Москвитин Валерий Андреевич

Багаев лог

В. А. Москвитин

Багаев лог

Багаев лог

1

Багаев лог — это глубокая лощина, протянувшаяся вдоль Якутского тракта с юга на север на три десятка километров. Если спуститься от тракта и пересечь лощину поперек в любом из тех мест, где это позволяет сделать болото, вплотную примыкающее к тракту, то через шесть-восемь километров неизбежно упрешься в озеро Шантой, прозрачно-зеленоватые воды которого ограничивают лощину с востока. С севера и юга выходы из лощины сторожат две величественные горы (местные жители называют их гольцы), лысые вершины которых видно из любой точки Багаева лога. С противоположных от лощины сторон, там, где кончается граница лесов, мхов и лишайников, гольцы покрыты сплошными щебенчатыми россыпями, из-за которых путь к их вершинам практически недоступен. И вряд ли нога человека достигала этих вершин. Может быть, именно поэтому гольцы называются Братья святые. Из северной части озера Шантой вытекает речушка Канцыгайка, которая, причудливо извиваясь в каменистых берегах, упирается в подножие северного Брата святого, а затем резко поворачивает на юг и разрезает Багаев лог пополам по всей его длине.

Там, где Канцыгайка делает петлю, избегая встречи с хмурым гольцом, раскинулось старинное сибирское селение Седово. Его пятистенные дома весело сбегают от возвышенности к озеру, приветливо поблескивая широкими окнами. В трех десятках километров от Седова, у подножия южного Брата святого, расположилось другое старинное село — Копытово. В противоположность первому оно, наоборот, отходит от озера и жмется к границе лесов. Рубленные из вековых лиственниц добротные большие дома и многочисленные амбары прячутся за высокими, неприступными, сложенными из цельных бревен заборами. Если в Седове дома веселы и гостеприимны, то в Копытове неприветливы и хмуры. Окна в них небольшие, узкие, похожие на бойницы приготовившейся к осаде крепости. Два села как два человека, противоположных по внешнему виду и складу характера: один — задорный, щедрый, с душой нараспашку, другой — угрюмый, прижимистый, себе на уме.

Когда-то, в конце прошлого века, через Копытово проходила большая таежная тропа, которая, огибая южного Брата святого, уходила на северо-восток, тянулась вдоль Приморского и Байкальского хребтов на многие сотни километров и терялась в истоках рек Северо-Байкальского нагорья. Кто только не топтал эту таежную «большую дорогу»! Бродяги и охотники, старатели и каторжники, исследователи и купцы. Много тайн хранит она, много взяла жизней. На этой тропе люди гибли от голода и холода, от равнодушия своих собратьев, от лютого зверя, а то и от пули, кистеня или острого топора: нередко случалось, что разбойный сибирский мужичок зарился на золотишко идущего с севера прижимистого старателя или удачливого купца. Много костей белеет в густой таежной траве, а еще больше их зарыто в земле вдоль тропы...

Времена изменились. Сразу после революции на тропе перестали попадаться каторжники и бродяги, затем исчезли и купцы, вслед за ними — спиртоносы и старатели. С постройкой Якутского тракта и открытием регулярного судоходства на Лене тропа эта осталась в пользовании лишь геологов и охотников, да и те предпочитают так называемую малую авиацию.

2

На таежных хребтах уже лежал снег. Стояла глубокая осень голодного и тяжелого сорок шестого года. По раскисшей проселочной дороге худая лошаденка тянула разбитую телегу, на которой сидел небольшой сухонький старичок. Казалось, он дремал, склонив голову на грудь, но, когда лошадь останавливалась и телега переставала скрипеть, старичок моментально вскидывал голову, дергал вожжи и неожиданно звонким голосом кричал:

— Но, милая-а-а!

Снова раздавался скрип телеги, возница опускал голову на грудь и погружался в свои невеселые думы.

Проскрипев по улицам районного центра, телега остановилась у небольшого деревянного дома, на фасаде которого выделялась вывеска: зеленый фон, на нем коричневый герб и мелкие печатные буквы: «Прокуратура Союза ССР», а ниже покрупнее: «Прокурор К-ского района».

Старичок проворно соскочил с телеги, привязал лошаденку к воротам и засеменил к высокому крыльцу.

Прокурор Степан Филиппович Рылов неохотно поднял голову от бумаг на столе и посмотрел на посетителя, пытаясь вспомнить, не встречал ли он его раньше. Перед ним стоял шустрый на вид старичок с худым, но румяным лицом, живыми ясно-голубыми, как у младенца, глазами, белой бородкой клинышком. Не ожидая приглашения, он легко опустился на стул и начал без предисловий:

— Ищите моего Николая!

Рылов недоуменно рассматривал странного посетителя. Прокурор был под впечатлением приятной вести: он дочитал сообщение из области о том, что вскоре в прокуратуру будет направлен следователь. «А то я и жнец, и чтец, и на дуде игрец», — горько думал Степан Филиппович, имея в виду те многообразные и часто непосильные обязанности, которые лежали на нем в трудные военные годы. А за день до этого сообщения он узнал от начальника райотдела милиции Татаринова не менее приятную новость: в район приезжает новый оперуполномоченный «угро» — демобилизованный фронтовик Федор Иванович Чернов, который после войны работал на Дальнем Востоке.

— Какого Николая? — наконец спросил Рылов.

— Петренко, сына моего.

— Давайте уж, отец, по порядку. Как ваша фамилия?

— Добрушин.

— А Петренко ваш сын?

— И нет, и да, — замялся старичок. — Вообще-то мы со старухой считаем его сыном, да и он нас батькой и маткой кликал...

Старик начал рассказывать. Прокурор слушал и все глубже вникал в эту житейскую историю.

Года за два до конца войны в село Манзурка приехал молодой, почти еще подросток, тракторист, бывший детдомовец Николай Петренко. На квартиру его определили к бездетным старикам Добрушиным. У них он прижился и стал им все равно что родным. От них он и уехал на Крайний Север, на строительство. Оттуда писал старикам письма и обещал после войны вернуться к ним.

Летом этого года Николай Петренко приехал к Добрушиным. Высокий, косая сажень в плечах, веселый, уверенный в себе и в будущем, он очень обрадовал стариков. Николай рассказал, что все это время работал на строительстве шахты на Чукотке. Возвращаясь к Добрушиным, он сначала заехал в село Копытово к своему дружку Алексею Копытову, который пригласил его погостить. Алексей предложил ему насовсем остаться в Копытове, но Николай захотел проведать Добрушиных. Все вещи он оставил у Алексея, так как точно еще не решил, будет ли перебираться на постоянное жительство в Манзурку. Дня через четыре Петренко согласился с уговорами стариков, просивших его остаться навсегда у них, и стал собираться за вещами в Копытово. Перед отъездом он заявил, что вернется дней через пять-шесть.

— Опять сяду на трактор, — сказал Николай на прощанье. — А к зиме приведу вам невестку.

— Присмотрел уже по душе, Коленька? — ласково спросила у него старушка.

— Присмотрел, мама, — улыбнулся Николай.

Обнимая сына на прощанье, Добрушин смахнул непрошенно набежавшую слезу:

— Век не мечтал об этаком. Одел ты меня, как генерала, в кожанку и сапоги хромовые.

— Что вещи? — улыбнулся Николай. — Они не главное. Хотя, если разобраться, тебе давно пора скинуть свой полушубок да зашитые ичиги, ты заслужил это. Вот приеду совсем и в деревне людям поможем. Есть у меня кое-что из одежонки.

— Правда твоя, что вещи? Сам, главное, приезжай! — махнул рукой старик.

С тех пор прошло больше четырех месяцев, но Петренко в село к Добрушиным так и не вернулся. «Как в воду канул», — говорили старики. Сначала они думали, что Николай загулял в Копытове, потом предположили, что передумал ехать к ним, к тому же он говорил, что приглядел где-то невесту. С нетерпением они ждали от Николая каких-нибудь вестей, но время шло, а вести не приходили. Николай загадочно молчал...

Прокурор заверил Добрушина, что постарается выяснить в Копытове, куда уехал Петренко. Старичок с уважением поклонился и быстро вышел из кабинета.

Дела не давали Рылову покоя ни днем, ни ночью. Время было тяжелое, смутное. Людей не хватало, нераскрытые преступления ждали своей очереди, требующие срочного рассмотрения бумаги заполняли сейф. В водовороте этих дел Рылов все же не забыл поинтересоваться судьбой Петренко. На запрос прокуратуры председатель Седовского сельского Совета сообщила, что Петренко Николай Павлович, по свидетельству очевидцев, в середине лета уехал из Копытова и направился в К. — районный центр. Прокурор позвонил в паспортный стол и выяснил, что в районном центре Петренко не прописался. «Значит, выехал за пределы района, раздумал оставаться у стариков, — с сожалением подумал Степан Филиппович. — Все же надо проверить обстоятельства на месте. Поручу-ка я это дело новому сотруднику. Но сначала посоветуюсь с начальником райотдела милиции».

3

Федор Чернов мерз на пронизывающем осеннем ветру и с нетерпением поглядывал на дорогу. Уже третий час он стоял на окраине областного центра в надежде поймать попутный транспорт до К., куда его направили на службу в милицию. Часа два назад мимо него, разбрызгивая грязь, прогрохотал грузовик, но шофер даже не удостоил взглядом человека в поношенном драповом пальто, стоящего на обочине с поднятой рукой. Федор в душе обругал водителя, а заодно и себя: послушался сестру и переоделся в довоенное штатское, которое она с трудом сохранила для него. С одной стороны, не хотелось обижать сестру, а с другой — был бы в солдатской форме, шофер наверняка остановился бы: фронтовиков везде встречают радушно.

Из-за крайних деревянных домов неожиданно блеснул слабенький луч автомобильного прожектора, а затем раздался надтреснутый звук мотора. Вскоре Чернов разглядел полуторку и, схватив с земли небольшой чемоданчик, выскочил на проезжую часть дороги. Когда он разместился в кабине трудяги «АМО», водитель заверил его, что к вечеру следующего дня они будут в К.

Действительно, через сутки Федор входил в райотдел милиции. Постучав в дверь, он, четко, по-военному чеканя шаг, вошел в кабинет Татаринова, молодцевато щелкнул каблуками и уже собрался представиться по всей форме, но начальник опередил его. Из-за стола поднялся высокий лысый мужчина с удлиненным, изрезанным морщинами лицом, с внимательными серыми глазами. Чернов увидел у него на погонах четыре звездочки и сразу же вспомнил напутственные слова начальника управления: «Капитан Виктор Афанасьевич Татаринов, под началом которого вы будете трудиться, исключительно честный и бескорыстный человек, добросовестный работник. Правда, он вспыльчив, но быстро отходит. У него богатый опыт нашей работы, прислушивайтесь к его советам. Не гнушайтесь также советами местного прокурора. Этот в своем деле большой тактик и умница, а вам наверняка придется выполнять и следственные действия...»

— Если я не ошибаюсь, передо мной Федор Иванович Чернов, — просто сказал капитан и с чувством пожал Федору руку. — Поздравляю с прибытием в наш таежный край.

4

...Уже второй месяц Чернов занимался раскрытием преступлений. Татаринов и Рылов упорно учили Федора этому искусству, которое давалось ему нелегко. Однако за это время он изучил все формальные стороны ведения расследования: порядок возбуждения уголовного дела, допроса свидетелей, проведения осмотра, обыска, выемки, опознания, предъявления обвинения, окончания следствия, избрания меры пресечения, в том числе и заключения под стражу. Но кроме знания формальностей сотруднику уголовного розыска необходимы и другие, не менее ценные качества: способность устанавливать контакт с любым человеком, умение вызвать человека на откровенный разговор даже тогда, когда он упорно противится такому разговору. Рылов учил Чернова при анализе доказательств отмечать все случайное, казалось бы, не относящееся к делу, строить логическую систему доказательств, которая создавала бы ясную картину события, случившегося за много дней, месяцев или даже лет до момента расследования. Шло время.

Чернов по поручению прокурора уже закончил следствие по нескольким десяткам дел. Рылов и Татаринов были им довольны. Федор работал охотно, не считаясь со временем. Следствие захватывало его, да и обстановка того периода требовала работы с напряжением всех сил.

Ранним утром Чернов уже находился в райотделе, а покидал свой рабочий кабинет поздним вечером, делая в течение дня два перерыва — на обед и ужин. В свободное время — а его за сутки, не считая сна, у Федора было не более двух часов — он продолжал мысленно анализировать материалы расследуемого им в данный момент факта, старался объяснить себе мотивы тех или иных поступков людей, с которыми сталкивался в течение дня. В этих условиях время летело незаметно. Близилась зима тысяча девятьсот сорок седьмого года...

В один из осенних вечеров в небольшой кабинет Федора заглянул Рылов и попросил зайти на второй этаж к начальнику райотдела.

— Вот упорный старик, — такими словами встретил Чернова Татаринов и подал ему письмо — пачку листов, исписанных корявым почерком полуграмотного человека. Письмо начиналось словами: «Найдите Николая Петренко».

— Старик Добрушин обратился с этим заявлением к прокурору области, — начал объяснять ситуацию Рылов, — и прокурор предложил возбудить уголовное дело по факту исчезновения Петренко Николая Павловича. — Рылов помолчал, собираясь с мыслями, а затем продолжил: — Еще в начале осени по моей просьбе председатель сельского Совета проводил поверхностную проверку. Согласно этим данным Петренко около года назад выехал из села Копытово к нам в К., а отсюда — в неизвестном направлении. Тогда же с начальником, — Рылов взглянул на Татаринова, — мы договорились, что детальную проверку поручим тебе. Вот, ознакомься с материалами и наметь план розыска. Я возбуждаю уголовное дело. Потом еще раз подумаем, куда мог исчезнуть Петренко.

Рылов поднялся, давая понять, что разговор окончен.

— Да, постой! — вернул вдруг Чернова от двери Татаринов. Он быстро вышел из-за стола, приблизился к Федору и крепко взял его за плечи. — Совсем забыл поздравить тебя. Сегодня я получил документы: тебе присваивается первое офицерское звание, — Татаринов внимательно посмотрел Федору в глаза, притянул его к себе и обнял, а потом отстранил и слегка подтолкнул к двери: — Ну, успехов тебе.

Когда Федор был уже в коридоре, прокурор крикнул ему вдогонку:

— Прежде чем составлять план, съезди на место.

В тот вечер Чернов направлялся домой в приподнятом настроении, однако не думать о делах все равно не мог. Мысли его возвращались к только что прочитанному заявлению, полному душевной боли, и он дал себе твердое слово раскрыть тайну исчезновения Петренко.

5

— Да ты подумай, что говоришь! — прокурор был явно недоволен. — Чтобы друг, земляк, с которым бок о бок вместе провели несколько лет в нелегком труде, мог поднять руку на своего товарища и лишить его жизни! Нет, нет и еще раз нет! — Рылов с силой хлопнул по столу ладонью. — Ну какие у тебя основания делать такие поспешные выводы?

— Это не поспешные выводы.

— А я говорю, что поспешные, и давай кончим об этом. Для обыска нет оснований, и постановление я тебе утверждать не буду.

— Степан Филиппович, выслушайте меня.

— Не буду слушать, и не проси. От кого, от кого, а от тебя я этого не ожидал. — Рылов с раздражением ткнул в пепельницу папиросу и отвернулся от Федора, давая понять, что больше на эту тему он разговаривать не желает, затем, немного остыв, встал, походил по кабинету и почти спокойно закончил: — Иди подумай, а потом поговорим.

— Я уже все обдумал и продолжаю настаивать на своем.

Рылов вдруг побагровел, но сдержал раздражение:

— Еще раз все взвесь, а я освобожусь — побеседуем.

Часа через полтора он заглянул в кабинет Чернова, уселся верхом на стул напротив стола, за которым тот сидел, руки положил на спинку и на них склонил голову.

— Ну, что там у тебя? Докладывай подробно. А за горячку прости. Сколько подлостей видел-перевидел, а такое в голове не укладывается. Вот и дал волю чувствам.

Федор, волнуясь, торопливо начал рассказывать.

— Да ты не торопись, не горячись, как я, — остановил его Рылов. — Горячность не дружит с логикой. Разберем все по порядку. Прежде всего почему ты считаешь, что Петренко нет в живых? Может, он где-то спокойно поселился, трудится и не ведает о твоих заботах.

— Если бы Петренко был жив, то за это время хоть раз обязательно приехал бы к Добрушиным. А если бы не смог приехать, то наверняка написал бы им. Ведь даже в самые тяжелые дни он писал письма своим старикам, от которых впервые узнал, что такое родительская ласка.

— Ну, а если этот молодой человек, почти не знавший, как ты говоришь, ласки в жизни, женился и поэтому забыл о стариках?

— Нет. Дело в том, что я нашел девушку, которую Петренко полюбил и которая отвечала ему взаимностью. Это Мария Добровольская, учительница начальной школы в Копытове. Когда Николай второй раз приехал в село, они договорились пожениться. Петренко сказал Марии, что вызовет ее попозже письмом в Манзурку, чтобы там сыграть свадьбу. Однако с момента его отъезда не только Добрушины не имеют о нем никаких сведений, но и Добровольская тоже.

— Да-а, — в раздумье протянул прокурор. — В совокупности эти факты действительно дают веские основания предполагать, что Петренко нет в живых. — Он снова задумался, а затем спросил: — Ну, допустим, что Николай погиб и смерть его насильственная. Но причем же здесь Алексей Копытов?

— Не нравятся мне чем-то эти Копытовы, отец и сын, — угрюмо произнес Федор.

— Ну, знаешь, если подозревать людей в совершении преступлений на основании только своего субъективного восприятия, то мы можем залезть бог знает в какие дебри. «Не нравятся» — это твое личное мнение. А как о Копытовых отзываются односельчане?

— Дело в том, что почти все жители этого небольшого села носят фамилию Копытовы, все они близкие или дальние родственники. Большинство из них встречались с Петренко, говорят о нем только хорошее, но когда просишь охарактеризовать отца и сына Копытовых, то они замыкаются и просто-напросто уходят от прямых ответов. У меня создалось впечатление, что все жители села связаны между собой какой-то тайной.

— Ну, это уже работает твое богатое воображение, — иронически заметил прокурор. — А что о Копытовых говорит невеста Петренко, Добровольская?

— Она приехала в деревню два года назад и объективно охарактеризовать отца и сына не может, но говорит, что они какие-то мрачные, нелюдимые и даже злобные.

— Чем это подтверждается?

— Когда Николай с Алексеем приехали в село, у Копытовых была вечеринка с выпивкой и закуской. Марию тоже пригласили. Здесь она и познакомилась с Николаем. Так вот, во время вечеринки Добровольская откровенно залюбовалась Петренко: статный красавец с веселыми голубыми глазами, интересный рассказчик, он невольно притягивал к себе внимание присутствующих, в том числе и Марии. С интересом наблюдая за ним, Добровольская случайно заметила, что Копытов-старший временами останавливал на Петренко какой-то тяжелый, мрачный взгляд. Когда она неожиданно встретилась с ним глазами, то увидела в его взгляде что-то такое, отчего ей стало жутко. Позднее, когда она познакомилась с Николаем ближе, каждый раз при воспоминаниях об этой вечеринке ее охватывал какой-то безотчетный страх за Николая. Она говорит, что и сейчас, когда вспоминает этот взгляд старика Копытова, у нее по телу пробегают мурашки.

— Здесь тоже больше чувств, чем фактов, — сказал Рылов.

— Чувства позволяют человеку познавать окружающую действительность.

Оставив без внимания это замечание, прокурор задал Чернову прямой вопрос:

— Какие у тебя имеются фактические основания подозревать Копытовых в том, что они причастны к исчезновению Петренко, и требовать санкцию на производство у них обыска?

Чернов немного подумал и затем изложил свои доводы:

— У Копытовых Петренко ночевал последнюю ночь, они его и провожали до Якутского тракта, а после этого Петренко никто не видел.

— Нашел ли ты очевидцев, которые могут подтвердить, что Копытовы провожали Петренко?

— Да. Многие жители села видели, что однажды ранним утром (точную дату никто назвать не может) со двора Копытовых выехала телега, на которой лежало несколько чемоданов и вещевой мешок Петренко. На телеге сидел старик Копытов, а Николай с Алексеем неспеша шли за телегой пешком.

— Видел ли кто из жителей, как Копытовы возвратились обратно?

— Нет.

— Почему Добровольская не провожала Петренко?

— Дело в том, что Копытов-младший постоянно грубовато подшучивал над отношениями, установившимися между Николаем и Марией. Поэтому накануне вечером, прощаясь с Марией, Николай попросил, чтобы она его не провожала.

— Значит, Копытовы проводили Петренко до Якутского тракта, где посадили в попутную автомашину, следующую в сторону К.?

— Да, так они утверждают.

— Ты не спрашивал у них, почему Петренко поехал в К., а не в Манзурку?

— Они говорят, что Петренко якобы сначала хотел пожить в К. у какого-то знакомого, а затем уже ехать в Манзурку.

— Тогда нужно искать этого знакомого.

— Все обстоятельства свидетельствуют о том, что такого знакомого, у которого можно было бы остановиться, Петренко в К. не имел. А накануне отъезда он говорил Добровольской, что едет в Манзурку.

— Ну, а если все же был знакомый? — задумчиво спросил Рылов.

— Не было у него такого знакомого! — горячо запротестовал Чернов, выделив два последних слова.

— Не было, не было... Смотри, какой ясновидец нашелся, — иронически заметил прокурор. — Свидетелей, в том числе Копытовых, допрашивал?

— Допрашивал.

— Тогда давай-ка почитаем твои материалы.

Рылов углубился в чтение, и в кабинете наступила долгая, тягучая тишина. Чернов с нетерпением поглядывал на прокурора, но тот не отрывался от бумаг. Сосредоточенно листая страницу за страницей, он морщил лоб и беззвучно шевелил губами. Вдруг лицо Рылова засветилось, морщины на нем расправились, он начал быстро переворачивать страницы в обратную сторону. Найдя нужную строчку, он подчеркнул ее ногтем и торжествующе взглянул на Чернова:

— Эх, молодо-зелено, что же ты о главном-то молчишь? Вот оно, смотри: ни Копытов-младший, ни Копытов-старший ни одного раза не разошлись в описании проводов Петренко и возвращения обратно. Оба подробно и одинаково рассказали о том, как пили воду у моста через Канцыгайку. Ты правильно сделал, что допросил их обо всех мелких деталях. Итак, все эти детали совпадают в рассказе обоих. Вот только факт самого расставания и прощания... Копытов-старший говорит: «Петренко пожал нам руки и прыгнул в кузов машины». Копытов-младший: «Петренко крепко обнял и расцеловал меня, затем отца и прыгнул в кузов». Разница есть?

— Есть, — согласился Чернов.

— О чем это может говорить? — допытывался прокурор.

Чернов не сразу уловил его мысль, а потому промолчал. Прокурор, не дождавшись ответа, сам сделал вывод:

— А это говорит о том, что прощания могло и не быть. Не исключена возможность, что они расстались с Петренко по-иному или вернулись с ним обратно в Копытово. В этих двух протоколах, а вернее, в нескольких строчках скрывается очень важный факт... А ты занялся исследованием одной психологии. В свете этого факта и твои психологические рассуждения приобретают совсем другой смысл. — Прокурор протянул Чернову дело: — Санкцию на обыск я тебе дам, но что ты будешь искать?

— Вещи, документы Петренко.

— А ты хорошо знаешь его вещи?

— Нет, вещи не знаю, но могут быть документы, — неуверенно произнес Федор.

— Если Копытовы причастны к исчезновению Петренко, то документы они хранить не будут, а вещей ты не знаешь. Пока ты разыщешь свидетелей, с которыми Петренко и Алексей Копытов возвращались с Чукотки, и уточнишь, какие у Петренко были вещи, пройдет немало времени, а терять его не следует. Поэтому, производя обыск, ты опиши все вещи, какие будут у Копытовых, и на это же ориентируй понятых, но ничего из имущества не изымай и не передавай никуда на хранение, за исключением предметов, которые будут носить какие-нибудь явные следы убийства. Вообще следы эти ищи упорно и внимательно. Если Копытовы вернулись с Николаем обратно в село, то они могли убить его дома. Поэтому, несмотря на то что с тех пор прошло довольно много времени, тщательно осмотри все стены: нет ли на них замытых брызг крови. При необходимости сделай со стен соскобы. Осмотри детально также все щели в половицах, а если нужно, вскрой половицы: между ними могут быть затеки крови. Что же еще? — Рылов на мгновение задумался и вдруг неожиданно закончил: — Впрочем, на обыск поедем вместе, — и добавил, увидев на лице Чернова улыбку победителя: — Но все это вовсе не значит, что я полностью принимаю твою версию.

6

Чернов устало опустился на мшистый валун и стал в задумчивости осматривать каменистую вершину гольца. Она напоминала неприступную прибрежную скалу, выступающую из глубин океана. Только над такими скалами постоянно кружатся птицы, оглашая окрестности своим гомоном. А здесь такая тишина, что звенит в ушах. Голая вершина расплывчато дрожит в знойном летнем мареве. Все же вид гольца навеял Чернову воспоминания о последних месяцах войны. Однако от этих воспоминаний он быстро отвлекся, так как его волновали дела сегодняшнего дня, которые постоянно не давали ему даже минуты покоя.

Федор был уверен, что Петренко погиб. Хотя он не знал его лично, но думал о его гибели с большой скорбью. Почти его ровесник, как и он, познавший трудности военного времени, Петренко, казалось Федору, был человеком, близким ему по духу. Эти соображения заставляли его вести розыск более упорно, подогревали и без того страстное желание найти причины исчезновения Петренко. Но пока старания были безрезультатны.

Чернов снова и снова вспоминал и анализировал недавние события. Ярко и отчетливо, деталь за деталью перед его мысленным взором вставала картина обыска у Копытовых. На стук в крепкие, из толстых плах ворота долго никто не отзывался, лишь за оградой было слышно беснование свирепого цепного пса, бегавшего вдоль толстой стальной проволоки, протянутой наискось из одного угла двора в другой. Калитка открылась внезапно. По всей вероятности, перед этим нежданных гостей внимательно разглядывали через какую-то потайную щель. По крайней мере «гостям» так показалось.

— Милости просим, — хрипло проговорил Копытов-старший. Его крупная, напоминающая куб голова на крепкой короткой шее, широкий квадратный торс, мощные узловатые руки, твердая грузная походка — все говорило о незаурядной силе. Голову и бо́льшую часть лица покрывала густая и черная, как смоль, поросль, так что видны были только широкий приплюснутый, как у боксера, нос и черные блестящие глаза. Копытов-младший по внешнему облику представлял собой слегка уменьшенную копию отца, только на его крупном неулыбчивом лице не было бороды и усов.

В доме пришедших встретила дородная старуха, которая, засуетившись, начала накрывать на стол.

— Ты свои черепки оставь, власть пришла по делу, — цыкнул на нее, как на собаку, старик, и она молча уселась у стола, покорно опустив руки на колени.

«Домостроевские порядки», — усмехнулся про себя Чернов.

В просторном пятистенном доме из шести комнат и кухни была идеальная чистота.

— Обыск делать будете? — спокойно спросил Копытов-старший.

— А почему вы так решили? — поинтересовался прокурор.

— Да еще моего деда и отца часто жандармы навещали, старая власть тоже порядок любила, — скривился Копытов.

— Что же они искали?

— Да всякое, — ответил Копытов неопределенно.

— Вы что же, любую власть отрицаете? — спросил прокурор.

— А зачем она? — пожал плечами Копытов. — Каждый сам себя защищать должон.

Во время обыска, который длился более четырнадцати часов, Чернов поразился обилию дорогих для того времени вещей в простом крестьянском доме: несколько пар хромовых сапог, меховые куртки и брюки, костюмы гражданского и военного покроя, отрезы различных тканей и многое другое.

— Все это Алексей привез от «чукотцев», — пояснил Копытов-старший.

Только однажды смутились отец и сын — когда в кармане одного из найденных пиджаков Чернов обнаружил записную книжку и подал ее прокурору. Тот, прикрыв находку ладонью, попросил Алексея сказать приблизительно, какие у него были записи в книжке. Алексей замялся. Тогда Рылов потребовал от него написать на листе бумаги несколько слов. При сличении почерки явно не совпадали. Однако Копытов-старший моментально предупредил готовые быть заданными вопросы:

— Книжка, наверно, его друга Петренко. Они ведь, как братья родные, одежду друг у дружки брали. Петренко, видно, и забыл.

Больше ничего обыск в доме не дал. Перешли в пристройки. В одном из амбаров подняли половицы, копнули землю и сразу же наткнулись на что-то твердое. Чернов аккуратно окопал это место, выгреб землю и направил луч фонарика себе под ноги. На дне квадратной ямы, выкопанной в черноземе, лежал шарообразный глиняный ком размером с крупный арбуз, на ощупь твердый, как камень. В каком-нибудь другом месте ни Федор, ни Рылов, ни понятые не обратили бы внимания на этот глиняный ком, но здесь он лежал в черноземе, и это бросалось в глаза.

Федор с трудом оторвал «арбуз» от земли и вынес из амбара. При солнечном свете можно было безошибочно определить, что этот грубый кусок глины создала рука человека. Все недоуменно разглядывали странную находку. Копытовы не подавали никаких признаков волнения. Старик равнодушно похлопал по глиняному кому ладонью и предложил разбить его кувалдой, но Рылов попросил зубило и молоток, затем стал осторожно откалывать один кусочек глины за другим. Выдолбив небольшое отверстие глубиной в несколько сантиметров, он почувствовал, что сердцевина у этого странного кома более прочная, чем оболочка. Расчистив и расширив отверстие, Рылов в глубине его увидел часть коричневого предмета из обожженной глины и догадался, что внутри находится или глиняный горшок, или кринка. Когда глина с поверхности предмета была осторожно сбита, то все увидели круглый глиняный горшок, плотно закрытый ржавой металлической крышкой.

Тут Чернов заметил, что Копытов-старший проявляет какое-то беспокойство и одновременно любопытство. Рылов с трудом снял с горшка крышку, и в лучах заходящего солнца желтовато заблестели крупицы золотого песка, которым горшок был заполнен доверху. Копытов-старший схватился за голову и закружился на одном месте, причитая, как по покойнику:

— Эх, отец, отец! И жандармы не нашли, и я не нашел, а эти нашли! Эх, отец, отец...

— Золото подлежит изъятию, — спокойно объяснил ему Рылов. — По закону оно является собственностью государства и не может находиться в гражданском обороте.

— Эх, отец, отец!.. — причитал старик.

— Иди звони в район, пусть сюда приезжает Татаринов да прихватит с собой управляющего банком и заведующего райфо, — сказал Рылов Федору.

Криминалистическая экспертиза показала, что горшок с золотым песком был замурован в глину примерно в конце прошлого или начале этого века. В близлежащей местности золото никогда не мыли, поэтому можно было предположить, что песок попал к предкам Копытовых из ручьев Северо-Байкальского нагорья. Но при таком предположении возникала одна загадка: никто из Копытовых не бывал в той местности, а количество песка свидетельствовало о том, что золото добыто не одним человеком и не за короткое время.

Однако все эти обстоятельства не проливали свет на причину таинственного исчезновения Петренко. А Чернов считал раскрытие этой тайны не только своим служебным долгом, но и обязанностью бывшего фронтовика, испытавшего, как и Петренко, непосредственно на себе все тяготы военного лихолетья, как и он, не раз смотревшего смерти в лицо. Вот почему Федор решил отложить все другие дела и заняться только этим. Старшие товарищи одобрили его решение.

7

Чернов поселился в Копытове у Дарьи Михайловны — одинокой пожилой женщины, потерявшей во время войны мужа и двух сыновей. За небольшую плату она «прикрепила» его к своему немудреному столу, состоявшему в основном из хлеба, кваса и овощей, благо последних в то время на огороде Дарьи Михайловны было предостаточно. Спал он на сеновале. Обычно Федор завтракал рано утром и сразу же шел бродить по селу и окрестностям. Хозяйка всегда замечала по этому поводу: «Кто рано встает, тому бог дает».

Федор переговорил со многими, можно даже сказать почти со всеми жителями Копытова. И, хотя со времени исчезновения Петренко прошел почти год, люди помнили его хорошо: щедрый, общительный, он за короткое время перезнакомился с большинством сельчан. К старым относился с уважением, к молодым — доброжелательно, к подросткам — покровительственно. Многие с любовью показывали подаренные им вещи.

Несколько раз Чернов случайно встречался на улицах села с Копытовыми. Старик Данила смотрел на него с неприкрытой ненавистью: не мог простить то, что у него изъяли золото. Алексей же равнодушно отворачивался. Конечно, оба прекрасно понимали цель его пребывания здесь.

Иногда Чернов ходил в Седово, чтобы позвонить из сельсовета в прокуратуру, но ничего не было слышно. Лишь из разных мест поступали ответы на запросы: Петренко Николай Павлович в такой-то области или таком-то районе не проживает.

В последний раз, выходя из сельсовета, Федор столкнулся с дряхлым стариком, которого время согнуло так, что широченная белая борода, колыхаясь по ветру, почти касалась земли. В пергаментно-желтой дрожащей руке старик держал толстую суковатую палку, на которую опирался при ходьбе.

— Что, касатик, нашел безвестно пропащего? — спросил он Федора.

Чернов удивился древнему виду старика, но не удивился вопросу. Он уже привык к тому, что в сельской местности все новости разносятся моментально и деятельность любого человека, тем более следователя, как его здесь называли, протекает на виду у всех жителей.

— Не могу найти, отец, — откровенно признался Федор, с интересом разглядывая «исторического» деда.

— Ищи, ищи, — доброжелательно посоветовал старик. — Там его, наверное, и загубили. Отродясь это село было бандитское, — он погрозил в сторону Копытова суковатой палкой. — Я-то знал еще деда Данилы — Прохора, тот промышлял золотишко на большой дороге, да и отец не отставал. Пошарь-ка ты на их бывшей земле, на заимке: не туда ли они, лихоимцы, заманили твоего служивого?

Старик подробно рассказал, как найти нужное место. И вот Федор уже который час разыскивает развалины заимки. Он оторвал взгляд от вершины гольца, стряхнул с себя оцепенение и поднялся с валуна. По приметам, нужное место было где-то поблизости.

Пройдя метров триста по широкой, но заросшей тропе, Чернов увидел возвышавшуюся над кронами других деревьев высокую лиственницу с расщепленной вершиной. Свернув с тропы, он пробрался по густой траве к этому лесному богатырю и от него пошел на северо-восток, постоянно оглядываясь назад и следя за тем, чтобы верхушка лиственницы совпадала с вершиной южного Брата святого. Вскоре лес поредел, и Федор оказался на пепелище. По словам старца, это было место бывшей заимки Копытовых. Заимка-покойница, как и все усадьбы в селе, когда-то была огорожена глухим замкнутым забором. Позже забор большей частью сгорел, но по следам углей и золы, которые уже зарастали бурьяном, нетрудно было определить его границы. По этим же следам Чернов легко нашел место, где раньше стояли дом и амбары, и отметил про себя, что заимка была расположена так же, как и усадьба Копытовых в селе. «Любили постоянство», — подумал Федор.

Вдруг его внимание привлекли какие-то странные звуки, нарушавшие размеренное гуденье леса. Казалось, будто кто-то скребет по земле. Федор осмотрелся, но источник звуков определить не смог. Общий вид пепелища представлял собой унылое, безотрадное зрелище. Федору стало как-то не по себе. Он вновь прислушался и осторожно двинулся на звуки. Внезапно стало тихо, и совсем неожиданно для себя Федор увидел старика Данилу. Тот по плечи скрылся в яме, торчала лишь одна голова. Их разделяло не более пятнадцати метров. Черные блестящие глаза Копытова в растерянности и с изумлением уставились на Федора. Чернов машинально потянулся за пистолетом, но усилием воли остановил себя и спокойно спросил:

— Что вы здесь делаете?

Данила молча вылез из ямы, распрямился во весь свой громадный рост и громко закричал:

— Леха, бросай! Камедь окончилась.

Метрах в двадцати в стороне из земли показался Алексей Копытов. Он тоже вылез из ямы и подошел к отцу. Так они и стояли, настороженные, друг против друга: с одной стороны представитель закона Чернов, с другой — отец и сын Копытовы.

— Так что же вы здесь делаете? — повторил Федор.

Данила уже преодолел изумление и растерянность и с вызовом ответил:

— Да вот думали, что не один только ты фартовый — золотишко в чужих дворах находишь. Может, и нам фарт привалит. Родитель мой и здесь мог горшочек зарыть.

— Если даже золото зарыли ваши родственники, то все равно вы обязаны сдать его государству в обязательном порядке, — жестко сказал Чернов. Затем он недоверчиво осмотрел множество свежевырытых в песчаной почве ям и направился в обратный путь.

8

На другой день Федор вместе с прокурором и понятыми вновь осматривал пепелище. Копытовы там больше не появлялись, но об их деятельности свидетельствовали расположенные в строгом шахматном порядке ямы различной глубины.

— Научно работали, — заметил Рылов.

Федор был раздосадован и в разговоры не вступал. В душе он клял себя за то, что поддался излишней подозрительности и притащил нескольких людей на пепелище, где нет никаких следов исчезнувшего Петренко.

Часа через два представители закона и понятые, внимательно обследовав примерно половину пепелища, дошли до места, где когда-то стоял дом с обширным подпольем. Сейчас на месте подполья была заваленная закопченными кирпичами яма. Федор принялся разбирать кирпичи, а остальные двинулись обследовать территорию заимки дальше.

Чернов методично выбрасывал кирпичи из ямы, работая, как хорошо отлаженный механизм: нагнулся, выпрямился — два кирпича полетели в сторону; снова нагнулся, выпрямился — еще два кирпича отброшены. Через несколько минут ему стало казаться, что предосеннее солнце печет слишком жарко, а лучи его обжигающе безжалостны. Пот заливал глаза, но Федор продолжал работать в том же темпе. Часа через три он добрался до самого дна подполья. К этому времени к нему вернулись остальные участники неудачного поиска.

— Ну что ж, на этом закончим, — с ноткой сожаления сказал прокурор.

— Я думаю немного покопать.

— Ты же видишь, яма старая, забросана кирпичами еще во время пожара, ну что там найдешь?

— А может, ее забросали недавно, — упрямо возразил Федор.

— Ну, копай, — с сомнением согласился Рылов.

На сравнительно небольшой глубине лезвие лопаты глухо стукнулось о твердый предмет. В земле, перемешанной с пеплом, зажелтела кость, и вскоре на Федора, оскалившись в злобной ухмылке, глянул пустыми глазищами-ямами человеческий череп. На лобной кости его зияла сквозная дыра с неровными краями.

Тяжело дыша, Федор вылез из ямы и отер со лба холодный пот. Наверху безмятежно колыхался полдень, дул освежающий ветерок. Прокурор, примостясь на камне, писал протокол. Федор встряхнулся и подумал: «А не почудилось ли мне все это?» Но, посмотрев на дно ямы, он снова увидел белевшую в разрытой земле кость. Чернов помахал рукой понятым и Рылову.

— Ну, что там? — спросил прокурор.

— Человеческий череп.

Эти два слова мгновенно сорвали Рылова с места, и он стремглав бросился к Федору.

— Где?

Федор показал на дно ямы, и прокурор осторожно полез в нее. Череп, а вслед за ним и кости скелета извлекли наверх. Судя по всему, убитый был рослым человеком. Вылезая из ямы, Рылов задумчиво, как бы про себя, произнес:

— Может, это и Петренко, но кажется мне, уж больно долго лежали кости в земле... — Побубнив еще что-то себе под нос, Рылов неожиданно спросил Чернова: — Что думаешь делать?

— Арестовать Копытовых? — ответил вопросом на вопрос Федор.

— Нет, — твердо отрезал прокурор. — Ты про метод Герасимова слышал?

— Художника Герасимова? — недоуменно переспросил Чернов.

— Нет, антрополога и скульптора, Герасимова Михаила Михайловича. Он тоже художник в своем роде, разработал способ восстановления лица человека по его черепу.

— Про это я не слышал, — признался Федор.

— А работник уголовного розыска обязан про это слышать и знать, — назидательно произнес Рылов. — Так вот, надо направить череп в лабораторию Герасимова, и мы точно узнаем, Петренко это или нет. Сдается мне, что этот человек пострадал намного раньше, чем Петренко, — добавил прокурор, внимательно рассматривая останки. — Поэтому арестовывать Копытовых мы не будем, а вот обыск у них снова сделаем на днях. Из Н-ской прокуратуры по нашему запросу сообщили, что разыскан сослуживец Николая Петренко и Алексея Копытова — Сергей Переломов. Он вместе с ними ехал на пароходе с Чукотки и хорошо знает, какие вещи были у Петренко и Копытова. Он уже выехал к нам. После его приезда и сделаем обыск. Не возражаешь?

— Нет, конечно, — ответил Чернов.

9

Все повторилось, как и в первый раз. Так же на стук в ворота долго никто не отзывался, так же за высокой оградой злобствовал цепной кобель, так же неожиданно в проеме ворот открылась небольшая калитка и перед ними предстал грозный старик Копытов. В черных бездонных глазах нет-нет да и поблескивал тщательно скрываемый огонек ненависти. На этот раз Данила не сказал вошедшим ни слова, лишь окинул каждого с ног до головы беглым взглядом и молча двинулся к крепкому высокому крыльцу. Федор подумал, что человеку со слабыми нервами под взглядом Копытова наверняка станет не по себе.

Обыском опять руководил Степан Филиппович. Все найденные вещи были тщательно переписаны. В конце обыска Рылов вытащил из своего кармана толстую записную книжку и, полистав ее, обратился к старшему Копытову:

— Я не вижу большого кожаного чемодана, коричневого кожаного пальто, хромовых сапог, мехового костюма, меховых брюк с заплаткой на колене и ряда других вещей. Куда они девались?

— А почему вас заинтересовали эти вещи?

— Мы установили, что они принадлежали Николаю Петренко.

— А почему вы их спрашиваете у нас?

— Они были у вас при прошлом обыске.

— А если сплыли? — с издевкой спросил Копытов и тут же сам себе ответил: — Нет, уважаемые власти, копия протокола оставлена у нас, — и он достал из-под клеенки со стола лист бумаги и торжествующе потряс им перед лицом прокурора. — Здесь не говорится, что у нас были вещи Петренко. Были свои, ими мы и распорядились по-своему. А вещи Петренко? Ищите, воля ваша.

— Найдем, — спокойно ответил Рылов.

Осмотр многочисленных сараев, амбаров, чердаков, погребов не оправдал надежд. Чернов досадовал на прокурора, считая, что на обыск следовало взять бывшего сослуживца Петренко — Сергея Переломова. Перед обыском Сергей подробно описал вещи, имевшиеся у Петренко и Копытова в тот момент, когда они плыли на пароходе с Чукотки. В частности, он отметил такую подробность: Петренко случайно прожег свои меховые брюки на коленке и прямо в каюте наложил на это место заплату. Рылов, Чернов и понятые помнили, что при первом обыске видели брюки с заплатой, но сейчас они как в воду канули. Исчезли и некоторые другие вещи. Чернов считал, что Переломова следует взять с собой, чтобы легче было найти вещи Петренко. Но Рылов рассуждал иначе: мы сами должны по описаниям Переломова найти необходимые вещи, а уж он опознает их в числе других аналогичных вещей. В противном случае снизится доказательственное значение его показаний. И вот они ничего не могут найти...

Со двора снова вернулись в дом, где опять начали обследовать все углы. Рылов шепнул Чернову, чтобы тот вел осмотр тщательно, постепенно переходя от одного места к другому. И теперь Федор медленно ходил из угла в угол, из комнаты в комнату, а прокурор незаметно наблюдал за реакцией старика Копытова. Почему именно старика, а не других членов семьи? Степан Филиппович рассудил, что в доме должен быть тайник и уж старик Копытов, как глава семьи, обязательно знает о нем, а вот жена и сын могут и не знать, поэтому наблюдать за их поведением бесполезно.

Старик внешне был спокоен. Но вот Чернов снова подошел к русской печи, которая занимала пятую часть дома и, расположенная посредине, обогревала все комнаты. Уже в который раз он заглянул в топку, затем в большое квадратное отверстие печи. «Стоп!» — сказал себе Рылов. Он заметил в глазах Копытова беспокойство. Оно показалось в них лишь на одно мгновение, на какую-то долю секунды, но этого оказалось достаточно для опытного в своем деле Степана Филипповича.

Прокурор подошел к печи, отстранил Чернова и, изогнувшись, засунул голову в отверстие камина, расположенное на высоте примерно ста тридцати сантиметров от пола. Туда свободно входила не только голова, но и плечи. Сам камин русской печи был размером примерно два на два метра. Кроме углей на дне камина и сажи на уходящих вверх сводах, Рылов ничего не увидел. Он попытался повернуть голову вверх и рассмотреть дымоход, но мешал какой-то выступ внутри печи. Рылов вытащил голову из камина. Его лицо, испачканное сажей, выражало скрытую досаду. Федор едва удержался от смеха. Прокурор, не обратив внимания на широкую улыбку Федора, внимательно, в упор посмотрел на Копытова, и тот отвел взгляд в сторону. Тогда Рылов небрежным тоном, будто из простого любопытства, спросил:

— Наверное, в печи и мыться можно?

— Да, раньше кости парили, — нехотя ответил Копытов.

— Давайте все во двор, — неожиданно скомандовал прокурор.

Копытов с готовностью выскочил из избы. Во дворе Рылов предложил Федору залезть на крышу.

— Так чердак мы уже осмотрели, — не понял его Чернов.

— А теперь лезь и иди к трубе.

Федор по грохочущей железом крыше дошел до трубы и заглянул в нее. Сначала он не увидел ничего, кроме нагара сажи.

— Ну что там? — нетерпеливо спросил снизу Рылов.

— Да ничего.

— Смотри внимательней.

Приглядевшись, Федор увидел на внутренней кирпичной стенке трубы металлический костыль, от которого тянулась вниз тонкая бечева.

— Ну, что? — торопил прокурор.

— Вижу металлический костыль, а к нему привязана тонкая веревка.

— Она идет вниз?

— Да.

— Рукой дотянешься?

— Дотянусь.

— Когда мы войдем в избу, перерезай веревку.

В доме Рылов подвел понятых к отверстию печи и предложил внимательно наблюдать. В наступившей тишине было слышно лишь тяжелое сопение Копытова-старшего. Алексей же равнодушно стоял у двери, на его угрюмом лице не отражалось никаких чувств. Все замерли.

Вдруг в печи раздалось какое-то шуршание, и сверху на пол камина упали два больших чемодана и туго набитый вещевой мешок.

— Бог послал, — удовлетворенно улыбнулся прокурор. — Ну, что скажете, гражданин Копытов?

Когда Федор, запыхавшись, возвратился в дом, прокурор уже разглядывал разложенные на полу вещи, которые они так упорно искали. Вместе с вещами из дома Копытовых были изъяты обоюдоострый кинжал и сапожный нож, а также все огнестрельное гладкоствольное оружие и боевые припасы к нему.

Копытовы — отец и сын — были арестованы.

10

Переломов бо́льшую часть изъятых вещей опознал, они принадлежали сержанту Петренко. Но дальше этого дело не продвинулось. Копытовы стояли на своем: ничего про Петренко не знаем, уехал и все.

— А вещи?

— Вещи оставил на хранение.

— Зачем вы их прятали?

— Боялись, что кто-нибудь украдет.

— Почему же отрицали, что у вас имеются вещи Петренко?

— Думали, что, раз Петренко исчез, зачем говорить про вещи — нам останутся. Да и боялись подозрений.

— Но ведь следствием установлено, что Петренко уезжал с вещами.

— Часть увез, а часть оставил.

— Зачем оставил?

— Хотел вернуться за ними позднее. Он ведь присмотрел в нашей деревне невесту.

Такие или примерно такие показания давали Копытовы прокурору. Рылов понял, что их объяснения вполне логичны, и не сомневался в том, что Копытовы обговорили все детали своих показаний заранее, но опровергнуть их доводы было нечем. Собранные улики пока еще не позволяли пробить возведенную Копытовыми стену запирательства. Несмотря на это, Рылов все же решил предъявить Копытовым обвинение в убийстве Николая Петренко.

Старик Данила, ознакомившись с постановлением, спокойно заметил:

— А может, Николай-то жив, а вы нам убийство приписываете?

— Мы обнаружили труп Петренко.

— Где? — хрипло спросил Копытов, заерзав на стуле.

— На вашей бывшей земле.

В ответ Данила разразился гомерическим хохотом. Откинув голову на спинку стула и задрав вверх бороду, он судорожно затрясся.

— Так этому покойничку уже полвека, — наконец выдавил он из себя, вытирая покрасневшее лицо, и перекрестился.

Когда Копытову-младшему стало известно о том, что на территории их бывшей заимки обнаружен истлевший труп, он равнодушно заметил:

— Это, наверное, работа еще моего деда или прадеда, а может, и кого другого. Вся наша деревня в прошлом промышляла этим. За золотишко могли любому горло перерезать.

Рылов никак не мог понять психологию Алексея. Замкнутость и хитрость были присущи ему так же, как и его отцу. В то же время прокурор интуитивно чувствовал, что сын чем-то отличается от отца. Иногда он позволял себе осуждающие высказывания, наподобие этого, но сразу же замыкался, и ни одна мысль не отражалась на его неулыбчивом лице и в равнодушном взгляде. Рылову казалось, что Алексея что-то гнетет, что-то гложет его душу изнутри, но наружу не прорывается: не позволяет копытовская угрюмая натура.

Однажды в минуту откровенности Алексей заявил прокурору и Чернову:

— Николая вы все равно не найдете.

В его интонации Рылов уловил слабый оттенок тоски. А может быть, ему это просто показалось.

— Что же он, уехал за границу?

— Может, и за границу, — Алексей повторил эти слова как бы машинально и опять ушел в себя.

О том, чтобы при таких обстоятельствах направлять дело в суд, не могло быть и речи. Отсутствие трупа Петренко делало позицию обвинения очень шаткой и уязвимой. Не укрепляли ее и несколько сотен ответов из разных уголков страны, свидетельствующие о том, что Николай Павлович Петренко нигде проживающим не значится. Рылов понимал, что достаточно в суде возникнуть даже такому абсурдному вопросу, не сменил ли Петренко фамилию, и это уже породит сомнение в его гибели. И, хотя в деле было достаточно данных, говорящих о том, что у Петренко не было никаких оснований менять фамилию и исчезать из поля зрения близких людей, эти данные не могли бы устранить сомнение в его гибели. А всякое сомнение, по советским законам, толкуется в пользу обвиняемого.

И Рылов, и Чернов с нетерпением ждали из Москвы, куда были направлены обнаруженный на пепелище заимки череп и фотография Петренко, заключения. Обнадеживало то, что областная биологическая экспертиза, сославшись на специфические условия, в которых находился труп (сухая песчаная почва, пепел), не дала категорического заключения о времени гибели этого человека.

Наконец долгожданный пакет из Москвы пришел. Рылов был в отъезде, и Чернов первый ознакомился с документами. Едва взглянув на фотографию лица, восстановленного по черепу, Федор понял, что их надежды рухнули. На фотографии был изображен мужчина с сильно выступающими подбородком и лбом, так что создавалось впечатление, будто остальные части лица, в том числе и нос, находятся где-то в глубине между ними. Особенно хорошо это было заметно на фотографии в профиль. Заключение было категорическим, из него вытекало, что найдены останки не Петренко, а кого-то другого. Тщательное биологическое исследование показало, что костяк пролежал в земле несколько десятков лет.

11

И вот Федор опять в Копытове. «Николая вы все равно не найдете», — временами звучал у него в ушах голос Копытова-младшего. «Найдем, наверняка найдем», — мысленно возражал ему Чернов. Но как найти?

В селе не было ни одного человека, с которым бы он не беседовал, в окрестностях — ни одной тропинки, по которой бы он не прошел в поисках хоть каких-нибудь следов загадочного происшествия. «А все ли я сделал для того, чтобы найти эти следы?» — подумал Федор.

Неожиданно ему пришла в голову простая мысль: «Я еще ни разу не говорил с местными мальчишками, а ведь это вездесущий народ». Эта мысль заставила Федора заторопиться в сельскую школу. Было как раз первое сентября — «открытие» учебного года. Вскоре он уже стоял во дворе начальной сельской школы — в веселом, говорливом царстве. Шла большая перемена.

«Дядю следователя» здесь знали все мальчишки, знали они и то, что он арестовал бородатого злого старика Копытова. Многие помнили Петренко: «Это дядя с Чукотки, у которого всегда были конфеты». Но куда он делся, никто не мог сказать.

— Кто видел этого дядю последним? — спросил Федор.

Начались рассказы, но все не то. Прощаясь, Чернов пообещал прийти на другой день, надеясь, что за это время кто-нибудь из ребят вспомнит что-то важное. Но уже вечером к нему пришла Мария Добровольская, ведя за руку мальчика лет десяти. По ее взволнованному лицу Федор понял: есть новые сведения.

— Вам необходимо побеседовать с Васей Снегиревым, — сказала девушка.

Вася Снегирев оказался рыженьким стеснительным мальчуганом в застиранной рубашонке и залатанных штанишках. Перед Черновым он терялся и прятал за спину руки в чернильных пятнах. Да, он помнит дядю Николая. Он видел его в последний раз вместе с Копытовыми около черемухового куста, когда дядя Николай уезжал из их села. С ними была лошадь с телегой.

— А где этот черемуховый куст?

— Здесь в окрестностях есть только один черемуховый куст, — вмешалась в разговор Мария, — он находится километрах в трех от села.

Вася подтвердил: да, именно около этого черемухового куста, который известен всем ребятишкам, он и видел Копытовых и Петренко. Это было давно. Однажды ранним утром Вася и его старший братишка, который сейчас учится в Седове в школе-интернате, подбирали на колхозном току зернышки — остатки после окончания молотьбы и вывоза урожая. Сначала мальчики услышали скрип телеги, а затем увидели выплывшую из утреннего тумана голову сердитого старика Копытова. Они спрятались и тайком наблюдали, как лошадь с телегой и старик Копытов снова скрылись в тумане. Вслед за телегой перед ними прошли и также скрылись в тумане Алексей Копытов и Николай Петренко.

— Куда они направлялись?

— В лес, в ту сторону, где живет бурятка Алена.

— Какая Алена?

В беседу опять вступила Добровольская и стала объяснять. Недалеко от Якутского тракта стоит избушка одинокой старой бурятки, которая занимается охотой. Избушка расположена рядом с зимником, соединяющим Копытово с Якутским трактом напрямую. Однако этой дорогой пользуются обычно зимой. Летом и осенью по ней не ездят: можно утонуть в болоте.

Чернов моментально вспомнил показания Копытовых. Они оба подробно рассказывали, как остановили лошадь на мосту через Канцыгайку, а сами посидели на берегу, попили холодной речной воды и двинулись дальше. Сопоставив эти показания и новые данные, Федор без труда понял, что Николая Петренко они провожали не по летнику, как сами описывали, а по зимнику.

Теперь нужно было проверить и подтвердить данные, полученные от Васи Снегирева. Как выяснилось, его братишка Коля тоже хорошо запомнил тот случай. Их мать рассказала, что в Копытово ее с двумя ребятишками забросила нелегкая послевоенная судьба. Она стала работать в колхозе, а дети, часто голодая и пытаясь раздобыть что-нибудь съестное, нередко после уборки урожая бродили по окрестностям и «кайсырили», то есть собирали оставшиеся на полях колоски, картофель, брюкву или зерна на токах, — все это они приносили домой, помогая матери кормить семью.

12

В тайгу повестку не пошлешь, и Чернов решил сам посетить бурятку Алену. Несколько раз он побывал около небольшой избушки, но никого не застал: Алена промышляла. Наконец ему посчастливилось. Еще издали он уловил запах дыма и услышал повизгивание собак: Алена была дома.

У костра стояла низкорослая подвижная старушка лет семидесяти с узким разрезом живых приветливых глаз и с трубкой в зубах.

— Здравствуй, гостем будешь! — она первой поприветствовала Чернова. — Вот и мясо готово.

От костра распространялся ароматный мясной дух. Федор уселся на бревно рядом с Аленой, вытащил кисет и подал его старой бурятке. Она стала сосредоточенно набивать трубку, затем нагнулась над костром и прямо руками выхватила из огня небольшой светящийся жарким пламенем уголек. Раскурив трубку, сосредоточенно уставилась на огонь и погрузилась в какие-то свои думы.

Федор не знал, как приступить к разговору. Словно угадав его мысли, Алена неожиданно заговорила:

— Моя сначала угощай гостя, а потом его расспрашивай, — и снова, замолчав, стала смотреть на языки пламени.

После того как Федор отведал сочного мяса и жирной вкусной саламаты[1], бурятка заварила душистый чай и начала разговор.

— Что за человек? Зачем по тайге бродишь? Зачем бывал здесь? — спросила она.

— А вы откуда знаете, что я бывал здесь? — удивился Федор.

— Алена все знай, все по следам в тайге читай, — хитро блеснула старуха узкими умными глазами.

Чернов рассказал о причине своего прихода.

— Копытов? Алена помнит, Алена хорошо помнит. Бывали они здесь лето назад. Старый и молодой. А с ними веселый смелый батыр. Алена угощал их тарасун[2]. Алена угощай всех — и хороших, и недобрых. Копытов сильно плохой человек, хитрый человек, много молчит, много думает, черно думает.

— Откуда ты знаешь это?

— Алена живет в тайге, Алена чует плохого человека... Все трое и конь — они вернулись обратно, спустились в Багаев лог и пошли к селу. Алена им сказал, что летом через болото с конем и телегой к тракту они не пройдут.

— А далеко здесь тракт?

— Совсем близко, его даже слышно. Вот он, слушай! — И Алена напряженно прислушалась. Однако Федор, кроме повизгивания собак, томящихся на привязи, да шума тайги, которая под легким ветром величественно гудела тысячами своих ветвей, ничего не услышал. Он недоуменно посмотрел на Алену.

— Машина прошла, — пояснила старуха.

«Ну и слух», — мысленно удивился Чернов.

Поблагодарив Алену за угощение и беседу, он направился в село. В голове мелькали самые разные мысли: «Значит, останки Петренко следует искать недалеко от зимника, пересекающего Багаев лог, между селом и избушкой. Территория поиска будет километров пять протяженностью и минимум по два в стороны от дороги. Немало. Ничего, разобьем эту территорию на квадраты. Кстати, надо спросить местных жителей, хорошо ли в селе известно, что летом проехать по зимнику к тракту невозможно. Если это факт, известный всему селу, то он явится дополнительной косвенной уликой против Копытовых... Для розысков организуем жителей не только Копытова, но и Седова».

Планы Чернова внезапно нарушила разбушевавшаяся стихия — осенний паводок. Горные сибирские речушки разливаются не только весной, но иногда и поздней осенью. Раз в несколько лет бывает, что ночи с частыми теплыми дождями, сменяющиеся жаркими солнечными днями, размывают в горах ледники. Именно в этом году осень долго обрушивала на горы теплую воду, а затем подогревала их палящими лучами солнца. Еле заметные ласково журчащие светлые ручейки, впадающие в озеро Шантой, превратились в мутные ревущие потоки, которые несли с собой вывернутые с корнем деревья, разрушенные охотничьи избушки, смытые со склонов гор стога сена, разбухшие туши животных. Озеро как бы вспухло и из прозрачно-зеленоватого превратилось в желто-бурое. Принимая в себя огромные массы воды, оно пенилось, волновалось и готовилось при первой возможности вырваться из замыкающих его берегов. Наконец, мутные водяные валы хлынули через исток Канцыгайки. Всегда весело журчащая Канцыгайка теперь с ревом набросилась на подножие северного Брата святого, но мощный голец отбросил ее воды в Багаев лог, который превратился в огромный кипящий водоворот. Проложенный через Канцыгайку мост, связывающий Копытово по летнику с Якутским трактом, мгновенно смыло. Мощный поток играл, как прутиками, вырванными с корнями огромными деревьями. Взбесившаяся вода размывала себе новые пути, с остервенением хлестала по старым оврагам и старицам. И над всем этим хаосом безжалостно сверкал нестерпимо горячий солнечный диск.

Так же неожиданно, как и разбушевалась, стихия умерила свой гнев. Старожилы предвидели последствия жарких осенних дней, и многие жители своевременно покинули свои дома, расположенные близко к берегу озера и реки.

13

Как только осенний паводок спал, Чернов по заранее намеченному плану организовал поиски. Было привлечено много местных жителей. Тщательно обследовался квадрат за квадратом. Колхозники, верхом на лошадях и пешие, осматривали в овраге каждый подозрительный холмик, каждую яму, заросли густого кустарника. Повсюду на стволах деревьев, на кустах висела высохшая трава, кое-где запутались щепки, напоминая о бушевавшей стихии и показывая уровень, которого достигала вода.

Чернов опасался, что прошедший паводок сделает поиски безрезультатными. Если поток пронесся по тому месту, где захоронены останки погибшего, никаких следов наверняка не осталось. Вода играючи уносила с собой огромные валуны, а где-то даже захватила забытую на лугу тракторную косилку. К счастью, опасения Федора не подтвердились. Наоборот, паводок оказался помощником в поисках.

14

— Это место называется Подосиновая падь, — пояснил ехавший верхом рядом с Черновым колхозный бригадир Кожемякин.

Вся открывшаяся их взглядам низменность, которую надвое разрезал глубокий и широкий овраг, была покрыта осинником, потерявшим раньше времени свой осенний наряд. Кожемякин пришпорил коня и поскакал в сторону оврага. Чернов последовал за ним.

— Товарищ следователь, этот овраг надо осмотреть детально, — посоветовал бригадир. — Я хорошо знаю это место. Угол здесь глухой, хоть от зимника и недалеко. До наводнения овраг был шириной не более двух-трех метров и глубиной метра полтора. А сейчас вон как размыло, — бригадир повел рукой в сторону оврага, который теперь представлял собой трещину шириной в несколько десятков и глубиной от трех до пяти метров.

Привязав лошадей, Чернов с Кожемякиным осторожно спустились в овраг и двинулись по нему в южном направлении, осматривая один — правый, другой — левый склон. Овраг был похож на мрачное ущелье и действовал на настроение угнетающе. Иногда сверху падали подмытые водой глыбы земли.

Неожиданно к ногам Чернова с пятиметровой высоты с визгом скатился темный косматый комок — лайка Кожемякина, по кличке Разбой.

— Тьфу! — выругался Федор. — Напугал до смерти.

Пес поласкался к одному, другому, повертелся между ними и убежал по оврагу. Примерно через полчаса они услышали его заливистый, с подвыванием лай.

— Ни на зверя, ни на птицу он у меня так не лает, — заметил Кожемякин и предложил скорее идти к собаке.

Разбой сидел на дне оврага и, задрав крупную лобастую голову, беспрерывно лаял на отвесную песчаную стену, а временами начинал выть по-волчьи.

— Что бы это могло значить? — Кожемякин с недоумением рассматривал склон.

Неожиданно пес с громким визгом бросился в сторону, а на людей обрушилась огромная глыба песка. Федор устоял на ногах, но его отбросило к противоположному склону. От удара о землю глыба рассыпалась. Кожемякин, видно, не удержался на ногах, и песок накрыл его.

Федор начал бросаться из одного места в другое, повсюду лихорадочно разбрасывая влажные комья. На помощь пришел умный пес. Мгновенно вернувшись обратно, он, скуля, начал рыть песок передними и задними лапами. Срывая на руках ногти и не обращая внимания на сочащуюся из пальцев кровь, Федор стал торопливо разгребать песок там же, где и собака. Вскоре он наткнулся на руку Кожемякина и, сориентировавшись, быстро освободил от земли голову. Пес скулил и лизал хозяина в лицо. У бригадира из носа шла кровь. Он судорожно, со всхлипом хватал открытым ртом воздух. Постепенно Кожемякин пришел в себя, сел, а затем с помощью Федора поднялся.

Собака прыгала вокруг них и норовила лизнуть каждого в лицо. Отдышавшись, Кожемякин попросил закурить. Когда он свертывал цигарку, руки у него дрожали. Только сейчас Федор почувствовал нестерпимую боль в окровавленных пальцах. Как по команде, и Чернов, и Кожемякин одновременно с опаской взглянули наверх, но обвал им больше не угрожал: склон оврага стал пологим.

— Вот так же меня засыпало в окопе в сорок третьем, — задумчиво произнес бригадир.

Они вылезли из оврага и уселись на землю. Кожемякин отстегнул от пояса фляжку и полил Чернову на руки, чтобы отмыть грязь, затем помог ему перевязать руки кусками материи, оторванной от нательной рубашки Федора. Пес сидел рядом, внимательно следил за ними умными коричневыми глазами и виновато бил хвостом по земле. Но, когда они собрались уходить от этого места, Разбой бросился на склон оврага и с воем стал рыть землю около линии обвала. Чернов и Кожемякин переглянулись.

— Что-то здесь не то, — в раздумье покачал головой бригадир. — Пойду-ка я за лошадью и лопатами.

Собака забеспокоилась, но, увидев, что один человек остается, опять стала рыть землю. Чернов подошел к яме, вырытой Разбоем, и уловил специфический сладковатый запах. Пес усиленно работал лапами и мордой, так что земля летела в стороны. Вдруг он тихо зарычал, сунул в землю пасть, и Федор увидел в зубах у него кусок полуистлевшей ткани защитного цвета. Он сразу же отогнал пса от ямы и стал с нетерпением ожидать возвращения Кожемякина.

— Давай за понятыми! — крикнул он бригадиру, едва тот показался между деревьями.

Кожемякин осадил около Федора лошадь, вторую он держал в поводу.

— Нужно не менее двух человек понятых, — добавил Чернов. — Один — ты, ищи второго.

— Я мигом, — и бригадир поскакал обратно в лес, где была слышна перекличка людей, ведущих поиск.

...Полуистлевшая солдатская гимнастерка и брюки прикрывали костяк без мягких тканей. На черепе сохранились остатки волос каштанового цвета. Труп был брошен лицом вниз в глубокую яму, вырытую недалеко от склона оврага. Сапоги и ремень с убитого были сняты. На задней части гимнастерки и нательной рубашки обнаружили семнадцать отверстий. Некоторые отверстия выходили и на переднюю часть гимнастерки и рубашки, свидетельствуя о том, что погибшему были нанесены жестокие удары и клинок не раз пронзил его насквозь.

Судя по одежде, это были останки исчезнувшего Петренко. Чернов не мог держать карандаш в поврежденных руках с опухшими перевязанными пальцами, поэтому протокол под его диктовку писал Кожемякин. Дойдя до описания черепа и цвета волос убитого, Федор невольно вспомнил показания Добровольской:

— Волосы у него мягкие, шелковистые, красивого каштанового оттенка. Я бы их сразу узнала, ведь расчесывала и перебирала своими руками.

«Она, конечно, опознает эти волосы, — с грустью подумал Чернов, — но каково ей будет? И каково это пережить старикам Добрушиным?»

Когда протокол был составлен, останки сержанта Петренко и его одежду аккуратно сложили в мешок, который приторочили к седлу.

— Да, если бы не поток, ни за что бы его не нашли, — задумчиво промолвил Кожемякин.

В ушах Чернова опять прозвучал голос Алексея Копытова: «Николая вы все равно не найдете». «Неправда, нашли, — с удовлетворением и в то же время с тоской о загубленной жизни подумал Федор. — Да, если бы не обвал, то поиски оказались бы значительно дольше и труднее, но не прекратились бы. Каждый бы кустик проверили...»

15

— Преступление можно считать раскрытым, — доложил Чернов прокурору.

Однако, внимательно выслушав его, Рылов возразил:

— Для того, чтобы считать преступление раскрытым, нужно полностью изобличить виновных.

— А разве они не изобличены? — удивился Федор.

— Сейчас вина Копытовых в убийстве, по нашему мнению, полностью доказана, однако давай еще раз проанализируем, что мы имеем. Первое: Копытовы изобличены во лжи, так как их утверждения о том, что они провожали Петренко по летней дороге, опровергнуты, более того, мы доказали, что именно с Копытовыми Петренко был на зимнике, то есть недалеко от того места, где найдены его останки. Второе: вещи погибшего обнаружены у Копытовых. Третье: Копытовы по натуре люди алчные, это тоже доказано. Кстати, третье обстоятельство, если его глубоко проанализировать, можно рассматривать не только как изобличающее, но и как оправдывающее Копытовых.

— Как так? — не понял Федор.

— Например, как ты знаешь, они утверждают, что часть вещей Петренко оставил у них на хранение и они, услышав о его исчезновении, решили присвоить эти вещи. Таким образом, жадность Копытовых превращается в аргумент, подкрепляющий их объяснения. Недавно я часов пять потратил на допрос старухи Копытовой и, знаешь, чего добился? Эта набожная женщина сказала мне: «Мой муж настолько жаден, что за копейку в церкви нагадит». А в ее оценке это высшая степень жадности.

— Все правильно, но ведь нам известно, что Петренко убит, и убит именно недалеко от того места, где он в тот злополучный день был с Копытовыми, — горячо возразил Чернов.

— А представь себе такое. Мы кончим расследование, Копытовы ознакомятся с материалами дела, а в суде покажут, что, мол, действительно были с Петренко на зимнике: хотели проводить его по этой дороге, но не прошли через болото, вернулись и проводили его по летнику. Они не знают, когда и зачем Петренко вернулся в эти места: может, возвращался к ним за оставшимися вещами, заплутал и был убит кем-то... И мы не сможем ничем опровергнуть эти объяснения, так как ни одна экспертиза не даст заключения, что Петренко погиб именно в тот день.

— Зачем же тогда они изворачивались и врали? — не сдавался Федор.

— Ну, только одно вранье не доказывает их виновность, — спокойно возразил Рылов.

— Есть еще одно обстоятельство, которое свидетельствует о виновности Копытовых и которое вы не упомянули.

— Какое?

— Если бы Петренко убили какие-то другие, случайные люди, то им незачем было бы так тщательно скрывать труп. Случайным убийцам это совершенно не нужно, а вот Копытовым — необходимо!

— Что ж, это верный логический вывод, — сказал в раздумье Рылов. — Да ты не горячись, не горячись! — попросил он Федора, видя его нетерпеливое желание высказать очередное соображение. — Мы должны предвидеть все ходы противника, для того я и провел такой анализ. Ведь нельзя исключить возможность нарисованной мною ситуации, верно?

— Верно, — подумав, согласился Чернов.

— А теперь давай вместе решать, какое доказательство может использовать следствие, чтобы одним ударом опровергнуть подобные измышления, если они будут, и не только опровергнуть, но и припереть Копытовых к стенке, заставить их говорить правду. Мы должны разграничить вину каждого из них и выяснить истинные мотивы убийства. Ведь ты понимаешь, что если мы говорим об убийстве, то должны сказать и почему оно произошло?

— Понимаю.

— Так вот, нам нужны правдивые показания Копытовых. Скорее всего, эти показания помогут нам собрать новые доказательства их вины. И если даже потом, на суде, Копытовы опять начнут запираться, то собранных улик будет уже достаточно.

Оба на некоторое время задумались. Прокурор перебирал в памяти различные способы исследования вещественных доказательств, описанные в курсе криминалистики, который он изучал еще в тридцатые годы, и сетовал на то, что недостаток времени не дает возможности постоянно следить за новыми открытиями в этой области. Нужный способ никак не приходил ему в голову. Незаметно мысли прокурора переключились на Чернова: способный парень, с прирожденными задатками следователя, а вот образования не хватает. Ему нужно заочно учиться, тогда любое дело будет по плечу. Наука шагнула далеко вперед, возможности криминалистики становятся неограниченными, и, чтобы их использовать, необходимы знания.

А Чернов в это время лихорадочно вспоминал все виды экспертизы, известные ему из периодических криминалистических сборников, которые он читал урывками. «Нет, эта не подходит, эта тоже». И вдруг Федора осенило: электрографическая экспертиза.

16

В кабинете прокурора, набычившись, сидит Копытов-младший, чернявый, плотный, очень похожий на своего отца. Пребывание под стражей еще более усилило их сходство: лицо Алексея покрылось густой черной щетиной, и теперь различить отца и сына на первый взгляд можно было только по длине бороды и усов. Маленькие черные глаза Алексея равнодушно скользили по фотографиям, которые Рылов разложил на столе. Однако его руки с крупными мощными кистями никак не могли найти себе места и выдавали волнение Копытова-младшего: Алексей то складывал их крест-накрест, то крепко обхватывал ими плечи, то одной рукой сжимал запястье другой. Видно было, что ему очень тяжело сидеть здесь.

Рылов пододвинул к нему фотографии:

— Они вам о чем-нибудь говорят?

— Ничего я не знаю, — заученно забубнил Алексей. — Отпустите меня в камеру.

— Нет, в камеру вам еще рано, — спокойно возразил Рылов. — Сначала вы ответите на все мои вопросы, расскажете правду, а потом уж пойдете размышлять наедине со своей совестью.

— Ничего я не знаю! — в глазах Алексея на мгновение блеснул злобный огонек, отчего лицо его приобрело свирепое выражение, но он быстро подавил в себе ярость, прикрывшись маской равнодушия, лишь нервные движения рук выдавали его.

Рылов в этот момент почему-то вспомнил показания Добровольской о том, как она выпроваживала сватов Копытовых, пришедших к ней вскоре после исчезновения Петренко.

Открылась дверь, и Копытов насторожился, но тут же втянул голову в плечи, стараясь не смотреть на вошедшего. Чернов неторопливо подошел к столу и поставил на него небольшой фанерный ящичек. Алексей отвернулся к стене, но взгляд его неудержимо тянулся к столу. Скосив глаза, Копытов увидел, что прокурор держит в руках гипсовый слепок такого знакомого ему лица.

— Узнаете?

В глазах у Копытова мелькнуло что-то непонятное, и сразу же его заросшее лицо перекосилось в судороге.

— Узнаю, — выдавил он из себя. Он больше не мог справиться со страхом.

В кабинете воцарилось тягостное молчание. Наконец его нарушил прокурор:

— Ну, теперь, Копытов, вы понимаете, что мы вас не обманывали. Останки Петренко мы действительно нашли, и специалисты по черепу восстановили его лицо. Вы не поверили фотографиям, но вот перед вами слепок лица, — Рылов на минуту умолк. — А вот и другие неопровержимые доказательства, которые говорят о том, что убийство совершили именно вы и ваш отец. При обыске у вас в доме в числе других видов оружия были изъяты сапожный нож и обоюдоострый кинжал. На гимнастерке убитого Петренко остались следы от колющих ударов, и криминалистическая экспертиза дала заключение — правда, не категоричное, обманывать вас не буду, — что следы на гимнастерке оставлены двумя различными экземплярами колюще-режущего оружия, сходного по форме и размерам с изъятыми у вас ножом и кинжалом.

Прокурор снова умолк и в упор посмотрел на Копытова, который обхватил голову руками и, казалось, не слышал Рылова. Но тот, не обращая внимания на состояние Копытова, продолжал ровным, бесстрастным голосом:

— Однако мы пошли дальше. По нашему постановлению лаборатория судебной экспертизы провела электрографическое исследование следов, оставленных на гимнастерке. Такое исследование дает возможность установить, каким предметом был нанесен удар: деревянной или металлической палкой, камнем или кастетом; если ножом, то каким именно, вернее сделанным из какого металла. Так вот, я повторяю, в числе прочего оружия у вас было изъято два ножа: сапожный, изготовленный из железа и покрытый ржавчиной, и кинжал из нержавеющей стали, покрытый никелем. После исследования их формы и размеров появились основания полагать, что удары были нанесены именно этими ножом и кинжалом. Тогда было решено провести электрографическую экспертизу. Ее принципы основаны на том, что при соприкосновении металлического предмета с тканью на ней остаются мельчайшие частицы металла. Растворив эти частицы в электролите с помощью тока, ионы металла переносят на фотобумагу. Полученную электрограмму обрабатывают специальными химикатами и фотографируют.

Рылов подошел к столу и взял несколько фотографий:

— Вот, взгляните. Ярко-зеленое окрашивание электрограммы свидетельствует о наличии вокруг разреза на гимнастерке невидимых простым глазом ионов железа и его окиси, или ржавчины, а лиловое окрашивание — о наличии ионов никеля. Причем эксперты сделали интересные сопоставления: там, где по форме разрез похож на след от удара сапожным ножом, обнаружены ионы железа, а там, где разрез похож на след кинжала, обнаружены ионы никеля.

Копытов-младший с какой-то лихорадочной жадностью уставился на фотографии. Казалось, он хотел испепелить их взглядом. И в этот самый момент Рылов, глядя на Алексея в упор, задал ему вопрос:

— Вы каким ножом наносили удары?

— Я не хотел, — прохрипел Копытов-младший. — Дайте закурить...

Давясь дымом, он торопливо, словно стараясь освободиться от гнетущей его тяжести, начал рассказывать. Он говорил, что не хотел убивать, что все сделал отец. Алексей подробно описал события того кошмарного дня...

17

Накануне отъезда Николай Петренко до позднего вечера был у Марии Добровольской. Пришел радостный, в приподнятом настроении. В избе Копытовых к этому времени на столе уже стоял обильный ужин: дрожа, поблескивал холодец, дымились крупные куски свежего душистого мяса, желтели маринованные грибы, ярко алела моченная с сахаром брусника, и над всем этим, возвышаясь, мутнела трехлитровая бутыль первача. Николай, не пристрастившийся к водке даже на Чукотке, сел за стол с явной неохотой.

— Чего хмуришься? — спросил его старик. — Али не ндравится угощение?

Чтобы сгладить неловкость и не обижать хозяев, Петренко опрокинул в себя стакан теплой вонючей жидкости и, заглушая отвращение, потянулся за брусникой.

— Вот это по-нашенски, — довольно хохотнул Копытов-старший и, подмигнув сыну, опять наполнил стакан Николая. — Пей, не жалей! Гуляй, работнички! Заслужили.

Постепенно перед глазами Николая разлился вязкий туман, который обволакивал сознание пеленой безразличия. Движения его стали замедленными, вялыми. Ему уже казалось, что старик Копытов льет стакан за стаканом не в красный косматый рот, а куда-то под бороду, прямо в свое ненасытное нутро. В избе становилось душно. На стене напротив стола смрадно пылал язычок керосиновой лампы. Откуда-то издалека до Николая доносилось монотонное гудение Копытовых, но до сознания доходили лишь отдельные слова.

— Зачем тебе, паря, столько вещей, одному-то? — спрашивал старик. — За доброту нашу да за гостеприимство, за хлеб-соль поделился бы с нами. Или барахлом энтим чужих стариков будешь ублажать? Продал бы его нам. Деньги тебе, поди, ох как на свадебку понадобятся...

— Соглашайся, — подпевал Алексей с другого боку. — Батя тебя озолотит. Песочек у нас еще имеется, так что соглашайся, на будущее рассчитывай. Не хочешь деньгами — бери, земеля, золотишко.

С трудом дошел до Николая истинный смысл этих просьб. Покачиваясь, он поднялся на ноги и, нависая над столом, сразу отрезвевшим голосом сказал как отрезал:

— Да будь у меня золото, я бы сдал его на пользу страны, что и вам советую.

Копытовы испуганно пригнулись над столом, как бы уменьшаясь в размерах, а Николай продолжал:

— А вещички? Вещички мне самому не нужны, хочу стариков своих отблагодарить, хотя они не особенно охочи до подарков. Да и в деревне у нас сейчас много вдов и сирот, так что все сгодится. А у вас и своего хватит. Не дом, а вещевой склад...

Наутро все проснулись разбитые, хмурые, неразговорчивые. Копытов-старший вышел во двор запрягать коня. Завтракать не стали. Николай с Алексеем не разговаривали. Собрались быстро. Перед отъездом старик незаметно сунул в руки Алексея сапожный нож.

— Возьми: может, сгодится.

Алексей молча опустил нож за голенище, не соображая с похмелья, для чего он может сгодиться.

Старик без разговоров повернул коня на зимник.

— Что, батя, разве сейчас здесь есть проезд? — равнодушно бросил Алексей.

Старик, не отвечая, понукал коня.

У Алены отведали тарасуна. Тоска, которая с утра глодала душу Петренко, постепенно развеялась, потянуло на беседу с Алексеем. Захотелось уточнить детали вчерашнего разговора.

— А что, Алешка, правда, у вас есть золото? — спросил Николай.

— Есть, — неохотно подтвердил Копытов-младший.

— И много?

— Да точно не знаю, — уклонился от прямого ответа Алексей.

— А откуда оно? — настойчиво допытывался Петренко.

— Да еще со старых времен, от прадеда, деда, которые давно поселились в этих местах.

— Ну, и зачем оно вам?

— Золото есть золото, — ответил Алексей односложно.

— Послушай, Алешка, неужели мы для того с тобой честно работали, чтобы потом копить золото и превращаться в кулаков-мироедов. Сдать его нужно! — убежденно закончил Петренко.

Копытов-старший, сидя на телеге и лениво подергивая вожжами, внимательно прислушивался к разговору, его большие уши напряженно шевелились. Неожиданно он объявил остановку и предложил перекусить. На свет опять появилась бутыль, но Николай пить наотрез отказался. Копытов же хлестал стакан за стаканом и подавал Алексею. Глаза у обоих налились кровью, ноздри раздулись, лица приобрели какое-то хищное, волчье выражение.

Насытившись, старик отбросил стакан в сторону и неожиданно обратился к Николаю:

— Что, соколик, наше золотишко тебя интересует?

— Интересует, — спокойно ответил Петренко.

— И сдать его предлагаешь? — уже с угрозой спросил Копытов.

— Конечно, нужно сдать.

— А знаешь ли ты, что наши родители и, может быть, даже я сам не одного лишили живота за это богатство? — хищно ощерился Копытов-старший.

«Ну, чисто волк», — подумал Петренко, а вслух заметил:

— Времена сейчас другие, а старые не вернутся, так что это богатство вам больше не понадобится.

— У-у-у, голоштанники! — злобно заревел Копытов. — Все отняли и это хотите заграбастать? Зарежу!

У него в руке блеснул длинный обоюдоострый кинжал. Николай стал расчетливо спокоен и уверенно перехватил занесенное над ним оружие. В силе Копытову отказать было нельзя: по-медвежьи звериная, она рвалась наружу. Но и Петренко по силе и ловкости был не из последнего десятка. Так они и стояли несколько мгновений друг перед другом: высокий, кряжистый, матерый, налитый бешенством и самогоном старик и стройный, высокий, ладно скроенный, уверенный в своей правоте Николай. Они как бы олицетворяли собой два мира, две психологии.

Петренко медленно преодолевал стальную пружину мускулистой руки, и наконец кинжал, упав на камни, приглушенно звякнул. Николай быстро наклонился и поднял его за лезвие. В это мгновение предательский удар ножом в спину прожег его насквозь. Удивленно расширив глаза, он повернулся и в упор взглянул на Алексея, который поспешно отскочил в сторону. Николай вытянул руки вперед, выронил кинжал, сделал шаг, другой, как бы стремясь обнять Алексея, и упал ничком на теплые, нагретые молодым утренним солнцем камни. Озверевший при виде крови старик Копытов подхватил кинжал с земли и стал наносить упавшему безжалостные удары в спину.

Копытов-младший, отбросив в сторону длинный сапожный нож и закрыв лицо руками, глухо зарыдал и упал на колени. Хмель мгновенно улетучился у него из головы.

18

Завершение этой истории, порожденной безудержной алчностью, которая, в свою очередь, была подогрета мутными потоками сивухи, протекало в одном из кабинетов районной прокуратуры. Единственными ее зрителями были прокурор Рылов, проводивший очную ставку между отцом и сыном Копытовыми, и сотрудник уголовного розыска лейтенант милиции Чернов.

Казалось, что после признания в душе Копытова-младшего отказал какой-то сдерживающий рычаг. Из мрачно-безразличного он превратился в горячего, нервного. Волнуясь, Алексей снова и снова уточнял подробности убийства, будто стараясь освободиться от кошмарных воспоминаний. А может, боясь сурового наказания, он хотел хоть как-то облегчить свою участь.

Копытов-старший не подтверждал, но и не отрицал факты, о которых рассказывал его сын. Он вообще не отвечал на вопросы следователя, а на Алексея смотрел мрачно и осуждающе. Но под этим взглядом сын распалялся еще сильнее.

— Ненавижу весь наш разбойный, кулацкий род! — захлебываясь, крикнул он.

— Щенок, — презрительно бросил старик и отвернулся к стене.

— Зачем нам это золото?!

Копытов-старший не выдержал:

— Бог с тобой, Лешенька, какое золото?

— Покажу все три места, где оно спрятано, покажу! — Алексей почти забился в истерике.

— Будь ты трижды проклят, если это сделаешь, — старик поднялся со стула и, с ненавистью глядя на сына, сжал огромные кулаки. Даже перед грозящим суровым наказанием он не мог допустить мысли, что потеряет свое бесполезное богатство, — такова была его мораль, вынесенная им из прошлого века...

После окончания очной ставки Рылов спросил Федора:

— Ты завтра в конце дня свободен?

— Да еще не знаю, — ответил Чернов.

— Не в службу, а в дружбу: выбери полчасика. Завтра приезжает, наконец, направленный ко мне следователь. Хочу вас познакомить. Думаю, у тебя с ним должен установиться такой же тесный контакт, какой был со мной.

— Согласен, — улыбнулся Чернов.

— Спасибо за помощь.

— Не за что. Мы делаем общее дело, — ответил Федор.

Этот год с небольшим стал для него настоящим университетом.

Пиявка

1

Прокурор-криминалист областной прокуратуры Плугов возвращался в свой кабинет, расположенный на третьем этаже мрачноватого старинного здания, недовольный. Несколько минут назад у прокурора области закончилось оперативное совещание. На нем обсуждалось расследование по одному из уголовных дел, которое вела прокуратура района. На совещании выяснилось, что следствие зашло в тупик.

Поначалу все казалось совершенно простым: у заготовителя районного потребительского общества Манзоева обнаружена крупная недостача. Этот факт еще не означает хищения. Недостача может возникнуть и в результате халатности материально ответственного лица, например, если человек недобросовестно относился к своим должностным обязанностям, связанным с приемкой, хранением или отпуском вверенных ему ценностей. Поэтому при обнаружении недостачи в большинстве случаев могут возникнуть лишь две основные версии: хищение или халатность. Если это хищение, следователь должен раскрыть его способы, если халатность — необходимо доказать, в чем она заключалась.

— Из многих свидетелей, допрошенных нами, ни один не показал, что Манзоев продавал со склада продукты или брал их для себя без оплаты, — докладывал на совещании молодой следователь районной прокуратуры Краев. Он довольно сильно волновался, это видели многие.

Прокурор области Чувилев, гневно поблескивая маленькими темными глазками, прервал его:

— На каком же тогда основании вы предъявили ему обвинение в хищении?

— Мы решили, что, поскольку крупная недостача образовалась в такой короткий срок, здесь вполне возможно хищение.

— Возможное еще не действительное, — сказал Чувилев, а затем решил уточнить: — А не установлено, что недостачу у Манзоева могла вызвать халатность?

— Нет, — уныло ответил Краев. — Все свидетели утверждают, что Манзоев исключительно добросовестно относился к своим обязанностям.

— Безобразие! — снова вспыхнул прокурор области. — Продержали человека под стражей почти два месяца при отсутствии веских улик!

— Недостача уж очень крупная... — попытался вступиться за своего следователя прокурор района Кривицкий — видный мужчина с окладистой бородой, которая была предметом постоянных шуток для работников областной прокуратуры.

— Это не только вас не оправдывает, а, наоборот, усугубляет вину. И вашу лично, и Краева, — перебил Кривицкого Чувилев. — При такой недостаче вы должны были уделить делу особое внимание. Манзоев или хитрый пройдоха, или очень большой растяпа, причинивший обществу крупный ущерб. Георгий Александрович, — обратился Чувилев к Плугову, — придется вам заняться этим делом. Срок следствия и содержания Манзоева под стражей я продляю на месяц. За это время вы должны детально разобраться в причинах недостачи и закончить следствие.

— Матвей Константинович, но я... — попытался возразить Плугов.

— Никаких «но», — перебил его Чувилев. — Я заранее знаю, чем вы будете аргументировать свой отказ, и не принимаю его.

За время работы следователем, старшим следователем и прокурором-криминалистом Плугов приобрел репутацию крупного специалиста по раскрытию и расследованию запутанных убийств. И вдруг — такое поручение! Но Чувилеву излагать свои доводы было бесполезно: все знали, что он не любил менять принятых решений. Поэтому-то Плугов и возвращался к себе в кабинет в высшей степени недовольный и расстроенный.

2

К вечеру следующего дня Плугов был недоволен еще больше. Он не ожидал, что дело окажется таким скучным и безнадежным. Георгий Александрович убедился в том, что его молодой коллега Краев сделал совсем немало, и не смог бы сказать, что тот шел неверным путем. Исследованные версии, с теоретической точки зрения, были исключительно обоснованными, но не дали никаких результатов. Многие свидетели, в том числе главный бухгалтер райпотребсоюза Кирпиченко, утверждали, что Манзоев к своим обязанностям относился очень добросовестно, отчеты сдавал аккуратно. Они просто не понимают, как у него могла образоваться такая крупная недостача.

Устало потерев покрасневшие от долгого чтения глаза, Плугов перевернул последний лист толстенного дела и с наслаждением откинулся в кресле. Сейчас, когда он детально ознакомился с материалами расследования, вся деятельность заготовителя Манзоева стала ему абсолютно ясной.

В обязанности Манзоева входили закупка у населения излишков сельскохозяйственных продуктов и сдача их государству. За Манзоевым было закреплено несколько сельскохозяйственных населенных пунктов района, которые все вместе именовались «торговым кустом». На этот «куст» давался определенный план закупки мяса, зерна, яиц, шерсти и другой продукции сельского хозяйства. Судя по всему, население охотно сдавало излишки продуктов: Манзоев всегда выполнял план. Закупленную продукцию он доставлял в район, где она хранилась на складе на охраняемой территории райпотребсоюза.

Приняв продукцию, заготовитель выписывал квитанцию. Только по ней сдатчик продукции мог получить в кассе райпотребсоюза деньги. Эта квитанция давала ему также преимущественное право на покупку дефицитных товаров в магазинах районного потребительского общества.

Кроме самого Манзоева, в его «кусте» сельхозпродукцию от населения принимали и продавцы сельпо. На каждый магазин давался план. Закупленную продукцию продавцы сдавали заготовителю, оформляя эту операцию накладными, которые и являлись отчетными документами: для продавцов — расходными, для заготовителя — приходными. Эта продукция также хранилась на складе райпотребсоюза.

Подотчетных денег Манзоев не имел, поэтому похитить их не мог. Да и учет товаров, находившихся у него в подотчете, велся не только в суммарном, но и в ассортиментном выражении.

Результаты ревизии свидетельствовали о крупной недостаче мяса, зерна, яиц. Расчеты показывали, что если бы Манзоев все время брал продукты без оплаты только для питания своей семьи, то в этом случае недостача не превышала бы пятой части от установленной. Поэтому не случайно и совершенно правильно следователь Краев пытался выявить, не мог ли Манзоев продавать эти продукты со склада, а деньги присваивать. Было допрошено более сотни свидетелей, но ни один из них не подтвердил, что Манзоев продавал продукты за наличный расчет.

Плугов убедился в том, что Краев не упустил из виду и другой вероятный способ хищения — выписку квитанций подставным лицам, то есть он предположил, что какие-то лица фактически не сдавали продукцию, но получали от Манзоева квитанции, а затем по ним деньги, которые делили с Манзоевым. Такой путь вполне мог привести к образованию недостачи. Но при проверке и этой возможности Краев поработал на совесть. Были установлены все сдатчики продукции. Все они, да и не только они, но и члены их семей, соседи, а также другие лица подтвердили, что «Иванов», «Петров» и т. д. действительно сдавали Манзоеву продукцию, на которую была оформлена проверяемая квитанция. Все продавцы, завмаги и другие работники магазинов и ларьков также подтверждали, что по предъявленным накладным Манзоев получал от них сельскохозяйственную продукцию.

Какие-либо иные каналы хищения представить было трудно. Плугов прекрасно понимал, что на месте Краева он сделал бы то же самое. Все же он решил выехать из района в сельскую местность и побеседовать с людьми.

3

Вот уже две недели Плугов ездит из деревни в деревню по следам бывшего заготовителя Манзоева. Он опросил еще десятки людей, но ничего существенно нового не узнал. Сегодня он остановился в деревне со странным названием Кургатей. Деревня дворов на семьсот расположилась по обе стороны Московского тракта. В центре ее — магазин сельпо — большое зеленое здание с высоким деревянным крыльцом. Именно с магазина Плугов и решил начать знакомство с деревней и ее жителями.

Гулко хлопнула дверь с тугой пружиной. Георгий Александрович осмотрел просторное квадратное помещение — торговый зал. По трем сторонам были расположены прилавки, четвертая, с входной дверью, имела два широких светлых окна по обе стороны от двери. Товары в магазине лежали в образцовом порядке. Две трети полок было занято промышленными и треть — продовольственными товарами. Окинув взглядом полки и прилавки, Плугов отметил, что ассортимент здесь довольно разнообразный.

Покупателей в магазине не было. На стук двери из подсобного помещения вышла средних лет подвижная женщина. Она доброжелательно улыбнулась Плугову:

— Что вам угодно?

— Я, собственно, по делу, — непонятно от чего смутившись, пояснил Плугов.

Широкая и ясная улыбка продавца сменилась настороженностью. Веселые голубые глаза моментально превратились в холодные льдинки.

— По какому делу?

— По делу Манзоева, — сердясь на себя и четко разделяя слова, строго ответил Плугов.

— А вы кто такой? — глаза-льдинки сверкнули откровенной недоброжелательностью.

— Из прокуратуры области, Плугов, — ответил Георгий Александрович, предъявляя удостоверение.

Недоброжелательность на лице сменилась плохо маскируемой угодливостью.

— Заведующая магазином Васина, к вашим услугам. Если разговор долгий, могу закрыть магазин.

— Пожалуй, мы побеседуем с вами после работы. Я подожду вас в сельском Совете.

— Как вам угодно.

По пути в сельсовет Плугов пытался объяснить себе причину своего неожиданного смущения, но так и не смог. Лишь в конце дня, когда завмаг Васина бочком проскользнула в тесный прокуренный кабинет председателя сельсовета и уселась на стул, выставив ноги из-под юбки так, что были хорошо видны округлые полные колени, Плугов понял эту причину. Он и раньше часто смущался, когда сталкивался с женщинами любого возраста, в поведении которых сквозил едва уловимый цинизм, прикрываемый «утонченно вежливыми» манерами.

Васина держалась спокойно и уверенно, никакой недоброжелательности, растерянности или угодливости. Не ожидая вопросов, она первой начала разговор:

— Ума не приложу, такой честный товарищ, хороший, активный работник, и как он мог допустить недостачу?

— Это вы о ком? — беря инициативу в свои руки, но делая вид, что не понимает ее, уточнил Плугов.

— Да о Манзоеве. Вы же сказали мне, что приехали по его делу. Вот я и думала все это время, как у такого честного человека могла возникнуть такая крупная недостача. Вы спросите, почему я считаю его честным? Да потому, что я вела с ним торговые дела. Ведь у нас, знаете, надо держать ухо востро. Отпустил товар — пиши накладную. А то ведь потом и до греха недолго. Со мной, правда, упаси боже, такого не случалось, а вот продавец в соседнем селе... Вы там еще не были? Сдала она в прошлом году заготовителю Манзоеву мясо. Сдать-то сдала, но по ошибке не указала сто с лишним килограммов свинины. А потом недостача. Так Манзоев вспомнил и признал, что получил у нее это мясо. А ведь мог отказаться, — вроде бы даже с сожалением закончила Васина.

— Ну, а как Манзоев относился к работе?

— Нормально... — поколебавшись немного, Васина добавила: — Правда, была у него одна слабость. Не хотелось бы об этом рассказывать, но раз уж я дала вам подписку говорить только правду, то скажу: любил он выпивать на работе. Не знаю, как в других местах, но в нашей деревне выпивал. Кто как, а я это замечала.

— И даже на работе он бывал пьяным?

— Да, бывал, — с показной неохотой подтвердила Васина и тут же подробно рассказала несколько случаев.

Плугов подал ей для прочтения протокол. Когда Васина его подписывала, он увидел на белой гладкой коже ее запястья четыре синие буквы — «Зина». «Наверняка была судима и находилась в местах лишения свободы, а сейчас относит себя к представителям сельской интеллигенции», — подумал Георгий Александрович. Это заставило его задать вопрос, не относящийся к делу:

— Зинаида Петровна, заполняя в протоколе анкетные данные, вы написали, что не судимы. Однако вы все же бывали в местах лишения свободы, не так ли?

Васина облизнула ярко накрашенные губы. У нее в глазах опять, как и в момент первой встречи в магазине, мелькнула настороженность.

— Это было давно, и судимость уже погашена, так что юридически я не судима, — внезапно осипшим голосом ответила она.

— За что вы привлекались?

— За растрату, по молодости.

— Ну что ж, до свиданья. Благодарю за правдивые показания, — сказал, поднимаясь, Плугов. Ему показалось, что, выходя из кабинета, Васина облегченно вздохнула.

Плугов задержался в Кургатее еще на двое суток. Другие свидетели не особенно охотно, но все же подтверждали, что Манзоев, приезжая в их деревню на заготовки, бывал на работе пьяным. Участковый инспектор милиции Уразов, местный житель, помогавший Плугову собирать необходимые сведения в этой деревне, удивился:

— Как это вы сумели вызвать наших мужичков на откровенность? Не любят они об этом распространяться, ведь некоторые и сами не считают выпивку на работе зазорным делом. Это у нас просто беда. Вот, например, завтра собираем совет профилактики пьянства.

— Да не от мужчин это пошло, не они первые рассказали о том, что Манзоев пил на работе.

— А кто же? — заинтересованно спросил Уразов.

— Васина.

— Васина? — с недоверием переспросил участковый и покачал головой, а затем задумчиво добавил: — Вот ведь бабы, непонятное племя. Присушила мужика, а потом сама и выдает. Она ведь, Зинаида, красивая еще баба. Красивая и одинокая. Вот и присушила Манзоева. Частенько он у нее бывал...

4

«Если материально ответственное лицо пьет на работе, при этом у него обнаруживается крупная недостача, то даже при отсутствии признаков хищения в его действиях, говоря языком закона, уже имеется состав преступления — халатность». Так примерно размышлял Плугов, собираясь на доклад к прокурору области. Это дело Чувилев держал под контролем и требовал от него доклада, хотя бы по телефону, каждую неделю.

Плугов вспомнил, как удивился Манзоев, когда ему предъявили обвинение в том, что недостача явилась следствием частых выпивок во время закупки продукции, и объяснили, что подобное отношение к своим обязанностям и есть преступление, называемое халатностью.

— Кто это говорит, что я часто бывал пьяным? — с сомнением спросил Манзоев у Плугова.

— В первую очередь Зинаида Васина и другие жители деревни Кургатей.

— А можно почитать протокол допроса Васиной?

Плугов полистал дело, нашел нужную страницу и подал дело Манзоеву. Тот внимательно прочитал показания Васиной, посмотрел на ее подпись и заявил:

— Да, я признаю себя виновным в том, что часто бывал пьяным на работе, в таком состоянии покупал продукцию у населения и, скорее всего, ошибочно выписывал квитанции на большее количество продукции, чем принимал, потому у меня такая недостача... Признаю себя полностью виновным.

Показания других свидетелей Манзоев читать не стал.

Установив несколько фактов, когда Манзоев честно, по-человечески поступил по отношению к своим коллегам — работникам торговли, допустившим ошибку, Плугов пришел к выводу, что недостача у Манзоева, видимо, действительно следствие его халатного отношения к своим обязанностям. Скорее всего, она возникла от того, что Манзоев, будучи нетрезвым, небрежно принимал продукцию: выписывая квитанции на закупку, завышал количество принятой продукции.

Изложив все это прокурору области, Плугов заявил, что можно считать следствие законченным и направлять в суд дело по обвинению Манзоева в халатном отношении к своим служебным обязанностям.

— А вы, Георгий Александрович, окончательно убедились в том, что здесь нет хищения? — спросил Чувилев.

— Знаете, Матвей Константинович, у меня были кое-какие сомнения и остались, но они не нашли фактического подтверждения. Факты говорят обратное. Манзоев несколько раз вполне мог присвоить продукты, воспользовавшись оплошностью некоторых продавцов, но он не сделал этого.

— Может быть, Манзоев был настолько добреньким, что признавал любое требование продавцов?

— Иногда продавцы и не требовали, а Манзоев сам, обнаружив их ошибки, проводил у себя снятие остатков, а после обнаружения излишков на складе проверял магазин или ларек и выявлял недостачу в том же размере и ассортименте, как и излишки на складе.

— И это все в течение проверяемого периода?

— Нет, это случаи предыдущего времени. Ведь Манзоев работал заготовителем почти одиннадцать лет. Но, хотя некоторые из этих случаев довольно стары, они свидетельствуют о его честности, а торговые работники подобные поступки своих коллег помнят очень долго.

— А раньше он выпивал? — Чувилев решил уточнить другую сторону дела.

— Нет, выпивать он стал лишь в последний год.

— Что ж, если выпивки вошли в систему, то в результате он вполне мог допустить ошибки, которые и явились причиной столь крупной недостачи. Кстати, вы не уточнили, почему он стал тянуться к спиртному?

— Дело в том, что Манзоев, до этого примерный семьянин, сошелся с одной из продавщиц, Васиной. И семью бросить не мог, и эту женщину не оставлял. Раздвоенность в личной жизни и привела его к выпивкам. Я так считаю.

— А с Васиной у него были дела, связанные с передачей материальных ценностей?

— Были, но вся документация в исключительном порядке. Здесь придраться не к чему.

— В срок вы укладываетесь?

— Еще три дня в запасе.

— Да, долог путь до правды, — заметил Чувилев, давая понять, что разговор иссяк и он согласен с точкой зрения Плугова. — Что ж, Георгий Александрович, заканчивайте следствие.

Казалось, теперь Плугов мог быть спокоен. В установленный срок он разобрался с делом, казавшимся безнадежным. Обвиняемый полностью признал себя виновным. Осталось лишь ознакомить Манзоева с материалами следствия, и можно готовить обвинительное заключение и направлять дело, ставшее уже трехтомным, в суд. Но, несмотря ни на что, Георгия Александровича мучили какие-то сомнения. Все ли он сделал, чтобы докопаться до истины?

После посещения Кургатея и беседы с участковым у него возникла мысль о том, что Васина причастна к недостаче. Он запросил необходимые документы о ней. Оказалось, она работала завмагом в одном из небольших городков на Украине и привлекалась к судебной ответственности не за растрату «по молодости», а как организатор группы расхитителей. На оптовой базе постоянно составлялись фиктивные акты о недостаче товаров, поступающих от поставщиков. Тем самым создавались неучтенные излишки, которые Васина сбывала через магазин. Хищения приобрели крупный размах, о чем свидетельствовал восьмилетний срок назначенного Васиной лишения свободы. В Кургатее она появилась два года назад. Торговлю вела хорошо. Магазин был на отличном счету, всегда обеспечен всем необходимым. Появились у одинокой Васиной и поклонники из жителей деревни, но она никого к себе не подпускала. Лишь позднее сошлась с Манзоевым.

Все эти обстоятельства заставили Плугова с особой тщательностью проверить документооборот между магазином Васиной и складом Манзоева. Как и другие продавцы, она сдавала Манзоеву закупленные у населения мясо, яйца, зерно. План по заготовкам ее магазин всегда перевыполнял. Аккуратная Васина вела даже списки жителей, сдававших ей излишки сельскохозяйственной продукции. Плугов допросил некоторых из них, и все они подтвердили, что действительно сдавали продукцию. По спискам Плугов проверил оборот магазина за год, а по приходным документам Манзоева — расходы Васиной. Все совпадало, как говорится, тютелька в тютельку. Факты опровергали возникшее подозрение. Оставалась лишь одна причина недостачи: небрежное, недобросовестное отношение Манзоева к закупке продукции от населения.

Манзоев воспринял обвинение вполне спокойно. Позже, ознакомившись с делом, он не стал заявлять никаких ходатайств, только поинтересовался, какое его ждет наказание, и, получив ответ, успокоился.

Итак, можно было садиться за составление обвинительного заключения. Срок, установленный для следствия, подходил к концу. Однако неясные сомнения не покидали Георгия Александровича. Какое-то шестое чувство подсказывало ему, что он еще не все сделал или что-то сделал не так. По опыту он знал, что, если в конце расследования не приходит удовлетворение от проделанной работы, значит, следователь не прошел еще весь путь, ведущий к правде. Подобное у него уже бывало.

Погасив в пепельнице очередную сигарету, Плугов твердо решил, что сядет писать обвинительное заключение завтра, а сегодня еще раз просмотрит всю первичную документацию по делу о недостаче у Манзоева. Она была подшита в отдельном томе. «Если все же недостача возникла в результате хищения, то где-то какие-то отклонения в документах должны быть», — размышлял Плугов.

Едва поужинав, Георгий Александрович вновь углубился в документы. Квитанции, квитанции, фактуры, накладные... «Где-то что-то должно быть, какое-то отклонение», — сверлила голову неотвязная мысль. Но ничего не было. Ни в содержании, ни в форме документов. Квитанции, накладные, фактуры не вызывали сомнений даже у него, опытного криминалиста, хотя некоторые из них Плугов рассматривал с помощью лупы, а также в проходящем и косо падающем свете.

Вот перед ним фактура о передаче из подотчета Васиной в подотчет Манзоеву 25 центнеров пшеницы на сумму 700 рублей. Документ как документ. Второй экземпляр, изъятый в бухгалтерии райпотребсоюза, идентичен первому, написаны они под копирку. Ничего подозрительного. Но что это? Почему зерно сдано ранней весной? В такое время у сельских жителей не бывает излишков зерна. Может, это исключительный случай? Плугов снова начал перелистывать бумаги, сравнивая накладные Васиной с накладными других продавцов. У тех размеры заготовок, сделанных поздней осенью, зимой, весной и летом, значительно колебались. Это вполне объяснимо. Например, какой хозяин будет забивать скотину весной, если она уже перезимовала и вот-вот перейдет на подножный корм? Обычно мясо сдают поздней осенью, когда заготовлены корма и хозяин рассчитывает, сколько скотины он сможет прокормить зимой. Зерно сдают в основном тоже после уборки урожая, а вот сдача яиц возрастает летом. Жители же Кургатея, как выходило по документам Васиной, сдавали все эти продукты круглый год.

— Что это за деревня такая? — удивился Плугов.

На следующий день Георгий Александрович, убедив Чувилева в необходимости продлить срок следствия и содержания Манзоева под стражей, снова выехал в Кургатей.

5

— Вот, язви ее, — ругался комбайнер Жигалов, рассматривая предъявленные ему документы. — Все подписи мои, все они подлинные, без подделки, а вот зерна я столько не сдавал. Сдавал лишь один раз по осени, две с половиной тонны, а тут выходит, что и зимой я сдавал две с половиной тонны, и весной тоже две с половиной, а я всего-то получил в том году три тонны.

— Как же могло случиться, что, получив на трудодни три тонны зерна, вы сумели сдать в магазин Васиной семь с половиной тонн?

— Ума не приложу.

Оба на некоторое время задумались. Плугов прикидывал, не мог ли комбайнер сдать в магазин похищенное зерно. Но эта мысль мелькнула у него только на мгновение. Собранные им данные о Жигалове говорили, что этот человек на такое не пойдет. А комбайнер все никак не мог понять, почему, сдав зерно однажды, он оказался записанным в ведомостях Васиной трижды, да еще расписался в сдаче семи с половиной тонн. Выражение его лица отражало напряженную работу мысли. Вдруг Жигалов ударил себя ладонью по лбу:

— Так Зинаида же заставляла меня расписываться в трех отдельных ведомостях. Точно! Вот теперь я хорошо вспомнил.

Плугов мгновенно понял свою ошибку. Ведомости приемки Васина составляла только для себя, и они хранились лишь в магазине. В райпотребсоюзе такая подробная отчетность не требовалась: какой конкретно житель что и сколько сдал — этим там не интересовались. В магазине же, по установившимся правилам, такая отчетность велась «на всякий случай», для самих продавцов. Васина, быстро сориентировавшись, использовала ее в своих целях.

Проверяя Васину, Плугов подсчитывал по накладным количество продукции, сданной из ее магазина Манзоеву, то же количество отражалось и в закупочных ведомостях. Когда Плугов рассматривал эти ведомости в первый раз, основное внимание он обращал на подлинность подписей сдатчиков, да они и сами признавали свои подписи. Время же сдачи он не анализировал. Но, как выяснилось, время сдачи и количество сданной продукции необходимо было проверять с особой тщательностью, так как для Васиной не представляло труда получить подпись сдатчика и дважды, и трижды.

Допрашивая новых свидетелей, уточняя детали у ранее допрошенных, Плугов постепенно выявил механизм хищения. Методы получения подписей у Васиной были разнообразны. Иногда она просила сдающего расписываться дважды и трижды сразу же, а иногда обращалась к нему позднее — например, через несколько месяцев после сдачи продукции говорила, что потеряла листок, на котором стояла подпись, а он необходим ей для отчета. Конечно, никто не отказывался подписаться еще раз. Таким образом, по ведомостям Васиной получалось, что она закупала продукции вдвое, втрое больше, чем на самом деле. Но деньги-то она выплачивала один раз. Вот тут-то ей и понадобился сообщник, которому она могла бы отписывать несуществующую продукцию и брать за нее из кассы деньги, якобы для выдачи сдатчикам продукции. По плану Васиной этот сообщник в дальнейшем должен был отсидеть определенный срок за недостачу по халатности.

6

Отбыв наказание, Васина и не думала начинать честную жизнь. Просто она стала более осторожной. Проработав несколько лет диспетчером в автохозяйстве, опять пошла в торговлю. К ее большому сожалению, в торговле люди стали уже другими и организовать что-либо «стоящее» ей не удалось. А много ли положишь в карман, обвешивая покупателей на двадцать-сорок граммов? Ох, как все это было Васиной не по душе! Комсомольско-молодежные смены в магазинах, соревнование за звание ударника коммунистического труда, конкурсы на лучшее обслуживание, к тому же каждый суется в твое дело. Не раз Васину критиковали на собраниях за нечестность. Правда, до увольнения дело не дошло: никто не мог схватить ее за руку. Но вскоре Васина сама решила: хватит. Уволившись с работы, она поехала в Сибирь, нашла глухое место, поселилась там и стала ждать своего часа. И этот час пришел...

Маленький, невзрачный на вид, с лицом таким желтым и худым, что казалось, будто на череп натянут пергамент, отец двух болезненных детей, заготовитель Валентин Петрович Манзоев вдруг заинтересовал такую красавицу, как Зинаида Васина.

В первую их встречу Манзоев был просто подавлен и растерян от шквала любезностей, которые эта женщина обрушила на него. Он с изумлением смотрел на молодую веселую вдову. У нее, как гласила молва, муж вместе с сыном погиб где-то в автомобильной катастрофе, и с того времени ее сердце было закрыто для всех мужчин мира. На самом деле все было совсем иначе. Васина хорошо помнила, как из-за разгульного образа жизни потеряла мужа. С тех пор и сердце, и тело Зинаиды было доступно для любого мужчины, у которого звенело в карманах. Лишь на новом месте, в Кургатее, она умышленно вела себя скромно. О ней пошла молва как о женщине, к которой никто не мог подступиться. Эта молва не миновала и ушей Манзоева.

О добропорядочности и красоте Васиной Манзоев был наслышан заранее, но никогда не думал, что внешность и манеры женщины могут так поразить его. Впечатление усиливал ласковый, приветливый говорок Зинаиды Петровны. Оказывается, она тоже слышала о Манзоеве и заочно знает его как исключительно делового и умелого «коллегу».

Манзоев сказал ей, что завтра придет автомашина и он заберет из магазина закупленную продукцию. Неловко повернувшись, заготовитель хотел уйти, но Васина, проворно выскочив из-за прилавка, встала на его пути.

— Куда же вы, Валентин Петрович? Будьте дорогим гостем, не обижайте одинокую женщину.

Вскоре Манзоев сидел в небольшой чистенькой и опрятной комнате, расположенной за стеной подсобного помещения магазина. Здесь и жила Васина. На двух небольших окнах, между которыми стоял стол, висели цветные занавески. В углу, сверкая белоснежным покрывалом и горой пуховых подушек, возвышалась никелированная кровать. Кругом горшочки с цветами. Тихо, спокойно, уютно.

На столе мигом появилась закуска и бутылка «Рябины на коньяке».

— Валентин Петрович, прошу к столу, — просто предложила Васина. Сама она уселась рядом, касаясь Манзоева плечом. После первой рюмки Валентину Петровичу показалось, что в такой приятной обстановке он никогда не был и никогда не чувствовал себя так хорошо. На плите шипела яичница. Зинаида Петровна поставила на подставку горячую сковородку и снова уселась рядом с Манзоевым. Она еще теснее прижалась к нему плечом, от которого исходило приятное тепло. После третьей рюмки у Валентина Петровича мелькнула мысль: «А чем черт не шутит»...

За первой интимной встречей последовала вторая, третья, четвертая. Вскоре для Манзоева часы встреч с Зинаидой стали самыми желанными. Он ждал и не мог дождаться поездки в Кургатей. Если случая не представлялось, Валентин Петрович ходил сам не свой, вспоминая горячие мягкие губы Зинаиды и ее страстный шепоток.

Однажды утром, лениво потягиваясь в постели, Васина заявила ему:

— Вот что, Валюша, милый. Раньше я была против твоего ухода из семьи, но сейчас согласна, только мы должны уехать. Уедем, купим домик на юге и заживем припеваючи. Никто нам мешать не будет, сами себе вольные птицы... Ох, и заживем же мы с тобой!..

Манзоев был готов на все, лишь бы не расставаться с Зинаидой. Поэтому он без колебаний согласился с предложенным ею планом.

— Чтобы уехать на юг, нам нужно на первый случай не меньше двадцати тысяч рублей, — деловито заявила Зинаида Петровна. — Эти деньги я могу забирать из выручки в течение определенного времени. Но, чтобы скрыть недостачу в магазине, я должна отписать тебе соответствующее количество мяса, зерна, яиц. Таким образом, за изъятые из кассы деньги я отчитаюсь, так как они будут числиться у меня уплаченными населению за заготовленную продукцию, а эта продукция по документам будет значиться переданной тебе. Если выявится недостача, тебя не заподозрят в хищении, ведь всем известна твоя честность. Даже если тебя и привлекут к ответственности, то лишь за халатность. А за это — срок небольшой. Могут и не посадить вовсе, а если и посадят, то ненадолго. Пока ты будешь отбывать срок, я приобрету на юге домишко, и ты из колонии приедешь сразу ко мне. Ох, и заживем!..

Вот так пиявка присосалась к Манзоеву, а через него и к народному добру.

На самом деле Васина и не собиралась ждать, пока Манзоев отбудет наказание. Она намеревалась бесследно исчезнуть из Кургатея с крупной суммой. Об этом она проговорилась на допросе.

Под тяжестью доказательств Зинаида Петровна Васина во всем призналась. Но, как пиявка на теле жертвы не хочет ослабить присоски, так и она, присосавшись к общественному добру, не желала выпускать из своих рук похищенные деньги. Плугову с Уразовым пришлось провести у нее дома несколько обысков с использованием последних достижений криминалистики, проявить массу изобретательности, пока они, наконец, нашли тайник с деньгами.

Расхитители были приговорены судом к длительным срокам лишения свободы.

Шестое чувство

Прошло уже почти два десятка лет, а я все еще живо во всех подробностях и деталях, как будто это случилось несколько минут назад, помню то ощущение, которое не обмануло меня, хотя и возникло так стремительно, так неожиданно. Впрочем, неожиданно ли? Но — все по порядку.

Был на исходе первый год моей работы в уголовном розыске. За это время я кое-чему научился, и начальник отделения Иван Федорович Сычев, авторитет которого был для меня непререкаем, уже доверял мне, молодому сотруднику, довольно сложные дела. Работать приходилось много, по двенадцать-четырнадцать часов в сутки. В то время свою профессию я считал самой главной и интересной на земле и ни о какой другой думать не хотел. Мои коллеги (в отделе их, кроме меня, было четверо) смотрели на эту мою восторженность снисходительно и, будучи людьми семейными, всегда с удовольствием «уступали» мне право выезда на место происшествия, тем более если ехать было необходимо в ночное время. Так что дежурные милиции довольно часто поднимали меня с постели, а то и «вытаскивали» из кинотеатра на самом интересном месте фильма. В этом случае администратор обычно громко называл мою фамилию и добавлял:

— На выход!

Волей-неволей приходилось идти. Около кинотеатра меня уже ожидал милицейский «газик».

Городок наш — районный центр на Транссибирской магистрали. Его рассекает река, вернее две ее протоки, так что город делится на три части. Высокогорная часть — от подножия горы Вознесенка — протянулась вдоль правого берега основного русла реки. Когда-то здесь, в предгорьях Саян, обосновались первопроходцы, с их легкой руки это место и стало называться городом. Средняя часть расположена между двумя водными потоками, на острове, она называется Слобода. Самая большая, основная часть города без названия. С момента основания города в ней жил трудовой люд. Здесь находится железнодорожная станция.

История эта началась в один из жарких летних дней. Вернее, она началась поздним вечером предыдущего дня, а я стал ее участником на следующий день, когда меня пригласил к себе Иван Федорович.

— Вот что, Валерий, — сказал он, озабоченно потирая переносицу, — вчера вечером совершено дерзкое разбойное нападение. Тебе придется заняться этим делом.

Потерпевшей оказалась симпатичная девушка с озорным взглядом серых глаз. Она уже оправилась от потрясения и довольно хорошо восстановила картину случившегося. По крайней мере после уточняющих вопросов я четко представил себе, как все было.

...В городском парке закончились танцы. В одиночку и группами молодежь растекалась по улицам засыпающего города. Слышались шутки, смех. Звонкие голоса постепенно удалялись от парка, и вскоре все смолкло, исчезли последние прохожие. Только двое упорно петляли по улицам, выбирая темные места и ожидая, когда наступит полная тишина. На перекрестках они замирали и, по-волчьи озираясь, прислушивались. Остановились на Пролетарской улице. Тихо. Но вдруг послышалась быстрая дробь каблучков. Так уверенно можно ходить только по знакомым улицам. Шаги стучали размеренно и четко. Валя Рыжкова торопилась на работу в ночную смену. После десятилетки девушка уже третий год работала на фабрике. Необходимость заставила: умер отец, а, кроме Вали, в семье еще пятеро младших. Безбоязненно, ничего не подозревая, она приближалась к тем двоим, укрывшимся в тени забора.

Холодно сверкнула сталь ножа. Хриплый голос скомандовал:

— Часы!

Девушка закричала и бросилась назад, но попала в объятия второго, зашедшего сзади.

— Молчи! Иначе убью! — на нее смотрел верзила в маске, закрывающей глаза, виден был только кривившийся в злобной усмешке рот с блестевшим золотым зубом.

Дрожащими руками Валя расстегнула браслет, и часы утонули в большущей ладони золотозубого.

— Деньги есть? — грубые руки обшарили у девушки карманы. Денег не было.

— Иди и не оглядывайся!

Валя бросилась в сторону перекрестка. Метров через пять-десять она оглянулась, но на улице уже никого не было. Только тогда она остановилась, и ее по-настоящему сковал страх. Обессиленно прислонившись к забору и теряя сознание, девушка сползла на землю. Здесь ее и обнаружили рабочие, возвращавшиеся после смены...

В ближайшие несколько дней я не смог собрать никаких улик по делу о дерзком разбойном нападении, как назвал его Сычев, хотя следователь прокуратуры Буренин, с которым мы постоянно контактировали, «подбрасывал» мне все новые и новые идеи и факты. Между прочим, преступники, что называется, вошли во вкус. Было совершено еще несколько разбойных нападений. Судя по «почерку», действовала одна и та же группа.

...На центральной улице города даже ночью было светло: фонари заливали все вокруг ярким светом. По тротуару шла пожилая женщина с хозяйственной сумкой. У Денисовой закончился трудовой день, и она спешила домой. Вдруг сзади она услышала торопливый стук шагов. Шли двое. «Молодежь, задержались», — подумала Денисова и с материнской нежностью вспомнила своих сыновей: старший работает на далекой стройке, младший еще учится. «Чем-то они сейчас занимаются?..» — попыталась представить себе она.

Из задумчивости женщину вывел резкий толчок в спину. Она потеряла равновесие и упала. В следующее мгновение у нее вырвали из рук сумку, и два парня огромными скачками устремились в темный переулок.

— Сыночки!.. — вскрикнула Денисова.

В ответ из темноты раздался наглый смех, и ломающийся голос пригрозил:

— Молчи, бабка, если жить...

Дальше она не расслышала.

Преступники не гнушались ничем. Безнаказанность порождала наглость. Наступила осень, темнеть стало рано. Теперь их «работа» начиналась сразу же, как только сумерки переходили в вечер.

...Секретарь комитета комсомола Алла Тишковская задержалась на работе дольше обычного и вышла из здания, когда вечер уже полностью вступил в свои права. Темно-синее небо было усеяно яркими звездами, от реки веял прохладный ветер, изредка доносивший звуки, которых днем совершенно не слышно: лай собак, мычание коров в Слободе. Алла, не торопясь, вышла к реке, пересекла ее по мосту и направилась домой по слабо освещенной улице, ведущей к окраине Слободы.

Впереди замаячили фигуры двух мужчин: один высокий, широкоплечий, другой среднего роста, щуплый. Они шли медленно, и Тишковская постепенно догоняла их. До них оставалось не более тридцати шагов, когда мужчины остановились и начали о чем-то переговариваться. Алла хотела перейти на другую сторону улицы, но передумала. Поравнявшись с незнакомцами, она почувствовала резкий запах спиртного и с неприязнью подумала: «Пьяницы». Вдруг сильный удар в затылок опрокинул ее на землю. Дальше все происходило, как в детективном фильме. Над ней склонились два лица. Одно было закрыто черной полумаской, в темноте виднелись лишь оскаленные зубы, один из которых ярко отливал желтизной. Второе лицо — в очках с сильно выпуклыми стеклами — напоминало маску водолаза. В ужасе Алла дико закричала.

— Да заткни ты ей глотку! — грубо выругалась полумаска.

Липкая рука сдавила ей губы и нос. Алла задохнулась и потеряла сознание...

По городу ползли слухи, один невероятнее другого, действительность обрастала вымыслами. В уголовном розыске было проведено специальное совещание, на улицах патрулировал почти весь личный состав милиции и десятки членов комсомольских оперативных отрядов, но пока все безуспешно.

Приближалась зима, а я все еще был далек от цели, как и летом. Иван Федорович, беседуя со мной, укоризненно покачивал головой и озабоченно потирал переносицу. Прямых упреков он мне не высказывал: он, как и все, видел, насколько я измотался. Моргая красными от бессонницы глазами, я регулярно докладывал ему свежие факты и высказывал свои соображения.

— За много лет работы в милиции я с подобным не сталкивался, — говорил Сычев.

К нам приехали коллеги из области, но «оборотни», как мы прозвали этих двоих, просто смеялись над нами. Они осмелели настолько, что стали нападать даже на мужчин, а если встречали сопротивление, применяли нож.

И вдруг все стихло. Городок наш постепенно успокоился. Новогодние праздники прошли спокойно. Близился февраль.

...В тот день я вышел из деревянного домика прокуратуры, где мы с Бурениным обсуждали план совместных действий, часов в шесть вечера. Я надеялся, придя домой, наскоро перекусить, а затем работать допоздна. Направляясь к мосту, я смотрел на полынью, дымившуюся посредине реки, и размышлял, не перейти ли мне реку по льду между промоинами по малоутоптанной тропке, чтобы сократить путь. До моста оставалось метров семьдесят пять, и я уже готов был свернуть в сторону, как вдруг... необъяснимое беспокойство куском холодного льда неуклюже заворочалось у меня в груди и дрожью отдалось в ногах.

С крутой насыпи от моста навстречу мне спускались два человека. В синеющих сумерках было трудно рассмотреть их, да я и не отличался остротой зрения. Однако необъяснимое предчувствие подсказало мне: «Они!» Какая-то слабость охватила меня. Чтобы унять дрожь в руках и ногах, я остановился и с жадностью вдохнул обжигающе холодный воздух.

Незнакомцы неумолимо приближались. Я уже видел, что один из них высокий и крепкий, а второй будто сморчок около него. Я немного свернул в сторону, и мы пошли точно навстречу друг другу: я на насыпь, они с насыпи. И мне, и им стало ясно, что линии нашего движения неумолимо пересекутся. Казалось, что какая-то неведомая сила тянула нас друг к другу. Между нами оставалось шагов пять, когда «обе стороны» внезапно остановились. Я смотрел на них снизу вверх и видел перед собой две пары настороженных глаз. Я сам не узнал свой охрипший голос, когда спросил:

— Документы у вас есть, ребята?

Может быть, мой отчаянно-решительный вид с пистолетом в прижатой к туловищу руке подействовал на них ошеломляюще, точно сказать не могу. Во всяком случае высокий испуганно то ли прохрипел, то ли прошептал:

— Нет, документов нету.

— Нет, — срывающимся фальцетом повторил за ним «сморчок».

Почему-то в этот момент я стал спокоен, собран и готов ко всему.

— Кругом, руки назад, — скомандовал я.

Незнакомцы повиновались.

— Шаг в сторону — стреляю без предупреждения, — предупредил я их и повел обратно на насыпь, а затем через мост.

До милиции было немногим более километра, но этот путь дался мне нелегко. Нет, «подопечные» вели себя нормально, так что редкие прохожие даже и не подозревали, что я конвоирую их в милицию: идут себе спокойно два человека, за ними, чуть отстав, — третий, который держит руку в боковом кармане пальто. А я в этот момент до боли в пальцах сжимал в кармане рукоятку пистолета.

Не могу сказать, как чувствовали себя задержанные, но я — прескверно. «Почему они не сопротивляются?» — думал я, и воображение рисовало мне всякие мрачные картины. Перед глазами, как в калейдоскопе, мелькали какие-то отрывочные видения из моей прошедшей короткой жизни. Мучали разные мысли. Мне казалось, что товарищи будут смеяться надо мной: «Вот это сыщик! Напугал людей до смерти, пистолетом махал у них перед носом. Видно, душа у него заячья». Еще я представлял себе, как Иван Федорович, потирая переносицу, скажет: «От кого, от кого, а от тебя не ожидал. Я считал тебя уже опытным, а у тебя нервишки сдали, применил насилие к невиновным. Наверное, тебе нужно отдохнуть».

В двухэтажное здание милиции, обросшее всевозможными пристройками, я привел задержанных почти обессиленный. Наверно, в эти пятнадцать минут, пока я их вел, у меня появился первый седой волос.

Ответственный дежурный Володя Багров, энергичный, знающий свое дело сотрудник, без всяких слов понял, что к чему. Он увидел даже больше, чем я: у одного из задержанных во рту блестела желтая коронка. Он быстро развел их по разным углам дежурной комнаты, пригласил понятых и приказал помощнику:

— Обыскать!

Я уселся на диван у стены и безразлично наблюдал за суматохой, которая началась в дежурке. Кажется, происходящее не доходило до моего сознания. Я пришел в себя, когда услышал голос Володи:

— А нож зачем?

Его помощник достал у высокого парня из-за пояса отличный финский нож с наборной рукояткой из цветного плексигласа. У второго ничего не обнаружили, но позднее он рассказал, что по дороге в милицию сумел освободиться от улики.

К утру на столе у прокурора лежали протоколы допросов Евтухова и Поварова. Запирались преступники недолго: задержание было для них настолько неожиданным, что просто парализовало их волю. Они подробно описали все разбойные нападения, совершенные ими за полгода.

Володя Багров в эту ночь тоже потрудился на славу. В местах, указанных преступниками, было изъято много вещественных доказательств.

Читатель, особенно искушенный в вопросах криминалистики и психологии, скажет обо всем этом: «Ерунда!» Я и сам не перестаю удивляться, как же это произошло.

В беседах с Евтуховым и Поваровым я выяснил, что в тот день с утра их мучила необъяснимая тоска. И все же после долгого перерыва они именно в тот день решили «выйти на дело».

Потерпевшие опознали грабителей. Суд приговорил преступников к длительным срокам лишения свободы.

Позже я рассказал как-то одному ученому-криминалисту об этом случае и добавил, что до сих пор не перестаю удивляться возникшему у меня в тот день «шестому чувству», которое помогло мне узнать и задержать преступников. Но мой собеседник сказал, что ничего удивительного в этом нет. Беседуя со свидетелями, знакомясь с тщательными протоколами их допросов, в которых они называли приметы преступников, я создал в своем воображении яркие и точные образы этих двух парней. Эти образы и воспроизвел мой мозг в нужный момент.

В те времена в криминалистике еще не получило широкого применения такое понятие, как фоторобот. Сейчас создание портрета преступника по приметам научно обоснованно и значительно расширяет розыскные и следственные возможности.

Два дела

1

Машина с красным крестом промчалась по улицам просыпающегося города и резко затормозила около небольшого сколоченного на скорую руку домика, рядом с которым стоял добротный сруб. Из домика вышла пожилая женщина в черном платке.

— Где больной? — спросил ее врач.

— Здесь, здесь! — замахал рукой появившийся вслед за женщиной высокий тощий старик.

На деревянном топчане лежал без сознания парень лет двадцати двух. Лицо у него было землистого цвета. Защитная гимнастерка и такие же брюки вымазаны в земле. Порой он стонал. Наклонившись к нему, врач ощутил запах спиртного.

В комнату заглянул шофер «скорой помощи» и вопросительно посмотрел на врача.

— Носилки, — скомандовал врач.

Парня осторожно уложили на носилки и понесли к машине.

— Только не тряси, — предупредил врач шофера.

Машина плавно тронулась с места...

Два дня спустя прокурор района Сурин внимательно слушал своего помощника, который докладывал ему о результатах проверки, проведенной по факту смерти Сергея Черепанова:

— Установлено: Черепанов Сергей Геннадьевич был знакомым супругов Добыш Адама Павловича и Марии Михайловны, которые строили дом на улице Чернышевского. 13 августа Черепанов приехал к ним на велосипеде помочь в работе. Кроме него и супругов Добыш, в постройке участвовали брат и сестра хозяина, брат и мать хозяйки.

— Вы уже со всеми побеседовали? — спросил прокурор.

— Да, я опросил их всех.

— Хорошо, продолжайте.

— Вечером, после работы, все вместе выпили четыре бутылки перцовой настойки. Хозяин лег спать, а гости стали расходиться. Первыми ушли брат и сестра Адама Добыш, затем мать Марии Добыш, последними уехали на велосипедах потерпевший и брат хозяйки. 14 августа в четыре часа утра Мария Добыш услышала лай собаки и разбудила мужа. Примерно в шести метрах от двери они увидели лежащего рядом с велосипедом Черепанова. Он был без сознания. Супруги затащили его в помещение и вызвали «скорую помощь». Вскоре он был доставлен в больницу, где, несмотря на принятые меры, в 17 часов того же дня, не приходя в сознание, скончался. Из истории болезни и из беседы с врачом можно сделать вывод, что Черепанов умер от отравления алкоголем. Я считаю, что обстоятельства гибели Черепанова совершенно ясны и надо подготовить постановление об отказе в возбуждении уголовного дела.

— А какое заключение дал судебно-медицинский эксперт о причинах смерти?

— Заключения пока нет, оно будет через несколько часов.

— Окончательное решение примем после его получения, — сказал прокурор.

2

— Итак, вы утверждаете, что обнаруженные у вас при обыске ценности достались вам в наследство от умерших родителей? — спросил я сидящего напротив меня толстого лысого человека. Тот с придыханием ответил:

— Да, это так, гражданин следователь.

— Однако установлено, что наследства вы не получали. Вот этот документ доказывает, что родители ваши живы. Можете посмотреть его.

Прочитав документ, толстяк побледнел, на лбу у него выступили капли пота.

— Что вы теперь скажете? — поинтересовался я у него.

— Я все расскажу, гражданин следователь. Только дайте подумать.

Теперь я не сомневался в том, что на следующем допросе обвиняемый расскажет правду. Расследование дела о крупном хищении в системе райпотребсоюза подходило к концу. Была проведена большая работа, допрошены десятки свидетелей, собрано много доказательств преступления, но, несмотря на это, организатор группы расхитителей Аликин запирался. Теперь все его объяснения опровергнуты. «Он, конечно, поймет, что может облегчить свою участь только правдивыми показаниями», — думал я, глядя вслед Аликину, выходившему из кабинета с конвоиром.

3

Меня вызвал прокурор.

— На первый взгляд это дело казалось очень простым: человек умер от алкогольного отравления, — начал Сурин. — Но при вскрытии трупа Черепанова установили, что смерть наступила от серьезной травмы черепа, вызвавшей кровоизлияние в мозг. Опьянение же способствовало смерти. Не исключено, что Черепанов получил травму, упав в пьяном виде с велосипеда, а затем добрался до дома Добыш, где и потерял сознание. Проведите расследование и установите обстоятельства смерти.

— Хорошо.

— Как идет дело Аликина и других?

— Через неделю закончу.

— Хорошо, идите.

Итак, мне предстояло установить обстоятельства смерти Черепанова. Я сразу начал разрабатывать версии. Ранение нанесено неизвестными лицами с целью ограбления. Но тогда что помешало преступникам забрать вещи жертвы? Ранение нанес кто-либо из присутствующих при постройке дома во время выпивки или после нее. Не исключено, что Черепанов получил травму в момент работы при постройке дома, но Добыши и их родственники боятся об этом сказать. Надо подробнее допросить их, а также соседей, родителей погибшего, выяснить, не враждовал ли Черепанов с кем-нибудь.

Однако допросы ничего не прояснили. С Добышами вообще поговорить не удалось: их не было дома. Оставив соседям для них повестки с вызовом в прокуратуру, я отправился к судебно-медицинскому эксперту, проводившему исследование трупа погибшего.

Пожилая женщина-врач встретила меня любезно:

— По делу Черепанова?

— Да. Меня интересует несколько вопросов, — сказал я, присаживаясь. — Прежде всего, мог ли Черепанов с полученным повреждением двигаться и звать на помощь?

— Это исключено, — уверенно ответила врач.

— А мог ли он получить такую травму сам, например, упав с велосипеда?

— Если бы он получил травму при падении, у него были бы и другие повреждения, а их нет. Я считаю, что травму черепа он получил в результате сильного удара твердым предметом сверху, об этом свидетельствует и характер расположения трещины.

К вечеру следующего дня я докладывал прокурору Сурину:

— Видимо, родственники супругов Добыш к делу непричастны. А вот у жены на лбу синяк. Говорит, что когда она вместе с мужем тащила Черепанова в дом, то упала и ударилась о доску. Мне кажется, она что-то скрывает. Конечно, это лишь подозрения. Черепанов получил ранение у дома Добыш, значит, он никуда не уезжал, хотя Добыши утверждают обратное. Но ведь не исключено, что он уехал на велосипеде и по какой-то причине вернулся к дому, где ему был нанесен удар неизвестным. Возможны и иные версии. В общем, сплошные загадки...

Выяснив, что Черепанов работал шофером в райпотребсоюзе, я решил побеседовать с председателем этой организации. Прежде всего я попросил его охарактеризовать погибшего.

— Ну, это был парень спокойный, — начал председатель, — со всеми жил в мире, никогда не спорил, указания по работе выполнял добросовестно.

— Он выпивал?

— Выпивал, но не часто. Случаи выпивок участились после ареста Аликина.

— Они что, были друзьями?

— Как вам сказать... Не то чтобы друзьями, а Черепанов вроде бы находился под влиянием Аликина. Тот относился к нему покровительственно. После ареста Аликина Черепанов часто бывал задумчив, рассеян...

«Простое стечение обстоятельств или есть какая-то связь? — думал я. — К махинациям Аликина Черепанов причастен не был, это бесспорно установлено. И все же, может быть, есть связь между его смертью и преступной деятельностью Аликина?» Эта мысль не давала мне покоя.

4

Прокурор Сурин сосредоточенно читал материалы расследования. Дело, казавшееся вначале простым, выглядело все более запутанным. Не было сомнений только в том, что Черепанов убит.

— Не густо, — Сурин оторвался от бумаг и посмотрел на меня с укором. — Значит, Черепанова перед смертью видела гражданка Белых?

— Да, она возвращалась поздно вечером домой и видела, что около дома Добыш дрались несколько человек и среди них был, судя по описанию одежды, Черепанов. Один из неизвестных ударил его палкой по голове, после чего все убежали, а Черепанов упал на том месте, где позднее его обнаружили супруги Добыш.

— Что же заставило Черепанова вернуться к их дому?

— Трудно ответить.

— Поручите милиции установить этих неизвестных, а вам я посоветую тщательно поискать и других людей, которые последними видели погибшего...

«Действительно, что заставило Черепанова вернуться обратно? — размышлял я позже. — Или он не уезжал от дома? И почему Белых появилась в прокуратуре так поздно? Ведь она пришла через два дня после одного из дополнительных допросов Марии Добыш. Как раз на этом допросе я сказал: судебно-медицинская экспертиза установила, что после ранения Черепанов не мог самостоятельно передвигаться, значит, ранение ему нанесли около вашего дома. Надо проверить, что толкнуло Белых явиться в прокуратуру спустя много дней после убийства, почему она не сделала это раньше».

Проверка показала: Белых — хорошая знакомая Марии Добыш. В день убийства Черепанова она была в командировке за 500 километров от места происшествия. Пришлось вызвать ее на допрос.

Белых вошла в кабинет с добродушной улыбкой:

— Зачем звали, товарищ следователь?

— Садитесь, — кивнул я на стул. — Надо проверить ваши показания. Как вы могли видеть драку, если в тот день были в другом городе, в командировке?

Белых побледнела и расплакалась. Всхлипывая, она рассказала, что Мария Добыш — подруга матери — упросила ее заявить в прокуратуру о том, что она якобы видела драку около дома Добыш. Мария так плакала и убивалась, что Белых согласилась. Та описала ей одежду Черепанова.

Вызванная в тот же день на допрос Мария Добыш после недолгого запирательства рассказала, что, когда все разошлись, около дома остались ее брат Юхнов и Черепанов. Они о чем-то спорили, а начался спор еще во время выпивки за столом. Вдруг Юхнов схватил валявшуюся на земле палку. Мария Добыш бросилась к нему, но он успел ударить Черепанова по голове. Занеся палку для второго удара, Юхнов задел подбежавшую к нему сзади Добыш, отчего у нее появился синяк. После первого удара Черепанов упал и больше не поднялся. Юхнов пригрозил сестре, чтобы она молчала, и уехал на велосипеде...

Вскоре я докладывал прокурору:

— Хотя Юхнов после задержания и сознался в убийстве Черепанова, но упорно не хотел раскрывать мотив убийства. Позднее я сообщил об убийстве Черепанова Аликину, и он очень взволновался. У меня возникло убеждение в том, что между смертью Черепанова и преступлением Аликина есть связь. Удалось установить, что Аликин перед арестом отдал Черепанову на хранение часть ценностей и денег, добытых преступным путем. Во время выпивки Черепанов проговорился об этом Юхнову. Алчный по натуре, тот предложил поделить ценности. Черепанов отказался, возникла драка...

— Кроме Юхнова, следует привлечь к уголовной ответственности и тех, кто дал ложные показания, и тех, кто не принял своевременных мер к оказанию пострадавшему помощи, — заключил прокурор.

На дороге

— Прошу встать, суд идет, — произносит секретарь.

Несмотря на то что заседание выездной сессии областного суда проходит в самом просторном помещении поселка — клубе лесозаготовителей, в зале тесно.

На скамье подсудимых — двое. Мужчина и женщина. Он средних лет, высокий, полный, с могучими покатыми плечами. На людей старается не смотреть, но временами, когда поднимает свои маленькие заплывшие жиром глазки от пола, его взгляд сверкает ненавистью и страхом. Она — небольшая сухонькая старушка в черной шали. Поминутно подносит к глазам платок. Во взгляде глубокая скорбь и тоска.

Что привело этих двух людей на скамью подсудимых, какой веревочкой они связаны, что между ними общего? На все эти вопросы должен ответить суд.

В зале тишина. Судебное следствие восстанавливает путь, по которому шел каждый из подсудимых.

...Несчастье произошло в один из летних вечеров, в субботу. На улице было еще светло. Дежурный по райотделу милиции капитан Толстиков собирался сходить поужинать и давал наставления своему помощнику — молоденькому сержанту, который на определенное время должен был остаться в отделении один. Вдруг за окнами послышался конский топот, и у райотдела остановился всадник на взмыленном коне. «Пропал мой ужин», — подумал капитан.

Через секунду хлопнула входная дверь, и на пороге появился запыхавшийся мужчина. Дежурный узнал дорожного мастера ближайшего к городу леспромхоза Павла Чернышева.

— Нашего бухгалтера Соколова и его жену лесовозом задавило, — выкрикнул мастер.

— Позвони в «скорую», вызови автоинспектора и следователя, а я поехал на место, — коротко скомандовал Толстиков сержанту.

Девять километров милицейский «газик» преодолел за семь минут и, взвизгнув тормозами, остановился метрах в двадцати от места происшествия. Толстиков и Чернышев вышли из него и направились к пострадавшим. Соколов был мертв. У его жены оказался рассечен лоб, но тем не менее она твердо стояла на ногах. Здесь же, на месте, капитан стал выяснять, как все случилось.

...Когда Чернышев верхом на лошади проезжал по мосту, перекинутому через мелководную речушку, он увидел, что с горы навстречу ему на большой скорости мчится груженный лесом «МАЗ». Прижавшись с конем к перилам моста, Чернышев переждал, пока автомашина пройдет мимо. В кабине сидел один из лучших шоферов леспромхоза Семен Усик, который обычно выполнял ежемесячную норму не меньше чем на двести процентов. Съезжая с моста, «Маз» подпрыгнул, как на трамплине. «Во дает», — с восхищением подумал Чернышев, глядя вслед скрывшемуся в клубах пыли автомобилю. Он не спеша переехал через мост, слез с лошади и повел ее к реке напоить. Потом, подтянув подпруги, одним махом вскочил в седло и поехал в гору. Взобравшись наверх, дорожный мастер замер, не веря своим глазам. Ему стало все ясно, тем более что лежавшая на земле Соколова сквозь стоны повторяла: «Машина, машина»...

Чернышев еще не закончил свой рассказ, как со стороны города подъехали на мотоцикле автоинспектор и следователь милиции Позолотин, а вслед за ними пришла машина неотложной помощи.

Майор Кузнецов стоял у раскрытого окна, пуская на улицу кольца дыма. Он всегда приходил на работу рано. Выложив дела из сейфа на стол, он задумчиво ходил по кабинету, подолгу смотрел в окно, хотя на улице ничего не менялось, и думал. О чем он думал, старый чекист? Может, о том времени, когда семнадцатилетним парнишкой по направлению комсомола пришел работать в уголовный розыск; может, о будущем, в котором, как ему виделось, преступления совсем исчезнут, а может, о текущих делах.

Молодой следователь — выпускник школы милиции лейтенант Позолотин уже знал привычку начальника следственного отделения приходить на работу рано утром и в этот день сам пришел пораньше, чтобы услышать мнение начальника о расследованном деле.

— Заходи, заходи, — пригласил майор, когда Позолотин заглянул к нему в кабинет. — Закончил, говоришь?

— Закончить-то закончил, Иван Иванович, но шофер Усик стоит на своем: не виновен! — и Позолотин подал Кузнецову ставший уже пухлым том под номером 288.

Майор углубился в чтение, а Позолотин, примостившись на краешке стула, с нетерпением наблюдал за ним.

Доказательств в деле было достаточно, но все же лейтенант чувствовал какую-то неуверенность. Смущало его поведение обвиняемого. В самом начале расследования Усик держался очень спокойно. Он признал, что в установленное следствием время ехал через мост с грузом леса, видел Чернышева верхом на лошади, но супругов Соколовых не встречал, и вообще по дороге от лесосеки до моста пешеходы ему не попадались. Он не удивился заключению криминалистической экспертизы, установившей идентичность слепков с тех следов колес автомобиля, которые были обнаружены на месте происшествия, и с колес прицепа его «МАЗа».

— Я ж не отказываюсь, — сказал он. — Ехал там.

Не удивился он и заключению биологической экспертизы, исследовавшей следы крови на стойке прицепа и установившей их сходство по группе с кровью погибшего.

— Это моя кровь, — пояснил Усик. — Заматывал при погрузке трос и поранил руку. (Дополнительным исследованием было установлено, что у Усика кровь тоже второй группы.)

Он удивился только тогда, когда жена погибшего показала, что она ясно видела за рулем машины, сбившей прицепом ее мужа и отбросившей ее в сторону, именно его, шофера Усика.

Позолотин обратил внимание на то, насколько неподдельным было удивление шофера. На очной ставке с Соколовой он чуть не плакал. Все опрошенные работники леспромхоза и соседи обвиняемого характеризовали его как исключительно честного человека. Но улики выглядели вескими, и их было достаточно. И все же, когда Позолотин вспоминал поведение Усика на допросах, его прямой взгляд, его манеру мять грубыми рабочими руками замасленную кепку, его искренние и горячие просьбы: «Разберитесь, гражданин следователь», — то начинал мучиться сомнениями. Ему казалось, будто он что-то не доделал. Но что?

Майор закончил читать, откинулся на спинку стула и несколько минут молчал. Затем снова начал листать дело и остановился на заключении судебно-медицинской экспертизы.

— «...Прижизненная травма, возникшая в результате сильного удара тупым твердым предметом, каким может являться выступающая часть автомобиля...» — вслух прочел он и задумчиво побарабанил пальцами по столу. — Да... Не понимаю, почему при таких неопровержимых уликах Усик продолжает запираться.

— Я предполагаю, что он и сам не видел, как совершил наезд, — сказал лейтенант. — Ведь он сбил Соколовых прицепом, когда шел под гору на повышенной скорости. Думаю, любой суд не возвратит это дело на доследование. Давайте направим его в прокуратуру для утверждения.

— Не торопись. Мне кажется, что это не обычное, рядовое дело о нарушении правил движения. Оставь его мне. Хотелось бы устранить некоторые неясности...

Проводя повторную очную ставку, майор обратил внимание на какую-то отрешенность в поведении подозреваемого.

— Всё против меня, — заявил Усик. — Я это преступление не совершал, но вы не поверите.

Больше ничего шофер не сказал. Он сидел вялый и безразличный ко всему, только плечи его временами вздрагивали. Но когда Кузнецов вызвал конвоира, чтобы отправить задержанного в камеру, тот торопливо поднялся и повернулся к Соколовой. Майор не стал ему мешать.

— Пожалейте моих троих детей! — выкрикнул Усик. — Вспомните хорошенько, ведь это был не я! — и он заплакал.

Соколова сильно побледнела и втянула голову в плечи. Казалось даже, вся ее фигура уменьшилась в размерах. Вдруг она поднялась с места и прохрипела, указывая пальцем на подозреваемого:

— Не он!

— Видите, не я, не я, не я! — громко закричал Усик. Он даже запрыгал на месте, как сумасшедший.

Майор сразу же начал задавать Соколовой дополнительные вопросы. Ее била крупная дрожь, но она уверенно повторила, что Усик не совершал наезда. Затем она вдруг взмахнула руками и упала без чувств.

В последующие дни Соколова вела себя странно: или молчала, или начинала рыдать. «Чертовщина какая-то, — ругался Кузнецов. — Почему она молчит?» Действительно, несмотря на всю свою настойчивость, он не смог добиться от нее ничего вразумительного.

Удивляясь странностям «старухи», как Иван Иванович назвал ее, Кузнецов решил изменить тактику. Почти три недели он безвыездно прожил в поселке леспромхоза. Его можно было увидеть в любом из домов поселка, в гараже леспромхоза, на злополучной дороге, где случилось несчастье, на лесных тропинках, веером расходящихся от поселка, пересекающих одна другую. И он добился своего: собрал такие сведения, которые заставили Соколову заговорить. Настал момент, когда Кузнецов в сопровождении понятых появился в доме у одного из жителей поселка.

— Вы арестованы, Нестерец, вот постановление.

— Арестован? — хозяин дома побледнел. — Вы шутите, товарищ следователь?

— Гражданин следователь, — поправил Иван Иванович.

Нестерец, быстро оправившись от испуга, уже принял независимо-спокойный вид.

— Руки у вас коротки, — усмехнулся он. — Жаловаться буду. Вы за произвол ответите, поняли? Я чист, как росиночка...

— Если не считать убийства Соколова, — холодно добавил Кузнецов.

— Вранье! — дико взвыл Нестерец и схватился за голову. — Я...

— Хватит! — оборвал его майор. — Вы и так нас изрядно подурачили. Из-за вас даже чуть шофера не обвинили. Да, подготовились вы к преступлению блестяще, рассчитали все до тонкостей. Немудрено, что столько людей сумели ввести в заблуждение.

— Ничего я не знаю, — твердил Нестерец на допросах в милиции и прокуратуре и сейчас, на суде. Но факты изобличали...

Несчастье в семье Соколовых произошло не в тот субботний вечер, а лет на шесть раньше.

Это была самая обыкновенная семья. Василий Спиридонович Соколов прожил с Марией Степановной тридцать с лишним лет. Нельзя сказать, что это был брак по любви, но и несчастливым его тоже назвать было нельзя. Дочери с мужьями жили далеко, в разных городах, изредка привозили в гости внучат. Василий Спиридонович работал главным бухгалтером леспромхоза. Мария Степановна в последнее время не работала, однако материальных затруднений они не испытывали: Василий Спиридонович зарабатывал хорошо, часто получал премиальные, да и дочери помогали. Так что даже денежные сбережения с книжки снимать не приходилось.

В то лето у Соколовых гостило два внука: семилетний Миша и четырехлетний Павлик. Все шло хорошо. Мальчики заболели внезапно и оба сразу. Днем резвились, играли, ходили с бабушкой на озеро. И вдруг вечером, когда вернулись домой, их зазнобило. А к ночи температура поднялась до сорока градусов. Оба метались в бреду, дышали тяжело, с хрипом, а младший даже весь посинел. «Двусторонняя пневмония», — констатировал врач «скорой помощи» и предложил немедленно поместить ребятишек в больницу. Мария Степановна отказалась наотрез.

Три ночи подряд в жуткой тишине, нарушаемой лишь стонами больных детей да звуком мотора приезжавшей периодически машины неотложной помощи, старики по очереди дежурили около больных, и, лишь когда приехала мать детей, их положили в больницу. Врачи делали все возможное, чтобы спасти жизнь мальчиков, но состояние их не улучшалось. Взрослые тяжело переживали, но особенно страдала бабушка. Ночами она не могла сомкнуть глаз, днем все валилось у нее из рук. Казалось, жизнь чуть теплится в когда-то светлом и веселом, а теперь угрюмом и запущенном доме Соколовых.

И тут к Марии Степановне как бы случайно зашла тихонькая и ласковая, на вид вся светящаяся добротой и пониманием старушка, живущая в поселке неподалеку от них, — тетя Ксеня. Она прибрала в доме, сходила в магазин. Впервые за несколько дней у Соколовых был приготовлен обед.

— Знаю, милая, — заговорила старушка мягким голосом, когда Мария Степановна поделилась с ней своим горем. — Бог покарал! Не молитесь, о душах своих не заботитесь, вот всевышний и наказал. Он, всемилостивец, всё зрит, — закончила она шепотом.

В этот вечер впервые за много лет Василий Спиридонович накричал на жену. В другое время он, мягкий по натуре, просто посмеялся бы в душе над ее предложением — идти к какому-то «святому брату» Петру, который всякую хворь лечит, но сейчас он и сам был взвинчен и расстроен болезнью детей.

— Дурость это — твой святой Петр, — отрезал он.

А на следующий день страшное известие свалило Марию Степановну в постель: умер младшенький, Павлуша. Два дня тетя Ксеня ухаживала за ней. В минуты просветления Мария Степановна слышала ее всхлипывания и горячий шепот:

— Христос тебе родня... Христос тебе любимый...

В конце концов, через силу встав на ноги, Соколова вместе с тетей Ксеней все-таки пошла на поклон к «святому брату». Жил он на окраине поселка, снимал дом.

«Святой» принял их в небольшой комнатке с простой, самой необходимой мебелью.

— Спасите! — Мария Степановна с порога протянула к нему руки и упала на колени.

— Встань, сестра моя, — просто и ласково обратился к ней хозяин. — Расскажи, какое у тебя горе, а там посмотрим, в силах ли я помочь.

— В силах, в силах, брат мой, — кротко заметила тетя Ксеня.

И Соколова стала рассказывать о своей беде.

«Святой брат» ответил не сразу.

— Какая от меня помощь? Помогать будет бог, вот его и попросим. Один умер, второго отстоим.

Мария Степановна в благодарность вытащила из сумочки деньги, тридцать рублей, и протянула их Петру. Тот с недовольным выражением на лице отвел ее руку и указал на небольшой ящичек в виде копилки:

— Мне самому денег не надо, а вот на постройку храма они нужны.

Врачи упорно боролись за жизнь старшего мальчика. Его мать с опухшим от слез лицом не выходила из больницы, а бабушка усердно молилась.

На следующий день после посещения «брата» Петра тетя Ксеня повезла Соколову в город, на собрание «пятидесятников». Их моление не было похоже на церковную службу. Тетя Ксеня посадила Марию Степановну на первую скамью, совсем близко к столу, за которым сидели брат Петр и еще двое мужчин. Верующие постепенно тихо заполняли помещение, в доме становилось тесно и душно. Священника здесь не было. Один из сидевших за столом мужчин — обыкновенный, ничем не примечательный на вид человек — простыми и понятными словами обратился ко всем находящимся в комнате. Его слова сразу поразили Соколову.

— Братья и сестры! — говорил мужчина. — Когда вы с богом, вам все открыто, и, утомленные от жизни земной, вы всегда найдете в нем спокойствие для своей души.

Глаза проповедника встретились с глазами Марии Степановны, и она вдруг задрожала, слезы подступили у нее к горлу. А проповедник, словно поняв, что с ней творится, продолжал сладким, проникновенным голосом:

— Ныне, к радости нашей и ликованию, среди нас находятся необращенные, ищущие веры. Пусть они найдут ее...

И тут голос проповедника потонул сначала в нестройном, а затем все крепнущем хоре:

— Не может несчастье проникнуть туда,

Где бодрствует ангел на страже всегда...

Услышав эти слова, Соколова не справилась с собой, закрыла лицо руками и заплакала. Ее трясло, как в лихорадке, она была почти в беспамятстве. Ей казалось, что хор поет где-то наверху, над головой. Тишина и умиротворение снизошли на нее.

На следующий после моления день врач в больнице сказал:

— Внуку вашему стало лучше, теперь пойдет на поправку.

«Вот оно, чудо, свершилось», — подумала Мария Степановна, и сердце у нее радостно забилось, но тут же тоскливо сжалось: «Пошла бы пораньше, и Павлуша был бы живой», — и она почти с ненавистью подумала о муже, запретившем ей раньше обратиться к брату Петру.

С тех пор Мария Степановна стала все больше и больше отдаляться от мужа. Ей казалось, что только там, в общине, идет настоящая жизнь, которую следует прожить на земле, чтобы подготовиться к бессмертию. Руки ее делали привычную домашнюю работу, а мыслями она была среди «братьев и сестер».

Каждый раз на молитвенном собрании Соколова страстно ждала той минуты, когда все начинали молиться вслух, рыдать, каяться, испрашивать у всевышнего милости. Вскоре она стала одной из самых больших фанатичек в секте «пятидесятников».

Другим путем пришел в религию брат Петр, который стал руководителем, наставником и властителем души Соколовой, волю которого она выполняла беспрекословно.

Его родители в свое время были матерыми спекулянтами. Дом у них был — полная чаша. Соответственно и сыну они ни в чем не отказывали. Избалованный, привыкший к тому, что любые его желания выполнялись, вихрастый рыжеволосый парень верховодил сверстниками. Он привык быть «первой величиной» и дома, и на улице. В школе поначалу он тоже был первым, но постепенно от родителей, которые часто при нем вели разговоры о своих «коммерческих делах», перенял пренебрежительное отношение к труду и твердо усвоил, что счастье в жизни дают только деньги и чем их больше, тем лучше. Поэтому он, еле-еле окончив школу, стал уже подумывать о том, как лучше использовать родительскую мошну для продолжения легкой и сытой жизни. Но, видно, родители слишком увлеклись своей «коммерческой» деятельностью, за что и отбыли в места не столь отдаленные, и мошна их иссякла. Ставший уже великовозрастным, Петр начал искать подходящую работу, но в любом месте для того, чтобы получать деньги, надо было честно трудиться, а это противоречило его стойким убеждениям. Петр был не глуп от природы, и весь свой ум он направил на изобретение легких способов добывания денег — стал мошенником. Много доверчивых людей оплачивало его веселую жизнь. Но в конце концов он все же попался. «Три года лишения свободы», — гласил первый приговор.

Отбыв срок наказания, Нестерец научился подделывать облигации государственных займов, и... снова колония. Годы шли, второй срок наказания подходил к концу. Петр стал серьезно задумываться о честной жизни. Возможно, он и порвал бы с прошлым, если бы не одна встреча...

Как-то в колонии появился седой благообразный старикашка, неизвестно за что получивший срок. Он и рассказал Петру о «пятидесятниках». Вскоре разговоры их стали долгими и систематическими. Сначала Петр слушал просто от скуки, но однажды у него мелькнула мысль: «Надо переквалифицироваться». От старика он узнал многое о создании этой секты, ее целях и принципах деятельности.

На свободу Нестерец вышел, снабженный нужными адресами. Он завел необходимые знакомства, стал читать «духовную» литературу, а когда почувствовал себя достаточно подготовленным, начал действовать уже как проповедник. И опять началась безбедная, сытая жизнь. Она продолжалась почти девять лет. Почти девять лет Петра, как он откровенно и цинично признавался в письмах к своему родителю, «питал бог». Но сам он не верил ни в бога, ни в черта. Деньги — вот какой был у него бог.

За «христовы поучения» брат Петр успешно вымогал у верующих пожертвования для «божьих дел». Всю свою изворотливость, всю хитрость ума он направил на то, чтобы завлекать людей в секту и держать свою общину в слепом повиновении. Тайно на квартирах сектантов в поселке и в городе и даже в лесу устраивались молитвенные сборища, на которых людей доводили до исступления, когда они начинали выкрикивать бессмысленные слова, трястись, рыдать. И, если было нужно, в такие моменты брат Петр прибегал к холодному, расчетливому запугиванию:

— Сестра! Услышал бог твою молитву, хотя и грешна ты. В последний раз прощаются тебе сомнения в истинности евангельской веры, помни это!

Мария Спиридоновна благоговейно слушала своего «брата» по секте и кивала головой. А брат Петр будто мед лил ей на сердце — говорил протяжно, и сладко. Эта его речь и весь облик действовали на нее странно успокаивающе. Соколова никак не могла собраться с мыслями и только беспрестанно повторяла:

— Истинно, брат Петр...

— ...Значит, богу угодна жертва, — закончил «святой».

— Истинно, истинно, — прошептала притихшая Мария Спиридоновна и вслед за проповедником начала молиться. В начале молитвы она попыталась подумать, каким образом ей удастся принести эту жертву, но певучий голос «брата» совершенно гасил ее сознание:

— ...Пришла женщина с алавастровым сосудом мирры из нарда чистого, драгоценного и, разбивши сосуд, возлила ему на голову...

Соколова раскачивалась в такт молитве, и у нее мелькали отрывочные мысли: «Может, он согласится отдать деньги? Нет, не отдаст... Тогда...» Дальше она не хотела думать, все ее существо начинало протестовать против этих мыслей.

Нестерец уже давно ввел в своей секте закон: он, как духовный отец, должен знать материальное положение каждого члена общины. И теперь ему не давали покоя солидные сбережения Соколова, накопленные им за всю жизнь. «Почти двадцать тысяч...» — часто думал «святой», и у него рождались планы, один коварнее другого. «Сестра Мария» согласилась отдать эти деньги «во славу Христа». Но как только она заикнулась о них мужу, тот опять накричал на нее и запретил всякие разговоры на эту тему.

Мысли о двадцати тысячах изо дня в день жгли огнем распаленный жадностью мозг главаря общины. И вот он задумал рискованное, но, как ему казалось, верное дело. В течение пяти месяцев склонял он на это дело Марию Спиридоновну. Паук плел тонкую паутину, опутывая и затуманивая сознание женщины. Наконец она согласилась. Наступил решающий день...

Мария Спиридоновна встретила мужа после работы у бухгалтерии леспромхоза и, сказав, что ей захотелось прогуляться по лесу, вместе с ним отправилась домой. Как и было рассчитано, Нестерец встретил Соколовых на дороге при выходе из леса сразу после того, как мимо них в обычное для него время проехал на «Мазе» из леспромхоза шофер Усик. Огромным скачком Нестерец прыгнул из-за дерева к Василию Степановичу и обрушил на его голову могучий удар кастетом. Сбив с ног ударом по лбу и его жену, он наклонился над ней и, как змея, прошипел:

— Так было угодно богу. Вас сбила машина.

Перед глазами Марии Спиридоновны замелькали кровавые пятна, и она потеряла сознание, а когда очнулась, перед ней стоял дорожный мастер Чернышев.

— Машина, машина... — простонала она.

Все вышло по-задуманному. Вступив в наследство (дочери отказались от него в пользу матери), Соколова передала деньги своему «благодетелю», но в конце концов простые человеческие чувства, вызванные в ней стараниями Кузнецова, взяли верх, как ни сильно было опутано ее сознание паутиной слепой веры.

— Именем Российской Советской Федеративной Социалистической Республики...

Зал облегченно вздохнул, когда услышал, что Соколова приговаривается к условной мере наказания, и одобрительно загудел, когда Петру Нестерец объявили высшую меру наказания — расстрел.

Осмотр места происшествия

— Самоубийство, — сказал участковый Аликин. — Я уже опросил соседей и управдома. Демин уже давно говорил, что покончит с собой.

Труп лежал навзничь на железной кровати. В посиневших пальцах правой руки, откинутой в сторону, был зажат кухонный нож с длинным односторонним лезвием. В левой части грудины алела небольшая продолговатая рана. Ни следов борьбы, ни следов самообороны. Все свидетельствовало о том, что человек добровольно свел счеты с жизнью.

Следователь Качалкин еще раз окинул взглядом провонявшую табаком комнату и склонился над протоколом. Даже в том случае, если дело казалось ему совершенно ясным и простым, он соблюдал необходимую, на его взгляд, скрупулезность при осмотре и описании места происшествия.

«На столе три пустые бутылки со стандартными наклейками, на каждой изображен товарный знак с буквами «ЛГЗ» и надпись: «Любительская горькая, крепость 28%, емкость 0,5 л, ГОСТ 7190-71, — неторопливо писал он. — При осмотре на свет и опылении порошком графита отпечатков пальцев на посуде не обнаружено». «Довольно странно, — мелькнула у Качалкина мысль, — не мог же самоубийца стереть свои отпечатки со стаканов и бутылок. Да и зачем ему это нужно? А ведь даже нечеткие мазки и те отсутствуют».

Казалось, в этой комнате обитал не живой человек, а бесплотный дух. Ни на зеркале, ни на подоконниках, ни на металлических спинках кровати — нигде не нашел Качалкин отпечатков пальцев. И тут внимание его привлекла одна из многочисленных деревянных рамок с фотографиями. Такими рамками сплошь были увешаны давно не беленные стены комнаты. Кто-то совсем недавно вытащил отсюда две фотографии: на старой бумаге, покрывавшей внутреннюю сторону рамки, выделялись два невыгоревших прямоугольника, а на стекле следователь обнаружил два четких отпечатка пальцев с узорами папиллярных линий.

Участковый посматривал на Качалкина недовольно: считал, что следователь зря теряет здесь время. Он переговорил еще с несколькими соседями Демина и теперь совершенно утвердился в своем первоначальном мнении: это самоубийство. Многие соседи по квартире и по дому не один раз слышали, как Демин в пьяном виде кричал, что ему все надоело и он перережет себе глотку. Соседи в один голос утверждали, что к потерпевшему никто не ходил и накануне шума в его квартире они не слышали. Проживающий с Деминым на одной лестничной площадке Сойкин два дня назад, вечером, столкнулся с ним в подъезде. Демин торопливо поднялся по лестнице и скрылся в своей квартире. В руках у него была «авоська» с тремя бутылками спиртного и несколькими свертками. С тех пор его никто не видел. И вот теперь, взломав дверь его комнаты, запертую изнутри на ключ, они обнаружили его труп на грязном матраце. Водка была выпита. Что же яснее может свидетельствовать о самоубийстве? «И зачем это следователь так тщательно осматривает окна, приказал выпилить замок, рассматривает какие-то фотографии?» — с недоумением размышлял Аликин. Хотя он был старым милицейским работником, но в таких процедурах участвовал редко: происшествий на участке почти не бывало.

Качалкин, оторвавшись от фотографий, уже в который раз подошел к входной двери и начал ее внимательно осматривать, затем стальной линейкой измерил небольшой зазор между порожком и нижним полотном двери. Перейдя к трупу, следователь несколько раз сфотографировал его, то отходя на три-четыре шага, то приближаясь к нему вплотную.

— Это самоубийство! — сказал Качалкин, подавая прокурору заключение криминалистической экспертизы. — Теперь точно известно, что замок был закрыт именно тем ключом, который вставлен в него изнутри. Следов каких-либо других предметов на механизме замка и ключе не обнаружено. Я думаю, можно готовить постановление о прекращении уголовного дела.

— И все же я советую не торопиться, — заметил прокурор. — Ну а вдруг убийство? Заранее продуманное и спланированное. Не случайно ведь мы не обнаружили в комнате явно видимых отпечатков пальцев самого Демина...

— Ну и ну, — то ли с недоверием, то ли с интересом протянул Качалкин, поправляя очки. — Следы борьбы отсутствуют; шума никто не слышал; дверь заперта изнутри, и именно ключом, вставленным в замочную скважину; осмотр свидетельствует о том, что злоумышленник не мог покинуть комнату через окно, — все говорит о самоубийстве.

— А в совокупности с другими фактами это может говорить не о самоубийстве, а об инсценировке. Я сегодня еще раз прочел протокол осмотра места происшествия. Кстати, вы провели его безупречно, а вот с выводами торопитесь. Кроме того, по моей просьбе научно-технический отдел милиции отпечатал с отснятой вами пленки увеличенные фотографии. Вот они. Взгляните.

— Что же они проясняют? — уже с явным интересом спросил следователь.

— Смотрите, Александр Терентьевич, — прокурор положил на стол фотографию, на которой крупным планом была запечатлена верхняя часть туловища человека с откинутой в сторону рукой, в которой был зажат нож. Довольно четко были видны края раны, расположенной в левой части груди. — Обратите внимание на форму раны и положение ножа в руке.

— Вот оно что! — удивился Качалкин. — Выходит, покойничек-то после нанесения себе смертельного удара повернул в руке нож другой стороной.

— Выходит, именно так, — согласился прокурор. — Я обратил на это внимание, еще когда читал протокол. Положение ножа в руке и рисунок раны там подробно описаны. Но фотография, да еще увеличенная, дает наглядное представление.

— Ну и ситуация, — озабоченно сказал следователь. — Как же я сам сразу не обратил на это внимания? Видно, увлекся версией о самоубийстве.

— Судебно-медицинский эксперт допускает, что погибший после нанесения себе смертельного удара мог откинуть руку с ножом в сторону, но чтобы он мог повернуть нож в руке другой стороной — это эксперт категорически отрицает, — заметил прокурор. — Я сегодня говорил с ним по телефону.

— Да, но как же убийца мог покинуть комнату Демина?

— Вот на этот вопрос нам и предстоит ответить. А чтобы на него ответить, вы должны обратить самое серьезное внимание на уточнение следующих обстоятельств. Первое: что за фотографии исчезли из рамки на стене. Второе: чьи отпечатки пальцев оставлены на стекле. Третье: почему замок в комнате Демина закрыт не на два полных, а лишь на один и три десятых оборота?

В первую очередь следователь решил пригласить к себе бывшую жену Демина — Кайсину Евгению Тимофеевну.

— Можете ли вы вспомнить, чьи фотографии были вставлены в этой рамке? — спросил он ее.

Евгения Тимофеевна неторопливо наклонилась над столом следователя, на котором лежала рамка с фотографиями из комнаты Демина.

— Помнить-то помню: были здесь две фотографии молодой красивой дивчины. А вот кто она такая — это я за время жизни с Геннадием так и не узнала. Знаю только, что дивчину ту звали Зина. Бывало, Геннадий напьется до чертиков и все кричит около этой рамки. А однажды я слышала, как он шептал: «Зина... Зиночка...» Хотела я выбросить эти фотографии, да потом махнула на все рукой, задумала уходить... Спился он окончательно. Из-за этого и руки на себя наложил.

«Придется делать экскурс в годы юности Демина», — подумал следователь.

Спустя несколько недель Качалкин смог доложить прокурору, что из рамки исчезли фотографии Пантелеевой Зинаиды Васильевны, которая в настоящий момент работает завскладом ОРСа в соседнем районе.

— Около года назад, — добавил он, — склад Пантелеевой был обворован и подожжен. Преступники не найдены, и дело приостановлено. Я его на всякий случай запросил.

— Правильно. А кому принадлежат отпечатки пальцев на стекле? — поинтересовался прокурор.

— Этого я пока не установил, но экспертиза дала заключение, что они не являются отпечатками пальцев Демина.

— Не выехать ли вам в соседний район?

— Я тоже об этом думаю.

— Ну что ж, в таком случае получите дело, ознакомьтесь с ним и поезжайте, а я договорюсь с начальником милиции о том, чтобы вам была оказана необходимая помощь.

Вернувшись из командировки, Качалкин уже предполагал, отпечатки чьих пальцев оставлены в комнате Демина. А вскоре его предположение подтвердила и криминалистическая экспертиза.

— Ну, а теперь нам нужно ответить на вопрос, как преступник вышел из комнаты и почему замок закрыт не на два полных оборота, — сказал прокурор, выслушав очередной доклад следователя. — Как вы думаете разгадывать эту загадку? — спросил он, улыбаясь.

Качалкин задумался.

— Следственный эксперимент? — предложил он наконец.

— Правильно! И мы проведем его вместе.

Окончив эксперимент, прокурор коротко сказал Качалкину:

— Готовьте постановление на арест.

— Пока только одно?

— Да, сначала арестуем Пантелеева.

— А теперь, гражданин Пантелеев, я вам подробно расскажу, почему вы решили любыми путями избавиться от Демина и как вы это сделали, — голос следователя звучал сухо и беспристрастно.

Смуглое худощавое лицо Пантелеева с аккуратно подстриженными усиками словно окаменело, его черные глаза испуганно округлились, но это только на мгновение. Он быстро взял себя в руки и натянуто улыбнулся. Неискушенный человек вряд ли бы заметил эту перемену.

— Ну, слушаю, — снисходительно, как бы делая следователю одолжение, ответил он. — Интересно, что вы там насочиняете?

— Вы родились с Геннадием Деминым в соседних деревнях, вместе росли, вместе учились в школе. Позднее ваши пути разошлись: вы с сестрой Зинаидой пошли в торговлю, а Геннадий Демин окончил курсы трактористов и стал работать в лесхозе. При редких случайных встречах ни вы, ни ваша сестра просто не замечали Демина, хотя оба прекрасно знали о его чувствах к Зинаиде... Тяга к жизни не по средствам привела вашу сестру, в то время заведовавшую складом, к растрате. Вы тоже причастны к ее преступлению. Огласка могла лишить вас обоих всего, к чему вы так настойчиво стремились в жизни. К тому же как раз в это время решался вопрос о выдвижении вашей — рядового торгового работника — кандидатуры на должность заместителя председателя профкома ОРСа.

С вашей точки зрения, на карту ставилась вся ваша жизнь. И тогда вы вспомнили о Демине и решили сыграть на его чувствах к Зинаиде. Обещали устроить его брак с ней, просили только спасти сестру. С помощью Демина были инсценированы кража и поджог склада. Вам казалось, что концы спрятаны в воду. Но не тут-то было. Демин разошелся с женой и начал преследовать Зинаиду. Получая от нее отказ за отказом, он начал пить, опускался на глазах и за год с небольшим до того спился, что бросил работу. Так как Зинаида Васильевна категорически отказалась выйти за Демина замуж, он из вашего союзника превратился в противника и стал для вас опасен. Не раз он грозил вам разоблачением. Одним словом, могло рухнуть все, к чему вы так стремились всеми правдами и неправдами. Вскоре вы приняли решение.

В тот вечер вы встретились с Геннадием на улице, предложили ему побеседовать, дали денег на водку и закуску и пообещали попозже прийти к нему домой. Когда вы пришли, Демин был пьян. Спустя некоторое время он лег спать, и вы хладнокровно осуществили задуманное. Вы нанесли спящему удар ножом в грудь и сразу же вложили нож в руку убитого. Затем вы стерли отпечатки пальцев на посуде. И тут ваше внимание привлекли две фотографии Зинаиды. Чтобы в нашем распоряжении не оказалось никаких нитей, ведущих от Демина к вам, вы решили забрать эти фотографии, но тут немножко перестарались: когда вынимали их из рамки, оставили на стекле два четких отпечатка пальцев.

Качалкин на секунду прервал свой рассказ и изучающе посмотрел на Пантелеева. Его вид поразил следователя. Куда девались важная, надменная осанка, строгий взгляд? Допрашиваемый весь как-то съежился, на лбу у него выступили крупные капли пота; аккуратные усики его, казалось, обвисли.

— А теперь я расскажу вам, как вы вышли из комнаты, — продолжал следователь.

— Не нужно, не нужно! — выкрикнул Пантелеев и в отчаянии обхватил руками голову.

— Нет уж, слушайте. Совершив убийство и уничтожив некоторые следы, вы достали заранее припасенный тонкий металлический стержень с привязанными к нему по краям крепкими нитками, вставили его в дужку ключа, концы ниток вывели под дверь и, закрыв ее, сильно потянули за одну из ниток. Ключ в замке повернулся. За другую нитку вы вытянули стержень наружу. Комната оказалась запертой изнутри, но не на два, а лишь на один и три десятых оборота. Эту операцию вы проделали глубокой ночью, когда, по вашему мнению, практически исключалась возможность попасться на глаза кому-либо из соседей. Так это было? — не дождавшись ответа, Качалкин снял телефонную трубку и попросил пригласить на очную ставку Пантелееву Зинаиду.

— Не надо, — неожиданно обессиленно произнес Пантелеев. — Все было именно так, как вы рассказали...

Экспертиза

Фомин посмотрел на часы. Близилось время обеденного перерыва. Три с лишним часа пролетело незаметно. «И почему так быстро идет время? — с сожалением подумал следователь. Кажется, не прошло и часа с тех пор, как сел за составление обвинительного заключения, а фактически пишу уже почти четыре часа. Вообще-то и сделано много», — успокоился Михаил Николаевич и с удовлетворением придвинул к себе стопку исписанных торопливым размашистым почерком листов бумаги. Прежде чем перейти к заключению, он решил еще раз перечитать написанное и невольно начал восстанавливать в памяти некоторые детали этого дела.

...Труп мужчины был обнаружен в кустах ивняка, в шестнадцати метрах от обочины дороги. Милиция быстро нашла автомобиль, сбивший этого мужчину, — «ВАЗ-2101». У него оказалось сильно помято правое крыло и разбита фара. Расследование дела было закончено в короткий срок, тем более что обвиняемый — Олег Павлович Трушин, инженер-механик завода вычислительных машин, расположенного в соседнем городке, — полностью признавал себя виновным. Но в суде случилось непредвиденное...

Фомин отложил черновик обвинительного заключения, полистал первый том дела, нашел протокол судебного заседания и начал читать.

«Подсудимый Трушин: Действительно, на предварительном следствии я признал себя виновным. Но сейчас все хорошо взвесил и прихожу к выводу, что оговорил себя. Почему это случилось? Накануне вечером я ужинал в ресторане и, возвращаясь домой, управлял автомобилем в нетрезвом состоянии. Задержание на другой день так потрясло меня, что я пошел на поводу у следователя и подтвердил все, о чем он спрашивал.

Председательствующий: Допустим, вы оговорили себя. Чем же тогда объяснить повреждение автомобиля?

Трушин: Все это вполне объяснимо и не связано с наездом на человека. Я уже говорил, что скорость у меня была большая, не менее девяноста километров. Я слышал сильный глухой удар, от которого и была помята машина. На другой день утром на этом месте я видел убитую собаку. По всей видимости, я ее задавил, а признался в наезде на человека.

По ходатайству защитника Трушина судом был допрошен дополнительный свидетель Телятков. «Мы с Трушиным, — сказал он, — работаем в одном цехе и довольно часто ездим на работу вместе — иногда на моей, иногда на его машине. В один из дней, число и даже месяц я сейчас точно назвать не могу, Олег Павлович рано утром зашел ко мне и сказал, что поедет со мной, так как сам он накануне вечером помял свою машину. На дороге мы видели большую убитую собаку. Трушин еще пошутил, не его ли это жертва. Я повторяю, что дату назвать не могу, но знаю, что Олега в тот день задержала милиция».

Разумеется, что при таких обстоятельствах у суда возникло сомнение в виновности подсудимого, и он выполнил одно из основных требований советского уголовного закона, гласящее, что всякое сомнение толкуется в пользу обвиняемого или подсудимого. Дело было возвращено на дополнительное расследование. Трушину изменили меру пресечения: он был освобожден из-под стражи, и с него взяли подписку о невыезде.

И тогда дело попало к нему — следователю прокуратуры, юристу первого класса Фомину. Михаил Николаевич хорошо помнил свой первый разговор об этом деле с прокурором района Рычевым.

— Да... признание обвиняемого — еще не доказательство, — заметил Иван Федорович.

— Я прочел дело и считаю, что в совокупности собранные доказательства дают все основания предполагать виновность Трушина.

— Вот именно, предполагать, — живо подхватил прокурор, — а мы должны не предполагать, а располагать четкими, конкретными доказательствами. Казалось бы, сначала они были, — Рычев начал загибать пальцы. — Совпадение времени, когда Трушин возвращался из ресторана и когда наступила смерть потерпевшего; повреждение машины; признание факта наезда самим Трушиным. Но вот Трушин отказался от своих первоначальных показаний и дал сносное объяснение причинам повреждения автомобиля. В таком случае совпадение во времени уже ничего не дает и начинают приобретать особое значение такие обстоятельства, как нахождение трупа в кустах довольно далеко от дороги и отсутствие в заключении судмедэксперта категорического вывода о том, что повреждения потерпевшему нанесены именно автомобилем. «Твердым тупым предметом, возможно выступающими частями автомобиля», — вот что говорится в этом заключении. Все это заставляет усомниться в вине Трушина. Адвокат закономерно высказал предположение не о наезде, а об убийстве потерпевшего неизвестными лицами.

— А я, например, убежден в виновности Трушина, — доказывал Фомин. — Многие факты, которые вы считаете сомнительными, вполне объяснимы, в частности нахождение трупа в кустах, в шестнадцати метрах от дороги. При скорости автомобиля под сто километров в час потерпевший вполне мог быть отброшен далеко в сторону. Удар был очень сильным, не случайно у него оторвались почки...

— Дорогой Михаил Николаевич, — улыбнулся прокурор, — я, так же как и вы, убежден в виновности Трушина. Но его вина должна быть доказана объективно, независимо от моего или вашего убеждения. Необходимо найти то, может быть, единственное доказательство, которое объяснит ситуацию и не будет зависеть от признания или отрицания обвиняемым своей вины. Подумайте, как найти это доказательство.

— Разрешите я доложу свои соображения завтра, — попросил Фомин.

В тот день следователь до полуночи просматривал последние выпуски сборника «Советская криминалистика на службе следствия».

— Эврика! — наконец пробормотал он удовлетворенно и отправился спать.

Наутро Михаил Николаевич в первую очередь поинтересовался в милиции, где находятся вещи потерпевшего и крыло автомобиля. С радостью он узнал, что вещи еще не были выданы родственникам потерпевшего, а крыло так и осталось на поврежденной машине.

Сначала он решил допросить обвиняемого.

...— Знаете, после того как меня арестовали, отпало всякое желание ремонтировать машину и садиться за руль, — Трушин заискивающе улыбнулся следователю и полез в карман за папиросами.

— А может, вы испытываете к автомобилю отвращение не из-за ареста, а из-за чего-то более серьезного? — спросил его Фомин.

— По всей видимости, из-за ареста, — Трушин отвел взгляд в сторону, помолчал, а затем, будто убеждая самого себя, повторил: — Конечно, из-за ареста, что-либо другое исключается.

Слесарь станции технического обслуживания в присутствии следователя и понятых снял с автомобиля Трушина поврежденное крыло. Фомин составил протокол изъятия. Затем несколько часов он потратил на тщательный осмотр одежды погибшего. Вечером Михаил Николаевич докладывал свои соображения прокурору.

— Работать сейчас с Трушиным нет никакого смысла. Он чувствует неуверенность и вполне может снова признать себя виновным, а в суде повторится прежняя история. Я считаю, что нужно продолжать расследование, отбросив показания Трушина. Сейчас я приобщил к делу новые вещественные доказательства. Правда, осмотр одежды ничего не дал, но я надеюсь на экспертизу. Она должна установить, имеются ли волокна от одежды потерпевшего на крыле автомобиля и есть ли на одежде потерпевшего следы краски, которой выкрашено крыло.

Через десять дней Фомин услышал в телефонной трубке энергичный голос старшего эксперта:

— Поздравляю. Приезжайте.

Теперь Фомин был готов к завершающему разговору с Трушиным.

Обвиняемый осторожно пристроился на краешке стула и вопросительно взглянул на следователя. Во взгляде его читались настороженность, ожидание и тоска.

— Располагайтесь удобнее, разговор будет долгим, — спокойно сказал Михаил Николаевич. Трушин доставил ему много хлопот, а его коллегам — и неприятностей, но Фомин на него не злился. Он вообще никогда не злился на подследственных, справедливо считая, что озлобленный следователь — это уже не следователь. К обвиняемому можно относиться по-разному: иногда с сочувствием, иногда с брезгливостью, но никогда — со злобой.

— Вы, Трушин, грамотный человек, инженер, и потому я буду с вами предельно краток и откровенен, — начал Фомин. — По вашему делу проведена сложная экспертиза, и заключение экспертов единогласно.

Трушин слушал, безвольно опустив руки.

— В складках плаща погибшего обнаружены микроскопические частицы краски, — продолжал следователь. — По цвету и иным показателям они совпадают с соответствующими параметрами краски вашего автомобиля.

Трушин закусил нижнюю губу.

— Но это еще не все. При осмотре крыла на пластмассовом указателе поворота обнаружен микроскопический след расплава пластмассы. Скорость у вас была очень высокая, удар оказался сильным, потому и образовался расплав. А в нем найдено шесть микроволокон ткани, из которой изготовлен плащ погибшего. Установлены и другие совпадения. В общем, читайте заключение сами и делайте соответствующие выводы, — Фомин подал Трушину заключение экспертов.

— Я верю вам, — тихо вымолвил инженер и, закрыв глаза, откинулся на спинку стула. Какое-то время в кабинете стояла мертвая тишина. Фомин терпеливо ждал. Трушин заговорил неожиданно, не открывая глаз: — Это было так. Перед моей машиной промелькнула тень человека, и сразу же раздался резкий сильный удар. Машину сильно тряхнуло, у меня почти выбило руль из рук. Все произошло так неожиданно, что я не успел сбросить газ и коснуться педали тормоза. Автомобиль остановился только метрах в шестидесяти-семидесяти от места столкновения. Я вылез из кабины и пошел назад. На обочине никого не было. «Обошлось», — подумал я тогда. Но, оказывается, не обошлось, просто труп забросило далеко в кусты. А позднее я не только вас, но даже сам себя убедил, что задавил собаку, ведь нужно какое-то облегчение совести.

— Ну и как, облегчили вы совесть ложью? — поинтересовался следователь.

— Нет, — устало ответил Трушин...

Следственный эксперимент

Когда прокурор Сурин советовал Тельнову провести следственный эксперимент, ни один из них не предполагал, что это натолкнет следствие на неожиданные результаты, которые потребуют разъяснения.

В 22-00 Тельнов выстрелил из пистолета «Вальтер» калибра 6,35 мм в той самой лаборатории № 98, где погибла научный сотрудник Нина Тугушева. Но даже в полной тишине пустого в это время института звук выстрела, наверняка прозвучавший громче, чем тогда, днем, в приемной директора не был слышен. Эксперимент повторили при открытых дверях приемной — результат тот же. Открыли двери лаборатории, хотя во время происшествия они были заперты изнутри на ключ, — то же самое. Экспериментально установили, что выстрел пистолета, из которого застрелилась Нина, можно было услышать только в соседних лабораториях, но никак нельзя — в приемной директора. А материалы расследования свидетельствовали о том, что роковой звук слышали добрый десяток человек, находившихся в тот момент в приемной. Что же, все они лгут? И с какой целью? Подобное трудно было предположить и объяснить.

Следственный эксперимент, проводившийся в целях проверки и уточнения версии о самоубийстве Тугушевой, сводил на нет все ранее собранные доказательства.

Как следовало из показаний работников института, выстрел в лаборатории произошел в пятнадцать часов с минутами. Его звук гулко прокатился по институтским коридорам и кабинетам. Взволнованные сотрудники захлопали дверьми, бросились по коридору и безошибочно собрались у одной из лабораторий, двери которой оказались запертыми изнутри: в замочной скважине виднелся оставленный в замке ключ. Двери взломали. На полу, рядом с креслом, в неловкой позе, подогнув под себя одну руку и откинув в сторону другую, лежала Нина Тугушева. На левом виске у нее виднелась еле заметная кровоточащая ранка. Рядом с погибшей все увидели небольшой, похожий на игрушку пистолет.

Растолкав примолкших сотрудников, к Нине подошел ее муж. В наступившей звенящей тишине он опустился на колени и приложил ухо к ее груди. Когда он поднял голову, в его глазах стояли слезы. Что-то прошептав, он встал и, пошатываясь, двинулся прямо на замерших в оцепенении людей. Перед ним расступились. В тот же день Тугушев заявил следователю, что в гибели беременной жены виновен только он, из-за него Нина покончила с собой. Размазывая по лицу слезы, он просил его судить и запоздало клял свою интимную связь с секретаршей их отдела Шурочкой Колосовской.

Тельнов проверил заявление Тугушева. Оно подтвердилось. Первоначальные сомнения по поводу того, откуда у Нины взялось оружие, тоже рассеялись. Пистолет принадлежал отцу Тугушевой, работавшему в этом же институте, он его получил как фронтовую награду. Профессор, пепельно-серый от горя, винил, в свою очередь, только себя в смерти единственной дочери.

Версия о самоубийстве Нины с каждым днем становилась все более неоспоримой. Криминалистическая экспертиза дала заключение, что на рукоятке пистолета оставлены отпечатки пальцев погибшей. Но была во всем этом деле одна маленькая неувязка, которая мучила прокурора Сурина: Тугушева стреляла себе в левый висок, значит, она держала пистолет в левой руке. Почему? Эта неувязка усугублялась еще одной деталью. Дотошный Тельнов установил, что в школьные годы Нина занималась в стрелковом кружке и, как показал ее бывший тренер, неплохо стреляла из пистолета, при этом никогда не держала его в левой руке.

А если нет ответа на все вопросы, следствие необходимо продолжать. Поэтому Сурин и посоветовал Тельнову провести следственный эксперимент. Как выяснилось, результаты противоречат ранее собранным фактам.

Таково было положение вещей, когда дело принял к своему производству опытный криминалист, следователь по особо важным делам прокуратуры области Логинов. Его сразу же заинтересовал ключ от двери лаборатории № 98. К счастью, Тельнов, хотя и молодой следователь, при осмотре места происшествия не упустил такой, на первый взгляд, мелочи: ключ был изъят. Никаких видимых следов на нем не было, но тем не менее Логинов направил его на экспертизу, результаты которой позволили сделать вывод, что дверь могла быть закрыта не изнутри, а снаружи с помощью специальной отмычки, называемой в криминалистике «уистити». Это еще более поколебало версию о самоубийстве.

Долго Логинов ломал голову над результатами следственного эксперимента. Почему во время эксперимента звук выстрела не был слышен в приемной, в то время как в момент самого происшествия его слышали оттуда многие? Может быть, в патроне был усиленный заряд? Но специалисты дали ответ и на этот вопрос: заряд был обычным. Может быть, распространению звука в тот момент могла способствовать работа каких-либо институтских установок? Но и на этот вопрос специалисты ответили отрицательно. Наоборот, работа некоторых установок, действующих в лабораториях, могла только заглушить звук выстрела.

После долгих раздумий Логинов решил провести еще один следственный эксперимент и убедился в том, что во время работы установки в соседней лаборатории выстрел не слышен даже в коридоре. В день происшествия эта установка работала до 14 часов с минутами. А выстрел услышали примерно через час. Тельнов не упустил и такой «мелочи»: хотя осмотр места происшествия в день гибели Тугушевой был произведен детальный, он настоял на том, чтобы лаборатория была опечатана. Так что, осматривая лабораторию вторично, Логинов знал, что после того злосчастного дня в ней никто не был.

Именно при осмотре лаборатории следователь по особо важным делам и надеялся найти ответ на интересующие его вопросы. Это был даже не осмотр, а скрупулезное исследование. Сантиметр за сантиметром осматривал Логинов пол, стены, потолок, полки, пробирки, колбы, различные приборы. Заместитель директора института по науке давал ему пояснения.

Вечером лабораторию снова опечатали. А ночью кто-то пытался в нее проникнуть, но сработала сигнализация, подключенная накануне по просьбе Логинова. Этот факт укрепил его предположение о том, что разгадку нужно искать именно в лаборатории № 98.

К концу следующего дня на одной из верхних полок массивного металлического шкафа Логинов нашел осколки стеклянной реторты с бледным налетом непонятного вещества. Экспертное исследование показало, что в сосуде были смешаны нашатырный спирт и перекись водорода, при соединении которых выделяется аммиак. Накопление его в закрытой наглухо реторте и привело к взрыву.

Логинов предположил, что этот взрыв работники института и приняли за выстрел, а в действительности выстрел произошел до 15 часов, в момент работы в соседней лаборатории установки, и поэтому его никто не слышал.

Все эти данные натолкнули Логинова на мысль о том, что Тугушева была убита и убийцу следует искать среди тех, кто в момент «лжевыстрела» имел прочное алиби, то есть находился среди других людей и мог подтвердить это бесспорными свидетельскими показаниями. В создании такого алиби и заключалась цель ложного выстрела. Одновременно преступник, рассуждал следователь, должен быть близок к профессору, так как имел возможность завладеть его пистолетом, хранившимся у него на квартире в письменном столе. И еще одно обстоятельство, по мнению Логинова, сужало круг подозреваемых: убийца не входил в число людей, знавших об установке сигнализации в лаборатории № 98. Если бы следователь мог еще предполагать, каковы мотивы преступления, его задача была бы намного легче.

Скрупулезно анализируя собранные доказательства и действуя методом исключения, Логинов пришел к определенному выводу. И хотя, на первый взгляд, этот вывод казался диким, положение вещей тем не менее говорило, что интересующим следствие человеком может быть муж погибшей — Роман Тимофеевич Тугушев. Во-первых, только он и Нина имели доступ к письменному столу профессора. Во-вторых, в момент взрыва смеси Тугушев находился в приемной директора института на глазах у многих и, как выяснил Логинов, без особой на то надобности. В-третьих, ему не было известно об установке сигнализации. И еще одно немаловажное обстоятельство свидетельствовало в пользу этой версии: Роман Тимофеевич по специальности химик и вполне мог бы приготовить необходимый состав для взрыва, который, по его расчетам, должны были принять за выстрел.

Но некоторые обстоятельства смущали следователя. Например, он не мог предположить, как и где Тугушев приобрел отмычку, которой пользовались преступники-«профессионалы» в двадцатые-тридцатые годы. Смущал и мотив убийства. Интимная связь с другой женщиной — слишком легковесная причина для такого преступления. Потому Логинов и не торопился вызывать Тугушева на откровенность.

Продолжая свои исследования, он установил, что на протяжении последних четырех лет Роман Тимофеевич дважды выезжал за рубеж в творческие командировки. Этот факт мог объяснить применение «уистити», а также кое-что другое...

Как следственным экспериментом была опровергнута версия о самоубийстве Нины Тугушевой, так и под напором неумолимых фактов начало рассыпаться тщательно созданное ее мужем для себя алиби. Наступил день решительного поединка между следователем по особо важным делам Логиновым и пока еще свидетелем Тугушевым. И поединок этот закончился в пользу истины. Улики были настолько вескими, что Тугушев во всем признался и лил теперь уже неподдельные слезы.

Раскрыв преступление и выяснив его мотивы, Логинов передал дело для завершения следствия в соответствующие компетентные органы, которые восстановили весь путь падения Тугушева, приведший его к сотрудничеству с иностранной разведкой. Хозяев предателя интересовали работы научно-исследовательского института и особенно лаборатории, возглавляемой Ниной Петровной Тугушевой. Она первая заподозрила неладное в поведении мужа, это и послужило причиной такого хитроумного убийства.

Суд приговорил изменника Родины и убийцу к высшей мере наказания. Приговор был приведен в исполнение.

Примечания

1

Саламата — кисель или жидкая каша из муки (заваруха), заправленная жиром (маслом, салом).

2

Тарасун — алкогольный напиток из молока.

Content

Москвитин Валерий Андреевич Багаев лог

В. А. Москвитин Багаев лог

Багаев лог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

Пиявка

1

2

3

4

5

6

Шестое чувство

Два дела

1

2

3

4

На дороге

Осмотр места происшествия

Экспертиза

Следственный эксперимент

Примечания