питерских гастролях в театре Волкова (одна иностранщина).

Что хорошего в Италии? Напишите. Жду Ваших вестей. Кланяюсь Ольге Сергеевне. 20 мая 2003 г.».

Надежда Мирошниченко – известная поэтесса, устроительница театрального конкурса патриотических пьес. К ее творчеству Белов относился с симпатией. Даже подарил мне ее стихотворение, посвященное ему:

Какая певучая речь —

Души золотое раздолье!

Но как мне тебя уберечь,

Бессмертное русское поле?

И стыдно кого-то винить

В отсутствие единоверца,

Но как мне тебя сохранить,

Наивное русское сердце?

Пылает вовсю бытие,

Сжигает народную память.

Напишет ли кто Житие

Про то, что свершается с нами?

А все ж процветает в глуши

Без всякого блеска и шума

Последняя пристань души —

Упрямая русская дума.

По негласному закону подлости вместо поэтессы Надежды Мирошниченко, выхлопотавшей премию Белову, вручала ее ему не она, а ненавистный чиновник от культуры Михаил Швыдкой. Потому Белов как только получил из его рук грамоту и премию в размере шестидесяти тысяч рублей, так сразу покинул министерство.

Швыдкой пытался его догнать, остановить, но желание писателя незамедлительно ретироваться оказалось слишком сильным…

На мой вопрос, почему он сбежал с церемонии награждения раньше времени, Василий Иванович невозмутимо ответил: – Еле ушел от него… Швыдкой – и твой враг, оппонент!

Письмо сорок первое

Анатолий Николаевич!

Спасибо за книгу о дельфинах. На мой взгляд, ее надо издать еще (!) и в твердой обложке, и не у Сережи Хомутова, а где-нибудь в Москве или в Питере!

Вчера послал тебе в Борисоглеб «Александра Невского». Но от Волковского театра, наверно, лучше отказаться (слишком дело серьезное – много действующих лиц и т. д.). Лучше было, конечно, поставить кино. Но кто осмелится? Борьба с евреями продолжается, конца ей не видно.

Все. Не болейте оба с Галей.

А стихи у моей сестры дрянь. Неужто ты думаешь, что я буду рад ее (сестру) пропагандировать? Вот художница из нее бы получилась. Каждому свое. Она только меня позорит.

Белов. 3 мая 2003 г.

В письмо вложена фотооткрытка. На ней изображен закат на Балтийском море, волны которого бурляще накатываются на лунную светящуюся оранжевым светом длинную дорожку. На обороте Белов коротко написал: «Поздравляю с днем Победы! Белов».

Моя небольшая книга «Боевые дельфины и ринговые собаки» вышла в издательстве «Рыбинское подворье», подготовленная совместно с московским издательством «Жизнь и мысль» в серии «Эра экологического апокалипсиса». Тираж ее – 2 тысячи экземпляров. Это одна из семи книг данной серии. Все они были посвящены злободневным темам охраны природы. Даже по названиям можно понять их значимость – «Каспий в сетях браконьеров», «Елки-палки, лес пустой», «В продаже бобры, тигры, соколы…», «Зов Арктики», «Уходит почва из-под ног», «Опасный климат». Заключить эту серию должна была книга о тревожном состоянии особо охраняемых природных заповедников, попавших в тиски рыночных реформ, под названием «Чур, заповедано!». Но, несмотря на собранный обширный материал и документы, полученные мною из заповедников и парков, я не смог ее написать. Все свободное время пришлось тратить на подготовку общей книги «Эра экологического апокалипсиса», над изданием которой профессионально трудился редактор столичного издательства «Жизнь и мысль» Вячеслав Волков.

Из всех книг этой серии Василий Белов особо оценил именно книгу о дельфинах. Его зацепил серьезный разговор о гуманизме, ведь бездушное отношение к животным порождает в человеке психические отклонения и делает окружающий нас мир бедным и нездоровым. Белов, любя крестьянскую животину, сам написал теплую и поучительную книгу «Рассказы о всякой живности».

По признанию Василия Ивановича, прочитавшего книгу с ручкой в руках и сделавшего несколько пометок для себя, два факта из нее стали для него большим откровением. Он не знал того, что две мощные военные державы – Россия и Америка – учат дельфинов и морских котиков выполнять подрывные задачи. Если у нас существовало две базы по подготовке морских млекопитающих, то у заокеанских недругов их было аж восемь. Конечно, ничего общего с гуманным отношением к животным эти задумки и проекты человека не имели. До восьмидесяти процентов дельфинов погибало, не успев акклиматизироваться в новых условиях, в неволе, на военных базах. Массовыми смертельными исходами заканчивались и многие испытания и научные исследования.

Возмутила Василия Белова и вторая тема книги – взаимосвязь полезных и «бесполезных» животных. Стоит в природе исчезнуть одному виду зверей, птиц, насекомых, как пищевая и экологическая цепочка разрывается и начинается гибель иных видов… Василий Иванович подчеркнул абзац книги, в котором приводился убедительный факт того, как убийство человеком китов привело к гибели морских котиков. Мы не раз обсуждали с ним эту известную для ученых историю. И надо отдать должное писателю, он использовал ее в своих выступлениях перед читателями.

Не могу не процитировать тот книжный абзац, что зацепил Белова:

«После того как человек убил сорок тысяч китов, в океане увеличилось количество криля, которым питались киты. Этого криля стала охотно поедать сайда. И так как сайда более активна, более сильна, чем сельдь, то, естественно, стадо сайды резко возросло, а стадо сельди стало уменьшаться. Между тем, морские котики питаются в основном сельдью. Сайда не всегда идет на пользу котикам, она дольше переваривается и т. д. Поедая сельдь, морской котик лучше ее переваривает и потому быстро набирает свой вес. У сельди, кроме котиков, есть еще враги – и лосось, который любит лакомиться ею, и разливы нефти, происходящие часто при крушении танкеров. Таким образом, наличие сельди стало определяющим фактором для существования морских котиков. С исчезновением сельди стал исчезать морской котик. А началось все с истребления китов!».

Предложение Белова издать книгу не в регионе, а в столице, и не в мягкой обложке, а в твердой нашло свое воплощение. В этом же году она вышла вместе с другими очерками в защиту природы под общим названием «Эра экологического апокалипсиса».

Идея продвинуть пьесу «Князь Александр Невский» в московские театры или в Волковский театр в Ярославле так и осталась не осуществленной. Зарубали пьесу по разным причинам, одним театральным режиссерам не нравился сложный и якобы запутанный сюжет, другие обвиняли автора в неактуальности произведения. Не звучали в ходе закрытых обсуждений лишь конкретные замечания. Их и не могло быть. Автор выписал пьесу с точной исторической достоверностью. Академики признавали правду и значимость событий. А режиссеры и эксперты пьесу отвергали. Почему Белов ругал критиков-евреев? Да потому, что при гласном или негласном голосовании – судьбу произведения решали они. Как правило, русский критик признавал пьесу достойной постановки. Так было в Санкт-Петербурге, где пьесу поставили. Критик-еврей называл пьесу плохой. В московских театрах политику и репертуар определяет то большинство, что принадлежит еврейскому либеральному экспертному сообществу. Чтобы понять, как это сообщество бесцеремонно и безнаказанно травит и запрещает творчество любого большого мастера искусства, продолжателя русских классических традиций, достаточно прочесть книгу великого русского композитора Георгия Свиридова «Музыка как судьба». Он испытал эти гонения критиков-евреев на себе.

Белов страдал под натиском незаслуженной травли больше, чем Свиридов, но он и сопротивлялся крепче, настойчивее. Дошел однажды до Швыдкого и высказал ему все, о чем кипела душа. Довелось тогда и мне поговорить на эту больную тему с Михаилом Ефимовичем Швыдким.

– Почему у вас бездарный автор Сорокин удостоен сцены Большого театра, а для пьесы талантливейшего Белова двери московских театров закрыты? – спросил я его в фойе Государственной Думы, предварительно посвятив в проблему.

– Я не читал пьесы Белова, – ответил Швыдкой. – Но, мне думается, вы ошибаетесь. Сорокин – талантливый писатель, и я читал его произведения, а Белов кроме «Привычного дела» ничего заслуживающего внимания не написал.

– А роман «Кануны», а «Лад»? – возмутился я.

– Да, вроде еще «Лад», – смущенно поправился Швыдкой.

– Ошибаетесь вы, Михаил Ефимович! – повысил голос я. – Ваш Сорокин мизинца Белова не стоит. Не дал Бог ему таланта. Есть покровители, потому есть книги, постановки, шум вокруг него. А Белова народ читает, несмотря на все ваши и ваших критиков препоны и запреты.

– У нас с вами разные взгляды, разные оценки…

Это был не последний наш спор. Швыдкого я не раз пытал своими вопросами, донимал депутатскими запросами и предложениями. Но из того разговора я сделал важный вывод: для таких, как Швыдкой, не существовало понятия «талантливый» или «не талантливый», он жил со своими критиками по принципу «свой» и «не свой». Белов был им чужой, а Владимир Сорокин – свой. Отсюда следовал и другой вывод: Белов ругал критиков-евреев не потому что они были другой национальности, а за их русофобскую политику. А вот швыдкие гнобили и запрещали таких, как Белов и Свиридов, исходя из их национальной принадлежности, мстили за то, что они служили русской традиционной культуре.

Следующая моя стычка со Швыдким произошла из-за гонений на известного русского композитора и балалаечника Юрия Клепалова. Его, заслуженного артиста России, коллеги по творчеству выдвинули на государственную награду. Комиссия Швыдкого в Министерстве культуры России проголосовала против Клепалова, отказала в поддержке в то время, когда со многих концертных площадок, в радиоэфире, в звукозаписях музыкальных центров звучала популярная песня на его мелодию «Православные».

– Михаил Ефимович, что у вас там за комиссия такая гениальная, если Зыкина, Пахмутова, Петрова, даже Кобзон считают, что Клепалов Юрий Михайлович достоин награды, ходатайствовали об этом, а члены вашей комиссии выступили «против»?

– Я не могу влиять на членов комиссии, – заворчал знакомо Швыдкой.

– А я не про давление на ваших коллег и друзей говорю, я про то, что это за гении у вас такие, что авторитет великой Зыкиной для них ничто?

– А что Зыкина?… У Зыкиной свое мнение, у членов комиссии – свое.

Опять попался Швыдкой. Признался нехотя, что делит людей искусства на «своих» и «не своих». Хрипит на сцене какой-нибудь безголосый Шафутинский или Буйнов. Но им и звание положено, и медали, и телеэфир тоже, потому что они «свои», а вот Клепалов с его народными мелодиями, увы, не свой, ему ничего не положено.

Такая негосударственная позиция, а говоря проще, подленькая и вредная, подвела меня к мысли, что Белов и тут прав, когда в предыдущем письме писал, что «везде сидят стражи Швыдкого». Он имел в виду, что Швыдкой посадил в министерскую комиссию своих людей, и они изображают из себя умных экспертов, коим позволено зарубать, выносить вердикт великим русским деятелям культуры. Политику «не пущать» русских патриотов на телевидение и вообще до народа исповедовали потом и комиссии других министерств. А вдруг Беловы и Клепаловы заставят народ любить свою Родину, продолжать традиции дедов и прадедов, передадут их культурные и духовные традиции своим детям и внукам?!

Много сил и здоровья Белов потратил на борьбу с тупоголовыми «стражами Швыдкого». Случались поражения, были и победы.

Но критик он был все же честный, безупречный, ответственный и в то же время очень суровый. Не жалел никого, ни друзей, ни врагов. Для него до конца жизни оставался важным один критерий оценки произведения – талантливое или не талантливое. Отсюда следуют и его редкие похвалы в адрес пишущей и сочиняющей братии. Дождаться доброго отзыва жаждали многие, присылали книги, заваливали квартиру письмами, ловили на читательских встречах, прикладывали ходатайства и хвалебные письма других маститых авторов. Лишь бы заполучить мнение Белова.

Мне довелось встретить малоизвестных литераторов, которым Белов находил время ответить и дать их рассказам положительную оценку. Знакомясь с их творчеством, я поражался, как Василий Иванович быстро умел понять и оценить автора. С другой стороны, меня удивляли литераторы: с каким доверием и трепетом они относились к отзыву маститого писателя, как берегли его послания. Через всю жизнь пронесла чувство искренней любви к Василию Ивановичу жительница ярославского поселка Борок, доктор биологических наук Ирина Константиновна Болдина-Ривьер. В поселке работал институт биологии внутренних вод имени Папанина. Я там часто выступал. Дружба с Ириной Константиновной, поддерживающей меня и на выборах, и мое творчество, позволила мне привлечь ее к участию в областном экологическом сборнике «Любитель природы». Белов получал каждый его выпуск. Когда читал статьи Болдиной-Ривьер, то передавал ей привет.

Перед смертью Ирина Константиновна рассказала мне историю о том, как в трудной жизненной ситуации Белов поддержал ее творчество. Если бы не оценил ее ранние рассказы, то вряд ли она написала бы и издала интересные книги как научные, так и краеведческие.

Еще она оставила мне письмо Белова. В нем он 23 сентября 1991 года писал ей: «Здравствуйте Ирина Константиновна! Возвращаю Ваши зарисовки, которые искренни и хорошо читаются. Почему бы Вам не писать их и дальше? Для детей особенно такие миниатюры очень бы подошли… Но с публикациями все нынче перепуталось, и я не знаю, что Вам посоветовать… Желаю здоровья и успеха. Белов».

Похвала скромная. Но окрыляющая, дающая толчок к тому, чтобы писать дальше, издаваться, работать для детей. Ирина Константиновна сказала мне, что маленькие рассказы, посланные Белову, были посвящены жизни редких птиц – орланов-белохвостов.

А вот сестра Василия Ивановича, о которой он упомянул в письме, не удостоилась его поддержки. Слишком строго судил он всех по одному закону: талантливо написано или нет. Поблажки для родственников не делал. Иногда я находил стихи сестры то в газете, то она сама давала их почитать, откладывал их в папку, а при случае начинал читать Василию Ивановичу. Но вместо гордости за даровитую родственницу встречал мгновенный отпор. Мои возражения, похвальбы, теплые отзывы, предложения об издании книжки оставались гласом вопиющего в пустыне.

Письмо сорок второе

Анатолий Николаевич, Галя!

Приветствую обоих и поклон всем.

Чтобы не забыть (перед закордонным вояжем об этом злополучном письме), высылаю его вам (я хотел его сжечь, но потом подумал, что вдруг оно понадобится? Для дела. Знаете, как учат кошек, которые паскудят в неположенных местах: тычут носами в их же дерьмо.

Анатолий Николаевич, я позвоню или заеду в Думу 19 мая, перед поездкой в Бари… А ты дозвонись до Коптева и передай ему привет от однополчанина (если надо будет, я пошлю ему что-либо из своих книг).

Привет с пожеланием бодрости Духа! Так как и бодрость в теле зависит от Духа… Белов. 11 мая 2003 г.

С генералом Коптевым меня свел господин случай. За книгу об информационных войнах в Министерстве обороны мне в качестве награды были вручены именные часы Министра обороны. Там мы и встретились. Памятуя о просьбе Белова, я передал привет генералу Коптеву и напомнил ему о том, что Василий Иванович в свою бытность служил вместе с ним в одной части. Однако Коптев не припомнил писателя. Я пересказал наш с ним разговор Василию Ивановичу.

Прошло время, и Белов вновь почему-то попросил меня переговорить с генералом Коптевым. У него, видимо, сохранились теплые чувства к генералу. Я отказался звонить… Слишком уж категоричен в ответе был генерал. Но Василий Иванович упорствовал в своем желании, требовательно просил в письме: позвони и позвони… Пришлось звонить. Ответ был тот же.

Когда Василий Иванович говорил со мной по телефону, то поведал о своих планах попутешествовать по Италии, приложиться в церкви города Бари к мощам святого Николы-Угодника, вскользь сказал и о письме какого-то литератора-земляка Лебедева, который заступается за писарчука Щербакова и ругает меня. В те дни меня часто критиковали все, кому не лень, так как шли одна за другой выборные кампании – то в Госдуму, то в главы городов, то в областную Думу. Будучи лидером местного отделения партии, я возглавлял все избирательные штабы и выборные списки. Тут меня и соперники, и недруги крыли благим матом. Но ярославцы верили делам, а не лживым обвинениям и наветам, потому исправно голосовали и за меня, и за мою партию. Потому я не придал значения очередной кляузе, а Белов так и сказал: «На тебя пришла очередная кляуза…». «Выбрось, как и предыдущие», – посоветовал я.

Однако Белов не уничтожил то письмо, а прислал мне. «Зачем мне оно?» – спросил я при получении. «Пригодится, он будет гадить и дальше, а такие пакости прощать нельзя», – таким был его устный ответ. А в письме позиция писателя звучала еще тверже: «Для дела. Знаете, как учат кошек, которые паскудят в неположенных местах: тычут носами в их же дерьмо».

Намерение Василия Ивановича дать отпор Лебедеву, как и Щербакову, было серьезным, но я его уговорил ничего не писать. Правда, и сам с трудом удержался от того, чтобы не ответить автору на его напраслину и клевету, тем более, что Белов подсказывал своим письмом, как нужно разговаривать с кошками, в данном случае с котами, «которые паскудят в неположенных местах». Писатель давал однозначный совет: «тыкать носами в дерьмо». Я не стал тыкать Лебедева в его словесное дерьмо по причине того, что у нас объявился общий знакомый писатель Николай Шипилов. Мы познакомились в Москве, он дал почитать мне свои рассказы, которые произвели на меня хорошее впечатление. Вскоре Шипилов обратился ко мне с просьбой помочь ему, бездомному, с пропиской… Я, конечно же, помог.

Узнав, что я родом из Борисоглеба, Шипилов сказал, что у него там живет хороший знакомый, литератор, поэт Михаил Лебедев. Тут я вспомнил этого земляка. История нашего с ним знакомства необычна. Общаться нам лично не довелось, но друг друга мы знали. Когда я заведовал отделом писем в районной газете «Новое время», то получал с далекой Камчатки интересные письма с подборками стихов. За мной было право либо публиковать вирши начинающего литератора, либо выкинуть их в корзину. Я всегда находил им место на литературных страницах. В стихах отражались точные знания природы, что подкупало. Правда, автор стеснялся ставить фамилию и подписывал их псевдонимом – Михаил Лем. Может, это был такой юношеский выпендреж. Когда наша переписка увеличилась, как и объем скоропалительно написанных стихов, то я познакомил Лебедева с замечательным поэтом-земляком Константином Васильевым, чтобы тот подсказал ему ошибки, поправил рифмы… А потом я вообще ушел из журналистики в политику.

Вторая заочная встреча произошла после того, как Лебедев переехал на жительство в Борисоглеб. В отличие от других творческих людей он держался особняком, занимался предпринимательством, кажется, торговал иголками и нитками. По его просьбе я оказался перевозчиком его книжки стихов из Рыбинска домой. После встреч с избирателями Хомутов загрузил мою машину «стихами», и я отвез их автору. Получается, сделал доброе дело, а, как известно, ни одно доброе дело не остается безнаказанным.

Третье наше пересечение имело уже очный характер. Мы встретились на квартире моей помощницы Наталии Матюхиной в компании Николая Шипилова. Жизнь – штука удивительная и порой дарит неожиданные сюрпризы. Наташа так увлеклась поэзией Шипилова, что прописала его семью у себя дома, стала приглашать его в гости, организовывать ему встречи с читателями по разным городам Ярославщины. А после смерти писателя даже издала его книгу на личные средства, поехала в Белоруссию к жене на презентацию… Так вот, в тот день у Наташи мы и встретились.

Шипилов не поверил, что Лебедев мог написать гадкое письмо про меня самому Белову. «Он что, придурок?» – спросил меня гость. Я пожал плечами. Он продолжил: «Если он это сделал, то я его осуждаю!». Но неожиданно для Наташи Матюхиной и Шипилова сам Лебедев сказал, что никакого письма Белову он якобы не писал.

Теперь истории ради и для не верящих в существование этой кляузы я придаю ее огласке. Публикую в подлиннике, без купюр и правок. Делаю это еще и потому, что Василий Иванович дал этому клеветническому ехидному посланию такую неожиданную и яркую характеристику.

На письме Лебедева стоит дата – 5 марта 2003 года.

«Уважаемый Василий Иванович!

У нас здесь в деревнях собаки сидят на привязи, а куры шляют свободно по дворам. Я некоторое время жил на самом севере Камчатки, и там было все наоборот: курицы – за загородкой, а собакам – вольница. Причем собак было несметное множество, хозяйских и бесхозных, сбивались они в стаи, и эти стаи враждовали район на район. Поселок, где я жил, был немноголюдный, но протяженный. И аккурат посередине, в одном дворе, жил старый заслуженный пес по кличке Абрек. Он не примыкал ни к одной стае и, что удивительно, эти толпы обходили его стороной, уважая и признавая силу.

Но однажды, невесть откуда, у Абрека появился молодой друг, пегий кобелек непримечательной наружности. Не знаю на чем они сошлись, но, как говорится, подружились и шляли с тех пор на пару. Вот только беда: когда вблизи их двора пробегала стая собак, молодой срывался и затевал драку. Абреку уже ничего не оставалось, видя как его товарища лупцуют, бросаться на помощь. Самое интересное начиналось потом. Из общей свалки вырывался кобелек-задира, запрыгивал на короб теплотрассы и, склонив голову, умильно смотрел на то, как седовласый и могучий Абрек пластается со стаей не на жизнь, а на смерть.

В этой истории я, видит Бог, ни грамма не придумал, все было действительно так. А вспомнилось мне это после того, как я прочел очерк С. Щербакова «Дорога в рай» и Вашу отповедь в газете «Время».

Не сердитесь и дочитайте мое письмо до конца.

Если орденоносец Грешневиков действительно славен и велик в делах своих, ему незачем было бы прикрываться именем В. Белова. И если слов малоизвестных литераторов недостаточно, можно обратиться к посмертной книге Э. Володина, где автор не пожалел страницы для объективной оценки названного депутата. Хотя обращаться к авторитетам для меня неприятно, ну да ладно: по немощи нашей.

Та война, которая начата Грешневиковым в Борисоглебе под девизом «Или я, или они», Вам, к сожалению, мало знакома. И так, однобоко, без знания дела, опубликовав материал, Вы зацепили не только Щербакова, а очень много неплохих, поверьте мне, людей. Тех людей, которые честно делают свое дело, не ставя это себе в заслугу. Представьте себе медсестру, которая после смены бы хвасталась, что она за день сделала пятнадцать уколов и поставила две клизмы… У каждого есть работа, за которую он получает зарплату. И благородные усилия депутата Грешневикова были достойно оплачены, чем же тут гордиться?

А писатель Щербаков, к ярым поклонникам творчества которого я, кстати, себя не отношу, конечно же, никакой не пройдоха. Он нормальный русский православный человек, которому присущи и достоинства и недостатки (а кто без них?). Лжи в его очерке нет.

Заканчивая свое короткое письмо, хочу сказать, что если В. Тростников пытается затушить свару в Борисоглебе, то Вы, к несчастью, подлили масла в огонь. Примите мои искренние соболезнования.

Малоизвестный литератор М. Лебедев.

п. Борисоглебский, ул. Допризывная.

Не посылаю дубликатов письма ни в «Десятину», ни во «Время», разве что покажу, при случае, С. Щербакову».

Если даже коротко, но по существу разбирать письмо Лебедева, что в нем так, что не так, то это займет несколько десятков страниц. Из всех обвинений в мой адрес можно за правду выдать только два факта. Действительно, писатель-философ с коммунистическими взглядами на жизнь Эдуард Володин в последней своей статье высказал резкую критику в мой адрес. Подчеркиваю, в последней… Мы с ним подружились еще до моего избрания в парламент, сотрудничали и во время моей работы уже депутатом Госдумы, потому у меня много его статей, где он высказывал хвалебное мнение о моей деятельности. А вторая правда касается недоумения Лебедева по поводу афиширования «благородных усилий депутата Грешневикова». К сожалению, политикам, тем, что переизбираются по пять-восемь раз подряд, как я, часто задается один и тот же вопрос: а что ты сделал для области и избирателей? Ответом на такую провокацию, имеющую право на существование, стала и предвыборная хвалебная статья в мой адрес Белова, и моя брошюра «Правда в делах», где были опубликованы сотни и сотни благодарственных писем избирателей в мой адрес. Так что, это обвинение хоть и попадает в цель, но все же отдает завистью.

К тому же Лебедев тут противоречив, в начале он пишет про мои «благородные усилия», а ниже говорит, что в очерке Щербакова нет лжи, хотя именно в этом очерке писарчук утверждает, что я бездельник.

Однако идем дальше… Другой писатель-философ с православным мировоззрением Виктор Тростников в конфликте с Щербаковым и Мартышиным занимал мою позицию. Более того, зная, что настоятель монастыря отец Иоанн вдохновляет этих фарисеев и писарчуков на противостояние со мной, предложил мне поехать с ним в областную епархию к знакомому архиепископу и просить его отправить воинствующего настоятеля в другой монастырь. Подобные предложения прозвучали и во второй раз. Но я не воспользовался авторитетом выдающегося писателя, православного мыслителя и мудрого подвижника Виктора Николаевича Тростникова. С одной стороны, не хотелось подливать, как пишет Лебедев, масла в огонь. А с другой стороны, я обещал своему другу, бывшему помощнику по работе в Думе, ставшему на моей родине священником, отцу Борису (Украинцеву), что не буду хлопотать об отставке настоятеля монастыря.

Какие пути-дороги свели меня с москвичами Володиным и Тростниковым? В голодные и криминальные годы в Москве невозможно было жить, потому по просьбе того и другого я подыскал на своей малой родине два дачных дома. Тростников остался благодарным человеком навсегда, даже попросил меня похлопотать перед местной властью о выделении ему земли на кладбище для будущего вечного упокоения. С Володиным произошли большие метаморфозы. Нас познакомил популярный столичный публицист и писатель, работавший тогда в журнале «Молодая гвардия» Игорь Дьяков. В то начавшееся перестроечное время мы, молодые ребята и комсомольцы, начали проводить субботники по возрождению здешнего монастыря, собрали по селам колокола для звонницы, отбили атаку кришнаитов и попросили прислать для службы в храме православного батюшку. В отместку незакрытый еще райком партии во главе с партийным секретарем Н.А. Шолиным объявил нам войну. Тогда-то в нашу поддержку выступили со страниц районной газеты и Игорь Дьяков, и Эдуард Володин.

Далее история наших взаимоотношений была еще интересней. Для приехавших в район публицистов-патриотов Володина и Лыкошина я подыскал не только бревенчатые дома, но и помог им оформить землю в собственность. Копии слезных заявлений того и другого о помощи у меня до сих пор хранятся. Так как столичные жители хватанули земли больше положенного, то оформлять ее, не будучи фермерами, было сложно. Я решил их проблему. Затем в их деревне рядом с домом Володина поселились их дружки из Баркашовских отрядов. И когда Лыкошин был зверски избит, ребенок запуган до полусмерти, а в огороде националисты поставили виселицу, Лыкошин и Володин прибежали с заявлением ко мне: «Спаси!..». И мне опять пришлось разруливать конфликт, подключать прокуратуру, вести переговоры с воинствующим баркашовцем, имеющим свой правдивый взгляд на конфликт. Но он пообещал мне уехать и сдержал свое слово.

Обострение наших отношений началось после того, как команда Мартышина и Щербакова начала травить и уничтожать мастерскую реставратора Александра Рыбникова. Я заступился за мастера и друга, а они мне этого не простили. Всякие попытки лишить меня депутатского мандата, выкинуть из Союза писателей заканчивались провалом.

Да и дальнейшая история расставила все по своим местам. Коммунист Володин хоть и выступал защитником фарисеев при нашем монастыре, но к вере православной так по большому счету и не пришел. Вначале состоял в партийной команде Зюганова, потом предал его и стал активно обличать вождя коммунистов в ревизионизме и предательстве. Перешел в патриотическую партию Бабурина, но тоже не сработался и хлопнул дверью. Подался в партию спикера Госдумы Селезнева… Постоянное употребление алкоголя сгубило этого неординарного и в то же время конфликтного и беспринципного писателя-философа.

Конфликтность и фарисейство сгубили и Щербакова, нарядившего себя в одежды православного писателя. По крайней мере, про эту особенность писал и кляузник Лебедев, и сам писарчук, когда заваливался в столичные газеты и журналы. «Я православный писатель!» – громогласно заявлял Щербаков, подавая рукопись и рассчитывая при этом на особое привилегированное к его писаниям отношение. По его доносу из редакции областной газеты «Очарованный странник» ушел Виктор Тростников. Но после пасквильных статей о жизни монастыря, где Щербаков обзывал участников крестного хода «крысами» да «туристами», негодовал по поводу того, что ему дали нести не ту икону, какую он желал, его самого перестали привечать в монастыре.

Про все эти завихрения местных фарисеев с горящими глазами, жаждущих испепелить всех, кто с ними не согласен и кто говорит им правду в глаза, Василий Белов знал лучше литератора Лебедева, потому и не согласился с ними, высказал им пожелание исправиться и покаяться.

Письмо сорок третье

Анатолий Николаевич, пожалуй, ты прав насчет всяких писарчуков. И народ говорит буквально так: «Не тронь дерьмо, оно и вонять не будет». Впрочем, твои недруги побаиваются и меня. Молчат. Что дальше?

Как прошли встречи с Куняевым?

Поездка моя в Рим была прекрасна, жаль только, что мало. Особенно на острове Корфу было чудесно, плохо только то, что я боялся купаться (17 градусов вода). С грыжей моей лучше сидеть в тепле.

За Страхова тебе большое спасибо! Мы вскоре едем с ним на Валаам, даже не знаю, надолго ли, я там тоже попробую научиться хотя бы рисовать карандашом, если получится, то попробую и маслом.

Кланяюсь твоему семейству.

Достроил ли дом?

Будь бодр и береги суставы.

Белов.

На конверте стоит дата отправки из Вологды – 27 мая 2003 года.

Белов хоть и много путешествовал по миру, но предпочитал рассказывать больше о поездках по России, чем по зарубежным странам. Путевым очеркам он уделял внимание, охотно их писал, но опять же, в каких публикациях он более искренен, наблюдателен, любопытен?! Пожалуй, в очерке «Дорога на Валаам». А его книга «Раздумья на родине» – это гимн красоте России, это путь к углубленному познанию многотрудной и славной истории нашей Родины.

В этом сборнике есть очерк и о путешествии автора по Италии, называется он «Дважды в году весна». Он тоже познавателен, интересен. Автор даже защищает великого Микеланджело от упрощенной трактовки его жизни как иностранными, так и отечественными искусствоведами. Когда я читал этот очерк, то поразился тому, сколько нужно было прочесть документального материала про жизнь Микеланджело или про историю Флоренции, чтобы вступить в спор с писателем Мережковским и художниками-авангардистами и опровергнуть затем как устоявшиеся мифы, так и навязанные ими ошибочные выводы!

Я перечитал очерк про Валаам и очерк про Италию и утвердился в мысли, что в первом материале автор более раскрепощен, любвеобилен, переживателен.

Посещение греческого острова Корфу, о котором написал Белов в этом письме, не подтолкнуло его к написанию очерка. А ведь он назвал эту поездку чудесной, прислал мне в конверте еще и две фотооткрытки с живописными видами на море и монастыри. Я сам потом по напутствию Василия Ивановича слетал на Корфу, поклонился местам и памятнику моего великого земляка-адмирала, не проигравшего ни одного морского сражения, святого Федора Ушакова. Красота греческого острова пленила меня, но я тоже не написал путевых заметок, хотя намеревался. Видимо, все просто: когда у писателя дефицит времени, он берется воспевать красоту своих родных мест и сражаться за решение проблем собственной страны.

После поездки на Валаам Белов признался мне, что впервые задумался о том, а не бросить ли ему мирскую жизнь и уйти в монастырь? И тотчас, правда, поправился, одернул себя, мол, рано собрался, верой слаб.

Валаам покорил сердце и душу писателя навечно. И когда художник-земляк Валерий Страхов предложил ему поехать туда снова, он без раздумий дал добро.

Я давно заметил, какое удивительное взаимопонимание сложилось между великими подвижниками культуры писателем Беловым и художником Страховым. Они понимали друг друга с полуслова. Страхов постоянно «дежурил» в доме Белова в Тимонихе. Не только общался, но и переписал все уголки и родной деревни писателя, и его кабинета. Там, в Тимонихе, Белов познакомил меня с другом-художником. Несмотря на свой стеснительный, молчаливый характер Валерий Страхов зародил в душе Белова желание попробовать себя в живописи. И следует признать, учитель из Страхова получился замечательный. Писатель не без робости взялся за кисти и краски. Когда я увидел две его живописные работы, то первая мысль, что пришла в голову, это то, что если человек талантлив, то талантлив во всем. Картины Белова поразили меня тщательностью проработки деталей, реалистичной точностью передачи просторов лугов Тимонихи.

Жаль, что у Белова не нашлось времени продолжить уроки рисования у Страхова, иначе его неуемный темперамент сделал бы из него крепкого художника с классическим самобытным стилем. Отложив кисти в сторону, на потом, он так и не вернулся к ним. Мои попытки разжечь в нем страсть к живописи, вернуть его к мольберту, обернулись тем, что он подарил мне единственные две серьезные работы. Сегодня они украшают мой кабинет. Рассматривать их доводится каждый рабочий день. Без слез умиления и восхищения я этого делать не могу. Радуюсь могучему таланту Белова, вспоминаю поездки в Тимониху. И, конечно, хвалю художника Страхова, открывшего в писателе еще один талант.

Когда академик, народный художник России Валерий Страхов приехал в Ярославль со своей выставкой, то я, конечно же, не мог не прибыть на нее. Она проходила в залах Художественного училища. Среди множества картин я увидел и портрет Белова, и интерьеры кабинета писателя в Тимонихе. Выставка мне понравилась изобилием классических, романтических пейзажей, в которых открывалась внутренняя жизнь и душа природы. В своем выступлении я отметил и правдивую передачу крестьянских домов на холсте, и портреты современников.

Добрый отзыв о выставке так пришелся по душе Страхову, что он нахвалил меня Белову, и тот тут же не преминул написать мне и отблагодарить за поддержку друга. Сам художник по возвращении в Вологду тоже позвонил мне и поблагодарил за теплую речь в его адрес, даже пообещал подарить на память свою картину.

Известный поэт и редактор журнала «Наш современник» Станислав Куняев давно собирался ко мне в гости, а тут был повод, притом двойной. Я достраивал новый дом и он обещал побывать на новоселье. А вторая причина касалась подписки журнала. В те времена у всех литературных толстых журналов произошла массовая потеря читателя, а обрушение подписки сказывалось на тираже и заработке. Из года в год я выручал Куняева и уважаемый мною за твердую и бессменную почвенническую традицию журнал «Наш современник» тем, что устраивал за свою депутатскую зарплату подписку библиотекам городов и районов области, а также некоторым писателям-друзьям. Для того, чтобы интерес к главному изданию патриотов не пропал, а наоборот вырос, я решил организовать несколько встреч главного редактора с читателями в ярославских библиотеках.

Куняев приехал в Борисоглеб не один, а с моим другом, писателем Валерой Хайрюзовым. Дом я не достроил, потому новоселья не получилось, и я приютил гостей на старой квартире. Зато встречи в библиотеках Борисоглеба и Рыбинска прошли при полных читательских залах.

Не преминул я показать Куняеву и основные исторические достопримечательности моих родных мест. Мы побывали и на родине преподобного Сергия Радонежского в Троице-Варницком монастыре, и в Борисоглебском монастыре, где реставратор Рыбников ознакомил его с памятниками архитектуры, а заодно рассказал о подоплеке конфликта с отцом Иоанном и писарчуком Щербаковым.

Выпрямленная реставратором монастырская стена произвела на Куняева большее впечатление, чем сам рассказ о ссорах и дрязгах между местными жителями и дачниками-москвичами с писательскими удостоверениями. Он своими глазами увидел, что обвинения в бракоделии не соответствуют действительности.

Безусловно, Куняев слышал о нашем конфликте от разных знакомых писателей: Лыкошина, Володина, Ганичева. При этом, что удивительно, он отказывался бороться с ними против меня, ему рассказывали небылицы, а он выслушивал их молча и тотчас забывал. Более того, Куняев продолжал публиковать мои очерки на страницах «Нашего современника». А когда он приехал в Борисоглеб и увидел плоды труда гонимого реставратора, то понял, почему я не отдаю его на съедение писарчукам.

Благосклонное отношение Куняева ко мне не могло не раздражать московскую писательскую братию, окопавшуюся благодаря моим стараниям на Борисоглебской земле. Они подключили к борьбе бывшего майора А.И. Макарова, быстро, по непонятным причинам, ставшего генералом и помощником полномочного представителя Президента по центральному округу Г.С. Полтавченко. Это любопытная личность. Он часто заглядывал в мою приемную в Борисоглебе, нагло хлопотал о выделении ему земли, а когда получал отказ, то ненароком показывал боевой пистолет. Особо отличился криминальными замашками при изъятии дома у священника Бориса (Украинцева). При переезде моего помощника, принявшего сан священника, из столицы в Борисоглеб, мы нашли ему дом в селе Георгиевское. Так как дом был бывшей школой, то договор заключили с председателем сельсовета и дали ему задаток. И вдруг местный чиновник с нашими деньгами пускается в бега, а дом бесстыжим образом занимает майор с пистолетом. Я начал заваливать прокуратуру запросами о расследовании инцидента, но священник не пожелал раздувать этот конфликт.

Именно этот захватчик дома священника и стал помощником Полтавченко и даже генералом. К нему за подмогой придушить и заставить замолчать депутата Госдумы и обратились писатели-дачники. Обиженный на меня, генерал стал давить на Куняева, ругать и советовать ему, чтобы тот отказался от сотрудничества со мной. Я не знал про эти неприличные и злостные наветы до той поры, пока сам Куняев не передал мне копию одного письма, адресованного А.И. Макарову. В нем он дает бой супостатам и лжецам и воздает мне благодарность.

Это смелое письмо я переправил Белову, поинтересовавшемуся у меня, как прошли встречи с Куняевым. Василий Иванович знал, что того шантажируют и запугивают, но уверен был в напрасности таких безнравственных действий.

Сегодня можно это письмо предать гласности.

«Здравствуй, Александр Игоревич!

Мне печально слушать твои упреки по поводу того, что я иногда печатаю «опусы» Грешневикова в «Нашем современнике», и нам надо объясниться. «Наш современник» – драгоценное достояние русской литературы, и всем, кто в это лихое двадцатилетие с 1989 года помогал мне спасать журнал и делать его самым многотиражным, самым популярным и читаемым среди всех толстых литературных журналов, я всегда буду благодарен. Я благодарен Георгию Сергеевичу Полтавченко и всем его помощникам, которые помогли мне в сложных обстоятельствах в 2000 году заключить арендный договор с Москомимуществом, не желавшим это делать.

Но пятью годами раньше, когда мы еще не были с тобой знакомы, в 1995 году, когда на нас наезжали местные криминальные группировки, жаждавшие отобрать у нас здание на Цветном бульваре, и мы держались на волоске, окруженные продажными чиновниками, то об этом случайно узнал депутат Госдумы Грешневиков и по своей инициативе сочинил письмо в защиту журнала на имя Лужкова, сам собрал подписи 20 депутатов Госдумы из разных фракций, сумел сделать так, что письмо попало на стол Лужкову, тот принял нужные меры, наложил нужные резолюции, и мы были спасены. Все документы этой операции у меня есть. Могу их показать тебе. Ну как мне после этого не быть благодарным Грешневикову? Все это было задолго до нашего знакомства с тобой, до создания Федеральных округов, до раздоров между Грешневиковым, Володиным и Лыкошиным. Об этих раздорах я узнал гораздо позже. Я всегда уважал и Эдика и Сережу, но про помощь журналу со стороны Грешневикова никогда не забывал. Неблагодарность, забвение доброго дела, на мой взгляд, это тяжкий грех…

Вот уже несколько лет подряд Грешневиков по моей просьбе помогает мне в подписке на журнал для библиотек Ярославской области. 20–30 библиотек каждый год он подписывает или на спонсорские или на свои средства. В сентябре месяце этого года вы с Коловым по моей просьбе отправили письма губернаторам ЦАО с просьбой выделить целевые средства на увеличение подписки на «Наш современник» для библиотек. В ответ из губернаторств пришли письма (копии есть у меня), что, мол, им порекомендовали выписать «Н.С.», но они «самостоятельно определяют перечень и количество выписываемых периодических изданий в соответствии с запросами своих читателей». Это – цитата из ответа, подписанного зам. губернатора Ярославской области В.Г. Костиным.

Посылаю тебе ксерокопию этого ответа, чтобы ты убедился: даже письма, подписанные Г.С. Полтавченко, не подействовали на местных чиновников. А в это же время Грешневиков подписал в очередной раз 20 ярославских библиотек. Как же я могу отказать ему в публикации его добротного краеведческого очерка, в котором нет никаких наветов ни на Лыкошина, ни на Володина, ни на Ганичева?

Кроме того он постоянно помогает моему лучшему другу Василию Ивановичу Белову, устраивает его, тяжело больного, в лучшие санатории (находит деньги для оплаты), издает его книги (находит деньги для издания).

Я никогда не принимал участия в его распрях с Володиным и Лыкошиным, я не слышал от него ни одного дурного слова о них, зачем же мне злопамятствовать, тем более сейчас, после того, как они ушли из жизни?

Я ведь могу вспомнить многое, как тот же Ганичев и тот же мой друг Лыкошин Сергей, спасая в начале приватизации СП России, «вырвали» у директора издательства «Литгазета» Головчанского 15 % акций «ООО ИПО писателей». Я в это время судился с Головчанским, чтобы уйти из-под его власти над журналом, и просил ребят: дайте мне хоть 3 % акций, ведь именно «Наш современник» 40 лет подряд приносил немалый доход «ИПО писателей». Были бы у меня эти 3 %, мы бы вышли из подчинения Головчанскому хоть с какими-то деньгами. А то ведь вышли из-под его власти абсолютно нищими. Но ни Ганичев, ни мой друг Сережа не вняли моим просьбам и потом продали эти акции, и долгое время СП России безбедно жил, пока мы мучились, спасая журнал.

Хотя бы тот же Ганичев вспомнил, что именно я в августе 91 года разорвал на нашем пленуме предписание префекта Музыкантского о закрытии СП России за связь с ГКЧП. И мы тогда выстояли, м.б., благодаря моему поступку.

Но, как говорится, все быльем поросло. Надо искать компромиссы друг с другом, надо жить и работать во имя России дальше. А не продолжать распрю между русскими людьми. А ты хочешь, чтобы я порвал отношения с человеком, который никогда мне и журналу зла не делал. А только добро.

И Сергей и Эдик были сильными мужиками, крепкими и волевыми. И думаю, что они по-своему посчитались и рассчитались с Анатолием Грешневиковым. Ни один из них, кстати, мне на него не жаловался. Зачем мне продолжать эти старые счеты, суть которых я уже плохо помню?

Я выполняю все твои просьбы по польской линии, то есть делаю важное государственное дело, но этого тебе мало. Я не хочу, чтобы мы разругались окончательно. В результате мы многое потеряем – и ты и я. И не надо делать мне выговоры, как какому-то школьнику.

У меня своих врагов более чем достаточно и в России, и за ее пределами. Ты знаешь, что я человек не робкий, поскольку воюю с целыми государствами и национальными прослойками. (Удивляюсь, что до сих пор не убили.) Но я не дурак, чтобы наживать себе новых врагов из числа людей, которые мне лично и моему журналу ничего плохого не сделали.

Помню, в отрочестве я приехал из эвакуации в Калугу, встретился с довоенными друзьями, и сразу же они сказали мне: «Завтра идем бить пацанов с Садовой улицы, они враги наши…». И я тогда, дурак, послушался их, влез в эту не свою разборку и получил на несколько дальнейших лет «веселую жизнь»… Но такое легкомыслие допустимо лишь в отрочестве.

Эта история, как и сюжет с Грешневиковым, похожа на то, как два знаменитых русских писателя Бондарев и Астафьев воевали друг с другом: Астафьев выходил из редколлегии, когда я публиковал в начале 90-х «советского» Бондарева, а Бондарев в свою очередь писал мне заявления о выходе из той же редколлегии, когда я печатал «антисоветчика» Астафьева. Ну разве можно русским победить, если их вожди впадают в такое недопустимое ребяческое легкомыслие?

Посылаю тебе очередную статью о Польше, написанную по твоей просьбе. Пока не знаю, где ее публиковать. Для «АиФ» она слишком велика.

Всего доброго. Твой Станислав».

Белов прочел письмо Куняева и сразу мне перезвонил:

– Крепко Стас приложил писарчуков. Меня побаиваются, так взялись за него. Вот дураки, не знают Куняева, он же закаленный боец, друзей не сдает, а неправду чувствует за версту. А насчет компромисса я не знаю… Какой тут с говнюками компромисс, если ты о них, как Стас подметил, ни одного дурного слова не говоришь, а они тебя полощут на каждом углу. Надо будет со Стасом объединиться и надавать им по шее, может, тогда распрям и будет положен конец раз и навсегда.

Суровое письмо Куняева, видимо, дошло до писарчуков, и они временно затихли.

Письмо сорок четвертое

Анатолий Николаевич!

Приветствую тебя и твое славное семейство. Сообщаю тебе, что приеду, вероятно, в Москву на днях, но тут же уеду, так как совсем не дюж.

То, что ты закупил у Заболоцкого 50 альбомов, это хорошо. А вот смогу ли я участвовать в презентации – это под вопросом. Может, и смогу, все зависит от моего состояния. Мой план ехать на Афон, не знаю, как съезжу. По приезде в Москву я зайду к твоим помощникам и Заболоцкому. Мой телефон молчал, потому что я был в городском санатории, а жена в Москву ездила.

С баней у меня все нормально, ты не беспокойся. Губернатор Позгалев подсобил.

Страхову так понравилось на Валааме, что он рвется туда снова. А я рвусь на Афон. И в Москву, дай Бог, съездить. Вот и все, чем могу похвастать.

Привет Гале. До свидания. Видишь, даже писать не могу как надо, рука не действует, еле хожу с палкой. Будь хоть ты-то здоров! Книга у Хомутова хороша, напишу как-нибудь ему напрямую.

Белов. 16 июля.

Писатели в России ненавидят капитализм потому, что издательства не имеют денег на издание их книг и не платят гонараров. Еще ненавидят из-за того, что изданные на средства авторов или на спонсорские книги издательство рассылает не по книжным магазинам страны, а весь тираж отдает на распространение автору. Помог я Белову и Хомутову издать книги, и пришлось затем раздавать их бесплатно по школам, библиотекам, музеям и так далее.

На средства уральской горно-металлургической компании Анатолий Заболоцкий издал уникальный фотоальбом «Лик православия». Издательство свалило часть тиража в маленькую квартиру автора, и он начал ее распространять. Пятьдесят альбомов закупил у него я, как всегда, для библиотек и школ. Но у меня было одно условие… Заболоцкий должен был презентовать свой грандиозный труд в моих родных краях. И он сдержал слово. Праздник книги мы устроили сначала в библиотеке Борисоглеба, а затем в Рыбинске. Василий Белов, как ни рвался на презентацию с желанием выступить, но болезнь не пустила его.

На альбоме Заболоцкий начертал мне такие слова: «Анатолию Николаевичу, дружелюбно. А. Заболоцкий. 3 июня 2003 год».

Читальские залы библиотек были переполнены народом, потому что мы объявили, что Заболоцкий не только талантливейший фотомастер, но и известный кинооператор, снявший основные фильмы Шукшина «Калина красная», «Печки-лавочки». К тому же в альбоме были размещены редчайшие фотопортреты наших великих русских подвижников культуры и искусства, заснятые в необычной дружеской обстановке, без официоза и глянца. Мастер подловил такие жизненные моменты, где писатели, киноактеры, монахи, жители лесных деревень раскрывались в своей душевной красоте и значимости. И лишь в этом красочном альбоме можно было лицезреть такую армаду знакомых и любимых героев – скульпторы Михаил Аникушин и Вячеслав Клыков, певица Татьяна Петрова и художник Николай Ромадин, Патриарх Московский и всея Руси Алексий II и десятки трудолюбивых монахов…

Завидное предпочтение автор отдает писателям, тем, чьи литературные произведения вошли в копилку классической русской литературы. Со всеми он дружил, всем помогал, чем мог, в трудных житейских невзгодах. В нынешние русофобские времена лица этих писателей уже не увидишь ни в прессе, ни в библиотеках и школах, и тем более на экранах телевидения. Власть боится их слов и мыслей. Зато Анатолий Заболоцкий сохранил их для истории – Владимир Солоухин, Олег Волков, Сергей Залыгин, Валентин Распутин, Виктор Астафьев, Владимир Крупин и, конечно же, Василий Белов. Этому вологодскому самородку посвящено три трогательных фотоснимка.

В предисловии к альбому писатель Владимир Крупин пишет: «Какие светлые лица, какие ясные взгляды, какая высота смирения и какая сила в людях, которые рядом. Не нам пытать степень их Веры в Господа, не нам знать Промысел Божий, но то, что страницы священных книг открыты для нас – уже счастье».

Разве можно глубже вскрыть содержание альбома?!

Доктор исторических наук, хранитель древнерусских книг в Ленинской (Румянцевской) библиотеке Иван Девочкин сопроводил святоотеческие тексты впервые публикуемыми миниатюрами и рисунками из рукописных книг, выполненными безымянными художниками. А по просьбе Василия Белова в альбоме размещены отрывки из сочинений святителя Игнатия Брянчанинова, того самого, чьи труды перепахали душу писателя, и он признался, что если бы в юности ему встретились книги Брянчанинова, то он стал бы другим писателем.

Инициатива и действенная помощь губернатора Вологодской области Вячеслава Позгалева по строительству в Тимонихе новой бани для Белова на месте сгоревшей тронули меня для глубины души. Мне помнятся времена, когда Василий Иванович заходил в кабинет губернатора и объявлял ему войну за поддержку антинародных реформ в стране, за вырубку лесов, уничтожение деревень, а еще он выступил против губернаторского выдвиженца на выборах мэра Вологды и поддержал оппозиционера от партии «Справедливая Россия» Лукичева. Но как бы остро не задевала губернатора критика известного писателя, он не озлобился, не впал в раж мести, а наоборот, сохранил в себе чувство доброты и человечности, поражаясь высочайшему профессионализму, беспримерной многогранности и масштабу его таланта, одержимости и честному служению русской деревне. И губернатор, и писатель были ошпарены крытыми ельцинскими реформами и понимали, что лучше им вместе бороться за будущее России.

Я не знал, что губернатор собрался возвести для Василия Ивановича новую баню, потому решил помочь сам. Понимая, какую важную роль играет баня в тимонихинской жизни писателя, я боялся, что после пожара он туда больше не поедет. Меня уже пугала подобная история, приключившаяся с дорогой мне семьей художника Вячеслава Стекольщикова. Еще не до конца догорели бревна на их доме в Борисоглебе, как они заявили, что теперь расстаются с Борисоглебом навсегда. Пришлось незамедлительно помочь купить им другой дом в Борисоглебе, чтобы они остались здесь и продолжали воспевать в своих чудных работах красоту моей малой родины.

По договоренности со знакомым лесником Валентином Белоусовым из поселка Юркино, его мастера должны были подготовить сруб для бани, уложить бревна в машину, отвезти их в Тимониху и там уже собрать новую баню. Только они приступили к работе, как Белов сообщил мне, что этот проект реализовал губернатор области. Я позвонил Позгалеву и выразил ему восхищение его спасительным поступком. Сказал второй раз спасибо и за то, что во время информационной блокады и травли Белова он закупил в издательстве «Рыбинское подворье» его книгу, подготовленную мной, и раздал всем вологодским библиотекам.

При подготовке сборника воспоминаний о Белове, бывший губернатор Позгалев молниеносно откликнулся на мое предложение написать статью, изложил впечатления толково, не поскупясь на теплоту и искренность. В качестве эпиграфа поставил свои же слова: «Для меня Белов – это часть нашей Родины, часть того, что нас окружает. Мне кажется, лучше Белова о нашей земле, о нашей природе, о нашем Отечестве никто не писал».

Особо тронули меня воспоминания Позгалева о том, как они вместе с Беловым посетили один из североморских военных кораблей. По сей день памятен тот фрагмент статьи:

«На Морском собрании встречались с офицерами, и когда Василия Ивановича представили, зал взорвался аплодисментами, а он аж заплакал, никак не ожидая, что его помнят и знают. Я тоже был этим фактом поражен – я, рядом с ним сидящий, знал его хуже, чем североморские моряки!

А он, кстати, привез с собой стопку своих книг. Потрепанных, не новых. Не издавали в то время. И вот Белов стал их подписывать, раздавать. И моряки выстраивались в очередь! Если к нашей официальной делегации они относились вежливо и с почтением, но не более того, то к нему просто с огромным, безграничным уважением. Везде: и в Североморске, и в Гаджиево, и в Полярном…

Воодушевленный таким приемом, он стал ездить по кораблям, и вот мы поехали на флагман нашего флота – «Петр Великий». Это огромный корабль, там кнехты (приспособления, на которые крепятся канаты, когда корабль швартуется у пристани) были такого размера, что Василия Ивановича мы порою теряли из вида на палубе, его среди этих кнехтов просто не видно было.

Да, Василий Иванович отличался большим умом, огромным талантом, но маленьким ростом. И так интересно было наблюдать из капитанской рубки, как он ходил по палубе корабля, заглядывая в каждый уголок».

Белов упомянул в конце письма про книгу стихов Сергея Хомутова «Огонь, несущий свет», которая ему очень понравилась. Она вышла в московском издательстве «Русский мир» у моего друга В.Е. Волкова. Я уже не раз отмечал, что Василий Иванович был строг к авторам и дождаться от него похвалы было почти невозможно. А тут целая тирада, и не одному стиху, а большому сборнику: «Книга у Хомутова хороша, напишу как-нибудь ему напрямую». Жаль, что время не подарило ему возможность написать все-таки Хомутову обещанное письмо. Но Белов пошел дальше, прочитав его сборник, видимо, не раз, он обратил внимание на стихотворение «Как музыке себя извлечь…», близкое по идейным и творческим соображениям к его повести о композиторе Гаврилине. Пока он подбирал четверостишие к одной из глав, я выслал ему другую книгу Хомутова «Пока душа жива», в которой впервые увидел свет стих о самом тимониховском самородке, посетившим мой родной Борисоглеб.

Хомутов навал его просто – «Встреча с Василием Беловым».

Отымут воду или хлеб,

Стерплю, не это нынче душит,

Прими, прими, Борисоглеб,

Заблудшие в пустыне души.

Среди великих куполов,

Что к небу ластятся крестами,

Не надо пустозвонных слов

Перед сведенными перстами.

Лишь понимание одно,

Что мир без Бога —

Просто местность,

И человеческое дно —

Безверие, а не безвестность.

Но есть святыни на земле,

Они во храмах, книгах мудрых,

Что на крови да на золе

Во временах взрастают смутных.

И, тихо припадая к ним,

Губами, пальцами, глазами,

Мы сами доброе творим,

Святое поднимаем сами.

И сквозь года великоросс

Глядит призывно в наши лица,

И век лишь начат,

И Христос

Уже вот-вот готов родиться.

Письмо сорок пятое

Дорогое для меня семейство Грешневикова!

Горячо рекомендую всем вам (и Толе, и Гале, и сыну) эту Певицу, потому что лучше ее сейчас в России никого нет… В этом ручаюсь. До свидания. Белов. 17 июля 2003 г.

В конверт были вложены открытка, на которой неизвестный мне художник изобразил «Незабудки и небеса», а также буклет «Лина Мкртчян». Цветы необычной пышной красоты разместили в огромном туеске, стоящем твердо на лугу. На скромном буклете, изданном не в типографии, а скорее всего на компьютере, красовался портрет красивой женщины в профиль и крупно обозначен заголовок «Творческий вечер «Сон о Родине»». Лина Мкртчян (контральто).

Откуда Василий Иванович узнал о восхитившей его певице с армянской фамилией, мне неудобно было у него спросить. Но что поразило… Писатель сколько бы раз ни выезжал в Москву, никогда не тратил время впустую, ни на красивые речи в Союзе писателей, ни на просиживание штанов в президиумах творческих симпозиумов, ни тем более в ресторанах. Белов неустанно стремился посетить редкие выставки художников, посмотреть музейные коллекции, послушать духовную музыку. Зачастую московские друзья интересовались у него, где и когда он умудрился, например, посмотреть концерт казачьей песни под руководством композитора и дирижера Захарченко.

Белов послушал концерт Лины Мкртчян в актовом зале Храма Николы в Заяицком.

Певица, расхваленная Василием Ивановичем, к сожалению, мне была не знакома. Я тотчас попросил детей найти ее песни в Интернете. К счастью, там записан не один ее концерт. Белов оказался прав: Лина Мкртчян покорила меня и своим голосом, и репертуаром. То был талант божественной красоты! Голос отличался необыкновенно широким диапазоном. Она легко исполняла самые сложные произведения. В ее репертуаре – музыка семи веков. Кому-то близок, к примеру, итальянский лауд XIII века, а мне лично – русские духовные произведения.

Буквально потрясла меня и творческая биография певицы, выпускницы академии музыкального искусства имени Гнесиных и государственной консерватории имени Чайковского. Ее знает, оказывается, весь мир, но, увы, не наш российский слушатель. Прошло сто лет, как Париж стоя рукоплескал великому Шаляпину, и вдруг Париж принял с таким же громаднейшим восторгом и успехом Мкртчян, и вновь, стоя, рукоплескал несколько долгих минут.

Мкртчян – одна из первых российских певиц, исполнившая русскую духовную музыку в Ватикане. Искусствоведы отмечают, что она за уникальную интерпретацию творчества Франца Листа стала единственной иностранной певицей, которую пригласили принять участие в немецком национальном фестивале «Шубертиана».

Перед ее талантом были распахнуты двери лучших мировых концертных залов – в Италии, Испании, Германии, Голландии, Польше, Португалии, Швейцарии. Кругом успех, признание, аншлаги. И вновь потрясает великодушный жест певицы – концерты в основном идут в благотворительных целях. Лина Мкртчян считает, что гениальную музыку следует дарить народу бесплатно, на ней нельзя зарабатывать и сколачивать капиталы.

Сразила меня наповал последняя деталь из великой биографии великой певицы… В Интернете я посмотрел документальный фильм, снятый иностранцами, и посвященный тому, как певица с мировым именем отказывается от славы и денег, покидает громкие концертные залы, о коих мечтает любая оперная звезда, и переезжает в русскую провинцию, и устраивается певчей в один из подмосковных сельских храмов, куда почти никто не ходит помолиться.

Я не мог не поблагодарить Белова за чудное открытие неизвестного мне таланта. Сказал при этом единственную фразу: «Еще одна русская загадочная душа!».

В присланном Беловым буклете сказано, что академик Дмитрий Лихачев написал статью о творчестве Лины Мкртчян. Перелопатил все книги академика, перечитал даже его «Заметки», но, к сожалению, ничего не нашел. Впрочем, мир великой певицы открыл для меня отзыв писателя, а не академика.

Письмо сорок шестое

Толя и Галя, приветствую!

Анатолий Николаевич! Я не знаю, что там отобрал Иван Васильевич вместе с Еленой Соколовой для книги писем, ей Богу, не знаю! Все там у них! Там писем полно!

…Я с трудом приезжал в столицу на один день и с трудом уехал. Ноги не ходят, но обедал в Думе вместе с твоим помощником (наверх даже не поднимался).

Может быть, смогу заехать в столицу, когда решится вопрос с поездкой на Афон.

Будьте благополучны!

Белов. 22 июля 2003 г.

В тот день меня подвела рассеянность. Пил вечером чай и вдруг телефонный звонок. Незнакомая женщина говорит, что телефон мой ей дал Василий Иванович. Она, мол, из семьи раскулаченных и последней покидала Тимониху. Теперь ей нужна помощь в получении компенсации за потерянный дом. Подробный рассказ женщины о жизни Тимонихи в годы коллективизации заинтересовал меня, тем более, это была родная вотчина Василия Белова, и я посоветовал женщине написать мне заявление… Она согласилась, но письма от нее я так и не получил. Фамилию ее я сразу не записал, а после того как закончил чаепитие и просмотр вечерней почты, она вылетела у меня из головы.

В очередном письме к Белову я решил рассказать ему о том звонке и о раскулаченной семье, нуждающейся в помощи. Мне казалось, что Василия Ивановича заинтересует эта история и он припомнит фамилию женщины, которой давал мой телефон. Однако Белов на эту просьбу не откликнулся, видимо, телефон мой давал не он, а кто-то другой…

Из письма Белова я узнал, что он сдал в Ленинскую (Румянцевскую) библиотеку большое количество писем, адресованных ему известными деятелями культуры и искусства. Меня это встревожило, так как еще на днях сотрудники библиотеки сделали для меня копии всего эпистолярного архива, переданного им Беловым.

Мне ничего не оставалось делать, как сообщить писателю о своих переживаниях.

«Дорогой Василий Иванович!

Ко мне за помощью обратилась бывшая жительница Вашей деревни Тимониха, уезжающая последней из деревни. Говорит, телефон дали Вы. Просит оказать помощь в получении компенсации за потерю дома, который у нее когда-то отняли. Фамилию я забыл, но помочь ей готов. Только вот когда и кто отнял у нее дом, что за беда у этой женщины.

Кто эта женщина, кем работала? Напишите данные о ней, а я подумаю, чем и как ей помочь. Кого у вас раскулачивали в деревне?!

Получил вчера Ваше письмо по поводу издания книги писем. Вы пишете, что в библиотеке полно писем. Но мне передали копии:

Вагин Е. – 1 письмо.

Викулов С. – 5 писем.

Астафьев В. – 3 письма.

Твардовский А. – 3 письма.

Яшин А. – 15 писем.

Тендряков В. – 2 письма.

Коничев К. – 7 писем.

Скобелкин П. – 1 письмо.

Залыгин С. – 3 письма.

Личутин В. – 4 письма.

Лихоносов В. – 19 писем.

Быков В. – 2 письма.

Шафаревич И. – 1 письмо.

Распутин В. – 1 письмо.

Вот и все письма, вернее, их копии! В общей сложности – 67 писем. Если учесть, что большинство из них короткие весточки, то, как я Вам и писал, получается, что издавать придется не книгу, а брошюру. Я не уверен, что это все письма. Нет писем, о которых Вы говорили, – писем В. Шукшина, Ф. Абрамова и др. Потому я еще раз прошу расширить книгу, добавить писем в два-три раза больше. Тогда хороший том выйдет!

Если в библиотеке есть и другие письма, то напишите им (а мне копию предоставьте для поездки к ним осенью), пусть они скопируют их мне. Если у Вас есть какие письма, то скопируйте их (или давайте я приеду и скопирую их) и пришлите мне. Может, добавить письма простых читателей?

Жду Ваши предложения. Любые. Наверняка не одно письмо к Вам было и Распутина, и Шафаревича и т. д. И авторов из писателей наверняка больше было. Напишите мне. Хочется книгу к зиме издать, пока спонсор есть.

Все. Удачи Вам. Были ли в Тимонихе? Когда на Афон?

Поклон Ольге Сергеевне.

Искренне Ваш А. Грешневиков».

В конверте вновь лежала открытка с изображением букета незабудок. Только раньше эти незабудки стояли в березовом туеске и на деревенском лугу, а теперь – в глиняном горшке и на крестьянском столе с чисто оструганными досками. Видимо, Василий Иванович запасся открытками, где были изображены его любимые цветы…

Письмо сорок седьмое

Грешневиковым кланяюсь!

Толя, получены, наконец, оба твои письма. Я успел за июнь очень много! Например, слетать на Валаам и в столицу. Пообедал в Думе вместе с твоим помощником. А в Вологде успел поругаться с родным братом, который не понял, что такое для меня «Александр Невский». Увы, мне, грешному!

…А Лина Мкртчян равносильна половине Виктора Захарченко. Он, вероятно, сказал бы о ней так же, как я говорю. Но Швыдкой есть Швыдкой (кстати, и по твоей вине). Швыдкому все равно, что поют. Но мне это не все равно. Лина (Елена Вл.) поет божественно, и вы с Галей когда-нибудь убедитесь в этом. А пока будьте благополучны и уверены в моей постоянной любви к вашей семье. Белов. 30 июля 2003 г.

На этот раз письмо пришло с открыткой, на которой был изображен не букет незабудок, а музей янтаря в городе Калининграде, размещенный в башне «Дона». Откуда у Василия Ивановича этот фотоснимок, он не сообщил. Но я и не спрашивал, знал, что такими своими подарками он стремился дать мне дополнительную информацию, а заодно подтолкнуть к изучению истории.

Если Белов за месяц успел побывать и в Москве, и на Валааме, пообедать в Думе и поругаться с братом, то я успел поругаться с Михаилом Швыдким, пообедать с Виктором Захарченко. Белов проходил в Думу по удостоверению моего помощника депутата на общественных началах.

Он знал о моих словесных сражениях и перепалках с Михаилом Швыдким, как я пытался защитить и композитора Клепалова, и оперного певца Штоколова, и художников Харламова и Рыжко, и писателей Распутина, Викулова, Куняева, Онегова. Но ему хотелось большего – отставки министра с его русофобской политикой.

Подробности о поездке на Валаам я узнал не от Белова, а из газеты «Завтра». В ней была напечатана беседа смоленского журналиста Николая Чепурных «Я верующий человек».

Некоторые значимые для меня отрывки из интервью я подчеркнул:

«Василий Белов: Да, я только что был на Валааме, в Спасо-Преображенском монастыре. Я там уже третий раз, гостил у архимандрита Панкратия. Какое великолепие – сам монастырь, которому уже несколько веков, природа вокруг монастыря. Это потрясающе! Даже подумываю о том, чтобы поселиться там навсегда. Почему я там был? Потому что я верующий человек. Верующий и грешный.

Николай Чепурных: В чем же грех ваш, Василий Иванович?

Василий Белов: Я был коммунистом, секретарем райкома комсомола, обычным человеком. А как к вере пришел – долгий разговор это. Все русские – христиане, православные.

Николай Чепурных: Ваш отец Иван Федорович сложил голову в Духовщинском районе в сентябре 1943 года – «вернулся-таки к земле, не к родной вологодской, а к смоленской, пусть будет она ему лебяжьем пухом». Вы были на Смоленщине. Отыскали-то могилу отца?

Василий Белов: Нет, не отыскал. Знаю, что он в одном из трех мест лежит, а где точно – не ведаю. По моим данным, я об этом писал, первая могила была на берегу реки Царевич.

Николай Чепурных: Василий Иванович, не изменилось ли сегодня назначение писателя: «Звучать, как колокол, на башне вечевой Во дни торжеств и бед народных», должен ли писатель по-прежнему «глаголом жечь сердца людей»?

Василий Белов: Безусловно! Назначение писателя в этом и состоит. Другое дело, что одни писатели имеют крепкий талант, у других он послабее, а третьи – и вовсе бездарны. Но тоже считают себя писателями.

Николай Чепурных: А ведь люди бездарных читают, вот в чем фокус. Они издаются огромными тиражами.

Василий Белов: Людям немного надо. Многие не задумываются о том, что имеет истинную ценность в жизни, а что – мнимую. Людей надо воспитывать – хорошими книгами, песнями, молитвами. Тем, может быть, и спасемся».

Короткие, но как всегда, мудрые ответы дал Василий Иванович. Чем еще можно в наш век жадного потребительства спасти душу, как не книгами, песнями и молитвами?!

Письмо сорок восьмое

Дорогой Толя!

Взбодрил ты меня своим письмом. А как у тебя дела (с домом, с Думой, с писарчуками, с выборами губернатора и т. д.). Подскажи Сергею, что я даже сделал четыре его строки эпиграфом к одной из глав о Гаврилине. (Напишу ему более серьезно, когда обдумаю и прочитаю еще раз его книгу).

А мои дела таковы: ложусь в больницу, чтобы слетать на Афон, когда вся компания будет готова, жду их. И, чтоб не терять времени, ложусь в лечебницу, тем более, что жена в Москве, она там делает ремонт.

По поводу издания писем. Отступись!

Хватит нам и брошюры (правда, можно бы что-то еще добавить), свяжись с Соколовой Еленой Игоревной либо с Иваном Девочкиным, они найдут, я их вкусу доверяю. Могу и сам что-то добавить, но времени нет ни искать, ни ксерокопировать. Да-с!

…А баня почти уже готова, приезжай, когда вдарит дед Мороз, а сейчас и так жарко, без бани.

Поклон Гале и сыну.

Белов. 7 августа 2003 г.

Вновь в конверте лежала открытка, не подписанная, чистая, под названием «Незабудки». Это уже третья открытка, только на этой незабудки хоть и стоят в туеске, но уже не на деревенском лугу, а на маленьком столе. Прошлый раз эти цветы стояли в горшке и на большом столе.

Из стихотворения Хомутова «Как музыке себя извлечь…» Белов выбрал к своей повести о композиторе Гаврилине первые четыре строки:

Как музыке себя извлечь

Из пустоты, безмолвья, камня,

Чтоб звуки превратились в речь,

Каленую в огне исканья?

Спустя время у Василия Белова в Москве в издательстве «Классика» вышло полное собрание сочинений в семи томах, и там опубликована повесть о Гаврилине, эпиграфом к одной из глав является это четверостишие Хомутова.

Дополнительных писем для книги Иван Девочкин не предоставил. Я попросил Василия Ивановича позвонить в Ленинскую библиотеку, заодно посмотреть у себя дома в архиве письма Шукшина и Абрамова. Он неохотно согласился. Все его мысли были заняты поездкой на Афон. В последние годы Белов жаждал тишины и уединения. Его раздражали лишние разговоры с лишними людьми, он избегал приглашений на творческие и общественные мероприятия. Мне было понятно его стремление уехать на Валаам и Афон, там природа и духовная атмосфера монастырей лечила душу, и, что немаловажно, в святых местах он меньше думал о навалившихся болезнях.

Перед поездкой на Афон я передал Белову открытку со словами апостола Павла: «Все мне дозволено, но не все на пользу. Все мне принадлежит, но ничто не должно обладать мною».

Белов улыбнулся: «Афон мне полезен!».

Письмо сорок девятое

Анатолий Николаевич!

Неужто ты до сих пор не догадался, что мне тяжка сама затея издать книгу писем? Писем мне, читательских, дружеских и пр. Представь себе, если я буду копить твои письма, а потом их издавать!

У меня вон есть два отцовских письма тете Любе из госпиталя, я и то не хочу публиковать. Когда умрем – пусть делают, что хотят! Бабурину звонил, но жена говорит: он на совещании. Больше не звонил… Статейка у меня была… Спасибо.

Да, а что у тебя произошло с Лощицем в Иркутске? Почему он так на тебя взъерепенился. Из-за монахов что ль? Я защищаю тебя. Беда с этими «писарчуками», как ты их, писателей, кличешь. До свидания, обнимаю. Белов. 21 августа 2003 г.

За поездку в Иркутск и на Байкал я благодарен писателю Валентину Распутину. Он пригласил меня на свой фестиваль «Сияние России». Я с удовольствием согласился, так как у меня было давнее желание пообщаться с великим писателем-классиком не в душной и суетливой столице, а на его родине, на берегу чудо-озера Байкала. Заодно я должен был выполнить поручение председателя Государственной Думы Геннадия Селезнева и вручить В.Г. Распутину Почетную грамоту Государственной Думы России. Мы ее выхлопотали давно, ровно к юбилею писателя, но он, увы, отказался приезжать в парламент и ее получать.

Дальнюю дорогу скрашивал замечательный попутчик Валерий Хайрюзов. Благодаря ему я увидел ту древнюю архитектуру и города, и деревень, которую самому бы мне не отыскать. Еще он познакомил меня с массой замечательных талантливых земляков. А главное, не дал там писателю Юрию Лощицу наговорить небылиц про мой конфликт с писарчуками, вызвав тем самым огонь на себя. Но я не переживал за возможные распри в кругу писателей, ибо знал, что не только Валерий Хайрюзов, но и сам Валентин Распутин были на моей стороне. А после того как я вручил грамоту Распутину и выступил на сцене театра, московский писатель стих. Но, оказывается, ненадолго, по приезде в Москву он набросился на Белова с критикой: почему он поддерживает меня, а не писарчуков? Белов, как и Распутин, дал ему отпор.

Чтобы ответить на вопрос в письме Белова, почему в Иркутске так взъерепенился на меня Лощиц, пришлось заново описывать суть надоевшего всем конфликта. Для меня неприятным был сам факт втягивания хорошего писателя Лощица в борисоглебские разборки. В годы моей журналистской работы я наткнулся в магазине на книгу Лощица о природе «Земля-именинница», прочел дома ее на одном дыхании, и она так совпала с моими мыслями, что я написал ему теплое письмо. Он ответил. Потом наши судьбы вновь пересеклись. Внучка моего большого друга-земляка, лесника из поселка Красный Октябрь Михаила Семидушина вышла замуж на сына Юрия Лощица. Правда, брак впоследствии распался, но у меня с писателем сохранились хорошие отношения. Мы в газете даже печатали беседу с ним. И вдруг, неожиданно и для меня, и для семьи Семидушиных, писатель Лощиц, не разобравшись в конфликте, встает на противоположную сторону.

Я написал Белову:

«Дорогой Василий Иванович!

Для меня Ваше слово – закон, и если душа не лежит к книге писем, то мы ее отложим. Появится интерес, желание, тогда можно будет и вернуться к теме издания. В общем, как скажете. У меня пока есть возможность помочь Вам с изданием книги, потому по первому же Вашему сообщению я издам книгу.

Пьеса Ваша до сих пор на чтении в Волковском театре. Через месяц поеду узнавать их мнение о ней.

В своем письме Вы спрашиваете, что у меня произошло с Лощицем в Иркутске?

Не знаю, что он Вам там наговаривает и сочиняет… Но я с ним никогда не ругался. Более того, я всегда считал и до сих пор считаю его прекрасным писателем. Горько от того, что ему в Борисоглебе два года назад один проходимец наговорил-нашептал всякой чуши и лжи про реставратора Сашу Рыбникова, будто он масон, бракодел и т. д. Я тогда познакомил Лощица с Рыбниковым и показал ему в монастыре те храмы, что он отреставрировал, и показал придел Ильи Пророка с плохо отремонтированным потолком, который делал не Саша, а шабашник, нанятый прежним настоятелем собора.

Когда Лощиц узнал, что ему наврали про Рыбникова, что тот получил святой орден за восстановление православных святынь, то он, кажется, успокоился. Но тут появился еще один проходимец – писарчук Щербаков со товарищами. И они начали писать кляузы и откровенное вранье про реставратора. Я тогда заступился за Сашу, не дал им растерзать прекрасного мастера, человека, оставившего город, теплую комфортную квартиру и переехавшего в поселок для того, чтобы спасать храмы. За эту позицию они решили и меня подвергнуть обруганию и грязи. Они предлагали оставить дружбу с Рыбниковым, попросту предать его… Я друзей не предаю. И тогда вот Лощиц обиделся.

А в Иркутске он схватился ругаться с Валерой Хайрюзовым и литкритиком из журнала «Москва» Капитолиной Кокшеневой. Они пытались сказать Лощицу, что он не прав. Так Лощиц чуть не подрался с Валерой. Вообще-то они теперь крепко нападают на Валеру Хайрюзова. Он когда был в Борисоглебе, в Ростове, то видел восстановленные храмы Рыбникова. Он даже написал и опубликовал в журнале «Москва» добрый очерк обо мне и большом таланте созидателя Саши Рыбникова. Они прочли и начали травить автора. Ужас. Это либо из области религиозного фанатизма, либо от недостатка ума. Либо эти люди хотят подорвать доверие к истинному православию.

Теперь они нападают и на Вас. Писарчук Щербаков кричит в Борисоглебе, что они заставят и убедят Белова выступить на выборах против меня, что они засыплют Вас письмами, и что Вы уже отказались от критики писарчука и пр. Тот же Лощиц по их просьбе говорит Вам обо мне и о Рыбникове неправду. А говорит затем, чтобы поссорить нас. Это горько. Это известные приемы. В Москве, например, какой-то проходимец поссорил Зюганова с Глазьевым. Кто-то клевещет на Бабурина, заставляет Проханова писать пакости о Бабурине. У нас в Ярославле раскололи коммунистов, сейчас они судятся друг с другом. Горько, что нас легко ссорят, разъединяют. Кому-то это выгодно.

Зачем они шлют Вам писули от имени бабушек? Это все делается накануне выборов, делается специально, уверен, что кому-то такая акция выгодна. Уверен, она проплачивается. Спросите у Лощица, кто поджег в Борисоглебе дом моего помощника Рычкова? По чьей просьбе криминальный авторитет, грузин Захария Долидзе дает деньги писарчукам, кормящимся забесплатно в монастыре, на областные передачи по областному телевидению против реставратора? Кто бил и заставлял мальчишку Диму Клокова признаваться в том, что он член секты сатанистов и что он убил 4-летнюю девочку. А когда милиция встала на защиту мальчишки, уличила писарчуков во лжи, когда поймали одного писарчука из монастыря на скупке икон, то главарем сектантов был почему-то объявлен офицер милиции Пелевин. Спросите, кто защищал Лыкошина, имеющего у нас дачный дом в деревне, от того бандита, которого сами писарчуки привезли к нему на поселение, и который спустя время побил по-соседски Лыкошина, да еще и поставил ему в огороде виселицу? Я его защищал…

Жаль, что Лощиц ничего слушать не хочет и встал на сторону негодяев, на сторону тех, кто делает сегодня из религии, из православной веры бизнес, для кого ничего святого нет. Бог им судья. Не зря же говорят, вера без дел мертва. По делам и нас судить будут.

Подробно писать о болтунах и лжецах не хочется. При встрече расскажу об их сущности.

А Вы мне так ничего и не сообщили о раскулаченных из Тимонихи.

Не связывался ли с Вами А. Заболоцкий после поездки ко мне? Как ему наши встречи?

Соберетесь ли Вы в наши края? Мы же намеревались поехать в Мышкин.

Всего Вам доброго! Поклон Ольге Сергеевне!

Завтра еду в Газпром. В сентябре сдаем газопровод в Борисоглебе. Вот это победа! Еле достроили. Теперь мы будем с газом, перестанем жечь дрова. Вчера был в Рыбинске, у Хомутова прошла презентация его книги.

С искренним уважением к Вам, А. Грешневиков. 28.08.2003 г.».

Подоплека конфликта с писарчуками, подогреваемого в Иркутске Юрием Лощицем, разгневала всегда спокойного Валентина Распутина. Он давно в ней разобрался, потому подал сигнал прекратить распри. При этом поведал мне свою версию причин конфликта, оформив ее почти в афоризм: «Русские хлеба не едят, они едят друг друга, тем и сыты!». Мы шли по вечерним улицам города и долго смеялись с ним над этим, увы, имеющим право на существование мудрым изречением. Кто его первоотец, мне неизвестно, может, и сам Валентин Григорьевич.

Работу над книгой из писем по настоянию Белова пришлось временно приостановить. Сожалею об одном, что не настоял на ксерокопировании двух важных писем, адресованных отцом тете Любе, о которых упомянул Василий Иванович. Впоследствии я не мог отыскать их след. Фраза писателя «Когда умрем – пусть делают, что хотят», верна лишь наполовину. В ней нет ответа на вопрос, а кто тот неизвестный, что скрывается за обнадеживающими словами «пусть делают»?!

Звонок Сергею Бабурину я просил Василия Ивановича сделать из политических соображений. Перед выборами наша партия во главе с Бабуриным решила объединиться с командой популярного экономиста Сергея Глазьева, но многие однопартийцы не приветствовали это сближение. Одним не нравился уход Глазьева от Зюганова, другие в штыки воспринимали его экономические взгляды. Я вместе с Сергеем Глотовым вел активную борьбу за создание коалиции, куда бы вошла тройка Бабурин-Глазьев-Рогозин. Нашими планами мы делились с Беловым, так как он входил в центральный Совет партии. Для того, чтобы у писателя были весомые аргументы для разговора с Бабуриным, который нуждался в поддержке, я выслал программную статью о принципах и механизме предстоящего объединения.

Несмотря на то, что Василию Ивановичу не удалось сразу дозвониться до Бабурина, спустя время он переговорил с ним о необходимости создания полноценной коалиции.

Письмо пятидесятое

Анатолий Николаевич, слава Господу, вы объединились с Глазьевым (кто и что было тормозом?). Может, теперь удастся создать достойную Думу для России.

Книгу с предисловием Лемешева я получил. Спасибо. Сообщаю о моих личных заботах и заботках. Книга о Гаврилине почти завершена. Баня почти доделана. А здоровье – дрянь, надо лечь в больницу, на три недели.

Мой поклон Гале и сыну, пусть они не дают тебе болеть, только в этих условиях появятся твои новые книги, новые идеи для законов, новые победы твои! Ура, ура, уррра! Помнишь, как уракали монголы в моей пьесе?

Обнимаю. Белов. 8 октября 2003 г.

Вологда.

Тормозом для объединения патриотических сил, готовых идти на выборы в Госдуму под знаменами Бабурина и Глазьева, служили некие политические «писарчуки», коим плохо было известно изречение Валентина Распутина о русских, кои вместо хлеба едят друг друга. Вообще в политике архисложно добиться, чтобы кто-то кому-то уступил дорогу или должность. Схватка амбиций, подковерные интриги, откровенный нарциссизм, завуалированные обещания и обман – все эти грехи будущих слуг народа – законотворцев пугали меня с каждой новой выборной кампанией. Знал о них и Белов, так как сам участвовал в ряде переговоров. Отсюда и его искренний всплеск чувств: «Слава Господу, вы объединились…». Писатель, который сам был депутатом Верховного Совета СССР, проникался в этот миг напрасной надеждой: «Может, теперь удастся создать достойную Думу для России». Коалицию мы создали, а народу проголосовало за нас меньше, чем за партию власти. Потому губительный олигархический курс в экономике продолжился.

Белов вновь пишет о нездоровье… В те дни сильные боли в позвоночнике все чаще давали о себе знать, мешали работе над повестью о композиторе Гаврилине. Мне удалось найти несколько материалов об этом подвижнике искусства, отзывы о его музыкальном даровании. Я их тотчас отослал Белову. Они должны были послужить толчком к размышлениям и дополнительным ассоциациям. Так мне казалось. Из разговора с редактором, заставляющим Василия Ивановича дописывать и переписывать некоторые главы, я понял, что автор испытывает нехватку материала. Но кроме нахождения редких материалов о мире музыки, в котором жил Гаврилин, мне хотелось помочь писателю с его лечением. Я предложил ему подыскать санаторий, где бы он поправил здоровье, чтобы затем туда его и направить.

Моя новая книга о природе «Здоровье экосистемы – здоровье общества» вышла на этот раз не в Москве, а в Санкт-Петербурге. Инициатором ее издания выступила Федеральная служба России по гидрометеорологии и мониторингу окружающей среды (Росгидромет), где и находилось их ведомственное издательство. Многие годы тесного и плодотворного сотрудничества с руководством и специалистами Росгидромета привели к тому, что мне было присвоено звание «Почетный работник Росгидромета». А в изданной книге, по их мнению, автору удалось не только оценить с позиций профессионала и гражданина России состояние природной среды нашей Родины, но и дать конкретные рекомендации по сохранению ее природных богатств, призвать активно вводить «экологическую составляющую» в сферу принятия политических решений.

Предисловие к книге написал известный политик, академик, эксперт ООН по окружающей среде, доктор экономических наук Михаил Яковлевич Лемешев. Мне с ним довелось вместе работать в парламентском комитете по экологии. Он всю жизнь посвятил защите природы, вместе с Беловым, Залыгиным, Распутиным вел яростную борьбу с правительственными и ведомственными чиновниками против поворота северных рек. Ученый с мировым именем.

Мне, конечно, повезло, что к новой книге добротное предисловие написал именно этот боевой, мудрый, трудолюбивый автор многочисленных научных книг о сбережении природных ресурсов, академик Михаил Лемешев.

Процитирую лишь тот абзац, что подчеркнул в книге Василий Белов:

«Талант А.Н. Грешневикова как писателя и как государственного деятеля созидателен. Автор указывает путь спасения планеты от экологического апокалипсиса. В его научно-публицистических работах меня поражает широта охвата социально-политических и эколого-экономических проблем современной России, глубина анализа внутренних и внешних причин, порождающих эти проблемы, конструктивный подход к их решению, яркость изложения губительных процессов, происходящих в жизни нашего общества».

После выхода этой книги мы вместе с Михаилом Лемешевым опубликовали ряд статей в защиту Каспийского моря и по проблемам устойчивого развития страны. Все газетные публикации с нашими автографами легли на стол Василия Белова.

В ответ я получил от Василия Ивановича вырезку из газеты «Завтра», без даты ее выхода. То была давняя, судя по тексту, беседа писателя и журналистки Светланы Лойченко под названием «Нас же ведут в кабалу». Наверное, Белов тем самым давал напутствие на создание достойной Думы.

Приведу лишь часть беседы:

«– Василий Иванович, как вы думаете, все-таки в России сейчас есть лад?

– Ну, что вы. Сейчас разлад как раз.

– Неужели лад потерян безвозвратно?

– Разве что он сохранился в душе. У всех нормальных людей он должен быть. Без лада в душе никак не прожить.

– А вы ведь тоже в последнее время выступаете не только как писатель, но и как публицист, журналист. И тоже несете ответственность за то, что происходит в обществе. Вы от кого зависите?

– Как у публициста, и у меня есть зависимость, и я пытаюсь от нее избавиться. А вообще я завишу от времени и от своей совести. Но ведь степень совести разная у всех людей, в том числе и у журналистов.

– Вы говорили, что верите в то, что лад возобладает в обществе. Как вы считаете, какие политические силы этому могут способствовать?

– Думаю, что сам народ должен найти в себе силы обновиться. А во все эти партии я просто не верю.

– Ни в одну?

– Ни в одну… Я симпатизировал одно время аграрной партии. У них была возможность сменить правительство, а они ею не воспользовались. Их там купили – пообещали какую-то подачку в сельское хозяйство. Вот если бы они не проголосовали за этот жалкий бюджет, Дума имела бы конституционную возможность сменить правительство. Они испугались и не сделали этого. Хотя оппозиционные силы как раз борются за смену власти.

– И вы принадлежите к этим оппозиционным силам?

– Да, я оппозиционер. Потому что я ненавижу этот порядок, который сейчас создан. Порядок денежного мешка.

– Но вы не принимаете и прежний порядок…

– Я не вижу разницы между ними. У власти те же самые люди, которые действуют теми же большевистскими методами. Но хотя то хорошо, что мы освободились от марксистской догмы, от засилья атеистической идеологии. И то, слава богу.

– В понятия национальная идея и патриотизм сейчас разные люди вкладывают разные значения. Вы как их воспринимаете?

– Патриотизм – понятие вполне определенное. Нет там никаких кривотолков. Другое дело, что та же журналистская братия, разные политические силы считают, что, как выразился Окуджава, – патриотизм и кошке доступен. Ну что это такое? Я склонен рассматривать патриотизм в общественном, школьном понимании…

– Вы часто говорите о самостоятельном пути России в экономических преобразованиях. Вы вообще против всяческих иностранных инвестиций или только выступаете против того пути взаимоотношений с Западом, который избран сейчас?

– Я уверен, что Россия может вообще обойтись без всяких кредитов, всякого спонсорства. Искусственно ведь создана такая обстановка, когда требуются иностранные вливания. Таким образом, мы попадаем в кабалу. Началось это при Горбачеве, которого я поначалу уважал, пока не увидел, что путь, избранный им, – предательский и гибельный путь. А разницы между Горбачевым и Ельциным я не видел уже тогда, когда они боролись между собой за власть. Это была одна и та же компания».

Разочарование в Аграрной партии, возглавляемой Лапшиным, у Белова было серьезным. Сколько мы с Бабуриным ни уговаривали его вступить в нашу партию и поддержать ее, он отказывался. Давление на него оказывала и супруга Ольга Сергеевна, видевшая, как участие в политике угнетает мужа и подтачивает его здоровье. И лишь тогда, когда мы с Бабуриным приехали к Белову домой в Вологду, попили чай, поговорили по душам, ему ничего не оставалось делать, как протянуть руку помощи нам. Загружать рутинной, бюрократической и агитационной работой писателя-классика нам было не нужно, мы нуждались лишь в его мудрых советах. Одно только заявление для российского избирателя, что Василий Белов с нами в одних рядах, стоило большинства красноречивых агитационных листовок.

Письмо пятьдесят первое

Дорогой Анатолий Николаевич, на съезд я не поехал, занялся своим хребтом, носом и прочими болячками. Приезжали ли Фидель Кастро, Ле Пен и Шешель? По моему почерку можно судить о моем состоянии, то есть о здоровье.

Скажи привет Бабурину и другим, буду читать о съезде в газетах.

Сделал ли ты что нужно для Девочкина? Я еще ничего пока не сделал, все откладываю. Приезжала ли жена? Черкни обо всем, что произошло на съезде. И еще, знаешь ли ты Ст. Шевердина, не связан ли он с твоим «писарчуком» из «Десятины»?

Будь здоров и упрям. Поклон твоим помощникам.

Белов. 20 ноября 2003 г.

Прилагаю письмо «зеленых». Может быть, пригодится?

На съезд партии «Народная воля», организованной год назад Сергеем Бабуриным на базе Российского общенародного союза, приехал лидер французского Национального фронта Жан-Мари Ле Пен. Другие руководители зарубежных партий из Сербии и Кубы, ориентированные на дружеское и долгосрочное сотрудничество с Россией, не приехали по причинам, не зависящим от них.

Василий Белов не раз изъявлял желание приехать на наш съезд, чтобы поспособствовать налаживанию конструктивных межпартийных отношений. Но болезнь также не дала ему возможности присоединиться к нам.

Мне удалось не только пообщаться с Жан-Мари Ле Пеном, но и сфотографироваться. Получив этот снимок, Белов сказал мне, что у него такое предчувствие, что в будущем Францию поглотят мигранты и спасителями ее станут такие политики, как Жан-Мари Ле Пен. Пройдет небольшой отрезок времени, и действительно страну Бальзака и Экзюпери будут атаковать террористы-мигранты, а Жан-Мари Ле Пен возьмет второе место на президентских выборах, затем этот успех повторит его дочь Марин.

К сожалению, тот репортаж с нашего съезда, в работе которого принял участие французский политик и который по телевидению увидел Василий Белов, был показан в негативном свете. Сергея Бабурина раскритиковали за связь с националистами. Однако если в 2003 году лидера Национального фронта в России принимал только Сергей Бабурин, то в 2017 году уже Президент страны Владимир Путин.

Исполняя просьбу Белова, «черкнуть обо всем, что произошло на съезде», я выслал ему тексты выступлений и все принятые документы.

В письме ко мне Белов упомянул об обращении лидера движения «зеленых» под названием «Родина», главного редактора экологической редакции Владимира Самохина. Его текст гласил:

«Уважаемый Василий Иванович!

Обращаемся к Вам с просьбой о помощи в решении судьбы телевизионного проекта экологической редакции на областном телевидении. Суть этой проблемы мы изложили в обращении к губернатору Вологодской области. Просим Вас поддержать нашу инициативу.

Не сомневаемся, что Вам, творческому человеку, умудренному опытом писателю, понятно, что в обращении к Вячеславу Евгеньевичу поставлена глобальная проблема.

Мать-Земля наша ждет помощи от детей своих. Она истерзана некомпетентностью законодателей и мародерством обезумевших горе-предпринимателей, готовых продать и вывезти из страны все до последнего колоска.

При попустительстве власти уже которое подрастающее поколение в пивном и наркотическом угаре повернулось спиной к природе и медленно и верно бредет в сторону бездны. От цифр смертности россиян и низкой рождаемости цепенеет душа.

Разврат и «чернуха» льются с телеэкранов. Четвертая власть только и занимается тем, что ругает и клянет ушедших на покой руководителей и хвалит нынешних. Телеканалы зарабатывают рекламой и пропагандой чуждой нашему народу англосаксонской культуры, а все чистое и светлое, сохраненное генами наших предков, с трудом пробивается к зрителю.

Думаем, что беда сложившейся ситуации – отсутствие в России эколого-образовательного телеканала, обеспокоенного судьбой современной цивилизации. Считаем, что наш проект должен стать первым шагом, который позволит приблизиться к решению этого вопроса.

Вновь организованная редакция поможет нашим ученым, специалистам-экологам и общественности найти путь в решении многих тупиковых проблем. Телестраницы о здоровом образе жизни, бережном отношении к природе, с положительными примерами восстановления и сохранения природных ресурсов для будущих поколений откроют дорогу всем желающим к экологическим поселениям и родовым поместьям.

Уважаемый Василий Иванович! Желаем Вам крепкого здоровья, новых творческих успехов и приглашаем изложить Ваше мнение по всем наболевшим вопросам в пилотном выпуске нашей программы и на страницах всероссийской газеты «Родина и экология»».

Белов не мог выбросить это письмо.

Во-первых, в нем отражалась его собственная позиция по отношению к российскому телевидению, сознательно уничтожающему наши национальные традиции и духовные ценности, а также к решению проблем демографии, сбережения природы, отказа от пропаганды спаивания народа. Василий Иванович неоднократно поддерживал мои очерки, такие, как «Заметки о русской усадьбе» и мою борьбу за предоставление регионами земель под строительство экологических поселений и родовых имений. Нам реально удавалось помочь городским семьям, решительно оставившим асфальтовый уклад жизни и перебравшимся на жительство в деревни.

Во-вторых, Белов все-таки лелеял надежду на издание в перспективе книги писем. Он то отказывался от моей затеи, то вновь возвращался к ней. Данной пересылкой обращения журналиста и редактора Владимира Самохина, в котором дана высокая оценка подвижнической деятельности писателя и изложены причины приглашения его к выступлению в начальном проекте телепрограммы, Белов подавал мне сигнал о возможном возобновлении работы над книгой писем.

Частое пожелание в мой адрес – «будь упрям» – также из этой области.

Напоминание о Левочкине касается напрямую поиска и подготовки писем к изданию.

Во избежание зажима и снятия с телеэфира важной программы редактора Самохина я переговорил от имени Белова с губернатором Позгалевым о содействии в ее становлении и развитии.

В письме Белов спросил меня о том, не связан ли Станислав Шевердин с писарчуком Щербаковым, опубликовавшим в газете «Десятина» лживую статью. Я не располагал подобными сведениями. Но то, что православное достойное издание благодаря бездарным опусам Щербакова стало нарицательным для писателя-классика, – это очевидно.

Шевердин также не зря зачислен Беловым в разряд писарчуков, то есть тех бумагомарателей, коим для собственного возвеличивания и прикрытия никчемности нужна травля редких подвижников, творящих добро и красоту. В далеком прошлом Шевердин возглавлял журнал «Трезвость и культура», стоял у истоков создания Всероссийского добровольного общества борьбы за трезвость (ВДОБТ). Участником той учредительной конференции был и Василий Белов. Я, увы, на нее не поехал по уважительной причине, хотя тогда, в течение нескольких лет, возглавлял в районе трезвенническое движение и помог леснику Валентину Белоусову создать в поселке Юркино известный клуб трезвости «Луч надежды». Так вышло, что Белов на той конференции выступил против назначения Шевердина на должность редактора журнала «Трезвость и культура».

Несмотря на тот критический выпад, между Василием Беловым и назначенным редактором Шевердиным сложились на первых порах деловые отношения. Они часто беседовали, обменивались письмами, а сам Василий Иванович находил возможным публиковаться в журнале. Он даже поддержал статью Шевердина «Подрумяненные истины», опубликованную 1 октября 1978 года в газете «Правда», в которой осудил идеи «хорошего вина и культурпитейства». В статье была ссылка на Василия Белова, так как он выступал и тогда, и потом за введение в стране сухого закона.

Существенный удар по трезвенническому движению и последующий за ним раскол принес конфликт между двумя идеологами ВДОБТ Шевердиным и Шичко, а главное – травлю известного борца за народную трезвость, популярного академика-хирурга Федора Углова. То время мне хорошо известно… Я общался с академиком Угловым, брал у него интервью, пропагандировал его смелые книги о вредной политике спаивания русского народа. Дружил с академиком и Василий Белов. В том конфликте я был на стороне Углова, и Белов, без сомнений, однозначно тоже стал защищать академика.

Для писателя Белова не стоило труда сделать такой выбор. Дело тут было не в дружбе и не в том, что Федор Углов, как член редколлегии журнала «Трезвость и культура», помогал ему публиковаться на его страницах. Слишком глубокими были расхождения у лидеров ВДОБТ в методах борьбы за отрезвление общества. И когда на очередной конференции идеологи «культурпитейства» отстранили от руководства конференцией Углова, Красноносова, Шичко, а благожелательный настрой Шевердина способствовал этому, то писатель Василий Белов порвал отношения с Шевердиным.

Из разговора с Федором Угловым я понял, что поводом для его выхода из редколлегии журнала тоже стал конфликт с Шевердиным. Белов в знак протеста перестал сотрудничать с журналом «Трезвость и культура» и перешел вместе с Угловым и Шичко в оппозицию к Шевердину. О сути противостояния лидеров ВДОБД Геннадий Шичко написал в манифесте «Критика «сивушных теорий», где автором «сивушных теорий» открыто назван Шевердин.

Спустя время журнал, как и само общество трезвости, прекратили свое существование. С возрастом к Шевердину пришло желание оправдаться, очистить совесть… Уж слишком часто ему в упрек ставили распри и с Угловым, и с Беловым. Однако извиняться перед академиком Угловым в его планы не входило. Наоборот, он продолжал его критиковать. Выставлять же напоказ конфликт с Беловым, к позиции которого прислушивалось большинство деятелей культуры и искусства из патриотического лагеря, ему было не с руки, а может, и боязно. Потому Шевердин решил подать обществу сигнал, что с вологодским писателем-классиком у него нет никакого конфликта. В одной из своих статей он опубликовал письмо Белова к нему, вроде как доказательство сохранившихся теплых отношений… Только письмо это было довольно старое – от 13 марта 1985 года, к тому же обнародовано не полностью, а фрагментарно. Белов писал: «…Спасибо за письмо и за совет… У меня тоже к Вам просьба: разве нельзя в Вашем журнале… напечатать материалы по этому вопросу?… Желаю Вам всех благ и здоровья. С уважением…».

Затем Шевердин пытался и писать Белову, и звонить… Все напрасно. Шевердин должен был давно понять, что Белов не только не сдает друзей, но и вычеркивает из своей жизни тех, кто не понимает и не умеет ценить мужскую дружбу.

Письмо пятьдесят второе

Дорогой Анатолий Николаевич!

Если бы ты знал, сколько я пережил за последнее время из-за своего дурацкого характера в связи с выборами, в связи со здоровьем, в поездках в Москву и т. д. Но с Божьей помощью почти все преодолел, кроме болезней… Главная из них – жестокий остеохондроз, болят суставы, таз, хребет. Эти болячки и помешают нам съездить в Тимониху, больше ничто не помешает. Помешает еще моя беззубость, я сгоряча выдрал все свои зубы, до одного! И чуть не пропал по этой причине, когда ездил в Москву.

Спас меня Толя Заболоцкий да моя клюшка, да мое упрямство! Даже от Швыдкого, как колобок из русской сказки, сумел укатиться, сумел уклониться от разговора. Получил премию за пьесу, о которой ты знаешь, – и долой! Несмотря на дурацкую погоду, с помощью Заболоцкого удрал из Министерства.

Книжку, которую прилагаю к этому письму, думаю, что издадим. Прошу тебя, позвони Куняеву Стасику, я там добавил кое-что. (Письмо Мусоргского о Рубинштейне, которого Мусоргский называл Дубинштейном, и т. д.). Публикация в журнале поможет издать книгу в ЖЗЛ.

Твоя книга до меня дошла, но еще не прочитал.

Дорога в Тимониху есть! Проедем, но метров сто придется идти по снегу. Там вторую зиму уже (!) живет моя сестра Лида, которая мне как мать. И печатает на машинке, и кормит, и поит чаем, и все прочее. Баня уже стоит, но нет дымохода и каменки. Летом надо доделать. Рука моя сломана, писать более не могу.

До свидания. Еще раз поздравляю. Скажи от меня поклон С.Н. Бабурину (его Никола стоит у меня в кабинете), привет и всем остальным, особенно Кондратенко. Я слышал, что его хотят сделать руководителем фракции. И правильно, Зюганов слишком мягок. В последний, особенно трудный приезд (за орденом), сидел рядом с Валентиной Вл. Терешковой, справа был чеченский герой Сергей. Он был без ног и одной руки, и тоже с палкой. Терешкова глядела-глядела… Но Игоря Коптева вокруг не было. Я хотел подойти к нему и напомнить о совместной службе в Красном селе. Кстати, там же, в Красном селе, служил и мой отец Иван Федорович. Вот такие совпадения! С Новым годом, привет сыну и Гале.

Ну, Анатолий Николаевич, действуй и далее, с Богом!

Приезжай!

Белов. 27 декабря 2003 г.

Мне довелось гостить у Белова в Тимонихе и летом, и осенью. Хотелось еще посмотреть, как живет деревушка писателя зимой, погулять по ее заснеженным лугам, подышать морозным воздухом да понаблюдать за редкими птахами. Договорился с Василием Ивановичем выехать туда сразу после новогодних праздничных дней.

Я знаком уже был с его гостеприимной сестрой Лидией Ивановной. Кроме того, что она была душевным и общительным человеком, еще служила брату-писателю незаменимым помощником. Только ей Василий Иванович прощал замечания по тексту рукописей, доверял печатать их на машинке. Других критиков обрывал на полуслове.

Меня тогда не покидало желание разузнать у Лидии Ивановны про ту женщину, что рассказала мне историю о раскулачивании ее семьи в Тимонихе. Сам Белов не смог ее вспомнить.

Обострившиеся боли в спине писателя помешали нам выехать по плану в зимнюю Тимониху. Осложнили ситуацию и вырванные зубы. Приехав в Москву, он почувствовал резкую зубную боль… Анатолий Заболоцкий отвез его в поликлинику. Но Василий Иванович избавился от одного сгнившего зуба, а согласился выдрать все, чтобы поставить потом протезы. Заболоцкий пришел в ярость от того, что врачи уговорили его друга удалить все зубы для того, чтобы затем подзаработать на вставлении новых.

К министру культуры Швыдкому Белов поехал не один, а также с Заболоцким. Тот пригласил писателя к себе, чтобы вручить ему Диплом лауреата Всероссийского конкурса драматургов «Долг. Честь. Достоинство»», а также откровенно поговорить. По признанию Заболоцкого, словоохотливый и многопишущий министр, видимо, жаждал после церемонии награждения взять у писателя-патриота некое интервью для очередной газетной русофобской статьи. Стоило Белову понять, с какой целью его раскручивают на беседу, как он тотчас встал из-за стола и пошел к выходу. Швыдкой ринулся за ним, бежал следом по коридору, уговаривал вернуться…

Белов пересказывал мне ту историю с погоней десятки раз. Вспоминал с грустью, выказывая всем своим видом, как омерзителен был Швыдкой, жаждущий использовать его в своих шкурных целях. Другая реакция на преследование Швыдким Белова была у Заболоцкого. Без громкого смеха он не мог вспоминать, как министр догнал лифт, в котором удирали знаменитые гости, и встал стеной перед Беловым. Тот опять принял грозный вид и заявил: «У меня нет времени, я спешу…».

Отказ Белова общаться с министром Швыдким вызван был не только резко негативным отношением к нему, но и опасением, что тот обязательно исказит позицию писателя, перевернет его мысли и выставит в нужном ему свете. Различные фальсификации, навешивание уничижительных ярлыков то и дело преследовали писателя. Потому после неприятной встречи с министром он не без лукавства и ехидства писал мне: «Толя, спаси меня от швыдких, спаси от евреев!». То был сигнал – не верить тому, что про него трезвонят и наговаривают русофобы швыдкие.

Кроме денежного вознаграждения за пьесу «Князь Александр Невский» Василий Белов в те дни получил небольшой гонорар от редактора журнала «Русский дом» Александра Крутова. Запоздалое тихое ворчание Заболоцкого, что за пять статей можно было заплатить побольше, чем сто долларов, я объяснил ему, что у журнала, как и у Белова, нет богатых спонсоров, а безденежье вообще грозит журналу закрытием. Между тем, это издание одно из немногих, стоящих крепко на русских православных традициях. Журнал красочный, праздничный, светлый и в то же время с глубинной аналитикой, с богатым документальным материалом. Опытный журналист и подвижник Александр Крутов еле-еле изыскал средства на ежемесячный выпуск русского журнала и дал возможность своим единомышленникам и патриотам, таким, как Белов, Распутин, Крупин, Шафаревич, сражаться с его страниц за возрождение русской православной цивилизации.

Впоследствии Белов пустил и премию за драматургию, и гонорар на издание сборника своих пьес. Пока у него под рукой была лишь верстка будущей книги, которую он мне и выслал в этот же день, но отдельной бандеролью.

Просьбу Белова позвонить редактору журнала «Наш современник» Станиславу Куняеву я выполнил в тот же день, как получил письмо. Куняев подготовил его повесть о композиторе Гаврилине, включил в нее и письмо Мусоргского… К сожалению, публикация повести в журнале не сыграла, как того хотел автор, решающей роли в издании ее в книге из серии «ЖЗЛ». Повесть вошла лишь в полное собрание сочинений Белова.

Искренние симпатии Белова к губернатору, а затем и депутату Госдумы России Николаю Игнатовичу Кондратенко вызваны были тем, что кубанский политик мощно и бескомпромиссно критиковал правительство ельцинских либералов, и не просто разносил их в пух и прах за губительные реформы, а предлагал четкую программу спасения экономики страны. Много раз Белов пересказывал мне тезисы из выступлений Кондратенко, где речь шла о пересмотре ценовой политики на энергоресурсы, о том, как следует нефть и газ превратить в локомотив для развития экономики и повышение жизненного уровня народа. Чувствовалось, что писатель следил за деятельностью Кондратенко, переживал, мечтал, чтобы его заметили и продвинули на вершину власти. Отсюда и желание Белова заменить лидера КПРФ Геннадия Зюганова на члена фракции КПРФ Николая Кондратенко.

В те времена Белов и Кондратенко стали главными объектами дискредитации патриотов, борющихся открыто и смело за возрождение русского национального самосознания, за спасение Отечества от западных разрушителей. Их оппоненты не скрывали своей ненависти. Либералы называли Белова и Кондратенко «фашистами», хотя сами таковыми и являлись, сея вокруг себя межнациональную вражду и ненависть, исповедуя, по сути, изуверскую идеологию расизма и русофобии. Я читал вместе с Беловым те грязные заказные статьи и удивлялся, каким ядом космополитизма они все были пропитаны. Василий Иванович переживал, он не любил вранья… Переживал не только за себя, но и за Николая Кондратенко. Я передавал почти дословно те слова поддержки от Белова, которые он адресовал политику, что тот ценит его за прямодушие, подлинно русскую открытость, мудрость и честность. Кондратенко, в свою очередь, передавал поклон Белову.

Когда Геннадий Зюганов, лидер коммунистов, написал по моей просьбе очерк воспоминаний о Василии Белове, я ему рассказал, как писатель с нетерпением ждал кадровых перестановок во фракции. Надо отдать должное Геннадию Андреевичу, он не только признал факт критики его со стороны известного писателя за мягкотелость, но и вспомнил, как тот рекомендовал ему поставить во главе фракции Николая Кондратенко, прозванного в народе «Батькой Кондратом». «Я сам предлагал коллегам-депутатам выбрать Кондратенко руководителем фракции, но он отказался», – сказал мне Зюганов.

Мы долго делились воспоминаниями о писателе. У кабинета лидера КПРФ уже толпились посетители, записанные на прием, а Зюганов неотрывно говорил, какое влияние на него оказало творчество вологодского гения Василия Белова. Они не раз встречались в Союзе писателей России, в редакции газеты «Завтра», но особенно запоминающейся стала встреча на Конгрессе творческой интеллигенции «В защиту национальной культуры» в 1997 году. Организацию и проведение Конгресса взяла на себя партия коммунистов, но яркость и остроту ей придали выступления великих подвижников Отечества драматурга Виктора Розова и писателя Василия Белова. Кстати, речь Белова по сей день нигде не опубликована, кроме сборника материалов, подготовленного тогда коммунистами.

«Мне не посчастливилось побеседовать с Беловым один на один, – признался Геннадий Зюганов. – О чем сожалею… Но я запомнил на всю жизнь, как Василий Иванович легко развеял мои страхи и мысли о поражающей меня в те дни общей зомбированности населения. Он с трибуны доходчиво разъяснил психологические причины и аспекты манипуляций общественным сознанием».

В очерке о Белове лидер коммунистов писал: «Удивительная по жанру и богатейшему наполнению книга Белова «Лад» – это образец бескрайней любви к истинно русской цивилизации. Мы не случайно буквально из рук и уст самого Василия Ивановича переняли это удивительное слово и понятие и назвали так наше Всероссийское Созидательное Движение «Лад».

…Не скрою, меня часто спрашивают: а как же отношение Белова к перегибам коллективизации, к суровой советской действительности русской довоенной северной деревни? Как вы воспринимаете его критику КПСС, а иногда и КПРФ? Я искренне отвечаю, что не вижу здесь сколько-нибудь роковых разделяющих нас противоречий. И вот почему. Видимо, причина нашего взаимопонимания находилась опять же в общем «деревенском» опыте».

В письме Василий Белов упоминает приезд в Москву за орденом… То важное для общества событие, к сожалению, мало освещалось в прессе и по телевидению, замалчивалось, как всегда, тонко и умело. Ну как можно воздавать хвалу и славу великому русскому писателю, если тот не переносит ни идеологию либерализма с капиталистическим грабежом народа и природы, ни дух наживы? Однако Президент страны не мог игнорировать ни запросы общества, ни истинное признание таланта, государственных заслуг и честного служения писателя Отечеству, потому и вручил ему в Кремле орден «За заслуги перед Отечеством».

Письмо пятьдесят третье

Ах, Анатолий Николаевич, неужто и ты веришь этому проходимцу Коняеву?

Я напишу редактору «Русского дома», чтобы он гнал его от журнала взашей! Коняев не Куняев – их надо отличать.

Есть ли у тебя десятый номер «Нашего современника»? Я писал редакторше ЖЗЛ Ольге Ивановне Яриковой, а еврейка вдова Гаврилина опять встала на моем пути… Разве можно так? Он, Коняев, даже не упомянул меня и Г.В. Свиридова в своем гнусном опусе.

Лучше скажи, что говорят в театре им. Волкова. И не присылай больше ничего, пока я не сделаю окончание для ЖЗЛ. Привет Гале, сыну и твоим друзьям. А получил ли ты книгу с моими пьесами? Если не получил, то пришлю. Поздравляю с Новым годом и Рождеством!

До свидания. 3 января 2004 г.

Спаси меня от жидов! Если можешь. Белов.

В очередной раз Василий Иванович стал заложником своего взрывного характера. Ему не понравилась статья писателя Николая Коняева о композиторе Валерии Гаврилине, опубликованная в журнале «Русский дом», и он, не долго думая, сразу обругал автора. Заодно попало и мне, ведь материал Белову выслал я, полагая, как и прежде, что он сгодится ему для работы.

Несмотря на то, что Белов в письме жирно подчеркнул фамилии Коняев и Куняев и указал «их надо отличать», я и без него знал цену обоим писателям. Конечно, известность Станислава Куняева, его могучий талант и бойцовские качества не стоит ставить на одну линейку с творчеством писателя Николая Коняева, чей талант только начинал давать хорошие всходы. Но мне по душе была добрая нацеленность Коняева прославить на весь мир великих русских подвижников, забытых телевидением, прессой, кинематографом. Один лишь громадный том с дотошным исследованием творческой биографии знаменитого поэта Николая Рубцова, вставшего в один ряд с Тютчевым и Есениным, говорит о многом. По крайней мере, о его благородных помыслах и делах. Никто из современных русских писателей не написал книгу о Рубцове, а он сделал эту нужную работу и заставил тем самым подрастающее поколение читать этого выдающегося поэта.

Я неустанно спорил с Беловым, пытался доказать ему, что такие подвижники, как Коняев, нужны России. Без их пропагандистских трудов на книжном рынке будут красоваться лишь сборники о Бродском и Малевиче, и в библиотеки только они поступят, да и в школах кроме них нечего будет детям изучать. Если не будет книг о Рубцове, то не будет и понимания рубцовской России, той «тихой родины», которая близка по духу и менталитету каждому русскому человеку. Любовь Рубцова к России иная, чем у Бродского… Эта «инаковость» подтверждается хотя бы тем фактом, что у Рубцова ни при каких тяжелых обстоятельствах жизни не зарождалась мысль покинуть Родину и уехать за границу, он не мог представить себя вне родной земли, он ощущал себя частью России, а вот Бродский при первом же случае сбежал в Америку. Для него не существует понятий «родная земля» или «земля предков», есть лишь та земля, где удобно жить.

Белов в споре не шел ни на какие компромиссы. И лишь под давлением аргументов, чувствуя, что я тоже упрям и не сдаюсь, он начинал кое в чем соглашаться. При этом в конце спора обязательно вставлял острую шпильку: «Все равно Коняев – поверхностный писатель…».

С некоторыми замечаниями Белова я не мог не согласиться. В том числе, к упомянутой в письме статье Коняева. Если автор не знал, что Белов дружил с Гаврилиным и пишет о нем даже повесть, то это простительно. Но он обязан был знать о близких и душевных взаимоотношениях двух композиторов-гениев. Известно суровое высказывание Свиридова: «Все, что останется в русской музыке после меня, – это музыка Валерия Гаврилина». На такое откровение мог пойти только великий композитор.

Но ведь главное здесь заключается не столько в том, что сказано и кем сказано, а в том, к кому эти слова адресованы. И тут Коняев должен был, по мысли Белова, упомянуть Свиридова.

Тут трудно возражать Белову. Характеристика Гаврилина из уст Свиридова добавила бы тексту высокий уровень доверия, заинтересованности и погружения в него. Разве мог кто еще написать о Гаврилине так, как Свиридов: «Музыка Гаврилина вся, от первой до последней ноты, напоена русским мелосом, чистота ее стиля поразительная. Органическое, сыновнее чувство Родины – драгоценное свойство этой музыки, ее сердцевина. Из песен и хоров Гаврилина встает вольная, перезвонная Русь. Но это совсем не любование экзотикой и архаикой, не музыкальное «штукарство» на раритетах древнего искусства. Это – подлинно. Это написано кровью сердца. Живая, современная музыка глубоко народного склада, и – самое главное – современного мироощущения, рожденного здесь, на наших просторах».

Полностью принял Белов лишь мою позицию, касающуюся того, как по-разному воспринимали родную землю поэт Бродский и композитор Гаврилин. Убедительности ради я привел цитату из дневника Гаврилина: «Ищите святее страну. Другую. А я и в этой проживу». На этой правде наш спор и затих.

Журнал «Наш современник» опубликовал в десятом номере беседу литературного критика Александра Казинцева с председателем партии национального возрождения «Народная воля» Сергеем Бабуриным о событиях десятилетней давности, когда в центре Москвы из ельцинских танков был расстрелян демократически избранный парламент. Статья называлась «Приватизация + провокация = кровь». Белов полагал, что у меня нет ее, потому решил выслать. Мы давно обменивались теми журналами и газетами, которые необходимо было читать, чтобы в общении находить и интересные темы, и точные факты.

В этот раз Белов попросил меня остановить почтовые послания. Ему не хватало времени для работы над повестью о Гаврилине. К тому же редактор не раз жаловалась, что вдова композитора Наталья Евгеньевна недовольна тем, что Белов стремится издать книгу о ее муже в серии ЖЗЛ. Ей не нравилось, как писатель вскрывал тему личности и народа, национального и общечеловеческого в музыке, зачем столько внимания уделяет природе творчества композитора, и почему он считает, что Валерий Александрович лучше других композиторов воспел в своих произведениях дух русского народа.

Все эти наветы Белов считал пустыми и неверными. Он был поклонником музыки своего земляка Гаврилина, часто общался с ним, читал его дневники, и потому имел право на свою точку зрения. Русский гений открывал ему свою душу. Не боялся говорить вслух и защищать русскую культуру публично. И не Белов, а сам Гаврилин писал о том, чем отличается национальный композитор от интернационального: «Настоящее интернациональное – прежде всего высокоразвитое национальное». Затем добавлял, что национальный композитор это – «Наличие темы Родины, Отечества. Объяснение любви к Родине».

Не Белов, а сам Гаврилин бросал вызов либерализму, той политической системе взглядов, что исповедовала кремлевская власть. Он не менее, чем Белов, писал о них хлестко и точно: «Нет ничего страшнее либерализма. Даже воинствующий консерватизм лучше, так как он очевиден. Либерализм же лжив, увертлив и трудно уловим. Он путает ясное отношение к вещам и сбивает с прямой дороги. Либерализм – это порядочность негодяев».

Такая мировоззренческая позиция свидетельствует об одном, что Белов не мог политизировать творчество Гаврилина, делать из него национально ориентированного музыканта и тем более приписывать ему лишнее… Будучи великим гражданином своей страны, воспитанный на ее лучших народных традициях, он не смог принять политики современных либералов-западников, развращающих народ стяжательством, пьянством, пошлыми увеселительными концертами шоу-бизнеса. Потому он вынес этим реформам Ельцина-Гайдара-Чубайса суровый приговор: «Великое можно уничтожить только ничтожным». И чтобы его современники поняли, о чем идет речь, давал пояснение: «Желание слушать Пугачеву и ей подобных – способ пристойной легализации тайных пороков или: для обывателя – лояльный способ подпитки тайных пороков. Пройдет время, и об этом «искусстве» будут вспоминать со стыдом, как об угрозе загула».

Видимо, вдова композитора не читала этих высказываний, либо не разделяла их сути, иначе бы не пыталась воспрепятствовать Белову в издании книги. Не смогла понять писателя и редактор Ольга Ярикова.

Письмо Белов написал мне 3 января, а у вдовы композитора Натальи Евгеньевны день рождения был 24 января, потому я посоветовал ему написать ей доброе письмо, а заодно подарить статью Валерия Гаврилина, опубликованную не в эпоху враждебного либерализма, а во времена правления коммунистов в газете «Советская Россия» 14 марта 1979 года. Она чудом сохранилась в моем архиве. Я снял копию и подарил ее Белову. В статье под названием «Забытая русская «Метелица» я подчеркнул всего лишь одну мысль Гаврилина, которая должна была нейтрализовать вдову композитора и смягчить ее позицию к Белову, который, как она считала, слишком большое внимание уделил проблемам воспитания в обществе национального самосознания.

Двадцать с лишним лет назад гениальный русский композитор, лауреат Государственной премии РСФСР Виктор Гаврилин писал в партийной газете: «Незнание, равнодушие к народным истокам творчества не способствуют укреплению национального самосознания. Не гражданин, но обыватель зреет на этой основе. Ибо страшный порок обывательства многим обделяет человека, но прежде всего лишает его национальности».

Белов знал, что его друг и единомышленник Гаврилин не боялся называть себя русским…

Кстати, точно на таких же национальных позициях стоял и другой гений русского искусства – Георгий Свиридов. Будто в такт Белову и Гаврилину, он сказал при вручении ему премии имени Сергея Есенина: «Я призываю всех вас возвысить свой голос в защиту нашей великой культуры, нашей великой литературы. Я призываю вас: не стыдитесь того, что мы русские люди! Нельзя ни скромничать, ни стыдиться. Мы такие, какие есть. Меня спрашивают: какой я? Я русский человек! И дело с концом. Что еще можно сказать? Я не россиянин. Потому что россиянином может быть и папуас. И прекрасно он может жить в России. На здоровье, пусть живет. Но русский человек – это русский человек. Во мне течет русская кровь. Я не считаю, что я лучше других, более замечательный. Но вот я такой, как есть – русский человек. И этим горжусь. Я призываю вас с высоты своего возраста (и не сердитесь на меня, что я так говорю): надо гордиться, что мы – русские люди!».

Белов, к сожалению, так был упрям, так глубоко был оскорблен беспричинным выпадом вдовы композитора, что писать ей отказался.

Чуть позже Белов прислал мне обещанную книгу «Пьесы». Она вышла в Вологде в издательстве «Книжное наследие» под скромной белой обложкой и еще более скромным тиражом в 200 экземпляров. На титульном листе Василий Иванович написал мне: «Анатолий, свет Николаевич! Не подумай, что я этой книгой напоминаю тебе о театре имени Волкова. Забудем этот эпизод, хотя мой Александр вполне достоин сцены… В. Белов. 30.VII.2004 г.».

Я еще раз зашел в наш ярославский театр, чтобы узнать о судьбе пьесы «Князь Александр Невский». Похвастал новым сборником писателя, в котором опубликовано данное произведение. Но, увы, режиссер Сергеев жалостливо развел руками и, сославшись на финансовые трудности, отказал в постановке.

Письмо пятьдесят четвертое

Дорогой Анатолий Николаевич! С моим характером я бы вышел из Думы. Белов.

12 февраля 2004 г. Вологда.

В тот день, 12 февраля 2004 года, когда Белов писал мне письмо, Владимир Путин выступал перед доверенными лицами в качестве кандидата в Президенты страны на второй срок в здании Московского государственного университета имени Ломоносова. Говорил много, красиво и убедительно о том, как остановил деструктивные процессы разложения государственности, возвращал внешний долг страны, боролся с сепаратизмом, выравнивал экономическое неравенство регионов. С гордостью заявил, что фундаментальным своим достижением в первый срок президентства считает обретение финансовой независимости и стабильности курса национальной валюты – рубля. В конце выступления назвал основную цель последующих своих действий – это повышение качества жизни людей.

Мы с Беловым обсуждали речь Путина и пришли к выводу, что та модель экономического развития, построенная на грабительской приватизации и разграблении олигархами природных ресурсов, не позволит президенту повысить качество жизни людей. Пройдет десять лет, и наши опасения подтвердятся.

Белов надеялся услышать, как Путин поведет бескомпромиссную борьбу с коррупцией в высших эшелонах власти. Но тот обошел вниманием эту беду. Более того, писателя рассердила фраза Путина, сказанная им 30 января на расширенной коллегии Генпрокуратуры, что его мало интересуют отдельные громкие дела на олигархов.

Еще 12 февраля по телевидению прозвучала информация о том, что в Комитете Госдумы по законодательству поддержана инициатива о продлении срока президентских полномочий с четырех до семи лет. Белов уверен был, что депутаты проголосуют, как надо. Подобный политический спектакль не мог устраивать писателя.

Еще большую досаду и горечь вызывала у Белова парламентская оппозиция, принявшая участие в спектакле под названием «выборы». Не без сарказма и ехидства он прокомментировал мне участие от КПРФ не ее лидера Геннадия Зюганова, а аграрника Николая Харитонова, а от ЛДПР не руководителя партии Владимира Жириновского, а всего-навсего его охранника Олега Малышкина.

После таких новостей от Белова и последовало признание: «С моим характером я бы вышел из Думы». Здесь можно бы добавить к слову «из Думы» прилагательное «из такой Думы». Но у меня был иной характер, я не привык сдаваться, хлопать дверьми впустую, для меня было принципиально важно бороться в любых трудных условиях, если народ доверил тебе власть. Даже Ельцин, расстреляв парламент, где я работал, не испугал меня и не вынудил отказаться заниматься политикой… Да и сами ярославцы не поняли бы меня – откажись я от борьбы, ведь они выбирали меня, как политика, способного идти наперекор всему, противостоять коррумпированной власти и добиваться успеха.

К письму Белов приложил статью из газеты «Завтра» под названием «Звериная охота». Он вновь обращал мое внимание на вызвавшую в его душе животрепещущую проблему. На этот раз – экологическую. Его разгневала безуспешная борьба с браконьерством во Владимирской области. Оказывается, под Суздалем двадцать лет назад с Дальнего Востока специально завезли оленей. И вот сюда вдруг повадились на охоту солидные московские чиновники. Стреляли, когда хотели и без всяких лицензий…

В этот раз не просто стреляли, а убивали все живое, попадающееся на пути… Завалили тушами кабанов и оленей весь лес. Смелые журналисты Александр Брежнев и Андрей Фефелов предали гласности фамилии браконьеров: «11 декабря в предместье Суздаля прибыла команда охотников из Москвы. Охота велась под личным патронажем начальника Департамента по охране и развитию охотничьих ресурсов России господина Саурина. В числе охотников был брат Саурина некто Крущин (также работающий в Министерстве сельского хозяйства), любитель африканской охоты небезызвестный Павел Гусев – главный редактор газеты «Московский комсомолец», и, как говорится, другие важные персоны из числа московских чиновников».

Статью «Звериная охота» я переслал в прокуратуру… Но мое стремление наказать браконьеров не увенчалось успехом. Наказан был не глава браконьеров из Министерства сельского хозяйства, а охотовед Анатолий Евсеенко, вставший на защиту природы.

Письмо пятьдесят пятое

Анатолий Николаевич!

Извини за предыдущее письмо. Да отступись ты от затеи с письмами, мне которые приходили. Наплевать, если найдешь благодетелей, лучше издай хорошим тиражом эту книжонку. Я бы послал один экземпляр Путину! Перед выборами… Она очень была бы ему полезна.

Привет Гале и сыну.

Белов. 14 февраля 2004

За предыдущее письмо можно было и не извиняться. Белов всегда был прямолинейным, о чем думал, о том и говорил. Зашел в кабинет Михаила Горбачева и тут же сделал ему замечание: «Что это у вас дверь так тяжело открывается, то-то к вам никому не попасть!» Или второй случай. Врывается в кабинет губернатора области Позгалева и сходу заявляет: «Я объявляю вам войну, это ваша власть довела народ до голодания».

Насмотревшись на бесполезную работу Госдумы, он не удержался и намекнул мне, что работать в ней он бы не стал.

Перед друзьями Белов всегда извинялся без особых разглагольствований, ухищрений и прочих разных мыслей. Скажет оскорбительное слово и непременно тотчас извинится. Поговорил на повышенных тонах с губернатором, а спустя время отошел, повинился и вступил в дружеские отношения. Не прощал он лишь хулителей Отечества. Для швыдких и Чубайсов у него не находилось ни одного примирительного слова.

Я никогда не позволял себе обижаться на Белова. Дело не в умении прощать, а в том, что я знал: в его характере – погорячиться, заострить проблему, а затем дать задний ход и повиниться.

Куда интереснее другие замечания, сделанные Беловым в письме. Они весьма противоречивы. С одной стороны, Василий Иванович вновь советует отказаться от идеи издать книгу читательских писем. С другой стороны, он шлет мне в конверте небольшую книжку «Ремесло отчуждения», где самыми захватывающими и обезоруживающими были как раз письма читателей писателю. Они с правдивой жизненной точностью позволили автору обосновать грандиозную опасность преступного отчуждения человека от земли, от природы, от ремесла.

Белов пророчески и с болью в душе пишет в книге: «Отчуждение продолжается и сейчас, болезнь зашла далеко. Так далеко, что одними разговорами о перестройке ее не вылечишь.

В моих шкафах тысячи писем от читателей, сотни писем, в коих люди обращаются с просьбой помочь. Но моя власть слишком мала, чтобы не обрезали приусадебные участки. Вот пенсионерка из Новгородской области жалуется: «Земли-то у нас глазом не окинуть. Все знают, что без земли нет жизни, она даст мясо, молоко, овощи, а местами в достаточном количестве фрукты.

Нет, не дадим народу, пусть растет ольшаник и осина. А что можно сделать на шести сотках?». Хотел я обратиться в Новгородский облисполком, но в конце письма стояла такая приписка: «Ну, Василий Иванович, уж меня не подведите, а то обрежут у меня и остатки, скажут, много стала каркать»».

Читаешь подобные письма и понимаешь, почему россияне из разных уголков необъятной России тянулись за поддержкой к писателю. Они чувствовали в нем своего – от земли, от сохи… Они надеялись, что он донесет их боль до верховной власти. И он старался, он бился за них – и с трибуны Верховного Совета СССР, и со страниц газет и журналов.

Что еще цепляет за душу при чтении этих слезных читательских писем, так это то, что народ тогда был читающим, ведь только из книг и журналов люди могли знать, что Василий Белов – и певец родной русский земли, и ее главный охранитель, защитник. Если бы россияне не читали его, то и не писали бы ему.

Книга потрясла меня от первой страницы до последней. Кажется, по объему маленькая, а сколько в ней правды, сколько трагедий как одного человека, так и всей страны! Писатель вместе с народом спрашивает с власть предержащих, почему нет покаяния за коллективизацию, почему пресса молчит о массовых расстрелах крестьян-кулаков, почему идет химизация земли, почему бюрократы заражены вирусом гигантомании… Тысяча вопросов – почему?

Белов заставляет нас, читателей, удивляться простым вещам: почему раньше крестьяне босиком пахали свои наделы, а теперь гусеничные трактора не рыхлят, а утрамбовывают пашню? И вывод у писателя очевиден: «Чем мощней и сложней наша сельскохозяйственная техника, тем больше отчуждается хлебопашец от земли. Да, земля отчуждена от человека, поскольку единый цикл выращивания урожая раздроблен на множество операций. Интимные отношения человека и земли, необходимые для успешного дела, давно нарушены. Отчуждение коснулось и других, непроизводственных сторон жизни. Отчуждение от родины, от дома, от семьи… Отчуждение от земли подкреплено отчуждением от жилья. Люди в сельской местности разучились строить себе дома».

Чем чревато такое отчуждение? У писателя с деревенскими корнями на сей счет дан толковый, мудрый ответ. Он считает, что «отчуждение – признак современности, потому пишет, обращаясь к урокам из прошлого: «Что во все времена помогало выстоять миллионам русских, украинских, белорусских вдов? Оглядываясь на годы Отечественной войны, я думаю сейчас, что выжили мы благодаря многовековой, устойчивой и непосредственной связи с землей».

В книге просматривается и другая беда: автора волнует не только сама ситуация с потерей связи между человеком и землей, заслуживающая критического сигнала, он обеспокоен и тем психологическим, нравственным резонансом, которым обрастает любой пример бесхозяйственности, равнодушия, стремления застроить землю не малыми семейными фермами, а крупными гигантами-агрохолдингами. То есть в основе обеспокоенности писателя – позиция гражданина, патриота, радетеля за процветание нашего Отечества, нашего общества, нашего государства.

Но разделяет ли позицию писателя власть? Если Белов читает письма крестьян, делает выводы, стремится разрешить проблему, то что предпринимают кремлевские чиновники? А ничего. Власть не слышит ни писателя Белова, ни крестьян из российской глубинки.

И хуже того, власть позволяет либеральной шушере, взявшей бразды правления в прессе, кинематографе, театре, телевидении, травить писателя Белова и его единомышленников с тем, чтобы их мысли, переживания, правдивость, жизненный опыт не были востребованы, чтобы они не были услышаны народом. Они опасаются, что, не дай Бог, русский человек задумается над тем, кому выгоден процесс отчуждения человека от земли и родины. А ведь эта трагедия имеет широкое внедрение в нашу современную жизнь.

Ладно, при жизни Василия Белова о его книге «Ремесло отчуждения» не написал ни один журнал, её не прочел ни один высокопоставленный чиновник, ни один телеканал не сделал ни рекламы, ни беседы с автором. Если это не заговор молчания, то что?!

Ответ на вопрос, почему власть опасается поддерживать творчество Белова и подобных ему подвижников, почему подобная активная личность с высокоразвитым чувством общественного самосознания находится не только не на государственном служении, а вообще не у дел, я нашел давно. Он очевиден. Либералы и западники, а они в основе своей составляют власть как исполнительную, так и информационно-пропагандистскую, просто-напросто не любят Россию. А Белов любит Россию. И если народу дать возможность услышать Белова, то народ вряд ли оставит у власти недоброжелателей России.

Западники даже после смерти писателя не перестали глумиться над его творческой и гражданской позицией. Чем, например, может их не устраивать правда Василия Белова о ремесле отчуждения? Иногда этих либеральных бесов, напичканных изнутри ненавистью ко всему русскому, а значит крестьянскому, почвенному, нравственному, стоит почитать. Сразу поймешь, зачем они окопались на телевидении и в прессе.

Некто Валерия Жарова опубликовала 4 июня 2012 года в газете «Собеседник» свой русофобский опус «Проза и почва Василия Белова», где изрекает:

«С Василием Беловым, к сожалению, случилось то, что случается часто – его талант, несомненно, и яркий, такой очевидный в ранних произведениях, погубила или почти погубила идеология. Кипение возмущенного разума отвлекает от творчества, снижает планку, и главным становится не художественное слово, а манифест. А Белов был убежденным почвенником.

Почему же именно русская почва так пагубна? Ведь и самые почвеннические стихи Есенина откровенно плохи. Почвенничество, особенно сегодняшнее, слишком исполнено праведным гневом, оно не столько воспевает свое, сколько отрицает чуждое – городское, иностранное, культурное. Слишком много там самодовольства, прикрытого самоуничижением, противопоставления себя другим, России – Западу, деревни – городу. Всякий, кто не сеет, – враг страны, но и сама страна тоже враг тех, кто сеет. И все это смешано со стыдом, потому что из самих этих писателей сеет мало кто. Впрочем, это не о Белове, он-то был настоящий деревенский житель, большую часть жизни прожил в деревне в Вологодской области».

Запуталась язвительная литераторша Валерия Жарова. Вначале обругала почвенничество, а затем призналась, что к Белову это не относится, он, видите ли, настоящий деревенский житель и сеятель… Если так, то автор скандального опуса должна была и продолжить свои признания и оговорки, что Белов к тому же еще и образец почвенничества. А ежели все почвенники такие, как Белов, то чего камни в них бросать? И в каких повестях и романах великий гуманист Белов отрицает все иностранное и культурное? Почитайте, госпожа Жарова, его очерк о прекрасной Италии «Дважды в году – весна» и вам стыдно станет и опять придется делать оговорку. Загляните в книгу «Ремесло отчуждения», там есть любопытное наблюдение о том, что объединяет давнего русского крестьянина с современным итальянским крестьянином. Цитирую специально для критиков почвенничества: «В Италии я видел такую картину: фермер пахал землю на лошади, а новенький трактор, похожий на наш «Беларусь», стоял у дома». Прочтите гениальное произведение Белова «Лад», и вы откажитесь и от другого своего пассажа, что почвенники «не воспевают свое». Да в одном только «Ладе» столько любви к своей родной земле, сколько ни в одной книге западников не найдется по отношению их к своей земле!

Не смог я выполнить просьбу Белова и переиздать книгу «Ремесло отчуждения» и тем самым помочь автору выслать ее Владимиру Путину. Не читают политики такого уровня книги почвенников. Однажды я дарил Путину свою книгу «Президент не слышит экологов» с надеждой, что он восстановит уничтоженное им министерство экологии, но не получил никакого ответа. Не получил ответа и сам Белов, когда дарил книги Ильина другому президенту-западнику Ельцину. К сожалению, труды почвенников сегодня не востребованы.

Письмо пятьдесят шестое

Дорогие Галя, Анатолий Николаевич и Ваш сын!

Поздравляю всех с прошедшей пасхальной неделей. Толя, благодарю за путевку в Некрасовский рай, созданный мудрым грузином. Следов после посещения этого рая пока нет, обещали через месяц.

Я послал Аполлоновичу бумаги на один аппарат, который лечит даже космонавтов, может, он, Аполлоныч, найдет деньжат и приобретет, надо тысяч шесть примерно. Это как раз в русле этой больницы! Спасибо, Толя, что посетил меня в больнице. Я докладываю, что о Хомутове и Ярославском альманахе упоминал уже, говорил о поэте Гусеве и прозаике Евгении Ржанове. Очень талантливые мужики. Говорил вообще о талантах Ярославской земли. Они достойны Н.А. Некрасова, да-с! Телефон мой молчит, так как с утра я работаю (пишу сейчас о художнике Игошеве), а с вечера рано ложусь и выключаю, чтобы никто не будил. Кстати, из Москвы позвонили какие-то киношники, я говорю: ставьте, что хотите и где хотите. Очерки о моей родине «Невозвратные годы» были напечатаны в «Нашем современнике» за 2001 год (№ 8 и№ 9), а также за 2002 год (№ 2), страничек несколько… Надо бы эти очерки продолжить и сделать книжечку, я коплю «пятаки», как говаривал Федор Абрамов. Но с губернаторских пяти тысяч много не скопишь. Но надежд не теряю. Ивана Афанасьевича Васильева я хорошо знал, жена тоже приглашает, увы, ехать я не дюж! Вот и все, вроде на все вопросы ответил. До свидания, Ваш должник. Пишу мелко, как В.Г. Распутин. Белое. Вторник, 22 апреля 2004 г.

Реклама о ярославском санатории «Большие соли» так овладела мыслями Белова, что он поверил в возможность вылечить там свой больной позвоночник. А раз поверил, то загорелся туда попасть. Я не стал развенчивать навязчивую рекламу, а наоборот решил помочь любимому писателю и единомышленнику устроиться там на пару недель.

Хозяином санатория был известный мне врач Барбакадзе. Без особого труда я договорился с ним о квалифицированном лечении и предоставлении Белову отдельной комнаты. Естественно, я сразу предупредил, кто будет их пациентом. Главный врач санатория проявил к фамилии известного писателя должное внимание, расспросил, что он написал, сказал, что читал его произведения, и они произвели на него неизгладимое впечатление… Может быть, Александр Аполлонович Барбакадзе и не слукавил. А когда он узнал, что за дорогое лечение буду платить я сам, а не Союз писателей или правительство области, то проявил двойной интерес к личности Белова. Пришлось заново пересказывать заслуги писателя перед страной.

Белов приехал в санаторий из Вологды один (водитель администрации губернатора не в счет). Я встретил его на улице, провел в здание, познакомил с Барбакадзе, который сходу был прозван Аполлоновичем. Пока шло оформление документов и бухгалтер выписала мне счет, Василий Иванович охотно дарил свои книги с автографом собравшимся вокруг него сотрудникам санатория.

Комната Белову досталась теплая и светлая.

Через неделю я с супругой и с семейной четой Рыбниковых навестили Василия Ивановича, прихватив с собой полные сумки всякого продовольствия. Он встретил нас радушно, напоил чаем, показал, как и где его добросовестно лечат. Судя по всему, больной чувствовал себя хорошо. Воспользовавшись добрым самочувствием писателя, мы вместо часа просидели у него три с половиной. Беседа наша касалась всех тем – от личных творческих до общегосударственных, политических.

Единственное, о чем умолчал Белов, это его незапланированная встреча с местными писателями, краеведами, поэтами, учителями.

Как они его обнаружили в санатории – неизвестно. Скорее всего, врачи распространили эту новость. И хотя мы договаривались с главным врачом санатория и с самим Василием Ивановичем, что никакие мероприятия, кроме лечебных, не должны отвлекать больного, я оказался обманутым.

О той памятной встрече я узнал из областной газеты «Северный край». Потом, конечно, в деталях пересказал суть мероприятия мне и сам писатель. Но тогда, 3 апреля 2004 года, журналистка Анна Воробьева опубликовала заметку «Классик велел читать классику», и так получилось, что она проинформировала и меня, и читателей о писательском триумфе:

«Писатель Василий Иванович Белов сейчас находится в больнице восстановительного лечения «Большие Соли», что в Некрасовском районе. Местная интеллигенция попросила его о встрече, он согласился с условием, что собрание будет небольшим, потому что неважно себя чувствует. В центральную районную библиотеку пригласили двух чиновников, нескольких учителей-словесников, завуча школы, сотрудницу музея, здешнего писателя и активную читательницу – всего 15 человек. Писатель рассказал биографию, о родителях-крестьянах, о детстве в Тимонихе, о доме, в котором сейчас живет его сестра (все деревни разные: вологодский дом – не чета ярославскому, вологодский большой, заблудиться можно, а ярославский – конура), о своем идеале – семье, где много детей (у самого единственная незамужняя дочь, внуков нет), о творческих планах (печатают его мало, пишет публицистику в газету «Завтра»). Василий Иванович интересовался, много ли его произведений в библиотеке. Ему показали выставку, он остался доволен. Подарил новую книгу «Повесть об одной деревне», изданную на собственные средства. Его спросили, что посоветует детям. Сказал – классику читать, а Донцову и Маринину ругал. Хвалил Распутина, Бондарева, Шукшина и Некрасова. Зло отзывался о современной жизни, особенно о правительстве, даже палкой грозил. Но его все равно любят, а вернее, то, что он когда-то написал: «Привычное дело», «Плотницкие рассказы», «Кануны» и даже «Бухтины вологодские»».

В статье журналистка упоминает местного писателя, пришедшего в библиотеку. Его упоминает в письме и сам Белов – это прозаик Евгений Ржанов. Автор трех книг стихов и рассказов. К сожалению, в последнее время, кроме «Ярославского альманаха», он нигде не печатал свои замечательные рассказы, понравившиеся Василию Ивановичу. Более 18 лет Ржанов работал в геологической экспедиции на Крайнем Севере. Поселившись в Некрасовском районе, увлекся резьбой по дереву, поет в местном хоре.

После лечения в санатории Белов сел за написание очерка о старейшем и маститом художнике Владимире Александровиче Игошеве. Они деятельно и искренне дружили… Игошев читал книги Белова, его боевые статьи в газетах и журналах, даже написал большой портрет писателя. А Белов ходил на выставки Игошева, хлопотал о его награждении государственной наградой и, когда у художника наметился выход красочного альбома, он без раздумий взялся писать предисловие.

Первый черновой вариант размышлений о творчестве художника Белов дал почитать мне. Я высказал свои предложения, о чем бы еще хотелось прочесть. Вскоре автор прислал отдельной бандеролью полный текст на 24 машинописных страницах. Получился глубокий, содержательный очерк, вобравший в себя и путеводитель в сложную биографию художника, и добрая рецензия на его замечательные картины. Причем Белов писал неординарно и не вымученными штампами искусствоведа, то есть не так, как пишут обычно предисловия к альбомам. Вместо вычурности и красивой фразеологии он демонстрирует великую простоту чувств: «Очень мне дорого в Игошеве то, что он никогда не идеализирует людей в портретах. Он их не стремится приукрасить. И природу Игошев не приукрашивает. Снег так снег. Мороз так мороз. Стареет «Дом охотника Рокина» – значит стареет! И так правда во всем. Дома. Лунные ночи. Реки и океаны. Леса. Без прибавок… Все до предела правдиво!».

Оценивая по высокому профессиональному счету и портреты знаменитых деятелей культуры и пейзажи русского Севера, Белов стремится раскрыть тайны живописи художника-реалиста, показать читателю, что талант его шире художественного мастерства, он поэтичен от природы. Тут же приводится пример того, что Игошев наделен еще и талантом поэта. Белов не считает зазорным привести стихотворение художника:

При свете мелькавших жизни дней

Нередко забываем мы друзей.

Когда трудов кончается стезя,

Нам чаще вспоминаются друзья.

Порыв дерзаний в сердце молодом

Мы оставляем чаще на потом.

Проходит жизнь, и весны отшумели.

И видим мы, как много не успели.

Альбом с предисловием Белова я, к сожалению, не увидел. Зато прочел в полном собрании сочинений. И поразился разности текстов, вернее, слишком «правильной» редакторской правке, или, как у нас, журналистов, говорят – причесанной правке.

Из беловского текста убраны целые абзацы, рассказывающие об интересных фактах из жизни художника, а также короткие, но к месту сказанные воспоминания о друзьях и единомышленниках художника из творческой разнообразной среды – композиторе Валерии Гаврилине, художнике Сергее Горяеве, священнике Вячеславе Синельникове.

Соглашусь, что выкинутый из предисловия этюд о недавних встречах Белова на ярославской земле с местной интеллигенцией, не испортил материал писателя. И если его нет в альбоме, то и ничего страшного. Но в собрании сочинений хотелось бы видеть полный авторский текст, в том числе и с ярославским эпизодом.

Будущим краеведам и исследователям творчества великого писателя будет, уверен, интересен этот потерянный абзац:

«…Не так давно я лечился в Некрасовских местах, а точнее, в «Больших Солях» Ярославской области. Там я познакомился с местным писателем, который подарил мне «Ярославский альманах» за 2002 год, изданный в «Рыбинском подворье» тиражом всего пятьсот экземпляров! Читал я этот альманах, читал и от души радовался. Потому что очень богата Ярославская земля талантливыми людьми – и поэтами, и прозаиками. Очень понравился прозаик Евгений Ржанов в его рассказе «Проклятие шамана», и поэты оказались достойными своего великого земляка Н.А. Некрасова. Я имею в виду прежде всего Сергея Хомутова и Евгения Гусева. У Гусева есть стихотворение о художнике Ван Гоге. С картинами Ван Гога я близко познакомился, когда ездил во Францию. Еще раньше запомнилась чья-то лекция о Ван Гоге. Лектор (не помню фамилии) говорил о художнике и показывал работы, оказавшиеся в то время в Москве. В частности, автопортрет с отрезанным ухом. Да, некоторые художники действительно ведут себя странно. Пример Ван Гога в этом смысле весьма показателен. Он, говорят, протестуя общепринятым нормам поведения, боролся с обычной симметрией и сам отрезал себе ухо… Стихотворение ярославца Евгения Гусева как раз и написано об этом.

Тот же автор другое стихотворение посвящает О.П. Отрошко:

Рисуй, твори, художник,

Пиши в тиши, в глуши,

В подснежник, в подорожник

Вдыхай весь жар души.

Рисуй стога и вишни,

Ворону на столбе.

Рисуй, пока Всевышний

Не требует к себе.

Рисуй потоки света,

Дорогу, светлый храм, —

Тебе зачтется это

И на земле, и там!..».

Я дважды перечитал полный текст предисловия к альбому и сокращенно-выправленный и понял, почему писатель вставил в него ярославский эпизод. Ему хотелось показать не только творческое родство художников и писателей, но и связь между поколениями. За плечами лауреата Государственной премии имени И.Е. Репина, художника Владимира Игошева восемьдесят прожитых лет, а заслуженному работнику культуры России, поэту Сергею Хомутову исполнилось пятьдесят. К тому же звание народного художника СССР Игошеву дали в 1990 году. Белов считает, что Владимир Александрович – последний, кто был удостоен этой чести.

Вчитываясь в текст из собрания сочинений замечаешь, как неаккуратно поступил с текстом редактор. Вроде слова и Белова, но и не Белова: «Кто водит рукой художника, когда он нежно, еле заметно касается крохотной частицы ультрамарина, едва выдавленного из тюбика? Почему потребовался как раз этот легкий, огненный мазок пронзительного кобальта именно в этой, а не в иной плоскости холста, именно в этом, а не в ином красочном соседстве?».

В другом месте предисловия я обнаружил разное описание одного и того же портрета. Пусть у редактора оно красочнее получилось, но Белов по-своему описал его. Да, видение одно, но слова чуть другие… В собрании сочинений о картине «На краю России» сказано: «А художник В.А. Игошев создал философский шедевр, в котором человек чист и безгрешен, и окружающая его природа одинаково благосклонна ко всем живым существам. Чиста она, эта природа, вместе с человеком самодостаточна и щедра».

Вышедшее в Москве семитомное собрание сочинений Белов получил накануне своей кончины. Мы не успели обсудить работу редактора, выправившего текст на свое усмотрение. Допускаю, что автор мог дать на то согласие, ибо почитал друга-художника, да и при нездоровье трудно было самому шлифовать текст.

Но однажды я с Василием Ивановичем вел долгий и непростой разговор о редакторской этике, вернее, о допустимости самодеятельного вмешательства редактора в писательский текст. Та высказанная им суровая критика в адрес некоторых редакторов, покушавшихся на стилистику автора и правивших его статьи и рассказы, запомнилась мне надолго. Неприемлемым было любое вмешательство в ткань художественного повествования. И я согласился с писателем. Более того, у меня со студенческих лет хранилась редкая публикация на эту тему, опубликованная Беловым в журнале «Журналист». Называлась статья «…И редакторском долге».

Так как эта публикация нигде больше не тиражировалась, то хотелось бы вытащить ее из забвения и дать ей вторую жизнь. Уж больно она злободневна:

«Этим письмом я надеюсь привлечь внимание общественности к одной далеко не безобидной тенденции в нашей журналистике. Речь идет о взаимоотношениях автора и редактора, о журналистской этике, наконец, об элементарной порядочности всех, кто отвечает за судьбы печатного слова. Беда в том, что за последнее время стали не такими уж редкими случаи, когда права автора, к примеру, писателя, не ставятся ни во что, попросту игнорируются. Чтобы не быть голословным, сошлюсь на некоторые факты из своей еще не очень богатой литературной биографии.

Несколько лет назад редакция «Роман-газеты» обратилась ко мне с официальной просьбой прислать журнальные гранки и экземпляры книг с целью переиздания двух моих повестей. Позднее просьба была подтверждена двумя настойчивыми телеграммами. Я, естественно, был рад знакомству с таким солидным издательским органом, послал экземпляр книги и гранки. Само собой разумеется, что редакция в ходе работы с автором и в связи с обстоятельствами могла пересмотреть свой первоначальный взгляд на произведение. Но что получилось дальше? «Роман-газета», словно набрав воды в рот, молчит. Молчит вот уже много лет. Вероятно, это совсем не тот случай, когда молчание – знак согласия. Но почему бы не объяснить причины отказа? Наконец, вернуть по почте присланные материалы, которые были мне нужны, и совсем не для архива?

А вот другой пример тоже весьма своеобразной редакторской «тактики». В свое время я написал сценарий кинокомедии. Киностудия «Мосфильм» обратилась ко мне с письмом, предлагавшим сотрудничество. Я посылаю сценарий на студию и вскоре благополучно, в целости и сохранности, получаю его обратно. Только с краткой припиской: «Прочитали и решили, что это не пойдет». Кто читал, когда, где решил, почему отвергнут сценарий? Со всеми этими вопросами я вновь обратился к редактору. Но ответа не получил.

Некоторые сотрудники редакций считают вполне законной правку материалов без ведома автора. По случаю юбилея Е. Дороша я написал небольшую заметку для «Литературной газеты». Заметка была опубликована со смысловой правкой. Я совсем не отрицаю права редакции не во всем соглашаться с авторами. Но в этом случае редакция даже не сочла нужным согласовать правку и поставила меня перед свершившимся фактом. Искаженная заметка была опубликована за моей подписью.

Примерно так же получилось и с моим предсъездовским интервью «Литературной газете» и со статьей «Деревенская тема в современном кино», опубликованной журналом «Аврора». Сотрудники «Авроры» выправили статью на свой лад, даже вписали в нее несколько собственных выражений (например, фразу со еловом «педалирование», которого в моем лексиконе вообще-то нет) и, не предупредив меня обо всем этом, опубликовали статью.

Я мог бы упомянуть еще много не менее возмутительных случаев, происшедших со мной и со знакомыми мне писателями. Иногда достаточно выбросить из текста одну запятую или многоточие – и на печатной странице с почти космическим тиражом звучит уже вовсе не то, что хотел сказать автор. И это не идет на пользу нашей печати, компрометируя ее в глазах и читателей, и авторов.

Я вовсе не разделяю игривую снисходительность тех людей, которые, говоря о журналистике как о второй древнейшей профессии, с легким сердцем игнорируют великое значение этой профессии во всех сферах нашей жизни. Профессиональная честь, мужество, личная ответственность и максимализм совести – все это было и всегда будет необходимо каждому уважающему себя журналисту, редактору.

Все это намного серьезнее, чем кажется на первый взгляд. Разговор об этике журналиста, о профессиональной чести и долге отнюдь не маловажен.

С искренним приветом Василий Белов. Вологда».

В письме Белов информирует меня о звонке неизвестных ему киношников, намеренных снять о нем фильм. То была моя затея. После выступления в парламенте о том, что наши крупные писатели Белов, Распутин, Бондарев, Крупин лишены возможности выступать по телевидению, об их творчестве нет ни передач, ни документальных киносюжетов, на меня вышли режиссеры телеканалов ВГТРК и РТВ с предложением, о ком можно снять фильм. У меня к ним возникло сразу два предложения: подготовить беседу с Василием Беловым и сделать добротный фильм о писателе-натуралисте Анатолии Онегове. Причем передачу про Белова следовало увязать с размышлениями ярославского художника-анималиста Олега Отрошко, которого писатель хорошо знал, а также натуралиста Анатолия Онегова, поселившегося в ярославской деревне Гора Сипягина.

Оба сюжета попали на экраны телевидения. Но я смог оценить лишь телеочерк об Онегове, он оказался куцым и не увлекательным, а передачу про Белова мне увидеть не довелось.

Мое предложение к Белову поехать вместе в псковское село Борки на Васильевские чтения вызвано было общим приглашением к нам со стороны вдовы покойного писателя Ивана Афанасьевича Васильева. Это был один из моих больших учителей, давших путевку в писательский мир, и я был рад тому, что Белов знал его лично. Но болезнь Василия Ивановича не позволила ему осилить дальнюю дорогу.

Письмо пятьдесят седьмое

Дорогой Анатолий Николаевич!

Спасибо тебе за Большие Соли, я после них почувствовал себя лучше, поеду еще. Снимки из Солей получены.

С Иваном Афанасьевичем Васильевым меня связывала дружба, его искренность и одна и та же тема в книгах, то есть русское крестьянство.

В Вологде стоит дождь и холод, деревню откладываю до тепла. Передай привет сыну, Гале и всем друзьям, не забывшим меня, грешного, и посетившим меня в Некрасовском районе.

Посылаю тебе ксерокопию документального рассказа «Пропавшие без вести» – в виде письма в Нью-Йорк Милице Александровне Холодной. Если сможешь, издай его доступным для тебя тиражом. Если не сможешь издать, то хотя бы прочитаешь.

Перебрались ли с семьей в новый дом?

Пока, будьте благополучны.

Белов. 20 мая 2004 г.

Лечение в санатории «Больше Соли» временно приглушило боль в позвоночнике. Обрадованный Белов списался с врачом Барбакадзе, заполучил свои рентгеновские снимки, послал ему проспекты современной техники, лечащей опорно-двигательную систему. Но вскоре болезнь вернулась, и Василий Иванович решил в другом санатории попробовать полечить спину.

Две недели я уговаривал Белова поехать в село Борки и поклониться праху писателя Ивана Васильева, при жизни ставшего легендой деревенской публицистики. Ну кто еще так упорно и яростно бился за возрождение русской деревни, за новые формы хозяйствования, за повальное строительство для крестьян современных клубов, библиотек, бассейнов, музеев, картинных галерей и даже газетных киосков?! Журнал «Наш современник» и газета «Советская Россия» неустанно, чуть ли не из номера в номер, на протяжении трех-четырех перестроечных лет публиковала его очерки и статьи. С горечью наблюдая, как вместе с деревней страна теряет национальные традиции, песни, ремесла, нравственные и духовные ценности, весь уклад крестьянской жизни, а значит, и чувство земли и чувство родины, он всем сердцем принял идеи Горбачева о перестройке и построении нового социализма с человеческим лицом. По вечерам ему напрямую звонил сам секретарь и член Политбюро ЦК КПСС Александр Яковлев и требовал статей в защиту перестройки. Он, конечно же, писал…

Но потом пришло страшное разочарование и в перестройке, и в ее лидерах Горбачеве и Яковлеве, а потом и в их преемнике Ельцине. О них он говорил только в уничижительных тонах. Русская многострадальная деревня и ее последние крестьяне были преданы и брошены… Бывший фронтовик, Лауреат Ленинской и Государственных премий, безусловно, не мог впасть в уныние и сидеть сложа руки, наблюдая, как ельцинисты уничтожают государство, он продолжал борьбу, но перо его уже не было так остро, да и пресса перестала предоставлять ему полосы.

В те разрушительные годы Белов и Васильев остались верны своим жизненным и творческим принципам. Их мучала сильная жажда уединенности, желание избавиться от душевной пустоты и обрести душевную гармонию. Но они вставали в полный рост и шли в атаку… Их оружием, как всегда, было слово, и оно звучало смело и правдиво.

– Знаешь, Толя, а я ведь тоже грешен, поверил Горбачеву и в его перестройку, а потом, как Васильев, ругал себя, – признался тихим голосом Белов.

– И со мной такая же оказия приключилась, – засмеялся я. – Страна ждала перемен, потому многие достойные люди и клюнули на горбачевско-яковлевскую приманку.

– Мне кажется, мы с Иваном Афанасьевичем искупили тот грех. Я все же успел восстановить на родине церковь, туда ездит на службу батюшка… Иван Афанасьевич, правда, не успел достроить свой храм. Был подыскан фундамент, заготовлен стройматериал и батюшка освятил место строительства… Смерть не позволила ему увидеть, как поднялся храм.

– Он оставил после себя в селе и другие важные храмы – Школу искусств, картинную галерею, музей военной книги, Дом экологического просвещения. Кто еще из писателей может похвастать таким наследием?! Может, навестим все эти культурные учреждения, хранящие дух великого труженика и писателя?!

– Прости, Толя, не могу…

Не поехал и я в село Борки, где когда-то в доме писателя гостевал три дня и спал у него на сеновале. Стыдно за ту лень и загруженность в делах.

Никогда не забыть, как в сложный для меня творческий период он поддержал меня и написал к первой моей книге «Жар русской печи» свое проникновенное предисловие. Жаль, оно не полностью вошло на обложку, но зато помогло в издании… Писатель так представлял читателю мой труд:

«Не знаю, замечают ли литературные критики в творчестве молодых писателей, выходцев из российской глубинки, кроме душевной боли за отчую землю еще и особое внимание к миру простого русского человека, понимание и приятие его терпения, мудрости, веры и стойкой надежды.

Новые и новые таланты будут обращаться к постижению вечной темы народа, духовного мира простого человека. Да, они начинают с газетной заметки, со статьи и очерка, чтобы напомнить обществу: не оскудевает земля русская добрыми людьми! Но пройдут годы – и, глядишь, новое имя на литературном небосводе. Не берусь пророчествововать, но знаю точно, автор данного сборника – Анатолий Грешневиков – как раз из тех неравнодушных и зорких к народной жизни людей. От всей души желаю ему большой дороги!

Иван Васильев, лауреат Ленинской премии».

Текст предисловия был круто купирован. Что же выбросил вездесущий редактор? Оказывается, ему не понравилась пропаганда творчества известных писателей-почвенников Белова и Абрамова. А отставленный в сторону абзац звучал так:

«Мне кажется, засилье городских литературных групп создает не весьма благоприятную атмосферу для молодых сил, идущих в литературу из глубинки. Сложилось какое-то снобистское отношение к теме труда, обыкновенной жизни и народному мировоззрению: ну, что там, дескать, интересного может представлять для изящной словесности описание мужика? Есть Иван Африканыч, есть Михаил Пряслин – и хватит, начитались уж!.. Мы-то, может быть, и начитались, да вот какое дело: и народ на месте не стоит, да и можно ли одним-двумя героями объять необъятное?!».

Поразительно, но сказаны эти пророческие слова о снобистском отношении к труду аж в 1991 году!

Белов, прочитав сокращенный текст, нахмурил брови и выпалил:

– Все понятно!

– А что тут понятного? – удивился я. – Чем им не угодил ваш добрейшей души герой Иван Африканыч из «Привычного дела»?

– Я говорю: все понятно, ремесло отчуждения в действии.

– А в каком году вы написали книгу «Ремесло отчуждения»?

– Кажется, в 1988 году.

Послание от Белова было толстым, кроме письма, в нем лежал отксерокопированный книжный очерк «Без вести пропавшие». В письме указано чуть иное неправильное название «Пропавшие без вести».

Читать очерк я начал неохотно, слишком затянутым оказалось рассуждение автора о том, чем отличается документальный рассказ от очерка. Для меня, журналиста со стажем, этот спор давно был решен. В очерке – реальные герои, и автор не имеет права на художественный вымысел, как в рассказе. Но когда я стал вчитываться дальше в текст, где речь шла о том, как автор работал в колхозе счетоводом, чем жила самая дальняя в волости деревня Помазиха и почему она вдруг пропала без вести, мне становилось все интереснее и интереснее. Автор поражал искренней интонацией, которая позволяла ему точно передавать настроение и колорит прошлых времен. Передо мной словно возникал калейдоскоп необычных событий и поразительных персонажей. Трагическая судьба одной лишь Енфальи Антоновой тянула на толстый роман.

В следующем 2005 году я опубликовал очерк «Без вести пропавшие» в областном экологическом сборнике «Любитель природы». Белов попросил вместо одного авторского экземпляра дать ему для дарения читателям еще пяток книг.

Письмо пятьдесят восьмое

Анатолий Николаевич!

Частями «Без вести пропавшие» печатали в вологодской газете «Красный север». Может, и еще где-то, не помню.

Сергей Хомутов интересный, весьма перспективный ярославский писатель. С Милицей Александровной впервые встретился по приезде в США, не помню, в каком году. Она встречала меня с одним из своих племянников и привезла к себе домой. Далее началось очень прочное знакомство с ее отцом священником отцом Александром, приезжавшим в Москву и издававшим несколько номеров журнала «Русское возрождение», который выпускали они совместно с дочерью Милицей Александровной (я в этом журнале печатался несколько раз).

Игорь Петрович, вероятно, муж Милицы Александровны. Енфалья Антонова – это колхозница нашего родного колхоза, называвшегося когда-то «Северная деревня». Ее убили, видимо, из-за денег, или она ушла в лес и пропала там.

Съезд писателей в Орле прошел довольно спокойно, без драк и словесных споров. Строев, действительно, молодец. Переизбирать Ганичева было ни к чему… Съезд был просто стабилизационный. В Тимониху не знаю когда соберусь, сначала надо бы съездить в Большие Соли, там будет видно.

Вот и все, что могу сообщить, больше не знаю, что писать… Передай приветы сыну, жене Гале и всем друзьям.

В. Белов.

8 июня 2004 г. из Вологды.

Спасибо тебе за хлопоты с документальным, как ты именуешь мой опус, рассказом.

В начале очерка «Без вести пропавшие» стояло необычное посвящение: «В Нью-Йорк, редактору журнала «Русское Возрождение» М.А. Холодной». Перед там как поставить этот материал, именуемый не мною, а самим автором документальным рассказом, мы с редактором Сергеем Хомутовым решили узнать у него, кто такая Милица Александровна и не стоит ли дать эту расшифровку вместе с публикацией. Белов дал в письме комментарии и пояснения, но просил не прилагать их к тексту, так как в материале и так все ясно изложено.

О поездке Белова в Америку, хоть и давней, я ничего не знал, потому поинтересовался, почему про Италию у него написаны путевые заметки, а про США нет. «У меня и в мыслях не было писать что-либо об Америке, – возмущенно заявил Василий Иванович. – Сравнил с Италией… Там Микеланджело один чего стоит. А что в Америке? Так, ничего, страна без корней… Одни хорошие воспоминания о наших людях, скитающихся там, – о священнике отце Александре и ее отзычивой дочке Милице».

В очерке действительно чувствуется расположенность писателя к этому семейству, ставшему ему настолько родным, что он с правдивой дотошностью рассказывал им о последних днях жизни дорогих ему земляков-крестьян. На примере деревни Помази-ха, куда сходилась молодежь со всей волости гулять под гармонь, где в конце лета поспевали самые вкусные репа и огурцы, куда не вернулось с войны большинство мастеровитых мужиков, Василий Белов показал картину всеобщего опустошения русских деревень. Неведомо мне, плакала или нет в далекой и чужой Америке Милица Александровна, познавая горькую судьбу вдовы Енфальи Антоновой, пытавшейся спасти от пьянства Олеху Марсова из соседней деревни Дружинино, где умело сочиняли стихи и частушки, а потом родившая после его смерти Ваню Антонова… Мне читать очерк было тяжело, разрывалось сердце, сдавали нервы.

Жизнь в деревнях заканчивалась на глазах самого Белова, потому ему ничего не приходилось выдумывать, а лишь констатировать сию масштабную катастрофу. Милица Александровна, как и последующий читатель, не мог воспринимать трагедию семьи Антоновых без слез:

«Знали бы вы, какой это был парень! Добрый, красивый, чуть застенчивый. Не пьяница. Послушный и работящий. Колхоз приказал ему пасти коров, и он несколько лет был пастухом. Мать уже на его деньги купила ему черный шерстяной костюм. В этом костюме Иван был похож на столичного артиста или на какого-нибудь нынешнего финансиста, если б, конечно, не его безгрешная, удивительно добрая и открытая улыбка. В моем понимании он был совершенно идеальным женихом, но, увы, вокруг… ни единой невесты! Уже не было к тому времени и самой Помазихи: Енфалья докармливала то одну, то другую одинокую старуху, жили то в Алферовской, то в Гриденской. Летом московская родня по-прежнему гостила в деревне. Однажды и Ваня поехал гостить в Москву. Там его познакомили то ли с девушкой – опять неопределенность – то ли с молодой женщиной. Иван влюбился, наверно, произошел какой-то сговор, наверно, она пообещала выйти за него замуж. Да, они, видимо, договорились обо всем, и он вернулся домой в счастливом, новом для себя состоянии.

Я не могу с документальной точностью рассказать о том, что произошло дальше. Вероятно, обещание с ее стороны было легкомысленным.

В трех местах Сохотского озера есть места с песочком, так называемые портомои, вроде морских пляжей, где можно купаться детям и не умеющим плавать. Иван утопился, войдя в озеро. Люди видели, как он входил в воду, как шел дальше и дальше в глубь.

Слышали, что он сказал при этом, но я не успел узнать, что он сказал, я все откладывал разговор об Иване с теми, кто видел Иванову смерть. Говорить об этом с Енфальей я вообще не осмеливался.

Милая ты моя, как же пережила ты сыновнюю смерть? В январе я привез сюда и похоронил на том же кладбище маму, Анфису Ивановну. Она умерла в глубокой старости, за девять месяцев до моего шестидесятилетия. Все равно… Был день и час, когда мне хотелось умереть вместе с нею. Что же думала ты, Енфалья, когда хоронила сына? Впрочем, у Марьи Лукичевой были дела пострашнее твоих. Без войны схоронила трех сыновей: Павла, Парфения и Аркадия – моего одногодка, с которым учились петь «Интернационал» в этой же самой школе, то бишь в бывшей приходской церкви.

Я торопился, стелил пол, делал проводку, строгал матерьял. До Успения надо было закончить иконостас, покрасить его, сделать престол и жертвенник. А в лесу уже поспевала морошка. У приезжих ребятишек появились первые черничные рыльца, уже и старухи вон ходят по ягоды, а у меня «не у шубы рукав». Я уже настелил пол, когда узнал, что Енфальи Антоновой три дня нет дома. Четвертый день батожок торчит у ворот все так же.

…Сочится по деревням неясный слух, что Енфалью убили из-за денег и водки. Убили и зарыли в неизвестном месте…».

Белов закончил очерк, как ему казалось, на оптимистической ноте – он достроил церковь, из Вологды приехал к нему отец Георгий и освятил престол в честь Святителя Николая Марликийского. И далее: «Впервые за шестьдесят с лишним лет Енфальины сверстницы отстояли службу божественной литургии».

Прочтя этот очерк, мы много говорили с Беловым о причинах и мотивах, побудивших его восстановить на родной земле церковь. В своих настырных вопросах я был беспощаден… меня мучала совесть, задающая вопросы: зачем Василий Белов и тот же Иван Васильев, бывшие не рядовые коммунисты, на склоне прожитых лет взялись за возрождение поруганных храмов? Не ушла ли жизнь из православной деревни вместе с атеизмом и раскулачиванием? Если бы я был сотрудником КГБ и перехватил бы в недавнее советское время письмо-очерк для Милицы Александровны, то тотчас бы объявил автора в антисоветизме, и его ожидал ГУЛАГ. Более убедительного доказательства пагубности советского образа деревенской жизни невозможно нарисовать и представить врагам в Америку! Слава Богу, я всегда плохо относился к стукачам из КГБ и презирал политику раскулачивания и ссылки кулаков на стройки коммунизма. Но мне все же не понятно было, что хотят сказать писатели Белов и Васильев восстановлением храмов. Если Иван Афанасьевич успел только завезти строительный материал для стройки, то Василий Иванович сам стелил полы и вставлял рамы, и окончательно сорвал там позвоночник.

Ясного ответа я не получил. Но понял хорошо, что советский образ жизни отнял у крестьянина чувство хозяина, чувство земли. Крестьянин перестал быть частью природы, он стал технарем. Ему обузой стали и культура, и традиции, и лад, и ремесла, и экология. В колхозе за него все решали, он стал поденщиком, как метко подметил очеркист Иван Васильев. Чтобы вернуть человека на землю, чтобы крестьянин стал крестьянином, для этого мало заботливых решений правительства, нужно желание самого человека. А человек нынче живет в другой системе экономических координат и нравственных ценностей, для него важен не труд и величие хозяина, а деньги и комфорт, причем денег должно быть много, сразу и без особых физических затрат. Подобная болезнь от жажды потребительства и красивой звездной жизни лечится, как я понял Белова, лечится обычно такими институтами, как культура, искусство, религия, семья. Очаги культуры поражены и захвачены западниками, убивающими в человеке как трудолюбие, так и национальное самосознание. Семья живет в окружении тех, кто исповедует культ наживы и потребительства. Остается религия, вера предков, способная вылечить душу, отвести от пороков, дать знания экологии культуры и любовь к земле. Вернуться к труду, а тем более к крестьянскому, может лишь тот, к кому вернется чувство земли, и кто назовет землю родной.

Не изменив отношение к земле, мы не изменим ни себя, ни жизнь в деревне. На все эти философские и горячие темы Белов попытался говорить еще в книге «Ремесло отчуждения»:

«Мы называем землю матерью, матушкой, кормилицей, поем ей гимны и славословим. Это лишь на словах. На деле мы поступаем с ней безнравственно и жестоко, мы давно забыли, что она живая. Как все живое, она ждала милосердия. Но произошло отчуждение. Вместо любви и милосердия земле было уготовано презрение и равнодушие. Ныне человек не только травит ее химией изнутри, но и калечит физически: топит, сверлит. Роет, терзает гусеницами, то есть наносит ей раны физически, раны в прямом смысле».

Наша беседа о возвращении к духовным истокам и экологии культуры не прошла даром. 1 июня 2005 года в «Литературной газете» появилась статья Василия Белова «Победа эстетики», где он продолжил рассуждения на волнующую нас тему. Привожу лишь ее начало:

«С термином «экология культуры» я впервые столкнулся в книге Аркадия Небольсина «Метафизика прекрасного», вышедшей в издательстве «Паломник». Книга состоит из шести частей и читается единым махом. Необходимо сказать, что предшествующие события дали мне счастливую возможность узнать о русской эмиграции несколько больше обычного. Связано это с неожиданным для меня визитом в Северную Америку, то есть в США. Та давняя поездка свела меня с семейством священника отца Александра и его дочерью Милицей Александровной. Знакомство с ними дало толчок не только моему культурному, но даже духовному развитию. Дело в том, что как раз эта поездка совпала с ремонтом и относительной реставрацией церкви на моей родине в Харовском районе, где лежат косточки всех моих предков, кроме отца. Он погиб на войне, о чем я писал в свое время. (Место отцовского захоронения я отыскал, но он, возможно, лежал, увы, минимум в двух или в трех местах.) Так или иначе я кое-как восстановил храм на своей родине, в нем несколько раз была служба. В Тимониху несколько раз приезжали и братья Хлебниковы, подарившие в наш храм два роскошных подсвечника. Но Павел Хлебников был убит (кем и за что никто не знает и, вероятно, уже никогда не узнает).

В связи с восстановлением нашего прихода я и написал рассказ «Без вести пропавшие».

Вот обо всем этом и вспомнилось мне, когда я читал книгу Аркадия Ростиславовича Небольсина «Метафизика прекрасного».

Не знаю, кто первый употребил термин «экология культуры», но это и не важно… Небольсин говорит в своей книге: «Концепция экологии культуры содержит в себе пафос спасения. Мы все говорим «спасайте природу», «спасайте родину», «спасайте то или иное здание». Уже много лет назад верующие и соотечественники, любящие искусство и архитектуру, говорили: давайте спасать церкви. Само слово «спасение» существует только в христианской традиции. В язычестве или буддизме речь идет о примирении, успокоении, нирване, без напряжения – основе нашего искусства. Кстати, многие экологи, во всяком случае в Америке, увлекаются буддизмом и разными видами анимизма и думают, что эти религии больше всего отвечают нуждам экологии. Я считаю, что они неправы, потому что в этих религиях нет рыцарства, донкихотства («дик и рьян»), идеала спасения. Это чисто христианская энергия.

…Вслед за небесными попираются земные законы. Вдыхания – выдыхания, прилива и отлива, жизни и смерти. Экология, наука о «равновесии», решительно отвергает иллюзии безбожной духовной и материальной среды. Люди забывают, что «ему должно расти, а мне умаляться» – это принцип жизни».

Тут можно вспомнить и о писателе Валерии Ганичеве, о котором пишет в письме Василий Белов.

Он не просто писатель, а председатель Союза писателей России. Храмов не восстановил. О замордованных властью русских крестьянах не писал. Но крови попил у многих русских подвижников. Из-за его волокиты, равнодушия, халатности и беззубости мы с Анатолием Заболоцким 17 лет устанавливали памятную доску на доме, где жил великий русский писатель, почвенник, настоящий патриот Владимир Солоухин. Многие писатели в Москве и в регионах не только невзлюбили его за бездеятельность, но и намеревались скинуть с поста руководителя столь уважаемой патриотической организации, как Союз писателей… Готов проголосовать за его отставку был и Василий Белов. Заступничество Валентина Распутина остановило процесс увольнения бездельника.

Помощь неоценимую как организационную, так и моральную, в проведении съезда оказал губернатор Орловской области Егор Строев. Если бы не его действенная помощь писателям-патриотам, то неизвестно, смог бы Ганичев на таком достойном уровне провести это затратное мероприятие. Хотя заинтересованность Ганичева в том, чтобы не в столице, а в далеком регионе провести свои перевыборы известна была многим коллегам, и они не оставили этот его хитрый ход без критики.

Радость для Белова была только одна – съезд прошел без ожидаемых словесных драк и конфликтов. Но печаль от того, что в родном союзе по-прежнему вместе с Ганичевым сохранится застой, лицемерие, равнодушие и полное отсутствие боевого духа осталась в душе Василия Ивановича надолго. Потому в письме и сказано: «Переизбирать Ганичева было ни к чему».

Письмо пятьдесят девятое

Дорогой и верный в друзьях Толя!

До сих пор помню твой визит в Большие Соли, после которых я почуял себя лучше. Не сделаешь ли для меня еще одну вещь? Мне бы надо адреса всех заводов, которые перед ельцинской катавасией выпускали молодежные переносные (для танцулек) проигрыватели.

Мне хочется съездить на этот завод (на одно из таких предприятий), где выпускали проигрыватель с маркой «Лидер». Я и охочусь за этими «Лидерами». Надеюсь, денег после премии у меня хватило бы…

Если найдешь адрес – сразу поеду на этот завод. Узнаю, что он, этот завод, выпускает в наше время и поговорю с директором или главным инженером, и куплю этого проклятого «Лидера». Я в деревне, которая вымерла…

Как живешь-можешь вообще и в частностях?

В.Белов.

Конец июня 2004 г.

Хвастовство было не в чести у Белова, потому он обошел в июньских письмах грандиозное по значимости и торжеству событие, вручение ему Президентом страны Владимиром Путиным Государственной премии России в области литературы и искусства. Указ вышел 12 июня и в нем конкретизирована мотивация: «За трилогию «Час шестый»». Впервые власть, разорившая коллективизацией деревни, покаянно отмечает наградой труд писателя, осудившего власть за преступное раскулачивание крестьян.

Я поздравил писателя и по телефону, и правительственной телеграммой.

Необычно отметила награждение писателя газета «Комсомольская правда». Ее журналист Светлана Хрусталева взяла у Белова небольшое интервью. Оно называлось примитивно «Галстук я надел, рубаху чистую…», и потому на один из примитивных бытовых вопросов писатель ответил просто:

«– Скажите, а по протоколу оговаривалось, в какой вы должны быть одежде? Например, на вручении Нобелевской премии смокинги обязательны.

– Смокинги для меня отошли в предание. А что? Галстук я надел, рубаху чистую.

Супруга Белова вообще-то настаивала на другом костюме.

– Я говорю: «Кремль же, Вася!», – поделилась с нами Ольга Сергеевна. – А он надел старый костюм, который еще с советских времен у нас в шкафу висит. Любит, видно, он его».

Премию Белов получал вместе с заметно состарившемся известным режиссером-постановщиком Борисом Покровским.

Почему журналистка задала несерьезный вопрос, я понял только после того, как прочел рядом с ее материалом другой репортаж из Кремлевского дворца под названием «Вы чье старичье?». В нем коллега из «Комсомолки» Владимир Борисов растолковал, зачем прозвучал вопрос про форму одежды. В его материале содержалась жесткая, но справедливая критика власти:

«Белов подошел к президенту в дешевом костюме, опираясь не на палочку даже – на корявую клюку. Брюки Покровского больше походили на бриджи, из-под которых торчали носки. Ну да, люди в возрасте. Белов так и вовсе живет в деревне вологодской. Какая уж там мода! Но все же…

Все же я никак не могу понять, почему те, кто и есть наша культура, как минимум десять лет были просто никому не нужны? Неужели их нельзя было вспомнить раньше и дать и премии, и почет, и деньги?

Я не могу понять, почему, приглашая лауреатов Госпремии в Кремль и зная, что их увидит вся страна, нельзя было заранее подарить им приличные костюмы? Неужели государство от этого обеднело бы?

И еще мне непонятно, почему большинство из тех стариков, что были в свое время на вершине славы, теперь живут в нищете? Да, они работали тогда, когда о больших гонорарах и речи не шло. Да, многие из них не смогли принять те изменения, что произошли в нашем обществе, и перестали творить. Просто не могли. Но ведь были их книги, которыми зачитывалась вся страна, были их роли, которыми восхищаются до сих пор. Неужели тем, от кого это зависит, трудно дать им человеческую пенсию?

Мне понятно только то, что теперь, глядя на того же Белова и Покровского, мне хочется дать им денег. Но у меня они их не возьмут».

Я смотрел по телевидению сюжет с награждением Белова и Покровского и без подсказки и критики журналиста заметил то же самое, до чего довели власть предержащие светочей и гениев культуры и искусства. Но чего кричать о бедности великих, если сама печать громогласно и сладко подпевала все эти годы лжедемократической власти и всячески поддерживала ее времяпребывание?!

Вот и просьба, изложенная в письме Белова, пустяковая – найти адрес завода, выпускающего переносные проигрыватели. У писателя более двух лет назад потерялся к нему метровый шнур, и он лишился в деревне возможности слушать музыку и новости. Самостоятельные поиски адресов предприятий увенчались провалом. Чиновники давно не интересуются, с какими бытовыми бедами и невзгодами сталкивается известный писатель. Обратился за помощью ко мне, депутату Госдумы…

Мне не составило труда найти адрес нужного радиозавода в новосибирском городе Бердск. Но его директор опечалил меня: завод разорен и никаких музыкальных проигрывателей не производит. Поспрашивал я руководителей предприятий и в Питере, и в Риге, и никто не пообещал мне найти шнур для проигрывателя марки «Лидер».

Василий Иванович продолжал в Тимонихе коротать время в тишине. Проигрыватель с набором любимых пластинок пылился не у дел. Радио он не слушал, так как терпеть не мог ни рок-музыку, ни эстрадные пустые песни. О вреде их он писал много и доказательно. Только к мнению писателей шоу-бизнес всегда был глух, а власть в правительстве, наоборот, радовалась тому, что идет оболванивание и раскультуривание народа, значит, он, этот одурманенный народ, не будет протестовать и думать о смене власти.

Мне было понятно, как тосковал Белов вечерами по классической и народной музыке, потому продолжал безрезультатно искать утраченный шнур.

Письмо шестидесятое

Дорогой Анатолий Николаевич!

Получил ли ты мое письмо с серьезнейшей просьбой (об адресах заводов)? К нему, тому письму, добавляю и это… Посылаю книжечку о Леушинской иконе Божией Матери «Аз есмь съ вами, и никтоже на вы». Читай внимательно, встретишь в ней много знакомых имен, в том числе причастных к Ярославлю.

Много в ней, в книжечке, любопытного… Касается она Мологи, Пошехонья и т. д. Подтверди получение. Каковы дела с Хомутовым? С новым твоим домом? Как здоровье у сына, у Гали и твое? До свидания.

Белов. 5 июля 2004 г.

Интерес к книжечке «Леушинская икона Божией Матери…» вызван был, как и сказал Белов, тем, что в ней рассказывалось о моих родных ярославских местах. На каждой странице звучали знакомые имена как из далекого прошлого, так и из нынешнего времени.

Центральным событием книги являлся особо почитаемый в православном мире Леушинский женский монастырь, попавший во времена строительства Рыбинского водохранилища под затопление. По знаменитости он стоял в одном ряду с Дивеево и Шамордино. Здесь хранилась чудная икона Божией Матери «Аз есмъ с вами, и никтоже на вы».

Леушино стало в России местом особого прославления Пресвятой Богородицы. Особая заслуга тут принадлежит настоятельнице обители игуменье-храмоздательнице Таисии. Она воздвигла в глуши северных лесов, как написано в книге, дивный величественный Похвальский собор – самый грандиозный в России храм в честь Похвалы Богоматери. Четыре года понадобилось ей, чтобы осуществить свой дерзновенный замысел. Что удивительно, создавался монастырь по подобию Киево-Печерской Лавры – Первого Русского Удела Пречистой.

Игуменья Таисия добилась того, что иконописное дело было поставлено здесь на самый высокий уровень А удалось это осуществить после того, как она направила несколько послушниц в Академию Художеств на учебу. Заведовала впоследствии мастерской монахиня Алипия, обладательница как живописного таланта, так и чистого голоса. В 1913 году она вместе с сестрами удостоилась быть принятой самим Императором. Цесаревич Алексий получил от них в дар Великокняжеский Стяг.

С монастырем тесно связаны жизнь и благочестивые дела святых Иоанна Кронштадского и Серафима Вырицкого. Последний был уроженцем Рыбинской земли. У Иоанна Кронштадского с игуменьей Таисией сложились долгие и прочные дружеские взаимоотношения. Именно он основал в Леушино храм Иоанна Богослова в Пустыньке «Крестик». Сохранилась их переписка, которую я читал в то далекое еще советское время, когда писал очерк об Иоанне Кронштадском.

И тут надо признаться, что Василий Белов заново открыл для меня всероссийского пастыря Иоанна Кронштадского. Когда я впервые узнал о нем в студенческие питерские времена, прочитал его труды, то написал с нескрываемым восхищением о том, как он вступил в спор с великим писателем Львом Толстым о праве собственности на землю, как ему дарили пароходы и большие суммы денег, а он все раздавал бедным. После письма Белова я узнал в подробностях судьбу столь редкой и глубоко почитаемой иконы из Леушинскоой обители. Приняв в качестве дара от игумении Таисии, святой праведный Иоанн Кронштадский хранил ее в своей комнате в Кронштадте. Затем из его рук она перешла на хранение будущему последнему духовнику Свято-Троицкой Александро-Невской лавры иеросхимонаху Серафиму Вырицкому. Именно с ним Иоанн Кронштадский поделился своими предсказаниями, что на Россию грядут бедствия, ею завладеют иноплеменные властители, разорят церкви и монастыри, появится много святых исповедников и мучеников. Но всероссийский пастырь верил, что православие вернется в Россию, потому сказал Серафиму Вырицкому: «Молись о спасении России пред этой иконой».

На том история с движением иконы по стране, захваченной атеистами-большевиками, не закончилась. Преподобный Серафим Вырицкий молился перед ней в годы Отечественной войны о спасении блокадного города на Неве. А перед смертью, чтобы икона не попала к коммунистам-богоборцам, он передал ее своей верной духовной дочери – монахине Варсонофии. Та спросила, а кому ей потом отдать святыню. Старец ответил таинственно: «Херувиму». Долго монахиня была в недоумении, как ей может явиться ангел и взять икону, пока пророчество не сбылось… В нужное время, а точнее в 1960-е годы, к ней в коммунальную квартиру в Ленинграде заглянул молодой монах из Киева. На его просьбу отдать икону она откликнулась положительно, но попросила при открытии монастырей отдать ее туда. Так знаменитая святыня оказалась в Киеве на хранении у схиархимандрита Херувима. В 1997 году образ был передан в Козелецкий Свято-Георгиевский монастырь.

Благодаря Белову, мне открылась удивительная история иконы Божией Матери из Леушинской обители. Вокруг нее соединились имена трех величайших молитвенников России: Игумении Таисии, святого Иоанна Кронштадского и преподобного Серафима Вырицкого. А дальше я узнал о том, что у нас в поселке Брейтово поставлена часовня во имя Леушинской иконы Божией Матери, что каждый год 6 июля на берегу Рыбинского водохранилища, где покоится знаменитая обитель, у селения Мякса, происходят Леушинские стояния. Когда первые богомольцы открывали эту традицию, то во время молитвы из воды всплыло мореное дерево из знатных Леушинских лесов, затопленных в 1940-е годы. Из этого кряжа, лежащего шестьдесят лет на дне рукотворного моря, и сделан был памятный Леушинский крест.

Меня, как и Белова, поразило и невероятное предсказание игуменьи Таисии. Оно зафиксировано в ее «Записках», которые опубликованы, и известна дата того Божьего откровения о грядущем затоплении Леушинского монастыря, с которым поделилась игуменья, – 1881-й год! Этому видению невозможно не верить. Игуменья Таисия оказалась во власти цветущего поля, шла по нему, а рожь была высокой и густой… И вдруг после ржаного поля игуменья увидела «огромное пространство воды, которому и конца не видно; но я почему-то знала, что это вода наливная, а не самобытная, что тут – луг, сенокос». Конечно, в первую очередь потрясает пророческая фраза о том, что огромное море было «наливное, а не самобытное».

Я приехал в Брейтово и вместе с главой здешнего района Сергеем Карабицким помолился в часовне во имя Леушинской иконы Божией Матери «Аз есмъ с вами и никтоже на вы». Поклонился святым местам и от имени Василия Ивановича Белова, виновника моего скорого данного путешествия.

Много интересных фактов о жизни и духовных подвигах своего земляка преподобного Серафима Вырицкого рассказал мне потом и замечательный рыбинский поэт Сергей Хомутов. Вместе с ним мы установили в Рыбинске памятную доску на доме, где останавливался единомышленник Серафима Вырицкого всероссийский пастырь Иоанн Кронштадский.

Письмо шестьдесят первое

Семье Толи Грешневикова привет!

Толя и Галя, мой любимый гриб – это рыжик. А поедете в Тимониху, прихватите и меня, заехав в Вологду. Баня будет в деревне. В любое время. Там Лидия Ивановна. Никого больше нет. Буду рад, но вместе с вами. А то вскоре зима. Успею съездить на столетие Федора Углова и в санаторий «Новый источник». Он под Вологдой, в двадцати километрах…

Белов.

12 августа 2004 г.

Где Василий Иванович раздобыл цветную открытку с изображением Черноостровского монастыря в Малоярославце, мне не ведомо. О поездке туда тоже ничего не известно. Видимо, кто-то из читателей прислал почтой. Теперь она послужила вместо бумаги для написания мне письма.

Разговор о грибах зашел в связи с намечающейся мною поездкой в Тимониху. Мы планировали с Беловым побродить по его родным лесам и пособирать грибы. Затея возникла после нашего с ним обсуждения заманчивого очерка Владимира Солоухина «Тихая охота». Я знал, что писатели дружили, и Солоухин даже приезжал погостить у Василия Ивановича. Поход за грибами у них не состоялся, и я решил совершить его спустя время с Беловым. Собрался составить мне компанию и Сергей Хомутов. Я написал Белову письмо: «Дорогой Василий Иванович!

В «Литературной газете» с интересом прочел Ваше интервью о В. Шукшине. Кажется, оно давнее. Но я решил выслать копию Вам, так как вряд ли Вы выписываете Литгазету. Речь идет о ваших планах выпустить пластинку о Шукшине. А в газете «Советская Россия» вчера опубликовали статью о том, был ли Шукшин почвенником. На этот вопрос наверняка точный ответ есть только у Вас. Вы были друзьями. Можете Вы утверждать, что Шукшин был почвенником?! Нашим врагам хочется почему-то сделать из Шукшина западника. Зачем им это надо?

В той же Литгазете был материал о композиторе Гаврилине. В нем жена по-доброму отзывается о Вас. Решил тоже выслать Вам копию этой статьи. Как там Ваша книга о нем? Что-то Вы не сообщаете о судьбе книги?

У меня отпуск закончился. Завтра на выходные ко мне в гости приедет Сергей Глотов. Бабурин улетел на Сахалин вчера, а Глотов решил приехать на субботу и воскресенье ко мне, чтобы съездить в г. Мышкин. Что-то его потянуло посмотреть Мышкин. Вы хоть помните Мышкин? А после выходных я уеду в Думу, начинается сессия.

В конце сентября – начале октября я все же собрался к Вам в Тимониху на денек или на два (как получится). Большое спасибо за приглашение, за желание проехать вместе с нами из Вологды до деревни. Собирается со мной даже Сергей Хомутов. Сообщите только, а будете ли Вы в конце сентября в Вологде. Когда уедете на юбилей к Федору Углову?

Всего Вам доброго. Что-то Вы не написали о грибной поре в Тимонихе и любите ли собирать грибы, или только любите глядеть да есть рыжики? Здоровья Вам богатырского. И поклон Ольге Сергеевне. Вернулась ли дочка из Туниса? Жду вестей.

Искренне Ваш Анатолий Грешневиков».

Копию статьи из «Литературной газеты», где жена композитора Валерия Гаврилина по-доброму говорит о писателе Белове, я специально выслал Василию Ивановичу, да еще подчеркнул ручкой наиболее трогательные слова. Честно говоря, меня давно смущали резкие выпады писателя в адрес вдовы. Из общения с редактором показалось, что она могла внести раздрай в их отношения, наговаривая лишнего о том, будто вдова против издания Беловым повести о ее муже. Но встревать в эти тяжелые распри мне было не с руки, ибо я не общался с Натальей Евгеньевной Гаврилиной. А тут она сама публично заявила о том, что тепло относится к писателю. Выходит, конфликт мог быть создан на пустом месте. Я ждал ответа от Белова, чтобы затем помочь ему навести мосты с вдовой композитора, но он промолчал.

Тогда я предпринял еще одну попытку затеять разговор о композиторе… Направил ему заметку из «Сельской жизни» под заголовком «Этот удивительный Гаврилин». В ней речь шла об открытии выставки в Кадниковском районном историческом музее Сокольского района Вологодской области, посвященной 65-летию со дня рождения Валерия Александровича Гаврилина. Здесь, в Кадникове, он провел первые годы своей жизни. Мама работала директором местного детского дома. Земляки давно оформили постоянную экспозицию в зале литературно-музыкальной гостиной, где представили на суд зрителей нотные записи композитора, его дневники и фотографии. Самые редкие экспонаты передали в музей вдова композитора Наталья Евгеньевна и его первая учительница музыки Тамара Александровна Томашевская.

Журналист Владилен Шульгин умудрился в небольшой заметке сказать не только о значимости творчества композитора Гаврилина и выставки на его родине, но и без лишней дипломатии высказать, определяя кредо композитора, почему он вступил в противоречие с современным музыкальным сообществом, объединенным в шоу-бизнес.

Эти выводы и композитора, и смелого журналиста, как никогда злободневны:

«В Вологодской областной филармонии имени Гаврилина состоялся концерт с участием солистов и творческих коллективов, влюбленных в музыку композитора. Прозвучали гаврилинские «Перезвоны» в исполнении Московского академического камерного хора под управлением Владимира Минина, показан фильм «Острова», снятый местными киносценаристами по мотивам творчества композитора и о нем самом.

Гаврилин, помимо того, что писал чудесную музыку, обладал исключительной способностью находить простейшие истины и открывать глаза согражданам в периоды дичайшего общего умопомрачения. Вот, к примеру, как в гаврилинских записках говорится о некоторых музыкальных кумирах:

«…Уголовная манера пения… потому и популярна, что у нас огромная часть населения в большей или меньшей мере пассивные, потенциальные или активные воры, и каждый из них в душе ощущает себя уголовником, и ему мила и одобрительна эта блатнячья красота – расхлыстанность, грубая чувственность, дешевенькая романтика и суперменство…».

Если бы Валерий Александрович видел и слышал, до какого бесстыдства «звездные кумиры» пали сегодня.

После того как Белов прочел в статье добрый отзыв о нем вдовы композитора, я сказал ему осторожно: может, стоит спросить, что ее не устраивает в вашей повести и попытаться наладить контакт между вами? На это предложение писатель ответил резким выпадом: «Ничего из этого не выйдет». А мне в это все-таки не верилось… Не могло между ними быть таких противоречий, которые нельзя было снять за чашкой чая. Василий Иванович не меньше вдовы любил Валерия Александровича и тому свидетельство – его вышедшая документальная повесть «Голос, рожденный под Вологдой».

Письмо шестьдесят второе

Анатолий Николаевич, Галя и Ваш сынок!

Здравствуйте и поздравляю вас, наконец-то, с новосельем. Ура-ура! Как живется на улице Яблочной?

Я сейчас в больнице лежу, уже вторую неделю. Тоже ноги мерзнут – по причине тонкого одеяла, и не мудрено, ведь уже сентябрь стучится во дворе. Надо упражнения делать, а я, увы, лентяй. Еще собираюсь в санаторий, называемый «Новым источником». Туда и поеду, а не в Тимониху. Что делать? Толя, не хлопочи о пьесе и о театре, все равно спектакля не поставят. Слишком много надо статистов! Спонсоров не натягать для этой затеи! Так что отступись, занимайся своими другими делами. События «Канунов» были, естественно, в Тимонихе. Особенно мельничные. И отец Николай почти документален. Не понимаю, в чем его неположительные качества? Нет, отца Николая я не собираюсь переписывать.

Распутина новую повесть я читал, жаль, что он уже кое в чем повторяется. Толя Заболоцкий улетел опять куда-то, вроде на Урал, такой он, Толя, непоседливый. Страхов сейчас в Вологде, а где будет через две недели мне неизвестно.

От проигрывателя «Лидер» тоже отступись, слишком это канительно, не стоит шкурка выделки. Да мне и надо-то всего один от него проводок длиной около метра. Черный. Его потеряли еще на мое семидесятилетие, то есть года два назад. Наплевать.

Дочь Анна меня больше тревожит. Она улетает на неделю в Тунис. Избаловал я ее, теперь вот и тужи.

Давайте! До свидания. Рука не пишет, сломана.

Белов.

20 августа 2004 г.

С датой отправки этого письма получилась некая путаница. К конверту приклеена справка, что почтальон не вручила мне письмо по причине «не проживания» адресата. Оказывается, письмо зачем-то ушло в село Яковцево Борисоглебского района. Там, в Яковцеве, поставлен штамп, то есть обозначена дата прибытия послания – 1 августа. Но Василий Белов подписывает письмо поздним числом – 20 августа. Этого не может быть. Я послал писателю письмо 19 августа, в котором спрашивал, например, вернулась ли дочь Анна с Туниса?! А в этом ответном послании Белов только сообщает мне о намерении дочери поехать в Тунис. Значит, Белов однозначно перепутал дату написания…

Поздравление с новосельем было к месту. Мы слишком долго строились, и когда переехали, то ощутили радость обретения независимого дома, окруженного с одной стороны тихим сосновым бором, а с другой – намечающимся садом с яблонями и вишнями. Белов гостил у нас в старой квартире в доме на двенадцать семей. Видел все наши неудобства… Во время стройки нового жилья я возил его на объект, и ему очень понравилось наше будущее местообитание. Жаль, что Василий Иванович не смог приехать на новоселье, помешало очередное больничное лечение.

Все чаще Василий Иванович поругивал себя то в письме, то по телефону, а то и в беседе за чашкой чая, что дочь Анна избалована им донельзя, и, главное, никак не может порадовать его созданием семьи и рождением внуков.

С отзывом на повесть Валентина Распутина «Дочь Ивана, мать Ивана» я был категорически не согласен. Тотчас позвонил Василию Ивановичу, высказал свои аргументы и, надо же, – услышал в ответ полное согласие со мной. Великий Распутин взялся за непосильный труд отразить в повести, как со сменой политического и экономического строя в стране изменился человек да и само гражданское общество. Отбросив всякую политкорректность, он исследует жизнь своих героев и приходит к удручающему выводу: человек перестал быть хозяином на своей земле и в своем доме. Чтобы правда восторжествовала, нужно было мужчине наказать зло, а он оказался слабым, и преступника судит в коррумпированной стране своим судом справедливости оскорбленная женщина. Нет в этом трагическом сюжете никаких повторов.

Есть достойный и ураганный вызов власть предержащим – не туда ведете страну, вернитесь к национальным истокам, к нравственным и духовным традициям наших предков.

Есть одно повторение во многих произведениях Валентина Распутина – центральное место в них занимает, как правило, русская женщина, сильная, гордая, трудолюбивая, воспитанная на традициях предков, потому несущая свет добра и любви этому порочному обществу потребления и насилия.

Признание Белова в том, что трагический период раскулачивания, описанный им в романе «Кануны», был взят из жизни Тимонихи, для меня был важен тем, что я копил материал для будущей книги «Крестьянская война в России». То, что образ священника отца Николая оказался документален, как сообщил Белов, меня немного удивило. Я заметил в его действиях и поступках много неприятного, отрицательного, и считал их несовместимыми с жизнью духовного чина. Приведу один лишь покоробивший меня эпизод из книги с его участием. Когда «тройка» во главе с милиционером Артамоновым пришла арестовывать отца Николая, то он вместо того, чтобы остаться с народом и продемонстрировать своей пастве твердость духа и веру в свое священное предназначение, вдруг испугался и, разбросав в алтаре милиционеров, пустился наутек, сбил с ног шофера, бежал по улице до того момента, пока не скрылся от погони. Вместо него были арестованы старый дьячок и псаломщик.

На мой взгляд, подобный эпизод характеризовал священника не с положительной стороны, его можно было чуть подправить. Писатель трудился над романом еще в эпоху советскую, в ту самую, пропитанную атеизмом и разрушением храмов. Сегодня времена созидательные, покаянные, вернувшие нам не столько возможность возрождать православную веру, что замечательно, сколько право на осознание масштаба вреда атеистической политики, выбившей у многих поколений русских людей чувство национального государственного самосознания. Сам Белов вернулся к духовным истокам, стал верующим, возродил храм на малой родине. И мне показалось, что у него могло измениться и отношение к некоторым эпизодам из его книг, в которых, в частности, идет речь о священнике отце Николае. Но писатель был неприступен и категоричен: раз история священника имеет документальное происхождение, то, безусловно, переиначивать ее не следует. Тут правда была за Беловым. Мне пришлось испытать чувство неловкости за свое предложение, ведь из истории, как говорится, страниц не вырвешь.

Шнур для проигрывателя «Лидер» я не нашел, как неудачной оказалась и попытка найти иголки для старомодного патефона. Чтобы выкрутиться из непростительной ситуации, когда Василий Иванович безнадежно ждал от меня нужных вещей, а я его подвел, пришлось прибегнуть к хитрости и подарить ему современный, внушительных размеров, музыкальный центр.

Письмо шестьдесят третье

Толя! Высылаю свою статью о твоей книге. 26 августа 2004 г.

Росгидромет отметил мои заслуги в области охраны природы изданием моей книги «Здоровье экосистемы – здоровье общества». Как только она вышла в Санкт-Петербурге в издательстве «Гидрометеоиздат», я подарил ее Белову. Прошло время, он не только прочел ее, но и решил написать добротную рецензию.

В конверте лежала вырезка статьи из Вологодской областной газеты «Красный Север» от 11 августа 2004 года под суровым названием «Война за войной». Вверху рецензии обозначена рубрика «Писатель в газете». Автор – Василий Белов. Это был удивительный настоящий подарок, не сюрприз, а именно подарок. Я не просил никого писать отзыв на книгу. А дождаться от Белова похвалы редко кто удосужился.

Предисловие к книге написал популярный академик-эколог Михаил Лемешев.

Вряд ли кто из российских читателей найдет подшивку региональной газеты, чтобы прочесть эту рецензию и оценить талант писателя, взявшегося за многотрудный жанр рецензии, потому я решил опубликовать ее полностью.

«Много ли в России таких депутатов, как Анатолий Грешневиков? Очень мало! Академик М.Я. Лемешев в предисловии к разделу его книги «Зов Арктики» пишет: «Хотелось бы, чтобы произведения А.Н. Грешневикова стали достоянием не только экологов и широкой общественности, но и чиновников представительных и исполнительных органов власти, особенно высшего уровня, нередко принимающих роковые для России решения.

Я поправил бы академика и сказал бы: «Не роковые, а вообще гибельные решения». Речь идет о каждом депутате Думы, о каждом губернаторе, о каждом президенте – зарубежных стран, теперешних и будущих. То есть вполне адресное обращение. Ну кто, кроме Грешневикова, из всех названных побывал даже на Северном полюсе? По моим сведениям, никто! Хочется выписывать и выписывать целые абзацы и даже страницы из его книги «Здоровье экосистемы – здоровье общества». За Арктику идет война!

Увы, высшие власти не вникают в общемировую трагедию, они ее просто игнорируют! Только один губернатор острова Врангеля Владимир Кошелев, которому посвящена книга Грешневикова, и читает, наверное, подобные книги, все остальные чихали на экологию нашей планеты! За лес тоже идет война…

По мнению заместителя начальника Восточно-Сибирского таможенного управления Олега Гладышева, либерализация внешнеэкономической деятельности в регионе зашла так далеко, что частные предприниматели экспортируют в Китай до сорока процентов всех лесоматериалов. Он документально подтверждает: «Картина достоверности экспортируемого груза искажается повсеместно. В каждом проверяемом вагоне занижены количество леса и его сортность».

«20 сентября 2001 года, – говорит автор, – я обратился к Президенту РФ В.В. Путину с письмом о внесении перед третьим чтением корректив в Земельный кодекс РФ для защиты лесов первой группы. И вроде как с ответом заместителя секретаря Совета Безопасности РФ В. Солтаганова появилась надежда. Он сообщил мне, что обращение рассмотрено в аппарате Совета безопасности РФ совместно с Главным государственно-правовым управлением внутренней политики Президента РФ, все мои предложения направлены для принятия конкретных мер в Правительство РФ. Особенно оптимистично звучал вывод о том, что «затронутые в обращении проблемы, прежде всего касающиеся незаконного (самовольного) захвата юридическими и физическими лицами лесных участков, недостаточного обоснованного перевода лесных земель в нелесные, неэффективного контроля со стороны органов государственной власти за сохранностью лесного фонда, а также необходимости гармонизации существующих законодательных и иных нормативных актов, действительно являются актуальными и требуют неотложных решений».

К сожалению, ни «конкретных мер», ни «неотложных решений» со стороны Правительства Российской Федерации не последовало.

Земельный кодекс РФ был подписан Президентом и вступил в силу.

Новые проекты закона о внесении изменений и дополнений как и в Лесной кодекс РФ, так и в новоиспеченный Земельный кодекс РФ потребуют колоссальных затрат, времени и сил!

А тем временем леса первой группы будут таять в России до пределов образования на заповедных участках всевозможных пустынь и равнин!

Отказ Правительства от пересмотра своей политики в лесном секторе, дальнейшее ослабление механизмов государственного управления лесами, а также игнорирование экологического потенциала лесов неизбежно ведут Россию и планету в целом к крупномасштабной экологической катастрофе!

Здесь экономические действия превращаются в прямую войну, и экология оборачивается религией. Да, это война, и даже хуже. В этой же книге говорится, какая борьба идет за Каспий, за лес, и чем грозит нам потеря того и другого».

Василий Белов пророческим взглядом в будущее предопределил масштабы войны за Арктику, да и за лесные ресурсы. Китай давно принял у себя закон о запрете рубки лесов и перевел всю свою промышленность, как целлюлозную, так и строительномебельную, на российскую древесину. Сегодня то и дело на страницах серьезных федеральных газет появляются статьи типа «Сибирь вырубают по заказу Китая». И, несмотря на преданный гласности ущерб от незаконной там вырубки леса в размере 11 миллиардов рублей, правительство не принимает никаких мер для предотвращения грабежа зеленых богатств.

О том, как с каждым годом обостряется битва за Арктику, Белов знал не только от меня, но и из прессы, телевидения. А когда я его познакомил с известным полярником Владимиром Кошелевым, то он подолгу пытал его в моем кабинете о причинах и последствиях такой схватки. Ясно было, что Арктика является хранилищем больших запасов углеводородов и просто так эти скрытые месторождения никто никому уступать не будет. А залогом грязных и воинствующих разборок станет хрупкая и чистая экосистема Арктики.

Вернувшись из очередной полярной экспедиции, Владимир Кошелев передал мне тетрадку с записью отзыва о моей книге «Хранитель русского лада». Я рад был не столько тому, что мои очерки понравились полярнику, сколько тому, что творчество Белова востребовано по сей день и его книги читают даже во льдах Северного полюса.

В своих записях Владимир Кошелев признался, что его роднит с Василием Беловым:

«Когда великий писатель В. Белов поставил на проигрывателе любимую песню Анатолия Грешневикова «Летят перелетные птицы…», то здесь я обнаружил какую-то глубинную связь с этими двумя людьми. Так как для меня эта песня не только любимая, но и с которой на многих зимовках и в течение долгих лет жизни на крайнем севере мы шли рядом».

Письмо шестьдесят четвертое

Дорогие друзья Грешневиковы!

Посылаю Вам всем троим поклон и журнал (№ 9, «Наш современник»). Может, почитаете и мой опус о Гаврилине. Кстати, в одном из эпиграфов я процитировал и Хомутова. Пусть он не обижается, что так мало. Он достоин большой статьи, а я отделываюсь эпиграфом… Что делать, хоть так.

Белов. 24 сентября 2004 г.

В толстой бандероли лежал журнал «Наш современник» с долгожданной повестью Белова «Голос, рожденный под Вологдой». Приписка «посылаю Вам всем троим…» говорила о том, что Василий Иванович полагал, что моя семья состоит из трех человек, но нас четверо, у меня два сына. Если раньше в своих письмах Василий Иванович передавал привет одному сыну, то я не поправлял его, потому что знакомил его только с одним сыном, когда он был у меня в гостях в Борисоглебе. Другой сын учился тогда в Москве. Теперь мне пришлось сказать Василию Ивановичу о том, что поклон он должен посылать уже всем четверым.

Несмотря на то, что я читал у Белова его большие отрывки из повести о композиторе Гаврилине, я вновь сел за чтение. За один вечер заново изучил документальное повествование, увидевшее свет наконец-то в достойном журнале. Первые страницы повести были посвящены жизненному пути, полному драматизма, матери будущего великого композитора Клавдии Михайловне Гаврилиной. Белову было важно показать, в какой семейной атмосфере рос и воспитывался Валерий. Но для меня эти ранние жизненные пути мальчика воспринимались с печалью. Незаконнорожденный. Отец был женатым… К тому же погиб на войне. Мать арестовали по доносу, она была директором детского дома. Посадили в тюрьму, якобы за полфунта масла. Рос Валера в детдоме. Увлечение музыкой проявилось уже в школе-десятилетке. Оно было настолько сильным, что путь в консерваторию оказался успешным.

Новую страницу жизни композитора Василий Белов открывает с его неожиданной женитьбы на Наталье Евгеньевне Штейнберг, которая оказалась старше его чуть ли не на десять лет. Непростые отношения, сложившиеся во время написания повести между вдовой и писателем, однако, не помешали последнему быть корректным. Более того, он, к моему удивлению, пишет о ней иногда не просто сдержанно, а с должным уважением: «Наталья Евгеньевна сама могла бы рассказать о Гаврилине намного больше, чем кто-либо иной. Она уже и сделала много – издала книгу о муже, причем весьма серьезную книгу. Выразим же благодарность ей за это. Не каждая на такой подвиг осмеливается».

Однако после похвал писатель задается вопросом: «Создаст ли Наталья Евгеньевна собственные, полновесные воспоминания о муже?». В это он почему-то не верит. И ответа прямого не подсказывает. Лишь далее в подвохе, процитировав чужие слова, он дает понять, что причиной этому может стать недостаток должной высокой любви жены к мужу. Белов пишет: «Поэтому воспользуемся тем, что говорила о своем знакомстве с Гаврилиным сама Наталья Евгеньевна. Писателю Алексичеву она, например, рассказала: «И вот мы стали встречаться, встречаться, я над этим не задумывалась серьезно. Потом он признался в своих чувствах. Я засмеялась: «Ты учишься на первом курсе, я не ахти зарабатываю, мама немного зарабатывает. Бьемся как рыба об лед». – «Будем вместе биться».

Безусловно, последняя фраза «Будем вместе биться» принадлежит Валерию.

Дальше Белов приводит воспоминания и самой супруги. Они также больше говорят о том, что семья сложилась в основном из любви Валерия Александровича к Наталье Евгеньевне. Но так как супруги прожили вместе почти сорок лет, то тема, кто кого больше любил или счастлив ли был Валерий в семье, или достойна ли супруга мужа – гениально одаренного композитора, конечно же, уже имеет малое значение.

Последующие страницы становления и взросления композитора я читал легко, даже с упоением… Известность, по мнению писателя, пришла к Гаврилину в 1967 году после исполнения его вокально-симфонической оратории «Скоморохи».

К восьмой главе «Ближний круг и дальний круг», где описан триумф, с которым у Гаврилина идут концерт за концертом, Белов поставил четверостишие рыбинского поэта Сергея Хомутова. В этой же главе есть два противоречивых печальных сюжета. Автор публикует ответное письмо ему от композитора Гаврилина:

«Дорогой Василий Иванович!

Большущее-пребольшущее спасибо за книгу. Я весь разволнован и полон всяческих восторгов – прочел два раза кряду. Как замечательно, что есть такое чудо, как вы. Жизнь начинает нравиться, все ясным кажется и самому работать и стараться хочется. Любящий Вас В. Гаврилин».

Кажется, письмо и присланная книга писателя сыграли громадную роль в тот период, когда у композитора были приступы хандры, отчаяния, и ему нужны были и поддержка, и спасение от недоброжелателей и бездарных конкурентов. Композитор жаждал общения, почувствовав в Белове единомышленника. Но тут на пути их сближения и тесного творческого общения встала супруга. Белов пишет: «Надо ли описывать мои чувства, когда я, будучи в Питере, позвонил, а жена сказала, что он болен и трубку взять не может».

Скорее всего, в дальнейших рассуждениях Белов ой как прав, уж очень влияла супруга композитора на то, с кем сможет общаться ее муж, а с кем нет, а тут, что ни говори, окружение влияет на талант, на самовыражение, на написание музыки. В повести приводятся примеры того, как влияние супруги оказывало медвежью услугу композитору, когда ему навязывался бездарный поэт, на стихи которого неожиданно писалась музыка. Белов об одном из них – никому не известном В. Коростылеве – резко отзывается, так как тот «паскудит» нашу историю, издевается над трагедией семьи царя Николая II. Тут писатель не может не удержаться от точного критического вывода: «Впрочем, понятно, среди литераторов обеих столиц господствовала тогда в России эстетика еврейских дам, они соревновались в юморе, когда говорили о свойствах русской души и традиционных славянских обычаях, об испытаниях, выпавших на долю русского народа. Господин В. Коростылев и отражал подобную эстетику в беспомощных виршах».

Почему отражал эту пагубную для русского самосознания эстетику неизвестный поэт Коростылев, и как он вкрался в доверие к композитору? – на эти вопросы Белов тоже дает ответ: «И я, грешным делом, думаю, не Наталье ли Евгеньевне Гаврилин обязан этим окружением? Не исключено, что на Валерия влияли в выборе исполнителей сразу жена, теща и ее мать, которую он называл «пратещей»».

Многочисленные встречи Белова с Гаврилиным проходили, как описано дальше в повести, благодаря непосредственному участию других русских деятелей культуры и искусства, в первую очередь – Георгия Свиридова, Анатолия Заболоцкого, Анатолия Пантелеева.

Наталья Евгеньевна не допускала к общению с мужем не только Белова, но и великих композиторов Чернушенко, Минина.

То, что позиция Белова имела убедительное подтверждение, следует из другого эпизода, описанного в повести:

«Валерий в любом человеке кожей чувствовал неискренность, чуял проявленную этим человеком фальшь или лживость. И это, видимо, тоже свойство таланта…

К сожалению, в поэзии он был не всегда разборчив и щепетилен, как Георгий Васильевич Свиридов. В Ленинграде Гаврилина весьма плотно окружали евреи, они, видимо, превосходно чуют запах таланта. В последнее десятилетие своей жизни Валерий Александрович сочинил великолепную музыку к пьесе «Женитьба Бальзаминова». Но многие его питерские знакомые попросту даже не знали, чья это пьеса. Одни называли автором Гоголя, другие – Чехова, третьи – Тургенева, четвертые – Лескова.

До Островского ли тут, до Гоголя или Чехова, если надо бежать, если срочно нужна какая-нибудь виза, хоть какой бы штамп в паспорте тиснуть, потом, после побега разберемся, куда дальше бежать… Впрочем, такие люди и обратно, бывает, бегут, хлебнув досыта заморских свобод.

Обо всем этом Валерий Гаврилин великолепно знал. В подтверждение этому приведу еще одно письмо, адресованное мне:

«Мой любимый писатель и друг! Любезный Василий Иванович!

Прими в подарок эти музыкальные консервы. Рад бы еще чего-нибудь, да на «Мелодии» меня «консервируют» уже много лет, а артисты, как известные существа с тонущего корабля, бросились спасаться по Европам и Америкам. Что с нами будет?

С любовью, твой В. Гаврилин. 5 сентября 1969 г.».

Не замечено ни одного положительного отзыва музыканта-еврея о творческих успехах Гаврилина. Зато великий русский композитор Свиридов отмечен в истории такими признаниями: «Я думаю, что музыка Валерия Гаврилина будет жить долго. Она принадлежит к тем редко появляющимся произведениям искусства, в которых с высоким совершенством запечатлена правда жизни».

А что написал сам Гаврилин, создавший гениальную музыку к балету «Анюта», о Свиридове: «Есть в этой стране чудо, значение которого я тоже не могу объяснить. Я благоговею перед ним и люблю сильно и бесконечно, любовь эту можно отнять от меня, лишь отняв душу. Я говорю о музыке Свиридова».

По признанию Белова, Гаврилин болезненно переживал неприятие его творчества со стороны профессоров академической школы, которым чужды были и русский фольклор, и русские музыкальные традиции Глинки и Мусоргского. Конечно, в долгу перед ними он не желал оставаться. Потому однажды высказал свое мнение о шибко раскручиваемом музыканте: «От Стравинского нет спасения. Его художественные зубы растут подобно крысиным: бесконечно, и нет той музыкальной ткани, которая бы избежала их вгрызаний. У него нет иного выхода – не бросайся он на все подряд, его задушат собственные зубы… Прочел сегодня «Поэтику» И.Ф. Стравинского. Какая дремучая, непролазная мудрость! Какая изуродованная, одичавшая в своем одиночестве личность! Как страшно! Мессия, которому нечему учить, мессия, не желающий кончины, мессия, бегущий от креста, мессия, не желающий быть распятым. Жизнь, как страшно ты его наказала!».

Тут можно согласиться с Гаврилиным и Беловым в оценке всепроникающей музыки бездарей на экраны телевидения, на концертные площадки, в театры и кинематограф. Их зависть и ненависть ко всему подлинно народному, да еще и с русским духом – безгранична, она всепожирающа. Ее опасность как для музыкального сообщества, так и для народа – очевидна. Но в чем нельзя согласиться с нашими великими подвижниками Гаврилиным и Беловым – эти творческие грызуны Стравинские не особо и наказаны жизнью, если их бездушное и умопомрачительное творчество с утра до вечера пропагандируется в средствах массовой информации. Про них бубнят, их имена вдалбливают в сознание затравленного телевидением народа, а про величие и талант Гаврилина боятся сказать даже одно слово.

Письмо шестьдесят пятое

Анатолий Николаевич!

Помилосердствуй! Я не успеваю осваивать твои материалы. Все лежит замертво.

До свидания. В. Белов. 20 октября 2004 г.

Меня так зацепила повесть Белова о композиторе Гаврилине, его размышления о «пагубной для русского самосознания эстетике» композиторов, чьи музыка и песни не возвышают душу человека, не зовут его к высоким нравственным вершинам, а наоборот отупляют, опошляют, делают Иванами, не помнящими родства. Резко отрицательное отношение Белова к рок-музыке давно всем известно. Но незамеченной остается нравственная тревога по поводу воспитания в подрастающем поколении патриотизма, ответственного отношения к сохранению в человеке русского характера, некой русскости, коя связывает настоящее с прошлым…

Журнальный вариант повести говорил о том, что произведение еще не закончено, автор продолжит дополнять и расширять его важными деталями. И я решил помочь в поиске таких деталей писателю. Стал подыскивать ему статьи из журналов и газет на тему развития народного песенного творчества, о музыкальной сущности русского народа, о фольклорных традициях отечественных композиторов.

Так писателю могла помочь, с моей точки зрения, то есть дать хороший толчок к размышлениям, беседа с народным артистом России, руководителем Государственного академического ордена Дружбы народов Кубанского казачьего хора Виктором Гавриловичем Захарченко, опубликованная 14 сентября 2004 года в газете «Сельская жизнь» под названием «Я родился в фольклорном заповеднике».

Разве может не быть полезным в размышлениях о предназначении музыки такой фрагмент этой беседы:

«Благоговею перед классикой. Мною собрана обширная фонотека произведений многих выдающихся композиторов. Назову лишь то, что мне ближе всего по духу, откуда я черпаю силы и вдохновение. Это несколько комплектов записей симфоний Бетховена в исполнении знаменитых оркестров, весь Чайковский, Моцарт, Бах. Самозабвенно люблю Прокофьева, Рахманинова, Гаврилина, Свиридова. Последний, по моему убеждению, представляет собой квинтэссенцию музыкальной сущности русского народа. А вообще мое мнение такое: то, что не выражает национальный дух и базируется только на профессиональной технике, умении, индивидуальной способности композитора и исполнителя, – не имеет отношения к настоящей музыке».

Здорово. Лучше не скажешь. Всенароднолюбимый руководитель казачьего хора не только разделил печаль Василия Белова об отсутствии на телевидении шедевров отечественных композиторов, воспитывающих национальное самосознание, но и назвал причины такой беды.

Из многих проблемных статей о музыке, я выслал и копию старой беседы двух профессиональных литературоведов Виктора Чалмаева и Виктора Кожемяко, посвященную творчеству Василия Белова и опубликованную 24 октября 2002 года в газете «Советская Россия» под названием «Вертикаль жизни». Она наверняка лежала у писателя в архиве. Но мне хотелось подчеркнуть данной публикацией, что смелые его размышления в повести давно поддержаны и разделяемы большинством русских мыслителей и подвижников.

Два года назад я подчеркнул жирными линиями особо взволновавшие меня мысли двух литературоведов. Они и в этот раз оказались для меня важными и остро правдивыми:

«Виктор Кожемяко: Вы ведь писали тогда, что Василий Белов по-своему обогатил понятие нашего патриотизма.

Виктор Чалмаев: Сейчас, на протяжении многих лет, мы уже твердо осознаем, что действительно это так. И Белов, и Шукшин, и Распутин ввели как бы новую составляющую в наше понимание патриотизма. Сначала приглушенно она зазвучала, а потом все более сильно.

Философ Ильин говорил, что сущность русского характера – это молитва, терпение и юмор. В этом много истины. Но появился русский характер у Белова и других его собратьев по литературе, в чем-то обогащенный XX веком. Это уже не Платон Каратаев, нет! Это люди высокого достоинства, умеющие отстаивать в вязкой и трудной борьбе то, что им дорого. Вот «Все впереди» потом у него появилось…

В.К.: Это как раз писательский взгляд на противоборство с чем-то очень чуждым. И недаром он вызвал реакцию такую обостренную!

В.Ч.: Василий Иванович – величина, не застывшая в своем развитии. Я обращаю внимание, что в годы появления «Привычного дела», «Плотницких рассказов», «Бухтин вологодских» ценили их больше всего, как правило, за искусство сказа, за имитацию простой народной речи. Но ведь не только это и там было! Он обостренно чувствовал, что его крестьянская Атлантида – под угрозой.

В.К.: Ощущение нависшей злой силы?

В.Ч.:Да, именно так. Это сила несогласия, сила разрушения. Лад – нечто созидательное, а силы разрушения не признают его. Не обладая чувством Родины, они не терпят этого чувства и у других.

В.К.: Сегодня мы это особенно чувствуем! Ну хотя бы в музыке, в дергающихся танцах… А я помню письмо, подписанное Василием Беловым, Юрием Бондаревым и Валентином Распутиным и опубликованное в «Правде». Где-то еще на заре так называемой перестройки. Тревожное письмо об этой музыке, об эстраде. И какое злобное неприятие оно тогда вызвало кое у кого.

В.Ч.: Русская песня – это была песня-судьба, душу высказывала она.

В.К.: Это продолжила затем и советская песня. В лучших ее образцах.

В.Ч.: Фатьяновские песни, изумительные песни на слова Исаковского… А чем сейчас наполняют страну под видом песни, это было, конечно, Белову и тогда глубоко неприятно. Он активно выступил против этого…

В романе «Все впереди», может быть, не все вполне удачно, не все завершено. Он, то есть Белов, может быть, не вполне еще понимал, насколько неуступчивы и ненасытны силы зла. Но реакция, конечно, последовала оглушительная. Его назвали чуть ли не врагом города. А Татьяна Толстая изобразила его в одном рассказе как писателя, который не любит бани, не любит ванны, кафельных стен в квартире, который не моется.

В.К.: То есть карикатурно. Что ж, таков обычный их метод…

Часто забываются некоторые другие стороны многообразного таланта Василия Белова. Ведь был фильм по его сценарию «Целуются зори», были спектакли в разных театрах, в том числе очень сильный спектакль в театре Татьяны Дорониной «Семейные праздники» – о событиях 1993 года, а вот недавно Игорь Горбачев поставил его пьесу «Александр Невский»; был телефильм или телеспектакль «Плотницкие рассказы», который поставил и в котором великолепно играл Борис Андреевич Бабочкин. Это было на телевидении незаурядное, яркое и очень глубокое явление! Я думаю, что если бы на телевидении это начало русское, исконно народное получило простор, каким бы другим был теперь телеэкран. Но отринули.

Шукшин, благодаря тому, что он был еще актер и режиссер, отстаивал русский язык и в целом русскую тему в кино. Вот если бы подкрепить его тогда новой мощной волной… Совсем другое было бы и кино, и телевидение.

В.Ч.: Кстати, шукшинский фильм «Калина красная» снимался на вологодской земле. Это тоже любопытный факт, говорящий о том, что деревенская проза развивалась в тесном взаимовлиянии. Она не была явлением каким-то узким, тесным, келейным, она искала выхода ко всей сокровенной России.

Оглядываясь назад, видишь, что вклад этой прозы был тем более значительным, что она оборвала, причем без особой агрессии, время так называемых звездных мальчиков Аксенова, Гладилина и прочих, эту засуху на характеры, на русский язык. Кстати, опираясь на помощь журнала «Наш современник», который редактировал опять же вологодец – Сергей Васильевич Викулов, осознавший, конечно, свою великую собирательную роль как редактор этого журнала.

В работах, посвященных Белову, я всегда говорил о прозе высокой нравственной тревоги, прозе глубоких нравственных исканий. Неплохо даже сказать – ностальгический реализм, духовный реализм в отличие от «городской», плоской прозы. Но ее-то как раз почему-то назвали интеллектуальной прозой. Почему, за что? Только потому, что там действуют ученые, инженеры или артисты?

В.К.: Но это само по себе ни о чем не говорит.

В.Ч.: Как раз в так называемой деревенской прозе более высокий интеллектуализм! Интеллектуализм, неотделимый от совести. А тематика, вы правы, не играет ведь главную роль – материал ли это деревни или города. Кстати, у Шукшина и не всегда ведь деревня. И Рубцов говорил: «Меня все терзают грани между городом и селом». А Шукшин говорил: я не городской и не деревенский. Одна нога в лодке, другая – уже на берегу. Эта проза была мироподобной, она, так сказать, модель Росии воссоздавала».

Хороший кусок правды из беседы… Хорошо, что Белов узнал о ней еще при жизни.

Он прислал мне очередное послание на большой красочной открытке, где изображена была репродукция с картины неизвестного мне художника под названием «Берегом озера». На ней-то писатель и моляще обратился ко мне не присылать больше газетных статей, так как он не успевал «осваивать мои материалы». Но я продолжал подбирать ему для чтения нужные газеты и журналы, а он в свою очередь делал то же самое – заваливал меня полезной литературой и публицистикой.

Письмо шестьдесят шестое

Толя! Передай это воззвание, подписанное мною, в защиту лесов по назначению. То есть, Путину. 19 октября 2004 г.

То была открытка с тремя живописными фотографиями белоствольных берез и высокошпильных мохнатых елей на фоне заросшего леса. Под снимками стоял заголовок «Леса России – достояние народа». На обороте – официальный текст «Обращение граждан России по проекту Лесного кодекса РФ…».

Какие-то активные экологи принесли Белову эту открытку с тем, чтобы он подписал текст воззвания к Президенту страны В.В. Путину провести широкое обсуждение опасного для общества нового проекта Лесного кодекса, где лес объявлен частной собственностью и товаром, но не народным достоянием и тем более не экологически важной средой обитания для живых существ.

Белов, безусловно, подписал данное обращение и попросил его передать Владимиру Путину.

Текст гласил:

«Уважаемый Владимир Владимирович!

Конституция РФ (ст.9) определяет землю и природные ресурсы Российской Федерации как основу жизни ее народов.

Лесной фонд – достояние многонационального народа России.

Правительство РФ предлагает проект Лесного кодекса, который нарушает основы конституционного строя и права большинства граждан страны. Мы, граждане России, категорически возражаем против частной собственности на земли лесного фонда.

Мы требуем:

1. Опубликовать в печати проект Лесного кодекса РФ.

2. Поддержать всенародное, широкое и открытое обсуждение проекта Лесного кодекса.

3. Закрепить в Лесном кодексе положения, определяющие лесной фонд как основу жизни российского народа и как его достояние, принадлежащее нынешнему и будущим поколениям российских граждан.

4. Запретить частную собственность и аренду сроком на 99 лет на все земли лесного фонда.

Просим Вас внести в Государственную Думу РФ проект Лесного кодекса, разработанный с учетом мнения российского народа.

Верим в Вас и надеемся, что Президент сохранит леса России для наших детей и внуков.

Белов.

19 октября 2004 года».

Напрасно мы, экологи, а вместе с нами и писатель Василий Белов, просили Президента страны учесть мнение народа и сохранить леса для будущих поколений. У нас власть олигархическая, потому все природные ресурсы отданы не под народный контроль, как указывает на то Конституция России, а во власть олигархам и богатым арендаторам. Партия власти «Единая Россия» приняла только своими голосами варварский Лесной кодекс, уничтоживший и государственное управление лесами, и лесную охрану в составе 140 тысяч профессиональных сотрудников. А хуже всего стало то, что хозяином в лесу стал не лесник, а хищный арендатор. Потакая ему, правительственные чиновники уничтожили такую науку, как лесовосстановление, а сам институт леса передали в управление Бауманскому вузу.

Теперь каждый год миллионы гектаров зеленого богатства уничтожаются браконьерами и пожарами. Убыток от черных лесорубов составляет около сорока миллиардов рублей в год.

Письмо шестьдесят седьмое

Здравствуйте Анатолий Николаевич, Галя и Ваш сын!

Сообщаю, что я лежу в «Новом источнике», в 18 км от Вологды. Здесь лечат не хуже, чем в Соли Некрасовской. Есть даже грязи. Толя, все фотографии, журналы и газеты мной получены, книга Хайрюзова тоже. Я бы не прочь, чтобы Валере дали госпремию за нее. Жаль, что его опередил Проханов. Я уже написал ему об этом, на попятный идти, думаю, не стоит. Пусть Путин решает, кому и что давать, не будем ему, т. Путину, мешать.

Спасибо за все.

Белов. 5 ноября 2004 г.

Письмо пришло бандеролью, а не в обычном почтовом конверте. Там лежала книга оперной певицы с мировым именем Ирины Архиповой. Белов не забывал просвещать меня, высылать понравившуюся ему литературу. Данную книгу он, видимо, использовал при написании повести о композиторе Валерии Гаврилине.

Белов продолжал передавать привет только одному моему сыну, хотя я сообщил ему, что у меня их два.

В санаторий «Новый источник» писатель уехал, прихватив мою почту. В ней лежала только что изданная мною книга известного сибирского писателя, моего друга и единомышленника Валерия Хайрюзова. У того был неприятный застой с книгоизданием, и я его поддержал. Даже написал развернутое предисловие, которое должно было вызвать у читателя острейшую, живую и непосредственную реакцию. Так как автор не только глубоко и искренне размышлял о предназначении человека, но и о ценностях подлинных и мнимых, то я назвал Хайрюзова «русским Сент-Экзюпери». С тем, что я так окрестил писателя, бывшего летчика гражданской авиации, коллеги быстро согласились, признали… Некоторые писатели и литературные критики посчитали, что именно профессия летчика помогла и французскому пилоту Антуану де Сент-Экзюпери, и русскому Валерию Хайрюзову в поэтическом осмыслении жизни и работы.

Еще я отметил в предисловии особое значение творчества писателя Хайрюзова:

«Так уж заведено в настоящей литературе, что в служении людям и Отечеству герои книг едины с автором. Если писатель стремится очистить страну от зла, то и его герои выступают рыцарями добра и справедливости.

Несмотря на то, что герои книг Валерия Хайрюзова – люди разных профессий, разных мировоззрений, все они приходят к одному выстраданному правилу: высшее предназначение человека на земле – быть необходимым людям. Но чтобы быть для другого человека необходимым, надо уметь сопоставлять свою жизнь с жизнью тех людей, которые верой и правдой служили Отечеству, а чтобы быть полезным стране, надо быть профессионалом своего дела, хранить опыт и мастерство предков.

Каждый герой повести или рассказа Валерия Хайрюзова находит в жизни свой путь творческого самоутверждения в правде, этим особо интересна книга писателя, потому что без поиска правды, без поиска своего места в жизни нет и русского человека».

Этот фрагмент предисловия и подтолкнул, как мне сказал потом Белов, к тому, чтобы переговорить с писателем, редактором боевой патриотической газеты «Завтра» Александром Прохановым о выдвижении книги Хайрюзова на государственную премию в области литературы. Увы, кроме Василия Ивановича никто не удосужился похлопотать за Хайрюзова, не догадался поддержать подобную инициативу даже писательский союз во главе с Ганичевым. Премия не досталась ни Проханову, ни Хайрюзову, слишком уж они были яркими и энергичными патриотами России.

По сей день меня согревает и забытая инициатива Белова, и автограф самого Хайрюзова на его книге: «Анатолию Грешневико-ву – другу и единомышленнику, человеку слова и дела, с огромным волнением и благодарностью. В. Хайрюзов. От души. 22 сентября 2004 год».

Письмо шестьдесят восьмое

Дорогой Анатолий Николаевич!

Приветствую тебя и все твое семейство! Благодарю за хорошее письмо, за все сообщения, особенно о Хайрюзове. С Сербией у меня нет связи. Разбомбили ее гады во главе с Олбрайт и нашей б… из «ТВ». Спасибо за газеты, но больше не присылай. Все равно глаза не видят. Будьте благополучны! Белов.

15 ноября 2004 г.

Неожиданно для себя я стал обладателем редкой фотографии, на которой изображены были в тесном конференц-зале три значимых для русской словесности писателя – Владимир Личутин, Леонид Бородин и Василий Белов. При этом вологодский гений был в центре и фотоснимка, и его единомышленников. Личутин и Бородин говорили Белову о чем-то веселом, и тот добродушно улыбался. Да, это был редкий по жанру и красоте персонажей снимок.

Автор и дата изготовления указаны на самой фотографии – «Москва. 19.12.2000 г. Фото Леонида Борового».

Еще в конверте лежала вырезка из «Литературной газеты» – опубликованная 5 октября 2004 года рецензия Белова на книгу Бориса Пидемского «Поздней осенью сорок первого». Я прочел ее и позвонил писателю, чтобы узнать, кто такой Пидемский, и почему его книга оказалась в его поле зрения. Он ответил, что с пристрастием изучает литературу, связанную с боями на Ленинградском направлении…

У рецензии было название «Истинная правда». Литгазетчики тоже удивились, почему писатель-классик вдруг дает рецензию малоизвестному автору на его скромный труд. В предисловии они обыгрывают подобный интерес таким образом: «Каждое воспоминание свидетеля и участника Великой Отечественной войны, а тем более если он владеет пером, бесценно. Так случилось, что в поле зрения писателя Василия Белова попала книжка Бориса Пидемского «Поздней осенью сорок первого», посвященная участникам боев на Невском «пятачке». С первых страниц она его захватила – искренностью и, главное, щемящей правдивостью. Не мог писатель не поделиться своими впечатлениями, не в его характере. Что и сделал, предложив «ЛГ» свои заметки об этой книге.»

Рядом опубликована небольшая рецензия:

«Квадраты листавших Блока печей,

Оконных рам в одеяльной вате…

Ты здесь пробыл девятьсот ночей?

Ты прожил поистине жизнь в квадрате?

1944 г.

Автор этих строк – Борис Михайлович Пидемский – старейший журналист и издатель, полковник в отставке. Но сейчас я бы хотел сказать не о стихах его, а о книге прозы, которая, как мне кажется, воистину бесценна. Она была написана почти шестьдесят лет назад, сразу после окончания войны и посвящена массовому народному военному подвигу при защите Ленинграда. Позднее была дополнена очень важными документами, взятыми из Центрального архива, фотографиями, размышлениями собственными и своих героев – контрразведчиков батальонно-полкового звена.

Дело не только в том, что Борис Михайлович лично участвовал в боях, а еще и в том, что он совершил подвиг литературный. Бои на Невском «пятачке» осенью сорок первого так правдиво никто больше не покажет и не опишет. Художественность рассказа «На седьмой переправе», документальной повести «В Наркомзем или в Наркомздрав» проявляется как раз в документализме – в этом ее истинная правда. Современных любителей собирать и обобщать теневые факты автор в своем послесловии предупреждает: «… Трагедия Невского «пятачка» не характерна для большинства других операций Красной Армии. Операция была специфична и в условиях блокады. Ее трагизм лишь подчеркивает величие подвига советских людей в смертельной битве за Ленинград…». И неудивительно, что книге уготована завидная судьба среди тех читателей, кто интересуется русской историей, – ученых, психологов, кинематографистов, медиков. Да, медиков, ибо в ней, на мой взгляд, имеются и медицинские открытия, как в повести «В Наркомземе…».

Сравнивать эту книгу по силе воздействия на читателя можно только с книгами о войне Виктора Некрасова, Василя Быкова, Александра Твардовского».

В который раз поражаюсь тому, с каким живым интересом и любопытством Белов берется за чтение книг. Не ленится написать отзыв в газету, если автор расстрогал его своим словом и мировоззрением. И хорошо, что «Литературная газета» не отказывала писателю в праве публиковаться, предоставляла ему дорогую (не из-за денег, а из-за нехватки места для всех пишущих) газетную площадь.

У Сергея Бабурина появилась возможность вылететь в командировку в Сербию. Он пригласил меня, а я в свою очередь Белова. Но тот наотрез отказался, сославшись на потерю связи с сербами… При этом он не постеснялся крепко выругаться не только в адрес воинствующих американских фашистов во главе с Маргарет Олбрайт, но и продажных наших журналистов из НТВ.

Чтобы Белов почувствовал, как искренне я разделяю его критику в адрес тех, кто предал и кто разбомбил Сербию, а заодно понял, что я не прекращу, как и он, бомбардировать его «подарками» из газет и журналов, пришлось вновь выслать ему почтой сразу три газеты с его давними статьями в поддержку отважных и свободолюбивых сербов.

В статье «Письмо немцу», адресованной профессору Казаку из Кельнского университета и опубликованной в газете «Завтра», Белов писал: «Натовские «Фантомы» и «Торнадо» бомбят сербские города. Неужели немцам не приходит в голову, что бомбить города и поселки опасно для самих немцев? И кто гарантировал немцам (да и французам, и итальянцам), что на Кельн, на Париж, на Рим не будут падать такие же бомбы? Таких гарантий, профессор, на мой взгляд, никто Европе не может дать… Молчание народов Европы при виде начала войны равносильно нравственной безответственности. Вы должны знать профессор, что Павлевич как заноза навсегда остался в сербской народной памяти, как Гитлер навсегда остался в русской народной памяти».

6 июля 1995 года Белов дал развернутое интервью газете «Советская Россия» под названием «Сербов не сломить». В ней писатель, только что вернувшийся из поездки по Боснии, признается: «Конечно, Югославия – просто полигон, на котором отрабатывают методы борьбы с нами. Разница только в том, что сербы сопротивляются с оружием в руках, а мы подняли руки вверх, сдались». Кроме анализа происходящей трагедии, Белов делится и впечатлениями от встреч с братьями-славянами: «Сербы мужественно борются за независимость. Одну неделю солдат на позициях, вторую неделю работает в поле. Это народная армия в полном смысле слова. В городе Баня-Лука мне подарили картину. Сюжет ее трагичен: спустя два года после смерти сына мать находит его останки. Страшное от крика лицо, женщина куда-то бредет, держа в руках череп сына… Вот так и живут: справа – автомат, слева – мольберт. Жизнь не кончается».

Я не раз просил Белова показать ту картину. Он обещал, но случая так и не выпало… Горестная картина прошла мимо. А я тогда писал статью о сербских героях, бросивших вызов кровожадной Америке, и мне нужно было увидеть ту картину, что потрясла Белова.

Следующий материал, который я выслал писателю, также был опубликован в «Советской России». 4 апреля 1998 года Белов написал письмо герою Сербии Радовану Караджичу и сделал его достоянием гласности:

«Дорогой наш друг, Радован, держитесь и не сдавайтесь!

Очередная пощечина России. Итак, дом Радована Караджича, национального героя Сербии, окружен итальянскими и германскими танками. А что такое Гаагский суд? Кто его выбирал? Кто назначал судей?

Этот Шемякин суд назван международным. Но мы-то знаем, кто его назвал так. Это сделали Киссинджеры и бжезинские, заклятые русофобы, ненавистники не только России, но и всего славянства. Перед нелицеприятным судом истории и по сравнению перед судом народов в Нюрнберге этот суд будет выглядеть просто смешно. Сербский город Пале оккупирован немцами, а российские депутаты и вся так называемая думская оппозиция не реагирует. Может, не знают депутаты, как и когда завершилась кровавая борьба с Гитлером и Муссолини? Ведь количество сербов и русских, погибших за нынешнюю свободу Европы, несопоставимо ни с какими потерями: ни с французскими, ни с английскими. Но после Нюрнбергского процесса такой бронированной пощечины еще не получали. Что на очереди?

Почему бы МИДу и военному министерству не стать последовательными и не впустить немецкие танки прямо в Москву? Мне представляется, что наши министры уже созрели для этого.

Иначе они бы не позволили НАТО так беспардонно хозяйничать на Балканах.

И вот, забыв собственную жертвенную и все же победоносную историю, Россия умильно глядит, как распоясавшаяся военщина по-бандитски марширует в братской Сербии. Кого же больше всех волнуют несбывшиеся планы Гитлера и Муссолини, неужто канцлера Коля или же госпожу Олбрайт вместе с двумя нашими министрами Сергеевым и Примаковым? И зачем только такое правительство и такие министры? Да ведь и Федеральное Собрание жалеть не стоит, если депутаты и сенаторы не остановят натовский произвол в Сербии, не утихомирят эту бультерьерскую свору.

Дорогой наш друг, Радован, держитесь и не сдавайтесь!

Василий Белов, писатель. Вологда».

Хорошие документы для истории. Сражающийся за правду Белов. И молчание наших политических элит.

Сегодня понятно уже не только Белову, но и всем россиянам, что наши правительственные чиновники вместе с бездарным и прозападным президентом Борисом Ельциным предали братскую Сербию. Надеялись получить экономические дивиденды да благостное расположение Европы, а получили впоследствии продвижение НАТО к российским границам. Да жесткие, удушающие экономику, санкции. Отказавшись от поездки в Сербию, Белов давал мне понять, что ему тяжело ехать туда, где знают о нашем предательстве. Его боевые сербские единомышленники Радован Караджич и Ратко Младич сидели в Гаагских тюремных застенках, потому он и написал, что у него «нет с Сербией связи».

Я сознательно напомнил Белову о его прежних сербских заметках. Пусть они вернут ему силы, уверенность, что борьба за правое дело никогда не бывает напрасной, что в памяти потомков останутся имена тех, кто предал братьев по оружию, и тех, кто был с ними в тяжелейшую пору вместе.

Письмо шестьдесят девятое

Анатолий Николаевич!

Нет, я ничего не перепутал, помню, как Коптев делал карьеру в армии. Он был ефрейтором, теперь, видимо, генерал. Я уже тогда чувствовал, чем кончится дело, он ступал по служебной лестнице слишком уверенно. Спроси, при случае, почему он забыл Красное Село – в/ ч 61240? Я и то не забыл. Помню детали, вплоть до эпидермофитии, от которой мы освобождались, бегая по утрам босиком по реке. Не знаю о Риге ничего.

А за Коркодыма спасибо. Как ему подсобить – не знаю. Виноваты Швыдкие и Лужковы. Как дела с оппозицией в Думе? Скажи привет Галине, Бабурину и другим. Вгорячах я написал тебе грубость. Теперь каюсь.

Получил ли ты то письмо? Сигнал о зимней поездке в Тимониху сам жду. Когда будет баня, тогда и двинем, то есть уже не зимой, а летом.

Поклон сыну, Гале и друзьям, восстановившим монастырскую стену.

До свидания.

Белов.

17 ноября 2004. Вологда.

Настырность Белова вынудила меня идти в Министерство обороны и вновь встречаться с генералом Игорем Коптевым. Тот хмуро посмотрел на меня, а потом широко заулыбался: «Я же сказал, что Василий Иванович спутал меня с кем-то», – пояснил он, узнав о цели моего визита. Затем скороговоркой добавил: Не довелось мне с ним служить в Красном Селе, в то время я был в Риге!».

Передав эти слова генерала Белову, я получил в ответ отповедь. Правда, Василий Иванович тут же извинился. Ему почему-то так хотелось заполучить единственно правильный ответ, что он служил вместе с Коптевым. Зачем ему дался этот служака Коптев, Василий Иванович так мне и не ответил. Видимо, служба в армии крепко зацепила его, там он вместе с ефрейтором Коптевым превозмогал всяческие невзгоды. А когда пришла весть о том, что знакомый однополчанин вдруг стал генералом, то его явно заинтересовал такой неожиданный карьерный рост – служил парень ефрейтором и вдруг становится генералом. Как это возможно? А может, Белов просто хотел возобновить дружеские отношения, встретиться с бывшим однополчанином и повспоминать юность, ведь запомнился ему эпизод с беготней по траве в утренней росе.

Еще в письме Белов поразил меня в который раз своим неравнодушным отношением к людям, встречающимся на его жизненном пути. Ворошит память и хочет, чтобы генерал вспомнил, как они служили в Красном Селе. Передает мне благодарность за участие в судьбе художника Владимира Коркодыма. Не забыл знакомство в Борисоглебе с реставратором Рыбниковым, который восстановил падающую монастырскую стену и на которого писателю постоянно жалуются писарчуки. Поражаешься не только такой живой памяти, но и тому неравнодушному отношению к людям, которое по нынешним временам является редкостью.

Мы часто говорили с Беловым о том, что русские люди не умеют помогать друг другу. Рассказал ему даже известную притчу про жадного крестьянина с его немудрой позицией: «Пусть лучше у меня корова сдохнет, чем у соседа будет две». Белов, погруженный в себя, замкнутый, казалось, ни на какие шутки не реагирующий, вдруг начал заливисто и гулко смеяться. У него был острый ум. Он всегда был очень обеспокоен фактами равнодушия, которое прорастает, словно плесень, в душу русского человека. Равнодушные люди, оказывается, страшнее открытых врагов – с теми можно справиться, их знаешь, а вот побеждать равнодушных сложнее. Белов приводил пример, как он усовестил на улице расхристанного юношу за матерные слова, а мимо идущие люди не поддержали его, и тогда парень, видя отсутствие широкого противодействия, пошел сквернословить дальше.

Художник Коркодым жил и работал в мастерской, расположенной в старом московском доме, подлежащем ремонту. Чиновники вознамерились выкинуть живописца, прибрав лишние жилые площади себе. Толя Заболоцкий попросил меня защитить своего друга. О том же сказал и Белов. Я приехал в мастерскую познакомиться и с творчеством художника, и с его проблемой. Картины Коркодыма, особенно деревенские зимние пейзажи, сразили меня сразу и красотой, и самобытностью. Во всех работах чувствовалась любовь к России. В мастерской бился живой пульс творчества. Меня привлекли также резкие и честные суждения Коркодыма о живописи. Отрадным было то, что теоретически ратуя за оригинальность, свежесть красок, контрастность дополнительных цветов, он и в картинах собственных остается или старается остаться верным этим творческим принципам.

Когда Коркодым узнал, что один из моих любимых художников – Левитан, то долго рассказывал о том, что он любит писать природу зимой, а Левитан – осенью. Затем вспомнил, как Левитан, будучи за границей в богатой Ницце, вдруг вспомнил живописные Сокольники и написал в письме к А.М. Васнецову проникновенные слова: «Нет лучше страны, чем Россия! Только в России может быть настоящий пейзажист».

После разговора с министром культуры и направления депутатского запроса мэру столицы мне удалось сохранить мастерскую за художником. Впоследствии я гостил у него вместе со своим другом-орнитологом, директором Хинганского заповедника Владимиром Андроновым, и купил себе картину – панораму зимнего пейзажа северной лесной деревушки.

Письмо семидесятое

Дорогой Анатолий Николаевич!

Спасибо за письмо и за то, что ты не обиделся за предыдущее. Но я убежден, что насчет Игоря Коптева я не ошибся. Ты забываешь, что мы служили в КГБ, что имя на Руси давалось одно, второго имени не было. Впрочем, в КГБ, м.б., было и два, и три. Его служба в Риге вполне была какой-то дополнительной.

Постарайся добить Швыдкого.

Еще просьба: устрой меня в лечебницу, которая в твоей области. Она платная, добротная. Адрес ее – Малые Соли, ехать от вокзала по Костромской дороге.

Привет жене Гале и сыну. Белов. 27 ноября 2004 г.

Личной неприязнью к министру культуры Швыдкому Василий Белов не страдал. Вел непримиримую борьбу, как и другие писатели-патриоты, с его подлой деятельностью, направленной на разрушение подлинно народной русской культуры и национального самосознания. Тут поиск компромиссов не рассматривался.

Мне без Белова был понятен шоумен от культуры Швыдкой. Его передачи «Культурная революция» вызывали общее негодование, так как они действительно наносили оскорбление национальному достоинству русского народа. По одним только названиям тех передач, а они были не безобидны, наоборот, разжигали национальную рознь, становилось понятно, почему люди прозвали Швыдкого «министром бескультурья». А он безнаказанно развивал тему за темой – «Русский фашизм страшнее немецкого», «Патриотизм – последнее прибежище негодяев», «Мат – неотъемлемая часть русского народа».

На посту министра Швыдкой не только занимался разложением нравственности общества, но и предпринимал попытки незаконно передать Германии бесценную Бременскую коллекцию, стоимость которой более полутора миллиардов долларов. Он даже успел издать приказ об исключении из музейного фонда России 364 музейных экспонатов и отправке их немцам.

Только благодаря усилиям депутатов Государственной Думы удалось остановить данное преступление. Мне пришлось дважды выступать по этой скандальной теме. Выступил я и против тех масштабов коммерческих сделок, которые пропихивал прагматичный Швыдкой, создав из министерства целую индустрию по зарабатыванию денег на организации постоянных выставок за рубежом. Как правило, вывоз уникальных картин и сокровищ Эрмитажа и Кремля заканчивался их порчей. Так, при перевозке в Америку была порвана картина Рембрандта «Портрет пожилой женщины», вместо страховой суммы в 12 миллионов долларов нам предложили в порядке компенсации всего лишь 1,8 миллиона долларов.

По личному указанию Швыдкого происходила кадровая зачистка во всех подведомственных ему культурных учреждениях, где руководителями были деятельные подвижники-русофилы и патриоты. Замена на своих произошла в Большом театре, Московской и Петербургской консерваториях, Центральной студии детских и юношеских фильмов им. Горького, музея Л. Толстого на Пречистенке, Государственном Академическом симфоническом оркестре, Центральной музыкальной школе при Московской консерватории, Академии танца Московского хореографического училища. В прессе и на телевидении была заказана иезуитская кампания по травле всемирно известного русского композитора М. Плетнева и его Российского национального оркестра.

Когда «министр бескультурья» выступил в Госдуме против введения квот на прокат американских фильмов, мы, депутаты, устроили ему головомойку. На нашу критику, почему на экранах телевидения и в фильмах, оплаченных бюджетными народными средствами, столько много фактов фальсификации истории, пошлости, бандитских разборок, воспевания уголовного мира, Швыдкой без стыда и совести сказал: «Когда социум бандитский, то и герой может быть бандитом. Ничего в этом страшного нет».

После каждого проступка и русофобского выпада Швыдкого мне приходилось обращаться в правоохранительные органы.

Стоило Счетной палате уличить министра, руководителя телеканала «Культура», в нецелевом использовании бюджетных средств и выписывании себе, родному, умопомрачительных гонораров за ведение бездарной передачи «Культурная революция», как я направил депутатский запрос Генеральному прокурору В.В. Устинову, в котором попросил дать юридическую оценку нарушениям.

В частности, я писал: «Выделяемые «Телеканалу «Культура» субсидии использовались произвольно. При этом размеры оплаты труда ничем не ограничивались, суммы надбавок и премий составили от 500 до 1500 % от должностных окладов. Анализ заключенных договоров на оплату определенного вида услуг показал, что они производились без каких-либо расчетов. Произвольно составлялись и договора, в соответствии с которыми устанавливались размеры вознаграждения Министру культуры М.Е. Швыдкому (в общей сложности на 976 600 руб.)».

Ответ я получил не из прокуратуры, а от начальника ГУВД г. Москвы, генерал-майора милиции А.А. Тюканько. Он прислал мне постановление об отказе в возбуждении уголовного дела. Так Швыдкой ушел от ответственности.

Не удалось мне привлечь его к суду и за содействие в контрабанде и вывозе культурных ценностей. Скандал в печати тогда был громкий. После того как я получил от честных следователей, которым запретили доводить уголовное дело до логического завершения, кипу важных документов, я выступил в Госдуме с требованием взять под парламентский контроль расследование данного дела. Главное, мне удалось засветить эту проблему. Журналисты из телевидения и газет стали активно расспрашивать меня о подоплеке уголовного дела, и, конечно, о причастности к нему Швыдкого, а затем и тиражировать мои заявления.

Я раздал всем мой запрос на имя Генерального прокурора В.В. Устинова:

«Уважаемый Владимир Владимирович!

27 октября 1997 года по факту контрабанды ювелирных изделий и культурных ценностей было возбуждено уголовное дело в отношении Ефимович Анны Борисовны, гражданки России и Израиля, проживающей в г. Москве (Ленинский проспект, д. 66, кв. 149) и работающей директором антикварного магазина ТОО «Акция-Лтд».

В ходе расследования было установлено, что А.Б. Ефимович, используя свое знакомство с Швыдким М.Е., содействовала перевозке в Швейцарию под видом демонстрации в музее произведений искусства. Выяснилось, что жена М.Е. Швыдкого – Швыдкая М.А. регулярно пользовалась услугами А.Б. Ефимович в реализации через ее магазин предметов искусства.

Прошу проинформировать меня о том, чем закончилось следствие, а также уточнить степень причастности М.Е. Швыдкого к делу А.Б. Ефимович».

Ответ не заставил долго себя ждать. Первый заместитель Генерального прокурора России Ю.С. Бирюков сообщал мне:

«Уважаемый Анатолий Николаевич!

Генеральной прокуратурой РФ рассмотрено Ваше обращение о результатах предварительного расследования уголовного дела в отношении Ефимович А.Б. и степени причастности к этому делу Швыдкого М.Е.

Установлено, что 17.10.97 г. Шереметьевской таможней возбуждено уголовное дело в отношении гражданки России и Израиля Ефимович А.Б. по ст. 188 УК РФ. Основанием для возбуждения уголовного дела явился факт совершения Ефимович А.Б. контрабанды ювелирных изделий в крупном размере.

С учетом собранных в ходе следствия доказательств Ефимович А.Б. обвиняется в совершении преступлений, предусмотренных ст. 188, ст. 174, ст.201.

Поскольку обвиняемая скрылась от следствия и суда, 10.03.99 г. она объявлена в розыск, и 17.05.2000 г. производство предварительного следствия приостановлено по основаниям, предусмотренным ст. 195 УПК РСФСР.

Сведения, изложенные в Вашем обращении, о причастности Швыдкого М.Е. и членов его семьи к уголовному делу Ефимович А.Б. будут проверены в ходе дополнительного расследования.

Поэтому предварительное следствие по делу возобновлено. В настоящее время уголовное дело находится в производстве СО при ЛУВД в аэропорту Шереметьево.

Ход следствия по уголовному делу контролируется Генеральной прокуратурой РФ».

В ходе этого дополнительного расследования следователи сделали еще одну утечку, что О.П. Ярмольник, жена артиста Л. Ярмольника, также прибегала к услугам Ефимович. Использовать информацию для служебного пользования и подставляться под навешивание антисемитского ярлыка я не стал. То есть, повторный запрос не писал. К тому же прокуратура и не особо жаждала наступать на пятки Швыдкому. Это я понял из последующего ответа: уголовное дело, мол, продолжает расследоваться, но Швыдкой вне подозрений. На вопрос, вернется ли вывезенный антиквариат на сумму в 2 миллиона долларов и картина Айвазовского на сумму в 44 миллиона рублей, я вообще не получил ответа.

Все свои выступления в Госдуме против «министра бескультурья» и копии депутатских запросов я регулярно высылал Белову. Ему они были необходимы для бесед с писателями при сборе подписей за отставку Швыдкого. Эту акцию мы задумали вместе с ним. Он будоражил коллег, а я ходил по Госдуме и собирал подписи депутатов.

Так как нравственник Белов не мог смириться с антикультурной политикой министра, то ключевой фразой в его письме, которое написано на открытке, и стало предложение: «Постарайся добить Швыдкого».

В санаторий «Малые Соли» Василий Иванович не поехал, несмотря на то, что договоренность с директором была железная. Помешала поездка в Москву на вручение Государственной премии России в области литературы и искусства.

Письмо семьдесят первое

Ох, Толя!

Знал бы ты – тяжка писательская судьба! Заметил ли ты, что пишу я еще на хасбулатовском бланке?

Я чуть не ошалел от величины этой подачки, даже иконы начал реставрировать, даже пишу на хасбулатовском бланке, вот до чего довели! А вообще виноват только я сам. До того вскружила мне голову эта премия, что я совсем запутался! Беда в том, что и ты, Николаевич, и Валера Страхов вознесли меня, это и сбило меня с панталыку. Иначе бы приехал и облобызал тебя персонально!

Да еще подачка была столь велика, что я перепугался в прямом смысле. Меня возили на «Волге» за этой премией. Как я выдержал эту поездку, до сих пор не пойму? Да! Начал даже иконы реставрировать и молю Бога, чтобы не оставил меня и впредь! Не оставляй меня и ты! Не оставляй!..

Писать кончаю из жалости к твоим глазам! У тебя, вероятно, и нету такой большой лупы.

До свидания. В. Белов.

Привет Гале и сынам!

В. Белов. 5 декабря 2004 г.

Указ о присуждении Василию Белову Государственной премии России в области литературы и искусства подписан был Президентом страны 12 июня, а само вручение состоялось гораздо позднее. Белов как раз пишет о том, с каким излишним волнением он пережил на днях это событие. В письме было три неприличных слова на эту тему, и я их из этических соображений убрал.

Трилогия «Час шестый» давно заслуживала государственного поощрения. Друзья и почитатели таланта Белова это понимали, хлопотали, писали… И вот Господь, а еще и Президент услышали голос общественности. Премия настигла гения. Только тот оказался в растерянности. Понятно, почему. Десятки последних лет ему доставались от чиновников всех рангов и мастей лишь обвинения да угрозы. Неожиданно травля разом закончилась. В нем признали патриота, оценили его талант, труды, подвижничество. И как прилично оценили – дали премию в размере десяти тысяч долларов! Он сроду таких денег в руках не держал. Разволновался не на шутку… Вечерами только и мучал себя вопросом, брать или не брать эту подачку. От роя этих противоречивых мыслей еще печальнее становилось на душе. Он чувствовал пустоту в голове и странное волнующее томление во всем теле. Да, прощайте бедность, отсутствие средств к жизни, упреки жены… Но, до свидания и та внутренняя свобода, что позволяла господствовать над своими чувствами, оставаться публицистом с непримиримой враждой к антинародной власти и не чувствовать себя вечно благодарным или тем более обязанным чем-либо этой власти. Нет, он не будет заискивать перед властью и не перейдет из отряда обличителей в просвещенные сторонние наблюдатели. А вот позволит ли теперь себе отнестись с оскорбительным пренебрежением к кремлевским правителям?!

Я убеждал Белова, что он, в отличие от большинства либеральных прозападных деятелей культуры, не прибегал к безусловно неблаговидным средствам для получения премии. Премия выдается вследствие большой справедливости. И если русофобы, разрушители нашего Отечества, гордятся даже своими пустяковыми достижениями, то мы, русские люди, имеем право гордиться только высокими нравственными достижениями своих светочей культуры. Мне приходилось говорить об этом и с трибуны Государственной Думы, приводя крепкий аргумент, что если государственные награды не получают такие просветители и подвижники, как Василий Белов и Валентин Распутин, то награда сама по себе обесценивается.

Примерно в том же духе «воспитывал» Белова и вологодский художник, академик Валерий Страхов.

А Белов в ответ говорил мне, а теперь вот и написал: «Беда в том, что и ты, Николаевич, и Валерий Страхов вознесли меня, это и сбило меня с панталыку. Иначе бы приехал и облобызал тебя персонально!». Потом грустно добавил: «Не оставляй меня и ты!».

Еще я убеждал Василия Ивановича, что никто не заставляет его жертвовать самыми важными личными интересами и уступить чувству самосохранения, никто не побуждает оставить сопротивление и не писать критику. У него как было, так и есть то чувство собственного достоинства, которое побуждало и будет побуждать его бережно сохранять свою независимость. Из всех несчастий, какие могут обрушиться в зрелом возрасте на честного писателя, – это потеря доброго имени, а его-то он как раз и не собирается отдавать и разменивать.

Белов съездил в столицу и получил из рук Президента страны заслуженную премию.

Тот факт, что получение государственной награды подтолкнуло писателя к реставрации икон, я понял, как благодарность Всевышнему за то, что не позволил власть предержащим бросить его на старости лет в сети забвения, а наоборот дал совершиться акту справедливости. Я видел отреставрированные Беловым черные доски и ахнул от удивления, насколько профессионально он освоил это искусство. В который раз согласился с мыслью великих мудрецов, сказавших, что если человек талантлив, то талантлив во всем. Еще я заметил, что премия и реставрация икон помогли Белову вернуть внутреннее самоудовлетворение… Писатель, одаренный твердым и непоколебимым характером, снова стоял в боевом строю.

На радостях Василий Иванович подарил мне маленькую лупу для чтения его писем, оставив большую себе.

Из письма я понял также, что Белов учел мое прежнее замечание – передавать привет не одному, а двум моим сыновьям.

С упоминанием «хасбулатовского бланка» он все же ошибся. Подвела память. Видимо, не красного словца ради написал про «тяжкую писательскую судьбу». «Хасбулатовский бланк» – это бланк народного депутата РСФСР. Во главе Верховного Совета стоял Руслан Хасбулатов. А вот Верховный Совет СССР возглавлял Анатолий Лукьянов. Потому бланк народного депутата СССР, на котором отписал мне письмо Белов, стоило назвать «лукьяновским».

Письмо семьдесят второе

Дорогой Толя!

Поздравляю тебя и твое семейство с Новым годом! Спасибо хоть ты не забываешь меня. К сожалению, по здоровью не могу приехать в столицу, а то бы давно прикатил, и писать не могу, сам видишь, рука сломана в запястье и не действует… Только теперь понял, что здоровье-то надо беречь смолоду. Береги его хоть ты, ничего не ломай! Кости, зубы и т. д. Скажи Гале, чтобы она берегла тебя, авось и я с тобой доживу до следующего Президента. А насчет газет, не обязательно тебе читать все, и без них все понимаешь.

Молодец, съездил с Бабуриным за рубеж (кстати, нелья его, Бабурина, двинуть на место Путина?). Я бы за Бабурина проголосовал, хоть он и толст. Кстати, кандидатов надо готовить сейчас. Потом будет поздно.

Двигай свою новую книгу! Я написал бы тебе свое предисловие, если б не увяз по уши в книге о Гаврилине. Подсоби ее издать, и тогда я, может быть, и тебе подсоблю. Про тебя я все почти знаю (помнишь ли то мое письмо, с которого началось наше знакомство? Я ругал тебя за то, что ты хотел перенести столицу из Москвы в Ярославль). Слава Богу, Русь теперь не та, какая была при Александре Невском. Никакая Тугова гора ей уже не страшна, хотя, чем бес не шутит, Украину вон чуть не потеряли. Надеюсь, Америке ее не купить, не хватит денег…

Приспосабливайтесь к новым законам и выигрывайте схватку с Золотыми долларовыми кругляками! Не мешало бы всем нам встать как на Туговой горе! Преодолеем и семи, и пяти-процентные барьеры.

Скажи Бабурину и всем твоим и его друзьям о моем предложении и поздравь их с Новолетием! Я молюсь перед святым Николой, коего он, Бабурин, мне подарил. Каждое утро молюсь!

Толя, зачем ты со мной на «вы»?Гале и твоему сыну поклон.

До свидания.

Белов. 14 декабря 2004 г.

Мои робкие советы Белову, что с получением государственной премии из рук Президента он не потеряет независимости и не изменит себе, а продолжит гнуть свою линию на смену враждебного стране режима, не прошли мимо него. Учел писатель-боец, раз, недолго думая, предложил на выборах поменять Владимира Путина на Сергея Бабурина. Наша партия как раз и заявила о таком намерении. Лишь обязательства перед союзниками и поддержка другого кандитата от патриотических сил, а еще высокая планка при сборе подписей не позволили Бабурину принять участие в президентской гонке.

Мы с Бабуриным слетали в Сербию, как планировали. Жаль, в наших беседах с сербами не присутствовал Белов. Но я передал тамошним партийным руководителям опасения мудрого русского писателя о том, что если враги Сербии смогут разобщить народ, то сербы проиграют. В годы Великой Отечественной войны вся Европа под фашиствующими знаменами жаждала нашего разобщения, но мы выстояли, стали более сплоченными и одержали победу. По мнению Белова, сербам надо помнить слова полководца Кутузова, что на исход войны с Наполеоном будет влиять дух народа, а не решения командиров. Дух войск будет главным в победе. Без него – не поможет никакое оружие.

Пройдет время, и опасения Белова оправдаются. Американские громилы сломят дух сербов и те выдадут им для несправедливого, мстительного суда в Гааге своих же героев Караджича, Младича, Шешеля и других. Позором покроется такая славянская политика.

Пророческим окажется опасение писателя и о потере Украины. Россия ее не просто потеряла, а проморгала, уступила без боя американским жандармам с глобалистскими наклонностями. Правда, Белов все же допустил одну ошибка, заявив: «Надеюсь, Америке ее не купить, не хватит денег». Ой, как хватило!.. Вложили в оранжевую революцию, ведомую бандеровскими молодчиками, ни много ни мало, а четыре миллиарда долларов и, совершив государственный переворот, посадили на трон своего проамериканского Президента.

Мы с Бабуриным, как и Белов, предупреждали высокопоставленных чиновников: займитесь Украиной, поддержите там здоровые политические силы, ориентированные на Россию, иначе будет беда. Я даже требовал отказаться от ратификации Договора о дружбе и сотрудничестве с Украиной, в котором не прописано ее участие в союзном государстве, но есть статья о передаче Крыма и Севастополя.

Тот же Белов на своем юбилейном вечере в храме Христа Спасителя требовал от председателя Совета Федерации России Сергея Миронова вернуть Крым и Севастополь. На что федеральный чиновник встревоженно заявил: а как это можно сделать? Ответ на этот вопрос даст впоследствии Владимир Путин. Это будет его главный гражданский подвиг.

Жаль, патриот Василий Белов не доживет до дня воссоединения Крыма и Севастополя со своей исконной родиной – Россией. Он бы больше всех гордился этой победой! Он добивался ее всю свою жизнь!

Пожелание Белова встать за Отечество, как в древние времена ярославцы встали за него на Туговой горе, указывает на его великолепные знания истории. Не прошли даром его копания в архивных материалах, когда он писал пьесу «Князь Александр Невский».

Битва на Туговой горе с ордынцами произошла в 1257 году. Не захотели вольнолюбивые ярославцы выполнять указание монгольского хана Мунке о проведении перепеси населения, которое позволило бы ему улучшить качество сбора налогов и организацию рекрутчины. Вместе со своим князем Константином Всеволодовичем вышли ярославцы на неравный бой и полегли все на правом берегу Которосли, там, где раньше находилась Тугова гора, а потом появились Церковь Параскевы Пятницы и микрорайон Ярославля. Никто из других земель Северо-Восточной Руси не восстал тогда, смалодушничали славяне… Город Ярославль, безусловно, был разорен и сожжен. Павшие в бою были похоронены как раз на горе, впоследствии названной Туговой из-за того, что там скорбели и тужили родственники по героям.

В последних письмах все больше чувствовалось дружеское расположение Белова ко мне. То он называл меня «дорогой и верный в друзьях Толя», то умолял: «не оставляй меня», то просил извинение за грубое слово, то безоглядно бросался в драку с моими недругами, то напоминал: «спасибо, что хоть ты не забываешь меня», то вдруг вспоминал историю десятилетней давности, как я хотел «перенести столицу из Москвы в Ярославль», то вот спрашивает: «зачем ты со мной на «Вы»». Я знал, что Белов умел ценить дружбу, и как только у кого-то из его друзей случалась беда, он кидался, сломя голову, на подмогу. Когда великий казачий композитор Виктор Захарченко после ужасной автомобильной катастрофы попал в реанимацию, то первым человеком, которого он увидел после операции, был Василий Белов, примчавшийся из Вологды в Краснодар.

Я давно чувствовал, какие прочные дружеские узы связывают наши отношения, и тому был очень рад. Воспринимал сложившуюся дружбу со сдержанной гордостью, дабы не перестать учиться у писателя-классика и чувству Родины, и радости жизни, и ответственности за будущее России.

Письмо семьдесят третье

Толя! Предисловие к твоей книге все же написал, двигай её… Может добавить чего, так сам добавь. 1 января 2005 г.

У писателей, а у великих тем более, времени всегда в обрез. Я бы не просил Белова сделать предисловие к книге, если бы это была художественная проза, но впереди были выборы и мне для встреч с избирателями нужен был сборник публицистики, куда вошли бы актуальные беседы, выступления, диалоги, статьи, которые касались моей деятельности. Они уже были опубликованы в газетах и журналах. Стоило лишь собрать их под книжной обложкой.

Белов в предыдущем письме пожаловался на дефицит времени, сообщил, что увяз в повести о композиторе Гаврилине, а то «написал бы тебе свое предисловие». И вдруг что-то у него изменилось. Приходит письмо, а там драгоценная статья. Текст скоротечный, немного сумбурный и я, воспользовавшись разрешением автора, чуток его подправил, формализовал. Впечатления и эмоции остались от автора, а названия органов власти, к примеру, пришлось правильно вписывать мне.

Книга «Русская оппозиция» вышла в издательстве «Рыбинское подворье» с предисловием Белова. Так как к тексту он не поставил заголовок, то я придумал свой – «Пятнадцать лет в политике».

На выборах книга была востребована избирателями. В ней, кроме моих статей и бесед, впервые были обнародованы фотоснимки с друзьями и известными единомышленниками – Бабуриным, Беловым, Распутиным, Солоухиным, Солженицыным, патриархом Алексием II, Куняевым, Бурляевым, Стекольщиковым и многими другими.

В предисловии в основном речь шла о политике:

«Анатолия Грешневикова смело можно занести в книгу рекордов Гинесса, так как он бессменный депутат российского парламента. Кажется, их осталось трое в Государственной Думе России, депутатов, избранных в регионе пять раз подряд в высший законодательный орган страны. Среди них и автор этой новой книги Анатолий Николаевич Грешневиков – писатель, эколог, краевед.

Пятнадцать лет назад ярославцы впервые доверили ему право представлять и защищать их интересы в высшем законодательном органе страны – Верховном Совете РСФСР. Теперь уже другая страна, и парламент называется Государственной Думой России, а народ постоянно из большого представительства разных членов партий, несмотря ни на что, выбирает подавляющим количеством голосов своего проверенного и надежного депутата – Анатолия Грешневикова.

Все пятнадцать лет я видел в работе этого честного, скромного и искреннего человека. Скажу без натяжки: это настоящий русский патриот. За ним стоят десятки принятых законов, тысячи конкретных полезных дел во благо россиян, а еще – сотни километров отстроенных дорог и газопроводов, школы и больницы, дома ветеранов и православные храмы. И мне, как бывшему депутату Верховного Совета СССР, конечно же, понятно, почему ярославцы гордятся своим депутатом.

Пятнадцать лет он сражался за Россию, за то государство, которое дорого нам с ним, – это страна Есенина и Рубцова, Достоевского и Васнецова, Гагарина и Терентия Мальцева. Мне понятно его первое выступление в первый день с кремлевской трибуны Первого съезда народных депутатов РСФСР. Оно уже тогда пронизано было болью за Россию. Помню и его последнее, то есть недавнее, выступление в Государственной Думе России, когда он убеждал своих коллег поддержать его законопроект об увековечивании памяти жертв трагедии 1993 года, расстрела парламента. Он никогда не отмалчивался, не имел привычки скрывать свою позицию… Выступал не часто, но всегда по делу, по главным принципиальным вопросам. На долю Анатолия Грешневикова выпало немало испытаний, но он с честью выдержал их, никогда не пошел против своей совести, никогда не поддерживал антинародные решения и законы правительства.

Пятнадцать лет он работает в комитете по экологии. Стоял у истоков развития экологической политики страны, сделал много полезного для становления природоохранного законодательства, будучи автором многих законов о лесе, воде, животном мире, заповедниках и т. д. Экологи России дважды отмечали его труд орденом «За охрану природы» и присвоили ему почетное звание «Зеленый человек года».

Мне кажется, что если бы Анатолий Грешневиков за свои пятнадцать лет общественной и парламентской деятельности сделал бы только одно дело – спас от разорения десятки православных храмов и монастырей, то и этого было бы достаточно для высокой оценки его деятельности. А он помог восстать из пепла и разорения не одному десятку храмов. Патриарх Московский и всея Руси Алексий II лично наградил его святым орденом Русской православной церкви. Также, для оправдания своего пребывания в Думе, Анатолию Грешневикову достаточно было бы оставить после себя лишь одну замечательную правдивую книгу «Расстрелянный парламент», либо организовать один Норский заповедник, либо построить одну школу в родном поселке Борисоглебский, либо поддержать в трудную минуту добрые таланты России – Юрия Клепалова, Владимира Солоухина, Владимира Андронова и т. д. Мне кажется, одного доброго дела достаточно… Но ведь за ним десятки правдивых книг, сотни реализованных экологических и других проектов.

Представляемая читателям новая книга Анатолия Грешневикова – это не обычный отчет общественного и государственного деятеля о проделанной работе, это важный и беспристрастный документ, подтверждающий значительные этапы политической и общественной жизни депутата Государственной Думы России, его мысли, поступки и дела. Книга воспроизводит событийную ткань жизни России, активным участником которой был сам автор. По сути, это архив действующего политика, так как в сборнике публикуются интервью и беседы депутата, публиковавшиеся на протяжении пятнадцати лет в региональной и центральной печати.

Василий Белов».

Книга была подарена и автору предисловия. Белов прочел несколько страниц, где рассказывалось о строительстве школ и домов ветеранов в сельской местности, и недоуменно спросил меня: «И как тебе удалось столько налопатить?..». «Ты больше сделал, Василий Иванович, одна харовская дорога чего стоит!», – парировал я. «Нет-нет, куда мне, ты настроил больше…», – грозно заявил писатель. «Да не будем считаться, Василий Иванович, все для людей, для земли!» – заключил я. Он с радостью согласился: «Вот это правда!..».

Письмо семьдесят четвертое

Дорогие Грешневиковы! Я не поздравил Вас с Рождеством и Богоявлением. Поздравляю, хотя и поздно. Толя, слава Богу, ты сейчас понял, с кем мы имеем дело. Спасай меня от Коняева перед Ольгой Ивановной Яриковой, редактором ЖЗЛ (ее телефон 972 21 82), адрес – «Молодая гвардия», Москва, Сущевская, 21. Почтовый индекс 127 994. Иначе мне хана (подключи хотя бы и Бабурина).

Ни Лебедева, ни учительницы я не знаю. Так что она, учительница-то, права. Письмо бы я сохранил, если б, действительно, она что-либо о тебе писала. Я бы письмо это сохранил. А так жулики они – и Щербаков, и Лебедев! Скажи поклон Гречухину, если увидишь, и пришли книгу, что вы задумали, если она выйдет (о деревне). Надо все скорее фиксировать и публиковать.

Наплюй пока возиться с театром, экономь время, а то Жириновские опять входят в моду, и Дементьевы, так называемые поэты. Пока мы живы, надо успевать… Бориса Штоколова уже не вернешь. Но мы с Распутиным еще живы… А то «Единая Россия» не зевает, хоть и перепугались с так называемой монетизацией. Я вот послал только что агитку на Лужкова в «Наш современник», так как я против этого остолопа.

Привет Гале и сыну, и Саше Рыбникову.

До свидания.

Я сейчас ложусь в больницу. Оля едет в Москву к дочери. Буду в больнице недели две, а там и Пасха близко, так что еще поживем!

Как напишу о Гаврилине, сразу сообщу.

Будь здоров и удачлив.

В. Белов. 20 января 2005 г.

В тот же день, после получения письма, я послал Белову, выполняя его просьбу, книгу о деревне с многообещающим названием «Летопись ярославских сел и деревень». То была действительно летопись.

Два года ярославский ученый люд, именуемый краеведами, рыскал по моей инициативе по всем заброшенным и малодворным деревням и усадьбам области, собирая не самовары и иконы, а воспоминания старожилов, документы, фотографии, то есть ту историю, что оставили предки. Цель была одна – оставить эти бесценные сведения для будущих поколений, издав их большой книгой-альбомом. А чтобы разжечь в краеведах, отряд которых состоял из учителей, музейных работников, лесников, ученых, библиотекарей, школьников, живой интерес к поиску и написанию статей, я вместе с Сергеем Бабуриным объявил конкурс под названием «Летопись ярославских сел и деревень». Поощрительные призы за лучшие работы – компьютеры, телевизоры, фотоаппараты, собрания сочинений Валентина Пикуля.

Два года я разъяснял по местному телевидению и в прессе о значении конкурса. Краеведы – народ понятливый, уловили мои мысли о том, что история России складывалась из истории сел и деревень. Еще русский ученый В.С. Ключевский утверждал: «В России центр на периферии».

Краеведы соглашались со мной, и я об этом написал в предисловии к книге, что неизвестно, как бы сложилась история России, если бы ратники из ярославских сел и деревень не выходили на Ситскую и Куликовскую битвы, против польско-литовских самозванцев в Смутное время и французских войск Наполеона, если бы не участвовали в первой и второй мировых войнах. Общеизвестно, что конструктором легендарного танка Т-34 является ярославец Кошкин. Да и родиной непобедимого адмирала Федора Ушакова – рыбинская земля. Да и племена русские в единую нацию объединял, а затем давал благословение князю Дмитрию Донскому наш земляк из ростовского села Варницы преподобный Сергий Радонежский.

Что представляло бы из себя сельское хозяйство без ежедневного кропотливого труда целой армии ярославских крестьян, без романовской овцы, брейтовской свиньи, ростовского лука?! И как бедна была бы духовная и культурная жизнь страны без ярославских монастырей и дворянских усадеб, писателей и художников, ремесленных и песенных традиций! Никак из истории не вычеркнешь значимые имена светочей русской культуры и духовности-Николая Некрасова, Алексея Ухтомского, Серафима Вырицкого, Леонида Леонова, Льва Ошанина, Татьяны Дорониной и других.

Еще я написал в предисловии к книге: «Тема исторической памяти бесконечна сама по себе, но, благодаря краеведам, она раскрывается и начинает жить. Конечно, после разных открытий законы памяти возвращаются в нашу жизнь в соответствии с тем, как их представляют и видят сами краеведы. Но именно благодаря таким поискам на карте истории все меньше остается белых пятен».

«Летопись ярославских сел и деревень» вызвала у Василия Белова бурю эмоций. Он забрал у меня пару пачек с книгами. И как только кому-либо дарил нашу «Летопись», так звонил и, перечисляя все главы книги по порядку, говорил торжественным и зычным голосом, что они требуют награды:

– Отдельная премия за главу «Деревня – пример трудолюбия и мастерства»;

– Отдельная премия за главу «Деревня – основа развития дворянских усадеб»;

– Отдельная премия за главу «Деревня – оплот православия»;

– Отдельная премия за главу «Деревня – родина знаменитых людей»;

– Отдельная премия за главу «Деревня – источник крестьянских родословных»;

– Отдельная премия за главу «Деревня – кузница военных кадров»;

– Отдельная премия за главу «Деревня – родник русских песен»;

– Отдельная премия за главу «Деревня – хранилище легенд, говоров и топонимимов»;

– Отдельная премия за две последние главы «История забытых деревень» и «История заброшенных сел».

Василий Иванович усердно перечислил все главы книги и переспросил меня, не забыл ли он какую. А я в ответ спросил его:

– Где же взять столько премий, если в каждой главе десяток очерков разных краеведов? Я смог купить лишь Гречухину Володе компьютер, как победителю и автору, пишущему по сей день на допотопной печатной машинке. Ты, Василий Иванович, лучше себе спасибо скажи, без твоего великого труда «Лад» я бы не осмелился взяться за ярославскую «Летопись».

После разговора с Василием Ивановичем я передал от него привет Володе Гречухину. Тот вынашивал идею написания очередной книги о любимом Мышкине. Передал привет и Саше Рыбникову. Уважение к ним Белов сохранил надолго, ибо видел, какие полезные дела творят они.

«Летопись» у нас действительно получилась великолепной, полезной и расхватываемой по всем школам и библиотекам.

Упоминание Белова о талантливейшем певце Борисе Штоколове, а также о писателе-классике Валентине Распутине связано было с моим громким выступлением на заседании Государственной Думы России. Мне не удалось сдержать тогда эмоции от той бестолковщины, ханжества, пошлости, надругательства над русскими подвижниками и святынями, кои пропагандировало телевидение, да еще и вперемежку с этим запоздало попечалилось о кончине певца Штоколова, и я сказал:

«На этой неделе Россия простилась со своим великим сыном певцом Борисом Штоколовым. Все каналы были опечалены тем, что в последние десять лет он был изгоем в стране, не допускался на телевидение, со стороны государства никакой поддержки не имел. В этой ситуации я вспоминаю слова Есенина: «В своей стране я словно иностранец», потому что огромное количество людей, служащих культуре и искусству, и писатели В.Г. Распутин и В.И. Белов, и скульпторы наши, например, В. Клыков, и художники – все они изгои в нашей стране.

Пришло время узнать, как у нас будет выстраиваться государственная политика по развитию культуры, по поддержке национальной элиты. С тем, чтобы не дешевая, вульгарная эстрада царствовала на телевидении, а те люди, которые достойны этого».

Белов в последние годы на себе испытал, каково быть изгоем в родной стране, – ни одной книги от имени государства, ни одной телепередачи о творчестве писателя. Зато посредственный поэт Андрей Дементьев, которого Белов назвал в письме «так называемый поэт» не слезал с экранов телевидения. Ладно бы, требовал от властей большего внимания к развитию культуры, так нет, он пропагандировал себя, любимого. А в то же время полному замалчиванию были преданы истинно талантливые, самобытные поэты – Юрий Кузнецов, Николай Рачков, Станислав Куняев. О них, живущих и пишущих стихи о Родине в те дни, как и Дементьев, ни одного упоминания по телевидению и радио. Про великого певца русской земли, ушедшего из жизни, Николая Рубцова, вообще забыли. Мы с Беловым посчитали, а сколько Дементьев получил времени на телевидении за последние три-четыре месяца, и вышло – более часа. А великий поэт Юрий Кузнецов – ни минуты! Тут и кроется ответ, кто в России из русских поэтов изгой?!

Досталось в те дни и мне… Вернее, мстительные писарчуки продолжили травлю. Они перестали писать жалобы на меня Белову, поняв бесполезность таких наступлений, и решили завалить писателя письмами от народа. Одно такое письмо организовал Мартышин, оно, видимо, было написано под его диктовку учительницей рисования Людмилой Елкиной, которая учила меня в юности в школе. Мне было неприятно читать его, не потому, что престарелая, больная учительница, уже не выходившая из дома, вдруг раскритиковала меня за плохое отношение к писарчукам, заботящимся о местном монастыре, а потому, что это была одна из моих любимых преподавателей. Она помогла мне открыть дорогу не только в мир цветных красок, но и в мир русских сказок, так как я активно участвовал в организованных ею спектаклях, основанных на известных русских сказках.

Писарчуки распространили это письмо по поселку, и заявили, что направили его Василию Белову. Но учительница сказала мне, что не отправляла ему эту жалобу. Более того, она призналась, что ее, одинокую и больную, Мартышин навещал, и потому она не могла отказать ему в том злополучном письме.

Очевидно, организованный пасквиль на меня не был отправлен Белову по той причине, что они знали или предполагали, какую отрицательную реакцию вызовет их акция. И какой ответный шаг затем последует от известного писателя. Одна статья в газете «Время», разоблачающая клевету и неправду писарчука Щербакова, вызвала у них нервный шок и сумятицу. Получил отповедь и другой писарчук Лебедев, пытавшийся вразумить Белова и доказать ему, что Щербаков не такой уж и бездарный сочинитель. Немного времени потребовалось Белову разобраться в том, кто есть кто, за кем стоят порожние пустые словеса, а за кем реальные дела по возрождению православных храмов и монастырей. Отсюда и его четкий вердикт: «Жулики они – и Щербаков, и Лебедев!».

Письмо семьдесят пятое

Дорогой Толя! С праздником! 2005 г.

В конверт вложены еще две открытки. Не подписанные. Пустые. Одна поздравительная – «С днем защитника Отечества». Другая – с фотопейзажами родных мест поэта Сергея Есенина.

Василий Белов иногда так и поступал – вместо слов поздравлений к многочисленным праздникам высылал чистые открытки.

Письмо семьдесят шестое

Дорогой Толя, Анатолий Николаевич!

Не подберешь ли мне издательство? У меня все рубли благополучно закончились… Где угодно, в любую дыру – лишь бы гонорар.

Никита Михалков обещал меня окиношить, но когда это будет, а деньги жене уже нужны, черт бы побрал эти деньги!!!

В. Белов.

Больница ничего организму не дала.

Написано письмо на цветной фотооткрытке, где изображен Кирилло-Белозерский монастырь в зимнее время. Сюда мы не раз собирались вместе с Беловым приехать, но из нашей затеи так ничего и не получилось.

Обычно Василий Иванович ставит на послании дату написания, но в этот раз забыл ее поставить. На конверте обозначена дата отправки из Вологды – 10 марта 2005 г.

На просьбу Белова подыскать ему издательство для выпуска книги о композиторе Гаврилине я откликнулся незамедлительно. Договорился с директорами сразу двух издательств «Русский мир» и «Голос». Деньги под книгу и для выплаты гонорара пообещал выделить предприниматель Михаил Мендоса.

Убеждать директоров не пришлось. Достаточно было пересказать, какое значение писатель уделял творчеству композитора Гаврилина, в том числе музыкальному образованию и воспитанию молодежи. Ни для кого не было секретом, что Белов не единожды высказывался против широкой популяризации рок-музыки и поп-музыки. Но мало кто понимал, почему он это делает. Еще меньше людей вчитывались в критику писателя с тем, чтобы понять его аргументы, разобраться в том, кому выгодно заменять традиционную народную музыку на западную.

Дело было не столько в том, что Белову нравились музыкальные произведения с ярко выраженным русским стилем, отображающим идеалы и нравственные ценности предков, сколько в том, что ему ведомо было, к какой нравственной и моральной трагедии приведет следование принципам чужеземной музыкальной культуры. Русский человек, воспитанный вне традиционного народного искусства, впитавший в себя новые звуки, тембры, ритмы, мелодии, перестанет быть русским.

Тут Белов придерживался позиций великого русского современного композитора Георгия Свиридова. Хотя он еще не был с ним знаком, не читал его записки, а уже стоял на тех же принципах. Вот мысль, которую цитировал мне Василий Иванович с особым звучанием: «Дело не в неурядицах музыкальной жизни, не в борьбе направлений или в их идиллическом сосуществовании. Дело в том, что русская жизнь потеряла путь, направление своего движения. Разрыв между музыкой прошлой, между музыкой народной и музыкой современной усугубился до чрезвычайности. Русская жизнь, и в высоком своем смысле, и в бытовом, проходила соответственно с заповедями Христианского учения. Русский народ, лишенный веры, обратился в раба, имеет рабскую психологию. Он потерял высокую цель – смысл своего существования.

Как он обретет его? Бездушная музыка Стравинского – это музыка, потерявшая Христианский смысл, идею».

Но еще раньше Белов прислал мне свою статью «Жажда мелодии», где я встретил созвучные Свиридову мысли о том, как мы недооцениваем влияние музыки на разлад в обществе, на самоуничтожение национального характера. Эту статью я потом включу, как составитель, в книгу беловской публицистики «Раздумья о дне сегодняшнем».

Белов тогда предупреждал и общество, и тех его лучших представителей из круга патриотов-государственников, кому небезразлично было будущее России:

«Ошибаются те российские патриоты-государственники, которые в борьбе за спасение Отечества сделали ставку на литературу и журналистику. От «музыкальной свободы» люди теперь, особенно самые молодые, глохнут, заражаются не только спидом, но и суицидными мыслями, болеют, сходят с ума, заканчивают жизнь раньше срока. Они начисто забывают, что пели и слушали их отцы и матери, их деды и прадеды. Поп-музыка стремительно и бесцеремонно захватывает весь мир, здравые человеческие голоса совсем не слышны в ее грозном дьявольском шествии»

Тут же Белов дает ответ на свой же сложный вопрос: «Но почему я считаю, что государственники, сделавшие в борьбе за Россию ставку на свободу печати, ошибаются? Да потому, что для разрушителей народных традиций такая свобода отнюдь сейчас не главное. Главное для них теперь свобода музыки, свобода песенного «творчества». Целые народы при содействии банкиров лишаются нынче классической и народной музыки. Пытаясь переделать каждого человека на свой лад, эти господа не жалеют денег на обработку слушателей и зрителей. Нельзя говорить, что этот процесс начался только вчера. На мой взгляд, марксистский космополитизм в музыке и в народных обычаях развалил территориальную целостность СССР. На этом и сыграли враги в Европе и в Америке, не без помощи внутренних врагов государства. (Горбачев, Шеварднадзе, Яковлев). Это общеизвестная истина».

Такие пугающие, пророческие слова не всем политикам нравились. Но позиция Белова была всегда последовательна. Помню давнюю, доперестроечную дискуссию о вреде рок-музыки, насаждаемой западниками в нашей стране. Первыми разоблачителями ее пагубного влияния на умы и души молодежи стали русские писатели-классики – Астафьев, Белов, Балашов, Распутин, Крупин. Взвешенное слово Белова звучало как отрезвление. После его статей в газетах и журналах, а в советское время перед писателем еще не закрывалась пресса, шло горячее обсуждение.

Так, например, 4 июня 1987 года в газете «Советская Россия» появилась беседа с профессором-психологом, заведующим кафедрой Башкирского госуниверситета Г.А. Аминевым под названием «Уязвимый «рок»», где он не только поддерживает позицию Василия Белова, но и доказывает ее научную основательность. Он цитирует из опубликованной статьи писателя «Причины ясны…» злободневный вывод и тут же дает ему свой комментарий:

«Вот что пишет по этому поводу Белов: «Придумывать групповые, да еще экстремальные виды деятельности я не берусь. Но берусь доказать, что дискотеки и рок-музыка в их теперешнем виде тесно связаны с полной бездуховностью массовой культуры. Следовательно, сдабривают почву для алкогольной и другой наркомании».

– Этот вывод сделан на основе наблюдений писателя-художника, – говорит профессор Г.А. Аминев. – Но он совпадает с заключениями, к которым привели исследования лаборатории нашей кафедры. Предмет анализа – воздействие такой музыки, в частности «тяжелого рока», на человеческую психику и организм в целом. Чем разнузданнее музыка, к которой тяготеют молодые люди, тем ниже у них работоспособность. Оказалось, что в группе лиц, в больших дозах потребляющих ту музыку, что именуется «хэви метал», выработка ниже на 50 процентов!»

Насколько тверд был Белов в отстаивании своих взглядов на то, что западная музыка имеет вредное влияние на молодежь, можно теперь судить из недавнего признания его собственной дочери. Уже после смерти отца она дала интервью прозападной газете «Вечерняя Москва». Оно было опубликовано 23 октября 2014 года под провакационным заголовком «Василий Белов: кающийся борец, всегда идущий против строя». На вопрос корреспондента Светланы Можаевой о «самых жарких спорах с отцом», Анна Белова отвечает:

«Он старался меня воспитывать в традиционной православной культуре. Даже не воспитывал, а просто однажды решил, что я должна этим традициям следовать и разделять его взгляды. А этого не было. И он был разочарован. Мне жаль, конечно, что так получилось… Пристрастия у нас были разные в литературе и в музыке. Я росла в эпоху перестройки, когда к нам хлынула западная культура, а он ее терпеть не мог. Папа так против нее выступал, что после наших споров даже написал статью о том, что молодые, к несчастью, слушают не отечественную, а западную музыку».

Задолго до признания дочери в газетном интервью о том, что она расходилась во взглядах на западную музыку с отцом, я слышал от Василия Ивановича эту горькую правду. Да и в письмах ко мне эта тема часто освещалась. Конечно, он очень переживал, что упустил время на воспитание и дочь не стала единомышленником. Но смог бы он перебороть те тенденции, что сложились в целом в телевизионной политике, в прозападном культурном воспитании молодежи, поддерживаемом властью кремлевских либералов? Вряд ли. Один в поле не воин. Западная культура проникла тогда во все сферы воспитания и образования, пропаганды и агитации. Она стала политикой государства.

В то время вредоносную и разлагающую русскую культуру связку политики и западной музыки отчетливо понимали не только писатели Белов и Распутин, но и сами композиторы Гаврилин и Свиридов. Вдова композитора Гаврилина Наталья Евгеньевна в «Литературной газете» в беседе «По прозвищу Великий» призналась, какое влияние политика оказывала на самого композитора:

«С началом перестройки у Валерия Александровича обнаружился острый интерес к политике. В доме постоянно – ворох газет, журналов. Очень он бурно все переживал. Он просто страдал. Особенно когда развалился Советский Союз. Он все очень близко к сердцу принимал. Я ему говорю: у тебя два инфаркта было. У тебя такое слабое сердце. Нельзя так переживать. Надо хоть немножко хоть какую-то защиту, абстрагироваться. А он мне: «Да ты что! С ума сошла! Как я буду абстрагироваться! Какую тогда я музыку буду писать!». Он все пропускал через сердце. Какое страшное разочарование наступило, когда он понял, что за словами большинства политиков ничего не стоит!».

Мы с Беловым обсуждали эту статью. Ключевой фразой в ней стало то, что Гаврилин честно считал, что настоящую музыку можно писать только в увязке с жизнью и бедами народа. Если абстрагироваться, то есть отойти от политики и забыть про народные страдания, то – «Какую тогда я музыку буду писать!». Белов также подчеркнул тот факт, что Гаврилин понимал, что большинство политиков, сидящих в правительственных креслах, чуждо русской культуре, они во власти западных ценностей.

Не будучи профессиональным музыковедом, Василий Белов понял, что западная культура в руках прозападных политиков станет мощным оружием по разрушению отечественной культуры. Чтобы противостоять этому наступлению и такой откровенной наглой оккупации, он решил перейти от критики преступной политики поддержки и навязывания западной культуры к возрождению и пропаганде отечественной народной культуры. Для этого ему нужен был положительный пример. Им стал подвижнический, созидательный труд русского композитора Валерия Гаврилина.

Белов понимал, что музыка Гаврилина может противостоять политике разрушения и зомбирования, она может остановить наступление западных ценностей, вытравливающих из души молодых русских людей все отечественное, русское, только она может разоблачить и обнажить враждебную сущность прозападных политиков, насаждающих стране несвойственные русскому народу музыкальные ритмы, мелодии, традиции.

Он написал повесть о Гаврилине «Голос, рожденный под Вологдой». Два московских издательства готовы были ее напечатать. Для этого Белову нужно было расторгнуть договор с издательством «Молодая гвардия» и отказаться от издания там своей повести. На этот шаг писатель не решился.

Письмо семьдесят седьмое

Толя! Я подписал статью, как и Валентин Распутин. Об объединении Красноярского края, Таймыра и Эвенкии. Написал также статью для вашей газеты против памятников Церетели. Надеюсь, она тебе поможет.

Белов. 30 марта 2005 г.

В моем родном Борисоглебе приезжие московские писарчуки, осевшие в деревнях на дачах, вознамерились установить памятники местным известным историческим героям – преподобному Иринарху, благословлявшему Минина и Пожарского на освобождение страны от иностранных захватчиков, и участнику Куликовской битвы, богатырю Пересвету. Возражать против такой акции вряд ли бы кто стал, если бы их не поручили сделать скандально известному скульптору Зурабу Церетели. Общественность Борисоглеба обратилась к главе района Виктору Почернину с предложением обратиться к другим известным скульпторам Клыкову и Рукавишникову, придерживающимся русских традиций в искусстве, но чиновник отказался это делать. Сослался на то, что Церетели предложил сделать памятники бесплатно.

Жители Борисоглеба посчитали своим долгом выступить против чужеродного строительства, против искажения скульптором Церетели исторических личностей. Им знакомы были широкомасштабные и громоздкие проекты Церетели, обернувшиеся публичным скандалом. В Америке не приняли его многометрового Колумба, в Москве отказались устанавливать многометрового Петра Первого. Против «оцеретеливания» маленького поселка сразу же выступила в районной газете «Новое время» заведующая местным музеем Марина Кузмичева. Затем свой протест заявили и десятки других земляков.

Если с инициативой установки церетелевских памятников выступили писарчуки-москвичи Щербаков и Мартышин, то против выступили другие москвичи и питерцы, среди которых известный художник, преподаватель из Санкт-Петербурга Николай Катещенко, приехавший на жительство в Борисоглеб в 1941 году, и народный художник России, академик Вячеслав Стекольщиков, проведший в Москве не одну выставку под названием «Летопись Борисоглеба».

Катещенко высказал в газете свой взгляд на творчество Церетели: «Памятники Пересвету и Иринарху меня, как художника и русского человека, не удовлетворяют в его трактовке: они «холодные», «чуждые», в них нет православного, русского духа. В них «Русью не пахнет», как бы выразился А.С. Пушкин».

В той же объективной критической манере высказался давний певец красоты Борисоглебской земли, художник Стекольщиков: «Пройдет некоторое время, и бездуховное конвейерное искусство Церетели – явление смутного времени – впишет бесславную страницу в историю великой русской культуры, и одной из многочисленных иллюстраций этой страницы может стать Борисоглеб». Совершенно точно он назвал и инициаторов позорной акции: «Сам-то Церетели вряд ли знал о существовании Борисоглеба и обитателях его монастыря. Да и Борисоглеб, озабоченный отсутствием денег в бюджете на решение самых необходимых вопросов и страдающий от безработицы, вряд ли посылал к нему ходоков. Наверняка здесь не обошлось без заезжих благодетелей. Есть такие люди, которые сами не лепят, стихов не пишут, стен не выправляют, зато имеют связи и, их хлебом не корми, любят вмешиваться в чужие дела. Убежден, что именно они и являются авторами всевозможных сплетен. Только в голове опытного интригана могла возникнуть лукавая мысль – «облагодетельствовать» бедных борисоглебцев бесплатным (чуть не сказал сыром) памятником».

Вслед за уважаемыми художниками против установки памятников Церетели выступили другие известные деятели культуры – кинорежиссер Никита Михалков, реставратор Савва Ямщиков, писатель Валентин Распутин, композитор Юрий Клепалов, кинорежиссер Анатолий Заболоцкий, писатель Владимир Крупин, заслуженный художник России Владимир Коркодым, профессор и доктор искусствоведения Вера Брюсова, писатель Валерий Хайрюзов, академик-архитектор Евгений Пашкин, писатель Виктор Лихоносов и многие другие. Всемирно известный реставратор и защитник древнерусского искусства Савва Ямщиков писал в газете «Труд» 28 июля 2005 года: «А дальше пошел поточный метод изготовления штампованных поделок. И сегодня докатился этот поток до тихого поселка Борисоглебский, где рядом со стенами православного монастыря Святых Бориса и Глеба намереваются воздвигнуть очередной церетелевско-данайский дар – десятиметровые бронзовые изваяния Преподобного Иринарха, благословившего Дмитрия Донского на борьбу со смутой, и воина-монаха Пересвета. Как специалист по древнерусскому искусству, без малого полстолетия посвятивший спасению и реставрации церковного культурного наследия, я обращаюсь к тем, кто благословил впавшего в монументальный угар Церетели: остановите беспредел, вспомните о евангельской заплате на ветхой одежде Борисоглебского монастыря…».

Я показал эту статью Ямщикова «Идолы рукотворные» тем, кто благословлял команду Мартышина и настоятеля Борисоглебского монастыря игумена Иоанна, а точнее, губернатору области Анатолию Лисицыну и главе Ярославской епархии, владыке Кириллу. К своему удивлению, они признались в том, в чем не стоило признаваться, на их позицию больше всего повлияли не патриотические убеждения, а административно-командные и меркантильные. Оказывается, Церетели пообещал вдогонку к памятникам подарить области еще и пятьдесят компьютеров.

Конечно, главными вдохновителями установки церетелевских изваяний были не глава района и даже не губернатор области, за ними стоял председатель Союза писателей России Валерий Ганичев. Зная это и видя, как он организовывал клеветнические статьи в газетах и по телевидению, где искажали мою точку зрения на памятники в исполнении Церетели, я попросил для нейтрализации его агрессивных действий выступить в печати почитаемых в народе писателя Валентина Распутина, академика-архитектора Евгения Пашкина и доктора искусствоведения Веру Брюсову. Мало кто знал, что и Пашкин, и Брюсова являлись крупными специалистами в области древнерусской культуры, спасли от разорения не один ярославский храм, не одну древнюю икону.

Их статья «Памятник Церетели разрушил лад Борисоглеба» была опубликована 23 марта 2005 года в районной газете «Новое время». Известные русские подвижники писали:

«Что же касается художественного мастерства, то тут у профессиональных критиков, искусствоведов, представителей православной и патриотической общественности возникает главная претензия к скульптурам Церетели. Они малохудожественны, зачастую выполнены в нарушение традиций и канонов как русского реалистического искусства, так и православной культуры. Церетели украсил чеканкой, например, церковь на Поклонной горе, храм Христа Спасителя, но выполнил он чеканку на церкви не в традициях русского православия, а в традициях сванов, уходящих корнями не в русскую историю, а в двухтысячелетнюю историю до нашей эры. Где же тут знание законов искусства да и уважение к памяти миллионов русских воинов, погибших за Отечество, ради чего и ставится памятник?! Говоря о малохудожественности скульптур Церетели, достаточно сравнить его памятники Петру Первому и княгине Ольге с аналогичными памятниками выдающегося русского скульптора современности Вячеслава Клыкова. У Церетели герои – это некий бесчувственный монолит камня или железа, выполненный равнодушным мастером вне времени и истории. Не зря Церетели поклоняется авангардистскому безликому и вненациональному творчеству Шагала, Дали, Малевича с его «черным квадратом». В скульптурах Клыкова прослеживается духовная и историческая преемственность, которую не может ни загубить, ни повторить ни одна казенная, ориентированная на западные эстетические ценности культура модернистов. Задача же модернистов проста – стереть неповторимый лик России, стереть лики и образы героев России».

В заключительном слове крупные писатели, архитекторы и искусствоведы заявили: «Тревога борисоглебцев за свою малую родину, за свое понимание истории вполне объяснима. Они выступили против скульптуры Церетели, начав общественную дискуссию, потому что дорожат древнеисторической православной атмосферой своего сельского мира. Им известна цена творчеству Церетели. Им близко, понятно и сродни творчество таких скульпторов, как Клыков, Комов, Чусовитин. И они не согласны даже с бесплатным подарком, желая сохранить свой, сложившийся веками, русский борисоглебский лад, свои традиции, свое православное мировоззрение. В этом мы поддерживаем патриотическую общественность Борисоглеба и считаем недопустимым строительство там памятников Церетели».

После того, как писарчуки распространили по Борисоглебу слух, что скульптор Клыков отказался выполнить заказ главы района изваять для поселка памятники Иринарху и Пересвету, я вместе с кинооператором Анатолием Заболоцким побывали в мастерской Клыкова. Как я и полагал, скульптор не получал никакого заказа, но в случае такого он готов приступить к работе. Только вот тут уже глава района Почернин пошел на попятную.

Вскоре против меня и моих сторонников развернулась оголтелая травля в прессе и по телевидению. Региональная власть по наущению Ганичева начала дискредитировать и тех почитаемых в народе писателей и искусствоведов, которые поддержали нас в жесткой борьбе против установления памятников Церетели.

В это время и пришла в местную газету долгожданная статья Белова:

«Дорогие борисоглебцы!

Мне посчастливилось быть на вашей прекрасной земле, гостить у моего друга, писателя и депутата Анатолия Грешневикова. Мы встретились с вами в одном из учреждений поселка, размышляли о русской культуре, об утрачиваемых традициях, о трудной жизни крестьянства. Я очень признателен вам за теплый прием, признателен за понимание моей гражданской, писательской позиции. Хочется быть услышанным и понятым сейчас, в то время, когда вам хотят подарить несведущие в культуре и искусстве люди скульптуру одиозного «бизнесмена» Зураба Церетели.

Поверьте, это не тот случай, когда нужно принимать подарок, потому что он из Москвы, потому что он бесплатный.

Скульптура, как произведение искусства, несет в себе мощную духовную энергию. Но скульптура, выполненная вне национальных традиций, без учета русской реалистической школы, несет антидуховную энергию. Она, как вампир, будет отнимать у вас здоровые, нравственные силы. Я знаю многие памятники Зураба Церетели, не раз критиковал их за вычурность, иносказательность, малохудожественность… Не украсит скульптура Церетели ваш светлый, уютный Борисоглеб, не возвеличит его, а наоборот, избезобразит, умалит достоинство, принизит славную историю.

Конечно, все зависит от вашего слова… Но поверьте, слово глубоко уважаемых мною людей, самых авторитетных в русской культуре, высказанное уже против строительства в Борисоглебе скульптуры Зураба Церетели, – я имею ввиду В.Г. Распутина и В.Г. Брюсову, – это слово стоит многого, оно безгранично заслуживает того, чтобы к нему прислушались. Еще хочется поддержать вашего земляка, большого подвижника Анатолия Николаевича Грешневикова и сказать, что слово этого человека также не расходится с делом, оно для меня авторитетно, как и для вас, потому что оно всегда несет любовь и пользу Борисоглебу. Это его родина. И ему, как любому русскому писателю, хочется защитить свою землю от постороннего, чужого нашествия. Мне его позиция понятна, думаю, и вам тоже. Подумайте хорошенько. Русский человек семь раз примеряет и один – отрезает.

Искренне желаю вам добра и счастья, ваш Василий Белов».

Мне казалось, после этого писательского искреннего обращения к моим землякам, жаркая дискуссия закончится, и власть отложит установку памятников. Но я ошибся. Писатель Ганичев открыл второй фронт информационной войны против противников Церетели, подключив к ней как представителя Президента в Центральном федеральном округе Георгия Полтавченко, так и московских писателей Сергея Лыкошина, Юрия Лощица, Альберта Лиханова и других. Сражение противоположных позиций и мнений продолжалось до самой даты установки памятника.

Вторая, присланная Беловым, статья, касалась референдума по объединению Красноярского края, Таймыра и Эвенкии. Инициатива привлечь крупных популярных в стране писателей к агитации принадлежала бизнесмену Владимиру Потанину. Он попросил меня поговорить с Валентином Распутиным и Василием Беловым о возможном написании статьи в поддержку референдума. Оба писателя дали мне согласие подписать подобное обращение к избирателям. В нем, в частности, прозвучали такие слова:

«Мы обращаемся ко всем жителям Красноярского края, Таймыра и Эвенкии. Пусть 17 апреля, в день голосования об объединении, в ваших сердцах не будет места безразличию. Мы верим, что народ Красноярья понимает, как велико значение этого события. После более чем десятилетнего развала у нас появился шанс возродить былое могущество державы. Им обязательно надо воспользоваться. Приходите на избирательные участки, принимайте решение! Не подведите самих себя, не подведите страну, она надеется на вас.

Россия будет великой, ее возрождение начнется в Сибири.

Русские писатели Василий Белов, Валентин Распутин».

Данное обращение было подписано без задержки и лишних сомнений. Для большинства русских писателей-патриотов трагедией стали и развал Советской державы, и преступное шествие по стране сепаратизма, приведшего к Чеченской войне. Нужно было остановить расчленение страны и поддержать тех, кто укрупняет регионы и централизует власть. Такой шаг был предпринят в Красноярье. Белов и Распутин решили поучаствовать в этом объединительном деле.

Письмо семьдесят восьмое

Дорогой Толя!

Патефон мне подарен старухой из семейства железнодорожников, которые всю жизнь стремились в Россию. Но стоило им приехать из Монголии, как Берия упрятал многих в лагерь, в Казахстан.

Железная дорога, где отец ее служил паровозным машинистом, была подарена Сталиным Мао Цзэдуну! Вот и вся история с немецким патефоном.

Депутаты, не будьте такими щедрыми.

Белов.

Апрель. Пост.

На конверте стоит дата отсылки письма из Вологды – 16 апреля 2005 года.

История с магнитофоном, который стоял у Василия Ивановича в передней комнате на столе, интересовала меня давно. И потому, что мы часто слушали на нем старые пластинки с голосами величайших русских певцов Шаляпина и Лемешева. И оттого, что я писал книгу очерков о Василии Белове, а в ней намечалась глава «Мелодии старого патефона».

При первой же возможности я расспросил Василия Ивановича, каким образом он стал обладателем этого компактного музыкального ящика. Он рассказал трагическую историю жизни одной семьи железнодорожников, стремящейся всю жизнь вернуться из Монголии в Россию, но попавшей по возвращении в лагеря. Я записал тот рассказ на бумагу не сразу, а когда приехал домой. Некоторые детали того, как попал патефон в руки Белова, пришлось восстанавливать с трудом.

– Машинист привез патефон дочке, – рассказывал Василий Иванович. – Железная дорога, где ее отец служил паровозным машинистом, была подарена Сталиным Мао Цзэдуну. Дочку звали Ия Ивановна Скворцова. Я тебе уже говорил про нее. Она давно умерла. Перед смертью подарила патефон мне. Вместе с пластинками. Вот и вся история с немецким патефоном.

Чтобы не допустить в очерке неверных деталей, а тем более искаженных фактов, я аккуратно попросил Василия Ивановича напомнить мне в письме историю с обретением любимого им патефона. Он сделал это коротко, видимо, с небольшой охотой.

В очерке есть один фрагмент, как Белов поставил для меня пластинку с музыкой «Полонез Огинского», говорящий о проникновенной любви его к музыке.

«При звучании этой божественной мелодии у Белова перехватило дыхание. Он сидит завороженный, отрешившись от проблем дня и городских юбилейных мероприятий. У меня тоже такое ощущение от чистых и печальных звуков, от страданий и благостного покоя, будто душа подергивается на ниточке и вот-вот оторвется, улетит в неизведанный мир.

Белов пронзает меня доверчивыми глазами. Ему вспомнилось детство, и он не удержался от рассказа.

– Эту мелодию я ребенком играл на гармошке матери. Она плакала. Мелодию подбирал на слух. Но я, конечно, никаких нот не знал. Как мать купила мне гармошку, так я самостоятельно и учился играть. В гармони нет такого звука, какой есть в «Полонезе». Потому его трудно играть».

Заключительная фраза в письме Белова про «депутатскую щедрость» касается того двойного гонорара, который я выслал ему за его очерк, размещенный в безгонорарном областном экологическом сборнике.

Письмо семьдесят девятое

Толя, Анатолий Николаевич!

Спешу сообщить, что гонорар (в сумме пять тысяч руб.) мною получен. Очень кстати! Благодарю тебя, ты всегда меня выручаешь. Господь тебе зачтет.

Что делать с договором в «Молодой гвардии», я, право, не знаю. Пусть идет все само своим путем. Давай подождем публикации-продолжения в «Нашем современнике». Белов.

В последнее время Василий Иванович все чаще забывал ставить на письмах дату написания. На конверте стоит дата отправки письма из Вологда – 16 апреля 2005 г.

Я знал, что Белов испытывал большие житейские беды из-за отсутствия денежных средств, так как реформы Гайдара уничтожили все его сбережения, потому изыскивал всякую возможность добыть их для него. Чаще делился частью собственной зарплаты. Однако, зная, что Василий Иванович человек гордый и не примет личных денег от меня, пришлось придумывать истории с гонорарами.

От публикации повести «Голос, рожденный под Вологдой» о композиторе Гаврилине в издательстве «Русский мир» Белов отказался. Вернее, он не стал разрывать договор с издательством «Молодая гвардия», где ему обещали выпустить его повесть в серии ЖЗЛ. К тому же он ждал продолжения своей публикации о композиторе в журнале «Наш современник».

Письмо восьмидесятое

Толя, разве ты не знаешь, что моя рука сломана? Я даже ошибки делаю. Обойдись тем, что у тебя имеется. Привет Крутову. Белов.

Тут я с Ганичевым.

Письмо написано на фотографии с изображением председателя Союза писателей России Валерия Ганичева, вручающего Василию Белову удостоверение какой-то общественной медали.

На конверте стоит дата отправки письма из Вологды – 27 апреля 2005 г.

Сведения о патефоне, присланные Василием Ивановичем в предыдущем письме, мне показались незначительными. Хотелось узнать больше, например, почему старушка подарила его именно Белову. Об этом я незамедлительно сообщил ему, так как работа над очерком шла трудно. Но писатель посоветовал использовать тот материал, что он мне уже предоставлял.

Еще я попросил его для журнала «Русский дом», который выпускал мой коллега по работе в Госдуме Александр Крутов, а мы состояли в одной фракции «Родина», сделать комментарий к недавно прошедшему книжному салону в Париже. Праздник книги был юбилейный – 25-летний. Когда я узнал, что на него правительственные чиновники послали около сорока литераторов, которые якобы представляли цвет современной русской литературы, то разразился в парламенте гневной отповедью и критикой… Написал еще и протест Президенту, почему Россию представляли не те крупные русские писатели современности, кто в действительности того заслуживает, такие, например, как Белов, Распутин, Бондарев, Куняев, Онегов, Крупин, а наоборот, те западники, что ругают Россию в каждой своей гнусной строчке, такие, как Акунин, Ерофеев, Радзинский, Сорокин и прочие. То была не провокация, а сознательная акция. Западники в правительстве поддержали западников в литературе. А ценности у них одни, к тому же совпадающие с европейскими, куда они ездили, – деньги, деньги и еще раз деньги.

Мое критическое выступление в Госдуме поддержал Александр Крутов. Мы зашли к нему в кабинет с Анатолием Заболоцким, попили душистого чая и обговорили возможность выступления Белова и Распутина по данной книжной лже-ярмарке за границей. К сожалению, оба писателя не смогли это сделать. Редактор Крутов вышел из этой ситуации просто. В майском номере журнала он выразил недоумение составу делегации, участвующей от имени России в международном книжном салоне, и рядом поместил выступление Валентина Распутина на IX Всемирном русском соборе, который прошел в эти же мартовские дни, что и праздник книги.

Из выступления писателя-классика я взял для себя самый важный фрагмент. Мне его часто доводилось цитировать в дискуссиях, в том числе в Госдуме России. То правдивое острое изречение Распутина садануло по сердцам многих русских патриотов.

«Сегодня мы живем в оккупированной стране, в этом не может быть никакого сомнения, – сказал он. – То, чего врагам нашего Отечества не удавалось добиться на полях сражений, предательски содеялось под видом демократических реформ, которые вот уже пятнадцать лет беспрерывно продолжают бомбить Россию. Разрушения и жертвы – как на войне, запущенные поля и оставленные в спешке территории – как при отступлении, нищета и беспризорничество, бандитизм и произвол – как при чужеземцах. Что такое оккупация? Это устройство чужого порядка на занятой противником территории. Отвечает ли нынешнее положение России этому условию? Еще как! Чужие способы управления и хозяйствования, вывоз национальных богатств, коренное население на положении людей третьего сорта, чужая культура и чужое образование, чужие песни и нравы, чужие законы и праздники, чужие голоса в средствах информации, чужая любовь и чужая архитектура городов и поселков – все почти чужое, – и если что позволяется свое, то в скудных нормах оккупационного режима».

Из сотни больших и малых журналов, что выходят в столице, ни один не напечатал это выступление Валентина Распутина. Одни редакторы побоялись, а другие просто-напросто разделяют иную точку зрения, то есть оккупационную. А «Русский дом» счел своим долгом предать гласности речь народного писателя. Подвижник Александр Крутов для того и создал русский по духу и мысли журнал, чтобы поддержать всех тех деятелей культуры и искусства, кто не перестает быть верным русской земле, да он и сам не перестает учиться у Белова и Распутина быть ближе к земле и всегда оставаться, как они, почвенником.

Письмо восемьдесят первое

Здравствуйте, Анатолий Николаевич, Галя и ваш сын!

Не ведаю, как вам всем спастись от Церетели. Попробуйте еще написать – куда? А Бог знает. Ну, хотя бы генералу Громову. Может быть, он и откликнется.

Анатолий Николаевич! Благодарю тебя за хлопоты для В.Г. Распутина.

Сергей Хомутов и впрямь написал хорошее стихотворение. Но я бы эти стихи немного подсократил, урезал бы. Получится лучше, динамичнее. Ритм еще выровнять бы….

Старуха из Монголии давненько умерла… Ее фамилия была Скворцова, звали Ия Ивановна. Кажется, я писал, что она дочь паровозного машиниста. Берия их всех упрятал в лагерь, в Казахстан. Они же только и мечтали, что о России…

Стихи в «Завтра», действительно, писал аз грешный.

В Тимониху собираюсь, только летом. До этого надо пройти двухнедельное лечение в военном госпитале им. Вишневского.

Пластинки я собирал сам, часть от Ии Ивановны. Приезжай, послушаем вместе!

От Оли привет.

Белов.

Сочиняю сейчас рассказ – почти сатира на Путина, на Ельцина и т. д.

На конверте стоит дата отправки письма из Вологды – 25 апреля 2005 года.

Весна подарила мне две теплые запоминающиеся беседы с Валентином Григорьевичем Распутиным, человеком скромным, а писателем мудрым и масштабным. Всякий раз, когда я гостил в его московской квартире, поражался доброжелательной атмосфере, царившей здесь. Вот и в этот раз говорили обо всем, на разные темы, слушали все друг друга с почтением и никто никого не перебивал и не старался поспорить ради выпячивания своих аргументов. Валентин Григорьевич робко подливал коньячок в рюмки, а его жена Светлана Ивановна заботливо накладывала в тарелки закуску. Моментально пустело блюдо с фасолью, приготовленное по секретам самой хозяйки. Один из тостов подняли за здоровье Белова.

Василий Иванович месяц назад как раз оказался в больнице. Лечился у себя на родине. Ушлые журналисты прознали про болезнь и тотчас начали строчить статьи с жареными фактами.

В газете «Комсомольская правда» 2 марта 2005 года появилась заметка «Писатель Василий Белов попал в больницу».

Корреспондент Антон Черный писал:

«По словам жены, Ольги Сергеевны, 72-летний Василий Иванович в последнее время чувствовал себя очень плохо.

– Болезнь-то у него уже давненько началась, – рассказала нам Ольга Сергеевна. – Что-то с позвоночником, название такое премудрое, я точно не помню. Но врачи обещали подлечить. Давно он в больнице не лежал. Скучно ему там. Но уж что поделаешь – ноги-то совсем у него не ходят. В последнее время без палочки и не передвигается.

В больнице Василий Иванович надеется задержаться надолго. С собой он взял почитать журналы и газеты. Жена принесла ему бумаги.

– Василий Иванович сейчас что-то пишет. Он все от руки записывает, а я потом на компьютере набираю. Пришлось мне научиться, он ведь этой техники не знает».

Во время беседы Распутин обмолвился о том, что помогает в Иркутске строить храм, но деньги закончились, а бизнесмены и олигархи не откликаются на его просьбу. К кому только не обращался – все без толку. Жадность сильнее была, чем благотворительность. И когда он произнес фамилию олигарха Потанина, что тот отказал ему в помощи, то я пообещал с ним переговорить. Мне доводилось с Владимиром Потаниным встречаться, он помогал мне в издании книг. По его просьбе я даже вручал «потанинские стипендии» лучшим студентам разных вузов страны. Выезжал, например, в Тулу и там держал речь в университете, поощряя отличников… Но с особым уважением я относился к проектам Потанина, благодаря которым издавались прекрасные книги об истории и культуре, поддерживались провинциальные музеи.

Я не ошибся в Потанине, он откликнулся на просьбу Распутина и выделил значительную сумму на строительство храма. Нужен был банковский счет, куда перевести деньги.

Распутин прислал мне письмо:

«Дорогой Анатолий Николаевич!

Счет отправляю и низко кланяюсь за содействие и поддержку. Мои попытки добиться чего-то в РУСАЛе и Сиб. – Уральской алюминиевой компании ни к чему не привели. Оно, с одной стороны, и приятно, что гиганты наши стоят скалой и не клюют на имена, а с другой – и обидно, что не удастся мне поставить за них свечку.

Адрес строящейся церкви: с. Усть-Уда Иркутской области. То, что в банковских реквизитах стоит другое название, ничего не значит, и ошибки тут нет.

Мой телефон в Иркутске: 8-395-2-33-00-63.

Сын – Сергей. Жена – Светлана.

Всего Вам хорошего!

Ваш В. Распутин».

В конверт был вложен расчетный счет местной православной религиозной организации прихода Богоявленского… Банк получателя – Байкальский банк СБ РФ.

Спустя неделю, когда деньги отзывчивого олигарха ушли в Иркутск, Валентин Григорьевич подарил мне свою книгу с удивительно трогательной надписью:

«Защитнику Руси Анатолию Николаевичу Грешневикову с любовью и благодарностью, да еще и дружески. В. Распутин. Март 2005 год».

В письме Василий Белов хвалит стихотворение поэта Сергея Хомутова, которое он написал после нашего с ним посещения Тимонихи.

Оно по-философски глубоко и содержательно.

Куда мы, зачем?..

Ты ответить на это решись,

Да вот однозначного нету, пожалуй, ответа.

В осеннюю нежить иль нашу российскую жизнь —

Под русское небо и первые краски рассвета?

Вберет нас глубинная, неповторимая Русь

И благословит, и овеет великою тайной,

Но только с волнением гордым смешается грусть,

Что вряд ли сегодня покажется просто случайной.

Я думал, что Вологда – это глухие края,

Наверно, глухие, но сколько иных ощущений!

В подобных краях началась не одна колея,

Талант не один зародился, а, может, и гений.

Здесь даже Есенин когда-то гармошку срывал,

И версты Рубцов отмерял до родной деревеньки,

И, в целом, народ работящий в округе живал.

Пристрастно считая погожие дни, а не деньги.

…Как горы восходят, высоко встают облака,

Скользят по вершинам клубящимся легкие блики,

За нами века и пред нами простерлись века,

Добро, оказались бы оные равновелики.

Накроет внезапно цветное двурадужье нас,

Последнее, видимо, в этом году високосном,

И лишнею будет любая из сказанных фраз,

Пусть, даже о самом насущном и самом серьезном.

Громадны дома в деревнях Вологодской земли,

Здесь дышится вольно и хочется к бревнам прижаться,

Мы столькое за день всего лишь один обрели,

Но разве успеешь такой чистотой надышаться?!

Откроется дверь, и хозяин введет нас в тепло,

Хорошая женщина встретит открытой улыбкой;

Присядем за стол, не случайно сюда нас вело

От города с жизнью теперешней душной и зыбкой.

А после деревней к церквушке пройдем, на погост,

Где рядом лежат утомленные добрые люди,

А сельский уклад изначально спокоен и прост:

Трудись да люби, и не думай о всяческом блуде.

Былая деревня уходит, но в отчей земле

Незримые корни на тысячи лет остаются,

И коль на крови мы взрастали да жгучей золе,

То здесь непременно когда-то побеги пробьются.

Я верю, что все же остался живительный слой,

Который однажды означится былью другою,

И снова запахнет в округе прогретой смолой,

Топор зазвенит под упругой крестьянской рукою.

Земля не иссякнет, вот как сохранить нам себя,

Зависит от нас, хоть, пожалуй, не все очевидно…

Хозяйка проводит, печально платок теребя.

– Обидно, что побыли мало.

– Конечно, обидно.

Довольно еще предстоит нам поднять и понять, —

Что нынче порушено, что остается нетленно;

Непросто уже на обломках державы стоять,

Но выход один – возвращаться сюда непременно.

И пусть осеняют нас вечно широким крылом,

Приносят раздумья о светлой, возвышенной требе

Две радуги ярких над полем, дорогой, селом

И тысячи звезд в удивительном северном небе.

Прочитав это стихотворение, я задумался над словами Белова: «Я бы эти стихи немного подсократил». Вначале мне хотелось согласиться с писателем, что сокращение текста сделало бы произведение динамичным. Я прочел его заново, не торопясь, вникая в знакомые образы, переживая с автором ту встречу с Тимонихой, которая давно вкралась в сердце навечно… И понял, нет, пожалуй, с Беловым я не соглашусь. Что в стихотворении можно сократить, какая мысль не к месту?… Беру карандаш и пытаюсь избавиться от одного абзаца, от другого и тотчас понимаю, как теряется смысл, мне не хватает той пронзительной любви поэта к деревне, родившей Белова, и меня неуклонно тянет, как и автора, в оптимистический путь, обозначенный словами «Земля не иссякнет», «Я верю, что все же остался живительный слой». Да, громоздко стихотворение, также, как у Рубцова «Я буду скакать по холмам задремавшей Отчизны», но предать его сокращению, значит, отказаться от печали по родной земле и перестать верить, что «земля не иссякнет».

Так что есть динамика в стихотворении Хомутова, есть, и оно не могло не понравиться Белову.

В газете «Завтра» появилась подборка стихов Василия Ивановича. Так как он давно их не писал, то я был весьма удивлен. А большое стихотворение «Братья Якшичи», претендующее по размаху событий на поэму и посвященное войне в Сербии, вообще открывало в авторе и новый творческий взлет, и неиссякающий боевый патриотический дух. Я осторожно поинтересовался у Белова, действительно ли он автор столь роскошной подборки стихов. И получил ответ – да, он перевел эти стихи с сербского языка.

Не могу не привести фрагмент стихотворения «Братья Якшичи»:

Где ангелов хор неустанно поет

В лазури небесного края,

Серебряный месяц замедлил полет,

Дневную звезду упрекая:

«В какой же нужде иль потребе

Два дня тебя не было в небе?»

Денница-Звезда говорила в ответ:

«Тому и сама я не рада,

Что встретила дважды я божий рассвет

В пылающем небе Белграда!

Едва от стыда не сгорела дотла,

Такие в Белграде творились дела…»

В самой середине недружеских стран, Справляя отцовскую тризну, Родимые братья Димитр и Богдан На две поделили Отчизну. И рощи, и пни по зеленым полям, И храмы, и крепости – всё пополам!

Письмо восемьдесят второе

Дорогие Анатолий Николаевич, с Галей, и семейством сына.

Позвольте всех вас поздравить с Днем Победы! Сегодня 8 мая, как раз канун 9-го.

Толя, мне представляется, что я уже сообщал все, что знал о патефоне… Или ты не получил того письма? Да в том письме ничего и не было особенного… Просто я опоздал, и старуха (Ия Ивановна) умерла.

Приезжай с Галей в Вологду или в деревню, где у меня есть Шаляпин, да и в Вологде кое-что из пластинок есть. Послушаем.

Конфликт Михалкова с Ларионовым, увы, и с Бондаревым… Конечно, я на стороне С.Вл. Михалкова, Ларионов-то совсем дрянь. Хотя он и издавал меня.

Стихи не моя стихия. Слава Богу, что победили хотя бы Швыдкого. Хотя надо гнать и Швыдкого, и Путина… У Швыдкого по-прежнему все деньги и, следовательно, власть.

Справились ли ваши земляки с кланом Церетели? По-моему, надо провести референдум борисоглебских жителей. Этого бонзу ничто не прошибет.

Я собираюсь в госпиталь им. Вишневского, в Подмосковье. Обещали Толе Заболоцкому место, если соберем 50 тысяч рэ. Этим госпиталем командует тоже демократ – генерал Громов.

Все! До свидания.

В.Белов. 8 мая 2005 г.

Храни вас Господь!

Председатель Международного Сообщества Писательских Союзов Сергей Михалков уволил с работы своего заместителя Арсения Ларионова из-за того, что тот не выполнял его поручения и распоряжался деньгами по своему усмотрению. Еще ему надоело то, как тот грубо работал с людьми. Но заместитель принял в штыки решение своего начальника и издал в свою очередь другой приказ – об увольнении Михалкова. Затем он призвал на помощь писателей из регионов. Некоторые коллеги его поддержали, но большинство, как и Василий Белов, встали на сторону Михалкова. Наша ярославская писательская организация придерживалась тех же позиций, тем более, я успел узнать у Белова подоплеку конфликта.

Радость Белова по поводу увольнения Михаила Швыдкого с поста министра культуры была недолгой. Этого непотопляемого чиновника с репутацией откровенного русофоба переназначили на должность директора федерального агентства по культуре и кинематографии, причем, его полномочия подкреплены были большими финансовыми госсредствами. Деятели культуры и искусства, а Василий Белов в первую очередь, поняли, что новый министр культуры Соколов, хоть и достойная кандидатура, однако номинальная, представительская, так как не имеет вообще никакого бюджета на поддержку программ и инициатив.

Признание Белова, что «стихи не моя стихия» связано с моим предложением опубликовать в областном экологическом сборнике «Любитель природы» подборку его стихов. Вначале я согласился с его отказом, затем вернулся к своей задумке, только потом мне захотелось издать стихи писателя не в сборнике, а отдельной книгой.

В письме Белов интересуется: удалось ли патриотической общественности Борисоглеба остановить нашествие церетелевских истуканов на нашу древнюю землю? Кто-кто, а автор известного произведения «Лад» понимал, потому и переживал, какой эстетический вред принесет «троянский» дар скандального скульптора.

На предложение Белова провести в районе референдум, мы откликнулись сбором подписей. Наш протест на установку однотипных скульптур-штамповок поддержало более двух тысяч земляков. Помогла нам в этой акции и позиция известного реставратора Саввы Ямщикова. Он вынес свой вердикт пагубным деяниям «доморощенного монументалиста» Церетели на страницах газеты «Труд» 21 апреля 2005 года.

Я выслал Василию Ивановичу ту заметку Ямщикова, в которой подчеркнул зацепившие меня слова:

«На фоне этих мыслей пустозвонством и лицемерием кажутся телепосиделки, на которых обсуждается вопрос об установке памятника Рузвельту, Черчиллю и Сталину. Я вообще против скульптурных болванчиков, устанавливаемых в разных городах России доморощенными монументалистами».

Белов не только хорошо знал Ямщикова, но и дружил с ним, встречался, участвовал в совместных конференциях. Потому к нему и пришлось обратиться за адресом крупного художника-реставратора, которого я намерен был лично поблагодарить за твердую позицию. Вскоре мы, все трое, встретились на квартире писателя в Вологде.

Письмо восемьдесят третье

Дорогой Толя! С праздником Победы! Не перепутай странички! Не перепутай мои страницы. Очень прошу!

В большой конверт Василий Иванович вложил исправленную рукопись повести о композиторе Гаврилине и тут же лежал маленький конверт с поздравительной открыткой. Дата на конверте неразличима.

Рукопись я передал, как и просил ранее Белов, редактору журнала «Наш современник» Станиславу Куняеву. Прежде чем ее передать, я внимательно изучил правку писателя. Она меня удивила. Известное дело, многие писатели по нескольку раз переписывают и правят собственный текст в поисках точных эпитетов, убедительных образов. Но тут я заметил, как подолгу Белов подыскивал верное слово к тому или иному высказыванию. Не к одному, а к большинству. Он находил его, затем зачеркивал, подыскивал другое, но и оно впоследствии заменялась. Поиск слова продолжался до того момента, пока мысль не становилась точной и убедительной.

Таким образом, я не раз убеждался, как Василий Иванович тверд был в своем отношении к русскому языку и как боролся за его чистоту. Порой, присылая мне уже переписанные начисто свои статьи, он все равно подвергал их чистке. Правка вносилась в предисловие к моей книге «Русская оппозиция» и к статье о малохудожественных памятниках Церетели.

Большие изменения претерпел очерк о художнике Владимире Игошеве. Начиная с заголовка, Белов дважды его переиначивал. В результате он прислал мне текст с пометками… Заголовок вначале звучал так: «Вместо предисловия», затем писатель зачеркнул слово «вместо» и вписал рукой «Предисловие к книге художника».

Первый вариант ушел к Игошеву без упомянутой правки. И художник писал в альбоме, объясняя причину появления в нем писательского отзыва: «Когда я рассказал об этом своем намерении писателю Василию Ивановичу Белову, он не только поддержал меня, но и прислал свои заметки. С благодарностью автору я и размещаю их вместо предисловия к книге».

Самое большое вмешательство автора в собственный текст, на мой взгляд, допущено было в первых двух абзацах, где перед читателем ставится вопрос «Что такое талант?». Белов оттачивал слово за словом: «Но талант – какое-то удивительное, ускользающее, избегающее определенности явление. Такое ускользающее, что никому тысячи лет не удается вполне четкий, однозначный, как теперь выражаются, ответ».

Чуть ниже по тексту читаю ответ самого писателя, произнесенный как открытие: «Русское народное представление о таланте как о природной даровитости обусловлено прежде всего нравственной стороной дела: «Люди славили»…».

Такое открытие, а также замену слов, позволила сделать писателю его землячка из Тигинской волости Мария Ерахина.

Письмо восемьдесят четвертое

Дорогой друг, Анатолий Николаевич!

Не утруждай себя и свою семью излишней заботой обо мне, грешном, очень тебя прошу! Ты и так много сделал, держал столько дней в больнице Некрасовского района. Но ты забываешь, что я горд как Пушкин, и я отдал все многочисленные денежные долги (их скопилось около 30 тысяч). Прошу тебя, ничего более не предпринимай, постепенно я рассчитаюсь, а когда слишком прижмет, то и тебе сообщу. Да-с!

Институт-госпиталь Вишневского был моей и Заболоцкого ошибкой, там хирурги, а не спецы по невропатологии. И не вникай, что тебе напишет моя жена Оля. Выкрутимся! Она обижена излишне на Толю Заболоцкого, по-моему зря. Убеди Галю ничего не делать! Тридцать тысяч рэ это не деньги…

Как ведет себя Церетели? Адрес Саввы Ямщикова: Москва, Малый Златоустинский переулок, дом 8-а, кв. 16 (п. индекс 101 000). Телефон 15193 65, дом. И еще 2 48 32 68 и 201 77 80 (студия).

Лучше помоги издать книгу о Гаврилине у Ольги Ивановны Яриковой в ЖЗЛ. Как живет Хомутов? Гале привет и сыну, а также Бабурину. До свидания, писать не могу от слома руки в запястье. Будь здоров, Толя, главное – не отчаиваться. Это письмо покажу Ольге Сергеевне, чтобы она тебя больше не беспокоила. Белов.

На конверте стоит дата отправки письма из Вологды – 27 июня 2005 г. Еще в письмо вложена фотография с подписью Белова: «Открытие музея. 27.08.04. г. Харовск. Это уголок в Харовске».

Мне не довелось побывать в том музее, где экспонировались личные вещи Василия Белова, среди которых – фотопортреты, рукописи, иконы, печатная машинка и т. д. На фотоснимке запечатлена девушка-экскурсовод, расположившаяся возле рабочего стола, а над ним красуется портрет матери писателя Анфисы Ивановны.

Благодаря присланному адресу реставратора Саввы Ямщикова, мне удалось поблагодарить его за участие в нашей дискуссии по поводу открытия в поселке скульптур Церетели, а также передать ему копии подписных листов и статей известных деятелей культуры и искусства, выступивших против «оцеретеливания» поселка.

Обеспокоенность жены писателя Ольги Сергеевны вылилась в ее звонок мне. Она просила остановить хлопоты по устройству Василия Ивановича в одну из московских больниц. В администрации Президента и министерстве здравоохранения по моему настоянию уже подобрали писателю необходимое лечебное учреждение, точнее, госпиталь имени Бурденко, но Ольга Сергеевна остановила поездку. Несмотря на то, что я договорился о бесплатном лечении, ее все же напугало отсутствие в семье денег. Последний курс лечения в военном госпитале Вишневского, куда Белова устроил Анатолий Заболоцкий, вытряхнул из семейного бюджета последние деньги. Я дал зарок Ольге Сергеевне, что если муж ляжет в больницу и ему нужны будут деньги, то я их добуду сам. Но и это предложение не помогло. Белов не поехал на лечение в столицу.

В разговоре с Ольгой Сергеевной я выразил несогласие с ее обидой на Заболоцкого. Тот желал другу лучшего. Договорился с госпиталем, устроил его там, помогал с лекарствами и фруктами. Не его вина, что врачи халатно отнеслись к лечению, а медсестры не удосужились даже регулярно и нормально кормить писателя, заниматься уборкой в палате и навещать больного. Откровенное равнодушие и отсутствие прогресса в лечении вынудили Заболоцкого забрать друга из госпиталя. Знала бы Ольга Сергеевна, с каким трудом буквально на себе, на закукорках тащил Заболоцкий больного до станции метро. Автомобили, в том числе и такси, не могли приблизиться до госпиталя аж на километр. Существовала охранная зона. Пришлось мне пересказывать Ольге Сергеевне в мрачных деталях ту эпопею с передвижением писателя по Москве, чтобы она смилостивилась и перестала ругать Заболоцкого.

Письмо восемьдесят пятое

Дорогой Анатолий Николаевич!

Выручатель и спасатель мой, спасатель от жены О.С… После Красногорского госпиталя, где меня лечили, ни в какой другой даже им. Бурденко, она ехать никак не захочет. Увы, главная причина – экономит Оля гроши. Никаких больше госпиталей – строго так заявила она и тебе, и Заболоцкому… Толя, остановись пока! Ничего пока не делай, пока Оля не приедет. Через четыре дня она будет в Вологде, и мы все решим. Я уже немножко брожу. Надеюсь, буду бродить еще лучше. Она знает, как меня лечить. Больница и в Вологде есть.

Спасибо за денежки, спасибо! А от грандиозных безбожных фигур, надеюсь, нас Господь упасет. (Будем молиться!). Я не понимаю ярославского архиерея. Покажи ему это письмо.

Швыдкого, вернее, книжку о нем, пришли и продолжай непримиримую борьбу за Борисоглеб и далее.

До свидания, прости за дурацкий почерк. Кланяюсь сыну и Гале. Желаю тебе счастливого депутатского отпуска! Спасибо, что вступился за Соколова.

Белов.

На конверте стоит дата отправки письма – 13 июля 2005 г.

Я ослушался Белова и в первую очередь его жены и выслал ему деньги на поездку в Москву на лечение в госпиталь имени Бурденко. Из разговора с врачами я понял, что их настойчивое стремление вылечить позвоночник писателя может в действительности достичь цели. В последнее время Василий Иванович с трудом передвигался даже при помощи трости. Но осуществить мой план не удалось.

Письмо писателя ярославскому архиепископу Кириллу я не стал показывать. Он и сам не был почитателем скульптур Церетели, потому признался мне в своей ошибке.

По совету Белова, я «продолжил непримиримую борьбу за Борисоглеб». Жаль, эта борьба была проиграна. Слишком влиятельными оказались у скандального скульптора покровители – представитель Президента Полтавченко, председатель Союза писателей Ганичев, губернатор области Лисицын.

В Москве в издательстве «Алгоритм» вышла книга Бориса Петрова с достойным по провокациям бывшего министра культуры названием «Михаил Швыдкой лучше Геббельса». Наверняка автор использовал тот же прием, что и сам Швыдкой, готовя свои телевизионные передачи для «Культурной революции», особенно под названием «Русский фашизм страшнее немецкого». Борис Петров выпустил уникальное произведение, исследующее вредоносную роль министра культуры Швыдкого в государственных делах, в таких, например, как участие в безнравственных телепередачах, так и в вопросах реституции, попытке вывезти за границу Бременскую коллекцию картин, участие в пошлых выставках-перформансах, содействие в постановке в Большом театре оперы «Дети Розенталя», вызвавшей в обществе взрыв негодования и протеста.

В предисловии к книге известный кинорежиссер, Председатель правления Союза кинематографистов России Никита Михалков оценил деструктивную деятельность Швыдкого как вызов власти и обществу. Все телепередачи шоумена от культуры Швыдкого углубляют пропасть доверия между народом и властью, а затем побуждают оскорбленный и оболваненный народ «браться за дубину». И всему виной телевидение с якобы безобидными передачами, имеющими явно провокационный русофобский характер.

Никита Михалков справедливо негодует:

«…Мы живем в условиях «убывающего плодородия», как говорится, и «колебания умов, ни в чем не твердых». Мы недооцениваем то влияние, которое телевидение, средства массовой информации оказывают на людей».

Режиссер приводит примеры, как телевидение пагубно влияет на поведение зрителей. Но он ошибается, полагая, что сам Швыдкой и его сподручные русофобы в политике чубайсы-явлинские-немцовы якобы недооценивают влияние телевидения на людей. Они-то как раз больше других и понимают, как с помощью информационного оружия, в число которого входят и телевидение, и кино, и театр, можно вытравить из русских людей чувство национального достоинства и самосознания. Они ведут с нашей историей и с нашей памятью давнюю непримиримую войну. И как замечательно, что на книжном рынке появляются книги, хоть чуток вскрывающие роль русофобов в этой войне, такие, как «Михаил Швыдкой лучше Геббельса».

Узнав от друзей о выходе в свет данной книги, я сходил в книжный магазин и купил сразу десять экземпляров. Разослал их тем русским подвижникам и борцам, для которых она станет подспорьем в их борьбе за духовное и нравственное возрождение России.

Белов сам попросил подарить ему эту книгу. Она была для него бальзамом на душу, ведь он первым разоблачил русофобскую политику Швыдкого и постоянно, решительно вел борьбу за его отставку.

На одном из заседаний Государственной Думы России я выступил в защиту недавно приступившего к работе министра культуры Александра Соколова, предавшего гласности информацию о том, что его предшественник нечист был на руку, в ведомстве царила коррупция. Зная, как мстителен будет русофоб Швыдкой со своими побратимами-бесами, я решил упредить их критику и нападки на честного министра. Заодно я порекомендовал коллегам – депутатам ознакомиться с книгой Бориса Петрова.

«Недавнее выступление министра культуры Соколова о неблаговидных делах бывшего министра культуры Швыдкого, о финансовых нарушениях в данном министерстве, я думаю, нуждается в нашей поддержке, – сказал я. – Тем более, что известно: Счетная палата проверяла это ведомство тогда, и тоже были обнаружены финансовые нарушения. Недавно мы слушали Швыдкого, и большинство в зале согласилось, что человек не на своем месте.

Сейчас в нашем киоске продается интересная книга «Михаил Швыдкой лучше Геббельса». Рекомендую каждому депутату купить ее, либо надо принять у нас в Думе решение о закупке этой книги. Необходимо также провести парламентское расследование деятельности Швыдкого на посту министра культуры с тем, чтобы выяснить, когда будет принято решение о его отставке из агентства по культуре».

Василию Белову понравилось мое выступление в парламенте, и он написал мне: «Спасибо, что вступился за Соколова». В свою очередь, ему уже тоже пришлось защищать нового министра культуры от нападок русофобов.

Письмо восемьдесят шестое

Дорогой Анатолий Николаевич!

Все подписанты письма с потрохами куплены церетелевцами. И как тебе к ним, подписантам, теперь относиться, – это дело одной твоей совести.

До свидания. В. Белов. 17 июля 2005 г.

В майском выпуске газеты «Аргументы и факты в Ярославле» неожиданно появилось «Открытое письмо депутату Госдумы РФ А.Н. Грешневикову». Среди подписавших его значились и люди известные, например, писатели Ганичев и Лощиц, артисты Казенин и Лановой, художник Дробицкий и председатель движения «Россия Православная» Буркин. Конечно, организатором письма, скорее всего, выступил Лыкошин. Его дача находилась недалеко от дома Мартышина. К тому же он знал, какой вклад в дело спасения и восстановления Борисоглебского монастыря внес я лично. Потому письмо, несмотря на критичность и выпад в мой адрес, начиналось так:

«Уважаемый Анатолий Николаевич!

Никто не ставит под сомнение Ваши былые заслуги в деле сохранения Борисо-Глебского монастыря. Проблема заключается лишь в том, что теперь именно от Вас приходится защищать этот исторически сложившийся центр русской православной жизни. По сути дела, получилось так, что Вы помогали людям возрождать монастырь не для того, чтобы они обрели свою святыню, а чтобы у Вас появилась личная вотчина, где вся жизнь строилась бы только в соответствии с Вашими настроениями и пожеланиями, где Ваш личный авторитет был бы выше авторитета самой Церкви».

Далее в обращении идут, мягко говоря, не соответствующие действительности упреки, будто я возмечтал «обзавестить ручным игуменом», что «известные писатели готовы послужить авторитету любого писателя», что я иду против решения всех депутатов муниципального собрания, поддержавших решение об установке памятников Церетели. Безусловно, Лыкошин и Ганичев не могли выдумать сами неправдоподобные выпады в мой адрес, приведенные ими небылицы предоставил Мартышин. Это он распространял по району слухи о том, что я хочу превратить монастырь в свою вотчину, а его уважаемого игумена сделать ручным. Я не раз говорил своему оппоненту-выдумщику, что это не так. Но он продолжал лгать, исходя из того, что игумен всегда прав, и если он поддерживает, например, проект Церетели, то и я должен его поддержать, а ежели я выражаю свое несогласие с позицией игумена в отношении установки церетелевских скульптур, то, значит, хочу сломать его и сделать ручным.

То, что источником вымыслов и доносов стал Мартышин, свидетельствует и другой факт из другого обращения, которое подписал ярославский архиепископ Кирилл. В его заявлении в поддержку установки памятников Церетели зашла речь о том, что противниками данной акции являются приверженцы старообрядческой церкви. А раз, мол, так, то пусть они и критикуют свое духовенство. Кроме Мартышина, бывшего моего друга и помощника по работе в парламенте, никто не знал, что я был крещен в старообрядческой церкви. Более того, когда Мартышин привез мою жену крестить в одну из никонианских церквей Ростова Великого, то она дала согласие. Не возражал и я. Помешал крещению тот факт, что священник потребовал от моей жены раздеться до наготы в храме в присутствии не только самого Мартышина, но и многочисленных посетителей. Тогда моя жена была настолько подавлена и унижена, что отказалась от крещения, и смогла это сделать лишь спустя время у моего духовника – у старообрядческого батюшки в Костроме. Если Мартышин разгласил нашу семейную тайну для того, чтобы среди лживых аргументов был хоть один правдивый, и чтобы он повлиял на дискуссию, то он прогадал, так как выглядел обычным стукачом, провокатором типа попа Гапона.

По крайней мере, Василий Белов, прочтя все эти обращения и заявления, написал мне, дав всем подписантам неприятную характеристику: «Все подписанты с потрохами куплены церетелевцами».

Я долго не мог взять в толк, почему Белов посчитал подписантов купленными? И каким образом он догадался о «продажности» тех, кто ни сном, ни духом не знал о подоплеке конфликта в Борисоглебе, а взялся судить депутата. Но, спустя время, правда Белова вскрылась. Популярный актер Василий Лановой, посетивший одно из мероприятий партии «Справедливая Россия», сказал мне, что не подписывал никакого письма против меня, а ежели что и подписывал, то по телефонному звонку от Ганичева. Выходит, ему набрехали с три короба, а он, не разобравшись, поверив на слово знакомому писателю-чиновнику, дал добро на подпись. Но вот ставил ли он самолично эту подпись, он так и не вспомнил.

Еще комичнее выглядела позиция председателя движения «Россия Православная» А. Буркина. Не прошло и двух месяцев после опубликования в прессе скандального обращения Ганичева-Лыкошина-Буркина, как он вручил мне, депутату, стремящемуся якобы из монастыря сделать личную вотчину, медаль «За жертвенное служение». Я спрашиваю Буркина, а как же быть с его подписью под обращением, в котором я подвергнут критике за разрушение центра православной жизни в Борисоглебе?! Он удивился, а затем возмутился… Про то, как я восстанавливаю храмы и монастыри на Ярославской земле он хорошо знает, а вот про «личную вотчину» слышит впервые. Подписывал ли то обращение – он не вспомнил. А когда я показал ему копии статей и обращений, под которыми стоят подписи Белова и Распутина, Брюсовой и Пашкина, то председатель движения «Россия Православная» стал ругаться… Его гнев был вызван не тем, что он не в курсе той дискуссии вокруг памятников Церетели, а тем, что он по велению Ганичева был записан в противники великих русских писателей. «Да я и в мыслях не могу допустить, чтобы когда-нибудь мог возразить Белову и Распутину, – признался он. – Я верю их слову, поддерживаю их деятельность».

Вслед за одним орденом Александр Буркин наградил меня потом еще двумя медалями «Защитник Отечества» и «Андреевская». Я рад был, что недоразумение с подписью замечательного русского подвижника завершилось таким необычным образом. К тому же он мудро вставил на удостоверение к медали «Защитник Отечества» великие слова святого князя Александра Невского: «Не в силе Бог, а в правде».

Видимо, журналисты областной газеты «Золотое кольцо» тоже придерживались завещания князя, потому опубликовали ряд статей в поддержку как моей позиции, так и позиции Белова и Распутина. Одна из них называлась «Почкуются колоссы от Церетели». Ее, впрочем как и другие, я выслал Василию Белову. Отзыв был восторженный.

Текст этой публикации принадлежит Дмитрию Тучкову. Привожу его полностью:

«Идея установить у стен монастыря в поселке Борисоглебский скульптуры инока Пересвета и преподобного Иринарха Затворника работы Зураба Церетели воплощается постепенно в жизнь.

Недавно Ярославская епархия выступила с заявлением в поддержку этой идеи. Дискуссию по поводу целесообразности установки памятников назвали в нем непродуктивной и, по сути, вредной для русского национального самосознания. Смелое заявление, ведь никто не подвергает сомнению духовный подвиг инока Пересвета и Иринарха Затворника. Эти подвижники воздвигли себе нерукотворные памятники силой своего духа, и русский народ будет почитать их вечно. Речь идет лишь о нецелесообразности установки огромных церетелевских скульптур у стен древнего православного монастыря, нуждающегося в срочной реставрации. Напрасно представители епархии переводят дискуссию в религиозную плоскость, говоря, что противники установки памятников не принадлежат к числу верных чад Русской православной церкви, а являются приверженцами одного из старообрядческих согласий. Мол, пусть они критикуют свое духовенство, а не духовенство Московского патриархата. В обращении не называются конкретные фамилии, организаторы дискуссии названы некоторыми официальными лицами и определенными кругами общественности. Если великие русские писатели Валентин Распутин и Василий Белов, сделавшие немало как раз для формирования национального самосознания, – это определенные круги общественности, то тут даже сказать нечего.

А некоторые официальные лица, – это, надо полагать, депутат Государственной Думы, писатель-эколог Анатолий Грешневиков, которого в народе называют подвижником и защитником.

Неизвестно, кто писал это самое заявление Ярославской епархии, но явно не все священники подпишутся под ним. Многим не пришлась по душе идея установки у стен монастыря церетелевских колоссов.

Очевидцы, которые видели эскизы этих работ, не в восторге от них. Говорят, скульптуры похожи как близнецы-братья. Скульптуру инока Пересвета Церетели уменьшил с десяти метров до шести, видимо, по настоянию оппонентов.

Ситуация в поселке Борисоглебский сейчас похожа на ту, что была в Ярославле в 1995 году, когда сподвижники Церетели воздвигли в Ярославле скульптуру Святой Троицы. Отец, Сын и Святой Дух смело воплощены в скульптуре вопреки всем православным канонам. И до сих пор многие ярославцы и не подозревают, что это за три загадочные фигуры, и бросают в священную евхаристическую чашу монетки, и фотографируются в обнимку с одной из тех божественных ипостасей.

Такими скульптурами, как у Церетели, вряд ли можно повлиять на национальное самосознание. Они подавляют своими объемами и брутальными формами и часто вызывают лишь негативную реакцию, примеров тому много. Испокон веков лучшим памятником иноку, затворнику был крест дубовый на могиле. Может быть, Церетели еще придет в голову установить памятники старцам, схимникам, подвижникам, которые всегда были на Руси и молитвами которых до сих пор стоит наша земля. Кому нужны эти гигантские отливки, почитать старцев мы будем и без них. Есть иконы, мощи, молитвы.

Обещают установить скульптуры в Борисоглебском бесплатно, за счет самого Церетели. Но кому нужны такие подарки?

В том же Борисоглебском задумали еще и памятник Дмитрию Пожарскому воздвигнуть. Но, говорят, вроде от этой идеи пока отказались. Наверное, посчитали, что три церетелевских колосса на один маленький поселок – это уж слишком».

Письмо восемьдесят седьмое

Дорогой Толя!

Ты мой друг и Ганичев считается другом тоже. Не знаю, кому принадлежит фраза: «Сократ мне друг, но истина дороже». Мы оба, Толя, попали в беду. Мы оба оказались под перекрестным огнем церетелевцев. Но тут еще и жена О.С. подключилась (сегодня она напишет тебе письмо). Ничего тебе не могу посоветовать кроме этого. Напиши документальный рассказ! Жалею, что свой я уже начал. И написано слишком уже. Жаль бросать начатое. А сюжет такой, что Чубайсиаду мою надо спасти. Я, увы, не Шекспир и не Гоголь, но тоже кой-чего шевелюсь. Тот сюжет и привел к тачанке, не знаю, как выкручусь и как закончу рассказ, пока переименовал его в «Быль». Но это чистая литературщина началась. Планировал одно, а вышло другое (по времени). Я и Ганичеву это бы посоветовал. Но Бог с ним.

Скажи привет Гале и сыну.

До свидания, на которое я все еще надеюсь! Еще поживем, поскрипим.

Все подписанты письма плуты!

Белов.

Если доделаю рассказ-быль – сразу пришлю, хотя Оля еще не совсем освоила этот дурацкий компьютер.

18 июля 2005 г. что ли?

– Годы-годики тикают, как ходики, – говаривал Витя Коротаев.

Вряд ли Ганичев воспринимался Беловым как друг. Во всех письмах он высказывается о нем весьма негативно. На то были веские причины. И даже не то, что Ганичев помешал выходу в Питере собрания сочинений Белова. Просто они были разные по характеру и делам. Один деятельный, другой инфантильный. Один всегда на баррикадах, другой всегда в сытом тылу. Один идет в атаку в полный рост и с открытым забралом, а другой сидит в теплом кабинете и прячется за спинами сотоварищей. Скорее всего, жена писателя Ольга Сергеевна подтолкнула Василия Ивановича написать мне о его дружбе с Ганичевым. Но Белов написал все же не так, он подчеркнул, что «Ганичев считается другом», и добавил: «мы оба оказались под перекрестным огнем церетелевцев».

Мои предположения развеиваются после прочтения последней строки письма, где Белов говорит безапеляционно: «Все подписанты письма плуты!». Он знает, что Ганичев – первый среди подписантов.

Совет Белова написать документальный рассказ про историю установки памятников Церетели и разгоревшейся вокруг этой акции широкой дискуссии я переиначил на свой лад. Вместо рассказа написал, как и подписанты, открытое письмо им. Опубликовал его 16 августа в газете «Золотое кольцо» под заголовком «Не гневите Бога вымыслами»

Адресовано оно было, конечно же, В.Н. Ганичеву:

«Уважаемый Валерий Николаевич!

Мое неприятие творчества скульптора Зураба Церетели никоим образом не означает, как вы с товарищами пишете мне в открытом письме, покушения на авторитет церкви. Подобное упрощенное представление – кто против Церетели, тот против церкви – должно теперь подвигнуть ваших сторонников осудить общественный совет Санкт-Петербурга, ибо он на днях отказал господину Церетели в установке памятника Петру Первому, как нарушающему исторический облик города.

Неужели питерские патриоты тоже покусились на авторитет церкви?! Такая логика далеко заведет вас. Она, кстати, свойственна моим давним оппонентам, проигрывающим мне пятые выборы подряд, не желающим смириться с поражением, и продолжающим сочинять вымыслы, и заставляющим верить в них уважаемых деятелей культуры и искусства. Но, как вам известно, я, слава Богу, не одинок в своем мнении, моя позиция относительно опасности возведения громоздких и малохудожественных скульптур Церетели в поселке Борисоглебский Ярославской области идентична позиции великих русских писателей, подвижников и патриотов Валентина Григорьевича Распутина, Василия Ивановича Белова, Веры Григорьевны Брюсовой и других.

Если следовать упрощенному, примитивному мышлению и дальше, то всех борисоглебцев, подписавших протест против «оцеретеливания» их малой родины, необходимо выселить. И начать надо, видимо, с самого авторитетного, крепкого хозяйственника, председателя колхоза «Новый путь», заслуженного работника сельского хозяйства РФ Михаила Федоровича Ковалова, который не поддержал на сессии местных депутатов установку в поселке памятников в исполнении Церетели. А что делать со священниками, такими, как отец Валентин Цвелев, хранителем истоков реки Волги, который не побоялся под пулями и снарядами ходить с иконой по сербской земле, и недавно подписавшим протест против установки скульптур Церетели?!

Видите, уважаемый Валерий Николаевич, как плохо с логикой у тех, кто принес вам письмо на подпись. Они скрыли от вас и от уважаемых мной деятелей культуры и искусства три факта. Во-первых, никто из известных писателей, которых вы обвинили в «готовности послужить авторитету любого депутата», не высказывался против творчества Церетели в угоду депутату, а делал это исходя из своих представлений об искусстве и задачах культуры. Чтобы понять это, достаточно прочесть статью пятилетней давности Василия Белова «Душа болит», в которой он уже высказывал свое несогласие с творчеством Церетели, либо внимательно вдуматься в доклад Валентина Распутина на Русском соборе, в котором он назвал «чужую культуру» и «чужую архитектуру» одним из признаков оккупированной России.

Во-вторых, многие борисоглебцы выступают не против памятников преподобному Иринарху и герою Куликовской битвы Пересвету, а против того, что эти памятники выполнены малохудожественным скульптором. Мы имеем право не только высказывать свое мнение, но и противостоять тем опасениям, которые высказал известный директор государственного Музея архитектуры имени А.В. Щусева Д.Саркисян, заявляя, что Церетели «причинил облику Москвы больше вреда, чем кто-либо еще». Многие московские деятели культуры и искусства, видимо, давно смирились с тем, что Москва перестает быть русским городом и заметно теряет свой исторический облик, но почему мы должны слепо копировать ваши ошибки и заблуждения?!

В-третьих, во мне, как в любом русском православном человеке, жила и живет любовь к Богу и церкви, потому и горжусь предложениями и просьбами патриарха Московского и всея Руси Алексия II представлять поправки в закон «Об объектах культурного наследия народов РФ», работать в наблюдательном совете по изданию «Православной энциклопедии».

Так что, уважаемый Валерий Николаевич, уважаемые авторы письма, не гневите Бога вымыслами, не приумножайте зло на этой грешной земле и будьте здоровы!

С уважением Анатолий Грешневиков,

Депутат Государственной Думы России».

Ответ на это письмо я так и не получил от Валерия Ганичева. «Не жди, он струсит, смалодушничает…», – заметил Василий Белов, когда я высказал удивление молчанием оппонента.

Шло время, или, как вспоминал слова поэта Коротаева Белов, «годы тикают как ходики», а равнодушие Ганичева проявлялась все откровеннее. Не помог он в похоронах выдающейся подвижницы и спасительницы древнерусских памятников и икон, доктора искусствоведения Веры Григорьевны Брюсовой. А ведь ее на государственную премию выдвигал сам Леонид Леонов. И, конечно, не Ганичев, а Брюсова и Белов бились против поворота северных рек. Не Ганичеву, а мне пришлось идти в мэрию Москвы и добиваться достойного места для погребения великого русского ученого.

Не Ганичев, как председатель Союза писателей России, а вдова писателя Солженицына Наталья Дмитриевна потребовала от Президента страны Владимира Путина вернуть в учебный процесс школьные сочинения.

Не Ганичев, как сопредседатель Русского собора, а депутат Госдумы Петр Толстой громко выступил за передачу в Санкт-Петербурге Исаакиевского собора русской православной церкви и резко осудил тех русофобов, кто воспротивился этому и начал проводить митинги. Это в далеком сельском поселке Борисоглебский можно безбоязненно повыступать в защиту чуждых русскому взору скульптур Церетели и при этом еще побранить-пооскорблять братьев по писательскому союзу Валентина Распутина и Василия Белова. Там всё забудется. Те все простят его безнравственные нападки. А тут, в Питере, если выступить с гневной тирадой, так и схлопотать можно так, что вылетишь из чиновничьего кресла и навек станешь то ли антисемитом, то ли бездарем.

Был бы жив Белов, он стоял бы в первых рядах сторонников передачи Исаакиевского собора русской православной церкви. Вот и вся разница между такими как Ганичев и русский писатель Василий Белов.

Упомянутый в письме поэт Виктор Коротаев был другом Белова. Он родился в деревне Липовица Сокольского района. Когда я заезжал в этот город Сокол, то сидящий рядом со мной в машине Василий Иванович гордо заявлял, что этот Сокольский район дал литературе замечательного поэта Коратаева.

Между ними было много схожего. Оба выросли в деревне. Главной темой творчества для обоих стала любовь к России, к ее многострадальной крестьянской жизни. Читая стихи и рассказы Белова и Коротаева, сразу понимаешь, что ими движет одно и то же родственное чувство неразрывного единства с миром русской деревни. Как и Белов, поэт Коротаев работал в газете, дружил с великими земляками А. Яшиным и Н. Рубцовым, с прекрасными поэтами А. Передреевым и Ю. Кузнецовым.

Одной из первых книг, которые Василий Иванович посоветовал мне прочесть у Виктора Коротаева, была «Козырная дама», посвященная гибели поэта Николая Рубцова. Белов считал ее правдивой. Затем я с интересом познакомился с поэзией Коротаева. Он выпустил 20 стихотворных сборников. Все они поражали и удивляли чистотой русского народного языка и живыми искренними образами.

Письмо восемьдесят восьмое

Дорогой Анатолий Николаевич!

Я в полном расстройстве из-за гибели алтайского губернатора – протеже Толи Заболоцкого.

Далее. Книгу о Швыдком я получил. Победим и Церетели, даст Бог.

Ямщиков молодец. На Ганичевых наплевать, думай побольше о своем здоровье.

Пишу это письмо, так как хочется освободить Олю от сочинения письма тебе. Приехала как раз дочь Аня и т. д.

Статью о лесе еще не читал, но ты ведешь себя молодцом, как и всегда. Лыкошины и Ганичевы отсохнут, так что подумай лучше о своем здоровье.

Скажи привет Гале и сыну, и Стекольщикову, и Хомутову. А мы с женой решили подождать с поездкой в столицу. Ждем результат здешнего лечения и решения местного консилиума. Кстати, я уже начал бродить с палкой, хоть и с помощью Оли. Значит, какой-то результат имеется. Не знаю, верно ли наше решение, но подождем хотя бы до октября.

До свидания.

В. Белов. 5 августа 2005 г.

За работой алтайского губернатора Михаила Евдокимова следила вся страна. Имею в виду думающую ее часть. Справится ли с экономикой и сельским хозяйством бывший артист, участник пошлых телепередач «Аншлаг»?! Будет ли помогать оппозиционному губернатору олигархическое правительство, чей кандидат проиграл, или будет мешать?! Но неожиданно из артиста быстро получился дельный организатор, и положение в региональной экономике стало улучшаться.

Анатолий Заболоцкий то и дело улетал на Алтай. Ездил с Евдокимовым по городам и селам и видел, как сибиряки с доверием относятся к его начинаниям, проектам и программам. А когда возвращался в столицу, то рассказывал мне, как народ признал в губернаторе хозяина, как в культурной жизни Алтая все чаще зазвучали русские песни и в сознательной части населения пробуждалось чувство национального самосознания. У меня не было оснований не доверять другу Заболоцкому, который в отличие от другого известного сибиряка-артиста Валерия Золотухина, выступившего на выборах против Евдокимова, поддерживал его не только во время тяжелой избирательной компании, но и после нее. Я радовался вместе с ним каждой построенной дороге, каждой восстановленной больнице.

И вдруг на самом взлете подвижнической деятельности Евдокимова настигает смерть. Заболоцкий по сей день считает, что его друга убили, подстроив дорожную аварию. Отсюда понятны душевные переживания Василия Белова. Друг Заболоцкого был его другом.

А плохое отношение к Ганичеву вдруг вновь прорвалось в письме. Белов пишет, устав от постоянных склок, затеваемых в Союзе писателей: «На Ганичевых наплевать…», «Лыкошины и Ганичевы отсохнут…». Ему хотелось, чтобы руководитель Союза писателей отстаивал права собратьев по перу, добивался финансирования толстых журналов, помогал с изданием книг и т. д. Чуть раньше о бездеятельных ганичевых Белов написал в «Литературной газете». То была заметка в рубрике «К 70-летию Союза писателей СССР». 4 августа 2004 года до скандала вокруг Церетели он заявил:

«Я хотел бы, чтобы Союз писателей возродился бы снова. А как восстановить – я не знаю. В ту пору со стороны государства и партийных органов мы, писатели, испытывали доброе к нам расположение. Я коммунистов не очень люблю, но благодаря главному коммунисту Вологды Анатолию Семеновичу Звягину многие писатели получили квартиры, в том числе и я. Это надо признать. Это факт. Благодаря этим квартирам мы выжили. Благодаря вмешательству Михалкова (а он тогда был председателем Российского Союза) была издана моя пьеса об Александре Невском и поставлена в Академическом театре. Нынешние руководители писательских организаций абсолютно не в состоянии что-либо сделать хорошее для писателей по определению».

Тут звучит не обида Белова, а констатация факта. Однако, почему Сергею Михалкову удалось добиться постановки пьесы «Князь Александр Невский», а Валерий Ганичев даже не предпринимал попытки? Он и за повесть о композиторе Гаврилине не хлопотал.

Это не он, а Валентин Распутин выпросил у Президента страны денег на поддержку толстых литературных журналов.

У меня давно сложилось впечатление, что Ганичев бездеятельный чиновник. И прежде чем Белов посоветовал мне «на Ганичевых наплевать» я написал Василию Ивановичу два письма, в которых выразил иную претензию к руководителю писательской организации: почему он борется не с западниками и русофобами, а с русскими патриотами?

Первое письмо ушло 13 июля 2005 года. В нем, в частности, говорилось: «В газете «Труд» наши писатели Ганичев и Лыкошин опубликовали открытое письмо ко мне, в котором заступились за Церетели и поддержали его. Это очень меня удивило. Как могут русские писатели и художники не понимать, где исконно национальное и традиционное искусство, а где кич, попса и идолопоклонство? Мы с вами против, и Распутин, и Брюсова, и Ямщиков, и Пашкин, и Крупин, и Лихоносов, и Потанин… А Лыкошин, Лощиц и Ганичев – за. Поясните.»

Второе письмо я написал Белову 2 августа 2005 года. На негото он и прислал этот ответ. Дипломатично напомнил, что раз мы победили Швыдкого, добившись его оставки, и опубликовав книгу-разоблачение о нем, то победим и Церетели. Еще тонко намекнул, что не все писатели и художники за идолопоклонство по Церетели-Ганичеву, есть и народный художник Вячеслав Стекольщиков, и замечательный поэт Сергей Хомутов.

Это второе письмо привожу полностью:

«Дорогой Василий Иванович!

Только что мне принесли газету «Труд», в которой Савелий Ямщиков раскритиковал вдребезги Церетели и ему подобных, а также выступил с резкой критикой всех, кто поддержал строительство памятников Церетели у меня в Борисоглебе. Не Вы ли ему написали о нашей беде? Я ему еще не успел ничего написать, не успел даже позвонить. Он каким-то образом сам догадался, что в Борисоглебе совершается преступление. Ему кто-то все рассказал без меня. Я собрался в сентябре созвониться с ним и заехать к нему поговорить… А тут вдруг такая смелая статья! Я восхищен его честной позицией, откровенностью, он даже поругал тех, кто благословил в Епархии это монументальное убожество.

Есть же в России и смелые, и честные, и почитающие правду патриоты. Но откуда у него вся информация о нашем конфликте? Говорят, именно он остановил строительство памятника русской водке в Угличе (где мы с Вами зимой были) в исполнении еще одного сомнительного скульптора Шемякина.

Получил от Вас два письма. Спасибо за понимание и поддержку. Я ответил Ганичеву. Написал ему, что он подписал лживое письмо, полное разных вымыслов. Нельзя так примитивно думать, что если против Церетели, значит, против Церкви. Я с любовью живу и к Богу, и к Церкви. Но мне не нравится творчество Церетели. Он изуродовал облик Москвы, теперь взялся за провинцию. Почему мы должны молчать? Прислал письмо в нашу поддержку даже Никита Михалков.

Наш губернатор сперва поддержал идею установки памятников Церетели… Теперь вот воюет с Епархией сам, так как она выступила против него, против того, что он установил праздник Бабы Яги в селе Кукобой. В области началась война между губернатором и Епархией. Про Церетели забыли.

Теперь о Вашем лечении. Есть договоренность с правительством о бесплатном Вашем лечении. И не только о лечении, но и решен вопрос с поездкой. Решать Вам и Ольге Сергеевне теперь. Если не хотите ехать в столицу на лечение, то и не ездите, отложите пока. Если соберетесь, то поезжайте. Решение полностью зависит от Вас. Я решил главный вопрос, чтобы правительство за все заплатило, и чтобы Вас, как положено, как великого писателя, окружили заботой и вниманием. Решение теперь только от Вас зависит и от Ольги Сергеевны. Поступайте, как нужно Вам.

Получили ли книгу о Швыдком? Прочли ли мое выступление в Думе против Швыдкого, и в защиту министра Соколова?

Сообщите, если в курсе, кто все же попросил Ямщикова выступить в газете, где Ганичев написал мне открытое письмо, с критикой Церетели, и всех, кто Церетели поддерживает. Мне в сентябре все равно хочется зайти к нему и поблагодарить его за честную и откровенную позицию.

Высылаю Вам во втором конверте и копию статьи Ямщикова, и мой ответ Ганичеву.

Читали ли Вы в «Литературной газете» статью Ю. Полякова, который осуждает в нашем писательском союзе таких бездеятельных людей, как Ганичев и Лыкошин? Статья называется «Зачем вы, мастера культуры?». А в следующем номере «Литературки» опубликована моя статья о лесе.

Буду ждать Ваше мнение о моем письме Ганичеву и о статье Ямщикова.

Удачи Вам. Поклон Ольге Сергеевне! Будьте здоровы! О том, что Вы решили с лечением, тоже напишите мне. Обнимаю. Искренне Ваш Анатолий Грешневиков».

Письмо восемьдесят девятое

Анатолий Николаевич!

Привет и поздравление. Ты почти победил… Особенно важно в этом смысле сообщение министра Соколова и статья Саввы Ямщикова. Извини, что я перешел на ты.

Этот портрет писал Владимир Игошев, который выручал меня. Я написал текст для его альбома, что издают в Италии. Как чувствует себя Галя? Я доконал свой опус, сатиру на власть и отослал В. Бондаренко в «Завтра». Жена и дочь ругают.

Белов. 29 августа 2005 г.

Редчайший портрет Терентия Мальцева! Гениальный образ русского самородка, земледельца, хлебопашца! Открытое мужественное лицо. Натруженные руки. Добрый пронзительный взгляд. И два сияющих ордена Героя Социалистического труда на строгой гимнастерке!

Мое преклонение перед трудами Терентия Мальцева сродни беловскому. С такой любовью может трудиться на земле только истинный крестьянин! И всей своей жизнью он доказал, что нет ничего ценнее, чем связь с землей и природой. Как и Белов, он через всю жизнь пронес заботу об интересах русской деревни.

Живописный портрет выполнен художником Владимиром Игошевым. Выполнен гениально, живо, недаром он находится в Государственной картинной галерее. Господи, сколь богата и щедра на таланты земля русская! Одно короткое письмо писателя из Вологды, а преподносит для размышлений сразу три судьбы трех гигантов русской действительности – Мальцев, Белов, Игошев.

Само письмо Белова написано на данной открытке-фото-портрете.

В нем, к сожалению, писатель не сообщал, приходилось ли ему общаться с Терентием Мальцевым. Тут мне пришла в голову мысль побольше разузнать у Белова о его отношении к народному академику и хлебопашцу, а затем подтолкнуть его написать очерк для последующего экологического сборника «Любитель природы». В своем письме я поставил перед ним наводящие вопросы.

Поздравление Василия Белова: «Ты почти победил…» последовало после того, как он прочел мои выступления в Госдуме, а также статьи из газет о противостоянии с Церетели. С одной стороны, писателя порадовало то, что министр культуры Соколов не побоялся публично выпороть Швыдкого за финансовые нарушения, а, с другой стороны, ему понравился боевой настрой статьи Ямщикова. В письме он не отметил заявление на эту же тему со стороны кинорежиссера Никиты Михалкова, которое я ему также высылал, но по телефону сказал, что оно его вдохновило и утвердило в мысли, что все мы правильно делаем…

Я сам с гордостью воспринял письмо Михалкова в поддержку нашей борьбы с Церетели. Однако за поддержкой к нему обращался не я, а жители нашей борисоглебской деревушки Кишкино. Там летом жили московские дачники, имеющие прямой контакт с известным кинорежиссером, они-то и решили подключить его к борьбе. Тем более, Михалков являлся на тот момент членом Президиума Совета при Президенте РФ по культуре и искусству.

13 мая 2005 года Никита Михалков прислал мне письмо:

«Уважаемый Анатолий Николаевич!

Я получил письмо от Елены Львовны Долбневой, в котором она от имени проживающих в Москве ярославцев, высказывает озабоченность в связи с установкой 3-х монументальных памятников скульптора Зураба Церетели у стен Борисоглебского монастыря.

Госпожа Долбнева написала мне о том, что Вы занимаетесь этой проблемой как депутат Государственной Думы РФ от Рыбинска, в котором в свое время один из моих предков был предводителем дворянства.

Я считаю, что необходимо сохранить ландшафтное окружение Борисоглебского монастыря неизменным и ничто не должно нарушать или «улучшать» его особую вековую духовную атмосферу, в том числе и творения скульптора Зураба Церетели, которого я очень уважаю, но все же, по-моему, нужно соблюдать принцип когда-то продекларированный моим дедом-художником П.П. Кончаловским: «Верный цвет – на верное место».

Последние могут быть по достоинству оценены борисоглебцами, будучи установлены в другом, подходящем для этого месте, согласованном с местной администрацией.

Прошу Вас при решении данного вопроса учесть мое мнение и разрешаю Вам ссылаться на него при переговорах во всех заинтересованных инстанциях.

Желаю Вам удачи!

С уважением, Никита Михалков».

Моя попытка донести позицию кинорежиссера до председателя Союза писателей Ганичева и главы района Почернина обернулась провалом. На словах они уважали Михалкова, а на деле решили не прислушиваться к его авторитетному мнению – в окружении монастыря появились, правда, не три, а два церетелевских колосса – однотипных и искажающих образы русских героев.

Одобрил Белов и мое выступление в Госдуме от 13 мая 2005 года:

«У меня протокольное поручение трем комитетам: по безопасности, по бюджету и по культуре. В последнее время общественность многих городов выражает протест против оцеретеливания культурной среды их городов. Наверное, проблем не было бы или меньше было бы у скандально известного скульптора, если бы эти памятники были высокохудожественными, а не кладбищинскими истуканами. Еще больше беспокоит общественность, что эти памятники всюду дарятся, то есть бесплатные, а, как известно, бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Просьба все-таки узнать цену этих памятников, откуда у Церетели такие огромные средства, чтобы дарить разным городам – Питеру, Козельску, сейчас – Ярославской области, еще и Чечне, и Израилю эти бесплатные памятники. Насколько мне известно, заводов у него своих нет. А у крупных, известных скульпторов – и у Клыкова, и у Рукавишникова, и у Чусовитина – таких средств нет. Здесь либо отмываются средства, либо в бюджет залезает господин Церетели. Поэтому просьба к этим комитетам разобраться с дарами Церетели».

Несмотря на уверенность Белова, которую он обрел после прочтения этих материалов и написав мне: «Ты почти победил…», я не ощущал себя победителем. К тому же, Церетели приехал в Борисоглеб на дорогущем иностранном лимузине, огромном, как танк, и сверкающем, будто айсберг из золота, и установил свои бездарные изваяния.

Письмо девяностое

Анатолий Николаевич, побереги сам себя, а жену побереги еще пуще. Я вот каюсь – плохо угождал своей Ольге Сергеевне. Что делать – слишком был горяч и нетерпим.

Сообщаю тебе, что книга «Любитель природы» получена. Спасибо за публикацию моего очерка, в следующий сборник тоже что-нибудь приготовлю, только не торопи.

Художник Игошев пришел к нам с южного Урала, челябинский. Посылаю тебе еще одну репродукции картины «Белая ночь».

С Терентием Мальцевым я встречался разок, говорили о хлебе, о земле, да и тот разговор я забыл начисто.

Кланяюсь Рыбникову. Надеюсь, Церетели затих. Белов.

До свидания. Рука не пишет. Четверг, не помню число. 9 сентября 2005 г.

Самокритичность Василия Ивановича была к месту. Он часто, не желая того, вступал в спор с женой Ольгой Сергеевной, как, впрочем, в дискуссию со многими коллегами и друзьями, и не потому, что считал себя правым, – просто желал донести свою точку зрения, а так как по характеру он был горяч, то и получалось это порой некрасиво. Белов чувствовал, что у меня такой, как у него, характер, потому часто желал мне беречь жену. К моей Гале он относился с большой симпатией, уважал ее и за трудолюбие, и за прекрасное знание русского языка.

В сборнике «Любитель природы» вышел очерк Василия Ивановича «Без вести пропавшие».

В конверте, кроме письма, лежала еще чистая открытка. Это был очередной подарок – фоторепродукция с картины художника Владимира Игошева «Белая ночь». На это раз на ней писатель ничего не начертал. Узнав о моем восторженном отношении к творчеству этого действительно большого и талантливейшего живописца, Белов решил поделиться со мной теми открытками, что подарены были, видимо, ему самим Игошевым.

Кстати, картина «Белая ночь» также была куплена, как и портрет Терентия Мальцева, Государственной Третьяковской галереей.

Мой интерес к Терентию Мальцеву писатель поддержал. Однако сообщил весьма скудные сведения.

Зато в домашнем архиве я нашел небольшую газетную статью, в которой писатель Александр Арцибашев изложил беседу с Василием Беловым о созидательном труде Терентия Мальцева. Беседа весьма давняя, малоизвестная. Но в ней отражено истинное отношение писателя к популярному народному академику.

Белов сказал:

«Истина не новая: подражать кому-либо плохо. И все же, по моему глубокому убеждению, Терентий Семенович Мальцев – один из лучших примеров для подражания во всех отношениях. Он олицетворяет основные черты русского крестьянства: трудолюбие, пытливый ум, доброту и поразительно высокий уровень нравственности. Вспоминаю, с какой сердечной болью он говорил о состоянии нынешней земли (не в смысле планеты, а в смысле колхозной пашни). Сорняки, в изобилии появившиеся на его родных полях, словно бы прорастают сквозь саму его душу, химия, кое-где насквозь пропитавшая почву, ранит сердце.

А как просто и мудро сказал он по поводу повсеместно начавшейся борьбы с алкогольной наркоманией: «Пока пьют сами руководители, с места нам в этом деле не сдвинуться…».

Одно из недавних своих публичных выступлений академик начал с перечисления отцовских наказов, которые услышал он в раннем детстве. То есть еще в прошлом столетии. 1. Не пей. 2. Не кури. 3. Не играй в карты. 4. Не бери в руки охотничьего ружья. Впрочем, эти заповеди существовали по всей России, от Амура до Ладоги. Поэтому три первых правила крестьянского поведения слышал от вологодских стариков и я, рожденный уже при колхозах. А вот четвертое оказалось для меня внове. Вот и спросил Терентия Семеновича, почему его отец считал охоту делом безнравственным? Спросил и тут же устыдился, поскольку это можно было бы и не спрашивать. Все ясно и так. Но Мальцев терпеливо, с бесконечной своей благожелательностью произнес: «Да ведь живое жалеть надо, всему живому хочется жить…»».

Впоследствии кинооператор Анатолий Заболоцкий расскажет мне в деталях, как и о чем беседовал Василий Белов с Терентием Мальцевым. Встреча эта проходила в столичной гостинице «Москва», и Заболоцкий был ее свидетелем. Речь шла не только о земле и ее крестьянских сынах и тружениках, но и о том, о чем написал Александр Арцибашев, – об отцовских заповедях.

Упоминание Беловым в письме реставратора Александра Рыбникова неслучайно. Оно связано с тем, что в предыдущем письме я сообщил ему о нашей с ним поездке к истоку реки Волги и на озеро Селигер. В частности, 23 августа 2005 года я писал: «Завтра еду на два дня с Сашей Рыбниковым к истокам реки Волги. Там меня ждет священник отец Валентин Цвелев. Удивительнейший человек. Он с иконой ходил по сербской земле, когда американцы ее бомбили. Он соорудил плот с церковью и плавал по Волге и другим рекам, и прославлял нашу русскую православную веру. Но за все эти добрые дела, как он мне признался, ему крепко попадало в столичной епархии. Мы дружим давно… Я обещал приехать и посмотреть его храм, а самое главное – заступиться за леса, которые беспощадно вырубаются прямо у родников и у истока Волги. Загляну на озеро Селигер и в древний монастырь, который очень хочет увидеть реставратор Рыбников».

Из той памятной поездки я привез семье Беловых и семье Стекольщиковых, где в каждой есть Ольга, освященные иконы с изображением святой Ольги.

Письмо девяносто первое

Анатолий Николаевич!

Не сможешь ли прислать телефон и адрес домашний Крутова?

Очень обяжешь.

Белов.

Дата отправки письма – 17 сентября 2005 г.

Короткое послание Белов начертал на длинной открытке с изображением родных мест русского поэта Сергея Есенина, а также с фотографией самого Есенина, выступающего на открытии памятника поэту Алексею Кольцову в Москве в ноябре 1918 года.

В сентябрьском номере журнала «Русский дом», редактором которого бессменно выступает Александр Крутов, появилось две статьи. Одна называлась «Спасем русскую культуру», другая – «Остановим Швыдкого». И та, и другая имели один призыв к власти и народу: «Господин Швыдкой должен быть отправлен в отставку!». Деятели культуры осуждали со страниц журнала руководителя агентства по культуре и кинемотографии Швыдкого не только за русофобскую политику, за разложение нравственности и морали российского общества, но и за то, что тот подал в суд на своего прямого начальника министра культуры Соколова. В обществе воцарилось ожидание: а не оправдается ли Швыдкой перед Соколовым за финансовые махинации?

Тут писатели, такие, как Владимир Крупин и Станислав Куняев, не стали ждать решения суда, а выступили публично с требованием отставки одиозного чиновника от культуры. Не слышно было лишь голоса главного чиновника от писателей господина Ганичева. Высказался в журнале и его главный редактор Крутов: «Деятельность Швыдкого – духовный термоядерный заряд, разрушающий культурную составляющую нашего народа».

Белов, прочтя журнал, решил поблагодарить Крутова за своевременную публикацию, а заодно предложить ему учесть и его голос за отставку Швыдкого.

Крутов был в то время, как и я, депутатом Госдумы и членом фракции «Родина». Я подошел к нему во время заседания, на котором обсуждалось заявление нашего коллеги-депутата Сергея Глазьева «О роли Куликовской битвы в истории России», показал письмо Белова. Тот быстро откликнулся на просьбу писателя и написал на обратной стороне обсуждаемого документа свой домашний адрес: Москва, улица Александра Невского… Домашний телефон… Крутов Александр Николаевич. Я тотчас выслал этот автограф Белову.

Письмо девяносто второе

Анатолий Николаевич!

Посылаю тебе три странички о моей первой (и единственной) любви для твоего альманаха (сборника о лесе, не очень по теме, но, прости, больше у меня пока нет ничего).

Привет Гале, сыну, Хомутову и Стекольщикову. Белов.

Дата отправки письма из Вологды – 19 сентября 2005 года.

Рассказ «Пятая любовь», присланный Беловым для моего экологического сборника, как он и писал, оказался «не очень по теме», потому не был в нем опубликован. Не знаю, предлагал ли автор затем его журналам, газетам, включал ли в сборники рассказов. По всей видимости, нет. Я недавно просмотрел свой архив с публикациями Белова, изучил десятки его книг с рассказами, внимательно пролистал семитомное собрание сочинений и нигде не обнаружил этот рассказ.

В книге «Невозвратные годы», вышедшей как раз в 2005 году, есть лишь маленькое упоминание о героине рассказа «Пятая любовь». Но она не названа даже по имени. Василий Иванович писал о ее отце: «Уполномоченный из деревни Семеновской Иван Иванович Варюшонков (отец моей будущей пассии) объяснял, что все живые лошади висят на вожжах (их действительно подвешивали в конюшне на вожжи, чтоб не упали…).

Неужели это неопубликованное произведение Белова?! Будучи в гостях у вдовы Ольги Сергеевны, я спросил у нее о судьбе рассказа «Пятая любовь». Увы, она ничего о нем не знала. Выходит, я совершил грех, не вернув рассказ автору, ведь он мог про него забыть, и теперь нужно предать его гласности. Пусть литературоведы и краеведы выясняют в дальнейшем, кто и где опубликовал «Пятую любовь» первым.

Рассказ поэтичный, тонкий, пронизанный глубокими переживаниями и воспоминаниями… К тому же он поздний, написан после наших с Беловым споров по поводу того, чем отличается рассказ от очерка. В тексте есть свежая правка, осуществленная авторучкой с черными чернилами. По почерку заметно, что она сделана сломанной рукой. В письме сказано, что рассказ состоит из трех страничек. На самом деле, он написан на четырех листах.

Первой любовью автора была школьница Серафима Варюшонкова. Про нее он мне много раз рассказывал, исполнял даже на гармошке известную и любимую ими песню про «зарю мою вечернюю». Я записал ту игру на видеокамеру. Жена Ольга Сергеевна знала об их взаимоотношениях от самого мужа, потому не ревновала. Тем более, Сима Варюшонкова рано погибла. Хотя на моей памяти был один случай, когда Василий Иванович сказал при гостях, что у него когда-то была «первая и единственная любовь», так Ольга Сергеевна встала и вышла из комнаты. Не удержалась. В других случаях она спокойно относилась к воспоминаниям мужа. Однажды сама поведала мне о том, что детская любовь Василия Ивановича накрепко поселилась в его сердце.

Публикую рассказ Василия Белова «Пятая любовь» без сокращений, но с его правкой и вставкой «Почти документальный рассказ»:

«Нет, опасное это дело – писать документальный рассказ. Читатель спросит, а почему опасное? Потому что одно дело – создание газетной статьи, то есть заниматься публицистикой, другое – обычный рассказ, художественный, для которого нужна и смелость, и фантазия.

Не знаю, испытывал ли М. Горький зависть к учившимся в университетах. Наверное, да, иначе не называл бы свою книгу «Мои университеты».

Я прямо скажу, я испытывал зависть.

Почти все мои друзья, такие, как Олег Михайлов, Анатолий Ланщиков, Петр Палиевский, учились в университете и закончили этот университет.

Теперь о слове «почти» в моем понимании документального: надо знать разницу, с кем у тебя документальная дружба, с кем самая прочная, то есть примерно в годы начальной школы, а с кем дружба, возникшая в юности, с кем она так себе… Не дружба, просто знакомства. (На мой взгляд, самая крепкая дружба – детская. То есть, когда человеку 6-7-8-9-10 лет.) Но кто знает, сколько она длится, иногда она не кончается до старости. Но чаще она завершается с первой женитьбой, с первым замужеством.

Петра Васильевича Палиевского я соблазнил озером с рыбалкой. Палиевский приехал на ограниченный срок, зато с длиннющим складным удилищем. Он спешил уезжать в Америку на какое-то важное сборище и в свободное от рыбалки часы готовил свое выступление об американском реализме в литературе.

Кажется, в тот приезд я и рассказывал ему о моем приключении на Лесном озере, когда запутался я в своей же сети и по всем признакам должен был погибнуть. Не буду писать о подробностях, но вроде бы Петя мне не поверил. Однако как раз тот случай сделал меня окончательно верующим человеком…

Правда, в озере я к тому времени уже побывал, ставя так называемые каргачи – длинные и свежесрубленные жердины, кои надо было поднять, стоя в лодке, и сильно опустить в воду, чтоб жердь одним концом ушла глубоко в ил. Но детские силы были невелики, она, эта жердь, тяжела, я тогда рухнул в воду. Борис Мартьянов, мой дружок, кричал с берега, но я выкарабкался из воды сам. Вторая купель оказалась значительней и опасней, я и впрямь вполне мог погибнуть. Кричал. Но на озере не было ни души. Я же после второй купели стал бояться озера и воды, моя водобоязнь оказалась меня сильнее.

Интересно, что у того же Бориса Мартьянова я брал читать книгу «Пятая любовь», совпало это с приходом нового уполномоченного по севу Варюшонкова Ивана, отца Симы. Совпало с голодом, с другими случайностями той поры. И поэтому, когда я перешел в пятый класс, я уже был влюблен в девочку Симу Варюшонкову, подружку Иры Механиковой, моей двоюродной сестры, с которой я бывал в гостях у нашей общей родни в деревне Гридинской.

Все эти обстоятельства, взятые вместе, и привели к моей жуткой влюбленности. Я даже едва выносил, когда Сима, уже в шестом классе, поднималась вместе с моим другом, Толей Стуленковым, на горку, когда мы катались с этой горки на санках, кто просто на ногах, обутых в валенки. Толя Стуленков однажды простудился и заболел воспалением легких. Он помогал матери рубить дрова. Помню, как он уже поправлялся, но случился рецидив, и он умер. Ни лекарств, ни больниц тогда не было.

На похороны вместе со всей школой приходила и Сима. До этого я написал ей письмо. После окончания семи классов она, кажется, тоже написала мне письмо. Но я оказался слишком горд, и девочка Капа, приносившая мне ее письмо, ушла ни с чем. Жалею до сих пор…

Еще помню, как горел пионерский костер, и, уходя с гармошкой не своей, а с чужой, я упал прямо на дороге. Ах, какой позор, какие страдания испытывал я в этот момент!

Спустя сколько-то лет я встретил Симу на пороге Вологодского педагогического и даже по пьянке привел ее на квартиру, где снимал чердачное место мой брат Иван. Перед этим она с подружкой приходила на свадьбу к старшей сестре. Я уже имел свою гармонь, играл, сидя на камушке, только для нее и ее подружки. Она пела частушки, плясала кружком. Это мне отлично запомнилось.

Еще запомнилось, как она приходила гулять на Дружинине и пела так:

Дролечка, дорог-то много,

Дролечка, дорог-то пять,

Ты иди дорожкой пятой,

Может, гуливать опять.

Увы, увы, пятая любовь не состоялась, хотя мы уже и договаривались пожениться.

Будучи в армии, я получил десятидневный отпуск, и целую неделю ежедневно через лес ходил из Тимонихи к Симе и своей будущей теще в деревню Семеновскую. Я играл им, она пела со мной… Что мы пели? А вот что. Георгия Свиридова в ту пору лично я еще не знал, познакомились мы с ним позднее. А пели мы с Симой как раз его песню на слова Исаковского.

Услышь меня, хорошая,

Услышь меня, красивая, —

Заря моя вечерняя,

Любовь неугасимая!

Особенно меня волновала эта строка: любовь неугасимая.

Иду я вдоль по улице,

А месяц в небе светится,

А месяц в небе светится,

Чтоб нам с тобою встретиться.

Еще косою острою

В лугах трава не скошена,

Еще не вся черемуха

К тебе в окошко брошена.

Еще не скоро молодость

Да с нами распрощается,

Люби ж, покуда любится,

Встречай, пока встречается.

Почему я настаиваю именно на Свиридове? Потому что на эти слова была написана музыка и других композиторов, например, Мокроусова.

Опять помешали нам некие семейные обстоятельства. Сима из Архангельска поехала в Ленинград к отцу, пытаясь примирить родителей.

Я встречал архангельский поезд ежедневно, однако, напрасно. Она то ли раздумала выходить за меня замуж, то ли уехала еще каким-то другим поездом. Я вспомнил, как она слегка флиртовала с каким-то парнем, когда я неделю ходил в Семеновскую. Дурак, надо было сразу не терять драгоценных дней отпуска и пойти в сельсовет расписаться…

Тем не менее я любил ее, и когда она через Москву уезжала в Таджикистан, я чувствовал это всем сердцем, всем нутром. Потом, закончив Литинститут и приехав в Тимониху, мне сообщили, что Сима не жива, что она погибла… Подробности ее гибели мне до сей поры неизвестны. Предлагай, что хочешь. Да, пятой любви не было.

Наверное, сказалась здесь ее пионерская и комсомольская активность. Там, в Таджикистане, до сего часу идут драки и драчки то в связи с наркотиками, то в связи с разными выборами. С одной знакомой, с коей Сима работала в одной школе, я попытался что-то узнать, но та ничего не знала.

Ищу вот свиридовскую пластинку, но все напрасно. Патефоны ликвидируют люди, а вместе с патефонами погибают и пластинки!

Остались одни воспоминания о Симе, Серафиме Ивановне Варюшонковой.

Господь, прости ей все грехи!».

В приведенной Василием Ивановичем песне «Услышь меня, хорошая…» я нашел несколько ошибок. Он написал, например, фразу «А месяц так и светится». У поэта Исаковского она по-иному звучит – «А месяц в небе светится». Или другая оплошность. Белов пишет про черемуху – «В твое окошко брошена». А надо – «К тебе в окошко брошена». Видимо, он писал рассказ и проводил строки из песни по памяти, либо как пел, так и запомнил.

Мои поиски пластинки с песней «Услышь меня, хорошая», положенной на музыку Георгия Свиридова, также не увенчались успехом. Но благодаря Интернету я все-таки услышал эту песню и саму свиридовскую музыку к ней. То было классическое исполнение на рояле известного певца В. Баркова. Божественное искусство!

Привет народному художнику России Вячеславу Стекольщикову, как просил Белов, я, безусловно, передал. Писатель запомнил этого живописца, с которым не встречался, по той смелой публикации против скульптур Церетели, которую я ему выслал. Статья нашла душевный отклик у Белова, и он стал часто передавать привет художнику в знак уважения за патриотическую позицию. Также я подарил писателю книгу Стекольщикова «Изумрудные купола».

Письмо девяносто третье

Ну, Анатолий Николаевич, ты из меня делаешь не только писателя, но и квалифицированного инженера. Вернее, не ты, а твой друг Александр Рыбников. Вот сижу и изучаю чертежи и снимки действительного выпрямления стены. Вот к чему ведет и дух, и ум, который подчиняется духу! Особенно интересны чертежи рисунка № 5. Я почти понял и надписи, и размеры. Очень оригинальны и просты, и его практическое осуществление. Скажи об этом Рыбникову. На месте этого Путина я дал бы Саше Рыбникову премию, хотя Путина я называю путаником, если говорить наиболее мягко.

Министр Соколов, может быть, обратит свой взор и на меня, грешного.

Книгу с золотым тиснением получил, но ее тут же приватизировала Оля, ты уж купи другую такую же. Мы с ней поздравили друг друга с благополучным завершением горбачевско-ельцинской перестройки. Когда жена приедет в столицу, надо ей купить как можно больше экземпляров. Надо и дочери, и Гагариной с моей подписью. Но книга слишком увесиста, дочке ее таскать тяжеловато. Ну как-нибудь выкрутимся.

Я глотаю таблетки и не знаю, когда прикачу в Москву. У нас тут в Вологде молдаване (прекрасные ребята, киногруппа снимает фильм о Рубцове). Здесь же Таня Земскова, ты должен знать ее. А наш М.В. Суров уже почти сделал фильм о Н.М.Р. Умолдован будет музыкальный фильм с песнями на слова Коли. Ты поощри как-либо и Таню Земскову. Надо знать наших друзей и недоброжелателей. Особенно в этих так называемых СМИ. Молдавские ребята знают обо мне и Рубцове едва ли не больше меня.

Что еще? Вроде бы все тебе сообщено.

Читаю книгу Владимира Соколова об искусстве. Это настоящий энтузиаст, жаль, книга у меня одна, а то бы прислал тебе.

Скажи привет жене, сыну, Рыбникову, а также рабочим, участвовавшим в выпрямлении стены.

До встречи, аминь!

Белов. 22, суббота, октябрь, 2005 г.

Выпрямленная восточная стена Борисоглебского монастыря долго не давала покоя Василию Ивановичу. Рискнуть выпрямить такую многотонную громадину, под которой на месте старых фундаментов сгнили бревна и образовались пустоты, мог либо сумасшедший, либо высокопрофессиональный реставратор. Мастером «золотые руки» оказался Александр Рыбников. В один из приездов Белова на мою малую родину в поселок Борисоглебский он провел для него экскурсию вдоль стены и в деталях поведал, как распиливал стену, цементировал фундаменты и устранял крен.

Белов гладил древние кирпичи, трогал руками могучую стену и удивлялся, почему она при таких катастрофичных деформациях не рухнула, не рассыпалась… И Рыбников пояснял, куда и сколько закачивал цементную смесь, чтобы установить контакт стены-фундамента-грунта, каким образом омонолитил древнюю бутовую кладку и уплотнил грунты основания, и как параллельно с этими работами закреплял аварийные прясла стены временными деревянными подкосами.

Больше всего писателя потрясли работы, выполненные реставратором с противоположной стороны, где стена скреплялась стальными тяжами. Они были закреплены к специальным горизонтальным якорям.

Несмотря на то, что стена была защищена от падения с двух сторон и временный стальной каркас-бандаж гарантировал от неудачи, авария могла все же произойти… Слишком опасным оказался процесс выпрямления. Каждый блок стены весил около 1200 тонн. Выпрямление осуществлялось стяжными муфтами. И что опасно и страшно, – каждый тяж натягивался вручную. Рыбников сделал невозможное. Показал высокий класс реставрации и спас монастырскую стену от саморазрушения. Восторг Белова от увиденного был столь искренним и эмоциональным, что он пригрозил написать еще одну статью-отповедь тем писарчукам щербаковым-ганичевым-володиным, травящим в печати реставратора.

Спустя время, Белов запросил у меня копии чертежей Рыбникова, видимо, желал распознать в них некоторые тайны выпрямленной монастырской стены. Я ему все выслал. И он неделю изучал материалы под лупой, с линейкой в руках, превращаясь, как он сам написал, в квалифицированного инженера. Тут писатель не слукавил. Он любил возиться с чертежами… В Тимонихе я видел рисунки, где Василий Иванович вычерчивал проект строительства мельницы. У него была мечта поставить на родной отцовской земле чудо-мельницу, жаль, она осталась невоплощенной.

Привет от писателя я передал и реставратору, и его работникам. Вскоре Белов выслал Рыбникову и свою книгу с дарственной надписью.

Так случилось, что только что вышедшая в Москве в издательстве «Эксмо» новая книга избранных произведений Василия Белова под старым названием «Привычное дело», в золотом теснении, под рубрикой «Красная книга русской прозы», попала мне в руки раньше, чем автору. О том я узнал лишь тогда, когда выслал книгу Василию Ивановичу на подпись. Ее тотчас перехватила жена писателя Ольга Сергеевна. Автор подписывал уже вторую высланную мною ему книгу.

Надпись гласила: «Моим самым надежным друзьям Анатолию Николаевичу Грешневикову и его семье. Автор. В. Белов. 10.12.2005».

Не скрою, мне вновь было приятно осознавать, что для Василия Ивановича и я, и моя семья стали «самыми надежными друзьями».

Радостен был и тот факт, что молдавские тележурналисты сняли красивый фильм о любимом Беловым поэте-друге Николае Рубцове. Писатель настойчиво мучал меня просьбой чем-либо отблагодарить популярную, добросовестную журналистку Татьяну Земскову. Это было в его духе – поддерживать тех, кто стоял на патриотических позициях и был близок ему по взглядам. Тут он был непреклонен и не пропускал никакой возможности. Сошлись на том, что он подарит ей свою новую книгу с золотым теснением. Это подарочное издание он подписал и директору кремлевского музея Елене Гагариной, где работала его дочь Анна.

Вологодский предприниматель Михаил Суров – вообще человек-легенда, подвижник с невероятной русской энергетикой добра, и созидания. Он не только поучаствовал в снятии фильма, но и сотворил огромную книгу-альбом «Рубцов. Документы, фотографии, свидетельства». В ней обнародованы уникальные материалы, вскрывающие причины убийства поэта Николая Рубцова, есть редкие воспоминания друзей поэта, а также фотографии. Пожалуй, можно согласиться с Василием Беловым, что этот литературный труд с энциклопедическим наполнением неизвестных фактов и документов гораздо правдивее и интереснее, чем подобная книга Николая Коняева.

Кстати, после критики Белова книги Коняева о Рубцове, точно такую же критическую оценку ей дал и сам Михаил Суров. В его альбоме сказано: «Н. Коняев и его во многом спорная и противоречивая книга о Н.М. Рубцове». Однако я оставался при своей оценке – в целом книга полезная, зовущая читателя в мир великой и таинственной поэзии Рубцова.

В книге-альбоме Михаила Сурова я нашел интересующие меня страницы дружбы Белова и Рубцова:

«Отношения с Василием Беловым у Николая Рубцова были особыми. Конечно, и между ними не раз пробегала черная кошка, но друзьями они оставались всегда. «Я всех называл – друг, а друг у меня только один – Василий Иванович Белов», – говорил поэт Нинель Старичковой перед своим отъездом в Тотьму осенью 1969 года».

Книгу Владимира Соколова об искусстве я нашел без труда. Прочел, как и Белов. Серьезный труд.

Письмо девяносто четвертое

Анатолий Николаевич!

Пишу размашисто, Оля осваивает компьютер, а она близорука. Отвечаю по абзацам твоего письма.

«Журналюги» могут болтать что угодно, а склонность к суицидам у Рубцова и впрямь была…

Молдавский фильм увидим.

На Вайгаче я не был, кто такой Кожевин Д.А., не знаю.

Об Игошеве материал пишу, жду от него альбом, там свяжемся… Страхов жив и здоров. Выставки бывают у одного Корбакова. С Церетели разберись без меня. С. Хомутов молодец! Таким бы надо давать премии… Привет Гале и сыну.

Пишу очерк, как мы ездили в Сербию, как я сменялся головными уборами с одним из русских добровольцев, как одновременно прибыла туда эта сучка Миткова, как Дудич потряс меня, как встречались с Милошевичем и с Караджичем… Все! В. Белов. 4 ноября 2005 г.

Нет, встреча с Караджичем была вроде не в тот мой приезд.

Впервые Василий Иванович написал мне не собственноручно, а на компьютере. От руки сделаны были лишь последние строки о встрече с сербским президентом Караджичем.

Тема журналистских расследований заняла у нас полчаса телефонного разговора. Один из «журналюг» написал, что поэт Рубцов был не убит завистливой женщиной, а покончил жизнь самоубийством. Белов опроверг эту чушь. Признавая, что склонность у поэта к суицидам была, тем не менее смерть он принял от любимого человека.

Другой знакомый мне журналист поведал историю расстрела архангельского священника Дмитрия Александровича Кожевина. Тот был из крестьян. В 1937 году его расстреляли как активного участника группировки церковников, обвинив в антисоветской агитации. Впоследствии он был реабилитирован. По мнению журналиста, этой историей интересовался Василий Белов, когда был на острове Вайгач. Но оказалось, что журналист ошибся. Остров такой есть, он расположен в Архангельской области на границе Баренцева и Карского морей. Там стоит поселок Варнек с 23-мя домами. Главными достопримечательностями являются сохранившиеся ненецкие святилища с деревянным семиликим идолом. Жил в Архангельской области священник Кожевин. Только писатель его не знает.

Вместе с Беловым я ждал выставки в Вологде замечательного художника Валерия Страхова. Но она по неизвестным мне причинам откладывалась. На выставке другого вологодского художника Владимира Корбакова я был. Он родом из местной деревни Казариново. Заслуженный художник России, действительный член РАХ, председатель Вологодского отделения Союза художников. Во время войны с фашистами добровольцем ушел на войну. Получил тяжелое ранение в битве под Москвой. За проявленную храбрость в военных операциях был награжден орденом Славы I степени, орденом Отечественной войны I степени и т. д. В мирное время его тоже не обошли награды. Творческий труд был отмечен орденом Почета, медалью ордена «За заслуги перед Отечеством» I степени. Между Беловым и Корбаковым не было дружеских отношений, но мастерство друг друга они признавали и высоко ценили. Прожил художник 91 год.

Белов сообщил мне, что пишет очерк о Сербии, о том, как обменялся с русским добровольцем головным убором. При дарении я присутствовал, даже заснял то важное событие на фотоаппарат. Белов к тому же подарил мужественному парню, бывшему спецназовцу, еще и свой нательный крест. А вот с упоминанием Караджича он не ошибся. Встреча с ним как раз в ту поездку состоялась. Наоборот, не было встречи с другим сербским президентом, Милошевичем. С ним мы встречались в другую поездку.

Письмо девяносто пятое

Дорогой Анатолий Николаевич! Ты много раз спрашивал про Игошева. Вот посылаю о нем целую кипу бумаг. Распоряжайся этой кипой, как хочешь. Добавка моя о наследственности тут тоже кстати. Я имел в виду Олю Фокину и ее дочь Ингу, когда писал. Но в случае дочери Игошева страница пригодилась, тем более когда редактор петрозаводского журнала «Север» умер.

Подтверди получение этой бандероли, чтобы мне знать, где чего лежит.

Я начал опять писать стихи (как Хомутов). Перестройка кончилась, я надеюсь.

Заодно посылаю работу Игошева – портрет Хачатуряна.

Пиши, как жизнь. Привет семейству и надежным друзьям из депутатов. Получили ли бандероль с выпрямленной стеной?

До свидания.

В. Белов.

На конверте стоит дата отправки письма из Вологды – 18 ноября 2005 года. Отдельной бандеролью Белов вернул копии чертежей реставратора Рыбникова.

Мой интерес к художнику Владимиру Игошеву подогрел сам Белов. Во-первых, тот, безусловно, портретист редкого дарования, мастер с большой буквы. В своих работах он изображал людей в разных ракурсах, и при этом в них чувствовалось внутреннее психологическое состояние и прямая ориентация на личность. Смотрю на только что присланный портрет Арама Хачатуряна и в очередной раз поражаюсь художественными тайнами, коими обладал Игошев – пластическими, колористическими, композиционными. Не будь их, и портрет Хачатуряна выглядел бы заурядным. А так от него глаз не оторвать. И виден энергичный характер героя, его приятное сходство с оригиналом.

Во-вторых, Белов написал о художнике так оригинально, душевно, что захотелось о нем узнать побольше. И главное, понять, чем дорог он самому писателю.

Опять же в семитомном собрании сочинений по непонятным причинам не вошла та «добавка о наследственности», о которой упомянул Василий Иванович. А в ней я нашел много неожиданных мыслей и деталей. Кажется, эти добавочные листы к большому очерку о художнике нигде не печатались. Не зря и сам Белов напомнил мне о том, что не «знает, где чего лежит»… Может, он был напечатан в журнале «Север»? Но я пролистал на скорую руку подписку за те годы и не обнаружил очерка. Хотя Белов упоминает в письме, что одна его страница все же «пригодилась». В альбоме Игошева, изданном в Италии, этого текста также нет.

Предаю его гласности:

«Однажды я задал сам себе очень опасный вопрос: передается ли талант по наследству? Поскольку вопрос прозвучал, то надо и отвечать, хотя желание ответить от меня сейчас улетучивается… Но попробую ответить. Почему расхотелось отвечать, почему вопрос назван опасным?

Видите, дорогой читатель, сколько всяких сразу появилось «почему». Одно это, то есть обилие новых вопросов, меня пугает. Потому и называю таким опасным заданный себе вопрос. Вернее, и желание ответить исчезло по этой причине. Вначале я даже и не предполагал, что, отвечая, сразу возникнут иные, новые вопросы. Увы, вот так и всегда бывает.

Придется отвечать с солдатской прямотой и, может быть, с такой же резкостью.

Мне кажется, талант по наследству не передается. Но бывают, видимо, исключения из этого правила. Какие?

Тут и начинаются новые, каверзные вопросы…

Каковы эти исключения и почему они появились, неужели нельзя сказать открыто и прямо, откуда новые тайны и т. д.? Как много возникает опасностей? Чтобы ответить честно, надо знать точно, есть ли у тебя дети, талантлив ли ты сам и зачем отвечать на подобный вопрос. О, господи! Задаешься вопросом и сам не рад.

Мне кажется, что талант по наследству не переходит, по наследству может переходить только ум. И то при многих условиях. При каких условиях… При каких условиях? Ну, хотя бы при материальной обеспеченности, при образованности, при отсутствии физических болезней, при… при… при… Конца нет этих «при». Разумеется, каждой родительской паре думается, что их чадо не глупее соседских деток, что их дочь или сын не дураки и во многом даже сообразительнее соседских деток. Во многих случаях родителям даже кажется, что их дети талантливы, но это бывает лишь в том случае, когда родители ошибаются, принимая за талант обычный ум.

Уф, кажется, с большим трудом, но я все же ответил на свой опасный вопрос! Не будем раздражать слишком щепетильных родителей, особенно мамаш, бабушек и прабабушек.

…Но я утверждаю, что дочь В.А. Игошева Наталья Игошева действительно талантливая художница. Достаточно взглянуть на ее акварели».

К сожалению, мне не довелось увидеть акварели дочери художника. Да и встретиться с ней не довелось. Единственное, что мне стало известно от Анатолия Заболоцкого после смерти Игошева, то, что она распродала в Америку многие картины отца. Русский зритель лишился возможности лицезреть великие портреты великих людей, а еще чудесные русские пейзажи. Хотя Белов на мое это ворчание добавил бы, что народ и не заметил потери этих потрясающих произведений искусства.

Письмо девяносто шестое

Дорогой Толя!

Срочно сообщи мне почтовый адрес Терентия Семеновича Мальцева, или, на худой конец, телефон Арцибашева. В. Белов.

На конверте дата отправки письма из Вологды – 22 ноября 2005 года.

Белов запамятовал, что народный академик и землепашец Терентий Мальцев давно умер. С печалью отправил ему эту новость. Заодно послал статью из газеты «Советская Россия», где журналисты выпытывали секреты общения Мальцева с землей, и обращались к нему за советами.

На один из секретов я попросил Василия Ивановича обратить особое внимание. Журналист пишет:

«От него узнали: не нужно и даже вредно оборачивать верхний, самый плодородный слой почвы. Вопреки утвердившемуся мнению, отвальная вспашка сама по себе не решает проблемы уничтожения сорняков. Нужна целая система мер. Для зерновых колосовых культур в большинстве случаев требуется глубокое рыхление почвы. Многое почерпнули тогда из книги американского фермера Э. Фолкнера «Безумие пахаря», изданной у нас небольшим тиражом по настоянию Терентия Семеновича Мальцева. Нынче дружные всходы озимых в своем хозяйстве получаем даже в условиях осенней засухи. Посевы пшеницы противостоят пыльным бурям, морозам и бесснежным зимам. И урожаи с прежними не сравнить».

Белов прочел статью и тотчас позвонил.

– У тебя книга Фолкнера «Безумие пахаря» есть? – спросил он.

– Нет, – ответил я.

Из трубки продолжал доноситься ровный, ласково-добро-желательный басок:

– А ты ее читал?

– Хотелось бы прочитать, но пока не видел эту книгу…

– Вот и я не читал, – вздохнул Белов. – Если брошенная земля родит от силы пять-семь центнеров хлеба, то земля, с которой снят верхний плодородный слой и глубоко запахан, дает не на много больше. Я поддерживаю Мальцева… А тебе нужно книжку Фолкнера переиздать.

Телефон писателя Александра Арцибашева, с кем я был хорошо знаком, я тотчас в разговоре сообщил Белову. Он поблагодарил, сказал, что пишет статью, и ему нужно посоветоваться по одному вопросу со знающими крестьянскую современную жизнь.

Арцибашев рано ушел из жизни. Но оставил в наследство будущим поколениям, тем, кто озаботится возрождением русской деревни и национального уклада в ней, большое количество умных книг. Среди них – «Посвяти земле жизнь», «Прости, отец», «Дождаться яблонего цвета», «Крестьянский корень», «В той неброской стороне» и т. д. Все они мною прочитаны с карандашом в руках. А последний труд Арцибашева «Горькое жито» – моя настольная книга. В ней, как справедливо сказано в аннотации, – «правда о русской деревне, пережившей не одну «реформу», но так и прозябавшей в нищете». Белов не успел увидеть и прочесть эту книгу. Она вышла в издательстве «У Никитских ворот» в 2013 году. Без валидола ее читать невозможно.

В этой объемистой книге, собравшей уникальный, без преувеличения, исторический материал, есть, кстати, очерк «Не угасай, Тимониха». Арцибашев много писал о творческом и подвижническом труде Белова. Они были единомышленниками. Но в этом очерке точно передается и трагедия, и настроение, и гаснущий колорит уходящих деревень, а также переживания писателя-самородка из Тимонихи.

После неудачной попытки Арцибашева избраться депутатом Госдумы мы встретились у меня в кабинете, и он первым делом спросил о Белове. Я ему рассказал, как дважды вывозил того в родную Тимониху, без которой он не мог ни дышать, ни работать, а одолеть дальнюю дорогу одному было не под силу.

Прошло время, и в очерке Арцибашева «Не угасай, Тимониха» я увидел отголоски нашего разговора. Он и начал писать как раз с него:

«С великой печалью воспринял из Вологды весть о том, что в родной деревне писателя Василия Ивановича Белова – Тимонихе, что в Харовском районе, не осталось ни одного жителя. Помнится, работая в сельском отделе газеты «Правда», часто звонил туда и подолгу беседовал с Беловым о крестьянских бедах. В отсутствие писателя к телефону подходила его покойная матушка Анфиса Ивановна – мудрая, рассудительная, душевная женщина. До сих пор в памяти ее проникновенный голос. Жаль, не довелось увидеться. Сам Василий Иванович в последние годы сильно хворает и редко выбирается в деревню. Разве друзья свозят по лету на денек-другой в родной дом, чтобы дохнул вольного воздуха, попарился в баньке. Мне кажется, это поддерживает его больше, чем лекарства. Представляю, сколь тяжко Белову думать о исчезающей крестьянской России».

В наших разговорах с Беловым часто звучала фамилия Арцибашева. О нем можно было говорить только хорошо. Именно этому правилу следовал известный литератор Григорий Калюжный: «Нужно сказать, что творчество Арцибашева, зародившееся, как он сам считает, под влиянием И.А. Бунина, по своему направлению весьма созвучно творчеству таких писателей, как Ф.А. Абрамов, В.И. Белов, В.В. Личутин, В.Г. Распутин. И в то же время созданное им позволяет говорить о его независимой от них самобытности, и прежде всего в плане избираемых сюжетов. Внешне сюжеты Арцибашева не выходят за рамки повседневной жизни большинства его сельских персонажей. Они прямолинейны и до того просты и прозрачны, что как бы и мелковаты даже для быто-бытийного содержания. Однако эта сюжетная прозрачность обманчива, она подобна прозрачности северного глубоководного озера, когда в ясную тихую погоду кажется, что до его дна можно дотянуться рукой, а в действительности, погрузившись в него, уходишь в холодную глубину, но, так и не достигнув дна, выныриваешь и видишь вновь обретенный мир в совершенно новом, до слез желанном свете. Так и проза Арцибашева таит в себе немало неожиданностей».

А какую потрясающую характеристику дал Арцибашеву другой маститый писатель Иван Уханов:

«Личность – нравственное лицо человека. Произведение литературы в той степени ценно, по словам Л. Леонова, в какой к нему примешана личность автора и насколько значительная эта личность. Все написанное А. Арцибашевым – глубоко личностное, наболевшее, выстраданное. Не вдруг, не сразу удается ему достичь желаемого, докричаться до адресата, привлечь внимание власть предержащих к вопиющим проблемам дня. Приходится во второй, в третий раз терпеливо возвращаться к незакрытым темам.

Кого-то это раздражает: сколько можно-де писать об одном и том же, повторяться, пробуксовывать?! О современной деревне пора бы новое сказать, конструктивное, мобильное, а не оплакивать ее, не вторить писателям-деревенщикам, которые до конца, до донышка вычерпали народное горе XX века.

Как уверяет критик Кокшенева, «закончилась не просто литературная эпоха – завершилось крестьянское время на русской земле… Земля будто сбросила с себя человека, быстро превращая пашню – эту летопись крестьянской культуры – в дикое поле».

Нет, крестьянское время не завершилось, считает Александр Арцибашев, и не завершится, покуда люди будут пахать и сеять, дышать и любить. Да, да рано ставить точку в летописи драматической судьбы крестьянства российского».

Нет, деревня уже не деревня, нет ее, и возрождаться уже нечему. Так говаривал мне в пессимистическом и твердом запале писатель Василий Белов, когда я мучал его расспросами о будущем деревни. Может, только в этом и расходились Белов и Арцибашев?!

Иван Уханов попытался в своем очерке дальше разобраться, кто прав из этих двух печальников русской деревни. Он пишет, начиная с цитаты Белова:

«Мы должны понять, что нас то и дело заманивают в ловушку: то интернационализмом, то демократией, – заметил недавно В. Белов. – Весь двадцатый век – непрерывные удары по русской деревне и по русскому крестьянству».

Констатируя и анализируя эти «удары», А. Арцибашев напрямую называет их причины и подсказывает: народ сам должен прекратить развал своего Отечества.

Однако народ безмолвствует. Как всегда. Как при Пушкине, как при Некрасове, как при Тютчеве – при вчерашних и нынешних просветителях и заступниках своих. Глух народ к их патриотическим увещеваниям. Почему же?

Не находя ответа, некоторые соотечественники опрометчиво, вгорячах полагают, что это сатанинские СМИ во всем виноватые: дурят, оглупляют, сбивают с толку, растлевают великий русский народ. Но…

Но разве истинно великий и мудрый народ позволил бы до бесконечности унижать себя ложью, нищетой и рабством?! Разве снизошел бы он до самопредательства, отказавшись от своей судьбы, от Божьего предназначения быть оплотом жизнеустрое-ния в мировом социуме?!

«Господи, дай сил русскому народу прийти в себя от затянувшегося оцепенения! – горячо и коленопреклоненно молится писатель, норовя сподвигнуть себя и соотечественников на священные дела. – Никто не поможет возродить былую мощь державы, коль сами не засучим рукава и не возьмемся за обустройство нашей древней земли»».

Тут Белов не может никак согласиться ни с Александром Арцибашевым, ни с Иваном Ухановым, что вина за разрушенные деревни лежит на инертном, равнодушном и излишне терпеливом народе, и этот народ «должен сам прекратить развал своего Отечества». Герои его книг как раз те крестьяне, которые спасают деревню от государственных реформ и преступлений, они трудятся из последних сил, страдают, выживают, кто как может. И не народ загоняет себя в рабство и нищету, а правительственные чиновники повинны в этом злодеянии, на них лежит большая ответственность – останется последний крестьянин в деревне или покинет ее навсегда. Ему, чиновнику в Кремле, решать, нужны деревни России или нет. От него зависит, а не от крестьянина, какой будет земельный передел, выпустит ли завод современные трактора и сеялки, будут чтить правители таких, как Терентий Мальцев, или петь гимны со всех каналов телевидения и платить миллионы долларов таким, как Киркоров и Галкин. Народ может и должен очнуться и осознать свою ответственность за свою судьбу, но ответственность за судьбу крестьянской России лежит всё же на государстве.

Белов боролся не с крестьянами, а с государственной машиной, которая катком утюжила русские деревни, вытравливала из крестьянской души при помощи своих подручных СМИ все нравственное и духовное, что взращивала земля, заманивала красивой жизнью и комфортом в города. А Белов никогда не отрывался от земли, не прекращал общения с крестьянами, и потому ему, как никому другому, известна правда о печальной судьбе русской деревни. И мы с ним толковали на эту тему многократно, и он ни разу не позволял себе усомниться в великом и мудром русском народе, и как бы мне ни хотелось порой встать на сторону Ивана Уханова и попенять на виноватый народ, я все же на стороне Белова и полностью разделяю его позицию.

Письмо девяносто седьмое

Дорогой Анатолий Николаевич!

Извини, я только что узнал про Мальцева Т.С. Давно умер. По глупости своей счел, что он еще жив. До ста лет он и правда дожил. А о критике Курбатове ничего не хочу говорить, с тех пор, как мы поссорились из-за астафьевского романа, и Курбатов, пытаясь нас мирить, чего-то наврал. А разве ты не почуял неискренность его в интервью для «Сельской жизни»?

Завтра Оля уезжает в Москву, я воспользуюсь этим и выпишу «Наш современник».

Здоровье дрянь, однако, стараюсь держаться, хожу по стенам, держась за скобы, чтобы не упасть и не расшибиться.

Ну ничего! А почему ты не пишешь, как ведет себя Стена?

В намеренное убийство юного Рубцова можно верить, а можно и не верить.

Обстоятельства таковы, что все идет на пользу милиции и Путина.

Занимаюсь переводами с сербского, кажется, что-то получается. Как только выйдет газета, сразу тебе пришлю.

Посодействуй, пожалуйста, выходу в ЖЗЛ моей книги о Валере Гаврилине.

Спасибо, что выручаешь с подпиской Станислава Ю. Куняева.

Скажи привет Гале, я говорю о твоей жене. Хорошо, что она не такая скупая… Занялся от скуки акварелью, ничего пока не выходит…

В Вологду прикатил этот «гений» Церетели, все граждане вологодские в восторге от этого в общем-то печального факта. Я молчу, терплю пока. Не знаю, как и что будет завтра. Надо бы готовить кого-то на смену Путину. Я чую, Лукашенку к власти пока не допустят, увы! До свидания. В. Белов.

Скоро начнет прибывать день. Зиму, считай, пережили.

На конверте стоит дата отправки письма из Вологды – 25 ноября 2005 года.

У Василия Ивановича под рукой, видимо, не было чистого листа бумаги, и он написал мне на обратной стороне обращения главного редактора журнала С. Куняева к губернатору В. Позгалеву с предложением вручить премию поэта Николая Рубцова врачу и биографу поэта М.А. Полетовой. Как это послание, подписанное Куняевым, оказалось у Белова – неизвестно. На бланке журнала к тому же стоит печать департамента культуры Вологодской области. Чиновники зарегистрировали данное обращение 17 июня 2005 года, а Василий Иванович использовал его для письма аж через пять месяцев. Наверное, с ним советовались о присуждении премии.

Станислав Куняев так характеризовал свою выдвиженку:

«Полетова Майя Андреевна – настоящая подвижница. Врач-педиатр высшей категории с 50-летним стажем работы – она около четверти века занимается изучением творчества и биографии Рубцова, автор многих статей о нем в центральной и районной печати. На основании собранных ею материалов о поэте 1 сентября 2002 года был открыт музей Н. Рубцова в библиотеке № 95 в ЮЗАО г. Москвы, где она является руководителем культурнопросветительского центра им. Н. Рубцова. Я сам часто выступаю там и вижу, как популярен этот центр, ставший не только мощным фактором пропаганды творчества поэта, но и звеном, объединяющим всех исследователей его творчества.

В августе 2003 года вышла первая книга М.А. Полетовой «Николай Рубцов. Малоизвестные факты биографии». В апреле 2004 г. – вторая часть. В книге собран большой материал из жизни и творчества поэта, представлено много неизвестных фактов его жизни. Эти находки и открытия позволили объяснить содержание многих его стихов. Книга читается на одном дыхании и является убедительным свидетельством любви к поэту, живущей в читательском народном море, в массовом сознании.

Майя Андреевна собрала также большую фонотеку записей рассказов родных и близких Н. Рубцова, ею выпущены аудиокассета и диск «Юбилейный» о биографии и творчестве поэта.

В связи со всем вышесказанным журнал «Наш современник» выдвигает М.А. Полетову в число кандидатов на соискание Всероссийской премии имени Николая Рубцова «Звезда полей». И, вообще, нам кажется, что в юбилейном году следует увеличить количество этих популярных премий, что будет способствовать значительности и авторитету нашего общего литературного праздника».

В библиотеке Белова я видел книгу Полетовой. Она была заметно потрепана. На мой грубый вопрос, сколько в ней правды о Рубцове, Василий Иванович без раздумий ответил: «Стоящая книга». В отличие от биографической книги Николая Коняева к этой он относился с большим уважением.

Осторожно Белов относился и к литературному критику Валентину Курбатову. Ругать не ругал, публично не нападал, но в дружеский круг общения не допускал. Одно время они встречались, общались, и вдруг – стоп-кран, стена, ссора… Причем барьер для близких отношений поставил не Курбатов, а Белов. Я не присутствовал при той последней беседе двух больших русских подвижников, но не раз говорил Василию Ивановичу, что Курбатов один из немногих критиков, кто активно и талантливо пробивает дорогу читателям к книгам писателей-патриотов, любит вместе с этими писателями русский народ, ему, как и им, не безразлична его историческая судьба и богатства его духовной культуры.

Я обращал внимание Василия Ивановича как на неповторимую даровитость каждого из них, так и на полезность восстановления общения. Но он был непреклонен. Обычная горячность характера, упрямство, субъективность в оценках тут вовсе не играли никакой роли. Просто у Белова были свои представления о допустимом и недопустимом в дружеском общении. Не допускал он неискренности, равнодушия, трусливого замалчивания… Ему ведомо было, на какие пустяковые слова не следует обращать внимание, что можно простить единомышленнику, а что ни в коем разе.

Вышедший новый роман крупного русского писателя Виктора Астафьева «Прокляты и убиты» вызвал противоречивые оценки не только в среде читателей, но и в стане писателей-патриотов, в том числе у Белова, Распутина, Бондарева, Куняева, Крупина. Говорить за всех нельзя… Но с Беловым у нас был разговор о том, что ему в романе Астафьева не по душе. Он отвечал со свойственной ему прямотой: «Писатель не имеет права допускать в книге мат и вымысел, направленный на очернение нашей истории…». Здесь упор был сделан на слово «очернение». Для Белова, как и для Распутина, недопустимо было очернение святой Победы русского и других народов Советского Союза в битве с фашистами. По их мнению, Астафьев перешагнул допустимые здесь границы.

И тут есть над чем задуматься. Тот же Астафьев простил критику за исторический вымысел своим близким друзьям кинооператору Заболоцкому и главному художнику издательства «Советский писатель», фронтовику-артиллеристу Евгению Федоровичу Капустину, у которых всегда ночевал во время приезда в Москву. Простил он строгие внушения за необоснованные нападки на легендарного маршала Жукова и своему однополчанину Коноваленко, тому, кто спас ему жизнь, вытащил из реки во время бомбежки, и к кому он приезжал в гости на Алтай после войны… А навещал он его дважды из благодарности за спасенную жизнь. Тогда с Астафьевым ездил к нему Анатолий Заболоцкий. И вот он рассказывал мне в подробностях, как фронтовик-спаситель крепко наезжал, просил не трогать Жукова, не увлекаться вымыслом… Астафьев то грустно молчал, то отделывался репликами.

Но стоило то же самое сказать Василию Белову, как Астафьев взорвался, перестал общаться не только с Беловым, но и с Распутиным, использовал свои критические суждения в их адрес в общении с коллегами по перу. Между тем, ни Белов, ни Распутин до публичной критики не опускались. Распутин долго молчал. Даже нашел в себе силы после смерти Астафьева поехать на его могилу и помолиться, попечалиться, что не успел при жизни высказать слова примирения. Белов изредка допускал критику романа Астафьева, не переходя на личности, но на примирение так и не пошел. Может, тут кроется еще одна разность в характерах трех единомышленников, трех великих писателей и друзей – Белова, Распутина и Астафьева. Хотя, по утверждению Анатолия Заболоцкого, беседовавшего перед самой смертью с Астафьевым, тот каялся, что недруги развели его с Беловым и Распутиным, и он горячо жаждал поскорее замириться с ними. Не успел. Помешала смерть.

Почему виноватым для Белова стал Валентин Курбатов, попытавшийся примирить двух писателей-классиков?! Желание то было правильным и полезным. Но он допустил в той попытке слово неправды, что идет от древних поговорок «ложь во имя спасения». И еще Белова задело то, что Курбатов в том сложном разговоре с Астафьевым, сам не сказал, что в его романе излишни мат и вымысел, и не передал позицию Белова, что тот считает недопустимым мат и вымысел… Конечно, помыслы и труды у Курбатова были правильные, а вышло, увы, все неудачно. Вместо налаживания контактов, они порвались окончательно не только между Беловым и Астафьевым, но и с Курбатовым. Белов почувствовал в позиции Курбатова неискренность. Этого он простить не смог. И сколько бы я ни высылал ему статей Курбатова из газет и журналов, желая спровоцировать его на изменение взгляда на благородную деятельность критика, он оставался при своих при своем мнении.

Между тем, миссия по примиренчеству, проводимая Курбатовым, мне симпатична. Она могла быть достигнута. Может, и прав Белов: ей не хватало лишь искренности.

Однажды, когда я был в гостях у Валентина Распутина, он подарил мне книгу Курбатова «Крест бесконечный». Мне неудобно было ее брать по той простой причине, что она была подарена самим Курбатовым Распутину с предисловием: «Валентину Григорьевичу с бесконечной благодарностью! Счастья Вам, крепкого духа, а главное, здоровья! С безмерным уважением к Вам Курбатов». Еще ниже на этом же титульном листе другая приписка автора: «Ох, боюсь, Валентин, что не из большой глубины эти письма (моя их половина) и я еще не раз пожалею, что уступил напору издателя. Ну да что уж теперь… Да и письма-то теперь задним числом не углубишь – каковы были, таковы и останутся. Какая была бедная, все норовящая встать на цыпочки жизнь. А все-таки и не без света! С благодарностью. Твой В. Курбатов. 25.11.2002 г.».

Прочтя надпись, прочтя книгу, я еще раз убедился не только в добром намерении Курбатова наладить между писателями из одного патриотического лагеря дружбу и взаимосвязь, но и в том, что он переживал от того, что это не удается.

В другой раз я встретил у Распутина самого Курбатова и спросил, а какие книги он еще выпустил в свет. Мне хотелось до конца разобраться в его творческом поиске, понять Астафьева, Белова, Распутина – моих самых любимых писателей. Так как книга «Крест бесконечный» вышла в Иркутске, то я не мог знать, какие его произведения там еще могли выйти. В то время удивительный издатель и подвижник появился в Иркутске – Сапронов, выпустивший в свет уникальные издания тех русских писателей, на которых власть правительства либералов поставила крест. Курбатов назвал мне книгу – «Уходящие острова».

Вскоре я нашел и прочел эту книгу писем Курбатова, а потом и книгу писем Астафьева «Нет мне ответа». Их все издал великий подвижник Сапронов, кучу денег своих отдавший на благое государственное дело. И что я приобрел и понял из этих трудов? Может, самое главное: а и не было никакой особой ссоры между нашими писателями-патриотами Астафьевым-Беловым-Распутиным. Так, мелкие уколы, недопонимания. Спасибо тут можно сказать критику Курбатову, усиленно смиряющему писателей. Спасибо и врагам русских писателей, жаждущим вбить клин в дружбу великих русичей, раздувающим из простой дружеской критики всемирный конфликт да и заработать на этом гнусном деле дешевый капитал.

Читаю книгу писем Валентина Курбатова, где он пересказывает историю о том, как Виктор Астафьев защищал за границей Василия Белова, обвиненного по злому умыслу в антисемитизме.

«В Иерусалиме, на встрече с тамошними писателями, Виктору Петровичу пришлось вступить в полемику вокруг имени В. Белова. С какой же убежденностью и правдивостью говорил он о таланте Василия Ивановича, о своей вере в этот талант и его будущее, и как искренне кручинился по поводу программных заявлений этого писателя, которого русская литература никогда не сбросит в архив».

Почему некоторым писателям-евреям выгодно приписывать Василию Белову антисемитские взгляды? Да все просто. Весь антисемитизм Белова заключался в том, что как только он заявит, что композитор Гаврилин талантливее композитора Стравинского, музыку Гаврилина по телевидению транслируют один раз в год, а Стравинского – сто раз в год; как только Белов заявит, что книга о войне Бондарева «Горячий снег» правдивее, чем книга Пастернака «Доктор Живаго», о Бондареве за год не будет ни одного упоминания на государственных телеканалах, а о Пастернаке – сотни, так тут же, изо всех еврейских изданий, льются обвинения на Белова в антисемитизме. Но этой болезнью Белов как раз и не страдал.

Читаю самого Виктора Астафьева. В книге писем «Нет мне ответа» он пишет о тех писателях, творчество которых сгубило чинопочитание, и о тех, кто не «целует ручку» власть предержащим:

«Думаю, не без этого урока пересаливают хлеб черствый, едят хрен с квасом, но не пишут на потребу и Вася Белов, и Юра Казаков, и Костя Воробьев, и Володя Сапожников, и тот же Солженицын, и Максимов, и Климент Борисов, множество других – дай им бог дальнейшего мужества и здоровья!».

Астафьев поставил Белова на первое место среди тех, кто «не пишет на потребу», не пресмыкается перед властью и не выполняет их заказов.

Далее пишет так же объективно критику А. Борщаговскому:

«А вы читали ль в № 1 «Севера» повесть Васи Белова «Привычное дело»? Вот эта вещь меня потрясла, хотя и проста она, как земля. Очень советую прочесть, а то ее непременно замолчат в критике и ничего о ней не узнают люди. «Север»-то читает совсем мало народу».

Следом пишет тому же критику:

«Спасибо Вам за добрые слова о моем рассказе. Как я жалею, что видели Вы его очень неполным во всех смыслах. Может, в книжке пройдет? Я оставил так, как хотелось. Но цензура, наверное, не пустит. Книгу Васи Белова в «Советском писателе» цензура задержала и, говорят, крепко задержала».

Чем дальше читаю письма Астафьева, тем чаще встречаю его добрые отзывы о Белове:

«А в Вологде действительно очень небольшая, но крепкая и дружная организация. Здесь живет превосходный прозаик Вася Белов, поэт Коля Рубцов (обязательно достань в библиотеке его сборник «Звезда полей»), Ольга Фокина, Саша Романов, и много на подходе интересных парней».

Теперь читаю пару писем, где Астафьев критикует Белова. Первое письмо адресовано критику Курбатову:

«Теперь о Васе Белове. Я последние его вещи не читал, но читал предпоследние. Тревогу твою вполне разделяю, тем более что сам он абсолютно не знает, что давненько уж находится в творческом кризисе и пишет не то, что ему бог велел, а людей, которые бы ему это сказали иль написали, возле него нету. Вологодские-то люди – лукавые, они и не скажут никакой горькой правды. Сам Вася тоже из вологодских, хвалится, что в институте пять лет жил в одной комнате с человеком и не сказал ему, что он бездарен, а вот мы, нехорошие, такие-сякие, сказали».

Астафьев в разные годы по-разному относился к роману Белова «Все впереди». 6 февраля 1987 года газета «Литературная Россия» опубликовала большую рецензию на этот роман жителя якутского поселка Усть-Нера Валерия Щелегова, доказавшего на ярких примерах, что это произведение – «неординарное явление». Прислал эту рецензию в газету Виктор Астафьев с настоятельной просьбой опубликовать ее. Он писал: «Посылаю статью заочника – литинститутовца, содержание которой полностью соответствует моему отношению и к роману Василия Белова «Все впереди», и к статье критика П. Ульяшова об этом романе. Надеюсь увидеть этот ответ критику на страницах еженедельника «Литературная Россия». Думаю, в пору гласности это было бы только справедливо – познакомить читателей и с другим мнением о романе В. Белова». В дальнейшем Астафьев почему-то изменил свое мнение, видимо, не до конца понял роман Белова «Все впереди». В литературном запале написал, что он плод «творческого кризиса».

Однако тут интересно не столько первое письмо на имя Курбатова, сколько второе, в котором он явно вступает в противоречие с самим собой. Адресовано оно другому критику, литератору с душком западничества В. Лакшину:

«Спроси себя наедине иль в «передовом обчестве» – не было бы гадких евреев в романе Василия Белова, напал ли бы ты на него? Уверен, что нет.

…Я не жаловался тебе на то, что после оскорбительного, провокационного, жидовского письма Эйдельмана самые гнусные анонимки шли через «Знамя» и под его девизом, и ты уже там работал. А ведь это был первый толстый журнал, напечатавший мой рассказ еще в 1959 году. Я такие вещи не забываю и благодарно храню их в памяти, в чем ты легко убедишься, прочитав «Зрячий посох».

Наверное, не письменно надо бы разговаривать, а где-нибудь под навесом, как когда-то у кинотеатра «Россия», но суета, враждебность людей доводят до того, что не хочется уже ни с кем видеться».

Какие бы временные разногласия не возникали в отношениях самых значимых для литературы и самых читаемых в народе писателей-патриотов Астафьева-Белова-Распутина, в них жила общая боль за Россию, попавшую в лапы бездарных и враждебных к русскому народу правителей, и объединяло их гораздо большее, глубинное, чем бытовая устроенность, литературное признание, например, вернуть народ к исконным духовным и историческим корням.

Тому свидетельство одно из поздних писем Астафьева, направленное как протест, как несогласие с политикой русофобии, в «Литературную газету»:

«Очень жаль, что и «Литературная газета» дает возможность литературным, а чаще – окололитературным шавкам рвать то у Распутина, то у Белова штаны. Еще более жаль, что уважаемые мною газеты «Комсомольская правда», «Известия» и «Московские новости» не хотят в этом пакостном деле отставать от «Литературной газеты», которую совсем почти оставили в покое видные писатели и полосы которой забивались и забиваются в последние годы чем угодно, но только не теми делами и материалами, которыми надлежит ей заниматься соответственно названию своему.

Что касается «доброжелателей», вдруг обрадовавшихся нашему якобы с Распутиным и Беловым расхождению в жизни и творчестве, то и фронтовые мои друзья, и бывшие содетдомовцы, еще оставшиеся в живых, могут подтвердить, что товарищей и друзей своих я никогда не предавал и не оставлял в беде».

Что тут можно добавить?! Да ничего. Пишущая братия из злобных западников старались всеми силами вбить клин в единство писателей-патриотов, и в какие-то моменты это им удавалось сделать. Но ни Белов, ни Распутин, ни Астафьев не прекращали битву за нравственное и духовное возрождение страны, и кто-кто, а они точно знали, кто им противостоит, кто жаждет остановить их твердую поступь к созиданию и с какой целью они стремятся превратить страну в колонию западного мира. Все три русских богатыря держали удар одних и тех же врагов и недоброжелателей России.

И правда была за ними. И победа будет за ними. Осталось их великое наследие, которое обязательно послужит возрождению России.

В письме Белова речь идет об убийстве внука известного поэта Николая Рубцова. Писатель не знает, верить или не верить в намеренное убийство. По официальной версии произошло самоубийство по причине «несчастной любви». Между тем, журналисты «Комсомольской правды» Антон Черный и Мелания Дунаева нашли в Санкт-Петербурге, где жил Коля Рубцов с матерью Еленой Николаевной, свидетеля, который заявил о спланированном преступлении. В статье «Николай Рубцов повторил судьбу деда» от 26 октября 2005 года сказано:

«По мнению родителей и людей, близко знавших семью Рубцовых, речь может идти об убийстве.

– Незадолго до гибели Коля получил эсэмэску с угрозой убийства, – пояснил секретарь Рубцовского общественного комитета, друг семьи Рубцовых Андрей Грановский».

Я направил депутатский запрос в прокуратуру г. Санкт-Петербурга с предложением тщательно расследовать преступление, вызвавшее широкий резонанс в обществе. Союз писателей России также потребовал изучить обстоятельства гибели внука великого русского поэта.

Заместитель прокурора города В.А. Владимиров проинформировал меня о результатах проверки:

«Изучен материал проверки по факту обнаружения 15.10.2005 у д. 40 по ул. Коммуны в Санкт-Петербурге трупа Рубцова Н.А. с признаками падения с высоты, проверка по которому проводилась прокуратурой Красногвардейского района.

28.11.2005 по результатам изучения указанного материала прокуратурой города возбуждено уголовное дело по признакам преступления, предусмотренного ст. 105 УК РФ.

Уголовное дело направлено для производства предварительного следствия в прокуратуру Красногвардейского района.

Ход расследования указанного уголовного дела взят на контроль в прокуратуре города. По уголовному делу в порядке ст. 37 УПК РФ даны подробные указания, направленные на установление всех обстоятельств гибели Рубцова Н.А.».

К сожалению, расследование убийства шло поверхностно и непрофессионально, и потому уголовное дело быстро легло в архив. Ни я, ни Белов не поверили его результатам.

Монастырская стена, выпрямленная реставратором Рыбниковым, как стояла, так и стоит по сей день, – крепкой неподвижной скалой.

Каждый год я продолжал активно выписывать для ярославских библиотек, где у меня проходили творческие вечера, наш патриотический журнал «Наш современник». Исходил из того, что его редактор Станислав Куняев был государственником, единомышленником, а издание нуждалось в средствах от подписки. Как Куняев и Белов, я полагал, что каждый писатель-патриот и любой переживающий за судьбу России гражданин обязан выписывать свой журнал. Но так не получалось… Писатели любили поговорить и пописать о патриотизме и тем самым забалтывали это святое понятие, и не выписывали «Наш современник». При этом все жаждали в нем опубликоваться.

Письмо девяносто восьмое

Любезный друг мой, Анатолий Николаевич!

Возвращаю должок свой. Три книги привезла Оля, приехавшая из Москвы.

Как вы все живете?

Книга слишком тяжела. Жена привезла только три штуки, семь остальных оставила у дочери.

У нас в Союзе писателей опять несчастье – умер Вася Елесин. Говорят, какой-то тромб.

Галя, береги мужа, пожалуйста, от всяких Швыдких и тромбов.

A. Н., ответа не надо, подтверди только получение бандероли. До свидания.

B. Белов.

Похож ли автопортрет?

Заказная бандероль пришла в Борисоглеб 10 декабря 2005 года. Теплота писем Белова ко мне становилась все заметней. А присланный им автопортрет, выполненный авторучкой на белом листе бумаги, говорил о том, что он делился со мной сокровенным, новоявленным творением, о котором никто не ведал и в которое вложил много усердия и души. Потрудившись терпеливо над акварельными этюдами и почувствовав в себе силу, решил попробовать сделать автопортрет. И несмотря на то, что портрет узнаваем был слегка, рука самобытного художника, чувствовалось, не робела, а наоборот, достигла художественной твердости. Глядя на рисунок, я понял, что художник Белов не спешил творить и выводить на листе бумаги схожесть лица, для него главным было открыть тонкости человеческой мысли и чувств.

И Белову удалось отобразить в автопортрете то, что меня особо подкупает, – внутреннюю независимость духа и спокойствие. Не было в автопортрете душевных переживаний, надрывов, раздвоений. Лицо на рисунке смотрело на меня с торжественной уверенностью и хладнокровием. Хоть я редко видел таким писателя, но ему и это подходило. Именно такую художественную интонацию, прочувственность, способ выражения характера взял для написания портрета писателя Василия Белова замечательный художник О.А. Бороздин. Тот портрет Василий Иванович больше других любил и ценил.

Скорбь Василия Белова о скоропостижной смерти писателя Василия Елесина связана с тем, что он хорошо его знал и ценил его детские рассказы. Сам Елесин был уроженцем вологодского села Покровское. Рос пятым ребенком в семье, младшим, потому все бытовые тяготы после ранней смерти отца легли на него. Мать работала на сенопункте. В школе Василий охотно посещал литературный кружок, где и проснулась в нем любовь к поэзии и литературе. Еще он с увлечением собирал коллекцию камней и минералов. Попытка осуществить мечту и поступить в Горный техникум в Ухте не увенчалась успехом. Денег на возврат домой не было, и он пошел в эскпедицию составлять карты для геологов. Вторая попытка с выбором профессии геолога обернулась успехом – он поступил в горный техникум Украинского города Лисичанск.

Однако родная вологодская земля притянула к себе. Он вернулся и стал работать – в районных газетах Тотьмы и Вышек, на областном радио. Тут и вышли его первые чудесные книги для детей «Пятачок на берегу», «Одноухий заяц», а затем и произведения для взрослых – повесть «Кремешок», роман «Надежда и метель».

Отдельной бандеролью Василий Иванович выслал мне еще один экземпляр своей прекрасной книги в золотом теснении «Привычное дело». Первый он подписал и подарил… А тут был второй и без подписи. То ли он забыл про высланную уже книгу, то ли посчитал нужным подарить лишний экземпляр в качестве компенсации за то, что жена Ольга Сергеевна ранее изъяла ту книгу, что я купил в Москве и выслал ему на подпись. А может, он вернул как раз тот изъятый экземпляр.

Письмо девяносто девятое

Другу и соратнику по борьбе Анатолию Николаевичу Грешневикову – моя мазня акварелью. Название «Портомои лесного озера». Будь счастлив в Новом году! В. Белов.

22 декабря 2005 г.

Подарок удивил меня. К тяжелой плотной фанере был прикреплен этюд с изображением уснувшего среди высоких сосен спокойного озера. Солнце лежало уже за кронами и струило лучи сквозь ветки, придавая им и медно-красным стволам былинный вид. За взбитыми дневным ветром облаками уже не виден горизонт. Этюд был сделан акварелью – размашисто и чуть неряшливо.

После того как Василий Иванович брал уроки рисования у академика Валерия Страхова, у него открылся дар живописца. Писал он в основном природу, проявляя к новому занятию большую любовь и выказывая при этом завидное терпение и сноровку. Лишь постоянная нехватка времени отрывала его от этюдника и не позволила раскрыть в полную силу талант живописца и подарить людям много прекрасных картин. Он написал, кажется, пять небольших полотен. Три из них со временем были подарены мне. И я свой рабочий день начинаю со встречи с ними.

Недавно я увидел еще одну картину Василия Белова. Она красовалась на стене в квартире Анатолия Заболоцкого. Оказывается, это было одно из первых творений писателя – этюд осеннего сельского погоста. Посреди лугов и деревьев синело озеро. Сбоку белел угол восстановленного писателем храма в Лобанихе, рядом с которым была похоронена его мать Анфиса Ивановна. Эту картину Белов написал на адресной картонке от посылки Феоктисты Константиновны, матери Анатолия Заболоцкого, Анфисе Ивановне.

Еще одна картина оставалась в квартире писателя, ставшей после его смерти музеем.

В общем, я знал, что Василий Иванович освоил новую профессию и в свободное время охотно выставлял этюдник, выдавливал из тюбика краски и начинал творить… Но этот подаренный этюд написан был не масляными красками, а акварелью. Я с любопытством несколько минут вглядывался в знакомый тимониховский пейзаж. Кажется, в этом озере писатель чуть не утонул. В этот раз Белов со всей откровенностью поставил перед собой, а заодно и передо мной трудный вопрос: самоутверждение – каковы его пути? Ответ кроется в чувстве любви… Если ты дорожишь, например, родной землей и хочешь выразить это, то следует впрячься в работу, не останавливаясь перед трудностями, учиться долго и терпеливо, пока не откроются тайны и азы нового рода занятия. Самоутверждаясь, ты обретаешь вначале зрелость чувства, уверенное спокойствие, а потом и опыт.

Поместив этюд на книжную полку, я остановился взглядом на облаках, висевших над лесным озером. Вспомнился рассказ Белова, подаренный им давным-давно мне в Вологде. Когда у писателя под рукой не было свободных экземпляров его книг, тогда он дарил то журналы, то газеты со своими публикациями. В тот день, не забывая о своей традиции, он дал мне в дорогу вологодскую газету с его малоизвестным рассказом «Колоратурное сопрано». В нем Василий Иванович удивил меня неординарным описанием облаков. Та газета вышла давненько, а акварельный этюд «Портомои лесного озера» только что прислан. А чувство восторга захлестнуло меня почему-то и тогда, и сейчас, будто я увидел облака в одно время и даже в один день.

Белов писал в рассказе: «Отчего в ненастье и при смене погоды облака плывут в разные стороны? Странное чувство горечи и растерянности ощущаешь при этом: все-таки лучше, если б тучи бежали в одном направлении. Спокойнее было бы и в небе, и на душе. Он сравнивал это свойство осенних туч с бездарной музыкой, с какофонными композиторскими приемами».

Скорее всего, Белов, творя этюд с облаками нал лесным озером, не полагал, что открывает новый этап в своем творчестве. Писал с интересом, с любопытством, а выйдет ли что стоящее? Хотел и меня, назвав своим другом, порадовать в канун новогоднего праздника. Но, сам того не ведая, он открыл своим трудом простую тайну: у человека должен быть принцип – кто не творит, тот не живет.

Письмо сотое

Ну, дорогой Анатолий Николаевич!

Возвращаю рукопись.

Расхвалил ты меня, грешного, до предела. Не ожидал я от тебя, даже боюсь показать рукопись жене. Поверь, что, когда ругают, приятнее… Впрочем, делай, что хочешь, замечаний у меня нет. Молчу. Только где будешь печатать? Ты тут проявился как художник. Спасибо. Труд-то большой. Не заслужил я таких похвал.

Будь здоров, с Новым годом. Пойдем дальше. Побредем!

Привет твоей Гале и сыну. До свидания.

Как съездилось в Тверь?

У меня более-менее. Отлежал десять дней в больнице. Сделал десять капельниц, глотал таблетки. Вроде стало получше…

Книга моя в ЖЗЛ лежит по-прежнему… Не знаю, что и думать. Жду письмо от Ольги Ивановны Яриковой, а она молчит. Придется тебе опять вмешиваться, не иначе.

Вдова Гаврилина известной национальности. Боюсь, что она и ставит палки в колеса. Уже было однажды приключение с договором. Телефон Яриковой – 972-21-82. Припугни, если можешь, начальство «Молодой гвардии»! Очень прошу. Может, они образумятся и напечатают книгу. Один Толя Заболоцкий помогает мне преодолеть эту невзгоду. Можешь и Бабурина подключить. Кстати, скажи и ему привет.

В. Белов.

На конверте стоит дата отправки письма из Вологды – 25 декабря 2005 года.

В издательстве «Рыбинское подворье» должна была выйти моя книга о творческой и подвижнической деятельности Василия Белова под названием «Хранитель русского лада». Она и выйдет успешно в 2005 году. Но прежде чем ее выпустить в свет, я должен был сверить с героем книги все факты, события, даты, фамилии. Книга состояла из очерков, посвященных нашим с Беловым поездкам по Сербии в годы войны, в село Варницы – на родину преподобного Сергия Радонежского, ко мне на родину – в поселок Борисоглебский, в древний город Углич, стоящий на берегу Волги, и, конечно же, в самобытный город краеведов Мышкин, куда писатель давно рвался. Два очерка написаны были о моих походах по Тимонихе и ее окрестностям под предводительством самого Белова.

Мне давно хотелось высказать публично свою глубокую и восторженную любовь к этому великому писателю, поддержать его активную гражданскую позицию, воспеть богатство его мировоззрения и возвышенное отношение к долгу.

Белов посчитал, что я перехвалил его в очерках. Он вроде как привык к критике. Но нападки пусть осуществляют враги. Моя задача была объективно описать наши с ним путешествия как по родной земле, так и по зарубежной. Ни о какой лести в книге не может идти речи, там одна лишь голая публицистика и объективность, подтвержденная фактами и людьми.

Положительные отзывы о книге я получил почти от всех крупных писателей-единомышленников: Валентина Распутина, Станислава Куняева, Анатолия Онегова, Валерия Хайрюзова, Александра Арцибашева, Владимира Крупина. Мой друг – начальник полярной станции, кавалер ордена Мужества Владимир Кошелев, прочтя книгу во льдах Северного полюса, тотчас написал: «Как бы переживая с героями этой книги жизненные моменты, я представлял именно такой северную русскую деревню, именно такими – наших отчаянных парней добровольцев на войне с Сербией, именно таким – подвижника-рестравратора памятников православия, именно такими – взгляды, воззрения, чувства, поступки истинно русских патриотов, которые по жизни идут рядом с замечательным писателем В. Беловым и прекрасным человеком, которому присущи все те качества, которые отражены в книге и вышли из-под пера Анатолия Николаевича Грешневикова».

С гордостью прочел в журнале «Русский дом» рецензию на мою книгу популярного академика-эколога Михаила Лемешева. Он так представил мой труд:

«Со страниц книги «Хранитель русского лада» перед читателем вырисовывается образ обаятельного и мудрого, мужественного и скромного русского труженика и мыслителя. Нельзя без волнения читать страницы книги, на которых описываются душевные страдания великого писателя, потомственного крестьянского сына, переживающего трагедию разрушения русского села. Эта душевная боль Василия Ивановича Белова сопровождает его на протяжении всей его жизни. Масштабы этой трагедии, организованной и проводимой врагами России, марксистами-иудеями в 20-х – 30-х годах прошлого века, в ужасающей полноте раскрыты в романах «Кануны» и «Год великого перелома».

Механизмы разрушения традиционного уклада русской жизни В.И. Белов особо зримо показывает на примере своей родной деревни Тимонихи, ранее благополучной, а ныне умирающей малой родины классика современной русской литературы».

Одно замечание к книге высказала жена писателя Ольга Сергеевна. Мне неведомо, почему Василий Иванович не вычеркнул из рукописи тот абзац про трудоустройство дочери, который ей не понравился, но именно он заставил ее написать мне письмо.

«Анатолий Николаевич!

Василий Иванович с огромным трудом оставляет на книгах автографы (рука плохо слушается), потому очень редко отвечает на Ваши письма, которым он всегда очень рад. Потому простите его великодушно.

Ваша книга о нем написана талантливо, с уважением и любовью к нему как писателю и человеку.

Но строки о дочери вызвали у меня и у нее недоумение и сожаление. Почему Вы так ее невзлюбили?! Если бы Вася был здоров, уверена, что он тоже был бы весьма озадачен.

Во-первых, никто не увольнял ее из Рублевского музея. Покинула она это заведение из-за ничтожной зарплаты.

Во-вторых, тысячи людей устраиваются на работу по протекции близких и, разумеется, в наше время об этом никто не афиширует. (Конечно, мы благодарны Вам, что в этом деле Вы в какой-то мере тоже помогали).

В-третьих, а это самое главное: «ребенок» наш поздний и очень долгожданный. И хотя отец частенько ворчал на нее, но он ее очень любит. Человечек она интересный, сложный. Вы просто ее не поняли. Конечно, проблема «отцов и детей» имеет место быть. Наверное, и Вы с этим сталкивались.

Словом, Ваша талантливая книга вызвала у нас и радость, и горечь. Несмотря на все эти неприятные нюансы, я Вас благодарю за письма, которые Вы посылаете Василию Ивановичу, тем самым поддерживая его морально.

Приглашаем Вас на юбилей!

Приезжайте в любое время. Всегда радушно Вас приму.

Привет от Василия Ивановича.

Всего наилучшего Вам и Вашей семье.

Ольга Сергеевна».

Я приехал на юбилей Василия Ивановича, и прежде чем отправиться на торжества в местный театр, где меня ждал стол с президиумом, заглянул на квартиру писателя. Мне хотелось снять то недоразумение, которое подтолкнуло Ольгу Сергеевну написать письмо. Ведь я специально и послал рукопись Белову, чтобы он с полным правом мог вычеркнуть все, что нашел бы лишним или неточным. Но он сообщил, что замечаний нет… Жаль, что он не показал очерки Ольге Сергеевне. Теперь мне пришлось в торжественный день обсудить ту оплошность заново вместе с Ольгой Сергеевной и Аней. Но они, слава Богу, посчитали тот инцидент исчерпанным и маловажным. Зато Василий Иванович твердо поддержал меня: «Ничего страшного, все там соответствует действительности… Я вам говорил уже, что это наш благодетель, он тогда помог Ане».

При повторном издании книги «Хранитель русского лада» в столичном издательстве «Голос-Пресс» я не стал вносить поправку в тот абзац. Раз Василий Иванович счёл, что там все правда, то пусть она и живет. Окончательно сомневаться, стоило бы это сделать или нет, я перестал, когда прочел в газете «Вечерняя Москва» беседу с Аней, где она зачем-то признается, что у нее с отцом «взгляды на жизнь очень отличались» и он «пытался мне навязать свою жизненную философию». Меня эти слова дочери, которую отец, действительно, очень и очень любил, царапнули по сердцу. Но это не помешало мне спустя время, после смерти Василия Ивановича, вновь с друзьями заниматься по просьбе Ольги Сергеевны трудоустройством дочери писателя.

Письмо сто первое

Дорогой Анатолий Николаевич!

Ты сам виноват, расхвалил меня ты сильно. Вот и читай теперь «Невозвратные годы»… Я вынужден навязывать себя. Вот и читай, поскольку-постольку в рукописи несколько страниц не те совсем. Запутан бумагами. Ох, тяжела Мономаха шапка! Поклон Гале. Белов.

На конверте дата отправки из Вологды – 27 декабря 2005 год. Письмо написано на маленьком листке, вырванном из настольного календаря, на котором обозначено число – 30 декабря, а на обороте значится заголовок «Для заметок».

Представленная моему вниманию рукопись книги «Невозвратные годы» действительно, как сообщил Василий Иванович, содержит несколько новых страниц. Но меня заинтересовали не только они, как дополнительная аргументация к размышлениям о прожитых тяжелых временах, но и те страницы, что были поправлены и редактором, и самим автором. Любопытно было посмотреть, как Белов работает со своими текстами. Известно, что разные писатели, каждый по-своему, поправляли свои рукописные труды, одни – заново все переписывали, другие – вообще ленились что-либо поправлять, третьи – находили к сказанному более точные эпитеты и метафоры и боролись за ту стилистику, которая отвечала их характеру. К последним, судя по всему, и относился Белов.

В книге «Невозвратные годы», вышедшей в этом же 2005 году, в каком и была прислана рукопись, начало звучит так:

«Первые, еще не осмысленные впечатления, полученные в младенчестве и во время раннего детства, остаются главными на всю жизнь. Они определяют человеческую судьбу, ставят вешки слева и справа на всю последующую жизненную дорогу».

Рукопись открывается с иной мотивации:

«Читая Петра Евгеньевича Астафьева, подумалось, что его философия понятна всем русским, кроме либералов и всяких эгалитарников. Стиль, правда, тяжеловат, но, если читать внимательно, все разбираешь без словаря. Не понял я одно слово «эвдемонический» и то быстро разобрался… Хотя и потребовался словарь. Наглядный пример правильности взглядов национального нашего мыслителя – это мысли его о женщине и эстетике. Придется поведать об этом примере подробнее».

Начало мудреное, отталкивающее. Белову, видимо, самому так подумалось, и он ввернул этот этюд с чтением Петра Астафьева в середину книги. Там он воспринимается гораздо интереснее, как продолжение уже состоявшихся размышлений о земных трудах и заботах автора.

Но здесь обращает внимание и характер правки этого этюда. Я обратил внимание, что она сделана с желанием зафиксировать в литературной речи точность, образность, лиричность. В жанровой системе очерков данные изменения улучшали и стилистику, и восприятие текста.

Теперь измененный вариант носил более профессиональный оттенок:

«В связи с чтением Петра Евгеньевича Астафьева подумалось мне, что философия его истинно русская, она понятна всем, кроме либералов и всяких эгалитарников. Стиль его тяжеловат, но, если читать внимательно, все разберешь без иностранных словарей. Я не понял одно слово «эвдемонический» и то быстренько разобрался… Наглядный пример правильности взглядов национального нашего мыслителя. Придется поведать об этом примере подробнее».

Белов давно признавался мне в беседах, а теперь и в письме, что он «запутан бумагами». Это означало одно – надоевший хаос на рабочем столе должен был подвигнуть его к уничтожению лишних бумаг. Так и произошло. Белов все чаще стал высылать мне свои рукописные произведения. Расчет был на то, что я воспользуюсь ими в добрых целях – либо опубликую в периодике или сборнике, либо сохраню в архиве для будущих поколений.

Письмо сто второе

Дорогой Анатолий Николаевич!

Приветствую тебя и твою семью! С Рождеством! С Новым годом! Сплошь восклицания…

Рубцовские мероприятия прошли и слава Богу. Лежал я в больнице, врачи не пустили хотя бы на часик. Хотел прочесть переводы с сербского. Увы…

Кто такой Шнейдерман не ведаю. А я все жду письма от ЖЗЛовской дамы О.И. Яриковой. Боюсь, что умру, пока она собирается мне ответить… Я в каком-то письме просил тебя повлиять на нее через издательских начальников, получил ли это мое письмо? Боюсь, что она, Оля Ярикова, по-прежнему под влиянием вдовы Гаврилина…еврейки. Ярикова молчит, и ты начал помалкивать. Господи Боже, что и делать, не знаю…

Дочь не выходит замуж, иногда пугает, произносит жуткие слова. Через Марину Ганичеву надо бы выяснить кое о ком. Караул! Ну, я опять паникую, извини. Не буду больше.

В. Белов. Только и умею расписываться.

Дата получения письма – 20 января 2006 года.

Каждое движение Белова отзывалось болью в позвоночнике. Несмотря на мужественный характер и преодоление мучительных страданий, Василий Иванович нехотя признавался в своих недугах. Иначе нельзя было объяснить, почему он не смог посетить творческие мероприятия, посвященные юбилею его друга-поэта Николая Рубцова.

Все врачи, к которым я обращался за помощью, говорили одно и то же, что вылечить и остеохондроз, и межпозвонковую грыжу не составляет труда. Но Василию Белову они почему-то не могли помочь. Меня так это возмущало, что я посылал депутатские запросы в правительство и министерство здравоохранения с требованием изыскать возможность для необходимого срочного лечения выдающегося русского писателя. Но и правительство выказывало свою беспомощность. То ли наша отечественная медицина была крепко разрушена чиновниками-либералами, то ли они демонстрировали полное равнодушие к судьбе Белова.

После нескольких просьб Белова переговорить с редактором Ольгой Яриковой, я решил больше не беспокоить ее по телефону, а сделать вояж прямо в издательство «Молодая гвардия», где она трудилась. Необходим был окончательный вердикт – будет она издавать повесть о композиторе Гаврилине или нет. Намеревался я попросить ее и написать Василию Ивановичу доброжелательное письмо, объяснив причины долгого молчания. Но в издательстве меня ожидала печальная новость: Ярикова из издательства уволилась. А ее сотрудники признались, что тормозом в подготовке издания книги были не только супруга композитора Гаврилина, но и семья литератора из Петербурга Шнейдермана. Конечно, я попытался узнать, кто такие Шнейдерманы, и какое отношение они имеют к книге Белова, и не знакомы ли с вдовой композитора Гаврилина. Давние профессора из университета, где я учился, сказали, что есть такие Шнейдерманы, Эдуард и Ася. Действительно, они литературоведы. Ася даже пишет и издает стихи. Но никой информации о связи их с вдовой композитора у них нет. И тогда я написал Белову, а не пересекались ли его пути-дороги с семьей Шнейдерманов. Кстати, не только в Питере, но и в Москве жили Шнейдерманы. Но Василий Иванович ответил, что таковых не знает.

На мое подробное письмо о неудачных переговорах в «Молодой гвардии» и сообщение по телефону, что редактор Ярикова покинула издательство «Молодая гвардия» Василий Иванович ответил кратко: «Сбежала!..». Чтобы окончательно решить судьбу рукописи, я дал Белову телефон другого редактора – Елены Комедчиковой. Но писатель отказался с ней разговаривать. Тогда я попросил сделать это друга Белова Станислава Куняева. Но тот печально заявил, что выяснять отношения с издательством бесполезно, раз вдова композитора не дает добро на выпуск книги. Оказывается, она не только тормознула издание повести, но и судилась с журналом «Наш современник» после того, как там появилась первая ее часть. Куняев был в шоке. Меня так же сразила эта информация. Вместо благодарности за участие в пропаганде творчества Валерия Гаврилина журнал натолкнулся на судебное разбирательство. Не совпали в некоторых эпизодах мнения о творчестве композитора у вдовы с журналом и автором повести.

Переживания за дочь у Василия Ивановича связаны были не только с ее нежеланием обрести семью, подарить деду внуков, но и с расхождением во взглядах на жизнь. Анна это не скрывала, спорила с отцом. А его это ранило. В таких сложных жизненных ситуациях ему приходилось проводить настойчивые беседы, оканчивающиеся провалом. Тогда он брался за бумагу, чтобы в статье продолжить спор не только с любимой дочкой, не понимающей его переживания, но и с такой же молодежью, как она, попавшей в плен западной культуры, моды, рок-музыки.

Одну из таких разъяснительных статей, имеющих просветительский характер, Василий Иванович подарил мне. Она была опубликована в местной вологодской газете. Вряд ли она могла иметь воспитательное значение для дочки и ее сверстников. Но ведь он переживал за них. Он чувствовал, какой разрушительной бедой оборачивается внедрение западных ценностей в душу российских юношей и девушек.

Я подчеркнул некоторые абзацы этой серьезной статьи «Раздумья о моде»:

«Мода, проникая в народную жизнь, подобна червю, оставляющему за собою гнилое выеденное пространство. Мода противоречит народной жизни во всем буквально: в искусстве, в еде, в музыке, в одежде. Трудно преувеличить в этом деле влияние на народ средств массовой информации, т. е. телевидения, красочных журналов, выпускаемых доморощенными и привозными бесами в громадных количествах. За какой-то десяток перестроечных лет отучена, к примеру, от национальной одежды целая нация. Русские женщины перестали быть русскими, превратились как бы в китаянок. Они не обращают внимания на то, что дешево и красиво, что дорого и нелепо, что хорошо, что плохо… Лишь бы выглядеть «модно». Для кого, для себя или для мужчин? По-моему, для иных женщин… Женская подражательность в одежде (и не только в одежде) потрясающа: тут мода просто свирепствует, не признает ни такта, ни здравого смысла. Например, откуда взялась мода на пиво и на курение?».

Понимая, что после таких рассуждений на него обрушится шквал критики и обвинений в ретроградстве, Белов продолжает приводить примеры пагубного влияния моды на изменчивость характера и поведение человека. Затем приходит к выводу:

«Мода на чужеземные обычаи, несомненно, сильна и, на мой взгляд, весьма зловредна для православного, воцерковленного человека, это не надо и доказывать. Но говорить о моде в политике приходится то и дело… О моде на инородную экономику надо писать отдельно, хотя суть ее та же, что и прочего чужебесия. К несчастью, появилась уже и мода на бесстыдство».

Голос великого писателя в защиту национальной культуры, призыв сохранять свою национальную самоидентичность, конечно, не был одиночным. Ему вторили и другие русские мыслители – Абрамов, Астафьев, Солоухин, Распутин, Личутин, Лихоносов, Куняев, Крупин… Но все же их голосов не хватало для того, чтобы предотвратить, как заявил Валентин Распутин, оккупацию со стороны Запада нашей культуры, экономики, песен, архитектуры.

Письмо сто третье

Дорогой Анатолий Николаевич!

Спасибо за хлопоты о Рубцове и о моей рукописи… Надо сказать, что я уже закусил удила и переводиться в «Вече» не хочу, узнаем, чем завершится вся эта мутоломия с Яриковой.

Кстати, недавно я послал письмо в издательство, где выходила моя книга «Медовый месяц», с просьбой переиздать, но ответа пока нет. Может, Ярикова в этом издательстве спряталась? Жаль, я не могу найти книгу «Медовый месяц». Подождем.

Адрес «Русского возрождения» – 117419. Москва, а/я 776. Белов.

Дата получения письма – 9 февраля 2006 года. В конверт были вложены реквизиты независимого русского православного национального альманаха «Русское возрождение», чистая новогодняя открытка и первоначальный перевод поэмы «Братья Якшичи», который сопровождался собственноручной надписью писателя – «Перевод с сербского В. Белова».

У меня было намерение отправить пару очерков о Василии Белове в этот альманах, но сделать это из-за большой загруженности на работе так и не пришлось.

Ни в одном словаре я не нашел значение слова «мутоломия», употребленное в письме Беловым. Понятно, что речь шла, скорее всего, о неоправданном затягивании редактором Ольгой Яриковой решения о судьбе повести, посвященной композитору Валерию Гаврилину. На мое предложение забыть про все ее обещания и отдать все-таки рукопись в другое издательство, например, в «Вече», где у меня недавно по поводу ее публикации состоялся разговор с главным редактором Сергеем Дмитриевым, Василий Иванович вновь ответил отказом. Ему упрямо хотелось ждать и надеяться, что издательство «Молодая гвардия» когда-либо вернется к решению издать его повесть.

Книгу «Медовый месяц» я не встречал. Но рассказ с подобным названием читать довелось. Замечательное, трогательное произведение. Оно вошло в книгу Белова «Повесть об одной деревне», изданную в вологодском издательстве «Книжное обозрение» в 2003 году. Василий Иванович подарил ее мне с надписью «Анатолию Николаевичу Грешневикову и его славной семье на память от автора. 22 декабря 2003 года. В. Белов». Рассказ включен был и в другие сборники. Но я впервые познакомился с ним, прочтя книгу «Повесть об одной деревне». На обложке была размещена трогательная фотография писателя, присевшего на здоровенный камень из ледникового периода, возвышающийся рядом с деревней Тимонихой.

Я раз за разом перечитывал рассказ и думал: кто еще, кроме Белова, мог так поэтично относиться к деревенской природе? За каждым образом – большое количество личных наблюдений и переживаний. Будто не писатель водил рукой по бумаге, а какой-то небожитель, видящий сельские луга с колокольчиками, жаворонков в безоблачной сини, пухлые облака.

Именно так в рассказе и живописал природу Белов: «Солнце, большое и теплое, слепящим и яростным сгустком поднималось с востока. Дело шло к осени и жаворонки, как висячие в небесах колокольчики, уже не трезвонили из небесной, еще безоблачной сини. Вот первое облачко, пухлое и белоснежное, появилось позади торопливых беглянок, загудели первые оводы, залетали кругами».

Белов не раз признавался мне, что это один из его любимых рассказов. Потому я предложил ему выслать книгу, что он подарил, вдруг ему понадобится потерянный рассказ, но писатель сообщил, что сам нашел его.

Письмо сто четвертое

Дорогие Толя и Галя!

Приветствую!

Анатолий Николаевич, не хлопочи больше о моей книге и рукописи, поскольку редакторша в бегах и черт с ней! Обойдемся и без этого ЖЗЛ. Хотя у меня есть ЖЗЛовские книги намного меньше по объему, чем моя. (Например, книга о египетском президенте и т. д.). Так что, Ольга Ивановна зря ссылается на малый объем моей рукописи. Бог с ней, с рукописью и с Ольгой Ивановной Кучкиной. Я охотился всего лишь на обложку ЖЗЛ. Но раз она (О.Ив.) уклоняется от переписки, то я больше не хочу иметь с ней никаких дел.

Пиши все же и присылай свои бумаги.

До свидания.

В. Белов.

Дата отправки письма из Вологды – 27 февраля 2006 года.

Одна из причин для отказа издательства «Молодая гвардия» в публикации повести Белова о композиторе Гаврилине была озвучена в моей беседе с сотрудниками – якобы рукопись маловата и не тянет на тот объем, что выходит под обложкой «ЖЗЛ». Я был уверен, что это не та основная причина, которая мешает движению книги. Но Белов отреагировал на нее так: мол, такой же небольшой объем был у книги про египетского президента.

Вести переговоры ни с Еленой Комедчиковой, ни тем более с Ольгой Кучкиной, которая ворчала по поводу малого объема рукописи, Белов не стал.

Наконец-то в письме Василий Иванович проговорился, почему он так упорно пробивал выход книги в «Молодой гвардии». Все дело, оказывается, в престижности обложки с известным брендом «ЖЗЛ». У писателя не было книг в этой серии.

В переписке между мной и Василием Ивановичем возникала незначительная пауза, связанная с моей работой над книгой о краеведе из города Мышкина Владимире Гречухине. Я по телефону предупредил его, что ухожу на пару недель в подполье… Потом, только я собрался написать Белову, как он не дождался моего послания и написал по-дружески: «Пиши все же…». Заодно попросил прислать бумаги по работе в Госдуме. Больше всего его тогда интересовали мои экологическое законодательные инициативы.

Письмо сто пятое

Дорогой Толя!

Вот посылаю несколько переводов с сербского… Гале кланяюсь, поздравляю с 8 марта, невестку тоже. Сыновьям привет. Я сейчас один, Оля уехала к дочери, которая заболела гриппом, слава Богу, не птичьим.

Акварель сосны обещаю, но это больше графика нужна. Но попробуем и акварель. Дожить бы скорее до лета! Больших сосен у нас нет, только маленькие. Но пробовать надо.

До свидания. В. Белов. 9 марта 2006 г.

Занятие переводами сербской поэзии стало для Белова настолько серьезным, что любое свободное время он посвящал ему. Порой и живописи. В этот раз он прислал мне, как сам написал в сопроводиловке к рукописи стихов, «вольные переводы Йована Дучича (1999 г.)».

Переводы удачны. Техника исполнения, соответствие форме, рифмы, стилистика – все на высоком уровне. Это стихи, передающие состояние человека на войне, показывающие многоцветье духовного мира сербского народа. Тема подвига во имя Отчизны, тема смерти и бессмертия здесь выходит на первый план. Поднимаясь до философских высот при осмыслении добра и зла, Белов остается при этом предельно земным. Вместе с автором он избегает красивости и книжности, его слог упругий и жесткий.

Приведу пару четверостиший из двух понравившихся мне стихов:

И витязи Косова, павшие ниц,

Встречая без страха орду чужеземцев,

Впервые узнали про доблесть убийц,

Губивших твоих стариков и младенцев.

Теперь – перевод более сложный из второго стихотворения все того же автора Йована Дучича:

Постыдно знамя, загрязненное преступленьем,

Постыдна свобода под сенью зарубежных штыков!

Все наше Отечество в плену у прохвостов,

Но из рук убийц не бывало святого причастья.

С детства я любил живопись Ивана Шишкина. Его сосновые боры, залитые солнцем, снились мне даже по ночам. Самобытный художник Константин Лебедев подарил мне однажды две свои небольшие картины с изображением сосны, росшей рядом с моей деревней. Одна картина выполнена акварельными красками, другая – в графике. Но и та, и другая покоряли архитектурой могучей богатырской кроны. И когда мне довелось побывать в родных местах выдающегося мастера живописи Ивана Шишкина, в его родительском доме в Елабуге, ставшем музеем, то я увидел на картинах все те же полюбившиеся мне сосны. Но показалось, что мои ярославские чуть суровее, крепче, выше, а елабугские – другие, они более величественные и более раскидистые.

Раз Белов взял в руки кисти и стал радовать меня акварельными рисунками озер и лесов Вологодчины, то мне пришла в голову мысль попросить его написать мне пейзаж с вологодской сосной. Вдруг она чем-то отличается от наших ярославских и шишкинских из Елабуги. Интересно еще и чем… Я рад был обещанию Василия Ивановича потрудиться над сосновым пейзажем.

Письмо сто шестое

Толя, скажи свое мнение о моем переводе поэмы «Братья Якшичи».

Белов.

Письмо было отправлено из Вологды 10 марта 2005 года. В нем лежала полная исправленная рукопись поэмы «Братья Якшичи». Лишь на второй странице была заметна правка. Предложение «Верна лишь одна ей дорога», Белов зачеркнул и написал: «Теперь ей одна лишь дорога». Речь шла о жене Ангелине – одного из сербских братьев Димитре. Отзыв я ранее направлял Белову. Но на всякий случай еще раз высказал слова одобрения и поддержки.

Так как короткое послание Белова было выполнено почему-то на обороте моего к нему январского письма, то я напомнил ему повторно о встрече с ярославским художником-анималистом, который передавал ему привет и напоминал о встрече с ним в молодые годы на стадионе. В том письме я высылал и каталоги Отрошко с надписью «Великому, гениальному в своей простоте и величии художнику и писателю Василию Белову. Олег Отрошко».

Белов, видимо, в суете да при завале бумаг выслал мне мое письмо обратно. Привожу его почти полностью:

«Дорогой Василий Иванович!

Мороз ударил ощутимо. Дует со всех щелей. Как завтра буду добираться до Москвы – не знаю… Если бы не сессия, то в такую холодрыгу не поехал бы никуда.

Хотя сегодня жуткий мороз у нас, а я ездил в гости в Ярославль к художнику Олегу Павловичу Отрошко. Оказывается, он Вас хорошо знает, высоко ценит Ваше творчество. И лет тридцать назад, когда он жил и работал не в Ярославле, а в Череповце, он вместе с Вами и Николаем Рубцовым сидел в Вологде на стадионе и болел за футболистов… Стадион находился рядом с Союзом художников. Так он рассказывал мне. В Кремле у него была тогда в эти дни выставка. Он дружил с Николаем Рубцовым. Кроме Вас и Рубцова, вместе с Олегом на стадионе были критик Эдемский и художник Валентин Малыгин. Тоже друзья Отрошко. По его словам, именно Малыгин и снимал с Рубцова посмертную маску. Олег Павлович хорошо помнит ту встречу, и когда гол был забит вашим землякам, Вы, говорит он, очень сокрушались и ругали вашу компанию.

У Отрошко есть уникальные фотографии Николая Рубцова. Хорошие, редкие снимки. Жаль, я не знаю, кто собирает и доносит до истории такие снимки… Может, Вы знаете? Может, музей есть какой?!

Интересно, помните ли Вы такого художника О.П. Отрошко, ту встречу на стадионе и знаете ли художника Малыгина? Напишите, я передам Отрошко. А пока он просил меня подарить Вам его каталоги.

…У меня в кабинете на книжной полке расположился Ваш акварельный этюд. Любуюсь им и хвалю Вас. Рисуйте и дальше. Живописуйте природу. Очень благодарен Вам за книгу «Невозвратные годы». Мы с Галей читаем ее вслух. Сколько интересного было в Вашей жизни! Сколько Вы помните!

Дай Бог Вам здоровья! Поклон Ольге Сергеевне.

Всегда рад Вашим теплым письмам. Не забывайте нас, пишите. Надеюсь, журнал с моим очерком Вы получили. Обнимаю.

Всего Вам самого доброго. Искренне Ваш Анатолий Грешневиков».

Письмо сто седьмое

Дорогой Анатолий Николаевич!

Отвечаю на твое последнее письмо. Ты молодец, пишешь книгу о Мышкине. Акварель с сосной тебе будет, хоть у нас и не растут большие сосны, одна мелочь.

Малыгина я, конечно, хорошо знаю. И Отрошко тоже, хотя его увлечение охотой мне не очень нравится, но Бог с ним.

Письмо от Яриковой я наконец получил, но по-прежнему на нее обижаюсь. Могла б черкнуть хотя бы полслова и о себе, и о книге. Но пусть будет так, как она хочет! На ЖЗЛ я уже поставил жирный крест.

Спасибо за приглашение в гости.

Как живет Галя? Завидую вам, вы уж дед и бабушка. Может быть, когда-нибудь и заедем. Но Господь знает, когда!

Передай Гале поклон и внуку. Пусть Бог их бережет и хранит.

Отрошко привет, хотя я не люблю, когда ссылаются на других. Можешь сказать это ему.

А с тобой я не хочу рвать связи! Как живет Бабурин? Понравился ли тебе мой перевод с сербского? Сообщи. А ЖЗЛ – хрен с ним.

Моя мать Анфиса Ивановна родила шестерых:, а воспитала пятерых до взрослого состояния. Один уже умер. Сын. Матери вручили медаль Материнства. Медаль я храню и могу показать любому. Но помни, кто и как из некоторых демократов издевался над многосемейными женщинами? Я помню. Мужчины в этом позорном деле не участвовали. А ведь Сталин мог и гордиться таким указом, который поддерживал многодетных. Да, Сталин-то знал, что ему делать, куда ступать левой ногой, куда правой. Колебаний, шатаний у него не было.

Все! До свидания. Весна идет!

В. Белов.

Дата получения письма – 22 марта 2006 года. Оно написано от руки и впервые карандашом. С трудом разобрал предложения, потому что стержень у карандаша оказался нетвердым, блеклые слова терялись на белом листе бумаги.

Наконец-то мои уговоры и увещевания подействовали на редактора Ольгу Ярикову, и она соизволила ответить Белову. Обида у него на нее не прошла. Зато после он уже не настаивал на переиздании повести о Гаврилине в «Молодой гвардии».

После того как я передал привет Олегу Отрошко от Белова, тот подарил ему свой новый альбом живописи.

Размышления Василия Ивановича о многодетных семьях, о своей матери Анфисе Ивановне, воспитавшей пятерых детей, связано было с обсуждением в Госдуме законопроекта о поддержке многодетных семей. Мой коллега Сергей Бабурин как раз выступал по этой теме на конференции.

Письмо сто восьмое

Дорогой Анатолий Николаевич!

Здравствуйте. Почему-то ты мне не пишешь, какое ощущение у тебя от моих сербских переводов? Вот, слава Богу, я наконец получил письмо от Ольги Ивановны Яриковой. Сообщаю тебе ее подлинный домашний адрес. Где она теперь работает, мне неизвестно. Из ЖЗЛушла. И я рад, что все так разрешилось. Адрес ее: Москва, Филевский бульвар, д. 59, кв. 6. Может, и тебе пригодится. Я с ней больше не хочу иметь дело.

Извини, передай привет Гале, сыновьям и внуку. Я завидую тебе, так как моя Анна Васильевна до сих пор ни в кого не влюбилась, а без любви ей замуж не хочется. Увы. А ей уже, ого, на третий десяток. Ну, Господь с ней, пусть делает как хочет! Может, все у нее и получится.

Тобой восхищаюсь. Но очерк в «Свете» еще не читал, экономлю. Сообщи, как реагировал Бабурин на смерть Милошевича и что будет дальше с многострадальной Сербией. Все! Писать кончаю.

Будь здоров, не болей. Напиши книгу о Мышкине.

Некто Лукин обещает мне медицинскую помощь. Жду. Но вот наконец начал таять снег, весна свое берет. Акварель с сосной обещаю сделать, хотя в моем краю большие сосны давно вырублены. Маленькие сосны будут акварелью изображены, когда поеду в Тимониху.

А вот акварель на мою старую избу. Она, изба, никак не может догнить. Вот как мужики строили избы! Не чета нынешним избам! Не чета…

До свидания. В. Белов.

Начало апреля 2006 г.

Не оставляй меня, Толя, один на один с этими демократами, которые стреляют друг в друга из пистолетов «ТТ».

Еще раз желаю тебе всего самого наилучшего! Белов.

Дата отправки письма из Вологды – 1 апреля 2006 года.

В 2000-х годах журнал «Природа и Человек. Свет» часто публиковал мои очерки. Всякий раз, когда я имел свободные экземпляры, я посылал Василию Ивановичу. Он их ждал, читал… В февральском выпуске журнала у меня вышел там очерк «Фикус, солдатские письма и Никола Чудотворец», а в мартовском – очерк «Краевед из села Ильинское». Оба материала были отосланы каждый в свой месяц. Потому на рабочем столе Белова лежал мартовский журнал.

Судьба героя очерка «Краевед из села Ильинское» Александра Рубцова давно волновала меня. По характеру энергичный и жизнерадостный, он чем-то напоминал сибирского подвижника, ведущего телепередачи «Играй, гармонь!» Геннадия Заволокина. Сидеть дома без дела не любил… Ходил с гармошкой по деревням и устраивал посиделки, записывал местные наигрыши, песни, былины, частушки, поговорки. Про редкие фольклорные находки писал мне в экологический сборник «Любитель природы».

В округе Александр знал историю каждой деревни – эту сжигали когда-то татаро-монголы, здесь веселее и задорнее всего устраивали масленичную неделю, а тут жили лучшие косцы… Порой идем мы с Рубцовым по деревням, а он показывает на каждый бревенчатый дом и рассказывает о нем и о плотниках, что его ставили, целую историю. А сколько он знал, благодаря своей наблюдательности и любви к истории малой родины, деревенских обычаев и традиций!

Уму непостижимо. Они-то больше всего и интересовали Белова.

Одну историю с необычным праздником, жившим только в деревне Ходинцы и приведенным в очерке, повторю снова:

«… -А хочешь, я расскажу тебе, как у нас в округе проводилась навозница, суровозница? – неожиданно спрашивает Рубцов.

– Что это такое «навозница»?! – пожимаю я плечами, но соглашаюсь послушать.

– В деревне Ходинцы я записал такую частушку: «У милашки сенокос, у меня навозница, знать, подзапоздал с вывозом навоза». Понял?! Навоз сваживали сначала с одних дворов, потом с других. С последней телегой никто не хотел ехать. Того, кто ехал на последней телеге, – рядили. Постелят ненужную тряпку, пальто на навоз и с песней едут, кричат: «Килена поехала!». И так в каждом дворе последнюю телегу называли «килена». А когда весь навоз развезут по полям, тогда и праздник?!».

Василий Иванович после прочтения очерка веселым голосом произнес:

– Видишь, Толя, русский крестьянин даже на вывозке навоза устраивал ряженый праздник! Тяжел труд, непривлекателен, а все-таки мужик любил жить с радостью!

Смерть последнего югославского президента Милошевича прибавила душевных болезней Белову. Во время войны, когда натовцы расчленяли сербское государство, мы встречались с Милошевичем и подолгу беседовали… Василий Иванович дарил ему книги, внушал уверенность, что правда за сербами, значит, и победа будет за ними. Но и Белов, и Бабурин, и я тогда не ведали, какие семена предательства посеют американцы на славянской земле, раздираемой и провоцируемой противоречиями. Вначале американцы разложили сербское руководство, затравленный Слободан Милошевич не поддержал военных, остановил успешную освободительную борьбу своей армии, а затем народ сдал Милошевича и тот оказался в Гаагской тюрьме. Там его враги славянства и православия и убили.

Мы летали проститься с Милошевичем… Только побывали с Сергеем Глотовым в его родовом поместье не в день похорон, а спустя неделю. Мы ехали по перелескам, полям, лугам, деревушкам и чувствовали, какую трагедию устроили американцы со своими западными саттелитами на благословенной сербской земле. Душа переживала и плакала, но Белову я о том не сказал.

Акварель «Старая изба» выслана была не этим письмом, а второй бандеролью в тот же день.

Письмо сто девятое

Толя. Как тебе моя акварель «Старая изба»?

Дата на бандероли та же, что и на письме, в котором шла речь об акварели со старой избой, которая «не может догнить», – 1 апреля 2006 года.

Такие высокие и статные дома я встречал только на Вологодчине. Еще и просторные, крепкие, светлые. У нас на Ярославской земле таких не встретишь.

На акварельном этюде Белова старая изба вовсе не выглядела таковой. Тем более, доживающей свой век. Чувствовалось, что рубили ее мужики сильные, плотники умелые. И восторженные чувства к ней Василий Иванович также сумел передать. В такой избе хотелось самому пожить.

Глядя на этюд издалека, я вдруг поймал себя на мысли, что дом хоть и старый, но живой. В окошках теплился озорной огонек. Значит, там торжествовала жизнь и, возможно, проходил праздник с плясками. Вспомнились страницы из книги Белова «Лад»:

«Коллективная, хороводная пляска в тридцатые годы начала вытесняться парной и одиночной. В большую моду вошел перепляс, соревнование в пляске на выносливость, что можно поставить в одном ряду с быстротою и громкостью в пении. Плясали на спор, выхваляясь перед женским полом. Пляска в таких случаях напоминала спортивное состязание, в котором участвовал и гармонист. Если плясуны соревновались друг с другом, то гармонист порой до изнеможения состязался с обоими, надо было их обязательно «переиграть»».

Письмо сто десятое

Дорогой Анатолий Николаевич! (Писано в среду на великий четверг).

Не коробит ли тебя моя сугубая фамильярность, когда обращаюсь к тебе на ты и называю тебя Толей. Ответь, пожалуйста, да или нет.

Я сижу изучаю твои материалы. Особенно интересно то, что касается смерти Милошевича, и то, что подписано Бабуриным. Сижу и корплю над всем этим.

Имеется ли у тебя книга Огюстена Кошена, называемая «Малый народ и революция», если нет, могу прислать. Снова для России главная опасность стала ясна.

Благодарю тебя за высокую оценку моих стихов и переводов с сербского на русский. Опять двадцать пять. Приходится повторяться. Мы знаем, кто изобрел гильотину. Хорошо знаем!

Будь здоров и до свидания.

В. Белов.

Письмо пришло в Борисоглеб 21 апреля 2006 года. В конверте лежал календарик с фотосюжетом на стихи Николая Рубцова «Пустынный свет на звездных берегах…».

В наших дружеских отношениях не проскальзывало никакой фамильярности. Мы испытывали друг к другу уважение и симпатию. Характеры – бойцовские, редко уступчивые и компромиссные. И друзья, и враги одни и те же. А то, что мы сбивались при общении, переходя в один момент на «ты», а в другом случае на «вы», то тут ничего зазорного нет. Виноваты возрастные измерения, обстоятельства, тема разговора, зацикленность на моральных установках. Мне нравилось, что Василий Иванович называл меня ласково – Толя, усердно просил: «Не оставляй меня, Толя».

В годы колониальной ельцинско-чубайсовской политики, низвергающей русский мир, историю, традиции, культуры, от Белова многие отвернулись, им нужны были деньги и власть, а Василий Иванович не мог им этого дать. Зато мне доставляло радость общение с ним. Он для меня оставался большим учителем и мудрецом. Встречи с ним, активная переписка, совместные поездки, долгие беседы, обмен книгами и газетными статьями, зависание на телефонных переговорах на десять и двадцать минут – все это обогащало меня. И чем глубже мы погружались в общение, тем чаще мне приходилось называть собеседника на «вы». Василий Иванович, бывало, сердился на это, грозил обидеться, и мне ничего не оставалось делать, как некоторое время говорить с ним на «ты».

Сербская трагедия волновала Белова от первого и до последнего дня. Он так переживал за братьев сербов, что чаще всего не просил, а требовал от меня поставлять ему все документы о тамошних событиях, обсуждаемые и принимаемые в Государственной Думе и правительстве.

В последней бандероли я выслал ему кучу разнообразных и свежих материалов – программную статью лидера нашей партии Сергея Бабурина «Российский путь – возрождение Империи», его заявление по поводу смерти Слободана Милошевича, а также последнее послание Милошевича, который по просьбе Бабурина призвал соотечественников из застенков Гааги проголосовать на президентских выборах за лидера Сербской радикальной партии Воислава Шешеля.

Мы с Бабуриным накануне президентских выборов побывали в Сербии и беседовали с Воиславом Шешелем. Тот был другом нашей партии и Сергея Бабурина. Когда Шешель подарил мне свою книгу, то я попросил у него еще один экземпляр для великого русского писателя Василия Белова.

Война в Сербии с применением информационных технологий, пятой колонны, духовного порабощения подвигла Белова к изучению причин и методов свержения власти. Подвигла прочесть книгу Огюстена Кошена «Малый народ и революция», изучить причины французской революционной вакханалии, когда «малый» и «просветительский» слой общества залил страну кровью.

Белов давно интуитивно понимал, находил подтверждение своим догадкам, беседуя с Милошевичем и Караджичем, что славянская страна с крепкой и стойкой армией рухнула не под мощью натовских бомбардировок, а под моральным, финансовым давлением Запада. Как только американские доллары и ценности проникли в сербское общество, так оно затрещало, стало делиться на разные анклавы и интересы. Пропало единство цели и духа.

Сербов поманили в сытый мир Евросоюза. Милошевича заманили в Дейтонские соглашения и обманули… А простой народ попросили сдать своих героев-защитников Радко Младича, Радована Караджича, Воислава Шешеля и других. И они были преданы, сданы в Гаагский проамериканский замотивированный суд.

Белов видел, как та же пятая колонна помогла быстро и без боя сдать свою страну Ирак. Генералов купили за доллары, а народу пообещали демократию, права человека и прочие западные ценности, которые сами не соблюдают. Сопротивление Ирака погасло… И вскоре страны не стало.

Западники в России тоже начали готовить страну к революции. Америка вложила громадные деньги в пятую колонну, в НКО (негосударственные организации), в продажных высокопоставленных чиновников и политиков. В печати и с экранов телевидения стала вестись информационная война против всего русского в истории, культуре, экономике. Для Белова любая революция была неприемлема, он знал о ее последствиях… Потому и советовал мне читать француза Кошена. В той книге, как сказано в предисловии, «сделана попытка объяснить механизм подготовки революции путем обработки умов и формирования общественного мнения, лояльного к идеям коренного переустройства общественного строя».

Когда Белов пишет: «Мы знаем, кто изобрел гильотину», он заявляет, что каждому гражданину России должно быть известно, что современная гильотина – это пятая колонна внутри страна, это агенты влияния, ведущие войну с собственным народом, с его памятью, с его стремлением жить суверенно, следуя традициям предков.

Письмо сто одиннадцатое

Дорогой Толя! Написал вот статью о поездке в Сирию, прочти, не забудь. Скажешь потом свое мнение.

Письмо с очерком о поездке в Сирию я получил 3 мая 2006 года. В конверте также лежал еще один материал – воспоминания о событиях октября-ноября 1993 года, когда Ельцин расстрелял из танков в центре Москвы отечественный парламент.

Обе статьи написаны от руки – мелким-мелким почерком, но разборчивым. К своему стыду, я их не смог нигде опубликовать. Появлялись ли они в печати, мне неведомо. Отсюда появляется второй прилив стыда. Вдруг материалы не опубличены, не доведены до читателя?!

Для истории привожу основные фрагменты беловских воспоминаний. Вначале из очерка о Сирии:

«Навсегда запомнилась удивительная поездка в Сирию. Жил я тогда еще в Москве. Сие обстоятельство и давало мне возможность впервые побывать в США, в Канаде, в Сирии и в Италии. После стрельбы Ельцина по парламенту эти условия отпали сами собой, а вернее, я готовился добровольно покинуть Верховный Совет.

Так вот, Сирия запомнилась мне более, чем Рим и Париж, куда я летал в ту пору. Запомнилась более, чем Афон, где тоже пришлось побывать несколько раз. Афонские скалы и кручи так и стоят у меня в глазах… Да, видел я своими глазами все семь чудес света.

Сирия тоже богата и скалами, и кручами. Эта поездка завершилась приобретением книги о Сирии двух наших корреспондентов Дмитрия Осипова и Сергея Медведко. Первый представлял РИА «Новости», второй – газету и не какую-нибудь, а «Литературную», то есть писательскую. Может, сие обстоятельство и подвигло меня на этот неблаговидный поступок, я «увел» эту книгу, не мог простить Сергею Медведко его публичный призыв служить у американцев, пока Россия разбирается в ближневосточной политике. Так что я нисколько не каюсь, что увел эту обширную книгу. Она, книга, и сейчас лежит у меня на столе. А встречи на сирийской земле с античными и римскими памятниками греют по сей день душу.».

Теперь фрагмент из статьи о расстреле парламента:

«…Во время Горбачевско-Ельцинской смуты меня чуть было не пристрелили Еринские башибузуки.

Они стреляли больше по отблескам фото и кинокамер. Так погиб мой товарищ кинооператор Саша Сидельников. Сколько погибло на стадионе и в застенках у Ельцина, никто практически не считал. Охота на «зайцев» продолжалась довольно долго, погибло много народу, а Черниченко орал чуть не на весь мир о предательстве. А кто и кого предавал, мы еще разберемся. Впрочем, об этих событиях я уже писал и в газетах, и в книгах. Не буду повторяться….

Но повторяться приходится, увы!

Особенно дорога мне крохотная книжечка, в которой есть стихи Пушкина о кукушке – словно по заказу о современных событиях. Косноязычный Черномырдин, нынешний посол на Украине, в то время заправлял российским газом, разбогател на этом, растолстел, обнаглел и командовал чуть не половиной Европы.

Не поленюсь, приведу это стихотворение Пушкина целиком:

В лесах, во мраке ночи праздной,

Весны певец разнообразный

Урчит, и свищет, и гремит;

Но бестолковая кукушка,

Самолюбивая болтушка

Одно ку-ку свое твердит.

И эхо вслед за нею тоже

Накуковали нам тоску!

Хоть убежать.

Избавь нас, боже,

От элегических ку-ку!

…Вопреки мнению французского академика Мориса Дрюона, который рассуждал о русской душе слишком поверхностно, для меня разговор о душе более конкретен… Может, Дрюон не может забыть, что думал и чувствовал русский человек во время Наполеоновского нашествия, описанного в великом романе Львом Толстым. В книге есть страницы, в том числе, о русской душе, в которой отражены и меланхолия, и безоглядность, и вызов, и фатализм, и отчаяние, и мечтание, и порыв. Да, все есть в русском человеке, но, увы, не русский человек изобрел гильотину, не русский человек плакал и мечтал одновременно.

Спорить с академиком французской академии о господине Черномырдине я не берусь и мнение о нем у меня совсем иное. Не поленился французский академик коснуться биографических данных своего косноязычного героя Черномырдина, знает, когда и где тот родился, чем отметил Господь рождение этого удивительного ребенка… Дрюон даже деревню Черномырдина описал. Родительский дом не сохранился, но уцелело место. Зачем понадобился Дрюону Черномырдин, почему он его так опоэтизировал? Вопросы без ответа. Для меня ясно одно: Черномырдин – это беда!».

Для меня, как и для Белова, расстрел российского парламента на всю жизнь остался кровоточащей раной. Мы вместе попали под дубинки ОМОНа, вместе стояли на баррикадах, опутанных колючей проволокой.

Письмо сто двенадцатое

Толя. Досылаю дописанный сегодня новый сюжет к статье о расстрелянном парламенте. Сообщи о получении. Белов.

В тот день из Вологды на мой борисоглебский адрес пришло сразу два письма. То было 5 мая 2005 года. Одно письмо от Василия Ивановича, другое от его супруги Ольги Сергеевны. Дописанный отрывок к статье о расстрелянном парламенте касался романа Льва Толстого «Война и мир», где шли рассуждения о русской душе. Я прибавил этот отрывок к ранее присланной статье. Жаль, что нигде эту статью не удалось опубликовать.

Письмо Ольги Сергеевны касалось того автобиографического материла про творчество Белова, который я нашел в «Литературной энциклопедии» и выслал ему. Так случилось, что у Василия Ивановича затерялась последняя страница и супруга попросила отксерокопировать ее заново. Она писала:

«Анатолий Николаевич!

Благодарю Вас за внимание, которое Вы оказываете Василию Ивановичу. Ваши письма и сообщения очень поддерживают его, так как он теперь оторван от общественной жизни.

Вы прислали материал из «Литературной энциклопедии» о Белове. Статья Котельникова глубокая и обстоятельная. Но почему-то выпущена 189 страница (может, Вася ее затерял?!). Если Вам не трудно скопировать эту страницу, пришлите, пожалуйста, ее нам. Я собираю материалы о Белове.

Извините, что Вас беспокою такой, вроде бы, несерьезной просьбой.

Еще раз – за все Вам спасибо!

Успехов Вам в литературной и депутатской деятельности.

Мы собираемся на днях навестить Тимониху. Там сейчас сестра Василия Ивановича. Привет от него.

С уважением, Ольга Сергеевна»

Я без промедления повторно выслал всю статью. Она была пропитана высокой и чистой любовью к писателю и гражданину из далекой Вологды. Для автора Белов был не только народным писателем, но и истинным крестьянином, чья жизнь навечно связана с русской деревней.

В энциклопедии больше всего мне понравилась трактовка того, как становился и зарождался могучий талант, народный трибун, самородок Василий Белов. Литературовед В.А. Котельников по-философски глубоко разобрался в этом процессе:

«Ранние стихи и поэмы Белова несут на себе следы характерных настроений 1950-х (период «оттепели»): душевная возбужденность в пору общественных перемен, пафос дали, новых просторов, поиски подлинно ценного в мире и в себе, с чем связан повышенный тонус существования, жажда движения, героики.

В этом русле развивалась массовая поэзия того времени, с которой многообразно перекликаются стихи Белова: «Идет человек от порога/В тревожные дали идет». Вместе с многими лириками 1950-х молодой Белов в «святой тревоге», в борьбе, в социальном порыве видит настоящее назначение человека, единственно достойное содержание жизни (стих «Россия», поэма «Комсомольское лето»). Еще в юности Белов покинул родные места, спеша вырваться из малоподвижного уклада и замедленного темпа сельской жизни к притягательной яркости, ускоренно-разнообразному ритму жизни городской. Шаг этот казался радостным шагом к свободе, к небывалым возможностям; позже в поэме «О чем поет гармонь» Белов скажет о том: «И тогда совсем не горевал я,/ уходя из дому налегке». В «Плотницких рассказах» герой Константин Зорин (наделенный автобиографическими чертами) вспоминает, как он расставался со своей деревней: «…я всей душой возненавидел все это. Поклялся не возвращаться сюда» («Сельские повести». М., 1971. С.255).

Но очень скоро тяга к «отцовскому краю» становится той господствующей силой, которая определяет судьбу Белова и направление его творчества. Тема «возврата» звучит уже в первом поэтическом сборнике «Деревенька моя лесная» (Вологда, 1961). «Слишком много дедовским местам/ Мы с тобою, сердце, задолжали» – эта мысль с той поры не оставляет Белова.

Путь сердца к родине, к «почве», к дому и земле у Белова не путь сентиментальных воспоминаний, созерцательной ностальгии. Это путь интенсивной художественной, языковой работы, в результате которой с 1960-х в книгах Белова воссоздается мир северной русской деревни и ее природных, бытовых, речевых чертах. Эпический по своему наполнению и по способам изображения, этот мир пронизан лиризмом различных оттенков – от скорби, горечи, грусти до нежности и мягкого юмора. В сборнике повестей и рассказов «Знойное лето» (Вологда, 1963) картины сельских будней развертываются в том неспешном порядке, который подчинен деревенскому календарю, череде домашних дел, течению беседы. Реальные подробности жизни деревни воссоздаются в обрисовке характеров и нередко превращают рассказ в очерк».

Письмо сто тринадцатое

Дорогой Анатолий Николаевич!

Посылаю тебе свою живопись под названием «Черемуха зацвела, как всегда, не вовремя». Поклон семейству!

Дата получения письма – 23 мая 2006 года. Отдельной бандеролью в тот же день пришел и беловский пейзаж с черемухой.

Поводом для написания живописной работы с таким поэтическим названием «Черемуха зацвела, как всегда, не вовремя» послужил мой рассказ Василию Ивановичу о том, как писатель Федор Абрамов любил бродить по моим борисоглебским лугам и перелескам, наблюдать за жизнью природы, а затем заносить в дневник тронувшие его душу наблюдения. В одну из таких записанных новелл, включенных в книгу «Трава-мурава», и вошло наблюдение над вспыхнувшей за деревней белым огнем черемухой.

Абрамов довольно оригинально воспел ту встречу:

«В окрестностях Опальнева буйно расцвела черемуха. Глянешь в поле за деревню и, кажется, белые ангелы склонились над черной пашней…».

– Василий Иванович, сравнение черемухи с белыми ангелами на фоне черной пашни мне понятно, а вот, скажи, почему у тебя черемуха «зацвела, как всегда, не вовремя»? – спросил хитровато я, когда позвонил ему и поблагодарил за ценный подарок.

– Тебе название не нравится? – заволновался Белов.

– Очень даже нравится, – выпалил я, переживая, что собеседник обидится на вопрос.

– Старики у нас говаривали: когда цветет черемуха – всегда живет холод. В этом году она дала цвет раньше обычного – обильный, пышный, и мороз всю эту красу убил. Я успел сделать рисунок.

– А я, когда получил твой рисунок, как раз читал новеллы костромского писателя-природолюба Василия Бочарникова. У него о черемухе, как и у Федора Абарамова, есть тонкое наблюдение. Прочитать? Оно небольшое.

– Слушаю.

Я читаю по телефону новеллу Бочарникова «Жить всегда»:

«Весенний поток, взыграв, рванулся с полей в овраг и почти на выходе из него подмыл старую черемуху. Не удержалось дерево. Комель остался по одну сторону оврага, а весь ствол с ветками – по другую. Легло дерево на землю, пропустив под себя тонкий ручеек, – вот все, что осталось от врага.

Пришла пора цветения. Подруги-черемухи, стоявшие на своих прежних местах, в одну короткую ночь исполнили желанное – оделись в белое. Тоскуя и страдая, поверженная черемуха, собрав все свои силы, сотворила невозможное – зацвела… Со стороны мне показалось, что будто кто-то наломал черемуховых веток и перегородил ими овраг.

Ах, какая белая это была черемуха! Султанчики ее цветов касались травы, глины, холодных струй ручья. И поверженная – черемуха не отстала от своих соседок. Каждым своим трудным цветком она как бы говорила:

– Жить, всегда жить!..».

Голос Василия Ивановича на конце телефонной трубки взволнованно вспыхнул:

– Хорошо. Как зовут этого писателя?

– Бочарников, – повторил я. – У него редкий дар живописать и подмечать неповторимость русской природы. Я люблю его книги читать. Могу вам прислать…

– Я тоже люблю читать о природе.

Письмо сто четырнадцатое

Дорогой Анатолий Николаевич!

Посылаю тебе еще один вариант моей живописи под названием «Как всегда, не вовремя зацвела черемуха». В. Белов.

Письмо пришло на мой Борисоглебский адрес 3 июня 2006 года.

На картонке Василий Иванович изобразил буйно цветущую черемуху. Веток почти не видно, зато белые соцветия густо и щедро обсевали их. Если у писателя Бочарникова черемуха пострадала от речных потоков и ветров-буянов, то у художника Белова она застыла в бодром состоянии, в ней было больше торжества и чистоты… Хотелось понюхать цветы, прикоснуться к дереву щекой, так тепло выглядел пейзаж.

На мой восторженный отзыв о работе Василий Иванович строго парировал: «Ну, ты мою мазню совсем уж лишне расхвалил!». То, что я поддерживал его творческий огонь, поиск новых увлечений, а еще спасал от болей в спине и от одиночества, об этом он, слава богу, не думал.

Письмо сто пятнадцатое

Дорогой Анатолий Николаевич!

Поздравляю тебя с какой-то персональной наградой. Поздравляю с принятием Водного кодекса. А вот стих Баржановой… Лучше ей не сочинять стихи, не подражать Маяковскому. В. Белов.

На конверте стоит дата получения письма – 10 июня 2006 года.

В мае сего года Российское экологическое движение наградило меня Почетной грамотой, а благотворительное общественное движение «Добрые люди мира» орденом «Слава нации». В наградном листе указано: «За благородство помыслов, за беззаветное служение идеалам добра и милосердия». Кроме меня, награду вручали еще одному депутату-коллеге Сергею Глотову. Награждение проходило в одном из залов Министерства иностранных дел РФ.

В моем наградном списке появился еще один почетный орден за благотворительную деятельность.

В журнале «Российская Федерация» была опубликована жаркая дискуссия по принятию в Госдуме спорного Водного кодекса. В ней принимал участие и я. Так как я настоял на принятии нескольких принципиально важных поправок в кодекс, особенно о режиме водоохранных зон и охране подземных источников водоснабжения, то журнал опубликовал мое выступление.

Журнал был подарен Белову. Он прочел мое выступление, а также небольшое стихотворение на задней обложке журнала, написанное депутатом Маргаритой Баржановой, вырвал эту обложку и вернул мне. На ней была прикреплена чистая новогодняя открытка, на которой Василий Иванович выразил свое негативное отношение к творчеству политика.

Стих и впрямь был не только плох по смыслу и рифме, но и, как указывает Белов, явно смахивал на стихи Маяковского:

Господин Президент,

хочу Вас порадовать:

Во власти у нас

на любом этапе

По подъему рождаемости

работа адова

Будет делаться

И делается

Уже!

Безусловно, подражание поэту Маяковскому вышло весьма неуклюжим и бездарным. Передавать критические замечания коллеге я не стал, так как узнал, что поэзия не входила в круг ее увлечений.

Письмо сто шестнадцатое

Дорогой, незабвенный Анатолий Николаевич!

Почему ты все время забываешь, что я ездил в Сирию, а не в Ливию, что деньги я давно получил? Галя этот факт подтвердит. Кстати, я кланяюсь и ей, и твоему сыну, и твоему другу, который выпрямил стену, и Стекольщикову.

Каково живется? Я все еще скриплю, хоть и рука не пишет, и лечусь мазями (с пиявками и пчелиным ядом).

Еще надеюсь приехать в столицу и встретиться с тобой и со Ждановым. Привет Бабурину. Троица.

В. Белов.

Кошена дарю тебе.

Письмо доставлено на мой Борисоглебский адрес 17 июня 2006 года. Оно написано от руки. Приписка о том, что Белов дарит мне книгу Кошена, касалась второго письма, точнее, бандероли, в которой лежали второе письмо, отпечатанное на компьютере, касающееся отзыва о поездке Белова в Америку и Сирию, и сама книга Огюстена Кошена «Малый народ и революция». Белову так хотелось, чтобы я ее изучил и вооружился нужной информацией, что он решил подарить мне понравившееся ему французское исследование причин революции.

Деньги, которые Василий Иванович получил под видом гонорара, я выслал ему на лечение. В тот день, когда он звонил мне, чтобы сообщить об их получении, я был в командировке. И он сообщил о том моей жене Гале.

С лидером трезвеннического движения в России, ученым-технарем и моим помощником на общественных началах Владимиром Ждановым я познакомил Василия Ивановича лет пять-семь назад в моем кабинете. В конце прошлого года мы вновь все трое встретились на моем думском рабочем месте. Беседа шла на разные темы, но больше времени Жданов занял у писателя расспросами о том, как добиться запрета на пропаганду алкоголизма в России.

У меня на столе лежала папка с газетными публикациями Белова. Я достал статью «Жить надо по-человечески. Вернее, по-божески…» и попросил Василия Ивановича подписать ее борцу за народную трезвость. Автор размашисто расписался в углу и подчеркнул важный абзац. В нем как раз речь шла о борьбе с алкоголизацией населения: «…Очень тревожит рост преступности, пьянства, – писал Белов, – от алкоголя погибает столько людей, что даже страшно подумать. Какой высокой чести удостоена в Москве алкогольная отрава! Венечке Ерофееву поставили сразу два памятника… Сколько у нас алкоголиков? Эти цифры держатся в секрете. Сколько дебильных детей, мы тоже не знаем. Женская распущенность поистине безмерна! Когда очнемся, когда отрезвеем, может быть, узнаем, кто это все подстроил. СПИД и наркомания тоже вызваны пьянством. Откуда все это взялось? Идет плановое уничтожение России.

…А наше телевидение?.. Сплошь убийства и драки. Ну разве можно смотреть хоть так называемые «эротические» фильмы нормальному человеку? Я много раз бывал во Франции, в Италии – ни в Риме, ни в Париже, ни в провинциях такие фильмы не пропагандируют. Туда, где демонстрируется подобная продукция, нормальные и порядочные итальянцы и французы просто не показываются. Они для этого слишком брезгливы и щепетильны.

Возьмите Германию, там то же самое. Несколько вечеров подряд во франкфуртской гостинице я смотрел местные и американские телепрограммы – такой густопсовой порнографии, как у нас показывают, ни разу не было.

В Японии действует с полдюжины дневных и ночных телепрограмм – ничего подобного нет и в помине».

Статья Белова была опубликована 21 августа 2001 года в газете «Советская Россия».

Письмо сто семнадцатое

Дорогой Анатолий Николаевич!

Я издал бы эту книгу Огюста Кошена для всех депутатов.

…При поездке в американские штаты с большой группой журналистов и писателей судьба счастливо свела меня с семейством Милицы Александровны Холодной и ее отцом священником Александром. М.А. Холодная была и есть редактор журнала, претендовавшего на возрождение России. Журнал так и называется – «Русское возрождение». В нашей группе было много известных в те годы людей. Мы направлялись в некую школу при православном братстве. Тогда еще не было ни нового собора Христа Спасителя, ни разговоров о его восстановлении. Впрочем, разговоры-то уже были…

М.А. Холодная знакомила меня с братьями Хлебниковыми – Павлом и Михаилом, один из которых в скором времени был убит, и даже публиковала меня в своем журнале. Братья Хлебниковы приезжали в мою деревню Тимониху, искали себе невест, ездили на лошади Фауста Степановича Цветкова. Теперь нет ни Фауста Степановича, ни Павла Хлебникова… Я был тогда депутатом в Москве и, пользуясь этим, восстанавливал церковь на родине. Оказался активным свидетелем горбачевской перестройки и сопутствующей ей стрельбы из танков.

Братья Хлебниковы подарили в нашу восстанавливающуюся церковь два роскошных подсвечника, Владыка Вологодский и Устюжский Максимилиан приезжал в Тимониху и служил литургию. Мне до сих пор непонятно, кому помешал Павел, по-моему, следствие идет до сих пор… Много событий, печальных и радостных, случилось в те скачкообразные годы. Лучше бы не вспоминать совсем, но как не вспомнить? Один за другим умирают друзья. Вот, например, не стало Клыкова Вячеслава Михайловича. Не стало многих и многих…

Надо сказать, что я не успеваю осмысливать события. Вспоминаю поездки на Валаам, на Афон и в Сирию.

Кстати, сирийская поездка была не одна. А я постепенно становлюсь все более верующим. Гнусный слух о том, что Иисус Христос был сыном римского легионера, существовал давно, этот слух продолжает существовать и даже совершенствоваться в наше время в фильмах.

После второй поездки в Сирию я все больше узнавал о святой Фекле. Их, оказывается, было несколько. Одну из них звали не Феклой, а Теплой. В православном церковном календаре за 1999 год я, грешный человек, обнаружил несколько святых дев с этим именем, что и приводило меня в смущение. Наконец я догадался, что имя Текла и Фекла одно и то же. Случилось то же, что случилось когда-то с именем Паскаль. Блез Паскаль был истинным верующим католиком, хотя занимался изобретением многих приборов. Сие обстоятельство и вводило многих в смущение. Только после чтения «Мыслей» Паскаля я понял, что Паскаль Паскалю рознь. Так вышло и с Феклой, которую когда-то звали Теклой, даже Таклой.

Знакомство с этой книгой «Мыслей» спасло меня от греха. Поездка в США только еще более убедила меня, что я был неправ. Изобретал Паскаль не гильотину, орудие смерти, а совсем другое, то есть он был истинным католиком, а не фальшивым. Игорь Аркадьевич Небольсин подтвердил это. Гильотину, отрубавшую сотни тысяч голов (читай книгу о Паскале), изобрел не Паскаль! Отрубили голову Людовику и Марии Антуанетте совсем другие люди, увы, всякие Шатобрианы и их компания! Большая была компания палачей! Читай книгу Огюста Кошена о французской революции.

То была простая бандероль, но она дошла. Адрес Василий Иванович написал собственноручно.

В книгу вложены закладки, а на страницах отмечены места, требующие внимания. Я догадался, что их Белов отметил для меня. Они заинтересовали его, значит, подвигнут и меня к должным размышлениям.

Приведу лишь два фрагмента из книги, отмеченных ручкой.

Первый.

«Что же делают в этой стране? В конечном счете ничего, кроме того, что и в салоне мадам Жофрен: разговаривают. Собираются, чтобы говорить, но отнюдь не делать; все это умственное возбуждение, бесконечный поток речей, писаний, сообщений ни в малейшей мере не приводит к началу какого-либо созидания, реального усилия. Только и говорят что о «кооперации идей», о «союзе за истину», об «обществе мысли»».

Второй.

«Реально то, что видят другие, верно то, что они говорят, хорошо то, что они одобряют. Таким образом, естественный порядок нарушен: мнение здесь является причиной, а не следствием, как в реальной жизни. «Казаться» – вместо «быть», «сказать» – вместо «сделать «».

Белов не любил пустопорожних совещаний, потому избегал их. На совещания и праздные мероприятия, где всем заправляли русофобы, он и вовсе не ходил. Для него встретиться и поговорить с господами швыдкими-немцовыми-сванидзе означало не только потерю драгоценного времени, но и моральную брезгливость, от которой приходилось долго в мыслях и переживаниях избавляться. Ему некомфортно было порой и в кругу тех близких людей, которые, как сказано у Кошена, «собираются говорить, но отнюдь не делать». Помнится, Белов пришел ко мне в кабинет измученный и расстроенный, сел на стул и тяжко выдохнул: «Надоели своими разговорами, переливают из пустого в порожнее… К тебе придешь – у тебя жизнь кипит, дела творятся, а там одни речи, одни разглагольствования!». Белов имел в виду кабинет председателя Союза писателей Валерия Ганичева и его сподручных Лыкошина и Володина, и их знакомый «бесконечный поток речей».

Зато в мастерской трудолюбивого скульптора Вячеслава Клыкова всегда жизнь кипела. Белов рассказывал, что каждая встреча с ним будоражила мысли, заставляла творить, созидать. Я тоже был тому свидетелем… Однажды Анатолий Заболоцкий привел меня в мастерскую Клыкова. Пока шел двухчасовой разговор об искусстве, скульптор на моих глазах то и дело листал альбомы, пересматривал с нами чертежи, советовался, показывая наброски очередного памятника. Сухожилые руки его постоянно были в движении. Я понял, что ему без работы невмочь. Такой же и Белов. Стоит появиться часу свободного времени – он читает новую книгу, пишет очерк, рисует акварелью, реставрирует иконы.

Смириться со смертью Вячеслава Клыкова Белову не удавалось долго-долго. Он считал скульптора выдающейся личностью, подвижником, которому в их творчестве равных нет. На открытии многих его памятников он лично присутствовал.

С той же печалью он воспринял убийство журналиста с русскими корнями Павла Хлебникова, приехавшего в Россию послужить добру и справедливости. Я видел те два роскошных подсвечника, которые тот подарил в восстановленный Беловым храм. Когда я держал их в руках, Белов восторженно любовался ими и нахваливал дарителя. Я читал книгу Хлебникова «Крестный отец Кремля Борис Березовский». Во время Ельцинской «семибоярщины», правящей страной, бросить вызов Березовскому-Ходорковскому-Гусинскому-Фридману-Смоленскому-Авену-Абрамовичу – мог только смелый журналист. Этот вызов стоил ему смерти.

Случайно узнав, что Павел Хлебников – сын белоэмигрантов из Рыбинска, я выслал Белову собранные автобиографические материалы. Пусть таким образом, но я немного отвлек его от постоянных переживаний и трагедий.

Письмо сто восемнадцатое

Дорогой Анатолий Николаевич!

Журнал «Национальные интересы» за 2006 год (№ 42) я получил. А вот о каком гонораре ты пишешь, ничего не знаю, не ведаю. Боюсь, что я отправил (не деньги, а сам журнал) в Государственную публичную библиотеку (бывшую Румянцевскую) Соколовой Елене Игоревне, если, конечно, не сжег, не спалил огнем… (Таким варварским способом я освобождаюсь от лишних бумаг).

Кстати, в журнале «Национальные интересы», где Бабурин, Глотов и т. д. более интересной оказалась статья некоего А.Ю. Рябцева. Так что, продолжай снабжать меня такими журналами. А в бывшей Румянцевской каждая бумажка на счету, ничего не пропадет.

Привет семье. До свидания. В. Белов.

Дата отправки письма из Вологды – 15 июня 2006 года.

Инициатива издания журнала «Национальные интересы» принадлежит Сергею Бабурину. На его страницах публиковались статьи виднейших русских и зарубежных политиков, философов, ученых, деятелей культуры и искусства, которые поднимали актуальные проблемы нашего общества, государства, геополитики, экономики и истории. Изредка там появлялись и мои статьи, очерки.

Каждый номер журнала я старался выслать Василию Белову. Он отзывался о нем очень положительно. Потому делился этим изданием с друзьями из Государственной Ленинской (Румянцевской) библиотеки, полагая, что те дадут ознакомиться с ним более широкому кругу читателей. В том номере журнала, о котором пишет Василий Иванович, я ему вложил между страниц деньги под видом гонорара… Он их либо выслал в Румянцевскую библиотеку, либо потерял.

В который раз я отметил про себя, с каким усердием и интересом Белов читает в пору занятости и болезни разнообразную литературу – газеты, журналы, книги, письма. Причем, читает много и не выборочно, а отбирая важные для него темы. В упомянутом им журнале за 2006 год (№ 42) Василий Иванович прочел статьи Сергея Бабурина и Сергея Глотова, некролог от нашей партии на смерть в Гааге Слободана Милошевича и мой очерк «Сербский рубеж», но отметил он особо лишь статью капитана 1-го ранга, старообрядческого публициста и церковного деятеля Алексея Юрьевича Рябцева.

Я поинтересовался у Василия Ивановича, а чем так затронула его данная статья. Оказывается, его давно волновала тема Смуты на Руси, проблема прихода к власти не победителя иностранщины князя Дмитрия Пожарского, продолжателя рода Рюриковичей, а Михаила Романова, того из рода бояр, кто служил Сигизмунду… И факт того предательства, когда накануне выборов царя сторонники рода Романовых закрыли князя в доме и не пустили на якобы всенародное голосование, описан некоторыми известными историками, в том числе и публицистами-старообрядцами.

Пришлось заново перечитывать статью Алексея Рябцева «С праздником?». В ней я нашел то, что взволновало Белова, а потом заставило меня искать разные источники на тему прихода к власти в России рода Романовых. Тут мой интерес был вызван еще и тем, что в тех трагических и важных событиях принимал непосредственное участие мой земляк – келарь Троице-Сергиевой Лавры, знаменитый летописец Авраамий Палицын.

Не могу не процитировать пару примеров из статьи Алексея Рябцева. Именно на них Белов обратил мое внимание.

Первый пример:

«На фоне столь блистательных карьер, сделанных ворами и изменниками, карьера князя Пожарского после 1612 года выглядит более чем скромно. Так, в 1614 году Пожарского по результатам местнического спора ставят по заслугам ниже Бориса Салтыкова. А уж после смерти как чтут! Могила Пожарского была «найдена» только в 1852 году (тогда же была «найдена» и могила Минина).

Получается так: некие изменники вводят врага в столицу; честные русские люди собирают ополчение, воюют и врага из столицы изгоняют, а изменников, вместо того чтобы на столбах развесить, избирают своими руководителями. Ну полный бред! Ясно одно – псевдопатриотическое мифотворчество (как и благоглупости вообще) пределов, увы, не имеет».

Второй пример:

«По большому счету, ополчение Минина и Пожарского потерпело поражение. Да, с польским отрядом, засевшим в Кремле, они справились, но с «русскими» людьми, которых эти поляки в Кремле охраняли (Михаил Романов, кстати, также был в это время в Кремле), справиться они не смогли».

Для Василия Белова история никогда не была бесконечно далека. Обсуждая статью Рябцева, он сказал, что существует определенная связь между историей прошлого и историей будущего, наша задача – из поколения в поколение хранить в себе высшие духовные ценности и не изменять заветам предков.

Письмо сто девятнадцатое

Дорогой Толя!

Не буду мучать тебя как зрителя, скажу сразу: мой пейзаж на стекле, каждый знает, как непросто склеить стекло, да впридачу стекло ломаное, да еще рифленое. Но я осмелился и сделал надпись «Пейзаж зимний». Во всяком случае, зима на стекле имеется. Но больше всего на стекле зеленого и розового (ах, опять спешу) не надо было смазывать. Торопливость – мой грех и в живописи, и в словесности, то есть, я, закончивший Литинститут, вечно спешу. Вот так получилось с сербским языком, и с болгарским, который, я считал, буду изучать легче сербского! Наивный. Ленивый. Ошибка следует за ошибкой. Увы.

Когда-то поэта Василия Федорова спросили: за какое он искусство?

Он ответил: я за искусство левое, но не левее сердца. Так левизна мне повредила.

На стекле все ж таки заметны пространства (зеленые, лесные, розовые, погодные и новогодние). Надеюсь, больше ошибаться не буду.

Анатолию Николаевичу Грешневикову посылаю рисунок на стекле, вот и весь разговор о любимых деревьях, о соснах.

Пардон! В. Белов.

Отбит всего один уголок!

Конец июня 2006 г. Сплошь выходные, черт бы их побрал!

Толя, подтверди получение!

Письмо с двумя рисунками пришло 7 июля 2006 года. Вторым посланием была бандероль, в которой лежали куски разбитого стекла. Собрав их вместе и сложив на столе, я сразу догадался, что это был тот самый «Пейзаж зимний», о котором писал Белов. Жаль, что его разбили на почте.

Проведя аккуратное склеивание стеклышек, я добился относительного восстановления пейзажа. На нем величественный лес раскинулся по всему серебристо-розовому простору. Колонны деревьев стояли, будто богатыри, выросшие из снега. На лапах елей висела белая бахрома снежинок. Снег казался мягким, рыхлым. Мне причудилось, что он не занастел, и я иду по снежному покрову, а он не держит, ноги проваливаются по колено. Кругом воздух напоен смолистыми запахами соснового и елового бора. Я хочу идти размашисто и гулко, а снег не дает…

Еще один неожиданный талант открылся у Белова – рисование на стекле. Не удивлюсь, если после этого он увлечется витражами. Стоит только начать… Атам, смотришь, стоит Василий Иванович в кабинете, а поодаль оконные витражи, спросишь у него, как все это получилось, а он на чистом болгарском языке ответит: главное, не робеть и не лениться. В письме Белов поругивает себя за лень, хотя к таковым его никак нельзя отнести. Настоящий труженик, постоянно ищущий себя в огромном море искусства.

Два присланных рисунка также были посвящены природе. Они едва влезли по размеру в большие конверты. Один пейзаж назывался «Покосы военных лет», другой – «Снежный лес». В отличие от пейзажа на стекле они были выполнены в легкой мальчишеской манере. Высокие ели выстроились в ряд. Сквозь мохнатые зеленые ветви деревьев мирно белеет неподвижное небо. А под ним лежат копны сена. На другом заснеженном лесном пейзаже угадывался порыв сильного ветра. Небольшие деревья качались из стороны в сторону. Вот утихнет погода, и на них рассядутся тетерева, и на горизонте заискрится ослепительно снежное покрывало.

В живописи Белов все чаще удивлял меня находчивостью, изобретательностью и романтизмом.

Письмо сто двадцатое

Ну, друзья, вы молодцы, находите время для путешествий! Я живу кое-как, но тоже бодрюсь. Вот удалил все зубы, даже могучий коренной зуб мудрости, а теперь каюсь – не надо было этого делать.

Толя, помнишь, ты спрашивал, какое у меня любимое дерево? Конечно, говоришь, сосна. Но сосны такие все вырублены. Она пошла на такие избы – акварель прилагаю.

А может, я зря занялся рисованием? Последнее время я только и делаю, что ошибаюсь. Хитрован Ганичев не ошибается и знает, кому уходить. Грузинский гений добрался и до Вологды, слава богу, что уехал.

Перехожу на прямой разговор и другой почерк. Кажется, поэт Василий Федоров сказал, что он за искусство левое, но не левее сердца. Так вот и я левел-левел и до того залевел, что сделал ошибку. Спасаюсь от политики. Начал рисовать акварелью, может, и зря. Я бегу от политики, а она убегает и тоже оглядывается и меня преследует. Количество книг опасно много, а писем столько, что часть их я сжигал, другую часть отсылал ГПБ (бывшую Ленинку). А белуха (морская корова) очень хорошо описана у Личутина. И у каждого рыбака, кто промышлял рыбой, – архангелородца и мурманчанина. Этих китов (белух) осталось мало, можно счесть по головам.

Не знаю, как ты справишься с этим чтением. А в память о глобальном прогрессе прочти хотя бы книжку Кошена, где действуют сплошные убийцы. Они отрубали головы не только королям, но сами себе… Да, гильотина изобретена не нами, не Россией. Хоть мы отстали… Ну, хватит, а то начал на тебя сваливать тоску и пессимизм.

До свидания, привет Гречухину и выпрямителю монастырских стен. Да сгинут всякие «Писарчуки». Прости, брат, за дурной почерк.

7 июля 2006 года на мой Борисоглебский адрес пришло два письма в больших конвертах. В первом – само послание, во втором – рисунок Белова «Строили прадеды. Останки избы».

После моей с друзьями поездки на Соловки я поделился с Василием Ивановичем впечатлениями о ней, о наблюдениях за белухами, о посещении могилы моего земляка, известного летописца Авраамия Палицына. В предыдущих письмах Белов как раз завел разговор, прочтя статью старообрядца Алексей Рябцева о Смутном времени, когда к власти пришли предатели из рода Романовых. По накопившимся у меня сведениям, Авраамий Палицын был тогда на стороне не Романова, а Пожарского, потому его оклеветали и сослали на Соловки. Мне нужно было найти научное или иное подтверждение той версии, и я прибыл на Соловки, нашел могилу Палицына, взял с нее землицы в коробку и провел несколько бесед с научными работниками местного музея. К сожалению, тех сведений, что я искал, оказалось недостаточно, чтобы завершить поиск. Моя версия оставалась без убедительных и точных фактов.

Записанные мною наблюдения за белухами в Белом море, которыми я поделился с Беловым, для него не были неожиданными. Оказывается, он хорошо знал о жизни этих редких и малочисленных белых китов, читал о них в научных сборниках, а мне посоветовал изучить книгу писателя-северянина Владимира Личутина, где описание белух сделано лучше, чем у других авторов.

Упоминание с иронией о «грузинском гении» – скульпторе Зурабе Церетели – связано с его выставкой в Вологде. Василий Иванович, хоть и получил приглашение посетить ее, конечно же, проигнорировал это мероприятие и с облегчением вздохнул, когда выставка покинула родной город.

В письме Василий Иванович не зря упомянул: «Перехожу на другой почерк». У него была сломана рука, и со временем почерк ухудшался, писал он мелко и неразборчиво. Потому в этом же письме посочувствовал мне: «Не знаю, как ты справишься с этим чтением». И добавил потом: «Прости, брат, за дурной почерк». Честно говоря, в двух местах я не смог точно разобрать два слова, потому привел их по смыслу. Например, он пишет в самом конце: «а то начал на тебя сваливать (?) тоску и пессимизм». Может, вместо слова «сваливать» было слово «смахивать»?.. Хотя лучше бы подошло слово «нагонять», но по сливающимся буквам оно никак не обозначалось. Потому я оставил «сваливать». Может, когда-нибудь встречу профессионального почерковеда, и он восстановит точность слова.

Письмо сто двадцать первое

Дорогой Толя. Это акварель для тебя – «Строили прадеды. Останки избы».

Этот рисунок оказался неудачным. На темном фоне затерялась постаревшая, завалившаяся на бок деревенская изба. Как правильно Василий Иванович назвал рисунок, то были останки избы. Увы, но из-за обилия коричневых и черных красок трудно разглядеть не только бревна, но и окна.

Почти все картины и рисунки Белова стоят у меня на книжной полке или висят на стенке, а эту работу пришлось оставить в конверте.

На следующие день, а точнее 10 июля 2006 года, я получил еще одно письмо от Белова. В нем лежал лишь один небольшой рисунок под названием «Пейзаж». Видимо, Василий Иванович почувствовал, что акварель с изображением останков деревенской избы не получилась, потому решил подарить мне другую работу. Этот пейзаж был прост: на маленьком листе бумаги стояли в один ряд одинокие молодые сосенки.

Письмо сто двадцать второе

Дорогой Толя. Шлю переделанный пейзаж на стекле «Лесная опушка». Сообщи о получении. Июль. Белов.

Это был второй рисунок Белова на стекле. Если первый разбился на несколько частей, и его можно было собрать и склеить, то от второго остались одни лишь мелкие осколки.

Я позвонил Василию Ивановичу и попросил больше не присылать почтой рисунки на стекле, лучше подарить их мне по приезде в Вологду.

Письмо сто двадцать третье

Дорогой друг, Анатолий Николаевич!

Извини меня, что прислал тебе битое стекло, да еще требую читать Даля, да еще изучать логику и т. д. и т. п. Я, дурак, забыл даже фамилию твоего друга, подсказала Оля: Рыбников! Не знаю, что дойдет до тебя, может, почта окончательно все перебьет. Мешки кидают. Все. Писать кончаю. До свидания.

Еще надеюсь посетить столицу, но надежды плохие. Ну, береги пальцы от стекла.

Передай привет Гале, Рыбникову и начальству Мышкина, и художникам.

В. Белов.

Уже июль! А число не помню.

12 июля 2006 года на мой Борисоглебский адрес пришло два письма от Белова, в одном – рисунок, но уже не на тонком стекле, а на толстом, в другом – само послание.

На этот раз стекло не разбилось. Упрямство Василия Ивановича оправдалось: рисунок прибыл в целости и сохранности. То был, как я догадался, повторенный вариант «Лесной опушки». Большой зеленый простор был окружен деревьями, которые, несмотря на солнечный свет, казались убогими, изнывающими от зноя.

Эта новая работа Белова разместилась у меня на книжной полке.

На обороте письма оказался обрывочный текст из другого послания, адресованного одному из родственников Василия Ивановича. Здесь упоминается любопытный факт, связанный с приходом Белова к Богу. Неизвестно, с кем он делился сокровенным, но это признание стоит того, чтобы его процитировать:

«Кстати, о Боге. Пишу слово с большой буквы. Вера приходит постепенно, по капельке, вместе с чтением. Первое осмысленное чтение духовной религиозной литературы случилось давно. Но чтение Евангелия было главным. Чтение Серафима Саровского и других святых также способствовало приходу к Богу…».

В конце письма Беловым была сделана и приписка для меня. Уже другой ручкой и иным цветом стержня он писал: «Грустно, тяжело повлияла на меня смерть С.В. Викулова. Но терплю…».

В тот же день я отправил Белову свое послание:

«Дорогой Василий Иванович!

Мне, как и Вам, тяжело пришлось пережить смерть Викулова. Наши вражеские телеканалы и газеты ни слова не сказали об этом фронтовике и поэте. Я выступил в Думе на сессии с предложением разобраться с такой античеловеческой и антирусской политикой. И депутаты, как ни удивительно, проголосовали за него.

Только эта трагедия стала уходить в историю, как из Иркутска пришла еще одна страшная весть. Там разбился самолет, в котором летела дочь Валентина Григорьевича Распутина. Представляю, какое горе свалилось на его семью и лично на него. Ужасно. Вы уже слышали наверняка об этой трагедии. Я послал Распутину свои соболезнования.

Жестокая штука – жизнь.

После Вашего совета в письме поискать книгу Личутина, в которой он описал белуху, я так и сделал. Благо, у меня много книг этого автора. И действительно он прекрасно описал жизнь этого белого зубастого кита. Вы совершенно правы и в том, что белуха – исчезающий вид. Сразу после командировки я выступил с докладом на комитете по экологии с предложением рекомендовать правительству организовать на Соловках национальный парк. Пора спасать там и китов, и птиц, и памятники археологии, и тюленей, и болотные угодья, на 9-метровой глубине которых лежит торф. Решение принято единогласно.

Очень благодарен Вам за Ваши акварельные рисунки и за рисунок на стекле. Все они дошли, и теперь украшают мой кабинет. Поистине Бог наделил Вас разными талантами. Сосны я люблю оттого, что вырос среди них. И сейчас мой дом с одной стороны окружен ими.

Я еще не узнал от Вас мнение о моей книге очерков. Но уже собираюсь написать новую книгу об особенностях языка Белова и стилистике его произведений. В университете я учился на кафедре стилистики, потому и придаю особое внимание этой науке. А Вы владеете ею в совершенстве.

Вы ничего не сообщили мне о знакомстве с художником Отрошко. Лишь назвали его человеком, слишком увлеченным охотой. Почему? Где познакомились, как Вас свела судьба?! Пишите, всегда рад всем Вашим весточкам и сообщениям.

Всего Вам доброго. Низкий поклон Ольге Сергеевне. И будьте здоровы.

Искренне Ваш Анатолий Грешневиков из п. Борисоглебский».

В письме Василий Белов передает привет неким «художникам». В виду имеется семья народного художника России, академика Российской академии художеств Вячеслава Стекольщикова. Мне довелось много рассказывать писателю о его творчестве, так как мы давние друзья. После того как я подарил Белову книгу Стекольщикова «Изумрудные купола» и альбом живописи «Вечная Россия», он стал часто передавать привет ему и его семье. Однажды мне даже довелось соединить Стекольщикова с Беловым и тот поздравил его с каким-то хорошим праздником.

Письмо сто двадцать четвертое

Дорогой Толя!

Не знаю, все ли мои «доносы» есть у тебя, но я в бумагах уже путаюсь. Во всяком случае мне дорог твой очерк о наших встречах! Музыкально-патефонная тема мне дорога, особенно зрительный ряд – фото. Надо бы его слегка ограничить. Во всяком случае от сербской темы, от патефонно-музыкальной и т. д. освобождаться не надо. Не оставь меня впредь.

В. Белов.

На мой Борисоглебский адрес 31 июля 2006 года пришли сразу две бандероли и письмо. В бандеролях лежали письма, брошюры, рукописи от авторов из разных регионов. Они делились с Беловым своими творческими планами, не забывали дать высокую оценку его произведениям, и, конечно же, просили написать отзыв об их трудах.

В письме, кроме самого послания, лежали две вырезки из газет – на одной фотоснимок незнакомого молодого писателя, на другом – снимок священника у памятника Георгию Победоносцу. Священника я узнал – это был отец Валентин Цвелев. Я много рассказывал Белову о нем. Именно он проплыл на самодельном плоту с небольшим храмом по реке Волге и попросил меня связать его с Беловым, который раньше возглавлял всероссийское движение по спасению Волги. К сожалению, Василий Иванович вынужден был отказать отцу Валентину в возобновлении давней организации.

Присланные Беловым письма и брошюры, которые он окрестил почему-то «доносами», мне пришлось внимательно изучить и дать ответы авторам. На этом настаивал Василий Иванович. Тут я уже выполнял роль его секретаря. Ему невмочь было вести переписку с огромным количеством своих корреспондентов и почитателей. Сжигать письма и рукописи авторов было совестно. Потому мы договорились, что я отвечаю вместо него на самые животрепещущие и злободневные читательские послания, и заодно отбираю их для книги писем… Василий Иванович нехотя вернулся к идее издать эту пресловутую книгу писем, потому возобновил пересылку читательской почты.

В этот раз из восьми писем заслуживали внимания лишь три. Литератор из Смоленска Сергей Манухин писал: «Уважаемый Василий Иванович! Не сочтите за труд, пожалуйста, ознакомиться с моей книжкой. Вы для меня «последний из могикан» и ваше мнение об этой поэме и ваш совет приму, как должное. Заранее вам благодарен».

На мое предложение, что сообщить автору, Василий Иванович откликнулся коротко: напиши, что впечатление от поэмы хорошее и пусть пишет дальше…

Во втором письме земляка А. Павлова лежала автобиографическая брошюра. Автор тоже обращался к Василию Ивановичу с просьбой дать отзыв: «В апреле этого года, во время своей поездки в Вологду, была встреча с В.В. Судаковым. Результат: он взялся издать мои три брошюры под одной обложкой, чтобы получилась книга «Моя судьба – в судьбе Отечества». Ваше предложение, видимо, воплотится в жизнь уже в этом году, или в начале следующего года. Посылаю Вам, Василий Иванович, эту книжицу на экспертизу…».

Белов одобрил издание книги.

В третьем письме жители Тверской области Наталия Мумладзе и Виктор Ереньков знакомили Белова с работой созданного ими этического движения «Родная земля», которая была зафиксирована в нескольких брошюрах. Им Василий Иванович просил также передать слова поддержки.

Теперь о самом письме Белова ко мне. Он одобрительно отозвался о моей книге очерков «Хранитель русского лада». В Москве готовилось ее переиздание, и я попросил Василия Ивановича внести в нее поправки, если они имеются, убрать те эпизоды и факты, что его не устраивают. Он в который раз похвалил очерки и посоветовал оставить их в первоначальном виде. Особо ему понравился материал, связанный с поездкой в Сербию и с теми вечерами, когда мы вместе слушали на его патефоне старинные мелодии и песни.

Письмо сто двадцать пятое

Дорогой Толя.

Не оставляй меня и впредь без твоих материалов. Очерк я бы издал… Особенно дорога мне сербская и мышкинская тема (фото ряд).

На обороте письма – приписка:

«Мышкин без Гречухина для меня не существует. Там нечем больше ни похвалиться, ни поплакаться».

Письмо пришло на мой Борисоглебский адрес следом. Судя по всему, Белов дописал-дослал его к предыдущему. Только раньше он указывал на то, что ему понравились два очерка из моей книги «Хранитель русского лада» – о поездках в Сербию, и о вечерах с патефоном. Теперь он решил похвалить и очерк о Мышкине, который я назвал «Город краеведов».

Я позвонил Василию Ивановичу и спросил:

– Неужели так крепко запала Вам в душу встреча с краеведом Володей Гречухиным из Мышкина, что Вы чуть ли не в каждом письме его вспоминаете и передаете приветы?

– Да что я, – проворчал, поперхнувшись, Белов. – Вот моя Ольга Сергеевна все мечтает в Мышкин съездить. Я как начну ей рассказывать о Мышкине, так она просит меня упросить тебя съездить туда. Это возможно?

– Какие проблемы, Василий Иванович?! – оскорбленно возразил я. – Как только соберетесь, я вас в Мышкин и отвезу.

– Спасибо. Уж очень она загорелась познакомиться с Мышкиным. Твой очерк еще сподвиг… Может, ты прав, кто злится на свою неосуществленную мечту, тот непременно ее осуществит?!

Повторная поездка в Мышкин не состоялась.

Письмо сто двадцать шестое

Дорогой Толя, пожалуйста, не переживай, все мною получено, вплоть до какого-то гонорариилка. Все получено! И книга с очерком. Ты молодец, что помнишь о Викулове и Клыкове. А вот я уже в газетах и книгах подзапутался. Много всего! Не помню, писал ли о затее нашего губернатора Позгалева возродить д. Тимониху за счет казачества (уже выделена земля и собирается выделить лес на строительство).

Швыдкого и Церетели надо казнить. Постоянно и внятно, как жутких прохвостов. Да, братец, тошно об этом!

И не оставляй меня впредь от твоих толстых бандеролей. Да, повторяю, ты молодчага!

Передай привет Гале, сыну и Рыбникову. Авось, писарчуки от нас отвалятся. Я на это рассчитываю во всяком случае.

У тебя почерк не лучше моего. Прости и меня за каракули. Их надо читать с такой же лупой, какая у меня. Привет от Оли.

Кончаю письмо. До свидания. Июль 2006 года.

Белов.

На конверте стоит дата получения мною этого письма – 31 июля 2006 года.

Вместе с письмом я получил в этот день еще и бандероль, в которую Василий Иванович умудрился вложить для меня неожиданный подарок – большую лупу с красивой черной ручкой. То был намек на мой неряшливый и торопливый почерк. Я видел эту лупу на столе писателя. Он пользовался ею постоянно, так как с ухудшающимся зрением все труднее было читать не только письма с плохим почерком, но и газеты с мелким шрифтом. Оторвать от себя этот спасительный инструмент – значит, осложнить чтение. Но Василию Ивановичу захотелось подтрунить надо мной, а заодно продемонстрировать непотерянное с возрастом чувство юмора.

Помнится, мы как-то с Беловым смеялись над одной подобной историей. Один друг долго не писал писем… И когда нашел время и ответил на послание друга, то тот выслал ему в посылке камень и сделал приписку: «Когда ты написал, что жив-здоров, то этот камень упал с моего сердца!».

Теперь я долго смеялся над находчивостью и розыгрышем Василия Ивановича. Лупа у меня по сей день лежит на рабочем столе, и я благодаря ей разбираю каракули своих друзей.

Наличие юмора, выраженное в шутливо-издевательской форме, можно смело отнести и к высказыванию Белова «казнить» Швыдкого и Церетели, причем «постоянно и внятно». Разумеется, он не имел в виду прямую казнь, тем более ее невозможно осуществлять «постоянно». Речь идет о том, что этих «прохвостов» следует «казнить постоянно» в публичном и информационном пространстве, в том числе в печати и по телевидению. Нелюбовь Белова к русофобам могла вылиться лишь в желании отдать их под народную публичную порку, чтобы всем стало ясно, где добро, а где зло, и что любое злодеяние не может остаться безнаказанным.

Отзыв Василия Ивановича в письме: «Ты молодец, что помнишь о Викулове и Клыкове» касается моего выступления на сессии Госдумы, которое я ему ранее высылал. Фрагмент того выступления на сессии Госдумы был таким:

«В последнее время наше правительство в лице Министерства культуры просто игнорирует культурный, литературный процесс, необоснованно замалчивает деятельность писателей, замалчивает даже печальные события, связанные с уходом их из жизни. Позавчера страна похоронила нашего известного поэта Сергея Викулова, фронтовика, участника Сталинградской битвы, двадцать лет он возглавлял крупнейший журнал «Наш современник» – ни слова ни в печати, ни в электронных СМИ. Поэтому я хотел бы, чтобы мы запросили информацию в ведомствах по культуре, почему должного внимания не уделяется таким деятелям культуры?».

Именно это выступление понравилось Василию Ивановичу, и он не удержался, чтобы в который раз не сказать мне: «Ты молодчага!».

Стремление губернатора Вологодской области Вячеслава Позгалева вдохнуть жизнь в умирающую деревню писателя Тимониху, конечно же, было утопичным. Казаки скоры были на инициативу, горячи на идею переехать в деревню и жить там фермерами, но, получив землю, отночевав там пару дней, они отказались от непродуманной затеи и ретировались восвояси.

Письмо сто двадцать седьмое

Дорогой Толя.

Это тебе мой подарок к юбилею – полотенце из родной деревни. Оно соткано из льна. Давнее. Будь здоров и не хворай. Белов.

Большая бандероль с полотенцем пришла не в день моего юбилея – 29 августа 2006 года, а через пару дней.

Я был рад получить такой редкий и дорогой подарок.

Мышкинский краевед Владимир Гречухин со своей командой – кузнецом, научным сотрудником музея и священником – подарили мне удивительно живосписные и оригинальные половички. Они сияли, будто радуга. Вот и полотенце Василия Ивановича точь-в-точь подражало разноцветной радуге.

Мое любопытство и желание собрать о полотенце побольше сведений, – кто хозяин, откуда оно у Василия Ивановича, – были вознаграждены одной фразой: «Полотенце из Тимонихи!».

В моем кабинете теперь образовался мини-музей далекой Тимонихи. В кабинете нашли достойное место подарки Белова – икона, картины, бочонок для засолки огурцов, авторучка, верша для ловли рыбы, пенал, монеты, лупа и вот деревенское полотенце. После смерти писателя вдова Ольга Сергеевна еще передала мне в память о муже – казачью икону да кавказский кинжал.

Письмо сто двадцать восьмое

Дорогой Толя!

Приезжай! Хоть сейчас. Письмо твое получил. Спасибо. Каково здоровье? Я вроде бы ничего. Только хожу с палкой и не могу написать никакого документального рассказа. Жена никуда не пускает, кроме балкона. Придется и письмо мне читать с лупой. Я жалею, что не был на твоем юбилее. Скажи привет от меня Гале и сыновьям.

Я рад, что ты одолел юбилейные дни. А какой это Милошевич к вам приезжал?

Передаю поклоны Хайрюзову, и Гречухину, и Хомутову.

В деревне нынче не бываю, жена не пускает. Один раз всего съездил, не помню когда. Хотел бы съездить с тобой в Устюг, но опять Оля не отпустит.

Заезжай. Найдем время на встречу. И даже тяпнем коньячку.

До свидания.

В. Белов.

17, воскресенье.

Письмо было прислано 18 сентября 2006 года. По приглашению художника Валерия Латынцева я собрался к нему в гости в Великий Устюг. Мы познакомились на выставке в здании Государственной Думы России. На его картинах я увидел ту древнюю и таинственную Русь, те знаковые для каждого русского человека места, как Тотьма, Сольвычегодск, Вологда, Великий Устюг, Соловки, которые заставляли душу радоваться, а сердце учащенно биться. Портреты русских воинов, священников, ученых, крестьян поражали колоритом, высокой точностью, виртуозностью. Меня удивили масштабы художественной деятельности Латынцева, я даже не смог удержаться, чтобы не приобрести у него для себя живописную картину с изображением северной деревянной церквушки, стоящей среди перелесков и дивных стожков сена.

Художник столь много интересного рассказывал о родном Великом Устюге, что меня тянуло туда будто магнитом. По дороге я решил заехать к Василию Белову. Тот вознамерился присоединиться ко мне. Но думские дела сорвали все планы. Поездка в Великий Устюг была отложена.

Для чтения писем с трудным почерком Василий Иванович купил новую лупу.

29 августа у меня был юбилей. Белов хоть и собрался приехать на торжества в Борисоглеб, но не смог. Я ему потом отписал, с каким трудом и усталостью я пережил это шумное мероприятие, и какие гости приехали ко мне из Москвы, Рязани, Воронежа, Твери, Краснодара, Дальнего Востока. Среди гостей был брат Президента Сербии Милошевича, недавний посол в России Борислав Милошевич.

Приписка Белова: «Найдем время на встречу. И даже тяпнем коньячку» имела любопытную историю. В один из последних приездов в Москву я сводил Василия Ивановича в ресторан побеседовать вне суеты, угостить хорошей рыбкой… И вот только мы приступили к чревоугодничеству, как слышу от собеседника предложение: «Давай тяпнем коньячку!». Я заказал спиртное, но не по полному бокалу, а по половинке. Тут Василий Иванович сурово свел брови, достал ручку, написал что-то на салфетке и протянул ее мне. На ней крупно было написано: «Толя! Такая доза меня не убьет!!!». В конце послания стояло именно три восклицательных знака.

Та салфетка с провокационным намеком хранится у меня в архиве, как оригинальный автограф писателя.

Письмо сто двадцать девятое

Дорогие Галя и Толя!

Поздравляю с выходом книги «Живое чувство родины». Берегите здоровье, это самое главное.

Привет Стекольщикову и Гречухину. Очень жаль что мы с Олей не побывали на юбилее. 18 сентября 2006 г. В. Белов.

В конверте лежали три цветные фотографии. Две из них были засняты, как написал Василий Иванович на обороте, «У художника Сергеева». То был выезд, видимо, на дачу к знакомым. Писатель весело общался с ними на природе, держа в руках шампур с шашлыком. На третьем снимке Василий Иванович был заснят в Вологодском детском доме, где давал интервью местным журналистам. Именно так гласил текст на обороте.

Творчество заслуженного художника России Владислава Сергеева Василий Белов ценил высоко, посещал его выставки живописи и графики в Вологде и Череповце. Родом художник был из села Кузьминского Тутаевского района Ярославской области. В Ярославле он и заканчивал художественное училище. Он участвовал не только в региональных выставках, его картины выставлялись и за границей – в Италии, Бельгии, Финляндии. Постоянным местом жительства Сергеев выбрал город Череповец.

Белов поздравил меня с изданием книги «Живое чувство родины», которая вышла к моему юбилею. Мои друзья собрали под одну обложку рецензии и статьи о моем творчестве, а Сергей Хомутов издал ее в «Рыбинском подворье». В книгу вошли статьи и рецензии на мои книги таких известных писателей, как Иван Васильев, Сергей Залыгин и Валерий Хайрюзов, а также ученых – Михаила Лемешева, Михаила Сеславина и многих других. Среди материалов были и предисловие Василия Белова к книге «Русская оппозиция», и его газетная рецензия под названием «Война за войной» на мою книгу «Здоровье экосистемы – здоровье общества».

Через несколько дней из Вологды мне пришло письмо от библиотекаря Людмилы Бельевиковой. Мой адрес дал ей Белов. Она писала:

«Уважаемый Анатолий Николаевич!

Пишет Вам главный библиотекарь Центральной детской библиотеки г. Вологды Бельевикова Людмила Константиновна.

Два дня назад на имя директора Центральной библиотечной системы Пудовой Нелли Павловны пришел Ваш дар – книга о нашем Василии Ивановиче «Хранитель русского лада». Ваш дар – бесценный!

На хранение книгу передали мне, т. к. в нашей библиотеке с 2005 года открыт и работает Центр писателя В.И. Белова.

Наша библиотека, как и 20 других, входит в единую Централизованную систему. С 2005 года (года открытия Центра) поступающая в ЦБС литература и материалы, прямо или косвенно связанные с жизнью и творчеством Василия Ивановича, прежде дают нам. Но я чувствую свою вину перед читателями конкретной библиотеки, для которых предназначен Ваш дар и дарственная надпись. Никогда бы не решилась, но святое дело пусть послужит оправданием. Уважаемый Анатолий Николаевич, если сочтете возможным, пожалуйста, подарите один экземпляр Центру В.И. Белова. Я, мои коллеги, посетители Центра будем Вам бесконечно благодарны.

Книг о Василии Ивановиче действительно очень мало, поэтому то, что сделали Вы – Дар воистину бесценный как для Вологды, вологжан, так и для всех ценителей настоящей русской литературы. Спасибо Вам и низкий поклон. Ваша книга займет почетное место на полке «О жизни и творчестве В.И. Белова».

Центр – не музей, поэтому все желающие смогут с ней ознакомиться, а мы создадим для этого все условия, отзывы я обещаю донести до Вас.

Несколько слов о Центре писателя В.И. Белова.

Идею создания места, где могли бы собираться читатели, любящие, знающие, ценящие творчество Василия Ивановича, вынашивали давно. Я из того поколения, когда слово писательское было вторым по значимости после родительского. Страшно было решиться. Живой классик, а мы…

Но получили «добро» от самого Василия Ивановича. Больше года собирали книги, материалы, документы, ремонтировали помещение. Получили поддержку нашей писательской организации, отдела культуры и Департамента.

26 апреля 2005 года сам Василий Иванович перерезал красную ленточку. Первый год широко не рекламировались, т. к. уже в день открытия было ясно, что помещение маловато. К нынешнему лету отремонтировали и присоединили еще одну комнату.

То, что Центр наш необходим, стало ясно по первому году работы. Без всякой рекламы приходят люди и маленькие, и взрослые, по одному и группами.

20 октября у нас должна состояться Творческая встреча. Очень хочется, чтобы канун своего дня рождения Василий Иванович провел среди друзей: писателей, художников и, конечно же, читателей. Из-за недомогания он редко теперь выходит из дома.

Уважаемый Анатолий Николаевич, знайте, что в Вологде есть место, которое посвящено исключительно Василию Ивановичу Белову, и здесь Вы самый желанный гость.

Было бы идеальным провести у нас презентацию Вашей книги с Вашим участием, но Вы человек государственный и Ваше время не принадлежит Вам.

Простите за многословность. Еще раз огромное Вам спасибо за Ваш труд, за книгу о нашем земляке и любимом писателе.

С искренним почтением, уважением и благодарностью Людмила Бельевикова.

4 октября 2006 г. Вологда».

Для меня было большой радостью подарить библиотекарям, ценящим творчество Василия Белова, свою книгу «Хранитель русского лада»

Письмо сто тридцатое

Дорогой Толя. Передал ли тебе Гусев мое предложение написать рассказ про Тугову гору? Подумай. Белов.

Письмо из Вологды датировано 12 октября 2006 года. В конверте лежали копии двух писем Е. Гусеву, причем на одном была отксерокопирована редкая фотография-портрет писателя Федора Абрамова. К нему Василий Белов относился с постоянным, глубоким чувством восхищения… Редко авторов каких книг он перечитывал, а абрамовские произведения перечитывал. Мы часто обсуждали с ним его творчество. И так получалось, что я рассказывал Василию Ивановичу о том, что Абрамов неоднократно жил и работал в моем родном Борисоглебском районе, в деревне Опальнево, а тот в свою очередь через некоторое время говорил мне, как плодотворно писал повести у меня на родине писатель Абрамов.

В письме к ярославскому поэту и публицисту Евгению Гусеву Василий Белов как раз упоминал о том периоде жизни Федора Абрамова в моих родных местах. Он писал: «Дорогой Женя! Благодарю за книгу стихов. Спасибо. Спасибо, братец! Федор Абрамов, который на открытке был дружен с ярославцами, что-то там написал, не помню что. Передай привет Грешневикову и кланяюсь твоей семье. До свидания. В. Белов».

В борисоглебской деревне Опальнево Федор Абрамов написал две известные повести «Пелагея» и «Мамониха», начал трудиться над повестью «Алька».

К сожалению, Евгений Гусев ничего не сказал мне о письме Белова. Хотя мы не раз пересекались с ним на различных мероприятиях в Ярославле. Как не сказал он мне и о втором письме, в котором речь шла о предложении написать рассказ про Тугову гору. Видимо, его расстроила критика Белова по поводу незнания истории Ярославского края. Познакомился Евгений Гусев с Беловым в то время, когда Василий Иванович лечился по моему ходатайству в нашем областном санатории «Большие Соли». Именно туда приезжал Гусев вместе с другими коллегами по перу на встречу с вологодским классиком. И там Василий Иванович первый раз уличил Гусева в том, что он плохо знает историю родного края.

Во втором письме Белов напоминает о том разговоре: «Дорогой Женя, знаешь ли ты историю своего города? Знаешь ли ты Тугову гору? Эта гора связана с противотатарским восстанием ярославцев. Напиши поэму или одно стихотворение, связанное с Александром Невским, который резал языки и всячески пытал твоих предков. Тугова гора – хорошее название для поэмы или хотя бы стихотворения. Передай привет и такое предложение Грешневикову – написать рассказ или повесть про Тугову гору и жестокость Александра Невского к твоим предкам. Подумай. До свидания. В. Белов».

Следом из Вологды я получил еще одно письмо. На этот раз оно было из Харовской центральной библиотеки. Ее директор Валентина Борисовна Тихонова писала мне:

«Уважаемый Анатолий Николаевич!

Ознакомившись с Вашей удивительной книгой «Хранитель русского лада», мы не можем не высказать слова глубокой признательности за Ваш благородный труд и щедрый подарок нашим читателям.

Люди нашего района очень ценят и любят Василия Ивановича Белова не только за его литературный дар, но и за удивительный самобытный характер, в полной мере раскрываемый в Ваших очерках.

Вам удалось донести до читателя много интересных фактов из жизни В.И. Белова и ранее неизвестных подробностей его биографии – бесценную информацию для современников и потомков.

Книга легко читается, прекрасно иллюстрирована и, как нам представляется, будет пользоваться у наших читателей огромным спросом.

С ее помощью многие откроют для себя что-то новое в характере знаменитого земляка, составят более яркое представление о многогранной личности В.И. Белова.

Анатолий Николаевич, мы благодарны Вам за большую проделанную работу, неоценимый вклад в изучение литературы нашего края.

Большое спасибо за подаренное издание.

Желаем Вам дальнейших творческих успехов. Приглашаем Вас посетить нашу библиотеку.

С уважением,

Тихонова Валентина Борисовна».

К моему большому огорчению, проезжая не раз через город Харовск, я пока так и не смог заглянуть в ту библиотеку, где с таким уважением относятся к творчеству их великого земляка.

Письмо сто тридцать первое

Дорогой Анатолий Николаевич!

Спасибо тебе за доброе и подробное письмо. Я весьма рад', что ты удостоился зарубежной поездки. Надеюсь, что ты и впредь будешь ездить в такие командировки. Жаль, что Гали с тобой не было. Подумай об этом. Я живу по-прежнему. Пытаюсь работать, но жена не верит в мои успехи, говорит, что я уже стар для этого. Хожу с палкой, болит крестец.

Встретил зиму. Она, вероятно, слишком, ранняя, впрочем, не знаю. Жду весны, чтобы поехать в Тимониху… Лида нынче не хочет зимовать в деревне, занялась квартирными делами племянницы.

Спасибо тебе за вырезку о Страхове.

А адрес Корюкова: 160002. Вологда, ул. Петина, 8, кв. 10. Владимир Петрович у нас недавно. Приехал из Котласа. Он бывший юрист, работал следователем, был судьей, преподавал в юридической академии в Вологде. Писал стихи и прозу. Книгу выпустил за свой счет.

Презентация была в библиотеке в Вологде.

Я, кстати, тебя очень прошу помочь ему издать эту книжку в ЖЗЛ, дело, по-моему, стоящее.

До свидания, писать кончаю.

Нужна лупа, такая, как у меня, большая, массивная. Завтра позвоню Страхову и, пригласив его сюда, домой, покажу ему твое письмо.

11 сентября 2006 года.

Кстати, Женю Гусева попрекнул, что плохо знает историю г. Ярославля. Надо бы знать про Тугову гору. Это связано с Александром Невским, который был жесток с ярославцами. На Туговой горе было и им туго. Может, и ты напишешь рассказец на эту тему? Впрочем, гляди сам. Надо бы быть честным насчет Александра Невского…

В. Белов. 13 ноября 2006 г.

За неделю до этого письма от Василия Ивановича пришла ценная бандероль, а в ней книга Владимира Корюкаева «Самородок из Тимонихи». На обложке размещена фотография Белова в его родной деревне Тимонихе, которую сделал я во время одной из поездок на родину писателя.

Книга вышла в Вологде на средства автора. Тираж маленький -1300 экземпляров.

Чтение книги заняло у меня два дня. То было уникальное, подробное автобиографическое произведение. Я прочел его с большим интересом и волнением. Белов давно стал легендой. И собрать в документальный труд огромное количество исторических фактов из жизни и творчества писателя, которые удивляют читателя, радуют, заставляют задуматься, мог только тот литератор, кто искренне верит в то, что Белов гордость и совесть страны. Впрочем, автор не зря в предисловии к книге приводит слова известного литературного критика Юрия Селезнева, написавшего первую небольшую книгу о творчестве Белова, что писатель Белов является национальным достоянием, национальной гордостью России.

Я искренне порадовался за Василия Ивановича, что наконец-то о нем вышла такая замечательная книга. В ней не только раскрывался образ жизни великого творца и подвижника, но и приводились воспоминания тех, с кем писатель дружил, кого любил, с кем выходил на политический бой… Цитировались и мои воспоминания – о поездке в Сербию, о докладе в парламенте в ходе импичмента Президенту страны Ельцину.

Конечно, с наибольшим интересом я прочел страницы из книги, где речь шла о крестьянской теме в творчестве писателя-самородка. Я согласен был с автором: «Он сказал о крестьянстве все, что хотел, о чем болела душа и ныло сердце».

Так вышло, что эту книгу подарил мне не автор, а сам Белов. Потому первую страницу он решил использовать для письма.

Василий Иванович размашистым уверенным почерком написал:

«Дорогой Анатолий Николаевич! Жив ли ты и как себя чувствуешь? Посылаю тебе эту книгу по случаю награждения меня Толстовской премией. Таких премий у меня еще не было… Кланяюсь Гале и сыновьям.

В. Белов.

23 октября 2006 г.

(Не путать с Александром Македонским)».

Шутливая приписка про Македонского связана с тем, что на фотообложке книги Белов стоял в позе полководца. Суровый, пристальный взгляд в даль. Одна рука держит оборот пиджака, другая уверенно подпирает спину. И еще крепкий заголовок «Самородок…». Действительно, чем не полководец Македонский? Скромность Белова не смогла остаться в стороне… Он пошутил сам над собой. Мне не раз приходилось сталкиваться с такой самоиронией писателя.

Чтобы выполнить просьбу писателя о переиздании книги в Москве, я попросил Белова сообщить мне адрес автора. Он мне его выслал. Мы списались с Корюковым. Однако в издательстве «Молодая гвардия» уклонились от выпуска его книги в серии «ЖЗЛ».

Книга была подарена мне в честь вручения Белову 4 октября в одном из небольших залов Большого театра литературной премии «Ясная поляна» им. Л.Н. Толстого. Многие причины побудили лауреата отозваться о ней с достоинством. Во-первых, премия учреждена была музеем-усадьбой Льва Толстого и южнокорейской компанией «Самсунг-Электроник». Во-вторых, присуждалась она в номинации «XXI век» («Яркое произведение современной прозы»).

Не только сам Белов, но и многочисленные журналисты встретили данную премию с восторгом.

Журналист «Парламентской газеты» Анна Дымковец 6 октября написала в статье «Слеза классика дорогого стоит»:

«…Когда министр культуры и массовых коммуникаций Александр Соколов вручал Василию Белову премию, чувство облегчения и щемящая боль одновременно коснулись всех присутствующих: наконец достойный русский писатель признан при жизни. Повесть «Привычное дело» ждала награды 40 лет».

В газете «Труд» тоже появилась позитивная реакция. Журналистка Ольга Рычкова в статье «Толстой заметил Африканыча» предоставила слово литературным критикам:

«– Большое видится на расстоянии. За сорок лет, прошедшие с появления этой повести, мы в этом убедились, – представил нового лауреата Лев Аннинский. – Толстой говорил, что героизм означает в любых условиях оставаться тем, кем должно быть. Его слова в полной мере относятся к этому писателю, который часто был объектом несправедливой критики, но остался верен своему привычному делу.

Многие догадались, что речь о Василии Белове и его повести «Привычное дело»».

Газета «Завтра» отметила, что в то время, когда у нас награждают малохудожественных авторов, но своих по клану и стае, таких, например, как израильская писательница Дина Рубина, премия классика Толстого наконец-то нашла классика Белова – «Писателя, которого наши либералы уже давно и знать не хотят, и упоминать не желают. Писателя, которого иные претенденты не желают даже видеть за его прямоту и традиционность, за его глубинные национальные корни. Впрочем, так же чурались иные современники и Льва Толстого за его защиту интересов обездоленных, за мужественную гражданскую позицию. Это был по-своему мужественный поступок и членов жюри, и южнокорейской компании».

По новому регламенту премия Толстого вручается только тем претендентам, кто лично присутствует на вручении… Дина Рубина не дождалась финала и уехала в Израиль. Кому был брошен вызов, стоит только догадываться. К тому же в либеральной прессе вручение премии Белову также было встречено малограмотными репликами, мол, его произведение «неактуально».

Однако большинство серьезных изданий, таких, как «Литературная газета» и «Российская газета», поздравили нашего классика с заслуженной наградой.

Пожелание Василия Ивановича брать с собой жену в зарубежные командировки возымело действие. В первую же поездку в Грецию на остров Лемнос, где мы с депутатом Госдумы Сергеем Бабуриным и генералом Леонидом Решетниковым устанавливали памятник казакам, не принявшим революции 1917 года и покинувшим Россию, я взял Галину. Белов тогда сказал мне: «Путешествуйте и впредь вместе».

В эти ноябрьские дни, когда я получил письмо от Белова, из Вологды пришло еще одно послание. Теперь коллектив Харовской детской библиотеки благодарил меня за подаренную им книгу:

«Уважаемый Анатолий Николаевич!

Выражаем искреннюю благодарность за Ваш подарок, книгу о нашем земляке, писателе В.И. Белове «Хранитель русского лада».

Василий Иванович – это гордость нашего Харовского района. Читатели постоянно обращаются к его творчеству. В детской библиотеке проводятся различные мероприятия по книгам Белова. Группа библиотекарей побывала на родине Василия Ивановича в деревне Тимониха, где состоялась встреча с писателем.

Интересна для нас его активная, жизненная позиция, поездки, встречи. Ваша книга поможет читателям еще больше узнать о писателе и займет достойное место в нашей библиотеке».

Письмо сто тридцать второе

Дорогой Толя!

Тебе все-таки придется пересмотреть взгляд на Александра Невского и на его роль в связи с трагедией ярославцев и нашествием татар на Русь. Битва на Туговой горе была жестока и непримирима – о чем говорит само название горы (туго было русским от татарских баскаков и Александра, который отрезал мужикам русским уши и языки, чтобы подчинились). Поверь мне, что мне было нелегко прийти к такому выводу об Александре Невском, герое национальном. В этой связи я сетую на героя Невской битвы и защищаю свою точку зрения и на Александра Невского, и на татар, и на роль сближения Александра с сыном Батыя Сартаком. Еще Карамзин намекал на зловредность такого сближения. О чем и написана моя пьеса. Читай ее снова! Посылаю. И надеюсь, что ты подсобишь издать книгу Корюкову, он на тебя надеется и готов на все, чтобы книгу выпустить. Моя жена сдалась не с бухты-барахты, а основательно.

Вот и все, дорогой Анатолий Николаевич! Кланяюсь Гале и поздравляю всех с Новым годом!

В. Белов.

Будь здоров и оставайся прежним.

В письме Белов хоть и не указал дату написания, но на конверте обозначен день, когда я получил его в Борисоглебе, – это 22 декабря 2006 года. Написано письмо на официальном бланке народного депутата СССР. У Василия Ивановича всегда были проблемы с чистой бумагой и он, не выбросив оставшиеся после работы депутатом бланки, использовал их для писем.

На следующий день пришла бандероль от Белова с пьесой «Князь Александр Невский», которую он мне ранее уже высылал.

Дискуссия о том, как князь Александр Невский покорял ярославцев, длилась у меня с Василием Ивановичем больше месяца.

Я не был согласен с позицией писателя, так как не получил документального подтверждения зверской политики княжеского подчинения. К историку-масону Карамзину у меня не было особого доверия с той поры, как узнал про использование им недостоверных фактов при описания царствования Ивана Грозного, не убивавшего своего сына… Белов вынудил меня прочесть житие святого и благоверного великого князя Александра Невского и некоторые исторические книги о нем таких известных историков, как Костомаров, Мей, Майков, Вернадский, Клепинин, Федотов, Гумилев, Горский. Одну из книг про князя-героя, изданную моим другом-издателем Вячеславом Волковым в популярной серии «Русский мир в лицах», я подарил в ходе горячей дискуссии самому Белову. В ней были собраны основные источники по истории трагической и славной эпохи, агиографические памятники и наиболее значимые оценки деяний Александра Невского. Я не нашел тех обвинений, которые бросал Василий Иванович в адрес великого князя, потому просил его их предоставить. Но в ответ я не получил ни одного источника.

Спорить с любимым писателем дело сложное, тем более с автором, написавшим известную пьесу «Александр Невский». Я не настаивал на том, что таких фактов, про которые он говорит, не могло быть. Они имеют право на существование, ибо в те времена Русь переживала разные горести и беды. Но мне хотелось доказательств. Тем более, они касались того великого князя, за плечами которого были выдающиеся победы на поле брани, на века прославившие его имя: разгром шведов на реке Неве летом 1240 года и победа на льду Чудского озера над рыцарями немецкого ордена в 1242 году. О них справедливо написал крупнейший историк Г.В. Вернадский: «Два подвига Александра Невского – подвиг брани на Западе и подвиг смирения на Востоке – имели одну цель: сохранение православия как нравственно-политической силы русского народа. Цель эта была достигнута: возрастание русского православного царства совершилось на почве, уготованной Александром».

В том споре каждый из нас остался при своем мнении. И пьеса Белова о князе Александре Невском, не имеющая к теме нашей дискуссии никакого отношения, лишь подчеркивала масштаб личности князя и свидетельствовала о верно выбранном князем историческом пути развития России.

Письмо сто тридцать третье

Дорогой Толя!

Лида в деревню не хочет, хочет поближе к городу. Уже нашла жилье какое-то. Около города Вологды. Я ругаюсь, но что толку. Женщины бывают упрямее мужика.

А об Отрошко я писал тебе раз десять. Все, больше не буду. В. Белов.

Привет Гале. С Новым годом!

Это письмо пришло на мой борисоглебский адрес 4 января 2007 года.

Лидия Ивановна, сестра Белова, жила каждое лето в деревне Тимонихе, берегла родительский дом, принимала гостей писателя и, главное, своим обитанием там среди пустых домов превращала вымершую деревню в живую. Она хоть и выполняла благородную роль хранительницы семейного очага, но жилось ей там все труднее и хлопотнее. Потому решила перебраться поближе к городу. Там и больница есть, и магазин.

Для Василия Ивановича переезд сестры поближе к городу означал беду. Родительский дом оставался без присмотра. Деревня переставала быть даже дачной. И ехать в Тимониху, где его всегда ждала любимая сестренка, умеющая создавать ему там благостную обстановку для работы и отдыха, теперь было проблематично. Он то уговаривал ее отменить свой переезд, то ругался, но та упрямо стояла на своем. По просьбе Василия Ивановича поговорил с Лидией Ивановной и я, но мои слова наткнулись на более жесткую реакцию. Переезд она осуществила в тот же год. Печаль Белова по родной Тимонихе стала более заметной и ощутимой.

Моя просьба вспомнить историю знакомства Белова с художником Отрошко связана была с тем, что я в то время готовил статью о его творчестве. Конечно, десять раз Василий Иванович о нем не писал. Всего лишь однажды рассказал о его пристрастии к охоте. Мне же хотелось узнать те обстоятельства, при которых они познакомились.

В предыдущем своем письме я высылал Василию Ивановичу стихотворение знакомого современного поэта Николая Рачкова. Он его прочел и вернул обратно. На мой вопрос по телефону:

– Неужели не понравилось?

– Отчего же не понравилось, даже очень понравилось, – ответил Белов. – Встретишь сборник с его стихами, приобрети для меня.

После высокой оценки Белова тот стих стоит того, чтобы его обнародовать полностью.

Там будили меня голосистые певни,

Там летел журавлиный по осени клин…

Нет деревни моей.

Из родимой деревни

Я остался один.

Я остался один.

Кто из нас на земле не отчаянный грешник,

Кто хоть раз свою душу не рвал на куски?

Гнется в разные стороны тонкий орешник,

Был и я молодым, погибал от тоски.

Но какая б меня ни утюжила драма,

Как бы жизнь поначалу не гнула в дугу,

Утешала меня, улыбалась мне мама

Сквозь любую пургу, сквозь любую пургу.

Зеленеет вода в полусгнившем заплоте.

Ни друзей, ни родных на родной стороне.

Нет деревни моей.

Нет ее. Не найдете.

Вот и некому больше всплакнуть обо мне…

Я читал этот стих неоднократно. Казалось, что его написал не Рачков, а сам Белов. У меня было предчувствие, что с отъездом Лидии Ивановны из Тимонихи Василий Иванович тихо произнесет эти горькие слова: «Нет деревни моей. Из родимой деревни я остался один».

Не удержав в себе свои переживания, я спросил в письме Белова о судьбе его тимониховского дома. Получил горький ответ.

То письмо сохранилось.

«Дорогой Василий Иванович!

Приятно удивлен тем, что вы занялись реставрацией икон. Откуда у Вас такое желание? Как решились? Это же так трудно?! Что подтолкнуло Вас к этому серьезному занятию, какие иконы удалось отреставрировать?!

А я жду из издательства свою книгу о Гречухине. С трудом ее Хомутов издает. Целый год. Как только получу книги, так вышлю Вам, напомню о мышкинских музеях и о самом краеведе.

Читаю книгу стихов поэта из Тосно Николая Рачкова. Нас познакомил Валентин Распутин на Байкале. Прекрасный поэт. Философ. Страдалец за русскую деревню. Одно стихотворение, как раз о горькой участи деревни, я шлю Вам. Как оно Вам? Мне этот поэт напоминает Рубцова.

У нас в Думе в Малом зале только что прошел показ документального фильма о Рубцове. Трогательный, теплый фильм. После фильма выступили приехавшие в Думу ваш губернатор Позгалев, певец Кобзон, автор музыки к стихам поэта Морозов (он тридцать лет пишет музыку на стихи Рубцова, и первой его песней была песня «В горнице»). Организовал вечер депутат Купцов, он в прошлом ваш первый секретарь-коммунист. Пришел на вечер и Лукьянов.

В кинофильме видел Ваш отзыв о Рубцове. В кадре Вы читали стихотворение Рубцова. Видимо, съемка была в кабинете. Все-таки, как жаль, что Вы не написали книгу воспоминаний о ваших встречах и беседах с этим великим поэтом.

Не написали Вы мне и о художнике Отрошко. Где познакомились? Какие детали общения запомнились?

Вы пишете о том, что переживали получение премии. Конечно, волнение понятно… Но это, пусть и запоздалая, однако, вполне заслуженная премия. Та давняя повесть «Привычное дело» перевернула литературу того времени и сколько родила новых имен, да за нее сотни премий Вам надо было дать. Так что не подачки это, а очень важное событие и в вашей жизни, и в литературном процессе нынешних грустных и тревожных времен.

…За окнами начал падать снег. Наконец-то! У меня в саду чуть не распустилась смородина. Не знаю, что будет с садом весной?

Как Вы там в Вологде зимуете? Живет ли Лидия Ивановна в Тимонихе? Кто присматривает за домом? Ведь могут залезть воры? У нас в поселке – сплошные кражи. Недавно обчистили Галину редакцию, она же редактор у меня, вот залезли к ней в кабинет и вытащили все компьютеры. Не воруют ли у вас в деревнях?

Жду Ваших вестей о Туговой горе, откуда Вы ее помните. Почему пишете о ней? Что нового у Валерия Страхова? Какие воспоминания сохранились об Отрошко О.П.».

В тот же день, когда пришло письмо, в обед позвонил на мой домашний борисоглебский телефон Василий Иванович. Трубку взяла жена. Мы собирались в гости к реставратору Александру Рыбникову, собирающемуся отметить 15-летие своей мастерской «Яблоко».

Мы разговорились.

– К Рождеству как готовитесь, Василий Иванович? – спросил я. – Мы едем в Варницы, в монастырь, на родину преподобного Сергия Радонежского. Там у меня знакомый игумен Силуан, мы давно дружим…

– А я сижу дома, – попечалился Белов.

– Чем заняты?

– Пьем.

– Не верю.

– Конечно, шучу, смеюсь. Безвылазно сижу в городе. Никуда не выбираюсь, даже в Москву не езжу.

– Мне Бабурин позвонил… Уговаривает меня приехать к Вам.

– Давайте. Я тут вам конфет дам, припасу… Как там дела у Бабурина?

– Готовимся к выборам.

– Пусть Бабурин возьмет меня депутатом…

– Мы вас поставим первым в партийном списке.

– Лучше Толю Заболоцкого.

– Он у меня бывает. Вернулся недавно с Афона. Летал туда с Крупиным. Тот теперь пишет книгу, а Заболоцкий собирается ее иллюстрировать.

– Хорошо, – подытоживает Белов беседу. – Ладно, больше говорить не буду, дорого платить за телефон.

– Я Вам дам денег на телефонные разговоры, – предлагаю я, понимая, что частые звонки разорительны для пенсионного бюджета писателя.

– До свидания.

– Я к Вам приеду, – обещаю я.

– Летом?

– Может, и раньше.

Этот разговор я хорошо помню, потому что сидел в те минуты за письменным столом и записал на бумаге его обрывочные фрагменты. С каждым звонком мне почему-то казалось, что он может быть последним. Василий Иванович все чаще жаловался на плохое здоровье, на усталость. И когда в доме раздавался его звонок, я бесконечно торжествовал. Жизнь продолжалась и сулила нам доброе общение.

Письмо сто тридцать четвертое

Дорогой Толя!

Сообщаю тебе, что я пока жив и более-менее здоров. Собираюсь в Тимониху на очередной юбилей. Приезжай, если сможешь. Не знаю, приедет ли Распутин. У него 13 марта тоже юбилей. Кругом юбилеи!

Писать пока ничего не пишу. Может, летом поправлюсь и что-либо начну писать, а хочется уйти от слова и писать, малевать хотя бы черно-белую графику, но, видно, таланта Бог не дал…

Как ты живешь? Как Галя? Я поздравляю ее с 8 марта.

У нас наконец успокоилась зима, но сейчас кругом лужи. А как там у вас? Тоже, наверное, так же. Кланяюсь сыну и Евгению Павловичу. Он прислал мне фото. Стоит у моего бюста, говорит, что бюст имел большой успех. Не знаю, правда ли?

Приезжай на очередной юбилей в Тимониху, ты туда знаешь дорогу. Будь здоров. Пока. В. Белов. 6 марта 2007 г.

Как только я обращусь в письме к Белову с обычным и надоедливым вопросом, а пишет ли он что-либо, как тотчас получаю иной, немного курьезный и неожиданный ответ: «Приступил к реставрации икон».

В следующим письме повторяю тот же глупый вопрос о том, что пишет писатель… И получаю вновь ответ, вызывающий чувство восхищения: «Сижу вот, пишу картину…».

На мое письмо, где я по привычке спросил Белова о его творческих планах, он откликнулся в том же боевом духе, но уже с элементом сомнения, ведь ему от живописи захотелось перейти к графике.

Публикую письмо Белову:

«Дорогой Василий Иванович!

Должно быть, Вы уже прочли мою телеграмму с поздравлением по случаю Дня защитника Отечества. Поздравляю еще раз, ибо вся ваша жизнь есть подлинное служение нашей многострадальной России.

Перед праздником послал Вам свою новую книгу про Владимира Гречухина «Вечный поиск краеведа». Она должна напомнить Вам о нашей поездке в Мышкин, о встречах с удивительными подвижниками русской провинции и их музеями. Следом выслал «Русский дом», в котором академик РАЕН Лемешев опубликовал добрую рецензию на мою книгу о тех незабываемых наших совместных поездках по Сербии и России, которые мне дороги по сей день. Правда, от Вас что-то нет ответных посланий, получили ли мои бандероли.

У самого Гречухина недавно случилась беда – его свалил второй инфаркт. Я ездил в больницу, вызывал профессоров из Ярославля. Он, как и Вы, надорвался при ремонте церковного здания. Кстати, тут Анатолий Заболоцкий заглянул ко мне в гости и сказал, что был у Вас в Вологде, беседовал с Вами. Вместе с ним я переживал за Вас, оказывается, передвигаетесь Вы по-прежнему тяжело. Видимо, сказывается тот случай с реставрацией церкви в Тимонихе, когда Вы надорвались. Теперь вот приходится переживать еще и за Гречухина. Но с ним еще случилось одно горе: пока он лежал в больнице, недруги и завистники спалили один из главных музеев. В этом здании хранилась уникальная коллекция икон, самоваров, древних книг и еще третья в мире по уникальности коллекция русских прялок. Ужас. Не знаю, как Гречухин пережил все это. Думаю, как ему помочь. Уговорил губернатора дать средства на издание трехтомного собрания сочинений его краеведческих трудов. Да вот надо провести хорошую презентацию в библиотеке книги о нем. Он только не хочет, чтобы она была в его любимом городе. Такая вот жизнь!

Кстати, прочел тут статью Станислава Куняева «Патриотический садизм». В ней вновь разговор о человеческой природе завидовать, мстить, травить, наживаться за счет чужой славы и пр. А начинается статья с интересной притчи о том, как учитель задает ученикам, будущим филологам, прочитавшим «Капитанскую дочку» Пушкина, вопрос о том, почему один патриот повесил другого патриота. В статье Куняев разоблачает фальшивую критику, грязь, наговоры публициста В. Бушина в его адрес. Конечно, Бушин поступил как негодяй, издал книгу с ужасным названием «Огонь по своим», в которой несправедливо облил грязью не только Куняева, но и Распутина, Бондарева и других писателей-патриотов. Гнев Куняева понятен. Он, как и Гречухин, переживает зависть соперников, называющих себя тоже патриотами. Жутко от мысли, что все эти битвы между своими нужны врагам нашего Отечества.

Вместе с Хайрюзовым зашли в гости домой к Распутину. Славно посидели, посмотрели фильм о Байкале, поговорили о российских проблемах. Валентин Григорьевич подарил мне новую свою книгу, это беседы с ним, опубликованные в газете «Правда». Одну книгу он просил передать Вам. Я все еще собираюсь заглянуть по весне к Вам в гости, попить чайку у Вас, патефон послушать да заехать к Страхову.

У Распутина в этом году юбилей, в марте исполнится семьдесят лет. Он пригласил меня… Я выступил в Думе на сессии с предложением к правительству отметить достойно его юбилей, как, впрочем, и Ваш тоже, ведь Вам в этом году семьдесят пять. Время бежит. Неизвестно только куда.

За окном зима. У меня в Борисоглебе хорошо, снег за окном, птицы летают. Тишина. Перед Днем защитника Отечества провел неделю на военных сборах, стрелял из всех видов оружия, водил лично танк по полигону. Слушал лекции в Генеральном штабе.

А потом узнал, когда ко мне подошли четыре боевых настоящих генерала, о том, что в Генштабе включена в перечень книг по информационным технологиям ведения войны моя давняя книга «Информационная война». Я ее Вам тоже высылал. После окончания сборов мне присвоили очередное воинское звание подполковника.

По выходным пишу книгу о тех увлеченных людях, коим жизнь в радость. И будет книга называться «Хочешь быть счастливым – будь им!». А то уж больно надоели вечные проблемы, коррупция, бездействие властей и нищета народа.

Интересно, пишете ли Вы что-нибудь. Видел тут в газете интервью с Вами, написанное Бондаренко. Он приезжал к Вам или по телефону задавал вопросы? Ваша позиция мне понятна, я ее полностью разделяю.

Пишите, как Вы там живете, чем заняты. Низкий поклон Ольге Сергеевне. Приедете ли на юбилей в марте к Распутину? Обнимаю Вас и желаю всего самого доброго. И главное – будьте здоровы. Жду в Борисоглебе ваших вестей.

Искренне кланяюсь, ваш Анатолий Грешневиков».

Бюст Василия Белова, о котором писателю сообщил поэт Е.П. Гусев, выполнен был скульптором Александром Шебуниным. На выставке он действительно получил много добрых отзывов.

Журнал «Русский дом» с рецензией академика Михаила Лемешева мне пришлось высылать Белову дважды. Первый экземпляр у него «конфисковали» заезжие почитатели… Ольга Сергеевна сокрушалась по этому поводу. Но у меня был еще один лишний журнал, и я его подарил писателю. По телефону я зачитал ему для поднятия духа один абзац из статьи: «Сколько бы мы не славили великого русского писателя и гражданина В.И. Белова, он выше любых наших похвал».

– Скажи Лемешеву, пусть бережет себя и поскромнее пишет, – в ответ сказал мне Белов.

На юбилей Белова его друг писатель Валентин Распутин не смог приехать. Мне пришлось предпринять несколько попыток уговорить его согласиться на поездку… Я предложил даже свозить его на своей машине.

– Толя, я не могу ехать по состоянию здоровья, – стеснительно поставил окончательную точку в нашем разговоре Распутин.

Уговаривал я и Белова поехать на юбилей к Распутину. Опять же предлагал машину для удобства в поездке.

– Толя, куда с моим-то здоровьем ехать, – отрезал Белов.

Так ни Белова, ни Распутина мне не удалось свести на последнюю праздничную встречу. Они поздравили друг друга лишь по телефону.

А я поехал к Белову на юбилей. Прогостил у него весь день. И самым запоминающимся мгновением осталось наше с ним сидение у маленького столика с патефоном. Как и прежде, мы слушали его любимого Чайковского.

Но еще раньше мне посчастливилось побывать на юбилейном вечере Распутина. О том я написал Белову 2 апреля 2007 года:

«Дорогой Василий Иванович!

Благодарю за приглашение на Ваш юбилей. Постараюсь обязательно приехать. Как я понял, все празднества будут проходить в Тимонихе? Или все-таки основной день для принятия гостей и поздравлений пройдет в Вологде?

У Распутина юбилейные торжества прошли замечательно. Я также с удовольствием принял его приглашение. Вместе с Хайрюзовым прибыли в Дом национальностей, где обосновалось иркутское землячество, и поздравили нашего великого писателя. На вечере зачитывалась Ваша прекрасная телеграмма. Гости особо ее отметили, и потому сопроводили долгими и радостными аплодисментами.

По телевидению и в газетах юбилей Распутина тоже достойно был встречен. Вы наверняка это заметили. Когда я выступал в Думе с поручением к правительству о широком чествовании писателя, то побаивался, что чиновники проигнорируют юбилей, постараются, как всегда, сказать о нем вскользь и сухо. Но не тут-то было. Испугались. А может, совесть заела.

После юбилея Распутина я сразу улетел в зарубежную командировку. Побывал в двух странах в Индийском океане – в Шри Ланке и на Мальдивах. Побродил в джунглях, посмотрел на слонов, половил тунцов и баракуд. Экзотическая природа очень понравилась. Еще больше восхищен был отношением к экологии. У нас все-таки не берегут ни лес, ни реки, ни почву.

Как только приехал домой, так умчался в Мышкин. Там с Гречухиным провели презентацию экологического сборника «Любитель природы». Рассказал читателям, как ланкийцы и мальдивцы берегут природу. Я писал Вам, что Гречухин попал в больницу с инфарктом. Надорвался на восстановлении разрушенной церкви. Сейчас выписался. Но у него сожгли музей с прялками. Мы с Вами были в этом музее. Грустно теперь в душе и у Гречухина, и у меня. Я выхлопотал у Путина медаль «За заслуги перед Отечеством» для Гречухина, а у него все равно в глазах тоскливо.

Посмотрели ли Вы книгу мою о Гречухине? Как она Вам? В письме Вы что-то ничего о ней не пишете.

Пока был в Мышкине, пришла из Москвы печальная весть – умер редактор журнала «Природа и человек» Захаренков В.И. Вы его знали, кажется. Я в журнале часто печатался.

Похоронили и актера Михаила Ульянова. Артистом он был замечательным. Особо в роли Жукова, да и в «Ворошиловском стрелке». А вот гражданином и патриотом, говорят, он был второстепенным. Не заступался за русского человека, не воевал с чиновниками-беспредельщиками, разрушающими храмы и поворачивающими реки вспять. Вам не приходилось с ним общаться? Каково Ваше отношение к его творчеству и деятельности?!

Берегут ли в Вологде памятники? У меня в Борисоглебе сейчас вновь война начинается за сбережение древнего постоялого двора. Чиновники хотят его снести. Даже местный священник и тот за снос. Ужасно. Как сохранить памятник зодчества – никто не знает. Приходится писать протесты во все инстанции. Только толку мало.

И нет сегодня Ульяновых, как не было их и вчера, чтобы восстать против беспредела. Рядом с монастырем строят еще и торговые ряды. Теперь красоту и мощь древних стен и не видно. Может, Савву Ямщикова подключить? Напишите ему – пусть приедет в Борисоглеб, если, конечно, сможет и захочет.

А впереди лето. И слава богу. Пишите, как Вы там живете, чем заняты?

Мой поклон Ольге Сергеевне. Жду вестей».

Письмо сто тридцать пятое

Дорогой Толя!

Посылаю тебе почти писательские материалы некой Пантюшиной В.П. Жаль, что не стало «Слова». Как раз бы эти рассказы туда подошли. Ты пишешь, что умер Захаренков? И его журналу рассказы подошли бы. Вот адрес Пантюшиной: 162 510. Пос. Кадуй Вологодской обл., ул. Строителей 7, кв. 8.

Сделай милость, проследи за публикацией.

Жду на юбилей в Вологду и затем в Тимониху. Тяпнем водки, благословлясь, либо сухого.

В. Белов.

За окном снег густой валит.

До свидания.

Отправил заказное письмо Белов мне 23 апреля 2007 года, а получил я его 26 апреля. В нем лежали две тоненькие брошюрки с рассказами о домашних питомцах вологодской пенсионерки Валентины Павловны Пантюшиной. На одной из них было послание Белову: «Дорогой Василий Иванович! Я Вас век помнить буду. Живите дольше, как Вы и мне пожелали. С превеликим уважением и любовью. Автор. 22.04.07. п. Кадуй». Эта надпись еще раз свидетельствовала о том, какие тесные и доброжелательные отношения складывались между писателем и его земляками, как он помогал им в трудные времена превозмогать невзгоды и заниматься творчеством.

Журнал «Слово» в то время прекратил свое существование. Пал жертвой финансовых затруднений. А другой журнал «Человек и природа» («Свет»), несмотря на кончину ее редактора, моего большого друга Владимира Захаренкова, все-таки выжил. Его вытащила из разных житейских передряг сотрудница журнала, подвижница Надежда Французова. Ей я и передал рассказы Валентины Пантюшиной.

После выхода моей книги «Хранитель русского лада» журнал «Природа и человек» перепечатал из нее серию очерков и дал к ним прекрасные фотографии Василия Белова. Я выслал эти журналы Василию Ивановичу, и он не преминул позвонить и сказать мне:

– Да, много мы с тобой, Толя, повидали, попутешествовали…

– Разве это много, Василий Иванович?! Вон Федор Конюхов весь мир облетел, все океаны покорил, на все горы взобрался…

– А мы зато помолились на родине Сергия Радонежского. У Гречухина в Мышкине почаевничали… Хотя ты прав, русскому человеку мало Мышкина и Борисоглеба, ему подавай весь мир.

– Может, и так. Только для меня Борисоглеб есть весь мир, а для Вас, уверен, весь мир умещается в одну Тимониху.

– Это ты хорошо сказал.

Вскоре после нашего разговора Белов прислал мне толстую-претолстую книгу-энциклопедию Михаила Сурова под названием «Белов. Штрихи Великой Жизни». Прочитав этот грандиозный биографический труд, я понял, что не сказал Василию Ивановичу главного, что весь мир вместился в его чистую душу. А еще поселилась там вся боль нашей русской деревни. Я сказал эти слова на юбилее, будто добавил к незавершенной беседе, и мне показалось, что Василий Иванович догадался, о чем идет речь.

Письмо сто тридцать шестое

Дорогой Анатолий Николаевич! Толя!

Посылаю тебе поклон и поздравление с Днем Победы. Вот моя любимая фотография ветеранов войны, присланная Гусевым. Передай ему привет, если будешь писать или увидишь. Кстати, как у него дела с издательством? Как?

До свидания.

В. Белов

Пиши, приезжай…

Заказное письмо я получил 15 мая 2007 года. В нем лежала пьеса Василия Белова «Князь Александр Невский» и поздравительная открытка ярославского поэта Е. Гусева, адресованная Белову. Именно она и понравилась писателю. На ней был изображен знаменитый парад советских воинов-победителей на Красной площади в 1945 году.

Сборник стихов Гусева вышел в Ярославле.

Когда в нашей дискуссии о грубой политике подчинения регионов князем Александром Невским я попросил Василия Ивановича выслать мне в качестве доказательной базы хотя бы одну историческую книжку, подтверждающую его точку зрения, он выслал мне повторно свою пьесу. То был знак, что все аргументы следует искать в его книге. Тогда я выслал ему Житие святого и благоверного великого князя Александра Невского. При встрече Василий Иванович поблагодарил меня за Житие и сказал: «Святая земля Ярославская. Там у тебя родился и князь Александр Невский, и адмирал Федор Ушаков. Герои на все времена…».

Приписка в письме «Приезжай» служила напоминанием о предстоящем юбилее писателя. Василий Иванович несколько раз настойчиво приглашал меня на юбилей. Я ему отвечал, что непременно буду…

Одно из таких писем сохранилось.

«Дорогой Василий Иванович!

Чувствую себя виноватым. Давно не писал. Полмесяца был в командировке в Никарагуа, Мексике, Сальвадоре. В шести странах побывал. Одиннадцать самолетов пришлось сменить в полетах. Прилетел домой, а тут два письма от Вас. Оба конверта пришли в Думу, а не в Борисоглеб.

Конечно же, я приеду на Ваш юбилей. Может быть, еще и нынешним летом загляну к Вам. Спасибо за приглашение. В моих давних планах – съездить с реставратором Рыбниковым в Тотьму и Великий Устюг. По дороге заеду к Вам.

Вчера в Думу ко мне заглядывал Толя Заболоцкий. Сегодня он уже в ваших вологодских краях. Собрался в деревню. Мы с ним сейчас активно ищем деньги на издание к Вашему юбилею альбома «Лад». Одного предпринимателя уже уговорили. Дай Бог, чтобы все получилось. Этот же предприниматель (Михаил Мендоса) дает средства на изготовление и установление памятной доски на доме, где жил великий русский писатель Владимир Солоухин.

Позавчера в Думе я выступал с критикой правительства, которое плохо осветило в электронных средствах массовой информации кончину крупного русского писателя, фронтовика Михаила Алексеева. Вы наверняка уже знаете о его похоронах. Ушел человек незаметно. А власть не нашла слов соболезнования. Если бы какой-нибудь демократишка умер, то крику было бы на всю страну.

Читаете ли Вы сейчас газеты? Вдруг известие о смерти М. Алексеева не дошло до Вас?! По телевидению вы узнаете только одну новость – из тюрьмы вышел мошенник Мавроди. Напишите мне, чем запомнился Вам писатель Михаил Алексеев. Часто ли Вы встречались?

Мне тут из Петербурга пришла бандероль от знакомого преподавателя университета Владимира Никитина, где я учился, с кипой фотографий. На них запечатлены Вы на похоронах Ф. Абрамова, затем в Тимонихе, еще на корабле с Евтушенко и т. д. Интересные и редкие кадры. Я показал эти снимки Заболоцкому, они ему понравились.

А вот фотоснимков, где Вы с Алексеевым, я не видел.

Как там жаркое лето в Вологде донимает людей? У нас скупили весь квас в магазинах. Давно такой погоды не было. Поливаю каждый день саженцы в саду. Я в этом году посадил большой сад у себя в Борисоглебе.

Жду грибной поры. Этот год принес усталость. Надо отдохнуть.

Какие у вас планы на лето? Как здоровье? Выходите ли в город? Что читаете? Пишите. Всегда рад Вашим вестям.

Поклон Ольге Сергеевне.

С искренним уважением и любовью, ваш Анатолий Грешневиков».

Письмо сто тридцать седьмое

Дорогой Толя!

Твой адрес дал земляку А.В. Кузину. Он намерен написать тебе, ответь ему, ладно…

Будь здоров. Май 2007 г. В. Белов.

Через пару дней я получил от жителя вологодской деревни Ботово Александра Вениаминовича Кузина доброе письмо. Мы вступили в переписку.

У меня сохранились два его послания.

«Уважаемый Анатолий Николаевич!

Обращается к Вам житель деревни Ботово Череповецкого района Вологодской области Кузин А.В. Не знаю, сколь часто граждане обращаются к депутатам Государственной Думы, тем более по вопросу сугубо личному. Наверное, часто. И в каждом обращении, вероятно, есть слова: «Считаю Вас последней инстанцией».

Я скажу по-другому – для меня Ваша «инстанция» не первая и не последняя. Она – единственная. Скажу сразу – помогите приобрести Вашу книгу о Василии Ивановиче Белове. Узнал стороной о ее выходе.

В течение сорока лет уже собираю книжки В.И. Белова, читаю, перечитываю, думаю. По возможности, ищу все, что о нем пишут. Около сорока лет назад оставил индустриальный Череповец и до пенсии был рабочим сельхозпредприятия.

К слову сказать, Вашу фамилию впервые встретил в сборнике публицистики Василия Ивановича, изданном, чувствую, не без Вашего живейшего участия в Рыбинске к его юбилею. Спасибо за доброе справедливое слово о писателе в предисловии к этой книге. Сама книжка попала ко мне удивительным образом.

Примерно за полгода до 70-летия В.И. я через областную газету обратился с напоминанием о приближающейся дате, а также о том, что в книжных магазинах нет книжек Белова. Накануне юбилея удалось опубликовать в Череповецкой районной газете «Сельская новь» довольно объемистые «заметки читателя о В.И.». Женщины из газеты послали писателю номера со статьей. Через несколько дней Василий Иванович «отдарился», как он написал, этой своей книгой.

Вологда, по-моему, не смогла бы сделать подобную книгу. Она сделала то, что сделала. Спасибо Вам за Ваше участие в издании именно публицистики.

Кое-кто говорит, что Белов в прошлом. Думаю, что духовно он настолько впереди, что таким «знатокам» до его высот карабкаться и карабкаться.

Уважаемый Анатолий Николаевич! Если есть возможность, помогите с книгой – все издержки и саму книгу готов оплатить.

В любом случае – здоровья Вам и успехов в многотрудной Вашей работе.

С уважением – Кузин Александр Вениаминович».

Публикую второе письмо:

«Уважаемый Анатолий Николаевич!

С большой задержкой (были некоторые проблемы со здоровьем) – примите искреннее сердечное спасибо за Ваш подарок – присланные Вами книги. Потребовалось время для их чтения – первого пока (как в Думе!), неизбежны последующие, более раздумчивые.

Первое чтение постоянно понуждало хвататься за карту земель Ярославских, сопредельных землям Череповецким (Вологодским) для уточнения того или иного названного Вами пункта…

Общее ощущение после чтения – струя свежего весеннего воздуха при первом открывании окон после зимней спячки.

Книжки ваши напомнили, что не упразднена еще человеческая совесть, не перевелись люди, обладающие ею. Они укрепили веру в то, что таких людей достаточно много для возрождения земли русской.

Спасибо Вам.

Мы иногда впадаем в пессимизм, ошибочно объясняя себе засилье людей прямо противоположного свойства – бессовестных – их численным превосходством. Это не так. Засилье – в обладании каналами ТВ, печатными органами с их бесцеремонной назойливостью, трескотней о великих делах – при отсутствии этих дел.

Четыре с половиной года назад, получив от В.И. Белова в подарок книжку публицистики, обратил тотчас же внимание на издательство «Рыбинское подворье», впервые (к своему стыду!) узнал фамилию Грешневиков. Из Ваших книг узнал, кто такой редактор Беловской книжки Сергей Хомутов.

Узнал о живущем в Мышкине Владимире Гречухине. О его подвижнической работе, о его духовном поле, вовлекающем в сферу своего притяжения многих единомышленников.

Познакомился с Александром Рыбниковым, занятым совестливым трудом своим – и тоже с единомышленниками. Все эти люди и многие другие в Ваших книгах – вот они люди настоящего дела.

По-другому посмотрел на Ярославский край, особо ту его часть, где сходились когда-то пределы трех губерний – Новгородской (исторически с Череповецким уездом), Тверской и Ярославской. Местами этими интересуюсь (имея очень скромные возможности для этого) последние пять лет, начиная с чтения «Записок пойменного жителя» рыбинского краеведа П.И. Зайцева – певца утраченной шекснинско-мологской цивилизации. Случайно также попала в руки не совсем четкая копия с копии спецкарты Российского Генштаба (1873 г.), лист которой воспроизводит этот край и чрезвычайно усеян бисером деревенских названий.

Сотни этих деревень утоплено, погребено водами рукотворного моря (как многие годы гордо говорили). Трагедия, которая была умножена обрушившейся на страну страшной войной. Какой другой народ мог вынести все это! Ваш рассказ о Сергее Хомутове, горячем патриоте этого уголка русской земли – бальзам на душу. Веду все опять к тому же – укреплению веры в силу людей совестливых.

Сколько таких людей Вы, Анатолий Николаевич, называете в своих книгах, ведете о них спокойный неторопливый рассказ! Это – бесценно.

Осенью В.И. Белову исполнится семьдесят пять. Но и сейчас книжку его публицистики, подобной той, которую сделали вы в Рыбинске, в Вологодской области выпустить было бы некому, что крайне прискорбно. Рыбинск выпустил бы, а Вологда – нет!

За книжку о В.И. Белове отдельное спасибо.

На стр. 388–389 речь о затопленном Леушинском монастыре и о конференции в деревне Шола. Здесь, по-моему, допущена неточность. Думаю, что речь идет о селе Мякса Череповецкого района, где проводятся ежегодно мероприятия, связанные с Леушинским монастырем. На эту тему я постараюсь написать письмо С.А. Хомутову на адрес издательства в Рыбинск.

Завидую Вашим избирателям – они имеют честного и открытого депутата.

С вологодскими – говорить, по-моему, не о чем. Впрочем, они, господа Орголайнен и Шевцов, в разговорах с избирателями и не нуждаются. Им бы открыть чего-нибудь в торжественной обстановке, ленточку перерезать…

Спасибо большое еще раз, Анатолий Николаевич, за Ваш подарок, за Вашу многотрудную писательскую и депутатскую работу. Будьте здоровы, того же – и Вашей семье.

Два слова о себе. 60 лет, почти сорок из них работал рабочим первого в Вологодской области свинокомплекса, он был построен значительно раньше Ярославского, в 1975 году – пущен. Книгочей уже 55 лет. Сейчас на пенсии и инвалидности. Депутатствую в Череповецком районном муниципальном Собрании, сотрудничаю с нашей районкой.

С уважением Кузин Александр Вениаминович».

Письмо сто тридцать восьмое

Толя. Письмо с очерками я еще не получил, где-то оно гуляет. Будь здоров.

С Новым годом, с Рождеством. Белов.

Декабрь 2007 г.

Моя работа над книгой «Хочешь быть счастливым – будь им» шла трудно, с большими перерывами в написании. Мешала и постоянно отрывала от письменного стола, конечно же, работа в Госдуме. Первые очерки о русских подвижниках, хранящих и продвигающих в жизнь фольклор и народные промыслы я выслал для знакомства и замечаний Василию Белову. Из-за плохой работы почты он получил их не через неделю, как обычно, а через три недели.

Отзыв писателя был восторженным. Жаль, что он не смог написать на очерки рецензию, а лишь похвалил по телефону. Книга вышла в издательстве «Рыбинское подворье» в 2009 году, а затем переиздана в Москве в 2013 году в издательстве «Голос-Пресс»», но под другим названием – «Жизнь как творчество».

Письмо сто тридцать девятое

Дорогой Анатолий Николаевич. Помоги, пожалуйства, Анатолию Дмитриевичу Заболоцкому, чтобы его выставка продолжалась. Молодежь только начала на нее ходить, а недруги уже приноровились ее, выставку, прищучить. «Десятина» в этом деле играет гнусную роль.

Я в Большие Соли почти собрался. Может, будет от лечения толк. В. Белов.

Телеграмма. 17 марта 2009 г.

Фотовыставка Анатолия Заболоцкого проходила в Храме Христа Спасителя с большим наплывом посетителей. На ней были выставлены лучшие его работы, посвященные жизни и творчеству великих сынов России, в том числе его друзьям и единомышленникам – Виктору Астафьеву, Олегу Волкову, Владимиру Солоухину, Василию Белову, Валентину Распутину, Владимиру Крупину и другим. Многие работы тесно соприкасались с православной тематикой, рассказывали о том, как возрождались в дальних уголках России православные святыни. Потому выставка проходила по благословению Патриарха Московского и всея Руси РПЦ в Храме Христа Спасителя.

Один из авторов газеты «Десятина», вместо того чтобы понять и оценить замысел выставки и ее громадную значимость в воспитании национального православного самосознания, поддержать ее, как сделали это и церковные иерархи, и сами посетители, решил покритиковать и помешать Заболоцкому… Белов, безусловно, дал газете отпор. А мне после этой телеграммы писателя удалось переговорить с главой отдела по взаимоотношениям церкви и общества, протоиереем Всеволодом Чаплиным, и тот спокойно и мудро помог продлить выставку на несколько дней.

Письмо сто сороковое

Анатолий Николаевич. Дорогой. Поздравляю. Держись и не трусь. Обнимаю. Белов.

Эту телеграмму Василий Белов прислал мне на юбилей 29 августа 2012 года. То было последнее послание мне от великого писателя, друга и единомышленника. 14 декабря 2012 года его не стало. Умер последний печальник русской деревни.

Добавить тут можно только одно – вся жизнь Белова прошла в борьбе… Он никогда не сдавался, не трусил, не отступал, потому всегда побеждал. Ему ведома была и моя жизнь, погруженная в битву и политическую, и творческую, потому и пожелание его было простое – не отступать и не трусить, тогда и победа окажется рядом. Мудрое пожелание. И потому я всегда следую заветам русского писателя Василия Белова.

Посткриптум

Пересмотрел переписку последних лет и обнаружил пропажу. Не хватает десятка писем, которые Василий Белов писал мне с 2008 по 2012 год включительно. Получается, четыре года прошли без переписки. Но это не так… Писал он из-за обострившихся болезней уже не так активно, как раньше, но все же изредка сообщал о своих делах и переживаниях, о прочитанных книгах и просмотренном фильме на центральном телевидении, посвященном ему, и по вине местных чиновников не показанном в области. Сохранилась, конечно, бойкая телеграмма, и даже две. И то только потому что одна висела в рамке на стене в кабинете, а другая лежала в другой папке под названием «Заболоцкий». Видимо, при переезде в новый дом письма от Василия Ивановича последних лет куда-то запропастились.

Однако не пропали бесследно копии двух моих посланий Белову, свидетельствующих о наших нескончаемых взаимоотношениях и беседах. Так как Василий Иванович их читал, переосмысливал, отзывался на мои вопросы, то они заслуживают того, чтобы быть опубликованными.

Письмо первое – от 10 июня 2008 года.

«Дорогой Василий Иванович!

Давно нет от Вас новостей. Как Ваши дела, здоровье? Лето что-то не теплое… Наверняка дома сидите. А я съездил на неделю с женой в Египет. Пока холодно у нас. Подлечил нервы. После ужасных и беззаконных выборов. Приехал, а тут другие беды. Жена живет воспоминаниями о Красном море с кишащими в нем экзотическими рыбами, о пирамидах и сфинксах. А я, кажется, все уже и забыл. Слушаю речи наших правителей и недоумеваю: как же в жизни все по-иному. Да, научились наши правители искусно владеть патриотической риторикой. Жаль, писатели разучились. Ни один не заступился за любимого министра Соколова. Все в рот воды набрали. А хвалили! А переживают! Трусы. Приспособленцы. Один Распутин еще изредка возвышает голос в защиту правды и в защиту истории. Тут заступился за Гоголя. Я тоже написал запрос Путину, поддержал писателя. Раньше вот Вы за всех отдувались. Кстати, я тут купил книгу воспоминаний о Ф. Абрамове, прочел, Абрамов, оказывается, часто говорил Вам, что нельзя молчать… Вы крепко и часто этому следовали.

Дума наша буксует. В правительстве сотни законов, говорят, лежат мертвым грузом. Нужные экономике. А их никто не вносит. Нет визы короля. Потому думцы работают вполсилы, полдня и отвергают инициативы регионов и оппозиционеров. Топтание на месте тормозит развитие, движение вперед. Только что разбирался с лесной реформой. Ужас. Уничтожили лесную службу, науку, профессионалов. Лес и так грябят, а теперь и вовсе сведут на нет. Кричу в Думе, в печати, на встречах – толку ноль. Грабители побеждают.

Последний раз мне удалось поговорить по телефону с Ольгой Сергеевной. Низкий поклон ей. Она сказала, что Вы чувствуете себя хорошо. И слава Богу. На днях ко мне заглянул Толя Заболоцкий. Он тоже видел Вас. Может быть, скоро и мне удастся выбраться в Вологду, и увидеть Вас.

Через пару недель у нас отпуск наступит. И я собираюсь съездить в Великий Устюг. По дороге заглянул бы к Вам в гости на часок.

Напишите о Вашем согласии… Можно коротко – «Приезжай! Жду!». И я обязательно заеду. Надеюсь получить короткую весточку от Вас, а то все время на мои письма отвечает Ольга Сергеевна по телефону.

На лето у меня пока небольшие планы составлены. Сейчас возобновил (через полгода) написание книги про увлеченных людей, то есть про тех, кому жизнь в радость, у кого есть хобби. Если летом закончу ее, то зимой возьмусь за книгу о Палицыне. Или сразу – за роман о современности. Планы есть. Успеть бы!

В газетах прошла информация, что в столичных издательствах переиздали Вашу книгу «Привычное дело». Это правда? Я нигде ее не встречал. Рад за Вас.

Еще раз желаю Вам и Ольге Сергеевне всего самого доброго и крепкого здоровья. Жду весточку. Искренне Ваш Анатолий Грешневиков».

Письмо второе – от 6 марта 2009 года.

«Дорогой Василий Иванович!

Только что в одном из залов Государственной Думы открылась выставка вашего вологодского художника Воронова. Интересные пейзажи и портреты. Открывал выставку Купцов. А познакомил меня с художником писатель Вадим Дементьев, тоже ваш земляк. Воронов подарил мне свой альбом, изданный в столице. В нем есть небольшой портрет вашей дочери Анны. Жаль, в альбом не включен и ваш портрет. Воронов сказал, что лично вас знает, и такой портрет у него есть.

Много же на Вологодчине замечательных художников! В десятый раз все собираюсь поехать в Великий Устюг в гости к художнику Валере Латынцеву. И никак все не соберусь. Может, в конце мая получится. Его работа «Сенокос» украшает мой кабинет.

Хотел послать Вам ответ из администрации президента на мое обращение по поводу спасения газеты «Сельская жизнь». Я его направил после вашего с Распутиным и Крупиным заявления, опубликованного в газете. Конечно, единственное издание для сельчан надо защищать. Но мои предложения пока тоже не нашли отклика.

Был тут на Кипре с друзьями, с реставратором Рыбниковым. В библиотеке видели две ваши книги. Так что, греки вас знают, читают.

Заболоцкий заканчивает фильм о вашем юбилее. Замечательно. Ждем. Еще ждем лета. Может, удастся выбраться в ваши края, заехать на чай. Эта зима прошла как-то грустно и горько. В январе я похоронил отца. Еле оклемался. Весной будем грядки копать, сажать капусту и картошку, чтобы победить кризис и не смотреть в будущее еще печальнее.

Как там Вы себя чувствуете в этом хаосе и кризисе? Бережете ли здоровье? Собираетесь ли полечиться в столице? Ежели нужно будет какое содействие по лечению в столице, то сообщите мне. Что нового в Тимонихе? Навещает ли кто вас в Вологде? Хочется верить, что все у вас хорошо, и мы еще увидимся, поговорим по душам.

Мой сердечный поклон Ольге Сергеевне. Будьте всегда здоровы».

Незадолго до смерти я погостил у Василия Ивановича дома. Он тяжело болел, едва вставал с кровати. Я сделал несколько печальных фотоснимков – писатель стоит у окна и вдумчиво смотрит на улицу. Там гудела жизнь. Мы поговорили о том, как расширить по стране круг участников литературного конкурса имени Белова «Все впереди», проводимого нашей партией «Справедливая Россия», поговорили о телевидении, о коррупции во власти, о взаимоотношениях Америки и России, о книгах, какие он читает… А читал тогда Белов «Избранное» Виталия Маслова. Полдня просидел я у него в кабинете. О чем только не вспомнили… И вдруг Василий Иванович произнес вполголоса, с хитрецой в глазах:

– Знаешь, Толя, ты мой настоящий, хороший друг, но я тебе честно скажу, Толя Заболоцкий – лучший друг!

Я не понял, к чему он это сказал. Неустанная забота и сердечное участие Заболоцкого в жизни Белова были для меня очевидными… И недооценивать их было невозможно. Лишь слепой мог не видеть, как Заболоцкий заботился о Белове. Но зачем он мне это сказал?

На похоронах Белова мне вспомнились те слова… Никто из писателей, тех, кто клялся в любви и верности, не приехал на похороны. У гроба стояли лишь поэт Костров и писатель Крупин. И, конечно же, Анатолий Заболоцкий. Я приехал прямо из больницы, пораженный болью в позвоночнике, затянутый бинтами и крепким корсетом. Держал Заболоцкого за руку, а у него слезы текли из глаз ручьями. Даже в храме на отпевании ни мне, ни Ольге Сергеевне не удавалось успокоить его. Так печалиться мог лишь истинный брат по духу.

А потом были поездки на кладбище в нежилую Тимониху. Он ухаживал за могилой, присматривал за храмом и домом, привозил скульптора, чтобы тот изваял стоящий памятник. И всегда после таких поездок заходил ко мне и стынущим, страдальческим голосом признавался: «Звонкая там на кладбище тишина, птицы поют да слышно как волки воют…». Мечта Заболоцкого – перезахоронить прах писателя в Вологде, на монастырском кладбище, рядом с могилой поэта Батюшкова. В сокровенных беседах Белова и Заболоцкого эта тема обсуждалась. Но судьба распорядилась иначе…

Перед тем, как расстаться с Василием Ивановичем в тот мой последний приезд к нему домой, я услышал слова великого писателя, которые звучали как завещание, звучали удивительным пророческим образом: «Нужно вернуть Севастополь в Россию, вернуть Крым…».

На открытии музея в квартире Белова я закрылся в той комнате, где Василий Иванович произнес завет вернуть Севастополь, присел на опустевшую кровать и сказал: «Дорогой Василий Иванович, сбылись твои слова и твой мудрый завет – вернулся Севастополь в родную русскую гавань!».

Иллюстрации

В. Белов возле родного дома

С матерью Анфисой Ивановной

А. Грешневиков в семье В. Белова

Деревенские заботы

Тропинка к знаменитой бане писателя

В. Белов с А. Грешневиковым в Тимонихе

А. Грешневиков и В. Белов в Сербии с подполковником Владимиром Чумаковым

А. Грешневиков с редактором журнала «Новый мир» С. Залыгиным

А. Грешневиков со спикером Госдумы РФ Г. Селезневым

Писатели Г. Горышин, Ф. Абрамов и В. Белов

Василий Белов с композитором Валерием Гаврилиным

Патриарх Московский и всея Руси Алексий II вручает А. Грешневикову орден Русской православной церкви

Похороны Ф. Абрамова, слева В. Белов, справа кинооператор А. Заболоцкий

В. Белов с В. Шукшиным

В. Белов (на переднем плане) с М. Шолоховым

В. Белов с Ю. Гагариным

С. Залыгин и В. Белов

Е. Евтушенко и В. Белов

В. Белов с профессором из Сербии Ж. Николичем и А. Грешневиковым

В. Белов и Г. Грешневикова

Встреча друзей. Слева – народный художник России В. Страхов

А. Грешневиков с В. Солоухиным

А. Грешневиков и сотрудники Румянцевской (Ленинской) библиотеки, слева – И. Левочкин, справа – В. Молчанов

В. Белов в Сербии с делегацией Госдумы РФ в кругу русских добровольцев

Секретарь СП России С. Лыкошин вручает А. Грешневикову медаль Товарищества русских художников

А. Грешневиков и А. Солженицын

Храм в Тимонихе, восстановленный В. Беловым

Картина В. Белова «Стога»

В. Белов с реставратором А. Рыбниковым в Тимонихе

Земной поклон

В. Белов на могиле матери

На выставке народного художника России, академика живописи В. Страхова

В. Белов в Тимонихе

С. Бабурин, академик И. Шафаревич и А. Грешневиков

С. Хомутов с В. Беловым в Тимонихе

Картина В. Белова «Лесное озеро»

Современные классики В. Белов, В. Крупин, В. Распутин

В. Белов и В. Астафьев

В.И. Белов, А.Н. Грешневиков, С.Н. Бабурин и С.А. Глотов в президиуме съезда партии РОС

Владимир Крупин и Анатолий Грешневиков

В мастерской Саввы Ямщикова (1993, Москва) Попытка создать движение «Старая гвардия». Слева направо: В.Е. Максимов, В.И. Белов, С.В. Ямщиков, В.Г. Распутин, В.Н. Крупин, В.Я. Курбатов

Владимир Александрович Гречухин. Жизнь краеведа интересна и полезна, потому что наполнена любовью к малой Родине

Депутаты Государственной Думы России (фракция «Родина») (слева направо) С.Ю. Глазьев, А.Н. Грешневиков и Д.О. Рогозин

В гостях у В.Г. Распутина

А.Н. Грешневиков, А.Д. Заболоцкий и В. Андронов, директор Хинганского заповедника

С.Ю. Куняев, главный редактор журнала «Наш современник»

Крестьянский сын

А. Грешневиков с В. Распутиным

В. Белов за рабочим столом

А. Грешневиков с редактором журнала «Русский дом» В. Крутовым

В. Белов и председатель Cоюза борьбы за народную трезвость В. Жданов

Народный художник России В. Стекольщиков

А. Грешневиков и искусствовед В. Брюсова

Православный философ В. Тростников

В. Белов с А. Грешневиковым и полярником В. Кошелевым

А. Заболоцкий и А. Грешневиков в окрестностях Тимонихи

В. Белов с гостями в Тимонихе

Мелодии старого патефона

С любимой сестрой Лидией Ивановной

Реставратор С. Ямщиков и А. Грешневиков

Выступление А. Грешневикова на презентации книги В. Белова в пос. Борисоглебский

В. Белов и А. Грешневиков у кельи преподобного Иринарха

В. Белов на родине преподобного Сергия Радонежского в с. Варницы

А. Грешневиков и В. Белов в Угличе

На юбилее В. Белова в Вологде

В. Белов и А. Грешневиков в вологодской квартире писателя

Ироничный автопортрет В. Белова

Реставратор А. Рыбников, А. Грешневиков, главный редактор журнала «Наш современник» С. Куняев, писатель В. Хайрюзов в Борисоглебском монастыре

Лауреат Ленинской премии, писатель И. Васильев

В. Белов в Опочининской библиотеке г. Мышкина

На юбилейном вечере В. Белова в храме Христа Спасителя

Кинооператор А. Заболоцкий

В. Белов с председателем партии «Справедливая Россия» С. Мироновым (слева) в храме Христа Спасителя

В. Белов с краеведами г. Мышкина

В. Белов и А. Грешневиков в «городе краеведов» Мышкине

А. Грешневиков и В. Хайрюзов в Мышкине

В минуты отдыха.

В. Белов и В. Гречухин в Мышкине

В больнице

Удостоверение помощника депутата Госдумы РФ, выданное В. Белову

А. Грешневиков, С. Куняев, В. Крутов

В. Белов на лечении в санатории «Большие соли»

В. Белов на Волге

Картина В. Белова «Старый дом»

Рисунок матери, написанный сестрой В. Белова Александрой Ивановной

А.Д. Заболоцкий и В.К. Стекольщиков, народный художник РФ

Тост А.Н. Грешневикова во славу творческого подвига В.Г. Распутина

В.Г. Распутин с читателями библиотеки. г. Иркутск

В. Белов с гостями в Вологде.

Слева С. Ямщиков и А. Грешневиков

В Вологодском детском доме

На прогулке с сестрой в родной Тимонихе

Последние думы о родине

А.Н. Грешневиков, С.Ю. Куняев и В.Н. Хайрюзов

А.Н. Грешневиков и художник-анималист О.П. Отрошко

Жена писателя, О.С. Белова, на открытии музея В.И. Белова в Вологде

В кабинете Белова.

Личная гармонь писателя.

Content

Анатолий Грешневиков
Сто сорок писем Василия Белова

Предисловие

Письмо первое

Письмо второе

Письмо третье

Письмо четвертое

Письмо пятое

Письмо шестое

Письмо седьмое

Письмо восьмое

Письмо девятое

Письмо десятое

Письмо одиннадцатое

Письмо двенадцатое

Письмо тринадцатое

Письмо четырнадцатое

Письмо пятнадцатое

Письмо шестнадцатое

Письмо семнадцатое

Письмо восемнадцатое

Письмо девятнадцатое

Письмо двадцатое

Письмо двадцать первое

Письмо двадцать второе

Письмо двадцать третье

Письмо двадцать четвертое

Письмо двадцать пятое

Письмо двадцать шестое

Письмо двадцать седьмое

Письмо двадцать восьмое

Письмо двадцать девятое

Письмо тридцатое

Письмо тридцать первое

Письмо тридцать второе

Письмо тридцать третье

Письмо тридцать четвертое

Письмо тридцать пятое

Письмо тридцать шестое

Письмо тридцать седьмое

Письмо тридцать восьмое

Письмо тридцать девятое

Письмо сороковое

Письмо сорок первое

Письмо сорок второе

Письмо сорок третье

Письмо сорок четвертое

Письмо сорок пятое

Письмо сорок шестое

Письмо сорок седьмое

Письмо сорок восьмое

Письмо сорок девятое

Письмо пятидесятое

Письмо пятьдесят первое

Письмо пятьдесят второе

Письмо пятьдесят третье

Письмо пятьдесят четвертое

Письмо пятьдесят пятое

Письмо пятьдесят шестое

Письмо пятьдесят седьмое

Письмо пятьдесят восьмое

Письмо пятьдесят девятое

Письмо шестидесятое

Письмо шестьдесят первое

Письмо шестьдесят второе

Письмо шестьдесят третье

Письмо шестьдесят четвертое

Письмо шестьдесят пятое

Письмо шестьдесят шестое

Письмо шестьдесят седьмое

Письмо шестьдесят восьмое

Письмо шестьдесят девятое

Письмо семидесятое

Письмо семьдесят первое

Письмо семьдесят второе

Письмо семьдесят третье

Письмо семьдесят четвертое

Письмо семьдесят пятое

Письмо семьдесят шестое

Письмо семьдесят седьмое

Письмо семьдесят восьмое

Письмо семьдесят девятое

Письмо восьмидесятое

Письмо восемьдесят первое

Письмо восемьдесят второе

Письмо восемьдесят третье

Письмо восемьдесят четвертое

Письмо восемьдесят пятое

Письмо восемьдесят шестое

Письмо восемьдесят седьмое

Письмо восемьдесят восьмое

Письмо восемьдесят девятое

Письмо девяностое

Письмо девяносто первое

Письмо девяносто второе

Письмо девяносто третье

Письмо девяносто четвертое

Письмо девяносто пятое

Письмо девяносто шестое

Письмо девяносто седьмое

Письмо девяносто восьмое

Письмо девяносто девятое

Письмо сотое

Письмо сто первое

Письмо сто второе

Письмо сто третье

Письмо сто четвертое

Письмо сто пятое

Письмо сто шестое

Письмо сто седьмое

Письмо сто восьмое

Письмо сто девятое

Письмо сто десятое

Письмо сто одиннадцатое

Письмо сто двенадцатое

Письмо сто тринадцатое

Письмо сто четырнадцатое

Письмо сто пятнадцатое

Письмо сто шестнадцатое

Письмо сто семнадцатое

Письмо сто восемнадцатое

Письмо сто девятнадцатое

Письмо сто двадцатое

Письмо сто двадцать первое

Письмо сто двадцать второе

Письмо сто двадцать третье

Письмо сто двадцать четвертое

Письмо сто двадцать пятое

Письмо сто двадцать шестое

Письмо сто двадцать седьмое

Письмо сто двадцать восьмое

Письмо сто двадцать девятое

Письмо сто тридцатое

Письмо сто тридцать первое

Письмо сто тридцать второе

Письмо сто тридцать третье

Письмо сто тридцать четвертое

Письмо сто тридцать пятое

Письмо сто тридцать шестое

Письмо сто тридцать седьмое

Письмо сто тридцать восьмое

Письмо сто тридцать девятое

Письмо сто сороковое

Посткриптум

Иллюстрации