Полковник Магомед Джафаров

(Сборник материалов)

Ответственный редактор

Хаджи Мурад Доного

От составителей

Целью подготовки сборника было издание ранее не издававшихся материалов, освещающих жизнь Магомеда Джафарова и его семьи. Практически все материалы, помещенные в сборнике документов, публикуются впервые. Хотя документы главным образом посвящены одной теме – жизнеописанию Магомеда Джафарова и его семьи, в них читатель также найдет интересные сведения об общественно-политической обстановке в Дагестане 1917–1919 годов.

Положение в Дагестане того времени менялось с поразительной быстротой: Горское правительство, диктатура Н. Тарковского, Бичерахов, турки, правительство М. Халилова, англичане, деникинцы… Центром политических страстей являлась Темир-Хан-Шура, представлявшая тогда своеобразную сцену, где происходили бурные общественно-политические события.

Документы настоящего сборника извлечены из следующих архивов: Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА) ф. 400, Центральный государственный архив Республики Дагестан (ЦГА РД) ф. 2 «Послужной список Магомеда Джафарова»), Рукописный фонд Дагестанского научного центра Российской академии наук (ДНЦ РАН) ф. 2, оп. 1, д. 146/1914 «Мемуары полковника Джафарова».

Публикуемые документы расположены в хронологическом порядке, что дает возможность проследить жизненный путь М. Джафарова.

Тексты документов сборника передаются в современной орфографии. Собственные имена, фамилии и географические названия в тексте документов приводятся по подлиннику.

Сборник снабжен научно-справочным аппаратом. Издание иллюстрировано документальными фотографиями, найденными в вышеперечисленных архивах и частных собраниях.

Безусловно, самым значимым материалом настоящего сборника являются «Мемуары полковника Джафарова», написанные им, по всей видимости, с 9 мая по 4 декабря 1933 года, когда он находился в махачкалинской тюрьме (хотя мемуары, как правило, пишутся на заслуженном отдыхе). Здесь, на принудительном «отдыхе», Джафарова допрашивали, предъявляя обвинение – «участие и руководство контрреволюционным движением в Дагестане в конце 1930 и в начале 1931 гг.». Допрашивал Джафарова начальник особого отдела Чумаков, чья фамилия приведена в конце «Мемуаров…».

«Мемуары…», отпечатанные на машинке, хранившиеся в личном деле заключенного Джафарова, были каким-то образом переданы в Рукописный отдел ДНЦ РАН. Отдельные экземпляры «Мемуаров…» имеются у ряда частных лиц, в том числе у дочери полковника.

«Мемуары…» – это ценный материал очевидца и участника событий в Дагестане 1917-1919 гг., живые зарисовки современника, человека незаурядного ума, храброго, гордого, независимого нрава. Учитывая, что писались они в тюрьме, автор, тем не менее, дает смелые характеристики персонажам и событиям. Детальное описание сцен, яркие характеристики персонажей, хронологическая последовательность событий, простой и доступный язык делают «Мемуары…» ценным документом по истории Дагестана рассматриваемого периода.

Значительную часть материалов настоящего сборника представила дочь полковника Э.М. Анурова (Джафарова). Это письма Джафарова жене и детям из мест заключения, фотографии, справки по месту работы отца, автобиография полковника, его докладная после выхода к красным, воспоминания самой Эльмиры Магомедовны и ее брата Георгия Михайловича (Аслан Гирея Магомедовича). Все эти документы бережно хранятся в семейном архиве, и издание их осуществлено благодаря инициативе Эльмиры Магомедовны.

Введение

Февральская буржуазно-демократическая революция 1917 года, приведшая к развалу Российской империи, явилась эпохальным событием в мировой истории. Тогда в стране впервые появились объективные предпосылки возможности приобретения государственных суверенитетов и независимости. Горская интеллигенция Северного Кавказа, стремясь использовать исторический шанс, предприняла конкретные меры к созданию суверенных государственных образований. Несмотря на это, представления о формах и способах подобных образований и их последующего функционирования, как свидетельствует история, среди горской политической элиты были крайне противоречивыми, если порой не полярными.

8 один из мартовских дней на многолюдном собрании горожан в Темир-Хан-Шуре после многочисленных речей и выступлений было решено вместо свергнутой царской власти, которую представлял генерал-губернатор области, создать новый орган правления.

9 марта 1917 г. в столице Дагестанской области был сформирован Временный областной исполнительный комитет под председательством инженера З. Темирханова, в который вошли такие известные представители данного региона, как Н. Тарковский, Д. Апашев, Н. Гоцинский, М.К. Дибиров, Г. Баммат, А. Гасанов, А. Далгат, М.М. Мавраев, М. Дахадаев, А. Тахо-Годи. В апреле в состав областного исполкома вошел прибывший из эмиграции Дж. Коркмасов, который возглавил «Земельный комитет».

6 апреля по решению образованного 9 марта 1917 г. в Тифлисе Особого закавказского комитета, представителями которого стали и депутаты Государственной думы, для управления Дагестаном был создан Особый комиссариат в составе И. Гайдарова, М. Далгата и представителя областного исполкома. Во все округа были назначены комиссары.

Областным комиссаром временного правительства стал И. Гайдаров, который вскоре под давлением членов «Социалистической группы» (подробней об этой группе читатель сможет прочитать далее. – Ред.) подал в отставку, а на его место был назначен приглашенный той же группой из Владикавказа Б. Шаханов. Но и он к осени того же года по болезни сложил свои полномочия. Временным Областным комиссаром избирается инженер З. Темирханов, а за ним (до февраля 1918 г.) отмежевавшийся к тому времени от своих ранних революционных убеждений С. Куваршалов.

Чуть позже уже накануне Октябрьского переворота в Петрограде председателем Временного областного исполкома становится Дж. Коркмасов.

В мае 1917 года с возвращением Дж. Коркмасова из эмиграции связано создание «Социалистической группы». Он стал ее идейным вдохновителем, первым и бессменным председателем до 16 февраля 1919 года. О создании этой организации, первоначально названной «Объединенный комитет СД и СР», появились сообщения в газетах. В нее вошла та часть дагестанской политической элиты, которая уже собственно сформировалась и действовала в Дагестане под другими названиями в 1903–1906 гг. Относилась она к левому крылу национального движения. В нее вошли М. Дахадаев, С. Габиев, А. Тахо-Годи, М. Хизроев, А. Зульпукаров, Ковалев и др.

К маю 1917 года относится образование группы революционно (пробольшевистски) настроенных студентов в г. Порт-Петровске, которая называлась агитационно-просветительским бюро (ДПАБ), и руководил ею У. Буйнакский.

Параллельно с этим в Порт-Петровске, Дербенте, Темир-Хан-Шуре, Кизляре, в местах расположения воинских частей (Хасавюрте, Чирюрте, Дешлагаре, Хунзахе, Гунибе, Кумухе, Ботлихе, Ахты), в аулах Кайтаго-Табасаранского и Кюринского округов возникли Советы рабочих, крестьянских и солдатских депутатов.

В это же время в Темир-Хан-Шуре была создана партия «Джамиат уль-исламие» («Исламское общество») во главе с Агарагимом Кади, а в сентябре 1917 года на ее базе сформировался Дагестанский национальный комитет (Милликомитет) под началом М.К. Дибирова (затем его сменил Д. Апашев). Милликомитет подчинялся Союзу объединенных горцев Кавказа (в него вошли Кабарда, Осетия, Чечня, Ингушетия, Черкесия, Карачай, Дагестан), и в сентябре 1917 года на 2-м съезде горцев он был провозглашен «полномочным правительством», независимым от России.

Радикально настроенные представители мусульманского духовенства развернули пропаганду за учреждение имамата, одним из самых активных проповедников которого был Узун Хаджи. Однако он не был ни состоятельным, ни ученым человеком. Претендовать на имамство Узун Хаджи не мог, и поэтому он стал поддерживать Нажмуддина Гоцинского, пользовавшегося широкой известностью как ученый-арабист.

6 августа 1917 года через «земельный комитет» Исполкома был созван областной крестьянский съезд. Он прошел под председательством Дж. Коркмасова и провозгласил о переходе земель в руки крестьян.

В начале января 1918 года в дни работы съезда, организованного Временным областным исполкомом, в Темир-Хан-Шуру, демонстрируя силу, вошел вооруженный отряд Н. Гоцинского и Узун Хаджи. Этим они продемонстрировали несогласие с развивающимся под влиянием «Социалистической группы» и солидарно действовавших с ними представителей агитационно–просветительского бюро направлением, которое мешало или шло вразрез с их взглядами на видение формы правления в Дагестане в виде имамата.

Однако население города и большинство участников съезда выразили крайнее недовольство подобным вторжением, и отряд Гоцинского вскоре был вынужден покинуть город.

В плоскостной части Дагестана борьба за советскую власть развивалась успешно, но в такой короткий срок осуществить все намеченные преобразования полностью не удалось. В основном все эти нововведения осуществлялись под влиянием «Социалистической группы», лидеры которой к тому времени, пользуясь популярностью и влиянием, заняли место во властных структурах. Против них выступили представители Милликомитета, входившие в состав областного Исполкома. Они опирались на части 1-го и 2-го конных полков, рассредоточившихся по всей территории Дагестана, преимущественно плоскостного, под командованием Н. Тарковского и Х. Арацханова.

В марте 1918 года ими при поддержке имамовских отрядов был взят город Порт-Петровск, и красным отрядам во главе с У. Буйнакским пришлось эвакуироваться морем в Астрахань и Баку. (Коркмасова и Дахадаева в это время не было в Дагестане. Первый был на Тереке, представляя от имени «Социалистической группы» народы Дагестана на II съезде народов Терека и занимаясь решением вопроса о возвращении многотысячной баранты, угнанной из Дагестана чеченцами и казаками; а второй находился в Закавказье).

20 апреля после ожесточенных боев в Порт-Петровске вновь была установлена советская власть с помощью бакинского и астраханского отрядов. 24 апреля власть Советов была восстановлена в Дербенте, а 1 мая отряды красных частей заняли Темир-Хан-Шуру. 2 мая 1918 г. создается Областной Военно-революционный комитет, а вместе с ним и Темир-Хан-Шуринский совет, который возглавил Дж. Коркмасов. В состав совета вошли все представители «Социалистической группы».

В июле 1918 года прошел Первый съезд Советов Дагестана. Был создан Областной исполком Советов, председателем которого также стал Дж. Коркмасов, а остальные члены «Социалистической группы» заняли практически все ключевые посты: Дахадаев, Габиев, Тахо-Годи, Зульпукаров, Хизроев, Ковалев и др. Исключение составил У. Буйнакский (руководитель ДПАБ), ставший заместителем председателя Областного Исполкома Советов.

Дагестанский областной исполком Советов впервые выразил свою солидарность и признал все декреты, провозглашенные РСФСР, и закрепленные итоги и опыт советского строительства в первой Советской Конституции, принятой на V Всероссийском съезде Советов также в июле 1918 года в Москве.

Тем не менее, положение в Дагестане оставалось крайне напряженным.

В конце мая 1918 года противники советской власти созвали в Гунибе народный съезд, который объявил мобилизацию в отряды для развертывания боевых действий против революционных войск под командованием М. Дахадаева.

2 августа 1918 года город Дербент был занят корпусом Л. Бичерахова, прибывшим со стороны Баку. Отрезав от направления на Владикавказ, блокировав город с моря действиями военных ко ра блей, он овладел Порт-Петровском 2 сентября, а 19 сентября – Темир-Хан-Шу рой.

К сентябрю 1918 г. по просьбе Горского правительства, сформированного 11 мая 1918 г. в Тифлисе, в целях обособления горских народов Кавказа и отторжения их от Советской России в Дагестан прибыла турецкая дивизия под командованием Ю. Иззет паши.

В октябре турки выбили бичераховцев из Дербента, затем овладели Порт-Петровском и далее – Темир-Хан-Шурой, где в ноябре, теперь уже на территории Дагестана, Горское правительство возобновило свою деятельность.

Однако вскоре английское командование потребовало от турков покинуть Кавказ. В Темир-Хан-Шуре расположилась английская военная миссия во главе с полковником Роуландсоном. Военные формирования англичан находились в Дагестане вплоть до прибытия туда деникинских частей.

16 февраля 1919 г. советский актив собрал все революционные силы на подпольную конференцию в Кумтуркале, на которой Коркмасов, выразив полную солидарность с решениями III Интернационала, заявил о самороспуске «Социалистической группы», предложив ее членам индивидуально определиться в партийном порядке. Председателем созданного областного комитета РКП (б) стал Буйнакский.

На этой же конференции был создан Военный Совет Республики как орган советской власти, которому передавалась вся полнота власти. Его председателем стал Коркмасов.

В мае 1919 года части Добровольческой армии под командой генерала Ляхова, перед которым Деникин поставил задачу «умиротворить горцев» и «вновь приобщить край к русской государственности», с севера наступали на Дагестан. Деникинское командование не признало Горское правительство. 24 мая Горский парламент был распущен, и было сформировано Временное правительство Дагестана во главе с генералом Халиловым.

Захватив Порт-Петровск, деникинцы оккупировали Темир-Хан-Шуру. Популярный лидер горцев Али Хаджи Акушинский предъявил деникинскому командованию ультиматум: очистить Дагестан. После того как ультиматум был отвергнут, повстанческие силы горцев перешли в наступление. Военный Совет, сформировав повстанческие части в Левашах, повел наступление на Темир-Хан-Шуру, однако повстанцы потерпели поражение – части Халилова были лучше подготовлены, экипированы и вооружены.

В сентябре 1919 года решением Кавбюро ЦК была создана горская секция как высший орган власти для восстановления советской власти в Дагестане. Ее возглавили Д. Коркмасов, П. Ковалев, М. Далгат. Тогда же в Баку по решению Кавбюро ЦК состоялось партийное совещание, на котором был избран новый Даг. Обком (председатель Д. Коркмасов). По решению Даг. Обкома все действия немедленно переносились в Дагестан для руководства организацией восстания в тылу Деникина.

В октябре 1919 года создается Совет обороны Северного Кавказа и Дагестана, руководивший борьбой горцев против деникинской оккупации. Восстание охватило настолько значительную территорию, что Деникин вынужден был в самый кульминационный момент, когда его части уже стояли под Москвой, перебросить в Дагестан лучшие части с Царицынского фронта, в том числе и дивизию Эрдели.

Во второй половине марта повстанческая армия Свободы перешла в наступление. 20 марта 1920 года была занята Темир-Хан-Шура, 25 марта – Дербент, и 30 марта – Порт-Петровск.

2 апреля в Дагестан вошел экспедиционный конный корпус ХI Красной Армии под командованием Смирнова.

11 апреля Совет Обороны Северного Кавказа и Дагестана в связи с повсеместной советизацией и созданием уже республиканских ревкомов по Северному Кавказу прекратил свою деятельность, образовав Даг. ревком. Его председателем стал Дж. Коркмасов.

28 апреля 1920 года временный ревком Азербайджана во главе с Н. Наримановым, захватив власть в Баку и низвергнув муссаватское правительство, провозгласил Азербайджан независимой Советской республикой. Не имея никаких возможностей эту власть удержать, группа азербайджанских коммунистов, входящих в состав ВРК Азербайджана, обратилась с телеграммой к Ленину о вступлении в братский Союз с РСФСР и немедленном оказании военной помощи. Эта помощь, по указанию Советского правительства, возлагалась на заблаговременно подготовленные и сосредоточенные приказом командующего Кавказским фронтом Тухачевским и члена РВС Орджоникидзе, находившихся тогда в Порт-Петровске, вдоль западного побережья Каспийского моря, всех наличных сил ХХ и ХI армий и морским десантом силами Каспфлота под командованием Роскольникова. Ближайшей целью операции ко времени сосредоточения всех сил в районе Дербента было овладение Баку.

С 1 по 9 сентября в Баку прошел первый съезд Советов народов Востока под эгидой Исполкома Коминтерна и ЦК РКП (б). Был образован «Совет пропаганды и действия на Востоке», в задачи которого входила дальнейшая революционизация народов востока. В это же время в Тифлисе состоялось совещание лидеров II Интернационала. Это происходило на фоне общей активизации стран Антанты, объединяющих действия нескольких западно-европейских государств против Советской республики; предполагалась высадка десанта Врангеля на Кубани и Черноморье.

Поддержанные Антантой, активизировали свою деятельность Грузинское (меньшевисткое) и Армянское (дашнакское) правительства демократических республик, провозгласивших свою независимость еще в 1918 году и находящихся с Россией в отношениях, сформированных на основе двухсторонних отношений этих стран.

В условиях продолжавшейся тенденции советизации Кавказа и усиления распространения ЦК РКП(б) своего абсолютизма на эти республики, ими предпринимались активные действия в поисках возможностей, связанных с получением эффективной поддержки со стороны стран Антанты.

В октябре-ноябре 1920 года советизация ширилась по всему Северному Кавказу. В преддверии готовящихся к проведению чрезвычайных съездов народов Дагестана и Терека, связанных с образованием, а затем и конституционном закреплении новых государственных образований, вспыхнул антисоветский мятеж во главе с Нажмуддином Гоцинским, ставшим политическим лидером восстания.

Сразу же после совещания лидеров II Интернационала в Тифлисе отряды из числа приверженцев Гоцинского, организованные в Грузии, вооруженные на ее территории, перешли границу и, почти не встречая сопротивления, двинулись в глубь Дагестана.

К декабрю 1920 г. в руках восставших находилась значительная территория от Гуниба и Кумуха до Главного Кавказского хребта и северо-западной части Дагестана.

На горском съезде в Левашах командирами партизанских отрядов был поднят вопрос о предоставлении им возможности самим «разобраться» с повстанцами. В то же время неумолимо заработала военная машина Красной армии. Отрядами красных партизан и подразделениями Красной армии повстанцы были отброшены к границам Грузии.

Однако идейные и классовые противоречия не исчезли. Не скоро еще наступит то время, когда эта человеконенавистническая теория, раздутая партией большевиков в борьбе за власть, поддерживавшая этот костер, пламя которого, как стихийное бедствие, уже в мирное время поедало даже невинных единомышленников и привело к неисчислимым трагическим последствиям, исчезнет, как химера.

В этом калейдоскопе событий принимал участие и выходец из аула Кудали Дагестанской области полковник императорской Российской армии Магомед Джафаров.

Блестящий офицер, герой Первой мировой войны, талантливый военный специалист, он прибыл в Дагестан в сложное время установившегося двоевластия в России. Джафаров стал во главе Дагестанского конного полка, тогда, пожалуй, единственно солидной и наиболее организованной военной структуры в крае.

В той сложной и противоречивой обстановке верх чаще брали человеческие симпатии этого благородного человека. Его воинское формирование приковывало внимание многих лидеров политических партий и групп. Но вместе с тем Джафаров, как человек чести, был верен своим принципам. Как истинному сыну своего народа, бесконечно любящему Дагестан, ему претило то или иное внутреннее противоборство среди своего немногочисленного народа.

Находясь в самой гуще событий, полковник Джафаров оставил нам подробные описания конкретных обстоятельств и отдельные заметки, являющиеся бесценными свидетельствами того времени, помогающие нам сегодня лучше понять и сформировать свое представление и отношение к тем или иным событиям, сделать выводы о том или ином образе, понять внутренний мир конкретной исторической личности.

Вспоминая о встрече с Коркмасовым и Хизроевым на петровском вокзале летом 1917 г., он, например, сообщал: «Февральская революция захватила меня на фронте. На вокзале из Петровска в Шуру никто меня, кроме жены, не встретил. Перед отъездом из Петровска в Шуру на вокзале встретил Коркмасова и Хизроева… За завтраком разговорились о текущих событиях, о революции. Деталей разговора теперь уже не помню, но хорошо сохранились в памяти слова Коркмасова, что он видал много революций, знает их по описаниям, но того, что в России происходит, он нигде не видел и считает это недопустимым. Как дагестанец, сказал он, я поспешил сюда, чтобы по мере сил помешать разгулу безобразий и извращений».

Этот факт – наглядное доказательство того, что Коркмасовым и его друзьями и соратниками Дахадаевым, Хизроевым, Тахо-Годи, Ковалевым, Зульпукаровым двигала не какая-то отдельно взятая пресловутая партийность или идейность, а осознание необходимости быть полезными своему народу.

Не менее интересные беспристрастные факты он сообщает нам об одной из центральных политических фигур в Дагестане, каковой являлся Н. Гоцинский. Рассказывая о нем и о его семье, он во многом разрушает, казалось бы, устоявшиеся стереотипы и представления.

Всем хорошо известна книга А. Тахо-Годи «Революция и контрреволюция в Дагестане», являющаяся по всеобщей оценке специалистов энциклопедией гражданской войны.

Представляется, что взгляд Джафарова на эти же события под несколько иным углом зрения не менее ценен. Благодаря его повествованию нам легче во всей совокупности данных будет разобраться в сложных и противоречивых, героических и трагических страницах нашей отечественной истории.

Оставаясь дагестанцем, он хотел остаться и вне политики. Его колеблющиеся политические симпатии и взгляды, к которым, возможно, он как военный и не стремился, скорее, и явились определяющими в бурно меняющейся политической жизни того времени.

Однако, возможно, что именно благодаря этим его качествам не пролилась большая, чем та, которая имела место, кровь в Дагестане.

Весь его жизненный путь и конец свидетельствуют о его любви к людям, за которых он, не страшась, вступался, даже находясь уже в советских застенках.

Анатолий Коркмасов

Хаджи Мурад Доного

Судьба

Биографический очерк

3 ноября 1937 года. Сиблаг. Сусловское отделение. На приказ «Лицом к стене!» из 17-ти заключенных, приведенных на казнь, один не повернулся. Повторному приказу он также не подчинился, после чего раздался залп. Так был расстрелян полковник российской армии, дагестанец Магомед (Магома) Джафаров.

Он родился 1 апреля 1884 году в сел. Кудали Гунибского округа в семье царского офицера Джафара Хаджи, чей отец служил наибом у имама Шамиля. В 1890 году двоих своих сыновей – одногодок Магомеда и Шапи (у Джафара Хаджи была большая семья: 3 жены и 9 детей) – отец определил в Темир-Хан-Шуринское реальное училище. Завершив учебу, Магомед Джафаров поступает всадником-добровольцем во 2-й Дагестанский конный полк, и уже 2 декабря 1905 г. «За отличия в делах с японцами» он был награжден знаком Военного ордена (Георгиевский крест) 4 степе ни. По окончании войны Джафаров командирован в Елисаветградское кавалерийское училище, куда был зачислен юнкером. Училище он окончил в 1907 году, и в чине хорунжего был назначен в 1-й Нерчинский полк Забайкальского казачьего войска. С началом Первой мировой войны М. Джафаров переводится в 1-й Дагестанский конный полк. Сохранился его наградной лист, датированный 25 мая 1915 года, согласно которому «поручик Конно-Дагестанского полка Маго мед Джафаров», занимавший должность начальника конвоя при командире 3-го Кавказского армейского корпуса гене рале В.И. Ирманове, представлялся к ордену Св. Анны 2 ст. с мечами. До этого он уже имел 4 ордена: Св. Анны 4 ст. с надписью «За храбрость» (1915), Св. Анны 3 ст. с мечами и бантом (1914), Св. Станислава 2 ст. с мечами (1914), Св. Владимира 4 ст. с мечами и бантом (1915). Затем было Георгиевское оружие, другие награды, чин полковника, блестящая карьера.

Со своей будущей супругой Еленой Ивановной Гогоберидзе Джафаров по знакомился в Темир-Хан-Шуре, где было свое маленькое светское общество, по тем временам весьма цивилизованное. В те времена на Кавказе было немало сосланных вольнодумцев, как военных, так и штатских, что, безусловно, влияло на жизнь и взгляды Шуринского общества. Общение в том обществе складывалось по интересам и по принадлежности к тому или иному классу.

М. Джафаров хорошо знал Н. Тарковского, Н. Гоцинского, Д. Коркмасова, М. Дахадаева и многих других известных деятелей того времени. Каждая группировка старалась привлечь образованного кадрового офицера на свою сторону, ценя его военные знания и личные качества.

Революция 1917 года внесла смятение в жизнь многих в России, в том числе и в жизнь полковника М. Джафарова.

Полковник наотрез отказался от приглашений М. Дахадаева и Д. Коркмасова к сотрудничеству. Он не воспринимал всерьез Горское правительство, правительство гене рала М. Халилова, с сомнением принял приглашение Н. Гоцинского к борьбе против большевиков и потом отошел от него.

После ухода турок из Дагестана (декабрь 1918) распоряжением Горско го правительства Джафаров был назначен губернатором и командующим войсками Чечни. К тому времени Грозный был уже занят Добровольческой армией, а дальнейшее продвижение ее в глубь Чечни было приостановлено. Виной ему был полковник Джафаров, который дал бой деникинцам. Антон Иванович Деникин плохо скрывал раздражение при встрече на переговорах с кудалинцем, высказав ему: «…По Вас, Джафаров, плачет веревка». Со своей стороны добровольцы предлагали полковнику должность правителя Чечни, от которой тот от казался.

После отставки Горского правительства (май 1919) Джафаров – командир 1-го Дагестанского конного полка, воюет на царицынском фронте, сохранив полк, приводит его в Дагестан.

Джафарова ценили. Известно, напри мер, что глава английской миссии на Северном Кавказе полковник Роуландсон предлагал Кудалинцу уехать с ним в Индию, где обещал хорошую военную должность. Как бы сложилась судьба блестящего российского офицера, воспользуйся он этим предложением? Но Джафаров считал, что не имеет права покинуть Дагестан в это тяжелое смутное время.

«По уходу Доброармии и установлению в Дагестане Советской власти я все время жил в горах и никуда не вы езжал, хотя и имел возможность, как и мои сослуживцы, уехать в Грузию, – пи сал позже Джафаров в докладной советским властям. – Уговоры населения не дали мне возможность выехать» (Докладная полковника М. Джафарова. Частное собрание). Джафаров вынужден был принять предложение Н. Гоцинского и К. Алиханова об участии в восстании, да и его непринятие советской власти сыграло свою роль. Он участвовал в операциях у Карадахского моста, в Гоцатле, у Аракани, Ботлиха, в Гигатле, Гоцалухе, в Андийском округе, Гергебиле. «Среди главарей дагестанского восстания [он] был наиболее знающий военное дело, и поэтому командовал всеми вооруженными силами повстанцев», – та кую характеристику Джафарову давал начальник дивизии А. Тодорский, участник боевых событий (Тодорский А. Красная армия в горах. М., 1924. С. 54).

Затем началось отступление. За го лову Джафарова большевики обещали большое вознаграждение, а потом ре шили арестовать его жену Елену Ивановну с сестрой. Их погнали в Петровск, а оттуда в бакинскую тюрьму. Там молодых женщин заставляли мыть полы в камерах, где расстреливали офицеров и других «врагов революции». Коммунисты действовали грамотно. Узнав об аресте жены, Джафаров тайно прибыл в Темир-Хан-Шуру и явился в ЧК. Его не расстреляли и не посадили в тюрьму благодаря вмешательству М. Хизроева. Он представил Джафарова председателю Реввоенкома Н. Подвойскому как очень способного военного и поручился за его лояльность советской власти. Н. Подвойский поверил полковнику и вывез его из Дагестана в Москву. Шел 1921-й год.

Георгиевский кавалер Магомед Джафаров.

Сначала все складывалось неплохо. По рекомендации Н.И. Подвойского М. Джафаров работал преподавателем при Главной военной школе физического образования трудящихся. Был членом Комиссии по переводу войск на милиционную систему и др. Об этом подробно изложено в его автобиографии. В течение 1922–1932 гг. периодически оставался без работы. Зачастую ем у припоминали «белогвардейское прошлое». Единожды отказавшись от противостояния с советской властью, М. Джафаров хотел иметь такую работу, где бы пригодились его знания, быть полезным семье и обществу. Но, увы, времена были трудные.

В 1931 году Джафаров арестован в Казахстане, где работал бракером по приемке лошадей для Наркомторга СССР, и осужден по ст. 109 сроком на 4,5 года, но был выпущен досрочно «за хорошую работу и примерное поведение».

В конце 1932 года он вернулся в Москву и был принят на работу вольнонаемным инспектором транспортного отдела Дмитлага ОГПУ.

Из воспоминаний дочери Джафарова Эльмиры:

«В период с ноября 1932 по февраль 1933 года 2-3 раза в месяц за отцом приезжала машина, его отвозили на Лубянку и поздно ночью привозили до мой. Оттуда он возвращался крайне рас строенным, и однажды сказал брату, что его скоро арестуют. На Лубянке с ним вел разговор Ягода, предлагавший ему выехать на нелегальную работу в Польшу, где в то время находились Хан Аварский (представитель и родственник Нажмуддина Гоцинского. – Д.X.М.) и многие бывшие царские офицеры, которых отец хорошо знал. Ягода сказал, что ему известно о трудностях и нужде семьи, и в случае согласия отца обещал хорошее обеспечение. Отец ответил отказом, и Ягода со злобой сказал ему: “Поду майте, Джафаров, я даю Вам срок или сгною Вас, у меня есть на это силы”» (Частное собрание).

В марте 1932 г. Джафарова арестовали, затем отправили в Дагестан, где ему было предъявлено обвинение в участии и руководстве контрреволюционным движением в Дагестане в конце 1930 – начале 1931 гг., т. е. в период, когда он был в командировке в Казах стане, сидел там в тюрьме и ни с кем из дагестанцев не встречался и не переписывался.

Постановлением Тройки при ОГПУ СКК ДАССР от 13 ноября 1933 г. Джафаров был осужден по ст. 58–2 УК РСФСР и приговорен к 10 годам лишения свободы и отправлен этапом в Сусловское отделение Сиблага ОГПУ.

В письмах из лагеря с 1933 по 1937 гг. Джафаров ходатайствовал в высшие инстанции об освобождении, заявлял о своей невиновности. Пожелтевшие листки писем, бережно хранимые младшей дочерью полковника, фотографии, справка о реабилитации – вот и вся жизнь.

«Мой двоюродный брат со стороны отца Башир Магомедович Пиртузилов скрупулезно изучил все доку менты, касающиеся обвинения отца, подготовил аргументированное прошение о реабилитации, – рассказывает Э.М. Джафарова. – Постановлением Президиума Верховного суда ДАССР от 30.11.1979 г. постановление Тройки от 13.11.1933 г. в отношении М. Джафарова было отменено, и дело против него производством прекращено за недоказанностью обвинения. Мне жаль, что судьба моих родителей сложилась так неудачно. Но и судьба страны была тоже нелегка. Принимая все, как есть, самое основное – это честь и достоинство, что было основой семьи, и насколько мне удавалось, я этому следовала» (Частное собрание).

И все-таки Джафарову «повезло». В неволе над ним не издевались и не унижали его достоинство. Тогда как его близкие друзья Муслим Атаев, Гамид Далгат и другие, связавшие свои судьбы с большевизмом, награжденные советской властью боевыми орденами, были арестованы и погибли в тюрьме от пыток в страшных мучениях.

Магомед Джафаров. Полковник Российской императорской армии. У него была сложная судьба и сложный характер. Последнее, вероятно, и определяло первое.

Кудали. Современный вид.

Архивные документы

Хаджи Мурад Доного

Послужной список

помощника командира 3 сотни Дагестанской

постоянной милиции, капитана милиции

Джафар Хаджи Джафар Оглы

(отец Магомеда Джафарова. – Ред.)

Составлен 30 января 1913 г.

Ф.И.О. Чин: Капитан милиции Джафар Хаджи Джафар оглы.

Должность по службе: Помощник командира 3-й сотни Дагестанской постоянной милиции.

Когда родился: В 1843.

Из какого звания происходит и какой губернии уроженец: из почетных узденей селения Кудали, Дагестанской области

Вероисповедание: магометанское.

Где воспитывался: в доме родителей.

Получаемое на службе содержание: жалованье – 507 руб. в год.

Ордена и знаки отличия: Кавалер орденов: Св. Владимира 4-й ст. и Св. Станислава 2 и 3-й степеней. Имеет знак отличия Военного Ордена 4-й ст. под № 2880 и медали: серебряная – в память царствования Императора Александра Третьего, такую же – с надписью «за спасение погибавших» для ношения на груди на Владимирской ленте, светло-бронзовую – в память Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. и темно-бронзовую – за труды по 1-й всеобщей переписи населения в 1897 г.

Прохождение службы

1865 г. 17 июня В службу вступил всадником в Дагестанскую постоянную милицию.

1878 г. 28 ноября За отличие, проявленное в делах с мятежниками 2-го ноября 1877 г. у сел. Согратль, награжден знаком Военного Ордена 4-й ст. под № 2880, о чем объявлено в приказе по Кавказской армии и Кавказскому округу за № 693.

1878 г. 27 марта Назначен депутатом Гунибского окружного суда.

1881 г. 11 апреля Отчислен от должности депутата Гунибского окружного суда.

1881 г. 24 сентября За военное отличие награжден званием юнкера милиции приказом по Кавказской армии и кавказскому военному округу за № 234.

1885 г. 1 ноября Определен урядником дополнительной стражи Казахского уезда Елисаветпольской губернии.

1887 г. 13 марта Назначен Правительственным старшиной Татлинского сельского общества Казахского уезда.

1887 г. 21 августа Переведен тем же званием в Дашсалаганское общество того же уезда.

1888 г. 20 июля Назначен дистанционным начальником земской стражи Казахского уезда.

1888 г. 8 декабря За отличие по службе произведен в прапорщики милиции.

1890 г. 9 марта Согласно прошению, уволен с должности дистанционного начальника земской стражи.

1890 г. 1 апреля Награжден орденом Св. Станислава 3-й ст., для не христиан установленным.

1890 г. 4 июля Высочайшим приказом назначен и.д. Докузпаринского наиба Самурского округа.

1893 г. 6 февраля Предписанием Военного Губернатора Дагестанской области от 26 января 1893 г. за № 1229 назначен и.д. Лучекского наиба, каковую должность исправлял по 12 июля 1894 г.

1894 г. 30 августа Высочайшим приказом, состоявшимся 30 августа 1894 г., за отличие по службе произведен в чин подпоручика милиции.

1895 г. 6 ноября Приказом по военно-народному управлению Кавказского края от 6 ноября 1895 г. за № 42 назначен и.д. Тилитль-Гидатлинского наиба Гунибского округа.

1895 г. 28 ноября Исключен из списков окружного управления и впредь до отправления к новому месту служения оставлен в прикомандировании к сему же Управлению.

1895 г. 9 декабря Сдал должность Докузпаринского наиба.

1895 г. 14 декабря Отправился к месту нового служения.

1896 г. 14 мая Высочайшим приказом за отличие по службе произведен в поручики милиции.

1896 г. 22 сентября Всемилостивейше пожалован орден Св. Владимира 4-й ст.

1897 г. 13 февраля Награжден серебряной медалью в память царствования Императора Александра III.

1897 г. 11 июля Награжден темно-бронзовой медалью за труды по 1-й всеобщей переписи населения в 1897 г.

1900 г. 25 февраля Приказом по военно-народному управлению Кавказского края от 25 февраля 1900 г. за № 14 назначен депутатом Дагестанского народного суда.

1900 г. 22 марта Предписанием Военного Губернатора дагестанской области от 22 марта 1900 г. за № 4724 разрешено остаться при исполнении прежних обязанностей и.д. Тилитль–Гидатлинского наиба впредь до прибытия начальника Тилитль-Гидатлинского участка.

1901 г. 1 января Высочайшим приказом по военному ведомству за отличие по службе произведен в штабс-капитаны милиции, со старшинством с 6 декабря 1900 г.

1901 г. 18 июня Согласно предписанию Военного Губернатора Дагестанской области от 18 июня 1901 г. за № 10510 командирован в распоряжение начальника Аварского округа для временного исправления должности начальника Койсубулинского участка.

1901 г. 28 июля Приказом по военно-народному управлению Кавказского края за № 40 назначен и.д. помощника начальника Ункратль-Дидоевского участка Андийского округа.

1902 г. 26 сентября – 1903 г. 1 февраля  Временно и.д. Начальника Ункратль-Дидоевского участка.

1904 г. 10 мая Приказом по военно-народному управлению Кавказского края от 10 мая 1904 г. за № 33 назначен помощником Начальника Каратино-Технуцальского участка Андийского округа.

1904 г. 5 декабря Таким же приказом за № 106 назначен и.д. начальника Тилитль-Гидатлинского участка Гунибского округа.

1905 г. 18 мая За оказанный им подвиг человеколюбия Всемилостивейше пожалована серебряная медаль с надписью «за спасение погибавших» для ношения на груди на Владимирской ленте.

1905 г. 3 июня На основании предписания Военного Губернатора Дагестанской области от 3 июня 1905 г. за № 9327, сверх прямых своих обязанностей временно заведовал Тлейсерухским участком того же округа с 18 июня по 1 августа 1905 г.

1905 г. 6 декабря Высочайшим приказом за отличие по службе произведен в капитаны.

1909 г. 7 октября Приказом по Управлению Наместника Его Императорского Величества на Кавказе от 7 октября 1909 г. за № 222 перемещен на должность Начальника Кутур-Кюринского участка Кюринского округа.

1909 г. 27 октября Выбыл к новому месту служения.

1910 г. 6 декабря Высочайшим приказом за отлично-усердную службу награжден орденом Св. Станислава 2-й ст.

1911 г. 23 ноября Приказом по управлению Наместника Его Императорского Величества на Кавказе за № 323 назначен помощником командира 3-й сотни Дагестанской постоянной милиции.

Дом в Кудали, где родился Магомед Джафаров.

1913 г. 11 марта Высочайшим приказом о чинах военных по иррегулярным войскам, состоявшимся в 10 день августа 1913 г., уволен от службы за болезнью с пенсией с 11 марта 1913 г.: из Государственного казначейства по 345 руб. в год за установленным вычетом и из эмеритальной кассы военно-сухопутного ведомства по 295 руб. в год, а всего 640 руб. в год, с производством таковой из Темир-Хан-Шуринского казначейства. В гражданской службе и по выборам дворянства не служил, Всемилостивейших рескриптов и Высочайших благоволений не получал.

Бытность вне службы

Был в отпусках: в 28-дневном (1 февраля 1889 г. – 1 марта 1889 г.). Ввиду болезни возвратился из отпуска (24 апреля 1889 г.). Причина просрочки признана уважительной.

В 1-месячном (1 декабря 1892 г. – 1 января 1893 г.). Возвратился 25 января 1893 г. Причина просрочки ввиду болезни признана уважительной.

В 28-дневном отпуску (26 декабря 1894 г. – 23 января 1895 г.). Возвратился в срок.

В 1-месячном (27 января 1903 г. – 27 февраля 1903 г.).

В 10-дневном (26 августа 1904 г. – 5 сентября 1904 г.).

В 28-дневном (25 апреля 1912 г. – 26 мая 1912 г.)

Больным, пользующимся на квартире (26 мая 1912 г. – 30 ноября 1912 г.).

Семейное положение

Женат:

1) на дочери жителя сел. Кудали Бике Лабазан Хаджияв кизы;

2) на дочери жителя сел. Дарада Патимат Мурад Берцинав кизы;

3) на жительнице сел. Тилитль Патимат Ханила кизы.

Имеет детей:

• от 1-й жены сыновей: Хусейнилав (1872), Омар (1874), Магомед (1886); дочерей: Патимат (1878), Загидат (1882);

• от 2-й жены сыновей: Магомед Шефи (1887), Магомед Ага (1890);

• от 3-й жены сыновей: Гази Магомеда (1 января 1902), Ахмед Наби (15 декабря 1904); дочь Райханат.

Вторая жена Патимат Мурад Берцинав кизы умерла в 1892 г.

Сыновья Магомед и Магомед Шефи состоят на военной службе: первый – поручиком и второй – штабс-капитаном. Обе дочери находятся замужем. Две жены и остальные дети находятся при нем. Имеет родовое имение 10 пахотных полей в сел. Кудали.

В походах и делах находился при подавлении восстания в Дагестане (17 мая 1877 г. – 3 ноября 1877 г.). Причем был в следующих делах и переделках: 17 мая – дело с мятежниками у сел. Сиух; 8, 9, 10, 11, 14, и 15 июня дела и переделки с мятежниками в Иланаевском ущелье у сел. Шеитль в Шальянском лесу и у сел. Катиятль; 16, 17 и 18 июля обложение и взятие Акиндинских завалов и сел. Асахо; 26, 27 и 28 августа перестрелка частей отряда с партией Умма Дуева; 5 сентября перестрелка с мятежниками того же отряда у Георгиевского (Салтинского) моста и на Салтинских высотах; с 9 по 12 сентября – дела с мятежниками колонны Темир-Хан-Шуринского отряда под начальством полковника Тер-Асатурова у сел. Леваши; 19 октября – дело Дагестанского отряда, под начальством генерал-лейтенанта Петрова и непосредственным руководством генерал-адъютанта князя Меликова у сел. Цудахар; 2 и 3 ноября дело того же отряда у аула Согратль. Ранен и контужен не был. Особых поручений, сверх прямых обязанностей, по Высочайшим повелениям и от своего начальства не имел.

Могила (на переднем плане) Джафара Хаджи, отца М. Джафарова в сел. Кудали.

Наказаниям или взысканиям, соединенным с ограничениями в преимуществах по службе, не подвергался. В случае означенного офицера не было обстоятельств, лишающих права на знак отличия беспорочной службы или отдаляющих срок выслуги к сему знаку. В чем подписью и приложением казенной печати удостоверяется.

г. Темир-Хан-Шура Дагестанской области, ноября 30 дня 1913 г.

ЦГА РД. Ф. 2. Оп. 12. Д. 56. Л. 179.

Данные по службе отца Магомеда Джафарова

М.Джафаров

Военному Губернатору Дагестанской области

21 июля 1900 г. № 1669

Укрепление Гуниб Дагестанской области

Рапорт

Честь имею донести Вашему Сиятельству, что вновь назначенный Высочайшим приказом 7 июня с. г. и. д. Начальника Тилитль-Гидатлинского участка Поручик Пиралов 8 сего июля к месту служения прибыл и принял участок от временно и.д. Поручика Джафарова.

За начальника Округа Подполковник Тарарин.

ЦГА РД. Ф. 2. Оп. 1. Д. 137. Л. 22.

Военному Губернатору Дагестанской области

Управление Гунибского округа 20 мая 1900 г. №1143

Рапорт

Вследствие предписания Вашего Сиятельства от 13 сего мая за № 7345, честь имею донести, что все участковые Начальники вверенного мне Округа как переименованные из наибов находились на местах за исключением только одного Тилитль-Гидатлинского, назначения на место которого до настоящего времени не имеется, должность же его временно исправляет с разрешения Вашего Сиятельства бывший Тилитль-Гидатлинского участка наиб Поручик Джафаров.

Начальник округа Полковник подпись.

ЦГА РД. Ф. 2. Оп. 1. Д. 137. Л. 5.

Магомед Джафаров на военной службе

В Российском государственном военно-историческом архиве имеются две краткие записки о его службе, датированные 17 ноября 1912 г. и 22 декабря 1914 г., переписка о переводах Джафарова в другие воинские части, наградной лист М. Джафарова от 25 мая 1915 г.

Согласно документам, М. Джафаров родился 1 апреля 1884 года. Сын прапорщика сел. Кудали Гунибского округа Дагестанской области. Вероисповедания магометанского. Окончил курс в Темир-Хан-Шуринском реальном училище.

В военную службу вступил всадником-добровольцем во 2-й Дагестанский конный полк – 21 июня 1905 г. За отличия в делах с японцами награжден 2 декабря 1905 г. знаком Военного ордена (Георгиевский крест) 4 степени, № 184485. Командирован в Елисаветградское кавалерийское училище для поступления – 5 сентября 1905 г. (то есть сразу по заключении мирного договора с Японией. – Ред.); прибыл и зачислен юнкером рядового звания – 29 сентября 1905 г. Произведен в унтер-офицеры 12 июня 1906 г. По окончании училища по 2 разряду произведен 14 июня 1907 г. в хо рунжие с назначением в 1-й Нерчинский полк Забайкальского казачьего войска. Прибыл в полк 18 августа 1907 г. и 24 августа назначен младшим офицером в 3-ю сотню. С 3 по 18 сентября 1907 г. находился в командировке на прииске Рубинова для поимки хунхузов.

По климатическим условиям прикомандирован к Дагестанскому конному полку – 26 ноября 1908 г.; прибыл в Дагестан – 15 декабря 1908 г. (пожалован нагрудными знаками в память 50-летия покорения Восточного Кавказа – 25 августа 1909 г.; расформированной Кавказской конной бри гады (состояла в основном из горцев Северного Кавказа и казаков, участвовала в русско-японской войне 1904-1905 гг. – Ред.) – 22 августа 1909 г.

Откомандирован обратно в 1-й Нерчинский полк – 4 января 1910 г.; прибыл – 7 июня 1910 г. В испытаниях на скачках на призы Военного министерства б августа 1910 г. взял второй приз. Со скачек вернулся 3 октября 1910 г. Приз получил 28 мая 1911 г. Произведен в сотники – 5 октября 1911 г. (старшинство в чине с 14 июня 1911 г.).

РГВИА. Ф. 400. Оп. 9. Д. 34663. Лл. 28–29 об. Д. 35866. Л. 13.

Семейное положение: женат первым браком на дочери отставного генерала, девице Елене Ивановне Гогоберидзе (вероисповедания лютеранского. Здесь, видимо, ошибка. Семейство Гогоберизде исповедовало православие грузинского толка. – Ред.).

Детей нет (по состоянию на конец 1912 г.).

«Приглашение» Дагестанского конного полка.

М. Джафаров стремится вернуться на Кавказ. 27 июля 1912 г. офицерское собрание Осетинского конного дивизиона дает согласие на его перевод.

РГВИА. Ф. 400. Оп. 9. Д. 34663. Л. 29.

23 августа 1912 г. Джафаров подал ходатайство на имя командира 3-го Кавказского армейского корпуса о переводе в дивизион «для сближения с ближайшими родственниками: матерью, проживающей в сел. Кудали Гунибского округа Дагестанской области, и младшим братом, воспитывающимся в Темирханшуринском реальном училище, которые нуждаются в моей поддержке» (Там же. Л. 24).

17 ноября 1912 г. командир 1-го Нерчинского полка Забайкальского казачьего войска уведомил командира Осетинского конного дивизиона полковника С.Т. Мальсагова (видный ингушский военачальник, с 1915 г. – генерал-майор, командир 1-го Дагестанского конного полка, кавалерийской бригады и сводного отряда из трех родов войск, действовавшего на Юго-Западном фронте; в 1919-1920 гг. – правитель Ингушетии и ее представитель при штабе Добровольческой армии А. И. Деникина. – Ред.) о согласии на перевод М. Джафарова (Там же. Л. 26).

28 декабря 1912 г. свое «добро» дал начальник Уссурийской кон ной бригады, в которую входил 1-й Нерчинский казачий полк (Там же. Л. 31-31 об.).

18 февраля 1913 г. последовал вы сочайший приказ о военных чинах, которым Джафаров, «по национальности лезгин» (так называли раньше коренных жителей Дагестана. – Ред.), переводился в Осетинский конный дивизион. Мотивировка перевода была чисто официальной: в связи с нехваткой обер – (младших) офицеров в дивизионе и сверхкомплектом их в полках Забайкальского казачьего войска. При переводе казачий чин сотника был заменен Джафарову на чин армейский – поручика (Там же. Л. 34-37 об.).

После начала Первой мировой войны, 26 ноября 1914 г., Магомед Джафаров подал рапорт о переводе в 1-й Дагестанский конный полк. Свою просьбу Магомед мотивировал тем, что он слу жил ранее в этом полку, «сам из горцев Дагестана» и «знаком со всеми обычаями», владеет «несколькими туземными языками». Джа фаров выразил уверенность, что, служа в этом полку, принесет «больше пользы царю и Отечеству».

РГВИА. Ф. 400. Оп. 9. Д. 35866. Л. 3–3 об.

Ходатайство было поддержано на самом высоком уровне (вплоть до командующего 3-й армией Юго-Западного фронта) и высочайшим приказом о чинах военных 29 января 1915 г. М. Джафаров был переведен в 1-й Дагестанский кон ный полк (Там же. Л. 5-8).

М. Джафаров (справа). Австрийский фронт. 1915–1916 гг.

М. Джафаров с супругой на пикнике.

Сохранился наградной лист М. Джафарова, датированный 25 мая 1915 года. Согласно этому документу, «поручик Конно-Дагестанского (1-го Дагестанского конного) полка Магомет Джафаров», занимавший должность начальника конвоя при командире 3-го Кавказского армейского корпуса генерале от артиллерии В.А. Ирманове, представлялся к ордену Св. Анны 2 степени с мечами. До этого он уже имел четыре ордена: Св. Анны 4 ст. с надписью «За храбрость» (1914), Св. Анны 3 ст. с мечами и бантом (1915). Св. Станислава 2 ст. с мечами (1914), и Св. Владимира 4 ст. с мечами и бантом (1915).

В деле имеется описание подвига М. Джафарова, за который он представлялся к награде. 21 апреля 1915 г., во время отступления 3-й армии под натиском австро-германских войск из Галиции (Горлицкий прорыв), связь между частями 3-го Кавказского армейского корпуса была утеряна. Командир корпуса послал Джафарова в район деревень Лазы, Особницы и Нарклов для связи с 207-м пехотным Новобаязетским и 322-м пехотным Клязьминским полками. Обнаружив в Нарклове батальон 207-го полка под командованием штабс-капитана Вагнера, М. Джафаров передал ему приказание генерала В.А. Ирманова окопаться у высоты 349 и удер живать занимаемую позицию. В деревне Пусто-Воля Магомед нашел командира 322-го полка, сообщил ему о расположении частей 207-го полка и именем командира корпуса приказал прикрыть их правый фланг. Найдя в Особнице командира 207-го полка полковника Карася, Джафаров доложил ему оперативную обстановку и передал требование Ирманова «держаться во что бы то ни стало». По дороге в штаб корпуса М. Джафаров сумел установить связь также с руководством 52-й артиллерийской бригады и 52-й пехотной дивизии. Благодаря проявленной Джафаровым с риском для жизни под огнем не приятеля «разумной инициативы» связь между частями корпуса была восстановлена, что дало возможность «наладить оборону и задержать наступление противника до вечера следующего дня».

Письмо-открытка Гулюши Тарковской (жена Нух Бека Тарковского) Магомеду Джафарову: «Милый Магома! Спасибо за память 1-го ноября. Вы не знаете, как я рада, что Леля (Елена – жена М. Джафарова. – Ред.) здесь. Она мне заменяет сестер, без которых я очень скучаю. Вчера она получила депешу от Вас, что Вы подали докладную. Желаю Вам успеха в этом, так же, как и во всем, кроме, конечно, успеха у дам. Это уже в интересах моей Лельки. Когда же приедете в Шуру? Целую Вас. Любящая Вас Гулюша. Ставрополь / Кавк. Осетинский дивизион. Поручику Магоме Джафарову».

РГВИА. Ф. 400. Оп. 12. Д. 26983. Л. 567–569.

К описанию подвига М. Джафарова прилагались показания штабс-капитана Вагнера и полковника Карася, а также рапорт самого Джафарова командиру корпуса В.А. Ирманову, датированный 21 апреля 1915 г., 23 час. 45 мин. (Там же. Л. 570-572 об.).

Награды М.Джафарова

Знак отличия Военного ордена для иноверцев.

Нагрудный знак в память 50-летия завершения Кавказских войн.

Орден святого Станислава 2-й степени с мечами.

Орден святой Анны 4-й степени «За храбрость».

Орден святого Владимира 4-й степени с мечами и бантом.

Георгиевское оружие «За храбрость».

26 сентября 1915 г. из штаба 3-го Кавказского армейского корпуса в штаб 3-й армии ушло представление о награждении поручика М. Джафарова вместо ордена Св. Анны 2 степени с мечами Георгиевским оружием. Высочайшим приказом о чинах военных от 24 января 1917 г. было утверждено пожалование штабс-ротмистру (дата производства в этот чин не указана. – Ред.) 1-го Дагестанского конного полка М. Джафарову Георгиевского оружия за то, что «21 апреля 1915 г., во время отхода 3-й армии, когда части 3-го Кавказского и 10-го армейских корпусов потеряли, ввиду спешного ночного отступления, всякую связь между собою при полной неизвестности, что дальше предстоит им делать, восстановил связь между этими частями под сильным и действительным огнем противника, передал им приказание командира корпуса, где надо занять позицию, и тем дал возможность частям этим задержать натиск превосходных сил противника, чем был обеспечен отход других частей и занятие ими новой позиции».

Гогоберидзе Иван Зурабович – тесть М. Джафарова.

К сожалению, ввиду плохой сохранности документов 1-го Дагестанского конного полка, описать боевую деятельность М. Джафарова в 1916 г. (Брусиловский прорыв) и 1917 г. не представляется возможным.

Материал подготовил научный сотрудник РГВИА, кандидат исторических наук

И.В. Карпеев

Гогоберидзе Иван Зурабович

Согласно послужному списку, датированному 3 июня 1889 года, происходивший из дворян Кутаисской губернии И.3. Гогоберидзе родился 6 декабря 1832 г. Вероисповедания православного. Воспитывался в частном учебном заведении.

1849 г. 6 октября – вступил на службу рядовым в 81-й пехотный Апшеронский полк с прикомандированием на один год к Кавказскому учеб ному батальону.

1852 г. 1 мая – за отличие в делах с горцами на Гамашинских высотах произведен в унтер-офицеры. (Старшинство в чине с 13 июля 1851 г.).

1855 г. 15 июля – за отличие против горцев при ауле Уркурах произведен в прапорщики. (Старшинство в чине с 28 марта 1854 г.).

1859 г. 19 января – за отличие, оказанное близ аула Чортау, произведен в подпоручики. (Старшинство в чине с 30 августа 1857 г.).

1859 г. 25 июня – назначен командиром роты.

1861 г. 20 февраля – за отличие при штурме Гуниба произведен в поручики. (Старшинство в чине с 25 августа 1859 г.).

1862 г. 30 марта – сдал роту.

1862 г. 4 апреля – вновь принял.

1863 г. 19 сентября – за отличие в делах с горцами при движении войск от аула Симахова произведен в штабс-капитаны. (Старшинство в чине с 3 октября 1862 г.).

1864 г. 12 октября – за отличие в экспедиции 1863 г. против адыго-черкесских племен награжден орденом Св. Станислава 3 ст. с мечами и бантом.

Неоднократно сдавал (7 октября 1863 г., 13 марта 1864 г., 3 июля 1866 г.) и принимал (25 января и 13 марта 1864 г., 21 декабря 1866 г.) роты полка.

1868 г. 11 июня – за отлично-усердную и ревностную службу награжден орденом Св. Анны 3 ст.

1868 г. 23 сентября – Произведен в капитаны.

1871 г. 10 июня и 1873 г. 4 марта – за отличие по службе дважды награждался полугодовым окладом жалования (195 руб. сер.).

1873 г. 8 августа – сдал 1-ю роту и вступил в командование 4-м батальоном 81-го пехотного Апшеронского полка.

1873 г. 18 октября – сдал батальон и вернулся к командованию ротой.

1874 г. 7 сентября – за отличие по службе произведен в майоры с переводом в 82-й пехотный Дагестанский полк.

1874 г. 24 октября – сдал роту.

1874 г. 26 октября – исключен из списков 81-го пехотного Апшеронского полка.

1876 г. 22 мая – переведен в 84-й пехотный Ширванский полк.

1876 г. 21 июня – прибыл и вступил в командование 1-м батальоном. (Утвержден в должности 4 февраля 1879 г.)

С 25 мая 1878 г. по 3 июня 1879 г. – председатель полкового суда.

С 24 января по 12 марта 1879 г. – находился в командировке в Баку в качестве члена временного военного суда.

С 5 июля по 26 августа 1879 г. – в командировке в Петербурге для ознакомления с порядком стрельбы по новому постановлению.

1879 г. 22 сентября – награжден орденом Св. Владимира 4 ст. с бантом за вы слугу 25 лет в офицерских чинах.

1880 г. 17 марта – за военное отличие произведен в подполковники.

1881 г. 14 июня – за мужество и храбрость в делах с текинцами пожалован золотой саблей с надписью «За храбрость».

1882 г. 29 января – за отличие в делах с текинцами произведен в полковники.

1882 г. 3 апреля – разрешено носить пожалованный шахом персидским орден Льва и Солнца 3 ст.

С 10 апреля по 11 июня 1882 г. – временно командовал 84-м пехотным Ширванским полком.

1882 г. 14 июня – за отличное мужество и храбрость в делах 1880–1881 гг. с текинцами награжден орденом Св. Станислава 2 ст. с мечами.

1883 г. 13 апреля – из-за ран правой ноги разрешено Военным министром ходить во всякое время службы с костылем.

С 18 октября по 16 ноября 1883 г. – в командировке в Баку в качестве члена временного военного суда.

Временно командовал полком – 2–16 апреля, 29 ноября – 3 декабря 1884 г.; 5 – 15 января, 12 июня – 6 июля, 13 июля – 17 августа 1885 г.; 30 марта – 25 августа, 24 сентября – 5 ноября 1887 г.

Елизавета Ивановна Яковлева – теща М. Джафарова.

Гогоберидзе Иван Зурабович – тесть М. Джафарова.

С 11 марта по 13 июня 1885 г. – занимал должность старосты полковой церкви.

1886 г. 26 февраля – пожалован орденом Св. Анны 2 ст.

1887 г. 5 ноября – командирован в Баку членом временного военного суда.

1888 г. 13 августа – по возвращении из командировки назначен командиром 11-го Туркестанского линейного батальона, дислоцировавшегося в Самаркандской области.

1888 г. 21 сентября – прибыл к батальону.

Временно командовал 2-й Туркестанской линейной бригадой – 18-27 октября, 21-24 ноября, 9-24 декабря 1888 г.

1889 г. 11 июля – высочайшим приказом о чинах военных за болезнью уволен от службы генерал-майором с мундиром и пенсией.

Наказаниям и взысканиям по службе не подвергался.

Кроме перечисленных орденов и золотой сабли имел крест за службу на Кавказе, а также медали: бронзовую в память Крымской войны 1853-1856 гг., светло-бронзовую в память войны 1877-1878 гг. с Турцией; серебряные – за покорение Чечни и Дагестана 1857-1859 гг., за покорение Западного Кавказа 1859-1864 гг. и за штурм Геок-Тепе 1881 г.

Недвижимым имуществом не располагал. Женат на дочери штабс-капитана Ивана Яковлевича Яковлева – Елизавете Ивановне.

Имел детей: Георгия (род. 16 декабря 1874 г.), Нину (род. 17 декабря 1879 г.) и Клавдию (род 16 ноября 1886 г.). Жена и дети вероисповедания православного, находятся при нем. Елена, в будущем супруга М. Джафарова, родилась, очевидно, уже после отставки И.3. Гогоберидзе.

Находился в походах и делах против неприятеля: I. Против горцев.

1) С 1 июня по 19 сентября 1851 г. в Дагестанском отряде на Турчи-Даге и Гамашинских высотах. Участвовал в поражении скопищ горцев 21 и 23 июня. Ранен 13 июля 1851 г. пулей в правую ляжку выше колена навылет. Лечился в Казикумыкском временном военном госпитале. За это ранение причислен 22 декабря 1878 г. к 3 классу Александровского комитета о раненых.

2) С 1 июля по 28 августа 1852 г. – на Кутишинских высотах.

3) С 20 июня по 22 сентября 1853 г. – там же.

4) С 19 марта по 8 апреля и с 7 июня по 29 сентября 1854 г. – в экспедиции к сел. Уркарах, взятому и разоренному 28 марта; в движении в ауле Буртунай, занятому 8 июня, при овладении завалов на хребте Юч-Тау, в пере стрелках с горцами на Кутишинских высотах 12-16 сентября, при возвращении через Чир-Юрт в Темир-Хан-Шуру.

5) С 27 февраля по 5 мая 1856 г. – в перестрелке на Кутишинских высотах 27 февраля, у сел. Кутиши 19 мар та, в набеге на сел. Гимры 5 мая.

6) С 27 апреля по 13 ноября 1857 г. – в перестрелке в ночь на 27 апреля у сел. Уллы-Калы; в составе Салатавского отряда при занятии 7 июля аула Старый Буртунай и строительстве на его месте штаб-квартиры 82-го пехотного Дагестанского полка; в боях на горе Ибрагим-Дада 10 августа, 17 и 21 сентября, при штурме и взятии 5 октября аула Новый Буртунай, 31 октября завала и редута на пути от Буртуная к Дылыму, 13 ноября – сел. Дылым.

7) С 4 июля по 18 декабря 1858 г. – в составе Салатавского отряда при завершении постройки укрепления Буртунай и расчистке леса между сел. Местлома и Дылым; в перестрелке 7 декабря у сел. Костолы.

8) С 28 февраля по 25 августа 1859 г. – в составе Дагестанского отряда участвовал в экспедиции в Ичкерию и боях в Дагестане. В том числе: в перестрелке у сел. Зандак 2–3 марта, Гасан-Бене-Кайт 5 марта, Вами-Юрт 10 мар та; при рекогносцировке аула Шамхал(Шаухал)–Берды 14 марта; при рубке просеки к аулу Ашири, разорении сел. Шамхал-Берды, Девлет-Бай-Отор, Наной-Отор, Дербин, Мих и Диван-Берды, отступлении к Галтемчуговским воротам – с 19 марта по 9 апреля; в боях за Мичикальские аулы 3 июня, сел. Аргуани 14 июня, при переправе близ Согратля через р. Андийское Койсу 15–20 июня, при атаке Бетлинских высот 21 июня и сел. Даулух 23 июня, при осаде и взятии аула Гуниб и пленении имама Шамиля 10–25 августа; вернулся в штаб-квартиру полка 1 сентября 1859 г.

9) С 20 октября по 20 декабря 1861 г. – в составе войск Дагестанской области в экспедиции в Аргунский округ против отрядов Уммы Дуева.

10) С 22 мая по 31 декабря 1862 г. – в составе Верхне-Абадзехского отряда, а с 10 июня – Пшехского отряда в междуречье Белой, Пшеха и их притоков при рубке просек, устройстве дорог, заготовке сена, строительстве казачьих станиц и постов. При этом участвовал в многочисленных стычках с горцами, в том числе в отражении нападения адыгов 2 октября на колонну, сопровождавшую командующего войсками Кубанской области генерал-лейтенанта Н.И. Евдокимова от станицы Пшехской к лагерю близ аула Салакова.

11) С 1 января 1863 г. по 1 января 1864 г. – в Пшехском отряде, занимавшемся наступлением на земли абадзехов и учреждением казачьих станиц в низовьях р. Белой, Пшиша, Пшеха и Псекупса. Участвовал в строительстве Хадыженского укрепления, станиц Апшеронской и Кубанской, в занятии Пшехского перевала и движении Пшехского и Даховского отрядов в долину р. Туапсе 1–12 октября; в поражении скопищ адыго–черкесов на р. Цемипса 8 ноября 1863 г.

12) С 18 мая 1877 г. по 18 марта 1878 г. – при подавлении восстания в Дагестане. 31 мая 1877 г. при переправе через р. Аксу получил контузию (ушиб) верхней трети голени (нога придавлена упавшей лошадью). Участвовал 16–18 июня в осаде и взятии Акидинских завалов, в сентябре – в отражении нападений повстанцев на Лагодехи, окрестные селения и плантации, 2 ноября – в бою в Елисунском (Элисуйском) ущелье.

II. Против туркмен-текинцев.

С 19 июля 1880 г. по 1 мая 1881 г. – в Ахал-Текинской экспедиции. 22 декабря 1880 г., во время осады Геок-Тепе, ранен пулей в правую стопу навылет. По этому ранению причислен 16 декабря 1882 г. ко 2-му классу Александровского комитета о раненых.

РГВИА. Ф. 400. Оп. 17. Д. 3985. Л. 26–39.

Елена Гогоберидзе – жена М. Джафарова.

Материал подготовил научный сотрудник РГВИА, кандидат исторических наук И.В. Карпеев

Свидетельство Гогоберидзе Елены Ивановны

Елена Гогоберидзе – жена М. Джафарова.

Давно сие девице Елене Ивановне Гогоберидзе в том, что она, как из представленных ею документов видно, подданная Российской Империи уроженка города Баку, дочь генерал-майора.

Родилась 1-го мая 1889 года и крещена в веру христианскую, православного исповедания; образование получила в Тамбовском Александринском Институте благородных девиц, от которого имеет одобрительный аттестат об успехах в науках и поведении.

На окончательном испытании в Институте, при отличной нравственности, оказала успехи:

по Закону Божию – весьма хорошие;

Русскому языку и Словесности – хорошие;

Французскому языку и Словесности – хорошие;

Немецкому языку и Словесности – хорошие;

Педагогике – отличные;

Географии – очень хорошие;

Истории – очень хорошие;

Арифметике – хорошие;

Физике и Естественной Истории – хорошие.

Чистописанию – отличные.

Сверх того она обучалась: Рисованию, Музыке, Танцованию, Рукоделиям, Домашнему хозяйству.

Ныне, вследствие поданного ею, Гогоберидзе, прошения о желании вступить в Домашние Наставницы и по рассмотрении представленных на основании пп. 14-17 Высочайше утвержденного 1-го Июля 1834 года Положения, удостоверительных свидетельств, которые найдены удовлетворительными, дозволено ей принять на себя звание Домашней Наставницы с правом преподавать вышеупомянутые предметы, кроме Закона Божия, и с предоставлением ей всех выгод и преимуществ, заключающихся в означенном Положении, насколько они к ней относиться могут. Причем вменяется ей в непременную обязанность: 1-е, на точном основании п.п. 25 и 26 вышеупомянутого Положения при определении в частные дома для воспитания детей, также при переходе с сею же целью из дома в дом и при переезде для постоянного жительства из одной губернии в другую, предъявлять настоящее свидетельство Директору училищ и Уездному Предводителю дворянства тех мест, где водворится, в противном же случае время это, хотя бы находилась при должности, не будет зачтено ей в действительную службу; и 2-е – согласно п. 9 дополнительным правилам о домашних наставниках, учителях и учительницах, утвержденных г. Министром Народного Просвещения 2-го Августа 1834 года, представлять Директору училищ, с окончанием каждого года, отчеты о своих трудах и занятиях и одобрительные о себе свидетельства от Уездных Предводителей дворянства и от лиц, у коих исполнять будет обязанности своего звания. К тому г-жа Гогоберидзе поставляется в известность, что на основании Высочайшего повеления, изъясненного в предложении г. Министра Народного Просвещения от 10-го Июня 1861 года, предоставляется ей, если она будет заниматься образованием детей не меньше 20 лет, право поступить впоследствии, буде пожелает, в дом призрения бедных девиц благородного звания на казенное содержание преимущественно пред теми, кои образованием не занимались; но правом сим может она воспользоваться в таком только случае; если в точности будет соблюдать правила, изложенные в Св. Зак. Т.3, Уст. о пенс. (изд. 1896 г.) ст. 422–425, и о занятиях своих представит такие же свидетельства, какие требуются от нее для назначения ей пенсии, а именно за удостоверением местных Предводителей дворянства и Директоров училищ.

В верности всего здесь сказанного свидетельствую с приложением печати Канцелярии Управления Харьковского Учебного Округа. Харьков.

Ноября 17 дня 1906 г.

Управляющий Харьковским Учебным округом, Окружной Инспектор, Действительный Статский Советник и кавалер Д.Архангельский.

Правитель Канцелярии, Коллежский Советник и кавалер М.Полонин.

Частное собрание Э.М. Ануровой (Джафаровой)

Постановление

1914 года Апреля 30-го дня, Кавказский Военно-Окружной Суд в распорядительном заседании в следующем составе:

Председатель Суда: генерал-лейтенант Игнатьев;

Военные судьи: генерал-майор Липкин, генерал-майор Хороманский, генерал-майор Андреев, генерал-майор Потапов, генерал-майор Володковский; помощники при Военном Прокуроре генерал-майоре подполковнике Галицинском и помощнике секретаря надворном советнике Бек-Мармарчеве, по докладу военного судьи, генерал-майора Потапова, слушал: прошение защитника подсудимого поручика Джафарова помощника присяжного поверенного Мутушева, представившего нотариальную доверенность, удостоверяющую его полномочия как защитника названного подсудимого, о вызове в судебное заседание по делу поручика Джафарова в качестве свидетелей следующих не опрошенных на предварительном следствии лиц:

1. Ротмистра Конно-Осетинского дивизиона Владимира Владимировича Крылова, служащего в гор. Ставрополе и могущего удостоверить, что покойный граф Тулуз де Лотрек заявил ему под честным словом, как вр. командующему дивизионом, что он, граф, у поручика Джафарова револьвера не брал и не закладывал. Из этого факта, как сказано в прошении, очевидно, что граф, не желая допустить дела до открытой дуэли через общество офицеров, ибо выяснилась бы эта история с револьвером, добивался сам, всячески оскорбляя поручика Джафарова, столкновения без свидетелей. Кроме того, ротмистр Крылов удостоверил, что поручик Джафаров корректный, выдержанный офицер, и что, наоборот, граф в этом отношении был его прямою противоположностью.

Мухуддин Доногуев, друг М.Джафарова по учебе в Елисаветрадском кавалерийском училище.

2. Полицмейстера гор. Ставрополя полковника Старосельского, удостоверяющего, что граф по телефону спрашивал его, свидетеля, якобы от имени поручика Джафарова разрешить заложить револьвер в аукционном зале.

3. Поручика Конного Дагестанского полка Мухуддина Доногуева, как товарища покойного графа по Елисаветградскому училищу. Этот свидетель удостоверил, что граф был невоздержанного характера и имел еще юнкером много разных историй. С другой стороны, этот же свидетель знает с детства поручика Джафарова как человека спокойного, корректного и порядочного.

4. Командира Осетинского Конного Дивизиона полковника Сафарбея Мальсагова для характеристики, как графа, так и поручика Джафарова. Указанные четверо свидетелей имеют то значение для дела, что дают возможность опровергнуть соответствующее место обвинительного акта, ссылающегося на свидетелей Кобиева и Чистякова.

5. Начальника Ставропольской сыскной полиции Сычова, в подтверждение того, что за покойным графом было установлено тайное наблюдение полиции и ему, Сычову, было известно, что за графом числятся неприятные истории; кроме того, Сычову известна вся история с закладом револьвера. Суд, выслушав заключение помощника военного прокурора,

Постановил:

находя, что обстоятельства, для удостоверения коих возбуждено ходатайство о вышепоименованных свидетелей, могут иметь значение для дела, на основании 746 ст. ХХI кн. С.В.П. 1869 г. изд. 4 вызвать их в судебное заседание.

С подлинным верно:

Военный судья генерал-майор _____________________

Сверял:

Помощник секретаря _____________________________

Частное собрание Э.М. Ануровой (Джафаровой)

Автобиография Магомета (Магомеда) Джафарова

Родился в 1883 году (приблизительно) в ауле Кудали Гунибского района Дагестанской Авт. С. С. Республики. В 1893 году поступил в реальное училище в гор. Темир-Хан-Шуре, ныне Буйнакск. Окончил реальное училище в 1904 году и поехал всадником (рядовым) добровольцем в русско-японскую войну; по заключении перемирия был командирован из полка в Елисаветградское Кавалерийское училище, каковое окончил и был выпущен офицером в 1-й Нерчинский полк Забайкальского Казачьего Войска, где числился до 1912 года.

Автобиография М. Джафарова.

В 1912 году был переведён на Кавказ в Осетинский Конный дивизион, а затем в Дагестанский Конный полк, с которым выступил на русско-германскую войну в 1914 году. По окончании войны вернулся в Дагестан, где последнее время командовал Дагестанским Конным полком.

В 1920 году и в начале 1921 года участвовал в повстанческом движении Нагорной части Дагестана. Подробный доклад о причинах моего участия в этом восстании подан в трёх экземплярах в Дагком, в Москву в Восточный отдел ОГПУ и тов. Подвойскому, который вывез меня из Дагестана в Москву в конце 1921 года.

В Москве в 1921 году в конце ноября был назначен инструктором фехтования, а затем заведующим образцовой конюшни при Главной Военной школе физического образования трудящихся, и состоял одновременно членом комиссии по переводу войск на милиционную систему, председателем которой был А.А. Брусилов (покойный).

В 1922 году в марте месяце командирован в Бухару врид. инспектором Кавалерии Бухарской Народной Республики. В Бухаре участвовал в военных советах отряда товарища Какурина, прибывшего из Москвы на подавление басмаческого движения в Бухаре. По подавлении басмачества вернулся в Москву. Некоторое время был без работы, а затем поступил в 1923 году (в начале) преподавателем верховой езды слушателям Военной Академии РККА и одновременно командиром взвода эскадрона при Военной Академии РККА.

В 1925 году демобилизовался и по ходатайству Наркомзема Дагестанской А.С.С.Р. и рекомендации Военной Академии был принят вольнослушателем на Курсы Военных ремонтеров, впервые организовавшемся тогда при отделе Ремонтирования Армии. Одновременно проходя курсы, был назначен управляющим Дагестанской Госконюшней, каковую организовал я лично, закупив маток и молодняк в Шахавском заводе Тульской Губернии. Окончил курсы с отметкой хорошо.

По уводу Госконюшни в Дагестан, так как мне туда ехать нельзя было, остался в Москве, и некоторое время опять был без работы. Безработным был взят в лагерь на переподготовку Комсостава запаса в 1926, где сдал экзамен по окончании срока с отметкой «отлично» со Старшего Комсостава.

Далее, по возвращении из лагеря летом 1926 года, был заведующим Тренконюшней белорусского Конзавода. По окончании скачек остался в Москве и, так как был без работы, с ведома Н.И. Подвойского поступил завед. винным подвалом Дагвино в городе Ростове-на-Дону.

В 1927 году по приезде в Москву в командировку, встретился с Н.И.Подвойским, который и предложил мне быть пионером организации Школы верховой езды рабочей молодежи, на что я и согласился и остался в Москве. Организовал Школу верховой езды, и сам остался начальником учебной части, каковым был с 1926 года почти до 1930 года, т. е. до передачи школы в ОСОВИАХИМ.

В 1930 году по склоке бывшего Начальника школы Юнг был исключен из членов профсоюза, и потому вновь остался без работы. Восстановлен в члены профсоюза ВЦСПСОМ, о чем знает хорошо Н.И. Подвойский.

В мае 1930 года поступил брокером в конебракераж. 6 июня 30 года командирован с экспедицией в Сибирь и Казахстан по приемке лошадей для Леспромхоза. В Казахстане был командирован на Куяндинскую ярмарку для приемки лошадей от заготовителей Всеконсоюза, а затем назначен был старшим брокером и заместителем уполномоченного по приемке лошадей в Казахстане в гор. Петр-Павловск. Из Петр-Павловска командирован в город Кустанай на приемку лошадей, где мною принято 513 лошадей, не имея помощников. По окончании приемки прибыли (когда они были лишние) брокер Бушулев и пом. брокера Балашев на отгрузку лошадей. Тут в 1930 году 22 декабря произошел скандал, я ударил Балашева за оскорбление на словах во время ужина (пьянки). Я был арестован ГПУ, а затем дело было передано в Нарсуд, который и осудил меня на 4 ½ года лишения свободы по ст. 109.

В Казахстане оставался как заключенный до ноября 1932 года. 30 ноября 1932 года прибыл в Москву, освобожденный досрочно за хорошую примерную работу. В Москве отдыхал до конца февраля 1933 года, а в первых числах марта поступил вольнонаемным инспектором транспорта Дмитлага ОГПУ.

17 марта 1933 года арестован на 6-м пункте Дмитлага, доставлен в Москву, оттуда без допроса отвезли со спецконвоем в Ростов-на-Дону. В Ростове заболел сыпным тифом и после кризиса отправлен опять со спецконвоем в гор. Махачкалу, куда прибыл 8 мая 1933 года.

Джелал Коркмасов.

9-го мая был на первом допросе у начальника особого от дела Чумакова, но я был настолько слаб и не сознавал, что говорю, что Чумакову пришлось отложить беседу со мной. Затем был вызываем 11 раз на допрос, и все время предъявлялось обвинение – участие и руководство контрреволюционным движением в Дагестане в конце 1930 года и в начале 1931 года. Я же в это время находился в Казахстане, осужденный сроком на 4 ½ года, и ничего о контрреволюционном движении в Дагестане не знал. Узнал об этом только в ГПУ в Махачкале.

С 1921 года по 1933 год включительно я ни с кем из дагестанцев не переписывался и в Казахстане ни одного дагестанца не видел.

11 сентября 1933 года мне предъявили обвинение по ст. 58.11, а 4 декабря 1933 года в Домзаке Махачкала объявили, что я осужден сроком на 10 лет по ст.58.2 в исправтрудлагеря. 21 апреля 1934 года прибыл с этапом во 2-е Сусловское отделение Сиблага ОГПУ. Сейчас нахожусь на участке свинофермы «Коллективное».

13. 07. 34 г.

М. Джафаров.

Частное собрание Э.М. Ануровой (Джафаровой)

Мемуары полковника Джафарова

Приезд в Дагестан и встреча С Д. Коркмасовым

Адиль-Гирей Даидбеков.

Февральская революция захватила меня на фронте. В Темир-Хан-Шуру приехал в начале марта. На вокзале в Петровске никто меня, кроме жены, не встретил. Перед отъездом из Петровска в Шуру на вокзале встретил Коркмасова и Хизроева. Кажется, они оба только что приехали из России и собирались ехать в Темир-Хан-Шуру. Помню, у них не было денег, а у меня были. Я угостил их завтраком. За завтраком разговорились о текущих событиях, о революции. Деталей разговора теперь уже не помню, но хорошо сохранились в памяти слова Коркмасова, что он видал много революций, знает их по описаниям, но того, что в России происходит, он нигде не видел и считает это недопустимым. Как дагестанец, сказал он, я поспешил сюда, чтобы по мере сил помешать разгулу безобразий и извращений.

Скоро подали поезд, и мы поехали.

В Шуре. Ужин у Адильгирея

Не помню, в тот же день или через один-два дня после приезда в Шуру, я был приглашен на маленькое совещание у А.Г. Даидбекова. Кроме хозяина квартиры, я встретил здесь Коркмасова, Дахадаева и Темирханова. Хозяин гостеприимно предложил нам довольно хороший ужин. Беседовали за ужином. Темой беседы было положение, создавшееся в Дагестане после революции. Не помню, кому принадлежала постановка вопроса, но он был поставлен примерно так: царя прогнали, его правительство тоже. Власть царской России над Дагестаном прекратилась, исчезла. Как же теперь быть, чтобы сохранить порядок, не допустить анархии? Ясно помню, что возник спор и довольно долгий. Коркмасов и Дахадаев, видимо, заранее сговорились, били согласованно в одну цель. Их точка зрения сводилась к следующему. Вместе с царским правительством и русскими чиновниками должны отойти в сторону и те из дагестанцев, которые скомпрометированы службой царизму, т. е. вся чиновная интеллигенция и офицерство. У власти могут остаться только люди честные, новые, со старым режимом не связанные. Нужно, чтобы народ понял и видел, что действительно произошла перемена власти. Кроме того, они высказывались за организацию Исполнительного Комитета и против комиссара. Областным комиссаром был Ибрагим Гайдаров. Против него были настроены все, т. к. Гайдаров не знал Дагестана, только юг. Кроме того, он был связан с Временным Правительством Петрограда и был назначен оттуда. Его преданность Дагестану была под сомнением. Но против первого положения возражал Темирханов. На этом разговор и кончился.

Махач Дахадаев.

Ибрагим Бек Гайдаров

В Темир–Хан–Шуре. Борьба между Махачом и Гайдаровым

Я уже застал в Шуре общее враждебное отношение к Областному комиссару Ибрагиму Гайдарову. С одной стороны всех оскорблял его независимый, повелительный характер. Кроме того, говорили, что он не знает Дагестана, а только юг и то – немного. Наконец, ему не доверяли как ставленнику Временного правительства и за его сношения с Закавказским комиссариатом. Все предпочитали видеть на этом посту, раз он должен был существовать, дагестанца, кровно связанного с дагестанской общественностью. Благодаря тому, что на этих положениях сходились почти все, Гайдаров был снят, и на его место был назначен доктор Магомед Далгат.

Во всем этом движении против него И. Гайдаров обвинил Махача Дахадаева. И так как совет солдатских и рабочих депутатов было единственное место, где Гайдаров пользовался некоторым влиянием, то он настроил этот совет против Махача как против капиталиста, нажившегося на войне, находившегося в сделке с царским правительством и прочее.

Темир-Хан-Шура. Фото начала 20-х годов ХХ в.

Стоят, слева направо: А. Тахо-Годи, Б. Шаханов, Д. Коркмасов, А.Г. Даидбеков, М. Дахадаев; сидят: Нафисат (жена М. Дахадаева), Д. Шаханова (жена Б. Шаханова), Н. Тахо-Годи (жена А. Тахо-Годи), Джансурат Шаханова (сестра Б. Шаханова); сидит М.-М. Хизроев. Темир-Хан-Шура. 1917.

Не знаю, по чьей инициативе и как, но помню, что по этому поводу состоялось собрание под председательством Зубаира Темирханова. На этом собрании все нападали на Махача. Гвоздем обвинения было то, что Махач дал якобы взятку генералу Дутову (кажется, эта фамилия упоминалась) и через его посредство получил разрешение и субсидию на постройку своего кинжального завода.

Махач защищался геройски и очень красиво. Он привел ряд документов, которые полностью опровергали все главные обвинения.

Однако враждебное Махачу настроение было прочное, и сломить его одними выступлениями на собрании, видимо, было нельзя. Когда его враги увидели, что осудить его на собрании и таким образом покончить с ним нельзя, они решили его убить.

Были вызваны солдаты, видимо, уже подготовленные и настроенные против Махача, и в канаве около клуба, где происходило собрание, была устроена засада. Хотели убить Махача при выходе его из клуба.

Я узнал об этом совершенно случайно и принял тотчас же меры, чтобы этому помешать. Я командовал в это время маршевой сотней 1-го Дагестанского полка. В ней было около 300 всадников. Собственно, это были две сотни, но я соединил их в одну, чтобы в такое время меньше зависеть от случайной воли командиров сотен и иметь в своих руках эту, по тому времени в Шуре, внушительную силу. Я сейчас же вызвал к себе вахмистра (Магомат Гамзат, родственник Магомы Мирзы Хизроева – он потом был убит) и сделал ему распоряжение немедленно выставить сотню в боевом порядке.

Когда сотня была готова, я отыскал председателя совета Кагарлицкого и сообщил ему, что мне стало известно о готовящемся покушении на Махача. Я просил его предупредить кровопролитие, убрав своих людей в казармы.

Кагарлицкий, который, видимо, тоже был уже осведомлен о появлении сотни, начал уверять меня, что никакой засады нет, и что мне дали совсем неверные сведения.

Я не мог спорить. Когда собрание кончилось и мы вышли, действительно никого уже не было. Но у меня были верные сведения, что засада была.

В Темир–Хан–Шуре. Главные борющиеся силы

Основные общественные силы, которые потом боролись в Дагестанской гражданской войне, наметились очень быстро, и мне они были ясны и понятны.

Если в городе шла работа по организации власти и организации общественного мнения, то и в горах не дремали. Там тоже велась лихорадочная работа. Нажмуддин Гоцинский и Узун Хаджи развили горячую пропаганду установления шариата и под этим лозунгом организовали нагорное население.

В городе я ясно видел разницу между Социалистической группой и националами. В это время я был близок к Хизроеву и часто с ним виделся. Он один имел доступ ко мне в сотню, где было много аварцев. От Магомед Мирзы я узнавал многое. Он часто беседовал со мной на темы текущих событий, но я сильно расходился с ним.

С другой стороны я видел, что Темирханов ведет некрасивую двойственную игру.

Очень характерен в этом отношении случай с револьверами. У Хизроева и Коркмасова, как недавно приехавших из России, не было оружия. Купить его в то время было очень трудно, так как каждый нуждался в оружии для себя. У нас же было достаточно оружия, но я был только его хранителем. Распоряжался же оружием исполнительный Комитет, в распоряжении которого был и я, и моя сотня. Когда они обратились ко мне за оружием (просили два нагана), я, естественно, направил их к Темирханову, который в это время был председателем Исполкома. Последний направил их ко мне, а меня вызвал и сказал, чтобы я им не давал наганов.

Я был обозлен его действиями и прямо сказал им, что оружие состоит на учете Исполкома и выдается по письменному приказу его председателя.

Конечно, Темирханов не посмел им не дать приказа, и я им выдал оружие. Таким же образом получил у меня наган Казанбий Гаитов, о чем я до сих пор крайне сожалею.

В Темир–Хан– Шуре. Главные борющиеся силы. Узун Хаджи

Узун Хаджи. Рис. Х. Мусаясул

Среди шариатистов Узун Хаджи был самым активным деятелем. Он вовсе не был арабистом, ученым шариатистом. Это, скорее, совершенно невежественный человек, который едва ли имел ясное представление о шариате и вообще об исламе.

Узун Хаджи – яркий представитель наших дагестанских шейхов, которые известны как ярые фанатики. На деле он был просто ловким жуликом. Отец его очень хорошо знал. На его глазах Узун Хаджи сделал свою карьеру. Отцу было больно смотреть, как этот невежда и прохвост объедает бедноту, говоря всем, что Бог с ним беседует, и он все знает. Бедные темные люди верили, одурманенные ловкими приемами Узун Хаджи. Они приходили к подвалу, в котором он «уединялся для беседы с Богом», и приносили ему лучшее, что у них было.

Отец мой был участковым начальником, когда Узун Хаджи подвергся преследованиям со стороны военно-народного управления. Он совершено ясно понимал, что преследования со стороны правительства не только не популярного вообще в Дагестане, но особенно ненавистного Нагорному Дагестану, только поднимет престиж Узун Хаджи и укрепит его положение. Поэтому он решил разоблачить его.

Отец позвал Узун Хаджи к себе и сказал ему при народе: «Ты знаешь, что мой отец и дяди боролись с русскими при Шамиле до последней капли крови. Они убиты на Гунибе, и никто не знает, где они похоронены. Ты беседуешь с Богом и знаешь все. Укажи нам, где их могилы, чтобы мы могли поклониться их праху. Я тебе обещаю избавить тебя от преследований правительства».

Говоря так, отец на деле знал, где похоронены его родные.

Конечно, Узун Хаджи не мог указать, где похоронены мой дед и его братья. Этот случай нанес сильный удар по престижу Узун Хаджи в главной части Нагорного Дагестана. Однако, все-таки, доход его был всегда очень большой, и он был очень богатым человеком.

Он никогда не брал от своих последователей бумажных денег, а требовал серебряных денег или золотых. Бумажные деньги, по его словам, были деньги гяурские, нечистые. Бог не принимает их и не исполнит за них ни одной просьбы. Только звонкая монета угодна Богу.

Главные борющиеся силы. Узун Хаджи и революция

Деньги в Дагестане – чрезвычайно сильное средство. Народ настолько беден, что даже ничтожная подачка вызывает глубокую признательность, а угроза богатого внушает непреодолимый страх. При помощи денег, которые темная, забитая беднота приносила Узун Хаджи, чтобы он побеседовал о ней с Богом, ловкий делец поддерживал свое влияние на массы, подкупал хитрыми путями самых влиятельных людей.

Преследования со стороны правительства, безусловно, помогали распространению и укреплению его славы. А так как доход был пропорционален славе, то Узун Хаджи жадно и энергично стремился к славе и к власти.

Когда произошла революция, Узун Хаджи, ничем не помогавший тому, чтобы она случилась, решил, что пришел его день. Он был всегда большим трусом и никогда не рискнул бы восстать против русского правительства. Ведь только ловкими маневрами и агитацией подкупленных лиц создал он себе славу неустрашимого и неуязвимого среди легковерных горцев. За все время гражданской войны он ни разу не появился на фронте в критический момент, а только тогда, когда никакой опасности уже не было, да и быть не могло.

Но когда не стало русского правительства, исчез страх, который оно внушало всем, а больше всего Узун Хаджи, Узун Хаджи поднял голову и, «побеседовав с Богом», объявил газават. Он потребовал, чтобы все русские были изгнаны из страны, чтобы все, что только было создано русскими в Дагестане, было уничтожено, чтобы и следа их пребывания в Дагестане не осталось. Он потребовал, чтобы вместе с русскими были изгнаны и уничтожены и те из дагестанцев, которые осквернили себя службой у русских, общением с ними. Во всей стране должен был быть установлен шариат. Шариат должен был сделаться единственным законом, которому должны были повиноваться дагестанцы.

Нажмуддин Гоцинский

Главные борющиеся силы. Узун Хаджи и Нажмуддин Гоцинский

Однако Узун Хаджи скоро пришлось убедиться, что ему его предприятие не удастся. Хотя Чечня, где его знали только со слов его агитаторов, слепо шла за ним, он увидел все-таки, что Аварский и Гунибский округа, где его хорошо знали и многие влиятельные люди считали просто жуликом, за ним не пошли бы. Кроме того, он скоро убедился, что и руководить ему при его невежественности не под силу.

Как хитрый и дальновидный человек, однажды поняв положение, он сразу переметнулся на другую сторону и присоединился к Нажмуддину Гоцинскому, человеку столь же ученому, сколь и популярному.

На этом новом фронте Узун Хаджи проявил удивительную энергию, решимость и настойчивость. Нажмуддин Гоцинский – очень умный человек, но он был тяжел на подъем, нерешителен и труслив. Он никогда бы не решился на такой смелый шаг, если бы не Узун Хаджи. Это Узун Хаджи вывел его на свет и постоянно толкал его к действию.

Дом губернатора в Темир-Хан-Шуре

Узун Хаджи, «побеседовав с Богом» объявил народу, что движение, чтобы достигнуть цели, должно иметь главу и что Бог хочет, чтобы Нажмуддин, человек ученый и праведной жизни, стал имамом.

При помощи своих агитаторов он широко распространил это Божье откровение среди народа, как в Дагестане, так и в Чечне.

Когда «хабар» достаточно распространился, Узун Хаджи в сопровождении своих людей стал объезжать селения и агитировать народ пойти поклониться имаму и засвидетельствовать ему свою преданность и готовность умереть за него и шариат. Как только набралась достаточно внушительная толпа последователей, он направился с ней в сел. Гоцо, где жил Нажмуддин, и требовал от него, чтобы он стал имамом, т. к. Бог и народ этого хотят.

Али Клыч Хасаев

Главные борющиеся силы. Узун Хаджи и социалистическая группа

Особенно ненавидел Узун Хаджи дагестанскую Социалистическую группу. Он жаждал крови ее лидеров – Коркмасова и Дахадаева. Он никогда не уставал призывать на их головы все мыслимые проклятья и всячески настраивал горцев против них.

Когда в октябре 1917 г. Нажмуддину Гоцинскому удалось занять город Темир-Хан-Шуру, Узун Хаджи сейчас же решил использовать выгоды своего положения, чтобы уничтожить «злейших врагов Дагестана», как он выражался. Он отдал распоряжение Али Клычу, чтобы тот собрал самые надежные части и разгромил бы дахадаевский дом, где, по его словам, засели и укрепились 150 человек социалистов с Коркмасовым и Дахадаевым во главе.

Приготовления к погрому шли уже полным ходом, когда весть эта дошла до меня. У меня была хорошая чистокровная кобылица, которой я очень дорожил. Никогда бы мне и в голову не пришло скакать на ней по скверно вымощенным Шуринским улицам. Но, как сейчас помню, я помчался на ней тотчас же, как только услышал о злобном намерении этого человека, сначала к Нажмуддину, потом к Али Клычу. Последнему я категорически заявил, что если он не откажется от исполнения этого дикого приказа, то будет иметь дело со мной и моей сотней.

– Ну что же, – отвечал этот авантюрист, – если будет нужно, буду драться и с тобой.

Видя, что тут намерение очень серьезное, я сейчас же поскакал к своей сотне, отдал приказ ей немедленно выступить к дому Махача, сам же отправился туда вперед, чтобы предупредить его, а с другой стороны узнать, кто там есть и что они собираются предпринимать Махача я встретил выезжающим из дома на фаэтоне. Дом его совсем не был похож на вооруженную крепость. Я остановил Махача, передал ему, что мне было известно, и просил его предотвратить столкновение. Махач меня заверил, что с их стороны не предполагалось никаких выступлений, но что они достаточно сильны для защиты, если бы на них вздумали напасть.

В это время подошла моя сотня. Пикетами я загородил все подходы к дому Махача, а главная часть расположилась около дома.

Конечно, Узун Хаджи не решился выступить и дать бой моей сотне. Столкновение, таким образом, было предотвращено.

Главные борющиеся силы. Узун Хаджи и турки

Жажда власти у Узун Хаджи была настолько велика, что она слепила его и фактически руководила всеми его действиями. Он готов был признать, благословить и почитать все, что вело его к победе и славе и завтра же проклинать то, что объявлял святым сегодня, если убеждался, что это мешает его личной славе и не ведет его к власти.

Особенно ярко эта особенность Узун Хаджи сказалась в его отношении к туркам.

Турки для Узун Хаджи с самого начала революции были самой желанной и самой любимой мечтой. На них возлагались все его надежды. Они являлись главными столпами веры и шариата. Он буквально все уши прожужжал всему нагорному Дагестану о них. И действительно, ему удалось во многих влить святую веру в турок, заставить их ждать и желать их прихода. Верить в их способность совершить в Дагестане чудо: поднять пришедшую в упадок религию и избавить Дагестан одинаково от порабощения и систематического обнищания. Во весь этот период он считал себя назначенным Турцией представителем.

Но вот желанный день настал. Турки пришли в Дагестан. Но, увы, им было мало дела до великого апостола ислама и до самого ислама. Они даже не заметили или не захотели заметить этого маленького человека, которого еще раньше в насмешку свои прозвали «большим Хаджи».

Узун Хаджи обиделся и отошел в сторону. Но вот турки ушли и, уходя, даже не подумали не только передать ему власть, но даже посоветоваться с ним о том, как и кому передать власть. А ведь он один мог знать, как хочет Бог, ибо беседовал с ним по этому вопросу. И маленьким человеком овладело бешенство и ненависть.

Вслед уходящим туркам несутся его неистовые проклятия. Все их грехи и промахи он отметил. Он ведет теперь против турок, против новых гяуров такую же пламенную пропаганду, как раньше за них.

Главные борющиеся силы. Джамиат уль–исламие

Даниял Апашев

Я не был близок к Джамиат уль-исламие и потому точно не знаю хорошо, к чему стремились эта организация. Создателем ее был известный Апашев. Это было не только творение его рук, но и его идея. Этот ничтожный и преступный человек нигде не мог найти себе места, и он создал эту организацию, чтобы в начавшейся революционной борьбе и в безвластии захватить себе свою долю. В этой организации он создал себе сферу, в которую постепенно собирались многие ему подобные, которыми он командовал.

Основной целью собравшихся там было защитить свои преимущества и свои привилегии от революции. Так как эти люди не имели вообще никакой идеологии и никакого миропонимания, то им больше, ничего не оставалось как опереться на испытанную скалу – ислам и на исконную преданность наиболее темных людей своей религии.

Узун Хаджи и Нажмуддин Гоцинский, не имевшие авторитета в городе, с радостью ухватились за эту организацию и оказывали ей с самого начала мощную поддержку.

Эта поддержка настолько подняла значение этой организации, что она получила возможность создать даже свою военную силу – милицейские отряды Исламие.

Нух Бек Тарковский

Джамиат уль-исламие была уже солидной силой, когда борьба с Социалистической группой и стремление резче отмежеваться от нее привела Темирханова, Гайдара Бамматова и других либералов в ее ряды.

Главные борющиеся силы. Милликомитет

Я не знаю, по какой причине Джамиат уль-Исламие превратился в Милликомитет. Я был занят в эти дни другим делом. От имени исполкома за подписью Алибека Тахо-Годи 16 я получил приказание взять с собой маршевые сотни и разогнать в Петровске интернациональный полк. Так много войск я не собирался брать в Петровск. Я взял милицию Исламие и половину моей маршевой сотни и выступил в Петровск. Экспедиция была короткая и нетрудная. Серьезного сопротивления, как я и ожидал, Петровский гарнизон не оказал.

Когда я вернулся из этой экспедиции, Джамиат уль-исламие уже не существовал, а вместо него был Милликомитет.

Мне думается, что это произошло потому, что Апашев почувствовал, что он теряет власть над Джамиат уль-исламие. С другой стороны, сама Джамиат уль-исламие теряла свое влияние на широкие народные массы, т. к. в нее перебрались все либералы. Поэтому он ушел из Джамиат уль-исламие и увел оттуда своих сторонников, с которыми и организовал Милликомитет.

Главные борющиеся силы. Офицерство и дагестанский конный полк

Среди офицеров 1-го Дагестанского конного полка, в котором я служил, довольных исходом Февральской революции не было (имею в виду, конечно, офицерство дагестанцев). Все были крайне огорчены.

Сущность событий, значение их для народной жизни и в частности для Дагестана не понимал никто. В общем, мы знали очень мало. Нам была известна телеграмма об отречении Николая за себя и сына в пользу брата и, наконец, отречении последнего в пользу Учредительного собрания, в зависимость от воли которого поставил последний Романов свое воцарение. Больше ничего известно не было: о судьбе Дагестана в этот момент тоже никто не думал. Все были полны неприятных, чтобы сказать больше, переживаний в ожидании или предчувствии крупных осложнений в своем положении в связи с произошедшими событиями.

Приказ о присяге Временному правительству вывел нас из состояния неопределенного ожидания и вернул к действительности.

Tолько тогда все начали думать, как быть, и реально начали осознавать значение революции.

После долгих размышлений и рассуждений пришли к мысли, что никому больше присягать не надо. Был царь, ему присягали. Нет теперь его, нет и данной присяги. Новых же обязательств никому не давать, а идти в Дагестан. Там в Дагестане видно будет, как поступить и кому присягать следует.

Таким образом, выход из создавшегося положения дагестанское офицерство нашло в решении добиться скорейшей отправки полка на Родину. Пока же… пока было решено употребить все усилия, чтобы сохранить порядок и дисциплину в полку, не дать ему разложиться, как это уже началось в других частях.

В основу дисциплины был положен принцип любезного и бережного отношения старших к младшим, доверие и подчинение младших старшим. Поэтому наше офицерство отнеслось сочувственно к идее полковых комитетов. Полковой комитет у нас был организован при содействии офицерства. По выборам из офицеров в него вошли Магомед Хандиев и я.

Следующим событием в полку, непосредственно вытекающим из первого решения, была смена командира полка. Командиром полка в это время был Хабаев. Независимо от его качеств как командира, в этот момент для всех было желательно иметь во главе полка дагестанца.

Была выставлена кандидатура князя Табасаранского Абдула бека. Однако против него были все всадники. Табасаранский был человек гордый, придирчивый и с всадниками обращался презрительно и грубо. После того, как эта кандидатура была отвергнута, все остановились на Нухе Тарковском, и он занял пост командира полка. Выбора собственно не было. Главную роль среди нашего офицерства в то время играл Нух, затем Арацханов Хаджи Мурад и немного Джалал Мусалаев.

Вторым полком командовал Амилахвари. О нем я ничего не знаю, ибо он был в Туземной бригаде, а наш кадровый полк входил в состав 3-й казачьей дивизии.

Главные борющиеся силы. Нажмуддин Гоцинский

Нажмуддин – сын Доного из сел. Гоцо, Андийского округа. Его отец был одним из видных наибов Шамиля. В народе о нем сохранилась память как о честном, стойком борце, оставшемся верным своему имаму до конца и даже много позже его пленения. Если царское правительство пощадило его и оставило ему его состояние, то только потому, что он был очень влиятельным человеком. Вероятно, он в свое время был самым почитаемым, влиятельным и известным человеком в аварских округах. Доного был также самым богатым человеком в этих районах. Богатство это, конечно, было собрано при Шамиле, когда Доного имел большую власть. Благодаря всему этому царское правительство относилось к нему почтительно. Он был русским наибом Аварского округа до своей смерти.

Слава, почет, богатство отца перешли к Нажмуддину. Он был воспитан в строго мюридической обстановке и получил серьезное арабское образование. Это образование придало ему еще больше значения и влияния. Не только дагестанские арабисты, но даже турецкий шейх Шарапуддин, широко известный своей ученостью и религиозностью, считался с его мнением.

По характеру Нажмуддин был человек гордый, заносчивый, но малоподвижный. После смерти его отца царское правительство, естественно, постаралось изъять Гоцинских из Аварских округов, тем более, что влияние Нажмуддина и в то время было очень значительно. Нажмуддин был назначен в Самурский округ участковым начальником, но он там из-за плохого знания русского языка и строптивости не смог удержаться и был уволен. Нажмуддин обиделся и с тех пор усвоил, по крайней мере, на словах, вызывающий оппозиционный тон по отношению к представителям власти.

Богатство и влияние обеспечивали ему независимое положение. Он сам любил похвастать своими столкновениями с губернатором. Постепенно за ним закрепилась слава человека, который никого, кроме Бога, не боится.

Главные борющиеся силы. Нажмуддин и революция

Нажмуддин, будучи очень богатым и очень крупным помещиком, все-таки сохранил связь с народными массами и хорошо знал их слабые и сильные стороны. Он был общественным деятелем. Он великолепно использовал оппозиционные настроения горцев и все столкновения с ними царского правительства в промежутке между революцией пятого и семнадцатого года. В народном сознании Нажмуддин был носителем традиций Шамиля, блюстителем веры, поборником за права народа.

Во время революции совершенно естественным путем у горцев сложилось мнение, что вместе с царским правительством должны уйти и все те дагестанцы, которые эту царскую власть обслуживали. Одинаково отрицательное отношение было как к чиновникам-дагестанцам, так и к офицерам.

Восстановление шариатской монархии Шамиля – вот как мыслилась массам горцев революционная свобода, и в этих условиях Нажмуддин сделался естественным центром, к которому было приковано внимание народа. Узун Хаджи просто уловил общее настроение и сориентировал его на пост имама.

Конечно, традиции шариатского государства Шамиля требовали уничтожения сословных привилегий и помещичьей собственности на землю. Массы горцев и даже муллы и кадии вовсе не думали отказываться от этого лозунга.

Но Нажмуддин как крупный помещик и крайне алчный человек не мог провести в жизнь эту экономическую основу шариатской монархии, что и погубило его самого и все движение.

Князья и беки, которые в жизни своей ничего не делали и привыкли чужими руками жар загребать, знали, что сами они не в состоянии бороться с революцией и сохранить свои привилегии. В то же время они видели, как влияние Нажмуддина в массах растет с каждым днем. И хотя они ненавидели и презирали Нажмуддина, но присоединились к нему, поддерживая его. Они знали, что он не сможет отказаться от своих земель и таким образом сохранит и их.

Главные борющиеся силы. Нажмуддин и дагестанская действительность

Нажмуддин был очень умным человеком. Конечно, кругозор его был не очень широк. Он не был европейски образованным человеком. Все же представление о том, что делается в мире вообще, он имел. Он очень аккуратно следил за тем, что делается, вне Дагестана по турецким газетам. Эти газеты, конечно, не могли внушить ему сомнений в прочности капиталистического, во всяком случае, частнособственнического мира. Поэтому, вероятно, он и сделал так много ошибок.

Что же касается Дагестана, то тут он хорошо ориентировался. Он правильно оценивал роль каждой группировки, что она может дать, чем может быть полезна и чем может угрожать.

Он с вызывающим пренебрежением относился к князьям, офицерам, чиновникам. В душе, вероятно, он не раз ухмылялся, когда эти высокопоставленные люди наперегонки бросались принять у него из рук кумган, чтобы нести его до уборной, а затем ждали там, пока он закончит, чтобы отнести обратно этот кувшин. Он знал, что за этими людьми нет реальной силы, что он им больше нужен, чем они ему.

Абу Муслим Атаев

Зато с большой осторожностью относился к Социалистической группе и всегда взвешивал каждый шаг по отношению к ней. В них он видел непримиримых врагов, способных сопротивляться и имеющих реальную силу, если не сейчас, то в перспективе.

К Южному Дагестану он относился без особой надежды. Его он ни во что не ставил. Свои главные надежды он возлагал на Нагорный Дагестан, главным образом на аварские племена. Только их одних он считал своей реальной силой и, как показала история, не ошибся.

Главные борющиеся силы. Нажмуддин и Абу Муслим Атаев

Нажмуддин был, однако, при всем своем уме и учености человеком крайне строптивым, своенравным. Личные мотивы у него вообще играли главную роль и сильно мешали делу борьбы. Весьма характерна для Нажмуддина история с Абу Муслимом Атаевым.

Атаев служил в дагестанском полку офицером и был на стороне контрреволюции. Он перешел к социалистам исключительно из-за ссоры с Алихановым. Никакой перемены убеждений и взглядов у него в это время не произошло. Ссора его с Алихановым произошла тоже по личному поводу. Он приехал в Хунзах с приказом от добровольческого генерала Эрдели принять от Алиханова крепость, т. к. Алиханову добровольцы не доверяли. Алиханов, однако, отказался сдать ему крепость, говоря, что он не считает нужным и возможным сдавать крепость добровольцам, т. к. и крепость, и оружие принадлежат Дагестану.

Али Хаджи Акушинский

«Если же ты это делаешь для Дагестана, а не для добровольцев, то пожалуйста, оставайся. Хочешь, ты будешь начальником, я помощником или наоборот, но сыновья мои останутся на своих постах, ибо они защищают Дагестан и его свободу».

Несмотря на такую ясную постановку вопроса, Атаев вы принял это как личное оскорбление, как недоверие, выраженное ему открыто. Тем временем сообщение между Хунзахом и Шурой прекратилось. Атаев возвращаться в лагерь добровольцев опасался, т. к. подозревал, что там сторонники Алиханова уже донесли, что он близкий родственник Хизроева. Так он и остался у красных, сформировал небольшой отряд и с ним пошел в Темир-Хан-Шуру.

В Темир-Хан-Шуру он вошел с погонами и снял их только в самом городе около дома Даидбекова, когда узнал, что город находится в руках красных. Ну а если бы он находился в руках белых, он сохранил бы погоны и сказал бы: «Вот я отряд привел».

Зная все это очень хорошо, я во время последнего восстания, когда Атаев сидел в Хунзахе, несколько раз пытался увидеться с ним. Мне все верилось, что мы можем с ним договориться и прекратить борьбу, т. к. она была тяжела для обеих сторон и ничего хорошего не обещала. Я послал к нему его мать и просил его выйти из крепости, чтобы поговорить со мной. Но он пригласил меня в крепость. Я туда, конечно, не мог пойти, т. к., если бы даже Атаев все сделал и даже умер бы, он не сумел бы гарнизону помешать расправиться со мной.

После этой неудачи Джамал Гоцатлинский предложил мне привлечь Атаева на нашу сторону.

– У нас с ним нет споров, – говорил он, – его двоюродные братья наши лучшие друзья. Он из-за Кайтмаза ушел. Если бы ему и его людям ничего не было бы за службу у большевиков, то мы могли бы привлечь его. Ты переговори с имамом».

Я имел по этому поводу беседу с Нажмуддином, и вот что он мне сказал:

– Атаева ожидает шариатский суд. Он способствовал убийству Джамала Чупанова (правильно Саадулы Чупанова, зятя Нажмуддина. – Ред.), и я как родственник последнего потребую возмездия. Кроме того, он уничтожил всю мою баранту. Пускай его убьют, как убили Чупанова.

– Ну, – ответил я ему, – так ты сам его и лови. Я тебе его ловить не буду. И на нашу сторону привлекать не буду.

С тем мы расстались, и я это дело бросил. Но я уверен, что не будь Нажмуддин таким строптивым, Атаева мы смогли бы переманить на нашу сторону.

Главные борющиеся силы. Нажмуддин и духовенство

Нельзя сказать, чтобы Нажмуддин был умнее и ученее всех в Дагестане. Многие ученые считали себя значительно выше, чем Нажмуддин. Были среди них такие, которые больше славились своей святостью и действительно отличались праведной жизнью, как, например, Али Хаджи Акушинский. Но такой славы, как у Нажмуддина, в особенности в горах, ни у кого не было. Самое же главное – ни у кого из них не было такого богатства, как у него, никто из них не был способен подкупом или другими средствами подчинить себе других, заставить себя слушаться.

Все кадии и все ученые всегда стремились к власти и влиянию, ибо они давали им средства к существованию. В этом своем стремлении они всегда соперничали друг с другом и были всегда больше врагами друг другу, чем союзниками.

Из-за места кадия или служителя церкви в каком-либо богатом ауле они становились кровными врагами на всю жизнь.

Революция встряхнула их. Они почуяли возможность захватить власть и, боясь и не доверяя друг другу, они сгруппировались вокруг него, поддавшись на лесть или подкуп.

Из-за этой же жажды власти и наживы они мирились с характером Гоцинского, смотрели сквозь пальцы на его отношения с помощниками, чиновниками и офицерством.

Главные борющиеся силы. Нажмуддин и офицерство

Имам Нажмуддин быстро понял, что без кровавой борьбы власть ему не получить. Отсюда его совсем особое отношение к военной силе. Ее он ценил. Поэтому, как это требовали традиции шамилевской монархии, он и не стал уничтожать офицерство, а наоборот, берег его, стремился привлечь офицерство на свою сторону.

Отряд Н.Гоцинского и Узун Хаджи в Темир-Хан-Шуре. Январь, 1918 г.

Офицерству же некуда было деться. Оно оказалось в тупике. Офицерство примкнуло к нему как к дагестанской национальной силе. Но оно сознавало, что шариат отвергает офицерство и в случае победы имам отвернется от него, если не случится что-либо похуже.

Главные борющиеся силы. Нажмуддин и турки

Несмотря на то, что Нажмуддин чаще всего читал турецкие газеты и был как будто с Турцией больше связан, чем с каким-нибудь другим народом вне Дагестана, туркофилом он все-таки никогда не был.

Но и это объяснялось отнюдь не его прозорливостью. Он был противником турок по мотивам чисто личного характера. По закону ислама имам мог быть у всех верующих в мире только один. На практике таковым являлся признанный вождь Турции, глава самого большого в мире самостоятельного государства. Другого, таким образом, по закону не положено. Нажмуддин, раз он был признан вождем дагестанских шариатистов, должен был получить назначение из Турции. В этом случае он мог быть муфтием, подчиненным турецкому султану. Нажмуддин же хотел быть имамом и никому подчиняться не собирался.

Поездка членов Исполнительного комитета Темирханова и других весной 1918 г. в Турцию с просьбой о помощи Дагестану в борьбе против большевиков состоялась без его ведома и согласия.

Узнав о ней, Нажмуддин постарался воспользоваться ослаблением (и персональным, и фактическим) Исполнительного Комитета, чтобы двинуться на Шуру и занять ее своими приверженцами.

Когда турки, наконец, пришли, они, конечно, не признали имама и относились к нему скверно. Он должен был держаться в стороне и появился на политической сцене только после их вынужденного ухода из Дагестана.

Главные борющиеся силы. Узун Хаджи и Хасавюрт

Совершенно неверно распространенное утверждение, что Узун Хаджи разорил Хасавюрт. Узун Хаджи в этом нелепом и диком разрушении народных ценностей совершенно не повинен. Ни на что подобное Узун Хаджи не был способен, это слишком серьезное для него предприятие. В Хасавюрте он в этот момент оказался совершенно случайно.

Все, в чем можно его обвинить, это то, что он, конечно, использовал момент и, как всякий горец, награбил, сколько мог. Идея и организация разгрома Хасавюрта и округа, как это не покажется странным, принадлежит самому культурному человеку в Дагестане Рашид Хану Капланову, а не самому дикому Узун Хаджи. Капланов организовал этот разгром, как мне кажется, для того, чтобы освободить земли, занятые русскими поселениями, и передать их горцам и тем самым заслужить их доверие.

Гражданская война. Первое наступление имама на Шуру

Когда наступал Нажмуддин на Шуру в январе 1918 г., я спокойно спал дома, совершенно ничего не подозревая. Пришла жена и говорит:

– Встретила сейчас на улице Коркмасова. Одет туристом и с винтовкой за плечами. Спросила его – куда, а он говорит, что кто может держать винтовку в руках и может умереть за свободу, тот должен идти на фронт.

Я тотчас же оделся и вышел на улицу. Там узнал, что на Шуру двигается через Н. Казанище Нажмуддин с большим войском. Сейчас же направился в свою сотню. Там все спокойно. От правительства никаких приказов или даже предупреждений. Всадники относятся к предстоящему совершенно безучастно. Точно их это совсем и не касается. С этим ушел обратно домой. Только поздно вечером узнал, что Социалистическая группа с союзом рабочих выступила было на южную окраину города, чтобы не допустить имама в город. Но потом при посредстве Исполнительного комитета и других влиятельных лиц был устроен маслаат, и Социалистическая группа ушла обратно в город.

Ночью город наполнился спустившимися с имамом горцами. Беспорядков в городе, в общем, не было, хотя мелкие кражи и мелкие беспорядки, конечно, были.

Сайпуддин Куваршалов

На другой день мне стало известно, что у Нажмуддина действительно были намерения захватить город, разогнать Исполнительный комитет и установить шариат. Была в программе и расправа и уничтожение Социалистической группы. Он, однако, скоро убедился, что это ему не по силам.

Гражданская война. Вооруженные силы Темир–хан–шуры в момент первого наступления имама

Гарнизон Темир-Хан-Шуры в этот момент состоял из следующих частей. Красные казармы были заняты артдивизионом. Он имел две батареи из 16 орудий и человек 250 прислуги.

Солдаты все русские. Офицеры тоже. Командовал русский офицер, фамилии не помню. При Исполкоме была должность начальника артиллерии, которую в то время занимал Талыш-ханов. Артдивизион по положению подчинялся ему, но конечно, не в оперативной части. Кому подчинялся артдивизион и другие русские части в оперативном отношении в это время, я не помню, а может быть, я этого и тогда не знал.

В западных казармах был размещен русский пехотный полк, не знаю сейчас, какой. Там было человек 500–600.

В южных казармах помещались маршевые сотни второго конного полка. Общее наблюдение за обеими сотнями конного полка осуществлял Нух Тарковский. Командовал одной сотней Вехилов, другой – русский офицер. Фамилии его сейчас я не помню. Там в обеих сотнях было человек 300.

В казармах первого полка, около инженерных складов у Петровского шоссе стояли две маршевые сотни Первого конного дагестанского полка. Этими сотнями командовал я и, как уже упоминал выше, слил их в одну сотню. У меня в сотне было тоже человек 300.

Таким образом, гарнизон города в январе 1918 года имел около 1 400 штыков и сабель, не считая офицеров.

Гражданская война. Нажмуддин и исполком в январе 1918 г

Мне представляется, что члены Исполнительного комитета в Шуре, либералы, как их называли, не представляли себе опасности, какая угрожала им в это время. Никто из них не помышлял о сопротивлении Нажмуддину, и они на самом деле были очень обеспокоены попыткой Социалистической группы оказать Нажмуддину сопротивление, не допустить его в город. Совсем наоборот, и Куваршалов, и Темирханов, и все другие держались за Нажмуддина, от него только ожидали реальной помощи. Они все, разве что исключая Тарковского, прямо раболепствовали перед ним. Каждый из них считал за высокую честь, если Нажмуддин подавал ему руку. Я сам был свидетелем такой картины.

Вскоре после прибытия Нажмуддина в Шуру было назначено у него собрание, на котором почему-то было много военных. Был приглашен и я. Собрание было в доме Куваршалова, где Нажмуддин остановился. Были Нух Бек Тарковский, Халилов, Куваршалов и еще кто-то.

Мы уже все собрались и ждали, а Нажмуддин в соседней комнате обедал. Вдруг дверь отворилась, и Нажмуддин вышел с кумганом. Генерал Халилов стремительно и с почтительным поклоном взял у него из рук кумган и понес его вперед него до уборной. Не помню, кто из присутствующих (только не Нух) ждал терпеливо у уборной, пока Нажмуддин закончит, и как только он вышел, взял у него также с поклоном кувшин и понес обратно. Меня эта картина так возмутила, что я, заявив, что мне здесь делать нечего, сейчас же встал и ушел с собрания.

В другой раз Мусалаев, когда я должен был пойти к Узун Хаджи, предупредил меня, чтобы я поцеловал у него руку. Он мне сказал, что все так делают. Я к Узун Хаджи не пошел.

Конечно, эта публика помешала Нажмуддину довести до конца свое намерение.

Гражданская война. Отступление имама в январе 1918 г.

Две причины повлияли решающим образом на тактику Нажмуддина в Шуре в этот период и обусловили необходимость его отъезда во избежание или крупного поражения, или, во всяком случае, позорного и вынужденного побега.

Прежде всего, местное население (Шуринского района) и в особенности духовенство этого района, вовсе не оказалось на его стороне, а скорей было недовольно. Если такие бездетные и бездарные личности, как Абдул Басир Хаджи 36, и бегали к Нажмуддину, то ведь они таким же образом бегали и к другим.

Их цель была набить себе брюхо, укрепить свое положение, а знать, кто, в конце концов, одержит верх, им было не дано. Зато такие крупные и влиятельные люди, как Арсен Али Хаджи 37, оказались в его противниках.

Я сам был свидетелем, как мюриды Арсен Али Хаджи агитировали приверженцев имама за необходимость избежать кровопролития, разъясняли им положение и указывали, что они своими руководителями были введены в заблуждение. Агитировали и горожане, и жители местных селений, так что спустившиеся с гор ясно видели, что они окружены далеко не доброжелательными людьми, чувствовали себя в городе чужими и одинокими.

Другая причина – это Шуринский гарнизон. Имам, видимо, вовсе не был осведомлен о том, что в Шуре такой сильный гарнизон. С другой стороны, он, видимо, ожидал, что национальные части (маршевые сотни 1 и 2 полков) встретят его с распростертыми объятиями и перейдут на его сторону при первом его появлении.

Действительность не подтвердила его ожиданий. Поведение моей сотни в случае попытки Узун Хаджи расправиться с Социалистической группой должно было убедить имама, что на воинские части он рассчитывать не может. В этих условиях Нажмуддин должен был бояться и гарнизонов Ботлиха и Хунзаха, где были русские солдаты, которые по первому же сигналу, конечно, прибыли бы в Шуру.

Гражданская война. Нажмуддин не сумел использовать обстановку

Конечно, Нажмуддин не сумел учесть и использовать обстановку, для него в сущности благоприятную. Может быть, его подвели либералы, а может быть, и потому, что он вообще не был способен на решительные действия.

Когда он двинулся на Шуру, в Шуре, видимо, тогда немногие знали об этом. О наступлении я узнал только, когда он был в Казанище. Правительство и не думало организовывать сопротивление, поэтому воинские части были вообще не подготовлены, застигнуты врасплох. Да вероятней всего, они имели русские части и не оказали бы сопротивления. Русские солдаты вообще не хотели оставаться в Дагестане. Их удержали с трудом. Их единственной целью было уйти домой, и единственное условие – чтобы их отпустили с оружием. Знать, однако, об этом Нажмуддин не мог.

Если бы Социалистическая группа, как она предполагала, оказала бы имаму сопротивление и горцы вошли бы в город с боем, то весьма возможно, что они набросились бы на солдат и разоружили бы их с небольшими потерями, а то и вовсе без них.

Но раз этого не случилось, то этого не могло уже больше случиться. Всякий, кто знает горца, поймёт, что горец не может больше драться. Его воля к бою была сломлена. А тут ещё агитация со всех сторон.

Гражданская война. Нажмуддин и Али Хаджи

Однако самым сильным ударом, решившим судьбу всего этого предприятия Нажмуддина и подкосившим его волю к борьбе, было провозглашение Шейх уль-исламом шейха Али Хаджи.

Али Хаджи, человек праведной жизни, пользовался большим почётом и широкой известностью. Это был самый реальный соперник. Его появление на сцене, хотя бы просто упоминание его имени, т. к. сам он в этот момент не был в городе, было для Нажмуддина полной неожиданностью.

Нужно признать этот ход Социалистической группы очень удачным, потому что инициатива выдвинуть Али Хаджи против Нажмуддина, как и претворение этого плана в жизнь, принадлежит Социалистической группе.

Митинг у южных казарм, где был провозглашён Али Хаджи, сыграл в гражданской войне в Дагестане очень большую, если не решающую роль. Никто, кроме Узун-Хаджи, не оценил тогда его значения. Я, по крайней мере, не обратил на него особенного внимания, да и не заметил, чтобы другие тоже над этим задумались.

Но Узун-Хаджи был взбешен.

– Если вам этого мало, – сказал он после этого митинга, – то я спущу сюда всё население гор.

Имам ушёл на этот раз.

Значение избрания Али Хаджи заключалось главным образом в том, что Нажмуддин терял надежду когда-нибудь получить сторонников в Даргинском, Шуринском и Хасавюртовском округах. Круг его влияния ограничивался аварскими округами, но и там начался раскол.

Всё-таки среди аварцев он пользовался популярностью. В маршевых сотнях даже, где было много аварцев, большинство стояло за Нажмуддина и против Али Хаджи, т.к. все имамы до сих пор были из аварцев.

Главные борющиеся Силы. Дагестанская социалистическая группа

Нужно отметить, что и страх Нажмуддина перед Социалистической группой был необоснован. Я не могу определить правильность или неправильность её политической линии тогда, т. к. прежде всего она мне совсем не ясна. Но если судить по её физической силе, то приходится признать, что Социалистическая группа была крайне слаба.

По моему представлению, кроме Дахадаева, Хизроева, Коркмасова, в ней было несколько рабочих с завода Махачкалы.

Правда, окрестные селения пришли в заметное движение с приходом Нажмуддина с горцами в Шуру. Количество людей, прибывающих в Шуру из этих селений и устроивших демонстрацию за Али Хаджи и против Нажмуддина, было значительно. Однако как военная сила они не представляли ценности, и прежде всего потому, что у Дагестанской Социалистической группы не было военных руководителей.

Из бывших всадников и урядников Дагестанского конного полка присоединились к ним несколько человек. Но все они как военные ничего не стоили. Из них отмечу Саида из Кафыр Кумуха, человека ленивого и показавшего себя на войне большим трусом, затем… из Халимбек-аула. За выслугу лет урядником в Дагестанском конном полку он получил звание юнкера, но на войне себя ничем не проявил и как военный руководитель был человек совершенно бесполезный.

Абдул-Меджид (Тапа) Чермоев

Дагестанская Социалистическая группа, видимо, и сама это понимала. Подтверждением для меня являются ее упорные попытки привлечь меня на свою сторону. В эти дни Махач два раза имел свидание со мной по этому вопросу. В первый раз он пригласил меня после крупного столкновения Социалистической группы с интеллигенцией и с Нажмуддином на базаре, едва не окончившегося трагедией для некоторых членов Социалистической группы. При этом присутствовали Магомед-Мирза и Тахо-Годи. Махач и другие убеждали меня перейти на их сторону и работать вместе с ними, и доказывали, что я и они желаем одного и того же. Их доводы были, однако, неубедительны: мне было ясно, что Махач стремится вызвать столкновение одной части дагестанцев с другой, чего я стремился всеми силами избежать. Я отказался.

В другой раз Махач пригласил меня перед наступлением большевиков из Баку в марте 1918 года. На этот раз я не хотел вовсе идти, т. к. знал, что переговоры ни к чему не приведут. Но меня уговаривал тогда Тапа Чермоев. Я был как раз у Тарковского, когда получил записку Махача. Тапа, узнав, в чём дело и моё решение, сказал мне: «Напрасно не идёшь. Махач тебя не убьёт. А может быть, они предложат нечто, на что мы согласиться смогли бы». Этот последний довод меня убедил, и я пошёл.

Абдул-Меджид Зульпукаров

У Махача были Мирза и Коркмасов. Они меня горячо убеждали перейти на их сторону и занять место начальника штаба. В разговоре Махач проговорился, и я узнал, что они заодно с большевиками и ждут их прибытия. Я категорически отказался.

Главные борющиеся Силы. Дагестанская социалистическая группа

Тем не менее кампания, проведённая Социалистической группой против Нажмуддина, в этот раз в связи с общей обстановкой, окончилась для неё большой победой. После ухода Нажмуддина и населения, по крайней мере, окружающих Шуру аулов, произошел большой перелом в пользу Социалистической группы. Махач и Коркмасов приобрели большой авторитет. Темир-Хан-Шуринский округ определённо покраснел.

Но я должен отметить, что вся эта кампания могла быть проведена гораздо лучше. Вообще дагестанская Социалистическая группа могла бы в это время захватить далее власть, если бы она, в особенности в предыдущие годы, не сделала ряда ошибок.

Вот одна из них.

В Петровске на вокзале с русскими солдатами были расстреляны 2 урядника Дагестанского конного полка, возвращавшиеся с фронта домой. Оба были людьми, уважаемыми в полку и отличившимися на фронте. Как нам сообщили неофициально, поводом к такой расправе послужило то, что при них было обнаружено несколько патронов и винтовок.

Как было в действительности дело, мы не знаем, да и не узнали потом. Сотня была возмущена и потребовала расследования и наказания виновных. Но, к удивлению всех, соц. группа уперлась и не шла на это. Вышло так, что Социалистическая группа защищает солдат против всадников. Так как отношения между солдатами и всадниками были вообще враждебны, то, естественно, в сотне возникло озлобление против Социалистической группы.

Сотня упорно добивалась перед Исполнительным комитетом расследования дела, и, в конце концов, в исполком был командирован для выяснения вопроса Зульпукаров. С ним от сотни поехали урядник, всадник и я.

Прибыв в Петровск, мы виделись с командиром стоявшего в Петровске пехотного полка, и он обещал нам произвести расследование. Но во время наших переговоров с комполка зазвонил телефон. После переговоров по телефону комполка заявил нам, что сейчас будет собрание солдат полка, и пригласил нас на собрание. Мы отправились. Солдаты вошли порознь и встали так, что наша группа оказалась в центре замкнутого 4-угольника.

Командир доложил собранию, что мы приехали, чтобы добиться наказания виновных в расстреле наших товарищей. Солдаты слушали его речь в большом возбуждении. Они окружили нас тесным кольцом. Слышались угрожающие выкрики в наш адрес. Видя, что нам угрожают, я схватился было за кинжал, но нас так сдавили, что вытащить кинжал не было возможности. В следующий момент я почувствовал себя в воздухе. То же было и с моими спутниками. «Долой дагестанцев. Кончать с ними, что тут разговаривать». Галдёж был невероятный.

Первым нашёлся Зульпукаров.

«Товарищи! – крикнул он, что было силы. – Вы выслушали вашего командира, теперь выслушайте нас, а потом делайте с нами, что хотите».

В толпе нашлось несколько человек, которые одобрили предложение.

«Пускай говорит, послушаем и их», – послышались крики. Толпа внезапно отхлынула, и мы опустились на землю, так что толпа потеряла нас из виду. Тогда Зульпукаров сказал: «Здесь меня не все услышат, я скажу с фаэтона». И направился к фаэтону, на котором мы приехали и который стоял тут же. Толпа пропустила нас. Зульпукаров влез на фаэтон, намереваясь говорить, я за ним, урядник и всадник вскочили на подножки. Извозчик сообразил, фаэтон рванулся, и через несколько минут мы скрылись за поворотом улицы. Солдаты за нами не гнались. Мы благополучно вернулись в Шуру, не задерживаясь больше в Петровске ни на минуту.

Наш рассказ о том, как нас встретили в Петровске, произвёл на всадников потрясающее впечатление.

Никто из членов Социалистической группы не пришёл и на похороны. Этот факт тоже был отмечен сотнею. Он был тем более ярок, что другие члены Исполкома присутствовали и наговорили много патетических слов о национализме и возмездии.

Сотня, таким образом, оказалась настроенной против Социалистической группы, и это перед наступлением имама, когда Социалистическая группа так нуждалась в поддержке.

Гражданская война. После подавления наступления имама

После подавления наступления имама дагестанская Социалистическая группа получила определённый перевес в Шуре. Джамиат уль-Исламие и дагестанская интеллигенция как бы начали сдавать свои позиции.

Изменения во власти в том смысле, чтобы Социалистическая группа захватила её в свои руки, как я упомянул, не было, но влияние Социалистической группы на Исполнительный комитет заметно усилилось. Социалистическая группа и раньше оказывала на Исполнительный комитет большое влияние. Гайдаров в своё время был смещён по её настоянию. Назначенный вслед за ним Магомед Далгат должен был уступить своё место Куваршалову тоже под влиянием Социалистической группы. Теперь Куваршалова сменил вызванный из Владикавказа Шаханов. Он был определённым ставленником Социалистической группы и, естественно, во всём следовал её указаниям.

Сильно поднялся авторитет Социалистической группы после отступления имама и среди солдат русской части Шуринского гарнизона.

Губернатор Дагестанской области генерал С.Вольский (в центре) с представителями администрации: слева сидит Мурзаев, стоят слева направо: Сардаров, Ткаченко и Нух Бек Тарковский

Впрочем, русские солдаты и раньше из дагестанцев считались только с Социалистической группой. Других они совсем не признавали, с Исполнительным комитетом не считались.

Уже после случая убийства в Петровске двух урядников мы убедились, что русским солдатам надо противопоставить организационную военную силу. Тогда же возникла мысль поторопить наши полки вернуться домой. В это же время присутствие полков в Шуре стало и для интеллигенции необходимостью. Мы все, таким образом, начали добиваться скорейшего возвращения их домой.

Гражданская война. Бывший генерал–губернатор Дагестана Вольский

Революция застала генерала Вольского в Тифлисе. Оттуда он написал Нух Беку, что грузины относятся к не грузинам очень плохо, и что он очень хотел бы приехать в Дагестан и провести свои последние годы здесь. Он говорил, что очень полюбил Дагестан, свыкся с ним, как и его семья. Нух Бек показал мне его письмо и спросил моё мнение, т. к. опасался, что приезд Вольского вызовет со стороны крайних элементов эксцессы. Я считал, что отказать Вольскому как человеку, просящему приюта, нельзя, защищать его в случае нужды мы сможем. Это я и сказал Тарковскому.

Это было перед самым наступлением имама. Дагестанский полк вернулся с фронта и стоял в Хасавюрте, когда Тарковский из Хасавюрта написал мне, что Вольский известил его о своём выезде из Тифлиса и просил встретить его и защищать в случае нужды, пока вопрос о переводе полка в Шуру будет решён, и он сам сумеет приехать. Я, конечно, обещал.

Вольский приехал с женой и дочерью, когда Нажмуддин был уже в Шуре. Он остановился в доме Тарковского. Через несколько дней я как-то вышел из дома утром раньше обычного, зашёл в казармы и часам к 8 направился в свою канцелярию. Обычно я приходил в канцелярию к 9-ти часам, но на этот раз мне срочно что-то нужно было сделать.

В канцелярии один из всадников, только что вернувшийся с базара, сообщил мне, что Али Клыч собирает на базаре толпу, чтобы пойти и убить какого-то генерала, который приехал в Дагестан и остановился у Тарковского. Народ возбуждён, и скоро он, вероятно, направится к дому Тарковского.

Услышав это и сразу сообразив, в чём дело, я сейчас же отправился обратно в сотню. Собрав взвод, отправил его, приказав окружить дом Тарковского. Вахмистру отдал приказ привести в готовность всю сотню и сейчас же тоже явиться к дому Тарковского. Сам, не задерживаясь далее, тоже направился к Тарковскому. У Тарковских я застал всех в большой тревоге. Жена Тарковского была крайне обрадована моим приходом и потихоньку от Вольского сообщила мне о том, что делается на базаре. Я успокоил её, сказав, что мной предпринято. Но в это время Вольский, который ещё ничего не знал, но по общей тревоге в доме, видимо, догадался, что происходит нечто неожиданное, позвал меня.

– Магомед – сказал он, – я офицер, был в боях, много видел. Мне ты можешь сказать, в чём дело. Я чувствую, что-то происходит.

Я ему сказал, в чём дело. Он был очень взволнован. Он заявил мне, что не хотел бы, чтобы из-за него и его семьи пролилась дагестанская кровь. Если нужно, сказал он, пусть меня судят. Если я причинил своей деятельностью зло Дагестану, я готов ответить по суду.

Я успокоил его, сказав, что этим мы займёмся потом, а сейчас чтобы он разрешил мне уйти, то. к. я должен быть около своей части.

Когда я вышел на улицу, взвод уже занял все подходы к дому Тарковского, и толпа Али Клыча показалась на церковной площади. Стоящему тут же вахмистру я приказал вызвать сотню, а сам направился навстречу толпе.

Подойдя к ней на расстояние голоса, я крикнул Али Клычу, чтобы он остановил толпу, а сам вышел ко мне. Толпа неистовствовала. Он ее, однако, остановил и вышел ко мне.

– Если ты хочешь кровопролития, то можешь двигаться дальше. Но знай, что ты не на Вольского идёшь, а на Тарковского. Его самого нет, но его жена и дети здесь, и я не допущу, чтобы им была причинена хоть какая-нибудь неприятность. Ты дойдёшь до дома Тарковского не раньше, чем мы все будем убиты. Тебя достойно встретят.

С этими словами я повернулся к трубачу и сделал ему распоряжение быть наготове дать сигнал.

Конечно, Али Клыч не пошёл дальше. Он ещё некоторое время стоял со своей толпой. Толпа кричала, но постепенно стала расходиться, и скоро никого не осталось.

Когда всё стало спокойно, я отпустил взвод, оставив небольшой караул, наружный и внутренний.

По моему вызову Нух Бек приехал из Хасав-Юрта и по просьбе Вольского вёл переговоры с правительством: с кем именно – я не знаю, об отношении последнего к Вольскому и к вопросу о его проживании в Дагестане.

Дело Вольского довольно долго разбиралось и, наконец, он получил разрешение проживать в Дагестане, где угодно и сколько угодно. Вскоре после этого Вольский переехал к генералу Мищенко и жил у него.

Ходили слухи, что Али Клыч направил на Вольского Коркмасова, но когда Нух Бек приехал, я узнал, что это совершенно неверно.

Насколько мне известно, всё время пребывания в Дагестане Вольский очень хорошо влиял на Тарковского. Он сдерживал его княжеские амбиции, советовал ему считаться с революцией в России и не слишком гнаться за погонами и привилегиями.

Шура и Петровск

Когда я приехал в Шуру, комиссаром Шуринского округа был Тажуддин Кадиев (арабист). До него комиссара не было, а его обязанности временно исполнял Байдербаев, который сам при царизме был, кажется, делопроизводителем в окружном Управлении.

Петровск сразу произвёл на меня впечатление города, отделившегося от Дагестана. Когда я проезжал через Петровск, там не было власти, назначенной Исполнительным комитетом в Шуре. Петровск имел очень сильный русский гарнизон. Я не знаю, какие сейчас части и сколько их там было, но гарнизон состоял из пехоты, артиллерии и матросов, и общее число войск по тому времени по Дагестану должно было расцениваться как очень крупная боевая единица. На этот гарнизон опирался Петровский совет рабочих и солдатских депутатов, исполком которой и был единственной властью. Совет этот имел несравненно больше влияния на всё население Петровска, чем совет Шуринский, который, естественно, стоял в тени Исполнительного комитета, созданного Дагестанским съездом. Вообще Петровск был определённо русским центром, где к дагестанцам относились неприязненно и к власти их не допускали.

Особо острых столкновений между Шурой и Петровском не было. Я, по крайней мере, таких не знаю. Но между Петровской и Шуринской властями не было ни дружбы, ни вообще каких бы то ни было установленных взаимных отношений. Но скрытая глухая вражда была, и она ярко проявилась в случае с убийством двух наших урядников. Вся нелюбовь русских и дагестанцев друг к другу выявилась в поведении петровцев, и все раздражение независимостью Петровска в рядах дагестанцев – в речах последних на похоронах жертв этой жестокой расправы.

Казаналипов жил в это время в Петровске. Как я узнал, к сожалению, лишь впоследствии, это был ярый монархист. Ему ненавистны были и комиссары, и исполкомы. Мне кажется, что враждебность Петровска и к Шуре, и к революционной власти в ней в значительной части поддерживалась им.

Национальная борьба

После столкновения из-за расстрела двух наших урядников, спровоцировавшего изъявление дотоле скрытых взаимно враждебных настроений Петровска и Шуры, настрой Шуры против Петровска, дагестанцев против русских растёт и становится с каждым днём всё более явным. Появляется в массах горожан и сельчан ряд агентов Исполкома, которые сознательно разжигают эту социальную рознь.

Особенно враждебным становится это отношение после возвращения 1-го и 2-го Дагестанских полков с фронта. Полки вернулись во время первого нашествия имама на Шуру, и хоть они в Шуре не были, но, видимо, спровоцировали уход имама, а также повлияли на дагестанских либералов из Исполнительного Комитета. Имама они не удерживали в Шуре.

Вернувшиеся полки давали в руки исполкома значительную военную силу, опираясь на которую, исполнительный комитет мог уже пытаться поднять свой падающий авторитет.

Первой задачей исполнительного комитета было, конечно, направить эти полки против русских. С этой целью 1-й полк был размещён в Хасав-Юрте – для противовеса русскому гарнизону там и в тылу Петровска. Хотя, конечно, здесь в полку дана была задача вести борьбу с участившимися набегами чеченцев на Хасавюртовский округ; 2-й полк бы поставлен уже в самом Петровске. Полк этот, впрочем, был слабый и сильно разложившийся. Чтобы не особенно привлекать внимание к мерам, предпринятым против Петровска, и не вызвать открытого сопротивления со стороны Петровска размещением там 2-го полка, командиром его был назначен Гольгар, бывший командир из маршевых сотен, а Арацхан Хаджи Мурад, бывший командир, назначен командиром Дагестанской бригады, в которую теперь (по согласованию с Владикавказом) были объединены оба полка.

Разоружение русского артдивизиона в Шуре

Однажды вызванное чувство националистической вражды к русским росло чрезвычайно быстро, и вскоре создалась обстановка, в которой разоружение русских гарнизонов стало не только объективно возможно, но и неизбежно. Исполком принял постановление о разоружении в первую очередь Шуринского гарнизона. Постановление это было секретным, и поручалось его выполнение мне.

Об этом нарушении мне передал командир бригады Арацхан. Я считал это серьёзным делом, и поэтому спросил его, исходит ли этот приказ от него или откуда-то ещё. В ответ он передал мне постановление Исполнительного Комитета.

Разоружение прошло без особых инцидентов и без всякого кровопролития.

Для исполнения поручения я взял свою маршевую сотню 2-го полка, которой в это время командовал Гамид Халилов. На рассвете я окружил казармы артдивизиона. Часовые спали, и мы свободно сняли спавших солдат от орудий и складов. Когда эта часть дела была закончена, я послал делегатов в казармы разбудить солдат, сообщить им, что они окружены, и предложить сдать оружие.

Они сначала не хотели сдаваться, угрожали оказать сопротивление. Начались переговоры. Я разъяснил делегатам, что драться не имеет для них смысла, т. к. их оружие в наших руках, и мы их к пушкам не допустим, а в казарме у них ничего, кроме шашек и револьверов, нет. Они согласились, но выставили свои требования: оставить им определённое количество винтовок, револьверов, и патронов, т. к. они не могут поехать домой безоружными. На это я охотно согласился, не спрашивая санкций ни командира бригады, ни исполкома, т. к. это было требование, в данных условиях подлежащее удовлетворению.

Закончив операцию, я сообщил исполнительному комитету о выполнении его поручений.

Разоружение пехотного полка в Шуре

Как только в пехотном полку узнали о разоружении нами артиллерии, там поднялся переполох. Сейчас же собрался совет, который после прений вынес постановление выразить протест против действий исполкома вооружённой демонстрацией. Весь русский гарнизон в полном боевом вооружении, за исключением артиллерии, вышел и прошёл по городу. Нашим частям был дан приказ быть наготове, но в демонстрацию не вмешиваться и ничем своего отношения к ней не проявлять.

Я не знаю, имела ли эта демонстрация какие-либо последствия, но события дальше развивались так.

После демонстрации в исполком явились делегаты от русских солдат. Переговоры были очень длительными. После их окончания я получил приказ пойти и принять от пехотного полка оружие, т. к. солдаты согласились его сдать, с тем условием, что им будет оставлено определённое его количество.

Оружие мною было принято. Его оказалось очень много.

Соглашение, заключённое советом солдат депутатов в Шуре с Исполнительным Комитетом о разоружении русских гарнизонов, было передано в Гуниб, Хунзах и Ботлих. Войсковые части, стоявшие там, тоже сдали оружие, оставив себе лишь то, что им было необходимо по дороге домой. Горцы проводили эти части до Шуры, и никакого насилия над уходящими частями нигде не было. В Хунзахе оружие принял Кайтмас Алиханов. Сделал он это по поручению исполнительного комитета. Вообще всё сданное оружие поступило на вооружение исполнительного комитета, только я не помню, кто по поручению Исполнительного Комитета принял его в Ботлихе и Гунибе. Таким образом, в октябре 1917 года весь Северный Дагестан освободился от русских гарнизонов. В Петровске русский гарнизон ещё оставался. Также остались гарнизоны в Дербенте и Хасав-Юрте.

Исполнительный комитет боялся трогать Петровский гарнизон. По линии железной дороги всё ещё продолжалось движение воинских частей с турецкого фронта. Существовала опасность, что Петровский гарнизон приведёт на помощь эти части и с ними пойдёт на Шуру и разгромит исполком.

Кроме того, в Дербенте Исполнительному комитету не на кого было опереться. Юг был совершенно спокоен и не тронут революцией.

Так продолжалось всю зиму.

Организация новых национальных частей

Получив такое количество разнородного оружия, Исполкому нужно было его кому-нибудь передать и тем увеличить свою вооруженную силу. Было принято постановление о формировании нового Шамилевского батальона и Дагестанского артдивизиона.

Формирование шло спешно и, следовательно, организованно. Кадры урядников дали 1-й и 2-й полк. Офицеры были набраны из тех дагестанцев, что раньше служили в русских пехотных частях, а теперь приехали в Шуру и сидела без дела. Т. к. этих офицеров не хватало, то было приглашено несколько русских из только что распущенного пехотного полка.

Командиром Шамилевского батальона был назначен Серажуддин Мусаев, а артдивизионом ...............

Рядовые для этих частей были призваны по мобилизации, основания которой я не помню. Само формирование шло очень плохо. Призванные по мобилизации, если они были из ближних аулов, получив обмундирование и вооружение, обычно убегали. Задержались только призванные из дальних аулов, и то те, которым дома угрожал голод, а тут их всё-таки кормили. Формирование артдивизиона было просто формальным делом. Набирались люди, годные только охранять казармы, а не владеть оружием. Артиллеристов среди дагестанцев не было.

Дагестанская социалистическая группа

У нас сначала было представление, что Социалистическая группа – это Махач, Джамал, Хизроев и рабочие кинжального завода Дахадаева. В это время мы, однако, убедились, что это не так просто. Рабочие завода были связаны с другими рабочими города и вели очень широкую и оживлённую агитацию среди окрестного населения. Не оставляли они без внимания и наши воинские части. Мне пришлось самому столкнуться с их пропагандой в войсках и оценить её значение и её успехи.

Однажды, я не помню, когда это было, но вскоре вслед за разоружением русских частей ко мне явились два всадника из моих сотен, назвались делегатами сотен и потребовали от меня, чтобы я оставил свой пост, т. к. сотня не может меня иметь своим командиром. Удивлённый, я спросил о причине такого решения, т. к. до сих пор у меня никаких ссор или других осложнений не было с сотнями. Они не могли мне объяснить этой причины. Видимо, сам вопрос их смутил. Я сказал им, что по этому поводу буду говорить с обеими сотнями, а им никакого ответа не дал, т. к. они причины недовольства мной сами не знают.

Я оделся, сунул на всякий случай маленький карманный револьвер за пазуху и пошёл. Вызвав сотни, я спросил, что они от меня хотят или в чём могут меня упрекнуть. Сотни молчали.

– Не подходить же теперь мне к каждому из вас, чтобы узнать, чем он недоволен, – говорю я им. – Ваши делегаты были у меня и заявили мне, что сотни мной недовольны и не хотят иметь меня больше своим командиром. Скажите же, кто какие претензии имеет.

Микаэль Халилов

Тогда выступил Гасан Абакаров, родственник Хандиева, и заявил, что он имеет претензии. – Говори.

– Ты привередлив. – По отношению к тебе – да, я привередлив. Ты хотел быть старшим урядником, я не назначил тебя, ты хотел быть вахмистром, я не назначил, хотя по твоим военным заслугам ты этого вполне заслуживаешь. Но я тебя не назначу. На фронте я тебя бы, безусловно, назначил, а здесь другая обстановка, здесь ты не подойдёшь».

И это была правда. Он был прекрасный фронтовик. Но тут, в этой обстановке развивающейся борьбы, мне нужны были люди, которые имели большие связи и пользовались большим влиянием. И я выбрал таких. Я выбрал тех, что могли привести побольше людей, удержать их в повиновении и настолько, чтобы в критические минуты часть не распалась бы.

Других претензий не оказалось. Я сказал сотням, что я остаюсь их командиром, и никому не передал этого поста. Они собраны и обучены мной, и должны остаться со мной дальше.

Я, однако, видел, что на настроение сотен сказалось какое-то внешнее влияние. Чтобы докопаться до сути, я позвал к себе одного из делегатов – Гимбата Али Султана из Нижнего Караная и спросил его, что бы он сказал мне теперь, в чём дело:

– Я знаю, что ты крикнул, но я уважаю тебя за то, что ты смело выступаешь на собраниях, говорил со мной – это хорошо. Но я тебя знаю по фронту, ты далеко не храбрый. Рана у тебя сзади, а не спереди, значит, ты бежал, когда тебя ранили. Скажи же, откуда у тебя теперь берётся смелость и мысли?

Он смутился и признался, что это от Махача Дахадаева, что Махач сам говорил с ним и даже давал ему деньги за агитацию против офицеров.

Я спросил его, говорил ли ему Махач агитировать и против меня.

Нет, сказал он, против тебя нет, а против офицеров вообще. Несчастный, видимо, не давал себе отчёта, что получать деньги из двух источников нельзя.

Вскоре я как-то встретил Махача и спросил его, почему он задумал настраивать против меня моих всадников.

Он мне ответил, что собственно против меня никого не настраивал. Но что он вообще не может допустить, чтобы офицеры остались в прежнем положении по отношению к всадникам, и всадники продолжали по-прежнему смотреть на офицеров.

Что же касается меня, то Махач сказал мне, что как офицер я для них приемлем. Он мне откровенно сказал, что агитация против офицеров будет им продолжена, пока офицеры не будут низвергнуты.

Нужно признать, что причин и поводов для агитации против офицеров в то время у нас было более чем достаточно. Наши дагестанские офицеры оставались такими же, как и раньше, как будто никакой революции не случилось: главными их занятиями были пьянство, дебоши, ухаживание за бабами. Ни один из них ни разу не подошёл к всаднику, не попытался узнать, чем он болеет, что ему нужно, о чём и как он думает.

Всадники однажды заявили через свой комитет требования, чтобы конь, винтовка и патроны, что на руках, были бы оставлены им в собственность при расформировании частей. Требование это было по тому времени более чем обоснованным. Конь, например, уже был фактически гораздо больше собственностью всадника, чем казны, т. к. большинство лошадей были добыты всадниками во время войны, а на сохранение коня всадником была затрачена колоссальная энергия. Однако офицерство ни за что на это не соглашалось. Естественно, это восстанавливало всадников против офицеров. Было много ещё подобных моментов. А тут ещё усиливается агитация. И части, конечно, начали разлагаться.

Магомед Кади Дибиров

Зима в 1917–1918 гг.

В сентябре шли выборы в Учредительное собрание. Я не помню, в каких обстоятельствах происходили эти выборы. Смутно помню, что боролись 2 списка, один Социалистической группы, другой Джамиат–уль Исламие или теперь Милликомитета, в котором были и исламисты, и интеллигенты. Выборы не окончились, т. к. прошёл слух, что большевики разогнали Учредительное собрание.

О большевистском перевороте в Москве ничего не знали.

Такого переворота в Дагестане не было. Но во всю зиму влияние и значение Дагестанской Социалистической группы постепенно росло. Оно достигло самой высшей степени к весне, когда в Шуре собрался какой-то съезд.

Я не помню, что это именно был за съезд, но он собрался в доме губернатора. На съезде должны были избрать высшее духовное лицо, и на выборах победил Али Хаджи Акушинский против Гоцинского. Али Хаджи оказался выбранным не то Шейх уль-исламом, не то муфтием. Он был определенно ставленником Социалистической группы, и его победа была победой группы.

Положение Социалистической группы в это время укрепилось ещё победами большевиков на севере и на юге, в Баку.

Исполнительный комитет в это время сильно ослабел. Особенно на его судьбу повлияло поражение горского комитета во Владикавказе. Он потерял все свои воинские части и должен был бежать из Владикавказа в Шуру. Только командующий горским корпусом генерал Полоцкий успел удрать в Тифлис.

Горский корпус образовался из туземной дивизии. Когда последняя вернулась с фронта, она оказалась в подчинении горского комитета. Последний, считая себя совершенно отдельным от России, решил развернуть эту дивизию в корпус и предложил командование им генералу Хакандукову. Последний отказался. Тогда во главе корпуса остался бывший командир дивизии генерал Полоцкий. Наши части входили в горский корпус как отдельная Дагестанская бригада.

К весне, таким образом, от корпуса осталась одна бригада.

Поражение социалистической группы

Поражение Социалистической группы весной 1918 года случилось как-то неожиданно. Дело было так.

Из Баку прибыли в Исполнительный комитет делегаты просить помощи против армян. Они рассказывали о поголовной резне мусульман, устроенной армянами и большевиками. По этому поводу состоялось большое собрание Исполнительного комитета.

На этом собрании Социалистическая группа внесла вопрос о немедленном оказании помощи дагестанской баранте, застрявшей в Кизляре, т. к. наступающие тёплые дни угрожают этой баранте гибелью. Исполком был против, но Социалистическая группа приняла решение и вообще наделала много шума.

Не будучи в состоянии снять этот вопрос, большинство Исполнительного комитета предложило послать Коркмасова выручить эту баранту. Я видел, что члены Исполнительного комитета сделали это, чтобы поиздеваться над социалистами. Они в этом смысле и переговаривались между собой. Однако Социалистическая группа осталась как будто довольна этим предложением, и Коркмасов принял возложенное на него поручение.

Меня не менее удивила и позиция Социалистической группы в вопросе об оказании помощи бакинским мусульманам против армян. Когда этот вопрос был поставлен на обсуждение, Коркмасов, Дахадаев и Хизроев один за другим высказались против вмешательства Дагестана в бакинские дела. Но в дальнейшем, когда определённо большинство было за посылку отряда на помощь бакинцам, социалисты не особенно настаивали на своём предложении. Вообще они вели себя по отношению к этому вопросу, как будто считали его маленьким ненужным. Коркмасов даже не попросил слова во второй раз. Исполнительный комитет вынес постановление послать в Баку вооружённый отряд.

На этом собрании отсутствовали уехавшие через Баку в Турцию Темирханов, Гайдар Бамматов, Магомед Кади Дибиров, Магомед Далгат. Из присутствовавших теперь помню: Темир-Булата Бамматова, Тахо-Годи, Коркмасова, Дахадаева, Хизроева, Габиева, Агарагима Кади, Тажудина Кадиева, Нух Бека Тарковского, Адиль-Герея Даидбекова, Карнаилова, Акаева. Председательствующим был, кажется, Темир-Булат Бамматов. Собрание было открытое. Было очень много народу, преимущественно горцев. Все решения принимались под их давлением. Они принимали участие в прениях и даже в голосовании. Особенно активно выступали по бакинскому вопросу. Несомненно, была проведена основательная предварительная агитация.

Ликвидация петровского гарнизона

В это время движение частей с турецкого фронта уже прекратилось. Исполнительный комитет решил, что пришло время покончить с Петровском. Поручение это было возложено на 2-й Дагестанский конный полк, часть которого стояла в Петровске, а часть в Шуре. Ему была поставлена задача разоружить стоявший в Петровске интернациональный полк и разогнать Петровский совет, который на этот полк опирался.

Т. к. на командира 2-го полка Гольберга Исполком не надеялся, то дополнительно к своему первому постановлению Исполком поручил мне выступить с моей сотней на помощь, и в случае чего принять командование над всеми отрядами и установить порядок в Петровске.

2-й полк выехал утром, а я так около часу дня. За мной вслед выехал Тахо-Годи ещё с некоторыми членами Исполнительного комитета. Тахо-Годи за это время был за председателя Исполкома ввиду отъезда Темир-Хана в Турцию. (Это было в марте 1918 г., но дня не помню).

У меня в Петровске однако никаких дел не оказалось. К моему прибытию Гольберг уже закончил все дела. Солдаты не оказали никакого сопротивления, уехали морем в Астрахань и с ними Петровский совет.

Я вернулся в Шуру на другой день.

Отъезд Махача в Баку

Накануне моего выступления в Петровск для разоружения гарнизона Махач внезапно выехал в Шуру. В городе распространился слух, что он поехал в Баку за большевиками.

Когда я подходил к Петровску, в это время, как мне потом сообщили, Махач был ещё на вокзале. Если бы я поторопился, то мог бы его захватить ещё там. Конечно, тогда я бы его не арестовал. Против него в то время ещё никто не выступал. Он был членом Исполнительного комитета и пользовался неприкосновенностью. У меня не было от правительства никаких поручений на его счёт.

Если бы мы встретились, мы бы, вероятно, только побеседовали.

Делегация исполкома в Турцию

После того, как Гоцинский потерпел поражение и ставленник Социалистической группы Али Хаджи Акушинский победил на областном собрании, сильный рост влияния Социалистической группы не подлежал сомнению. Большевики к тому времени победили на Северном Кавказе и в Баку. В этих условиях большинство Исполнительного комитета потеряло поддержку Гоцинского, и ему стала угрожать Социалистическая группа, которая, покончив с Гоцинским, естественно, перешла бы в наступление и на Исполнительный комитет.

Настроение этого большинства выразилось на тайном собрании в доме Тарковского. После длительного обсуждения положения единогласно было вынесено решение отправить полномочную делегацию в Турцию: просить турок направить для установления порядка и спасения ислама значительные силы в Дагестан.

Делегация состояла из инженера Зубаира Темирханова, Тапы Чермоева, Магомеда Кади Дибирова, Гайдара Бамматова и доктора Магомеда Далгата.

Как само собрание, так и само его решение было совершенно секретно, и никому, кроме очень узкого круга лиц, не сообщалось.

Делегация выехала по направлению Баку примерно за неделю до выхода экспедиции против Петровска. Мы потом слышали, что Махач Дахадаев, выехавший в Баку на 7-8 дней позже, застал там ещё Темирханова. Говорили, что между ними ещё там произошло столкновение, что Темирханов хотел арестовать Дахадаева.

Подробностей этих слухов я сейчас не помню.

Поход на Баку

После этого заседания я получил предписание Исполкома за подписью Тахо-Годи, которым я назначался начальником отряда, предназначенного для помощи бакинским мусульманам против армян и большевиков. В состав отряда вошли: Второй Дагестанский конный полк под командой………, одна сотня Первого полка под командой……, милиция Джамиат уль-Исламие под командой………. Всего было всадников строевых около 400 и милиции около 100 человек.

Выступили мы, согласно предписанию, очень поспешно, кажется, на другой день. По дороге к нам присоединились из Дербента человек 100 добровольцев и из Самурского и Кюринского округов тоже кем-то собранные добровольцы около 600 человек. Эти последние отряды были под командой своих людей, которых я не знал, и фамилий которых сейчас не помню.

Продвигались мы в поездах по железной дороге и довольно быстро. До Хурдалана не встретили никаких препятствий. В Хурдалане мы высадились из вагонов. Там к нам присоединились еще Шахсеваны, азербайджанские стрелки в числе……. человек, и азербайджанские добровольцы.

Когда мы прибыли в Хурдалан, к нам со всех сторон начали стекаться бакинские беженцы. Среди них подавляющее большинство составляли бакинские купцы, нефтепромышленники и разный другой промысловый и торговый народ. Они рассказывали ужасы про большевиков, резню и насилие, которым они подвергались. Они мне быстро надоели, так что я резко сказал одному из купцов, особенно настойчиво рассказывавшему о насилиях над его имуществом, женой, детьми, родственниками и родственницами, соседями и им самим, почему же он все еще до сих пор живёт, а не умер в бою с этими насильниками?

Нужно было драться с ними, когда они совершали насилие, а не бежать и плакаться теперь здесь.

Составив себе план действий, я разместил свои войска по намеченным позициям, дал им передохнуть и с утра следующего дня начал наступление на город, пустив вперёд разъезды.

Переговоры с Джапаридзе

Противник нигде не показывался, и наши разъезды на рассвете уже входили в город, когда из города выехала делегация с белым флагом. Ближние разъезды направили делегацию ко мне. Во главе делегации оказался А. Джапаридзе. Я не помню деталей этого разговора, но, в общем, Джапаридзе старался убедить меня, что мы, дагестанцы, введены в заблуждение, что в городе в данное время всё спокойно, никакой резни нет, никто никого не обижает, не насилует. В городе действительно было столкновение между армянами и мусульманами, сопровождавшееся значительными жертвами с обеих сторон, но что это столкновение вмешательством гарнизона сейчас прекращено, и обе стороны успокоились. Он, указывал мне, что если мой отряд сейчас войдёт в город, он может побудить мусульман, отомстить за их потери, и вспыхнет новая резня, так что я фактически буду причиной новых беспорядков и кровопролития.

Наконец, он меня предупредил, что если я не соглашусь прекратить наступление и вступлю в город, то 1200 чел. гарнизона будут на стороне армян против моего отряда с мусульманами.

Я ему ответил, что раз в городе сейчас спокойно, то наступать и входить в город я не буду, но занятые мною внешние позиции я сохраню за собой. Я ему объявил, что действую не произвольно, а по распоряжению Дагестанского Правительства, что сообщу о переговорах своему правительству и буду на занятых позициях ждать от него дальнейших распоряжений. В это время к нам подъехал новый корпусный командир – принц Фейзула Мирза Каджар, который заменил уехавшего в Грузию Полоцкого. Я предложил Джапаридзе переговорить с ним, т. к. он является моим начальником, и если он мне прикажет, то я отступлю. Но Каджар отказался вмешиваться в это дело, и мы тогда условились с Джапаридзе, что я приостановлю наступление и пошлю телеграмму в Шуру с извещением о переговорах и с просьбой о дальнейших инструкциях.

Делегация уехала, а я отдал приказ приостановить наступление. Собственно оно уже и так приостановилось, т. к. части видели, как приехала делегация.

Отступление из Баку

После отъезда делегации у меня было совещание с командиром корпуса и прибывшим с ним начальником штаба корпуса. Я сказал на этом совещании, что драться с бакинским гарнизоном, который имеет 1200 штыков, хорошо обученных и под командой офицеров, мы не можем. Численность и качество гарнизона мы знали не только со слов делегации, но и по рассказам беженцев и со слов наших разведчиков. Командир корпуса и начальник штаба согласились со мной, и мы решили, что нужно отступить. В таком духе и была послана телеграмма в исполком. В ожидании ответа мы готовились к отступлению.

Однако, хотя мы и приняли решение и подготовили отступление, оно оказалось вынужденным и панически поспешным. С рассветом бакинский гарнизон внезапно перешёл в наступление, и мы сразу попали в критическое положение. Наши части, в особенности разъезды, были разбросаны, и собрать их было нелегко. Нам пришлось отступать медленно, собирая свои части и отстреливаясь.

Первые же снаряды, попавшие в толпы кюринцев и самурцев, перепугали их и вызвали ужасную панику. Они бросились бежать, и мы их так больше и не видели. В своём паническом бегстве они увлекли и часть моих людей. С ними ушли мои лошади и лошади командира корпуса и его начальника штаба.

Наконец, хан Аварский со своей сотней дошёл до Хурдалана. Я спросил его, собрал ли он своих людей, и на его утвердительный ответ дал ему приказ уходить как можно скорей, чтобы избежать дальнейших потерь.

Гражданская война. Арест Буйнакского и других

В мае 1918 года я нигде не служил. Перед арестом Буйнакского мне было предложено занять пост помощника военного министра, но я отказался. Причиной отказа, помимо ряда причин, заставлявших меня устраниться от работы в это время, было то, что Джалалом Мусалаевым, который был в то время военным министром, были недовольны, и меня назначили, чтобы его убрать. Подсиживать товарищей было не в моем характере.

Я жил дома и ничего не делал. О том, что Буйнакский в городе, я знал и раньше. Я сам встретил его однажды на Петровском шоссе, когда шел из дома (Талибова) в город. Он пересек шоссе по б. Инженерной улице. Мой спутник обратил внимание на него.

– Вот идет Буйнакский.

– Ну что же, пусть идет, – был мой ответ. У меня никогда не было цели поймать или засадить, или расстрелять какую-нибудь одну личность из противного лагеря. Мне как военному полицейские функции были не по нутру.

Накануне ареста Буйнакского и других его товарищей ко мне пришел Адиль-Гирей Дахадаев и сообщил, что завтра в таком-то доме будет собрание большевиков, на котором будут все видные деятели такие, как: Коркмасов, Хизроев, Буйнакский и другие. Он не мог мне указать точно, в чьем доме будет это собрание, и мы вышли с ним вместе, чтобы я видел это своими глазами. Он показал мне белый дом около армянской церкви. Адиль-Гирей меня очень просил ни под каким видом не говорить, откуда мне стало известно об этом собрании. Я ему это обещал, хотя, конечно, он знал, что я тотчас же приму меры к аресту собрания. Здесь речь шла уже не об отдельной личности, а о целой организации, арест которой мог привести к окончанию гражданской войны.

Дежурным по городу в этот день был Мусаев и его сотня. Я отправился к нему и сказал, что у него в таком-то месте состоится собрание, и чтобы он принял меры.

Мусаев сообщил об этом начальству, и вскоре Мусаев меня вызвал. Он интересовался, откуда мне стало известно об этом собрании, но я ему этого не сказал.

На другой день Буйнакский и другие были арестованы в указанном Адиль-Гиреем доме.

Абдусалам Магомедов

Абдусалам происходил из селения Хаджал-Махи. Он был женат на Умукусум – сестре Д. Коркмасова. Когда женился Абдусалам, я узнал, что Нух и Джалал братья. Он был пехотинец – пехотный офицер, отличился на войне и имел Георгиевские кресты. Как пехотный офицер он в то время нигде не служил, так как пехотных частей у нас не было. Поэтому-то он и был назначен градоначальником в Петровск в 1919 году. Его туда направили как человека энергичного и сообразительного, т. к. городской голова Казамбий Гаитов ни умом, ни какими-либо другими качествами не отличался.

Магомедов был большим противником добровольцев. С Пржевальским и с его небольшим отрядом, состоявшим большей частью из офицеров, уроженцев Дагестана, он мирился. Но когда приехали Драценко и Попов как представители Добровольческой армии, он направился к Попову и сказал ему, что он считает, что добровольцы не должны были приезжать в Дагестан, что у него нет сил, чтобы помешать им обосноваться здесь, но что он против их пребывания в Петровске. Попов поступил с ним довольно круто и принудил его уехать из Петровска.

Кайтмас Алиханов

Вскоре Попов приехал в Шуру. Здесь он сделал доклад о задачах, которые ставит себе Добровольческая армия. В своем докладе он сказал, между прочим, что Добровольческая армия считает дагестанцев русскими офицерами, и поэтому они должны идти вместе с русскими офицерами. Те, кто не пойдут, будут считаться не исполнившими свой долг, а потому будут для добровольцев как бы стоящими вне закона.

Он увидел после собрания Абдусалама и сказал ему:

– А я, полковник, занял Вашу квартиру, она такая удобная.

– Ну что же, – ответил тот. – Кушайте, сегодня Вы, а завтра я. Сегодня у Вас сила, а завтра увидим, что будет.

У добровольцев он никогда не служил. Он был потом начальником Даргинского округа. Там у него что-то не вышло. Он вернулся в Шуру, здесь долго болел, кажется, тифом.

По болезни не мог выехать и остался в Шуре и после того, как она была занята большевиками. Потом он выздоровел. Был некоторое время при большевиках в Шуре, затем был арестован и отправлен в Россию в числе многих других.

До Ростова от него были сведения, а после Ростова уже не было больше никаких известий и нет до сих пор.

Турки и Бакинская резня

По прибытии в Хурдалан я там застал одного турецкого офицера генерального штаба по имени Раушат-бей. Из беседы с ним я понял, что он уже давно работает по поручению турецкого правительства в Баку и имеет большие связи. Человек этот был очень развитый, знал несколько языков, говорил он сам, да и я слышал от других, что у него есть ученые труды.

Странно было видеть офицера и ученого в той роли, которую выполнял здесь Раушат-бей. Для меня после нескольких дней пребывания в Хурдалане стало ясно, что он был причастен к армяно-татарской резне, если не был ее прямым организатором. Было ясно также, что делегация в Дагестан была организована и послана тоже им – в целях втянуть Дагестан в эту резню. Очевидно, им же были посланы люди собрать добровольцев в Самурском и Кюринском округах и Дербенте, настроить их рассказами о зверствах армян, разжечь в них темное чувство мести и бросить их в резню.

Конечно, им же были собраны толпы азербайджанских крестьян и организован отряд превосходных стрелков-шахсеванов.

Когда я прибыл со своею частью, Раушат-бей сразу стал во главе всех этих собранных его стараниями частей, точно это было заранее оговорено и предусмотрено.

Шахсеваны были крайне фанатически и шовинистически настроены. Когда мы отступали, они нас ужасно ругали и поносили.

Имам в Петровске

Только когда уже сели обратно в вагон, мы постепенно оправились и ехали в Петровск уже в сравнительном порядке. Меня не покидала досада за эту неудачную и ненужную экспедицию, ответственной за которую я считал Исполком.

В Петровске, однако, нас ожидал большой сюрприз. Я встретил генерала Халилова, который сообщил мне, что имам находится в Петровске, и рассказал о перевороте, произошедшем в Шуре. «Мы признали имама, – сказал он, – так как это единственное средство спасти народ и религию. Имам теперь сам всем распоряжается. Ты должен пойти к нему и доложить о результатах экспедиции».

Потом я узнал, что имам использовал временное безвластие, создавшееся после отъезда из Шуры делегации Исполкома в Турцию, Дахадаева – в Баку и Коркмасова – в Кизляр, а также уходом со мной значительной части войск в Баку. Он со своими сторонниками двинулся в Шуру, разогнал Исполком и провозгласил себя имамом и единственной властью. Шура встретила его хлебом-солью, т. е. признала сразу. Из Шуры он сейчас же выехал в Петровск и намеревался теперь выехать в Дербент и дальше в Баку, так как он и его окружающие были уверены, что к тому времени мы займем Баку.

После беседы с Халиловым я решил отправиться с докладом к имаму, раз он в то время был признан единственной властью. Мне нужно было также выяснить и свое положение и определить себе дальнейшую линию поведения. Нажмуддин принял меня по обычаю благосклонно и радушно, выслушал мой доклад, посетовал на неудачу и потом заявил мне, что он назначает меня командиром Второго полка, что я должен оставаться в Петровске и привести город в надлежащий вид и установить в нем порядок. Он заявил, что меня он очень ценит и считает, что никто, кроме меня, не в состоянии выполнить эту задачу.

Я категорически заявил ему, что из Первого полка я никуда не уйду, что Второй полк имеет своего командира, и нет оснований его менять. Вообще я ему сказал, что есть в Дагестане военное командование, которое ведает назначением начальников частей, а ему в это дело вмешиваться не следует.

С тем я уехал и увел свой отряд в Шуру.

Прибытие генерала Алиханова с отрядом в Шуру

Вслед за мной в Шуру приехал из Петровска Нажмуддин Гоцинский. Через пару дней я узнал, что имам вызвал из Хунзаха в Шуру генерала Алиханова.

Сам имам, конечно, не мог вызвать Алиханова. Они были друг с другом не в ладах, и Алиханов, вероятно, даже просто не ответил бы на его приглашение. Видимо, имам действовал через Исполнительный комитет, который он сохранил как функцию избранной гражданской власти. Тахо-Годи, который был в это время председателем Исполнительного комитета, беспрекословно исполнял все требования имама.

По приглашению Исполнительного комитета, который сообщил о нападении большевиков на Дагестан, Алиханов двинулся из Хунзаха и прибыл с отрядом в 600–800 чел., с пулеметами и артиллерией.

Приехав в Шуру, Алиханов остановился у меня, так как мы с ним были в хороших отношениях. Я ему рассказал о положении в Шуре, о взаимоотношениях отдельных лиц и групп, о моем Бакинском походе. Алиханов был очень зол, что Исполком его обманул. Исполком ему написал, что большевики уже вторглись в Дагестан. На деле этого не оказалось, и он напрасно пришел сюда, утомляя людей и произведя большие затраты. Он сказал мне, что в Петровск он категорически откажется идти. Большевиков там нет, и ему там делать нечего. Караулить же имама он совершенно не собирается. Пусть этим занимаются те, кому имам нужен.

По ознакомлению с положением Алиханов, таким образом, принял решение дать передохнуть людям и лошадям и уйти обратно в Хунзах.

Попытка создания единого фронта

Так как, однако, слухи о близком вторжении в Дагестан большевиков были все настойчивее, а раздражение Алиханова и его уход значительно ослабили способность Дагестана к сопротивлению, то я был обеспокоен создавшимся положением. Я пошел к признанному маслаатчику Адиль-Гирею Даидбекову и сообщил ему об осложнениях. Я предложил ему собрать всех дагестанцев: офицеров, интеллигентов и других политических деятелей для того, чтобы выяснить положение, договориться об общих задачах и выработать согласованный план действий, который был бы приемлем для всех направлений. Я указал ему, что это необходимо для того, чтобы прекратить разнобой и не дать возможности использовать этот разнобой Социалистической группой. Адиль-Гирей согласился.

Скоро я получил от него извещение, что собрание состоится у него в квартире, и приглашение прийти к нему. Из собравшихся помню Хизроева, Тахо-Годи, Нух Бека, Алиханова, Каитбекова, Апашева. Было еще несколько человек, не игравших политической роли, но фамилии их я не помню. Собрание открыл Адиль-Гирей Даидбеков коротким докладом о наступлении большевиков, которое к тому времени стало реальным фактом. Докладчик согласился со мной, считал необходимым для Дагестана до тех пор, пока в России не установится какая-нибудь определенная и постоянная власть, выработать свою самостоятельную линию и план действий, чтобы Дагестан не оказался втянутым в борьбу русских партий. Докладчик закончил призывом ко всем совместно проработать вопрос.

Первым испортил настроение Хизроев, который, со свойственной ему резкостью, выразил свое удивление на предложение мириться. «Мы, кажется, и так вместе идем, не ссоримся. Я, например, не знал, с кем нужно мириться. Среди собравшихся у меня нет лично вражды ни с кем». Были и другие недоуменные разговоры, все дипломатически обходили сущность вопроса.

Характер, который начало принимать собрание, обозлил, видимо, Алиханова. Он резко заявил, что его обманули и заставили прийти в Шуру, а сами не знают, что делать. У всех полный разброд, никто не хочет сказать, что он хочет, или сам не знает, что ему нужно. Он видит, заключил он, что ему здесь делать нечего, и он уйдет обратно в Хунзах, и будет своими силами защищать Аварский округ, если ему будет угрожать какая-нибудь опасность.

Это заявление удивило всех, и после долгих разговоров присутствующим удалось уговорить Алиханова отказаться от своего намерения.

Подготовка к обороне против наступления большевиков

Исполком, конечно, по указке имама, настаивал на немедленном выступлении Алиханова в Порт-Петровск, т. к. было необходимо поддержать и ободрить стоявший там второй полк. Нужно было показать ему, что он не останется один на один с большевиками, а то полк стал недисциплинированным и начал разлагаться. Алиханов, согласно данному им обещанию, выступил в поход на другой день после собрания.

Однако Алиханов двигался очень медленно. Отряд его неохотно выступил в этот поход. Дойдя до Кумторкала, отряд остановился.

Исполком был крайне обеспокоен этим обстоятельством. Алиханов никогда не подчинялся имаму и никаких его распоряжений не выполнял. Другой силы, которая могла бы заставить Алиханова повиноваться, у Исполкома не было. Исполком собрался и обсудил положение, решил послать целую делегацию для переговоров с Алихановым, и для побуждения его идти дальше в Петровск.

Отправив делегацию, Исполком, однако, продолжал заседание. Положение было достаточно серьезным, чтобы все заинтересованные так или иначе в борьбе с большевиками серьезно призадумались. Однако как все ни стремились нанести поражение большевикам, никто не сумел подняться выше своих личных или групповых интересов. Это было историческое заседание, решившее участь Исполкома.

Председательствовал генерал Халилов. Присутствовали Хизроев, Тахо-Годи, Нух, Карнаилов, Адиль-Гирей, Даидбеков, Каитбеков, я и др.

Халилов предложил свой стратегический план защиты Дагестана от большевиков. Он предлагал занять Дербент и Петровск и именно в этих пунктах дать отпор наступающим большевикам. Особенно он считал необходимым держать Петровск и не пускать в него большевиков.

Я следил за собранием. Мое положение было крайне затруднительным. Я, конечно, не был и не мог быть сторонником большевиков. Но я был решительным противником имама и имаматства. Я был таким же решительным противником Халилова, которого не уважал ни как офицера, ни как человека.

Но предложенный Халиловым план был настолько невежествен, настолько определял самое решительное и непоправимое поражение наших сил, что не возразить я не мог. Я высказался резко против этого плана. Я мотивировал это, во-первых, настроением наших частей, которые не хотят драться ни за Петровск, ни за Дербент, во-вторых, тем, что в случае поражения в этих отдаленных пунктах, при данных условиях вполне возможном, наши части будут бежать без оглядки и остановки, и их даже в Шуре задержать не удастся.

Вместо плана Халилова я предложил немедленно очистить Петровск, сосредоточить наши силы на Атлы-Буюнских горах и здесь дать отпор, если бы большевики, заняв Дербент и Петровск, посмели двигаться дальше в горы. Этот отпор мы, безусловно, могли бы дать. Наши части дрались за Шуру, и население поддержало бы их. С другой стороны, была большая вероятность того, что большевики дальше Петровска не пошли бы.

Нух был в основном со мной согласен, но он не поддержал меня. Он вообще не выступил и не сказал ни слова.

Он был слишком заинтересован в поражении имама и Халилова.

Горячо поддерживал Халилова Каитбеков. Он все последнее время ухаживал за имамом и Халиловым, и поэтому, вероятно, и был приглашен на это собрание. Остальные молчали, так как в сущности стратегического плана не разбирались, а большевиков ненавидели до слепоты и с еще большей слепотой хотели без средств, без моральной и физической силы, без действительной воли создать великое Дагестанское государство.

План Халилова был принят и, таким образом, участь Исполкома была решена.

Поражение

На другой же день части под главным руководством генерала Халилова выступили в Петровск. Каитбеков за поддержку плана Халилова был назначен начальником группы войск, действующих в районе Петровска.

Я категорически отказался принять какое бы то ни было участие в этом диком походе. Я стоял в толпе зрителей, и Халилов, проезжая мимо меня, громко сказал: «Кто носит шапку и кинжал – должен сейчас идти на фронт, а не сидеть дома». И гордо и презрительно посмотрел на меня. Я улыбнулся в ответ с мыслью: «Посмотрим, как Вы вернетесь».

В этот же день еще до выступления войск весть о принятом ночью решении Исполкома стала известна в войсках. Недовольство было всеобщее и никем не скрывалось.

Аварцы и раньше были против похода Алиханова в Петровск. Его отряд выступил крайне неохотно, единственно из-за нежелания влиятельных лиц в отряде открыто отказать в повиновении Алиханову в Шуре.

С выступлением Халилова с последними военными силами недовольство перешло в открытое волнение. Масса, волнуясь и считая поражение под Петровском неизбежным, требовала от Исполкома вернуть войска для защиты Шуры. Циркулировали слухи, что большевики уже окружают Петровск, и что нашим частям вообще не удастся их встретить за Дербентом.

Под давлением ли волнующегося населения или осознав ошибочность принятого плана, но в Исполкоме изменили принятое решение. Заседания не было, но путем переговоров друг с другом члены Исполкома решили послать делегацию в составе Нуха Тарковского и Адиль-Гирея Даидбекова, отозвав войска из Петровска.

Делегаты срочно выехали на фаэтоне, но, конечно, опоздали. Когда они подъезжали к Петровску, то попали под огонь большевиков.

Дело было уже почти кончено. Наши части были разбиты и бежали.

Герой поражения

При первом же выстреле большевиков, когда совсем еще нельзя было знать, как развернутся боевые действия, главные герои этого бесславного для Дагестана дела имам Гоцинский и командующий генерал Халилов бежали из Петровска и, нигде не останавливаясь, приехали в Шуру.

Боевые же действия сами собой развернулись следующим образом.

Когда большевики начали наступать, в городе был Второй конный полк под командой Гамида Халилова. Группа Каитбекова, состоящая из конного полка, отряда Джамиатул-Исламие и собранных из Шуры добровольцев (всего 400–500 человек), и группа Шапи Джафарова, имевшая в своем составе Гунибский и Даргинский отряды (всего человек 200–300), подходили к городу со стороны шоссе и фабрики (Петровско-Кавказско-го). Отдельный отряд Алиханова (в 600 чел.) находился около Петровско-Кавказского и медленно продвигался по пескам к городу.

В бой вступил второй полк еще на улицах города. Но внезапность нападения, стрельба по его разбившимся по отдельным улицам частям со всех дворов и окон, стремительность натиска большевиков и орудийный обстрел судов заставили его отступить к фабрике. Офицеры надеялись удержаться в садах, пока подойдут главные силы.

Но эти силы, хоть и были очень близко, решили в бой не вступать.

Халилов бежал уже давно, а у второго героя внезапно открылись старые контузии, он почувствовал себя плохо и отказался от командования.

Второй полк почувствовал замешательство в тылу, потерял присутствие духа и в садах закрепиться не смог. За садами командир полка Гамид Халилов был тяжело ранен. Полк растерялся и в панике бросился бежать. Впереди него бежал отряд Каитбекова, не выпустивший ни одной пули.

Алиханов, увидев эту картину, решил не рисковать своим отрядом, быстро отступил к Кумтор-Кале и дальше через Шуру в горы.

Попытка спасти положение

На другой день рано утром меня вызвали в Исполком. Там мне объяснили положение и просили ввиду болезни Каитбекова и ранения Гамида Халилова принять командование группой и полком. Я согласился и был назначен командиром Второго полка и начальником группы Шапи Джафарова. О судьбе отряда Алиханова в то время в Шуре еще ничего не знали.

Приняв командование, я, согласно военному порядку, отправился к Халилову – он был главнокомандующим.

Халилов встретил меня очень любезно. «Вы согласились», – обратился он ко мне, выслушав мой рапорт.

– Да, теперь, когда большевики идут на Шуру, я пойду и буду с ними драться, – ответил я.

Никаких военных приказаний или указаний Халилов мне не давал. Безнадежность всего дела была, по-видимому, ему хорошо известна. Однако и об этом он мне ничего не сказал. Я отправился к Кумтор-Кале, куда, как мне сообщили, отступил второй полк и где находился отряд Алиханова.

Прибыв в Кумтор-Калу, я нашел там нескольких человек офицеров. Спрашивал: где полк? Нет, говорят, разбежался. А Алиханов? Ушел. «Ну, а есть хоть несколько человек, влезть на гору и посмотреть по направлению Петровска, что там делается, наступают большевики или нет?»

Несколько человек нашлось. Они влезли на гору и сообщили, что ничего не видно.

Я приказал им остаться там и наблюдать. До вечера со стороны Петровска никакого движения заметно не было. Так прошел первый день.

С наступлением вечера я отправил этих нескольких всадников домой. Они были совершенно не полезны и даже смущали нас. В Кумтор-Кале остался я, подпоручик Мищенко и подпоручик Эмирбеков.

Мы сели на паровоз, отошли за Кумторкалинский мост и здесь стояли ночь, а третий наблюдал – не идут ли большевики.

Вечером пришел ко мне мой брат Шапи. Он, оказывается, с несколькими людьми задержался на Атлы-Буюне. Отряд его разбежался. Когда я спросил его, как его полк, он горестно ответил: «Какой там полк, какой там отряд. Ничего нет, все разошлись. Я вовсе не командир полка и не начальник отряда. Мне нечего делать. Я поеду домой».

– Езжай,– сказал ему я. А наутро, не дождавшись большевиков, мы уехали.

Это было 15 апреля 1918 года.

Отступление из Шуры

Наступление большевиков началось с 13 на 14 апреля. Мое предвидение сбылось как нельзя точнее.

Исхак Пиралов

Приехав в Шуру, я явился к «командующему» и «доложил», чем окончилась его затея.

– Как же теперь быть, – обратился ко мне Халилов. – Думаете ли Вы, что мы можем защищать Шуру?

– Сомнительно, – отвечал я, – во всяком случае, это теперь будет зависеть от других.

Халилов был очень хитрый человек. Он думал, что Тарковский и я из своих личных интересов будем защищать Шуру, пока он со своей семьей доберется до Гази-Кумуха.

Я пошел домой. Еще не успел умыться и переодеться, как получил приглашение от Нуха. Он просил выйти поговорить.

У Нуха завтрак был уже на столе, когда я вошел. За завтраком мы обменялись нашими сведениями и пришли к выводу, что защищать Шуру нет никакой возможности.

Отказываясь от попытки защищать Шуру, я руководствовался единственным желанием сохранить остатки полков. Это было, по-моему, гораздо важнее, чем удержать Шуру, но потерять полки. Без них удержать Шуру все равно не было бы возможным, а с ними Шуру всегда можно было взять.

Моя мысль была увести полк в Гуниб. В Хунзах я не хотел идти. Я пригласил Нуха сделать то же со своим полком (он считался командиром первого полка). Он вполне одобрил мою мысль, но сказал, что сейчас он не может идти со мной в горы. Он должен был отправить семью в Чечню и устроить её там в безопасности. Он советовал мне слить оба полка (вернее, остатки полков) в один и с ним уйти в Гуниб. Он же сам, устроив семью, обещал приехать туда же.

Однако при дальнейшем обсуждении вопроса выяснилось, что увести полки в полной боевой готовности при полном развале, какой царил всюду, нет возможности. Мы решили временно распустить их по домам с тем, чтобы затем собрать их снова, когда этого потребуют обстоятельства. Для того чтобы связь всадников с полком не терялась, мы решили выдать им, кроме того, что у каждого сейчас находилось, ещё все патроны и обмундирование, какие имелись на складах, а также и деньги.

Я вызвал Данияла Мавраева, моего помощника по хозяйственной части Второго полка, и узнал от него, что имеется на складах. Затем я дал распоряжение выдать всё, что имеется на складах, всадникам, выделив для офицеров то, что они желают иметь.

На его вопрос, что потребуется для меня, я ответил, что мне лично ничего не нужно.

Такое же распоряжение сделал и Нух своему помощнику.

Конечно, это мы сделали для того, чтобы ничего не попало большевикам.

Покончив с этим, я считал себя свободным, и отправился домой собираться в дорогу. Семья моя в это время была в Казанище.

Отступление из Шуры. (продолжение)

В пять часов вечера я получил приглашение от Исполкома прийти на собрание. Покончив с приготовлением к отъезду, направился в Исполком.

В Исполкоме была масса народа. Что там было за собрание, я сказать затрудняюсь. Во всяком случае, это не было собрание Исполкома. Членов Исполкома было всего несколько человек. Остальные были горожане и случайные горцы, приехавшие на базар. Кто председательствовал, не помню, в памяти остались только особенно выделившиеся на этом собрании Алибек Тахо-Годи и Гоголев.

Нуха спросили, можем ли мы защищать город от большевиков. Нух кивнул на меня. Спросите его, он сегодня вернулся с фронта. Обратились ко мне. «Нет, – говорю, – защищать теперь не можем, полков нет и ничего нет. Об этом надо было думать раньше».

Начались споры, взаимные упрёки. Горожане внесли предложение послать делегацию к большевикам и пригласить их в Шуру, чтобы вышло так, что город сам их пригласил, а не они заняли его после боя.

Были, видимо, люди, которым такая постановка была выгодна. Нам же это было всё равно. Мы с Нухом, как только вопрос перешёл на эту плоскость, тотчас же ушли.

Вернувшись с собрания, мы с Нухом вызвали своих помощников и командиров сотен и приказали им сейчас же объявить всем всадникам и офицерам, что полки временно распускаются, что каждый волен идти туда, куда он желает, и делать, что находит лучшим. Завтра придут в город большевики, пусть они об этом знают.

Затем мы распрощались с Нухом. Он поехал в Каранай, где его уже ждала семья, выехавшая ещё утром. Оттуда он должен был направиться в Чечню. Я же ночью выехал в Казанище, и оттуда в Гуниб.

Это было 15 февраля вечером.

По дороге мы встречали всадников, которые тоже ехали в горы, увозя с собой кто пулемёт, кто патроны. Так закончилась эта первая эпоха гражданской войны.

В горах

На пути в горы если не мне, то многим офицерам и всадникам пришлось столкнуться с большим раздражением населения против нас, а часто подвергаться издевательствам и даже преследованиям. Горец, когда он бросает семью и хозяйство и по чьему-либо призыву идёт в бой, считает, что делает очень много. Если же эта его жертва оказывается напрасной – он озлобляется. Это настроение началось уже с Араканов и продолжалось до Гуниба. Особенно горцев озлобил поход на Петровск. Всюду я встречал вопрос: почему мы пошли на Петровск? Понять эту необходимость горцы не могли и не хотели.

Все бежавшие из Шуры офицеры, русские и туземные, и интеллигенция разместились или в Аварском округе, или в Гунибском.

Я уехал к себе в аул и совершенно отошёл от дел. Было и очень много забот о семье, которая внезапно оказалась в очень тяжёлом положении.

Однако я внимательно следил за всем, что делалось в Дагестане.

Первые попытки организовать борьбу с большевиками

Некоторое время всё было спокойно вокруг. Казалось, жизнь замерла, все занялись своими делами. О плоскости доходили неясные редкие сведения.

Чем дальше, однако, тем вести о плоскости становились богаче и начали тревожить общественное мнение.

Около этого времени и начинается оживление деятельности имамовой организации. По аулам распространилось воззвание от имама, в котором он поручал Узун Хаджи собрать войско на помощь мусульманам на низменности и для защиты гор от большевиков, которые собрались покорить весь Дагестан. Вскоре появился и сам Узун Хаджи, который начал собирать войско в Гунибском округе. В Гунибе собралась группа офицеров и интеллигенции, которые помогали Узун Хаджи: чиркеевец Хаджи Мурад Арацханов, согратлинец Багаудин Хуршилов, казанищенец Нуредин Акаев и др. Помню двух русских офицеров, вначале укрывшихся в Чохе и теперь примкнувших к Узун Хаджи, это Брун и Лапин.

Возродилась на Гунибе и организация местной власти, маленький остаток исполкома в лице его двух членов: кегерца Магомеда Пиралова, который объявил себя комиссаром округа, и полковника Карнаилова. Оба они примкнули к Узун Хаджи и исполняли его приказания, но иначе поступать не могли, в противном случае Узун Хаджи прогнал бы их из Гуниба.

Узун Хаджи вел очень оживленную агитацию против большевиков, рассказывал об их зверствах, безобразиях, издевательствах над религией и пр. Он призывал всех на защиту гор, куда направляются сейчас большевики, убеждал не пускать их в горы.

Нажмуддин же, видимо, мечтал занять Шуру.

Как только в его руках оказалась небольшая вооружённая сила (гимринцы), он сейчас же сделал такую попытку, но был разбит большевиками.

Это было в мае 1918 года.

ПРИМЕЧАНИЕ: Пиралов – армянская фамилия. В Кегере и в Чохе есть несколько таких фамилий, видимо, потомки пленных армян.

Гунибский съезд

Однако сразу же, как только был поставлен вопрос о борьбе с большевиками и большевистской опасности, несмотря на горячую проповедь Узун Хаджи, в Гунибском округе организовалось по отношению к этому вопросу два течения. Узун Хаджи, видимо, по указке имама агитировал сейчас же выступить против большевиков. Хотя и говорил о защите подступов к Нагорному Дагестану, но на деле все знали, что его хозяин имам Гоцинский хочет в Шуру. Это направление поддерживали и Пиралов, и Карнаилов. Противники же считали это преждевременным и опасным и говорили, что нужно выступить только в том случае, если большевики действительно начнут наступление на горы. А пока этого нет, сидеть спокойно и не провоцировать большевиков. Эту точку зрения поддерживали многие аулы, разделял её и я.

Вопрос, таким образом, стал спорным, и чтобы его разрешить, Узун Хаджи собрал нечто вроде окружного Гунибского съезда. Всем аулам за подписью комиссара Пиралова и члена исполкома Карнаилова были посланы приглашения, чтобы представили на съезд по два делегата.

На съезд собралось человек 200. Но представителей от аулов было немного, только от ближних к Гунибу аулов, дальние не приехали. Среди представителей аулов большинство были духовные лица. Помню, на съезде был крупный учёный-арабист Муслим. Затем был Узун Хаджи с отрядом своих мюридов, игравших у него роль агитаторов, затем Закарья Магомед Нахибашев (отец Абдуллы), чохинские богачи братья Мавраевы Магомед-Мирза и Даниял, Карнаилов, Алтай Нахибашев, Магомед Сусаев, мой брат Шапи, Хаджи Мурад Арацханов, Багаудин Хуршилов, Нуредин Акаев. Приехал из Аварского округа Магомед Хандиев. Из интеллигенции на съезде никого не было.

Меня пугали, что Узун Хаджи зол на меня и обязательно убьёт, но я всё-таки поехал, потому что считал очень важным расстроить эту дикую затею, которая угрожала горцам новой войной и новым поражением. Я поехал на съезд.

Узун Хаджи в своей большой речи призывал на борьбу и доказывал необходимость организации армии для борьбы с большевиками. Он сам высказал полное доверие офицерству и требовал, чтобы доверились им, потому что без офицеров не может быть армии, а без армии государства. Он считал, что руководство армией, как и образование её должно возложить на офицерство, как на знающих это дело. Им же надо поручить выбрать командующего, ибо они лучше знают, кто на это больше способен. А мы все, закончил Узун Хаджи, должны им в этом деле помочь.

Такая постановка вопроса возражения не встретила. Съезд принял предложения Узун Хаджи.

Затем стал вопрос о тактике – наступать ли на большевиков сейчас же или ждать, когда они начнут наступать, и тогда обороняться, а пока подготовлять кадры для этой обороны.

Узун Хаджи выступил за немедленное выступление, я – за оборону. При обмене мнениями, а потом и при голосовании выяснилось, что на съезде я одинок с моими мыслями. Те аулы, которые держались одного со мной мнения, на съезд не приехали.

Съезд принял решение, что мы должны перейти в наступление немедленно.

Формирование отряда

После съезда согласно его постановлению собралось всё наличное офицерство для обсуждения вопроса о порядке формирования отряда и для выбора командующего. Я пошёл и на это собрание, хотя охоты вмешиваться в это дело у меня не было, но всё-таки я хотел знать, кто что будет предлагать и на чём они порешат.

Председательствовал Карнаилов.

Было очень много разговоров о плане действий, о том, как собрать достаточно большую сумму, как его снарядить и прочее. Наконец приняли решение выступить в поход, как только отряд будет сформирован. Я слушал и не высказывался ни за, ни против.

Командующим был избран Хаджи Мурад Арацханов. На этом собрание и закончилось.

Когда в конце съезда мне предложили принять участие в формировании отряда и в походе, я заявил им, что с этими хурминшиками я в поход не пойду. Кроме позора и расходов, от этого дела ничего не может быть. Эти люди берут на два дня чурек, а когда его съедят – уходят домой, говоря, что у них нет еды. Я предложил представить мне материальную возможность организовать полк. Но собрание на это не согласилось.

Работа по организации отряда продолжалась около месяца, но не спешил с этим делом горячий и подвижный Узун Хаджи. Согратль дал 100 всадников, другие аулы меньше. Всего набралось 300–500 человек, считая и мюридов Узун Хаджи. Конечно, это была ничтожная сила, в особенности если принять во внимание неизбежное по мере удаления от родных сёл дезертирство и совершенное отсутствие строевой подготовки.

Из цейхгауза крепости для отряда отпустили продовольствие и вооружение. По существу это был легализованный грабёж народного имущества, именно то, чего я боялся. Офицерство и Узун Хаджи хорошо поживились на этом деле.

В конце июня отряд выступил.

На фронте

На линии подхода к горам со времени нашего ухода в горы деятельность населения против большевиков не прекращалась. Такие крупные селения, как Гимры, Араканы, В.

Дженгутай при поддержке тыловых селений продолжали держать фронт и заграждать все удобные маломальские проходы. На этом фронте всё время были мюриды Нажмуддина и Узун Хаджи. Оба они руководили отрядами на фронте и поддерживали их материально, главным образом боевыми припасами, командовал фронтом наиб Нажмуддина араканец Зияутдин.

В Хунзахе сидел Кайтмас Алиханов. Пока что он в военные действия не вмешивался. Но примерно около того времени, когда начали организовывать Гунибский отряд, он тоже приступил к организации своего отряда, но эта организация проходила независимо от Нажмуддина и руководителей Гунибского отряда. Об этом я узнал от русских офицеров, которые бежали в это время из Хунзаха и Гуниба. Они укрылись вначале в Хунзахе и пользовались материальной поддержкой Алиханова. Когда он приступил к формированию отряда, он потребовал от русских офицеров, чтобы они вступили в отряд. Но они отказались. Кайтмас за это лишил их помощи и покровительства. Они подвергались притеснениям как с его стороны, так и со стороны населения и принуждены были бежать из Хунзаха.

Таким образом, отряд Арацханова шел на помощь араканцам. Пока он дошёл, ряды его сильно поредели. Тем не менее, его приход поднял дух тем, кто ещё оставался стоять на фронте. Но, с другой стороны, он привлёк и внимание большевиков, усиливших свои операции на этом участке. Так как отряд был небоеспособен, то он и бежал при первых же выстрелах большевистских пушек. Остатки его не решались уже вступить в бой. Вскоре населению надоела постоянная посылка на фронт продовольствия, и оно прекратило его снабжать. Не получая продовольствия, отряд совсем рассыпался.

Исмаил Хаки Бей

Исмаил Хаки Бей ехал из Даргинского округа через Гази-Ку-мух на Гуниб. В Даргинский округ он попал через Самурский округ. С ним было несколько турецких офицеров и вестовых – больше никого. Провожал его даргинский отряд человек в 200 и комиссар Даргинского округа, хотя даргинского округа уже не существовало, потому что ему вообще делать больше уже было нечего. К борьбе с большевиками он относился равнодушно. От Магомедова я узнал, что в Даргинском округе находятся братья Курбановы: Абдулл, Магомед и Агалархан, Мутаев и Таймазов, но что ни один из них в борьбе с большевиками участия не принимает, а двое последних – сторонники Али-Гаджи.

В Гази-Кумухе Исмаил Хаки Бея приняли очень пышно. Встречей руководил Бадави Саидов. До этого комиссаром Гази-Кумухского округа был Саид Габиев. С ним работали Хаджи-Мураев, Кашкаев, Яраги и Ширвани Лачуевы и др. Перед приходом турок Габиев скрылся, и за него остался Бадави. Халилова в Гази-Кумухе в этот момент не было, была только его семья. Он сам, как мне передали, поехал встречать турок, и, видимо, разъехался с ними дорогой.

Сейчас же по приезду Исмаил Хаки Бея было собрание офицерства, интеллигенции и арабских ученых в крепости. Исмаил Хаки-Бей сказал на этом собрании хорошую горячую речь. Отметив, как дагестанцы страдали от ига гяуров, Исмаил Хаки Бей заявил, что он счастлив, что наступило, наконец, время, когда турки смогли прийти на помощь дагестанцам. Затем, обращаясь к офицерам, он сказал, что раньше был царь, и они находились на русской службе, а теперь царя нет, и они должны служить шариату, как и весь мусульманский народ. Алимам он напомнил, что они должны учитывать обстановку, уважать и ценить офицеров, ибо без офицерства никакая борьба невозможна.

Исмаил Хаки Бей. (продолжение)

– Вообще, – закончил он, – в большом деле должен быть большой порядок, чтобы все были на своих местах и за своим делом. Иначе на успех рассчитывать нельзя.

Собрание с восторгом слушало докладчика и приняло решение: изгнать из Дагестана всех гяуров и установить шариат.

Об отношениях Дагестана с Турцией и речи не было. Исмаил Хаки Бей заявил прямо, что турки приходят только на помощь, что долго в Дагестане они задерживаться не могут.

Дальше он сказал, что он только авангард, прибывший вперед, чтобы осмотреться, за ним же вслед идет большой турецкий отряд.

Однако я вскоре узнал, что он говорит неправду. Лично мне после собрания он сказал, что турки считают своей задачей освободить Чечню и пойти дальше на север до реки Малки.

Затем в разукрашенном коврами ауле состоялся митинг. Народу было очень много. Настроение поднялось.

Выступил Исмаил Хаки Бей и приехавшие с ним турецкие офицеры. Все они оказались очень хорошими, искусными ораторами. Речи их были полны длинными цитатами из Корана. Чувствовалась хорошая подготовка и знание аудитории. Конечно, священная война с гяурами была основной осью всех выступлений. Много выступали и гази-кумухцы, выражали свой восторг от турков. Но меня поразила смелость, с которой выступали противники турок. Они призывали население не верить красивым и лестным словам и быть осторожными. Неосторожные могут быть втянуты в какую-нибудь авантюру и будут наказаны. Кто знает, говорили они, что прибывшие действительно турки, откуда и зачем они пришли. Где доказательства их полномочий и какие обязательства они берут на себя? А слухи говорят, что они просто гамшара, и с ними, кроме банды оборванных и голодных гяуров-армян, никого нет. Что с гяурами бороться надо, сами знаем. А разве эта горсточка людей может нам помочь?

Не могу сказать, что эти речи не произвели впечатления на слушателей, но передние ряды оттеснили этих ораторов, не давали им говорить. Потом узнал я, что после митинга были аресты.

Исмаил Хаки Бей остался, видимо, встречей, в общем, доволен, но в Гази-Кумухе не задержался. На другой день он уже собрался в путь на Гуниб. Я решил вернуться с ним, было интересно посмотреть, что из этого будет, да и попутчиков у меня уже не стало, так как все вернулись с ним. Нас провожал нажмуддинский отряд до границы Гунибского округа. Там встретил Гунибский отряд.

В Чохе Исмаилу Хаки Бею была устроена торжественная встреча. Собралось много народа, но праздник устраивала чохская знать и богачи. Речи те же, что и в Гази-Кумухе, лишь неудержимые похвалы и благодарности туркам чохских богачей.

Но и здесь была оппозиция. Среди нее выделялся Магомед Нахибашев. Он высказал те же мысли, что и оппозиция в Гази-Кумухе, так что у меня создалось впечатление, что они сговорились. «Как мы можем идти с вами, – закончил он, – если мы вас не знаем?»

Эти выступления немного охладили настроение собраний. Но мастера своего дела поторопились закончить собрание и поправить дело роскошным обедом у Газалиева.

В Чохе Исмаил Хаки Бей не остался даже ночевать, а сейчас же после обеда выехал в Гуниб. В Гунибе никакой встречи не было, да и быть не могло. Гуниб пустовал в это время. Кроме нескольких русских офицеров, там никого не было. Эти же мучались и голодали и, конечно, меньше всего думали о турках и о том, чтобы их встречать.

Исмаил Хаки Бей в Гунибе

Гуниб, это последнее убежище последнего имама Чечни и Дагестана, с легкой руки русских пользуется славой за пределами Дагестана. Так думал и Исмаил Хаки Бей, когда спешил в Гуниб и не хотел задерживаться ни в Левашах, ни в Гази-Кумухе. Но, увидев пустующую крепость, он не мог не разочароваться.

Тем не менее, он продолжал действовать по программе, видимо, заранее установленной. Он объявил о созыве съезда, который поторопились сейчас же собрать услужливые Пиралов и Карнаилов.

В ожидании съезда Исмаил Хаки Бей усердно знакомился. К его приезду Гунибский отряд Арацханова успел уже целиком разбежаться, оставив по себе единственный след, – это опустевшие крепостные цейхгаузы. Все его руководители и инспекторы разъехались по домам и отдыхали от своих трудов. Узун Хаджи тоже успокоился и уехал к себе в Салты.

С Узун Хаджи у Исмаила Хаки Бея вышла очень комичная история. Узун Хаджи в сознании своего величия считал, видимо, что Исмаил Хаки-Бей должен был явиться к нему на поклон. Он сидел в своих Салтах и ждал. А Исмаил Хаки Бей, поддерживая свой блестящий престиж долгожданного гостя, считал, что все, в том числе и Узун-Хаджи, должны были встретить и приветствовать его, и тоже не думал ехать в Салты. Так и не пришлось им встретиться.

Впрочем, Исмаил Хаки Бей совершенно не нуждался в Узун Хаджи. От случившегося терял только последний. Упорный старик, оскорбленный таким поведением турок, не приехал даже на съезд.

В назначенный день съезд собрался. Это был многочисленный съезд. Были представители всех аулов, все офицеры и вся интеллигенция. В заключение Исмаил Хаки Бей сказал, что он не собирается сейчас идти на Шуру. Пусть те, кто сейчас держит фронт, остаются на своих местах и продолжают обороняться. Пока же он должен ознакомиться с положением вещей и сообщить обо всем высшему командованию. Как представитель организованного государства, он должен действовать организованно.

Съезд выслушал его, но никаких претензий не было. Также не было принято никаких решений. Все выступления Исмаила Хаки Бея звучали тоном приказа, голос съезда значения не мог иметь, и был не нужен.

Так поняли все, не только я.

Гуниб и Хунзах

Вскоре после съезда в Гуниб приехал Кайтмас Алиханов с сотней аварцев. Цель его приезда узнать, кто здесь приехал, зачем и какую силу приехавшие представляют.

Кайтмас остановился у меня. С ним мы пошли к Исмаилу Хаки Бею. Однако Кайтмас не поверил Исмаил Хаки Бею, что турки придут с большими силами, что они будут и смогут защищать Дагестан от большевиков. Не верил этому и я. Наши мысли сошлись. Я решил оставить Гуниб и турок, воспользоваться приглашением Кайтмаса и переехать к нему в Хунзах и жить там.

Сборы были недолгие, и я выехал вместе с Кайтмасом. Уже по дороге в Хунзах Кайтмас высказал мысль, что он охотно не пустил бы турок в Аварский округ. Он считал, что в этой каше лучше всего аварцам остаться в состоянии нейтралитета и защищать свои аулы в случае явной угрозы со стороны наступающих большевиков. На деле, конечно, Кайтмас заботился о себе. Его власти в Аварском округе и со стороны турок, так же, как и со стороны имама, была определённая угроза. Он боялся, что те или иные возьмут над ними верх. Большевиков он меньше боялся. Был уверен, что народ с ними драться будет.

По приезду в Хунзах в доме Кайтмаса собрались хунзахские старики и кое-кто из молодёжи. Помню Абу Муслима Атаева, Гитиновасова, Гамзата. Обсуждали вопрос: пустить или не пустить турок в Хунзах. После долгого раздумья решили пустить. Не пустить было просто неудобно. Повода не было.

Исмаил Хаки Бей приехал вслед за ними. Видимо, он понял значение Хунзаха. Встреч никаких не было. Исмаил Хаки Бей рассчитал свою поездку так, чтобы быть в Хунзахе к моменту, когда выходили из мечети. Состоялся небольшой митинг. Речи турок всё те же, те же статьи из Корана. Те же вопросы: откуда, зачем, возникали у всех сами собой. Но разговоров было мало. Выслушали и разошлись по домам, унося каждый свою душу.

Наступление Махача

Как раз в этот день в Хунзахе было получено важное известие, что Махач с отрядом вышел из Шуры. Взяли Гимры и Унцукуль и направляются в Хунзах. Известие это было встречено неожиданно тихо. Оно было и неприятно, так как готовых сил для сопротивления не было. Неловко было и перед турками. Кайтмас же был прямо рассержен. Под его давлением на собранном им совещании было решено немедленно собрать нужные силы и выступить в двух направлениях и против Унцукуля, чтобы остановить движение Махача, и на Араканском направлении, чтобы нанести большевикам более существенный удар и заставить их очистить Гимры.

По предложению собрания я принял командование над отрядом, который должен был действовать в направлении Унцукуль–Гимры. Этот отряд должен был составиться из части отряда Кайтмасова и хунзахских добровольцев. Кайтмас же сам должен был двинуться на Араканы, проведя предварительно мобилизацию всего Аварского округа. Мне в помощь были командированы Магомед-Хан Эльдаров и Качалов, а с Кайтмасом остался Абу Муслим Атаев.

Я выступил крайне спешно. К небольшому ядру в отряде Кайтмаса присоединилось только несколько десятков человек из тех, что случайно были на базаре, да из ближайших селений, расположенных от Хунзаха на расстоянии человеческого голоса.

Всего набралось человек сто. О количестве сил, которые были с Махачом, мы не имели представления. Это, впрочем, не имело значения. Моё задание было лишь остановить его продвижение, что легко сделать с теми силами, что у меня. В случае нужды Алиханов должен был выступить мне на помощь, с артиллерией и пулемётами.

Операция против Махача

Мы выступили из Хунзаха в тот же день около 5-ти часов вечера. Двигались мы очень быстро и через пару часов на повороте дороги к Бетльскому плато и аулу Цатаних наткнулись на пикет Махача.

Пикет дал по нам залп. Мы остановились и стали в боевой порядок. Часть хунзахцев, знавшая хорошо местность, бросилась в обход. Но пикет, не задерживаясь, ушел. Мы пошли дальше и беспрепятственно дошли до аула Цатаних, где и заночевали.

В ауле мы узнали, что Махач ночевал там накануне. Орудий с ним не было. Отряд был небольшой.

Ночь прошла спокойно. Утром мы поднялись на Бетльское плато. Никого по пути не встретили. Видимо, противник поспешно отступил. На плато нас догнал Андийский отряд, организованный бывшим начальником участка Хадисом Хадисовым, человек в 300 конных. Они сообщили нам, что следом идёт их пеший отряд человек в 400. В Цатанихе к нам присоединились несколько сельчан этого аула. И подошло подкрепление из Хунзаха, человек 50 пеших. Мой отряд, таким образом, вырос и начал походить на отряд.

Кайтмас прислал мне записку, что он решил, что я с этими силами могу направиться в Унцукульском направлении один, поэтому он ко мне на помощь не выйдет, а, покончив с мобилизацией, двинется с главными силами на Араканы.

На Бетльском плато мы несколько задержались. Я послал обществу Унцукуль требование прислать 25 человек конных для пополнения отряда и продовольствия на весь наш отряд. Зная, в общем, их отношение к нам, я дал им срок, в течение которого они должны были выполнить требование. К этому сроку они требование не выполнили.

Мы дали знать по Унцукульским хуторам. Это подействовало. Аул выбросил белый флаг, а через некоторое время явились и делегаты от общества. После переговоров с ними мы наложили контрибуцию: несколько быков, коров и фрукты (как раз поспели абрикосы). Делегация торговалась. Я не хотел раздражать селение, которое остаётся в тылу, и уступил. Молодёжи они нам не дали. Сказали, что вся их молодёжь ушла с Махачом, но обещали дать невооружённых людей. Мы от них не отказались. Спустились в аул. Я поехал вперёд, т. к. отряд в ауле не должен был задерживаться.

Говорили потом, что со стороны отряда были издевательства над родственниками Махача. Я об этом не знаю. В ауле люди из моего отряда задержались лишь на столько, чтобы получить контрибуцию. Слухов о насилии я после тоже не проверял.

Операция против Махача. (продолжение)

Из Унцукуля мы, не останавливаясь, продвигались к Гимрам. Гимринцы встретили нас дружественно. Мы узнали, что Махач покинул Гимры часа за 3 до нашего прихода. Отступал он спешно. Гимринцы рассказывали нам, что у них образовалась целая группа, которая хотела задержать Махача, но аул не допустил. Старики мне сами сказали, что они не могли допустить такого акта предательства и считают, что добивать раненого позорно. Но всё-таки случаи нападения на отставших и убийства их были.

С гимринцами мы быстро договорились. Они быстро сформировали нам отряд в человек 80 и быстро накормили нас.

Мы отдохнули в Гимрах и двинулись дальше. Перейдя через перевал, мы вышли на линию Ирганы и здесь остановились на ночёвку. Махача не было видно. По нашим предположениям, он должен был ночевать в Каранае.

Мы могли бы легко догнать его и напасть на него ночью. Но люди устали, ночь была тёмная, и мы решили не спешить, тем более, что сведения о силах Махача мне казались слишком преимущественными. Расположив отряд на позициях, я отправился в Гимры, чтобы выспаться. Это была третья ночь, которую я проводил вне Хунзаха.

Наутро мы выслали разъезды в Каранай и скоро получили сведения, что противник отступил, и в Каранае никого нет. Мы двинулись дальше и вошли прямо в аул.

Аул встретил нас очень торжественно. На встречу нам вышла делегация, а в ауле собрался весь джамаат и радостно нас приветствовал. Аул был настроен враждебно к большевикам, и радость была искренняя.

Весь отряд получил очень хорошее угощение. Мы отдохнули, пока разъезды прощупывали местность дальше.

Бой на Гирей–Авлаке

Разъезды подтвердили показания крестьян, что ни в Нижнем Каранае, ни в Ишкартах противника нет. Предположительно противник должен был находиться на местности под Ишкартами, известной под названием Гирей-Авлак. Мы двинулись дальше, прошли до Ишкартов, и здесь заняли известную позицию Шайташ, на горе над Эрпели и Ишкарты.

Расположив свои части по позициям и сделав все распоряжения для ночевки, я сам отправился в Нижний Каранай, куда меня приглашали пить чай.

Была уже полночь, когда я приехал в Нижний Каранай. Хозяин дома, урядник нашего полка, впоследствии произведённый в офицеры, встретил меня очень радушно и рассказал мне много интересного. Внезапно около двух часов ночи, когда мы уже кончали пить чай, раздался оружейный выстрел. Я бросил чай и сейчас же отправился на фронт. Оказалось, что большевики наступают со стороны Гирей-Авлака и очень энергично.

Положение моё в этот момент было крайне тяжёлым.

Прежде всего, я не был хозяином своих сил. Мне, например, необходимо было занять ряд позиций для того, чтобы предупредить возможность обхода моего фронта кавалерийскими частями противника. Для этого нужны были небольшие части в 50–100 чел. но мои кавалерийские части – Андийский отряд в 300 чел. и Аварский в 200 чел. ни за что не хотели дробиться на более мелкие части и желали всё время оставаться в полном составе на одном месте. Мне пришлось поэтому к Эрпели послать 300 чел. андийцев вместо сотни. К счастью моему, кавалерия противника бездействовала весь день, и я избежал серьёзной опасности обхода. Хотя орудия противника и сделали за день очень много выстрелов, но почти все они были безрезультатны. Даже нашу плохонькую пушку ему нащупать не удалось.

К трём часам дня большевики перешли в наступление и атаковали нас очень энергично. Я был на левом фланге, когда в центре андийцы (пешие), потеряв 10 человек ранеными, впали в панику и бросились бежать. Между тем именно в центр был направлен главный удар большевиков.

Видя это, я бросился в центр, чтобы попытаться удержать бежавших андийцев. Но когда я уже подъезжал, вдруг неприятельский снаряд угодил прямо под мою лошадь. К счастью, снаряд ушёл далеко в болотистую землю и не взорвался. Меня только сбросило с лошади, а лошадь упала и застряла в болоте. Я бросил лошадь и побежал пешком. Выбежав на горку, я увидел, что большевики близко, а у нас на фронте нет никого. Со мной было 13 всадников, которые теперь последовали за мной, спешившись. Я крикнул им, и мы бросились в контратаку. Наше движение было стремительно, хотя и бессмысленно. Я бежал, крича «вперёд», с одной нагайкой в руке, моя винтовка осталась на лошади. Один из бывших со мной, громадный аварец Хайбулла, несся под гору рядом со мной и скоро меня опередил. Мы уже достигали цели – большевиков, как вдруг произошло что-то необыкновенное. Большевики вдруг без всякой причины (не могли же мы, дюжина бегущих людей, их испугать) бросились бежать обратно к кустарнику. Мы тотчас же открыли огонь по бегущим. Наши там, наверху, увидев, что большевики бегут, тоже бросились их преследовать. Вскоре мы были уже возле кустарников Гирей-Авлака. Так большевики потеряли выигранное ими сражение.

В кустарниках мы переночевали, а перед утром отступили на старую позицию.

Второй бой у Гирей–Авлака

Может показаться странным, что я не преследовал неприятеля и не взял Шуру в этот день, хотя путь на Шуру был совершенно открыт. По сведениям, которые мы получили потом, большевики тоже совсем были готовы покинуть Шуру. Во-вторых, я знал, что если мои части займут Шуру, то город будет разграблен до основания. У меня не было никаких средств предотвратить это разграбление. Вот два серьёзных момента, которые мне не позволили двинуться дальше. Говорят, что весь город ждал нашего прибытия. Нам передавали, что разъярённый неудачей, Махач, проезжая мимо дагестанской интеллигенции, наблюдавшей из города за ходом боя, крикнул им: «Чего смотрите? Если бы наши были в такой момент там на фронте, они бы не смотрели так, а действовали».

Отступив на старую позицию, мы простояли там спокойно дня 3-4. На третий день снова началось наступление большевиков. Как и раньше, выступление началось усиленно канонадой.

Теперь, однако, моё положение было намного лучше. За эти дни я хорошо изучил местность. Все уязвимые места были мной заняты, и я спокойно мог оставаться в центре и не допустить катастрофы, которая чуть было не разразилась в прошлый раз. В общем, на этот раз я чувствовал себя гораздо уверенней и спокойней.

Наступление большевиков шло тем же порядком, что и в прошлый раз, с той лишь разницей, что теперь появилась и их кавалерия. Отряд кавалерии сразу отправился в обход нашего левого фланга через ишкартинские поля, граничащие с чиркеевскими.

Я предвидел это движение, у меня там стояла кавалерийская застава. Но, к удивлению моему, я увидел, что моя застава начала отступать в аул, как только неприятельская кавалерия появилась. Я тотчас же бросился туда, но застал своих прямо в селении. Мне удалось их вернуть и взять с них слово, что они сейчас же перейдут в атаку. Но едва я от них отъехал, как они удрали и по такой ещё дороге, что я никогда бы не поверил, что там могла пройти лошадь. Неприятельской кавалерии, таким образом, удалось обойти меня. Чтобы не попасть в положение окружённого, которого не выносят наши горцы, мне пришлось спешно оттянуть фронт назад, затем мы ушли к Верхнему Каранаю. Неприятель нас не преследовал. Мы расположились на высотах перед Верхним Каранаем и простояли там сутки.

Приведя свои части в порядок, я отступил на Гимринский перевал. Ни в этот день, ни после мы противника больше не видели.

Отодвинувшись на Гимринский перевал, я, собственно, выполнил поставленную мне задачу. Продвижение дальше Гимринского перевала совсем не входило в тот план действий, который у меня был установлен с Кайтмасом Алихановым. Я продвинулся к Ишкартам на свой страх и риск и только потому, что по имевшимся у меня сведениям большевиков было мало, и их можно взять голыми руками. Оказалось, однако, что не так все просто. Но и они нам ничего сделать не могли. Замечу тут, что со мной было всего 4 офицера, заведовал артиллерией Ваторский, два русских офицера были на пулемётах, и с кавалерией был Магомед Сулейман Гирей. Слух о том, что со мной был офицерский состав, неверен.

На Араканском фронте

Расположились мы на Гимринском перевале очень хорошо, могли спокойно стоять здесь очень долго, совершенно не опасаясь противника. Я отправил Магомед-Хана Эльдарова и Качалова на Араканский фронт сообщить, что наша задача нами выполнена, а самое главное – узнать и посмотреть, что там делается.

Вернувшись, они рассказали, что на Араканском фронте очень неблагополучно. По их словам, положение там рисовалось следующим образом.

Алиханов прибыл со своим отрядом в 600 чел. с орудиями и пулемётами, застал на фронте Арацханова с Гунибским отрядом человек в 500. Арацханов уже занял фронт с турками и был назначен Узун Хаджи командующим этим фронтом. В это время он надел генеральские погоны и таким образом сам себя произвёл в генералы. Он считал, что он как кавалер офицерского Георгиевского ордена через три года имел право на чин генерала.

Алиханову это не понравилось. Он, генерал 4-х Георгиев, не считал для себя возможным подчиняться Хаджи Мураду Арацханову. Кроме того, Арацханов подчинялся и туркам, и Нажмуддину. И то, и другое было для Кайтмаса неприемлемо. Поэтому, подойдя к Араканам, он расположился на высотах и бездействовал. С фронтом у него не было совершенно никаких отношений. Если два командующих сталкивались, то только для ссоры и ещё большего взаимного ожесточения.

Отряд Арацханова тоже был слабым и малобоеспособным. Самой лучшей и боевой частью у него были согратлинцы.

Никаких серьёзных боевых операций за всё это время на Араканском фронте не было. Большевики ограничивались неглубокой разведкой. Арацханов тоже к активным операциям не переходил.

На Дженгутаевском фронте

Ни Эльдарову, ни Качалову не удалось узнать, что делается на Дженгутаевском фронте, собственно, на самом главном боевом участке. Араканский фронт был настолько оторван и изолирован, что не имел представления о том, кто стоит на его левом фланге, так как по положению он сам являлся центром.

У нас было не совсем ясное представление, что на этом участке стоят турки. Но это было только предположение.

Через некоторое время после возвращения Качалова и Эльдарова из Араканов я получил от командующего фронтом Арацханова письмо, которое несколько прояснило положение. Он писал, что считает меня своим боковым отрядом, что моя задача – не пускать противника через перевал Гимринский для предупреждения опасности обхода главных сил. Брать Шуру не входило в план моих действий, даже если бы для этого представилась возможность. Он также не собирался брать Шуру своими силами. Мы должны от этого воздержаться из-за опасения, что город подвергнется разграблению со стороны наших недисциплинированных отрядов. По общему плану город займут турки, так как у них регулярные части, которые смогут сохранить порядок.

Это письмо меня в значительной степени успокоило. Я боялся, что распря на Араканском фронте может сорвать фронт. Теперь присутствие турок обеспечивало порядок и правильное развитие военных операций.

Зайнуддин Доногуев

Всё это позже оказалось неправдой, но так хочется верить в то, что желаешь иметь.

Внутренняя борьба в аварском отряде

Спокойствие моё было, однако, вскоре нарушено самым неожиданным образом. Внезапно я получил, кажется от Алиханова (Эльдаров должен это лучше помнить), письмо, в котором мне предлагалось расстрелять Гамзата, Качалова и Магомед-Хана Эльдарова. Объяснения при этом не было, так что я совершенно не мог представить себе, за какую вину они должны были подвергнуться такому суровому наказанию.

Самое главное, однако, это то, что писавший не принял во внимание моих личных отношений к Гамзату. Я долго служил с ним, знал его прекрасно, любил и узнал его вполне искренне.

Я и не подумал приводить приговор в исполнение. Совсем наоборот. Я ясно увидел, что это был результат внутренней склоки в Аварском отряде. Алиханов, крайне ревниво оберегавший свою неограниченную власть в Хунзахе и округе, относился очень придирчиво к каждому, кто ему казался соперником и не давал ему возможности развернуться. Атаев, в это время выделявшийся активностью в борьбе с большевиками, всё время ссорился с Алихановым. Когда я уезжал, отношения у них ещё были натянутые. Когда же они выезжали на Араканский фронт, то тут уже завязалась настоящая борьба. Атаев был противником позиции, занятой Алихановым по отношению к фронту Арацханова, и требовал большей активности. Качалов, Эльдаров и Гамзат всё время поддерживали Атаева. Вероятно, во время их поездки в Араканы там произошла серьёзная стычка, в результате которой рассерженный Кайтмас и решил отделаться от этих опасных ему людей.

Зная их верность нашей идее и готовность всегда бороться с большевиками до конца, я позвал всех троих, прочёл им письмо и сказал: что касается Гамзата, то я его оставляю в отряде, т. к. его хорошо знаю, верю ему и отношусь как к другу. Что бы там ни случилось, пока я жив, никто ему ничего худого не сделает. Что же касается вас, Качалов и Эльдаров, вас я меньше знаю, но верю, что вы не заслуживаете такого отношения, видел вас в делах. Хотите, оставайтесь в отряде. Я вам ничего не сделаю и буду относиться, как и раньше. Хотите, езжайте в Хунзах или домой, словом, куда хотите. Я предоставляю вам свободу действий. Одно условие: этот разговор останется между нами. О нем никто не должен знать. Если вы и решите уехать из отряда куда бы то ни было, то уехать вы должны секретно, так, чтобы ни один человек в отряде не знал, куда и почему вы уехали. На последнем я особенно настаивал, потому что знал, что если аварцы узнают, почему уезжают эти двое уважаемых ими людей, то все уедут, и мой отряд развалится.

Качалов и Эльдаров заявили мне, что они в этих условиях не считают нужным оставаться и уезжают домой. Я согласился. В ту же ночь они уехали.

Судьба араканского фронта

После, много позже, вся эта история представилась мне в следующем виде.

Большевики, видимо, очень внимательно следили за противоречиями в нашем лагере. Они знали о той борьбе, какую вели отдельные личности между собой из-за своих случайных интересов и пытались искусно использовать эту борьбу, чтобы ослабить наш фронт. Так, они узнали о противоречиях Алиханова и Арацханова и направили к Арацханову делегацию для переговоров.

В это время у нас уже были известия о наступлении Бичерахова на большевиков из Баку. Переговоры от имени большевиков с Алихановым вёл Зайнуддин Доногуев. Мне сообщили, что после переговоров с Зайнуддином Доногуевым, который, конечно, никогда не только не был большевиком, но даже хоть сколько-нибудь сторонником революции, Алиханов снялся со своим отрядом с фронта и ушёл в Хунзах.

По рассказу же самого Кайтмаса Алиханова всё дело рисуется совершенно в другом свете.

Видимо, разлад на Араканском фронте сильно беспокоил верхи Горского правительства, которые к тому времени все собрались в Нагорном Дагестане. Около этого времени (начало августа 1918 г.), не знаю, по своей ли инициативе или по постановлению какого-либо собрания, на Араканский фронт приехали князь Нух Тарковский и инженер Зубаир Темирханов, оба – члены бывшего Исполкома. Оба они предприняли ряд попыток примирить враждующие стороны. При этом Нух, как лицо, пользующееся авторитетом, брал на себя разрешение спорных военных вопросов и оказался командующим фронтом. По выражению Алиханова, сам себя назначил командующим группой войск Араканского фронта. Алиханов, который терпеть не мог Нуха, был крайне возмущён таким оборотом дела, собрался и ушёл с фронта.

Таким образом, на Араканском фронте в самые решительные дни, около 20 августа, остался только отряд Арацханова, постепенно разбегающийся и малобоеспособный, Нух и Темирханов.

Идеологическая путаница

Видимо, отношения этих двух группировок во время совместного пребывания на Араканском фронте дошли до такого обострения, что последовавший разрыв мог считаться окончательным.

Вернувшись в Хунзах, Кайтмас написал мне большое письмо, в котором излил свою горечь по поводу поведения вождей противной ему стороны. Он заявил в этом письме, что он ушёл окончательно, и больше с этими людьми ничего общего иметь не желает. Он решил теперь засесть в Хунзахе, организоваться и защищать Аварский округ от всяких группировок.

Он будет драться со всякой посторонней силой, которая попытается вступить на территорию Аварского округа: большевиками, турками, имамом, исполкомом, всё равно с кем. Также он решил, что из пределов округа он больше не выступит и не пошлёт ни одного своего человека.

Наконец, Кайтмас требовал, чтобы я тоже ушёл с фронта, т. к. он мне не советует иметь с ними дела и не желает, чтобы его аварцы сражались на одном фронте с теми, кого он считает своими врагами и врагами аварского народа.

Алиханов привёл свои слова, сказанные оставшимся на Араканском фронте Нуху, Темирханову и Арацханову, перед своим уходом с фронта:

«Мы пришли сюда и проливали кровь здесь вовсе не для того, чтобы защищать кумыкских ханов и беков и восстанавливать их права. Мы защищали права народа, его культуру и религию, и готовы умереть за это. Но защищать вас не будем. Когда мы были одинокими в борьбе, когда с трудом отстаивали свои права, ханов и беков не было. Все прятались в надёжных местах. А теперь, когда мы стали сильны, а враги ослабли, когда победа ближе, вы выползаете из ваших нор, чтобы быть ближе к власти, которая уже почти в наших руках. Перед самым взятием Шуры вы приходите и начинаете командовать. Нет, над нами вы командовать не будете, а Шуру брать мы для вас не будем. Добивайтесь сами восстановления ваших прав и ищите других дураков, которые будут вам помогать».

Всё это произвело на меня очень странное впечатление. Трудно было разобраться во всей этой идеологической путанице. Выходило так, что Тарковский добивался восстановления своих княжеских прав и привилегий, а генерал Кайтмас Алиханов выступал против этого, на стороне народа, охраняя его права и свободу.

Между тем разногласия и вражда между Кайтмасом, с одной стороны, и группой Атаева, Качалова, Эльдарова и др. происходили как раз потому, что последние обвинили Алиханова в том, что он самовольно захватил всю власть в Аварском округе, все ценности, продовольствие и снаряжение, оставленное русскими в крепости. Всё это он присвоил, припрятал и распоряжается как своей собственностью, укрепляя своё положение властелина Аварского округа.

Именно это неограниченное стремление Кайтмаса к единовластию и было мишенью, по которой, не уставая, били и Атаев, и Качалов, и Гамзат, тоже стремившиеся принять участие в защите прав народа и поставленные в зависимость от Кайтмаса, захватившего все средства борьбы.

Кроме того, группа Атаева обвиняла Кайтмаса в потворстве помещикам и богачам и в пренебрежении к простому горцу. Именно потому, что Алиханов по мере роста своего значения в условиях общей разрухи лишал горца прав в решении своей собственной судьбы, усиливалась атака против него группы Атаева, что привело к окончательному разрыву между ними. Кайтмас, однако, вместо того чтобы переменить курс внутренней политики и примириться с этой группой ценных людей, искренне любящих свою Родину и ненавидящих большевиков, решил избавиться от них, возложив на меня позорную задачу расстрела трёх видных представителей этой группы.

Последовать его совету и его требованию оставить фронт при этих условиях я не мог.

Мы продвигаемся к ишкартам

Таким образом, несмотря на события на Араканском фронте, я не оставил своего поста. В последние дни мною было получено много новых известий. Они убедили меня, что борьба идёт к фатальному концу. Большевики изнемогают и скоро должны будут сложить оружие. Ссориться и расходиться в такие решающие дни было совершенно неблагоразумно, тем более, что с юга наступала новая сила, которую мы ещё не знали и оценить которую не могли. В этих условиях необходимо было крепче держаться друг за друга для того, чтобы представлять силу, способную к действию, которую должен был бы уважать и друг, и враг. В таком смысле я и ответил Кайтмасу.

На своём участке я решил прощупать противника, которого не видел уже долгое время, и размять несколько застоявшихся лошадей. Мы тронулись с наших позиций и, постепенно продвигаясь, дошли до Ишкартов.

Противника нигде не было видно. По сведениям, собранным непосредственно в Шуре, я узнал, что у большевиков очень плохо на фронте против Бичерахова, что они направили все усилия на защиту Петровска, и на нашу сторону не обращают никакого внимания. Меня это успокоило, и я расположился на позициях Шиншага, которую так неожиданно для самого себя должен был оставить после последнего боя.

На араканском фронте

Одновременно были получены и очень успокоительные сведения с Араканского фронта.

Нух – человек очень спокойный и опытный, конечно, не растерялся после ухода Алиханова с фронта. Пока что сил против слабеющих с каждым днём большевиков у него было достаточно. Спокойствие на фронте развязывало ему руки для внутренней работы по организации своих сил. Видимо, у него появились и средства. Он приступил к формированию конного полка, т. е. к собиранию бывших всадников и командного состава, расположившихся по всем аулам.

Формирование отряда шло в Хунзахе как в пункте, приближенном к фронту и естественном центре района, в котором жило большинство бывших всадников.

Под влиянием событий на плоскости, в особенности под влиянием известий о систематических поражениях большевиков на Бичераховском фронте, и настроений горских масс, произошёл перелом в благоприятную для нас сторону. Формирование полка было встречено населением очень сочувственно, тем более, что оно обещало скорее освобождение их от тягот держания фронта собственными силами. Всадники стекались на призыв довольно охотно, являлись в полном вооружении и на лошадях, которых они сохранили.

Формирование шло быстро и без инцидентов. По мере формирования полка Нух смог выделить часть сил на Нижне-Дженгутаевский боевой участок, который до этого почти пустовал. Таким образом, фронт принял более законченный характер.

Не знаю, одумался ли Кайтмас, остыв от своего раздражения, подействовало ли моё письмо на него, но он изменил и своё отношение к Араканскому фронту, и к Нуху. Кайтмас довольно охотно помогал формированию. Отпускал Нуху из склада продовольствие и др. нужные припасы, давал помещения для всадников и офицеров, фураж для коней.

Таким образом, мир постепенно восстанавливался. На фронте было спокойно. Это благополучие продолжалось до середины сентября 1918 года.

Осложнения в конном полку

В середине сентября положение круто меняется. Я получил от Тарковского письмо, в котором он вскользь говорит о том, что у него в полку неблагополучно и что он считает мой приезд необходимым.

От всадника, привёзшего письмо, я узнал, что в полку поднялось сильное недовольство Нухом и со стороны всадников, и со стороны офицеров.

Не зная ещё хорошо причины этого недовольства, я считал такое положение серьёзным и тотчас же выехал.

На месте я застал картину, которую уже описал выше и которая принудила меня принять командование полком. Положение, которое создалось там, было крайне сложным. Хотя офицерство и было против Тарковского, оно всё-таки не могло легко примириться с назначением меня командиром полка. Я был моложе многих. По производству и по правилу другие (Гасанилов, Нахибашев, Абдулл Бутай) имели больше прав на этот пост. Но ни один из них не мог удовлетворить всадников и народ, поэтому вопрос был решён практически компромиссно. Было два командира полка: я – официально для всадников и для народа; Нух – официально для офицеров. Поэтому у нас получились казусы в ходе случаев с посылкой отрядов Нурединова в погоню за Махачом. Нух даёт одни распоряжения офицеру. А когда Нурединов вышел на двор уже по-товарищески, я дал ему другие указания.

Так продолжалось до нашего вступления в Шуру.

Гражданская война волнения в первом дагестанском полку

Я был на Аркасе и командовал Аркасским участком фронта. Это в сентябре 1918 года. Получил письмо от Нух Бека из Нижнего Дженгутая, где он был с первым полком. В письме Нух сообщал мне, что у него сложились нехорошие отношения с полком и селением, и он считает, ввиду важности, какую приобретает сейчас его участок фронта, необходимым, чтобы я приехал и разобрался. Почуяв недоброе, я тотчас же выехал верхом в сопровождении одного всадника. Поехал через Верхнее Казанище и здесь налетел на красных, которые едва не убили нас. Отстреливаясь, нам удалось ускользнуть.

В Нижнем Дженгутае первыми мне встретились всадники первого полка. Я спросил у них, в чём у них тут дело. Они мне объяснили, что полк возбуждён против Тарковского и не желает иметь его командиром. Причина – это его поведение. Он сажает в тюрьму, бьёт, штрафует крестьян за то, что они когда-то рубили его лес или косили сено.

Всадники думали, что они здесь для защиты свободы Дагестана от большевиков, а выходит, что они должны защищать Тарковского. Всадники говорят, что им никакого дела нет до личных интересов Тарковского.

Проехав дальше аул, я встретил урядников. Поговорил с ними. Они в один голос заявили, что поведение Тарковского не только разложило и возбудило недовольство всего полка, но что и всё население озлоблено и против Тарковского, и против всего полка и требует, чтобы полк оставил пределы селения.

Наконец, я виделся с офицерами, и они мне категорически заявили, что не могут и не будут больше служить с Тарковским и просили меня принять полк. Я сказал, что переговорю с Тарковским.

В тот же день я увиделся с Нухом. Нух признал, что он действовал неправильно. Но, говорит, что отношения его с полком настолько испортились, что он должен оставить полк. Просил меня принять полк и боевой участок.

Гражданская война. Волнения в Нижнем Казанище

Я тогда сказал Тарковскому, что если он откажется от полка при всех офицерах и урядниках, то я согласен принять полк.

Сейчас же по принятию полка (при всех) передо мной стал вопрос об урегулировании взаимоотношений между полком и жителями. По всему было видно, что отношения крайне обострены и население раздражено.

Собрав сельчан, я доложил им, что полк признал поведение командира полка Нуха Тарковского неправильным, и Нух оставил полк. Теперь полк принял я. Полк имеет задачу бороться против большевиков и будет продолжать выполнять эту свою основную задачу, в другие же дела полк впредь вмешиваться не будет. Затем я их прямо спросил: «Изменят ли они своё отношение к полку?»

Крестьяне выслушали мою речь очень внимательно, но, видимо, изменить свою отношение к полку не могли. Репутация полка была испорчена. Они в один голос требовали, чтобы полк ушёл из селения, что держать его в селении они больше не могут.

«Мы не за большевиков, но заставить нас идти с вами тоже вы не можете. Уходите, и мы сами решим, как нам быть».

Видя, что тут ничего не поделаешь, я сказал им, что заставлять их идти и драться в наших рядах мы не хотим, заставлять их содержать полк тоже не намерены, но что я требую, чтобы они не выступали против нас. Что же касается полка, то полк уведу я из селения сегодня же.

На этом мы с ними разошлись.

В тот же день я собрал полк и оставил селение Нижний Дженгутай. Часть полка – 2 сотни – я оставил около Али-Тала на хуторе Нурича (по дороге из Дженгутая на Аркас, а с остальными отправился на Аркас. Тарковский поехал со мной в Аркас). В первом полку тогда было человек 200, он был сформирован Тарковским в Хунзахе из всадников 1 и 2 полка, в моём полку было тоже человек 250.

Гражданская война. Убийство Махача Дахадаева

О шуринских событиях в середине сентября слух дошёл до меня, когда я прибыл в Аркас. Там же я получил извещение, что Махач выехал из Шуры в направлении на Дженгутай–Леваши. Посоветовавшись с Нухом (хотя я и принял командование, но по всем вопросам советовался с ним), я решил его перехватить. Для этой цели я выслал в Дженгутай сотню под командой Нуредина Акаева. Перед самым отъездом я предупредил его, чтобы он был осторожным при исполнении поручения, что Махач нам нужен живой. С другой стороны, я обратил его внимание на то, что нам с Нижним Дженгутаем ссориться в этот серьёзный момент совершено невозможно. Поэтому всю операцию окружения и захвата Махача он может произвести только в том случае, если нижнедженгутаевцы не будут этому противиться. В противном случае лучше ему вернуться назад.

Нуредин выехал, но вернулся, даже не доехав до Дженгутая. Я в тот момент не занялся этим вопросом и не знаю сейчас, почему он вернулся: настроение всадников показалось ему подозрительным, или у него самого не было охоты ловить Махача, не знаю.

Дня через два ко мне в Аркасе прибежали два типа. Один из них – бывший прапорщик из Нижнего Дженгутая. Он командовал у большевиков сотней.

– Убили, – говорит.

– Кого?

– Его.

– Кого его?

– Махача…

Я был поражён и крайне возмущён. Нух, сидевший тут же, тоже был в замешательстве. Мёртвый Махач никому не был нужен. Одна эта жизнь никакого вопроса не решала. Нам Махач нужен был живой. Но было уже поздно.

Лазарь Бичерахов

– Ты, вероятно, это сделал, чтобы загладить свою службу у большевиков, – презрительно бросил ему Нух.

– Нет, – был ответ.

Сейчас не помню подробностей, но, по его словам, вышло так, что он сам, по своей инициативе, организовал верхнедженгутаевскую молодёжь, устроил засаду, схватил Махача и расстрелял его.

Родственница дженгутаевского бека мне потом рассказывала, что она видела, как проводили Махача мимо их дома. Он остановился и попросил воды. Ему вынесли воды, но что было дальше, она не знает.

В это время у нас с Верхним Дженгутаем не было никакой связи. В то время, когда я с полком шёл из Нижнего Дженгутая в Аркас, мне встретились Казалинцев и Патимат Тарковская, которые спустились с гор и уехали в В. Дженгутай.

Убийца Махача ни тогда, ни после у нас не служил. Он после сообщения передал нам взятые у Махача, кажется, 150 тыс. руб. денег и ещё какие-то бумаги, и больше его не видели.

В моей памяти сохранились слухи, которые тогда ходили среди крестьян. Говорили, что Махач выехал из Шуры с Джамалдином Кулецминским. С ним же он приехал в Нижний Дженгутай. Махач будто бы сказал Джамалдину: «Если мы пойдём дальше вместе, то можем оба погибнуть, а если разойдёмся, то один из нас дойдёт до места». Они поделили деньги, которые были при Махаче, и пошли разными дорогами…

Роль и значение появления отряда Бичерахова в Дагестане мне долго не были понятны, да и до сих пор неясны.

Бичерахова я знал раньше и имел случай оказать ему как офицеру большую услугу однажды в Пятигорске. Но я никак не мог себе представить его роли в революции.

Переговоры с Бичераховым Нух начал совершенно самостоятельно, значительно раньше, чем я приехал на Араканский фронт, и, следовательно, до занятия нами Шуры и до убийства Махача.

Во время этих переговоров Нух Бек однажды ездил к Бичерахову в Петровск. Насколько мне сохранила этот факт память, эта поездка была совершена с ведома большевиков. Автомобиль был подан Тарковскому в Буглен, на участке фронта, где стояли большевистские части. Нух приехал в Буглен верхом, оставил там свою лошадь, а сам сел в автомобиль и поехал в Шуру. Здесь, не задерживаясь, он поехал прямо на вокзал, сел в поезд и приехал в Петровск. Таким же путём он приехал обратно. Результатов переговоров я не знаю.

Переговоры эти велись с ведома и согласия Зубаира Темирханова, который всё время был с Нухом. Но, конечно, об этих переговорах ничего не знали турки. От турок эти переговоры скрывались.

Вообще Нух был больше на стороне Бичерахова, чем турок, но об этом, конечно, он нигде громко не говорил. Нух был уверен, что Бичерахо в сохранит ему его титул, чины и главное – его земли. Сделают ли то же турки, он сомневался.

Эти его сомнения впоследствии подтвердились целым рядом фактов и прежде всего отношением турок к Махачу и Коркмасову. Однажды в присутствии Исмаил Хаки Бея зашла речь о дагестанских социалистах. Нух и я осуждали Коркмасова и Дахадаева за их непатриотичность и большевизм. Исмаил Хаки Бей заступился за Коркмасова. Он сказал, что знает его лично давно и считает его весьма полезным человеком, вполне достойным уважения.

По его словам, Коркмасов стремится к тем же целям, что и турки. Махач, по его мнению, как товарищ Коркмасова не может быть иным человеком. Раз они оба вели свою линию, то, вероятно, в данных условиях это и была более правильная линия.

После этого у меня с Нухом по поводу турок был разговор, и Нух высказал подозрение, что турки могут спеться с Коркмасовым и Дахадаевым, и мы можем остаться ни при чём.

Перед занятием Шуры

В то время, когда Нух ездил к Бичерахову, турок ещё не было. Только пронесся слух, что в Леваши прибыли инструкторские кадры с пулемётами. Переговоры у Нуха с Бичераховым, видимо, были о борьбе с большевиками. О турках разговора не было. По борьбе с большевиками Нух достиг с Бичераховым соглашения.

Как случилось, что большевики исчезли из Шуры, ни Нух, ни я не знали. Однажды мы обнаружили, что на фронте большевиков уже нет, а стоят бичераховские посты.

25 сентября мне пришлось по вызову Бичерахова поехать к нему в Петровск. Собственно, должен был ехать Нух, но он отказался. Думаю, что это он сделал, боясь вызвать у турок подозрение. В это время мы уже вошли с турками в контакт. Зубаир Темирханов поехал в Леваши, откуда непрерывно сносился с Нухом. Наша главная задача в эти дни была занять Шуру раньше турок. Думаю, что у Нуха было всё согласовано с Темирхановым, а через него и с Исполкомом. Без согласия Исполкома едва ли Нух решился бы на какие-нибудь самостоятельные шаги в эти смутные дни. Во всяком случае, без согласия Исполкома Нух не занял бы Шуру.

Для меня это было самое трудное время. Турки, Бичерахов, большевики – это все для меня были враги. Я хотел самоопределения Дагестана без штыковой помощи кого бы то ни было.

Я выехал в Шуру из Араканов через Верхнее Казанище. В Верхнем Казанище я наткнулся на бичераховский пост, который не хотел меня пропустить. Я сказал, что еду для переговоров, и просил сообщить об этом в Шуру. Из Шуры пришло распоряжение пропустить меня. Я приехал в Шуру и в штабе Бичерахова нашёл Николая Коблицкого, который был начальником штаба. Я заявил ему, что являюсь начальником Араканского фронта и до сих пор дрался, так же, как и они, против большевиков. Теперь, когда уже большевиков нет, они свою миссию уже закончили и могут уходить, передав нам народ. Драться с ними ни у меня, ни у отряда моего нет желания, но и быть им теперь в городе незачем.

Коблицкий ответил, что он не правомочен решать такие вопросы, а сообщит моё требование по телеграфу в Петровск, и просил подождать ответа. Я согласился, и скоро пришёл ответ, которым Бичерахов вызывал меня в Петровск.

Поездка к Бичерахову

Мне подали автомобиль, и я тотчас же поехал в Петровск. Было очень любопытно встретиться с Бичераховым в эти смутные дни. Но дело было прежде всего. Так подошёл к делу и Бичерахов. Он принял меня официально, я тоже держался с ним официального тона. На его вопрос я ответил ему, что мы желаем, чтобы он вывел свои части из Шуры, т. к. борьба с большевиками кончилась, и делать им там больше нечего. Мы должны занять город и приступить к восстановлению порядка и организации власти. Ссориться с Бичераховым у нас нет основания, тем более воевать с ним.

Бичерахов ответил, что у него по этому поводу есть полная договорённость с Нухом, что он ничего не имеет против того, чтобы наши части вошли в город немедленно и чтобы мы приступили к организации власти. Но он не имеет возможности сейчас вывести свои части из Шуры, что его части должны ещё остаться в городе.

Я с этим не соглашался и соглашаться не мог. Я категорически заявил ему, что он должен уйти из Шуры. У него есть свои задачи, у нас свои. Пусть он занимается своим делом и не мешает нам заниматься своими. Я сообщил ему, что нами принято решение: до тех пор, пока в России не установится какое-либо постоянное правительство, жить совершенно отдельно и самостоятельно и ни к какой группировке не присоединяться. Всех же, кто захочет силой завладеть Дагестаном, мы будем считать врагами и драться с ними.

– А турки? – ехидно спросил Бичерахов.

– Турок мы не приглашали, – ответил я решительно, и не собираемся с ними быть вместе. Я говорю сейчас от имени своего Северного Дагестана, хотя официальных полномочий для этого не имею. Но я утверждаю, что никто в Северном Дагестане турок не приглашал и не собирается быть с ними. Так же и мой отряд. У нас уже назначен съезд и, как только мы займём Шуру, съезд соберётся и решит, как быть с турками. Сейчас же переговоры ведёт не Нух, а я. Мне необходимо, чтобы ваши части ушли из Шуры.

– Нет, – ответил твёрдо Бичерахов. – Части мои останутся в Шуре. Драться с вами мы не будем. В город вы можете войти, когда хотите.

– Что же это, – говорю, – выходит, что ты для нас очистил город от большевиков, теперь мы можем войти туда и делать всё, что угодно.

– Нет, в оперативном отношении вы должны подчиниться мне, а в остальном делайте всё, что хотите.

– Значит, ты хочешь завоевать Дагестан?

– Нет, это неверно, – сказал Бичерахов, вставая. – У меня совершенно другие задачи. Но пока что я должен иметь в Шуре свои части. В этом отношении у меня полная договорённость с Нухом и никаких изменений быть не может.

На этом наш разговор закончился. Я уехал неудовлетворённым.

Нух – диктатор Дагестана

Приехав в Шуру, я написал Нуху в Араканы, что он может входить в город на условиях его договора с Бичераховым. Меня эти условия не удовлетворяют, добавил я, но об этом поговорим после, когда будем в Шуре.

Отправив всадника с этим письмом, я решил немного заняться городом. Ко мне пришли сообщить, что часть оставшихся красных желает перейти к нам на службу и не хочет служить Бичерахову. Я сейчас же собрал их и принял на службу. Собралось человек 40 строевых и несколько трубачей.

Утром я собрал свою новую часть и вышел за город встретить отряд. Отряд мы встретили за рекой между Шурой и Казанищами. Присоединились к нему и вместе с ним вошли в город. У города отряд встретила делегация от населения. Речи говорили Апашев и доктор Янкелевич.

Тотчас же по прибытии в город Нух объявил себя диктатором Дагестана. Для нас всех и особенно для меня это было совершенно неожиданным. Это, между прочим, не было согласовано и с Исполнительным комитетом. Вообще до этого о диктатуре не было ни одного слова.

В Аркасе мы договорились, чтобы не допустить грабежей, если займём город с боем или без боя, и всякого рода возможных в эти моменты бесчинств, я назначаюсь начальником города, а Нух принимает командование полком и формированием. Тотчас же по занятии города мы собираем съезд, и съезд избирает постоянную власть. Одним росчерком пера Нуха все эти разговоры пошли насмарку.

В занятом нами городе

Комендантом города был Каитбеков. Оказалось, что он, будучи в городе при большевиках ещё до моего приезда, начал организовывать нелегальные воинские части и производить нечто вроде разведки. Когда я вернулся из Петровска и узнал об этом, я назначил его комендантом города и поручил ему смотреть за порядком. При этом Коблицкого я не спрашивал и Бичерахову ничего не сообщил. Считал это необязательным, т. к. и Бичерахову сказал, что я подчиняться не буду.

Ещё накануне вступления нашего отряда в город Каитбеков произвёл в городе ряд арестов. Но кого и почему он арестовал, я не знаю, и в это дело вообще не вмешивался. Я никого и ничего в городе не знал, а Каитбеков, как бывший в городе всё время при большевиках, знал всех и каждого. Был единственный случай моего вмешательства во внутренние дела города. Это по следующему поводу.

Я проходил по базару и увидел, что несколько вооружённых людей напали на проходившего с женой Османа Османова и отняли у него револьвер. Я подошёл, чтобы узнать, в чём дело. Оказывается, это были каитбековские милиционеры. Они обезоружили Османа Османова и объявили его арестованным.

– Почему вы его арестовали? – спрашиваю.

– Он большевик.

– Откуда вы это знаете?

Молчание.

– Есть ли у вас приказ об аресте?

– Нет.

– Ну так возьми револьвер, – сказал я Осману Османову. – Отдашь его тогда, когда тебе покажут мою записку о твоём аресте.

Османов взял револьвер и пошёл.

На это меня толкнули мои личные отношения к Османову.

Первые дни в Шуре

В городе мы с Нухом остановились в гостинице, т. к. дом Нуха был оставлен большевиками в таком состоянии, что без солидного ремонта в него зайти было нельзя. Жили мы вместе, но отношения между нами уже испортились. Его поступки ожесточили меня против него, но я сдерживался и стремился как-нибудь перетянуть Нуха на другой день.

Прежде всего, я настоял на созыве съезда и добился, чтобы Нух подписал приказ, что съезд должен собраться не позже 15 октября. Нух вообще сделался так предупредителен ко мне, потому что знал моё мнение по поводу его «диктатуры», боялся, как бы я не устроил переворота.

Я же об этом не думал. Я был занят снабжением продовольствием наших отрядов. На это нужны были большие средства, но у нас денег не было. Чтобы собрать кое-что, я вызвал Хизри Гаджиева и сказал ему: «Если вы смогли дать большевикам 20 тыс. руб., то можете и нам дать. Соберите купцов и всех, имеющих деньги, прикиньте между собой, и деньги представьте нам». Хизри, конечно, выполнил задание. Часть купцов охотно дала деньги, на некоторых пришлось нажать, но, в общем, денег немного набрали.

Но надолго этого не хватило.

Я стремился как можно скорее распустить отряд по домам. Ибо не только не было денег, но вообще в районе не было продовольствия, и положение с каждым днём становилось все сложнее.

Всё это время непрерывно продолжались столкновения с бичераховцами. Если не доходило до вооруженной стычки, то только благодаря Нуху. Он был маслаатчиком между нами. Он успокаивал их на мой счёт, а меня на их счёт, так что изо дня в день все шло пока спокойно.

Организацией власти мы пока особенно не занимались. Должностные лица остались почти те же, что были и при большевиках. Кое-как они там справлялись с делами. Остальное должен был решить съезд.

Разрыв с Нухом

Чем дальше, однако, тем лучше Нух Бек справлялся с чувством неловкости передо мной и, видимо, приходил к сознанию, что никакой опасности с моей стороны или с чьей-либо другой ждать не приходится. Нух как будто с каждым днём распоясывался. Он входил в свою колею диктатора. Тон его изменился, он командовал полком без всякого стеснения и ни о чём со мной не совещался. От Бичерахова, конечно, он получил большую сумму денег на формирование полка. Бичерахов дал эти деньги не даром. Мне сообщили, что по распоряжению Тарковского бичераховцам было выдано сукно и бурки, которые остались на складах после большевиков. Мне он об этом ничего не сказал, а между тем нам самим были эти бурки и сукна позарез нужны. Я узнал стороной и о целом ряде обязательств по отношению к Бичерахову, принятых на себя Нухом, хотя в точности, какие это были обязательства, установить не удалось.

С каждым днём мне становилась ясней его двойная игра и с турками, и с Бичераховым. Всё это делалось скрытно от меня. Я был начальником города и больше ничего. Мы стали видеться редко, и при каждом свидании у нас сразу появлялись разногласия. Так что мы больше спорили, чем беседовали.

Приглашения на съезд были посланы, но к 15 октября никто не приехал. Съезд не состоялся к видимому удовольствию Тарковского. Мне казалось, что это не без его тайного участия. Хотя более решающую роль сыграло другое обстоятельство. Если двойственная игра Тарковского, тщательно скрываемая от меня, не укрылась от моего наблюдения, то ее заметили, и о ней говорили другие, от которых он менее таился. Узнали о ней и население в горах, и турки.

Ко мне стали поступать запросы о наших отношениях к Бичерахову, а затем и прямые упреки в том, что мы снова призываем в Дагестан царскую власть, что это никогда не входило в наши планы, и горцы ни в коем случае моего поведения одобрить не могут.

Я видел, что я становлюсь ответственным за политическую недобросовестность Нуха перед массами. Мне нужно было вскоре рвать с ним.

Я отказался от всяких должностей и совершенно отошел от дел.

Наступление турок на Шуру

Привести в исполнение мое решение мне помогло еще следующее обстоятельство.

Турки двигались со стороны Левашей и были еще в Буглене, когда я узнал об этом. До этого Тарковский от меня тщательно скрывал это. Он открыл мне этот секрет тогда, когда ему стало известно, что в Буглене турки разворачивают фронт для операций против Шуры и Петровска.

Он решил поехать к ним, чтобы предотвратить столкновение, т. е. чтобы уверить их, что он с Бичераховым ничем не связан.

Перед отъездом он мне сказал, что наши отношения с Бичераховым должны остаться в строжайшем секрете от турок. Я вспылил и заявил ему, что я никаких отношений с Бичераховым не имею, а имеет он, Нух, и пусть меня в эти грязные дела не впутывает.

Он постарался замять эту свою неловкость и просил меня остаться за него на день, так как он должен поехать к туркам. Я, не подозревая ничего, согласился.

Оставшись за диктатора, я наутро должен был принять доклады от разных должностных лиц, между ними начальника штаба диктатора Каитбекова. Он в это время уже не был комендантом. Комендант города был назначен от Бичерахова с согласия Нуха. Из доклада Каитбекова я, к своему удивлению, узнаю, что турки двигаются на нас фронтом и что об этом знает целый ряд лиц в городе, а я ничего не знаю. Я был взбешен и решил лично проверить, насколько это правда.

Я сейчас же вызвал коменданта конного полка Алтая Нахибашева и приказал прислать мне одну сотню.

Как только сотня была готова, я выехал с ней в Нижний Дженгутай. Но, к своему все возрастающему удивлению, в Буглене я нашел бичераховские посты. Я понятия не имел, до чего дошел Нух в своих отношениях к Бичерахову.

Я вызвал офицера, командовавшего постом, и спросил его, зачем он здесь стоит.

– Против горцев и турок, – был спокойный ответ.

Наступление турок на Шуру. (продолжение)

– Так горцы же в Шуре уже давно, – удивился я. – Против каких горцев Вы стоите?

– Таков приказ, – был безразличный ответ.

Я оставил свою сотню в Буглене, а сам с вестовым поехал в Дженгутай. До Нижнего Дженгутая я никого не встретил. В Нижнем Дженгутае я вызвал стариков и спросил у них о положении дел. В один голос они отвечали мне, что большевики соединились с турками и сейчас идут против нас. Они сказали, что и в их ауле большевики собирают отряд для наступления на Темир-Хан-Шуру и назвали этих большевиков.

Сейчас же вызвав дженгутаевскую власть, я приказал немедленно арестовать этих большевиков и никому не давать ни одного человека ни для каких целей, так как никакой войны нет и никаких большевиков и турок нет.

Турок действительно нигде не оказалось, и я считал, что это просто очередная провокация большевиков, желающих вызвать смуту и недоверие крестьян к нам. Я считал, что и Тарковский введен в заблуждение этими провокаторскими слухами, и ему придется далеко ехать, чтобы встретить турок.

Юсуф Иззет Паша

Дженгутаевцы хотели оставить меня ночевать, предупреждая, что неблагоразумно ехать с одним всадником, т. к. ночь уже наступила, пока я возился со всеми этими мелочами. Но я не мог согласиться. Я остался за Нуха, был единственной властью в городе, и ответственность за него падала на меня. Я уже упрекал себя за свою горячность, ругая большевиков, которые заставили меня оставить мои обязанности, и, простившись со стариками, решительно повернул в Шуру.

В плену у турок

Я очень спешил, и мы ехали рысью. Мы уже поднялись на Билахбеш, когда раздался резкий окрик: «Стой, кто идет!»

Мелькнула мысль, что это бичераховцы, и моя сотня обеспокоена моим долгим отсутствием. Я спокойно крикнул: «Свои» и тронул лошадь. Однако, когда я подъехал, то увидел, что это кумыки, а затем выяснилось, что среди них большинство – губденцы. Они окружили меня и заявили, что я задержан, и они проведут меня к своему начальнику. Мы отправились. Под горой горели костры и было много народу. Проходя мимо, среди них я увидел турецких аскеров, но большая часть отряда состояла из дагестанцев.

Меня привели к турецкому офицеру.

Узнав, что я Джафаров, он заявил, что должен меня задержать до утра и потребовал, чтобы я сдал оружие. Я категорически отказался сдать оружие, заявив, что я – начальник края, и требовал, чтобы меня препроводили к их высшему начальнику. Турок обещал, что сделает, а пока приставил ко мне караул из турецких аскеров.

Немного погодя ко мне подошел турецкий аскер и сказал, что начальник приказал меня отправить на гору, к постам. Конечно, у постов мне делать было нечего, и отправлять туда меня было опасно, т. к. на пост могли напасть наши люди и освободить меня. Турецкий офицер этой глупости бы не сделал. Мне стало ясно, что они хотят меня расстрелять по дороге. Я заявил, что никуда не пойду, я арестован и буду сидеть здесь до утра, утром же пойду к их высшему начальнику. Меня не принуждали.

Я сидел всю ночь в напряжении. Мне по-аварски передали, что турецкий офицер сделал распоряжение расстрелять меня, и чтобы я был осторожен. Я заметил, что группа губденцев тоже не спала. Я не знаю, помешали ли они, или турецкий офицер не решался на открытое насилие надо мной, но меня больше не трогали.

Так прошла ночь.

Наутро отношение ко мне офицера резко изменилось. Он сказал мне, что сообщил о моём задержании в Губден своему начальнику. В дальнейшем он заявил мне, что всех нас он считает бичераховцами и ведёт борьбу против нас как против гяуров.

На следующий день из штаба в Губдене пришла бумага с приказом освободить меня. Это было около 9-ти утра. Турецкий офицер был очень любезен, объявляя мне об этом, но, видимо, отпускал с сожалением. Меня проводили по дороге и отпустили.

Свою сотню я нашёл в Губдене, не стал ни с кем разговаривать, скомандовал «марш» и поехал в Шуру.

Всё клокотало во мне. Я бы возмущён и оскорблен, как никогда в жизни.

В тот же день часам к 4-м после обеда в Шуру вернулся Нух в обществе нескольких турецких офицеров. Он уже знал о моём аресте и пытался смягчить моё возмущение и мою горечь. Он мне сказал, что он в турецком штабе заявил протест по поводу моего ареста, что штаб тотчас же этого офицера убрал и он будет наказан.

Но я категорически заявил, что больше работать с ним не буду, сдал ему свою должность, и с этого дня в канцелярию больше не приходил и ни во что больше не вмешивался.

В этот же день совершенно неожиданно для всех и для меня бичераховцы ушли из города, забрав с собой весь продовольственный склад.

Юсуф Иззет Паша

Я не пошёл встречать турок. Когда Юсуф Иззет Паша прибыл в Шуру, он сразу спросил про меня. Он знал обо мне и, видимо, был удивлён моим отсутствием на торжествах посвященных его встрече. Ему ответили дипломатически, объяснив моё отсутствие (действительную причину сказать не решались).

Вечером Нух прислал мне записку, что Иззет Паша ждёт меня у него, и очень хотел со мной познакомиться. Я пошел, так как причины отказываться от этого знакомства у меня не было, да и сам Иззет Паша, о котором я много слышал, меня заинтересовал.

Кроме Иззет Паши я застал у Нуха Тапу Чермоева и Доногуева. Иззет Паша сидел, склонившись над картой, и очень внимательно её разбирал. Тапа подошёл ко мне и говорит:

– Вот собираемся брать Петровск.

– Нет, я уже отошел от всего этого, – отмахнулся я от него и подошёл к Доногуеву. – Я вижу, – сказал я ему, – что турки не к нам на помощь пришли, а пришли завоевать Дагестан. Пришли и чудят, разъезд в Чиркей послали, гоняют зря людей, как будто там кого встретить можно. Собираются Петровск брать, как будто это кому-нибудь нужно.

Я говорил по-русски и достаточно громко, совершенно не допуская мысли, что Иззет Паша меня может понять. Иззет Паша, однако, хорошо говорил по-русски, и чтобы доказать мне это, он заговорил тоже по-русски: «А от Темир-Хан-Шуры до Чиркея 25 вёрст». От неожиданности я сильно смешался. Но виду не подал. Посидел ещё немного и ушёл.

Несмотря на этот случай, Иззет Паша предложил мне принять участие в походе на Петровск. Я отказался, считая это предприятие диким и никому не нужным. Вернувшись из Петровска победителем, Иззет Паша гордо проехал мимо меня и бросил на меня уничтожающий взгляд. В городе говорили, что я в этом деле ошибся. Но это неверно, я и сейчас считаю этот поход диким.

Позже, встретив Бичерахова в Баку, я спросил его, почему он отступил, когда вполне мог защитить город. Мне он сказал, что отступление произошло по приказу англичан, который был получен уже во время боя.

Часть вторая

Турки в Дагестане. Турецкие эмиссары

Ещё в 1917 году, в апреле в Дагестан из Турции прибыл Шурки Бей (турецкий офицер, командированный турецким правительством). С ним прибыла целая группа молодых офицеров и инструкторов. Его прямой задачей было установить в Дагестане шариат, поднять Дагестан против русских и добиться организации вольной независимой шариатской монархии в Дагестане или даже на всём Северном Кавказе.

Шурки распределил людей своих по Чечне и всему Нагорному Дагестану, умело поселив их в больших сёлах, имеющих более или менее стратегическое значение. В этих селениях ими были организованы небольшие ячейки пантюркистов, занимающиеся пропагандой идеи священной войны с неверными. Опираясь на эти ячейки, турецкие офицеры и инструктора во многих сёлах приступили к обучению молодёжи турецкому строю и языку.

Руководитель этой группы Шурки бей, очень одаренный и энергичный человек, постоянно разъезжал по своей территории, наблюдая за работой своей организации, поддерживая между ними связь и объединяя их в одну стройную машину. Он часто бывал в Шуре, нередко выступал в Исполкоме, и скоро сделался в Дагестане вполне своим человеком, который всех и всё знал и с которым все считались. Исполком в его большинстве относился к нему с большим уважением и обращался с ним как с официальным представителем Турции в Дагестане, хотя формально он таковым не являлся.

Шурки оказался очень тонким политиком, сумевшим разобраться в очень тонкой политической игре дагестанских общественных группировок. Он рано понял огромную потенциальную силу движения имамистов и, несмотря на то что турки вообще впоследствии были против Нажмуддина, он стремился стать как можно ближе к нему, добиться его доверия. Это ему почти полностью удалось. Он часто бывал с имамом, безусловно держал под контролем всю его работу, искусно направлял этого тщеславного и алчного, но, безусловно, недалёкого человека.

Турецкие эмиссары. (продолжение)

Когда весной 1918 г. из Шуры выехала делегация в Турцию, Махач Дахадаев уехал в Баку, а Джалал Коркмасов – в Кизляр, Исполнительный комитет с нерешительным, беспринципным и слабовольным Тахо-Годи во главе ослабел и быстро терял власть и авторитет. Внезапно имам, до тех пор сидевший довольно спокойно в горах, двинулся вперёд с войском на Шуру с явной целью разогнать Исполком и захватить власть. В Шуре, конечно, узнали об этом намерении имама достаточно рано, чтобы принять необходимые меры обороны. Но Тахо-Годи растерялся, беспокойно метался из стороны в сторону, много говорил, но ничего не делал и упустил время.

Собственно говоря, много самостоятельного, как председатель Исполнительного комитета и от имени комитета, он сделать не мог, даже если бы был способен к действию. Исполнительный комитет в то время был уже активной организацией власти, не имевшей совершенно никакой опоры в массах. Он существовал просто по инерции. Никто его не трогал, ибо он никому не был нужен, но и никому не мешал. В Дагестане в это время существовали две общественные силы, две политические партии: социалистическая и имамская. Но и та, и другая были вне Исполкома и обходились без него. Исполком мог что-либо предпринять, столковавшись с социалистами. Тахо-Годи как человек, близкий к социалистам, столковаться с ними мог бы. Но он на это не решился. Социалисты со своей стороны никаких мер не предприняли против имама. Шура перед угрозой второго нашествия имама оказалась одинокой беззащитной.

В день, когда имам должен был войти в город, Тарковский вызвал меня утром и предложил мне поехать с полком навстречу имаму.

– Как это так? – удивился я. – Ты командир полка, а я с полком поеду. Да и что я с имамом делать буду?

– Нет, – говорит, – ты должен поехать, а не я. Тебя об этом просит Исполком, у тебя хорошие отношения с имамом, поэтому лучше, чтобы ты поехал, а не я. Он тебя послушает, и ты можешь повлиять на него, чтобы он не трогал Исполком и вообще вошёл бы в город мирно.

– Значит, маслаатчиком я должен стать?

– Да.

Весь город был в движении с раннего утра. Каждый по-своему готовился к встрече имама. Всем было уже известно, что сопротивление оказано не будет. Одни исправляли замки у дверей и крючки у окон, другие прятали или перепрятывали свои пожитки, третьи сговаривались о взаимной помощи в случае нужды. В Джамиат уль-исламие готовили торжественные речи. В Исполкоме совещались. Все закупали и заготавливали продовольствие. Я выехал с полком среди этой сутолоки, провожаемый удивлёнными взглядами обывателей.

Имам двигался в Гимры через Верхний Каранай. Мы встретили его на Гирей-Авлаке. Имам ехал на фаэтоне, и рядом с ним сидел Шурки бей.

Увидев меня, Нажмуддин остановил фаэтон, слез и направился ко мне. Я слез с лошади и поспешил к нему навстречу. Мы поздоровались очень приветливо, и он спросил меня о положении в городе. Я ответил, что в городе по-прежнему всё спокойно и что его ждут.

Имам резко заявил, что настала уже пора покончить с этой канителью и прежде всего с Исполкомом. Всё это ни к чему. Он избран в Гимрах имамом всего Дагестана и теперь едет, чтобы окончательно установить шариат. Обращаясь лично ко мне, он пожалел, что я учился в русской школе и служил русскому царю. Но мой дед, отец и дядя все до смерти боролись за шариат, и если я хочу исправить прошлое и быть достойным моих предков, я тоже должен был присоединиться к ним и драться за шариат.

И его тон, и эти слова меня одинаково возмутили.

– Если будет нужен шариат народу и если за него нужно будет с кем-нибудь драться, – сказал я решительно, – то в своё время я не потребую ни советов, ни напоминаний. Я сам знаю где, когда и за что мне драться. Но, – предупредил я, – если ты сейчас захочешь драться с Исполкомом, то видишь этот полк? Знай, он будет драться с тобой беспощадно.

– Что же это, ты прислан Исполкомом драться со мной? – удивился имам.

– Нет, – говорю, – сейчас мы говорим: ты и я. Я тебе сказал то, что считал нужным сказать. Дальше ты думай сам. Сейчас нам драться с тобой нельзя. Но если ты думаешь иначе, я тебе отвечу и сейчас. Тарковский от имени Исполкома просил меня тебя встретить. Исполком тебя ждет и будет работать вместе с тобой. Ты можешь свободно ехать в город. Но ты поедешь вперёд, я за тобой, за мной мой полк, а твои горцы сзади. И смотри, чтобы всё было в порядке.

Он согласился в раздумье. Мы тронулись.

Турецкие эмиссары

Перед самым городом имама торжественно встретила делегация от горожан и поднесла ему хлеб-соль. Всё было очень пышно обставлено. Апашев произнёс напыщенную речь.

Имам, видимо, был очень доволен и польщён этой встречей. Он благодарил делегацию и довольно улыбался. Затем он снова сел в фаэтон и поехал прямо в Исполком. Наш кортеж следовал за ним неотступно. Позади потянулись беспорядочные толпы горцев.

На крыльце Исполкома Нажмуддина встретили все наличные члены Исполкома с Тахо-Годи во главе. Адиль-Гирей Даидбеков произнёс большую и торжественную речь, в которой всё время подчёркивал, что между Исполкомом и имамом нет никаких разногласий и поводов для столкновения. Даидбеков заявил, что Исполком всегда желал его скорейшего приезда в Шуру и сегодня очень счастлив видеть его здесь. Исполком за всё время отсутствия имама в городе стремился поддержать порядок и делал всё, чтоб он смог приехать и провозгласить шариат. «И сейчас, – закончил Даидбеков свою речь, – Исполком всецело подчиняется твоим приказаниям и пойдет только по тому пути, который ты, имам, ему укажешь».

Имам, видимо, был очень обрадован и удовлетворён этой льстивой речью. Мир восстановился. Ссоры не будет. Маслаатская миссия моя закончилась. Не говоря никому ни слова, я отпустил свой полк по квартирам и сам поехал домой.

Из Исполкома имам поехал в дом одного гимринца, что на улице Свободы, где когда-то была пекарня на втором этаже. Там он и поселился. Члены Исполкома вереницей тянулись к нему ежедневно. Иногда и он захаживал в Исполком. Но всё шло по его указке. Исполком слушался его беспрекословно и постепенно превратился в личную его, имама, канцелярию.

Шурки всё это время и после, вплоть до нашего бегства от большевиков, неотлучно находился при имаме и был его постоянным советчиком. Позже, когда имам бежал, Шурки бей уехал в Чечню.

Вообще работа турок в Дагестане, Чечне и Баку велась очень активно. С каждым (днём) месяцем число их агентов возрастало. Они были всюду и везде, всюду направляли движение по определённому национально-религиозному руслу.

Вскоре после водворения имама в Шуре из Баку в Шуру прибыла мусульманская делегация просить помощи имама против большевиков. Эта делегация была тоже организована турками. Когда я позже поехал с отрядом в Баку, там нас ждали турки. Руководитель их, офицер турецкого генерального штаба, говорил мне, что он уже давно работает в Азербайджане и имеет здесь очень много сотрудников. Цель их была поднять всех мусульман Закавказья, при помощи которых утвердить свою власть на Кавказе. Дагестан как самая мощная военная страна был предметом их особого внимания. К сожалению, всё это лишь теперь становится ясным.

Тогда нам истинные корни этой удивительно настойчивой и напряженной работы, этой траты безумно больших, с нашей точки зрения, средств совершенно были не видны. Почти столетней работой турецкие эмиссары достигли того, что в эти тяжёлые годы среди всеобщей смуты и беспрерывной войны всё население Дагестана, особенно Нагорного Дагестана, ждало турок с каким-то священным трепетом, с какими-то особыми сверхчеловеческими надеждами. Когда они пришли, наконец, их встречали как всесильных богов, которые избавят страдальцев гор не только от всех врагов и треволнений смутного времени, но и вообще от всех бед и лишений их полуголодного существования среди вечно враждебной и малодоступной им природы Нагорного Дагестана.

Великое разочарование

Таковы были ожидания и мечты. Действительность показала всю их безосновательность, принесла горькое и тяжёлое разочарование. Достаточно было туркам придти и пробыть несколько дней, как все надежды и мечты рухнули. Даже самые ярые их приверженцы, которым раньше от турок, видимо, кое-что перепадало, начали на турок коситься.

Прежде всего, турки показали всем, что они чувствуют себя в Дагестане, как в завоёванной стране. Это уже само по себе было большой обидой. Но они к этому ещё реквизировали бесцеремонно и грубо все, что им требовалось, и эта реквизиция весьма часто переходила в обыкновенный грабёж. Зима приходила к концу. Запасы прошлого урожая у крестьян уже истощились. Остатки были самым скудным образом рассчитаны, чтобы продержаться до нового урожая. Беднота уже по обыкновению начала голодать. А турки требовали, брали, ни с кем и ни с чем не считались. Кормили кукурузой лошадей, когда её не хватало людям. В условиях нашей горской жизни это было даже издевательство, кощунство. Турки ни в чём себе не желали отказывать. Они требовали продовольствия в таком количестве, какое даже самому богатому горцу казалось нереально большим. Они желали иметь масло обязательно из Гидатлинского ущелья, виноград с Гимров, самых лучших молодых барашек.

Всё, что они находили в Дагестане, они считали своим, принадлежащим им. Когда им нужны были лошади, они просто поднимались на пастбища, ловили и уводили тех лошадей, какие им больше нравились. Если им было лень идти и ловить лошадей, они ждали на дороге, останавливали всадников, спешивали их, сами садились на лошадей и уезжали по своим делам. Хозяин мог бежать изо всех сил за своей лошадью, чтобы получить её хотя бы тогда, когда она будет не нужна турку, но его прогоняли, часто били. Когда же лошадь турку была уже действительно не нужна, он просто пускал её на все четыре стороны и предоставлял ей искать свой дом и своего хозяина.

Враги

Этого было достаточно, чтобы трудовой народ очень быстро избавился от всех своих прежних симпатий и стал смотреть на турок, как на обычных завоевателей, как на своих врагов. Злоба против них появилась сразу и быстро начала расти.

Особенно возмущало горцев нетерпимо грубое обращение турок с ними. Всегда вооруженный горец привык относиться к другим с уважением и требовал под угрозой оружия уважения к себе. Этикет взаимных отношений в горах очень точно установлен и всегда и всеми строжайше соблюдается. Для турок дагестанцы не были людьми. Крестьяне говорили, что русские, не мусульмане, исконные враги Дагестана, которые воевали с ними много лет, всегда относились к ним гораздо лучше, чем эти братья-мусульмане. Насколько дагестанцы привыкли, что русские к ним хорошо относились и насколько они это хорошее отношение чувствовали и ценили, свидетельствует аварская поговорка: урусал дурусал, т. е. русский – значит, справедливый.

Вскоре и фанатики религий, ожидавшие от турок восстановления падающей веры и ради этого готовые на какие угодно лишения и даже смерть, с ужасом отшатнулись от турок. Они, особенно наши горские старики, привыкли думать, что турок – это образец мусульманина. В Дагестане всё время говорили: «Вот придут турки и научат вас, как надо верить, как надо молиться, как надо исполнять закон». Этим несчастным пришлось увидеть своими собственными глазами, что ни один из турок не молился Богу и не совершал намаза.

Было время уразы, так тщательно и с такими лишениями всегда соблюдаемой в Дагестане. Никто из турок уразы не соблюдал. В мечеть турки входили в сапогах.

На Гунибе у них оставалось ещё одно единственное убежище, где они могли передохнуть: это моя семья. Они постоянно бывали там, отводили душу и подкармливались немного, когда у нас самих было что кушать.

Турки и русское офицерство

Выдержать долго в таких условиях было, конечно, выше человеческих сил, и русские офицеры решили бежать. Мои родственники охотно помогли им, указав путь, по которому они бы могли пройти с большей безопасностью.

В последний вечер перед побегом офицеры, разделившись на две партии, зашли к нам. Жена моя напоила их чаем, накормила на дорогу, и они отправились: одна партия вперёд по одному пути, другая немного позже – по другому пути. Оказалось, однако, что приготовления их к побегу не ускользнули от бдительности турок. Они проследили беглецов, и как только первая партия вышла из крепости, в крепости поднялась тревога. Бросились в погоню. Начались поиски в крепости.

Группа аскеров, кажется, пять человек, вломилась к моей жене и требовала от неё, угрожая оружием, чтобы она указала, куда пошли русские офицеры. Дети проснулись и подняли плач. Жена бросилась было к детям, чтобы их успокоить.

Аскеры – за ней и, грозя убить, требовали указать путь. В это время на шум вбежал в комнату мой племянник. Увидев эту картину, он выхватил кинжал и ударил первого попавшегося под руку аскера по плечу. Брызнула кровь, аскер кинулся на него. Племянник ударил ещё одного. Аскеры отступили, но потребовали, чтобы мой племянник отдал кинжал, угрожая, что будут стрелять. Он отказался дать кинжал. Они подняли винтовки, жена бросилась между ними и упросила племянника отдать ей кинжал. Он отдал. Аскеры потребовали, чтобы она передала кинжал им. Она отказалась. Они бросились к ней и вырвали кинжал у неё из рук, сильно поранив её руку.

Племянник выхватил револьвер и сделал несколько выстрелов. Аскеры бросились бежать и скрылись. Позвали доктора. С ним пришёл комендант – турок. Человек интеллигентный, говорил по-немецки, просил простить, плакал. Затем пришёл Пиралов, велел племяннику пойти в комендантскую для производства дознания. Тот отказался, и так и не пошёл, несмотря на повторные требования. Виновных солдат, несмотря на обещание коменданта и Пиралова, конечно, не нашли.

Русских же офицеров поймали, жестоко избили прикладами, издевались. Кузнецова били по лицу снятым с него Георгием, плевали в лицо. Затем посадили в тюрьму и продолжали истязать.

Я был в это время на Каранаевском фронте. О происшедшем узнал из письма полковника Эрдмана, в котором он просил помощи. Я тотчас оставил фронт на Муртузали Чупанова, а сам поехал в Гуниб.

Исмаил Хаки Бей очень извинялся за происшедшее, говорил, что виновные не наказаны только потому, что моя жена и мой племянник отказались указать их, племянника же моего он совсем не наказывал и т. д.

Я же ему заявил, что случившегося уже изменить нельзя, что рана на руке моей жены останется навсегда как память о турках, племянника же моего он не наказал потому, что тот не дался.

– Но, – сказал я, – я не по этому поводу приехал, а по поводу русских офицеров. Вы не имеете право держать их как военнопленных. Вы не взяли их в плен, когда они против вас воевали в империалистическую войну. Теперь же, они в силу обстоятельств нашли приют у дагестанцев, в частности у меня, они – мои гости. Я требую, чтобы они немедленно были освобождены и им дана возможность выехать туда, куда они пожелают. Пока это не будет сделано, я не поеду на фронт.

Пиралов и другие напали на меня с упрёками, что я не должен предъявлять таких требований и так ставить вопрос, когда у нас есть враги – большевики, которых надо бить. Но я их резко оборвал и категорически потребовал немедленно исполнить то, что я сказал.

Исмаил Хаки Бей очень смутился и начал извиняться, что приказ не он отдавал, а приказ был до него, но я его оборвал, сказав, что это неправда, никакого приказа в отношении русских офицеров до него не было. Это его ещё больше смутило. Он сказал, что отменит приказ и освободит русских офицеров.

Их действительно освободили в тот же день, и они поехали в Хунзах.

«Хоть строг Кайтмас, – говорили они, – но с ним несравненно лучше было, чем с турками».

Кайтмас принял их, и они помогли ему в деле организации сил для борьбы с большевиками.

После взятия Петровска

До взятия Петровска регулярные турецкие войска в Шуру не заходили. В походе на Петровск дагестанцы приняли лишь очень слабое участие. Пошла одна сотня конного полка под командой Эльдарушева, немного чеченцев и шуринцев. После взятия Петровска турецкие войска направились в Шуру и буквально заполнили город. Описать само безобразие, которое творилось в городе после прихода турок, я не берусь. Это могут сделать лучше меня многие, и в особенности Юсупбек Алибеков. Он был в то время или в продовольственном комитете, или в милиции. Многое прошло через его руки, а что и не прошло, то он знает, так как всегда был в гуще этой жизни.

После взятия Петровска сразу начинает выявляться отношение дагестанского населения к туркам. Турки принялись устанавливать порядок в завоеванной стране. Прежде всего, они повели учёт оружия. И вот здесь сразу сказалось отношение населения. Всюду туркам заявляли, что до этого оружия им нет никакого дела. Ещё провести учёт допускали, но требование сдать оружие всюду отклонялось категорически. Они долго бились с Хунзахом, где было относительно большое количество оружия и снаряжения. Опираясь на отношение к туркам населения, Кайтмас не дал туркам ничего. Пытались взять у гимринцев два пулемёта и одно орудие, которые оставил им я. Гимринцы заявили туркам: вы не дали, вы и не спрашивайте. Кто дал, тот и может распорядиться. Турки приставали ко мне, чтобы я дал записку, но я категорически отказался. Так нигде турки ничего не могли получить.

Всё растущее движение против турок отразилось и на отношении населения к власти. С каждым днём с Тарковским считались всё меньше.

Карательные экспедиции в Унцукуле

Чтобы показать населению, что он настоящий диктатор и что в его руках достаточно силы, чтобы наказать аул, который осмелится пойти против него или даже ослушаться его, Тарковский снарядил карательную экспедицию в Унцукуль. Было много аулов, которые не только не слушались, но и вообще не признавали диктатора. Вообще, даже трудно назвать такой аул, который его признавал. Но экспедиция на Унцукуль была вызвана не столько тем, что аул не слушался и не признавал диктатора, сколько стремлением Тарковского получить деньги, которые остались после Махача. Эти деньги не давали Тарковскому покоя.

Ещё когда я был начальником города, Тарковский раз предлагал мне пойти с гимринцами наказать Унцукуль, арестовать второго Махача, отобрать деньги. «Силы у нас нет, а деньги нужны», – убеждал он меня. Но я категорически отказался. Такие дела были не в моём характере. Кроме того, восстанавливать аул против аула в Дагестане – большое зло. Делать это ради каких-то денег я считал преступным.

Теперь Тарковский, опираясь на присутствие турок, решил исполнить своё давнишнее желание, и экспедиция была снаряжена. Во главе её стал на всё готовый Багаудин Хуршилов. Он взял с собой одну сотню конного полка, состоящую почти исключительно из согратлинцев, на которых он мог рассчитывать. В Гимрах к нему присоединилась часть гимринцев, враждовавших исстари с унцукульцами и охотно согласившихся пограбить. Эти гимринцы присоединились к нему против воли села, и их присоединение вызвало сильный раскол в гимринском джамаате.

Хуршилов имел поручение сжечь аул, если он окажет сопротивление. Если же сопротивления не будет, то сжечь только дома Махача и его родственников, а Махача второго и Кебит-Хаджиму привести в Шуру.

Унцукуль сопротивления не оказал, Кебит ушёл из села и укрепился со своими родственниками на горе. Махач второй остался в своём доме и оказал героическое сопротивление. Конечно, дом его был сожжён, сам он убит, но и сотня потеряла несколько человек ранеными и убитыми.

После этого начался грабёж и, конечно, пограбили основательно. Но об этом более подробно может рассказать Абдулл Бутай Нахибашев, снаряжавший эту экспедицию и получивший о ней отчёт.

Мобилизация

На учёте в попытке отобрать у населения оружие турки не остановились. Из их военных мероприятий в Дагестане мало отметить борьбу против русского офицерства и мобилизации дагестанцев, введение турецкого военного устава.

Местные русские офицеры после ухода русских гарнизонов перешли в большинстве на службу в Дагестанский конный полк. Они за время их пребывания в полку принесли много пользы. Большинство из них было связано с дагестанскими офицерами узами дружбы ещё со школьной скамьи. Тем не менее, турки сейчас же, как только покончили с Петровском, начали энергичную борьбу против русских офицеров. В результате, хотя официально и не было предложения или приказа, русские офицеры сами ушли.

Это был первый этап туркизации полка. Вслед за этим оставшимся офицерам были даны турецкие титулы и введены турецкие формы обращения.

Турецкий военный устав сразу введён не был.

Но к его введению начали усердно готовиться. Офицеры старательно его изучали. Офицеры и урядники изучали турецкий язык.

Я не видел, чтобы офицерство этому сочувствовало. Делали «поскольку-постольку». Офицерству деваться было некуда. Ни к чему, кроме военной службы, оно не годилось. Вот и исполняли все, покуда платили жалование. Но были и ярые сторонники туркизации полка. Не могу не отметить такого туркофила, как Эльдарушев, который всё время и очень упорно боролся с индифферентностью остального офицерства. Остальной состав полка определённо был против этой туркизации, и этого не скрывал.

Наряду с этим турки приступили к введению всеобщей военной повинности. Начался учет молодёжи, и был составлен настоящий мобилизационный план. Наконец, была объявлена мобилизация всего Дагестана. Инструкторские роты для проведения мобилизации были отправлены во все округа, и в первую очередь в Андийский, Гунибский, Даргинский, откуда турки рассчитывали получить лучших аскеров и где подготовительная работа в течение последних лет велась ими непрерывно.

Однако и здесь обнаружилось растущее отрицательное отношение населения к туркам. Мобилизация шла вяло, а те, кого удалось собрать, разбегались по дороге в Шуру или уже из Шуры. Так что мобилизация людей провалилась так же, как и мобилизация оружия.

Туркизация школы

При турках же началась систематическая туркизация дагестанской школы.

Среди дагестанской интеллигенции и раньше было много туркофилов, изучавших турецкий язык и культуру, стремившихся распространить в Дагестане турецкий язык, противопоставляя его арабскому, которого они не знали. Также давно уже предпринимались попытки ввести тюркский язык в нашей школе.

Шейх Гасан Кахибский

Пионером этого движения у нас был Магомед Кади Дибиров из сел. Нижнее Казанище (правильно – из сел. Гочоб, нынешнего Чародинского района. – Ред.), арабист и туркофил. Он ещё в 1910 году начал обучать дагестанских детей тюркскому языку и распространял тюркские газеты и книги. Затем в этой же области много работал первый дагестанский печатник Магомед Мирза Мавраев.

В последнее время в среде туркофилов появился Нур Магомед Шахсуваров, учитель, человек очень энергичный и очень настойчивый.

Таким образом, в этом направлении турки нашли в Дагестане наиболее подготовленную почву. Поэтому туркизация школы шла гораздо успешнее, чем все остальные мероприятия. Но, подчеркну ещё раз, шла не благодаря усилиям и авторитету турок, а силами дагестанской интеллигенции.

Уход турок из Дагестана

Ту же самую работу выполняли турки в Чечне. Только там они добились большего успеха. Вообще Чечня – более отсталый край, чем Дагестан. Своей культуры у них нет, и им легче усваивать турецкую культуру, т.к. она легче и современней арабской.

Поэтому в Чечню турки и не посылали больших военных сил, а лишь мелкие отряды. Они уже знали, что их политика встретит там меньше сопротивления. Когда я позже был в Чечне, всё командование велось там уже на турецком языке.

Из всего этого можно заключить, что турки шли в Дагестан для того, чтобы осесть там надолго. Поэтому не у меня одного, а у многих дагестанцев сложилось мнение о них как о завоевателях, а не друзьях.

Можно представить себе, как удивились многие в Дагестане, когда турки в один прекрасный день внезапно исчезли из Дагестана.

Их уход был похож на паническое бегство. Они бросили большие запасы медикаментов, обмундирования, оружия. Именно бросили, а не передали: никто никогда не мог установить, сколько они оставили и куда это девалось. Было бы интересно услышать от доктора Урусова и других интересную новость об этих богатствах.

Большая часть турецкой агентуры в Дагестане и Чечне осталась разбросанной по аулам. Они не успели их собрать, а может быть, и не хотели брать их вовсе.

В общем, спешка была невероятная. По ультиматуму англичан они должны были очистить Кавказ в 24 часа, и нужно отдать им дань справедливости, турки выполнили взятое на себя обязательство.

Туркам был дан великолепный прощальный обед. Те, кто благодаря им совершенно неожиданно для себя и для всех пришли к власти, да ещё получив такое богатство в приданое, не хотели остаться неблагодарными.

В речах звучали ноты искреннего сожаления, что турки уходят. Им можно было верить. Расчувствовавшийся Зайнуддин Доногуев подарил им свою шашку с золотой насечкой. Благодарные и тронутые таким вниманием турки (хотя Зайнуддин пострадал) обещали ему за шашку заплатить. Но, конечно, не заплатили, хотя Зайнуддин пострадавшим себя не считал и не считает.

Исполнительный комитет при турках

Исполнительный комитет, разбежавшийся после занятия большевиками Петровска, стал снова собираться в горах. Первое проявление его существования было в Гунибе. Туда собрались Карнаилов, Пиралов, Магомед Кади Дибиров, Хаджи Мурад Арацханов. Эта группа впервые заговорила от имени Исполкома. Тогда благодаря агитации Узун Хаджи выступление Гунибского и других округов против бывших в Шуре большевиков стало неизбежным.

Затем, для пополнения своей организации и придания ей авторитета, так как Нажмуддин не хотел с ней считаться, они пригласили известного бедняцкого шейха Ибрагима Хаджи Кучрабского. Позже к ним присоединился Тажуддин Кадиев, бывший раньше тоже членом Исполнительного комитета и комиссаром Темир-Хан-Шуринского округа.

Они всё время употребляли все усилия, чтобы сосредоточить в своих руках управление всеми округами, оставшимися свободными от большевиков. Пытались они сорганизовать в этих округах правильное управление, но ничего из этого не выходило.

Прежде всего, никто не признавал их власть. Ни я, ни Алиханов, ни вообще кто-либо не исполнял их приказов, но и не восставал против них. Затем к этому времени в каждом округе создался свой влиятельный центр из местных людей. Эти центры не имели никакого желания подчиняться вообще кому бы то ни было и жили себе вполне автономно, тем более, что и большевики их не беспокоили.

Когда прибыли турки, исполкомщики суетились и пытались разыгрывать из себя центральную местную власть. Но турки, которые сами хотели быть этой центральной властью и хорошо были осведомлены о положении в Дагестане, нимало не обращали на них внимание.

Не изменилось к ним отношение турок и тогда, когда прибыли вожди Исполкома, такие как Темирханов, Тапа Чермоев. Турки терпели их, поскольку исполкомщики были у них на побегушках и были им полезны для исполнения мелких поручений. Но турки никогда и не смотрели на них как на власть. Только такое отношение к ним турок и могло позволить Тарковскому сделать свой выбор.

Шейх Гасан

В это время на Кайтмаса Алиханова сильно влиял шейх Гасан. Он родом из сел. Кахиб Тилитль-Гидатлинского участка Гунибского округа. В детстве он, как и все, обучался Корану. Потом пристрастился к книгам и науке, поддался фанатизму. Он рано впал в религиозный экстаз и проделывал всё то, что проделывали все шейхи, много молился, много постился, сидел в подвале для беседы с Богом и пр. Это принесло ему широкую известность и сделало его в глазах тёмных горцев шейхом, избранным богом человеком.

Но вскоре в его развитии произошел перелом. Он отбросил всё мистическое и приблизился к жизни. Он не признавал ни шейхов, ни имамов. Никогда не говорил о том, что с ним беседовал Бог. Свои взгляды всегда выражал ясно и прямолинейно.

Из всех известных мне шейхов он выгодно выделялся тем, что он не такой наглый обманщик, как все остальные, не берёт взяток и разных других поборов с бедноты, приходящей к нему на поклон или за советом.

Как человек, стремящийся отойти от мистики и подойти ближе к жизни, он легко сделался либералом по сравнению с другими шейхами. Политически он был тоже более развит, чем другие. По отношению к России он, например, из трёх возможностей – царь, буржуазия, большевики – выбрал большевиков. Он открыто говорил, что исполнения желаний дагестанцев скорее можно ждать от большевиков, чем от кого-либо другого. В основе своего мировоззрения он был за самостоятельный Дагестан, и сам хотел быть имамом.

Шейх Гасан не навязывался Алиханову со своими влияниями, Кайтмас сам пришёл к нему, и вот по какому поводу.

В 1917 году, когда Махач и Хизроев приступили к организации вооружённых сил против имама, они вошли в переговоры с Алихановым о союзе против Нажмуддина.

Кайтмас был личным врагом Нажмуддина Гоцинского. Вражда началась из-за соперничества за влияние в Аварском округе. Оба стремились распространить на округ, пользующийся большим авторитетом, своё исключительное влияние. Другим поводом к вражде служили их взаимные столкновения из-за пастбищ. Кайтмас Алиханов был тоже крупный барановод.

Борьба из-за влияния продолжалась очень многие годы, но особой остроты достигла во время революции. Окончательный разрыв между Алихановым и Гоцинским и началом открытой вражды произошёл летом 1917 года.

Нажмуддин, собираясь совершить по Аварскому округу разведку с агитационой целью, объявил о своём желании поехать в Хунзах со своими мюридами помолиться.

Кайтмас, услышав это, передал ему, что он с мюридами в Хунзах допущен не будет. Самому Нажмуддину, как имеющему в Хунзахе родственные связи, приехать разрешалось, но его мюридам Кайтмас грозил силой преградить дорогу. Обозлённый Нажмуддин не захотел подчиниться. Собрал своих мюридов и поехал. Алиханов, имевший достаточную вооружённую силу, расставил посты на всех дорогах и не пустил его. Нажмуддин принуждён был повернуть назад.

Через несколько дней Нажмуддин внезапно явился в аул с несколькими всадниками. Помолившись в мечети (была пятница), Нажмуддин обратился к джамаату Хунзаха с примерно такой речью:

«У вас правит гяур, который служил нашему врагу и поработителю – царю и носит погоны. Неужели джамаат не имеет стыда? Неужели в его среде не найдётся порядочного человека и правоверного мусульманина, чтобы править теперь, когда вместо царского закона господствует шариат?»

Кайтмасу, конечно, сейчас же передали выпад Нажмуддина. Обозлённый Кайтмас отправился к Нажмуддину и говорит: «Я вижу, ты объелся и не знаешь, как освободиться от нечистот, наполняющих тебя теперь. Они у тебя лезут через рот. Кажется, я помогу тебе. Распорю живот и выпущу».

Нажмуддин, тоже ловкий на язык, ответил не менее хлестко. Последовала схватка. Старики разняли Кайтмаса и Нажмуддина, а их сторонники подрались. Было несколько раненых. Имам уехал из села.

Так пролилась кровь и возникла открытая кровная вражда между Алихановым и Гоцинским.

Этой войной и воспользовались Махач и Хизроев, чтобы привлечь Алиханова на свою сторону и против имама. Конечно, оба они знали, что Кайтмас не сторонник социалистов. Речь шла только о временном контакте. Махач предложил на это дело деньги.

Алиханов не взял на себя, однако, решение этого вопроса, а отправился к шейху Гасану за советом. Шейх Гасан и указал тогда Алиханову на путь, по которому следует идти Дагестану. И посоветовал помочь социалистам.

Алиханов послушался шейха Гасана, согласился выполнить предложение Махача и получить у него на формирование деньги. Насколько мне известно, отряд был сформирован и предоставлен в распоряжение Махача, но Махач почему-то этот отряд в дело не употребил и вообще никак не использовал.

С этого времени Кайтмас всегда советовался с шейхом Гасаном. Гасан был у него в доме, когда я выступил на Гимры против Махача. Араканский поход, тактика Алиханова в Араканах, уход Алиханова, всё это было с согласия шейха Гасана.

Но это выступление против большевиков со стороны Гасана и Кайтмаса не носило характера поддержки имама Нажмуддина.

Гасан всегда был против Нажмуддина и не поддерживал борьбы против большевиков. С установлением в Дагестане советской власти шейх Гасан был всецело на её стороне.

Во время восстания в 1920–1921 гг. шейх Гасан сразу выступил против имама и предупредил всех, что идущие за имамом делают большую ошибку. Гасан не пустил ни имама, ни его войска в свой аул. Если даже район был занят красными, Гасан рекомендовал аулу оказать красным максимальную поддержку.

Исполком и диктатура Тарковского

С приездом Темирханова и Тапы Чермоева Исполком реформировался. Во главе его стал Тапа Чермоев. Но от этого, как я уже заметил выше, авторитет Исполкома у турок и у населения не поднялся. Тапа Чермоев и Темирханов не отходили от турецкого командования ни на шаг, составляя нечто вроде обязательной его свиты.

С ним они прибыли и в Шуру.

Диктатура Тарковского фактически распустила Исполком, хотя такого приказа Тарковский и не отдавал. Но исполкомщики не считали себя упразднёнными. Они все собирались в Шуре устраивали свои заседания, говорили речи и т. д. Они продолжали считать себя Исполкомом, хотя никто не догадывался им в этом препятствовать.

В это время с гор и с Северного Кавказа приезжало очень много богатых и влиятельных лиц. Целью их приезда почти всегда было желание убедиться, действительно ли пришли турки, сколько их, что они делают.

Всех их встречали и устраивали исполкомщики. Они водили их к туркам. Этим они сильно подняли свой авторитет среди туркофилов. В горах ведь у нас так: если Тапа Чермоев и Зубаир Темирханов приехали вместе с турками и всегда находятся при турках, то они представляются уже родными турок и адвокатами всех перед турками. Каким бы унижением для себя Тапа Чермоев и Зубаир Темирханов ни зарабатывали у турок право всегда и всюду следовать за ними, в глазах горцев они являлись людьми, отличенными (избранными. – Ред.) турками от всех местных людей, а их репутация поднималась на высоту турецкой.

Многим из приехавших влиятельных лиц было желательно, чтобы кто-либо из турецких офицеров поехал побывать в его родное село. Исполкомщики это им устраивали легко, тем более, что эти влиятельные лица сами оплачивали расходы. Кто-либо из исполкомщиков сопровождал обычно такого представителя турок, и по дороге, и в горах вёл агитацию, поднимая престиж Исполкома.

Турки тоже постепенно привыкли к услугам Исполкома. Он им начал казаться очень полезным и нужным органом. И турки все больше ценили Исполком, в то время как масса трудового народа всё дальше и дальше уходила от них.

Горское правительство

Чем активнее вели работу в горах турки, тем чаще они наталкивались на резкое сопротивление населения и тем яснее становилось для них падение их авторитета в массах. Но наряду с этим турки убеждались в полнейшей беспомощности диктатора Тарковского: нигде никакого авторитета он не имел, ни одного конфликта турок с крестьянами уладить не мог. Даже хуже, конфликт обострялся, как только на горизонте появлялся князь Тарковский, всеми крестьянами ненавидимый, последний отпрыск шамхалов и крупный помещик, в то время как исполкомщики, ласковые и хитрые, готовые на всё для турок, оказывали своими уговорами и тут для турок большие услуги.

В этих условиях турки небрежнее относились к Тарковскому и теплее к Исполкому.

Когда разговоры о завоевательных стремлениях турок сделались слишком громкими, турки отнеслись вполне благожелательно к идее восстановления той организации власти, какая уже существовала в Дагестане после революции.

Так возникли разговоры о республике горцев Северного Кавказа и о Горском правительстве. Туркам этот выход был очень выгоден, ибо все неприятности и недоразумения, все заботы о массах голодающего и разоренного народа он снимал с их шеи и возлагал на шею Исполкома и в то же время составлял в их руках всю полноту власти.

Проделать всю операцию по ликвидации диктатуры Тарковского было тем более в это время уже легко, что боеспособные военные части дагестанские были в руках турок. У Тарковского в распоряжении оставались одна инструкторская рота, обоз да организованный доктором Урусовым отряд Красного Креста. Больше ничего. И эти части были в его распоряжении тоже лишь номинально. В это время в Дагестане собралось много голодающих турецких офицеров. Чтобы угодить туркам, Нух Бек ими наполнил все эти части. Стоило туркам приказать, и все эти части оказались бы в их распоряжении.

В один прекрасный день весь этот переворот произошёл без всякого шума. Тарковский сделался военным министром Горского правительства. Тапа Чермоев – его главой, князь Рашидхан Капланов – министром внутренних дел, Али Гасанов – финансов, Багадур Малачиханов – продовольствия, Шахсуваров – просвещения, Тажуддин Бейдулаев – юстиции, Нуредин Пейзулаев – путей сообщения.

После ухода турок

Всё это произошло совершенно по-семейному. Многие узнали об этом совершенно случайно из бумаг. Никто не выразил ни радости по поводу образования Горского правительства, ни своего сожаления по поводу упразднения диктатуры. Перемена ни на что никаким чувствительным образом не повлияла. Только чиновники и всякого рода канцелярские служащие воспрянули духом. Появились многочисленные министерские канцелярии, и с ними – ежемесячное жалование. В положении турок и в их отношении к горцам также никаких изменений не произошло.

Пока турки оставались в Дагестане, всё оставалось в таком виде. Но когда турки внезапно ушли, то Горское правительство оказалось повисшим в воздухе. С турками ушла сила, которая сделала эту группу людей правительством Дагестана и всего Северного Кавказа. Это было Горское правительство для турок. Тогда всплывает необходимость в народе. Ведь революция не признавала никакой власти, кроме избранной. Следовательно, перед Горским правительством после ухода турок встала необходимость быть избранным народом, если оно хотело оставаться правительством.

Но, конечно, никакой народ ни в коем случае это правительство не избрал бы. Общее мнение было, что этому правительству следовало бы отправиться туда, куда ушли их хозяева турки. Горскому правительству это было очень хорошо известно, и поэтому оно не обратилось к народу, а инспирировало народ. Вместо народа появился парламент.

Я не знаю, откуда он взялся. Знаю, что в Дагестане никаких выборов не было. В один прекрасный день открылся парламент. В нём собрались все так или иначе связанные с Горским правительством богатые, знатные, влиятельные, интеллигентные. Они дружно выбрали Горское правительство и вместе начали править.

Горское правительство. (продолжение)

Однако у Горского правительства по сравнению с прежним Исполкомом было и преимущество. Насколько Исполком был послушным оружием в руках имама Нажмуддина Гоцинского и его изуверов, настолько Горское правительство было от него совершенно независимым. Нажмуддин даже доступ потерял в Горское правительство. Пресмыкавшиеся раньше перед ним члены Исполкома теперь и смотреть на него не хотели. Этой храбрости они набрались у турок. Турки показали, что если иметь силу, то с имамом можно не церемониться.

Имам, казалось, и сам поверил, что он вовсе не такая большая шишка. Он был очень удручён своим падением. Он часто приходил ко мне, горячо протестовал против такого обращения с ним, жаловался слёзно, что все его покинули, просил униженно, чтобы я похлопотал об его избрании в Горское правительство.

Я, однако, если бы и захотел, для него ничего не мог сделать. Я совершенно порвал всякие связи с Горским правительством, ни во что не вмешивался, даже нигде не служил. Эта компания была не для меня, но я бы и не захотел что-либо для имама сделать.

Однако мне было ясно, что Горское правительство очень дорогой ценой купило себе независимость от имама. Прежний Исполком, хотя и пресмыкался перед имамом, но через имама, через его изуверов, имел дело с народом. Пусть самым тёмным, пусть самым обманутым, пусть самым обездоленным, но всё же с народом. Теперь Горское правительство никаких связей с народом не имело.

Дагестан, так много переживший и перенёсший за эти годы, смотрел на все превращения бывшего Исполкома совершенно хладнокровно, точно его это и не касалось вовсе. Он жил своей жизнью, сам собой управлялся. Даже в Н. Казанищах, в 8-ми верстах от Шуры, приказы Горского правительства никакой силы не имели, не выполнялись.

Правда, Горское правительство приложило все усилия, чтобы сделать своими агентами в округах лиц наиболее влиятельных. В Аварском округе начальником округа был назначен Алиханов, в Гунибском – Карнаилов, в Даргинском – Перзулаев, в Андийском – Джемалдин Шамилев, в Газикумухском – Магомедов Абд., в Кайтаго-Табасаранском – Магомедов другой, в Шуринском – Парзулаев. Но и этим было мало достигнуто. Они или были послушны Горскому правительству и тогда имели мало влияния в округе, или они имели большое влияние и совершенно не слушали Горское правительство. Хотя я и не знаю, как шли дела в Южном Дагестане, но не думаю, чтобы там власть Горского правительства была больше.

Я уже искал несколько причин такого отношения масс к Горскому правительству. Остаётся указать ещё на самую главную. У Горского правительства, как и раньше у Исполкома, было всегда очень много разговоров. Иногда даже очень полезных и хороших разговоров. У Горского правительства, как и раньше у Исполкома, было всегда очень много резолюций, иногда даже очень хороших резолюций. Но у Горского правительства никогда не было никакого дела. Ни разговоры, ни резолюции ни к чему не приводили нас, в жизни никем не осуществлялись. Разговоры оставались разговорами, резолюции – резолюциями. А жизнь ставила с каждым днём всё большее количество животрепещущих проблем, требовала от народа их решать. Народ должен был не только решить: идти ему или не идти, но и – как идти. А правительство занималось своими разговорами. Вот это-то безделье, непригодность к чему-либо иному, кроме разговоров и резолюций, и отталкивало от них массы трудящихся. Создавалось впечатление, что эти господа хотели иметь власть министров, а дела делать должен был кто-то другой за них. Кто-то другой действительно находился, который делал, но он это делал не для них.

Думаю, что не ошибусь, если скажу, что основная причина, почему раньше Исполком, позже Горское правительство были неспособны к какому-то нужному трудовому делу, заключалась в отсутствии у этих людей понимания и знания, что нужно делать. Отсутствие линии, как теперь говорят. Каждый из них очень хорошо знал, что нужно именно ему. Но что было нужно всем, всему народу, не знал. Каждый считал, что то, что ему нужно, нужно и всем. Но это приводило к тому, что они не давали друг другу ничего делать. Раньше Исполком, а сейчас Горское правительство разбивалось на многие мелкие группы, иногда даже на отдельные личности. Если раньше в Исполкоме была хоть одна группа социалистов, которые имели очень твёрдую линию, то теперь и этого не было.

В описываемый мной период вся деятельность Горского правительства состояла в борьбе князя Капланова и Тапы Чермоева против Тарковского и его помощника ген. Халилова. Эта борьба, так как борющиеся были самыми сильными людьми в Горском правительстве, сводила на нет все усилия Горского правительства.

Мое отношение к горскому правительству

Со времени истории с турками и разрыва с Тарковским, как я уже сказал, я в дела не вмешивался и нигде не служил. Но, конечно, оставаться немым свидетелем происходящего я не мог. Общее положение с каждым днём становилось все более угрожающим для Дагестана. Появление на горизонте сильной Добровольческой армии принесло ему, без сомнения, новые испытания. Всюду были разговоры на эту тему. Принимая естественное участие в этих разговорах, я всюду определённо и резко высказывался против Горского правительства как группы болтунов и бездельников, которые обязательно приведут Дагестан к гибели.

Горское правительство, конечно, знало об этом, и было сильно против меня настроено. Но открыто против меня не выступало. В это время я особенно был близок к Джабраилу Дахадаеву. Мы часто встречались, выпивали вместе. Джабраил был совсем другим человеком, не таким, как его брат. Но в городе меня начали считать человеком, близким к большевикам.

Такие взаимоотношения продолжались между мной и Горским правительством довольно долго. Один случай вывел нас из этого равновесия.

Национализация и туркизация всего государственного аппарата, начатая турками, энергично продолжалась их наперсниками из Горского правительства. Разница была в том, что травля против русских, армян, грузин и других усилилась.

Особенно активно этот процесс шёл среди офицерства. Нас, дагестанцев, прямо выживали из полка, не считаясь ни с тем, что многие родились в Дагестане, и большие подвиги с полком совершили, и перед Дагестаном немало заслуг имеют. Так был выжит из полка несчастный Лалаев и много других.

Самыми дальновидными оказались грузины. Видя, что травля против них становится с каждым днём всё более невыносимой, они собрались, обсудили вопрос о своём дальнейшем пребывании в полку, признали его невозможным и решили все вместе уйти. Получив отставку, перед тем как разъехаться, устроили обычный прощальный вечер. На этот вечер были приглашены я и Алиханов как женатые на грузинках. У меня с ними были вообще хорошие отношения, которые благодаря моему отрицательному отношению к Горскому правительству и его работе только улучшились. Каким-то образом оказался приглашённым и Халилов. Может быть, он оказал им как помощник военного министра какую-либо услугу, а, может быть, потому, что как человек беспринципный и безвольный он им казался лучшим из всех мирных офицеров.

Мое отношение к горскому правительству. (продолжение)

Когда уже хорошо подвыпили и языки развязались, Халилов, оказавшийся рядом со мной за столом, вдруг говорит мне, что как старый офицер и как старый мой товарищ он советовал бы и мне переехать в Грузию. Женитьба на грузинке даст мне возможность там хорошо сейчас устроиться, а здесь скверное отношение с правительством не обещает мне ничего хорошего. Отношение это становится все более явным, и как человек, пользующийся авторитетом и имеющий сторонников, я способствую разложению власти и облегчаю работу большевикам, чем, безусловно, принесу большой вред Дагестану. «Если же ты нам понадобишься однажды, мы тебя позовём».

Особенно эта последняя фраза меня взбесила. Я уже раньше понимал, что до сих пор я был каким-то орудием в руках других (более ловких людей). В это время к нам подошёл Алибеков, и в присутствии его я сказал резко: «Если я до сих пор и был таким, что в нужную минуту бросали в бой, а потом, когда наступал час использования добытым, оставляли в стороне, то этого больше не будет. На извозчиках вам ездить – мне ходить пешком, вам сидеть дома – мне идти в бой. Довольно, этого больше не будет. Никуда из Дагестана я не поеду. Я останусь здесь, и буду делать то, что сам найду нужным, а не вы».

Разговор на этом прервался. Халилов, видимо, сильно раздосадованный оборотом, какой принял наш разговор, скоро начал прощаться. Все пошли его провожать до дверей, он был здесь всё-таки помощником военного министра. Проходя мимо музыкантов, он приказал им идти домой, давая этим и нам понять, что праздник закончился. Это меня окончательно взорвало, и я угрожающе заявил Халилову: «Никуда не пойдут музыканты, а останутся здесь, пока мы не разойдемся”. И, обращаясь к вахмистру, отменил приказ Халилова и в свою очередь приказал ему и музыкантам оставаться. Халилов, видимо, заметил, что я взбешён, не стал спорить и ушёл.

Я обратился к музыкантам и сказал им, что мы здесь не для Халилова, а провожаем товарищей, с которыми много вместе пережили, и музыканты должны остаться, пока все не разойдутся, иначе они оскорбят товарищей. Музыканты, которые знали меня больше, чем Халилова, конечно, согласились со мной и заявили, что останутся хоть до утра.

Мы ещё долго продолжали пирушку. Наконец, все постепенно начали расходиться.

Генерал А.И. Деникин

Мы проводили домой наших жён и остались с Алибековым и музыкантами продолжать. Чем больше я пил, тем больше разгоралась обида, бешенство овладело мной. Все выпили и пошли с музыкой провожать Алибекова. То ли видя моё состояние, или будучи особенно в хорошем настроении, Алибеков сказал, что у него дома есть ещё четверть вина и надо угостить музыкантов.

Взяли четверть, послали ещё за вином, пошли к трубачам в казарму, сели там и пьём. Стало уже светать. Приходит дежурный офицер (мы с Алибековым в то время нигде не служили), извиняется и просит не поить всадников.

Я ему предложил пить с нами, если хочет, а нет – пусть идёт к своему полковнику-командиру и пусть тот попробует меня выгнать из казармы. Офицер смутился. Говорит, не пойдёт никуда. Будет с нами.

Допили вино, вышли опять на улицу. Трубачи нас провожают. Совсем утро. Проводили Алибекова, сыграли ему на прощание. «Нет, – говорит, – одного тебя не пушу. Я тебя провожу». А меня тревожит назойливая мысль, ищет выхода накопившееся бешенство. «Пойдём, – говорю, – только не прямо. Я поведу». «Ладно, – отвечает Алибеков. – Пошли. Музыканты за нами».

Остановились у дома Халилова. Крикнули “ура”. Музыканты грянули лезгинку. Кончили. «Похоронный марш», – командую. Удивились, но послушались. Унылые звуки похоронного марша встретили восходящее солнце. Кончили. Дальше дом Абдулл Бутая Нахибашева – пом. комполка. Остановились. Сыграли и ему похоронный марш. Алибеков в восторге. Публика таращит глаза. Идём дальше. Дом Тарковского.

Церковная площадь. Восемь часов утра. Весь город в движении. Остановились. Сыграли и Тарковскому похоронный марш. Собрались офицеры и уговорили меня уйти домой. Послушал их, отпустил музыкантов и ушёл домой.

Генерал В.П. Ляхов

То, что мне требовалось, было сделано. Скандал получился немалый.

Мне передали потом, что Халилов, услышав похоронный марш, сразу понял, в чём дело, и хотел выйти с револьвером. Хорошо, что не вышел. В том моём состоянии я бы его, безусловно, убил.

Скандал вышел действительно очень крупный. Весь город узнал о происшедшем. Толки ходили самые разнообразные. На другой день правительство решило наказать нас.

Тарковский или был против этого, или просто уклонялся дипломатически от прямого участия в нашем наказании. Распоряжения шли от имени его помощника – генерала Халилова. Первым подвергся наказанию Алибеков. Халилов послал к нему адъютанта, Алибеков дал себя арестовать и отправить на гауптвахту. Эта удача, видимо, ободрила его. Отправили Алибекова на гауптвахту, адъютант приходит ко мне и передаёт пакет. Читаю приказ отправиться на гауптвахту на столько-то суток.

Я спокойно разорвал приказ на мелкие кусочки, подаю их адъютанту и говорю: «Вот, пожалуйста, передайте пославшему мой ответ».

Офицер смущенно замялся, не зная, как ему поступить. Однако не решился предпринять что-либо другое. Взял лоскутки приказа и ушел.

Больше меня не трогали.

Весть о моём аресте, однако, быстро распространилась по городу. Все противники Горского правительства всполошились. А их было уже в это время немало. Говорили, что начинается террор, что Горское правительство решило избавиться от своих противников.

Ко мне приехал Муслим Атаев и ещё один офицер и предложили от имени группы офицеров поднять полк, произвести переворот, арестовать Горское правительство и во главе управления поставить меня.

У меня сильно болела голова и хотелось спать. Возбужденный Атаев меня напрягал. Я раньше совершенно не думал о перевороте, и к нему совсем не был подготовленным.

– Идите, – говорю я им, – делайте своё дело. Подчиняйтесь Халилову. Ничего они мне не сделают. Когда будет нужно, я вам скажу.

Они ушли. На переворот, таким образом, я не пошёл. Всё пошло дальше своим порядком.

Поездка в Чечню

Вскоре вернулся из Баку Тапа Чермоев. Он уже не был председателем правительства. На его месте сидел уже Капланов.

Началось очень тревожное для республики горцев Северного Кавказа время. Деникин упорно продвигался с Севера и подходил уже к границам. Внутри поднимали голову явные и тайные деникинцы. Тапа стал уговаривать меня примириться с Горским правительством и поступить на службу. Он говорил, что это совершенно недопустимо, чтобы такой человек, как я, сидел без дела в такое тревожное время. Каждый горец, говорил он, должен сейчас встать на защиту своей родины.

Все эти слова глубоко тронули меня. Я был совершенно согласен с тем, что каждый горец должен встать теперь на защиту своей родины.

Но для меня невозможно было примириться с Горским правительством.

Я откровенно сказал это Чермоеву.

Тогда Тапа предложил мне не от имени Горского правительства, а от себя лично поехать в Чечню.

– С горским правительством ты ничего не будешь иметь общего. Я лично тебя приглашаю. Ты будешь служить у нас в Чечне, – было его настойчивое приглашение.

На это я согласился. Тапа умел говорить, и он ловко обошел меня на этот раз. Наш разговор Тапа, видимо, передал Капланову. Последний позвал меня к себе. Я пошёл. Он встретил меня очень дружественно. «Знаю, – говорит, – о Ваших расхождениях с Горским правительством. Понимаю их. Сам резко расхожусь с Тарковским и Халиловым. Но очень рад, что Вы поняли положение и согласились ехать в Чечню. Вы там очень нужный человек. Мы назначим Вас губернатором Чеченской области и главнокомандующим. Вы наберёте отряд верных Вам людей и возьмёте его с собой, чтобы иметь прочную опору.

Я согласился. Немедленно приступил к формированию отряда. Быстро набрал человек 250 из Андийского, Гунибского и частью Аварского округа и приготовился к отъезду.

Уже перед самым отъездом узнал, что в Чечню вступает конный полк. Меня это удивило и немного обозлило. Начинается, думаю, обычная для Горского правительства история. Пошёл к Карнаилову, спрашиваю: «Зачем полк?»

– Это, – говорит, – Вам на помощь. Там есть большевистский отряд. Вам надо будет его ликвидировать.

– А в чьём распоряжении полк?

– В Вашем, разумеется, как командующего.

Согласился. Успокоился.

Полк вышел вперёд. Я отправился следом за ним.

В Чечне

По дороге в Чечню никаких инцидентов не было. Я продвигался вперёд без всяких предосторожностей, так как меня заверили, что в Чечне ничего особенного нет, и город Грозный, моя новая столица, совершенно свободен.

В одном из аулов я догнал Арацханова, который отстал от полка и теперь догонял его. Я выехал после него и догнал полк перед городом Грозным. Полк стоял, видимо, в каком-то недоумении. Подъезжаю и узнаю, что город занят добровольцами, и застава не пропускает полк в город.

Присоединив свой отряд к полку, я выслал разъезды вперед, и сам поехал следом выяснить, в чём дело. Разъезды на моих глазах вошли в город, я следил за ними. Видел казаков, проходили мимо них, они нас не останавливали. Вдруг мой разъезд остановился у моста через реку, разделявшую город на две части. Подъезжаю. Оказывается, на мосту стоит пост и не пропускает разъезд.

Вызываю офицера, объясняю ему, кто я. Вызвал караульного офицера. Говорит – не могу пропустить. Прошу сообщить начальнику отряда. Наконец оттуда приказ – пропустить. Въезжаю в город, мои части за мной, рассылаю квартирьеров для размещения частей. Сам еду к Хабаеву. Он в это время был главнокомандующим всеми военными силами республики горцев Северного Кавказа и моим прямым начальником. У него и останавливаюсь.

Расспрашиваю его о положении. Он говорит, что нам надо подчиниться Добровольческой армии, т. к. она сильнее, и Горское правительство с ней бороться не сможет. Я ответил, что подчиняться не могу и не хочу. От правительства я имею определенные задания, и буду их выполнять, пока от правительства не последует других указаний.

Я не знал в тот момент, что Хабаев уже покинул Горское правительство и перешел на службу к добровольцам. Только позже выяснилось, что в это время он уже принял от них назначение на пост правителя Осетии.

Через Хабаева я повел переговоры с начальником добровольческого отряда генералом Шатиловым. Полк в это время был уже расквартирован, а отряду моему места в городе не нашлось. Я отослал его в ближайший аул, и патрули для охраны города ко мне приходили оттуда.

Шатилов мне объяснил, что Добровольческая армия войны с Горским правительством не ведёт и вести не хочет, что они оба должны объединить свои силы для борьбы с большевиками. Поэтому я должен был, по его мнению, подчиниться в оперативном отношении ему. Я ответил, как и Хабаеву, что подчиниться не могу, пока не получу распоряжение от правительства. Тогда Шатилов предложил мне переговорить с Ляховым, который был в Прохладной.

Добровольческая армия

Пошли тяжёлые дни двоевластия. Ни я, ни Шатилов не уступали. День наполнялся мелкими стычками, начиная от патрулей и кончая мной и Шатиловым. Два лагеря. Хотя крупных столкновений ещё не было, но они в этих условиях должны были раньше или позже начаться. Я решил поехать к Ляхову и договориться.

Ляхов встретил меня очень хорошо, но заявил, что представителем Чечни уже назначили генерала Алиева, которому мне и подлежит передать область. Меня же они назначают правителем Дагестана с подчинением в оперативном отношении командованию Добровольческой армии. Я выслушал это лестное предложение и, учитывая общую обстановку, также вежливо ответил, что правителем Дагестана я быть не могу, так как не подготовлен к этому высокому посту, а подчиняться тоже не могу, пока не получу указаний от своего правительства. Область Алиеву тоже сдать не могу.

Мой ответ на Ляхова произвёл нехорошее впечатление, и мы расстались очень сухо. Обо всём я тотчас же сообщил правительству в Шуру.

Ещё до поездки к Ляхову я разослал по всей Чечне приглашение на общечеченский съезд, который и назначил в городе Грозном. Об этом я поставил в известность и правительство и Ляхова. Этим я хотел, с одной стороны, заставить Ляхова вести переговоры перед съездом и на виду у всех.

Когда я вернулся от Ляхова, съезд уже начал собираться. Из Шуры приехали инженер Зубаир Темирханов и Коцев, прибыл и Ляхов.

Ляхов на съезде сказал большую речь о задачах Добровольческой армии и призвал чеченцев присоединиться к Добровольческой армии (так как она несёт им свободу и освобождает от страшной большевистской опасности с её насилиями, грабежами и анархией).

Съезд единогласно принял резолюцию, что чеченский народ признаёт и подчиняется Горскому правительству и предоставляет ему договориться с Добровольческой армией о взаимоотношениях. Затем съезд сделал перерыв, чтобы дать возможность правительству договориться с Добровольческой армией.

В том же доме собралось совещание. Присутствовали Ляхов, Шатилов, Коцев, Темирханов и я. Коцев в это время был уже председателем совета министров. Шатилов и я как младшие в переговорах никакого участия не принимали. Темирханов говорил очень мало. Переговоры шли между Ляховым и Коцевым.

Добровольческая армия.(продолжение)

Разговор продолжался очень долго. Наконец Коцев заявил, что Горское правительство согласно подчиняться в оперативном отношении для борьбы с большевиками командованию Добровольческой армии. Но Добровольческая армия должна дать гарантию, что она ни в коем виде не будет вмешиваться во внутренние дела республик. Ляхов настаивал на безусловном подчинении им Чечни во всех отношениях. Он говорил очень долго.

Потеряв терпение, я сказал им: хоть и младший, я дозволяю себе вмешиваться. Так долго говорить нельзя. Там ждут представители чеченского народа. Надо кончать.

Все пришли в движение. Ляхов, поднимаясь, говорит Коцеву: «Ну, так Вы уступаете мне Чечню». Коцев довольно твёрдо ответил ему, что он против такой постановки вопроса, но что официально он сейчас ответа не даст, а поедет и поставит вопрос на обсуждение парламента. На этом переговоры прервались.

Я пошёл к делегатам съезда и объявил им, что соглашение не состоялось. Все остаётся по-старому. Я – губернатор Чечни и командующий её военными силами. Ничьих приказов, кроме моих, они выполнять не должны.

Съезд выслушал и разъехался.

После того как делегаты разъехались, Коцев предложил мне во избежание всяких случайностей и столкновений очистить эту часть города и переехать в другую часть, за реку. Я этот приказ выполнить отказался и объявил Коцеву, что делать в другой части мне нечего. Я из города не уйду и буду там, где мне будет удобно. Я понял, что Коцев по вопросу о городе успел сговориться с Ляховым, когда я вышел к съезду. Все-таки я попросил у него написать мне в этом смысле приказ. Он написал.

На другой день Коцев и Темирханов уехали обратно в Шуру. Я же собрал свои части и ушёл в Шали.

Так окончились первые переговоры с Добровольческой армией. Созванный мною съезд оказал влияние на соглашение. С моим уходом в Шали фактически начались враждебные действия между двумя силами.

Банкет нефтепромышленников

По случаю приезда генерала Ляхова в Грозный грозненские нефтепромышленники дали грандиозный банкет.

Стол был очень обильный и роскошно сервирован. Было много съедено, ещё больше выпито.

Когда языки опьянённых гостей развязались, пошли речи. Их было немало. Особенно выделялась затронувшая меня речь одного терского казака, ветеринарного фельдшера, впоследствии члена терского правительства. Это была резко национально-патриотическая речь, закончившаяся восхвалением достоинств Терского Казачьего войска. «Мы терские казаки, – воскликнул он, – авангард, ведущий наступление на эти горы».

Вся эта речь и особенно последние слова меня взбесили. Я попросил у Ляхова, как старшего по чину за столом, слова и, получив разрешение, говорю:

«Терские казаки наступают на эти горы. Это мы видим. Но зачем? Это мы тоже видим. Чтобы отнять у этих гор, у нас, нашу самостоятельность, которую мы после стольких страданий и такой борьбы получили, наконец, теперь. Для чего? Для того, чтобы восстановить самодержавие. Это, конечно, их дело. Но пусть они знают, что за нашу самостоятельность мы будем драться, драться до последней капли крови. Если ничего не будет в руках, голыми руками будем драться.

В этих горах, – продолжал я, – вы не найдёте людей, которые согласились бы восстановить самодержавие. Но вы найдёте очень много тех, кто не хочет его, кто против самодержавия».

Ляхов, видимо, был взволнован оборотом дела и очень недоволен. Он поторопился вмешаться и заявил мне:

«Полковник, вы неверно поняли предыдущего оратора. Мы не думали и не думаем восстанавливать самодержавие. Мы идём против гор только потому, что там засели большевики, общие враги и русского, и горского народов, и наше наступление продолжается до тех пор, пока оттуда большевики не исчезнут. Ваша самостоятельность не имеет от нас никакой опасности».

Эту сцену, вероятно, помнят все. То, что сказал Ляхов, было заведомой ложью. Это я знал, потому что Шатилов в первые наши беседы, когда враждебные действия между нами ещё не начались, определённо говорил мне, что целью Добровольческой армии является восстановление самодержавия.

Новые попытки добровольцев

Через несколько дней под Шали появляется добровольческий аэроплан и сбрасывает пакет. Пакет приносят ко мне. Читаю: «Полковнику Джафарову». Добровольческая армия предлагает Вам принять должность правителя Чечни. Ваше согласие сообщите». Приложен официальный приказ о моем назначении за подписью Ляхова. Прочёл и положил. Ведь у меня не было аэроплана, чтобы возить почту к добровольцам. Дипломатические же соглашения у нас прерваны.

Потом я передумал. Написал обо всём Горскому правительству в Шуру. Написал и Ляхову почтой, что назначение принять не могу, но что если он хочет вести со мной дальнейшие переговоры, то может встретиться со мной в сел. Алды, около Грозного. Через несколько дней от добровольцев пришло извещение о желании встретиться и назначение дня и часа. Как раз подъехал Коцев, и мы вместе поехали в Алды. Прождав часа 2–3 после назначенного срока и не видя добровольцев, мы уехали. Добровольцам мы оставили в Алдах письмо с нашими подписями, что мы были, что Коцев пробудет в Шали по другим делам ещё несколько дней. Особых дел я у него не видел. Видимо, его больше интересовали переговоры с добровольцами. Чеченцам он только показал себя, поговорил и получил от них хороший подарок. Это случилось так. Ему показали самую красивую и самую хорошую лошадь в Чечне. Он пришёл от неё в такой восторг и так хвалил её, что владелец не мог не предложить её в подарок, согласно обычаям. Коцев, конечно, отказался. Но когда он решил ехать, не получив ответа от добровольцев, ему подвели оседланную эту же самую лошадь, он сел на неё и спокойно уехал.

Через день-два я получил от Капланов а официальное уведомление, что Горское правительство постановило не подчиняться добровольцам. Если Доброармия попытается под ……………, то мне предлагалось вступить с ней в бой и действовать дальше как на войне. В частном письме, сопровождавшем официальную бумагу, Капланов извещал меня, что Азербайджан обещал Горскому правительству против добровольцев крупную помощь деньгами, оружием и людьми. Одновременно он посылал довольно крупную сумму денег на организацию обороны.

Так дело шло к войне. Это было в моём духе, и потому я ревностно принялся за работу. Уже раньше мною были сделаны необходимые приготовления на этот случай. Сейчас у меня были деньги. Работа закипела. Как вдруг, через пару дней, утром неожиданно раздался пушечный выстрел. Война началась раньше, чем я ожидал.

Борьба с добровольцами

Наступление добровольцев было неожиданным, несмотря на то, что я готовился к войне, хотел её.

Я быстро оделся и вышел. Чеченцы по тревоге собираются гораздо быстрее дагестанцев и гораздо решительнее идут в бой. Когда я уже вышел, все были готовы и ждали меня, моя лошадь была уже оседлана. Мы выступили прямо против наступавших добровольцев и лихо отбили их первую атаку на Шали. Добровольцы отошли и успокоились на сегодня. Наутро мы отбили новую атаку и продержались до вечера. Ночь прошла неспокойно. Утром же третьего дня добровольцы пошли в наступление широким фронтом. Мы скоро выяснили, что против нас выступил весь корпус Драценко. Это сильно меняло дело.

Глава военной миссии Великобритании на юге России генерал Бригс

Прежде всего перемена соотношения сил повлияла на настроение моих войск. Все чувствовали, что превосходство сил и техники на стороне противника. Первым струсил Абдулл Бутай Нахибашев. «Чего я буду здесь драться. Придут в Дагестан, там и будем воевать», – ворчал он сначала. А потом вдруг исчез со всем своим полком. Следом разбежалась и часть моего отряда. Это было предательство. Я остался с чеченцами и 2–3 десятками моих людей. Остальной отряд был разбросан в Чечне и занят формированием. Собрать его было невозможно. Чеченцы, правда, дрались великолепно. Но мы принуждены были под напором противника постепенно отступать, отдавая ему аул за аулом.

В течение нескольких дней мы отдали 16 аулов. Все они были сожжены добровольцами. Мы сражались, имея перед глазами гигантские костры только что оставленных нами селений. Чеченцы с искаженными лицами кидались снова и снова в бой, умирали и отступали. Было видно, что борьба бесполезна. Устоять мы не могли. Помощи ниоткуда не было. Так дошли до Урус-Мартана.

Здесь ко мне прибыл полномочный представитель чеченского народа Ахмед Чуликов, человек очень влиятельный и интеллигентный. Он говорил по-русски. С большим чувством он меня благодарил от имени чеченского народа за то, что я не покинул чеченцев в трудную минуту, храбро сражался за их жизнь и свободу. “Но, – сказал он, – мы больше сражаться не можем. Одними нашими силами мы справиться не можем, т. к. каждый день войны нам стоит нескольких аулов. Если Горское правительство хочет и может вести борьбу, пусть ведёт, а мы завтра же должны заключить мир и признать добровольцев. Это будет дешевле, чем борьба”.

Наше поражение

Возразить мне было нечего. Чуликов и пославшие его были правы. Воевать дальше при этих условиях смысла не было. Горское правительство, как всегда, ничего не сделало. Оно втянуло чеченцев в тяжёлую борьбу, а само спокойно сидело в Шуре. Мы боролись совершенно одни. Патроны стоили бешеных денег. Хорошо, что у меня ещё были эти деньги. Я согласился с Чуликовым, но сказал ему, что я мир заключать не могу, так как полномочий у меня на это нет. Чуликов согласился со мной и сказал, что это и не требуется. Мир заключится особой чеченской делегацией. “Но, – прибавил он, – меня и Вас заботит вообще другой вопрос. Добровольцы при заключении мира, безусловно, потребуют Вашей выдачи. Чеченцы же, естественно, меня выдать не могут. Чтобы избежать больших затруднений, мы считаем, что Вам следует сегодня же ночью уехать”.

Я ответил, что уеду сегодня же ночью на рассвете. Мы расстались. Я сделал распоряжение приготовить лошадь и собрать всех наших людей. Сам лёг спать. На рассвете меня разбудили. Всё уже было готово. Со мной собралось человек 25 дагестанцев. Мы выехали. Человек полтораста чеченцев явились совершенно добровольно меня проводить до границы с Дагестаном.

Приехав в Шуру, я сделал доклад в парламенте, выругал их всех, как только был в состоянии выругать, назвал их предателями и заявил, что я с ними никаких дел иметь никогда не буду и никакой службы от них не приму. Капланов взволновано уговаривал меня не горячиться, указывал, что правительство сделало всё что смогло. Послав отряд Урусова с артиллерией, он усиленно просил меня вернуться на фронт. Но я категорически отказался.

– Пусть, – говорю, – Урусов дерётся, если может.

Урусов, конечно, не вступал в бой, вернулся обратно. Вслед за Урусовым было получено письмо от Чуликова, в котором он писал об условиях, на которых они заключили мир. Часть требований, писал он, мы выполнили, а вот требование выдачи Джафарова исполнить не можем, т. к. его у нас нет. Это может исполнить лишь Горское правительство. Узнав об этом письме, я отправился к Капланову узнать, что думает предпринять по этому поводу Горское правительство. К моему удивлению и возмущению, Капланов заявил мне, что выдать меня они не хотят, но и защищать не могут. Он имел ещё наглость посоветовать уехать мне в Баку.

– Что же, – говорю, – свою беду вы мной хотите покрывать? Ведь по вашему приказу же я дрался. Вас же защищал. А теперь вы мне говорите, чтобы я уезжал. К большевикам или к Деникину. Никуда не поеду. Останусь здесь, и пусть попробуют меня взять. – И, хлопнув дверью, ушёл.

Англичане

Через несколько дней я поехал в Петровск. Я решил уехать с семьёй в горы и засесть в своём ауле. Перед отъездом нужно было уладить кое-какие свои и домашние дела. Остановился я в Петровске у Ахмед-Хана Ибрагимбекова.

Вечером к Ибрагимбекову пришёл Роуландсон, английский уполномоченный в Петровске. В Петровске в это время ещё английских войск не было. Там стоял только отряд Пржевальского. Я познакомился с ним. Оказывается, он уже знал обо мне и моей борьбе с добровольцами в Чечне. Он очень подробно расспрашивал о Дагестане, о Чечне, о последних боевых действиях. В разговоре я ему сказал, в какое положение я попал в результате: добровольцы требуют моей выдачи. Горское правительство не может меня защищать. Предлагают уехать из Дагестана в Баку. А я не хочу туда ехать. Поеду в горы и буду сидеть там. Пусть будет, что будет, а из Дагестана не поеду.

Роуландсон оказался очень симпатичным человеком. Он сразу принял во мне горячее участие и обещал уладить мой конфликт с добровольцами.

– Не беспокойтесь, – успокаивал он меня, – это пустяки. Ничего вам добровольцы не сделают. – Впрочем, – вдруг добавил он, – завтра я лечу на аэроплане в Грозный. Там сейчас находится генерал Бригс, английский представитель при генерале Деникине. Поедем со мной, и там мы всё уладим.

Я с удовольствием согласился. На другой день, однако, была плохая погода, сильный ветер, и Роуландсон не решился лететь на аэроплане. Мы поехали поездом.

В Грозном на вокзале я встретился со многими русскими офицерами, которых знал ещё на империалистическом фронте. Все они были крайне удивлены моему приезду.

– Что ты, с ума, что ли сошёл, или жизнь тебе надоела? – говорили они мне. – Тут только разговору о том, чтобы тебя заполучить и с тобой расправиться. Уезжай, пока не поздно.

Я, смеясь, успокоил их, что ничего не случится, и никуда я не поеду.

Роуландсон любезно подождал, пока я поговорил с офицерами, а потом позвал меня, и мы пошли к вагону генерала Бригса. Генерал принял Рауландсона тотчас же.

Англичане. (продолжение)

Роуландсон пробыл у Бригса не особо долго. Выйдя от него, он сообщил мне, что после доклада он передал Бригсу мою историю, и тот обещал переговорить с Деникиным. В ожидании же результатов переговоров Роуландсон предложил мне погулять с ним по вокзалу. Мы пошли. Добровольческие офицеры, наполнявшие перрон, уже узнали меня и провожали злобными глазами. Я ходил с английским офицером, и они не могли мне ничего сделать.

Походив немного, мы вернулись в вагон, где нас уже ждал завтрак. Во время завтрака в вагон входит штабной деникинский полковник.

– Вы полковник Джафаров? – обращается он ко мне.

– Я.

– Вас просит генерал Ляхов к себе.

– С Ляховым у меня нет ничего общего, и к нему я не пойду.

– Позвольте вам вручить пакет.

– Пожалуйста.

Беру пакет. В нём приказ на бланке: полковник Джафаров едет в Дагестан с особым поручением. Имеет право проезда всюду. Внизу чёткая надпись – «Деникин».

– Теперь я могу пойти к Ляхову, – говорю я полковнику, убирая пакет в карман. – Скажите ему, что я приду.

Роуландсон по уходе полковника предупредил меня, чтобы я был как можно осторожнее.

– Во всяком случае, – сказал он, – в вагон к Ляхову не входите. Говорите с ним на платформе. Потом не задерживайтесь здесь, уезжайте скорее. Они все невероятно злы на вас. (Это мне было понятно, в чеченских боях был ранен генерал Шатилов). Завтра я должен выехать во Владикавказ. Мой автомобиль к Вашим услугам.

Я пошёл к Ляхову. Уже знакомый полковник ждал меня у его вагона.

– Где Ляхов? – спрашиваю.

– У себя в вагоне.

– Скажи ему, что я его жду здесь. В вагон к нему пойти я не могу. Мы воевали с ним. Я командовал на одной стороне, а он на другой. Лучше, если мы встретимся на нейтральной почве, здесь на перроне.

Полковник ушёл доложить. Я гулял по перрону в ожидании. Ляхов вышел и направился прямо ко мне. Подойдя вплотную, взял под козырёк и резко бросил:

– Здравствуйте.

Я тоже взял под козырёк. Чином ведь он выше. Руки мне он не подал. Я тоже.

– Я не понимаю, полковник Джафаров, вашей психологии, – продолжал он тем же тоном.

– Вы дрались против большевиков. Вы дерётесь против нас. Скажите, пожалуйста, против кого же Вы не будете драться?

– Не знаю, – говорю, – против кого не буду драться. Но буду драться против всех, кто без всякого основания будет нападать на территорию, вверенную моим заботам, и которую я обязан защищать.

– Ну, а это как Вы называете? – раздражённо вынул он из походной сумки, видимо, заранее приготовленную бумагу. – Это вы писали.

– Разрешите прочитать.

– Пожалуйста.

Беру, читаю. Это мой приказ одному из чеченских офицеров, явившемуся ко мне добровольно и изъявившему желание драться против добровольцев. Я поручил ему этим приказом мобилизацию чеченских аулов на моём правом фланге и с полученным отрядом зайти добровольцам с фланга, со стороны Червленной, стрелять, обойдя их с тыла.

– Да, это я писал.

– Ну, а это как назвать, это хорошо?

– Что же, я и сейчас готов защищать этот план. Если бы этот чеченец и русский офицер, его товарищ, не оказались бы предателями, я бы отнял у вас Грозный. Этот план, по-моему, безошибочен.

– Я не о том, – досадливо поморщился Ляхов.

– А я о том, что я с вами дрался. Так я же этого не скрывал никогда. Этот факт совсем не требует доказательств.

– Н-да, – процедил он, – мне придётся с Вами особо поговорить. Вы сегодня не уезжаете? – вдруг перешёл он на любезный тон.

– Нет.

– Где Вы ночуете?

– Я остановился в городе, у знакомых.

– Так приходите сегодня вечером ко мне (он назвал гостиницу, название которой я теперь забыл). Я буду там, и мы с Вами побеседуем.

– Обязательно приду, – ответил я с поклоном, смеясь в душе.

Ляхов откланялся и ушёл к себе в вагон. Я вернулся в английский вагон. Роуландсон ждал меня и очень был заинтересован нашим разговором. Я передал его почти дословно.

– Вам необходимо сейчас же отсюда уехать. Ни в коем случае не ходите в гостиницу. Они вас убьют. Идёмте со мной, я провожу Вас до моей машины и прикажу шофёру исполнять все Ваши распоряжения. Я хочу, чтобы Вы уехали, пока я здесь.

Мы вышли, нашли машину. Я сел. «Счастливый путь», – донёсся до меня голос Роуландсона, когда машина набрала уже полный ход.

Пропуск Деникина у меня в кармане. Машина мчится по гладкой укатанной дороге. Но что значит этот пропуск? Любой патруль, предупреждённый по телефону, легко покончит со мной. Ведь я один-одинешенек. Мелькает телефонный провод. Выхватываю шашку и на полном ходу машины пытаюсь его перерезать. Провод падает вместе со столбом. Он невредим. Шофёр без слов понимает и задерживает машину. Соскакиваю быстро. Провод перерезан. Мы мчимся дальше. Опять провод. Ещё раз перерезал его для большей безопасности. Ну, теперь спокойнее, мелькает мысль. По телефону уже не задержат.

Въехали в какой-то аул. Шофёр говорит, что сегодня не ел ещё. Наскоро выпивши по стакану молока, берём воды и мчимся дальше. Вот уже и паром. Офицеры из Кизлярско-Гребенского полка. Все знакомы. Встречают удивлённо.

– Так ты вернулся?

– Да, как видите.

– Ну, брат, а мы думали, что тебе капут.

– Ну, чепуха, вот пропуск самого Деникина. – И протягиваю им бумагу.

– Хорошо, счастье тебе. Ну, идём выпьем по этому поводу да закусим.

Отказываться нельзя. Спешу, глотаю плохо прожаренный шашлык. Ну вот, отделался. Становится легче. Здесь каждую минуту могут перехватить, а они не спешат, им скучно у парома. Рады поболтать. Ну вот, я уже на другой стороне реки. Машина мчится.

Шофёр тревожно говорит, что, пожалуй, не хватит бензина. Я машу ему рукой, всё равно, мол. Он понимает, и мы мчимся дальше.

Вдруг добровольческий пост. Это уже фронт. Показываю пропуск. Не можем, говорят, пропустить. Прошу сообщить начальнику отряда. Пропускают. Мы у Беликова. Удивления, разговоры те же, что и раньше. Но Беликов очень любезен.

– Но я тебя ночью не пущу. Ещё пристрелят тебя где-нибудь случайно. Ночь проведёшь здесь, а на рассвете поедешь.

– Не могу, – говорю, – тороплюсь. Я должен сообщить чеченцам, что перемирие заключено, чтобы предупредить возможность их наступления.

Это уже сознательная ложь. Чеченцы знали давно о перемирии, а военные действия продолжаются.

– Ну, куда поедешь? Убьют. По автомобилю откроют стрельбу.

Гражданская война

Арест и освобождение Хизроева

Хизроев и Коркмасов не успели придти в дом, где было назначено собрание, поэтому они не были там арестованы. Но о том, что они в городе и где именно и что они должны быть на собрании, Мусаев знал и не только от меня, так как я имени Хизроева не упоминал. Поэтому, когда их не обнаружили в этом доме, где должно было быть собрание, то сейчас же оцепили дом Хизроева и арестовали Магомед-Мирзу, но Коркмасова не нашли.

Я сам, конечно, при этом не был и узнал об этом аресте только от бывшего моего вахмистра, родственника Хизроева Гамзата и Атаева Абу Муслима. Оба они пришли ко мне и просили помочь в его освобождении. Гамзат был очень взволнован и говорил, что если Хизроева не освободят сегодня же, то он пойдёт на всё, даже на то, чтобы поднять всадников против правительства. Я был также взволнован известием. Я очень любил Магомед-Мирзу, и сажать его в тюрьму совсем не входило в мои расчеты. А я как бы оказался косвенным виновником его ареста.

Я быстро собрался и пошёл к Мусалаеву, Гамзат пошёл со мной.

У Мусалаева я застал какое-то военное совещание, был Халилов и другие. Мой приход, видимо, был для них неожиданностью, даже смутил их. Они сразу перестали разговаривать и смотрели на меня. Я, конечно, заметил, что пришёл некстати и сказал:

– Я задержу вас ненадолго. Мне сейчас сообщили, что арестован Магомед-Мирза Хизроев. Я настаиваю на его немедленном освобождении. Он не был в том доме на собрании. Вы его арестовали у него на квартире, он имел право там находиться, т. к. жил в Шуре с вашего ведома и разрешения. А разрешать жить, а потом арестовывать – это не годится. Ты, Мусалаев, распорядился об его аресте, я прошу тебя, чтобы ты сделал распоряжение о его немедленном освобождении.

Мусалаев заявил, что это невозможно. Другие подтвердили. Я настаивал, они отказывали. Меня эта настойчивость сильно нервировала. Я видел в этом худой замысел и решительно сказал:

– Я категорически требую, чтобы Хизроев был освобождён немедленно. Если же вы его не освободите, то я вам наделаю больших неприятностей.

– Каких?

– Там будет видно, что я сделаю, надеюсь, вы не сомневаетесь в том, что я могу сделать, если вы не исполните моего требования.

Моё раздражение и требование их опять смутило и обеспокоило. Они знали, что я могу кое-что сделать. Мусалаев ответил мне, что он, к сожалению, не может взять на себя такой ответственности. Если ты берёшь на себя ответственность, то ты сам и сделай распоряжение.

– Если тебя послушают, то Хизроев будет на свободе.

– Конечно, беру, – сказал я. – Тут же при них написал приказ в тюрьму об освобождении Хизроева.

Выйдя от них, я передал приказ Гамзату, и через несколько минут Хизроев был свободен. Разговоры о том, что Хизроева освободил Мусалаев, неверны.

Верно: Уполном. ОО         /Чумаков/

Приложение

1. Абакаров Гасан – поручик, всадник Дагестанского конного полка, произведенный в офицеры за боевые отличия в 1-й мировой войне. В антисоветском восстании (1920–1921) отличался энергией и личной храбростью. Был захвачен в плен большевиками. Во время конвоирования бросился с Гидатлинского моста в Аварское Койсу и погиб.

2. Агарагим Кади – род. в Нижнем Казанище Темир-Хан-Шуринского округа. Председатель партии «Джамиат уль-исламие» («Исламское общество») (1917). Весной 1929 г. один из руководителей народного выступления против колхозного порядка в Н. Казанище. Вместе с Абу Супьяном Акаевым был «обезврежен», как следует из документов, т. е. арестован. Расстрелян 17 декабря 1929 г.

3. Акаев Абу Супьян (1872–1931) – род. в Нижнем Казанище Темир-Хан-Шуринского округа. Ученый-арабист. В 1902 г. издал на кумыкском языке книгу «Усул джадид» – первое в Дагестане учебное пособие по новой методике обучения детей чтению и письму. Всего издал около 40 книг, посвященных различным проблемам истории, культуры, науки. После установления сов. власти в Дагестане принимал активное участие в области просвещения. Ответственный редактор журнала на арабском языке «Баянул хакаик» (1925–1928). Один из организаторов и руководителей «Динни комитета» (1924–29). Арестован в 1929 г. и выслан в Котласские лагеря Северного края, где в 1931 г. скончался.

4. Акушинский Али Хаджи (1847–1930) – род. в сел. Акуша. Один из известных религиозных деятелей Дагестана периода гражданской войны. На 3-м съезде горских народов (январь 1918) при поддержке представителей Соц. группы в противовес муфтию Гоцинскому был провозглашен шейхуль-исламом Дагестана. В период борьбы с Добровольческой армией был избран почетным председателем Совета Обороны Северного Кавказа и Дагестана. Сторонник политики соглашения с представителями сов. власти для совместной борьбы против внутренней и внешней контрреволюции. После установления сов. власти в Дагестане отказался от идеи сотрудничества с ней. Похоронен в Акуша.

5. Али Клыч Хасаев (1890–1920) – род. в сел. Буглен. Знаменитый непобедимый борец, выступавший на соревнованиях в Турции, Иране, Китае, Болгарии, Франции и др. Кавалер многочисленных международных наград, обладатель золотого пояса чемпиона мира по борьбе. Царским правительством был сослан в Томскую губернию. В годы революции являлся членом «Джамиат уль-исламие», «Милликомитета», противник сов. власти. В 1919–1920 гг. принимал активное участие в борьбе народов Дагестана против Добровольческой армии. Состоял в окружении имама Гоцинского. Репрессирован и расстрелян большевиками.

6. Алиев Эрис Хан Султан Гирей (1855–1920) – чеченец, генерал от артиллерии. Окончил Михайловское артиллерийское училище (1873) и Михайловскую артиллерийскую академию (1895). Участник Русско-турецкой (1877–78), Русско-японской и 1-й мировой войн. Офицер лейб-гвардии 1-й артиллерийской бригады. В марте 1919 г. после занятия Чечни частями отряда генерала Ляхова прибыл в Грозный, и на съезде чеченского народа избран верховным правителем Чечни (до ноября 1919 г.). С 3 декабря 1919 г. в резерве чинов при штабе Главнокомандующего Добровольческой армии. Расстрелян в Грозном (1920).

7. Алиханов Кайтмаз (Кайтмас) (1858–1821) – род. в сел. Хунзах Аварского округа. Офицер 1-го Даг. конного полка, начальник Аварского округа, кавалер ордена Св. Георгия. В 1919 г. поддерживал Добровольческую армию. В 1920–1921 гг. – один из организаторов и руководителей восстания против сов. власти. После подавления антисоветского восстания в 1921 г. со своими тремя сыновьями партизанил в горах Дагестана. Прижатые красными партизанами к непроходимому перевалу, отстреливались до конца и погибли все. Похоронены в Хунзахе.

8. Амилахвари Гиви (1874–1943) – из княжеского карталинского рода, генерал-майор (1917), адъютант наместника Кавказа графа И.И. Воронцова-Дашкова, в первую мировую войну командир 2-го Дагестанского полка Дикой дивизии, с 1923 в эмиграции в Париже, похоронен на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа.

9. Апашев Даниял (1870–1920) – род. в сел. Эрпели. Окончил Темир-Хан-Шуринское реальное училище, затем высшие юридические курсы в С.-Петербурге и военную школу. Служил наибом Гумбетовского участка Андийского округа, Нижнекайтагского участка Кайтаго-Табасаранского округа. Во время 1-й мировой войны – комендант г. Темир-Хан-Шуры. Организатор общества «Джамиат уль-исламие» («Исламское общество»), в дальнейшем преобразованное в «Дагестанский мусульманский национальный комитет» (Милликомитет).

Председатель парламента Горской республики (1919). Выступал против вооруженного сопротивления деникинцам. Арестован органами сов. власти и расстрелян (1920).

10. Арацхан Хаджи Мурад (1880–? ) – род. в сел. Чиркей. Окончил Темир-Хан-Шуринское реальное училище, затем Киевское военное училище. Подпоручик (1900), ротмистр (1913). Имел ряд наград. Комплектовал 2-й Дагестанский конный полк (1914). И. д. помощника Начальника Самурского округа (1915). Помощник командира 2-го Дагестанского конного полка по строевой части (1915–1916). Командир 2-го Дагестанского конного полка (1917). Начальник северокавказской Сводной бригады (до 6.05.1919), затем Главноначальствующий г. Темир-Хан-Шуры и его окрестностей. Генерал-майор.

11. Арсен (Арслан) Али Хаджи Гусейнов (1863–?) – род. в сел Куяда Гунибского округа, проживал в сел. Нижнее Казанище, где в молодости учился в медресе. Мюрид Абдурахмана Хаджи Согратлинского, затем стал тарикатским шейхом. В 1918 г. со своим отрядом воевал на стороне Н. Гоцинского. После установления сов. власти в Дагестане скрывался, затем вернулся в село (1922). Арестован в 1927 г. и выслан в Сталинград.

12. Атаев Абу Муслим (1891–1939) – род. в сел. Хунзах Аварского округа. Окончил местную школу, работал делопроизводителем при начальнике Анцухо-Капучинского участка. В 1914 г. – всадник Даг. конного полка, участник 1-й мировой войны. В 1919 г. организовал партизанский отряд в Аварском округе. Военный комиссар Нагорного Дагестана (1920). В этом же году вступил в партию большевиков. За активное участие в борьбе за сов. власть был награжден орденом Красного Знамени. В 1933–1936 гг. выпускник Военной академии. Служил в Красной армии, являлся Народным комиссаром внутренних дел. Репрессирован и расстрелян в 1939 г. Посмертно реабилитирован.

13. Ахмед Хан Аварский – офицер Российской армии, кавалер ордена Св. Георгия, участник Корниловского мятежа в Петербурге. В 1918 г. эмигрировал на Запад. Был женат на дочери шамхала Нух Бека Тарковского. На средства Н. Гоцинского создал во Франции фирму «Анатолий Шеркет», доходы с которой должны были идти на антисоветскую борьбу на Кавказе. Представитель Н. Гоцинского в Лиге Наций (Париж). Дальнейшая судьба неизвестна.

14. Баммат Гайдар (1890–1965) – род. в сел Кафыр-Кумух. Окончил Ставропольскую гимназию и юридический факультет Сорбонского университета в Париже. Состоял чиновником особых поручений при Наместнике Кавказа. Был одним из инициаторов провозглашения Горской республики и министром иностранных дел правительства этой республики. Глава делегации Горской республики на Батумской мирной конференции, на которой 11 мая 1918 г. была провозглашена независимость Горской республики и Парижской мирной конференции, где добивался признания независимости Республики со стороны союзных держав. Сторонник создания Кавказской Федерации и отделения ее от России. Выступал за слом феодально-монархического строя России, политических и экономических преобразований на Сев. Кавказе и в Дагестане, строительство демократического общества, в котором большое значение придавал исламу. После установления сов. власти на Сев. Кавказе и в Дагестане эмигрировал в Париж. Будучи подданным Афганистана, работал в Лозанне (Швейцария) в афганском консульстве. Похоронен в Париже на мусульманском кладбище. Многочисленные публикации Гайдара Баммата выходили в печати Зап. Европы, Ближнего Востока, Азии. Автор книг «Проблема Кавказа», «Кавказ и русская революция», «Лики ислама» и др. Редактор эмигрантского журнала «Кавказ».

15. Баммат Темир Булат (1887–1918) – род. в сел. Кафыр-Кумух. В 1896 г. поступил в подготовительный класс Темир-Хан-Шуринского реального училища, откуда был переведен в Ставропольскую гимназию, которую окончил в 1905 г. После окончания военно-медицинской академии продолжил образование в Юрьевском и Московском университетах (1914). В начале 1-й мировой войны призван врачом и зачислен в 10-й Малороссийский Гренадерский полк. Работал в лазарете Государственной думы. Вернувшись в Дагестан, работал во 2–м Дагестанском полку. Член Областного совета и член Дагестанского земельного комитета. Председатель Дагестанского областного исполкома. Погиб от рук бандитов в горах.

16. Бичерахов Лазарь Феодорович (1882–1952) – родом из Ново-Осетинской станицы Терского Казачьего войска. Войсковой старшина, во главе партизанского отряда кубанских и терских казаков находился в Персии (1918). Летом 1918 г. прибыл с отрядом в Баку, вошел в состав войск, оборонявших его от турецких войск. 30 июля 1918 г., командуя важным участком обороны города, открыл фронт и ушел в Дагестан. После свержения Бакинской коммуны назначен командующим войсками. Генерал-майор (1918), с 1919 г. – эмигрант. Похоронен в Мюнхене.

17. Бригс – генерал, глава английской военной миссии на Юге России.

18. Буйнакский Уллубий (1890–1919) – род. в сел. Буйнак, сын дворянина, служившего прапорщиком в Лейб-гвардии Собственного Конвоя Его Императорского Величества. Учился в Темир-Хан-Шуринском реальном училище, затем в Ставропольской гимназии, Московском университете на юридическом факультете. Член партии РКП (б), просветительского студенческого бюро в Порт-Петровске (1917–1918), председатель Порт-Петровского ВРК (1918), зам. председателя в Областном исполкоме советов (июль 1918). Председатель Обкома РКП, член Военного совета республики (16 февраля 1919). 13 мая 1919 г. в Темир–Хан-Шуре, на явочной квартире, в дни подготовки восстания против Деникина, в составе некоторых членов подпольного Даг.обкома ВКП (б), был арестован и по приговору военно-шариатского суда приговорен к высшей мере наказания.

19. Вехилов – командир сотни 2-го Дагестанского конного полка.

20. Вольский Сигизмунд (1852–?) – генерал от инфантерии (1917). Образование получил в 1-м Павловском училище. Командир 13-го лейб-гренадерского Эриванского полка (1901), 1-й бригады 38-й пехотной дивизии (1905), 2-й бригады Кавказской гренадерской дивизии (1906), начальник 1-й Кавказской стрелковой бригады (1907). В 1908 г. переведен на военно-административную работу и назначен военным губернатором Карской области. С 24.VI. 1908 – военный губернатор Даг. области. 17.III. 1915 – главный начальник Кавказского военного округа, в его подчинении оказались тыловые части и хозяйство этого округа, обеспечивавшего функционирование Кавказской армии. После Февральской революции во время чистки высшего комсостава (9.IV.1917) уволен от службы за болезнью с мундиром и пенсией..

21. Габиев Саид (1883–1963) – род в г. Опочке Псковской губернии, куда был сослан его отец за участие в восстании горцев 1877 г., сын дворянина (свободного узденя Дагестана). После 6 лет ссылки семья вернулась в Гази-Кумух. Учился в Гази-Кумухской сельской школе (1894), затем в Темир-Хан-Шуринском реальном училище, откуда был переведен в Ставропольскую гимназию (1907). Поступил на физико-математический факультет С.-Петербургского университет. В С.-Петербурге издавал газету «Заря Дагестана» (1912–1914) и «Мусульманскую газету». Член Дагестанской социалистической группы (1917–1918), областного ВРК Дагестана и завфинотделом областного исполкома (1918). С сентября 1918 г., после падения советской власти в Дагестане, работал на Тереке, председатель Терского народного Совета (сентябрь-ноябрь 1918), член Дагобкома РКП (б) (заочно с февраля 1919). После падения сов.власти на Тереке работает в Закавказье. С осени 1920 г. в Дагестане. Член, а затем зам. пред. Дагревкома и с июля член Северо-Кавказского Совтрударм. Делегат съезда народов Востока в Баку (сентябрь 1920), член «Совета пропаганды и действия на Востоке». Член Президиума Чрезвычайного съезда народов Дагестана, провозгласившего автономию (13 ноября 1920). И. о. председателя Дагревкома Дагестана (ноябрь 1920-март 1921). Работает на Северном Кавказе (1921–1922), затем в СНК Дагестана последовательно: зам. пред СНК, Нарком-прос., Наркомпрод, Наркомфин (1922–1926). С конца 1926 г. распоряжением ЦК ВКП (б) переведен из Дагестана в ЗСФСР (г. Тбилиси). Член коллегии НКФина ЗСФСР, зам. нач. Закавказского водного хозяйства, директор Зак. НИИ водного хозяйства, председатель Комитета по делам печати при ЗК СНК, нач. Зак. Геодезического управления, директор Зак. Картографической фабрики. Был подвергнут репрессиям (1937–1940).

В 1940 г. решением СКВО оправдан, затем – на общественной работе в Грузии. Известный и талантливый публицист, автор многих литературных работ. Умер в Тбилиси, прах покоится в ауле Кумух (Дагестан).

22. Гаджиев Хизри (? – 1933) – род в с. Костек. Работал приказчиком в магазине у купца 2–й гильдии Магома Али Курахмаева. Женившись на дочери купца, открыл свое дело. Имел консервные заводы в Темир-Хан-Шуре и Нагорном Дагестане, дома. Известный меценат. На свои средства построил театр «Модерн» в Темир-Хан-Шуре. Помогал строить реальное училище и др. Все имущество было отобрано сов. властью. В 1933 г. был арестован и расстрелян.

23. Гаитов Казанбий – род в сел. Нижнее Казанище. Инженер, городской глава Порт-Петровска. В 1937 г. был арестован как агент иностранной разведки.

24. Гайдаров Ибрагимбек сын Исабека (1879–1949) – род. в г. Дербенте. Окончил С.–Петербургский институт путей сообщений. Председатель Закавказского мусульманского комитета, член Закавказского сейма, министр почт и телеграфа Горской республики. Видный общественный и государственный деятель общероссийского масштаба, незаурядный мыслитель, ученый-обществовед и публицист. Депутат 3-й Государственной Думы (1907–1912) от Дагестанской области Закатальского округа, комиссар по управлению Дагестанской областью (1917). После установления сов. власти на Кавказе эмигрировал. Последние годы работал в министерстве транспорта в Турции. Похоронен на кладбище «Джевеси» в Анкаре.

25. Гольдгар Александр Августинович – полковник 17-го Черниговского гусарского полка и туземной конной дивизии. В начале 1918 г. временно и.д. командира 2-го Дагестанского конного полка. С апреля 1918 г. – в Грузии.

26. Гоцатлинский Джамал (Айдемиров) (1890–1926) – уроженец селения Гоцатль Аварского округа. В 1919 г. по предложению Коркмасова и Казбекова организовал партизанский отряд, работал милиционером в Хасавюрте, затем бежал в стан Гоцинского. Совершил целый ряд вооруженных нападений на красноармейские части и работников сов. аппарата. Принимал активное участие (возглавлял большой отряд вооруженных повстанцев) в восстании 1920–1921 гг. После его подавления Д. Айдемиров некоторое время скрывался, а в сентябре 1922 г. сдался властям. По этому поводу Председатель ДагЦИКа Самурский отправил телеграмму с благодарностью в Хунзах на имя предисполкома Эльдарова, в которой говорилось: «Ваше сообщение о сдаче вам в руки известного главаря контрреволюционного восстания 21 года Джемала и других – получено. Поздравляя в вашем лице округ с этим событием, сообщаю, что Советская власть никогда не сомневается в преданности славных партизан Аварии, которые всегда сумеют защитить свою власть от покушений всех врагов бедноты» (Красный Дагестан. 22.09.1922). После добровольной сдачи советским властям Д. Айдемиров оставался без наказания в силу политических соображений. Проживая в Гоцатле, он поддерживал связь с контрреволюционными элементами, собирал вокруг себя молодежь и призывал не подчиняться сов. власти. Как говорилось в обвинении, Д. Айдемиров «личность крайне реакционная, имеет хорошее арабское образование, развит, как элемент является социально опасным». 20 сентября 1926 г. Д. Айдемиров был арестован и 24 сентября того же года осужден постановлением «тройки» (по внесудебной расправе) при ПП ОГПУ СКК по статьям 58, 76 Уголовного кодекса РСФСР и приговорен к высшей мере наказания – расстрелу. В соответствии со статьями 3 и 5 Закона РСФСР от 18. X. 91 г. «О реабилитации жертв политических репрессий» и заключением прокурора от 27. VI. 92 г. Джамал Айдемиров был реабилитирован.

27. Гоцинский Нажмуддин (1859?–1925) – родился в сел. Гоцо Аварского округа. Один из известных религиозных деятелей на Кавказе. Член Дагестанского народного суда, наиб-начальник Койсубулинского участка. В мае 1917 г., на 1-м съезде горских народов был избран муфтием Северного Кавказа (что было подтверждено и на 3-м съезде в сентябре 1917 г.). В августе 1917 г. в сел. Анди на 2-м съезде горских народов Кавказа был избран имамом Дагестана и Чечни. В марте 1919 г. – главноуправляющий шариатскими делами в правительстве Горской республики. В 1920–1921 гг. – организатор и руководитель восстания народов Нагорного Дагестана против сов. власти. После подавления восстания скрывался на территории Дагестана и Чечни, продолжая повстанческую борьбу. В 1925 г. был арестован и приговорен к высшей мере наказания. До настоящего времени не реабилитирован. Популярный духовный и политический лидер горцев, поэт.

28. Даидбеков Адиль Гирей (1873–1947) – род. в сел. Нижнее Казанище. Окончил Темир-Хан-Шуринское реальное училище, затем учился в Рижском политехническом институте, затем перевелся в Московское техническое училище. После учебы работал в Кавказском округе дорожным мастером, строил дороги, мосты в горах. Некоторое время являлся министром путем сообщений Горского правительства. В 1920–1921 гг. – зав. отделом Путей сообщений Дагестана. В 1925–1927 гг. – начальник Даг. отдела местного транспорта. В 1932 г. репрессирован и выслан в г. Новосибирск, был досрочно освобожден и перебрался в Баку, где работал по специальности. Один из образованных и интеллигентных людей Дагестана.

29. Далгат Магомед (1849–1922) – род. в сел. Урахи, из свободных узденей (дворянин). Окончив Ставропольскую гимназию (1869), поступил на медицинский факультет Московского университета. Учебу завершил в 1875 г. в Вюрцберге (Австрия). В 1876 г. выдержал экзамены на лекаря и доктора медицины в С.–Петербургской медико-хирургической академии. Статский советник. С апреля 1877 г. и до конца своей жизни, т. е. до 1922 г., работал врачом во Владикавказе. Редактировал газеты «Голос Кавказа», «Весь Кавказ», выходившие во Владикавказе. В 1912 г. был избран депутатом 4-й Государственной Думы от Дагестанской области и Закатальского округа. В Думе выступал в поддержку многих прогрессивных законопроектов, преследовавших общеполитические цели (введение земства и др.). Во Владикавказе в последние годы жизни возглавлял ряд просветительских и благотворительных обществ. Благодаря его помощи и поддержке многие дагестанцы получили высшее образование.

30. Дахадаев Магомед Али (Махач) – (1882–1918) – род. в сел. Унцукуль, из узденей,. Окончил Темир-Хан-Шуринское реальное училище (1900), учился в С.-Петербургском институте инженеров железнодорожного транспорта. С августа 1905–1906 в Дагестане, принимает активное участие в революционном движении, «Крестьянский центр», группа РСДРП, неоднократно за антиправительственную деятельность подвергается арестам, был выслан из Дагестана в Вологду. Придерживается идей партии социалистов-революционеров (эсеры). После окончания института работал на строительстве Туапсинского морского торгового порта (уволен), с мая 1915 г. – служащим управления Карело-Мурманской ж/д. В 1916 г. вернулся в Дагестан. В Темир-Хан-Шуре имел свой кинжальный завод, поставлявший продукцию в русскую армию в период 1-й мировой войны. После Февральской революции как представитель соц. фракции входит в состав Временного дагестанского областного исполкома. Один из наиболее авторитетных и известных политических лидеров того времени. От Соц. группы был избран кандидатом в члены Всероссийского учредительного собрания. Член Дагестанского областного Военно-революционного комитета (2 мая 1918), военный комиссар Областного исполкома советов (июль 1918), зав. воен. отделом Т.-Х.-Шуринского исполкома советов. 9 сентября 1918 г., после падения Порт-Петровска, а вместе с ним и сов. власти в Дагестане, отступая в горы, был убит у сел. Дженгутай.

31. Джафаров Шапи сын Джафара (1887–?) – род. в сел. Кудали Гунибского округа. Брат полковника М. Джафарова. Учился в Темир-Хан-Шуринском реальном училище. Штабс-капитан. Участник 1-й мировой войны.

32. Дибиров Магомед Кади (1877–1929) – род. в сел. Гочоб (ныне Чародинский район). Известный ученый–арабист. В 1901 г. в сел. Аксай открыл светскую школу. Работал кадием Темир-Хан-Шуры. Член Даг. областного исполкома, комиссар Гунибского округа (1917). Один из создателей «Джамиат уль-исламие» («Исламское общество») (1917). Председатель «Джамиат уль-улема» («Общество ученых-арабистов») (1917), председатель Милликомитета (1917). Автор учебников, учебных пособий, азбуки, хрестоматий. 25 июня 1929 г. арестован органами сов. власти и в том же году расстрелян.

Реабилитирован в 1988 г.

33. Доного Мухаммад (1829–1889) – род. в сел. Гоцо Аварского округа. Наиб имама Шамиля. После окончания Кавказской войны поступил на царскую службу, был депутатом в Гунибский окружной суд. Командовал 5-й сотней Даг. постоянной милиции, был Койсубулинским наибом. За отлично-усердную службу был награжден орденами, медалями. Из рук царя в 1889 г. получил перстень. Участвовал в нескольких делах по подавлению восстаний мятежников. Более 25 лет занимал должность наиба. Ротмистр. Был очень влиятельным и богатым человеком в Нагорном Дагестане. Пользовался большим уважением и доверием, как горцев, так и российских властей.

34. Доногуев Зайнуддин (1870–1927) – род. в сел. Чиркей. Окончил курс Бакинского реального училища, затем Московское пехотное училище. Исполнял должность Начальника Северо-Табасаранского участка (1900), Дженгутаевского участка (1901). Участник Русско-японской войны, где получил целый ряд наград. Командир 6-й сотни Дагестанского конного полка. Член Даг. областного временного исполкома (1917). Председатель Чрезвычайной следственной комиссии (1918), зав. отделом по охранению общественного порядка и безопасности (1918). Подполковник царской армии. Арестован и расстрелян по приговору советского трибунала. Посмертно реабилитирован.

35. Драценко Даниил Павлович (1876–1941) – из мещан. Окончил Одесское пехотное юнкерское училище (1897), академию Генштаба (1908). Командир 153-го пехотного полка. В начале 1918 года – командир русского корпуса в Закавказье в Добровольческой армии и ВСЮР, с 17 января 1919 – в резерве чинов при штабе Главнокомандующего ВСЮР, с 1 марта 1919 – начальник 4-й Терской отдельной пластунской бригады, затем – начальник 1-й конной дивизии, с 31 мая 1919 – начальник Астраханского отряда, командующий войсками западного побережья Каспийского моря, командующий группой войск Астраханского направления, с 1920 – представитель Главнокомандующего ВСЮР в Батуме. В Русской армии в августе 1920 г. – начальник штаба группы войск генерала Улагая во время Кубанского десанта, затем начальник штаба 2-й армии, с 2 сентября до 2 октября 1920 – командующий 2-й армией. Генерал-лейтенант. В эмиграции, в Югославии, в 1931 г. – начальник Загребского отдела РОВС и председатель комитета по сбору средств в Фонд спасения России. Служил в Русском корпусе.

36. Дутов Александр Ильич (1879–1921) – из дворян Оренбургского казачьего войска. Окончил Оренбургский Неплюевский кадетский корпус (1896), Николаевское кавалерийское училище (1898), академию Генштаба (1908). После Февральской революции избран председателем Совета «Союза казачьих войск», в июне возглавил «Всероссийский казачий съезд», с сентября – атаман Оренбургского казачества. В ноябре 1917 в Оренбурге поднял мятеж против сов. власти. Полковник, войсковой атаман Оренбургского казачьего войска (с 5 окт. 1917). В белых войсках Восточного фронта с 6 дек. 1917. Командующий войсками Оренбургского военного округа, с авг. 1918 г. – генерал-майор, с 17 окт. 1918 г. – командующий Юго-Западной армией (с 28 дек. 1918 г. – Оренбургская отдельная армия). С 23 мая до 16 окт. 1919 г. – генерал-инспектор кавалерии, с 2 июня 1919 г. – одновременно походный атаман всех казачьих войск, 21 сен. – 16 окт. 1919 г. – командующий Оренбургской отдельной армией, затем начальник гражданского управления Семиреченского края. Генерал–лейтенант (с 14 окт. 1918). В марте 1920 отступил в Китай. Смертельно ранен 24 января. Умер 25 января 1921 г. в Суйдине при попытке похищения.

37. Зульпукаров Абдул Меджид (1881–1920) – род. в сел. Цудахар. Как одаренный юноша поступил на выделенную князем Меликовым персональную пенсию на классическое отделение Ставропольской гимназии. После гимназии окончил Харьковский технологический институт. Уже с этого времени, как либерально настроенный студент, попадает под негласный надзор полиции. В 1910 г. состоит прорабом при строительном отделе Даг. области. С 1914 г. работает архитектором гор. Дербента. Член Соц. группы (1917), входил в состав Областного исполкома, зав. Транспортным отделом (1918). Активный участник гражданской войны, руководитель борьбы в Даргинском округе, комиссар Даргинского округа (1918).

После падения сов. власти в Дагестане (1918) работает в Закатальском районе Азербайджана. После тяжелой болезни умер в гор. Нухе.

38. Ибрагим Хаджи Карахский (правильно Кучрабский) – родом из аула Кучраб Гунибского округа (ныне Чародинский район). Являлся последователем шейха Шуайба Афанди из Багини. Принимал участие в борьбе против Добровольческой армии, был «одним из духовных вождей в антиденикинском восстании…». 24 октября 1919 г. на заседании Совета обороны Дагестана предлагал создать один финансовый центр, в который бы стекались все поступления страны, а оттуда уже распределять расходы по распоряжению Совета обороны. Затем стал сторонником Гоцинского. Еще до начала восстания приехал (1920–1921) в Тифлис и просил вооружение для борьбы с сов. властью. Здесь же встречался с приехавшим на Кавказ Саидбеем (внуком имама Шамиля) и вел с ним переговоры. После подавления восстания скрывался в горах, но вскоре вновь активизировал свою деятельность. В августе 1923 г. его отряд численностью в 70 человек, действовавший в Анцухо-Капучинском участке Гунибского округа, был разгромлен, а сам он задержан и арестован, судим и приговорен к смертной казни.

39. Исмаил Хаки Бей – турецкий полковник, прибывший в 1918 г. с корпусом в Дагестан.

40. Кадиев Тажуддин – род. в сел. Верхний Дженгутай, ученый-арабист, комиссар Шуринского округа (1917), сторонник Н. Гоцинского. Убит бичераховцами в 1919 г. в районе озера Ак-Гёль близ Петровска.

41. Казаналипов Асельдер (1856–?) – родился в сел. Капчугай. Чанка. Окончил Константиновское военное училище, с 1876 г. служил прапорщиком в 82–м пехотном Даг. полку. За военное отличие в 1879 г. произведен в поручики. До Февральской революции служил чиновником особых поручений при Наместнике царя на Кавказе в Тифлисе. Шталмейстер двора Его Императорского величества (в России придворный чин 3-го класса, заведовал царскими конюшнями). В Капчугае содержал за свой счет медресе. Перед эмиграцией в Турцию (1920) все свое имущество раздал односельчанам. Под Стамбулом имел молочное фермерское хозяйство. Похоронен в Турции, в кумыкском селе Доганчи.

42. Каитбеков Расул (?–1922) – род. в сел. Параул Дагестанской области. Окончил юнкерскую школу в С.-Петербурге, служил в царском конвое. Участник 1-й мировой и японской войн. Полковник, командир батальона Бакинского полка (32-й пехотной дивизии). Георгиевский кавалер (4 ст.). Был командирован от Кавказского фронта в Ставку на Съезд Георгиевских кавалеров. Участник выступления генерала Корнилова (август 1917). В начале 1918 г. – участник боев в Порт-Петровске. Начальник штаба армии Горской республики (1919), затем – комендант Темир-Хан-Шуры. После ухода Добровольческой армии из Дагестана скрывался, был арестован органами сов. власти и расстрелян.

43. Капланов Рашид Хан (1883–1937) – род. в сел. Аксай, дворянин, князь. После окончания гимназии во Владикавказе учился на юридическом факультете в Сорбонне. Вместе с Коркмасовым принимал участие в рев. движении младо-турецкой революции (1909–1910). Активно занимался публицистической деятельностью, печатаясь под различными псевдонимами на страницах руководимого Коркмасовым еженедельника «Стамбульские новости». Работал в комиссии по реформе законодательства при Министерстве юстиции Турции. Занимаясь журналистикой, преподавал гос. право в Школе судей и Гражданской школе в Константинополе. В 1912–1913 возвращается в Россию. Живет во Владикавказе, работает помощником присяжного поверенного (1914–1917). После Февральской революции работал в ЦК Горцев Кавказа. Член Горского правительства (декабрь 1917), министр внутренних дел и одновременно и.о. председателя Сов. министров этого правительства. После его разгона в январе 1918 г. покидает Владикавказ. Проживает в Хасавюртовском округе, где пытается организовать власть в местном масштабе. Министр Внутренних дел Горского правительства (ноябрь 1918 – март 1919). В марте 1919 г., когда был избран председателем Союзного Совета, не разделяя принципов оккупационной политики, подал в отставку. С июня 1919 г. по приглашению азербайджанского муссаватского правительства работает в Баку, сначала – на должности министра просвещения, потом – министра финансов, вплоть до установления сов. власти в Азербайджане (апрель 1920). В 1920 г. дважды, в Баку, потом в Темир-Хан-Шуре, арестовывался органами ВЧК, и дело в отношении него было передано в Особый следственный отдел ХI Красной Армии. Ходатайством Коркмасова, Нанейшвили и Нариманова был освобожден из-под стражи с разрешением повсеместного проживания, кроме Кавказа. Проживал в гор. Москве. Читал лекции в институте Востоковедения, работал юрисконсультом при постоянном представительстве уполномоченного Узбекторга и акционерного общества «Турк. Шелк» в Москве. В 1930 г. арестован органами ОГПУ. Постановлением заседания Коллегии ОГПУ дело было прекращено за отсутствием компрометирующих материалов. В четвертый раз арестован 8.10.37 г., содержался в Бутырской и Лефортовской тюрьме. 10 декабря 1937 г. приговорен к высшей мере наказания. Реабилитирован (посмертно) в 1991 г.

44. Коркмасов Джелал-Эд-Дин (1877–1937) – род. в сел. Кумторкала, дворянин (сын почетнейшего узденя Дагестана, командира взвода Лейб-Гвардии Кавказского эскадрона Собственного Его Императорского величества свиты Александра II). Получив духовное образование, два класса учился в Темир-Хан-Шуринском реальном училище, откуда был переведен в Ставропольскую гимназию. Поступил учиться в Московский университет (1897), в 1908 г. выехал во Францию, где продолжил образование в Сорбонне, также закончил Высшую парижскую школу социальных наук и антропологии. Занимаясь частной адвокатской практикой в г. Темир-Хан-Шуре (1903–1906), ведет активную общественно-политическую деятельность, руководит «Крестьянским центром», группой РСДРП. Проходит выборщиком в Государственную думу, за антиправительственную деятельность неоднократно арестовывается и в сентябре 1906 г. на 2 года ссылается в Олонецкую губернию. Эмигрирует в Париж (1907). Принимает участие в младо-турецкой революции (1908). Имел свою интернациональную «Социалистическую группу» в Константинополе. Являлся одним из организаторов образовавшейся в сентябре 1910 г. в Константинополе из разрозненных соц. кружков Единой Османской социалистической партии (Турция). Активно сотрудничает с турецкой партией «Единение и прогресс», участник ее конгрессов (1910–1916). Главный редактор газеты «Стамбульские новости». В Стамбуле имел свою, им же организованную «Школу политических наук». Учеба в Сорбонне, издательская, журналистская, адвокатская практика (до марта 1917). После Февральской революции возвращается в Россию. Руководитель дагестанской социалистической партии (Соц. группа), от которой проходит кандидатом во Всероссийское Учредительное собрание. К октябрьскому перевороту (1917) относится весьма сдержанно, идейно расходясь с действиями ЦК РКП, целиком и полностью стоит на платформе власти Советов.

С мая 1917 по апрель 1918 гг. последовательно: председатель Областного земельного Комитета и Областного исполкома. С мая 1918 г. последовательно председатель: Областного Военно-революционного комитета и Областного исполкома Советов, Военного совета республики (с февраля 1919), председатель подпольного Обкома (июнь 1919 апрель 1920) и его Президиума (до декабря 1920), Совета Обороны Северного Кавказа и Дагестана (до апреля 1920), Дагревкома. Руководитель дагестанской делегации на съезде Советов народов Востока в Баку (сентябрь 1920), член Совета и его Президиума «Совета пропаганды и действия на Востоке», 4 отдела Коминтерна, Председатель Чрезвычайного съезда народов Дагестана, провозгласившего автономию (13 ноября 1920). Председатель Конституционной комиссии, выработавшей Первую Конституцию ДССР. Председатель последовательно: Даг. ревкома (11.04.20 – декабрь 1921), с декабря 1921 до декабря 1931 Совнаркома и ЭКОСО Дагестана, член Северо-Кавказского Крайкома. Полпред РСФСР в Турции (1920). В том же году уполномочен правительством РСФСР к ведению переговоров с армянским и турецким правительствами по ликвидации последствий армяно-турецкой резни. Уполномочен правительством РСФСР к ведению переговоров (Московская конференция) и подписания первого равноправного договора между РСФСР и Турцией (Кремль – 16 марта 1921), сопредседатель с Луначарским, Агамала-оглы (первый председатель ВЦКНА СССР) Первого съезда тюркских народов СССР в гор. Баку (1926), организовавшего ВЦКНА СССР. В разные годы неоднократно выполнял дипломатические миссии от имени правительства РСФСР и СССР. С декабря 1931 г. – зам. Секретаря Совета национальностей ЦИК Союза СССР, с кураторством над всеми учеными и высшими учебными заведениями, издательской деятельностью и культовыми вопросами в СССР, член Ученого Совета и бюджетной комиссии ЦИК СССР, а также председатель Всесоюзного комитета (ВЦКНА СССР), член ВЦИК и ЦИК Союза ССР всех созывов, Член Президиума ВЦИК РСФСР. Делегат ряда съездов партии и советов, входил в состав их Президиумов. Публицист, журналист, дипломат, свободно владел и писал более чем на 10 иностранных европейских языках, включая древнегреческий и латынь, а также арабский, тюркский и персидский. Репрессирован 22 июня 1937 г., реабилитирован посмертно 4 августа 1956 года. Прах покоится в могиле «невостребованных прахов 1937 г.» на территории Донского монастыря, расположенного в центре гор. Москвы, в настоящее время – Мемориал жертвам политических репрессий.

45. Коцев Пшемахо (1883–1968) – род. в кабардинском сел. Бэбыгуей (ныне Сармак) Нальчикского округа. Окончил среднюю школу в Пятигорске, лицей – в Новороссийске. Окончил юридический факультет С.-Петербургского университета. 18–20 мая 1917 г. на съезде горских народов Терской области во Владикавказе избран председателем президиума Терского областного исполкома. Премьер-министр Горской республики (19.XII.1918 – 23.V.1919). После установления сов. власти на Кавказе эмигрировал в Турцию. Издал монографию «Северный Кавказ: из истории борьбы за свободу и независимость», Стамбул, 1962; ряд статей. Похоронен в Стамбуле.

46. Куваршалов Сайпуддин (1981–1940, 42?) – род. в сел. Кафыр-Кумух. Сын дворянина (свободного узденя), офицера Даг. конного полка, уроженца сел. Аракани. Окончил Темир-Хан-Шуринское реальное училище, Петербургский технологический институт. В 1903–1906 гг. вел общественно-политическую деятельность в составе «Крестьянского центра» в г. Темир-Хан-Шуре. «За вредную политическую деятельность и неподчинение властям» в августе 1906 г. вместе с Коркмасовым выслан на 2 года в гор. Лодейное Поле Олонецкой губернии, Архангельской области. Затем с 1907 г. – в эмиграции, жил и учился в Лозанне (Швейцария). Работал в Баку управляющим промыслами Лионозова. Член Даг. областного исполкома (1917), «Социалистической группы» (май 1917). Затем один из организаторов и руководителей Милликомитета, от него проходит кандидатом в Российское Учредительное собрание. Член парламента Горской республики (1919). В первые годы сов. власти работал инженером. После продолжительной болезни умер в годы Великой Отечественной войны в г. Махачкале.

47. Ляхов Владимир Платонович (1869–1920) – генерал-лейтенант. Окончил 1-й Московский кадетский корпус (1887), Александровское военное училище (1889), академию Генштаба (1896). Офицер лейб-гвардии Измайловского полка. Командир 1-го Кавказского армейского корпуса. Георгиевский кавалер. В Добровольческой армии и ВСЮР в резерве чинов при штабе Главнокомандующего. С 15 ноября 1918 г. – командир 3-го армейского корпуса, с 10 января 1919 г. – главноначальствующий и командующий войсками Терско-Дагестанского края, с 16 апреля 1919 г. – в резерве чинов при штабе Главнокомандующего ВСЮР, с лета 1919 г. – в отставке. 30 апреля 1920 г. убит в Батуме. Расследование по факту убийства осталось незавершенным.

48. Мавраев Магомед Мирза (1878–1964) – род. в сел. Чох. Член общества «Джамиат уль-исламие», Милликомитета, Временного Даг. областного исполкома (1917), делегат 1 съезда Союза объединенных горцев Сев. Кавказа от Гунибского округа (1917). Член парламента Горской республики (1919). Издавал газеты «Мусават» (на кумыкском яз.) и «Аваристан» (на аварском яз.). Типографии, консервный завод, нефтепромысел, принадлежащие Мавраеву, были национализированы органами сов. власти, а сам он уехал в Казахстан, где до конца жизни проживал под чужой фамилией.

49. Магомедов Абдусалам (1885–?) род. в сел.

Ходжалмахи, в семье узденя. После учебы в Темир-Хан-Шуринском реальном училище поступил в Московское Алексеевское военное училище, окончив его по 1 разряду. Поручик 254-го Темир-Хан-Шуринского резервного полка (22.04.1909), затем – 188-го пехотного Карского полка (Саратов). В октябре 1911 г. переведен в 205-й пехотный Шемахинский полк. Штабс-капитан (1913), ст. капитан (1916), подполковник (с сентября 1916), полковник (с марта 1917). С началом 1-й мировой войны – на фронте в 205-м пехотном полку в составе 3-го Кавказского армейского корпуса, в рядах 3-й и 7-й армий Юго-Западного фронта. За храбрость в боях отмечен рядом наград. За совершение геройского поступка был представлен к награде Его Императорскому Величеству и 29 июля 1919 г. награжден орденом Св. Георгия 4 ст. После Февральской революции на Кавказе – градоначальник г. Порт-Петровска (1919), затем отбыл в Ростов в Кавказскую армию Юга России. Эмигрировал вместе с армиями Деникина, жил в Турции, подробности о дальнейшей судьбе неизвестны.

50. Малачиханов Багадур (1882–1942) – род. в сел. Ашильта. Окончил Темир-Хан-Шуринское реальное училище и высшее техническое училище в Москве (1910). Работал преподавателем математики в Порт-Петровске, инженером путей сообщения в Тифлисе (1913), начальником Кедабекского медеплавильного завода (Аз. ССР), чрезвычайным председателем Дагестана в Азербайджане, зам. Наркома просвещения ДАССР (1923–1927), зам. пред. Дагсовнархоза (1928), директором энергетики Даг. научно-исследовательского института (с 1937). Автор первого сценического произведения на аварском языке (МестIер). Его перу принадлежат произведения «О прошлом Аварии», «К вопросу о хазарском Семендере в Дагестане», «Букварь для взрослых. Ява-Ярлы» и др. Переводчик аварских эпических и лирических народных произведений. В декабре 1937 г. арестован. Скончался в годы Великой Отечественной войны. Посмертно реабилитирован.

51. Мищенко Павел Иванович – генерал Российской армии. Участник Русско-японской войны. Проживал в Темир-Хан-Шуре. В 1918 г. застрелился в Темир-Хан-Шуре в собственном доме, когда туда ворвались большевики.

52. Мусаев Серажуддин – командир 1–го Дагестанского стрелкового имама Шамиля батальона, полковник (1919).

53. Мусалаев Джалалуддин (1880 – после 1947) – род. в сел. Алисултан Янги юрт, «из узденей Дагестанской области». Окончил Темир-Хан-Шуринское реальное училище, затем Московское военное училище. Подпоручик 255-го Аварского резервного батальона (1900), хорунжий 2-го Дагестанского конного полка (1904). Участник Русско-японской войны, кавалер орденов и медалей. Полковник царской армии. Военный губернатор Даг. области (1918). Военный министр Республики союза горцев Кавказа (1919). После установления сов. власти в Дагестане эмигрировал.

54. Османов Осман (1892–1943) – род. в сел. Ходжалмахи. Имел духовное образование. В период Февральской революции примкнул к революционному движению, вошел в состав Соц. группы. Член Даг. областного военно-революционного комитета (1918). Участник антиденикинского восстания. При сов. власти работал на разных должностях.

55. Попов Александр Васильевич (1871–1929) – из казаков. Окончил Киевскую духовную академию (1896), Новочеркасское казачье юнкерское училище (1898), Военно-юридическую академию. В Добровольческой армии, затем Донской армии; с 1918 г. – полковник, с 1 дек. 1918 г. – в резерве чинов при штабе Главнокомандующего ВСЮР, с 23 янв. 1919 г. – председатель судебно-следственной комиссии Кавказской Добровольческой армии. В Русской Армии до апр. 1920 – заведующий военно-судной частью Донского корпуса, затем прокурор того же корпуса до эвакуации Крыма. Генерал-майор. В эмиграции с 1921 г. – в Болгарии, с 1922 г. – в Чехословакии, секретарь Общеказачьего сельскохозяйственного союза. Умер в Праге.

56. Пржевальский Михаил Алексеевич (1859–1934), – из дворян Тверской губернии. Окончил Полтавскую военную гимназию (1876), Михайловское артиллерийское училище (1979), Михайловскую артиллерийскую академию, академию Генштаба (1888). Офицер лейб-гвардии 2-й артиллерийской бригады. Генерал от инфантерии, командующий войсками Кавказского фронта. Георгиевский кавалер. Во ВСЮР, с осени 1918 г. – командующий белыми войсками на территории Закавказья. Эвакуирован в начале 1920 г. из Новороссийска на о. Лемнос на корабле «Брауенфелз». 16 октября 1920 г. выехал в Русскую Армию в Крым на транспорте «Херсон». В эмиграции в Югославии, член объединения лейб-гвардии 2-й артиллерийской бригады. Умер в Белграде.

57. Роуландсон – полковник английской армии, представитель английской миссии в Дагестане (1919).

58. Саидов Бадави (1877–1927) – род. в сел. Вачи Гази-Кумухского округа. Окончил кумухское начальное училище, 4 класса Темир-Хан-Шуринского реального училища. Служил коллежским асессором при Военном губернаторе, начальником канцелярии. Член Даг. облисполкома (1917), правительства Горской республики (1919). Участник антисоветского восстания под руководством Н. Гоцинского (1920–1921). Арестован, осужден сов. властью сроком на 10 лет, сослан на Соловки, где закончил свою жизнь.

59. Тарковский Нух Бек (1878–1951) – род. в сел. Нижнее Казанище. Последний из шамхалов Тарковских. Окончил Симбирский кадетский корпус (1897), Николаевское кавалерийское училище (1899). Георгиевский кавалер, а также кавалер ряда орденов и золотого оружия Ротмистр 2-го Даг. конного полка (1915). Полковник, командир 1-го Дагестанского конного полка (1917). Военный министр Горской республики (1918), военный диктатор Дагестана (1918). Один из активных организаторов антисоветской борьбы в Дагестане. В 1920 г. эмигрировал в Иран, где был принят шахом и назначен Начальником Персидской казачьей дивизии. Затем перебрался сначала в Турцию, а потом в Швейцарию, где скончался и был похоронен.

60. Тахо-Годи Алибек (1892–1937) – род. в сел. Урахи, в семье хлебопашца. После окончания Владикавказской классической гимназии учился в Московском университете (юридический факультет). Член Соц. группы (с лета 1917), член Областного исполкома, председатель народного суда. С 1918–1919 гг. – член обл. Военно-рев. комитета, секретарь бюро горских фракций Терского обл. совета, секретарь газеты «Революционный горец». Член Дагревкома (1920), зав. отделом юстиции, член штаба обороны Нагорного Дагестана, член Совета Обороны Сев. Кавказа и Дагестана. Делегат чрезвычайного съезда народов Дагестана (провозгласившего автономию). С ноября 1920 г. – член РКП (б), с 1922 г. – член Даг. обкома. Народный комиссар продовольствия правительства СНК ДССР (1921), нарком юстиции и прокурор Республики (1922), с 1925 г. – зам. пред. Совнаркома ДССР и Наркомпроса ДССР. С 1921 г. – член ВЦИК РСФСР, а с 1928 г. – член ЦИК СССР. Член бюро Даг. обкома (1926–1928). С 1929 г. – в Москве, в 1930 г. – зам. нач. Главпрофобра Наркомпроса РСФСР. Ученый секретарь секции истории ком. Академии, директор музея народоведения (1931). Директор центрального научно-исследовательского Педагогического института национальностей, член ВЦКНА СССР и его ученого Совета (1932), директор Центрального научно исследовательского института национальностей. С 1935 г. – помощник заведующего секцией начальных школ, отдела школ при ЦК ВКП (б). Известный публицист, автор многих литературных работ. Репрессирован и расстрелян. Реабилитирован 7.01.56 г. посмертно.

61. Талышханов (Мир) Асад Бек (Хан) (1857-1919) – по происхождению от азербайджанской династии Сефевидов. Закончил Константиновское военное училище, служил в артиллерии, участвовал в туркестанских походах русской армии 1880-1881 гг. и в 1-ой мировой войне. Командир 1-й батареи 21-й артиллерийской бригады. Генерал-майор (1916). Командир 52-й артиллерийской бригады (1916). Впоследствии начальник артиллерии при Дагестанском Исполкоме.

62. Темирханов Зубаир (1868 – после 1937) – род. в сел. Нижнее Казанище. Один из видных представителей дагестанской технической интеллигенции. Был главой Даг. областного исполкома, одним из деятелей Союза объединенных горцев Северного Кавказа и Дагестана (Горского правительства). На 1-м съезде горских народов Кавказа (май 1917) был сторонником передачи земли трудящимся на основе шариата. 20 января 1919 г. был избран председателем Союзного Совета, « Союзного меджлиса» (парламента) Горской республики. Входил в состав делегации на Парижской мирной конференции, на которой был представлен «Меморандум горских народов Северного Кавказа и Дагестана» Союзным державам. В нём были изложены идеи независимой Северо-Кавказской республики и обоснование необходимости ее признания. После установления сов. власти работал на строительных объектах в республике, в частности, на строительстве канала Октябрьской революции. Репрессирован в 1931–1937 гг.

63. Узун Хаджи Хайир (1847–1920) – род. в сел. Салта Гунибского округа. Религиозный деятель, сторонник идеи национально-освободительного движения. В молодости как ярый противник царского управления подвергся аресту. В 1916 г. вернулся из ссылки. Пользовался большим авторитетом среди горцев Дагестана и Чечни. Сторонник организации теократического государства на Кавказе. Активно поддерживал Н. Гоцинского в его деятельности, но вскоре разошелся с ним. Боролся против деникинской армии. В 1919–1920 гг. – один из почетных председателей Совета обороны Дагестана и Северного Кавказа, созданного для руководства восстанием против Добровольческой армии. В 1919 г. создал Северо-Кавказское эмирство (эмират) со столицей Ведено в Чечне и был его руководителем. Со смертью Узун-Хаджи его государство распалось. Похоронен в Ведено.

64. Хабаев Яков (Бета) Васильевич (1870–1941) – осетин. Правитель Осетии (1919). Генерал-майор, эмигрант.

65. Халилов Микаэль (1869–1936) – род. в сел. Гази-Ку-мух. Окончил Ставропольскую гимназию, затем Тифлисскую юнкерскую школу. С 1889 г. – всадник Даг. конного полка, участник Русско-японской войны. В марте 1918 г. – один из организаторов наступления против Порт-Петровского Военно-рев. комитета. В марте 1918 г. Даг. обл. исполкомом и Милликомитетом командирован в Турцию за военной помощью. 4 июля 1919 г. – временный правитель Дагестана. До марта 1920 г. находился на лечении в Кисловодске и числился в резерве чинов Даг. национальных войск. Затем эмигрировал в Турцию. Похоронен на кладбище Фори Кой в Стамбуле.

66. Хасан Шейх Кахибский (Гусейн Магомедов Хасан). (1852-1937) – род. в сел. Кахиб, имел высшее духовное образование, религиозный деятель, накшбандийский и шазилийский шейх. Придерживаясь совета своего наставника Сайпуллы Кади, агитировал горцев не выступать против сов. власти, поясняя, что «джихад посредством слов лучше джихада посредством убийств». На съезде духовенства 20 ноября 1923 г. в сел. Кахиб осудил действия Н. Гоцинского и поддержал политику сов. власти. С окончательным установлением сов. власти в Дагестане Хасан Кахибский (как и многие другие религиозные деятели) стал не нужен новой власти. Постановлением “тройки” НКВД ДАССР от 15 ноября 1937 г. за № 40 он был приговорен к расстрелу. Реабилитирован посмертно.

67. Хизроев Магомед Мирза (1882-1922) – род. в сел. Хунзах, из свободных узденей. Окончил Темир-Хан-Шуринское реальное училище, затем классическое отделение Ставропольской гимназии. В 1901 г. поступил в Петербургский институт гражданских инженеров. В 1905-1906 гг. в г. Темир-Хан-Шуре ведет общественно-политическую работу, входит в состав «Крестьянского центра», один из организаторов и руководителей Темир-Хан-Шуринской организации РСДРП. Член Соц. группы (с мая 1917), Дагестанского областного Военно-революционного комитета (1918.), затем областного исполкома, Чрезвычайный комиссар Аварского Округа. Делегат съезда Советов народов Востока в Баку (1920). С 1920 г. член Дагревкома и Председатель Совнархоза. После продолжительной болезни скоропостижно скончался.

68. Хуршилов Багаудин (1891-?) – род. в сел. Согратль Гунибского округа. Участник 1-й мировой войны. Вместе с эвакуированным турецким корпусом из Дагестана отбыл в Стамбул. Здесь занимался формированием добровольческих отрядов из северокавказских эмигрантов для переброски в Польшу, которая готовилась к войне с большевистской Россией. Полковник генерального штаба Войска Польского. Последние годы жизни провел в Египте, Англии. Дальнейшая судьба не известна.

69. Чермоев Абдул Меджид (Тапа) (1882– 1937) – род. в г. Грозный. Окончил Владикавказское реальное училище, затем Николаевское кавалерийское училище. В 1901–1906 гг. – служил в Лейб-Гвардии Собственного Его Императорского Величества в Конвое. В 1913 г. основал фирму «Алданская нефть». Один из самых богатых представителей Кавказского делового мира. В 1912 г. – депутат 4-й Государственной Думы. Сформированный им Чеченский конный полк в составе Дикой дивизии участвовал в 1-й мировой войне. Один из организаторов 1-го съезда горских народов Кавказа во Владикавказе (1917). Член Терско-Дагестанского правительства (1917–1918), премьер-министр Горской Республики (1918). Участвовал в работе Батумской конференции (1918). Как глава кавказской делегации участвовал в Парижской мирной конференции (16.I. 1919–21.I.1920). Ушел в отставку с поста премьер-министра в 1918 г. Эмигрировал сначала в Грузию, затем в Турцию.

70. Шамилев Джамалудин (1885 –?) – род. в сел. Гимры. Окончил курс Ставропольской гимназии. Юнкер Алексеевского военного училища (1906). Хорунжий 2-го Кубанского пластунского батальона (1908), начальник команды разведчиков батальона (1911). Поручик 207-го пехотного Новобаязетского полка (1914). Участник 1-й мировой войны, кавалер многих наград. Начальник Андийского округа (1917). После установления сов. власти в Дагестане скрывался, затем сдался. Дальнейшая судьба неизвестна.

71. Шаханов Басият (?–1919) – балкарец. Присяжный поверенный в делах Владикавказского городского суда. Один из инициаторов 1-го съезда горских народов во Владикавказе (1917), председатель съезда, член Центрального комитета объединенных горцев Сев. Кавказа и Дагестана. В августе 1917 г. по инициативе Соц. группы после низложения Областного комиссара Временного правительства И. Гайдарова был приглашен в Темир-Хан-Шуру и, поддержанный ею на 1-м областном съезде, был избран Областным комиссаром Дагестана. Пробыв на этом посту непродолжительное время, уехал во Владикавказ, где позже умер от тифа.

72. Шатилов Павел Николаевич (1881–1962) – генерал-майор. Окончил Московский кадетский корпус, Пажеский корпус и Николаевскую академию генерального штаба. Участник Русско-японской войны. В белом движении с декабря 1918 г.: командир 1-й конной дивизии и конной группы (две дивизии), (3 января – апрель 1919). Разбил части Красной армии на Кубани. Начальник штаба Кавказской армии Врангеля (20 июня – 13 декабря 1919), Начальник штаба Добровольческой армии при Врангеле (13 декабря 1919–3 января 1920). Помощник командующего вооруженными силами Юга России генерала Врангеля (23 марта–16 июня 1920). Начальник штаба русской армии (16 июня-ноябрь 1920). В эмиграции с ноября 1920 г.: Турция. Франция. Умер 5 мая 1962 г. в Аньери под Парижем.

73. Шахсуваров Нур Магомед – инспектор народных училищ, министр народного просвещения в правительстве Горской Республики (1919), член Милликомитета. В 50-х годах – преподаватель Азербайджанского Госуниверситета им. С.М. Кирова.

74. Эльдаров Магомед Хан (1882–1928) – род. в сел. Хунзах. Окончил местную начальную школу. Секретарь Аварского окружного продкомитета (1917). Председатель Аварского окружного ревкома (1920). Награжден орденом Красного Знамени за участие в подавлении антисоветского восстания (1920–1921). Делегат 9-го Всероссийского съезда Советов.

75. Эльдарушев Абдулатип (?–1975) – род. в сел. Кафыр-Кумух Темир-Хан-Шуринского округа. Офицер Российской армии. Эмигрировал в Турцию, где жил под фамилией Лятиф Кумук. Похоронен в Анкаре.

76. Эрдели Иван Григорьевич (1870–1939) – из дворян. Окончил Николаевский кадетский корпус (1887), Николаевское кавалерийское училище (1890), академию Генштаба (1897). Офицер лейб-гвардии Гусарского полка. Генерал от кавалерии, командующий Особой армией. Георгиевский кавалер. Участник выступления ген. Корнилова в авг. 1917. В Добровольческой армии с ноября 1917 г., в янв.–марте 1918 г. – представитель Добровольческой армии при Кубанском правительстве. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода, командир отдельной конной бригады. С июня 1918 г. – начальник 1-й конной дивизии, с 31 окт. 1918 г. – в распоряжении Главнокомандующего, с 16 апр. 1919 г. – Главноначальствующий и командующий войсками Терско-Дагестанского края, до марта 1920 г. – начальник Владикавказского отряда. Эвакуирован. 24 авг. 1920 г. возвратился в Русскую Армию в Крым. В Русской Армии в распоряжении Главноначальствующего. В эмиграции во Франции. С 1930 г. – председатель Союза офицеров-участников войны во Франции. К 1 янв. 1934 г. – член Общества офицеров Генерального штаба. С июня 1934 г. – начальник 1-го отдела РОВС. Умер в Париже.

77. Эрдман Павел Николаевич (1873–?) – офицер с 1894 г. Генерал-майор. В начале 1918 г. – командующий артиллерией Дагестанской армии. С осени 1918 г. – командир 21-й артиллерийской бригады ВСЮР, в сентябре 1919 г. – командир 3-го дивизиона 8-й артиллерийской бригады. В Русской Армии командир тяжелого артиллерийского дивизиона до эвакуации Крыма. На 18 декабря 1920 г. – командир 5-го артиллерийского дивизиона. В апреле 1922 г. – в Болгарии. Осенью 1925 г. – в составе того же дивизиона в Югославии.

78. Юсуф Иззет Паша (1876–1922) – черкес. Род. в турецком городе Иозгат. Окончил военный лицей, училище, академию. За успехи в период балканских войн получил звание генерал-майора. В годы 1-й мировой войны – командующий 10, 14, 1 кавказскими корпусами. Со своим корпусом прибыл на Кавказ «для оказания помощи в построении демократического государства». Автор нескольких исторических трудов. Депутат Великого Национального Собрания Турции (1920).

Комментарии Анатолия Коркмасова и Хаджи Мурада Доного

Докладная полковника Магомеда Джафарова

В 1907 году был произведен в офицеры, участвовал в войне с Германией. Революция застала меня в 1-м Дагестанском конном полку на Австрийском фронте; был выбран членом полкового комитета, затем назначен командиром маршевой сотни в городе Темир-Хан-Шуре. Здесь от сотни был выбран всадниками в Совет Солдатских и Рабочих Депутатов. Сотня подчинялась Областному исполнительному комитету и непосредственно Областному комиссару. В марте 1918 года по приказанию Исполнительного Комитета был отправлен с регулярными частями и охотниками Кюринского и Самурского округов на помощь бакинским мусульманам. Бой был под Хурдаланом, после которого наши части отступили и вернулись в Петровск. Вернувшись, в Петровске застали Нажмуддина Гоцинского – руководителя Дагестана. Им были собраны аскеры с гор для защиты Дагестана от наступающих отрядов большевиков со стороны Баку и острова Чечень. После отступления к Кумтуркале и ранения командира 2-го Дагестанского Конного полка полковника Магомеда Халилова и контузии полковника Каитбекова я был назначен командиром полка и начальником отряда. Отряд состоял из 23 человек при 2-х винтовках. Пробыв в Кумтуркале сутки, вернулся в Темир-Хан-Шуру для доклада. Здесь я узнал, что Дагестан вступает в переговоры с большевиками и готов удовлетворить все их требования. Одним из требований была выдача дагестанских офицеров, принимавших участие в боях против них.

19 апреля 1918 года в 11 часов вечера я выехал к себе домой в горы, где проживал, не вмешиваясь ни в какие дела до прихода турок. Турецкими властями был мобилизован как офицер и отправлен в Гимры начальником отряда. Руководил аскерами, сражавшимися под Каранаем. По занятию города Темир-Хан-Шуры отрядом Бичерахова и нашем входе, был назначен начальником города. С приходом турок в Шуру отказался от должности, не сочувствуя их политике в Дагестане, и проживал, не состоя нигде на службе. По уходе турок при Горском правительстве был назначен в 1919 году Губернатором и Командующим войсками Чечни. К моему приезду в Чечню Грозный уже был занят Доброармией. Когда я приехал туда со своим штабом и милицией из дагестанцев, мне было предложено генералом Шатиловым (начальником дивизии Доброармии) покинуть Грозный ввиду того, что их взаимоотношения с Горским правительством пока не выяснены. Предложение это мной не было выполнено до получения приказа от Горского правительства. К этому же времени приехал Председатель правительства П. Коцев, Пензулаев и Темирханов для переговоров с Главноначальствующим Терско-Дагестанским Краем генералом Ляховым. В Грозном были собраны представители чеченского народа, которые заявили на собрании генералу Ляхову, что судьбу своего народа они вручают Горскому правительству, председателю Коцеву, и что Доброармия может вести переговоры с представителями правительства, которым они вполне доверяют и подчиняются. По окончании общего собрания состоялось заседание, на котором присутствовали председатель Горского правительства Коцев, Пензулаев, Темирханов и я, от Доброармии – генералы Ляхов и Шатилов. Точно всех переговоров припомнить не могу, помню фразу генерала Ляхова, обращенную к Коцеву: «Уступите мне Чечню». На это Коцев ответил, что Парламентом не уполномочен на разрешение подобных вопросов и что приехал лишь узнать цель Доброармии, высказать желание Горского правительства. В общем, на этом заседании ни к чему определенному не пришли. Коцев уехал в Темир-Хан-Шуру, где, очевидно, и доложил Правительству о переговорах. Мне же было приказано Коцевым переехать в Шали. Здесь я получил пакет по аэроплану, где добровольцы предлагали мне должность Правителя Чечни, от чего я отказался, считая это изменой Горскому народу, пока Горское правительство и Парламент не признают их власть. Через несколько дней после моего отказа добровольцы повели наступление на Чечню. Считая это со стороны Доброармии посягательством на свободу горских народов, я принял бой – по тревоге созвал чеченцев, с ними и с милицией из дагестанцев сам перешел в наступление, после чего добровольцы отступили к Грозному. Бои продолжались в течение недели с успехом на нашей стороне. Не получая обещанных боевых припасов и помощи со стороны Дагестана и Азербайджана вооруженной силой, мы должны были временно прекратить военные действия и начать мирные переговоры. Представители чеченского народа предложили мне как своему представителю лично принять участие в переговорах с Доброармией, от чего я отказался, считая, что без ведома Горского Правительства никаких переговоров вести не имею права. Чеченцы тогда выбрали делегатом Ибрагима Чуликова, я же уехал в Дагестан для доклада о своих действиях и для выяснения причин: недостаток боевых припасов, подкрепления, обещанные воинскими частями, и почему все мои военные донесения были оставлены без внимания. В одном из первых донесений я просил Горское правительство спешно доставить подкрепление, как боевыми припасами, так и вооруженной силой, указывая на то, что ответственность за все бедствия, которым могут подвергнуться чеченцы, ляжет на их совесть, если они своевременно не окажут надлежащую помощь. По приезде в Дагестан я убедился, что на помощь извне чеченский народ рассчитывать не может, о чем и сообщил Ибрагиму Чуликову через сына Лен (…) Шейха. Сам же остался в Дагестане по получении донесения Ибрагима Чуликова о ходе переговоров с Доброармией. Одним из требований добровольцев было – выдача меня и дагестанских офицеров, работавших со мной в Чечне. В Дагестане я был назначен помощником Военного министра, от чего дня через два отказался и временно был не у дел. В это же время Горское правительство и Парламент сложили свои полномочия, объявив свою несостоятельность. Управление Дагестаном было возложено на генерала Халилова. После разложения Горской республики я был назначен командиром 1-го Дагестанского конного полка. Командуя полком, я не был в курсе политических событий. Знаю, что офицерская корпорация подала письменное заявление по моей инициативе заместителю Шейх уль-ислама Абдул Басиру Хаджи, где указывалось, что офицеры готовы бороться со всякой силой, посягающей на свободу Дагестана, просили пополнить полки и батальоны путем вербовки молодых из горцев. Абдул Басир Хаджи отклонил просьбу, ссылаясь на то, что шариат не разрешает бороться против превосходящих сил, и что Доброармия имеет силы, против которых Дагестан не сможет устоять. Вступление добровольцев в Петровск под начальством генерала Драценко, а затем и в Темир-Хан-Шуру было полной неожиданностью для меня и, думаю, для большинства дагестанцев. Отказ от командования полком при вступлении добровольцев мог иметь только печальные последствия для меня, а, оставаясь на службе при них, я считал возможным принести пользу своему народу, тем более, что инцидент с моей выдачей был улажен английской миссией. Не прошло много времени после прибытия добровольцев в Дагестан, как горцы повели наступление по двум направлениям – Аркасские ворота и Кизлярские высоты. Добровольческие и Дагестанские регулярные части, которые в военном отношении подчинялись Доброармии, но еще не были зачислены в нее, впервые столкнулись с горцами под Н. Дженгутаем и В. Казанищем. После 4-часового боя горцы отступили, а добровольческие силы совместно с дагестанскими частями преследовали отступающих по дороге из Н. Дженгутая на Доргели и Кадар. Мой полк прибыл в Н. Дженгутай, который добровольцами совместно с Шамилевским батальоном был очищен и некоторые части были отправлены преследовать отступающих горцев по дороге на Доргели. Мне же было приказано с полком выйти по дороге через В. Дженгутай во фланг Доргели. При занятии и его разорении мой полк находился в В. Дженгутае и прибыл туда на следующий день утром, не выполнив возложенной на него задачи. При наступлении на Кадар и его разорении полк был на правом фланге наступающих и должен был отрезать путь наступления для горцев, что мною не было выполнено, хотя имел возможность. В Кадар я прибыл с полком после его взятия. Здесь у меня был крупный разговор с одним из командиров частей, а именно из-за грабежей и надругательства над религией (солдаты выносили Кораны из мечетей и рвали их на папиросы). Оскорбленный и обиженный такими действиями, дав немного отдохнуть людям и лошадям, я самовольно вернулся обратно в Дженгутай. Здесь я получил письменное приказание от генерала Халилова – с полком и приданной к нему Конно-горной батареей двинуться по дороге из В. Дженгутая в Леваши как головной отряд с целью разведки. Исполняя это приказание, отряд дошел до Леваши, не встречая нигде по дороге вооруженного сопротивления. В ауле Леваши отряд был встречен поверенными и обществом, изъявившим покорность и готовность выполнять все требования Доброармии, о чем мною было донесено в Темир-Хан-Шуру генералу Халилову. В Леваши отряд пробыл несколько дней. За все время пребывания там люди и лошади довольствовались за счет населения Даргинского округа. Начальник округа должен был представить счета на расходы по довольствию отряда для оплаты генералу Халилову. Отряд состоял из 3-х сотен Первого Дагестанского полка, 1-й сотни Второго Дагестанского конного полка и Конно-горной батареи из добровольцев – солдат. Одна сотня 1-го Дагестанского Конного полка находилась в Петровске еще со времен Горского правительства. Мною было приказано этой сотне присоединиться к полку в Леваши. Но от командира сотни я получил докладную записку, что сотня назначена в Казачий отряд, который через Дешлагар должен направиться в Даргинский и Гази-Кумухский округа. Получив такой ответ, во избежание грабежей и насилия над населением со стороны казаков, я взял на себя инициативу пройти эти округа со своим отрядом, что и было выполнено самовольно, о чем я донес начальству по выступлении из Леваши. Отряд прибыл в Хаджалмахи, где был встречен населением с хлебом и солью и выражением готовности выполнять все требования Доброармии. В Хаджалмахи был устроен большой привал за аулом у моста. После полудня отряд прибыл в Цудахар, где встреча была такая же. Вечером того же дня ко мне пришли представители аула с полковником Мутаевым и просили в знак благодарности, ввиду того, что не было пролито ни капли крови и не было никакого насилия, принять сто кусков шали для отряда, на что я согласился, так как полк был плохо обмундирован. Из Цудахара я послал телеграмму Халилову, что аул выражает полную покорность и готов выполнить все требования власти. Телеграмма была послана мною с целью предупредить приход казачьего отряда. Никакого насилия, грабежей, оскорблений и обид моим отрядом Даргинскому округу не было нанесено, наоборот, отношение к населению было самое корректное. Частные лица доносили мне о местах нахождения аульских большевиков, на что я не только не принимал мер к их задержанию, но оказывал некоторым посильную помощь. Через день отряд направился в Гази-Кумухский округ совместно с Начальником округа. Все попутные аулы и Кумух встретили отряд так же, как и в Даргинском округе. Там мы пробыли недели две, производилась реквизиция продуктов. Разверстка на продукты и шали была составлена под председательством Начальника округа и представлена мне, из нее я многое вычеркнул. Отряд из Гази-Кумухского округа я вывел спешно, без приказа, когда узнал, что казачий отряд прибыл в Леваши, боясь их дальнейшего продвижения. В Левашах я имел беседу с начальником их отряда и убедил его, что поездка дальше в горы вызовет неудовольствие населения и может кончиться вооруженным столкновением. Послал нарочного офицера к генералу Халилову, прося его ходатайствовать перед начальником группы генералом Поповым об отводе казачьего отряда обратно. Все это делалось мною для того, чтобы аулы Дагестана не подверглись той же участи, что и аулы Чечни. Из Левашей я с отрядом был вызван в Темир-Хан-Шуру и, не дав отдохнуть полку, несмотря на мои письменные и устные просьбы оставить полк в Дагестане, нас спешно отправили на Царицынский фронт. Полк принимал участие в боях, в одном из которых я был ранен и вернулся на лечение. Отпуск, данный мне для лечения, я использовал, ездил по всем штабам с просьбой отвести полк в Дагестан. С этой же целью приехал в Темир-Хан-Шуру. В Дагестане было восстание горцев против Доброармии, и брат мой Магомед-Ага перешел на сторону горцев. Добровольцы, не доверявшие мне и на Царицынском фронте, имевшие зуб за восстание в Чечне, вторично взялись за меня, предложив выехать из Дагестана во Владикавказ в штаб генерала Эрдели. По приезду моему в штаб дежурный генерал заявил мне, что меня хотят отправить в Новороссийск, в штаб Деникина. Между тем, линия Минеральные Воды – Прохладное была уже занята красными войсками, таким образом, меня, очевидно, вновь хотели вывести в расход. Я подал письменное заявление Осетинскому малому съезду, который своим вмешательством спас мне жизнь, и мне была представлена возможность вернуться в Дагестан. По моему возвращению в Шуру здесь шли бои с наступающими горцами. Мне было предложено генералом Пиковским собрать всадников полка, находящихся в отпуску и на излечении, и принять участие в боях. От этого я категорически отказался, поехал на пост, собрал всадников, передал им приказание и сказал, что они могут поступать по своему усмотрению как отпускные и находящиеся на излечении, но что я лично отказался. Выйдя из казармы, я сказал бывшему вахмистру Магомеду Гамзаеву – жителю Хунзаха, чтобы он воспрепятствовал выступлению даже отдельных всадников полка. По прошествии нескольких дней горцами были заняты Темир-Хан-Шура и Петровск. Добровольцы же на пароходах отступили в Баку. По уходу Доброармии и установлению в Дагестане советской власти я все время жил в горах и никуда не выезжал, хотя и имел возможность, как и мои сослуживцы, уехать в Грузию. Преследуемый в течение семи месяцев работниками советской власти, скрывался и никакого участия в подготовке поднятия народом последнего восстания не принимал. Восстание, начатое в Анцухо-Капучинском участке под руководством Н. Гоцинского, дошло и до моего аула, я получил записку от Гоцинского явиться в селение Ругуджа Гунибского округа, где находился его штаб. В Ругуджу я поехал не с целью принять участие в восстании, а получить пропуск на поездку в Грузию, чего я и добился после долгих бесед с Гоцинским. По дороге из Караулки Ибрагимчи (Аваро-Кахетинской дороге) в Анцух встретился с К. Алихановым, который возвращался из Грузии, он категорически запретил мне ехать дальше, пользуясь сопровождавшими его людьми, я же был один с проводником и должен был подчиниться силе и вернуться обратно вместе с ним в Караулку Ибрагимчи. Здесь я задал ему несколько вопросов:

1. Кем начато это восстание?

2. Что побудило поднять его?

3. На какую силу и помощь рассчитывают?

На что К. Алиханов мне ответил, что подготовка к восстанию начата им и Гоцинским во время пребывания их в Грузии. Причинами поднятия народа на восстание послужили жалобы приезжающих в Грузию дагестанцев на насилие и угнетение народа работниками советской власти и расстрелы граждан без гласного суда. Помощь обещана грузинским правительством: боевыми припасами, оружием, материально и даже войсковыми частями, если это понадобится. Ответ этот меня не удовлетворил, и я начал настаивать на своей поездке в Грузию, дабы убедиться на месте. Но он мне не дал пропуска и начал доказывать, что я не имею права уходить от народа, когда он ждет от меня помощи как от специалиста-военного. Не имея возможности пробраться в Грузию, я вынужден был подчиниться требованию народа, представители которого неоднократно приходили ко мне с просьбами взять на себя труд помочь им в военных указаниях и руководить ими. Припертый к стене и зная, на какую провокацию в случае моего отказа способны Гоцинский и Алиханов, тем более у них был повод, не раз ими пущенный в ход, что я женат на христианке, мне пришлось согласиться. В первый период восстания до приезда Саидбея главой шариата и руководителем военных действий был Гоцинский. Во время наступления красных сил на Малый Гоцатль Гоцинский и Алиханов переехали в Танус и Гацалух, куда приезжал грузинский представитель. Переговоры с ним велись без меня, несмотря на мою просьбу вызвать меня на совещание. Мне сообщили об этом лишь после его отъезда, таким образом, сущность переговоров составляла для меня секрет, и потому я не знаю, какие обязательства взял на себя Дагестан в обмен на помощь, которую обещала оказать Грузия. Из разговоров с Гоцинским и Алихановым я вынес, что Дагестан являлся заслоном от вторжения красных сил в Грузию с его стороны. Совместная работа с Гоцинским и Алихановым была мне не по душе. Я не раз собирался уехать из Дагестана и не вмешиваться ни в какие дела, но посты и уговоры населения не дали мне возможность выехать. В первый период восстания я принимал участие в боях у Карадахского моста, Малый Гоцатль, у Араканов и в Ботлихе, давая военные указания. Второй период начался с приездом Саидбея Шамиля в Гидатль, Гацалух, Гоцатль и далее в Андийский округ. Саидбей Шамиль был встречен народом с большой радостью, от него как внука знаменитого Шамиля ожидали очень многого. Когда же народ увидел, что обещанная помощь оружием и обмундированием не получается, то постепенно стал отходить от него. С. Шамиль говорил представителям народа, что он не добивается имамства в Дагестане и что у него самого нет мысли стать во главе народа или быть имамом; ссылался он на свою молодость и на то, что ему нужно закончить образование. Цель С. Шамиля была освободить Дагестан от русского влияния и дать возможность свободного существования, как захочет сам народ после своего учредительного собрания. Насколько я понимал, С. Шамиль принадлежал к партии панисламистов и хотел установить социализм в Дагестане, согласуя его с шариатом. Помощь С. Шамиля была обещана, как он сам говорил, французской миссией в Тифлисе, но и этой помощи восставшая часть Дагестана не видела. Во второй период бои происходили под Гергебилем, Ругуджой, были мелкие стычки по всему фронту, затем началось отступление. Я же в этот период находился на правом фланге в районе Согратль, Бухты, затем Карадах, Гидатль и, наконец, на Анцухо-Капучинском участке.

М. Джафаров. 1928 г.

Н.И. Подвойский дает задание начальнику школы верховой езды Юнгу. 1928 г. Справа М. Джафаров

Диплом 1-й степени М.Джафарова

Слева направо сидят: Демчинский, Ипполитов, Иванов, Джафаров, Шевцов. Москва. 1930-е гг.

М. Джафаров преподает верховую езду группе рабочих завода ДУКС. 1928 г.

Когда я прибыл в Анцухо-Капучинский участок с отступающими частями в Караулку Анцух, то Кебед Магома из Бежито вызвал по моей и Джамала Айдемирова просьбе полномочных представителей аулов. На состоявшемся собрании я указал им, что рассчитывать на помощь извне не приходится, что весь Дагестан, за исключением их и Дидоевского участка, покорился советской власти. Место нахождения Саидбея неизвестно, и они могут войти в переговоры с большевиками и впустить их без боя или же продолжать оборону. Представители аулов высказались за то, чтобы продолжать военные действия до возвращения их делегатов из Тифлиса. Если выясниться, что помощь ниоткуда не сможем получить, то собраться вторично, и тогда будет видно, что делать. Настояли на том, чтобы я и Джамал Айдемиров ведали военными делами, а Кебед Магома административными делами. Выехать мне не разрешили, предупредив, что всюду расставлены посты. Таким образом, я остался на Анцухо-Капучинском участке. При ликвидации последнего восстания я уже был в Закаталах. За все время восстания люди, лошади аскеров довольствовались путем добровольного пожертвования, размещением по квартирам и, наконец, налогом определенного количества продовольствия на население. Патроны закупались у частных лиц, выменявших их у красноармейцев, а также доставались после удачных военных стычек. Жалование аскеры не получали. В аскеры поступали добровольно на неопределенный срок и по разверстке.

М.Джафаров (сидит) со своими учениками. 1930-е гг.

В заключение я должен сказать, что одной из причин последнего восстания послужило и то, что мелкие советские работники не сумели понять психологию дагестанского народа и слишком круто стали проводить идеи советской власти. Не считаясь с религиозностью и фанатизмом почти первобытно-некультурного Дагестана, мелкие советские работники стали сводить старые личные счеты, неправильно толковали коммунистическую программу. Например, непризнание Бога, религии, Корана, что воспрещает заключать кебин (брак по шариату. – Ред.), отменяется право даже на мелкую собственность, во многих случаях беспричинные аресты, частые расстрелы без гласного суда, запрещение их погребения по обряду мусульман и отдания последнего долга родственниками погибшим; также все реквизированное у контрреволюционеров, кулаков-спекулянтов, ханов и беков, которое, казалось, должно было составлять народную казну и распределяться между беднейшими, попадало в руки отдельных лиц. Антибольшевистские сторонники воспользовались этими данными для распространения своей агитации и пропаганды. Большинство населения Дагестана, особенно нагорной части, и я сам не были знакомы с программами политических партий.

М.Джафаров со своими ученицами, народными артистками театра им.Вахтангова Арочко и Львовой. 7 июня 1928 г.

Знали одно: что революция дала народу свободу и право на самоопределение, которые должны были, по нашему мнению, осуществляться лишь по воле самого народа без участия внешней вооруженной силы, которая могла бы навязать чуждые духу горцев политические формы. Работая солидарно с народом, я никогда не был авантюристом и не преследовал с корыстной или иной целью личные интересы, всегда шел с народом, честно боролся по убеждению и как народник направлял свои военные знания и опыт против тех групп, со стороны которых, как мне казалось, могло исходить насилие против родного мне народа и его быта. В борьбе с врагом мною не руководило чувство национальной вражды, и я старался внушить это той части населения, которая шла за мной. За все время своей деятельности в горах я никого не предал, никого не ограбил и не только не нажился, как некоторые авантюристы, примазавшиеся к той или иной партии, а наоборот, окончательно расстроил свое здоровье и привел к полному разорению свое бедное, но честной службой добытое материальное положение. Готов и теперь принести в жертву свою жизнь для блага народа, если это понадобиться. Считаю также своим долгом высказать, что никого не должна удивлять моя добровольная явка, ибо каждый сознательный человек должен понять, что с изменением политической жизни народа могут измениться убеждения у человека, живущего интересами его. Я как народный работник нахожу, что советская власть при правильном и честном проведении в жизнь ее программы и при стремлении к умиротворению населения путем забвения всяких счетов и мести может дать народу все блага жизни.

М. Джафаров

10 сентября 1921 года, г. Буйнакск

На гражданской службе

СССР. Наркомторг. Всесоюзный госбракераж экспертиза. Московская контора. 5 июля 1930 г.

Удостоверение

Срок до 15 декабря 1930 г.

Дано настоящее тов. Джафарову Магомету в том, что он командируется в качестве бракера в Сибирь в связи с Сибирской экспедицией Конебракеража Госбракеража НКТ СССР.

Собственноручная подпись Магомета Джафарова удостоверяется.

Зав. конебракеражем ......................... (Алтынов)

Зав. делопроизводством .................... (Цейтлин)

***

СССР. Наркомторг. Всесоюзный госбракераж экспертиза.

Московская контора.

9 сентября 1930 г. № 235

Удостоверение

Дано настоящее сотруднику Экспедиции Госконебракеража при НКТ СССР тов. Джафарову М. в том, что он командируется в пределы Казахстана для отбора, присылки и организации лошадей для Леспрома ВСНХ.

Начальник Экспедиции Госконебракеража

НКТ СССР .................. (подпись)

Инспектор Госконебракеража....(подпись)

СССР. Наркомторг. Всесоюзный

Госбракераж экспертиза.

Уполномоченный по Казахстану.

27 октября 1930 г. № 131

Бракеру т. Джафарову М.

С получением сего предлагаю Вам срочно выехать в Кустанай на приемку заводских маток для Коневодсовхозтреста из 500 заготовленных там для сдачи.

Принятых Вами маток сдайте местному Госконзаводу по акту. На принятых маток акты и описи в количестве 6-ти экземпляров незамедлительно высылайте мне.

По окончании работы ждите от меня распоряжения, куда Вам выезжать на дальнейшую приемку.

***

СССР. Наркомторг. Всесоюзный

Госбракераж экспертиза.

Московская контора.

Уполномоченный по Казахстану

29 октября 1930 г. Удостоверение

Дано бракеру Госконебракеража НКТ СССР тов.Джафарову Магомету в том, что ему поручается приемка лошадей в б. Кустанайском округе, по договорам Всеконесоюза с Леспромом и Конесовхозтрестом, как племенных, так и рабочих лошадей, а также вести все операции, связанные с этой работой.

Подпись т. Джафарова Магомета Джафаров удостоверяю.

Уполномоченный по Казахстану .................. (подпись)

Справка

выдана настоящая гр-ну Джафарову Магомету в том, что он действительно состоит на службе Госконебракеража в должности бракера, что и удостоверяется. Зарплата – 275 руб.

Управляющий ................................ (подпись)

По Казахстану ................................. (подпись)

06.11.1930 г.

***

Конесовхозтрест «Кустанайский» 30 января 1931 г. № 301

Справка

Дана сия бракеру Госконебракеража Джафарову М. в том, что Кустанайским Конесовхозом принято шесть кобыл, отобранных им в гуртах и на базах Куст. Райполеводсоюза.

Расчет за указанных кобыл произведен путем перечисления с н/ госконебракеража в Госбанке на счет Кустанай авизо Госбанка № 9184 от 27.12.1930 г.

Пом. директора .................... (подпись)

Письма из заключения

Частное собрание Э.М. Ануровой (Джафаровой)

Милые, родные мои Леля, Жоржик, Ляля и Ирушка!

Вот уже за этот месяц пишу вам четвертое письмо. Вчера я получил, Леля, милая, и дорогие мои дети, посылку, которую вы выслали 2 апреля – это я узнал по штампу: весом посылка 10 кг 800 г. Очень и очень вам благодарен за поддержку. Эта посылка меня сильно поддержит и физически, и морально. Настроение эти два дня у меня очень хорошее.

Перевод 25 руб., о которых ты пишешь, Леля, я еще не получил, может быть, они пришли и лежат на глав… Завтра попрошу справиться нашего экспедитора. 50 рублей, которые ты перевела в декабре, я получил еще в феврале. Посылку, о которой ты писала, Леля, милая, в письме от 24 февраля (т. е. выслала 01.03.35 г. посылку), я не получил, может быть, ты и не смогла послать. Последнее письмо твое было от 27 февраля, больше писем я от вас не имею.

Ты, милая Леля, не обижайся, что пишу так, но ожидание больше нервирует и беспокоит, чем когда ничего не ждешь. Я не получал от вас писем месяца 4, потом получил посылку с полушубком, но без письма и перевод 50 руб. и последнее от 24.02.35 г. Когда долго не получал, я думал, что забросили меня, но последнее письмо подало надежду на то, что не забудете и будете писать, и вот опять ничего. Я пишу в месяц 2, а то и 3 письма. Телеграмму не получал, повторяюсь в письме, думая, что вы не все мои письма получаете, где они теряются, для меня непонятно.

Леля, ты пишешь, что по делу пока нет положительных результатов, и чтобы я вскоре ожидал ответа. Напиши подробнее, что тобой предпринято и что думаешь предпринять. Очень много, 99,5% зависит от твоих забот и хлопот; люди ездят в Москву, а ты все же живешь там. Наверное, я надоедаю тебе, Леля, своим делом и писанием о себе, ты прости.

Думаю, жажду свидания с моими родными. Горячо любящий вас, крепко целую

Магома. 03. 12. 1935 г.

17. 04. 1935 г.

Милая Леля!

Спешу писать, так как ко мне сегодня вот-вот должен приехать Паншин и зав. транспортной группой, с ними хочу отправить, чтобы передали на Главучасток отъезжающему.

Посылку и письма ваши я получил, за что премного вам всем благодарен и обязан. Письма ваши меня огорчили очень и очень, но помочь ничем не могу, вот в чем беда. Кроме этих писем с посылкой, я от вас с марта ничего не получал. Я был очень огорчен, думая, что вы меня забыли и не хотите писать, теперь же для меня ясна вся картина и ваше тяжелое положение. Ты, Леля, испытанная, так сказать, женщина в боях за жизнь, и поэтому распространяться на эту тему не буду. Жаль мне детей, которым еще не пришлось, что называется, бороться за жизнь и которым, по-видимому, сейчас приходится и придется.

Жоржик, дорогой, не унывай, будь бодр и не огорчайся, ты знаешь, за что тебя сняли с работы, было бы гораздо хуже и неприличнее, если бы тебя сняли как неспособного, или не справляющегося со своими обязанностями, или еще хуже – за недостачу или растрату, но ведь всего этого нет и быть, я думаю, не может. Ты честный и порядочный гражданин Союза и честный работник – твоя совесть чиста, и это должно тебя успокаивать и не теряться и не падать духом. От Судьбы никуда не уйдешь, что с тобой должно случиться, все предначертано заранее. Благодари Бога за все и помни, что есть много и много в худших условиях, смотря на них и вспоминая о них, бодрись и не теряй мужества. Крепко, крепко целую тебя и люблю, по-прежнему никогда не считал тебя свиньей.

Теперь, Ляля, милая, для меня это большая новость, что я уже дедушка и имею внучку, поздравляю тебя и желаю счастья твоей дочурке, а как ее звать – написать забыла, паршивка. Напиши мне, Ляля, как ты живешь с мужем, наконец, я узнал его фамилию, за кого ты вышла. Он у тебя, должно быть, неграмотный, если бы был грамотный и считал себя членом нашей семьи, то, наверное, черкнул бы мне несколько слов, когда вся семья писала. Крепко целую и люблю.

Ирушка, родная моя доченька, если бы ты знала, как я соскучился по тебе и как я хочу тебя поднять на руки, прижать к себе и крепко-крепко поцеловать и сказать «дяденька, сними меня», мысленно целую горячо любимую Ирушку, пиши мне чаще, не обращая внимания на всех остальных.

Леля, родная, на твою долю выпала тяжелая участь – бороться с жизнью и мучиться за нас всех. Верь, что Бог посылает тебе испытание, как своей любимой рабыне. Сейчас за мной пришли, говорят, приехали, надо идти. Я живу неплохо, есть люди, которые живут хуже, и этим успокаиваю себя. За меня не беспокойтесь, только пишите по возможности чаще. На днях напишу еще письмо, думаю, что смогу написать 05.12. Ответа благоприятного на заявление я не жду, но все-таки интересно, что ответят. С кем посылаю письмо, все-таки добился, что его сына вывели из-под конвоя.

Пока, всего хорошего, крепко-крепко целую горячо. По-прежнему люблю и спокоен, что ты не забыла меня. Любящий тебя.

Магома 04.12.1935 г.

Милый и дорогой мой сын Жоржик!

Вчера, как я уже писал, приехал ко мне Паншин и зав. транспортной группой нашего Лагпункта Слабомизкий. После инспекции и осмотра жеребят остались ночевать у меня. Угостил я их, чем мог, из вашей посылки осталось только варенье и сахар. Я сейчас живу в ветоколодке с санитарами вместе, так приблизительно в ½ километра от конюшни и от всей командировки совершенно отдельно, получаю сухой паек и готовлю сам, все вполне хватает, и сыт. Видом жеребят, их содержанием и уходом начальство осталось довольно. Вчера я получил полное удовольствие, беседуя с Паншиным и Слабомизким. Оба конники, и разговор был исключительно о лошадях, вспоминали тебя как способного и хорошего работника по конному делу, а также Леонида Алексеевича, если увидишь, передай ему привет. Сейчас я заведую питомником жеребят, и питомник неплохой.

Жоржик, дорогой, вот что: я тебе советую, ты, пожалуйста, не унывай, не падай духом, что стряслось несчастье, что тебя сняли с работы, твоя совесть чиста перед народом и перед государством, ты честно работал, за что был премирован не один раз. Если же Тодорский и ему подобные не могут устроить свое счастье честным трудом, а лишь строят его на несчастье других, пользуясь моментом, то пусть – это счастье ненадолго. Ты же будь уверен себе и продолжай, не изменяя темпа, как говорится, честно работать, когда поступишь на работу, а это должно быть. Ведь не нужно же тебе обязательно работать в Москве, уезжай оттуда. Сейчас есть очень хорошая работа, отправка лошадей на Дальний Восток, об этом мне говорил Паншин. Если ты к нему сможешь пробраться, то он обещал через знакомых устроить на эту работу, это заработок в среднем в сутки 35 руб., ведь неплохо. Он живет в Мариинске, в транспортном отделе. Можешь зайти к его сыну на Плющиху, 36, кажется, и списаться с Н. Ивановичем. В общем, бери себя в руки и береги здоровье. Я тебя очень люблю и жалею тебя, а сердиться и не думаю.

Ляля, хорошая моя дочурка, я на тебя не сержусь, а наоборот, часто-часто думаю, как ты устроилась, как с мужем живешь, а теперь заботы у тебя с маленькой. Люби ее так же, как мы с мамой любили и любим тебя. Поцелуй маленькую за дедушку.

Мамочка наша родная, ты должна беречь здоровье для детей, особенно для Ирушки нашей.

Пока, крепко целую всех, любящий вас всех

Магома 8 июля 1937 г.

Ирушка!

Моя милая, родная дочурка! Пишу тебе это письмо, может быть, оно дойдет как-нибудь до тебя, и ты откликнешься. Давно, давно не имею от вас писем и не знаю, чем объяснить.

Полагаю, что пишете, но почему-то до меня не доходят. Пишу тебе, Ируся, родная, точный адрес: Зап. Сиб. Край, Томская желез. дорога, станция Суслово, Сусловское отделение Сиблага НКВД, Свиноферма Рот Фронт 1–ая станция з/к Джафарову Магомету. Вот, Ирушка, напиши по этому адресу открытку.

Я живу жеребятами, их хорошее состояние, здоровье – это мое благополучие, мое счастье и радость. Все, что только зависит от меня и что только могу, делаю для них и из-за них, не считаясь ни с чем, но мне бы хотелось сделать для них еще больше, но не в моих силах. Как, например, строительство и оборудование конюшен, лучший водопой в самой конюшне и на пастбище, лучшее кормление кормами и тому подобное. В общем и целом вся забота моя теперь только о жеребятах.

Ирушка, родная, пока, всего хорошего, целую тебя крепко-крепко. Жду твоего письма.

Твой папочка.

…Товарищи у меня хорошие, люди спокойные.

Сейчас у нас идет уборка хлебов и т. д., и потому работаем еще в поле, кроме конторы. Слышал о дагестанской амнистии, но меня, конечно, она не коснется. Леля, неужели ничего не можешь добиться на заявление, ведь я же тебя просил сделать это и ответить мне. Я очень прошу еще раз, примите меры к облегчению моего положения. Очень много, Леля, зависит от тебя и твоей энергии. Спрячь самолюбие в карман. Помни, что мне невыносимо тяжело переносить все это. Ты писала, жди ответа от прокурора, но до сих пор его не имею.

Если вы почему-либо не хотите переписываться, то напишите открытку, и я пойму и ни на что претендовать не буду.

Ведь я от Жоржика не имею ни одной строчки за 2,5 года. Если можете, переведите деньги и вышлите посылку, хотя мне это тяжело напоминать, но нужда заставляет. Извините, что беспокою вас. Отвечай, Леля, на вопросы, интересующие меня.

Частное собрание Э.М. Ануровой (Джафаровой)

Письмо–заявление сына полковника Джафарова Аслан–Гирея Джафарова на имя председателя верховного совета дасср Даниялова а.д. о реабилитации своего отца

Председателю Верховного Совета Дагестанской АССР тов. Даниялову

Заявление

о реабилитации отца, Джафарова Магомеда, 1883 года рождения, дагестанца-аварца из села Кудали Гунибского района

от гражданина Джафарова Георгия Аслан-Гирея, 1912 года рождения, дагестанца-аварца, заслуженного тренера СССР по конному спорту, проживающего в г. Ереване 38, по улице Алабяна д. № 3, кв. № 50, работающего старшим тренером по конному спорту Армсоюзспорт.

Мой дед, Джафаров Магомед Хаджи, 1843 года рождения, имел 10 детей, из них 7 сыновей и 3-х дочерей.

Во время Кавказской войны воевал против царской России в шамилевских войсках. Мать моего отца была дочерью одного из наибов Шамиля.

В 1890 г. Джафар Хаджи двух своих сыновей-одногодок Магомеда и Шафи отправил на обучение русской грамоте в город Темир-Хан-Шуру. Им было по 7 лет. Когда мальчиков провожали из аула Кудали, то их матери с плачем рвали на себе волосы. Братья жили в разных русских семьях, год они обучались русскому языку, затем поступили в Темир-Хан-Шуринское реальное училище, которое отец окончил в 1904 г. Вместе с ним в одном классе учились Хизроев, Габиев, Тахо-Годи и на один класс старше учился Махач Дахадаев.

В 1904 г. по окончании училища отец добровольно пошел рядовым всадником на Японский фронт. За отличие был награжден солдатским Георгиевским крестом. По окончании Русско-японской войны он поступил в Елисаветградское кавалерийское офицерское училище, по окончании которого был направлен в Нерчинский Забайкальский Казачий полк в чине подпоручика.

В 1912 г. отец был переведен поручиком в Осетинский Конный Дивизион, находящийся в г. Ставрополе. В этом же дивизионе служил офицером граф Тулуз де Лотрек.

Георгий Михайлович (Аслан Гирей) Джафаров.

В конце 1913 г. граф Тулуз де Лотрек взял у отца на время наган и заложил его в аукционный зал под фамилию отца. Об этом стало известно командованию, отца вызвал полковник, который пристыдил его за низкий поступок. Отец оправдывался. У него должна была быть дуэль с графом через офицерское собрание, но граф избегал дуэли. Когда отец дежурил по дивизиону на военном плацу, граф подошел к отцу и оскорбил его нецензурными словами. Произошла схватка на шашках, один на один без свидетелей. Отец выбил шашку из рук графа, подбежал к ней, наступил на нее ногой, свою шашку бросил крестом на шашку графа и предложил ему сдаться, а завтра принять от него вызов на дуэль в офицерском собрании. В этот момент, когда отец закуривал, граф неожиданно ударил отца в плечо, схватил его шашку и хотел нанести удар, но у отца был кинжал, подаренный ему отцом перед отправлением его на Японскую войну. Отец молниеносно выхватил кинжал, парировал удар графа и на перекос поразил графа в левое плечо, разрубив его до позвоночника пополам. Граф тут же скончался.

Георгий Михайлович (Аслан Гирей) Джафаров.

О происшедшем отец доложил начальству, и был арестован. Его осудили на 8 лет, и он отбывал наказание в Петропавловской крепости в Петрограде, где просидел около 8–9 месяцев. Его освободили по прошению на имя Николая Второго, который на прошение наложил резолюцию «ввиду того, что поручик Джафаров проявил себя в защиту Отчизны на Японской войне и благонравного поведения, из-под стражи освободить, при повышении чина учесть наказание».

В 1914 г. с Дагестанским конным полком отец пошел на первую империалистическую войну в должности командира сотни. На войне проявил себя отличным, волевым, физически сильным бойцом. За отвагу отец был награжден многими наградами, в том числе Георгиевским оружием, являлся Георгиевским кавалером. В 32 года ему было присвоено звание полковника, а после окончания германской войны в роли командира он привел Дагестанский конный полк в Темир-Хан-Шуру.

В тот период в Темир-Хан-Шуре было сформировано временное правительство, которое возглавляли князь Нух Бек Тарковский, нефтепромышленник Тапа Чермоев, генерал Халилов и др. Отец был молод и был не у дел, ходил в офицерский клуб, играл в бильярд, преферанс. Однажды, выпив в большой компании, рано утром подняв трубачей полка, во главе компании с четвертями вина все пошли по улицам еще спящего города. Около каждого дома, где проживали члены правительства, по распоряжению отца трубачи играли похоронный марш, выпивали, играли лезгинку и танцевали. Таким оригинальным способом отец хотел показать, что не считается с таким правительством и хоронит его. Чтобы отделаться от отца и удалить его из Темир-Хан-Шуры, правительство назначило его наместником Чечни и Ингушетии, в роли которого он пробыл 2-3 месяца.

К Чечне и Ингушетии подходили деникинские войска, их возглавлял генерал Шкуро, но отец не пустил их. Шкуро вместе с отцом учился в Елисаветградском кавалерийском училище. При переговорах за столом Шкуро поднял бокал за присоединение Чечни и Ингушетии к деникинским войскам. Отец не выпил, а демонстративно вышел из-за стола, за ним все его приближенные. Несколько дней под руководством Джафарова шли боевые действия чеченцев и ингушей с войсками Шкуро, на что Деникин угрожающе продиктовал временному правительству Кавказа о прекращении войны в Чечне. Отцу по телефону была дана команда и, следуя в Темир-Хан-Шуру на машине по пути, чтобы его не перехватили, лично сам, взобравшись на телефонный столб, перерубил шашкой связь.

В это время в Темир-Хан-Шуре стояли английские войска под командованием полковника Роуландсона. Отец встретился в доме князя Тарковского с Роуландсоном, который предложил ему поехать с ним в Индию. Узнав, что отца вызывает к себе Деникин, полковник Роуландсон заметил, что для Джафарова отъезд в Индию – спасение, ибо Деникин с ним расправится. Когда отец отказался от предложения, то полковник Роуландсон предложил ехать к Деникину вместе.

После разговора Роуландсона с Деникиным отец был принят командующим Добровольческой армией, который сказал ему: «По Вас, полковник Джафаров, плачет веревка, но Вы можете искупить вину. Я назначаю Вас командиром Дагестанского полка, принимайте его и выезжайте на Царицынский фронт».

Отцу нечего было делать: или виселица, или выступать на Царицынский фронт. Он приехал в Темир-Хан-Шуру и принял полк. В это время был арестован его товарищ по реальному училищу Хизроев, который был приговорен к повешению. В тюрьме, где сидел Хизроев, охрана состояла из бывших всадников Дагестанского полка, которые воевали под командованием отца на 1-й империалистической войне.

На Царицынском фронте Джафаров не хотел губить однополчан, весь полк он в сохранности привел в Дагестан, а сам уехал в горы в аул Кудали к своему отцу.

Однажды ночью в Петровске два брата отца возвращались домой мимо гостиницы (нынешний кинотеатр «Дружба»), откуда вышла пьяная компания казаков. Увидев мужчин в офицерской форме, они схватили их, скрутили, посадили на пролетку, увезли за город и зверски убили. Пьяную компанию военный трибунал приговорил к расстрелу, о чем в городе узнали по расклеенным афишам.

До этого случая отец не примыкал ни к каким политическим движениям. После происшедшей трагедии он стал участвовать в повстанческом движении в Нагорном Дагестане под руководством Нажмуддина Гоцинского. Поняв бессмысленность сопротивления, в 1921 г. отец отошел от повстанцев. В те годы на Кавказе устанавливалась Советская власть. Повстанцы разыскивались, и им грозил суд. Отец прятался в горах. Но в это время в Шуре большевиками были арестованы моя мать и ее сестра. Узнав об этом, отец решил добровольно сдаться. Чтобы его не взяли по дороге в Шуру, он отпустил бороду, оделся в старую поношенную рваную горскую одежду, на голову надел мохнатую папаху, в руки взял посох, прикинулся слепым, сгорбленным старцем, и его за палку повел один из его приближенных. Таким образом, мой отец Магомед Джафаров пришел пешком в Темир-Хан-Шуру. Тем временем в городе были расклеены объявления, что за Магомеда Джафарова, живого или мертвого, было обещано крупное денежное вознаграждение. Так отец пришел домой, где мы жили у теток матери на Апшеронской улице, ныне улица Дахадаева. Отец побрился, переоделся в хорошую черкеску, бешмет, надел кинжал, папаху. Он шел по городу, а встречавшие его люди, знавшие его, говорили: «Смотрите, Джафаров идет». И скоро по всему городу пронесся слух, что Джафаров в городе. Отец направился прямо в ЧК. Его не арестовали. После ЧК отец пошел к Хизроеву, к которому в это время из Москвы приехал Н.И. Подвойский. Хизроев обещал отцу переговорить с Н.И. Подвойским и устроить с ним встречу. Эта встреча состоялась у Хизроева дома, где Н.И. Подвойский заявил отцу о немедленном его отъезде в Москву. Кроме того, Н.И. Подвойский дал указание ЧК, чтобы отца не трогали, т. к. он его забирает с собой.

Подробности его трудовой деятельности с 1921 г. по 7 марта 1933 г. освещены в его автобиографии.

Георгий Михайлович (Аслан Гирей) Джафаров. Ереван, 1975 г.

Когда отца арестовали, мне был 21 год, и он со мной многим делился. Как-то отец заметил, что он себя так и не нашел в период революции, а ведь однажды Махач Дахадаев вызвал его на тайное собрание большевиков и предложил ему: «Ты, Магома, не князь, не бек и не хан, ты простой горец, переходи к нам, тебя любят всадники, которые воевали с тобой против немцев, возглавь у нас военное дело». На это отец ответил, что он принимал присягу за веру, царя и Отечество и ей не изменит. Он очень переживал гибель Махача Дахадаева, вспоминая, что однажды он не дал убить его сторонникам Узуна Хаджи, а в этот раз не смог спасти от смерти.

Георгий Михайлович (Аслан Гирей) Джафаров

Первый ряд. Стоит слева направо: Лиза Вольская, дочь губернатора; во втором ряду сидят: сестра Гульрух Тарковской, Елена Гогоберидзе (Джафарова), Гульрух Тарковская (жена Нух Бека Тарковского); дочери Тарковских: Эльмира и Надя. Темир-Хан-Шура. 1917 (?) г.

Отец был прямым, волевым, порядочным, честным и гуманным человеком. Он мне рассказывал, что как-то к нему в плен попали красные командиры, и он дал распоряжение доставить их в полной сохранности в штаб-квартиру, но конвоиры по дороге их убили, мотивируя побегом. Отец за невыполнение приказа собственноручно расстрелял 5-6 человек.

Слева направо: сестра Гульрух Тарковской, Елена Гогоберидзе (Джафарова), Лиза Вольская – дочь губернатора Дагестанской области, Виктор Вольский – сын губернатора. Темир-Хан-Шура.

Во время пребывания в Москве с ноября 1932 г. по февраль 1933 г. за отцом 2-3 раза в месяц приезжала машина с Лубянки. Отец возвращался поздно ночью и всегда был задумчив. Однажды я открыл ящик его письменного стола и увидел там несколько пачек табака, сахара, чая, папиросную бумагу, а также четыре письма-завещания, жене и детям. Не выдержав, я спросил его об этом. Он посмотрел на меня с укором в глазах и сказал: «Ты ведь знаешь, что меня возят в ГПУ. Там со мной ведет разговор Ягода и предлагает мне поехать в качестве нелегального работника в Польшу, чтобы связаться с находящимся там Ханом Аварским». На это отец ответил Ягоде отказом. Ягода намекнул на нуждающуюся семью отца, на что отец ответил, что пусть его семья умрет с голоду, а продаваться он не будет. Ягода пригрозил ему расправой, поэтому и родилось это завещание.

В конце февраля 1933 г. отец устроился работать в Дмит-лаг ОГПУ инспектором транспортного отдела, а 17 марта 1933 г. его арестовали в Дмитлаге и привезли в Москву. В нашей квартире сделали обыск, забрали отцовские завещания, содержание которых мы не знаем, т. к. они были запечатаны, забрали его боевую шашку, кинжал, все воинские награды.

Мать (ум. в 1958 г.) говорила мне, что, когда отца увозили, он, спускаясь по лестнице со второго этажа, сказал ей: «Лёля, не беспокойся, я честен, и правда восторжествует, разберутся, и я вернусь».

Отец просидел с 17 марта 1933 г. по июль 1937 г. Он отбывал 10-летний срок в Сиблаге в Сусловском отделении и был расстрелян по телеграмме из центра в числе 17 человек, где было сказано, что с получением немедленно расстрелять. Последнее письмо от отца мы получили в июне 1937 года.

Гульрух (Гулюша) – жена Нух Бека Тарковского.

Откуда же мы узнали, что отца расстреляли? Я работал начальником транспортного отделения Калязинского района Волгостроя НКВД. Однажды зимой 1938 г. я ехал на санях. По дороге посадил начальника учетно-распределительного отделения Соломина. Разговорившись, он меня спросил, кто из моих родственников сидел в Сиблаге. Я ответил, что там сидит мой отец. «А давно ли ты не получал от него писем?». «Почти год”, – отвечаю. «Я знал твоего отца. Он был дисциплинирован, имел вольное хождение, заведовал конефермой. Как-то мы получили телеграмму из Центра, в которой было приказано расстрелять 17 человек, в том числе и твоего отца. Я как начальник УРО обязан был присутствовать при этом. Их всех построили, дали команду кругом, иначе говоря, встать спиной. Многие плакали, а твой отец не повернулся. Давали команду несколько раз. Он спокойно ответил: “Я военный человек и пулю принимаю в лоб, а не в спину, заложил руки за спину, и так был расстрелян».

Елена Гогоберидзе (Джафарова) с сыном Аслан Гиреем и дочерью Лейлой Ханум. Киев, 1915 г.

Отец был осужден по ст. 58 п. 2 за участие и руководство восстанием с целью свержения советской власти в Дагестане в 1930–1931 гг. Но в этот период он находился в Казахстане и никакой связи с дагестанцами не имел. Если бы его осудили и расстреляли, то за 1920–1921 гг., и это было бы вполне закономерно.

Прошу Верховный Совет разобраться и реабилитировать моего отца Магомеда Джафарова, т. к. он с 1921 по 1933 гг. работал честно и ни к каким контрреволюционным группировкам не примыкал, что видно по его показаниям, которые находятся в Восточном отделе ОГПУ в Дагестанском обкоме, а также из его писем семье, которые он писал из мест заключения. Отец воспитывал нас в духе преданности Родине, учил быть честными и порядочными, и мы, его дети, а также его родной племянник, сын старшей сестры Башир Пертузилов, не подвели его.

В первые дни войны я находился на Карело-финском фронте во 2-й саперной армии в селе Падва. Враг на танкетках подходил к селу, и мы лесами, голодные пробирались к Петрозаводску, а затем на баржах из Петрозаводска через Беломорканал пробирались в Череповецк, который был оставлен жителями. Затем я работал в 28-м полевом строительстве г. Ярославля на Волгодоне, а с 1943 г. – на Тагилстрое. Весь мой трудовой путь пройден честно и порядочно. За возведение гидроузла на Волге мне объявили на Тагилстрое благодарность с занесением в книгу почета. За работу по спорту в Армении я был награжден грамотой Верховного Совета Армянской ССР и званием «Заслуженный тренер СССР».

Еще раз прошу учесть все обстоятельства, детально разобраться в подробных показаниях отца на следствии, а также в его показаниях до ареста ГПУ и реабилитировать моего отца, т. к., по моему мнению, он явился, как и многие другие жертвой произвола того периода…

Письмо осталось не отправленным (предположительно дата его написания – 70-е годы), и было передано в рукописном виде после смерти Джафарова А-Г. вдовой его сестре Эльмире.

Воспоминания Эльмиры Магомедовны Джафаровой–Ануровой – младшей дочери полковника Джафарова

Мои воспоминания об отце связаны с рассказами о нем мамы, брата и сестры, т. к. мне было всего 3 года, когда в 1930 году. он был вынужден уехать из Москвы в Казахстан, получив там работу.

О его участии в выступлениях против большевиков в 1920–1921 гг. им подробно написано в «Мемуарах полковника Джафарова», которые полностью приведены в данном труде. Когда я впервые прочитала их, то не могла понять, когда и где они были написаны, но затем, сопоставляя их с его автобиографией, поняла, что они написаны в махачкалинской тюрьме, где его допрашивал начальник Особого отдела Чумаков, в конце «Мемуаров…» стоит подпись Чумакова. Автобиография, докладная о причинах участия в повстанческом движении Нагорной части Дагестана и «Мемуары…» являются свидетельством, в каком трудном положении оказался кадровый военный после Октябрьского переворота.

Со слов мамы знала, насколько несправедливой отец считал Гражданскую войну, и долгое время он пытался уйти от участия в ней, но все-таки был втянут в круговорот событий.

Различия взглядов на «лучшее будущее» для Дагестана у многих руководителей противоборствующих сторон не мешали сохранять многим из них чувства дружбы и иногда взаимопомощи. Так, у отца были дружеские отношения с Махачом Дахадаевым, Хизроевым, Муслимом Атаевым, Гамидом Далгатом. Уже когда мы жили в Москве, к нам в гости приходили Муслим Атаев и Гамид Далгат, которых я помню, и мне странно теперь читать в некоторых изданиях якобы недружелюбные высказывания в адрес отца со стороны Атаева. Я его хорошо помню, когда он приходил в гости к нам в дом на Поварскую в Москве, и дарил мне плитки шоколада.

О том, что после добровольной явки отец был обязан жизнью Хизроеву, я тоже знала по семейным рассказам. Хизроев рекомендовал отца как грамотного военного находившемуся в то время в Дагестане Н.И. Подвойскому, и тот вывез отца с женой и двумя детьми в Москву в конце 1921 г.

Отец добровольно сдался новой власти в 1921 г., понимая бессмысленность дальнейшего сопротивления. Но этому способствовало и то, что его жена и ее сестра были арестованы и отправлены в Бакинскую тюрьму. Маму и её сестру арестовали, когда они возвращались из гостей, не дав даже переодеться. Так они в шубках и гостевых платьях были взяты под арест и пешком этапированы по дороге из Шуры в Петровск, а затем в Баку. Два месяца, проведенные в Бакинской тюрьме, были тяжелейшим испытанием для сестер. На их глазах расстреливали царских офицеров (иногда и знакомых), а их заставляли затем мыть полы, покрытые кровью. Они вышли из тюрьмы после того, как отец сдался Советским властям. Два месяца заключения стоили сестрам многих лет жизни, изменив их не только внешне, но и внутренне.

Говоря о порядочности и чести, хотела бы сослаться на произведение Расула Гамзатова «Мой Дагестан». В главе «Отец. Мать. Огонь и вода» он пишет о том, как в годы гражданской войны крепость у аула Хунзах то и дело переходила в течение шести месяцев из рук в руки. То «белые» захватят, то «красные» отобьют, то в ней засядет Гоцинский, то партизаны Муслима Атаева. Но каждый день на два часа перестрелка прекращалась, в эти часы жены защитников крепости выходили за ее пределы к роднику за водой. Когда полковнику Джафарову предложили не допускать женщин к роднику, лишив тем самым партизан воды, он ответил: «Если мы будем стрелять в женщин, идущих за водой, то Дагестан отвернется от нас». В журнальном варианте этой книги был приведен эпизод захвата в плен беременной партизанки жены Хизроева с донесением, и по распоряжению Джафарова она была отпущена. Он считал недостойным задерживать женщину, ждущую ребенка.

К дуэли отца с графом Тулуз де Лотреком, о чем пишет мой брат, хотела бы добавить документ того времени, который интересен, по-моему, сам по себе. Со слов мамы помню, что в решении об освобождении отца от ареста имели значение показания родственников графа, приехавших на судебное заседание из Франции. Эти показания характеризовали графа как неуравновешенного и вздорного человека.

После установления Советской власти, сдавшись добровольно, отец хотел быть полезным и использовать свои знания военного добросовестно и честно. В 1921–1930 гг. по распоряжению Н.И. Подвойского он работал в Москве на различных должностях, преподавал фехтование в Главной военной школе физического образования трудящихся, состоял членом комиссии по переводу войск на милиционную систему, участвовал в отрядах Н.Е. Какурина в Бухаре по подавлению басмаческого движения (1922 г.). В 1923-1925 гг. преподавал верховую езду слушателям Военной Академии Р.К.К.А., одновременно являясь командиром взвода эскадрона.

Слева направо в 1 ряду: Фуад Даидбеков, Маджидат Доногуева, Елена Джафарова с детьми, Эльмира Даидбекова; во 2 ряду: Зейнаб Даидбекова, ?, Марьям Кугушева (жена Адиль-Гирея Даидбекова), Митат Доногуев, Умуайбат Даидбекова (жена Джамалуддина Доногуева). Темир-Хан-Шура. 1915 (?) г.

Периодически ему припоминалось «белогвардейское прошлое», и он оказывался без работы. В те годы ему очень помогал Н.И. Подвойский, при участии которого он в 1927-1930 гг. организовал школу верховой езды рабочей молодежи и работал там начальником учебной части. Верховой ездой в те годы занимались многие известные актеры МХАТа и театра им. Вахтангова, с которыми у отца были хорошие дружеские отношения. Сохранилась фотография, где верхом на лошадях актрисы вахтанговского театра Орочко и Львова и рядом стоит отец. На фотографии подпись: «Дорогому Магомеду от благодарных учениц, июнь 1928 г.».

Но в этот период в стране режим становился все жестче, и оставаясь без работы отец доходил до отчаяния. Ранее ему всегда помогал Н.И. Подвойский, который, зная его уже много лет, доверял ему и ценил как военного специалиста. Однако в 30-х годах Н.И. Подвойский уже был не в чести у власти и ничем не мог помочь.

В конце 20-х годов отец согласился поехать в Казахстан, где получил работу бракера по приемке лошадей для Наркомторга СССР, но его уже начали преследовать.

В 1931 г. отец был арестован в Казахстане и осужден по ст.

109 сроком на 4,5 года, но был выпущен досрочно «за хорошую работу и примерное поведение».

Лейла и Аслан Гирей – дети М.Джафарова. Москва. 17 июня 1925 г.

В конце 1932 г. он вернулся в Москву и был принят на работу вольнонаемным инспектором транспорта Дмитлага ОГПУ. В период с ноября 1932 г. по февраль 1933 г. 2-3 раза в месяц за отцом приезжала машина, его отвозили на Лубянку и поздно ночью привозили домой. Оттуда он возвращался крайне расстроенный и однажды сказал брату, что его скоро арестуют. Брату он рассказал также, что на Лубянке с ним вел разговор Ягода, предлагавший ему выехать на нелегальную работу в Польшу, где в то время находился Хан Аварский и многие бывшие царские офицеры, которых отец хорошо знал. Ягода сказал, что ему известно о трудностях и нужде семьи и в случае согласия отца обещал хорошее обеспечение семье. Отец ответил отказом, и Ягода со злобой ему сказал: «Подумайте Джафаров, я даю Вам срок или сгною Вас, у меня есть на это силы».

В марте 1932 г. отца арестовали на работе, привезли домой, сделали тщательный обыск, забрали 4 конверта с письмами, написанные отцом маме, брату, сестре и мне – его завещание, имущества не было. Забрали воинские награды, три Георгиевских креста, в том числе золотой на оружие и др., шашку, кинжал. Мама рассказывала, что, спускаясь с лестницы, отец сказал ей: «Леля, не беспокойся, я честен и правда восторжествует, разберутся во всем, и я вернусь».

К сожалению, все сложилось иначе. Отца отправили в Дагестан, где ему было предъявлено обвинение в участии и руководстве контрреволюционным движением в Дагестане в конце 1930 – начале 1931 гг. т.е. в период, когда он был в командировке в Казахстане, был там в тюрьме более года и ни с кем из дагестанцев не встречался и не переписывался.

Постановлением Тройки при ОГПУ СКК ДАССР от 13 ноября 1933 г. отец был осужден по ст. 58–2 УК РСФСР к 10 годам лишения свободы и отправлен этапом в Сусловское отделение Сиблага ОГПУ.

Письма отца из лагеря с 1933 по 1937 гг. все были пронизаны настойчивыми просьбами о ходатайстве в высшие инстанции об его освобождении, о его невиновности в предъявленном обвинении. Хотела бы отметить, что в этих письмах не было жалоб на плохое обращение, были просьбы прислать табак, кое-что из одежды и еды. Находясь в лагере, он имел вольное хождение, работал статистиком, заведовал животноводческими фермами. Это было для него отдушиной, т.к. он любил животных, особенно лошадей. Но в 1937 г. наступили более тяжелые времена, в том числе и для заключенных по политическим мотивам. Письма и посылки, возвращались с пометкой «за не нахождением адресата», последнее письмо отца было от июля 1937 г. А в октябре 1937 г. постановлением Тройки УНКВД по Новосибирской области за проведение антисоветской агитации среди заключенных отец был приговорен к высшей мере наказания. 3 ноября 1937 г. приговор был приведен в исполнение. Семье об этом сообщено не было, по-прежнему корреспонденция возвращалась с той же пометкой: «за не нахождением адресата».

Позднее брату стали случайно известны обстоятельства последних дней жизни отца и его кончина. (См. воспоминания сына. – Ред.)

Церковь в Темир-Хан-Шуре.

Мой двоюродный брат со стороны отца Башир Магомаевич Пиртузилов скрупулезно изучил все документы, касающиеся обвинения отца в участии и руководстве контрреволюционным движением в Дагестане в 1930–1931 гг., в том числе и письма из ссылки и подготовил аргументированное прошение о реабилитации. Постановлением Президиума Верховного Суда Дагестанской АССР от 30. 11. 1979 г. постановление Тройки ППОГПУСКК ДАССР от 13. 11. 1933 г. в отношении Джафарова М. было отменено и дело против него производством прекращено за не доказанностью обвинения.

Заслуживает внимания приведенная в этом постановлении ссылка на обвинение отца, основанное на показаниях 4-х лиц, которые якобы слышали о тайной организации, подготавливающей вооруженное восстание в Дагестане, короче говоря, бездоказательные доносы. Постановлением Президиума Новосибирского областного суда от 29. 02. 1980 г. постановление Тройки УЕКВД по Новосибирской области от 28. 10. 1937 г. в отношении Джафарова М. было также отменено и дело производством прекращено за отсутствием в его действии состава преступления, и поэтому делу он был признан реабилитированным.

Когда меня спросили в интервью для газеты «Новое дело» в мае 1999 г. как мои родители воспринимали смену строя, я ответила, что отрицательно, иначе быть не могло. У них было хорошее положение в Темир-Хан-Шуринском обществе, не было наследственной собственности и богатства. Но была большая семья со стороны моей бабушки Елизаветы Ивановны Яковлевой и много родных со стороны отца. У отца было любимое военное дело, которое он хорошо знал, много друзей, перспективы на будущее.

Георгий Михайлович (Аслан Гирей) Джафаров.

О том, что родители лояльно относились к условиям новой жизни, говорит то, что мои старшие брат и сестра были пионерами, активно занимались спортом. Сохранилась их фотография с красными галстуками. Я тоже была и октябренком, пионеркой, комсомолкой и членом КПСС. Это не приспособленчество, а активное участие в жизни общества и коллектива, в котором учились жили и работали.

В семье родителей соединилось, как могло казаться, несовместимое. Со стороны мамы Елены Ивановны Гогоберидзе, ее отец генерал-майор в отставке Иван Зурабович Гогоберидзе и мать Елизавета Ивановна Яковлева были православные, а Магомед Джафаров мусульманин. Помимо этого И.З. Гогоберидзе и отец бабушки Иван Яковлевич Яковлев сражались против Шамиля, а все родные отца на стороне Шамиля. И.З. Гогоберидзе имел много высоких наград за участие в Кавказской войне, а за мужество и храбрость в боях с текинцами пожалован золотой саблей с надписью «За храбрость», а также пожалован персидским шахом орденом Льва и Солнца. Иван Яковлевич Яковлев после окончания Кавказской войны в чине штабс-капитана получил в Темир-Хан-Шуре надел земли на Апшеронской улице, где были построены два дома с пристройками с большим садом. У Яковлевых было много детей, и дочерей прабабушка выдавала замуж за военных в чинах. Так Елизавета Ивановна (мамина мать) была почти на 30 лет моложе своего мужа. Бабушка умерла молодой от дифтерии в Тифлисе, куда они с мужем и детьми собирались переезжать в 1889 г. Оставшись с 4-мя детьми Иван Зурабович вернулся в Темир-Хан-Шуру и отдал младших дочерей Клавдию (2,5 года) и Елену (2,5 месяцев) на воспитание в семью Яковлевых. Старшие брат Георгий и сестра Нина в те годы жили с отцом. Умер И.З. Гогоберидзе, когда маме было 5 лет, он имел много ранений, и они ускорили его уход из жизни в возрасте 62 лет. Похоронен он на Шуринском русском кладбище, на его могиле был металлический крест с лавровым венком.

Елена Михайловна Масальская (Лейла Ханум Джафарова) – старшая дочь М. Джафарова. 15 января 1950 г.

Мама и ее сестра Клавдия были определены за государственный счет в Тамбовский Александринский институт благородных девиц. Сначала был предложен Смольный институт, но родные считали, что Тамбов ближе к югу и послали сестер туда. Помимо полного обеспечения в учебном пансионе мама и ее сестра ежемесячно получали пособие в размере 90 руб., которое перечислялось на их счет. Родные со стороны мамы не были расположены к браку с мусульманином, хотя в их доме к инородцам относились благосклонно и дружелюбно. Но дружба и брак знака равенства не имели. Отец, отчаявшись получить согласие на брак, решился на дерзкий поступок. Пригласив маму прокатиться по городу, он привез ее в свой дом и поставил конвой для ее охраны. Темир-Хан-Шура город небольшой и слух об этом событии дошел до дома Тарковских, с которыми маму связывали самые близкие отношения. Нух Бек Тарковский был недоволен такой ситуацией, считая двусмысленным это положение. Он приехал к дому, где была мама и, высказав свое недовольство отцу, вывел ее, укрыв от любопытных взглядов своей буркой, он был крупным мужчиной, и мама без труда там поместилась. Замужество мамы, как православной с мусульманином было запрещено, поэтому ей пришлось принимать лютеранскую веру. Разрешение на переход в лютеранскую веру нужно было испрашивать в Тифлисе у вышестоящего духовного лица, который всячески препятствовал этому. Отец мой, окончивший Темир-Хан-Шуринское реальное училище и Елисаветградское военное училище был в офицерском звании, был верующим мусульманином, но считал брак по любви естественным. Его отец Джафар Хаджи благосклонно отнесся к решению сына, и когда мама приехала в Кудали, встретил ее радушно, женская часть рода была более консервативна.

Джафар Хаджи после окончания Кавказской войны был на царской службе в чине прапорщика и других должностях, был грамотен, знал арабский язык. Участвуя на стороне Шамиля в течение нескольких лет, потеряв за эти годы многих близких, когда закончилась эта война, и Шамиль сдался, то дедушка также понял бессмысленность кровопролития и стал честно служить царской России на пользу своему народу, что завещал и сыновьям.

Дедушка был правоверным мусульманином. Ходил в Мекку, носил белую чалму. Его сыновья Магомед (мой отец), Магомед Ага, Гази Магома, Шапи и Наби все учились в Темир-Хан-Шуринском реальном училище, которое давало хорошую грамотность и воспитанность. Письма моего отца, почерк и стиль могут служить доказательством сказанного мною. Хотела бы отметить также, что в те времена среди людей того Общества, к которому принадлежали мои родители, не было никакой межнациональной розни, не было и никаких нападений со стороны горцев на русских.

Дом маминых родных на Апшеронской улице находился вблизи гор, и это не было опасным. Мама и сестра Клавдия Ивановна выезжали верхом в окрестности на прогулки со своими друзьями, и я не слышала, чтобы в их рассказах говорилось о какой–либо угрозе со стороны местного населения. Близкими друзьями мамы и отца были Тарковские, Вольские, внучка Казаналипова, Исмаиловы. Многие из их друзей уехали за границу. Отцу также представлялась возможность уехать с англичанами, полковник Роуландсон имел назначение в Индию и предлагал отцу там должность военного советника, на что тот ответил отказом. Он считал невозможным для себя уехать с Родины в трудные для нее времена. Ему представлялось, что гражданская война скоро закончится, и жизнь народа изменится к лучшему.

Смирившись со сложившимися обстоятельствами и оказавшись в Москве, родители жили заботами о детях и работой, которая давала возможность выживать. Мои старшие брат и сестра родились в Гродекове, где отец служил офицером в 1-м Нерчинском полку Забайкальского Казачьего войска. Брат родился в марте 1912 г., его назвали Аслан Гиреем, а сестра – в ноябре 1913 г., ей дали имя Лейла Ханум. В их свидетельствах о рождении не было указано вероисповедание, они должны были сами определить свое вероисповедание при совершеннолетии. Но их совершеннолетие совпало со временем, когда вне религии оказалась вся Россия, именовавшаяся уже Советским Союзом. На их долю выпали трудные годы, после окончания 8 классов они не могли продолжить образование, т.к. не принадлежали к рабоче-крестьянскому сословию. Дав детям национальные имена, в семье их называли по-своему. Брата звали Жоржиком, а сестру Лялей. Хотела бы заметить, что и в семье Тарковских девочек называли: Эльмиру–Герой, а вторую Надей.

Позднее, когда сестра и брат стали работать и их стали называть по имени отчеству, то у брата в паспорте было два имени: Георгий Михайлович и в скобках «Аслан-Гирей», у сестры также – Елена Михайловна («Лейла-Ханум»).

Сестра работала на московском городском телеграфе, вышла замуж за инженера-строителя Масальского Анатолия Александровича в 1934 г. Ее муж добровольно ушел на фронт в Великую Отечественную войну, был сапером и погиб на Калининском фронте в 1943 г. Сестра умерла в 1995 г. в Махачкале, где и похоронена.

Брат после войны работал тренером по конному спорту в одной из конноспортивных школ Москвы, затем переехал в Ереван, где был тренером Армянской сборной по конному спорту. За подготовку к Олимпийским играм по конному спорту Игоря Новикова, неоднократного чемпиона мира по современному пятиборью (1957-1962 гг.) брат получил звание «Заслуженный тренер СССР». Умер в 1982 г. в Ереване, похоронен там же.

Райханат (сестра М. Джафарова) с внучкой.

Брат и сестра во времена своей молодости пережили много трудностей, как дети из семьи «бывших», на их глазах было много обысков в доме.

По рассказам при обысках переворачивали все верх дном и отбирали, все, что попадалось под руку. У отца были офицерские награды, наиболее ценными были Георгиевский солдатский крест за участие в войне с японцами в 1905 г., в германскую кампанию 1914-1916 гг. он был награжден золотым Георгиевским крестом на оружие и офицерским Георгиевским крестом: все было отобрано. Сестра рассказывала, что во время одного обыска кто-то из обыскивающих нащупал в матраце бумаги и с горящими от радости глазами вытащил пачку писем, которые сестра получала от поклонников и прятала от мамы и брата, т.к. нравы в семье были строгие.

Один из обысков с реквизицией помню и я. Это было в Буйнакске, где я жила в доме Яковлевых в 1931–1932 гг. Были изъяты все золотые и серебряные вещи, вплоть до икон со стены и даже маленькая серебряная ложечка, которой я мешала сахар в чае во время обыска. Вероятно тогда же были изъяты и ордена дедушки генерала Ивана Зурабовича Гогоберидзе. Один из орденов, пожалованный ему персидским шахом орден «Льва и Солнца» я запомнила. Это был лежащий лев на фоне голубого небосвода и восходящего из-за горизонта солнца. Брат по делам своей работы в Армении был в командировке в Тегеране во времена правления шаха Реза Пехлеви и сказал, что если бы у него был этот орден, то он был бы принят шахом.

Эльмира Магомедовна Анурова (Джафарова).

В трудные времена после ареста отца, нашей семье помогала мамина сестра Клавдия Ивановна Гогоберидзе, которая вторым браком была замужем за Курочкиным Петром Дмитриевичем. П.Д. Курочкин был ответственным партийным работником Дагестана, в течение многих лет был Секретарем Президиума Верховного Совета ДАССР. Он, безусловно, рисковал своей работой, будучи в близких родственных отношениях с семьей М. Джафарова. Во время войны 1941-1945 гг. мы с сестрой и ее дочерью жили в семье П.Д. Курочкина на его иждивении, и еще отправляли посылки с оказией в Москву маме, которая все военные годы там жила и работала. Материальная и моральная поддержка маминой сестры и ее мужа помогали нам жить, мне получить высшее образование. Мама умерла в Москве в 1958 г., но ее прах захоронен на махачкалинском кладбище, где в одной ограде захоронена ее сестра К.И. Гогоберидзе, сестра их матери Ю.И. Яковлева и П.Д. Курочкин.

Светлана Георгиевна Джафарова (дочь Аслан Гирея, внучка М.Джафарова) – историк искусства, научный сотрудник Российского института культурологии Министерства культуры РФ.

Моя жизнь сложилась лучше, чем у старших брата и сестры. Я получила высшее медицинское образование, окончив 1-й Московский ордена Ленина медицинский институт по специальности «гигиеническое дело». Работала в Министерствах здравоохранения РСФСР и СССР, была на хорошем счету, награждалась грамотами и медалями, ветеран труда. Правда, когда я писала автобиографии, то, упоминая об отце, ограничивалась датой смерти.

К сожалению, когда по своей работе в 1966 г. я должна была ехать в ФРГ, я написала подробнее, и меня сняли с командировки за 3 дня до выезда. Также не выпустили меня с мужем в Австрию, куда он должен был ехать на длительную работу по линии министерства внешней торговли СССР в 1965 г.

Ханыш Нариманова (Казаналипова).

В 1970 г. нас выпустили в Чехословакию, где муж работал в Торгпредстве СССР в ЧССР, в 1977 г. муж работал в Торгпредстве ПНР и я была с ним. В 1978 г. он умер в Варшаве. После его смерти я вернулась в Москву и работала до 1993 г. в ЦК Профсоюза медицинских работников, где занималась вопросами организации здравоохранения в стране. Была членом КПСС, и не стесняюсь этого, т.к. первичные партийные организации Министерства здравоохранения СССР и ЦК профсоюза медицинских работников, где я состояла на учете, занимались вопросами улучшения организации работы учреждений здравоохранения, и ничего плохого не делали, не жгла и не рвала свой партийный билет перед чужими глазами, считая это некрасивым. Я благодарна маме, за то, что она не воспитывала во мне чувства неприязни к окружающему, к власти. У нее были свои чувства горечи от потерь, она состарилась не по возрасту, но была доброжелательна и воздержана, никогда не повышала голос и ни с кем не ссорилась.

Отец, как я уже писала, не был фанатичным мусульманином, но читал и знал Коран (его Коран я отдала своему двоюродному брату Б.М. Пиртузилову), верил в Аллаха и предопределенность Судьбы. Мама также была верующей, переход в лютеранскую веру дал ей возможность вступить в брак по любви, но по воспитанию и состоянию души она оставалась православной.

Однажды в Москве, мама сказала отцу, что давно не была в храме и хочет пойти в находившуюся рядом церковь. Отец вошел вместе с ней и стал рассматривать иконы. Подойдя к молящейся маме, он подвел ее к иконе Николая Чудотворца и сказал, что видел святого во сне, когда скрывался в горах от большевиков. По его словам «этот старик предупредил его о том, что его местонахождение выдано, и он ушел оттуда. В те времена отца искали в горах и, придя в дом дедушки в ауле Кудали, осматривали все углы, в том числе, заглянули и под кровать». Джафар Хаджи был возмущен таким предположением и сказал, что если бы его сын прятался под кроватью, он бы его убил. Может быть это жестоко, но это мужественно и для людей того склада было жизненной позицией. Когда мой старший брат как-то поздно пришел домой, (квартира находилась у Белорусского вокзала, и в 20-е годы там было много беспризорников и дурных компаний) отец сказал: «Если ты, Жоржик, попадешь в дурную компанию, совершишь  недостойный поступок и, будучи виновным, будешь привлечен к ответственности, то суд над тобой совершу я сам, позора не перенесу». Мне это понятно и я эту позицию ценю. Оправдания недостойного поведения даже близких людей ведет к разложению личностей.

В доме никогда не велись разговоры на политические темы. Мама была вырвана революцией из семьи и своей среды. Она говорила, что ей было особенно грустно в рождественские и другие праздники, когда в эти дни в Темир-Хан-Шуре собирались родные и близкие. С семьей Тарковских у мамы и отца была теплая дружба, и когда я родилась в 1927 г., мне дали имя Эльмира, в память об одной из их дочерей. Как я узнала уже теперь из публикации в журнале «Ахульго» Гулюша Тарковская, жена Нух Бека, умерла в Швейцарии в 1958 г., в этот же год умерла в Москве Елена Ивановна Джафарова. Старшая сестра мамы Нина Ивановна была замужем за французским офицером Этьеном Брюно и во время революции уехала с ним и с сыновьями Борисом и Юрием за границу, и связь была прервана. В 90-х годах в газете «Куранты» была опубликована заметка «Добро пожаловать, господа антисоветчики» и был приведен перечень фамилий, которым было отказано в визе для въезда в СССР. Среди этих фамилий был Брюно, Бруно, Брюнот Георг, Юрий, Джордж Борисович, родившийся в 1935 г. в США. Я предположила, что это мог быть сын моего двоюродного брата, но найти его местожительства мне не удалось. Родные со стороны отца, жившие в ауле Кудали, не поддерживали после ареста отца с нами связь, т. к. все мужчины были арестованы и все выживали, как могли.

И только в 50-60 гг. я встретилась со своим двоюродным братом Баширом Магомаевичем Пиртузиловым, с ним и его семьей у меня сложились хорошие родственные отношения. Я ему благодарна за его настойчивость в деле реабилитации его дяди и моего отца Магомеда Джафарова. Отец, как и многие люди того времени, был уничтожен с ярлыком «враг народа», тогда как ничего во вред народу им не было сделано. И я, и мой старший брат, и сестра, когда вспоминали времена репрессий, жалели всех безвинно пострадавших, которых миллионы. Отец принял смерть в 54 года, но можно сказать, что ему повезло, над ним не издевались и не унижали его достоинства. А его близкие друзья Муслим Атаев и Гамид Далгат, воевавшие на стороне большевиков и награжденные советской властью боевыми орденами, погибли в 1937 г. мученической смертью.

Наверное, эта привычка сравнения с худшим мне передалась от отца. Он в своих письмах из тюрьмы писал маме, брату и сестре, чтобы они не сетовали на Судьбу и помнили, что многие страдают больше. Это относилось и к выселению семьи из отдельной квартиры на Поварской, и к переселению в коммунальную квартиру на Новой Божедомке (ул. Достоевского). Я прожила в этой квартире более 30 лет и благодарна соседям, что в те трудные времена они не были доносчиками и не посягали на нашу жилплощадь. Теперь это звучит странно, а тогда в каждой комнате жили семьи по 3-4 человека, а мы имели 2 комнаты. Но так жило большинство населения Советского Союза и тем более Москвы. Жизнь в Москве в те годы была трудной, но и тогда помогало выживать общение с друзьями. Среди друзей я помню особенно четко Ханыш Нариманову (урожденную Казаналипову). Она была маминой подругой еще по Шуре. Воспитывалась она в доме своего деда Асельдера Казаналипова в С.-Петербурге. С ее слов я знаю о последних часах жизни Махача Дахадаева, которого под конвоем привели в аул Нижний Дженгутай, где был дом Казаналиповых. По ее словам Дахадаев с конвойными повздорили на этнической почве, и в порыве гнева те его самовольно застрелили. Насколько это верно, теперь судить трудно.

Дахадаев учился в С.-Петербурге как стипендиат Казаналипова и часто бывал у них в доме. Судьба внучки Казаналипова была трудной. Она вышла замуж за большевика Нариманова Сурена Николаевича, очень образованного интеллигентного человека, наперекор воле семьи. Сбежав из дома, Ханыш уехала в Москву, где Нариманов работал в аппарате ЦИКа. В 1922–1923 гг. Казаналипов с семьей уезжал в Турцию и приехал в Москву за визой. Он с отцом Ханыш пришли к ней в квартиру на Никитскую улицу, когда она была одна, и дед настаивал на ее отъезде с ним в Турцию. Получив отрицательный ответ, Асельдер выстрелил во внучку, но та, потеряв сознание, упала со стула до его выстрела: убивать внучку дед не хотел, и ушел с сыном.

В 1937 г. Нариманов был арестован, но вскоре отпущен, т. к. был болен туберкулезом. В этот год проходили выборы в Верховный Совет СССР, и Сурен Николаевич, будучи юристом и правоведом, пошел выяснить, имеет ли он право выбирать, но был повторно арестован, осужден и умер в тюрьме. Его сын в то время заканчивал 10 классов, учился в школе с детьми высокопоставленных деятелей, и был вынужден отказаться от отца для возможности вступить в комсомол и поступить в высшее военное мореходное училище в Ленинграде. С матерью у него были холодные отношения, будучи полковником подводного флота, он, вероятно, не хотел помогать матери. Я довольно часто бывала в доме Ханыш с мамой, а потом и одна. Внучка Казаналипова жила очень трудно материально, ей помогали друзья и соседи по квартире, т. к. она не выходила из дома. В годы «оттепели» у нее появились планы найти родственников в Турции, но они остались неосуществленными. Умерла Ханыш Нариманова (Казаналипова) в Москве в 1964 году. Сын после ее смерти отдал мне ее детский портрет петербургских времен, репродукция с которого приведена в данном издании.

Приведены в книге и другие фотографии из семейного альбома. Они характеризуют в определенной мере те времена: другое выражение лиц, манера письма и одежда.

Выражаю искреннюю признательность Хаджи Мураду Доного за его интерес, проявленный к судьбе моего отца. Его компетентность и профессионализм помогут более документировано и объективно представить все имеющиеся материалы.

Мне жаль, что судьба моих родителей сложилась для них так горько. Но и судьба страны была тоже нелегка. Принимая все, как есть, самое основное – это честь и достоинство, что было основой семьи и, насколько мне удавалось, я этому следовала.

Э.М. Анурова (Джафарова)

август 2001 г.

Реабилитация

Министерство юстиции

Новосибирский областной суд

630104 г. Новосибирск, Писарева, 35

Пиртузилову Б.М.

телефон 21-17-72

Дагестанская АССР,

5.03.80 1с/80 г.

г. Махачкала, ул. Советская, 6, кв. 20

Справка

Постановлением президиума Новосибирского областного суда от 29 февраля 1980 года постановление тройки УНКВД Новосибирской области от 28 октября 1937 года в отношении ДЖАФАРОВА Магомета, 1875 года рождения отменено, дело производством прекращено.

Джафаров Магомет по данному делу реабилитирован

И. О. председателя суда В.Т. Илларионов

***

Прокуратура Российской федерации

Прокуратура Республики Дагестан

367000 г. Махачкала

ул. 26 Бакинских комиссаров, 84

22. 07. 95 г. № 13–139ж–95

Справка о реабилитации

Гр-н Джафаров Магомед

Год и место рождения: с. Кудали Гунибского района

Место жительства до ареста: г. Москва Место работы и должность (род занятий до ареста): коневод.

Когда и каким органом осужден (репрессирован): Арестован 17. 03. 33 г. Осужден 13. 11. 33 Тройкой при ПП ОГПУ СКК и ДССР и 28. 10. 37 Тройкой НКВД Новосибирской области.

Квалификация содеянного и мера наказания (основная и дополнительная) по ст. 58–2 УК РСФСР к 10 годам ИТЛ. Реабилитирован 30. 11. 79 Верховным судом ДАССР. Повторно по ст. 58–10 УК к расстрелу.

На основании ст. 3 п. А и ст. 5 п.А Закона РСФСР «О реабилитации жертв политических репрессий» от 18 октября 1991 г. Гр-н Джафаров Магомед реабилитирован.

Заместитель прокурора Республики Дагестан

Старший советник юстиции Х.О. Алиев

***

Министерство юстиции РСФСР Новосибирский областной суд

630104 г. Новосибирск, Писарева, 35.

Телефон 21–17–72

123557, г. Москва,

05. 05. 93 № 02–93

Б. Тишинский пер.,

40 корпус 2, кв. 120

Ануровой Э.М.

Постановлением президиума Новосибирского областного суда от 29 февраля 1980 года постановление тройки УНКВД по Новосибирской области от 28 октября 1937 года в отношении ДЖАФАРОВА Магомеда, осужденного по ст. 58–2 УК РСФСР, к 10 годам лишения свободы, отменено, и дело производством прекращено за отсутствием в его действиях состава преступления.

Гр-н Джафаров по настоящему делу реабилитирован

Председатель областного суда В.А. Курочкин

***

Постановление

Президиума верховного суда

Дагестанской АССР

30 ноября 1979 года г. Махачкала

Президиум Верховного суда Дагестанской АССР в составе: Председательствующего – Билалова Л.М. Членов Президиума – Гусейновой Х.К., Саидова С.М., Архиповой Е.И., Тельпизова П.Ф. и Хадирбековой Э.Х.

Content

Полковник Магомед Джафаров
(Сборник материалов)
Ответственный редактор
Хаджи Мурад Доного

От составителей

Введение

Судьба

Биографический очерк

Архивные документы

Послужной список

Магомед Джафаров на военной службе

Гогоберидзе Иван Зурабович

Свидетельство Гогоберидзе Елены Ивановны

Постановление

Автобиография Магомета (Магомеда) Джафарова

Мемуары полковника Джафарова

Приезд в Дагестан и встреча С Д. Коркмасовым

В Шуре. Ужин у Адильгирея

В Темир–Хан–Шуре. Борьба между Махачом и Гайдаровым

В Темир–Хан–Шуре. Главные борющиеся силы

В Темир–Хан– Шуре. Главные борющиеся силы. Узун Хаджи

Главные борющиеся силы. Узун Хаджи и революция

Главные борющиеся силы. Узун Хаджи и Нажмуддин Гоцинский

Главные борющиеся силы. Узун Хаджи и социалистическая группа

Главные борющиеся силы. Узун Хаджи и турки

Главные борющиеся силы. Джамиат уль–исламие

Главные борющиеся силы. Милликомитет

Главные борющиеся силы. Офицерство и дагестанский конный полк

Главные борющиеся силы. Нажмуддин Гоцинский

Главные борющиеся силы. Нажмуддин и революция

Главные борющиеся силы. Нажмуддин и дагестанская действительность

Главные борющиеся силы. Нажмуддин и Абу Муслим Атаев

Главные борющиеся силы. Нажмуддин и духовенство

Главные борющиеся силы. Нажмуддин и офицерство

Главные борющиеся силы. Нажмуддин и турки

Главные борющиеся силы. Узун Хаджи и Хасавюрт

Гражданская война. Первое наступление имама на Шуру

Гражданская война. Вооруженные силы Темир–хан–шуры в момент первого наступления имама

Гражданская война. Нажмуддин и исполком в январе 1918 г

Гражданская война. Отступление имама в январе 1918 г.

Гражданская война. Нажмуддин не сумел использовать обстановку

Гражданская война. Нажмуддин и Али Хаджи

Главные борющиеся Силы. Дагестанская социалистическая группа

Главные борющиеся Силы. Дагестанская социалистическая группа

Гражданская война. После подавления наступления имама

Гражданская война. Бывший генерал–губернатор Дагестана Вольский

Шура и Петровск

Национальная борьба

Разоружение русского артдивизиона в Шуре

Разоружение пехотного полка в Шуре

Организация новых национальных частей

Дагестанская социалистическая группа

Зима в 1917–1918 гг.

Поражение социалистической группы

Ликвидация петровского гарнизона

Отъезд Махача в Баку

Делегация исполкома в Турцию

Поход на Баку

Переговоры с Джапаридзе

Отступление из Баку

Гражданская война. Арест Буйнакского и других

Абдусалам Магомедов

Турки и Бакинская резня

Имам в Петровске

Прибытие генерала Алиханова с отрядом в Шуру

Попытка создания единого фронта

Подготовка к обороне против наступления большевиков

Поражение

Герой поражения

Попытка спасти положение

Отступление из Шуры

Отступление из Шуры. (продолжение)

В горах

Первые попытки организовать борьбу с большевиками

Гунибский съезд

Формирование отряда

На фронте

Исмаил Хаки Бей

Исмаил Хаки Бей. (продолжение)

Исмаил Хаки Бей в Гунибе

Гуниб и Хунзах

Наступление Махача

Операция против Махача

Операция против Махача. (продолжение)

Бой на Гирей–Авлаке

Второй бой у Гирей–Авлака

На Араканском фронте

На Дженгутаевском фронте

Внутренняя борьба в аварском отряде

Судьба араканского фронта

Идеологическая путаница

Мы продвигаемся к ишкартам

На араканском фронте

Осложнения в конном полку

Гражданская война волнения в первом дагестанском полку

Гражданская война. Волнения в Нижнем Казанище

Гражданская война. Убийство Махача Дахадаева

Перед занятием Шуры

Поездка к Бичерахову

Нух – диктатор Дагестана

В занятом нами городе

Первые дни в Шуре

Разрыв с Нухом

Наступление турок на Шуру

Наступление турок на Шуру. (продолжение)

В плену у турок

Юсуф Иззет Паша

Часть вторая

Турки в Дагестане. Турецкие эмиссары

Турецкие эмиссары. (продолжение)

Турецкие эмиссары

Великое разочарование

Враги

Турки и русское офицерство

После взятия Петровска

Карательные экспедиции в Унцукуле

Мобилизация

Туркизация школы

Уход турок из Дагестана

Исполнительный комитет при турках

Шейх Гасан

Исполком и диктатура Тарковского

Горское правительство

После ухода турок

Горское правительство. (продолжение)

Мое отношение к горскому правительству

Мое отношение к горскому правительству. (продолжение)

Поездка в Чечню

В Чечне

Добровольческая армия

Добровольческая армия.(продолжение)

Банкет нефтепромышленников

Новые попытки добровольцев

Борьба с добровольцами

Наше поражение

Англичане

Англичане. (продолжение)

Гражданская война Арест и освобождение Хизроева

Приложение

Докладная полковника Магомеда Джафарова

На гражданской службе

Письма из заключения

Письмо–заявление сына полковника Джафарова Аслан–Гирея Джафарова на имя председателя верховного совета дасср Даниялова а.д. о реабилитации своего отца

Воспоминания Эльмиры Магомедовны Джафаровой–Ануровой – младшей дочери полковника Джафарова

Реабилитация