Мария Воронова

Ангел скорой помощи

© М.В. Виноградова, текст, 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Не спеша поднимаясь по больничной лестнице в отделение терапии, Ян Колдунов сетовал на судьбу и собственную бесхарактерность, из-за которых ему в разгар июля вместо солнечных лучей и теплого пляжного песочка приходится довольствоваться унылыми бетонными стенами и лампами дневного света.

Официально он был в отпуске, но коллеги из дружественного стационара, где располагалась клиническая база кафедры, попросили выручить. Что ж, Ян отказываться не стал и даже не сильно обижался, что ему, как человеку, во-первых, пришлому, а во-вторых, самому молодому, поручают наиболее скучную и простую работу.

Уже зная, что терапевты запрещают курить у себя в ординаторской, Ян предусмотрительно поднялся на чердак, быстренько высадил сигаретку, перемигнувшись с наглым зеленоглазым больничным котом, и, последний раз отругав себя за безотказность, отправился в терапию. В коридоре Ян столкнулся с начмедом, который стремительно пронесся мимо, оставляя за собой волну ярости.

Чудом не попав под горячую руку, Колдунов вошел в ординаторскую.

– Добрый день!

– Нет, ты подумай, орет, как на девочку, а у меня стаж вдвое больше, чем у него! – энергично перебила заведующая, которую Ян видел второй раз в жизни и еще не запомнил, как зовут.

Чтобы не вовлекаться в больничные интриги, он неопределенно кивнул и потряс почкообразным тазиком с иглами для плевральных пункций, который принес с собой.

– Безобразие! И если бы еще понимал, о чем говорит!

– Да уж, кошмар, – поддакнул Ян.

– На ровном месте до истерики довел, как теперь прикажете работать? – заведующая картинно прижала руки к груди.

– Нежные вы люди, терапевты, – Ян улыбнулся и поставил свой тазик на стол, стараясь, чтобы он звякнул погромче, – слишком все близко к сердцу принимаете…

– Ой, можно подумать, вам безразлично.

– На нас каждый день орут, то начмед, то кто-нибудь еще, мы привыкли. «Все сказал? Свободен». И работаем себе дальше.

– Ян Александрович, боже, вы ли это? – с этими словами из-за шкафа вышла девушка, и сердце Яна приятно дрогнуло, потому что он узнал Олю, свое первое студенческое увлечение.

Он помнил ее очень хорошенькой, похожей на ангелочка со старинной рождественской открытки, и за те несколько лет, что они не виделись, это нежное, немного конфетное очарование никуда не исчезло.

– Да, это я, – признался Ян, а Оля улыбнулась в ответ, и ему вдруг сделалось радостно просто оттого, что она существует и он видит ее сейчас.

Четыре года назад они познакомились на дискотеке в клубе академии. В темном зале можно было разглядеть только пухленькую фигуру, поэтому Оля не пользовалась успехом, подпирала стенку, и Ян пригласил ее на медляк скорее из жалости, чем из интереса.

От девушки пахло чистотой и очень простыми, но тонкими и ненавязчивыми духами, двигалась она легко, и вообще чувствовать ее рядом с собой было очень приятно.

Ян проводил ее домой, взял телефончик просто из вежливости, но потом все-таки позвонил, позвал в кино, и только в фойе, угощая свою даму кофе, вдруг заметил, какая она миленькая.

А когда выяснилось, что она тоже учится в медицинском, то Ян почувствовал, будто знает Олю всю жизнь.

Есть у врачей такое братство не братство, но, в общем, свойство понимать друг друга с полуслова. И не только романтики это касается. Например, доктор пришел в эту больницу три дня назад, а уже полное ощущение, что работает здесь с незапамятных времен и знаком с коллегами сто лет. Как винтик в системе, только в хорошем смысле.

Тогда они несколько раз встречались, целовались в темных дворах-колодцах и вообще в каждом укромном уголке, но Оля была девушка серьезная, до свадьбы ни-ни, а Ян фанатично занимался хирургией и не хотел отвлекаться на такое серьезное дело, как создание семьи. И как-то все мирно и весело сошло у них на нет, без взаимных обид и злобы. Яну нравилась Оля, но организм требовал не романтики, а именно того, в чем девушка отказывала ему, так что он стал звать ее на свидания все реже, держа в уме, что, как только образуется свободная минутка, он обязательно подумает о женитьбе. Между тем работать становилось все интереснее и интереснее, Ян сутками пропадал в клинике, приходя домой только поспать. Он числил Олю своей девушкой, но однажды не звонил ей целых три недели, а когда спохватился, выяснилось, что она нашла себе более перспективного поклонника. Ян тогда вроде бы расстроился, а вроде бы и нет, скорее почувствовал облегчение, что одна проблема отпала. Но Оле, конечно, соврал, будто ужасно страдает.

– Ну приветики, – сказала Оля невозмутимо и сунула ему увесистую пачку историй болезни, – вот тебе на пункции.

– Спасибо, конечно. А снимки есть или, как всегда, только описание?

Оля молча кивнула ему на стопку больших конвертов из почтовой бумаги, откуда выглядывали черные краешки рентгенограмм.

– Снимки ему подавай, – фыркнула заведующая, – а перкуссию Леопольд Ауэнбруггер для кого придумал? Совсем разучились физикальными методами работать.

– Сами бы и пунктировали, если такие умные, – пробормотал Ян себе под нос.

Заведующая услышала и рассмеялась:

– Да мы бы с удовольствием, но сам знаешь, если хирург проткнет селезенку, то это норма жизни, а если терапевт – нездоровая сенсация. Так что не обессудьте… Ольга Анатольевна, покажите доктору рабочее место.

– Пойдем.

Пропуская Олю в дверях, Ян уловил легкий аромат духов, тех же самых, что были у нее тогда, и сердце чуть защемило, но не от любви, а от грусти по себе самому, юному, наивному и радостному оптимисту, теперь навсегда ушедшему в воспоминания.

– А может, сходим как-нибудь на дискач? – шепнул он, склонившись к самому Олиному уху.

– Нет, спасибо.

– Тогда в кафешку? Или в парк поедем погулять?

– Топай в процедурную, Ян, там тебе сейчас будет и дискач, и все, что хочешь, – засмеялась Оля.

Он быстро посмотрел на ее правую руку, но не увидел обручального кольца и решил так скоро не сдаваться.

– Прямо нет-нет?

Оля молча довела его до процедурной, оставила наедине с почкообразным тазиком и пошла искать сестру и скликать пациентов.

Плевральная пункция – процедура простая и довольно нудная, но без должного внимания может привести к трагическим последствиям, как и любое другое вмешательство в человеческий организм, и, как и к любому другому вмешательству, нельзя относиться к ней небрежно и торопиться.

У последнего пациента Ян откачал больше трех литров жидкости шприцом-двадцаткой и в общей сложности провозился почти час.

Рабочее время кончилось, доктора собирались домой, и когда он заглянул в ординаторскую доложить, что задание выполнено, застал их уже без халатов. Оля была в юбке с розами и обтягивающей майке, отчего Яну сразу захотелось с ней целоваться.

Но вместо этого пришлось сесть за стол и записывать истории.

– У всех жидкость получил? – спросила заведующая.

– Обижаете. Фирма веников не вяжет.

– Пиши подробно, чтобы некоторые ценители не придрались.

Ян поморщился. Эту часть работы – механически выводить пустые, ничего не значащие фразы только для того, чтобы было, потому что так положено, он категорически не любил.

– Да у меня протокол резекции желудка получается короче, чем эта ваша пункция, – заныл он.

– Давай, давай! – заведующая засмеялась. – А то совсем хирурги зазнались, уже и истории писать вам не царское дело. Только и слышно от вас, что таблетки назначить может каждый, а ты попробуй рану сердца ушить.

– Вот именно, нездоровый снобизм, – включилась Оля, – и не зовите нас тогда на гипертонические кризы. Раз каждый может.

– А вы нас на тромбофлебиты не дергайте, – парировал Ян. – Гепарином намазать-то уж точно Гиппократом быть не надо.

– Будет вам, дети, не ссорьтесь, – улыбнулась заведующая, – на одной земле живем, одно дело делаем, что делить? Ну все, я побежала, а вы, Ольга Анатольевна, проследите, чтобы он тут все нормально дописал.

Насупившись, Ян в пятый раз принялся выводить «под местной анестезией р-ром новокаина…», а Оля принесла в пол-литровой банке воды и сунула туда кипятильник.

– Вроде мы тебе чай с тортиком за работу обещали…

– Чай – это не совсем то, чего бы я хотел, – признался Ян.

Элегически вздохнув, Оля заметила, что жизнь вообще такая штука, что мы редко получаем то, что хотим.

– Рад бы возразить, да нечего, – с этими словами Ян поднялся из-за стола и уставился в окно, надеясь найти там источник вдохновения.

Терапия располагалась на восьмом этаже, и вид из окна открывался действительно великолепный. Вдалеке поблескивала узкая полоска залива, по рельсам гусеницей полз товарный поезд, а дальше далеко-далеко простирались кварталы новостроек, будто какой-то гигантский ребенок играл здесь в свой гигантский конструктор. Вдалеке искоркой отсвечивал купол собора, возможно, Исаакиевского, а возможно, и нет, Ян плоховато ориентировался на местности. Сразу за больничной территорией простиралась большая, огороженная бетонным забором стройка с разрытой серой землей и живым кипучим беспорядком.

– Красиво, – сказал он.

– Да, ничего.

– Так, может, все-таки?

– Колдунов, не будь занудой.

– Буду, потому что зануде легче дать, чем отказать.

– Нет, не легче. Ян, правда, – Оля заглянула ему в глаза и ласково улыбнулась, – что было, то прошло. Ты бы обо мне вообще не вспомнил, если бы мы сейчас не столкнулись.

– Может, и так. Но мы же… – Ян смутился, не представляя, как спросить и не скатиться в жуткую пошлятину.

– Были счастливы вместе?

– Ну да. С поправкой на то, что я вел себя как идиот.

– Да почему? Все нормально было, и ты мне нравился. Надо было тогда тебя быстренько женить на себе по залету, как девчонки советовали.

Ян засмеялся:

– Интересно, как бы ты это провернула, с твоими моральными устоями?

– А ты бы женился?

– По залету-то? Само собой.

– Да… Жаль, что не рискнула. А теперь что ж, два раза на одни и те же грабли не наступишь.

Ян посмотрел, как в небе величественно разворачивается стрела подъемного крана, перенося огромную бетонную плиту, которая отсюда смотрелась, как воздушный змей.

Чуть выше летел серебристый, точно окунь, самолет, в открытую форточку слабо доносился мерный звук его моторов и шум стройки.

И вдруг Яну так остро стало жаль, что он не является частью простирающегося перед ним города… Живет как-то боком, урывками, а мог бы поселиться в одном из этих новых домов, водить ребенка в детский сад и ждать второго. Быстро прикинув, сколько лет прошло с их романа, Ян сообразил, что второй мог бы уже и родиться. Он бы не спал ночами, бегал на молочную кухню, таскал домой картошку в рюкзаке, и в этой суете, наверное, был бы счастлив. Или нет, но времени бы не оставалось жалеть себя и воображать себе иную участь.

– Очень жаль, что так у нас вышло, – сказал он, – и тогда было жаль, и теперь особенно.

– Не грусти. Все равно в жизни всегда все идет не так, как ты себе вообразишь. Даже если мечты твои сбываются.

Вода в банке забурлила, но Ян сказал, что раз Оля на свидание с ним не пойдет, то он и чай пить не будет.

Сдав по счету использованные иглы перевязочной сестре, Ян немного еще пошатался по отделению, но места для подвига в жизни все не находилось. Пациенты поправлялись по плану, никто не нуждался в экстренной операции, и даже истории все, редкий случай, были оформлены вплоть до того, что в листах назначений проставлены режимы и столы, что Ян порой забывал делать, как прописывал голод при поступлении, так и оставлял, и больные у него умирали бы от истощения, если бы не внимательные медсестры.

Работы нет, а он совсем не устал, наоборот, чувствует прилив сил после приятной встречи с Олей, глупо идти домой и падать на диван.

Ян спустился в приемный покой, зная, что уж там-то всегда найдется если не интересная работа, то способ устать, и пока бежал по лестнице, на сердце снова сделалось легко и весело. Да, он уже не так юн и наивен, но все еще молод и может влюбиться снова. А что Оля не захотела с ним пойти, так это ничего не значит. Сегодня нет, завтра – да. Образуется еще.

В приемнике, как всегда, кипела жизнь. Ян прошел мимо согнувшегося пополам юноши (перфоративная язва, менее вероятно – почечная колика), двух одинаковых с лица полных женщин, одна помладше, другая постарше (подъем АД или приступ стенокардии у матери, дочь сопровождает), мимо мелко трясущегося мужчины с красным лицом, которого следовало срочно брать в оборот, пока он не выдал белую горячку, – и оказался на посту.

Втайне Ян гордился своим умением ставить диагноз, что называется, «с порога», но помнил, что в медицине очень часто все не то, что кажется на первый взгляд, и хоть первая мысль всегда от Бога, но есть нюансы. Поддаться первому впечатлению – значит подвергнуть больного смертельному риску. Пусть юноша на кушетке и выглядит типичным язвенником, заставить его согнуться могло множество самых разных заболеваний, и даже у предполагаемого алкаша типично похмельный вид не обязательно вызван пьянством. Почти всегда, но не всегда. Надо держать в уме и диабет, и опухоль надпочечников, и, главное, то, что ты сам всего не можешь знать. Поэтому надо внимательно собирать анамнез, осматривать больного и назначать дополнительные исследования. А с последним пунктом дела обстоят так себе… Лаборатория делает только клинические анализы, рентген-аппарат ломается с завидной регулярностью, так что приходится проявлять чудеса изворотливости в своем клиническом мышлении.

Заглянув в комнатку позади сестринского поста и увидев дежурного хирурга Коршунова, Ян отпрянул, ибо совершенно не хотел работать с этим прекрасным, практически безупречным человеком, тем более за бесплатно. Надеялся быстро исчезнуть, но Коршунов уже заметил его:

– Добрый вечер, Ян Александрович!

– Добрый, Константин Петрович. Я заглянул буквально на секундочку, узнать, не нужна ли помощь.

Константин Петрович ожидаемо ответил, что никакая помощь ему не нужна, и вернулся к своим делам. Взяв со стола завивающуюся крупным локоном ленту ЭКГ, он вернул ее медсестре со словами:

– Нет, это надо переделать.

Ян, который уже почти ушел, поставил занесенную над порогом ногу обратно. Ему стало интересно, что будет дальше, ибо такого хамства врачи себе обычно не позволяли. Тем более хирурги, для которых ЭКГ представляла собой темный лес в любом качестве исполнения.

– Но тут же читаемо, – почти прошептала медсестра, в которой Ян узнал свою старую знакомую.

Надя работала у них в академии в клинике детской хирургии, а здесь поддежуривала. Может, и не семи пядей во лбу, но от нее Ян принял бы ЭКГ в любом виде, зная, что добросовестная Надя сделала все, что могла.

Подмигнув девушке, он взял ленту и с умным видом пропустил между пальцев:

– Да нормальная пленка, что вы, Константин Петрович! Вот вам, пожалуйста, сегмент ST, вот комплекс QRS, все на месте.

Коршунов обдал его таким ледяным взглядом, что Ян чуть не разлетелся на тысячу кусочков.

– Я отвечаю за больного, значит, я решаю, устроит меня пленка или нет. Я не собираюсь пропускать инфаркт только потому, что медсестра не желает выполнять свои прямые обязанности! – отчеканил Константин Петрович.

– Но аппарат лучше не снимет, – прошелестела Надя.

– Нет, правда, вы даете нереальные планы, – не сдавался Ян, – вы, наверное, просто здешний кардиограф не видели, это же древность, раритет, еще к батарее надо заземляться! Вечно дает наводку, как ни старайся!

– Поражаюсь вашей осведомленности, Ян Александрович, – фыркнул Коршунов, – вы три дня тут работаете, а уже знаете, что вечно, а что нет. И прежде чем вы найдете новый аргумент, предлагаю свернуть дискуссию, ибо она приведет только к бессмысленной потере времени. Я нахожусь на рабочем месте, а вы – нет, следовательно, медсестра будет выполнять мои распоряжения, а не ваши.

«Зря я сюда приперся», – вздохнул Ян про себя, а вслух сказал:

– Ладно, Надюша, пойдем, посмотрим, что можно выжать из этого дедушки функциональной диагностики.

Формально Коршунов был прав, но если бы сегодня дежурила не безропотная Надя, а, например, мощная Оксана, Константин Петрович быстренько растерял бы всю свою спесь и был бы счастлив как дитя, если бы ему в принципе сняли ЭКГ, а не послали куда подальше.

Ян кинул заземление на трубу холодной воды, смочил присоску груши, которая от долгих лет эксплуатации растеряла почти всю свою эластичность, Надя особым образом стукнула по аппарату, и соединенными усилиями им все же удалось записать пленку не сильно лучше прежней, но все же чуть-чуть более читабельную, которая удовлетворила Коршунова если не в плане жажды знаний, то в смысле самолюбия точно.

Желать спокойного дежурства очень плохая примета, поэтому, от всей души пожелав Наде терпения и выдержки, Ян вышел на улицу. Солнце припекало, но под пандусом держался приятный тенек. Прислонившись к колонне, Ян закурил, думая, что ему делать дальше. Домой не хочется, а с этим занудой он не останется дежурить ни за какие коврижки. Эх, как все-таки жаль, что Оля не захотела провести с ним вечер… Мороженого бы хоть поели…

– Ян Александрович, позвольте мне дать вам небольшой совет? – сухой голос Коршунова вырвал его из приятных грез.

– Вы насчет субординации хлопочете, Константин Петрович?

– Отнюдь. Я просто хотел бы передать вам наставление своего деда о том, что надо иметь чувство фигни. Он, правда, выражался несколько крепче, но мы с вами интеллигентные люди…

– О да! – с жаром подтвердил Ян.

– И находимся в стенах государственного учреждения, поэтому пусть будет фигня.

– Ну пусть.

– Так вот мой дед всегда говорил, что, если ты чувствуешь, что все идет не так, как надо, не спеши убеждать себя, что это не так.

Ян заметил, что для него это слишком сложная конструкция.

– Короче, если видишь, что происходит фигня, не доверяй сразу тем, кто твердит тебе, что все в порядке, даже если это пытается тебе внушить твой внутренний голос. Что, мол, нет, это не фигня, все нормально, иначе не бывает и сделать невозможно. Как бы тебя ни убеждали, не торопись гасить в себе это чувство. И уж тем более не спеши успокаиваться, если чувствуешь, что сам творишь фигню.

– Да, это, пожалуй, верно, – кивнул Ян, – бывает, на операции вроде бы ни с чего засвербит, так лучше сразу остановиться и переделать. Вроде и ты устал, и больной давно в наркозе, и объем будет больше, чем по первоначальному плану, но, если чувствуешь, что делаешь не то, никогда не надо уговаривать себя, что все в порядке. Потом или переделывать в три раза больше, или больной вообще помрет.

– Вот видите, Ян Александрович, оказывается, мы с вами одинаково смотрим на вещи. Зачем же вы тогда идете на поводу у медсестры?

Ян повторил, что кардиограф никуда не годится.

– Но тем не менее получилась же приличная пленка, в конце концов! Знаете, когда человек не хочет работать, он всегда найдет тысячу оправданий.

– Но это же Надька! Вы лучше моего знаете, что она пашет дай бог каждому.

– И тем не менее, – с нажимом произнес Константин Петрович, любящий, чтобы последнее слово оставалось всегда за ним.

Ян молча выдохнул дым и показал Коршунову глазами на ворота, к которым подъезжала «скорая» без сирены, но с включенным синим маячком, еле различимым в солнечном свете.

– Подожду на всякий случай, – сказал он, – вдруг ДТП или три ножевых оптом, как в прошлый раз.

Но выскочивший из кабины знакомый фельдшер, заметив Яна, крикнул «к терапевту».

– Что ж, не судьба тогда. Пойду домой.

– Хорошо, Ян Александрович, – важно кивнул Коршунов, – если позволите, у меня будет к вам небольшое поручение.

– Слушаю вас.

– Купите, пожалуйста, по дороге хлеба, если это вас не затруднит.

– Отнюдь, – буркнул Ян.

– И будьте добры, не вздумайте курить в квартире. Если вам кажется, что вы успеваете проветрить, то нет.

Ян поморщился, но обещал. В принципе, ему и самому больше нравилось дымить на улице, бесил сам факт запрета.

В конце мая Ян неожиданно остался в съемной квартире один. Витя Зейда с женой после рождения дочки окончательно перебрались к родителям, и только они с Васей и Диной (другой семейной парой, проживавшей в квартире, спланировали приятный совместный быт, как вдруг умерла бабушка Дины, оставив ей комнату в коммуналке, но сорокаметровую и в центре города. Молодые поскорее переехали туда застолбить жилплощадь, пока ее не прибрали к рукам ретивые соседи.

Даже Димка Лившиц и тот внезапно женился и перебрался к супруге.

Целую неделю Ян провел наедине с воспоминаниями и то хотел тоже съехать, то, наоборот, остаться насовсем там, где прошли самые счастливые и самые грустные дни его жизни. Иногда было пронзительно тяжело идти мимо библиотеки, в которой больше не работала Наташа, и возвращаться домой с мыслью, что еще два месяца назад он был твердо уверен, что сегодня она будет встречать его на пороге. А иногда эти же воспоминания отзывались теплой и ласковой печалью, и Ян никуда не хотел от них уходить.

Но так или иначе, а целую квартиру ему было финансово не потянуть, поэтому следовало или срочно съезжать, или искать приличного соседа.

Ян поехал в общагу, где ему быстро сосватали Коршунова, аспиранта кафедры детской хирургии. Теперь, зная Константина Петровича, Ян сказал бы «подозрительно быстро», а тогда только порадовался, что нашелся единомышленник, коллега и в целом культурный человек, с которым всегда будет о чем поговорить. А главное, не первокурсник, а взрослый мужчина, прошедший сквозь тестостероновую бурю, так что девчонки и пьянки занимают в его жизни значительное, но не приоритетное место.

Впрочем, насчет девчонок можно было не волноваться: Константин Петрович был редкостно красив той холодной скандинавской красотой, которая предполагает скорее восторженное поклонение, чем разнузданные оргии.

Коршунов учился на курс младше и на морском факультете, общих дел у них никогда не было, но глаз невольно цеплялся за такую выдающуюся внешность, так что Ян хорошо знал нового соседа в лицо, зато о характере не имел ни малейшего представления.

При первом знакомстве Константин Петрович произвел на Яна очень хорошее впечатление. Вежливый, умный, аккуратный, что еще нужно для приятного соседства? Разве что немного старомодные манеры, но вначале это даже расположило Яна, напомнив любимый фильм по произведениям Конан Дойля, и ему живо представилось, как они с Коршуновым заживут так же весело и интересно, как Холмс и Ватсон.

Даже в том, что фамилии у них различались только на две буквы, Яну увиделся хороший знак. Но это все лирика, главное, что Константин Петрович готов был платить половину всей суммы, так что у них получалось по комнате каждому плюс одна проходная общая, буквально царские условия.

Немного насторожило предложение общаться на «вы» и по имени-отчеству, «дабы избежать фамильярности на службе». Ладно, подумал Ян, в конце концов, у взрослых людей принято такое обращение, так почему бы и не начать привыкать, и ничего плохого не заподозрил.

Коршунов оказался добросовестным парнем, исправно нес свою часть уборки и хозяйственных расходов, не буянил, но не успел Ян порадоваться отличному соседству, как Константин Петрович вручил ему календарик с обведенными в кружочек некоторыми числами. «Это что, ваш цикл?» – изумился Ян и получил в ответ, что в каком-то смысле да, в календаре отмечены его дежурства. В указанные даты Ян может привести в дом девушку, но в остальные дни ни-ни.

Признав мудрость подобного подхода, Ян передал товарищу встречный документ, который был принят с прохладной благодарностью и пояснением, что девушка – это человек женского пола в количестве 1 шт. От более расширенных гулянок Константин Петрович потребовал воздержаться.

В принципе Ян и сам давно охладел к такому времяпрепровождению. Готовить, потом убирать ради того, чтобы все напились как свиньи, так себе идея. Но Коршунов оказался вообще непьющим человеком. Раньше Ян знал, что, как бы плохо ни прошел день, вечером всегда можно сесть с Васей на кухне, поговорить по душам, а в особо тяжелые минуты и замахнуть грамм по двести. Теперь нет. Теперь только чай, за которым даже сигаретку не засмолишь, потому что Константин Петрович, видите ли, не выносит табачного дыма.

Нет, здоровый образ жизни – это отлично, и распорядок дня тоже хорошо, ведь у него сейчас самые важные для всей профессиональной судьбы годы, тот самый «золотой час», как у тяжелого экстренного больного. Если успеешь за это время провести все обследования, поставить правильный диагноз и принять нужное решение, у пациента появляется шанс, нет – поезд ушел. Так и Ян, если хочет чего-то добиться, должен именно сейчас наработать мастерство и (что поделать, жизнь есть жизнь) зарекомендовать себя перед вышестоящим начальством. Глупо тратить время на бессмысленный разгул.

Они с Константином Петровичем не подружились, но в духе времени быстро наладили добрососедские отношения и мирное сосуществование, все сложилось хорошо, только Ян никак не мог отделаться от чувства, будто вместо взрослой жизни попал на воспитание к строгому гувернеру. Лучше бы взял в соседи парочку бесшабашных курсантов и сам стал для них старшим другом и суровым наставником.

Только возле дома он вспомнил, что надо купить хлеба, развернулся и побежал обратно к метро.

* * *

В автобусе Надя мечтала только о том, как щека коснется свежей прохладной наволочки, но оказалось, что дома вместо любимой кроватки ждет тетя Люся в сарафане и с пляжной сумкой.

– Айда на пруды! – закричала тетя, как только Надя приоткрыла дверь в комнату. – Я уже все тебе собрала.

– Теть, я с дежурства, хочу спать…

– Ишь, нежная какая! На заливе и поспишь.

– Правда устала.

– Поэтому и устала, что не бываешь на свежем воздухе! Лето проходит, а ты бледная, как дети подземелья. Все, давай, без разговоров.

Надя вздохнула и заглянула в пакет, который тетя Люся сунула ей в руки.

– И нечего смотреть, я все собрала. Или ты мне не доверяешь?

– Ну что ты, тетя Люся, – Надя улыбнулась, но все же убедилась, что в сумке точно лежит купальник и полотенце, и схватила с полки первую попавшуюся книгу, на случай если не уснет на берегу.

– Опять роман! – воскликнула тетя Люся с досадой. – Вот забиваешь ты себе мозги всякой ерундой, Надежда! Все в облаках витаешь…

– Да где я витаю, – вяло огрызнулась Надя, закрывая входную дверь и думая, как глупо выходить под палящее солнце из сыроватой прохлады подъезда.

– Сама знаешь где, – тут тетя Люся увидела вдалеке трамвай и с удивительной для ее комплекции скоростью помчалась к остановке. Надя потрусила следом.

Им повезло, трамвай подошел тот, что нужно, и водитель подождал двух несущихся ему наперерез женщин, и народу внутри оказалось не слишком много. Пока Надя бросала шесть копеек в кассу и отрывала билетики, тетя Люся, отдуваясь после кросса, заняла им двойное сиденье и пропустила Надю к окну, как в детстве.

– Все мечтаешь о кренделях небесных, – громогласно продолжала тетя прерванный разговор, – все принца ждешь.

Надя показала глазами, что они в трамвае не одни.

– А что такого, я правильные вещи говорю! Уткнулась в книги разные дурацкие, забиваешь себе голову романтикой всякой, а жизнь проходит! Чай, не девочка уже, засиделась!

Надя уставилась в окно, якобы она не вместе с этой дородной женщиной в цветастом сарафане и выкрашенными хной волосами, но это, конечно, было глупо.

– Это все отец тебя разбаловал, – вздохнула тетя Люся и похлопала Надю по коленке, – говорила я ему, но куда там… А теперь что?

– Что?

– Плачевный результат. Я в твои годы уже Ваську родила и ждала Аленку, между прочим.

– Ну вот не получается пока. Это же не от меня зависит.

– Конечно, если будешь сидеть и ждать, пока счастье на блюдечке поднесут. Действовать надо! Спустись на землю в первую очередь и посмотри, есть вокруг нормальные ребята!

Надя побыстрее опустила взгляд, чтобы не смущать нормальных ребят, едущих сейчас в трамвае. У тетиных призывов есть вполне конкретный адресат: она давно хотела свести племянницу с сыном лучшей подруги, который сейчас, очень возможно, проходил аналогичную обработку со стороны своей родительницы.

– Ты про Мишу?

– А чем он тебе плох? Приличный мальчик, руки откуда надо. Или тебе с высшим образованием подавай? Так, знаешь, дорогая моя, доктора на медсестрах не особо-то женятся, у них свои невесты есть.

Надя ничего не ответила.

– Что надулась как мышь на крупу? Правду говорю.

– Да знаю я, тетя! Но что я могу поделать, если Миша сам не звонит.

Тетя Люся засмеялась и обняла Надю, прижав к своему мягкому теплому боку:

– Эх ты, дурища, да разве не знаешь, какой мужик нынче хлипкий пошел! Сам не понимает, чего хочет! Надо брать инициативу в свои руки, а то так и прокукуешь. Пока будешь из себя принцессу в башне изображать, всех приличных парней разберут. Сама позвони.

– И пригласить на свидание? Но это как-то глупо.

Тетя Люся с шумным вздохом закатила глаза:

– Эх, Надежда-Надежда, всему тебя учить надо… Придумай благовидный предлог! Мы же женщины, хитрость – наше главное оружие!

Надя обернулась к окну, пряча улыбку. Главным оружием тети Люси была, конечно, беспардонная наглость, которую она почему-то считала дьявольской хитростью.

– Ну вот, подумай, деточка, а то годы-то идут, оглянуться не успеешь, как молодость тю-тю. И тогда уж все. Уплывет счастье, и не догонишь.

– Я постараюсь, тетя.

– Вот и умница.

Трамвай бежал, слегка раскачиваясь и звеня на перекрестках, мимо залитых солнцем новостроек.

Надя смотрела на бесконечно длинные дома-корабли, перемежающиеся красными кирпичными башнями и двухэтажными гастрономами-стекляшками. Возле угла одного из них выстроилась небольшая очередь. Или «выбросили» что-то дефицитное, или люди ждут двух часов дня, чтобы купить алкоголь.

Из окна трамвая не видно, но если пройти в глубь такого квартала, будет школа или поликлиника. Уже три остановки проехали, а пейзаж одинаковый, если задремлешь по дороге, то, проснувшись, так сразу и не сообразишь, где находишься. Типовые дома, типовая жизнь, а другой и не бывает. Другое – это мечты, погрузившись в которые, пропустишь все самое важное и интересное.

Надя вздохнула. Она всегда знала, что мечты ее несбыточны, а любовь – безответна, искренне соглашалась с утверждением тети Люси, что мечты бледнеют и исчезают, когда ты с головой ныряешь в настоящую жизнь, а если и остаются с тобой навсегда, то как память о дерзких надеждах юности, и уже не способны причинить боль. Все это Надя знала, но сердце все равно предательски выпрыгивало из груди всякий раз, когда она видела Костю Коршунова.

Единственная четверка по физике лишила Надю красного диплома медучилища, открывающего дверь в институт, но высокий балл дал право на хорошее распределение, и она поступила работать в клинику детской хирургии. Там и встретила курсанта третьего курса Коршунова. Оба они тогда только начинали свой путь в профессии, но если про Надю непонятно было, что из нее получится, то, глядя на Костю, никто не сомневался, что он далеко пойдет.

Курсант Коршунов был сдержан, сух, нечеловечески эрудирован, фантастически работоспособен и адски требователен. Ну и красив, конечно, что тут говорить…

Это был человек из другого мира, царства свободных, красивых и умных людей, рожденных для великих свершений. Мира, куда простой медсестре невозможно попасть. Любимые Надины книжки коварно нашептывали обратное, но сказки есть сказки, а жизнь есть жизнь. И все же иногда в душе против воли вспыхивали жгучие искорки надежды…

Правила работы в хирургии не позволяют девушке в полной мере раскрыть свою привлекательность. Нельзя духи, нельзя маникюр, вместо модных тряпочек на тебе белый халат, который к концу смены превращается в невразумительную тряпку, как ты его ни крахмаль и ни отбеливай накануне. Краситься тоже нельзя, во-первых, частички косметики могут попасть в рану, а главное, как наденешь маску, так всему твоему макияжу и конец. Волосы надо убирать под шапочку, и даже обувь должна быть на низком каблуке.

Конечно, после работы ты свободна, и в сестринской можешь переодеться во что хочешь и накраситься в свое удовольствие, и в таком виде помаячить перед ординаторской, чтобы доктора впечатлились, но у Нади в гардеробе самой модной и приличной вещью был именно халат, а краситься она не умела. Точнее говоря, косметика удивительным образом ей не шла, даже странно, вроде бы и лицо у нее блеклое, невзрачное, как раз из тех, про которые говорят, что на нем можно нарисовать что угодно, а вот не получалась из нее красотка, хоть ты тресни! И сама она сто раз пробовала, и поднаторевшие в искусстве макияжа подружки. В итоге все решили, что ей лучше так, к неистовой радости тети Люси, имевшей привычку гоняться за юными прелестницами с мокрым полотенцем и воплями «в шестнадцать лет вы все красавицы без всякой штукатурки».

Впрочем, какая разница, как выглядит серая мышь, ведь король выбирает королеву… Такую же красивую и свободную, как он сам.

Надя ни на что не надеялась, но жизнь тем не менее обрела новый смысл.

Собираясь на работу, она загадывала, встретит ли сегодня Костю и получится ли с ним поговорить? Пусть даже этот разговор касается исключительно врачебных назначений, все равно… Иногда разрешала себе погрузиться в мечты, в фантастический мир, где Костя тоже в нее влюбился. Детство, ребячество, но сердцу не прикажешь.

Сразу отчаявшись, что Костя влюбится, она надеялась, что он обратит внимание хотя бы на ее работу, похвалит, что она такая исполнительная и ответственная, как делали другие доктора, но увы…

Быстро выяснилось, что она не была для него ни хорошей, ни плохой, он просто не выделял ее из массы других медсестер. С грехом пополам знал старшую, а остальных не различал ни в лицо, ни по имени.

Однажды она услышала, как он, отчитывая своего сокурсника за то, что тот садится пить чай с сестрами, сказал: «Общаясь с простыми людьми, необходимо оставаться в узком промежутке между фамильярностью и высокомерием».

Тогда Надя с абсолютной ясностью поняла, что она для Кости именно простой человек, то есть никто, тот самый пресловутый винтик в государственной машине, который надо уважать, пока он на своем месте, но который в любой момент можно быстро и безболезненно заменить на другой. Безликий винтик, никто не будет в него вглядываться, выяснять, чем он отличается в куче точно таких же. И никому не интересно, что у этого винтика на душе, пока он выполняет свою работу.

Открытие было не сказать чтобы таким уж неожиданным и горьким, Надя примерно представляла себе свое место в этом мире уже к шестнадцати годам, просто надежда на взаимность, которой не было и так, теперь угасла окончательно.

Оставалось только верить, что она повзрослеет и перерастет детскую любовь, но этого тоже не случилось. Выросли только мечты, если раньше она представляла, как ходит с Костей на свидания, то теперь в ее воздушном замке они уже поженились и завели детей. А в остальном сердце все так же замирало при виде Коршунова, как и пять лет назад.

А он все так же ее не замечал. Разве что имя запомнил, но и в этом Надя не была уверена.

В прошлом году он вдруг спросил, не хочет ли она подработать в больнице, где он сам периодически дежурит, и Надя немедленно согласилась.

Лишние деньги были не особенно нужны, но возможность трудиться плечом к плечу с Костей – бесценна. Она уже вообразила себе, как они вместе едут представляться в отдел кадров, как потом вместе дежурят, понимая друг друга с полуслова, но реальность, как всегда, пошла вразрез с мечтами.

Костя просто дал ей координаты, куда обратиться, а когда она устроилась, их смены очень редко совпадали. Хорошо, если раз в месяц, а то и реже.

После академических порядков новая работа поразила своей напряженной суетой, но мало-помалу Надя втянулась в безумный ритм приемника городской больницы, называть который «покой» казалось слегка кощунственным, ибо жизнь там бурлила через край в любое время суток.

Труд был тяжелее, но атмосфера – гораздо более теплой и непринужденной, да и дополнительный доход тоже радовал. Деньги не главное, но все же лучше, когда их больше.

Все шло так хорошо, а вчера она все испортила…

Нужно было просто переснять эту несчастную пленку, но нет, она зачем-то полезла оправдываться, объяснять, жаловаться на плохое оборудование, и получилось только хуже.

Ну да, чертов кардиограф после тысячи ремонтов похож не на медицинскую технику, а на электрическую машину, собранную детьми в кружке «Умелые руки», причем в царской России, но что поделать. Все равно надо стараться, потому что, как говорит папа, если на ужасную технику наложится еще небрежное исполнение, то страшно подумать, куда мы скатимся. Можно подумать, это только в данном конкретном приемном покое такая техническая отсталость, а вся остальная страна трудится на самом передовом и исправном оборудовании. Везде все на соплях и на веревочках, так что надо не капризничать, а приноравливаться.

Хотела она доказать Косте, что хорошо работает, а вышло ровно наоборот. Работает плохо, да еще и наглая, спорит.

Раньше он ее в упор не замечал, но хоть думал, что винтик и винтик, не хуже других, а теперь запомнит, как винтик с левой резьбой.

Нет, пора заканчивать с этим безумием… Почему бы, например, не влюбиться хотя бы в Яна Колдунова, который тоже очень красивый и умный парень? Нет, это, пожалуй, было бы еще хуже. Ян Александрович как бы свой человек, как бы кажется, что с ним все возможно, что он видит в тебе равную себе, хоть ты и медсестра, но доброта эта обманчива. Вот парадокс, для него искренняя, а для тебя обманчива. Он будет тебе помогать, смеяться с тобой, интересоваться, как ты живешь и чем дышишь, и ты поверишь, что у тебя может быть что-то серьезное с таким добрым и теплым человеком. А это не так.

Велик соблазн поверить во всю эту чушь о всеобщем равенстве, но жизнь не подчиняется лозунгам. Тот же какой-нибудь политический обозреватель будет в телевизоре радоваться, как все слои нашего общества живут счастливо и дружно, в едином порыве стремясь к коммунизму, а дома его инфаркт хватит, если сын приведет в качестве невесты лимитчицу с майонезного завода. И расстроится он не только и не столько из-за прописки и других материальных благ, а главным образом оттого, что войдет в семью инородное тело, человек других привычек и культуры. Как говорится, можно вывести девушку из деревни, но деревню из девушки…

Не в том дело, что одни хорошие, другие плохие, а просто разные. Разные цели, разное мировоззрение, разные привычки, трудно таким людям приспособиться друг к другу, а порой и невозможно. Разве что один готов полностью отречься от себя ради другого, но и то другому это должно быть сильно надо… Так что права любимая поговорка тети Люси – всяк сверчок знай свой шесток.

Пора, пора ей остепениться, не книжки читать, а коляску качать. Сколько можно, в самом деле, опьяняться несбыточными мечтами?

Найти подходящего парня себе под стать… Не так это просто, как представляется тете Люсе, ведь любимая племянница красавица только в ее глазах, а для других обычная серость. Не урод, но и не от чего с ума сходить.

И умом, кстати, тоже не блещет, если уж на то пошло. Сын тетиной подруги скучный Миша – действительно ее максимум.

Надя спохватилась и достала из кармана билетики, проверить, не попался ли счастливый. С усилием сложила в уме первые и последние три цифры номеров. Нет, ни в том, ни в другом билете не получилось одинакового значения. Опять не судьба… Счастливый билетик попался ей единственный раз, но зато какой! Даже считать ничего не пришлось, три-три-шесть и шесть-три-три. Редкая удача, но Надя тогда не решилась его съесть, как положено, просто носила в кошельке. А потом билетик затерялся, и ничего особо счастливого так и не случилось.

И вообще, счастье – это когда ты все делаешь правильно и живешь достойно. Выходишь замуж за приличного парня, такого, например, как тетин идеал Миша. Положительный, хорошо зарабатывает, с таким не пропадешь. Детей можно рожать спокойно, зная, что будут сыты и одеты. Потом дети вырастут, выучатся и уедут, а ты растолстеешь и покрасишь волосы хной, Миша станет начальником участка, у вас появятся шесть соток в садоводстве и «москвич». Или даже «жигули». Будете возить в багажнике помидорную рассаду, теребить детей насчет внуков и думать, что жизнь удалась.

Вот тетя Люся живет так и счастлива. Сотки, правда, еще в зародыше, на стадии раскорчевки, и слава богу, иначе ясно, где бы проводила лето любимая племянница, но все остальное в комплекте. Надо пример с нее брать и не мечтать о чем-то большем. Точнее говоря, не о большем, а о чем-то совершенно принципиально другом.

Хочется быть рядом с человеком, который рассуждает не о премиях и прогрессивках, а о том, как победить рак. Который не скандалит с бригадиром за полчаса переработки, а сутки не выходит из клиники, потому что у него тяжелый больной. И в выходной день он идет не к пивному ларьку, не в гараж, а в библиотеку…

Но чтобы быть рядом с таким человеком, надо было самой родиться и вырасти в совсем другой среде. Или с детства переламывать эту среду, общаться совсем с другими людьми, в крайнем случае, самой ходить в библиотеку, причем не как героиня фильма «Москва слезам не верит», а действительно читать книги.

Стиснув зубы, отнести документы не в медучилище, а в девятый класс, бороться за медаль и поступать в институт, тогда да, тогда был бы шанс. А теперь что ж… Слишком далеко она уже продвинулась по торному пути тети Люси…

За этими печальными мыслями Надя чуть не пропустила остановку, тетка буквально сдернула ее с сиденья.

– Вот, кстати, позови Мишу в выходные на залив, – подмигнула тетя, когда они прошли ворота парка и по узкой гравиевой дорожке направились к прудам, – скажи, что подружки дежурят, а одна ты боишься.

Надя улыбнулась:

– Днем на заливе? Что там страшного?

– Да какая разница? Мужчины любят, когда женщины боятся всякой ерунды, такой повод показать себя героем, ничем не рискуя! Боишься, что к тебе парни пристанут, господи, каким азам тебя приходится учить! Естественно, он, как рыцарь, с тобой попрется, а там уж купальничек, то-се… Покажешь товар лицом, только, Надежда, чтобы у меня без глупостей! – тетя Люся крепко взяла ее за локоть. – Помни, что надкусанное яблочко никому не надо! Заруби это себе на носу!

– Да уж давно зарубила, тетя.

– А ничего! Повторение – мать учения!

* * *

В отделении, как обычно, внезапно закончился водорастворимый контраст, а больного пора было готовить к выписке, сделать фистулографию перед удалением дренажа, и Ян пошел побираться по отделениям.

В урологии его послали сразу, в нефрологии сначала посочувствовали, сами пожаловались на тяжелую жизнь, но после тоже послали, Ян расстроился было, но сообразил, что не так давно в этой больнице открыли ангиографию и там-то уж контраст точно найдется.

Старшая сестра по большому блату дала ему ампулку с требованием держать это в строгом секрете, а то «все начнете бегать, так и не напасешься». Поклявшись даже под пытками не выдать, где взял контраст, Ян отправился к себе, но по пути заглянул в операционную. Там как раз производилась ангиография. Врач показалась ему знакомой, он присмотрелся и под шапочкой и маской узнал Соню. Встреча была приятной, и он, быстро натянув колпак и за неимением маски закрыв лицо воротником халата, открыл дверь.

– Куда без фартука? – тут же накинулась на него медсестра. – Здесь рентген!

Ян не особо боялся смертоносного излучения, но все же ретировался и стал смотреть за работой Сони через стекло.

Минут через десять она закончила, эффектным жестом начинающего хирурга бросила перчатки в тазик и вышла к нему в предоперационную.

– Дай хоть за тобой поухаживаю, – Ян подошел к ней со спины, развязал тесемки стерильного халата и с треском расстегнул липучки рентгеновского фартука.

Соня сбросила фартук ему на руки, как норковое манто.

– Ого, тяжелый, – сказал он уважительно, – как рыцарский доспех.

– Защищает от излучения, – улыбнулась Соня.

– Я и не знал, что ты в рентгенхирургию подалась.

– За ней будущее! Сейчас пока только диагностика, но скоро мы научимся под рентгеновским контролем и бляшки удалять, и опухоли эмболизировать! Представь! – Соня говорила с азартом, который очень ей шел: – Больной пришел амбулаторно, раз-раз – и все! Дело сделано – и без всякого риска для пациента!

– Ну классическим методом все-таки надежнее.

– Конечно! – засмеялась Соня. – По колено в крови, половина органокомплекса в тазике!

– Зато видно, что доктор поработал.

– Дело вкуса, конечно.

– Истина все равно где-то посередине. Немножко так, немножко эдак. По показаниям все.

– Ты, как всегда, прав, Ян. А ты теперь тоже здесь работаешь?

– Нет, временно закрываю своим телом кадровую дыру. В сентябре откочую на свое рабочее место.

– Жаль, что так.

– Мне тоже.

Повисла неловкая пауза.

– Ладно, Ян, – наконец сказала Соня, – надо работать.

– Мне тоже. Но я еще зайду.

Она кивнула с тонкой непонятной улыбкой.

Ян сделал фистулографию, безропотно выслушав негодующие крики рентгенолога, который в лучших традициях ораторского искусства сначала возмущался жизнью в целом, потом хирургами, которым вечно все надо прямо сейчас и в последнюю секунду, а под конец заклеймил позором конкретно доктора Колдунова, ибо ему этого всего надо больше всех, так что вообще непонятно, чему его учили в его военно-медицинском ПТУ.

Слушать такое было немножко обидно, но Ян пропустил мимо ушей, уже зная, что этому доктору ругаться необходимо так же, как дышать, зато дело свое он знает туго.

Потом Колдунов отвел своего пациента-ипоходрика на консультацию к профессору Смирнову, древнему дедушке, давно выжившему из ума. В основном Смирнов выращивал в своем кабинете кактусы, коих у него развелась внушительная коллекция, но иногда вспоминал, что является светилом терапии, и требовал жертв. Средняя консультация длилась у него полтора часа, час из которых он собирал анамнез, по три раза переспрашивая одно и то же, а оставшееся время производил физикальный осмотр, хотя почти ничего не видел и не слышал. Иногда мог вздремнуть посреди осмотра, виртуозно притворяясь, что просто глубоко задумался над диагнозом. Если больной был ипохондрик и симулянт, профессор выдавал какой-нибудь несуществующий, но модный и красивый диагноз типа «дуоденостаза», но у настоящего сложного и непонятного пациента находил болезнь под любой маской.

Ян никак не мог понять, как это у деда получается услышать фамилию больного и предполагаемый диагноз только с третьего раза, но, вдев в глухие уши фонендоскоп, засечь нежный диастолический шум. Или теми же самыми глазами, которым требуется двое очков и лупа, чтобы прочитать газету, увидеть микроскопические кровоизлияния на коже.

Не зря говорят, что профессиональные навыки отмирают последними…

Сегодня Колдунов ничего интересного от Смирнова не ждал, просто хотел, чтобы нудный и мнительный пациент получил ударную дозу внимания и на некоторое время отцепился от него самого.

На этом рабочий день подошел к концу, и Ян собрался в библиотеку, визит куда давно откладывал под разными благовидными и не очень предлогами. Переодевшись в ординаторской, он даже немного попрыгал, как боксер перед поединком, укрепляя боевой дух, но мысль о научной работе оказалась такой невыносимо тоскливой, что Ян почти против воли заглянул в ангиографию, проверить, не ушла ли Соня.

Она сидела перед негатоскопом и дописывала заключение. Сосуды на снимке напоминали то ли реку со множеством притоков, то ли молнию, то ли одинокое облетевшее дерево в хмуром ноябрьском небе.

– Если подождешь пять минут, подброшу тебя, – сказала Соня, не отрываясь от работы.

– Высоко подбросишь? – засмеялся Ян.

– Куда тебе надо или до метро.

– Мне в библиотеку.

– Хорошо.

Ян сел в уголке на стул, чинно сложив руки. Соня писала вдумчиво, будто стихи сочиняла. То поглядит на снимок, то задумается, покусывая колпачок ручки, то примется быстро строчить в истории, склонив голову. Ян смотрел на длинную тонкую шею, нежные завитки волос и вспоминал, как сильно Соня нравилась ему.

А потом в его жизни появилась любовь, которой он не звал и не хотел и в которую вообще не верил… Ян вздохнул.

– Сейчас, сейчас, – сказала Соня.

– Я никуда не спешу. Особенно в библиотеку.

Пока шли к Сониной машине, Ян вспомнил, что его божественный сосед сегодня дежурит.

– А хочешь, заедем ко мне, посмотришь, как я живу? – осторожно спросил Ян, устраиваясь на пассажирском сиденье.

Соня повернула ключ зажигания и рассмеялась:

– Что же у тебя за удивительный быт, что за царские покои? Янтарная комната? Или египетская пирамида?

– А вот узнаешь.

– Заинтриговал.

– Поехали, тем более что тут недалеко. Просто посидим, вина попьем…

– Я же за рулем.

– Ну все равно, тормозни у гастронома. К чаю тогда чего-нибудь возьму.

– Ян, не будем лицемерить.

– А, да?

Соня молча улыбнулась.

Войдя в дом, она огляделась.

– Вот, значит, как вы живете…

– Ага, – Ян обнял ее за талию, но Соня мягко отстранилась.

– Давай хоть кофе все-таки попьем для мелкобуржуазного приличия.

Ян рванул в кухню, зажег газ и достал две самые приличные чашки в цветочек. Заглянул в холодильник, хоть и знал, что там ничего интересного нет, кроме кастрюли питательного борща, сваренного Константином Петровичем с учетом законов физиологии и гигиены. На всякий случай он спросил:

– Супчик будешь?

Соня отрицательно покачала головой и села на табуретку.

– Слушай, Ян, ты, если что, не рассказывай папе, что мы общаемся.

– Ну, во-первых, у нас с ним не те отношения, а во-вторых, почему?

– Он о тебе даже слышать не хочет.

– Да? – Ян искренне удивился. Любить его у профессора Бахтиярова особых поводов не было, но все же после того, как Ян не стал топить его за явную врачебную ошибку, Сонин отец стал с ним весьма любезен и даже хвалил за хорошую работу.

– Пойми правильно, он ценит тебя как специалиста, но они с мамой чуть меня не убили, когда я сказала, что мы с тобой весной виделись.

– Так мы тогда просто поговорили, и все.

– Ну так именно! Но если я все забуду и снова стану с тобой встречаться, то я им не дочь.

Ян нахмурился:

– Сонь, я тогда с тобой действительно поступил некрасиво, только ведь…

– Ничего не было, хочешь ты сказать?

– Ну да…

– Так именно! Но ты же мне предпочел другую девушку, как пережить столь страшное оскорбление, – Соня засмеялась, – это ж, получается, признать, что я второй сорт или даже третий, который не брак.

– Вот чего не было на уме, так этого!

– Да я-то понимаю, но помни, Софья, – она приосанилась, изображая своего отца, – никому не позволяй унижать себя, раз и навсегда усвой, что главное в человеке – это чувство собственного достоинства!

– Не поспоришь, – улыбнулся Ян.

– А чувство собственного достоинства наступает у моих родителей, только когда мир крутится вокруг них, только когда все им поклоняются и прислуживают, иначе они чувствуют себя униженными и оскорбленными. Поэтому мысль о том, что я прощу человека, если он отверг такой идеал, как я, и полюбил другую, вызывает у них нервные судороги.

– А ты простишь?

– Ян, так даже вопрос нельзя ставить. Ты ни в чем не виноват передо мной.

Чайник закипел. Ян еще раз заглянул в холодильник, потом в хлебницу. Чуда не случилось.

– Насыпай себе кофе, – сказал он, откупорив серебристую банку с помощью черенка ложки, – больше нечем показать тебе свою гостеприимность. Дома шаром кати, зря в гастроном не заехали. Еще и курить теперь нельзя в квартире.

– И так хорошо.

– Так ты правда не сердишься на меня за то, что было?

Соня засмеялась:

– Точнее, не было.

– Просто скажи, сердишься или нет.

– Ни капельки. Я себя царицей мира не считаю.

– А зря.

– Ян, серьезно, прекрати! Если бы у нас с тобой сейчас были какие-то серьезные намерения, то я бы призадумалась, конечно. Страшновато было бы выходить за тебя замуж, понимая, что раз ты однажды ушел к другой, то и снова можешь уйти. А так, повстречаться просто ради удовольствия – почему бы и нет?

Ян нахмурился:

– Я вообще-то, если что, не только ради удовольствия.

– Ну а я только. Ни о чем другом даже не начинай задумываться.

– Да?

– Ну конечно! Ты хороший парень, Ян, с тобой весело и интересно, а больше мне ничего не нужно.

– Так приятно это слышать, – буркнул Ян.

Соня рассмеялась:

– Можно подумать, ты хотел чего-то другого? Нет?

– Ну я не знаю…

– А я знаю. Интересные вы все-таки люди, мужики! Прибалтываете девушку на секс и ничего, кроме секса, в голове не держите, и в то же время хотите, чтобы эта девочка была в вас страстно влюблена и только и мечтала за вас замуж! Без этого постель вам почему-то не в радость… И я даже догадываюсь почему.

– Интересно было бы услышать.

– Потому что если женщина, типа, не хочет, то она ваша добыча, и можно не стараться, взять по минимуму, а если хочет, то она уже деловой партнер, и приходится учитывать ее интересы тоже.

– Фу, какая пошлость, – кисло сказал Ян. Из уст Сони такое слышать было не очень приятно.

– Жизнь вообще пошлая штука. – Соня заглянула в сахарницу, поскребла ложкой по слежавшемуся в монолит песку и тут же бросила это занятие. – Ну что, приличия соблюдены, пошли на диванчик?

– Я еще не допил.

– Ты только не думай, пожалуйста, что разбил мне сердце и теперь я такая: «Ха-ха-ха! Любовь обман, жизнь дерьмо, будущего нет!» И демонически хохоча, погружаюсь в пучину цинизма и разврата. Ничего подобного.

Ян улыбнулся и погладил Соню по коленке.

– В общем-то, наверное, и нет разницы, о чем мы сейчас говорим?

– Да нет, Ян, есть. Я хочу, чтобы в этот раз между нами было все сразу ясно.

– Разве так бывает?

– Теперь тебя понесло в пошлятину.

– И то правда.

Ян встал, подал ей руку и притянул к себе. От волос Сони пахло солнцем и немножко антисептиком, он провел ладонью по спине, по бедру, чуть задержался перед тем, как поднять ей юбку.

Соня обняла его, губы их соприкоснулись, но вдруг она напряглась и отстранилась:

– Что-то не то…

– Все то, – хрипло сказал Ян и снова попытался прижать ее к себе, но Соня отступила.

– Нет, не то, разве ты не чувствуешь?

Он осторожно взял ее за руку:

– По мне, так все очень даже то, что надо…

Соня помедлила секундочку, но потом все-таки высвободила ладонь.

– Нет, Ян, что-то перемудрили мы с тобой, – вздохнула она. – И правда не годится вслух обсуждать такие вещи.

– Не я завел этот разговор.

– Ну да, это я дура.

– Сонь, да все в порядке, правда.

Она поморщилась:

– Какое там! Теперь у нас получится не секс, а какая-то бухгалтерия!

Ян подумал, что и правда так, и в этот раз не стал удерживать девушку. Через секунду Соня уже стояла в коридоре, поправляя прическу перед зеркалом.

Ян тяжело вздохнул и надел ботинки.

– А ты куда?

– Провожу.

– Да ну, глупости.

– Провожу, как раньше.

– Да зачем, я ж за рулем.

– Хоть на машинке покатаюсь. Надо ж как-то отвлечься от зова плоти теперь.

– Прости, пожалуйста, я совсем не подумала о твоих чувствах.

– Ничего страшного, я о твоих тоже мало думал.

По дороге они почти не разговаривали, Ян смотрел в окно, раздумывая, обижаться ему или не стоит, так ничего и не решил, но, когда подъехали к Сониному дому и остановились за углом для конспирации, чтобы, не дай бог, не заметили родители, они все-таки поцеловались так нежно и искренне, что все глупые мысли мгновенно вылетели у Яна из головы.

* * *

Конечно, Надя ходила на работу не только для того, чтобы восхищаться Костей Коршуновым. К медицине душа у нее лежала с детства, и со временем она не разочаровалась в своем выборе, как это иногда бывает, когда узнаешь профессию со всех сторон. Наоборот, с каждым днем становилось все интереснее и интереснее.

Считается, что работать с детьми – занятие не для слабонервных, но Надя рискнула и никогда потом не пожалела о принятом решении.

Ребятишки к ней льнули, и даже самое отпетое хулиганье из подростков, томящихся на обследовании, в ее смены не позволяли себе лишнего, хоть Надя считалась медсестрой не просто доброй, а даже слишком добренькой.

Сейчас за ней по пятам ходила Юлечка, поступившая в больницу из детского дома, девочка с множественными пороками развития и умственной отсталостью. Надя однажды взяла ее на ручки, и с тех пор маленькая пациентка ее уже от себя не отпускала. Стоило Наде прийти на работу, как Юля бежала к ней. Это немножко мешало работать, но у Нади духу не хватало оттолкнуть ребенка, с которым жизнь обошлась так сурово.

Не избалованной человеческим вниманием Юлечке, в общем, для счастья-то много и не надо было, просто чувствовать рядом кого-то спокойного и теплого.

Надя снимала назначения, а Юля тихонько сидела у нее на коленках, покручивая пуговицу халата.

Истории Коршунова Надя, как обычно, оставила на сладкое, сначала взяла папку заведующего, ибо его вавилонскую клинопись можно было разбирать только на свежий глаз. Кроме того, его рука не признавала заботливо прочерченных Надей полей, и назначения он писал где угодно, только не там, где положено, указывая путь к ним сложной системой стрелок, и порой приходилось хорошенько поломать голову, чтобы разобраться во всех этих таинственных письменах. На его фоне истории Кости выглядели просто эталоном каллиграфии, и старшая сестра порой ставила их заведующему в пример, на что тот отвечал в том духе, что, когда Константин Петрович научится так же оперировать, как пишет дневники, тогда и поговорим. А пока, граждане, терпите. Возразить на это было нечего, оставалось только проявлять смекалку.

Надя так задумалась над очередным иероглифом заведующего, что не заметила, как подошли Коршунов с Яном Колдуновым.

– Привет, Надюша! – улыбнулся Ян, а Костя взглянул как будто с неприязнью.

– Позволю себе напомнить, что вы постовая медсестра, а не нянька, – отчеканил он так строго, что Надя не нашлась, что ответить.

– Почему-то я постоянно вижу вас играющей с детьми, тогда как вы должны выполнять свои прямые обязанности, – продолжал Коршунов.

– Да будет вам, Константин Петрович, – засмеялся Колдунов и наклонился к Юлечке, – просто Надюша сегодня работает с помощником, верно? Смена растет!

Он подмигнул девочке, и та быстро повернулась к Яну левой стороной, показывая изуродованное ушко.

Наде стало не по себе от этой готовности ребенка услужить, сделать то, что от нее требуется. На обходах студентам демонстрировали это ушко как симптом множественных пороков развития, и Юлечка, видно, запомнила, что от нее нужно людям в белых халатах.

Яну, видно, тоже сделалось грустно, потому что он быстро погладил Юлечку по голове, пробормотав «ничего, ничего, малышка».

– Вы отложили истории больных под наблюдением? – спросил Коршунов.

– Да, конечно.

– А контрольные анализы заказали?

Надя отрапортовала, что уже взяты и через полчаса будут готовы.

– Очень хорошо. – Коршунов взял папку с историями больных под наблюдением. От долгого использования изображение адмиралтейского кораблика на ней почти стерлось, а тесемки растрепались, и Надя видела, что Косте неприятно держать в руках такую потертую старую вещь. – Так, вижу, лейкоциты не растут, температура нормальная… Ну что, Ян Александрович, поможете исключить аппендицит? Все же шестнадцать лет – это возраст ближе к вашим пациентам, чем к моим.

– Один момент, – Ян взял у Нади Юлечку и высоко поднял ее на вытянутых руках, – полетаем немножко и все исключим.

Надя улыбнулась. Вспомнилось, как папа так же подбрасывал ее на руках, может быть, не сама игра, но чувство удивительного покоя в этой высшей точке под потолком. Мама смеялась, кричала «осторожно, осторожно», но ясно было, что ей не страшно, что она точно знает, папа никогда не выпустит дочь из рук.

И Юлечка сейчас смеялась так же звонко и заливисто, как и Надя тогда, как вообще смеются все дети на земле, когда счастливы.

Колдунов кружился и гудел, как самолет. Надя не могла сдержать улыбки и думала, как хорошо, что клиника только открылась после отпуска, больных еще мало, и в основном это уже большие дети, иначе молодому доктору пришлось бы летать с ними до утра.

Константин Петрович нахмурился и демонстративно взглянул на часы:

– Разрешите напомнить вам, Ян Александрович, что дети – это наши пациенты, а не игрушки.

– Ладно, ладно, – обещал Колдунов, переводя дыхание, – последний заход на цель – и иду.

Надя завороженно смотрела, как он быстро, но бережно проносит ребенка по широкой дуге, будто самолет заходит на посадку.

Внезапно Костя наклонился к Наде и внимательно посмотрел ей в глаза:

– Я вижу, вы добрая девушка, – сказал он негромко, – но мой вам совет, не привязывайтесь слишком сильно к этому ребенку.

Когда Ян вернул ей Юлечку, Надя обняла ее крепко-крепко. Пусть так, но даже самый больной и убогий человек имеет право получить свою порцию радости.

Доктора пошли смотреть ребенка с подозрением на аппендицит, и напоследок Надя поймала взгляд Кости, то ли жалостливый, то ли брезгливый. Этот взгляд был Наде хорошо знаком, так многие смотрели на больных детей. В теории, на словах жалели, а на деле сторонились, старались поскорее оказаться от такого малыша как можно дальше и вообще забыть о нем. Может, бессознательно боялись чем-то заразиться, а может, просто не хотели расстраиваться.

Костя, понятное дело, таких страхов не испытывал, но дети были для него всего лишь пациентами, сырьем для работы, как тесто для пекаря или мрамор для скульптора.

Наде было очень жаль, что Коршунов такой равнодушный и холодный человек, немного грустно, что он, видя ее с дефективной Юлечкой на руках, невольно переносит часть своего отвращения и на нее саму, но что-то изменить она была не в силах. Костя такой, как есть, и она тоже, и любовь так сильно пустила корни в ее сердце, что уж непонятно, какими чудовищными пороками избранника можно ее вытравить. Остается только радоваться, что чувства ее безответны, и как бы дальше там ни повернулось, а жить с этим черствым сухарем Наде никогда не придется.

* * *

Приближался конец Яновой барщины. Белые ночи давно сменились темными и таинственными августовскими вечерами, кое-где начала подсыхать и желтеть листва, подступили еще по-летнему шумные, но уже долгие и промозглые осенние дожди, утренние часы дышали туманом. Начиналась осень, а с нею новый учебный год и новые надежды.

Яну льстило, что он понравился своим временным коллегам настолько сильно, что его не хотели отпускать, и начмед даже собирался пробить клиническую базу кафедры, чтобы Ян мог и дальше работать в этой больнице. План был хорош и всех устраивал, но для его реализации следовало подождать минимум два года, когда Ян защитит диссертацию и станет полноправным сотрудником кафедры. А сейчас ему предложили пару-тройку дежурств в месяц, от чего Ян, естественно, отказываться не стал.

Неплохая стипендия, дежурство тут, дежурство там, и, сложив все свои финансы, Ян вдруг с удивлением осознал себя богатым человеком. После многолетней привычки к нищете это оказалось довольно странное и грустное чувство.

Юный голодранец, перебивающийся от стипендии до стипендии, а случайные подарки судьбы беззаботно спускающий на разные плотские удовольствия, уходил в прошлое, а на смену ему появлялся респектабельный мужчина с конкретными целями и серьезными планами на жизнь.

Теперь доходы позволяли завести, например, сберкнижку и копить на автомобиль. Или на первый взнос за кооператив.

И уж конечно, такому солидному человеку в первую очередь необходимо подумать о женитьбе. Ян думал, и, надо сказать, гораздо чаще, чем о машине или жилищном вопросе.

Он скучал по Соне, да и Оля, внезапно вынырнувшая из прошлого, вызывала самые теплые чувства.

Ему приходилось почти каждый день видеться с обеими девушками по работе, и, черт возьми, они обе нравились ему! Но обе вели себя подчеркнуто по-дружески, упорно не понимая тонких и не очень намеков.

На первый взгляд между милой Олей и сдержанной Соней было мало общего, но обе они были хорошие девушки, и Ян знал, что мог бы, что называется, построить семью и с той и с другой. Если бы хоть одна из них согласилась, а не держала его за коллегу и приятеля.

Оля с Соней обе происходили из профессорских семей, находящихся в довольно близких отношениях, поэтому дружили с детства и теперь, работая в одном учреждении, снова сблизились. Они вместе ходили обедать, Соня подвозила Олю почти каждый день, так что Ян в редкие свободные минуты постоянно встречал их вдвоем, а клеиться к одной в присутствии другой, когда в свое время ухаживал за обеими, казалось ему очень некрасивым.

А главное, он, черт возьми, не знал, которая из девушек нравится ему больше!

Все-таки любовь разорвет тебе сердце, но с ней ты точно знаешь, зачем живешь, и видишь свое будущее так ясно, будто стоишь на вершине горы в погожий день… С Наташей он ни о чем себя не спрашивал, ни в чем не сомневался. Они были предназначены друг другу, вот и все.

Наверное, такое бывает раз в жизни, и если не получилось сберечь выпавшее на твою долю чудо, то оно никогда не повторится. И это справедливо, нечего роптать, а надо жить жизнь такую, как есть. Стать хорошим мужем для хорошей девушки, с которой уже было хорошо, не по-небесному, а по-земному.

Только вот для которой из них, вопрос…

В последний день работы Ян, как положено, проставился, накрыл в ординаторской скромный, но изысканный стол (две бутылки коньяка, бутылка водки, триста грамм сыра, банка шпрот и коробка конфет «Вдохновение» на закуску), но никогда так не бывает, чтобы хирурги сели отмечать, как собирались. Стоило заведующему скрутить золотистую пробку с коньяка, как поступила ущемленная грыжа.

Ян дернулся было в операционную, но ему, как герою дня, сказали отдыхать, заведующий пошел сам, строго наказав, чтобы без него ничего не трогали.

Решив, что это судьба, Колдунов спустился в рентгеновское отделение, но Соня уже ушла домой. Пока Ян соображал, рад он этому или огорчился, ноги сами понесли его наверх, в терапию. Может быть, судьба ждет там?

И действительно, Оля была еще на месте, ожесточенно строчила дневники. Похоже, работы у нее оставалось еще много, потому что, нетерпеливо кивнув Яну, она вернулась к своему занятию, даже не спросив, что ему нужно.

Он посмотрел немного в окно, на широкую панораму новостроек, где дома уже обогнали в росте тополя и липы. Высокий кран, за работой которого он с таким интересом наблюдал в прошлый раз, переехал на другой объект, и теперь его стрела виднелась где-то вдалеке и казалась совсем маленькой.

Солнце сияло тепло и ярко, как летом, небо было высоким и бездонным, но в его прозрачности уже ощущался холод будущей зимы…

– Хочешь кофе? – спросила вдруг Оля, и Ян очнулся от задумчивости. – У меня бразильский, между прочим.

– Может, лучше в кафешку? – прозвучало это неожиданно жалобно, и Ян поморщился.

– Ян, вот ты какой-то непонятливый, – засмеялась Оля, – вроде бы умный парень…

– Да, я такой.

– А слово «нет» для тебя почему-то пустой звук.

– Ну я ж мужчина. Так и должно быть.

Оля засмеялась:

– Так кофе-то в итоге будешь пить?

Буркнув, что не будет, Ян вернулся к созерцанию пейзажа. Далеко внизу по проспекту ехал грузовик с щебнем, за ним карета «скорой помощи» и желтый «икарус» с гармошкой. По рельсам спешил, покачиваясь и звеня, трамвай, а на перекрестке кучка по-летнему ярко одетых пешеходов терпеливо ждала, когда включится зеленый свет. У киоска «Союзпечати» змеилась небольшая очередь, возможно, привезли какой-нибудь дефицитный журнальчик. Приглядевшись, Ян заметил, что очередь состоит в основном из детей, значит, это «Мурзилка» или «Веселые картинки», а может, «Пионер». Жизнь кипела, и Яну хотелось стать частью этой жизни, а не мрачным призраком, который чувствует себя живым только на работе, а выходя в мир, щурится от яркого солнца, яростно борется со сном и в целом не знает, что ему делать несколько часов до следующего дежурства.

– Я думаю, Оля, что у нас с тобой могло бы получиться, – сказал он почему-то хрипло и сглотнул.

– Могло бы. Тогда.

– И сейчас.

Она со вздохом покачала головой:

– Нет, Ян. Чуть бы пораньше еще возможно, да и то вряд ли. А сейчас я думаю, что скоро выйду замуж. И немножко не за тебя.

– Да? А за кого? Ты извини, но я не знал, что у тебя роман. Не стал бы тогда приставать.

– Если честно, романа как такового нет, – улыбнулась Оля, – это скорее династический брак.

– Да? А такие бывают в наше время?

– Конечно. Я серьезный человек, он серьезный человек, родители одобряют, почему бы и нет?

– А как же любовь?

– А ты вот меня прямо любишь?

– Ну как… Если ты серьезно спрашиваешь, то любил тогда и знаю, что смогу полюбить тебя снова.

Оля засмеялась, и Ян хотел сказать, что в такие ямочки на щеках нельзя не влюбиться, но промолчал.

– Знаешь, Ян, это, конечно, очень интересно, но довольно зыбко и неубедительно. Как полюбишь так и разлюбишь, и вообще очень глупо менять общие деловые интересы и блестящие перспективы жениха на любовь, которой даже еще и нет.

– Думаешь? – мрачно спросил Ян.

– Ну да. Старая любовь прошла, а новая еще не родилась.

Закрыв историю болезни, Оля встала из-за стола и подошла к Яну. Ласково погладила по плечу, как ребенка:

– Ты вот обещаешь влюбиться, а даже не знаешь, какая я, – сказала она тихо, – тебе кажется, что я милая и добрая, а на самом деле я холодная и расчетливая стерва.

– Ой, прямо-таки.

– Представь себе. Ты мне нравишься, и раньше, и сейчас, но просто погулять – это вообще не мое, а для семьи ты совсем не годишься.

– Это почему это? – оторопел Ян.

– Так а кому нужен муж, который приходит домой только поесть и поспать, да и то не каждую ночь?

– Кое-что еще забыла.

– В чем, надо полагать, ты великолепен, – фыркнула Оля. – Ян, пойми меня правильно. Ты очень крутой парень, но ты – это только ты, и ничего больше ты девушке не можешь предложить.

– Я понял.

– Не обижайся.

Заверив Олю, что не держит зла, Ян ушел. Стало быть, судьба не ждет его и здесь. Где же тогда? Похоже, в ординаторской хирургии, где мужики уже наверняка вернулись из операционной и нетерпеливо поглядывают на накрытый стол… Надо поторопиться.

* * *

Папа почти каждый вечер бегал в парке, и Надя старалась составить ему компанию, особенно теперь, когда брат ушел в армию. В любую погоду папа надевал старый, пронзительно-синий с двумя узкими белыми полосками по вороту спортивный костюм и шерстяную шапку с греческим орнаментом и помпоном, на ноги – верные шиповки, которые тоже давным-давно следовало обновить, и в целом выглядел как привет из шестидесятых, а в последние годы стал немного похож на незадачливого приятеля высокого блондина в черном ботинке из своей любимой французской комедии. До недавнего времени Надя бегала с ним в пошлых трениках и футболке, но на последний день рождения тетя Люся преподнесла ей поистине царский подарок – турецкий спортивный костюм с широкими красными штанами и красной же курткой с черными узорами. К этой удивительной красоте Надя быстренько связала красную полоску на голову, именуемую в народе «менингиткой», и сразу сделалась похожа на настоящую модную девчонку, если не считать, конечно, кед. Но тут уж нечего привередничать, достать кроссовки все равно что луну с неба.

Каждый раз, собираясь на пробежку, она мечтала, что вдруг, может быть, благодаря каким-то фантастическим обстоятельствам Костя Коршунов окажется этим вечером в их районе и увидит, как она бегает. И заметит, какая она в спортивном костюмчике и повязке на голове… И вдруг влюбится…

Но мечты мечтами, а у Кости не было и не могло быть никаких дел рядом с ее домом.

Наде не очень нравилось нарезать круги по небольшому парку возле домостроительного комбината, она бы лучше прогулялась по району, но папа утверждал, что по асфальту можно бегать, только если хочешь в хлам разбить свои коленки.

Приходилось изо дня в день наслаждаться одним и тем же пейзажем и сталкиваться с одними и теми же собаками, вышедшими на вечерний выгул, которые уже знали Надю с папой так хорошо, что не лаяли на них.

Трасса была настолько знакома, что Надя на бегу почти не смотрела по сторонам, погружалась в мечты о Косте глубоко-глубоко, будто засыпала. Не зря, наверное, в английском языке мечты и сны обозначает одно и то же слово.

Но в последние дни эти приятные, хоть и несбыточные грезы вытеснялись мыслями о Юлечке. Надя все время думала, как она там, хорошо ли с ней обращаются медсестры и другие дети, весело ли ей…

Если бы только Надя была уже замужем, удочерила бы несчастного ребенка. Она работает сутки через трое, могла бы заниматься девочкой, водить ее по врачам и дефектологам. Чудес не бывает, здоровой Юлечка не станет, но можно довести ее до максимально хорошего уровня, потому что сейчас ее состояние усугублено еще плохим уходом и запущенностью.

Да даже если ничего сделать нельзя, все равно ребенку лучше в семье, чем в детском доме. Только разрешение на усыновление дают лишь семейным парам. Наверное, это правильно и справедливо, но многим одиноким людям так и приходится оставаться одинокими до самой смерти.

Интересно, если бы она стала женой Кости, как мечтает, позволил бы он ей удочерить такого ребенка? Нет, ни за что. Надя на бегу поежилась, вспоминая его холодный взгляд. Нет, ни при каких обстоятельствах он не признал бы девочку своей! Его дети должны быть продолжателями рода, красивыми, умными, безупречно воспитанными и вообще идеальными. Ребенок, про которого он говорит – «продукт пьяного зачатия», может быть только его пациентом. Какие-то другие чувства исключены.

А как бы отнесся к перспективам усыновления Миша, лучший из возможных мужей, по мнению тети Люси? Вроде бы он парень добрый, без царских замашек, зато у него есть любящая мать. Тетя Люся ведь не просто так старается выдать Надю замуж. Нет, она, конечно, желает племяннице только добра и всяческого счастья, но столь навязчивое сватовство есть часть широкомасштабной операции, развернутой тетей Люсей и Мишиной мамой после того, как бедняга бросил неосторожный взгляд на молодую женщину с ребенком.

Даже неизвестно, понравилась ли она ему, но мама для профилактики категорически заявила, что не намерена взвалить на себя такую обузу. Нечего кормить чужой рот, у ребенка есть отец, пусть и разбирается, а наше дело сторона. Слава богу, в мире полно хороших девушек, без прицепа.

Таково мнение мамы, а Миша послушный сын. Это то немногое, что Наде про него известно точно.

Допустим, соблазнит она его, или, как выражается тетя Люся, «охмурит». Хотя, кажется, не так уж она ему и нравится. Но ведь всем известно, что мужики – существа неполноценные, сами не знают, чего хотят, так что если она внемлет ценным советам тетушки, призовет на помощь народную мудрость, что путь к сердцу мужчины лежит через желудок, выдаст ударную дозу восхищения своим избранником, тетя Люся поднажмет с рассказами о ее скромности и невинности, маман надавит, и Миша никуда не денется, дрогнет под совокупным натиском трех женщин и сделает предложение.

Создадут они крепкую советскую семью, но если Надя только заикнется об удочерении, сразу поднимется такой вой! Да зачем тебе это надо? Ты что, с ума сошла? И далее, как говорится, по тексту. Никому в голову не придет, что дело не в ней, не в ее желаниях и капризах, а в том, что необходимо ребенку, чтобы хоть как-то облегчить его суровую долю.

Только папа ее поддержит, но это не считается. Он же мужик, тут же возразит тетя Люся, что он понимает?

Надя покосилась на бегущего рядом папу и улыбнулась. Действительно, со стороны посмотреть – скромный мужичок, каких тысячи и даже миллионы. По мнению тети Люси, ошибка эволюции, как и все остальные в мире мужики, которых бог создал только для того, чтобы у женщин был повод обручальное кольцо носить, больше от них в хозяйстве пользы нету. Потолок гениальности – зарплату до дома донести, на такие экземпляры молиться надо, но ни в коем случае не слушать, что за чушь они там несут.

Но ведь папа удержал семью, когда мамы не стало. Как-то он так ухитрился сделать, что Надя с братом, осиротев, не чувствовали себя несчастными. Горе они переживали очень тяжело, и до сих пор тоска по маме не оставила Надю, порой накатывало так остро, что слезы наворачивались, хотя прошло двенадцать лет, но благодаря заботе отца они с братом никогда не испытывали глухой безнадежности, заброшенности и одиночества.

Надя тогда была уже большая, десять лет, вполне взрослая для того, чтобы взять на себя все обязанности по дому. И убирать, и готовить, и стирать вполне она была способна, но папа не дал. Конечно, кое-что приходилось делать, но не больше, чем другим девочкам, а то и поменьше. Только Надя возьмет швабру в руки, папа тут как тут: «Я сам, сам, иди лучше почитай или математику поделай. Пол всегда помыть успеешь, а знания только в юную голову ложатся. Как гласит арабская пословица, учение в молодости – высекание на камне, учение в старости – черчение на песке…»

Заметив, что отец немного запыхался, Надя сбавила темп.

Надо рассказать папе про Юлечку, он обязательно придумает, как ей помочь, а пока нечего строить воздушные замки. Как говорится, кабы не кабы да не но, были бы мы богаты давно. Надо работать с тем, что есть. Удочерить девочку она пока не может, так хотя бы навестит ее завтра в свой свободный день. Купит апельсинчиков, еще чего-нибудь вкусненького, что будет в магазине и что не вредно Юлечке, и поедет. Кстати, есть у нее одна шикарная кукла, с которой она даже не играла, потому что, по мнению тети Люси, та была слишком дорогая и красивая. Кукла прямо в коробке стояла на верхней полке книжного шкафа, украшала интерьер, а Надя бросала на нее благоговейные взгляды и ждала, когда станет настолько взрослой и ответственной, чтобы ей можно было дать в руки это сокровище. Папа бы разрешил сразу, но Надя понимала, что это будет ему стоить суровой головомойки от сестры, и не просила, тем более, мечтать о недосягаемой красоте тоже было интересно. А потом она выросла, кукла потеряла тот волшебный ореол, который создавало вокруг нее детское воображение, да так и осталась стоять на полке, хоть теперь Надя с легкостью могла сама до нее дотянуться. И слава богу, что так, зато есть что подарить Юлечке, потому что красивую куклу не вдруг найдешь, да и лишних денег, откровенно говоря, нет. Нужно ведь еще платьице купить, а то ребенок ходит в казенной застиранной фланельке.

Радуясь завтрашней встрече, Надя в то же время чувствовала себя не в своей тарелке от какого-то иррационального стыда. Заранее было неловко, когда она представляла, что скажут коллеги, когда застанут ее завтра с Юлечкой. В лучшем случае дурой обзовут, а особо проницательные сразу поймут, что дура дурой, а мать Терезу разыгрывает из себя очень даже неспроста.

Странно, официально с первого класса учат, что надо помогать друг другу, интересы коллектива прежде всего, сам погибай, а товарища выручай, но если кто следует этим советам на практике, то на него смотрят, как на идиота.

У папы очень редкая специальность для мужчины, он медсестра-анестезистка. Кажется, единственный во всем городе такой. Даже операционная медсестра – мужчина чаще встречается. Когда-то папа поступил в санитарно-гигиенический институт, потому что только там было вечернее отделение, где фельдшеры и медсестры могли выучиться на врача. Но когда мама умерла, пришлось ему уйти, и Надя только сейчас поняла, какая это была большая жертва для отца. В своей области папа стал уникальным специалистом, попадает в любые вены, даже в те, которых в принципе не существует, и интубировать умеет так, что дай бог каждому анестезиологу. С ним врач чувствует себя как за каменной стеной, поэтому отца часто просят остаться на сложный наркоз, подстраховать, и папа всегда соглашается, потому что понимает, что это надо для дела. Иногда несколько секунд замешательства или неловкое движение молодого специалиста ни на что не влияют, а порой это в буквальном смысле стоит человеку жизни. Поэтому папа всегда остается, если его просят, даже если знает, что в табеле это никак не проведут. И вот странность, за профессионализм его ценят, а за готовность помочь – немного презирают. Какой бы ты умный ни был, а раз не умеешь заработать на своем уме, то дурак дураком, и не стоит тебя воспринимать всерьез.

И Надю тоже в коллективе как бы любят, а когда она безвозмездно остается подежурить с тяжелым послеоперационным ребенком, то как бы и нет. Сразу начинается: «Тебе что, больше всех надо?» И такое ощущение возникает, будто она делает что-то нехорошее. Вроде бы доброе дело, а на душе чувство, будто бы ворует или что-то в этом духе.

– О чем задумалась, дочь? – спросил папа, когда они, выбежав из парка, перешли на быстрый шаг с вращением руками.

– Просто так, сама не знаю о чем, – Надя шумно выдохнула.

– Донимает тебя Люсьена?

– Да нет, пап, терпимо. Где-то на треть проектной мощности, не больше.

– Ну добро… А мне всю плешь проела с этим сватовством дурацким. Разбаловал я тебя, задурил голову книжками и мечтами, и вот результат. Возомнила ты о себе, в облаках витаешь, тогда как давно пора замуж выходить да детей рожать, чай, не девочка уже, а тут такой мальчик замечательный, а ты нос воротишь.

Надя засмеялась.

– Вот-вот, все хиханьки тебе!

– А жизнь проходит, – подхватила Надя.

– Не то слово. Пролетает… Вот сына в армию провожаю, а сам думаю, как так, я ведь сам только вчера оттуда вернулся. Секунду назад еще вся жизнь была впереди, а моргнул и нету. Ладно, что я тебя заранее пугаю, в молодости время ощущается иначе. Пользуйся пока.

– Так ты хочешь, чтобы я послушалась тетю Люсю?

Папа пожал плечами и быстро сделал несколько раз упражнение «полочка».

– Не знаю, дочь, – сказал он, отдуваясь, – вопрос философский. Миша этот, на мой взгляд, зануда, каких поискать. Был бы он в тебя еще влюблен как бешеный…

– Ну это мечты, папа, книжная романтика. Чудес не бывает, тут с тетей Люсей трудно спорить.

– Да как тебе сказать, дочка. Не веришь в них, не веришь, а они раз – и случаются.

Папа улыбнулся, глядя в темное небо, где рядом с полной луной виднелась одинокая точка какой-то звезды.

– Пока маленький, для тебя все чудо, – задумчиво продолжал папа, – каждый день, каждый час наполнен если не самим чудом, то его обещанием. Потом растешь, мир немножко блекнет, теряет краски, но зато появляется чудо любви. И снова ты во власти волшебства, снова веришь, что мир прекрасен, как сказка. И действительно, дальше тебя ждет самое большое чудо – чудо новой жизни. А после, с годами, действительно наваливается рутина. Быт, работа. Каждый день одно и то же, и в борьбе за кусок хлеба невольно забываешь о высоком. То одно, то другое, то отвести в садик, то забрать, то ботиночки надо, то пальтишко. В школе на собрании краснеешь, когда говорят, что сын у тебя хулиган. Забывается волшебство, да, в вихре повседневных забот. Но приходит, Надюш, второе дыхание. Вдруг без всяких усилий начинаешь понимать, какое это чудо, что вы с женой вроде бы и растеряли с годами романтику, но сделались единым существом, так что вам не надо говорить, чтобы понять друг друга. Так что даже теперь, когда мамы нет, она все равно рядом со мной, и это не фигура речи, а то, что я чувствую на самом деле. Потом вдруг осознаешь, что твои дети, которых ты когда-то сажал на горшок, теперь стали выше тебя ростом и живут как хотят, а ты можешь только стоять в сторонке и иногда подбодрить, если тебя об этом попросят. Это же такое чудо, что ого-го! – папа засмеялся. – А особенно если поработаешь четверть века в операционной и реанимации, так не захочешь, а поймешь, что чудо – это каждый прожитый день.

Надя улыбнулась.

– Но! – папа приосанился. – Не забывай, что все должно приходить вовремя. Мы с мамой никогда не убеждали тебя, что Деда Мороза не существует, ты сама до этого додумалась. Так что не спеши отрекаться от юношеских надежд.

«Так Деда Мороза и вправду не существует», – подумала Надя, но промолчала.

Да и потом, разве это юношеские надежды – мечтать о человеке, которому ты не нравишься и не понравишься никогда? Это не романтика, а глупость. Все равно, что фанатеть от Ромео из фильма «Ромео и Джульетта», как делала одна Надина подружка по училищу. Она даже на преступление пошла ради своей любви – свистнула из читального зала библиотеки журнал «Советский экран», в котором была фотография этого артиста.

Так вот давно пора признать, что у Нади с Костей Коршуновым столько же шансов, сколько у подружки с Ромео. А жизнь и вправду чудо, только создается это чудо не пустыми мечтами, а трудом и добротой.

* * *

Ян не успел близко познакомиться с Полиной Георгиевной, но иногда в свободные дни его странным образом тянуло на могилу несостоявшейся тещи. Втайне он надеялся, что Наташа вернется хоть на несколько дней, и волею судьбы он встретит ее на кладбище, но вообще непохоже было, что кто-то ухаживал за маленьким холмиком. Земля над могилой осела, выровнялась, еловые лапы, которые он принес весной, за лето пожухли, иголки с них осыпались, но Ян не стал их убирать, решив принести новые поближе к зиме. Он поправил временную табличку с именем и годами жизни, выбросил несколько полинявших бумажных цветов, подровнял венки, которые, несмотря на прошедшие месяцы, вполне еще сохраняли приличный вид, сел на узкую скамеечку, приваренную к соседней оградке с облупившейся серебрянкой, рассудив, что хозяин не обидится, и закурил. Ян не осуждал Наташу за то, что уехала к отцу в Германию. Живые должны жить с живыми, а не с мертвыми. Весной она поставит настоящий памятник, выполнит дочерний долг, в этом Ян не сомневался, а отказываться от прекрасных перспектив, полной и яркой жизни ради того, чтобы ухаживать за могилой матери, – это неправильное и никому не нужное самоотречение.

В конце концов, могилы его бабушки и дедушки не здесь, а в Таллине, и он сто лет их не навещал. И кто знает, куда дальше занесет его судьба, которая у военного человека очень переменчива? Так далеко может оказаться от отеческих гробов, что никогда в жизни их не увидит, но это ведь не значит, что он перестанет любить и помнить своих родных.

Ян помнил, как хоронили дедушку. Он сам был тогда еще ребенком, еще не сознавал неотвратимость смерти, и все происходящее казалось ему каким-то безумным ритуалом.

Стоял серенький осенний денек, накрапывал дождик, но мама почему-то не боялась, что Ян простудится, даже не проверяла, надел ли он капюшон.

Гроб выгрузили из автобуса, поставили на специальные носилки возле ворот кладбища, но люди подходили не к гробу, а к маме с папой, целовались с ними, о чем-то тихонько разговаривали между собой, родственники, которые давно не встречались, обменивались разными новостями, и так получилось, что дедушка остался совсем один.

И тогда, глядя на одиноко стоящий гроб, Ян вдруг пронзительно и остро понял, что дедушка больше не с ними, не с живыми. Это было так мучительно, что Ян заплакал навзрыд, и папа подошел к нему, взял на руки и сказал странные слова: «Понимаю, как тебе сейчас страшно, но ничего, когда нас будешь хоронить, уже так бояться не станешь».

Тогда эти слова еще сильнее напугали маленького Яна, он даже плакать перестал от ужаса, что родителей когда-нибудь не станет.

А сегодня, сидя на узкой лавочке возле могилки Полины Георгиевны, понял, что тогда хотел сказать ему отец.

Не в том суть, что не бойся смерти, полностью побороть этот страх невозможно, а просто если хочешь жить, то принимай жизнь такой, как есть.

Затянувшись поглубже, Ян выдохнул дым в небо. Солнце светило ему прямо в лицо, обволакивая щеки нежным осенним теплом.

Жизнь идет своим чередом, пройдет слякотная ленинградская осень со своими бесконечными темными днями, про которую кажется, что она никогда не кончится, выпадет снег и наступит зима, долгая-долгая, а тоже пронесется как один день, сугробы сделаются жемчужно-серыми и ноздреватыми и вскоре исчезнут под натиском солнца, осторожно зацветет верба, и вдруг, внезапно зазеленеет листва, и тоже будет казаться, что лето вечно, пока не зацепится взгляд за надломленную ветку с пожелтевшими листьями…

И снова земля вздохнет туманами, всплакнет осенними дождями и начнет все сызнова, но человеку отпущен только один цикл. Живи сейчас, ибо следующей весной не возродишься, увы.

С этой нельзя сказать что такой уж свежей мыслью Ян вздохнул, затянулся последний раз и медленно выдохнул, наблюдая, как тает белый дымок в блеклой осенней лазури. «Весна моя прошла, наступило лето, тоже очень хорошее время, – усмехнулся он, – пора, пора выходить из роли юного неприкаянного студента и начинать заботиться не только о себе самом».

Еще буквально вчера утверждение, что мужчина женится не когда влюблен, а когда пришло ему время жениться, казалось Яну полнейшей ересью и антинаучным бредом, а сейчас он всей душой прочувствовал, что эта истина не на пустом месте родилась. В нынешнем расположении духа Ян готов был связать свою судьбу с любой девушкой без явных психических отклонений. Два взрослых человека всегда могут договориться, если идут на уступки, в конце концов, если Ольга собирается выйти замуж по расчету и построить счастливую семью, чем он хуже? Даже лучше, потому что расчет для него вообще на последнем месте.

А любовь? Что любовь? Кого когда это чувство осчастливило так, что всю жизнь можно было на нем ехать и ничего не делать? Если такие пары и существовали в реальности, то Яну они были неизвестны. Все счастливые семьи, которые он знал, включая собственных родителей, жили, помогая и уступая друг другу, а делать это можно и не сходя с ума от великой страсти.

Последний раз поправив венки на могилке, Ян аккуратно потушил окурок о землю, обернул его в кленовый лист и спрятал в карман, чтобы выкинуть по дороге в урну.

Постоял, подбирая прощальные слова для Полины Георгиевны, но ничего подходящего в голову не приходило, поэтому он просто кивнул и ушел.

По дороге загадал, что будет внимательно смотреть по сторонам и подкатит к первой девушке, которая понравится ему. И если она даст ему телефончик, то все сложится самым превосходным образом, они поженятся и проживут вместе долгую и счастливую жизнь.

На первый взгляд план представлялся безупречным и простым в воплощении. Ленинград полон симпатичных девушек, и сам Ян тоже ничего себе такой парень.

На дворе белый день, и если не наскакивать на понравившуюся даму в темной подворотне, а чинно подкатить в людном месте, то шансы завязать знакомство практически стопроцентные.

Выйдя за ворота кладбища, Ян пригладил волосы и двинулся навстречу судьбе.

По дороге к метро ему не встретилось ни одной женщины младше сорока, исключая торговку искусственными цветами, расположившуюся со своим нехитрым товаром возле железнодорожного переезда. Дама была довольно приятная, но Ян по зрелом размышлении все же отверг ее кандидатуру.

«Такое впечатление, будто всех симпатичных девушек Ленинграда оповестили по радио, что я открыл на них охоту, и они решили остаться дома», – мрачно хмыкнул Ян, разменивая в метро двадцатикопеечную монетку на пятачки.

Он, конечно, лукавил. В метро девушки попадались тут и там, но странное дело, в теории он готов был познакомиться с любой, а на практике ни одна не нравилась. В каждой, на которую падал взгляд, немедленно находился страшный и неустранимый изъян.

То длинный нос, то взлохмаченные волосы, то стрелка на колготках, а если уж ничего такого нельзя было найти, то в Яне просыпалась бабушка и нашептывала, что данная мадемуазель «ужасно вульгарна».

Только доехав до своей станции, Ян понял, что в сущности все эти девушки обладали одним недостатком – они были чужие.

От этого сделалось грустно, и, черт возьми, Ян сам не понял, как оказался в телефонной будке и набрал Сонин номер, загадав, что если к телефону подойдет она, то все у них сложится, а если ее грозный папаша, то он просто бросит трубку, и все.

Как всегда, судьба предложила свой, оригинальный вариант. Услышав «алло», Ян вроде бы узнал Сонин голос, сказал: «Соня», а в ответ услышал суровое: «Она тут больше не живет», – и короткие гудки. Видимо, догадался Ян, он перепутал девушку с ее мамой.

Оставалось выяснить, мама просто отпугивает ухажеров таким незамысловатым способом или Соня действительно уехала. И если да, то куда? Вышла замуж? Мысль эта внезапно оказалась невыносимо печальной. Но с другой стороны, куда еще могла уехать от родителей приличная домашняя девочка? Нашла работу в другом городе?

Такая же сила, что засунула Яна в телефонную будку, развернула его обратно в метро. Поняв, что сопротивление бесполезно, Колдунов доехал до Сониной работы. Хоть и выходной день, но в дежурной смене обязательно найдется человек с энциклопедическими познаниями о личной жизни всех сотрудников больницы.

В приемнике его встретили радушно, так что не успел Ян открыть рот, как оказался в операционной ассистентом на кишечной непроходимости, где провел увлекательные четыре часа, после чего его напоили чаем, дали половинку шоколадного батончика и сообщили, что о личной жизни Софьи Сергеевны знают мало, но недавно она подала в систему экстренного оповещения сотрудников новый адрес и телефон.

Ян списал на пачку сигарет и то и другое.

Из больницы звонить не хотелось, он добежал до метро, с некоторым трудом нашел в кармане монету в две копейки, а возле станции – работающий автомат и набрал номер.

Человек, взявший трубку, долго не понимал, чего от него хотят, а на заднем плане слышались голоса и шумы, промелькнул детский заливистый смех, и Ян заключил, что квартира коммунальная.

Он еще раз спросил Софью Бахтиярову, человек подумал, наконец воскликнул: «А, новая жиличка!» – и отправился на поиски. Ян ждал-ждал, пока в трубке не раздался писк, предупреждающий, что время заканчивается. Он принялся лихорадочно шарить по карманам, но новой двушки не нашел, и разговор прервался.

Из телефонной будки Ян вышел немного озадаченный, не зная, как трактовать этот знак судьбы. Бороться или сдаться?

Рядом стоял киоск «Союзпечати», и Ян быстренько купил шариковую ручку, предмет для врача крайне необходимый, но с рубля получил сдачу только двадцатикопеечными и пятачками, ни одной двушки или хоть гривенника.

Задумчиво подбросил в руке увесистую горку мелочи. Кажется, послание очевидно – не судьба. Но можно посмотреть и с другой стороны: высшие силы тонко намекают, что он не ценил щедрых подарков, которыми его осыпала жизнь, проворонил свое счастье, и теперь нужно хорошенько потрудиться, чтобы его вернуть. Вступить, так сказать, в единоборство с роком. Как в сказке Иван-царевич жил-жил себе в довольстве, но не ценил своего счастья, сжег лягушачью шкуру, и вот, пожалуйста, хочешь вернуть любимую – пили теперь за тридевять земель и убивай Кощея.

Ян засмеялся, приосанился и поехал по новому адресу Сони.

Она жила теперь в центре, в узком и высоком доме с фасадом из серого кирпича и неприветливыми окнами, похожими на бойницы.

Поднявшись по мрачной лестнице на второй этаж, Ян оказался перед массивной двустворчатой дверью, выкрашенной в тот противный цвет, которым всегда красят плинтусы и перила в общественных учреждениях. По косяку змеилась россыпь дверных звонков с табличками, на которых от многих слоев краски фамилии почти не читались. Сониной фамилии не было, и только сейчас Ян понял, какого дурака свалял. Если он ненароком позвонит в чужой звонок, то ему откроют, но Соня сделается врагом всей квартиры, как человек, который не бережет покой соседей. А если она вышла замуж, то внезапный визит одинокого мужчины и вовсе поставит ее в двусмысленное положение.

Немного помявшись перед дверью, Ян спустился пролетом ниже и сел на широкий подоконник. За стеклом сгустились сумерки, и в доме напротив зажигались окна, роняя длинные полосы света на асфальтовое дно двора-колодца.

Где-то свет еле пробивался сквозь занавески, а где-то была видна вся вечерняя жизнь. В одной кухне уютно светила зеленая лампа с бахромой, и в ее круге за столом сидели двое людей, как показалось Яну, средних лет. Женщина в пестром халатике и бородатый мужчина. Они пили чай, наливая заварку из красного пузатого чайничка в белый горошек, и Ян видел, как они улыбаются друг другу и, наверное, счастливы тем самым маленьким и ничтожным счастьем, которое так презираемо великими людьми и которого труднее всего достичь.

«А тебе не дано, – вдруг пронеслось в голове с холодной пугающей ясностью, – не будешь ты никогда сидеть в тепле, радости и уюте, хоть тресни, хоть развались».

Он потряс головой, отгоняя мысли, больше похожие на предсказание, растерянно огляделся, и тут внизу хлопнула тяжелая дверь парадной, на лестнице раздались легкие быстрые шаги, и появилась Соня.

– Ян? – непонятно было, удивилась ли она.

Колдунов молча улыбнулся, так приятно было на нее глядеть. Глаза сияют, густые волосы распущены по плечам, а в руках авоська, из которой выглядывает горлышко молочной бутылки.

– Весьма неожиданная встреча, – улыбнулась Соня так, что Ян не понял, рада ли она ему.

– Пригласишь?

– Что ж, пойдем.

Пожав плечами, Соня достала из кармана неправдоподобно большой ключ и отперла дверь. От сырости деревянная створка разбухла и поддалась не с первого раза, пришлось Яну сильнее дернуть за ручку.

Войдя, они оказались в широком темном коридоре, который сразу стал давать такие сложные ответвления, что Ян оставил всякую надежду выбраться из этого лабиринта самостоятельно. Миновали большой холл, через который были протянуты веревки с постельным бельем, и зрелище это почему-то привело на ум Яну парусную регату.

По стенам висели непременные тазы и корытца, на очередном повороте Ян чудом увернулся от прыгнувшего на него черного кота с белой грудкой. По упитанной наглой морде и холодному взгляду любому становилось ясно, что это кот, а не кошка.

В огромной кухне, куда Ян из любопытства заглянул, глаза рябило от газовых плит, а в центре пола располагалась весьма солидная дыра. Колдунову захотелось посмотреть, проходит ли она насквозь, на этаж ниже, но Соня повела его дальше.

Ян не бывал у Бахтияровых в гостях, но и без того понятно, что этот быт разительно отличается от того, к чему привыкла профессорская дочка Соня.

Комната у нее оказалась маленькая и узкая, не больше купе поезда, наверное, до революции в ней жила прислуга.

Из мебели вмещалась только односпальная кровать, такая же, как у Яна на Звездной, и крошечный письменный стол с табуреткой. Солдатский, казарменный быт, но по легким занавескам, кактусу на подоконнике, симпатичному пестрому покрывалу и плюшевому медведю на подушке можно было понять, что здесь живет девушка.

Соня с улыбкой указала на табуретку. Ян сел.

– Чаю? Кофе?

– Да нет, пожалуй. А хочешь, сходим в кафе?

Соня покачала головой и сказала, что сегодня больше не собирается на улицу.

– Как тебя занесло в эту дыру? – не утерпел Ян.

– Занесло вот. Сняла комнату.

– Зачем?

– Так, захотелось в двадцать пять лет пожить самостоятельно.

– То есть ты не вышла замуж?

Соня фыркнула:

– Конечно нет. Я же тебе говорила, что в принципе не хочу.

– Я думал, ты специально.

– Нет, зачем мне тебе врать? – Соня улыбнулась. – Просто мне действительно нравится быть одной.

– А мне что-то в последнее время нет.

Соня картинно развела руками:

– Хозяин – барин. А тебя как занесло в эту дыру, дорогой Ян?

– Соскучился, – не стал он кривить душой, – очень захотел тебя повидать. Позвонил домой, мама твоя сказала, что ты тут больше не живешь, но я проявил дедуктивные способности.

– Да, мы с ней в последнее время не ладим, – Соня нахмурилась, и Яну показалось, будто она хочет заплакать.

– Хочешь, за вином сгоняю? – быстро предложил он.

– Ян, дорогой, давай сразу расставим точки над «i», чтобы не было у нас с тобой непонимания. Я не против встречаться с тобой для удовольствия, но ты, как я поняла, созрел для серьезных отношений. А этого я не могу и не хочу тебе дать.

– Давай попробуем, вдруг передумаешь?

– Я, конечно, не льщу себя надеждой, что разобью тебе сердце, но время ты точно потеряешь, – Соня ласково погладила его по плечу: – Поверь, я так говорю с тобой не из кокетства, а потому, что действительно хорошо к тебе отношусь.

Ян кисло улыбнулся:

– Точно-точно не передумаешь?

– Нет.

– Прости, что спрашиваю, но если бы тогда…

– Если бы да кабы…

Соня погасила верхний свет, и Ян на секунду обрадовался, но она тут же щелкнула выключателем настольной лампы, в мягком уютном свете которой лицо девушки сделалось резким и загадочным.

– Нет, правда, Сонь. Когда мы с тобой в филармонию ходили…

– О, тогда я была еще глупая и сомневалась. Но слава богу, ты встретил другую девушку.

– Почему слава богу?

– Потому что я прозрела до того, как вышла замуж и обзавелась детьми.

– С другой стороны, не попробуешь – не узнаешь.

– Да-да, конечно, – Соня опустилась на краешек кровати, отчего сетка со скрипом просела. Ян улыбнулся, и, видимо, Соня неправильно его поняла, потому что сразу вскочила и сказала, что все-таки принесет чай.

Ян хотел пойти с ней на кухню, поближе посмотреть дыру в полу, выяснить наконец, насквозь она проходит или нет, но Соня приказала ждать в комнате, чтобы не раздражать соседей. Ничего не поделаешь, Колдунов покорно сидел на табуретке, разглядывал корешки книг, стоящих на единственной полке, приколоченной над столом. Руководства по рентгенэндоваскулярной хирургии, потрепанный том с оторванным корешком, в котором Ян безошибочно опознал учебник топографической анатомии, пара голубеньких номеров «Нового мира», вот и вся библиотека.

Для шкафа в комнате места не было, и Сонина одежда висела на простой деревянной вешалке с крючками. Ян деликатно отвернулся, стал смотреть в окно. В кухне напротив мужчина и женщина все еще пили чай, склонялись друг к другу, почти соприкасаясь головами.

Яну сделалось грустно оттого, что жизнь направила его таким извилистым путем, поманила настоящим счастьем, а в итоге завела в какой-то непонятный тупик, и он задернул занавески, чтобы не видеть чужой идиллии.

– Если бы хоть ты был до безумия в меня влюблен, – сказала Соня, входя в комнату с чайником, из носика которого еще шел пар, и двумя кружками, судя по почти стершимся золотым полосочкам по краю, сдававшимися вместе с комнатой.

– Ты мне очень нравишься.

– Ну вот…

– Правда, Соня.

– Знаешь, Ян, если бы я хотела связать свою жизнь с человеком, которому я просто очень нравлюсь, то я давно бы вышла за твоего прекрасного соседа по квартире.

– За Константина Петровича?

– Именно.

Соня засмеялась и бросила в чашки пакетики из яркой коробочки с изображением клубники и налила кипяток. По комнате поплыл синтетический фруктовый дух.

– Пей, не бойся, я обработала эти антикварные чашки пемолюксом и отмыла в десяти водах. Вообще провела тут полную дезинфекцию.

– Вижу.

– Обои еще поклею, если не найду жилья получше. Извини, угостить тебя нечем, кроме вот сушек и молока. Я принципиально не готовлю дома, вот тебе, кстати, дополнительный аргумент не рассматривать мою кандидатуру на роль жены.

– Если бы у меня на кухне была такая дыра в полу, я бы тоже не готовил.

– Не в ней дело.

Ян взял с тарелки бледную твердую сушку и с хрустом разломил, внезапно сообразив, что не ел сегодня ничего, кроме половинки шоколадного батончика. Под ложечкой засосало, но он решил терпеть. А может, то был не голод, а ревность… Ян тряхнул головой, прогоняя недостойные мысли, но все же не удержался, сказал:

– Интересно, я даже не знал, что вы с Костей знакомы. Он никогда не рассказывал о тебе.

Новая порция сушек со страшным грохотом упала на тарелку:

– А он с тобой прямо делится? Прямо всем-всем? Неожиданно… Лично я за всю жизнь не встречала более замкнутого человека. Но ты в любом случае не переживай, потому что у нас ничего не было. Дважды только сходили в Кировский театр, один раз в шестом классе, и второй, когда наши родители в один прекрасный момент решили, что породниться семьями было бы очень даже неплохо. Что ж, по настоянию предков мы с Костей в антракте вдумчиво и всерьез рассмотрели перспективы брака, – Соня посмотрела на Яна сквозь поднимающийся от чая парок и лукаво улыбнулась, – будучи оба во власти идеи, что общность интересов и одинаковое воспитание являются самой крепкой основой для счастливой семьи.

– А что, нет?

– А я не знаю.

Ян вздохнул:

– Черт возьми, а меня никто никогда не женил. Даже не пытался. Я бы, наверное, согласился на такие царские условия.

– Радуйся, что тебя миновал сей соблазн, – фыркнула Соня, – потому что со стороны брак по расчету выглядит очень даже привлекательно, особенно когда жених умный, перспективный, красив, как бог, да еще и хорошо к тебе относится. Лично я опомнилась в самый последний момент.

– И что тебя остановило?

Соня захихикала:

– Интересный ты человек, Ян! Сам живешь с Константином Петровичем и спрашиваешь. Это ж снеговик ходячий, просто «ледяной горою айсберг из тумана вырастает», – довольно верно напела Соня хит Пугачевой. – Впрочем, как всякая восторженная дева, вначале я не считала это большим препятствием, уверенная, как говорится в мультике, что это ж-ж-ж неспроста. От разбитого сердца все идет, откуда же еще. И какое-то время меня это даже сильно склоняло в пользу брака. Роль спасительницы, она, знаешь, очень привлекательна для неискушенных девушек.

– Нет, не знаю, – улыбнулся Ян, – я ж не девушка.

– Ну а мне вот не повезло. Установка такая была, что главное – выйти замуж, а там-то я уж… Постараюсь, отогрею, растоплю кусочки льда, боль, если понадобится, разведу руками.

– Ты прямо знаток советской эстрады.

– А где еще развернуться женской душе, как не в песне? Короче говоря, я, воспитанная на сказке «Снежная королева», была полна решимости и оптимизма, собиралась преодолевать любые трудности, пока меня не озарило, что придется бесконечно вытаскивать из головы Кая ледяной осколок, потому что дело не в осколке, а в голове. Другого человека не переделать, а я не какая-нибудь дохлая треска, чтобы держать меня во льду.

Ян засмеялся и взял еще сушку.

– Вообще странно, что он до сих пор один, – задумчиво сказала Соня, – я была уверена, что он мгновенно найдет новую кандидатуру в жены, не сам, так родители постараются. Ему же все равно, кто рядом с ним, лишь бы с хорошими манерами.

– Последнее время у меня такое чувство, будто девятнадцатый век на дворе, – вздохнул Ян, некстати вспомнив Олю, – кругом сплошные браки по расчету.

Соня покачала головой:

– Так оно и водится у серьезных людей, Ян.

– Не очень мне хочется становиться серьезным человеком.

– Взрослеть вообще мало кому нравится, – сказала Соня и похлопала по покрывалу рядом с собой. – Если хочешь, садись поближе, а то тебе на табуретке, наверное, неудобно.

Поставив чашку на стол, Ян осторожно опустился на кровать рядом с Соней. Панцирная сетка просела, и они оказались, как в гамаке. Ян прислонился к стене, а Соня доверчиво положила голову ему на грудь. Он с осторожностью протянул руку и обнял ее за плечи. Соня была теплая и тихая, и Ян зажмурился, переживая редкий момент душевного покоя, когда надежда переплетается с печалью об утраченном, исчезает прошлое и будущее и ты растворяешься в моменте рядом с человеком, которому полностью доверяешь.

Он чувствовал тепло ее дыхания и хотел сказать, что любит ее, но промолчал, потому что знал, что такие минуты редки и быстротечны.

Так они посидели еще немного, а потом Ян встал и пошел домой.

* * *

Надины опасения оправдались. Новость о том, что она опекает Юлечку, не осталась незамеченной в коллективе. В лицо Наде ничего не говорили, но медсестра из терапии, с которой они жили по одной ветке метро и часто ездили с работы вместе, с удовольствием передавала подруге самые свежие сплетни.

Надя спокойно выслушала гипотезу, что таким образом она выслуживается перед начальством, чтобы оно обратило на нее внимание и назначило старшей сестрой. Это было логично и предсказуемо, поэтому не обидно.

Но следующая сплетня: якобы она специально разыгрывает из себя невероятную сестру милосердия с единственной целью – захомутать молодого доктора Коршунова серьезно задела ее за живое. Возможно, потому, что в ней таки содержалось зерно правды. Пусть крохотное, но было, было.

Впрочем, очень скоро стало понятно, что этот расчет, вольный или невольный, все равно бы не сработал.

Через неделю Костя остановил ее в коридоре и сухим, безжизненным тоном отчитал, что своими ежедневными появлениями она вносит сумятицу в работу отделения, деморализует сестер, которые рады перекинуть на нее часть своих обязанностей, а сама при этом не успевает восстановиться, ибо режим работы сутки через трое не просто с потолка придумали, а утвердили, учитывая физиологические особенности организма. Далее, она должна понимать, что Юлечка – не бездомная собачонка, а человеческое существо, пусть и слабоумное (именно так Костя и выразился). Ее нельзя просто так приручить, а потом бросить. В общем, Надя поступает безответственно и должна остановиться, пока ущерб еще невелик.

Надя молча выслушала его отповедь, а на следующий день снова пришла к Юлечке. Чувство внутренней правоты оказалось сильнее любви к Косте.

Из палаты ей стало ясно видно то, чего она не замечала с сестринского поста. Дети не любили доктора Коршунова, и родители при любой возможности предпочитали общаться с другими врачами, притом что Константин Петрович до последнего бился за каждого ребенка, приходил первым, уходил последним, всегда выбивал дополнительные исследования и консультации, если был не уверен в диагнозе, а если был уверен, то не боялся спорить с маститыми профессорами, чем нажил врагов и существенно снизил собственные шансы остаться после аспирантуры на кафедре.

Короче говоря, интересы больного были для Константина Петровича приоритетом, но больной это не ценил.

Наблюдая за Костей, Надя чувствовала, как в душе прорастает самая глупая бабья жалость и так тесно переплетается с любовью, что никакими силами ее не выкорчевать.

И ведь прекрасно знала Надя, что доктор Коршунов вполне счастлив и доволен миром и собой и сто лет не сдалось ему хорошее отношение пациентов, от которых он ждал только одного – чтобы они поправлялись и выписывались, но жалела его яростно и горько.

Как бывало тяжело на сердце от своего бессилия перед болезнью, от невозможности поделиться с ребенком своим здоровьем, так же Надя грустила оттого, что не может дать Константину Петровичу хоть чуть-чуть душевного тепла.

Однажды, когда она укладывала Юлечку на дневной сон, в палату заглянул начальник отделения и коротко бросил: «Надежда, зайди».

Надя поплелась за ним, готовясь к разносу, на которые начальник был скуп, но если уж устраивал, то по полной программе.

Однако Владимир Андреевич, ласково улыбнувшись, усадил ее на диванчик и протянул раскрытую коробку конфет:

– Кушай, не стесняйся.

Поежившись от неловкости, Надя взяла одну, самую маленькую.

– Кушай-кушай, – повторил начальник, – я смотрю, ты прикипела к этому ребенку?

– Да, извините, – прошептала Надя, – но я тихо хожу, стараюсь никому не мешать.

– Ты молодец. А что Коршунов тебя отругал, так не бери в голову. То была его личная инициатива, которую руководство не одобряет, – Владимир Андреевич подмигнул, – ибо у нас с ним разные представления о жизни. Он убежден, что если всех на свете не спасти, то и начинать не стоит, а я думаю, помоги сегодня, чем можешь, ибо неизвестно, что будет завтра. Ну а поскольку начальник здесь пока что я, то и философские доктрины будут такие, как я скажу. Итак, Надежда, повторюсь, ты молодец. Возьми еще конфетку.

– Спасибо…

– Бери-бери. Вот эти вкусные, грильяж, а эти с белой помадкой, фу, кислятина. Их пусть Константин Петрович доедает.

Смутившись, Надя все-таки взяла одну конфетку.

Владимир Андреевич улыбнулся, сел рядом и ласково похлопал ее по плечу:

– Ребенок сложный, Надя, что там ходить вокруг да около. Легче сказать, чего у этого ребенка нет, и при таком наборе, в общем, знаешь, оно и лучше, что она дурочка.

Надя промолчала. Начальник прав, хоть и звучит это цинично. Когда ребенок болен тяжело и безнадежно, наверное, и вправду лучше, если он не осознает своего положения.

– Тут видишь как, что с операцией, что без – прогноз хреновый, но с операцией появляются хоть какие-то шансы, – продолжал Владимир Андреевич. – Честно скажу тебе, Надежда, решение было трудное.

Начальник резко поднялся, подошел к окну и закурил, старательно выпуская дым в форточку.

– Самое сложное в нашей работе, – сказал он тихо, – когда операция выход единственно возможный, но далеко не гарантированный. Ты, Надя, инструктаж по противопожарной безопасности проходила?

Она кивнула, удивленная резкой сменой темы.

– Помнишь, что надо делать, когда ты в задымленном помещении обнаруживаешь дверь?

Надя этого не помнила, поэтому промолчала, а начальник тяжело вздохнул, как человек, в очередной раз обнаруживший, что проповедь его тщетна.

– Эх, Надя-Надя… Чувствую, пора с вами проводить новое занятие по противопожарной безопасности, и опять не в коня корм будет. Короче, надо потрогать дверную ручку, и если она горячая, то тебе нечего делать в помещении, куда ведет дверь, и открывать ее ни в коем случае нельзя. Если нет других выходов, оставайся там, где есть, и жди подмоги. Поняла?

– Поняла.

– Умница. Ну а у нас в хирургии специфика такая, что помощи ждать неоткуда, и порой приходится выходить, даже если ручка раскалена. Трудное решение, но если его не примешь ты, то это сделает смерть. В общем, Надь, повернуться может по-всякому, но я рад, что благодаря тебе несчастный ребенок хоть узнал, что такое материнская ласка.

– Я не так много делаю…

– Может, и немного, но больше, чем любой другой человек в жизни этого ребенка. Расстроил я тебя?

– Да я-то что, лишь бы лечение помогло.

– Таких детей, Наденька, еще много будет в твоей жизни, так что или привыкай, или переходи во взрослую сеть, а то сама не заметишь, как сердце надорвешь.

– Я привыкну, Владимир Андреевич, – Надя встала, думая, что разговор окончен, но начальник мягко придержал ее за руку.

– Понимаю, что тебе сейчас трудно в это поверить, но, Надя, можно помогать людям и не пропуская их боль через себя. Когда-нибудь ты этому научишься. Ну а пока… На следующей неделе будем оперировать Юлю.

Надя вздрогнула.

– Да, будем. Я уж и так прикидывал, и эдак – не обойдемся. А ты с ней побудь пока, ладно?

– Конечно, Владимир Андреевич.

– И если что, после операции поухаживаешь? А я попробую тебя в табеле провести или отгулы дам.

Заверив начальника, что все сделает на общественных началах, Надя вернулась в палату, стараясь не заплакать. Она и до разговора с начальником знала, что Юлечка серьезно больна, но надеялась, что все как-нибудь обойдется, решится постепенно, само собой, а теперь оказывается, что ребенка ждет серьезное испытание, день которого уже назначен.

* * *

Ян скучал, может быть, даже и не по Соне, а по самому себе, каким он становился рядом с нею. Хотелось к ней, в таинственную и страшную коммуналку, в комнату, узкую и темную, как пенал, но она просила не звонить и не приезжать, потому что из-за перенаселенности в квартире и так атмосфера напряженная, и лишний человек может спровоцировать скандал. Ян так и не понял, правда это была или предлог от него отвязаться, но честно звонил Соне только на работу.

Наконец она согласилась сходить с ним в кино, на французскую комедию с Пьером Ришаром. Ян любил такой юмор, а Соне он, видно, казался простоват, потому что она за весь сеанс ни разу не улыбнулась. Пришлось и ему хранить серьезное лицо.

Константин Петрович сегодня сидел дома. Очень возможно, он не стал бы сильно возражать против визита своей давней приятельницы, но Яну самому не хотелось превращать свидание во встречу друзей детства, поэтому они с Соней после кино отправились гулять. Сначала по Невскому, потом как-то неожиданно для самих себя свернули в арку Главного Штаба, обогнули Эрмитаж и оказались на Дворцовом мосту.

Нева пахла рыбой и мазутом, и от фонарей на набережной по ее черной воде протягивались бесконечные светящиеся нити, и, закручиваясь на волнах, они становились похожими на кружева. Звезд в темном небе не было видно совсем, а Луна еле виднелась из-за туч неясным серым пятном.

Прогрохотал грузовик с бревнами, под его тяжестью перила моста загудели, и Ян привлек Соню к себе. Она нежно и доверчиво ответила на поцелуй, и Ян остался бы так вечно, но тут сильный порыв ветра прошел сквозь них, загнал под куртку клок сырости и тумана, и Ян понял, что надо идти.

Хотел повернуть обратно к Эрмитажу, но Соня решительно зашагала дальше, подняв воротник плаща.

– Куда ты? – спросил Ян.

– Дойдем до Василеостровской и вернемся к машине на метро.

– Давай. Но далеко, не замерзнешь?

– Это только на мосту так продувает.

Ян покорно последовал за ней, и действительно, стоило им возле академии тыла и транспорта свернуть с набережной, как стало гораздо теплее.

– У метро возьмем по пирожку? – спросила Соня.

– Всенепременно! – поклялся Ян, с восторгом предвкушая, как раскаленное клейкое тесто согреет его изнутри. – Даже по два.

Взглянув на часы, Соня покачала головой:

– Нет, не успеем. Поздно уже, пока дойдем, все закроется.

Ян прикинул, упрек это в жмотстве или нет, не понял, но на всякий случай решил реабилитироваться:

– Сонь, раз тебе кино не нравится, может, на выходных культурно разовьемся? Например, в театр я постараюсь билеты достать?

– Можно, но в очередной раз предупреждаю, что в таком случае ты потеряешь не только время, но и деньги.

– Чего это? Мне с тобой и так хорошо, а вообще я надеюсь, что ты передумаешь.

Соня покачала головой:

– Нет, Ян, не передумаю. Слишком долго и взвешенно я принимала это решение, чтобы отказаться от своих планов ради твоих прекрасных глаз.

– Но жизнь, с другой стороны, не стоит на месте. Все меняется, и мир, и ты сам.

Соня пожала плечами.

На город опускалась ночь, как старинный и пыльный бархатный занавес. Улицы обезлюдели, редкие автобусы с пронзительно ярко светящимися в темноте окнами проезжали мимо них совсем пустыми. И Яну вдруг показалось, что они с Соней провалились в призрачное царство теней и обречены блуждать здесь вечно. Он поскорее взял ее за руку, чтобы ощутить живое человеческое тепло и прогнать наваждение.

– Слушай, Ян, а ты помнишь, какое было твое заветное желание в детстве? – вдруг спросила Соня.

Он задумался:

– Да черт его знает… То летчиком-космонавтом мечтал быть, то моряком. Собака у нас и так была, Рекс. В Крым хотел поехать, посмотреть, потому что из дедушкиных рассказов он представлялся мне сказочным островом, но так, знаешь, без фанатизма. В общем, Сонь, жил без мечты. Приземленный.

Она улыбнулась:

– А я мечтала, как пойду в первый класс. Смотрела на плакатики с первым сентября и воображала, как буду такой же девочкой с картинки, с белым бантом больше головы и огромным букетом гладиолусов. Меня прямо трясло, так они мне нравились.

Ян улыбнулся:

– Фотографии покажешь?

– Нет, Ян, не покажу, и знаешь почему? Потому что бант мне не завязали, ибо фи какая пошлость, а вместо гладиолусов дали астры, благородные цветы. Помню, я от ужаса перед рушащейся мечтой попыталась что-то вякнуть, но мне быстро объяснили, что гладиолусы – цветы для мещан и вообще признак очень дурного вкуса. А у девочки из такой семьи он должен быть хороший, поэтому на, Соня, астры и будь довольна. Так с тех пор и пошло, всегда астры вместо гладиолусов. Всегда то, что правильно, а не то, чего я хочу. Я даже в мединститут поступила по требованию родителей.

– Серьезно? – изумился Ян. – А мне казалось, ты обожаешь свою работу.

– Да, но втянулась я ближе к концу учебы, когда уже практика началась. А первые два курса ходила, только чтобы не расстраивать папу с мамой.

– Ну видишь, не всегда предки плохое советуют.

Соня засмеялась:

– Так и я думала, что родительская воля превыше всего. Папа и мама всегда правы, и если я с ними не согласна, то дура и сволочь. А если пытаюсь спорить, то непослушная сволочь. Так и жила, пока не поехала на ликвидацию Чернобыльской аварии.

Ян от удивления даже остановился:

– Ты там была? Почему не говорила?

Она пожала плечами:

– А зачем? Обычное дело, врач должен быть там, где много больных и пострадавших.

– Все равно ты героическая женщина.

– Прямо-таки. Тем более я там не сразу после катастрофы была, а летом, когда уже система медицинской помощи была прекрасно налажена. Короче, не о моих подвигах речь. Просто когда меня пригласили, дома поднялся дикий скандал. Родители требовали, чтобы я отказалась.

– Их можно понять.

– Ну да. Кричали, что я должна сказать, что у моей матери давление, а у отца сердечный приступ, поэтому ради их здоровья я ехать просто не имею права. Я слушала-слушала, и вдруг с удивлением поняла, что мне не стыдно их огорчать, потому что есть на свете что-то более важное, чем их удобство и спокойствие. Трудно это объяснить…

– Кажется, Соня, я тебя понимаю, – сказал Ян, – мне тоже было как-то неловко, что я не откосил от Афгана, хотя возможность такая существовала. Странное чувство, вроде я правильно поступаю, а по отношению к родным будто делаю что-то нехорошее.

– Но ты же все равно пошел.

– Конечно, пошел. Ведь я не один такой на свете, у кого есть мама с папой. Абсолютно одиноких людей на свете вообще мало, подозреваю, что даже на армию Люксембурга не наберется.

– Ну вот именно, – мрачно согласилась Соня, – но мои орали так, будто живые родители у человека – это какая-то уникальная аномалия. Честно скажу, было очень стыдно, что я их огорчаю, но помогало сознание, что это мой долг и я обязана его выполнить. А потом вспомнила, что было еще много случаев в жизни, когда я была внутренне уверена в своей правоте, но делала то, что велят, перешагивала через себя, потому что взрослые лучше знают. Но штука в том, что, даже когда ты изо всех сил стремишься оправдать чужие ожидания, мир такой, какой есть, и не спешит дать тебе даже то, что твои родители считают правильным и абсолютно необходимым.

Ян хотел сказать, что мир вообще мало интересуется твоими планами, но промолчал и приобнял Соню за плечи. Она не отстранилась, прильнула к нему.

Свернув на перекрестке, они увидели легкий павильон станции метро. Большие, во всю стену, окна вестибюля светились в осенней темноте теплым уютным светом, суля покой и защиту усталым путникам.

– И я подумала, а где тут я, – задумчиво продолжала Соня, – где я между молотом общественного мнения и родительских ожиданий и наковальней реальности, которая не всегда согласна с твоими планами и вообще довольно сурова? Где я, если я даже не имею права хотеть того, чего хочу?

– Это бывает, – вздохнул Ян, нашаривая в кармане пятачки, – после сильного стресса.

Они уже поднялись по широкой бетонной лестнице, и вестибюль метро дышал на них теплым солоноватым воздухом.

Монетки с лязгом упали в прорезь автомата, они миновали турникет и оказались на эскалаторе. Ян встал на ступеньку ниже Сони, обернулся к ней и обнял за талию.

– Бывает, – повторил он, – после Афгана я тоже иногда будто не я. Странное такое чувство, как в невесомости. Мой друг-психиатр называет это деперсонификацией и обещает, что со временем пройдет.

Соня осторожно погладила его по голове и улыбнулась:

– Надеюсь, что так.

– Все пройдет, Соня. А не пройдет, так сгладится.

– Ты очень хороший человек, Ян.

Он хотел ее поцеловать, но Соня резко высвободилась. Ян испугался, что чем-то ее обидел, но оказалось, просто эскалатор кончился.

На их перроне как раз стоял поезд, и они побежали к нему, взявшись за руки и не надеясь успеть, но успели. Вскочили в вагон, и двери сразу захлопнулись за ними, а механический женский голос объявил следующую станцию.

– Сто лет не была в метро, – протянула Соня, озираясь, – уже забыла, как тут приятно можно провести время, если не час пик.

В вагоне кроме них ехала только пожилая женщина в берете и с морковными губами, так строго взглянувшая, что Ян с Соней чинно сели на диванчик и стали смотреть на свое отражение в темном стекле напротив.

Ян вдруг подумал, что в раме окна они выглядят, как фотография супружеской пары, не хватает лишь парочки детей посередине для полноты картины, и только хотел обратить Сонино внимание на это интересное сходство, как мерно раскачивающийся поезд замедлил ход, заскрежетал тормозами… Пора было выходить.

– Вот и кончилось наше бесцельное путешествие, – сказала Соня, когда они подошли к машине, – ты сегодня опять в рыцарском настроении или разум возобладал?

Гуляя с девушками, Ян всегда провожал их до дому, это был непреложный закон. Машина Сони внесла некоторый сумбур в это простое и ясное правило, но Ян решил не становиться на скользкий путь уклонизма и широких трактовок. Как Соня ни уговаривала, что автомобиль человека – это в каком-то смысле тоже его дом, Ян доезжал с ней до ее подъезда, а обратно пилил на метро.

– В рыцарском, – буркнул он, усаживаясь на пассажирское сиденье.

– Хорошо. Но поздно уже, можешь не успеть в метро.

– Ничего.

Соня повернула ключ зажигания. В свете фар сверкнули изумрудным огнем глаза перебежавшей дорогу кошки, но не удалось разобрать, черная она или нет.

– Прости, Ян, что я веду себя с тобой, как с обычным парнем, – вдруг сказала Соня, когда они выехали на Невский.

– А как иначе? – удивился Ян. – Я обычный парень и есть.

– Наверное, в поисках себя я и вправду скатилась в банальный эгоизм. Забываю, что после того, где ты побывал, тебя вряд ли всерьез увлекают детские свиданки и романтика.

– Не волнуйся, – Ян осторожно сжал ее узкую коленку, – детские свиданки с романтикой мне очень даже по душе.

– А я обычная девушка, только замуж не хочу выходить, – Соня нахмурилась, – и это я тебе сообщаю ответственно и серьезно.

– Ясно.

– Правда, Ян. Может быть, это очень плохо, но судьба настоящей советской женщины меня как-то не привлекает. Я хочу спокойно сидеть на работе столько, сколько нужно, а не мчаться сломя голову домой, чтобы накормить семью картошкой и котлетами, и совершенно не желаю все выходные прочесывать магазины в поисках мяса для этих самых котлет.

– Бытовуха решаема. Мы вот с Константином Петровичем составили график дежурств и в ус не дуем.

Соня засмеялась:

– Да? А если бы у вас появился орущий младенец, как бы вы тогда поступили с Константином Петровичем? Семья, дорогой Ян, это совершенно другого уровня бытовуха, чем сожительство двух одиноких людей. Типа прибавочная стоимость, понимаешь? И в этом плане женщина тот капиталист, который ее себе забирает. Все дивиденды в виде стирки, готовки, уборки и воспитания детей.

– Ты прямо знаток марксизма-ленинизма.

– Приходится, без этого в аспирантуру не берут. Короче, Ян, мне нравится жить самой по себе. Нравится приходить домой, где меня никто не ждет и никто надо мной не властен.

– Ну я такой, в принципе, не деспот, – улыбнулся Ян, – «Домострой» не является моей настольной книгой.

– Слушай, тебе, наверное, трудно поверить, как это женщина в принципе не хочет замуж, ты ищешь тайные пружины и скрытые смыслы, но их нет. Я просто хочу делать то, к чему лежит душа, не терзаясь чувством вины перед брошенным мужем и детьми.

Колдунов промолчал. Тоска об утраченном и не сбывшемся упала на сердце внезапной тяжестью.

Тем временем подъехали к Сониному дому. Поставив машину возле фонаря и заглушив мотор, Соня сказала:

– Не хочешь зайти?

– А как же злобные соседи?

– Мы тихо. Прокрадемся, а утром ты пораньше уйдешь, никто и не узнает.

– Нет, Соня, – вздохнул Ян, – я слишком тебя люблю для этого.

Пришлось бежать, чтобы успеть в метро, а потом, в последний момент прыгнув в последний вагон последнего поезда, еще две станции восстанавливать дыхание.

Только на «Технологическом институте» Ян пришел в себя, пригладил волосы и задумался, правду ли он сказал Соне.

По всему выходило, что да. Любовь пришла исподволь, тихо заползла под кожу и свила гнездо в сердце. «Как тропический паразит», – подсказал его испорченный медицинским образованием мозг, и Ян засмеялся.

Наверное, он повзрослел, потому что больше не ждал от жизни чудес, а мечтал о самых простых вещах. Вдруг представилось, как они с Соней встречают этот Новый год в качестве мужа и жены. Наряжают елку вместе, режут салатики, по квартире плывет аромат запекающейся утки с яблоками… Нет, кого он обманывает, даже если они поженятся, его все равно поставят дежурить в новогоднюю ночь. С другой стороны, так еще лучше, Соня могла бы навестить его на работе. «Ага, и узнать, что муж оперирует ножевое, а потом сразу непроход и раньше четырех утра из операционной не выйдет, – пробормотал Ян, – нет, не получается новогодняя сказка в семье врачей, хоть ты тресни».

Но все равно, когда-нибудь он вернется домой, к елке и салатикам. А Соня, получается, встретит праздник в одиночестве. Как и Восьмое марта, и двадцать третье февраля, и даже свой день рождения. И на дни рождения их детей он тоже не факт, что каждый раз будет попадать. Всегда найдется интересный случай, на который хочется остаться, чтобы повысить свое мастерство, или коллеги зашиваются, и им нужна помощь. Если у тебя есть совесть и интерес к профессии, из больницы можно вообще не выходить.

И дело не в том, понял Ян с грустью, что Соня не желает это терпеть, а в том, что она хочет жить так же, всю себя отдавать любимому делу.

Формально у нас равноправие мужчин и женщин, но удачно совмещать семью и карьеру получается только у мужчин. Соня это понимает и сделала сознательный выбор в пользу карьеры. Что ж, надо уважать этот выбор, а не набиваться со своими ухаживаниями.

Эх, угораздило же его оказаться в типично женской роли, когда ты хочешь замуж, а от тебя хотят только секса. Девушке понятно, что делать, держаться до последнего, потому что мужчины, да и люди вообще такие уж существа, что не любят делать того, что не хотят, особенно после того, как получат, что хотят. Или, как говорит наставник Яна, Князев, уже оказанная услуга ничего не стоит.

А для парня ситуация редкая, поэтому человечество не придумало еще для ее решения верного рецепта.

Ян протяжно и горестно вздохнул, благо ехал в вагоне один.

Был бы это у Сони еще запоздалый подростковый бунт, куда ни шло. Но тут, похоже, человек просто расставил приоритеты в своей жизни и ничего не собирается менять даже ради распрекрасного Яна Колдунова, мечты всех девушек мира. Вот не хочет человек сложить свою жизнь к его длинным и стройным ногам, бывает же такое!

Ян вздохнул. Покачиваясь в пустом вагоне, он почти физически ощущал, как меняется его чувство к Соне. Сначала это было обычное мужское любопытство, потом теплая и необременительная дружеская привязанность, а сейчас он с мучительной ясностью понимал, что Соня – это не просто милая девушка, с которой у него много общих интересов, а человек, которым он без всякого преувеличения восхищается и провести жизнь рядом с которым почитает честью. Звучит высокопарно, но это факт.

Она рисковала жизнью и здоровьем, чтобы помогать людям, неужели это может перевесить какой-то дурацкий борщ? Да господи, всегда бытовуху можно решить, когда люди друг друга любят. Тут уступить, там подстраховать… Детям, конечно, придется несладко, ну да ничего. Вырастут зато сильными и приспособленными к жизни.

Только Соня не верит, что получится совместить семью и работу, потому что первое, что усваивает человек, начинающий сам распоряжаться своей жизнью и принимать решения, это то, что все получить невозможно. Всегда приходится от чего-то отказаться, такой уж закон бытия. Но если знаешь, что хочешь, то выбор этот не такой болезненный, как когда ты игрушка в чужих руках.

Ян понимал, каково это жить, когда тебе предоставлен единственный выбор между подчинением и наказанием, все же первые два года учебы прошли на казарменном положении. Ему, любимому и балованному ребенку, было тяжело привыкать все делать по приказу, но сильно грела мысль, что решение пойти на военную службу он принял свободно и самостоятельно.

Ну и потом, правила были незыблемые, приказы ясные, а наказание конкретное.

Армия есть армия, куда деваться. В армии ты солдат.

Но есть и семьи, в которых на тебя смотрят как на солдата, а не как на человека.

«Делай, что говорят», «родители лучше знают», «так поступают только негодяи», – сыплются слова, как из рога изобилия, и если бы только слова… Пугают инфарктами, давлениями, астмой, у кого что есть. Когда Ян проходил практику на «скорой», таких театральных вызовов бывало за смену процентов двадцать, а то и больше. Да что на «скорой», и до больницы такие деятели сценического искусства нередко доезжают, и не всегда бывает легко исключить у них острую хирургическую патологию.

Какая там свобода воли, большинство людей растет, имея только одну альтернативу: или ты делаешь, что тебе говорят, или ты тварь, недостойная жизни, сводящая мать в могилу. Самое грустное, что в семьях, где родители точно знают, как тебе жить, ты остаешься наедине со своей бедой, если с тобой происходит что-то серьезное. Указующий перст и рука помощи – совершенно разные анатомические образования, не сочетаемые в одном организме. И тебе приходится не только решать проблему, но еще изо всех сил стараться, чтобы папа с мамой ничего не узнали.

В результате атрофируется не только навык принятия решения, но и чувство реальности. Ты не доверяешь больше собственным суждениям, потому что раз за разом то, что ты полагал правильным, оказывается недостойным и дурным. Ты перестаешь строить планы, потому что тебе все равно не позволят претворить их в жизнь, и в итоге научаешься только хитрить и изворачиваться, чтобы выиграть себе хоть миллиметр свободы, хоть глоток свежего воздуха. Да и с ним не знаешь, что делать, потому что в постоянном страхе наказания перестаешь понимать, чего же ты хочешь.

Ян мало интересовался политикой, но в последнее время часто слышал разговоры про отделение союзных республик. В Эстонии Советский Союз так прямо называли оккупантом, раньше в узком кругу, шепотом, а после Чернобыльской аварии стали почти в полный голос говорить. Вдруг выяснилось, что русских не любили никогда, но Ян стал это замечать, только когда вырос, поступил в академию и стал жить в Ленинграде, а домой приезжать на каникулы. Действительно, разница чувствовалась, что лукавить.

Вырос Ян в военном городке, где жили люди самых разных национальностей, и никому не было дела до того, откуда ты взялся, если человек хороший. Даже с антисемитизмом он впервые познакомился в академии. До этого он теоретически знал, что вроде бы где-то существуют странные люди, которые недолюбливают евреев, но в поле его зрения они не попадали.

В академии с ним на курсе учились ребята почти из всех союзных республик и прекрасно уживались. Домашки и контрольные списывали одинаково что у русского, что у таджика, лишь бы правильный был ответ, и в самоволки гоняли тоже дружно. А с началом перестройки, поди ж ты, некоторые его товарищи вдруг стали вспоминать, откуда они произошли и где их корни, вытаскивать на свет божий какие-то дрязги столетней давности, непримиримые противоречия, которые больше полувека никому не мешали, а теперь вдруг оказалось, что они страшно важны. Ян не понимал, зачем тащить из прошлого старые обиды и амбиции, когда гораздо проще исходить из того, что есть сейчас, но помирить бывших друзей, разбежавшихся на национальной почве, ему так и не удалось. Вдруг обрушившаяся на людей правда о сталинских репрессиях тоже не способствовала укреплению интернационализма. Ответственными за произвол сразу назначили русских, и никто вспоминать не хотел, что в каждой республике был свой НКВД. Ян был воспитан родителями в сознании, что пятнадцать республик – пятнадцать сестер, все друг другу помогают и поддерживают. До революции всякое бывало, но что было, то прошло, и сейчас гораздо выгоднее, спокойнее и удобнее быть частью большого государства, чем независимой страной. Ведь как ни крути, а республики не колонии империи, а полноправные части единого государства. Из них не выкачивали ценное сырье в обмен на бусы, не использовали людей в качестве дешевой рабочей силы, а совсем наоборот. Помогали развивать свои экономики, давали людям образование, медицину. Тем не менее осторожно брошенные зернышки национализма быстро и бурно проросли в головах, все резко захотели независимости. Ян долго недоумевал, почему так вышло, а теперь сообразил, что, может быть, потому, что вместе с опекой государство диктовало тебе не только, как жить, но и что думать и чувствовать. А чувство собственного «я» так необходимо человеку, что ради него он готов на борьбу и любые лишения.

Соня – профессорская дочка, родилась, как говорится, с золотой ложкой во рту, ей было уготовано блестящее будущее, но она предпочла сама распоряжаться своей жизнью.

Наверное, когда сбрасываешь с себя гнет, чувство такое, будто выходишь на свободу после двадцати лет в одиночке. Безмерное счастье, но с другой стороны – горькое сожаление, что столько лет утекли так бездарно…

Если он действительно любит Соню, то должен радоваться, что ей удалось освободиться и обрести себя, когда вся жизнь еще впереди.

* * *

Вечером пришла тетя Люся и принесла к чаю маленький квадратный торт с кремовыми розочками. «Кнут и пряник в комплексе», – поняла Надя, заглянув в решительное лицо тетки, и попыталась улизнуть на улицу, возложив на отца долг гостеприимства, но тетя Люся так внушительно произнесла: «Не выдумывай! Нет у тебя никаких дел!», что Надя послушно заварила чай и разрезала тортик на шесть кусочков.

– Ты мне это брось, Надежда! – начала тетя Люся с места в карьер.

– Что именно в этот раз, Люсьена? – улыбнулся папа.

– Что-что, будто сам не знаешь! Своих давно пора рожать, а она чужого, хм-хм, чтобы не сказать плохое слово, нянчит!

– Так и молодец.

– Какой молодец, господи, о чем вы только думаете? На черта тебе это сдалось, Надя! Тут со своим здоровым не больно-то замуж берут, а ты чужую дурочку хочешь на себя взвалить! Куда ты потом с таким багажом?

Папа примирительно похлопал тетю по плечу:

– Люсьена, успокойся. Никто никого не усыновляет пока. Просто взяли шефство, и то неофициально.

– А то я вас не знаю! Два раза подержали на руках и растаяли, и вот уже здравствуйте, в доме новая хозяйка!

– А ты вещи детские принесла? – спросил папа.

– Ага, сейчас! Стану я на чужих разбазаривать! У меня все хорошее, качественное, натуральное! Для родных внуков берегу. Кто из детей первый родит, тот и получит.

– Ясно, – папа положил тете еще кусочек торта, – купим тогда в магазине.

Тетя Люся внушительно кашлянула:

– Ты бы лучше дочери родной приобрел что-нибудь модненькое, а то ходит как чумичка, парни вон в ее сторону даже не глядят, они нынче разборчивые пошли. Но нет, зачем, мы лучше не пойми о ком позаботимся, а дочь перебьется?

– Ей нужнее, – пискнула Надя.

– Может, и так, но вы при чем? Вы этих детей не рожали и даже водку их родителям не наливали. Пусть государство заботится, мы на то налоги платим.

– Тетя, но ребенок…

– Молчи уж! – отмахнулась тетя Люся. – Благодетельница выискалась! Тебе свою жизнь давно пора устраивать, а ты все мать Терезу из себя строишь, все заботишься о людях, будто они без тебя не обойдутся. Знаешь, на таких, как ты, не больно-то женятся!

– На каких это? – нахмурился папа.

– На таких. Общественницах, для которых интересы коллектива превыше всего.

– Можно подумать, что выйти замуж – это прямо единственная достойная цель в жизни, – пробормотала Надя.

– А как ты думала? Мы с отцом не вечны, останешься одна, что будешь делать? Думаешь, пациенты твои тебе помогут? Да они через пятнадцать минут после выписки забыли, как тебя зовут и кто ты такая! На коллег надеешься? Типа коллектив большая дружная семья? Так оно верно ровно до тех пор, пока ты вкалываешь, как лошадь. Выйдешь на пенсию, все. Считай, что ты для своей дружной семьи сдохла. Кому надо со старухой возиться? Так и помрешь одна-одинешенька, если раньше твои подопечные сироты тебя не ограбят и не убьют.

Украдкой подмигнув Наде, папа попросил Люсю не рисовать столь зловещие перспективы.

– А как ты хотел? Воспитал ребенка для сказки, а не для жизни, где она теперь мужика нормального найдет? Парни прекрасно чувствуют, какая девушка будет домом заниматься, а какая мечтать черт знает о чем.

– Ты уж определись, кто такие мужики, – засмеялся папа, – тупой скот, способный только жрать и размножаться, или же суперчувствительные экстрасенсы. А то у тебя то так, то эдак, и непонятно, как жить подрастающему поколению.

– Ишь ты, подловил! Свою выгоду даже животное чует! А ты воспитал детей! – Для убедительности тетя Люся обратилась к грехам и грешкам прошлого: – Дома пол не метен, а они таскаются по всему району, макулатуру собирают, чтобы школа первое место заняла. Всем, главное, плевать на эту макулатуру с высокой колокольни, притащили из дома пару газет, и ладно, одни твои дурачки стараются. Или где такое видано, отец сам себе носки штопает, а дочка сидит, шьет медведей идиотских для школы, общественную нагрузку выполняет.

– Для ярмарки солидарности, – Надя невольно улыбнулась, вспомнив, как радостно было ей шить этих медведей и как приятно потом, когда их раскупили почти так же быстро, как и непревзойденные кошелечки с бахромой от Ленки Ширяевой.

– Обязательное, между прочим, мероприятие, – заметил папа.

– Вот и нарисовала бы картинку за десять минут, чтобы отстали, как все нормальные дети, и все, а ты вместо этого занималась какой-то ерундой, когда могла бы отцу и брату белье починить.

– Почему это ерундой? – вступился папа. – Мы тогда много денег собрали в Фонд мира.

Тетя Люся театрально расхохоталась:

– И что, мир во всем мире сразу наступил? А то я что-то как погляжу программу «Время», так кругом очаги международной напряженности.

– Ну не все сразу, курочка по зернышку клюет.

– Правда в том, что ты в дырявых носках ходил ради того, чтобы какая-то сытая партийная морда на халяву за границу скаталась, вот и все. Когда вы поймете наконец, что если вы сами о себе не подумаете, то никто другой решать ваши проблемы точно не станет? Вот Миша такой прекрасный был вариант, а нет, упустила.

– Теть, но я ему совсем не нравилась. Он даже мне не позвонил ни разу.

– А я тебе говорила, звякни сама, не развалишься! За хорошего мужика бороться надо, а то так и просидишь. Вот где теперь нового найдешь, такого, чтобы непьющий да еще с жилплощадью?

– Ты слишком уж прагматична, Люсьена.

– А посмотрим, как вы запоете, когда Вовка из армии придет! Отслужил, все, взрослый дядька, захочет жену привести, и где вы тут все разместитесь? А ребенок появится, так и вовсе пиши пропало. Невестка себя полноправной хозяйкой почувствует и зашпыняет тебя, Наденька, а то и выставит из дому, и куда ты пойдешь? Что-то мне подсказывает, что твои дорогие подопечные тебя даже на порог не пустят. Поэтому берись скорее за ум и ищи нормального парня!

Надя улыбнулась:

– Я бы и рада, но не получается пока.

– И не получится, пока у тебя святость на лице написана. Нимб прямо глаза слепит.

– Вот и славно, сэкономит молодая семья на электричестве. Везде свои минусы и плюсы, диалектика, – засмеявшись, папа потрепал Надю по голове и поднялся. – Новости спорта скоро начнутся, посмотрю.

Долив кипятка в свою любимую кружку с корабликом, папа вышел из кухни. Через минуту из гостиной забормотал телевизор.

– Я ведь о тебе забочусь, – сказала тетя Люся.

– Вот видишь, сама заботишься о чужом ребенке, а меня ругаешь, – улыбнулась Надя, и тетя снова вскипела, как чайник.

– Ты сравнила! Вы племянники, родная кровь, а тут приблуда! Вот что я хочу в твою голову втемяшить! Семья прежде всего! Сама подумай, каково бы вам пришлось, если бы я вместо того, чтобы о вас печься, бегала по всяким оборванцам! Где бы вы сейчас оказались?

Надя поспешила сказать, что они непременно пропали бы.

– Вооот! – тетя помахала у нее перед носом пальцем с кроваво-красным маникюром, по цвету почти идеально совпадающим с рубином в ее массивном кольце. – Я старалась, из кожи вон лезла, лишь бы вас в люди вывести, потому что не чужие.

– Спасибо, тетя.

– Да что мне твое спасибо! Вот выйдешь замуж, пойдут свои дети, только тогда поймешь, каково мне было две семьи тянуть. Но ничего, я не жаловалась, потому что родная кровь, своя ноша. Выпало, так неси, а под чужую беду нечего шею подставлять. Поняла?

Надя кивнула. Переубедить тетю Люсю невозможно, нечего и пытаться.

– Так что выбрось эту дурь из головы раз и навсегда! Чтобы я больше этого не слышала!

Надя тихонько усмехнулась. Тетя всякий раз требовала от нее выбросить из головы то или это, и если бы она была послушной девочкой, то сейчас ее черепная коробка осталась бы совсем пустой.

С этими словами тетя собралась домой. С трудом поворачиваясь в тесной прихожей, она натянула свою гордость, фирменный югославский плащ песочного цвета и с погончиками, совершенно не шедший к ее пышной фигуре, расцеловала племянницу и брата, тут же спохватилась, достала носовой платок, с неженской силой стерла с их щек следы своей помады и наконец отбыла с извечным своим напутствием: «Надежда, возьмись за ум!»

Папа вернулся в гостиную. Новости спорта, которыми он не особо-то и интересовался, кончились, пошла трансляция детектива с Всеволодом Санаевым в главной роли. Увы, первую серию показывали вчера, когда Надя была на сутках, а теперь уже не разобраться в хитросплетениях сюжета, не понять, кто хороший, кто плохой, и не угадать преступника раньше, чем симпатичный Санаев его изобличит.

Устроившись в кресле перед телевизором, папа достал швейную коробку. Надев очки, он со второй попытки вдел нитку в иголку, натянул носок на старый деревянный грибочек и приступил к делу.

– Это упрек? – спросила Надя.

– Ни в коем разе! Просто вспомнил, что в ящике куча нечиненых шкарпеток.

– Давай я сделаю.

– Отдыхай, Надюшка! Тем более что у меня лучше получается.

– Да, не овладела я этим важнейшим женским искусством…

– Не волнуйся об этом, – папа улыбнулся. – Люсю, конечно, слушай, но и учти, что когда парень подбирает себе невесту по ее умению штопать носочки, то приз победительнице в этом конкурсе достается не ахти какой.

Надя вышла бы на пробежку, разогнать грусть, но папа явно хотел досмотреть фильм, а после уже страшновато показываться на улице.

Она примостилась на диване возле отца.

– Ты Люсю не осуждай, – мягко заметил он, вытягивая руку с иголкой и любуясь на плоды своих трудов, – просто ей в жизни никто ни разу не помог, да и не было никогда лишнего куска, чем поделиться.

– Я и не осуждаю, что ты… Главное сейчас, чтобы Юля поправилась после операции.

– Это да, – папа, нахмурившись, аккуратно провел иголку между нитками, – но повлиять мы тут ни на что не можем. Помолиться только если…

– Если бы молитвы работали, то все люди на свете были бы здоровы и счастливы, – вздохнула Надя, – и на войне никогда никого бы не убило.

– Работает или нет, а беды-то от молитвы точно не будет. Волнуешься?

Надя кивнула.

Отложив грибочек с носком, папа притянул ее к себе:

– Знаешь, дочь, родители должны быть разведчиками для своих детей, ибо выступают в поход по жизни раньше лет на двадцать, – папа вздохнул, – успевают разведать обстановку и доложить потомству, как оно там, впереди. Что ждет, к чему готовиться, как вообще выглядят молодость, зрелость, старость и смерть. А мы с тобой и с Вовкой вместе нарвались на засаду. Не успел я вас предупредить и защитить… В общем, о горе ты не меньше моего знаешь, и, я надеюсь, помнишь, что человек может идти дальше даже с самой тяжелой бедой за плечами.

– Мне наоборот, пап, стыдно, что я не буду, если что-то плохое, не дай бог, случится, переживать как о родном ребенке. Чувствую, что не буду.

– Понял, – папа решительно перебил ее, – но это не страшно. Не страшно… Я тоже по молодости терзался, как это, больной умер, а я иду домой как ни в чем не бывало. Я в кардиохирургии работал, в те годы у детей с пороками сердца послеоперационная летальность страшная была. Замотал в простыню и несешь из операционной. И думаешь, господи, а как же я буду после этого жить дальше? Сердце жмет, но возвращаешься в отделение, а там куча работы. Поставь этому катетер, этому – ЦВД промерь да не забудь бумажки заполнить… К концу дня в суете уже и забудешь, что утром ребенка в морг отнес. В отпуске только иногда накатывает, когда работы нет, голова свободна, вот и всплывают воспоминания. Огнем прямо жжет, и не всегда помогает мысль о том, что ты сделал все, что мог, и вообще хотел, как лучше.

– И как ты справляешься?

Папа пожал плечами:

– А никак. Терплю… Носки вот штопаю. Работа такая у нас, дочка. Ты все делаешь правильно, а чувства что ж… Вопрос десятый. Судят нас по делам, а не по мыслям.

* * *

В пятницу в клинике был неоперационный день, и Ян, всю неделю не выходивший с работы раньше восьми вечера, хотел отпроситься пораньше, якобы в библиотеку. Но не сложилось, его снова продали в рабство профессору Тарасюку. Колдунов отбивался как мог, орал, что аспиранту по закону полагается библиотечный день, а если сложить все его переработки, то выйдет столько отгулов, что он вообще имеет право не появляться в отделении до пенсии, но восстание было жестоко подавлено, Яна препроводили в травматологическую операционную, приказав оставаться там столько, сколько пожелает его новый хозяин.

– Сука, – только и смог сказать Ян в спину стремительно удаляющимся травматологам.

Увы, во всей академии Ян Колдунов оказался единственным человеком, способным не только терпеть, но в случае чего и нейтрализовать профессора Тарасюка. Как-то так вышло против воли Яна, что он вник в чудовищно плохую манеру этого напыщенного дурака оперировать, понимал, чего от него ждать, и чувствовал, как предотвратить катастрофу. Кроме того, штатные сотрудники кафедры, возглавляемой этим достойным профессором, изо всех сил сопротивлялись насаждению в своем трудовом коллективе крепостного права, каковое Тарасюк полагал единственно верным способом управления, и давали отпор барским замашкам начальника, в результате редкая операция не заканчивалась скандалом. Ян же работал в другом подразделении, напрямую Тарасюку не подчинялся, поэтому царские амбиции последнего скорее веселили его, чем обижали.

Конечно, навечно продать Яна в рабство Тарасюку было невозможно, все же он был хирург, а не травматолог, но по пятницам, когда не хочется портить себе настроение перед выходными, доценты частенько загоняли его в операционную под разными благовидными предлогами, а в последнее время, выкупив, что Колдунов не может отказать коллегам в помощи, даже выдумками утруждать себя перестали. Просто иди, и все.

К счастью, в этот раз Тарасюк запланировал не одну из своих героических, сложных, опасных и в целом бесполезных авторских операций, которыми страшно гордился, а пару стандартных вмешательств со средней продолжительностью до тридцати минут, но в умелых руках профессора это заняло четыре часа, так что Ян, голодный и злой, приехал домой только в половину седьмого.

Мечтал лишь о том, чтобы похлебать чего-нибудь горяченького и спать, но Константин Петрович сообщил, что звонила Соня, и настроение Яна сразу улучшилось.

Он протянул руку к телефону, чтобы набрать номер, который выучил наизусть, хоть набирал его только один раз.

– Не трудитесь, – сказал Константин Петрович, – Соня просила передать, что повезла родителей на дачу и до понедельника ее в городе не будет.

– Софья Сергеевна, если уж на то пошло, – огрызнулся Ян.

Константин Петрович смерил его холодным взглядом:

– Я называю ее Соней, поскольку дружен с ней с детства, но возражение принимается.

Сняв ботинки, Ян устремился было на кухню, но под суровым взглядом товарища прошел к себе и переоделся в домашнее. Лучше так, чем тридцать минут выслушивать лекцию по микробиологии. Пока он натягивал футболку с трениками и мыл руки, Константин Петрович поставил чайник и разогрел Яну картошку с тушенкой – любезность, какой не часто можно было от него дождаться.

– Я понял, вы с Софьей Сергеевной встречаетесь? – спросил он.

Ян сам пока этого не понял, но на всякий случай сказал, что да.

– В таком случае, думаю, целесообразно рассказать вам о наших с ней отношениях, чтобы в дальнейшем избежать всяких недоразумений.

– Константин Петрович, что Соня скажет, то и правда.

– Конечно, конечно! Я напротив хотел вас заверить, что между нами никогда не было ничего предосудительного. Мы дружили, постольку-поскольку нашим родителям нравилось проводить время вместе, а когда мы выросли, они задумали нас поженить, но ничего не вышло.

– Ясно.

– Она очень хорошая девушка, – сказал Коршунов с удивившей Яна теплотой в голосе, – очень хорошая. До сих пор жалею, что она не согласилась за меня выйти.

Ян пожал плечами, не зная, что отвечать в подобных случаях.

А Коршунов, видимо, знал, потому что продолжил в пафосном тоне благородного отца:

– Вы взрослый человек, Ян Александрович, я надеюсь, понимаете, что делаете, тем не менее я настоятельно прошу вас отнестись к Софье Сергеевне серьезно.

– А что не сложилось-то у вас? – не утерпел Ян.

Константин Петрович поглядел в окно. Чайник зашумел, из носика быстро и уверенно повалил белый пар, и Коршунов встал приготовить чаю. После того как съехал Вася Лазарев, ребята окончательно перешли на пакетики. Ян иногда скучал по аромату настоящего чая, по самому ритуалу, но жалко было тратить на это время и силы.

– Трудно сказать, что не сложилось, когда ничего и не было, – сказал Коршунов, приминая пакетик ложечкой, чтобы получше заварился, – мы хорошо подходили друг другу и как будто обо всем договорились, но я счел своим долгом предупредить Соню, что буду верным и преданным мужем, только вот великой любви она от меня не увидит, не потому что я ее не люблю, а потому, что в принципе не способен на это чувство.

Ян поморщился:

– О боже, какая изящная печоринская отмазка! Главное, оригинальная.

– Вы напрасно иронизируете. Я искренне хотел жениться на Соне, потому что лучшей спутницы жизни не могу себе представить, но не считал возможным обманывать своего хорошего друга. Она имела право на такой же осознанный выбор, что и я.

– Да, да, мне на тебя плевать, но ладно уж, давай поженимся, если предки настаивают, такой выбор, прямо мечта. Лучше и вообразить нельзя.

Константин Петрович пожал плечами:

– Что ж было делать? Притворяться?

– Не соглашаться на это идиотское предложение родителей.

– Отчего же идиотское? Вполне разумный подход.

– Ага, – фыркнул Ян, – если на дворе девятнадцатый век, а вы – члены царской фамилии.

– Царская фамилия в числе прочих своих обязанностей демонстрировала народу образец правильного поведения.

– Да неужели? А что-то я такое слыхал про Распутина, и про Кшесинскую какие-то смутные сплетни доносились. Наверное, я просто не так понял.

Коршунов процедил, что, во-первых, не надо ерничать, а во-вторых, чем это закончилось. И с тяжелым вздохом продолжил:

– Впрочем, если вы считаете лучшим выходом спонтанные браки по любви, дело ваше, – посмотрите только статистику разводов. В дремучие времена, когда женились на девушках своего круга по совету родителей, подобного не наблюдалось.

– Разводы были практически запрещены, если вы не в курсе.

– И тем не менее. Даже тем более! Люди ответственно подходили к вопросам брака, ибо выбирали жену на всю жизнь.

– И все равно ошибались. – Ян сам не понимал, зачем поддерживает эту бессмысленную полемику.

– Лишний аргумент, чтобы доверить выбор спутницы жизни родителям.

– Мракобесие какое-то.

– Нет, Ян Александрович, мракобесие – это связать свою судьбу с тупой и склочной бабой только на том основании, что у нее красивые ноги. Сами подумайте, стоят ли пять минут эйфории загубленной карьеры?

Ян нахмурился:

– Какая связь?

– Самая прямая. Ваша супруга поссорится, например, с супругой вашего начальника, и все. Заподозрит вас в измене и полетит возвращать любимого мужа через местком или партком, и снова все. От вас постараются избавиться под любым предлогом, кроме повышения. Даже если она у вас окажется добрейшей души человек, все равно постоянное чувство неловкости от ее банальных и неуместных замечаний гарантировано вам пожизненно.

– Может, повезет.

– Дело ваше, но лично я полностью полагаться на удачу не стал бы.

– Так можете до пенсии просидеть. Когда вам еще родители найдут такую хорошую девушку, как Соня!

Коршунов улыбнулся:

– Вообще-то, уже нашли.

– Тоже дочь друзей семьи? – осторожно спросил Ян, начиная кое о чем догадываться.

– Да, и это не повод иронизировать.

Поспешив с этим согласиться, Ян начал усиленно есть, чтобы не задавать лишних вопросов, ибо догадка, пронзившая его, оказалась не самой приятной. Если родители Сони и Оли дружат семьями, то предположить, что Константин – товарищ детских игр не только Сони, но и Оли, будет более чем логично. Следовательно, вероятность того, что Оля собирается выйти замуж по расчету именно за Коршунова, приближается к ста процентам. Да, интересное получается переплетение судеб, как в водевиле. Теперь вопрос, надо ли сообщить о том, что у него был когда-то роман с потенциальной невестой Константина Петровича? По кодексу дружбы – да, по кодексу чести – нет. Они с Олей тогда не делали ничего плохого, раз секса не было, то и не считается, но кто знает, как известие о романе невесты с лучшим другом (лучшим, потому что единственным) отзовется в голове Константина Петровича, измученной дворянскими предрассудками? Ай, ладно, столько лет прошло, кто вообще об этом помнит. Если Оля будет молчать, то тайна не всплывет никогда.

– Этой кандидатке вы тоже сообщили, что неспособны на высокие чувства? – Ян искренне хотел не задавать этого вопроса, но не удержался.

– Естественно. Я обязан был проинформировать ее об этой своей особенности. О том, что я психопат, если называть вещи своими именами.

– Ну прямо-таки.

– К сожалению, это так.

– Это вам прямо специалист диагноз поставил?

Коршунов нахмурился и покачал головой:

– Сам понимаю.

– Ну не знаю, я за вами ничего такого не замечал.

На лице Константина Петровича промелькнуло странное выражение. Промелькнуло и исчезло.

– Ян Александрович, поверьте, я бы и сам хотел чувствовать, как все остальные люди, но, к сожалению, не дано. Олигофрен не в силах решить алгебраическую задачу, как бы ни жаждали этого он сам и его родные. Просто нет у него необходимого мыслительного аппарата. Вот и я то же самое, только в области чувств. Иногда только промелькнет какое-то эхо, тень, и только, – Коршунов вздохнул, – будто призрак того меня, каким я мог бы быть. Но я, черт возьми, даже не могу горевать об этом. Пожалуй, единственная эмоция, которую я способен переживать во всей остроте, это чувство стыда, поэтому я стараюсь все делать правильно.

Без особого интереса доев картошку, Ян убрал тарелку в раковину и приступил к чаепитию. Внезапная откровенность товарища смутила его, и, не понимая, чем можно утешить человека, который даже не грустит, он промямлил, что Константин Петрович просто на себя наговаривает.

Коршунов покачал головой:

– И рад бы, но нет. Я даже смерти толком не боюсь.

– Наверное, просто близко ее еще не видели.

– Ну как не видел… – Константин Петрович улыбнулся уголком рта. – В армии бывали с ней довольно теплые встречи.

– Вы разве служили? В Афгане? – от удивления Ян даже чашку отставил. У него составилось твердое впечатление о Константине Петровиче как о рафинированном профессорском сынке, имеющем весьма смутное представление о реальной жизни.

– А как иначе я бы в академию поступил? Только благодаря боевому опыту.

– Я думал, вам отец помог.

– Мой отец, да будет вам известно, блат не приемлет ни в каком виде. Не выучил предмет так, чтобы ни при каких условиях тебя нельзя было завалить, – пеняй на себя.

– Но от армии-то отмазать святое дело.

– Нет, Ян Александрович, в нашем роду никто не уклонялся от исполнения воинского долга, и родители предпочли бы видеть меня мертвым, чем трусом.

«Неудивительно теперь, отчего ты психопатом вырос», – подумал Ян, сочувственно поцокав языком.

– Честь в нашей семье ценится превыше всего, – отчеканил Коршунов.

По существу возразить тут было нечего, но Ян, которого почему-то взбесило, что Оля выходит замуж за этот кусок льда, спросил, зачем же товарищ выбрал медицину, если считает себя бесчувственным человеком.

– Во-первых, – без запинки принялся отвечать Константин Петрович, – под влиянием эмоций человек обычно принимает неверные решения, поэтому я решил, что принесу обществу больше всего пользы именно в детской хирургии, отрасли, где холодная голова необходима как нигде, в то время, как чувствам труднее всего сопротивляться. А вообще говоря, Ян Александрович, странно слышать от вас такой вопрос, ибо из курса психологии вы должны помнить, что психопатам как раз свойственно выбирать сложные и рисковые профессии. Больше всего нас как раз среди хирургов, военных и крупных руководителей.

– Так вам, Константин Петрович, осталось только дослужиться до генерала, и все. Будете един в трех лицах, врач, военный и начальник. Психопатический Господь Бог.

Коршунов рассмеялся, но быстро принял серьезный вид и заметил, что с подобными шутками надо быть осторожным, потому что можно ненароком оскорбить действительно верующего человека.

– Какая деликатность, – хмыкнул Ян, – прямо типичная для психопата.

– А вы думаете, психопат – это тупое животное, которое прет к своей цели, не замечая ничего вокруг? О, Ян Александрович, человечество вздохнуло бы гораздо свободнее, если бы это было так, но, к сожалению, если мы не чувствуем, это еще не значит, что мы не понимаем. Совсем наоборот! Не хочу хвастать, но я считываю эмоции собеседника и понимаю его чувства лучше среднестатистического обывателя, который находится во власти собственных переживаний. Мог бы легко управлять людьми и подчинять их своей воле, если бы мне с детства не внушили, что это гнусно и стыдно.

Ян засмеялся:

– Константин Петрович, если вы всерьез думаете, что способны повелевать людьми, то у меня для вас плохие новости. Вы не только психопат, но и шизофреник с манией величия.

– Лучше бы второе, от шизофрении хоть таблетки есть, – вздохнул Коршунов.

Поднявшись из-за стола, Ян принялся мыть посуду, невольно и с неудовольствием отметив, что под строгим взглядом товарища делает это особенно тщательно и по стандартам, пропагандируемым Константином Петровичем.

– Спасибо, что предупредили о своих планах захвата вселенной, – хмыкнул Ян, – я теперь буду настороже.

Константин Петрович одобрил такую тактику, заметив, что случаев, когда люди попадали в зависимость от психопата, достаточно много описано в литературе, а еще больше в реальной жизни. Конечно, проще манипулировать людьми сломленными, измученными и запуганными, но и самодостаточного человека, да что там человека, при благоприятном стечении обстоятельств целый народ можно заставить плясать под свою дудочку, если знать, как подойти. Понятие индуцированного бреда не на пустом месте родилось.

Пожав плечами, Ян отправился на лестницу курить. Он считал себя человеком отзывчивым, всегда помогал, если был в силах исполнить то, о чем его просили, но припадки внезапной откровенности на ровном месте приводили Колдунова в замешательство.

Особенно взбесило кокетство Константина Петровича. Ладно, когда тебе восемнадцать лет, ты видел бездны ада, испытал всю скорбь мира и боль человечества, любил Офелию как сорок тысяч братьев и сидишь такой разочарованный, зная, что ничто на свете больше не может тебя ни удивить, ни обрадовать, ни испугать. Тут еще можно драпироваться в черный байронический плащ и строить из себя печального демона. Но когда тебе уже двадцать пять стукнуло!.. Хотя стоп, какое двадцать пять? Если Коршунов служил в армии, то он старше Яна минимум на год, стало быть, ему двадцать семь, а то и больше. Короче говоря, под тридцатник мужику, а ведет себя как подросток. Ах, я неспособен на любовь – до чего же свежо и оригинально!

И еще, главное, исповедуется! Зачем? Вот как, скажите на милость, пожалеть человека, который сам признается, что ему плевать на людей с высокой колокольни? Чем можно ему помочь?

А если Константин Петрович говорит правду, то интересно, каково это – жить без чувств? Удобно, наверное. А если не обременен этическими принципами, то вообще красота. Делаешь что хочешь, и совесть тебя не мучает.

И, пожалуй, Коршунов прав, что такому моральному инвалиду легче управлять людьми. Ничего не стоит бросить народы в мясорубку войны или стройки века, если люди для тебя ничего не значат, а волнует только собственное тщеславие, которое ты прикрываешь великой целью. А люди идут и гибнут, потому что для них эта великая цель действительно важна. Важна настолько, что они не задумываются о том, что достичь этой самой цели можно и не такими кровавыми путями. Те же, кто покрепче умом и не поддаются на пропаганду, все равно идут, потому что совесть не позволяет им прятаться за чужими спинами.

Ян нахмурился, вспоминая те занятия по марксистско-ленинской философии, которые он не проспал. Кажется, там учили, что государство – это возведенная в закон воля господствующего класса. Или что-то в этом духе. Наверное, это истина, как и весь остальной марксизм-ленинизм, но с медицинских позиций получается, что содержание государственных институтов – это та цена, которую человечество платит за присутствие в своих рядах психопатов. Были бы все нормальные, так кому нужны границы, армии, милиция, в конце концов? Жили бы себе мирно, помогали друг дружке, занимались только полезными всякими делами. Давно бы уже изобрели лекарство от рака и ракету запустили в соседнюю галактику.

– Что-то меня тоже в шизофрению кинуло, – буркнул Ян, погасил окурок в старой консервной банке, которая была остроумно приделана к батарее с помощью не до конца открученной крышки, и вернулся в квартиру.

Константин Петрович тем временем расположился за письменным столом в большой комнате, и, задумчиво постукивая колпачком ручки по носу – была у него такая привычка, – сочинял первую фразу для новой статьи.

С завистью взглянув на товарища (у самого Яна редко хватало силы воли заниматься наукой по вечерам), Колдунов отправился в ванную, быстро принял душ и улегся в кровать, успокаивая совесть тем, что завтра идет на сутки и первый его долг перед пациентами – хорошенько выспаться. Ибо, даже потрать он по примеру Константина Петровича вечер на приобретение новых знаний, их все равно негде будет завтра применить в больнице «скорой помощи», где из всего многообразия медицинских изобретений в распоряжении доктора имеются только скальпель, пенициллин и физраствор.

Однако сон не шел. Разговор с Константином Петровичем оставил какое-то мыльное послевкусие, особенно противное оттого, что Ян никак не мог сообразить, что именно его задело.

Это был не тот случай, когда под маской самокритики человек выторговывает себе индульгенцию, например, заявляет, что он адски рассеянный и несобранный, после чего ругать его за опоздание становится как-то неловко.

Коршунов вроде бы ничего от Яна не хотел, наоборот, предупредил, чтобы тот на его провокации не поддавался. Рассказал о своем сватовстве к Соне, но Ян, во-первых, не спрашивал, а во-вторых, и так знал, что ничего не было.

Странная вообще история, если подумать. Ян понимал, что мир сложен и многообразен, но какие-то вещи в нем казались сами собой разумеющимися. День сменяется ночью, солнце встает на востоке, люди дышат кислородом и женятся по любви. Брак – это союз двух любящих сердец. Точка.

Буржуазная концепция семьи, которую они изучали в школе и гневно осуждали, казалась ему архаичной, давно нерабочей моделью, сданной человечеством в утиль за ненадобностью.

Чтобы брак был слиянием семейных капиталов, сделкой, где решение принимают родители жениха и невесты? Бред собачий! Какой идиот на это согласится? Разве что последний проходимец, беспринципный альфонс или наглая корыстная девка, и то все хорошие люди станут их презирать, и счастья они не увидят как своих ушей.

А теперь вдруг выясняется, что модель вполне себе рабочая и в высшем обществе брак по расчету горячо приветствуется, если, конечно, расчет верный.

Ладно бы еще это было фанаберией старшего поколения, которое, добившись успеха, сразу ощутило в себе древние царские корни и захотело жить по дворцовому этикету, – еще куда ни шло, но как Оля, добрая и теплая девчонка, добровольно соглашается выйти за равнодушного человека ради благополучной и успешной жизни, было выше понимания Колдунова.

Тут Ян сообразил, что это мужской инстинкт собственника включил в нем режим старой бабки, и засмеялся. До гневных филиппик на тему «куда мы катимся, а вот в наше время» стоит подождать еще лет тридцать. Как минимум.

Что было, то было, того не вернешь и не изменишь. Надо радоваться, что Оля нашла жениха себе по душе, и от чистого сердца пожелать ей счастья, которое, кстати, для нее вполне реально. Несмотря на то что Константин Петрович упорно наряжается в психопатско-сверхчеловеческие одежды, он уважает людей и ценит их свободу, а главное, честен.

Странное чувство вдруг посетило Яна. Как будто он еще совсем молодой, только вступает в настоящую жизнь, но если обернуться, то позади уже много всего. Жизнь представлялась веселой игрой, когда в любую секунду можно крикнуть «чур, я в домике» и начать все заново, а оказалось, что уже приняты самые важные решения и многого в своей судьбе не изменить, как бы ни хотел.

Вдруг с пугающей ясностью, так что сердце екнуло, Ян ощутил неумолимую силу прошлого. Обида, которую он нанес Соне, останется навсегда. Поженятся они когда-нибудь или нет, ничто не изменит того факта, что он уходил от нее к другой девушке, которая тоже навсегда останется в его сердце.

Что же делать? Приказать себе быть осмотрительнее и серьезнее, но существует большой риск, что через двадцать лет он горько пожалеет о тех решениях, которые сейчас кажутся ему на сто процентов правильными. Пожалуй, единственное безошибочное предсказание будущего, это что ты все равно ошибешься.

С этой утешительной мыслью Ян уснул.

* * *

– Давай протокол напишем, а посмертник завтра, – глухо сказал Владимир Андреевич, закуривая, – или нет, знаешь что, лучше сейчас все оформим, чтобы в следующий день не тащить.

Коротко кивнув, Костя раскрыл операционный журнал и стал заполнять шапку, пока начальник отделения глубоко и нервно затягивался сигаретой.

– Жалко ребенка, – сказал Костя.

– Да, очень. Но мы все сделали правильно. Какой выбор-то у нас был?

– Никакого. Без операции она бы все равно долго не прожила.

– Вот именно. Мы ведь тоже не боги, не все ошибки природы нам подвластны. Тяжело на столе терять, но без этого в нашей работе не обходится.

Костя поморщился. Хотелось поскорее закончить этот день, уйти из клиники и избавиться от непривычного и неприятного чувства свинцовой тоски оттого, что ему не жаль этого несчастного ребенка.

– Не повезло бедняге, родилась не в то время и не у тех людей, – вздохнул заведующий, листая толстую историю болезни.

– Давно пора стерилизовать алкоголиков, – буркнул Костя.

Владимир Андреевич искоса взглянул на него:

– Честно сказать, иногда, глядя на таких Юлечек, я и сам так думаю. Но, Костя, это шаг на запретную дорогу.

– Можем случайно не дать шанс Бетховену?

– Ну Бетховен такой один даже не на миллион дебилов, а на все человечество, так что статистика не на его стороне, – усмехнулся Владимир Андреевич, – дело не в результате, а в том, что на эту дорогу просто нельзя ступать, если мы хотим оставаться людьми. Нельзя, и все. Ладно, хватит философии, давай писать.

Костя взял ручку.

Протокол операции Владимир Андреевич продиктовал, а посмертный эпикриз предоставил на откуп Коршунову, дав только самый общий план. Ребенок детдомовский, с множественными пороками развития, серьезно проверять историю не будут, на ЛКК не потянут, и родителей нет, которые могли бы писать жалобы, так что можно сильно не стараться и доверить аспиранту оформление истории. Главная трудность этого занятия – уместить все диагнозы в соответствующих графах бланка.

– Ладно, не кисни, – сказал начальник, уходя, – наша совесть чиста, мы сделали что могли. Как оформишь историю, закинь на пост, утром старшая в морг отнесет.

– Так точно, Владимир Андреевич.

Костя остался в ординаторской один, можно было убрать с лица скорбное выражение. Хотя и Владимир Андреевич не сильно горевал, скорее досадовал, что операция прошла так неудачно, но, пока шел по территории клиники к машине, и это чувство у него прошло, вытесненное уверенностью, что в ходе операции он нигде не ошибся и его вины в летальном исходе нет. И правильно, нельзя умирать с каждым больным. Все это знают, все умеют отстраняться от чужого горя, но в приличном обществе ты не можешь равнодушно отнестись к смерти ребенка. Приходится лицемерить.

Дописав историю и проверив, правильно ли заполнены все графы, Костя вышел на пост и с неудовольствием увидел, что дежурит Надя. Меньше всего сейчас хотелось общаться с единственным человеком в мире, кому была небезразлична судьба этого ребенка. Глаза ее были красные, а руки дрожали. Сегодня даже дети, чуткие к чужому настроению, не липли к ней.

Он подошел, хотел отдать историю, но в последний момент спрятал руки за спину.

«Завтра утром приду пораньше и сам старшей отдам», – решил он.

– Все в порядке? Никого срочно смотреть не надо? – сказал Коршунов, отвечая на вопросительный взгляд Нади.

– Нет, Константин Петрович, под наблюдением пациентов нет, и тревоги никто не вызывает.

Сказав это, Надя поморщилась и, видимо, чтобы скрыть слезы, опустила глаза и принялась перебирать папки с историями.

Напомнив себе, что ничем не виноват перед этой медсестрой, Костя попрощался:

– В таком случае до завтра.

Он вернулся в ординаторскую, но вдруг словно против собственной воли снова пришел на пост, где Надя продолжала бесцельно перекладывать папки с места на место.

– Как вы себя чувствуете? – спросил он.

– Я могу работать, – всхлипнула она.

– Не сомневаюсь.

Больше всего на свете хотелось на улицу, поскорее смешаться с толпой в метро и забыть сегодняшний день, но Костя продолжал стоять, переминаясь с ноги на ногу и не в силах выдавить из себя ни слова утешения, как двоечник, внезапно вызванный к доске.

– Вы сделали все, что могли, – Надя подняла на него заплаканные глаза. От слез лицо ее опухло и сделалось совсем некрасивым, – другого выхода не было.

Он пожал плечами. Хотел сказать, что хирург в таких случаях обязан искать возможность другого выхода, чтобы в следующий раз воспользоваться им, но промолчал.

Прерывисто вздохнув, Надя быстро вытерла глаза тыльной стороной ладони. Носового платка у нее явно не было, у Кости тоже. В кармане лежала маска, к счастью, свежая. Он подал ее Наде:

– Возьмите, чистая.

– Спасибо.

– Почему вы вышли на смену? – спросил Костя. – Насколько мне известно, Владимир Андреевич предупреждал вас, что операция состоится именно сегодня.

– Никто не смог поменяться. Но вы не волнуйтесь, работа не пострадает. Я в порядке. Сейчас быстренько умоюсь и пойду антибиотики делать.

– Знаете что, – предложил Коршунов, – давайте-ка я сам сделаю, а вы идите в сестринскую, отдохните немного, придите в себя.

– Нет, это совсем ни к чему!

Костя решительно взял ее за локоть и подтолкнул к двери в сестринскую:

– Идите-идите! Хоть один человек на свете должен оплакать этого ребенка.

Заверив Надю, что прекрасно знаком с работой медсестры и умеет разводить антибиотики и делать уколы, Костя уложил ее на короткий диванчик, дал выпить стакан воды и вышел на пост, поплотнее прикрыв за собой дверь.

Прислушался. Рыдания было слышно, только если сильно напрягать слух, но на всякий случай он негромко включил на посту радио.

На последних курсах академии Костя подрабатывал медбратом, правда, не в детской клинике, а в психиатрической больнице, куда физически крепких курсантов брали очень охотно. Опыт у него действительно был, но многое забылось, да и разводить антибиотики в таких промышленных масштабах раньше не приходилось.

Костя ожесточенно тряс флаконы, растворяя порошок, тщательно следил за тем, чтобы шприцы не перепутались и каждый ребенок получил именно то лекарство, которое ему назначено, в общем, занятие требовало полной концентрации.

Когда же Костя пошел по палатам делать уколы, то обнаружил, что с медсестрой дети ведут себя совсем не так послушно, как с врачами. Сейчас они воспринимали его явно как медсестру. Кто-то капризничал, кто-то прятался, а за одним малышом пришлось даже побегать по коридору. Хорошо еще, что он знал всех пациентов в лицо и по фамилии, иначе они бы его запутали до полной потери ориентации во времени, пространстве и себе самом.

Костя с пеленок знал, что к людям ниже тебя по положению и образованию необходимо относиться вежливо, но только теперь, отколов эти злосчастные антибиотики, понял, что медсестер действительно есть за что уважать, ибо кое-какие аспекты их деятельности по плечу не всякому доктору.

Закончив свой адский труд, за который он сто раз пожалел, что взялся, Костя прислушался. В сестринской было тихо.

Он тихонько вошел. Надя спала, по-детски прерывисто всхлипывая во сне.

Смотреть на спящую девушку было немного неловко, и Костя не знал, зачем продолжает это делать. Будить ее, чтобы снова погрузить в горе, рука не поднялась. Он немного еще постоял, огляделся, снял с верхней полки шкафа одеяло, укрыл Надю и вернулся на пост, где начал расклеивать по историям анализы, попутно просматривая результаты и планируя лечебную тактику. Был большой соблазн написать заодно завтрашние дневники, но Костя удержался, зная, насколько это ужасная и верная примета. Задним числом – пожалуйста, оформляй сколько хочешь, ничего не будет, но стоит только описать будущее, как с пациентом немедленно начинают происходить если не ужасные, но как минимум непредвиденные и странные события. Поэтому непреложный закон врача – никогда не говори, что будет, а только то, что есть.

За работой он не заметил, как за окном стемнело, показался узкий месяц, а дети потребовали включить телевизор на «Спокойной ночи, малыши».

Костя послушно врубил стоящий в холле допотопный агрегат исполинских размеров. Этот телевизор от старости забыл, черно-белый он или цветной, и показывал картинку в странной зеленой гамме, но детей это не смущало. Они с упоением внимали дяде Володе, Хрюше и Каркуше, и Костя смотрел на их зачарованные лица со странным чувством. Сам он уже года в четыре полагал увлечение данной программой ниже своего достоинства. Слушал классическую музыку, пробовал играть на фортепиано под руководством учительницы Серафимы Александровны, от которой теперь помнил только задорные седые кудряшки, читал стихи Пушкина, потихоньку постигал шахматную премудрость – разве могли впечатлить такого серьезного человека глупые кукольные кривляния? И приключения неуловимых мстителей тоже не могли его впечатлить, просто не имели права. Так же как и низкопробные комедии с Луи де Фюнесом были не для него. Только Кировский театр со своими непревзойденными операми и балетами! Драматические спектакли с большой осторожностью, из литературы дозволялась только классика, и то не вся. И то не больше полутора часов в день, ибо культурный человек основное время жизни посвящает приобретению новых знаний и умений.

Наблюдая, как дети ахают в унисон происходящему на экране, Костя подумал, что, может быть, в детстве зря игнорировал низкое искусство мультиков. «Вундеркинда все равно из меня не вышло, так хоть бы порадовался», – усмехнулся он, и тут внезапно его будто пронзило ледяным копьем от мысли, что умершая сегодня на столе девочка уже никогда не посмотрит телевизор.

Голова закружилась, к горлу подступила тошнота, и на секунду Костя испугался, что потеряет сознание, но быстро понял, что состояние его сродни тому, что бывает при сильной физической боли, значит, скоро пройдет.

Он подышал глубоко, встал, прижался щекой к холодному стеклу, за которым был вечер, темный, как почтовый сургуч, раскачивался под ветром одинокий тусклый фонарь, и Ян Колдунов, вместо зонтика натянувший на голову ворот халата, перепрыгивал через лужи, торопясь в соседний корпус, куда его вызвали на консультацию.

Захотелось открыть форточку и позвать товарища. Ян терял пациентов и знает, что чувствуют люди в таких случаях и что надо делать, чтобы душа перестала болеть.

– Константин Петрович, – тихонько окликнула его Надя.

Только опухший нос выдавал, что она недавно плакала. Волосы тщательно причесаны и убраны под шапочку, даже, кажется, халатик она надела свежий.

– Вы в порядке? – глухо спросил Костя.

– Да, спасибо… Извините, пожалуйста, что заснула…

– Вам это было необходимо.

– И все же столько времени потратила, простите, пожалуйста.

– Вопрос не в этом, а в том, сможете ли вы полноценно доработать смену до утра.

– Конечно.

– Вы себя не переоцениваете?

Надя улыбнулась:

– На этот вопрос разве можно правильно ответить?

– И то правда. Знаете что? Сегодня уже поздно, так что ехать домой не вижу большого смысла. Я переночую в ординаторской, а вы, если только почувствуете, что не в силах выполнять свои обязанности, сразу стучитесь ко мне, и я вас подстрахую.

– Ну что вы, зачем? Я…

– Я это делаю не ради вас, а ради бесперебойной работы отделения, – отчеканил Костя.

Надя затараторила, то ли отговаривая, то ли благодаря, но Костя не дослушал, ушел к себе. Расстелил на узком диванчике свой личный комплект постельного белья, позвонил в приемный покой, доложил, что находится на работе и, только вытянувшись на прохладной простыне, понял, как устал за день.

Повернулся на бок и вдруг первый раз в жизни понял, что не может уснуть. Ощущение оказалось таким непривычным, что Костя даже сел и потряс головой, как делают с электроприбором, когда тот отказывается работать. Не помогло.

Он встал, прошелся по ординаторской, вскипятил себе чаю… Сон категорически не шел, и Костя понимал почему, но понимал и то, что нельзя об этом думать, нельзя заглядывать в эту бездну.

Самое лучшее сейчас было бы отвлечься работой, но телефон молчал, а самому идти в приемник и в ожидании пациентов трепаться там с дежурными сестрами, как делает Ян Колдунов, Костя полагал ниже своего достоинства. Беседа там велась обычно о всякой ерунде, да и то при его появлении как-то угасала. Осторожно, стараясь не скрипеть, он приоткрыл дверь и выглянул в коридор. Там было сумрачно, лишь дежурный тусклый свет мигал под высоким сводчатым потолком, и на посту горела настольная лампа.

Костя подошел ближе. Надя сидела за столом с книгой, но не переворачивала страницы.

– Все спокойно, – сказала она тихо.

Он кивнул, не останавливаясь, как будто собрался на крыльцо покурить.

Спустился в санпропускник. За хлипкой белой ширмой журчал унитаз. Пахло хлоркой и тоской, и впервые в жизни Костя задумался, что ребенку должно быть очень страшно здесь оказаться.

А может быть, и ничего, просто у него самого такое настроение, что в потеках масляной краски на фанере ширмы, в вытертой до белесой тканевой основы клеенке на топчане, даже в тяжелом железном абажуре настольной лампы, во всем здесь ему видится тонкая и вкрадчивая улыбка смерти.

На секунду пожалев, что не курит, Костя вышел на крыльцо. Дождь прошел, оставив в воздухе мелкую морось и горький аромат гниющей листвы.

Где-то за корпусом прошумела по лужам машина «скорой», вдалеке мелькнул под фонарем белый халат, видно, Ян Колдунов или его дежурный коллега спешил на очередную консультацию. А так было тихо. Казалось, клиника спит, но Костя знал, что по ночам она борется за жизнь особенно ожесточенно, молча, стиснув зубы, стараясь не уступить ни пяди.

– Сегодня я свою битву проиграл, – сказал он тихо и вернулся в отделение.

Надя сидела, все так же глядя в книгу, и Костя вдруг остро пожалел, что не может разделить ее горе по-настоящему. Если бы он чувствовал, что и она, так и знал бы, наверное, как сделать, чтобы ей стало полегче, а сейчас способен только на казенные слова утешения, да и те почему-то застревают в горле. Поэтому он снова прошел мимо, не останавливаясь, а оказавшись в ординаторской, лег на диван и на этот раз мгновенно уснул.

* * *

Ян редко простужался и не привык болеть, поэтому, почувствовав легкое першение в горле, не обратил на это внимания, а спокойно поехал на работу, где тоже долго не понимал, за что какой-то добрый человек налил ему в голову ковшик-другой расплавленного чугуна.

Коллеги предположили, что он мается похмельем, и не трогали страдальца, но около двенадцати в отделение пришел консультировать терапевт и с порога поставил Яну диагноз ОРВИ, после чего его обозвали разносчиком инфекции и безответственным козлом и пинком отправили домой.

Он ехал в метро с новым для себя ощущением, что силы утекают из него, как вода из ванны, когда выдернешь пробку. В полубреду даже живо представилась эта воронка, закручиваясь в которой, последняя энергия покидает его организм.

Скорее всего, его принимали за пьяного, пока он брел от метро домой, по классике жанра с головы даже слетела фуражка, и Ян всерьез испугался, что глаза выпадут из черепа, если он наклонится ее поднять. Но угасающее сознание напомнило о чести мундира, и Ян все-таки рискнул.

Он вскарабкался по лестнице, отдыхая на каждой ступеньке, с трудом попав ключом в замочную скважину, открыл дверь, и от порога до кровати полз уже на карачках. Выключился прямо в форме, едва голова коснулась подушки, и очнулся только от того, что Константин Петрович снимает с него мундир.

Чувство было такое, что он просто моргнул, но за окном оказалось уже темно.

Отстранив Константина Петровича, Ян скинул брюки и укрылся одеялом. С укоризненным вздохом Коршунов подобрал с пола одежду, аккуратно повесил на плечики и вышел, чтобы через секунду вернуться с уже вдетым в уши фонендоскопом.

Ян замахал на него руками:

– Уйдите, я заразный.

– Это мой врачебный долг, – произнес Константин Петрович без улыбки, сел на край постели и приставил обжигающе холодный инструмент к груди Яна, – дышите.

– Стараюсь. Пневмония, кстати, в первые сутки заболевания не развивается, если вы не в курсе.

– Развивается. Дышите.

Ян подышал, отвернувшись в сторону и для гарантии прикрыв лицо простыней.

– Да, пока не слышно. Откройте рот, – жестом фокусника Коршунов извлек откуда-то чайную ложку, чтобы ее черенком нажать Яну на язык. Был большой соблазн послать его подальше, но, прикинув, кто победит в этой борьбе, Ян послушно открыл рот.

– Горло красное.

– Да что вы говорите! Правда, Константин Петрович, идите подальше от греха. Заразитесь еще, а вы с детьми работаете.

– Повторяю, это мой врачебный долг, – повторил сосед, – я не имею права отказать человеку, который нуждается в помощи сегодня, ссылаясь на тех, которые будут нуждаться в ней завтра. Тем более что у вас наверняка обычная простуда.

– Да?

– Разумеется. Бегаете голый по территории, вот и результат.

От удивления Ян приподнялся на локте, но тут же закашлялся и рухнул в подушки.

– Вообще-то, я не замечен в подобных эскападах, – заметил он, отдышавшись, – хотя, может, я чего-то о себе не знаю…

– Я имею в виду, отправляетесь на консультации пешком и в одной робе, когда специально для этой цели существует разгонная машина.

– Да ну, еще рухлядь гонять! Там что тачка, что водители на ладан дышат, пока они соберутся, я десять раз уже пешком дойду. Так а вы что, на машине ездите?

– Безусловно!

– Ну вы уникальный, конечно, человек.

Пожав плечами, Коршунов вышел. В кухне загремела посуда, и Ян закрыл глаза под эти домашние звуки.

– Я это делаю не из барства, – с нажимом произнес Константин Петрович, ставя рядом с кроватью Яна табуретку, накрытую чистым полотенцем, – а потому, что так положено. Нам с вами вполне по силам пробежать ночью из одного корпуса в другой, а если на консультацию вызывают женщину? Академический городок, знаете ли, хоть и в центре расположен, но на территории у нас полно глухих мест и укромных углов, в каждом из которых может прятаться грабитель или убийца. Приятно, думаете, женщине бежать в два часа ночи по темному, можно сказать, лесу, шарахаясь от каждого куста?

– Думаю, что нет.

– Вот именно! А водитель уже привык, что врачи перемещаются между корпусами пешком, и ходит на работу спать, и засыпает он с главной для советского человека мыслью «ага, сейчас, буду я за такие деньги еще что-то делать. Скажите спасибо, что я вообще пришел». Поэтому, когда ему вдруг дадут распоряжение доставить врача Иванову из пункта А в пункт Б, он прежде всего подумает, что врач Иванова невелика, вообще-то, барыня. Все пешком бегают, а она, видите ли, ножки намочить боится. Ишь какая! Воодушевленный светлой коммунистической идеей, что у нас все равны и все обязаны задницу рвать на британский флаг ради общего дела, он с легкостью придумывает отговорку, например, аккумулятор сел, так что пусть Иванова берет ноги в руки. Иванова так и делает, в результате чего ее убивает злоумышленник. И учтите, Ян Александрович, это я не фантазирую, такие случаи действительно имели место.

– Не все водители лентяи.

– Допустим. Только если орган не работает, он атрофируется, это закон. Пусть водитель добросовестный человек, но вы сами говорите, что машина на ладан дышит. Администрация не ремонтирует, новую не приобретает, потому что зачем, если никто не ездит?

– Вы меня извините, Константин Петрович, но, похоже, меня сейчас стошнит от вашего занудства, – на правах больного Ян решил высказать, что накипело, и не прогадал. Верный клятве Гиппократа сосед только снисходительно кивнул и притащил из кухни огромную кружку чая с лимоном, а пока Ян пил, сбегал в магазин.

Есть совсем не хотелось, но Коршунов своим тонким психопатическим чутьем как-то угадал, принес трехлитровую банку персикового сока с мякотью и детское питание. Они были холодненькие и кисло-сладкие, а главное, не требовали пережевывания, что имело ключевое значение, ибо носом Ян дышать не мог.

Ян то забывался сном, ярким и пугающе похожим на явь, то просыпался, не до конца понимая, кто он и где находится. Константин Петрович часто заходил к нему, приносил воду и градусник и казался тоже не совсем реальным.

Один раз Коршунов вместо чая почему-то принес черновик статьи Яна, включил верхний свет и заявил, что статья – полная серость и из Колдунова никогда не выйдет научного работника. Ученую степень он, конечно, получит, но это будет диссертация ради диссертации, не более того.

Ян хотел возмутиться в том смысле, что от кого я это слышу, но внезапно оказался в комнате один и так и не понял, приснился ему Константин Петрович полностью или он вырубился в заключительной части его монолога.

Потом вдруг привиделась Полина Георгиевна, и снова Ян не понимал, во сне это или наяву. Знал, что она мертва, но ведь это знание тоже могло ему присниться…

Полина Георгиевна ехала в трамвае. Увидев ее в окно, Ян яростно замахал ей и побежал вслед, но Полина Георгиевна отвернулась, поудобнее перехватив стоящую у нее на коленях безразмерную клетчатую сумку.

На остановке Ян вскочил в трамвай, подбежал к Полине Георгиевне, но та снова отвернулась, спрятала глаза и не захотела с ним разговаривать, потому что он внезапно снова оказался на улице, а трамвай убегал по рельсам, раскачиваясь и звеня.

Улица была Яну совсем незнакома. Стояли желтые сталинские дома с колоннами, обрамленные деревьями с сочными кронами, солнце заливало пейзаж, так что глаза почти слепило, но почему-то не встретилось Яну ни одной живой души, кроме Полины Георгиевны в уехавшем трамвае.

Оглядевшись, он вспомнил, что обязательно надо спросить, где Наташа, рванулся с места, но трамвай уже исчез из виду и куда направился – непонятно, потому что на улице больше не было рельсов.

Тут у Яна закралось подозрение, что, наверное, он все-таки спит, и навалилось темное беспамятство, в котором были еще какие-то мучительно яркие видения, к утру, слава богу, исчезнувшие без следа.

Утром стало немного полегче. Обязанности головы все еще исполняло ведро с цементом, и шатать начинало от одной мысли о том, чтобы встать с кровати, но все-таки Ян начал ориентироваться в окружающей обстановке и самом себе относительно верно.

Принеся ему на завтрак стакан чаю и вареное яйцо, уже очищенное от скорлупы и помещенное в стакан, Константин Петрович сказал, что вынужден идти на сутки, зато за Яном приедет ухаживать Соня Бахтиярова. Ян стал отмахиваться так сильно, как только мог.

– Еще не хватало Соню тащить в этот чумной барак, чтобы и она заболела! Я прекрасно справлюсь один.

– Вы думаете?

– Конечно! Сегодня-завтра отлежусь, благо выходные, а в понедельник уже на работу пойду.

– Ну-ну, – усмехнулся Коршунов.

– Не ну-ну, а точно. Нормально себя чувствую, даже сейчас прямо встану.

– Ян Александрович, не мое, конечно, дело, но если вы сейчас встанете, то в понедельник на работу пойдете только в качестве объекта для гражданской панихиды.

Нехотя признав справедливость этого замечания, Ян согласился остаться в кровати, но повторил, что сиделка ему не нужна.

– Я предупредил Соню, то есть Софью Сергеевну, что вы можете быть заразным, но это ее не остановило. Дайте-ка я вам свежее белье постелю, кстати.

Ян отмахнулся, но Коршунов решительно потянул за угол простыни:

– Дама придет, неудобно.

Пока Константин Петрович заправлял пододеяльник, Ян сидел у письменного стола и ел яйцо всмятку, не чувствуя вкуса. Устал адски, но, сообразив, что если Соня решила за ним ухаживать, то остановить ее вряд ли получится, все-таки дополз до ванной и умылся. Отдышался на табуреточке и побрился, зная, что щетина здоровому человеку бывает к лицу, а больному придает гораздо более изможденный и трагический вид, чем есть в самом деле.

По ощущениям будто отстоял сутки у операционного стола, но зато Соня не испугается, увидев его физиономию.

Константин Петрович совал ему градусник, но Ян и так чувствовал, что у него жар, и не хотел мерить температуру, чтобы не расстраиваться.

Горько заметив, что в жизни не встречал такого капризного пациента, хоть и работает, между прочим, с детьми, Коршунов отбыл на дежурство.

Ян остался один на один с бессилием и бездельем. Последние годы жизнь его была не просто насыщенна, а набита под завязку, времени вечно не хватало, и теперь он понятия не имел, что делать со свободными часами, особенно когда у тебя нет сил ни на что, даже на чтение. На всякий случай взял первую попавшуюся книжку, проверил – нет, буквы расплываются перед глазами. Сил не хватало даже злиться на свое бессилие, он полежал, бесцельно глядя в потолок, да и заснул.

Разбудила его Соня, и в первые секунды Ян решил, что все еще бредит и перед ним привидение, ибо только они обладают даром проникать сквозь запертые двери, но она сказала, что Коршунов оставил ключ в почтовом ящике.

Соня оказалась не такой педантичной и навязчивой сиделкой, как Константин Петрович. Убедившись, что жизни Яна ничто не угрожает, она захлопотала по хозяйству.

Сквозь дрему до него доносился шум воды, звон посуды, потом Соня запела, негромко, но с чувством, пропуская слова и по десять раз повторяя одно и то же, как делают люди, когда думают, что их никто не слышит. Чуть позже по дому поплыл аромат куриного супа, и Ян, несмотря на ломоту во всем теле и головную боль, вдруг поймал редкий момент абсолютного и спокойного счастья, когда то, чего ты ждешь, вот-вот должно произойти, а ты еще не знаешь, как оно будет, и чувствуешь, что в принципе обойдешься и тем, что есть.

Соня принесла ему клюквенного морса и объявила, что ближе к вечеру застынет кисель. Ян обрадовался. Есть совсем не хотелось, но всегда приятно налить в кисель молока и посмотреть, какой получится узор.

Закончив с делами, Соня села на краешек его кровати и потрогала лоб:

– Ян, у тебя не меньше тридцати девяти. Ты весь горишь.

Он улыбнулся:

– Я вообще горячий мужчина.

– Принести градусник или аспирин?

– Пусть организм борется.

– Хоть чаю с малиновым вареньем? Из фамильных, между прочим, погребов. Мама лично собирала.

– Я недостоин.

– Но я все-таки сделаю. А давай еще уксусом тебя оботрем?

– Давай уж сразу в формалин, чего мелочиться?

Соня засмеялась, но все же принесла мисочку, от которой разносился резкий уксусный аромат, смочила носовой платок и осторожно протерла ему виски, запястья и ступни. Ян не верил во все эти бабушкины рецепты, но факт есть факт, ему действительно стало легче. Даже кислый запах показался приятным и бодрящим.

– Это еще ничего, – засмеялась Соня, – буквально цветочки. А раньше помнишь, как простуду лечили? Чихнуть не успеешь, сразу ноги в кипяток, а под нос тебе раскаленную картошку.

– Меня заставляли синим йодом горло полоскать.

– Легкотня.

От возмущения Ян приподнялся на локте:

– Ага, знаешь, какой противный?

– Да знаю, знаю. Но мои предки предпочитали термическое воздействие химическому, а в целом ратовали за комбинированное поражение. Чтобы уж для гарантии.

– Горчичники еще, помнишь, были. Чуть зазевался, и тебя всего облепят, как буженину, – улыбнулся Ян, одновременно содрогаясь от жутких воспоминаний детства, – и в шерстяные носки полкило горчицы насыплют, когда они и без нее прекрасно кусают!

– Ага. И ни за что не снимут ни на секунду раньше срока. Хотя польза в них при простуде нулевая.

– Для пневмонии еще туда-сюда.

– С натяжкой да, помогают, если человек обездвижен, – Соня вздохнула, – горчичники еще могу принять, но вот банки… В них-то какой смысл?

– Самый прямой. Летом по пляжу с кружочками на спине ходить.

Засмеявшись, Соня поправила ему одеяло:

– Ну, кружочков у меня не осталось, а след есть. Однажды мама ставила банки, увлеклась и ватку с одеколоном намотала не на железные ножницы, а на деревянный карандаш, а когда подожгла, то карандаш быстро прогорел и весь огонь упал мне на спину.

Ян вздрогнул:

– Больно было?

– Кажется, нет. Я больше испугалась, что мне попадет.

– За что?

Соня пожала плечами:

– Мне всегда попадало, когда что-то шло не по плану. Но в тот раз обошлось, только шрам остался. Маленький совсем, почти не видно. А может, уже и совсем не заметно, я ведь свою спину редко вижу.

– А можешь показать? Я скажу, заметно или нет.

– Зачем?

– Просто. Чтоб знать.

Он думал, Соня снова засмеется, но она повернулась к нему спиной и подняла футболку.

– Правда почти не видно, – сказал Ян, присмотревшись, – чуть-чуть только. Будто маленькая комета.

– Да ну тебя.

– Правда, очень похоже. А позвоночник как Млечный Путь.

Он осторожно, едва касаясь, провел ладонью по узкой Сониной спине. Думал, она засмеется, переведет в шутку, но Соня молча взяла его за руку.

– Я тебя люблю, Соня, – сказал Ян.

Она улыбнулась.

– Правда люблю.

– У тебя просто высокая температура.

– Это не влияет.

– Но я все-таки сделаю на это скидку.

– Не надо. Я понимаю, ты не хочешь мне верить из-за Наташи…

Соня по-детски приложила палец к губам:

– Тсс, Ян, я знаю, что ты скажешь. Что там у тебя было наваждение, божественное чувство, которому ты не мог сопротивляться, а я твой хороший давний друг, плюс еще немножко нравлюсь тебе как женщина.

– Нет, не так!

– Но суть такая.

– Не такая.

– А какая? Впрочем, не утруждай себя подбором слов, потому что моя позиция по вопросу семьи и брака не изменилась.

– Чего ж ты примчалась тогда?

– Потому что я твой хороший друг и немножко нравлюсь тебе как женщина.

– Я просто люблю тебя, вот и все.

Ян потянулся к Соне, но сразу закашлялся и поскорее нырнул под одеяло с головой, чтобы соблюсти хоть какой-то санитарно-эпидемиологический режим.

Соня ласково погладила его по плечу, когда он немножко отдышался:

– Ян, давай отложим этот разговор хотя бы до того момента, когда ты сможешь поцеловать меня и не умереть от асфиксии.

– Я бы рискнул, просто сейчас это будет не поцелуй, а контрольный выстрел.

– В смысле?

– У тебя не останется шансов не заболеть.

– Дорогой, не переживай об этом! У меня крепкий иммунитет, а заражусь, так даже лучше.

– Чем это?

– Если сейчас переболею, то в эпидемию не заражусь.

– От перемены мест слагаемых сумма не меняется.

Соня засмеялась:

– Как сказать! Когда народ массово пойдет на больничный, мне поневоле доверят самостоятельно выполнять самые сложные и интересные исследования.

– Я смотрю, у тебя все продумано.

– А то! Стратегия!

Она положила руку ему на лоб:

– Вроде немножко упала. Принести тебе бульончику?

Ян покачал головой.

– Ну спи тогда.

Соня подоткнула ему одеяло, как маленькому, погладила по плечу, и Ян не заметил, как уснул, на сей раз крепко, без сновидений, и почти беспрерывно проспал до утра понедельника.

* * *

Подошло время ежегодного кросса сотрудников, и в этом году Костя впервые имел право участвовать в этом веселом мероприятии. Поскольку кросс не являлся обязаловкой и ни на что не влиял, то ходили на него с удовольствием, кто побегать, кто просто поболеть за своих, и Костя собирался в безмятежном настроении, но внезапно позвонил отец и сказал, что тоже будет, повидается с сыном, а заодно посмотрит, в хорошей ли тот спортивной форме. Это в корне изменило дело, и, повесив трубку, Костя всерьез задумался, стоит ли ему идти или лучше взять дополнительное дежурство и отсидеться в операционной.

Он бегал хорошо, даже отлично, но давно не тренировался из-за занятости на службе и подозревал, что в этом году не займет первое место, между тем для отца было жизненно необходимым видеть сына победителем. А сын оправдывал его надежды далеко не всегда. Золотая медаль в школе не получилась из-за досадной ошибки в сочинении, поэтому пришлось штурмовать приемную комиссию наравне со всеми, и в этой борьбе он тоже проиграл. Пришлось идти в армию, где Костя старался взять все возможные для солдата высоты, и по возвращении удостоился благосклонного отцовского кивка, который был важнее всех заслуженных медалей и почетных знаков.

Благодаря службе в Афганистане Костя наконец поступил в академию, где изо всех сил старался быть лучшим из лучших, но получалось далеко не всегда. То ли преподаватели не знали, что он сын того самого Коршунова, проректора НИИ «скорой помощи», то ли, наоборот, знали слишком хорошо и занижали оценки из мелкой мести, ибо папа не щадил коллег по науке, во всяком случае, никаких поблажек профессорскому сынку не делалось. При каждом «хорошо» лицо отца каменело, он переставал замечать сына и не разговаривал с ним иногда несколько недель, а однажды, когда Костя схлопотал по нормальной физиологии «неуд», потому что по закону подлости вытянул билет с тем единственным вопросом, которого не понимал, папа произнес: «Хорошо, что мама не дожила и не видит, кем ты вырос», – и не разговаривал с ним до следующей сессии, хотя Костя через три дня пересдал физиологию на «отлично».

В итоге он все-таки закончил академию с золотой медалью. Сыграло роль славное боевое прошлое, и ему переправили пару четверок на пятерки. Папа вроде бы гордился сыном-медалистом, но при всяком удобном случае подчеркивал, что раз четверки все-таки были, то золото это не самой чистой пробы.

На выпускном курсе отец задумал его женить. Костя предположил, что такая спешка связана с тем, что папа сам хочет привести в дом женщину. Что ж, почему бы и нет? Сын давно вырос, а отец все один. Мама Кости разбилась на машине, когда ему было пять лет, и он ее почти не помнил.

Мысленно пожелав отцу личного счастья, Костя стал устраивать свое. Отец решил женить его на Соне Бахтияровой, и Костя не возражал. Они с Соней и еще с одной девочкой, Олей Славиной, считались друзьями детства, хотя и не питали друг к другу особой привязанности. Просто когда были маленькими, родители брали их с собой на совместные сборища, и, пока мамы и папы сидели за праздничным столом, дети играли в соседней комнате. Они неплохо проводили время, но не более того. Разойдясь по домам, мгновенно забывали друг о друге, а повзрослев, стали видеться только на самых официальных праздниках, вроде юбилеев, раза два в год, а то и реже, и всем троим были приятны эти ни к чему не обязывающие короткие встречи.

Соня красивая, умеет держать себя в обществе, умная, тактичная, по сути идеальная спутница жизни. Родители ее – старые папины друзья, а когда у тебя не только отец, но и тесть профессор и крупный руководитель, шансы на успешную карьеру возрастают в геометрической прогрессии. Дополнительный плюс, что Соня тоже врач, значит, понимает многие вещи, которые долго и упорно приходится объяснять женам, если у них другие профессии. Она знает, что такое суточное дежурство, ночные звонки и ночные вызовы, и почему супруга и повелителя никакими силами нельзя затолкать в учреждение культуры, тоже для нее не секрет.

Костя знал, что нравится Соне, может быть, даже она в него влюблена, и это для него, неспособного на глубокие чувства, казалось тоже обещанием счастливой семейной жизни. «Ее любви хватит на двоих», – вспоминал Костя пошлые слова из какой-то песни и не менее пошлый афоризм, что в любви обязательно один любит, а другой позволяет себя любить, и думал, что если он будет позволять себя любить со всей ответственностью и соблюдением норм морали, то семейная жизнь пойдет очень даже хорошо.

Ему ничего не стоило притвориться влюбленным, как по нотам разыграть перед Соней всю необходимую романтику, но Костя не выносил ложь, а врать человеку, с которым собираешься провести всю жизнь, вообще кощунственно. Поэтому он рассказал Соне все как есть. Она обещала подумать. Сначала как будто согласилась, а потом, когда он повел свою уже практически невесту в театр и в антракте захотел обсудить будущую совместную жизнь, Соня вдруг сказала, что представляла брак все-таки как союз двух влюбленных, а не как взаимовыгодное сотрудничество равнодушных друг к другу людей. К стыду своему, Костя почувствовал что-то вроде облегчения. Спектакль они тогда с удовольствием досмотрели и расстались теми же, кем были до этого дурацкого сватовства – друзьями детства.

К сожалению, Соня попросила его взять вину на себя, якобы это не она отказала, а он сам не хочет на ней жениться. Конечно, это удар по девичьему самолюбию, но если родители узнают, что сватовство сорвалось из-за нее, то удар будет по всем остальным местам, и гораздо мощнее.

В таких случаях рыцарь делает то, что просит дама. Другого выхода нет.

Когда отец узнал, что Косте не понравилась невеста, то указал сыну на дверь со словами: «Если ты лучше отца знаешь, как тебе жить, то и живи сам».

Признав абсолютную справедливость этого замечания, Костя в полчаса собрался и ушел. Около года снимал койку в общаге, а когда пошли подработки в клинике и с деньгами сделалось посвободнее, перебрался в нормальное жилье, подходящее для аристократа и работника умственного труда.

Первое время папа с ним не разговаривал, молча клал трубку, когда Костя ему звонил, но все-таки они вращались в одной профессиональной сфере, новости об успехах сына доходили до отца, и мало-помалу он смягчился. Пусть сын не предоставлял феерически ярких поводов для гордости, не защитил докторскую на втором году аспирантуры и не изобрел, на худой конец, лекарство от рака, но и стыдиться его особенно не приходилось. А когда статья Коршунова-младшего заняла второе место на всесоюзном конкурсе студенческих научных работ, то папа оттаял, и Костя сделался почти молодцом, ибо место призовое, но все-таки не первое. Так и жил в одном шаге от отцовской гордости, в миллиметре от прощения.

Сейчас, правда, появился шанс сделать этот шаг. Папа снова собрался женить его, в этот раз на Оле. Что ж, Костя снова не возражал. Помнил, что в детстве Оля казалась ему слегка глуповатой и наивной, и отправился на свидание с потенциальной невестой не слишком охотно, но оказалось, что люди действительно меняются со временем, иногда даже кардинально. Оля превратилась в роскошную молодую женщину, отлично понимающую, чего она хочет и как это получить. Не дав ему даже рта открыть, Оля заявила, что никакой любви между ними нет и быть не может и именно поэтому брак должен стать на редкость крепким и удачным. То самое сотрудничество равнодушных людей, от которого отказалась Соня, для Оли было идеальным вариантом. Любовь заставляет людей мучиться и страдать в пустоту, а душевное спокойствие – великая созидательная сила. Если нет любви, то нечего беречь и хранить, стало быть, освободившуюся от этого идиотического процесса энергию можно направить в нужное русло. Спокойно делать карьеру, обрастать нужными связями, рожать и воспитывать детей. Общий дом и общее окружение связывают людей крепче, чем какие-то там эфемерные чувства. Костя горячо согласился с этими тезисами, таким образом, согласие было получено. Он представился родителям Оли в качестве жениха, потом привел невесту к отцу, и, наконец, когда папа официально отужинал с Олиными родителями в каком-то пафосном кабаке, дело решилось окончательно. Родители с обеих сторон, счастливые, что дети не притащили в семьи какое-то быдло и хулиганье и клан благородных людей в этом плебейском мире остался целостным и нерушимым, самозабвенно занялись устройством быта будущих молодых. Олин отец хлопотал насчет кооперативной квартиры, мама с упоением записывалась в очереди на финскую стенку и тахту, а папа перекраивал бюджет с учетом первого взноса и подыскивал у себя в институте хорошее место для будущей невестки, откуда она могла бы уверенно стартовать к карьерным высотам.

Костя в принципе готов был жениться хоть завтра, но родителями было решено отложить свадьбу до апреля, когда решится с жилищным кооперативом.

Все было хорошо, между женихом и невестой царило полное взаимопонимание, но, господи, как же им было скучно на свиданиях, на которые они теперь обязаны были ходить! С трудом перенеся один спектакль и пару филармонических концертов, Оля сказала, что им не о чем говорить, пока у них нет общих дел. Как только они поженятся, будет гораздо интереснее, сразу найдутся темы для обсуждения, например, кому выносить мусор и чем питаться последние три дня до получки, а пока им лучше наслаждаться последними месяцами свободной жизни подальше друг от друга.

Такой подход показался Косте крайне разумным, и он окончательно уверился, что им с Олей предстоит счастливая и гармоничная семейная жизнь.

Отец смягчился к послушному и здравомыслящему сыну, но матримониальные достижения не повод расслабляться в других областях жизни, где по-прежнему необходимо сражаться и побеждать.

Казалось бы, победа в любительском кроссе ерунда, ничего не значит, но для отца очень важно, чтобы сын был первым во всем, за что берется. Чемпиону мира по легкой атлетике он, может быть, и позволил бы Косте продуть, но среди обычных людей сын обязан быть лучшим.

В общем, Костя жалел, что не заразился гриппом от Колдунова и уважительной причины прогулять кросс у него нет.

Делать нечего, он упаковал в рюкзак тренировочный костюм, кеды и старую ветровку, с завистью взглянул на Яна, на правах выздоравливающего кайфовавшего в кресле с чайком и книжечкой, и поехал в Сосновку, где проходило мероприятие.

Обстановка на кроссе царила до неприличия благодушная, спортивной злостью и соревновательным духом там и не пахло.

Погода выдалась хорошая, удивительно ясная для Ленинграда. В небе ни облачка, старые деревья являли все богатство красок расцветающей золотой осени, сухая листва шуршала под ногами, а в прозрачном безветрии летали тонкие нити паутины. Солнце пригревало ласково, и сотрудники поднимали к небу лица, щурились, ловили уходящее летнее тепло и отмахивались от поджарых преподавателей физкультуры, снующих в толпе с кипами полотняных номеров.

Костя огляделся в тайной надежде, что отец проспал и не пришел, но нет, тот стоял возле старта вместе с академическим начальством и оживленно что-то обсуждал.

Костя встал поодаль, с таким расчетом, чтобы папа мог его заметить и подозвать, но и чтобы это не выглядело, будто он сам хочет вступить в разговор.

Папа увидел его минуты через три и, не прекращая разговора, коротко кивнул сыну. Сообразив, что церемония окончена, Костя взял у физрука номер и пошел переодеться в армейскую брезентовую палатку, которую поставили специально для этого случая. Чуть дальше под живописно склонившимися тонкими березками стояла женская палатка, а между ними растянули навес, где раскинули ряды складных столов с батареями термосов и грудами бутербродов. Среди пожилых сотрудников Костя по фиолетовым кудрям узнал преподавательницу физиологии, когда-то поставившую ему роковой «неуд», заметил у нее на груди номер и искренне изумился, как это живое ископаемое собирается еще куда-то бежать. На вредной тяге только если… Пришлось срочно подавить в душе злобу от былых обид и пожелать преподавательнице удачи.

Натянув спортивный костюм, Костя вдумчиво зашнуровал кеды и вышел, чтобы попросить кого-нибудь завязать себе номер на спине.

Из знакомых первым попался на глаза Владимир Андреевич, благостно куривший в компании рентгенолога и эндоскописта. Компания живописно расположилась на вылезших из-под земли узловатых корнях старой сосны. Загасив одну сигарету, Владимир Андреевич тут же взялся за другую.

Костя нахмурился:

– Как вы собираетесь бежать?

– Надеюсь, быстро, мой друг, – засмеялся начальник, – надеюсь, быстро.

– Вы бы хоть размялись перед стартом, – посоветовал Костя.

– А мы размялись, не переживай, – Владимир Андреевич хлопнул себя по карману тренировочных штанов. Там угадывался предмет, который мог быть только фляжкой с коньяком и ничем иным, – будешь?

– Нет, спасибо.

– Ну, как знаешь. Поворотись-ка, сынку, – Владимир Андреевич, кряхтя, поднялся и ловко завязал ему тесемки номера.

Поблагодарив, Костя отошел подальше от сигаретного дыма, но обнаружил, что обстановка везде примерно такая же. Люди общаются, отдыхают, даже непьющие библиотекарши и те налегают на чай с бутербродами.

Разминаться у них на глазах было неловко, и Костя, заметив в траве узкую тропинку, прошел по ней вглубь парка.

Миновав полянку, он оказался в зарослях шиповника. Алые ягоды в пожелтевших листьях казались еще ярче и почему-то напомнили Косте брызги крови.

Он поскорее прошел дальше и сразу за кустами увидел девушку, прилежно делающую махи ногами. По номеру на спине Костя понял, что она тоже будет бежать кросс, загляделся на тонкую талию и только потом узнал Надю.

Хотел быстро отступить в шиповник, но заставил себя остаться на месте и поздороваться.

Обернувшись, она вздрогнула и покраснела, и Костя, зачем-то извинившись, быстро вернулся к месту старта и зашел за вековой дуб, чтобы размяться, хотя никто и так не обращал на него внимания.

Разбившись на группки, люди общались мирно и весело, радовались погожему дню и не стремились к спортивным достижениям.

Дали старт. Костя размеренно бежал в общей массе, экономя силы, но вскоре даже на таком вялом темпе оказался лидером. Молодые доктора еще старались, дышали в спину, а Владимир Андреевич с приятелями просто перешли на шаг и вальяжно фланировали по дистанции, время от времени прикладываясь к заветной фляжке.

Победа, похоже, достанется слишком легко и не заставит отца гордиться сыном. Костя немного ускорился, как раз настолько, чтобы не устать, а разогреть организм для решительного финишного рывка, еще больше оторвался вперед и чувствовал себя немного неловко, даже отчасти предательски, как тот единственный дурачок, который во время коммунистического субботника искренне старается трудиться.

Бежать, впрочем, было приятно. Сухая земля пружинила под ногами, солнце сияло, но не слепило и пригревало ровно столько, сколько нужно для хорошего темпа. Костя чувствовал, как работает тело, как легкие вдыхают прозрачный осенний воздух с едва уловимой горчинкой тления, как сердце разгоняет кровь по мышцам и как они сокращаются сильно и в такт… Он вдруг ощутил себя неотъемлемой частью этого теплого дня, частью земли и неба, пузырьком, на секунду вскипевшим над вечным котлом жизни, чтобы пролететь, увидеть мир и исчезнуть.

Мысль эта оказалась ясной и ласковой, как сегодняшний день, и печаль в ней еле угадывалась, как дымок от сухих листьев, которые жгли где-то вдалеке. Тут дорожка повернула, и показался пункт освежения. Там возле столика с водой и термосами стояло человек двадцать. Они приветствовали лидера радостными криками, кто-то протянул бумажный стаканчик, но, помотав головой, Костя отказался и побежал дальше, сопровождаемый криками «Давай! Давай!».

Слышать эти крики было приятно, хоть болели не за него конкретно, а просто людям в выходной день хотелось порадоваться и покричать.

Бежать впереди всех становилось скучно, а главное, лидирующая позиция расхолаживает и ослабляет волю к победе. Не говоря уже о том, что возрастает опасность темной лошадки, опытного бегуна, всю дистанцию копившего силы для мощного спурта. Когда бежишь впереди всех, не видишь возможности тех, кто дышит тебе в спину.

Пока он думал, стоит ли пожертвовать несколькими секундами, чтобы обернуться и оценить потенциал противников, позади послышалось быстрое, но легкое дыхание, и его обогнала Надя, очень непривычная в дерзких красных штанах и повязке на голове.

– Ого, неожиданно, – весело сказал Костя и решил держаться шагах в семи за девушкой, пока она не выдохнется.

Он не держал ее за серьезного соперника, но вскоре убедился, что Надя двигается технично, совсем не по-девичьи, дышит размеренно и, несмотря на высокий темп, уставать, похоже, не собирается.

Раньше он вообще не воспринимал ее как девушку. Работает такая серая мышь, кажется, зовут Надя, тихая, исполнительная, надежная, и этой информации было достаточно. В голову не приходило задумываться, какие у нее там ноги или грудь.

А сейчас выясняется, что ноги длинные, а талия такая тонкая, что он мог бы обхватить ее ладонями. И волосы не серые, а как осенняя листва под солнцем. Оказывается, Надя красивая девушка, хотя и непонятно, почему это для него важно и радостно.

Он так загляделся на нее, что чуть не забыл, зачем бежит, а Надя тем временем прибавила темп. Костя тоже поднажал, чтобы держаться на той же дистанции. Сзади усилился топот, видно, другие участники кросса решили, что пора начать выкладываться, ускорились, но пока не могли догнать лидеров гонки.

В таком порядке они прошли еще пару километров. До финиша осталось метров пятьсот, уже виднелось вдалеке растянутое полотно с соответствующей надписью, вокруг которого столпились болельщики и сошедшие с дистанции. Они махали и орали, болея за всех вместе и за каждого бегуна в отдельности, и крики перекрывали звуки репродуктора, так что с большим трудом можно было разобрать, как Лещенко поет про соловьиную рощу.

Пора было ускоряться. Прислушавшись к себе, Костя понял, что готов для мощного финишного рывка. Сейчас он без особого труда вырвется далеко вперед и одержит чистую и убедительную победу на радость отцу.

Обгоняя Надю, он заметил, что девушка устала, и энергии опередить его у нее точно не хватит. Что называется, не рассчитала сил.

В общем-то, организаторам следовало сделать отдельный забег для мужчин и отдельный для женщин, ибо при прочих равных дамы менее выносливые, чем кавалеры.

Но с другой стороны, это соревнование даже не среди любителей бега, а среди обычных людей, так что не считается. Если сравнивать Надю с тем же Владимиром Андреевичем, то она раз в двадцать спортивнее его. Все по-честному.

Костя еще немного разогнался, предвкушая красивый четкий финиш, но вдруг подумал, что для Нади эта победа может быть тоже очень важна. Конечно, не утешит, но вдруг хоть немного отвлечет от грустных мыслей, хоть на часик, а это уже плюс.

Естественно, победа в кроссе вообще ничего не значит и ни на что не влияет, но все равно выделит Надю из общей массы медсестер хоть на секундочку. Начальство ее запомнит, и при случае именно Надю порекомендуют на вакансию старшей сестры. Нет, это, пожалуй, так не делается…

Тут Костя понял, что просто ему очень хочется, чтобы Надя победила. Без всяких рациональных доводов и возможных карьерных перспектив.

Он сбавил темп. Секунд через пять Надя догнала его и, кажется, тоже притормозила в нерешительности.

– Бежим! – выдохнул он.

Несколько метров они прошли рядом, а перед самым финишем Костя сделал вид, будто споткнулся. К сожалению он, увлекшись Надиной победой, не заметил, что ему дышит в затылок аспирант кафедры сосудистой хирургии, Володя с какой-то красивой и необычной фамилией, тоже отличный бегун. В результате Костя пришел третьим, но это было неважно. Главное, он видел, как Надя под всеобщие крики первой пересекает финишную черту.

Он еще пробежал, постепенно сбавляя темп, походил, поделал дыхательные упражнения, чтобы насытить организм кислородом и разогнать молочную кислоту. На Надю старался не смотреть, сам не понимая почему.

Подождав, пока к финишу подтянутся последние участники забега, физруки вытащили откуда-то довольно хлипкий пьедестал из железных реек и объявили церемонию награждения.

Жалея, что не пропустил вперед еще хоть одного бегуна и не пришел четвертым, Костя покорно поднялся на самую низкую ступенечку этого ненадежного сооружения.

Пьедестал слегка пошатывался, и Костя следил, чтобы Надя не упала со своей первой позиции, но она норовила отодвинуться подальше. Наверное, боялась, что от нее пахнет потом, ведь бегунам не дали привести себя в порядок, но Костя и так ничего не чувствовал.

Все было хорошо, даже третья позиция на шатком пьедестале.

К награждению подошли серьезно, по-взрослому. На магнитофоне включили гимн, и Костя вытянулся по стойке «Смирно!». Он ценил такие моменты.

Многие его знакомые смеялись над традициями, отбывали их, как вынужденную повинность, а Костя любил подъем флага, и даже смотры строя и песни, ненавидимые всеми, нравились ему. В такие минуты он испытывал восторженное чувство единения с товарищами и вообще с людьми, тогда как обычно ощущал себя не просто одиноким, а обособленным, даже отчужденным.

Он осторожно покосился на Надю. Насколько ему было видно снизу, лицо ее было серьезным и торжественным. Она тоже вытянулась по стойке «Смирно!», как умела, плотно прижала к бедру кисть руки. Пальцы были тонкие, с обрезанными под корень ногтями.

После гимна выступил начальник академии, сказал, как отрадно видеть у сотрудников хорошую спортивную подготовку, поздравил победителей и закруглился, оставив сотрудников в восхищении и изумлении. Оказывается, выступление руководителя может не только вогнать в сон и дикую скуку, надо же…

Начальник кафедры физподготовки наградил их медалями, после чего победителей осторожно сняли с шатающегося пьедестала, и на этом официальная часть закончилась.

Костя пошел переодеваться в палатку. Воды, чтобы привести себя в порядок, не было, зато опытные ребята-подводники дали ему салфетку, смоченную спиртом. Не панацея, но все же лучше, чем ничего. Можно зайти в вагон метро без того, чтобы честной народ бросился врассыпную.

Выйдя из палатки, Костя огляделся. Официальная часть кончилась, но сотрудники даже не думали расходиться, рассредоточились группками на полянке. Из магнитофона лился какой-то тревожный рок, модный, но очень неподходящий сегодняшнему ясному дню.

Пройдя по дорожке, Костя убедился в том, что сразу подозревал – ни в одной из групп не нашлось места для него. Никто не окликнул, не позвал, мол, садись с нами, призер, бери чай и бутерброд и дай посмотреть медаль. Если он подойдет сейчас к родной кафедре, которая усиленно делает вид, будто его не замечает, то его, конечно, не прогонят, но рады не будут.

Костя отвернулся, якобы это он первый не заметил коллег, и почти нос к носу столкнулся с отцом.

– Я тебя искал, – сказал папа холодно, – уезжаю, могу подбросить до метро.

– Спасибо, но лучше я пешком пройду, остыну.

– Ну, как знаешь. Проводи меня тогда до ворот, – взяв его за локоть, папа повел его к выходу из парка. Когда они отошли настолько, что никто из сотрудников не мог их услышать, папа с тяжелым вздохом произнес: – Рановато ты начал сдавать позиции, не находишь?

– Третье место, бронзовый призер. Тоже считается.

– Константин, как тебе не стыдно! Я мог бы еще смириться с тем, что мой сын проиграл какой-то девке, но что он удовлетворен третьим местом и числит поражение победой…

Тут папа замолчал и картинно развел руками, видимо, давая этим понять, что не изобретено еще подходящих слов для выражения отцовской скорби по такому случаю.

Костя на всякий случай виновато вздохнул, а сам подумал, что времени на то, чтобы перед забегом подбодрить сына, у папы не нашлось, зато распекать – сколько угодно. Все как обычно.

– Ты должен понимать, что победа – это быть первым, а не вторым и не десятым! Рано тебе еще довольствоваться малым, Константин!

– Что поделать, эта девушка действительно оказалась лучше подготовлена, чем я.

– Чтобы я больше не слышал подобных жалких оправданий! Главное качество мужчины – это требовательность к себе!

– А я думал отвага и мужество, – сказал Костя, пряча улыбку.

– Одно вытекает из другого. И не смей хамить!

– Извини, пожалуйста, я не хотел тебя обидеть, – на автомате выдал Костя зазубренную с пеленок формулу и добавил: – Папа, это просто любительский кросс, игра, которая ничего не значит.

– Любая победа что-то значит. Как и любое поражение!

Так, обмениваясь лозунгами, отец и сын дошли до папиной «волги» благородного серебристого цвета.

– Точно не хочешь со мной до метро?

Костя покачал головой. Еще двадцать минут нравоучений не входило в его планы.

Папа открыл водительскую дверцу, сел и сделал сыну знак приблизиться.

Пришлось подойти и склониться в лакейском полупоклоне.

– Пусть сегодняшнее поражение послужит тебе хорошим уроком, – процедил отец, проверяя зеркала заднего вида.

Костя заверил, что послужит.

– И мне звонили Славины, они волнуются, что вы почти не видитесь с Олей. У вас все хорошо?

– Конечно.

– Сын, Оля – прекрасная девушка, и ты обязан приложить максимум усилий к тому, чтобы ваша свадьба состоялась. Не вздумай все испортить, иначе ты подведешь всех нас, и в первую очередь себя самого. Возможно, тебя, гм… одолевают разные соблазны? Такое бывает у мужчин перед бракосочетанием, но я настоятельно советую тебе смотреть на них именно как на соблазны, победу над которыми тебе необходимо одержать.

– Не беспокойся об этом. У нас с Олей полное взаимопонимание.

– Надеюсь, что так.

С этими словами отец завел двигатель и уехал. Костя помахал ему вслед.

Он был тронут тем, что папа впервые в жизни заговорил с ним на такие деликатные темы и признал, что у сына могут быть какие-то простительные человеку слабости.

Он привык воспринимать отца высшим, почти божественным существом, а ведь тот, в сущности, еще не старый и очень красивый мужчина. Почему после смерти мамы он не женился и даже никогда не было у него таких отношений, в которые он счел бы нужным посвятить сына?

Так боялся, что сын не примет мачеху, что ни с кем не сближался? Если так, то на сегодняшний день сын ответил черной неблагодарностью.

Даже в несчастном любительском кроссе победить не сумел…

Костя попытался разбудить в себе чувство стыда, но ничего не получилось.

Совсем наоборот, на душе царили радость и уверенность, что сегодня он все-таки одержал победу, хотя пока не понял, какую и в чем она состоит.

* * *

По-настоящему плохо Яну было всего два дня, а в понедельник гриппозная дурнота отступила, во вторник он уже чувствовал себя здоровым, только очень слабым, а в среду решил, что вполне способен выйти на работу, но Константин Петрович наложил на этот проект категорическое вето. Больше того, сам позвонил на кафедру и заявил, что пусть они там как хотят, а лично он аспиранта Колдунова до начала следующей недели из квартиры не выпустит.

На кафедре сказали, что очень хорошо и, раз уж Ян Александрович валяется без дела, пусть напишет статью для конференции. Материалы ему передадут. Вот Константин Петрович и передаст, раз такой заботливый.

Пресловутые материалы товарищ привез в таком состоянии, будто на кафедре перепутали и вручили ему содержимое мусорной корзины, но нет, все оказалось верно, и Ян с тяжелым вздохом принялся раскладывать по столу разномастные бумажки.

На основании этого внушительного массива данных наверняка можно было выдвинуть какую-нибудь смелую научную гипотезу, но от Яна она пока ускользала, и он писал стандартную проходную статью.

Соня больше не приезжала. Ян каждый день говорил с нею по телефону, с трудом подавляя соблазн соврать, якобы ему очень плохо, чтобы она снова появилась и положила ему на лоб свою тонкую руку.

Он скучал по Соне спокойно и с теплотой, как, наверное, мужья скучают по женам, с которыми прожили много лет в любви и согласии.

Яном овладела странная уверенность, что они с Соней обязательно поженятся и будут счастливы. В обычные дни он разрывался между ординаторской и операционной, мечтать было некогда, но сейчас, корпя над никому не нужной статьей, Ян то и дело откладывал ручку, откидывался на спинку стула, закрывал глаза и уносился в грезы, такие похожие на реальность, что они просто не могли не сбыться.

Будущие дети представлялись ему как-то смутно – коляски, белые пуховые шапочки, валенки и цигейковые шубы, но это, похоже, всплывали его собственные воспоминания.

Ян понимал, что раз Соня была в Чернобыле, то с репродуктивной функцией у нее могут возникнуть большие проблемы. Если оставаться реалистом, то надо признать, что пытаться родить здорового ребенка в их случае – это играть в русскую рулетку, когда заряжено пять патронов из шести. Да еще один в стволе.

В общем, если у них родится нормальный малыш, это будет чудо, но кто сказал, что чудес не бывает? Бывает, но на то они и чудеса, что происходят очень редко, почти никогда. Рассчитывать на это «почти» глупо и опасно, и Соня этого не делает. Она на редкость здравомыслящая девушка, кроме того, испорчена медицинским образованием, не понаслышке знает, как тяжело живется больным детям. Знает и то, что отцы в таких семьях долго не задерживаются.

И, в общем, нет у нее оснований думать, что Ян какой-то не такой. Наоборот, после того, как он бросил ее, потому что увлекся Наташей, Соня вправе считать, что для него оставить жену с ребенком-инвалидом на руках вообще никакая не проблема.

Вот, наверное, истинная причина, почему Соня не хочет замуж.

Ян вздохнул. Думала ли Соня, что отсекает себе дорогу к полноценному женскому счастью, когда ехала на ликвидацию аварии? Наверное, да. А не думала, так более опытные врачи ее двадцать раз предупредили. Все она знала, но все равно поехала, потому что люди нуждались в ее помощи.

Так что теперь, если он послушает Сонины отговорки и расстанется с ней, получится все равно что дезертирство. Можно быть счастливыми и без детей, в их случае это даже лучше, потому что преуспеть во всем невозможно. Придется выбирать, или кому-то отказаться от любимого дела, или дети будут расти как сорная трава, не видя заботы и ласки от вечно занятых родителей. А если материнский инстинкт все-таки окажется сильнее профессиональных амбиций, можно взять ребенка из детского дома.

А если Соня все-таки забеременеет, то сейчас изобретено множество разных способов диагностики пороков развития, которые позволяют распознать заболевание и при необходимости прервать беременность на раннем сроке.

В общем, не все так безнадежно, надо только решиться на откровенный разговор.

Приняв это решение, Ян стал задаваться самыми тривиальными житейскими вопросами, вроде того, где они с Соней будут жить. Привести молодую жену сюда казалось ему как-то неправильно, и даже не потому, что тут обитает прежний Сонин жених. Просто здесь он был счастлив с другой женщиной.

Так что придется искать новое жилье, может быть, даже получится осилить отдельную квартиру.

Получается немного неудобно перед Костей, вроде он бросает его наедине с пустыми квадратными метрами и неподъемной оплатой, ну ничего, как хороший друг и добросовестный сосед, он найдет Константину Петровичу нового сожителя. Только где взять второго такого дурака, который согласится ходить по струнке, слушать занудные нравоучения и платить за это деньги? Задачка непростая.

Тут Ян вспомнил, что сосед тоже собирается жениться, и совесть его благополучно уснула.

С ненавистью взглянув на стол, усыпанный бумагами и бумажками, Ян прошелся по квартире. Будто впервые оглядел обои, красные и зеленые плитки линолеума в коридоре, модные в шестидесятые годы, а сейчас превратившиеся в унылую казенщину. Посмотрел в окно, откуда открывался вид на детскую горку и качели, чуть поодаль располагался серый кирпичный бастиончик помойки. Все знакомое, родное, но пройдет совсем немного времени, как он уедет и больше никогда сюда не вернется. Будет ли вспоминать этот временный дом, и если да, то с каким чувством? И кто здесь поселится после них с Костей? Хозяин снова сдаст квартиру курсантам, система у него налажена. Другие молодые ребята будут ходить по этим комнатам, курить в этой кухне, водить девчонок, как без этого, жизнь есть жизнь…

А потом, через десять лет? Хозяин уже очень старый человек, что будет, когда его не станет? Придут новые хозяева и выкинут весь хлам на помойку. Кровать его будет валяться возле мусорного бака, топорща пружины, и никто не узнает, что когда-то на ней Ян Колдунов был счастлив с женщиной.

А лет через тысячу остатки этой кровати раскопают будущие археологи и будут глубокомысленно пялиться на странную конструкцию, недоумевая, для чего она могла понадобиться древнему человеку.

Тут Ян понял, что полет мысли пора остановить, и засмеялся.

Работа была довольно скучная, но Ян втянулся и за вычислениями не заметил, как пролетел день и домой вернулся Константин Петрович.

– Ухожу, ухожу, – он принялся собирать бумаги с таким расчетом, чтобы ничего не перепутать прежде, чем товарищ его остановит.

И действительно, Константин Петрович немедленно вскричал, чтобы он занимался столько, сколько ему нужно.

– Максимум полчасика с перерывом на сардельки.

Ян отправился в кухню готовить ужин, то есть разогревать на сковородке гречневую кашу и варить сардельки. Заодно быстро накромсал салат из помидоров и огурца.

– Полный баланс, – сказал он, окидывая гордым взглядом готовый ужин, – белки, жиры, углеводы и витамины в комплекте. Вот что значит научный подход.

– Наука украшает жизнь, – согласился Константин Петрович, усаживаясь за стол, а Ян вдруг вспомнил свои сны во время болезни и запоздало обиделся.

– Скажите, – начал он, – вы случайно не высказывали своего мнения насчет моей диссертации, пока я лежал в бреду?

– Мне бы такое в голову не пришло. Я высказываю свое мнение только на рабочем месте по рабочим вопросам или если меня специально спрашивают.

Ян не стал возражать, хотя у него за время жизни с Константином Петровичем сложилось прямо противоположное впечатление.

– И что же я говорил, позвольте полюбопытствовать?

Ян пожал плечами:

– Сказали, что серая работа.

– Нет, такого бы я себе не позволил. Но если вы хотите услышать мое настоящее мнение…

Константин Петрович внезапно замолчал.

– И? – не выдержал Ян, когда пауза неприлично затянулась.

– Так вы хотите или нет?

– Хочу.

– Что ж, извольте. Я считаю, что вы не сделаете блестящей научной карьеры.

Ян засмеялся:

– Сон в руку.

– Ян Александрович, поймите меня правильно, – Коршунов не слишком удачно попытался изобразить участие на своем холодном лице, – вы не будете великим ученым не потому, что глупы или бездарны, совсем нет. Дело в другом – у вас золотые руки.

– Даже не знаю, обижаться на вас или благодарить.

– Ничего не надо, просто примите как факт: руки у вас действительно уникальные. Вы можете возразить, что они приделаны к умной и образованной голове, но не только поэтому. У вас редкий дар, Ян Александрович, один из тех немногочисленных талантов, которые невозможно приобрести усердием и практикой, как бы ни хотелось.

Ян шутливо поклонился.

– Не ерничайте, я говорю как есть, – сказал Константин Петрович. – Только Господь человеку дар даром не дает, простите за дурацкий каламбур.

– Прощу, тем более что бога нет.

Константин Петрович улыбнулся загадочно и холодно:

– Бога, конечно, не существует, это медицинский факт, как говорил Остап Бендер, но точно такой же медицинский факт состоит в том, что если этот несуществующий бог наделяет человека даром, то больше ничего ему не дает.

– В смысле?

– Например, поэт или художник. Знаете ли вы хоть кого-то из великих, кто жил в любви, счастье и благополучии и умер в девяносто лет с улыбкой на устах, окруженный родными и близкими?

Ян нахмурился, но Костя сразу остановил его:

– Не трудитесь. Если вдруг вспомните, это будет исключение из правил. В основном гениям приходилось туго, по жизни их сопровождали нищета, предательство и смерть.

– Просто современники их не понимали, – буркнул Ян.

– Не только в этом дело. Судьба вела их так, чтобы дар не пропал втуне. Знаете притчу про зарытый в землю талант?

– Что-то слышал.

– Так вот ее обычно трактуют поверхностно, мол, надо трудиться, и талант принесет свои плоды.

– А как иначе-то?

Константин Петрович взглянул на него с мягкой укоризной, как Римский папа на комсомольское собрание:

– Суть этой притчи в том, что талант нельзя разменивать на земное и делать его средством добычи материальных благ. Дар должен быть инструментом бескорыстного служения людям.

Ян расхохотался:

– С такими трактовками, Константин Петрович, вам прямая дорога в министры здравоохранения. Встретят как родного.

Коршунов пожал плечами:

– Как угодно, Ян Александрович. Я предупредил. Дар у вас есть, и дар великий, место ваше у операционного стола, а не в высоких кабинетах. Добром не захотите это понять, бог силой вас заставит.

– Бога нет, – упрямо повторил Ян.

– С одной стороны, нет, а с другой – он всемогущ, так что может, наверное, преодолеть свое отсутствие.

Заметив, что еще слаб для таких суровых парадоксов, Ян убрал пустые тарелки со стола и зажег газ под чайником.

Не хотелось признаваться себе, что Коршунов прав, но против фактов не попрешь. Ян действительно тяготел к лечебной работе, в клинике чувствовал себя живым и нужным и предпочитал решать конкретные задачи, а не обобщать опыт. Конечно, он не глупее других аспирантов, написать диссертацию ему вполне по силам, а дальше что? Докторская в тридцать пять и кафедра в сорок? Научные конференции вместо дежурств, по ночам чужие диссертации вместо операций. Много в этой работе будет важного и интересного, но много и суеты. А когда распробует он вкус власти и достатка, заматереет, заживет… Оперировать будет только своих и нужных людей и на работу брать проверенные кадры… Тут Ян вспомнил, что что-то подобное проходил в школе.

– Вы меня от участи Ионыча, что ли, предостерегаете? – спросил он, смеясь.

– Можно и так сказать. От всего сердца желаю вам успехов, но, разменяв ваш дар, вы потеряете больше, чем приобретете. Если, конечно, бог не наставит вас на истинный путь точными ударами в челюсть.

– Не каркайте.

Быстро вымыв посуду, Ян заварил себе еще чайку и вернулся к своим научным бумажкам, но то ли устал за день, то ли Константин Петрович расстроил его своими зловещими предсказаниями, но интерес к работе совершенно пропал.

«Зачем, действительно, я трачу свое время на этот научный шлак, который нужен только для того, чтобы было, и о котором никто не вспомнит через тридцать секунд после конференции? Вопрос не риторический, ответ на него кристально ясен – чтобы скудный список научных работ у меня и еще у пары-тройки аспирантов пополнился еще одним бессмысленным текстом, – вздыхал Ян, – а дальше будет только хуже, придется работы эти штамповать, как на конвейере, самому или из аспирантов выколачивать. В принципе, если руку набить и не особенно переживать за результат, не так это и много сил требует, по шаблону можно делать, только бессмысленный и бесцельный труд выматывает хуже всего. Вот горький парадокс, на дежурстве я гоняю из приемника в операционную и обратно, по десять-пятнадцать километров наматываю в общей сложности, а не устаю. Точнее, устаю физически, но если часик отдохнуть, то силы прибывают, и на сердце радостно. А когда часик посидишь за этими цифрами дурацкими, такое чувство, будто всю ночь мешки таскал, а тебе еще за это и не заплатили. В клинике мне хорошо, я на подъеме, наверное, потому, что мне ясно, зачем я здесь и кому я нужен. И еще такой деликатный момент: на дежурствах я никого не боюсь. Я свободен. Могу высказывать свое мнение, спорить хоть даже с главврачом, хоть с кем, потому что они меня ценят как боевую единицу. А в академии уже так развязно себя не поведешь, там даже Тарасюку можно хамить только так, чтобы он ничего не понял, и то исключительно потому, что он не мой непосредственный начальник. Одно дерзкое или просто неосторожное слово может стоить карьеры, и никогда ты ничего не докажешь, если у тебя нет покровителя. Очень много сил приходится прикладывать, только чтобы удержаться на своем месте, а когда балансируешь на канате, руки у тебя заняты поддержанием равновесия, и больше ничего полезного ты ими не можешь сделать. Впрочем, по теории Константина Петровича, раз бог дал мне талант, то должен и направить по верной дорожке. Но бога-то нет, вот в чем дело!»

Он взял сигареты и собрался на лестницу.

– Не забудьте надеть куртку, – крикнул Коршунов.

– Если такой добрый, мог бы и в кухне разрешить курить, – проворчал Ян себе под нос, но куртку надел.

Интересно, почему мракобесие поражает самые передовые умы медицинской науки? В своей работе аспирант Коршунов придерживается исключительно материалистических позиций, а как снимает халат, так хоть из квартиры беги. То психопатом себя вообразит, то о божественных знаках рассуждает.

Тут Ян вспомнил, что Костя воевал, и мгновенно простил ему религиозные заблуждения. Что греха таить, он и сам чуть не впал в поповщину, еще даже до Афгана, когда случайно сел в терпящий бедствие самолет. Тоже посещали его потом всякие идеи…

Монахиня, с которой он вместе летел в том самолете, сказала, что Господь спас его для великих дел, и у Яна не было оснований не доверять такому компетентному специалисту в вопросах божественного провидения.

А вдруг Господня воля заключалась не в чудесном спасении пассажиров, а в том, чтобы Ян сел именно в этот самолет и не успел на представление к генералу, который должен был поспособствовать его карьере? Вдруг знак свыше означал не «твой талант необходим человечеству», а «не лезь, куда не зовут, смиренно служи, где назначат, и не дергайся»?

Ян так глубоко задумался, что только боль в пальцах от уголька почти догоревшей сигареты заставила его очнуться.

«А, ладно, – засмеялся он, – можно голову всю себе сломать, разгадывая эти ребусы, а ответ все равно в следующем номере. Пока не помрешь, так и не узнаешь, что имелось в виду, а пока жив, приходится полагаться на собственное суждение».

* * *

Костя еле узнал Надю. В кипучей и нервной обстановке приемного покоя городской больницы она казалась совсем другой, чем в детском отделении. Вроде бы та же самая медсестра, халатик и шапочка (прошедшая академическую муштру Надя единственная носила шапочку в течение всей смены, а не только в перевязочной и процедурной), а что-то в ней неуловимо изменилось.

Вдруг Костя понял, что она красивая, и это знание сделалось как будто их общей тайной, детским секретом, которым делятся страшным шепотом под одеялом и клянутся хранить под угрозой смерти.

Странное это было чувство, тревожное, непрошеное и ненужное, но избавиться от него Костя почему-то не мог. Наверное, он так и проболтался бы в приемнике, украдкой поглядывая на девушку, но ответственный хирург сразу отправил его в операционную, откуда Костя выполз с мокрой спиной и на подгибающихся ногах только в шестом часу утра. После двух непроходимостей и одного ножевого ранения сердца хотелось упасть в первом попавшемся уголке и прикинуться ветошью, но в бригаде он был самый молодой, значит, ему и топать в приемник смотреть новых пациентов.

Костя так устал, что спустился вниз на лифте, какового барства обычно себе не позволял.

Удивительно, но хирургическая смотровая пустовала, только кварцевая лампа мерцала тревожным голубым светом.

– Не может быть, – сказал Костя, зажмурился и потряс головой, не веря своему счастью.

Нет, упоительная картинка не исчезла.

На всякий случай он прошел на пост. Там в одиночестве сидела за столом Надя и заполняла журналы.

– Все тихо, идите отдыхайте, – улыбнулась она, подняв на него взгляд, – если что, я позвоню.

Не двигаясь с места, он кивнул.

– Идите, идите, Константин Петрович. К вам никого нет.

– А я ведь так и не поздравил вас с заслуженной победой в кроссе, – сказал он.

Надя взглянула на него с улыбкой:

– Вы же меня пропустили вперед, так что это я должна вас поздравлять, если по-честному.

Костя энергично, насколько мог, помотал головой из стороны в сторону:

– Я просто не рассчитал силы на дистанции.

– Да?

– Да.

– Вы меня простите, Константин Петрович, что воспользовалась вашей любезностью, но я подумала, что если мы с вами начнем друг другу уступать, то придем последними.

Костя засмеялся.

– Вообще так и надо было сделать, – вздохнула Надя, – а то теперь меня посылают на городской конкурс по спортивному ориентированию.

– Соревнования, – заметил Костя, сам удивляясь своему менторскому тону. – Про спортивные состязания говорят соревнования или чемпионат.

Надя кивнула с тяжелым вздохом.

– Как ни назови, а все равно проиграю. Не отстою честь коллектива.

– Почему? – удивился Костя. – Вы подготовленная спортсменка, в отличной форме. Какой у вас, кстати, разряд?

– Никакой. Я нигде не занималась, только с папой бегаю по вечерам. А там же не просто бег, а спортивное ориентирование.

– По сути одно и то же.

Надя сокрушенно покачала головой:

– Константин Петрович, я компас последний раз в четвертом классе видела, на уроке природоведения, и понятия не имею, что такое азимут и где его брать.

– Надя, это очень просто.

– Не для меня. Папа говорит, это или дано, или не дано. Мне не дано. Зря вы мне уступили все-таки.

Костя рассмеялся:

– Во-первых, не уступил, а во-вторых, в свете сообщенной вами информации очень даже не зря.

– Напрасно радуетесь, – вздохнула Надя то ли сочувственно, то ли злорадно, – вас тоже позовут, как бронзового призера. Вся тройка лидеров бежит, видимо, до вас еще эту информацию не довели просто.

– Спасибо, что предупредили, надо срочно дежурство взять на эту дату.

Надя улыбнулась, показывая, что поняла шутку. Если академии надо, чтобы ты защитил ее честь, академия выдернет тебя откуда угодно, хоть из гроба.

– Я вас научу, – решительно сказал Костя, – вы когда работаете?

– Послезавтра.

– Отлично. Принесу карту, компас и палетку, и через полчаса вы овладеете этой нехитрой премудростью. Я ведь будущий преподаватель, помимо всего прочего.

С сомнением покачав головой, Надя сказала Коршунову, чтобы он шел отдыхать, потому что неизвестно, сколько еще продлится затишье.

Костя действительно уже с трудом стоял на ногах, поэтому внял ее мудрому совету и отправился в комнату дежурного врача, где обнаружил, что все горизонтальные поверхности уже заняты. Очень даже вероятно, что опытный ответственный знал, что в приемнике никого нет, но специально отправил туда Костю, чтобы занять последнюю свободную койку, пока тот ходит.

Ничего не поделаешь, кто не успел, тот опоздал. Подбодрившись сей смиренной мыслью, Костя отогнал свободную каталку в укромный уголок к хозяйственным лифтам и устроился там с робкой надеждой, что утром новая смена не примет его за труп и не отвезет в морг.

* * *

Иногда в начальнике кафедры просыпался истинный коммунист, радеющий за права трудового народа, и он вспоминал о «чудовищных переработках» молодых докторов. На древний обычай, что юная поросль бесплатно дежурит с более опытными коллегами, начальник не покушался, ибо так приобретается нечто неизмеримо более дорогое, чем деньги – мастерство, да и толку от совсем зеленых хирургов ноль, наоборот, приходится за ними смотреть в оба глаза, чтобы не убили никого в пылу гуманизма.

Но есть в жизни хирурга такой счастливый период, когда он уже состоялся, но не заматерел, энтузиазм еще горит в его груди сияющим пламенем. Тогда он с большой охотой откликается на предложения старших товарищей сходить в операционную вместо них или вместе с ними, если тем нужен проверенный ассистент, невзирая на то что его рабочий день уже окончен, и у старших товарищей редко хватает совести этим не злоупотреблять.

Поскольку дежурная бригада укомплектована, то молодому энтузиасту невозможно табелировать дополнительные часы, соответственно, и оплатить их никак не получится.

Обычно этот хронический коммунистический субботник устраивал всех, и молодых, и старых, но раза два в году начальника пробивало на социальную справедливость. В этот раз жертвой пал Колдунов, который фактически выполнил годовую норму часов, а если считать его ассистенции профессору Тарасюку, то и двухгодичную, потому что в работе с этим уникальным специалистом час идет за сто, плюс молоко надо давать за вредность.

Ян пытался возразить, что и так почти целую неделю провалялся с гриппом дома и не брал больничного, но начальник категорически дал ему еще два дня на окончательное выздоровление и восстановление. В общем-то Колдунов и сам чувствовал, что еще слабоват для работы в своем обычном режиме, поэтому покорно поехал домой.

Сделал генеральную уборку, наварил щей, накрутил котлет, постирал все, что попалось под руку, даже окна помыл, хотя терпеть не мог это занятие.

Словом, постарался на славу, даже педант и аккуратист Константин Петрович обомлел, когда вечером вернулся в сияющий чертог. Впрочем, он быстро взял себя в руки и холодно заметил, что, вероятно, у товарища скопилось изрядно долгов по диссертации, раз он готов заниматься чем угодно, лишь бы была уважительная причина не садиться за работу.

Ян поморщился, ибо сказано было не в бровь, а в глаз, и на следующее утро честно поехал в библиотеку и маялся за одним из бесконечного ряда письменных столов с зеленой лампой, пытаясь разбудить в себе научную мысль.

Мысль то ли была в коме, то ли вообще умерла, и к двум часам дня Ян, механически сделав выписки из журналов, вышел на свободу.

Гуляя по Невскому в будний день, когда все приличные люди работают, Ян будто провалился в прошлое, в те короткие дни, когда судьба его уже решилась, но еще не началась. После зачисления в академию оставалось несколько недель до начала занятий, и почему-то родители решили не забирать его домой на это время. Они с мамой жили у ее школьной подруги, одинокой веселой тетки, ездили на всякие экскурсии, а когда мама уставала, Ян гулял по городу один.

Сейчас уже тяжело вспомнить, о чем он тогда думал и мечтал, осталось только детское чувство всемогущества и твердой уверенности в том, что он обязательно будет счастлив.

Когда началась учеба, о прогулках пришлось забыть. Во время редких увольнений молодому организму есть чем заняться, помимо восхищения архитектурными шедеврами, а увлекшись хирургией, Ян слегка охладел к гулянкам и, бывало, неделями не выходил за пределы академического городка. Однажды товарищ съездил в Петергоф и вернулся в таком восхищении от какого-то черного потолка, что Ян тоже загорелся его посмотреть, да так и не собрался.

Не спеша он прошел до Маяковской, то погружаясь в воспоминания, то, наоборот, забывал обо всем, когда дух захватывало от красоты города.

Спускаясь в метро, он подумал о Соне и о том, как хорошо было стоять на эскалаторе рядом с нею, чувствовать ее тепло и тонкий аромат духов.

Воспоминание оказалось таким ярким и волнующим, что Ян перешел на красную линию метро и поехал к Соне на службу.

От метро до больницы было три автобусных остановки. Ян подождал минут десять, всмотрелся в даль, не увидел на горизонте ни одного транспортного средства, чертыхнулся и пошел пешком, рассудив, что сядет на следующей. Естественно, когда Ян был ровно на середине между остановками, его обогнала вереница автобусов. После такого мощного выброса общественного транспорта глупо было надеяться, что что-то подойдет раньше, чем через двадцать минут, и Ян продолжил свой пеший поход, размышляя, знак это судьбы или нет, и если да, то как его трактовать, но быстро опомнился и засмеялся, отгоняя от себя мракобесие, чем, кажется, напугал шедшую навстречу старушку с болонкой.

Пока он шел, рабочее время кончилось, Ян боялся, что они с Соней разминутся, и действительно, поднявшись в отделение, не застал ее на месте, но медсестра сказала, что Софья Сергеевна с Ольгой Анатольевной в буфете.

Ян, когда работал в этой больнице, не бывал в буфете, но быстро нашел его по аромату кофе и кипяченого молока.

Соня с Олей сидели за столиком возле окна, а больше в зале никого не было. Немножко раздосадованный, что правило платить вперед не позволит ему проявить всю гусарскую мощь своей натуры, Ян с подозрением посмотрел на горку бутербродов со слегка заветренным сыром и заказал черный кофе, а пока тот готовится, подошел к девушкам.

– О, Ян Александрович! – Оля улыбнулась, заиграв ямочками на щеках. – Какая встреча! Вас вызвали на консультацию?

– Умеете вы польстить человеку, Ольга Анатольевна, но нет, пока обходятся без моего великого мнения. Я к Соне приехал, – Ян взялся за спинку стула, – разрешите к вам присоединиться?

– Ты очень кстати, Ян. – Соня кивнула так строго, что Ян мгновенно узрел в ней будущего главврача и покорно сел. – Мы обсуждаем, стоит ли Оле выходить замуж за Костю Коршунова.

На всякий случай Ян всплеснул руками и ахнул:

– Ты выходишь за Константина Петровича? Ничего себе!

– Да, Ян. Живешь с ним ты, а женятся на мне. Прикинь, бывает же такое.

– Что ж, поздравляю, – проговорил Ян.

Тут буфетчица с громким стуком поставила на прилавок его чашку.

Ян попробовал и обомлел – такой вкусный кофе он пил, пожалуй, только в Таллине. Теперь стало понятно, зачем девушки пришли в это богом забытое место. Обычно система питания сотрудников налажена на рабочих местах, в ординаторских есть кипятильники и холодильники, дежурную смену подкармливает больничная кухня, а чтобы с удовольствием провести свободное время, существуют более привлекательные места, чем больничный буфет в холодном корпусе между конференц-залом и архивом. Знал бы он раньше, что здесь варят божественный нектар, так тоже бы ходил.

– Подумала бы ты еще, Олечка, – вздохнула Соня, – робот Вертер и то человечнее, чем твой жених.

Ян засмеялся.

– От робота зато знаешь, чего ждать, – отрезала Оля, – что очень удобно.

– А как же любовь? – ухмыльнулся Ян.

– Любовь, мой дорогой, это в первую очередь доверие и совместный труд.

Ян признал, что оспорить этот тезис практически невозможно.

– Вот именно, – Оля взялась за пирожное-полосочку, но, заметив, что Ян с Соней ждут продолжения монолога, со вздохом отложила еду и продолжала: – Правда, ребята, вы слишком много значения придаете этому анахронизму, которого никогда и не существовало-то в реальности. Ну окей, влюбилась я, что дальше? Выходить за не пойми кого только потому, что у меня сердце млеет и ноги подгибаются от его вида? Ну глупость же!

Ян пожал плечами и сделал еще глоток. Страшно захотелось покурить, то ли превосходный кофе требовал завершающей никотиновой нотки, то ли предмет разговора взбудоражил больше, чем Ян хотел себе признаться.

– Это даже и вредно, если хотите знать, и ведет к разводам!

– А рождение ведет к смерти, такова уж неизбежность бытия, – сказала Соня и украдкой подмигнула Яну. В ответ он тихонько погладил ее коленку под столом.

– Нет, правда, – горячилась Оля, – если не понимать, что любовь – это действие, то лучше по любви не выходить. А то один считает, что если другой влюблен, то он должен ему рабски служить, а второй думает, что раз он влюблен, то все время будет находиться от первого как бы под кайфом, и когда ни того ни другого не происходит, то любви-то и конец! А мы с Костей понимаем, что ничего друг другу не должны, поэтому для комфортной совместной жизни должны оба постараться.

– Нерушимый союз робота и домработницы, понятно.

Соня встала взять себе еще кофе, но Ян ее опередил.

Пока он ходил к стойке и ждал кофе, который буфетчица готовила с обязательной для работников общепита ненавистью, девушки, видно, обсудили что-то не совсем приличное, потому что хихикали, когда Ян вернулся. На всякий случай проверять свою гипотезу он не стал.

– Ты вот у Яна спроси, каково это жить с Коршуновым! – сказала Соня, принимая у него из рук чашку. – Поинтересуйся.

Ян с готовностью наморщил лоб, припоминая самое сочное и убедительное злодейство Константина Петровича, но после нескольких попыток вынужден был признать, что сосед у него практически идеальный.

– Сначала я немного офигел, но быстро притерпелся. Во всяком случае в душу он к тебе не полезет в грязных сапогах, а в трудную минуту выручит.

– Вот видите! А что еще надо от мужа? Костя проверенный и надежный кадр, знает, чего хочет, умеет добиваться цели, не сопьется…

– Ну это не факт, – перебил Ян, – никого нельзя назвать трезвенником раньше его смерти.

– Это да, но каковы шансы?

Пришлось признать, что крайне малы.

Допив кофе и убрав чашки под испепеляющим взглядом буфетчицы, троица двинулась к Сониной машине.

Ян напряженно подыскивал благовидный предлог, чтобы сплавить Олю и остаться с Соней наедине, не находил и уже смирился с перспективой слегка неловкого вечера с двумя девушками сразу, но тут Оля, устраиваясь на переднем сиденье, попросила высадить ее у метро, и сердце Яна мгновенно преисполнилось к ней братской нежностью.

– Главное, Оль, что у вас все симметрично, – сказал он с заднего сиденья, когда Соня вырулила на проспект, – обоюдоострый расчет, без всяких там страстей. Если бы ты была влюблена в него по уши, а он заключал выгодную партию, тогда да, было бы отчего впасть в отчаяние, а так я за вас спокоен.

– Первая здравая мысль за сегодняшний день, – сказала Оля и вышла возле подземного перехода, над которым светилась буква М.

Каким-то образом, не сговариваясь, они оказались в парке Ленина.

Ян купил два эскимо, с неожиданным для своих зрелых лет интересом заглянув в недра ящика мороженщицы, где дымился сухой лед. Ах, какой праздник был в детстве, когда удавалось спереть кусочек и бросить в лужу… Как там все здорово начинало кипеть и бурлить! Константин Петрович наверняка не делал ничего подобного в чопорные дни своей юности, наполненные смыслом и пользой.

– Значит, ты одобряешь браки по расчету? – спросила Соня, смеясь.

– Для себя нет. Но если они оба хотят, то что делать? Не ложиться же поперек порога?

– Ну да. Свою голову не приставишь. – Сонино мороженое начало таять, и она, откусив немного, выбросила его в урну. Ян отправил туда же свое.

– Куда катится мир, – сказал он с нарочито стариковской интонацией, – всю жизнь девушки мечтали о любви, а теперь что? Одна выходит замуж по расчету, другая не выходит из принципа… Прямо не знаешь, что и делать!

– А ничего не делать, просто привыкать! – выпалила Соня с азартом. – Правда, Ян, мир меняется, и женщина все чаще выбирает себя.

– Ясно.

– Такова суровая реальность. Пройдемся?

Ян взял Соню за руку:

– Давай.

Миновав главные ворота и детскую площадку с черепахой из красного гранита и горкой, сделанной в виде слона, они оказались в настоящем лесу.

Еще не начало темнеть, но на землю спускался стылый осенний вечер. На пожухлой траве лежала пелена тумана, и от прошедшего недавно дождя пейзаж казался акварелью с иероглифами черных облетевших деревьев.

Во влажном воздухе звуки разносились далеко и гулко. С залива слышался плеск волн и корабельные гудки, где-то вдруг надрывно и хрипло каркнула ворона, и Яну сделалось немного не по себе.

Он покосился на свою спутницу. Соня улыбнулась.

Никого не было поблизости, Ян обнял ее и поцеловал. Губы Сони были холодные и влажные.

– Ты замерзла? – Он быстро расстегнул куртку и закрыл Соню. – Засунь руки мне под свитер.

Она послушалась, и Ян чуть не заорал от обжигающе-ледяного прикосновения, но сдержался.

– Пойдем обратно?

– Постоим. Так хорошо…

Они снова поцеловались. Ян прижимал Соню к себе крепко, как только мог, чтобы согреть.

– Ты выбираешь себя, а я выбираю тебя, – сказал он хрипло, – видишь, как удачно совпало.

Соня поцеловала его и отстранилась:

– Давай возвращаться?

– Пойдем.

Ян обнял ее за плечи, стараясь накрыть полой куртки, как крылом, хоть понимал, что тепла от этого будет не много.

Колдунов не сообразил, что Соня, как автомобилистка, одевается легче, чем он, и замерзла гораздо сильнее, поэтому главное сейчас добраться до машины, все разговоры потом.

Он ускорил шаг, и остаток пути они почти бежали.

Лишь сев в машину, он заметил, что стемнело, за стеклом воцарились темные осенние сумерки с редкими кляксами фонарей.

Соня энергично растирала руки. Ян взял ее кисти в свои и подышал, потом снова засунул себе под свитер.

Они опять поцеловались. Ручка переключения скоростей очень мешала, Ян боялся, что если заденет ее, то сломает что-нибудь в автомобильном устройстве, поэтому был осторожен.

– Странные мы люди, – сказала Соня, – оба живем самостоятельно, а обжимаемся по углам, как дети.

– Поехали ко мне.

– При Косте неудобно.

– Выставлю его за дверь. Пусть идет к невесте, в конце концов.

– Нет, неудобно. А у меня в коммуналке тоже стремно.

– Что да, то да. В принципе, Соня, я могу и до свадьбы потерпеть.

– До чьей?

– До нашей.

– Опять ты начинаешь.

Ян сел ровно, как на экзамене, понимая, что сейчас тот редкий момент, когда вся твоя судьба зависит от правильно подобранных слов.

– Соня, послушай. Я правда хочу провести жизнь с тобой или ни с кем.

– Я тебе уже сто раз говорила…

– Я слышал и принял. Давай так: твое решение – посвятить себя профессии, а мое решение – жениться на тебе, принявшей решение посвятить себя профессии.

– А дети?

– Как получится. Если нет, будем жить так или усыновим.

– Но ты же захочешь своего ребенка, а я, может, после командировки…

– Я понял, – перебил Ян, – какой-никакой, а врач, умею сложить два и два.

Соня включила поворотник и приготовилась ехать.

– Я тебя обидел? – испугался Ян.

– Нет, наоборот.

– В общем, Сонь, это не влияет.

– Спасибо! Только, Ян, я ведь такая же, как Костя, – вздохнула Соня, когда они выехали на проспект, – поэтому, наверное, и не согласилась за него выйти, когда он звал. Союз двух ледышек – это бр-р-р…

– Наговариваешь на себя. У тебя только руки холодные.

– Правда, Ян. Мы с ним очень похожи, оба бесчувственные. Такое вообще довольно часто происходит с идеальными детьми, которым разрешают быть, только если они соответствуют всем ГОСТам, стандартам и СанПиНам, когда они вырастают. Помнишь, когда ты со мной расстался?

– Помню, Соня.

– Я ведь тогда даже не расстроилась. Ну почти. Так, легкая досада, что придется где-то такого же приличного жениха искать, чтобы порадовать маму с папой. Так что ты должен отдавать себе отчет, что если мы поженимся, то ты не получишь от меня многого из того, что муж вправе ждать от жены.

Ян засмеялся и сказал, что, по его наблюдениям, никто не получает от жизни того, что ждет. Глупо даже надеяться на это.

– Как будет, так будет, – заключил он.

– Мне все-таки кажется, что я слишком холодный человек для семейной жизни.

– Тебя Константин Петрович покусал?

Соня фыркнула и перестроилась в левый ряд.

Ян вдруг вспомнил рассказ Сэлинджера «Дорогой Эсме с любовью и мерзопакостью», который прочитал года полтора назад, будучи у родителей в гостях. Мама как раз по огромному блату приобрела сборник произведений современных американских писателей и заставила Яна приобщиться.

Тогда рассказ не произвел на него впечатления, и, как ему казалось, мгновенно выветрился из памяти, а теперь вдруг внезапно всплыл, и Яну показалось, будто он понял что-то очень важное и про рассказ, и про Соню.

Хотел сказать, что она похожа на Эсме, но не стал. Вместо этого попросил притормозить у телефонной будки.

В кошельке нашлась двушка, а Костя оказался дома.

– Константин Петрович, тут такая ситуация, – начал Ян, – я помню про нашу договоренность, но…

– Ни слова больше, – перебил Костя, смеясь, – дайте мне пятнадцать минут, и до двадцати трех тридцати квартира в полном вашем распоряжении.

Разъединившись, Ян озадаченно повертел трубку в руках, пытаясь обнаружить признаки того, что он случайно позвонил в параллельный сказочный мир. Нет, обычная тяжелая трубка из коричневого пластика, тугой шнур, из прорех в серебристой обшивке которого кое-где проглядывают провода, в будке мерзкий запах и не хватает нижнего стекла, отчего по ногам дует.

Значит, и Константин Петрович на другом конце линии тоже обычный, просто в необычном расположении духа.

… – Останься до утра, – сказал Ян, осторожно высвобождая руку из хаотичного клубка конечностей, который они с Соней образовали.

Она покачала головой.

– Останься, – повторил он, – хочешь до утра, а хочешь насовсем. Завтра смотаемся за твоими вещами, да и все.

– Нет, неудобно. – Соня потянулась и прижалась к нему.

– Ты мерзнешь? Еще одеяло принести?

– Просто побудь рядом. Так хорошо с тобой…

– И мне. Останься. На Константина Петровича плевать, ты же теперь моя жена.

Соня ничего не ответила, но Ян почувствовал, как она напряглась.

– Ну да, жена, – повторил он.

– Я не люблю, когда говорят то, чего нет, – перебила она резко.

– Сонь, если ты думаешь, что я тебя обману, то нет.

– Знаю, знаю, – засмеявшись, она легонько дернула Колдунова за ухо, – я тебе верю, не волнуйся об этом. Просто вещи надо называть своими именами.

– Это формальность, которую мы исправим как можно скорее.

Ян потянулся за сигаретами, и закурил, поставив себе на грудь тяжелую пепельницу. Хрусталь приятно холодил кожу. Соня тоже попросила сигаретку.

– Константин Петрович меня убьет, – вздохнул Ян, – все его правила сегодня я нарушил. Так что, может, станешь вдовой прямо сегодня, хоть мы пожениться не успели.

– Вот именно. Всякое может случиться, в том числе и независящее от нас, поэтому не говори гоп, пока не перепрыгнешь, а когда перепрыгнешь, тем более не говори.

– Все равно я тебя уже считаю своей женой, – упрямо повторил Ян, – и, честно говоря, не хочу, чтобы ты оставалась одна в своей этой жуткой коммуналке.

– А я не хочу без официальных оснований жить под одной крышей с Константином Петровичем. Он в первом классе уже был занудой и ханжой, а теперь-то… Не очень-то приятно, знаешь ли, ловить на себе его презрительные взгляды.

– Ты знаешь, он как-то помягче стал в последнее время, – засмеялся Ян и притянул Соню к себе, – добрее к людям.

– Нет, дорогой, если двусмысленности можно избежать, надо ее избежать, – засмеялась Соня.

– Хочешь, я тогда к тебе перееду?

– Во-первых, уважаемые соседи нас в этом случае сдадут, по их терминологии, как стеклотару.

– Чего это?

– За нарушение паспортного режима. Но не в этом даже суть. Если мы поженимся, то я временно вернусь домой.

– Я думал, ты с родителями в контрах.

Соня покачала головой:

– Это правда, но, ты знаешь, странная ситуация. Я когда съезжала, прямо пылала от ненависти. Думаю, все, прощайте навсегда, сидите, жрите тут свою сметану.

– В смысле? – не понял Ян.

– А, это просто была последняя соломинка, – усмехнулась Соня, – ты знаешь, когда я вернулась с ликвидации, родители меня встретили так, будто я из тюрьмы вышла. С одной стороны, опозорила семью, много горя причинила, но с другой – вроде родная кровь, не гнать же на улицу. Не простили, что я посмела их ослушаться и заставила волноваться. Что ж, имеют право, думала я, но как-то я обмолвилась, что там люди пострадали, и вдруг моя мама говорит буквально следующее: «Да наплевать на них! Всем помогаем, а я сметаны нормальной не могу купить!» И так мне что-то горько стало, что я вещички в сумку покидала и уехала. Переночевала на работе, а днем вот эту комнату жуткую нашла. Первое время только и всплывали в памяти старые обиды, а сейчас я понимаю, что соскучилась. Не особенно их одобряю и люблю, но они же мои родители, надо принимать их такими, какие они есть. Имеют право выдать замуж единственную дочь, так что месяцок с ними под одной крышей я как-нибудь перетерплю, а после этого на контрасте семейная жизнь с тобой покажется мне просто нечеловеческим блаженством.

– Надеюсь, что так. Но ты же говорила, что твои родители категорически возражают против моей кандидатуры? Вдруг они запретят тебе выходить за меня замуж?

– В таком случае жди меня здесь с вещами, – сказала Соня строго и села в кровати. Он не удержался, поцеловал едва заметный шрам в форме кометы. В темноте почти ничего не было видно, но Ян точно знал, где он.

Соня обернулась, погладила его по груди, и он угадал в темноте ее улыбку.

– Ты сегодня рыцарь? – спросила она.

– Сегодня и всегда, но сегодня особенно! – Ян бодро впрыгнул в брюки.

– Отдохни лучше дома, а то не успеешь на метро.

– Ну уж нет!

Соня хлопала руками по кровати, пытаясь в темноте найти свое белье, которое, в этом Ян был почти уверен, следовало искать где-то в другом месте. Сообразив, что она стесняется при нем включать свет, Ян сказал, что поставит чайник, и вышел из комнаты, тоже не обнаружив своих носков.

«Может, и не надо никуда переезжать, – вдруг подумалось ему, когда в ванной уютно зашумела вода. – Бог с ними, с воспоминаниями, они все равно со мной переедут, а так Костя скоро женится, переберется к Оле и ее любящим родителям, а мы тут с Соней заживем… Ремонт, может, даже замутим. Витьку Зейду попрошу, он за два дня побелит потолки и обои поклеит, а я ему за это тоже что-нибудь сделаю хорошее. Договоримся, короче говоря».

Яну вдруг остро захотелось, чтобы эта новая жизнь началась прямо сейчас, с этой минуты, но раз для Сони так важно, чтобы все происходило по закону и по правилам, то он потерпит, никуда не денется.

Соня появилась на пороге кухни строгая и свежая, уже одетая для выхода.

Ян быстро метнулся в комнату, схватил первый попавшийся свитер и носки.

– Точно поедешь провожать? – спросила Соня.

– А ты точно не останешься?

Она досадливо поморщилась и направилась к выходу. Ян последовал за нею.

По дороге молчали. Ян курил в окошко, а Соня, тормозя на светофорах, поглядывала на него и улыбалась. В свете фонарей улыбка казалась немного загадочной и грустной, и Ян, глядя на нее, воображал, как лет через двадцать они так же поедут по этой дороге, и он спросит «а помнишь?», и она, даже не дослушав, ответит «конечно, помню» и улыбнется ему так же загадочно и грустно, как сейчас.

* * *

После звонка Яна Костя вскочил, будто по тревоге. Соню он очень уважал, и из всех девушек мира, пожалуй, только к ней питал легкую привязанность и нежность, поэтому радовался за нее, что она встречается с таким хорошим человеком, как Ян Колдунов, готов был всеми возможными способами способствовать этому роману, но в то же время ни за что не хотел бы встретиться с Соней дома, зная, зачем она сюда пришла.

Обычно Костя придавал большое значение своему внешнему виду, но сейчас стремительно нацепил что под руку попалось и помчался к метро.

Увы, скоротать времечко он мог только в одном месте – на службе. Точнее, в двух, ибо служб было две, но принципиально это дела не меняло. Ни друга, который принял бы товарища с распростертыми объятиями и напоил чайком, ни девушки, сделавшей бы для него примерно то же самое, в распоряжении Коршунова не имелось. И видит бог, до сегодняшнего дня ему в голову не приходило расстраиваться по этому поводу.

Итак, на какую из работ поехать, на кафедру или в городскую больницу? Взглянув на себя в широкое окно павильончика метро, Костя решил, что в таком расхристанном виде показываться на кафедре, пожалуй, не стоит, а вот для приемного покоя – самое оно. Там его примут с распростертыми объятиями хоть в тростниковой юбке, если только он готов помогать.

Костя зашел в булочную, взял упоительно свежий «Ленинградский» батон и кулек пряников для дежурной смены и поехал на работу.

Когда он, подойдя к приемнику, в окно увидел, что сегодня снова дежурит Надя, сердце тоскливо екнуло, и вдруг захотелось убежать, но Костя подавил эти недостойные порывы и решительно, хоть и на ватных ногах, вошел внутрь.

«Сразу ей скажу, что не знал, что сегодня ее смена, а приехал по своим делам. Чтобы она ничего такого себе не воображала», – сказал себе Костя и, коротко кивнув медсестрам, отправился доложиться ответственному, у которого сегодня оказался день рождения, и дежурная бригада поздравляла его весело и с размахом. Именинник, немедленно отобрав у Кости пряники и батон, пригласил присоединиться к празднованию, но по его вялому тону и выражению лиц коллег Костя понял, что его совсем не хотят видеть за общим столом.

Была, конечно, вероятность, что он ошибается, но Костя решил не проверять, быстро переоделся за шкафом в хирургическую робу и со словами: «Я пока вас в приемнике подстрахую», – покинул ординаторскую. Гнаться за ним и хватать за полы халата, умоляя остаться, никто не стал, и почему-то это неприятно царапнуло Костю, который обычно сам избегал подобных сборищ, а алкоголь не употреблял в принципе.

День определенно не задался, куда бы он ни сунулся, везде оказывался лишним, даже из собственного дома его выставили.

На дежурствах главный закон «то густо – то пусто». В одну смену ты бегаешь, высунув язык, чай пьешь на ходу, да и тем стараешься не злоупотреблять, ибо неизвестно, когда получится зайти в туалет, а в другую тебя разок дернут на аппендицит и разок на консультацию в терапию, а остальное время делай что хочешь.

Сегодня в приемном отделении было пусто, но раз уж Костя обещал подстраховать, то просто так уйти было нельзя. Он устроился за письменным столом в пустой смотровой, нашел в ящике стола потрепанный том Мондора, но не успел углубиться в чтение, как медсестры потребовали от него немедленно покинуть помещение. Ибо он точно высидит что-то такое, от чего у всех волосы дыбом встанут.

Костя уже открыл рот, собираясь поставить на место обнаглевших сестер, но сообразил, что по сути они правы. Примета верная. Если напрашиваешься на работу, когда ее нет, будь уверен, получишь столько, что за полжизни не переделаешь.

Он пошатался по коридору, потом, несмотря на промозглый холод, вышел на пандус. Несколько коллег, оживленно болтая, баловались сигаретками, но Костя даже к ним не мог присоединиться, потому что не курил. Он постоял поодаль с горьким чувством неприкаянности, которое испытывал, пожалуй, впервые в жизни. Обычно Костя сам избегал близкого общения с простыми людьми, человечество вообще, за редким исключением, представлялось ему грубым и пошлым племенем, с которым требуется соблюдать дистанцию. Даже в армии, где часто завязывается крепкая дружба на всю жизнь, он ни с кем не сблизился. Пока требовалось, был надежным товарищем, пользовался уважением солдат и офицеров, но после демобилизации оставил их всех в прошлом, так же как в свое время одноклассников, а позже однокурсников, а они, похоже, не сильно огорчались по этому поводу, ибо Косте не поступало ни звонков, ни писем от старых друзей.

Увидев подъезжающую «скорую», Костя воспрянул духом в надежде, что привезли аппендицит, но это всего лишь доставили донорскую кровь.

Вздрогнув от холода, он вернулся в приемник, заглянул в сестринскую. Там пили чай и снова приглашать его к столу не стали, а запросто сесть Костя посчитал ниже своего достоинства, поэтому ретировался.

Проклиная то ли ничтожных людишек, то ли великого себя, Костя побрел по длинному коридору в поисках места, где он мог бы присесть, не уронив собственного достоинства.

Увидев дверь с надписью «материальная», он засмеялся и подумал, что напротив должна быть такая же дверь с табличкой «духовная» и даже не такая же, а двустворчатая, ибо духовная жизнь важнее всякого там быта.

Костя, естественно, знал, что под этим гордым и загадочным названием скрывается всего лишь комната для приготовления перевязочного материала, но вдруг представил, что это кабинет скорой помощи для человека, оказавшегося в плену иллюзий. Хорошо бы так. Как запутаешься, растеряешься, сразу бежишь в больницу, и вот тебе пожалуйста – материальная. Заходишь, посидишь полчасика и сразу начинаешь понимать реальность как она есть.

С этими дурацкими мыслями он потянул дверь на себя и сразу отпрянул, потому что увидел Надю с огромными ножницами в руках. Морщась и нажимая всем телом, она пыталась разрезать марлю, сложенную в несколько слоев.

Как ни хотел Костя избежать встречи, но галантность никто еще не отменял.

– Давайте, помогу, – он взял ножницы у нее из рук.

Он был уверен, что справится играючи, но немедленно выяснилось, что резать очень толстый слой марли очень тупыми ножницами ой как нелегко. На второй порции марли Костя почувствовал, как на большом пальце со сверхъестественной скоростью растет мозоль, а на лбу выступили капли пота.

Надя тем временем стала складывать готовые кусочки марли в салфетки. Руки ее действовали так проворно и быстро, а салфетки выходили такие аккуратные, что Костя, заглядевшись, чуть не отрезал себе палец.

Надя молчала, и он тоже не знал, что сказать.

Наконец марля закончилась. Старый перевязочный стол, за которым стояла девушка, будто превратился в бастион из кусочков ткани, которые ей предстояло превратить в салфетки, и, глядя на эту картину, Костя пожалел, что, пытаясь впечатлить Надю, покромсал весь рулон, обеспечив ее работой на всю ночь.

– Спасибо, Константин Петрович, – сказала Надя тихо.

Костя переступил с ноги на ногу:

– А я же вас должен еще научить азимут брать.

– Да, азимут.

Он подошел поближе:

– Азимут, Надя, это угол, образуемый между заданным направлением движения и направлением на север.

– Это многое объясняет, – улыбнулась она.

– Он измеряется в градусах и отсчитывается строго по часовой стрелке.

– Строго?

– Очень строго. Строжайшим образом.

Рука его как-то сама собой оказалась на Надиной талии, а губы приблизились к завиткам волос на шее. От нее пахло антибиотиками и земляничным мылом.

Косте вдруг стало страшно, и он отступил, понимая, что сделал это слишком поздно.

Надя продолжала складывать салфетки, не поднимая на него взгляд.

Он уже взялся за ручку двери, но уйти оказалось еще страшнее.

– А знаете что? Давайте просто держаться вместе на дистанции, – сказал он, снова приблизившись, но оставаясь по другую сторону марлевого бастиона.

Надя вздохнула:

– Я отстану.

Приблизившись еще на шажок, Костя заглянул ей в глаза:

– Вы бегаете лучше меня, но, если вдруг такое случится, я тоже приторможу.

– И лишите нашу академию шанса на победу?

– Это командный зачет.

– Да, но это означает, что если вы победите, то мы все победим, а не то, что всем троим надо прийти к финишу первыми.

– Да? – удивился Костя.

Отложив готовую салфетку, Надя с удивлением посмотрела на него:

– А что, нет? Я всегда так думала.

– Я тоже не знаю. Никогда раньше не участвовал в командных состязаниях такого уровня. Но все равно давайте бежать вместе, а то одна еще заблудитесь, ищи вас потом.

Надя с улыбкой покачала головой, и снова Костя непонятно как оказался рядом с нею.

Губы их встретились. Надя ответила на поцелуй неумело, но доверчиво и положила руки ему на плечи. Что-то было не так, как обычно с девушками, и краем ускользающего сознания Костя понимал, что дело не в поцелуе, а в чем-то неизмеримо большем, чему названия нет. А может быть, и есть, просто он не знает.

– Где ходит этот дежурный хирург? – услышал он, как сквозь туман, и не сразу понял, что речь идет о нем.

Надя быстро отступила:

– Идите, Константин Петрович.

И снова оказалось не совсем ясно, что Константин Петрович – это он.

– Материальная у вас какая-то нематериальная, – сказал он хрипло.

– Идите, зовут.

Пригладив волосы, он осторожно приоткрыл дверь и, убедившись, что Оксана ушла выкликать его в другой коридор, степенно зашагал к посту.

Что ж, примета в очередной раз оказалась верной, даже пять минут сидения в смотровой обеспечило дежурной смене бессонную ночь, но главное, как появилась работа, доктор Коршунов сразу сделался всем нужен и всеми любим.

Только в первом часу ночи он на десять минут размылся, чтобы позвонить Яну и попросить утром привезти форму в академию, потому что сам заехать домой переодеться он уже явно не успевал.

Ответственный сам был выпускником академии, знал тамошние строгие порядки, поэтому без разговоров отпустил Костю в половину седьмого. Наскоро приведя себя в порядок и переодевшись, он спустился вниз.

На посту никого не было. Заглянув в полуоткрытую дверь сестринской, Костя увидел, что Надя спит на кушетке, по-детски подложив руки под щеку. Еще полчаса назад она привозила в операционную пациента, значит, прилегла только что и будить ее было бы настоящим свинством.

Непонятное началось для Кости время. Непонятное и удивительное, так непохожее на его прежнюю жизнь, что он и сам будто переставал быть собой.

Странности начинались с самого утра.

С детства Костя привык просыпаться в подавленном настроении, с чувством вины и стыда, и привычка эта настолько прочно въелась в подсознание, что, даже начав самостоятельную жизнь, он, еще не открыв глаза, первым делом спрашивал себя: «Что случилось плохого? В чем я провинился? Что сделал не так?» И ответ почти всегда очень быстро находился.

Теперь все изменилось. Радость будто будила его, дергала за ухо, мол, просыпайся, встречай хороший день. Костя вскакивал, удивлялся, почему счастлив, и тут же приходил ответ: «Надя».

Приехав на службу после того безумного дежурства, он при первой же возможности посмотрел график сестер и выяснил, что Надя работает только через два дня, а столько ждать он не мог. Пришлось разрабатывать дьявольски хитрый план по выяснению ее номера телефона, по сравнению с которым бледнели все интриги Штирлица в тылу врага.

Костя пошел к старшей сестре и потребовал схему оповещения сотрудников в чрезвычайной ситуации, якобы проверить, правильно ли указаны его координаты. Чтобы не вызвать подозрений, запоминать Надин номер пришлось за две секунды, но Костя справился.

Приехав домой, он собирался позвонить ей позже, после того, как поспит хотя бы часик, но обнаружил, что не в состоянии сомкнуть глаз, несмотря на ночь, проведенную у операционного стола.

Набрал номер, пока шли гудки, подумал, что Наде может не понравиться, как он добыл ее телефон окольными путями, хотел уже повесить трубку, но тут она подошла и говорила с ним так ровно и спокойно, что Костя испугался, уж не приснился ли ему их поцелуй.

Хотел позвать Надю на свидание, но сообразил, что они оба после суток, и даже если Надя поспала днем, все равно это не восстановило ее силы, да и его собственная бодрость держится на последних каплях горючего.

Оказалось, что Надя живет недалеко, в пяти автобусных остановках, и как раз на полдороге расположена типовая районная киношка.

Каким-то не до конца ясным Косте образом они оказались там, взяли билеты на ближайший сеанс, поели мороженого в фойе, густо заросшем фикусами и монстерами, а потом сели в полупустом зале и крепко проспали весь фильм от начала до конца, но даже сквозь сон он чувствовал, что Надя рядом и голова ее лежит у него на плече.

Распорядок для молодого амбициозного хирурга и работающей на полторы ставки медсестры оставляет им не так много времени для личной жизни.

Костя то дежурил, то подменял, то выручал, то оставался на интересную и необычную операцию, а когда бывал свободен, на смену отправлялась Надя.

Видеться удавалось в основном на работе, и это тоже было здорово: выдерживать сухой профессиональный тон, а через минуту самозабвенно целоваться за шкафом, замирая от страха, что вдруг кто-нибудь войдет, и Костя не мог понять, действительно ли он этого боится или, наоборот, хочет, чтобы их роман стал достоянием гласности. Как человек, когда сам боится спрыгнуть с вышки в бассейне или с парашютом, втайне надеется, что найдется добрый человек и подтолкнет его.

В академии царили патриархальные нравы, и отношения между докторами и медсестрами прямо не запрещались, но и не приветствовались, а в скоропомощной больнице с этим было посвободнее. Работы много, рук мало, так что администрация исповедовала принцип: хоть на голове стойте, главное, дело делайте.

Умом Костя понимал, что чем меньше народу будет знать о его романе с медсестрой, тем лучше, но когда Надя в воскресенье заступила на сутки в больнице, он, протомившись весь день, к вечеру поехал к ней, специально не взяв халат, чтобы всем стало ясно, что он приехал не помогать, а навестить свою девушку. Девушка, впрочем, еле выкроила три минуты на поцелуй между снятием кардиограмм и измерением давления, ибо в тот день свирепствовали магнитные бури, и «скорая» под завязку забила приемник гипертоническими кризами.

До серьезного у них пока не дошло, и Костя ничего не загадывал и не планировал, зная, что все случится тогда, когда должно будет случиться. Впервые в жизни он жил сегодняшним днем, оставив прошлое и будущее.

Так прошла неделя безмятежного счастья, которое редко дается человеку надолго.

С Костей Коршуновым определенно происходило то, что называется «витает в облаках», и он боялся, что, целыми днями мечтая о Наде, на службе выглядит полным дураком, но внезапно Владимир Андреевич похвалил его за отличную работу.

Костя удивился, но спорить не стал.

Он был во власти нового для себя чувства, может быть, любви, может, чего-то другого, Костя не анализировал, просто радовался ему, как радуется теплу человек, пришедший с мороза.

Обычно он, ухаживая за девушками, тяготился общением с ними. Приходилось мучительно подыскивать темы для разговора, украдкой морщиться от глупых и напыщенных сентенций, с помощью которых девушки хотели произвести на него впечатление, и целоваться для того, чтобы прервать затянувшуюся паузу. По-настоящему интересно ему было только с Соней, но он, хоть и не прочь был в свое время на ней жениться, воспринимал ее скорее как коллегу и товарища, нежели как девушку.

Зная из книг, фильмов и простой житейской мудрости, что влюбленность состояние весьма быстротечное, Костя немного боялся, что, когда наваждение пройдет, Надя окажется невежественной медсестрой, с которой не о чем поговорить. Может, и так, но зато с ней было о чем помолчать.

Рядом с нею ему казалось, будто они вместе уже много лет, и между ними все сказано и договорено, будто они давно исповедовались друг другу. Костя чувствовал, что мог бы поделиться с Надей самым сокровенным, но это ни к чему, она понимает его и так. Ловя его взгляд, Надя улыбалась, и Костя чувствовал, что жизнь готов отдать ради этой улыбки.

Когда ухаживаешь за девушкой, положена романтика, и Костя с получки поехал на рынок, купил букет чайных роз, восхитительно красивых и дерзко дорогих, но цветы были всего лишь формальностью и ничего не решали. Надя обрадовалась букету, по науке обрезала кончики стеблей под водой, и добавила в вазу две таблетки аспирина, чтобы розы дольше стояли, но Костя понял, что для нее это тоже формальность, которая ничего не значит.

В субботу Костя повел ее в «Канатник», кафе неподалеку от академии. Место было, с одной стороны, не слишком дорогое, а с другой стороны, приличное, сотрудники академии давно облюбовали его для романтических свиданий, и вероятность встретить там кого-то знакомого приближалась к ста процентам, но Костя сознательно шел на этот риск. В эти счастливые дни ему казалось, что судьба ведет его верной дорогой и нужно просто довериться ей.

Надя пришла в кафе в синем платье, на взгляд Кости, очень симпатичном, но слишком летнем для конца октября, должно быть, надела свой единственный праздничный наряд. Пожалуй, только в этом ее неумении стильно одеться и накраситься, да еще в слишком серьезном общении с мужчинами проглядывало ее раннее сиротство. Глядя, как она смущается, сама понимая, что выглядит слегка нелепо, Костя внезапно понял, что они не просто девушка и парень, а родные души, связанные гораздо крепче, чем просто романтическим интересом. Они оба росли без матерей, и эта общность гораздо важнее, чем лежащая между ними социальная пропасть.

Потому что они заказали мало и без алкоголя или из-за Надиного платья, официант обслуживал их с кислым видом, будто от себя отрывал, и в другой раз Костя бы оскорбился, а сейчас только пожалел беднягу, что не понимает истинной ценности вещей.

Приближались соревнования по спортивному ориентированию, и Костя за кофе все-таки попытался объяснить Наде, как работать с картой и компасом, но, не имея под рукой ни того ни другого, сам запутался и сдался.

– Просто будем держаться вместе, – повторил он.

Надя вздохнула:

– Папа говорит, что в этом спорте важны два компонента – ноги и мозги. У кого ноги, те быстро бегут, а у кого мозги – быстро ориентируются. У меня же ни того ни другого.

– Интересно, а кто меня обогнал?

– Ты поддался и, прости, конечно, но тоже не профессионал. Бегаешь от случая к случаю.

– Да, надо бы поднабрать формы, пока еще есть время.

– Вот именно, – сказала Надя строго, – на одних мозгах тоже далеко не уедешь. Мы сейчас каждый день должны тренироваться, а не по кафешкам шастать.

– У меня, вообще-то, и другие дела есть, – буркнул Костя, – я иногда у операционного стола стою, чисто так, для развлечения.

– Извини. Просто в мединституте очень сильная команда, нам трудно будет с ней бороться, а без подготовки так вообще нереально.

Костя посмотрел Наде в глаза:

– Слушай, Надь, а для тебя разве так важно победить?

– Нет, но, раз нас посылают, надо оправдать доверие.

Кивнув, он отставил чашку, чтобы как следует осознать Надины слова. Вот, оказывается, в чем смысл победы. Не в том, чтобы стать первым и лучше всех, а оправдать доверие людей, которые на тебя понадеялись. Когда ты один и за тобой никто не стоит, как бы ты ни выкладывался ради победы, у нее будет горький вкус бессмысленности и разочарования.

Смысл ведь не в том, кто твой враг, а в том, за что ты борешься. Если только за свое превосходство над людьми, то стоит ли оно того?

– Хорошо, убедила, – протяжным вздохом Костя продемонстрировал, как тяжело ему дается это решение, – будем бегать каждый вечер, когда не на дежурстве.

– А когда кто-то один на дежурстве, второй все равно бегает.

– Само собой. И Володьку с сосудистой заставим, пусть тоже тренируется, – злорадно ухмыльнулся Костя, – будет знать, как лидеров обходить на самом финише. Сегодня уже поздно, а завтра я за тобой зайду.

– Так ты вместе хочешь бегать?

– Конечно! А как иначе? Если порознь, то мы с тобой вообще видеться не будем.

Надя замялась, вздохнула и принялась пить кофе с преувеличенным усердием.

– Да что не так-то? – не утерпел Костя.

– Мы обычно с папой бегаем. Я боюсь, он обидится, если я одна начну.

Костя тоже схватился за чашку, но тут же отставил, всего лишь на секунду притормозив перед этим важным рубиконом:

– А мне нельзя разве присоединиться к вам с папой?

– Можно, конечно, но я думала, ты не хочешь, чтобы кто-то знал, что мы встречаемся, особенно моя семья.

– Хочу, Надя.

Костя взял ее за руку. Хотел сказать, что не нужно никаких тайн и недомолвок и он должен смело смотреть в глаза ее отцу, но прозвучало бы это напыщенно и старомодно, а главное, и без всяких слов было ясно.

* * *

Соня захотела торжественную регистрацию брака во дворце на улице Красного Флота, ибо там женились все ее предки с незапамятных времен, а семейные традиции надо чтить.

Яну на эти тонкости было, в общем, наплевать, но он понимал, что даже таким умным и серьезным девушкам, как Соня, хочется отпраздновать свое замужество с максимальной помпой. Финансовые дела у него обстояли неплохо, вместе с подработками он получал столько, что мог позволить себе не только любые кольца по Сониному выбору, но и всякую пошлятину вроде черной «волги» с куклой на капоте. Банкет тоже пугал Яна не слишком сильно, ибо за годы работы он вылечил заведующую, повара, сына повара и даже мужика, который официально в буфете не работал, но за кое-какую мзду носил поварам домой сэкономленные продукты. Благодаря таким заслугам Ян твердо рассчитывал на большую скидку, а если подключится еще папа Бахтияров и его собственные родители внесут малую толику от радости, что сын наконец остепенился, то можно будет закатить пир на весь мир.

Единственная неприятность состояла в том, что ждать бракосочетания придется не месяц, как в районном загсе, а три, но по законам диалектики в этом минусе тоже были плюсы. Простая арифметика подсказывает, что за три месяца можно накопить больше денег, чем за месяц, значит, не придется начинать семейную жизнь с долгов. Платье невесты, то есть, собственно, то, ради чего и затевается вся церемония, тоже требует времени.

Ожидание придает серьезности всему мероприятию, официально превращает его из спонтанного события в ответственный и серьезный шаг серьезных людей, которые, готовясь начать семейную жизнь, обстоятельно спланируют быт молодой четы, сделают легкий ремонт здесь или найдут отдельную квартиру в хорошем состоянии.

А вообще время летит быстро, оглянуться не успеют, как будут праздновать годовщину свадьбы, так что три месяца вполне можно потерпеть.

Чтобы не скучать в ожидании, Ян нахватал столько дежурств, сколько позволял линейный ход времени, и Соня тоже взяла побольше. Она хотела накопить на нормальную кровать, в которой человек способен высыпаться, а не только заниматься любовью как безумный.

Ян был счастлив так, что ему не портили настроения даже не очень хорошие новости, приходящие с бахтияровской стороны.

Как и собиралась, Соня переехала обратно домой, где ее намерение выйти замуж в целом и кандидатура Яна Колдунова в частности не встретили горячего одобрения.

Мать постоянно твердила, что нужно сначала защитить диссертацию, а потом уже думать о замужестве, а когда этот аргумент не производил впечатления, разговор естественным образом переходил на личность жениха, то есть Яна Колдунова, и тут будущая теща не сдерживала полет своей творческой мысли, выдавая такие версии, что Яну делалось даже немного лестно.

В плане разврата он чуть-чуть недотянул до Нерона и Калигулы, зато подлостью далеко перещеголял Урию Гипа. Чуть ли не половина профессоров академии вынуждены были оставить свои кресла из-за черных интриг аспиранта Колдунова, а когда Соня просила конкретики, мама делала загадочное лицо и говорила, что многие бы рады вывести Колдунова на чистую воду, но боятся связываться.

Однако при такой сверхъестественной силе он оставался «человеком не нашего круга», парвеню, выскочкой и ничтожеством, которого в прежние, нормальные времена не пустили бы дальше людской.

Имея такие известия из дома невесты, Ян не ждал ничего хорошего, когда его вызвал к себе Сонин отец, профессор Бахтияров, но внезапно они поговорили откровенно и достаточно тепло.

Бахтияров сказал, что если молодые люди приняли ответственное решение, то старикам остается только покориться. Сам он готов принять Яна в семью, а супруга пока находится во власти естественных материнских чувств, но со временем смягчится.

Ян не назвал бы перманентную истерику естественными материнскими чувствами, но, в конце концов, это дело вкуса. Он не собирается жить в доме Бахтияровых, значит, нечего и вникать в тамошние порядки.

Напомнив Соне, что она обещала переехать к нему до свадьбы, если родители начнут возражать против кандидатуры жениха слишком активно, он снова получил отказ. Соня сказала, что хочет выйти замуж как приличная девочка, из отчего дома.

Мамины скандалы выматывают, это правда, но если не воспринимаешь их всерьез, то не трудно и потерпеть, особенно когда рядом есть близкий человек, который подтвердит, что бред – это бред, а не суровая реальность.

Понадеявшись, что мама быстрее смягчится, если познакомится с Яном поближе, Соня организовала торжественный ужин с представлением жениха.

Ян сильно сомневался в своей способности растопить материнское сердце, но покорно отпарил парадную форму, купил букет роз и бутылку хорошего вина и отправился в гости.

Сначала ситуация складывалась вроде бы неплохо. Папа Бахтияров приветствовал его весьма радушно, и от маман он удостоился легкого кивка. Во всяком случае, бутылка не полетела ему в голову, уже хорошо.

Сонина мама оказалась на редкость красивой женщиной с отличной фигурой и четкими классическими чертами. Ян прикинул, что лет ей должно быть около пятидесяти, но выглядела она много моложе и до сих пор производила сильное впечатление, а в юности, наверное, вообще была неотразима.

Соня засуетилась, побежала ставить букет в вазу, а Сергей Васильевич спросил, не хочет ли он перед ужином выкурить сигаретку. Ян мечтал об этом как о манне небесной, но на всякий случай отказался. Мама молча смотрела на него с таким выражением лица, что ее фотографию можно было бы размещать на этикетках с уксусной эссенцией, известной в народе как «ледяной уксус».

Содрогнувшись под этим пронизывающим взглядом, Ян проследовал в большую комнату, где был накрыт стол.

Сразу становилось понятно, что в этой старой просторной квартире жило несколько поколений одной семьи, и за последние сто лет на их долю выпало немало испытаний. Ян воображал, что Бахтияров живет примерно как типичный профессор в фильмах пятидесятых годов, кругом сплошная бронза, бархат и антиквариат, но нет, мебель оказалась довольно простая, почти такая же, как у родителей Яна. Наверное, старинную пришлось сжечь в блокаду…

Вместо непременной стенки с хрусталем полки с книгами, среди которых он разглядел много старинных кожаных корешков. Никаких ковров не наблюдалось, под ногами поскрипывал старый, натертый мастикой паркет, и занавески на окне были легкие, тюлевые, отчего и так просторная комната казалась еще больше и светлее.

По стенам висели картинки, в основном гравюры и акварели с видами Петербурга, среди них выделялся только большой фотопортрет девочки лет пяти с очень серьезным лицом, в которой легко можно было узнать сегодняшнюю Соню. Ян улыбнулся и сел за стол.

Сервировали ужин изысканно, но этим Яна было не смутить. Человек, знающий больше ста хирургических инструментов и умеющий с ними работать, уж как-нибудь разберется, какая вилка для рыбы, а какая для чего.

Начали есть в гробовом молчании, не помогло даже вино, оперативно разлитое Бахтияровым по бокалам. Чтобы разрядить обстановку, Ян сказал, что салаты очень вкусные. Будущая теща тут же приосанилась и процедила:

– Молодой человек, хвалить в гостях еду является признаком дурного тона.

«Не признаком, а просто дурным тоном, если уж на то пошло», – мысленно парировал Ян, но, естественно, промолчал. Он уже понял, что маман провоцирует его на какой-нибудь неосторожный жест, чтобы оскорбиться и изгнать из дома навсегда, и решил держать оборону до последнего.

– Спасибо, буду знать, – улыбнулся он и продолжал есть действительно вкусный салат. Все-таки работа в приемном отделении скоропомощной больницы закаляет психику, как ничто другое.

– А как ваши родители отнеслись к предстоящей женитьбе? – спросила Сонина мать, которую Ян от волнения не запомнил, как зовут.

– Уверен, что одобрительно.

Мама с легким стуком отложила столовый прибор и промокнула губы салфеткой:

– Что значит вы уверены? Вы не сочли нужным известить их о столь важном шаге?

– Просто они живут в Таллине, – начал оправдываться Ян, – а по телефону такие вещи сообщать не слишком хорошо. Я к ним поеду, как только образуется окошко в дежурствах.

– Соня, дорогая, неужели ты не понимаешь, что это оскорбительно?

– Что именно, мама?

– Молодой человек является к нам в дом в качестве твоего жениха, не заручившись согласием собственных родителей! Это уму непостижимо!

– Мам, не вижу проблемы, – спокойно заметила Соня, – с кого-то надо было начать, почему не с вас?

– А если родители молодого человека не одобрят ваш брак?

– Значит, молодой человек женится без их одобрения, – Ян улыбнулся, еще не до конца веря, что на закате двадцатого века можно всерьез оперировать подобными аргументами.

– А молодой человек не подумал, что мы можем не разрешить нашей дочери войти в семью, где ей будут не рады?

– Извините, пожалуйста, – сказал Ян, – но я не могу себе представить ни единой причины, по какой мои отец и мать могли бы быть против Сони. Серьезно, ни одной разумной причины.

Он думал так подольститься к Сониным родителям, но преуспел лишь наполовину. Сергей Васильевич улыбнулся краешком рта, но маман поджала губы и кинула на него очередной пронизывающий взгляд:

– Допустим, вы влюблены в мою дочь, – сказала она строго, – но ваша мать не ослеплена чувством и сразу заметит, что Соня плохая хозяйка.

– Мама, ну что ты говоришь!

– Я говорю правду, Софья, тебя совершенно невозможно было заставить мне помогать! Вероятно, ты добилась каких-то успехов в профессии, я не знаю, но умения вести дом у тебя нет, и взрослая женщина, мать семейства, сразу это поймет.

– Ну я тоже, знаете ли, хозяин так себе, – Ян заставил себя рассмеяться, – не подарок, это уж точно, но, думаю, с опытом и со временем…

– Да вы оптимист, молодой человек! – маман тоже принужденно засмеялась. – Мне вот за двадцать пять лет не удалось привить дочери необходимые навыки. Не знаю, как вы надеетесь, что она позаботится о вас, если она о себе не в состоянии позаботиться. Патологическая неряха!

– Мама!

– Прошу тебя, Софья, не кричи! Держи себя в руках.

– Я не кричу, просто не надо оскорблять меня на ровном месте, – сказала Соня спокойно и выпила немного вина.

– Не стоит так часто хвататься за бокал, если хочешь выйти замуж, моя дорогая, – тут же заметила мать.

Ян сидел в ужасе, понимая, что надвигается чисто женский психопатический смерч и он ничего не в силах с этим сделать. Любое его движение сделает ситуацию только хуже. Он покосился на Бахтиярова, который, похоже, испытывал такие же чувства.

К сожалению, Яна посадили далеко от Сони, и он не мог подбодрить ее хотя бы дружеским тычком, а взгляд поймать пока не удавалось.

– Женщине не к лицу пить, я надеюсь, в этом вы со мной согласны, молодой человек?

«Интересно, что будет, если я назову ее старая женщина?» – промелькнуло в голове Яна, но он не поддался искушению, а просто заметил, что бывают ситуации, когда без алкоголя никак.

– Что вы говорите? И как часто в вашей жизни встречаются такие ситуации?

Ян пожал плечами.

– Боюсь, что, выйдя замуж за человека с такими взглядами, моя дочь даст волю этой пагубной привычке.

– Мама, какая привычка, если я каждый день за рулем!

– Тем более опасная, раз ты водишь машину!

Соня встала, резко отодвинув стул, и вышла из комнаты.

– Вы сами видите, молодой человек, что характер у моей дочери далеко не сахар, – мать расплылась в самодовольной улыбке, от которой Ян невольно содрогнулся, – очень трудно с ней бывает найти общий язык. Вечно нелепые обиды, претензии…

– Света, зачем ты так? – спросил Бахтияров осторожно.

Ян тоже хотел бы знать, зачем родная мать возводит на дочь напраслину. Собираясь в гости, он предполагал, что его унизят и изгонят, не слишком радовался этой перспективе, но понимал, что это разумная стратегия родителей, желающих спасти дочь от нежелательного брака. Но к тому, что Соню в ее собственном доме собственная мать начнет выставлять неуравновешенной алкоголичкой, Ян оказался не готов.

Впрочем, разгадка не заставила себя долго ждать:

– Я действую в интересах Софьи! – будущая теща выпрямилась, как на партсобрании. – Молодой человек должен знать, на что идет, потому что мне совершенно не хочется через год заниматься ее разводом!

– Спасибо, можете не трудиться, я знаю Соню не первый год.

Дальше началась какая-то абсурдная инсценировка, в которой Ян не уловил ни логики, ни смысла, и зачем в принципе все это делается, тоже не понял.

– Боже мой, какое пещерное хамство, – с этими словами Сонина мать в изнеможении откинулась на спинку стула, так что Ян испугался, что она упадет в обморок, и поскорее вскричал, что не хотел ее обидеть.

Когда в комнату вошла Соня с тарелкой бутербродов, мать вдруг отшатнулась и закричала:

– Умоляю, держи себя в руках! Мы не одни дома.

Пожав плечами, Соня поставила блюдо на стол.

– Все в порядке, мама.

– Ах, боже, мне показалось, ты в истерике и хочешь запустить в нас этим блюдом!

– В мыслях не было.

– Ох, Соня, если бы я не знала за тобой эту привычку швыряться в ярости предметами…

Остро чувствуя, насколько неуместно здесь его присутствие, Ян нащупал в кармане сигареты и сказал, что пойдет на лестницу покурит. Выходя из комнаты, он взял Соню за рукав и потянул за собой.

– Поехали, – сказал он, сделав несколько глубоких затяжек.

– Куда?

– Ко мне. Собирай вещи, увезу тебя из этого адского дурдома!

Она улыбнулась:

– Это мой дом вообще-то.

– Сонь, я не знаю, как ты тут выдержишь еще три месяца, если я час посидел, и меня трясет, будто я к трансформаторной будке прислонился.

– У тебя просто иммунитета нет.

– И не особо хочется, если честно. Поехали, Сонь?

– Ян, мы уже решили, что до свадьбы я останусь дома.

– Но я тогда еще не был знаком с твоей маман.

Соня вздохнула:

– Ян, она хороший человек.

– Правда?

– Да, хороший. Только не очень здоровый, – Соня покосилась на входную дверь и понизила голос: – Я тебе не хотела говорить, но у них с папой был еще ребенок, он родился больным и умер в два года. С тех пор маму будто подменили.

– Сочувствую, но ты в чем виновата?

– Когда это случилось, я была уже достаточно взрослая, двенадцать лет. Сам знаешь, в эти годы жизнь бурлит и манит, трудно отказаться от нее и целиком посвятить себя горю. Наверное, мама до сих пор не может мне этого простить, и, в общем, это даже хорошо, потому что ненависть ко мне спасает ее от депрессии.

– Так ей к врачу надо.

Соня засмеялась:

– Ну ты молодец, Ян, придумал! Будто не знаешь, что такое встать на учет в психдиспансере!

– Слава богу, пока нет.

– Помочь тебе большой вопрос, что помогут, но что поставят жирный крест на карьере как твоей, так и членов твоей семьи, – это с гарантией.

Ян вздохнул и обнял Соню за плечи. Когда-то она говорила, что мама заместитель директора какого-то полудохлого НИИ. Понятно, что никто бы не позволил ей занять такую должность, если бы она имела в анамнезе психическое заболевание. Да, депрессия не шизофрения, но в подобные тонкости не вникают, когда идет борьба за кресло руководителя. Тут противоборствующие стороны пускают в ход любые аргументы, каждое лыко в строку, от аморалки до промаха двадцатилетней давности, а официально подтвержденное психическое расстройство – это очень крупный козырь. Побивает практически любую карту. И будем реалистами, с таким грузом, как душевнобольная супруга, сам Бахтияров тоже не взлетел бы высоко в административные выси. На международные конференции точно бы его не пускали, мало ли… Вдруг супруга настолько обезумела, что ведет с ним антисоветские разговоры, а он мотает на ус.

Да, пожалуй, слишком от многого пришлось бы отказаться семье Бахтияровых ради рецепта на антидепрессанты, но почему на эту психиатрическую амбразуру должна бросаться Соня и затыкать ее клубками своих нервов?

Маму, конечно, очень жаль, но есть один маленький противный нюанс. Если человек болен психически, то он одинаково болен и дома, и на работе. Галлюцинации посещают везде, где им только вздумается, и впадает в ярость или депрессию человек тоже в любом месте, потому что это зависит не от его воли, а диктуется болезнью.

Настоящее психическое заболевание, если оно не корректируется грамотной терапией, сотрудники замечают безо всяких справок. Ну день ты обманешь, ну два, но не двадцать лет. Люди, особенно умные и образованные, а других в НИИ не водится, поймут, что с тобой что-то не так, и, может, и будут терпеть твои особенности на низовой должности, но руководить собой точно не позволят. Значит, если мама Сони добралась до места заместителя директора, то на работе точно может держать себя в руках. Так почему бы, черт возьми, не использовать этот полезный навык в отношении дочери? Почему свою злобу, ярость и боль обязательно надо вымещать на самых близких и уязвимых людях?

– Поехали, – повторил Колдунов, глубоко затянувшись, – помиришься потом, с безопасного расстояния.

Соня грустно улыбнулась:

– Нет, Ян. Да я на нее теперь и не сержусь, после того, как пожила отдельно. Начинает иногда подкатывать, но я сразу говорю себе, что это горе и болезнь, а не она сама. Сегодня она, конечно, особенно в ударе, но поверь, пожалуйста, что не всегда так, другие дни тоже бывают. Просто видишь, грядут перемены, она волнуется, хочет, чтобы для меня было лучше…

– Ну не знаю, тебе виднее, конечно, но я бы не вынес.

– Три месяца осталось, совсем чуть-чуть. Потерпим, ладно?

– Почему ты говоришь о себе во множественном числе? Я, между прочим, пойду домой, к Константину Петровичу, а ты останешься все это разгребать.

У Сони вдруг сделалось холодное лицо:

– Ян, ты меня прости, пожалуйста, но я люблю маму и папу и не позволю тебе говорить о них в таком тоне.

– Извини.

Наскоро простившись с Сониными родителями, Ян уехал, чувствуя себя в какой-то степени дезертиром, ведь неизвестно, успокоилась ли мама после его ухода или продолжала третировать дочь.

Дом встретил его пустотой, к которой Ян уже привык, потому что в последнее время Константин Петрович все вечера напролет где-то шатался, возвращаясь в виде слегка безумном и взлохмаченном, так сразу и не скажешь, что психопат.

После гостей остался неприятный осадок, и, чтобы отвлечься, Ян принялся жарить картошку, на всякий случай и на долю блудного Константина Петровича.

Вспомнив о соседе, Ян вдруг понял, что его подход к браку вовсе не такой абсурдный, как представлялся ему до сегодняшнего дня. Да, эти принципы все еще были ему чужды, но теперь он был способен разглядеть в них рациональное зерно.

В самом деле, женятся не юноша и девушка в вакууме, а роднятся две семьи. Разные привычки, разные уклады. Какой бы дикостью ни казалось ему поведение Сониной матери, все равно эта женщина после свадьбы станет важной частью его жизни. Придется налаживать с ней отношения, терпеть, жалеть, а может быть, даже и полюбить ее.

Нет, пожалуй, последнее практически невозможно. С этой мыслью Ян отправился на лестницу курить, мечтая, как было бы здорово забрать Соню от родителей совсем, благо мамаша каждый день дает кучу поводов для красивого ухода. Изолироваться от этой фурии, чтобы она не отравляла атмосферу молодой семьи своим ядовитым дыханием, – что может быть логичнее, ведь Соня столько натерпелась от матери, что должно умолкнуть даже очень болезненное чувство вины.

Однако Соня не хочет. Все понимает, а не хочет, и если Ян начнет настаивать или, не дай бог, выдвигать ультиматумы, то окончательно измотает ей нервы.

Да и какое, черт возьми, право он имеет судить? Он не терял ребенка и не знает, что это такое. Он вообще понятия не имеет, как переносить страшные удары судьбы, когда ты один и некому помочь тебе устоять на ногах. Неизвестно ведь, как переживал это Бахтияров, был от него какой-то толк или он вымещал на супруге боль утраты и крушение надежд?

Однажды, еще дошкольником, Ян пошел с мамой на каток и там довольно сильно грохнулся. Он тогда уже знал, что мужчины не плачут, героически терпел молча, но когда мама рассмеялась, заявил с невыразимым укором «тебе смешно, а мне больно».

Мама взяла его на руки, расцеловала и сказала, что как бы ни складывалась жизнь, а умножать печаль не стоит. Когда тебе плохо, совсем не обязательно делать так, чтобы близким было еще хуже, хотя бы из тех соображений, что тогда они не смогут ничем тебе помочь. Ян был маленький, но как-то уловил, что мамины слова значили не «страдай в одиночестве», а «не вымещай боль на близких».

С тех пор это для него разумелось само собой, но, видимо, не у всех людей есть такая мама, которая нашла нужные слова в нужный момент.

Так что получается, что у матери Сони есть если не причины, то веские оправдания, которые и анализировать-то грех. Может, она боится плохой наследственности и не хочет, чтобы Соне выпали такие же испытания, что пришлись на ее долю, вот и расстраивает брак?

Тогда почему хотела, чтобы дочь вышла за Константина Петровича? Он проверенный кадр, амбициозный парень, знающий, что развод очень плохо отражается на карьере, плюс семьи крепко повязаны дружескими и служебными узами, из этой паутины выбраться не так-то просто. А Ян – темная и неуправляемая лошадка.

Погрузившись в размышления и предположения, Ян вдруг осознал, что отвращение к Сониной матери куда-то испарилось. Скорее ему жаль эту женщину… Нет, ладно, не жаль, но какая-то теплота в сердце определенно появилась.

И Соню уже не хочется за рукав вытаскивать из этой безумной семейки, наоборот, тянет сесть и подумать, как он сам будет себя с ними вести, чтобы наладить отношения, но при этом самому не поплыть на их психиатрической волне.

Наверное, это и есть любовь, когда ты понимаешь, что каждый человек – это отдельный мир. Краешками вы соприкасаетесь, есть у вас общее пространство, но есть и у каждого свое, своя собственная орбита, а есть и обратная сторона луны, которая скрыта от тебя навсегда. У каждого есть свои ангелы и свои демоны, во всяком случае, причины, почему он поступает так, а не иначе, и не тебе судить о них.

Любовь – это когда ты помогаешь человеку быть самим собой и поддерживаешь его там, где можешь дотянуться. Не суди, не лезь в чужую душу, но и свою не отдавай на поругание, и любовь не покинет тебя никогда.

Затянувшись последний раз, Ян вернулся в квартиру и набрал номер Сони. Подошла мать, которую он все еще не помнил, как зовут, поэтому просто представился:

– Добрый вечер, это Ян Колдунов беспокоит.

– Добрый вечер. Вам Соню позвать?

– Нет, спасибо. Я только хотел поблагодарить за ужин.

В трубке помолчали.

– Спасибо, – на всякий случай повторил Ян.

– Не за что. Приходите еще, будем рады вас видеть.

Из трубки, конечно, повеяло морозом, но слова были произнесены, а это главное.

* * *

Костя волновался перед встречей с Надиным отцом, с переменным успехом то подбадривая себя мыслью, что они с Надей еще не сделали ничего непоправимого, то понимая, что на конкретный вопрос придется дать конкретный ответ.

Однако действительность идет вразрез с нашими ожиданиями, не подвело это правило и сейчас.

Отец Нади не стал грозно сдвигать брови, кои у него, надо сказать, особо-то и не росли, не потребовал от друга дочери ясно объявить о своих намерениях, совсем наоборот, отнесся к Косте спокойно и по-дружески. То ли действительно не понимал, то ли очень убедительно делал вид, но ни разу не дал почувствовать, что Костя для него потенциальный жених дочери, которого надо или прогнать, или, наоборот, стреножить и притащить к алтарю, пока не случилось беды.

Такая деликатность привела Костю в восторг, но кое-что другое серьезно царапнуло по самолюбию. Надин отец оказался тем самым легендарным Женей, единственным на весь город медбратом-анестезистом. Да, квалификация высочайшая, да, трудоспособность, да, чувство локтя, словом, Женю было за что уважать, но анестезистка – чисто женская работа, и сознание этого не позволяло Косте относиться к Надиному отцу серьезно.

В самом деле, человеку под полтинник, а он все еще Женя, потому что медсестрам не положено отчество. Естественно, из медицинских училищ выпускаются не одни только девушки, но парни со средним медицинским образованием обычно не довольствуются сестринской работой. Поступают в институты, в крайнем случае, идут в психиатрические больницы, где помимо знаний нужна еще чисто физическая сила. По крайней мере, Костя, побывав во множестве медицинских учреждений, нигде не видел медбрата старше двадцати пяти.

Впрочем, быстро пришлось признать, что если бы Женя избрал стезю спортивного тренера, то продвинулся бы по ней далеко. Первые три дня Костя еле дышал, так болели мышцы от нагрузок, но через неделю занятий почувствовал, как тело буквально расцветает, возрождается из спячки, как старый костюм, который вытащили из сундука, отряхнули и повесили проветриться на солнышке, или как железный дровосек, которого основательно смазали маслом.

– Учтите только, что спорт отупляет, – смеялся Женя, заставляя его складываться пополам наподобие перочинного ножа, – мышцы забирают всю энергию и мозгу не хватает, чтоб подумать. Нам-то с Надей не страшно, нам мозг нужен только указания врачей выполнять, а вы, Константин Петрович, имейте в виду.

Костя засмеялся, но тут же поежился. Как ни крути, а ненормально, если тесть Женя, а зять Константин Петрович.

Но все это было так, досадные мелочи. Главное – Надя, и неважно, кто у нее отец. Используя каждый свободный час для подготовки к соревнованиям, они теперь виделись только в парке, темными и промозглыми вечерами, среди облетающих деревьев и кустов шиповника, подстриженных ровными брусками. Костя не любил осень, но рядом с Надей все обретало смысл, и узкий серп месяца в тусклом антрацитовом небе, и лужи на гравийных дорожках, и собаки на выгуле с кожаными мокрыми носами и скорбными глазами, подбегавшие к ним кто напугать, кто попросить чего-то вкусненького.

И даже то, что они с Надей, забросив романтику, так стараются ради ничего не значащей победы в ничего не значащих соревнованиях, тоже казалось правильным.

Костя поймал себя на том, что поет под душем, чего раньше никогда за собой не замечал, а теперь вдруг взял привычку, смывая пот после тренировки, горланить те немногие строки из песен, которые приходили ему на ум. Кстати об уме, папа Женя не соврал, если с лечебной работой он еще как-то справлялся, то научный процесс основательно застопорился. Честно просиживая за монографиями, аспирант Коршунов видел перед собой набор букв и только титаническим усилием складывал их в слова и предложения, смысла которых все равно не понимал. Может, и правда тренировки забирали энергию, а может, Надя все застила.

Стыдно сказать, он даже не сильно переживал из-за своего отупения, принимал как данность, ведь, в конце концов, удел счастливого дурака не самый плохой из всех возможных.

Счастье закончилось в одну секунду, будто выключили лампочку.

Натянув на еще влажное тело треники и футболку, Костя вышел из душа, энергично вытирая голову своим любимым стареньким полотенцем, которое прошло с ним армию и академию и определенно приносило удачу.

Предвкушая вкусный ужин, Костя направился в кухню, где Ян Колдунов уже взгрел чайник и нарезал вареной колбасы. По дороге он напевал «потолок ледяной, дверь скрипучая», хоть до зимы и морозов было еще далеко.

– Не мое, конечно, дело, но доносятся слухи, что у вас с Надюшкой роман, – сказал Ян, кидая в кружки чайные пакетики.

Не прекращая вытирать голову, Костя подтвердил, что есть такое дело.

– А как же Оля? – спросил Ян.

Вот и все. Убирал полотенце от лица он уже прежним, сломленным человеком.

– А что Оля? – спросил он глухо.

– Ну я вроде как слышал, что вы с ней собираетесь жениться.

Костя сел за стол и уставился в окно. Как так могло получиться, что с Надей он совершенно забыл о своем обещании? Абсолютно, напрочь забыл. Может быть, потому, что трудно было принимать всерьез это архаическое сватовство, и раз все мероприятие относилось к сфере разума и расчета, то он бессознательно определил, что любви оно помешать не может. Да и весна когда еще наступит…

Но когда-то наступит, и придется отвечать по взятым на себя обязательствам. Оля – это не беспечное дурачество, какое было у них с Соней, нет, тут серьезные договоренности семей, и папа костьми ляжет, а потащит сына в загс. Есть еще серьезный нюанс – Сонины родители по статусу примерно равны его отцу, а Олины – гораздо, гораздо выше, поэтому папа очень дорожит дружбой с ними, завязавшейся со студенческих времен.

Если брак с Соней был бы просто желательным союзом двух людей одного круга, то женитьба на Оле для него – большая удача и пропуск в мир сильных и влиятельных людей.

Если он не воспользуется этим шансом… Точнее, нет, не так, не воспользоваться шансом он мог три месяца назад, когда тема сватовства только родилась в папиной голове, а сейчас это будет уже срыв утвержденных планов. Саботаж, короче говоря.

Простит его отец после этого? Вопрос риторический.

Папа наказывал его за малейшее непослушание, а тут он не просто пойдет против отцовской воли, но доставит оскорбленному родителю кучу проблем. Славины не простят такого унижения и будут, в сущности, правы. Сам Костя бы точно не простил, будь у него на выданье красавица-дочка, поэтому надо отдавать себе отчет, что его отказ жениться рассорит папу со старыми друзьями, отношениями с которыми он очень дорожит. Это как минимум, а в реальности месть еще никто не отменял, и у Олиного отца возможностей для нее предостаточно.

Костя тщательно размешал сахар в чае и положил на хлеб розовый кусок колбасы, надеясь, что Ян примет молчание за знак согласия, но тот тему менять не собирался, строго смотрел на товарища.

– Я не знаю, – наконец нарушил молчание Костя.

– Я не просто так спрашиваю, – Ян нахмурился, – а только потому, что сам был в похожей ситуации и на собственной шкуре испытал, какое это дурное дело.

– Я и не говорю, что хорошее.

– Тут не получится так сделать, чтобы все остались счастливыми, а вы – порядочным человеком. Только если быстро решить, то страдать будет кто-то один, а если затянуть, то все трое.

– Это очевидно, – процедил Костя, – и раз уж вы затеяли этот разговор, то я хотел бы получить от вас более информативный совет, чем трюизмы в духе «вода мокрая».

Ян пожал плечами:

– Так а какой тут может быть совет? Как я могу лучше вашего знать, кого вы любите? Лично мне нравятся обе девушки.

– Мне тоже, – соврал Костя, чтобы не посвящать Яна в подробности и не выглядеть в его глазах конченым подлецом.

– Тогда откажитесь от обеих хотя бы до тех пор, пока вам не станет ясно, с кем вы хотите провести жизнь.

Костя встал подогреть чайник:

– Строго все у вас.

– А как вы хотели? Были бы другие девушки, я бы слова не сказал, но Надя и Оля обе заслуживают серьезного отношения, – взгляд Яна сделался холодным и строгим, почти как у отца.

– Да я знаю, знаю.

– Это же не мелодрама, где одна идеал, а другая мразь конченая и герою остается только выбрать между добром и злом.

– Хватит уже.

– Константин Петрович, надо решать, пока вы не наделали безвозвратных глупостей, и я вам это говорю не как блюститель морали, а как человек, бывший на вашем месте и знающий, как оно тяжело.

Возразить было нечего, Костя молча дожевал бутерброд, допил чай и отправился к себе, где рухнул на кровать и уставился в потолок, низкий, серый и с грубым стыком бетонных плит посередине.

После женитьбы на Оле в его жизни не останется места таким потолкам. Его ждет красивая нарядная квартирка с красивой нарядной женой, а за порогом – блестящее будущее, жизнь, к которой он стремился с детства.

Нади, правда, в этой жизни не будет. Совсем. Еще год, пока длится его аспирантура, им придется видеться на службе, обмениваться сухими приветствиями, а потом он уйдет с кафедры на хорошую должность, которую подготовит ему тесть, и постарается как можно скорее забыть девушку, рядом с которой был счастлив, и такого себя, каким он становился только рядом с нею.

И забудет, потому что настоящему человеку должно быть хорошо с самим собой.

Руку и сердце, придумали же… Руку да, а сердце он оставит себе и не позволит никому им распоряжаться.

Пока еще можно закончить отношения с Надей, не чувствуя себя подлецом, раз они еще не были вместе в физическом смысле.

Ян прав, чем дольше тянуть, тем больнее рвать, он привязывается к Наде все сильнее не просто с каждым днем, а с каждым часом.

А если не подвергать себя муке расставания?

Ведь с Олей они, в сущности, и не общались, родительское соглашение не сделало их близкими людьми. Ему абсолютно все равно, что есть она, что нет, и все эмоции, если он расторгнет помолвку, сведутся к легкой неловкости и чувству вины, которые, наверное, утонут в океане облегчения, что ему не надо жениться на чужой и чуждой женщине.

Костя покосился на часы. Прямо сегодня можно позвонить Оле, назначить встречу на завтра, на которой сообщить, что так мол и так, обстоятельства изменились.

И все, можно делать предложение Наде.

Главное, что необходимо сделать перед этим ответственным шагом, это понять, что, кроме Нади, в его жизни не будет больше ничего. Ни отца, ни связей, ни блестящей карьеры, к которой он в своих мыслях уже привык и не представлял, что можно построить судьбу иначе.

Ничего не будет, кроме этой комнаты, из которой его в любой момент могут турнуть, и кандидатского диплома, который тоже не факт, что позволят получить.

Друзей тоже не будет таких, которыми можно гордиться и с которыми по-настоящему интересно проводить время. Останется только Ян Колдунов, да и тот, кажется, просто терпит его соседство, ибо худой мир лучше доброй ссоры, и быстро потеряется, когда они разъедутся.

Как ни цинично это звучит, но Оля вращалась в более высоких кругах, чем Костя и Соня, к ним она снисходила, а настоящие друзья у нее были рангом повыше. Женившись на ней, он войдет в круг молодой элиты, в то время как с супругой-медсестрой его перестанут привечать даже нынешние товарищи.

Надя – шаг вниз по социальной лестнице, надо это четко понимать. Не потому, что она какая-то ущербная, нет, просто мир устроен так, и с этим приходится считаться.

Всю ночь Костя промаялся в кровати как на горячей сковородке.

То женитьба по расчету представлялась единственным выходом, то он с болью понимал, что не в силах отказаться от Нади.

Был вариант рискнуть и рассказать Наде все как есть и предложить роль любовницы. Брак с Олей – чисто деловая сделка, необходимая для карьеры, а у них с Надей такая сильная любовь, что ничего страшного, если она останется тайной.

Но это независимо от Надиного ответа перечеркнуло бы все хорошее, что было между ними.

Утром он покружил возле телефона, но малодушно отложил решение на сутки, сильно подозревая, что по истечении этого срока отложит еще на одни, и поехал на службу.

Надя сегодня не работала, и Костя с горечью понял, что будет скучать по ней даже сильнее, чем воображал ночью.

По плану в отделении были практические занятия с докторами, проходящими курс повышения квалификации, в их группе нашлась парочка активистов, оттеснившая Костю от операционного стола. Обычно он отстаивал свое место первого ассистента, а сегодня покорно встал на крючки и всю операцию размышлял, радостны ли величие и достаток, если дома тебя ждут со светской любезностью и нет доверия и тепла, и какая вообще это странная штука – человеческое тепло. Оно не выражается словами, не доказывается поступками, вообще никак не проявляется материально, но ты сразу понимаешь, когда его нет.

Так и не придя к однозначному выводу, Костя решил, что сутки слишком маленький срок и абсолютно необходимо отложить решение до соревнований по ориентированию. Он просто не имеет права расставаться с Надей сейчас, перед состязаниями, которые для нее оказались так важны! Пусть она сначала порадуется победе, а потом уж…

По заведенной практике он заехал домой, переоделся в спортивный костюм и отправился бегать в парк возле Надиного дома.

Не успел он сделать полкружочка, как появилась она, в своих красных шароварах и брезентовой ветровке, белой от старости. Увидев ее, Костя обо всем забыл и вообще перестал понимать, как мог в здравом уме хотеть с ней расстаться. «Это все ночные кошмары», – решил он.

Сегодня папа Женя отбыл на сутки, оставив им тренировочное задание, и Костя с Надей честно побежали по маршруту, но вдруг дождик, с утра довольно убедительно накрапывавший, зарядил всерьез.

– Зайдем ко мне, переждем, – сказала Надя.

Костя замялся. Он еще ни разу не бывал у Нади дома.

– Пойдем, – она взяла его за руку, – а то промокнем, простудимся и вообще никуда не побежим.

«А и ладно, – решил Костя с мрачной обреченностью, – пусть все случится сейчас. Сделаем, и обратного хода уже не будет. Уже буду я стоять не перед выбором, а перед необходимостью, а там как-нибудь и утрясется все с папой. И с карьерой, в конце концов, не на помойке же я себя нашел. Сам пробьюсь. Все пробились, и я пробьюсь».

Надя жила в панельной пятиэтажке с узкой лестницей и непременной теплой вонью из подвала.

Из-за того, что угловая, квартира Нади отличалась от стандартных и состояла из большой комнаты в два окна и маленькой, почти кельи, зато отдельной комнаты.

Костя вообще неуютно чувствовал себя в чужих домах, но у Нади ему сразу понравилось. Из-за окон в квартире казалось светло и просторно, и вообще с порога становилось ясно, что здесь живут добрые люди. Надя сказала, что маленькая комната ее, а большую делили отец с братом, но сейчас брат в армии, и папа роскошествует один.

Костя надеялся, что она позовет его к себе, но Надя быстро прошла на кухню и поставила чайник, посадила его за стол, а сама скрылась в своей комнате, чтобы через минуту вернуться в том самом синем платье, в каком ходила с ним в кафе.

– Хочешь ужинать? – спросила она.

Потянув Надю за руку, Костя усадил ее к себе на колени.

– Нет, – сказал, переведя дух после долгого поцелуя, – ужинать не хочу.

– Тебе, наверное, тяжело меня держать.

Она хотела встать, но Костя удержал ее за талию.

– Ничего, силовая тренировка. И ты легкая.

Они снова поцеловались. Надя так доверчиво прижималась к нему, так ласково обнимала, что Костя растерял всю свою решимость. Не нужен ему отчаянный прыжок в бездну, чтобы быть с любимой женщиной. Зачем привязывать себя цепями обязательств, если он и так всем сердцем стремится к ней.

Он осторожно положил ладонь ей на грудь. Надя вздрогнула, выпрямилась, лицо ее застыло, и Костя убрал руку.

Засвистел чайник. Надя встала, выключила газ и потянулась за заваркой.

– Давай попьем?

– Конечно! Попозже только, – он поднялся вслед за ней, взял из рук жестяную коробочку и отложил в сторону.

Надя улыбнулась, и Косте вдруг сделалось жутко, сердце екнуло, как бывает, когда летишь во сне.

Он выключил свет.

За окном шумел дождь, барабанил по жестяному подоконнику. Вода струями лилась по оконному стеклу, в лучах уличного фонаря отбрасывая на Надино лицо причудливые тени.

Казалось, стена воды отделила их от всего остального мира.

– Так хорошо с тобой, – сказал он.

– И мне с тобой тоже, – Надя прижалась к нему, – только немножко страшно.

– Не бойся, – сказал Костя хрипло, – будет, только когда ты разрешишь.

– Не в этом смысле.

– А в каком?

Она улыбнулась:

– Не знаю… Просто я никогда не думала, что буду такой счастливой.

– Я тоже, Надя. Поэтому я тоже боюсь.

– Не бойся.

Костя снова притянул ее к себе на колени и вдруг ощутил соленый вкус вечности.

– Ты знаешь, Надя, если мы срочно не попьем чай, то я за себя не отвечаю, – сказал он, отступая, хотя в тесной кухне делать это было некуда.

Пригладив волосы, она взяла банку с заваркой и застыла, будто недоумевая, откуда у нее в руках появился этот предмет и с какой целью.

Вдруг раздался звонок в дверь. Костя с Надей вздрогнули и переглянулись.

– Ты кого-то ждешь? – прошептал он.

Она покачала головой. Звонок прозвучал еще раз, противно и настойчиво.

Надя не двинулась с места, и только Костя хотел сказать, что это должно быть что-то важное, надо спросить, кто там, как раздалось лязганье открывающегося замка.

Испугавшись, что это воры, Костя встал, заслоняя собой Надю, но тут дверь распахнулась, щелкнул выключатель, и в ярком свете, залившем крохотную прихожую, он увидел полную женщину с рыжей «химией» на голове и пламенно-алыми губами.

– Тетя? – робко сказала Надя, выглядывая из-за его спины. – Ты как тут?

– Вот как ты встречаешь родню, Надежда! Радушно, нечего сказать. – Женщина, с трудом поворачиваясь в узком пространстве, снимала плащ и пыталась пристроить для просушки раскрытый цветастый зонт с одной поломанной спицей. – А ты не одна, значит?

– Здравствуйте, – выступил Костя, но женщина отмахнулась от его приветствия.

– А что это вы без света сидите? – продолжала она, вдвигаясь в кухню клином, как тевтонские войска. – Темнота друг молодежи?

– Просто так, чай пьем, тетечка.

– Да? Ну и где ваш чай?

– Вот, делаю как раз.

– И мне налей, раз такое дело. И представь уж дорогого гостя. Представь-представь, нечего глаза прятать. Кто ходит в дом втайне от родни, у того редко хорошие намерения.

Костя поспешно поднялся с табуретки и склонил голову.

– Это доктор с нашего отделения, Константин Петрович, – сказала Надя.

– Ах Петрович! Надо полагать, важный человек! Ну здравствуйте, Константин Петрович!

Кажется, женщина хотела склониться в ироническом поклоне, но, трезво оценив собственные размеры и габариты кухни, решила не рисковать. В общем-то, трудно было найти более подходящий момент, чтобы сделать Наде предложение, но вместо этого Костя вытянулся и спросил:

– А я с кем имею честь?

– Людмила Марковна, – женщина опустилась на табуретку, – давай, Надежда, угощай нас с Константином Петровичем! А то что это, пустой стол, что человек о тебе подумает.

– Тетя, мы с Константином Петровичем просто готовились к соревнованиям и зашли переждать дождь, только и всего.

Это был еще более подходящий момент объявить о своих намерениях, но Костя снова промолчал.

– Знаем-знаем, как оно бывает, – тетя расхохоталась, – зашли переждать, а через девять месяцев неожиданный результат. Что лукавить, дело молодое!

Надя принялась быстро накрывать на стол. Людмилы Марковны хватило секунд на тридцать, после чего она вскочила и распахнула холодильник:

– Нет, ну что это! Гость в доме, а у тебя шаром кати! Блинчиков хоть наведи на скорую руку! Вы знаете, Константин Петрович, хотя какой вы для меня Константин Петрович, Костя! – воскликнула Людмила Марковна, и, кинув оценивающий взгляд, припечатала: – И на «ты». Не дорос еще, чтобы я тебе выкала.

– Простите, но… – начал Костя и заткнулся, потому что Надя положила руку ему на плечо и довольно ощутимо сжала.

– Так вот, Костя, Надюшка у нас прекрасная хозяйка, не сомневайся.

– В мыслях не было.

– В облаках витает много, это да, вот вы сегодня и застали ее врасплох, а обычно у нее дом в порядке. Ну, что стоишь, рот разинула, давай делай блинчики. Варенье еще достанем, и отличный ужин получится.

– Спасибо, не нужно, я не голоден.

– Что значит не нужно? Вы попробуйте только Надины блины, так пальчики оближете! И варенье крыжовенное, она сама варила…

«Крыжовенное, господи!» – подумал Костя, при упоминании пальчиков невольно переводя взгляд на руки тети Люси. Кисти были широкие, с короткими пальцами, и если бы не алый маникюр и множество безвкусных колец, их легко было бы принять за мужские.

Надя уже с глухим стуком взбивала венчиком тесто в эмалированной миске.

– Рановато, конечно, доставать варенье, надо бы подождать до белых мух, но ради дорогого гостя…

Костя знал, что белые мухи – это первый снег, но почему-то именно сейчас словосочетание обрело другой, буквальный смысл, он живо представил себе жирных белых личинок, копошащихся в варенье, и почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота.

– Прошу вас, не надо ничего! – вскричал он. – Мне уже, пожалуй, пора идти.

– Куда это ты собрался, дождь-то не кончился еще.

– Ничего страшного, доберусь.

– Да, тетя, Константину Петровичу пора уже идти. Я ему дам папину куртку и зонтик.

– И слышать не хочу! Что это за гостеприимство, человека голодным выгонять, да еще под дождь!

– А если до утра не перестанет? – спросила Надя, улыбаясь краешком рта.

– А ты на слове не лови! Разберемся как-нибудь, не переживай! Ишь, молодежь, как квартира пустая, так вы сахарные, от дождя прямо растаете, а как родители пришли, так сразу вам стихия нипочем.

Костя не хотел, а засмеялся.

– Ну, Костя, рассказывай, где работаешь?

– Я аспирант на кафедре детской хирургии, – начал он, но тетя тут же перебила его.

– Надежда, а сделай-ка ты горячие бутерброды! Я видела, сыр у тебя есть, помидорчик, вон, начатая банка огурцов стоит. Давай, сваргань быстренько свое фирменное блюдо! Умеет у нас Надюшка из ничего отличный ужин состряпать.

– Спасибо, не стоит беспокоиться.

– Ничего-ничего!

– Правда, мне не трудно.

Костя смотрел, как Надя одновременно жарит на одной сковородке блинчики, на другой хлеб, тут же нарезает сыр и помидор, хотел сказать, что она похожа на шестирукую богиню Кали, но при тете Люсе не решился.

Тем временем тетя продолжала светскую беседу в весьма своеобразной манере. Задавала вопрос вроде бы с любопытством, но стоило Косте начать ответ, как она, если дело не касалось таких важных материй, как зарплата и прописка, перебивала его на полуслове и начинала яростно угощать.

Людмила Марковна поинтересовалась темой его диссертации, но только Костя подобрал слова, чтобы в доступной форме обрисовать суть своей работы, как тетя вскричала:

– Господи, вот мы вороны, Надя! Даже наливочки не предложили гостю!

– Он не пьет.

– Ну как это, в самом деле! Мужчина и не пьет!

– Вот так, Людмила Марковна, – буркнул Костя, – либо больной, либо стукач, либо сволочь. Выбирайте ваш вариант.

– Ха-ха-ха! – в раскатистом смехе тетя обнажила ряд золотых зубов. – Вот припечатал! Нет, ты не подумай, так-то я в полном соответствии с курсом и генеральной линией, в общество трезвости вот вступила, но в хорошей компании да рюмочку не выпить – грех натуральный.

– Что ж, грешен.

– Доставай, доставай, Надежда, там и градусов нет, сладость одна.

– Тетя, Константин Петрович сказал, что не хочет.

– Разборчивый какой. Так ты, стало быть, спортсмен?

– Любитель.

– Давно занимаешься? Женька, брат, с армии бегает и детей приохотил. Хотел в спортшколу отдать, но не взяли, данных, мол, нет. А я думаю, так и слава богу. Там вместо учебы одни тренировки, потом еще лекарства всякие нехорошие дают. Так бы и пробегали до тридцати дураками и сразу на инвалидность.

– Да, опасность такая существует, – кивнул Костя, – из спортсмена выжимают максимум, пока он в форме…

– Ты кушай, кушай блинчик, – перебила тетя Люся, – вот, возьми со сметанкой и вареньицем.

– Спасибо.

– Возьми-возьми, пока горяченький.

Блинчик оказался действительно вкусный, круглый и кружевной, как салфетка, и Костя съел пару штук не без удовольствия, и еще полчаса отнекивался от тетки, явно поставившей перед собой цель нафаршировать его блинами под завязку, как рождественского гуся.

Наконец, взглянув в окно, она провозгласила, что дождь перестал и пора собираться.

Костя попробовал замешкаться, но очень быстро стало ясно, что почтенная Людмила Марковна покинет квартиру только в его обществе.

Неловко пожав Наде руку под суровым взором тетки, Костя вышел на лестницу, проклиная правила хорошего тона, предписывающие проводить это чудовище хотя бы до автобуса. За час общения с тетей Люсей он устал больше, чем за сутки у операционного стола.

В гробовом молчании, лавируя между черными лужами, в которых отражалось черное небо и желтые хризантемы фонарей, они дошли до остановки. На горизонте не просматривалось ничего похожего на общественный транспорт, и Костя сделал вид, будто изучает ассортимент закрытого киоска «Союзпечати», чтобы не поддерживать со своей попутчицей идиотские разговоры, но тут его сильно дернули за рукав:

– Ты давай Надьку мне не обижай, – сказала тетя Люся, – она же сирота у нас, без матери росла, ты знаешь?

Он кивнул.

– Сироту обижать грех.

– Да я…

– Вот попробуй только!

– Людмила Марковна…

– Я сказала, ты услышал. Все. Точка. А дальше не дай бог тебе дурное сделать. Надя же у нас наивная, святая душа, у нее все люди хорошие, и все правду говорят, главное дело.

Вглядевшись в даль, Костя увидел спасительный желтый квадратик автобуса.

– Я знаю, как себя вести, Людмила Марковна.

– Да что ты?

– Представьте себе.

– Смотри у меня! – тетя Люся погрозила ему пальцем, как ребенку. – Если что, я так представлю, что мало не покажется. До самого высокого начальства твоего дойду.

– Клянусь вам…

– Ты намотай на ус и не клянись. Слава богу, жизнь прожила, цену вашим клятвам знаю.

Костя ничего на это не ответил, посадил тетю в автобус, а сам побежал домой, разгоняя усталость и волнение. И всякие дурные мысли.

* * *

Соня любила кофе, и по этому случаю Ян раскопал в недрах хозяйского буфета турку и ручную кофемолку, пылившиеся там без дела явно не один десяток лет. Археологические находки пришлось оттирать с помощью пемолюкса почти целый час, пока не сошла вековая грязь, а турку Ян для пущего эффекта отполировал еще зубной пастой.

«Используй то, что под рукою, и не ищи себе другое», – гордо продекламировал Ян, любуясь сияющими приборами.

Сам он тоже был не прочь попить хорошего кофейку, но тратить на это двадцать минут драгоценного времени казалось глупым, пока он был один. А теперь, с Соней, все изменилось, он вспомнил, что кипение убивает кофе, а для полного раскрытия вкуса надо положить щепотку соли с перцем, – и прочие обрывочные сведения, невесть как застрявшие в его голове. Всю жизнь ленившийся лишний раз заварить себе чай, теперь он безо всякого понукания бежал в кухню, молол зерна, высыпал в турку из слегка перекосившегося от времени, а оттого трудно вынимающегося ящичка ароматный порошок, заливал кипятком и грел на минимальном огне, внимательно и терпеливо ожидая, когда с тихим шипением начнет подниматься плотная коричневая пена.

Тем временем Соня одевалась и выходила в кухню, брала у него из рук чашку, слишком большую для хорошего кофе, вдыхала аромат и улыбалась.

Яну казалось, что это не просто кофе, а ритуал, начало их семейной жизни, вроде свадьбы и обмена кольцами. Что-то важное, за что можно будет удержаться в трудные времена. Посмотреть Соне в глаза и спросить: «А помнишь, как я варил тебе кофе?» А она скажет: «Да-да, и еще молол его на такой дурацкой старинной кофемолке!» – и жизнь сразу станет немножко легче.

Ян был счастлив сейчас и ждал счастья в будущем, единственное, что немного бросало тень на его безмятежное существование, так это слишком свободный график дежурств Константина Петровича. Мог бы и почаще на смены выходить, не развалился бы, считал Ян, но пока свободная квартира выпадала им с Соней не больше раза или двух в неделю.

… – Может, останешься? – спросил он. – Я хотел бы с тобой проснуться.

Соня с улыбкой поставила чашку на стол.

– Подожди, напросыпаешься еще. Еще тошнить будет от моей помятой физиономии.

– Правда, Сонь. Ты же официально моя невеста…

– Вот именно, невеста, а не жена. Приличия надо соблюдать.

– Ханжество какое.

– Не ханжество, – произнесла Соня назидательно, – а условности, благодаря которым существует цивилизация.

– Благодаря лицемерию она существует, хочешь ты сказать?

– В каком-то смысле да.

– Ну ладно, что поделаешь.

С тонкой улыбкой Соня заметила, что, если он хочет войти в семью, пусть привыкает носить маску.

– Ладно, ладно, – проворчал Ян.

– А вообще, я до сих пор не уверена, что мы с тобой делаем правильный выбор, – вздохнула Соня.

Ян понял, что она говорит серьезно, и сел напротив.

– Почему, Соня?

Она пожала плечами:

– Не знаю, дорогой. Опять такое чувство, будто я ничего не решаю. Снова должна тебе, должна своим родителям, твоим родителям, и, как ни повернусь, все буду виновата.

– Я, конечно, не специалист, но то, что ты говоришь, это невроз, Сонечка.

Она рассмеялась, как показалось Яну, нарочито:

– Сама знаю. Ах, Ян, скажи, тяжело иметь медицинское образование. Вот так живешь-живешь, считаешь себя уникальной, а свои переживания божественным откровением, а потом сходишь на цикл психиатрии, и вуаля! Все как у людей, оказывается. Это у тебя отсюда, это оттуда, и никакой свободы воли, а тупо подчинение законам бытия.

– Под такой разговор вина бы выпить, – Ян тоже сделал вид, что засмеялся, – но раз ты за рулем, то, пожалуй, еще кофейку сварю.

– Я бы покурила.

– Во-первых, это очень вредная привычка. И коварная. Сигаретка от нервов, сигаретка с друзьями, после тяжелой работы вообще грех не перекурить, и сам не заметишь, как втянулся.

– Хорошо, не буду.

– А потом, Константин Петрович вернется с дежурства, учует табачный дух и убьет меня. И все твои сомнения разрешатся самым естественным образом.

– Да ну тебя! – перегнувшись через стол, Соня звонко поцеловала его в щеку. – Не сердись, пожалуйста, просто я тебе доверяю, вот и делюсь.

– Ну и правильно. Между прочим, я, как мужик, очень хорошо тебя понимаю. Как бы ни любил девушку, а все равно перед свадьбой нет-нет да и нагрянет такое щемящее чувство, будто ты бычок, а тебя загоняют в стойло, чтоб кастрировать.

– Ужас.

– А то, – Ян встал, насыпал в кофемолку зерен и принялся яростно крутить ручку. Старые ножи спотыкались, застревали, и порой приходилось сильно дергать и трясти архаичный прибор.

– Так ты тоже боишься?

Он потряс головой:

– Нет. Сейчас – нет. Ты дала мне много времени все обдумать и побороть свои страхи.

– Спасибо, Ян, за откровенность.

– А вообще это перед любым важным решением так, – сказал он, последний раз надавив на ручку, – как бы ни был уверен, что сделал правильный выбор, а перед точкой невозврата все равно страшно.

Соня подошла к нему и обняла, уткнувшись лицом в плечо.

– Спасибо, Ян, – повторила она тихо и невнятно, – ты извини, пожалуйста, что я все так на тебя вываливаю, но, знаешь, не просто ориентироваться в обстановке, когда двадцать пять лет перед тобой был единственный выбор: или жить по чужой указке, или не жить вообще.

Ян положил свободную руку ей на талию, и, пока следил, как поднимается в турке пена, перед глазами плыли картины их общего будущего. Как он варит кофе утром, а Соня приходит к нему в халатике и растрепанная, так же прижимается, и они обсуждают предстоящий день. Или трудный случай. Или просто молчат.

– Нам хорошо друг с другом, правда? – спросил он. – Значит, надо жениться. Логика простая.

– Но мы же с тобой никогда не мечтали друг о друге, – вздохнула Соня, – не сходили с ума.

Ян покрепче притянул ее к себе, поцеловал и, конечно, не уследил. Турка превратилась в маленький вулкан, с шипением извергла из себя коричневую лаву и залила конфорку.

– Уйди, я все уберу, – захлопотала Соня.

– Давай подождем, пока остынет.

– Ничего, я знаю, как не обжечься. Сядь, посиди.

– Вообще-то у меня на ближайшие пятнадцать минут были другие немножко планы.

Соня, уже схватившая рукавичку и примерявшаяся, как взяться за горячую решетку, чтобы не обжечься, внезапно остановилась:

– А и правда… Никто же меня здесь не обругает.

– Никто, Соня. Пойдем.

Потом они лежали и смотрели на луну. Она тяжело висела в небе, озаряя комнату тихим мертвенным светом. Ян обнимал Соню, невольно пересчитывая ребра, сильно проступавшие под кожей.

– Ты похудела, что ли?

Она пожала плечами.

– Так волнуешься?

– Теперь уже не так. Наверное, ты прав, действительно неважно, кто о ком мечтал, если люди стараются жить дружно. Может, бог даст, мы с тобой и будем как старосветские помещики.

– Конечно. Я тебя люблю, Соня.

– И я тебя. Как умею. Я ведь говорила тебе, что я очень холодный человек?

– Не один раз.

Соня засмеялась:

– Правда, Ян. В сущности, я женский вариант Константина Петровича.

– Ну и отлично. Я с ним жил и прекрасно себя чувствовал.

– Это потому, что ты добрый и теплый. Как солнце. А мы с Костей как луна. Сияем только отраженным светом.

Почему-то эта избитая метафора не показалась Яну пошлой и неуместной, и он развил тему:

– Луна тоже важна. Даже очень. Солнце светит всем подряд, а луна – тем, кто вынужден идти в темноте.

– Глубоко…

Ян улыбнулся:

– Кое-что могем! Не забывай еще про всякие там приливы и отливы. В общем, Соня, прорвемся как-нибудь.

– Думаешь?

– Конечно. Знаешь, у Константина Петровича есть теория, что если бог дает человеку какой-то дар, то все остальное отнимает. Точнее, не все подряд, а то, что мешает полной реализации этого дара. У тебя дар явно есть.

– Спасибо.

– Не хочу хвастаться, но осмелюсь осторожно предположить, что у меня тоже. Если мы поможем друг другу проявить свой дар и, как ни высокопарно это звучит, принести максимальную пользу людям, то мы будем очень счастливы вместе.

Соня молча поцеловала его, а Ян опять погрузился в мечты о будущем, такие яркие, что они просто не могли не сбыться. Далеко не факт, что после аспирантуры его оставят в академии, даже если будущий тесть начнет давить на все кнопки как безумный. Могут отправить в любую глухомань, где опытному хирургу просто обрадуются, а рентгенолог, владеющий всеми передовыми методами лучевой диагностики, вообще будет воспринят как манна небесная.

Станут они трудиться плечом к плечу, а там, глядишь, может, судьба и наградит здоровыми детками за их старания. Но надо быть реалистом и не надеяться на чудо…

– Ой, а кофе-то, – спохватилась Соня и вскочила.

– Лежи, потом, – пробормотал Ян.

– Потом присохнет, не отмоешь.

– Да и фиг с ним.

– Нет, не фиг.

Соня убежала. Ян хотел подремать, но в пустой постели быстро стало скучно, и он, натянув треники, проследовал в кухню, где Соня драила плиту со зверским выражением лица.

– Да оставь. Не такая уж она была и чистая.

– Для себя стараюсь в перспективе. Ты-то сам не передумаешь в последний момент?

Ян покачал головой:

– Нет, конечно.

– А то меня, признаться честно, всю жизнь преследовал страх быть брошенной у алтаря.

– Не волнуйся об этом.

Закончив тереть плиту, Соня принялась аккуратно собирать грязь губкой.

– Я не передумаю, – повторил Ян, – только где мы с тобой будем жить, пока еще большой вопрос.

Соня с недоумением посмотрела на него:

– Как где? Я думала, дело решенное. Костя сваливает в свое кооперативное гнездо, а мы сюда. Или ты считаешь, что для молодой семьи такие хоромы слишком жирно?

– Не в этом дело. Я бы очень хотел тут остаться, но далеко не факт, что Константин Петрович свалит, а втроем жить ты не хочешь.

Пожав плечами, Соня подставила губку под струю воды:

– Ну почему же? В качестве твоей законной супруги я готова делить с ним жилплощадь, но он свалит, не сомневайся.

– Ты не знаешь…

– Нет, я как раз знаю, – резко перебила она, – он женится, как и собирался.

– Но у него вроде роман…

– Если ты хочешь рассказать мне про этот дурацкий треугольник, то не надо, – усмехнулась Соня, – я в курсе. Вообще редкий случай в геометрии, треугольник, где все углы тупые.

– Почему это все?

Последний раз проведя губкой по плите, Соня посмотрела на нее, как художник на только что законченную картину, подумала немного и протерла ее до блеска кусочком туалетной бумаги. Ян тем временем соображал, радоваться ему за Константина Петровича или огорчаться.

– Прямо женится-женится?

– Прямее не бывает.

– На Оле? – на всякий случай уточнил Ян.

Соня фыркнула:

– На ком же еще? Не на медсестре же этой.

– Нормальная девчонка, между прочим.

– Не спорю. Но, согласись, глупо с ее стороны ждать, что такой рафинированный аристократ в сто пятом поколении сделает предложение простой медсестре.

– Всякое бывает.

– Да, в сказках.

– Но Надя очень хорошая девушка, – упрямо повторил Ян.

– Да я разве говорю, что плохая? Сама ситуация просто идиотская, и ведут они себя как придурки. Оля выходит замуж за парня, которому на нее плевать, парень женится на хороших манерах и отце невесты, но при этом заводит интрижку с медсестрой не где-нибудь, а в той самой больнице, где трудится его будущая супруга, а медсестра, вопреки всем божеским и человеческим законам, воображает, что у нее не интрижка, а великая любовь. Конечно, столь неустойчивая конструкция долго не простоит. Разве что медсестра согласится быть вторым номером.

– Надеюсь, что нет.

– Влюбленные женщины на многое способны.

– Зато Костя порядочный человек.

Соня сказала, что ни в чем уже не уверена. Если человек способен крутить любовь под носом собственной невесты, то доверять ему становится опасно.

– Кто знает, что у него в голове? – продолжала она, хмурясь. – Надеюсь, просто страх перед семейной жизнью, как у меня, только я терзаюсь сама с собой, а он с первой попавшейся девушкой. Хорошо, если так, но надо учитывать и вариант, что он специально замутил с этой медсестрой, чтобы Оля оскорбилась и отказалась выходить за него замуж.

Ян пожал плечами и заметил, что, в сущности, это дело Константина Петровича и его дам, а им с Соней важно одно – освободит Костя комнату или нет.

Соня кивнула:

– Ты прав, но я волнуюсь за Олю, ведь начинать семейную жизнь с оскорбления – не самая хорошая идея. Когда ты увлекся другой девушкой, у нас с тобой отношения еще толком даже и не начались, и потом, я видела, что ты влюблен в нее по-настоящему.

– Может, Костя тоже, – поскорее перевел Ян разговор. Стыдиться ему действительно было вроде бы и нечего, но рядом с Соней не хотелось вспоминать о Наташе.

Тщательно вытерев руки кухонным полотенцем, Соня ушла в комнату одеваться.

– Во-первых, он сам сто раз говорил, что не способен на глубокие чувства, – говорила она в открытую дверь, – а ложь ему глубоко противна, так что придется поверить. Ну а потом, ты эту Надю сам-то видел? Я понимаю, была бы красавица типа Орнеллы Мутти с ногами от ушей, чтобы все мужики в обморок падали при ее виде, тогда да, еще могу поверить, но тут-то что? Просто унитаз – лицо хозяйки!

Ян поморщился. Он знал, что женщины ревниво относятся к внешности других женщин, но думал, что Соня выше этого.

– Зачем ты так? Надя очень симпатичная, – сказал он, подозревая, что лучше бы промолчать.

– Да я ничего и не говорю, – Соня вышла в коридор уже в джинсах и водолазке.

Пока она надевала туфли, Ян стремительно нырнул в брюки со свитером и как раз успел подать ей куртку.

– Ничего не говорю, – повторила Соня, – довольно милая простая мордашка, не обезображенная интеллектом. Мечта передовика производства, но для Кости абсолютно не вариант.

– Раньше не замечал за тобой снобизма, – буркнул Ян.

Они вышли на улицу, в мокрую осеннюю ночь.

– Не ездил бы ты провожать, – Соня поправила ему воротник наспех накинутой куртки, – на метро точно не успеешь.

Ян пожал плечами:

– Оставайся тогда ты, если так обо мне волнуешься, а я не откажусь от своего рыцарского удела.

– Нет, поеду. Не хочу завтра участвовать в грандиозном шоу «изгнание падшей женщины». А ты иди домой.

Предложение показалось Яну очень соблазнительным. Через минуту оказаться в теплой кровати гораздо приятнее, чем, доехав с Соней до ее дома, полтора часа брести домой по пустым темным улицам, дыша туманом. Он уже качнулся поцеловать ее на прощание, но вдруг сердце сжалось от мысли, что, если Соня поедет одна, с ней случится что-то плохое.

Ян решительно сел на пассажирское сиденье. Соня завела машину и поправила зеркало заднего вида.

– Я не сноб, Ян, – сказала она, аккуратно выруливая на дорогу, – но стараюсь быть реалисткой. Ты ведь тоже женишься на мне, а не на работнице со швейной фабрики.

– Тогда что ж ты за меня выходишь, с такими-то взглядами? – хмыкнул он, закуривая. – Я, кажется, говорил тебе, что не являюсь потомком древнего царского рода.

Соня засмеялась:

– Помню, дорогой.

– Ну а что ж ты тогда на Надю бочку катишь?

Темная улица была пуста, дома терялись в темноте и тумане, только красная искорка светофора освещала путь.

Остановившись на перекрестке, Соня серьезно посмотрела на Колдунова:

– Пойми меня правильно, Ян, – негромко сказала она, – мне все равно, кто в какой семье родился. Везде есть хорошие, порядочные и культурные люди, в любой среде, и подонки тоже везде встречаются. С иным рабочим интереснее общаться, чем, например, с твоим любимцем Тарасюком…

– С любым рабочим, – оживился Ян, – да вообще с любым человеком.

– Ну да, – кивнула Соня с тонкой улыбкой, – и я больше уважаю простого доктора из поликлиники, который сам выбился в люди, чем сына профессора, пришедшего к успеху по мягкой ковровой дорожке, заботливо раскатанной перед ним родственниками. Но видишь ли, Ян, у нас в стране существует такая штука, как всеобщее и доступное среднее образование. Реально доступное. Согласись, в наше время очень трудно представить себе ситуацию, чтобы ребенок вместо школы должен был зарабатывать себе на хлеб. Сейчас все до единого дети имеют возможность учиться. И так уж получается, что те люди, с кем мне интересно и на которых можно положиться, пользуются этим шансом. Они прилежно учатся, поступают в институты, овладевают любимой профессией, чтобы потом трудиться с полной отдачей, даже если это и не сулит им золотых гор даже в отдаленной перспективе. А другие ходят в школу изводить учителей и задирать одноклассников, не хотят ни приобретать знаний, ни делиться ими, а только и смотрят, где бы урвать кусок пожирнее. Таких людей, Ян, я не хочу видеть возле себя, даже если у них вдруг дворянские корни прорастают в глубь веков.

Ян покачал головой:

– Ты, Соня, как с луны свалилась. Про блат не слышала?

Красный огонек сменился на зеленый, и Соня тронула машину с места.

– Слышала, конечно. Только существуют вечерние и заочные отделения, а если так уж хочется в медицину, то можно выбрать вуз попроще, не обязательно в Ленинграде.

Ян промолчал.

– Пойми меня правильно, – продолжала Соня, – я уважаю рабочего человека, но жить с ним мне было бы невыносимо скучно. Мы бы тупо не понимали друг друга не потому, что я его презираю, а просто у нас в жизни разные цели и задачи.

– Откуда ты знаешь?

– Если бы были одинаковые, он стремился бы получать интересную профессию, а не зашибать деньгу и выпивать по выходным.

– У тебя стереотипные представления о рабочем классе.

– Ну хорошо, хорошо, сдаюсь! – засмеялась Соня. – Я профессорская дочка, не знающая реальной жизни, блатная до мозга костей, но ты со своими демократическими взглядами почему-то выбрал меня, а не пэтэушницу с черными стрелками вокруг глаз, адским начесом и юбкой короче трусов, которая в самом лучшем случае думает, что Эрих Мария Ремарк – это муж и жена, а, скорее всего, даже не подозревает о существовании такого писателя.

– Потому что я полюбил тебя, а не ее, – хмуро буркнул Ян и сквозь полуоткрытое окно выдохнул дым в осеннюю тьму.

* * *

Отговорившись тем, что она после суток, Надя целый день пролежала в кровати, бездумно глядя в стену и думая, что завтра придется возвращаться в прежнюю жизнь, которой она больше не хотела жить.

Папа несколько раз осторожно кашлял под дверью условным кашлем, чтобы и не разбудить, и в то же время сообщить, что обед готов. Точно так же кашляла и Надя, когда папа был после суток, а она просто дома.

Она знала, что вечером папа обязательно позовет ее бегать, и не просто пригласит, а заставит, потому что надо готовиться к соревнованиям. Отстоять честь коллектива, который облек ее доверием и возложил надежды. «Вся надежда на Надежду!» – смеялся папа над своим незамысловатым каламбуром, видно, очень хотел дочкиной победы.

Придется соскребать себя с кровати и идти на пробежку, попутно придумывая какой-то благовидный предлог, почему Костя не придет с ними тренироваться. Сегодня не придет и больше никогда.

Сквозь свинцовую тяжесть горя она слышала, как папа в кухне поел один, помыл посуду, стараясь не греметь тарелками, и тихонько прокрался к себе в комнату. Наде стало стыдно, что, притворяясь спящей, она заставляет его так осторожничать, только лучше так, чем разрыдаться у него на глазах.

По радиоточке в кухне кончились новости и надтреснутый мужской голос запел: «Думайте сами, решайте сами, иметь или не иметь».

Песня ударила так точно в больное место, что Надя закрыла голову подушкой. Господи, неужели были времена, когда эта песенка казалась им с братом веселой и смешной и они распевали: «Оркестр гремит колбасами, трубач выдувает снедь, думайте сами, решайте сами, дура я или нет». А мама смеялась, но быстро делала строгое лицо и говорила, что переиначивать стихи нехорошо. А потом снова смеялась.

«Теперь-то уж думать нечего, ясно, что дура», – тяжело вздохнув, Надя свернулась клубочком и закрыла глаза, надеясь, что сон хоть на часок вырвет ее из этой реальности, в которой ей было так больно и страшно, что сердце разрывалось.

Почему, зачем с ней это произошло? Судьба подразнила, показала счастье и тут же вышвырнула на мороз безнадежности.

Хоть бы на неделю, хоть бы на день раньше, когда она еще не верила, что это происходит с ней на самом деле и что их с Костей общее будущее возможно…

Надя долго запрещала себе верить, что все всерьез. Что поцелуй в материальной был, а не привиделся ей от усталости. Что она действительно вдруг понравилась Косте непонятно за какие достоинства.

«Не верь, не привязывайся, – нашептывал ей здравый смысл, – ведь прощаться придется не только с мечтой, а и с человеком. Не очаровывайся, не строй планов, а лучше всего и не начинай с ним встречаться, не поддерживай его минутную блажь».

Но Надя была влюблена, поэтому и очаровывалась, и строила, и поддерживала.

Много она себе напридумывала, но то, что Косте с ней хорошо, не было просто фантазией влюбленной девушки.

Она была ему нужна, он к ней тянулся, это она чувствовала, хоть и всеми силами пыталась убедить себя, что ошибается.

Радость, которой озарялось его лицо при ее появлении, была ненаигранной. Даже папа, пожилой человек, и тот заметил, как Костя на нее смотрит. «Боюсь, не за спортивными достижениями сюда бегает этот молодой человек», – смеялся он.

И Надя поверила, что мечты сбываются. Что ждет ее не тусклая судьба, а интересная, как в книжке, жизнь рядом с любимым человеком, которому она будет верной соратницей и даже сподвижницей. Она позволила себе опьяняться надеждами, разошедшееся воображение рисовало упоительные картины будущего, Надя построила себе прекрасный воздушный замок и поселилась в нем, но позавчера все химеры развеялись.

Костя позвонил немножко раньше назначенного для пробежки часа, попросил спуститься, и по его сухому тону она сразу поняла, что что-то не так, шла на подгибающихся ногах.

Он сказал, что лучше будет расстаться сейчас, пока они не успели привязаться друг к другу слишком сильно. Надя вонзила ногти в ладони, чтобы не плакать и не спрашивать, что она сделала не так. Она слишком любила Костю, чтобы унижаться перед ним.

Из последних сил прошептала: «Хорошо, давай расстанемся», – развернулась и пошла домой.

Он шел следом, кажется, говорил, что любит ее, но они слишком разные люди, и если останутся вместе, то кому-то из них придется перестать быть самим собой, а это тяжело. Так что лучше сейчас, чем через двадцать лет мучительной совместной жизни.

Кажется, самообладания хватило на то, чтобы сказать Косте, что он не обязан ничего объяснять. К счастью, в этот момент она дошла до парадной, и он не увидел ее слез.

Как-то она переночевала и даже поспала. Смешной у нее мозг, как долго не понимал, что они с Костей вместе, так же долго и осознавал, что счастье кончилось.

На этой запоздалой реакции Надя и продержалась до утра и следующие сутки на работе. Костя старался не попадаться ей на глаза, а когда все же приходилось общаться, отводил взгляд, а она не могла поверить, что перед ней чужой человек и эти руки больше никогда ее не обнимут.

Работа отвлекала от переживаний, но когда, сдав смену, Надя вышла на улицу, горе навалилось на нее всей своей свинцовой тяжестью.

Пора возвращаться в жизнь, с которой она уже мысленно простилась, но и это невозможно. Два раза в одну реку не войдешь и восторженной детской влюбленности не вернешь. Теперь надо привыкать к тому, что Костя не прекрасный герой ее мечты, а человек, который ее бросил.

Сможет ли она видеть его каждый день? Вряд ли. Что ж, три года после училища она отработала, имеет полное право поменять место службы. Например, в приемнике ее ждут на полную ставку. Работа там, конечно, сумасшедшая, но зато не придется сердце надрывать, глядя на больных детей, и коллектив не такой склочный, что тоже немаловажно.

Главное, Кости не будет рядом, и рана в конце концов заживет.

«Да, заживет, – упрямо повторила Надя, – потому что, как говорила мама, это горюшко не горе. Горе – это когда близкие болеют и умирают, когда ребенок страдает, а ты ничем не можешь ему помочь. А парень бросил, это так… Неприятно, но не смертельно. Рано или поздно я это пойму, только, похоже, не сегодня».

Захотелось сесть и покачаться из стороны в сторону, как при зубной боли, Надя еле удержалась.

Мучительно падала тишина. Надя знала, что ничего не будет, но все же в самом тайном уголке души надеялась, что Костя позвонит и скажет, что передумал. А еще она знала, что если встанет, то первым делом подойдет к телефону и наберет его номер и своим унижением перечеркнет все хорошее, что между ними было.

Чтобы не поддаться искушению, Надя подтянула коленки к груди и обхватила руками, воображая, будто она в смирительной рубашке.

«Уехать бы… На выходные в Москву… Ночь туда, ночь обратно, воскресенье там побродить… В Мавзолей сходить, а то я ни разу не была, а ходят слухи, что Ленина скоро закопают… Да все равно куда уехать, лишь бы подальше от дома и от телефона. Можно будет утешать себя, что Костя звонит, а меня нет, такой легкий наркозик из ложных надежд себе дать, а там – время лечит… Хорошо бы, только в воскресенье этот дурацкий кросс, на котором я буду рядом с Костей, а он сделает вид, будто мы вообще не знакомы».

Тут раздался звонок в дверь, и Надя вздрогнула. Неужели он?

За те несколько секунд, что папа шел открывать дверь, в Надиной голове пронесся целый табун мыслей, самой отчетливой из которых была необходимость привести себя в порядок, прежде чем показываться возлюбленному на глаза, но не успела она сесть, как в прихожей раздался зычный голос тети Люси:

– Женя, поставь зонт сушиться! Опять льет как из ведра, еле добралась!

– Тише, Надя спит после дежурства.

– А ночью она что будет делать? Слоны слонять, а завтра день опять наперекосяк? Сколько раз я ей твержу, пришла, часик отдохнула, и все, хорош, держись до вечера. Только так можно при суточном графике более-менее режим соблюдать.

– Люся, не ори, прошу тебя. Она только легла, – приврал папа.

– Знаю я твое только легла! Все балуешь и не понимаешь, что это уже во вред, а не на пользу.

– Идем чайку попьем.

Надя почувствовала, как сердце заливает едкая волна ненависти к тетке. Вот благодаря кому ушел Костя! И не надо быть семи пядей во лбу, чтобы это понять. Хотя бы потому это ясно, что он бросил ее сразу после того, как познакомился с тетей Люсей, которая для нее любимая тетя, а для любого другого человека наглая и нахрапистая баба. Ничего удивительного, что Костя пришел в ужас от перспективы породниться с нею. А когда они ушли вместе, один бог знает, что тетка ему наговорила в своей непосредственности. Пугала парткомом или в лоб спрашивала, собирается он жениться или нет. Или еще какую-нибудь бестактность придумала, что в голову не придет нормальному человеку.

Господи, ну кто просил ее приходить? Почему она выбрала именно этот день для визита? Хотя ясно почему. Папа рассказал, что теперь они тренируются втроем, а тетка сложила два и два и специально приперлась, когда он на дежурстве, чтобы помешать грехопадению племянницы. Зачем, господи? Ей давно не шестнадцать лет, и она имеет право распоряжаться своей жизнью самостоятельно.

Как тетка не понимает, что она взрослый человек и больше нельзя ее, как мебель, переставлять с места на место по собственной прихоти?

Громкий теткин смех ударил, как ножом. «Лезешь к нам, как свинья к корыту! – мысленно огрызнулась Надя. – Кто тебя звал, кто просил ломиться в запертую дверь?»

От мысли, что счастье разрушилось от такой малости, как запасной ключ в теткиных руках, Надя застонала. У них бы все случилось, если бы не тетка. Все было бы, а после этого Костя уже не смог бы ее бросить. Он благородный человек…

А и бросил бы, так не страшно. Хотя бы первый раз был бы у нее по любви, и никогда бы она о нем не пожалела.

Надо сказать тете Люсе спасибо за разрушенные мечты. И вообще за не сложившуюся жизнь.

Надя уткнулась в подушку, пряча накипающие на глаза едкие слезы то ли ненависти, то ли жалости к себе. Помогала овдовевшему брату с детьми, как бы не так! Только лезла в чужую семью и наводила свои порядки, чтобы родня плясала под ее дудочку. В третьем классе Надю отобрали в хореографическое училище, так тетя Люся костьми легла, а не пустила. Якобы балерины – это сплошной разврат, нечего там делать приличной девочке. Научат только ноги задирать и больше ничему, а в тридцать семь лет уже на пенсию, и кому твоя дочь будет нужна, пустоголовый пустоцвет с десятью абортами? Надя тогда по малолетству не понимала половину теткиных резонов и долго рыдала, когда стало ясно, что по теткиной воле не носить ей розовых туфелек с красивым названием «пуанты» и не красоваться в белой пачке на сцене Кировского театра.

После восьмого класса учителя звали ее в девятый, говорили, что она умная, с большими шансами поступить в институт, и Надя хотела учиться, но тетя Люся заставила ее отнести документы в медицинское училище. Сколько отец вас тянет, двоих спиногрызов, пора слезать с его шеи. В училище будешь стипендию получать, выйдешь со специальностью в руках, а школа что? Два года проваландаешься, а в институт все равно не попадешь, туда нужна волосатая лапа, которой у нас нет, и денег на взятку мы не соберем, тем более что и не знаем, кому сунуть. И куда ты пойдешь со своим аттестатом? Санитаркой? Или в то же самое медучилище, так зачем время попусту терять?

Надя решительно встала и пригладила волосы. Тетка уже достаточно разрушила ее жизнь, пора положить этому конец! Надо сейчас же отобрать у нее ключ от квартиры и сказать, чтобы больше не смела вмешиваться. С братом пусть общается, если хочет, но на племянницу пусть даже не глядит.

Надя стремительно прошла в ванную.

Тетя Люся из кухни закричала: «Ну слава богу, встала наша спящая красавица!» – но Надя ответила ей сильным хлопком двери.

«Пошла она к черту, свинья настырная! – Надя буквально раскалилась от ненависти к тетке. – Не понимает человечьего языка, надо как с собакой. Место и фу. Сейчас войти в кухню, протянуть руку и сказать: «Ключ сюда! И не смей являться без приглашения. Больше я тебе портить свою жизнь не позволю!» Папа удивится, конечно, но в глубине души обрадуется, ведь она его достала не меньше, чем меня. Для приличия спросит, конечно, какая муха меня укусила, а может, и поддержит бунт. Хорошо бы указал ей на дверь, «пошла вон» – и встал, как памятник Ленину. И плащ ее вонючий выкинул на лестничную клетку. А я бы ее тапки запустила вслед, прямо в голову».

Ополоснув лицо ледяной водой, Надя выдохнула и опустилась на край ванны. Никогда больше не видеть тетю Люсю, это, конечно, очень хорошо. Убрать ее из своей жизни, как пугало с огорода. Вид станет лучше, но зато слетится всякое воронье.

Надя снова включила воду, чтобы папа с теткой не удивлялись, почему она к ним не выходит, и попыталась выразить словами ускользающую мысль о том, что тетя Люся, без сомнений, очень страшная и порой даже отвратительная, но она родная Наде, и стыдиться ее – значит стыдиться самой себя. И если ты любишь человека, то принимаешь его таким, как есть, со всей его родней.

Ужасная тетя Люся учила ее пользоваться ватой, когда пришли месячные, и вообще помогла ощутить себя женщиной. Каждый человек на земле, пообщавшись с теткой десять минут, скажет, что она наглая и беспардонная, но именно благодаря этим качествам Надя до сих пор жива. После маминой смерти она от горя долго не могла есть, скрывала это от папы и в результате тяжело заболела пневмонией, обычные антибиотики не помогали, а те, к которым был чувствителен возбудитель, достать оказалось невозможно. Папа как безумный бегал по всем знакомым профессорам, но те только руками разводили. А тетя Люся пошла по партийной линии и такого там шороха навела, что нужный антибиотик принесли с поклоном и на золотом блюдечке. Но этого оказалось недостаточно. Для выздоровления требовалось усиленное питание, и тетя Люся каждый день с боем прорывалась мимо нянечек и насильно кормила племянницу то красной, то черной икрой и слоистым творогом с рынка. Потом дядя Витя, теткин муж, проболтался по пьяни, что Надя тогда съела тети-Люсину каракулевую шубу, на которую та копила двадцать лет.

И до сегодняшнего дня новой шубы у тетки так и не появилось.

Надя всхлипнула и снова ополоснула лицо.

Причесалась, поправила футболку, растянула губы в улыбке и вышла на кухню. Тетя Люся увлеченно макала баранку в чай.

Надя обняла ее и поцеловала в пухлую щеку, вдохнув знакомый с детства запах «Красной Москвы».

– Выспалась?

– Да, тетечка.

– А ночью опять колобродить?

– Не волнуйся, Люсьена, я сейчас дам нагрузочку…

– Какую нагрузочку, когда льет, как из ведра?

– Ничего, у нас куртки непромокаемые.

– Простудишь ребенка! Осторожнее надо, Женя, особенно сейчас. В этом году эпидемия гриппа рано началась.

Папа встал и вгляделся в окно:

– Вроде тихо… Ну что, Надь, погнали, пока снова не зарядил?

Надя кивнула.

– А что это у тебя глаза красные? – нахмурилась тетя Люся.

– Антибиотики новые выдали, наверное, аллергия, – соврала Надя и приготовилась услышать «не выдумывай, я вижу, что ты плакала!», но тетка молча обняла ее и погладила по голове.

* * *

Неприятный осадок, оставшийся после разговора с Соней, быстро развеялся. По зрелом размышлении Ян понял, что смысл ее слов был примерно такой же, как в рассказе О’Генри. Дело не в дороге, а в том, что внутри тебя заставляет выбрать именно эту дорогу. Снобизмом в ее речи даже не пахло, и никакого презрения к его родителям невеста точно не испытывает. Чего нельзя сказать о будущем тесте и теще. Ян волновался, что они не просто сочтут его родителей слишком простыми, но и сразу расставят точки над «i». Особенно маман, как он мысленно называл будущую тещу.

Женщины отлично владеют этим удивительным искусством, без всяких слов, с помощью одной только брови показать, кто тут бедная родственница, а кто королева.

С другой стороны, его родители люди адекватные, довольны миром и собой и не обращают внимания на всякие инсинуации. Мама, когда он поделился с ней своими опасениями, только засмеялась и сказала, чтобы он заботился о своей невесте, а с ее предками они как-нибудь сами найдут общий язык.

Бахтияровы, впрочем, не спешили знакомиться с будущими родственниками, все им мешал дипломатический этикет. То нельзя общаться по телефону с людьми, которым не представлен лично, то родители жениха обязаны сделать первый шаг, то всплывет еще какое-нибудь допотопное правило.

В конце концов договорились, что в выходные они все вместе, Соня с Яном и ее родители, поедут в Таллин на машине. Путь не близкий, но Соня с отцом будут подменять друг друга за рулем и не устанут. Конечно, со стороны Бахтияровых это была гигантская уступка, но Колдуновы обещали компенсировать ее богатой культурной программой и вообще встретить дорогих гостей с подобающими им царскими почестями.

Ян так предвкушал эту поездку, что почти забыл о своих опасениях, тем более что Сонины родители, похоже, сменили гнев на милость. Кончились их с Соней блуждания по городу, он теперь приходил к ней в дом запросто, на правах жениха, и так же запросто Бахтияров приглашал его к столу, наливал рюмочку, и они очень мирно, под коньячок и лимончик обсуждали всякие рабочие вопросы.

Мама тоже смягчилась, даже удивительно. Подпускала шпильки, не без этого, конечно, но Ян напоминал себе, что женщине, потерявшей ребенка, нужно простить все, украдкой вдыхал-выдыхал и оставался в границах покорной вежливости. Эта тактика дала свои плоды: однажды будущая теща улыбнулась ему почти по-человечески и сказала: «Рада вас видеть, Ян», – а он заметил, что больше не хочется называть ее маман.

Он понял, как Соня была права, что вернулась к родителям, а не переехала к нему, как он просил. Пусть штамп в паспорте условность и формальность, но раз есть люди, которым она важна, то надо условность соблюдать. Почти три месяца еще придется провести врозь и тратить кучу нервов на умасливание предков, зато все открыто и честно, никаких двусмысленностей. И пусть будущая теща цепляется ко всякой мелочи, но, в сущности, ей не в чем упрекнуть будущего зятя. Совесть его чиста, так что прав принцип: нормально делай – нормально будет.

Ян часто проводил вечера у Бахтияровых, потому что счастливый жених Константин Петрович, если не дежурил, сидел дома с физиономией такой мрачной, что Ян даже заикнуться боялся насчет гостей.

Костя или остервенело работал над диссертацией, или бегал вокруг дома, готовясь к соревнованиям, и возвращался злой и мокрый, как сторожевой пес.

Чувствуя, что человек страдает, Ян набрался смелости и как-то за чаем осторожно спросил:

– Значит, все-таки Оля?

– Не ваше дело.

– Согласен. Просто мне казалось, что вам с Надей хорошо…

– Не хочу через двадцать лет понять, что я женат на тете Люсе, – отрезал Константин Петрович.

Ян озадаченно нахмурился:

– В смысле?

– На ста двадцати кэгэ мелкой «химии», золотых зубов и хамства.

– А вы, позвольте спросить, до пенсии собираетесь оставаться юным стройным красавцем? – засмеялся Ян. – Таков уж наш человеческий удел, тело меняется, а любовь остается.

– Да при чем тут, – поморщился Коршунов, – разные вещи – стареть и обабиться.

– Ну и что страшного? Мало ли почему бывает лишний вес? После родов гормональный сбой, всякое такое. Это, знаете, все равно что разлюбить человека за то, что ему ногу отрезало, тьфу-тьфу, конечно.

– Дело не в весе, а в недостатке самоконтроля, – процедил Коршунов, – а к большому сожалению, как бы нам ни хотелось это отрицать, черты характера передаются по наследству так же, как и физические признаки. Тетю Люсю в женах я еще готов терпеть, но через сорок лет обнаружить, что у меня дочка тетя Люся… Нет уж, увольте.

– Может, сын родится.

– Еще хуже! Я хочу гордиться своими детьми, а не краснеть за них.

– Ну Надиному отцу за нее краснеть-то не приходится.

Костя бросил на Яна холодный взгляд:

– Ян Александрович, в нашем кругу нужен несколько более веский повод для гордости, чем тот, что ты добросовестно исполняешь свою работу среднего медперсонала.

– Вон оно как, – протянул Ян и достал из кармана сигареты.

– Ян Александрович! Я же вас просил!

– А в нашем кругу принято курить на кухне, – схамил Ян, – и дальше что?

– Да пожалуйста, травитесь.

Коршунов резко поднялся и вышел. Ян из чистого упрямства докурил, старательно выдыхая дым в открытую форточку.

Когда он вернулся в комнату, Константин Петрович сидел за столом, на первый взгляд погруженный в науку, но Яну показалось, что он тупо перекладывает бумажки с места на место, не вникая в их смысл.

– Не сердитесь, пожалуйста, я больше не буду курить в квартире, – жалобно произнес Ян.

Коршунов молча кивнул.

– И простите, что вмешался в вашу личную жизнь.

– Прощаю, если впредь вы делать этого не будете.

Ян обещал и пошел к себе, посмеиваясь над старинным словечком «впредь» и над тем, что в наше время всерьез употреблять его могут только такие напыщенные снобы, как Константин Петрович. Так что, может, и к лучшему, что он отвязался от Нади. Если бы он просто сиял ее отраженным светом, как луна, но, как говорится, чтобы да, так нет. Так не бывает. В человеческих отношениях работает не модель звезды и планеты, а паразита и хозяина, так что не сиял бы он светом, а сосал Надину теплую и живую кровь.

* * *

Костя не сомневался, что сделал правильный выбор. Тетка, в которой он с ужасом увидел Надины черты, оказалась последней каплей. Конечно, не во внешности дело, мало кому к пятидесяти годам удается сохранить привлекательность, а в этой хамской нахрапистости, мещанском стремлении урвать кусок, подчинить ближнего своей воле любой ценой.

Почему он решил, что Надя не такая? Потому что добрая? Так и тетя Люся не злая, пока все идет, как ей хочется. А чуть что не так, сразу в партком и унижаться там, и трясти грязным бельем, лишь бы приструнить непокорного самца. А кто даст гарантию, что Надя не побежит туда же, если ей вдруг померещится измена? Замужество и материнство очень меняет девушек, исчезает тонкий налет романтичной деликатности и проявляется истинная суть, которая не падает с неба, а передается из поколения в поколение.

Ян упрекает его в снобизме, но дело не в статусе, а в том, что одни люди действительно радеют об общем благе, как ни растиражировано и опошлено это понятие, а другие гребут под себя все, что не приколочено. И первые со вторыми никогда не найдут общего языка, причем, вот горький парадокс, первые еще способны терпеть наивную жадность вторых, на которых самоотверженность первых действует почему-то, как красная тряпка.

Воспитанная тетей Люсей, Надя просто не может быть другой. Неоткуда взяться.

Сейчас он скучает по ней так, что в глазах рябит, кажется, все бы отдал, только чтобы снова обнять ее, но надо перетерпеть. Это лучшее, что он может сделать, в том числе и для нее.

Пусть лучше после боли и тоски останется память о любви, чем они возненавидят друг друга через пять лет брака, но будут продолжать жить вместе ради детей, создавая вокруг себя филиал ада, в том числе и для них.

Нет, он не сделает такой ошибки, не пойдет на поводу сильных, но быстротечных чувств. Он перетерпит, и Надя переживет еще быстрее, чем он. Найдет парня себе под стать и будет счастлива.

Это правильное и спасительное для всех решение далось Косте очень непросто и оказалось пугающе неокончательным. Каждый день приходилось принимать его снова и снова, а при виде бледного Надиного лица строго напоминать себе, что так будет лучше для них обоих. Костя решил перевестись на клиническую базу, хоть она располагалась в захудалой больничке и там очень редко попадались интересные клинические случаи, а хирурги пробавлялись максимум аппендицитами. С точки зрения науки это был огромный шаг назад, но Костя готов был его сделать, лишь бы только не видеться с Надей на работе.

Только он начал подыскивать более или менее разумное объяснение, почему перспективный аспирант готов похоронить себя в глуши, как Надя подошла к нему и сухо сказала, что уволится сама.

– Нет, ни в коем случае, – вскричал Костя, – я не хочу, чтобы у тебя были проблемы из-за меня.

– Спасибо, но меня настойчиво зовут в приемник на полную ставку. Надеюсь, для вас не составит труда найти себе дежурства в какой-нибудь другой больнице?

– Не составит, но там работа тяжелая, Надя.

– Физически да, а морально легче.

– Я тебя прошу, пожалуйста, давай не торопиться, – неожиданно для себя сказал Коршунов, – давай подождем хотя бы месяц, вдруг получится работать вместе, как раньше?

Надя заправила выбившуюся прядь под шапочку:

– Вряд ли получится.

– Тогда я сам уйду.

– Нет, этого уж точно не нужно. Ваше место здесь, а я себе легко найду любую работу.

– Давай подождем, – упрямо повторил Костя.

Он не ожидал в Наде такой сдержанности и силы духа, и от этого было еще хуже.

Костя был на волосок от того, чтобы послать все свои резоны к черту, но терпел, ибо с пеленок был приучен к тому, что если хочешь быть счастливым завтра, то необходимо страдать сейчас, а сиюминутная радость непременно обернется большой бедой.

«Все правильно я делаю, – повторял он себе, как заклинание, – разумный выбор самый верный».

Он старался как можно реже бывать на посту в Надины смены, а она и прежде заходила в ординаторскую только при крайней необходимости, и Костя понадеялся, что как-нибудь они продержатся в таком натянутом состоянии еще год, пока он не закончит аспирантуру, а там будет видно.

Весной он женится на Оле, точка невозврата будет пройдена, и, наверное, им с Надей станет легче общаться.

Костя рисовал себе какие-то умилительные картинки, как Надя тоже выходит замуж и через годы они весело вспоминают о своем романе, но сразу же понимал, что это полная чушь. Кем-кем, а добрыми друзьями им никогда не стать, нечего и пытаться.

Положение осложнялось еще и тем, что хладнокровие и прагматичность Кости работали в обе стороны. Увы, он понимал не только то, что Надя с годами превратится в тетю Люсю, поэтому ему не пара, но и то, что демонизирует эту, в сущности, достойную женщину. Он почти до неузнаваемости исказил теткину фигуру, раздул до небес, чтобы заслониться от не очень приятной правды: он карьерист и не в силах отказаться от блестящих перспектив ради любимой девушки.

Ну не готов он утопить свое будущее в пыльной хрустальной салатнице, не готов, и все! Не деньги ему нужны, не достаток, наплевать на все эти квартиры, машины и стенки с хрусталем. Он готов жить в коммуналке и питаться помоями с больничной кухни, лишь бы только была интересная работа и рост по службе. Черт побери, он хочет быть одним из сильных мира сего, а не прозябать всю жизнь ординатором.

Отец бы помог, он не приемлет блат только там, где возможно пробиться честным путем, а когда вступаешь на дорогу, где без поддержки уже никак, он, конечно, протянул бы руку помощи, но протянул ее только послушному сыну, а не предателю и подонку.

Как ни больно ему сейчас, все же лучше отказаться от любимой девушки, чем от себя самого.

На сердце было тяжело и холодно, будто туда выгрузили целый самосвал гальки с речного дна. Просыпаясь среди ночи, он осторожно, чтобы не разбудить Яна, пробирался в кухню, пил чай, черный и терпкий, как деготь, и последними словами ругал себя за то, что поддался искушениям, позволил сердцу оттаять. Зачем, господи? Или он не знал, что если умеешь радоваться, то поневоле научаешься и горевать? С какой стати он решил, что любовь принесет в его жизнь только тепло, восторг и безмятежность?

В том угнетении духа, в котором пребывал Костя, невеста была последним человеком, кого он хотел бы видеть, но Оля вдруг позвонила с известием, что пойдет на соревнования вместе с ним.

– Зачем? – выпалил он прежде, чем сообразил, какое это хамство.

Она, впрочем, не обиделась, а засмеялась:

– Как это зачем? Поболеть, поддержать.

– Я и сам прекрасно справлюсь.

– Не сомневаюсь, но все же я пойду с тобой.

– Не трудись, пожалуйста.

– Что ты, какой труд…

– Никто не берет с собой жен и девушек, так что это будет даже не совсем удобно… – пролепетал Костя.

Оля в трубке расхохоталась жестко и размеренно:

– Нет, мой милый, не совсем удобно, это когда жених ухаживает за девушкой на глазах у сослуживцев невесты.

Костя с досадой поморщился. Он совершенно забыл, что Оля работала в той же больнице, в приемнике которой дежурили они с Надей.

– Это ничего не значило, – быстро сказал он, – так, легкий флирт.

– Неужели?

– Представь себе, – Костя поморщился, как от кислого. Он терпеть не мог вранье в любом виде.

Оля снова засмеялась:

– Что ж, рада это слышать. Но раз люди видели легкий флирт, теперь они должны увидеть, с кем у тебя серьезные отношения.

– Разве это важно?

– Для меня – да.

– Давай я тогда как-нибудь в другой раз приду к тебе на работу.

В трубке помолчали.

– С букетом роз, если хочешь, – продолжал Костя, – и вообще буду сама галантность, а на соревнованиях ты меня будешь отвлекать от дистанции. И вообще, там рано начинается, зачем тебе вскакивать в шесть утра в выходной день?

– Константин, если мы женимся, то на соревнования едем вместе, – отчеканила Оля.

Он сказал, что да, конечно, и повесил трубку с тягостным сознанием, что нанесет Наде новый и очень болезненный удар.

* * *

Ян с радостным нетерпением ждал поездки к родителям. Они тоже мечтали поскорее познакомиться с невестой и ее родителями, мама уже поставила киснуть белки для своего фирменного «Киевского» торта, папа взял билеты в Концертный зал и заказал столик в баре, словом, выходные обещали удасться на славу.

Для полного счастья он смотался на Невский, в магазин «Восточные сладости» и набрал там всякого разного, особенно рахат-лукума, который мама обожала.

Соня съездила на техобслуживание, удостоверилась, что железная лошадка не подведет на длинной дистанции, и пропылесосила салон, а будущая теща, узнав про «Киевский» торт, немедленно затеяла какие-то немыслимые пирожные и булочки.

В общем, предстояло пиршество духа и тела, но в четверг Яна вызвал Бахтияров и трагическим голосом объявил, что родина требует от него подвига. Ян подумал о новой командировке в Афган, слегка поежился, но быстро подавил в себе недостойные чувства и сказал, что он готов.

– Придется отдежурить в выходные.

– И только-то?

– Не только вам, но и мне тоже, – терпеливо пояснил Бахтияров, – грипп, который, кстати, вы и притащили в клинику, скосил больше половины личного состава.

– Это еще не доказано, что я, – пискнул Ян.

Бахтияров поморщился:

– Не будем торговаться. Главное, что из людей с мозгами в строю остались только мы с вами. Вы здесь будете закрывать амбразуру, а я на Пушкинской.

– А Коршунов?

– Коршунов обеспечивает наши спортивные победы, будь он неладен, поэтому его нельзя трогать ни при каких обстоятельствах.

– Ну надо же какая засада! – Ян горестно почесал в затылке. – Родители так нас ждут, и я сам хотел…

– Учитывая обстоятельства, мы могли бы отправить женщин одних, но это будет не совсем правильно.

«Не то слово», – хмыкнул про себя Ян.

– А Коршунов прямо жизненно необходим на спорте? – жалобно переспросил он. – Может, без него как-нибудь?

– Нет, не может! – отрезал Бахтияров. – Шутка ли, первый раз за двадцать лет появился шанс утереть нос мединституту. Там у них команда – кони, а от нас вечно выступали какие-то полуживые алкоголики, других-то у нас среди сотрудников днем с огнем не сыскать. Так что Коршунов в данной ситуации для нас просто дар судьбы.

– Хорошо, я позвоню, объясню ситуацию. Родители у меня люди понимающие. Перенесем на следующие выходные, делов-то куча.

– Рад, Ян Александрович, что вы идете навстречу. – Бахтияров кивнул ему на стул и протянул пачку «Мальборо». Это была милость, которой редко кто удостаивался, и Ян поспешил схватить сигаретку и поднести будущему тестю огоньку.

– Жаль, конечно, что выходные срываются, но что делать? – Ян с чувством затянулся, смакуя сладковатый заморский дым. – Обычно с соплями на работу прийти – святое дело, но в этом году грипп какой-то вообще зверский. Лично я чуть не сдох, три дня стоять не мог в принципе, не то что у станка.

Сочувственно покачав головой, Бахтияров заметил, что Ян и так перерабатывает все мыслимые и немыслимые нормы, поэтому для него не составит большой разницы выйти не только в субботу на сутки, но и в ночь с воскресенья на понедельник.

Это была уже адская наглость, но, с другой стороны, если нет людей, то что делать? На смене должен быть хотя бы один хирург, умеющий принимать решения и сносно оперировать, и лестно, что его считают именно таким специалистом. Ян приосанился.

– Отстоите, а утром в понедельник по моему личному распоряжению пойдете домой до среды, – сказал Бахтияров.

Ян только рукой махнул.

Жаль было пропавших выходных, или, говоря культурно, уик-энда, в котором он уже почти обжился, и родители, он знал, огорчатся, хоть вида не подадут, но такая уж судьба хирурга и вообще хорошего врача. Семья видит только его тапочки и зубную щетку, а сам он пропадает на работе.

Яну показалось, что Соня восприняла отмену поездки с облегчением, но, наверное, это потому, что сам он расстроился слишком сильно.

В качестве слабой компенсации она обещала отвезти его на соревнования, посмотреть, как Константин Петрович кует медали для академии, и поболеть за него.

– Да ну, я буду после суток.

– И прекрасно! – заявила Соня. – Как раз подышишь воздухом, проветришь мозг и поспишь, а вечером я тебя отвезу в клинику обратно.

– Да, да, выгуляй пса.

– Ян, я понимаю, работы много, но из стен больницы надо выходить, ибо они высасывают энергию.

– Соревнования тоже высасывают.

– Поедем, сделай мне такое одолжение. Я везу Костю с Олей и не хочу быть одинокой девушкой при счастливой паре, особенно с учетом нашего прошлого.

– Не понял? – вскинулся Ян. – Ты же говоришь, что ничего не было.

Соня засмеялась.

– Не было, но об этом знаем только мы. Остальной мир убежден, что Костя меня бросил. Мы за тобой заедем в клинику около восьми, как раз после пересменки.

Понимая, что сопротивление бесполезно, Ян согласился, но особо оговорил, что если он будет в операционной, то пусть уж компания не обессудит и едет без него.

– Слушай, – спохватился он, – а Надька ведь бежит!

– И что?

– Неловко получится.

– Ты как маленький, Ян, – состроила гримаску Соня, – именно ради этой неловкости мы с Олей и встаем в воскресенье в семь утра.

– Зачем?

– Чтобы у этой девки не оставалось никаких иллюзий. Гуманитарное в сущности мероприятие.

Ян поморщился:

– Надя не девка никакая.

– Ладно, дурочка.

– И не дурочка.

– А что это ты ее так защищаешь? Или не одному Константину Петровичу она вскружила голову?

– Просто мне не нравится твой снобизм.

– Я тебе уже говорила, что я не сноб, просто предпочитаю общаться с умными людьми.

Ян вскипел:

– Я слышал твои прекрасные речи про всеобщее образование и открытые дороги, но знаешь, Сонечка, они были бы более убедительны, если бы ты родилась у одинокой уборщицы и сама бы добилась своего нынешнего положения. Тогда да, тогда бы я тебя послушал. Но после того как родители тебя за ручку привели к успеху, разглагольствовать о том, что каждый так может, надо только постараться, ты не имеешь права.

– А ты кто такой, чтобы решать, на что я имею право, а на что нет? – огрызнулась Соня.

Вот и первая ссора, подумал Ян. Он понимал, что без этого совместной жизни не бывает и идеала не существует, но все же хотелось, чтобы его умная и утонченная Соня уговорила Олю не ходить на соревнования, не причинять лишней боли отвергнутой девушке, а не называла ее девкой.

Пусть даже и так. Пусть у нас каждый может, все пути открыты, только у каждого человека своя история, своя боль, свои страхи. Даже последний алкаш достиг своего незавидного положения не потому, что в детском садике все захотели стать космонавтами, а он алкоголиком. Жизнь это не только ты, но и мир вокруг тебя, и он может быть к тебе милостив, а может быть и жесток. Люди все разные, и у каждого своя способность держать удар и перемахивать через препятствия. Кому-то расставание с возлюбленным станет всего лишь дверью в новые отношения, а для кого-то это будет полный крах всех надежд.

Все знают, что завидовать плохо, но презирать тех, кто добился в жизни меньшего, чем ты, наверное, еще хуже.

Ничего этого Ян не сказал вслух, а прибегнул к универсальному способу примирения между мужчиной и женщиной.

«Раз всех надо уважать, то и Сонины заскоки тоже, – думал он умиротворенно, когда они лежали, обнявшись, – на все есть свой резон, никто не злой просто потому, что злой».

* * *

Соревнования надвигались на Костю подобно каменному шару из фильма про Индиану Джонса, который он когда-то смотрел по отцовскому видику, а он не мог ни убежать, ни заставить шар свернуть с пути.

Грипп оказался бы спасением, но нет, Костя был здоров как черт, а симулировать считал ниже своего достоинства.

Он снова позвонил Оле и робко заикнулся, как здорово было бы, если бы она не приходила, но она ледяным тоном повторила, что если они женятся, то люди должны видеть их вместе.

Положив трубку, Костя понял то, что в принципе знал и раньше и что вполне его устраивало – в их браке главной будет внешняя сторона. Кто что чувствует, дело десятое, главное, чтоб окружающие видели во всех отношениях идеальную семью.

Что ж, все его знакомые так жили, и Славины, и Бахтияровы, и в его собственной семье было заведено именно так. Напоказ.

Оставалась одна надежда – на переменчивую и хмурую ленинградскую погоду, но и она подвела, вдруг разогнала тучи и подарила ясный, почти по-летнему теплый день.

С ненавистью взглянув в окно, Костя начал собираться.

Положил в рюкзак спортивный костюм и кеды, наполнил термос чаем, сунул в карман шоколадный батончик для экстренного восстановления сил, съел легкий завтрак и вышел на улицу, где его через пять минут подобрала Соня.

По пустым с утра воскресным улицам быстро доехали до Оли, а потом подхватили Яна, хмуро курившего возле приемного покоя. На правах человека после суток он упал на заднее сиденье, не особо скрывая отвращения ко всему происходящему.

– Как дежурство? – спросила Оля.

– А я еще и завтра пойду, – хмыкнул Колдунов, – точнее, сегодня вечером. Так что, Константин Петрович, мчитесь, как ветер, у меня каждая секунда сна на вес золота.

Костя обещал постараться.

В парке, где проходили соревнования, было многолюдно, но не так весело, как на академическом кроссе.

На главной поляне были расставлены столы, но в этот раз не с бутербродами, а с табличками, официальными списками, стопками номеров и картами. По лицам физруков сразу становилось понятно, что это серьезное и ответственное мероприятие. Возле старта на трибуне сидело начальство, а простые сотрудники расхаживали кто где с довольно унылым видом, и по выражению их лиц можно было догадаться, что пришли они сюда не по зову сердца, а по обязаловке.

Радовала только погода, теплая и ясная, как тень последней улыбки ушедшего лета.

Вдруг Костя увидел отца. Тот оживленно беседовал с древним дедушкой с бородой, белой, как мелованная бумага, но, заметив сына, легко и красиво спрыгнул с трибуны и направился к нему.

– Здравствуй, сын, здравствуй, Оля! – сказал он радушно. – И Сонечка тут, какой приятный сюрприз!

Он сердечно обнял Олю как будущую невестку, а Соне поцеловал руку, и Косте в этом жесте почудилось что-то нарочитое.

– Хотя, наверное, вас уже пора Софьей Сергеевной называть, – отец все еще держал Соню за руку, – ах, летит время, летит безжалостно… Вчера еще под стол пешком ходили, а сегодня известный в городе специалист. Наслышан о ваших успехах, Сонечка, молодец, так держать!

Соня с улыбкой произнесла дежурное: «Что вы, какие успехи, все как у всех», – и представила отцу Яна.

– И о вас наслышан, – сегодня отец был само радушие, – вижу, вы благотворно влияете на моего охламона.

Ян по-совиному моргнул и вытаращился:

– Это ваш сын делает меня лучше.

– Пришли, стало быть, поболеть за товарища? – отец засмеялся, и снова Косте показалось, что нарочито. – Отрадно видеть в молодежи такой сильный командный дух. Что ж, сынок, я тоже буду за тебя болеть и надеяться, что сегодня ты не подведешь ни альма-матер, ни меня. Пойдемте, дорогие мои, я посажу вас на трибуне, оттуда прекрасно видно почти всю дистанцию. Будем вместе переживать за моего отпрыска.

– Спасибо, я бы с удовольствием, – улыбнулась Соня, – но у меня Ян после суток, сами видите, еле стоит на ногах, а ему еще в ночь заступать.

– Это кто же придумал такой безумный график?

– Кто-кто? Грипп! – проворчал Ян и закрыл глаза.

– Нет, юноша, это некомпетентность руководства, – отец приосанился, – в моей вотчине вы никогда не встретите столь вопиющего нарушения трудового законодательства, несмотря на эпидемии и любой другой форс-мажор.

«В моей вотчине! Тоже еще феодал выискался», – желчно подумал Костя.

– Ну а у нас вот так, – улыбнулся Колдунов.

Соня взяла Яна под руку:

– Петр Константинович, рада была вас повидать, но мы поедем.

– Бросаешь нас одних? – капризно протянула Оля. – Тут же до метро три дня на оленях.

– Ну что ты! Закину его домой и сразу вернусь сюда, к вам.

Отец сказал, что тоже за рулем и сам с удовольствием отвезет детей домой, так что дорогая Софья Сергеевна может не трудиться. За сим Ян с Соней отбыли, а Олю папа увел с собой на трибуну.

Со вздохом облегчения Костя огляделся, заметил знакомый потертый брезент академической палатки и не спеша двинулся туда.

Палатка располагалась весьма живописно, в конце дубовой аллеи. Листва почти облетела, но ветви старых дубов сплелись туго, как траурная вуаль. По толстым, испещренным сетью глубоких трещин стволам быстро сновали белки, и дети протягивали им на раскрытых ладонях кедровые орешки.

Первый, кого он встретил возле палатки, был Надин отец. Костю обожгло то ли стыдом, то ли страхом, но Женя вежливо поздоровался с ним и пожелал успеха так тепло, как настоящий наставник.

Настроения это не улучшило.

«Существует два вида отцов, – горько вздохнул Костя, шнуруя кеды, – одни тренируют, а другие требуют побед».

Он отправился к старту, выглядывая в толпе знакомые красные шаровары. Хорошо, что отец пришел поболеть за него, он замкнет Олю на себя, и Надя, даст бог, даже не поймет, что Костя не один, а с девушкой.

Наконец он ее увидел. Вместе с другими спортсменами Надя разминалась перед стартом.

Костя приблизился, тоже поделал упражнения, а когда Надя остановилась отдышаться, сказал:

– Ты все-таки держись поближе ко мне, как договаривались. Я приторможу, если что.

– Спасибо за заботу, Константин Петрович, – Надя поправила на голове смешной вязаный ободочек, который совершенно ей не шел, но Косте нравился, – только я научилась пользоваться компасом и брать азимут.

– Да?

– Да. Справлюсь самостоятельно, тем более что в этот раз все по-серьезному, нам дают раздельный старт, поэтому вместе бежать не получится. Вам придется долго ждать, мне – догонять и выкладываться слишком рано, так что в результате оба проиграем. Пусть уж каждый в своем темпе.

Костя понял, что она говорит не только о беге, и молча отошел в другой угол поляны. Среди участников забега и болельщиков разгоралось веселье, ребята сбивались в кучки, смеялись, оживленно о чем-то беседовали, но его никто не окликнул, не позвал к себе, не пожелал удачи, и Костя снова ощутил привычный горький вкус одиночества среди людей.

Настроение было совсем не победное и даже не азартное, и размялся он не слишком хорошо, однако взял старт неожиданно для себя самого красиво и побежал легко. Тело слушалось гораздо лучше, чем в прошлый раз, каждая мышца радовалась движению, прохладный осенний воздух казался вкусным и пьянящим, так что Костя, разогнавшись, забыл о своих горестях и даже о том, что должен принести победу своей альма-матер. «А главное, альма-патер», – фыркнул он, пробегая мимо трибуны, где сидел отец.

Занятия с Надиным папой определенно не прошли даром, сейчас он без труда поддерживал темп, который раньше приберегал для финишного рывка, да и техника бега определенно улучшилась.

Костя поймал редкий момент, когда он делал то, что нравится, и делал хорошо, так что неважно было, если кто-то сделает лучше. «Олимпийский принцип, главное – участие, папа Женя глупости не скажет», – засмеялся Костя осторожно, чтобы не сбить дыхание.

Быстро сориентировавшись по карте, он оглянулся. Надя с Володей стартовали позже его, и красные штаны виднелись где-то вдалеке, но уверенно набирали темп.

Быстро проверив свой пульс, Костя понял, что выжал из организма еще не все и, как призывал его на тренировках Женя, «надавил на тапок».

Мышцы заработали сильно, но мягко и эластично, вызывая что-то вроде эйфории, и Костя с легкостью обошел ребят, стартовавших раньше его. Он будто пробежал назад во времени, в те дни, когда они с Надей были вместе, и наслаждался каждой секундой бега, потому что знал, что на финише наваждение кончится.

В этот раз требовалось не прийти первым, а показать лучшее время, поэтому перед финишем Костя мобилизовал последние резервы и пронесся мимо черты как пушечное ядро.

И долго еще бежал по аллее, постепенно сбавляя темп. Оля с папой уже слезли с трибуны и ждали его возле финиша. «Как чемодан в аэропорту на багажной ленте», – почему-то подумал Костя, но выдавил из себя улыбку, когда они бросились его поздравлять.

Чуть поодаль он увидел Женю. Тот азартно болел за дочку, от избытка чувств размахивая над головой зеленым мохеровым шарфом, но улучил секундочку, взглянул Косте в глаза, подмигнул и показал большой палец, мол, молодец. Костя хотел поблагодарить его за науку, но постеснялся.

– Вот, можешь, когда захочешь! – отец хлопнул его по одному плечу, а Оля прижалась к другому со словами «мой герой!», произнесенными таким приторным тоном, что у Кости заболели зубы.

– Не надо, Оля, я весь мокрый, – отступил он.

– Ничего, ничего, зато честь мундира отстоял! На текущий момент у тебя лучшее время.

Костя не удивился, что папа, прежде чем поздравлять сына, справился о его результате у физкультурников.

– Ну что, дорогой, пойдем переодеваться и чай?

– Да-да, сейчас. Дух только переведу, – восстановив дыхание, Костя опустился на скамейку метрах в тридцати от финишной ленты и стал следить за Надей.

Она бежала быстро и размеренно, под конец ускорилась и буквально перелетела финишную черту. Следом за ней бежал незнакомый Косте спортсмен, массивный и, судя по всему, отлично подготовленный парень. Он тоже перед финишем наддал такой темп, что не смог быстро погасить его и налетел на Надю, когда она стала замедляться.

Увидев, как она упала, Костя вскочил, но Оля с неожиданной силой дернула его за руку:

– Сядь!

Он остался стоять, но и не подошел ближе, смотрел со своего места, как парень встает, отряхиваясь, а Надя сидит, растерянно качая головой. К ней подбежал Женя, еще какие-то ребята, подняли, она улыбнулась, мол, все в порядке, попробовала шагнуть, но сразу же поджала ногу.

Костя рванулся к ней, но Оля держала крепко:

– Куда ты?

– Не видишь? Надо помочь.

– Детский хирург не должен суетиться, когда вокруг полно взрослых травматологов. Ты только помешаешь.

– Ну мало ли… Помочь в транспортировке хотя бы.

– Есть кому и без тебя!

Костя застыл в нерешительности. Покосился на отца, который то ли ничего не замечал, то ли старательно делал вид.

– Не ставь себя в глупое положение, – прошептала Оля ему на ухо.

Пока он колебался, со всех сторон подбежали доктора, и взгляду предстало уникальное зрелище: заместитель начальника академии вместе с ректором мединститута, сложив руки стульчиком, понесли простую медсестру к персональной машине, а следом шли профессора и доктора наук, в один голос твердящие: «Женечка, не волнуйся, все с твоей дочкой будет хорошо! Сделаем в лучшем виде!»

– Вот что значит незаменимый специалист, – вдруг элегически вздохнул папа, – казалось бы, простой анестезист, а уважения достоин больше, чем иные доктора наук.

Они победили, но из-за Надиной травмы церемония награждения прошла скомканно и формально.

Папа довез их с Олей до ближайшего метро, где выгрузил со словами: «Ах, молодежь, знаю, как вам хочется побыть наедине».

Проклиная Соню, которой вдруг приспичило стать чуткой и понимающей девушкой и катать своего жениха по всему городу, оставив старого друга наедине с дамой сердца, Костя разменял двадцать копеек на пятачки и поехал провожать свою даму. Путь до Олиного дома они проделали в гнетущем молчании.

«Так и будем всю жизнь, – мрачно думал Костя, – как манекены в витрине. Лишь бы люди видели, что у нас все прекрасно, а что там внутри, кому какая разница. Общественное мнение – главное мерило. Стисни зубы, терпи, дави в себе естественные порывы, главное – выгляди достойным. Фасад это наше все. И я буду так жить, куда деваться, потому что пресловутое «что люди скажут» для меня единственное спасение, чтобы не утонуть в болоте стыда и позора».

Оля пригласила его зайти, но Костя отговорился усталостью после забега.

– Ладно, в следующий раз, – улыбнувшись, она потянулась к нему, и Костя поцеловал ее в губы. От Оли пахло тонкими духами и немножко клубникой, но Костя не чувствовал ничего, кроме досады.

Домой не хотелось. Там спал Ян и, возможно, не один, а главное, там ждала тоска по Наде.

Костя зашел в пышечную, чего раньше никогда не делал, ибо, по мнению папы, эти заведения являлись рассадником микробов и разврата, вдохнул запах жареного теста, после пробега показавшийся упоительным, взял пяток золотистых колечек, щедро посыпанных сахарной пудрой, и стакан кофе с молоком, глядя на который, человек сразу понимал, что такое серо-буро-малиновый цвет. Но жижа была горячая и сладкая, а большего от общепита и требовать нельзя. Резиновые пышки, от которых бумажная тарелка немедленно промаслилась насквозь, тоже пошли на ура и были съедены секунд за тридцать. Подкрепившись, Костя поехал в академию, разузнать насчет Нади, но в приемнике ему сказали, что девушку к ним не привозили и о несчастном случае на соревнованиях они слышат первый раз.

Костя понял, что Надю доставили в одну из городских больниц, коих в окрестностях парка было целых три, и в каждой клинические базы мединститута и академии. В принципе он был готов объехать все три, но, увы, никого там не знал из персонала, а постороннему мужику с улицы информацию о пациентке не дадут.

Самый верный вариант – поехать домой и растолкать компанейского Колдунова, у которого друзья-приятели в каждой медицинской точке города. Несколько звонков, и он будет все знать о Надином состоянии, а главное, она не узнает, что он тревожится за нее.

Только Ян спит, и будить его перед ночью – преступление.

Костя доехал до Надиного дома. Обычно он в метро читал, но сегодня не захватил книгу и коротал время в дороге, рисуя себе картины будущей жизни с Олей. Понятно, что она будет для него не Оля, а жена, дорогая супруга, а он для нее тоже не Костя Коршунов, а муж, образцовый экземпляр, которого с гордостью можно предъявить родным, друзьям и знакомым. Что ж, ему не привыкать. Сначала был образцовым сыном, потом образцовым солдатом, потом курсантом, теперь вот врачом и женихом, а скоро станет мужем… Вопрос только в том, где он сам за этими масками?

Где-где… Рядом с Надей, вот где. Только в ее объятиях он понимал, что он – это он, что, кроме исполняемых им ролей, есть что-то еще, но, увы, это что-то еще, едва проклюнувшись сквозь скорлупу масок, оказалось слишком слабым и нежизнеспособным.

«Сдохло – и слава богу», – пробурчал он себе под нос.

Пока добрался до дома Нади, стемнело, зажглись фонари, и окна стали загораться теплым вечерним уютом.

У Нади мягким зеленым огоньком светилась лампа в кухне, в большой комнате сияла люстра, а в ее келье лучи бра пробивались сквозь легкие занавески.

Заметив этот свет, Костя приободрился. Значит, Надя дома, а не в больнице, стало быть, здоровью ее ничто не угрожает.

Он несколько раз обошел вокруг квартала, так и эдак прикидывая, как бы в этом убедиться. То хотел подстеречь Женю, который вдруг соберется в булочную на ночь глядя, то хотел стукнуться к ним в дверь под флагом встревоженной общественности, разные изобретал варианты, пока его не осенило, что можно просто позвонить по телефону.

Изумившись, как это очевидное решение сразу не пришло в голову, Костя нашарил в кармане двушку и двинулся к метро, но на остановке автобуса нос к носу столкнулся с тетей Люсей.

– Здрасте! – выпалил он от неожиданности.

Тетя же самообладания не теряла. С трудом выбравшись из узких дверей «икаруса», она сунула ему в руки тяжелые авоськи.

– Ну что, кавалер? Пошли?

– Я просто хотел справиться о Надином самочувствии…

– Хотел он! – фыркнула тетка. – Сначала носятся сломя голову, а потом справляются! Ты когда бегаешь, глаза-то разуй! Ничего, нас тоже так просто не возьмешь. Легкое сотрясение и сильное растяжение, больше ничего.

– Слава богу! – Костя остановился.

Тетка ухмыльнулась:

– Ну что, идешь?

– Спасибо, я просто хотел убедиться, что Надя не сильно пострадала.

– Ах вон что! Ну, мил человек, сумки-то уж донеси до двери, уважь старушку.

Костя покорно поплелся вслед за нею, но тетя притормозила и крепко взяла его за локоть, прижав к своему мягкому боку:

– Ты знаешь что? Благодари бога, что Надька призналась, что у вас ничего не было, а то мы бы с тобой не так сейчас разговаривали.

Костя приосанился, насколько это было возможно в крепких объятиях тети Люси.

– Не понимаю, почему мы должны перед вами отчитываться…

– Потому что она моя племянница, баран! Но сейчас не об этом. Раз ты ее не обидел, то и нам обижаться не на что. Понравилась девушка, разонравилась, такое уж ваше мужское племя непостоянное. Только я смотрю, что не в Надьке-то дело, а во мне.

– В смысле?

– В коромысле! А то я не вижу, что тебя прямо всего перекосило, когда ты со мной познакомился.

– Ну что вы, нисколько.

– Да не бухти! Знаю я ваше племя, да и о себе самой тоже имею представление. Не твоего поля ягода.

Костя прокашлялся:

– Людмила Марковна, если у вас сложилось…

– Не надо этих реверансов. Я такая, ты такой, только Надька у нас ближе к тебе, чем к нам уродилась. Говорят, хочешь узнать, какой твоя жена станет в будущем, посмотри на ее мать, но я не мать, а всего лишь тетка. Надя другая, парень. Если ты ее любишь, то лучшей жены тебе не найти, это я тебе точно говорю. Думай, парень, думай и учти, что женишься ты на Наде, а не на нашей семье, которая, конечно, не чета твоей. Доведем с Женей девочку до загса, а там ты нас больше не увидишь, не переживай. Обо мне так больше и не услышишь никогда, и Женька тоже не станет набиваться. Будем сидеть тихо да надеяться, что ты не тиран и позволишь ей иногда нас навещать.

– Людмила Марковна…

– Главное, чтобы Надя была счастлива, а если для этого нам надо сгинуть с экрана и не портить панораму, как говорят мои дети, то без проблем.

Она остановилась перевести дух и вдруг засмеялась:

– Надя говорила, у тебя вроде отец профессор?

– Так точно.

– Представляю, как он бы опупел при виде новой родственницы! В общем, если что, мы с Женькой вам досаждать не станем. Будет у тебя жена круглая сирота. Мать у нее была с высшим образованием, врач, вот на это и напирайте перед твоей родней.

За этим странным разговором Костя не заметил, как оказался у Надиной парадной.

– Ну что, идем? – тетя Люся открыла дверь.

Вместо ответа Костя протянул ей сумки и отступил на шаг.

– Ну как знаешь. Надумаешь, приходи жениться, а пока я даже не скажу ей, что ты тут, – сделав театральную паузу, Людмила Марковна с нажимом произнесла: – справлялся.

– Спасибо, – сказал Костя и шагнул в сгущающийся вечер.

* * *

Естественно, никто не отпустил Колдунова в понедельник утром, как обещал Бахтияров. Из-за гриппа на работу не вышли еще двое ординаторов, пришлось делать обход и заполнять истории, притом что Яна не покидало ощущение, что его мозги пару раз провернули в мясорубке и теперь у него в голове паштет.

Но даже этим паштетом само собой разумелось, что сорвавшееся знакомство с родителями автоматически переносится на следующие выходные, однако Соня, приехавшая забрать его с работы, сказала, что вопрос решится ближе к четвергу, а пока не стоит лишний раз дергать папу с мамой.

– Нет, в эти выходные меня уж точно никто не затянет на сутки, – провозгласил Ян, – пусть Константин Петрович отдувается, он здоров и больше никуда не бежит.

Соня сказала, что папу могут оставить в городе как старшего по академии.

– Поедем втроем, – отрезал Ян, – в таких делах главное мамы, а папы уж как-нибудь договорятся.

– Дорогой, это за свидание не считается, поэтому я просто высажу тебя возле дома и поеду, – невпопад сказала Соня.

Она была сегодня какая-то странная, отстраненная, а может быть, это просто показалось сквозь пелену дурной дремы, застилающую глаза после двух бессонных ночей.

Ян устал так, что не было сил сопротивляться Сониной заботе, он пошел домой, засыпая на ходу, и не помнил, как лег.

Лишь проснувшись вечером и собираясь звонить родителям, он вспомнил, что они с Соней так и не договорились насчет выходных.

Ян решил уточнить этот момент и набрал номер Сони.

– Сейчас, подожди, – сказала она, и в трубке раздалось шуршание. У Бахтияровых был аппарат на длинном шнуре, и по этому звуку Ян понял, что Соня уносит его к себе в комнату.

Его телефон был намертво прикручен к стенке в прихожей, поэтому Ян принес из комнаты стул и поплотнее прикрыл двери, хотя Константин Петрович сидел у себя, как в норе, и мало интересовался происходящим вокруг него.

– Дай мне еще время, Ян, – прошептала Соня, – хоть пару недель.

– На что?

– На все. Я хочу быть на сто процентов уверена, что мы поступаем правильно.

– А сейчас на сколько?

– Не знаю. Не на сто.

Ян вздохнул:

– Сонь, я не знаю, что могу сделать, чтобы было сто.

– Я бы сама все для этого сделала. Только я смотрю на Костю с Олей…

– Ты вообще нашла на кого равняться.

– Но мы ведь недалеко от них ушли. У нас просто дружба с сексом и общими интересами.

Ян почесал в затылке:

– А разве для счастливого брака нужно что-то еще?

– Мы не мечтали друг о друге, Ян. Если бы хоть один из нас был в другого влюблен до безумия, но ведь нет!

– Я тебя люблю, Соня.

– Нет, Ян. Ты любил другую девушку.

– Это давно в прошлом, Сонечка.

– А у меня, как выяснилось, нет, – она горько рассмеялась.

– Погоди-ка, ты выпила, что ли?

– К сожалению, трезвая, как стеклышко. Ян, я тоже любила одного человека. Безответно, правда.

– Это не считается.

– Нет, он тоже меня любил, просто мы не могли быть вместе. Вот так… Я думала, что все прошло, что я стала холодная и спокойная и любовные страдания никогда больше не причинят мне боли, но я ошиблась. Недавно я встретила его и поняла, что, если бы он меня позвал, я бы пошла за ним, а не с тобой.

Ян сгорбился на стуле.

– А еще я поняла, что если твоя Наташа вернется, то ты тоже побежишь к ней.

– Нет, не побегу.

– Мысленно побежишь, а это, может быть, еще хуже. Слушай, я несу пошлятину…

– Есть маленько.

– Но в этом и смысл. Когда ты внутри этой пошлости, она кажется тебе самым прекрасным, что только создал бог.

– Соня, но это так, буря эмоций, а у нас с тобой впереди жизнь, в которой все достигается не небесными восторгами, а трудом. Как говорится, любите тех, с кем живете, если не можете жить с теми, кого любите.

– Ты тоже от пошлости недалеко ушел.

– Вот видишь, как хорошо, мы с тобой на одной волне.

Соня засмеялась:

– Нет, мы не такие одинаковые, как ты думаешь. Помнишь, ты упрекал меня в снобизме? Так вот ты тогда был прав, я действительно считаю, что люди все разные и по положению, и по воспитанию, и каждый должен держаться в своем кругу.

– Не вали все в одну кучу, – перебил Ян, – мы с тобой, Соня, взрослые люди, у нас не только юность, молодость уже почти прошла, так что естественно, что мы оба были влюблены, и что мы разные, тоже понятно. Не в этом дело. Главное, мы можем положиться друг на друга.

– Да?

– Конечно! Что ты можешь положиться на меня, я тебе клянусь, а что я на тебя, я и так вижу. Даже то, что ты мне сейчас мозги паришь, это симптом, что ты мне доверяешь, как никому другому.

– А ты, пожалуй, прав, – протянула Соня.

– Ладно. Сколько тебе еще нужно времени? Две недели хватит?

– Раз ты так ставишь вопрос, давай поедем сейчас.

Уловив в голосе Сони раздражение, Ян быстро сказал:

– Сонечка, я тебя никуда не хочу тянуть насильно. Как будешь готова, так и поедем.

– Спасибо, дорогой.

Ян огорчился, но не обиделся. В конце концов, никто не запрещает ему смотаться в Таллин самому на автобусе или на поезде, типа подготовить родителей к знакомству с новой родней.

Он понимал чувства невесты, сам когда-то бежал от рассудочной привязанности, которую испытывал к Соне, к острой и, как ему казалось, божественной влюбленности в Наташу.

С тех пор он повзрослел, время расставило точки над «i», но женщины тоньше и чувствительнее, для них влюбленность – это святое. Или дело не в том, кто мужчина, а кто женщина, а в том, что конкретно Ян Колдунов приземленный и рациональный человек, не позволяющий высоким чувствам овладеть собою. Все просто – если люди друг друга полюбили, они должны быть вместе. Точка. А если это невозможно, то перетерпеть. Снова точка.

Выйдя на лестницу перекурить этот тяжелый разговор, Ян поймал себя на том, что совершенно не ревнует Соню, хотя, по идее, должен. Кто там у нее, какие отношения, почему не смогли быть вместе? Хотя причина обычно одна, и это штамп о браке.

По идее должно взыграть в нем ущемленное самолюбие, как это так, почему с ума сходят не по мне, такому прекрасному и восхитительному, но Ян был уверен в Соне, твердо знал, что она переживет свою минуту слабости и будет ему верной спутницей жизни.

С этой утешительной мыслью Ян отправился спать.

* * *

Костя думал, что с уходом Нади на больничный ему станет легче. Быстрее забудет девушку, не сталкиваясь с ней на работе, не будет переживать неловкости и стыда, но реальность оказалась намного хуже, чем он думал.

Костя отчаянно тосковал. Оказывается, ему жизненно необходимо было видеть Надю, перекинуться с нею хоть парой ничего не значащих слов.

Естественно, это было наваждение, запоздалые подростковые чувства, которые взрослый человек должен с корнем вырвать из своего сердца, но пока не очень получалось.

А тут еще Оли внезапно стало слишком много. Сначала отец достал билеты во Дворец культуры имени Горького, где гастролировал знаменитый Ленком, и пришлось вести невесту на культовую «Юнону» и «Авось», пластинку с которой Костя когда-то заслушал до дыр, и теперь ему было неинтересно, и вообще была в этом какая-то насмешка, что совершенно равнодушная друг к другу пара равнодушно наблюдает за грандиозными любовными страстями.

Прощаясь с Олей, он снова поцеловал ее в губы. Нельзя сказать, что он ничего не почувствовал, все же он был молодой мужчина, а Оля на редкость красивая молодая женщина, но в рамках чистой биологии Косте сделалось грустно и даже немного противно.

Через неделю после спектакля она позвала его в Эрмитаж, на выставку Матисса. Как и спектакль, это было удовольствие для избранных, только вот беда, Костя к этим избранным причисляться не имел ни малейшего желания.

Тем не менее он послушно сходил, посмотрел картины, испытав столько же эстетических впечатлений, сколько от плаката с Брюсом Ли, оставленного предыдущим жильцом в комнате Яна, который нельзя было снять, потому что он закрывал крупную выбоину в стене.

Оля намекала на продолжение вечера, но Костя малодушно соврал, что ему надо на встречу с научным руководителем, и поехал домой, думая, что было бы легче иметь с невестой дело, будь она искренне в него влюблена.

Он бы тогда пожалел ее, и это могло стать хорошей основой для семейной жизни. Но увы, Оля просто хочет зажить своим домом, своей семьей в своей собственной квартире, а для этого ей нужен муж, чтобы не хуже, чем у других.

После этого культурного прорыва Костя надеялся отдохнуть хотя бы недельку, но Оля позвонила уже на следующий день с приказанием, чтобы на девятое ноября он ничего не планировал, ибо они идут на юбилей к дяде Толику. Дядя Толик был фигура мощная, попасть на его праздник почти то же самое, что побывать на пиру у олимпийских богов. Даже отец не удостоился приглашения, а Костя пойдет.

От такой возможности каждый нормальный человек будет до небес прыгать от восторга, только Косте почему-то не прыгалось.

Он не боялся предстоящего испытания, зная, что его интересная внешность вкупе с превосходными манерами произведут благоприятное впечатление на кого надо. Слава богу, отец научил его держаться с сильными мира сего без подхалимства, но и без лишней фамильярности.

Только стоит ли стараться ради благосклонной улыбки начальника академии, вот в чем вопрос…

Ночами Костя лежал без сна, сто раз прокручивая в голове заезженную пластинку про правила игры и про свое предназначение, но помогало не слишком хорошо.

Стоило чуть отпустить вожжи, как голову наводняли мысли о Наде.

Вдруг вспомнилось, как она нянчилась со слабоумной девочкой, как мама. А потом внезапно другое воспоминание ударило, будто ножом, как тельце этой девочки санитар снимал с операционного стола, и простыня сползла, открыв уродливое мертвое ушко.

Костя сел, так заболело сердце. Его будто в одночасье прошила вся та боль, которую он запрещал себе чувствовать, так что на секунду показалось, что сейчас он умрет.

Сердце колотилось, перед глазами в темноте плыли оранжевые круги дурноты, он вцепился в подушку и заплакал, первый раз с тех пор, как умерла мать.

О чем он плакал, он и сам не знал. Может быть, о том, что мир несовершенен и горя в нем больше, чем радости, и часто бывает так, что ты ничем не можешь помочь тем, кого любишь, потому что ты слаб и бессилен под ударами судьбы, и мужество состоит не в том, чтобы отражать их, и даже не в том, чтобы устоять, а просто чтобы не убегать от них. Легче, когда ты не один, тогда вы можете взяться за руки и держать строй. Но и одинокий человек…

Тут Костя понял, что если одинокий человек не убежит, то больше никогда не будет одинок, всхлипнул последний раз и пошел умываться.

В кухне Ян пил чай, глядя в окно. К счастью, он не включал света и не мог заметить следы слез на лице Кости.

– Будете? – хмуро спросил он.

– Да курите уже, что с вами поделать, – проворчал Костя и взял кружку.

Заварка в чайнике оказалась почти прозрачной.

– Что это еще за моча младенца?

– Ночью весь чай черный, – философски заметил Ян, прикуривая от горящей конфорки, – а вам что не спится?

Вдохнув кислый дым, Костя поспешно отворил форточку.

– Не знаю, что делать, – признался он, – понимаю, что надо жениться, а душа не лежит.

– Бывает, – элегически затянувшись, Ян поискал глазами и стряхнул пепел в единственный в их квартире цветочный горшок, из которого рос пучок чахлых листьев с белым ободком.

– Вы варвар и ботанический садист, – отодвинув цветок, Костя подал товарищу блюдечко со стертым рисунком.

– В пепле много микроэлементов, на пользу все.

– Я знаю, вы считаете, что я сделал неправильный выбор…

– Почему? – перебил Ян.

– Ну как… Сказку про Золушку вам в детстве мама же читала?

Колдунов с досадой отмахнулся:

– Да при чем тут это! Обе девчонки высший класс, что Оля, что Надежда. Только любовь это не то, что надо заслужить.

Костя нахмурился, пытаясь осознать эту мысль, а это оказалось не просто, ибо всю жизнь его убеждали в обратном. Кажется, он уже родился с пониманием, что просто так бывает что угодно, кроме любви. Даже победа может случиться благодаря удаче, а любовь – нет. Ты получишь ее, только если будешь послушным мальчиком, хорошо себя вести, получать отличные оценки… А если не будешь, тебя сдадут в детский дом, а себе возьмут ребенка, более достойного любви.

Это было так прочно записано на подкорке, что он искренне считал, будто влюбился в Надю за то, что она такая хорошая.

Костя глотнул почти безвкусного и холодного чаю.

– Тут нет правильного выбора, – продолжал Ян, – главное вовремя его сделать и не морочить голову ни себе ни людям, простите уж за банальность.

– Все правильно. Отец говорит, что мы называем банальностями те законы жизни, которые нам не хочется соблюдать.

Ян улыбнулся:

– Ну что, обменялись общими фразами – и отправляемся спать на этой оптимистичной ноте?

– Спокойной ночи.

* * *

Прыгать на одной ноге было тяжело, и голова болела, если долго читать, но в глубине души Надя радовалась больничному листу, благодаря которому она целых три недели не будет видеть Костю.

Нет, она не надеялась разлюбить его, это был бы слишком большой подарок судьбы, но хотя бы три недели не придется, разговаривая с ним, из последних сил сдерживаться, чтобы не разрыдаться и не умолять попробовать снова.

Тетя Люся приходила каждый день, занималась хозяйством и следила, чтобы племянница строго соблюдала постельный режим. В соответствии с рекомендациями врача книги безжалостно выдергивались из рук Нади, в качестве развлечения ей дозволялось только слушать радио, так что через два дня стало тошнить от позывных «Маяка» и приторного тона ведущего концерта по заявкам.

Хитрая тетя Люся с фанатизмом Савонаролы не просто отбирала книги, но и ставила их на самую верхнюю полку стеллажа в большой комнате, так что Надя на одной ноге доскакать могла, а вот дотянуться и взять – уже нет. Приходилось каждый день начинать новый роман, и от этого в голове царил сумбур.

Надя успела заметить, что на соревнованиях Костя был не один, а с девушкой. Хотелось убедить себя, что это ей просто показалось, Костя всего лишь остановился поговорить со случайной знакомой, но девушка выглядела именно так, как должна выглядеть возлюбленная молодого человека из благородной семьи.

Они с Костей составляли идеальную пару, оба красивые, улыбчивые, прекрасно и со вкусом одетые, словом, под стать друг другу.

Кто Надя по сравнению с этой красавицей? Так, не человек даже.

Только сейчас Надя вспомнила, что в приемном покое бродили слухи про сватовство Коршунова к молодой докторше из терапии, которая такая блатная, что даже никогда не дежурит. Надя была уверена, что все это досужие сплетни, и пропускала их мимо ушей. Она считала Костю лучшим человеком на свете, а то, что между ними было, таким прекрасным, что это исключало всякую возможность обмана.

Она ошиблась. Любовь оказалась наваждением и мишурой, Костя просто развлекался с медсестрой, что ж, так поступают многие доктора, не он первый, не он последний, и спасибо тете Люсе за отрезвляющие лекции.

Джек Лондон, которого она взяла взамен перекочевавшего на верхнюю полку «Виконта де Бражелона», не отвлек от грустных мыслей, и, захлопнув книгу, Надя вытянулась на диване, представив, что это она лежит в гробу после долгой, одинокой и безрадостной жизни.

По радио в сотый раз передавали песню «Если у вас нету тети».

«Иметь или не иметь, странный вопрос, – мрачно подумала Надя, – вот ты червяк, ползешь себе такой по своим червивым делам, и тут тебя птица поднимает в небо, и только ты начинаешь наслаждаться полетом, как тебя бац – и бросают обратно на землю. Очень приятные ощущения, нечего сказать. Но с другой стороны, если червяк не разбился и не сдох, то ему надо ползти дальше».

Опираясь на слишком высокий костыль, который папа притащил из отделения травматологии, Надя умылась, заплела косу и надела свое лучшее платье, синее в горошек. Пора привыкать к тому, что это просто одежда, а не то самое платье, в котором она ходила с Костей в кафе.

Дав себе зарок никогда больше не впадать в уныние и не отчаиваться, Надя проковыляла в большую комнату и, сделав на здоровой ноге пистолетик, достала из нижнего ящика стенки свое вязание.

Тетя Люся научила ее когда-то, и считалось, что у племянницы хорошо получается, так что она должна обвязывать всю семью, и в принципе Надя не возражала, ей самой нравилось плести сложные узоры из кос и шишечек, но как-то все время находились более интересные дела, поэтому свитер для папы, начатый, страшно подумать, три года назад, до сих пор пребывал в стадии половины спинки.

– Довяжу, – сурово произнесла Надя, – вот пока на больничном – и довяжу.

Она решительно опустилась на диван, довольно быстро нашла нужный ряд на схеме и взялась за спицы, но не успела снять первую петлю, как раздался звонок в дверь.

«Что-то рановато сегодня тетя», – подумала Надя, не трогаясь с места.

Звонок повторился.

– Забыла ключи, что ли? – пробормотала Надя. – Зато когда не надо, они у тебя всегда с собой.

Она запрыгала к входной двери, крича:

– Иду, тетечка! Подожди секунду.

На пороге стоял Костя. От неожиданности Надя отпустила костыль, пошатнулась, Костя подхватил ее, и, как только они обнялись, больше не нужно стало ни о чем говорить.

* * *

Из-за эпидемии гриппа Ян остался одним из немногих боеспособных хирургов в городе, дежурил сутки через сутки в разных местах, и о том, чтобы освободить выходные на поездку в Таллин, даже заикаться было кощунственно.

Костя тоже вкалывал, как ломовая лошадь, но в отличие от Яна, который, приходя домой, без сил падал в кровать, был весел, бодр и полон энергии настолько, что между дежурствами успевал варить свой фирменный питательный суп.

Впрочем, Ян выматывался настолько, что не было сил размышлять над чудесным перерождением друга.

Однажды он сообразил, что не общался с Соней уже целую неделю, позвонил ей и узнал, что она улетела в Красноярск на научную конференцию.

– А вы разве не знаете? – спросила будущая теща с ноткой злорадства в голосе.

– Закрутился просто, – туманно ответил Ян.

Он был рад за Соню и гордился, что она делает доклад на всесоюзной конференции, но все же невеста могла бы и сама рассказать жениху о столь важном событии в своей жизни. С другой стороны, он сам ей не звонил несколько дней, ничего удивительного, что она обиделась.

Ян решил не придавать значения подобным мелочам. В конце концов, они с Соней договорились, что работа для них самое главное, так что пора привыкать, что муж не вылезает с дежурств, а жена катается по научным конференциям. Проза жизни, куда от нее денешься.

Однажды Ян, возвращаясь после суток, возле самого дома был подхвачен под руку Коршуновым-старшим. Ян моргнул, проверяя, не померещилось ли ему с устатку, но нет. За руку его крепко держал не кто иной, как Петр Константинович.

– Пригласите войти? – спросил он ледяным тоном.

«Этикет – это у них семейное», – про себя огрызнулся Ян и открыл дверь.

Коршунов, не снимая обуви, прошел в большую комнату, брезгливо сторонясь стен, и сел на краешек дивана, выпрямив спину.

– Чай, кофе? – Ян решил быть гостеприимным.

– Нет, благодарю. Мой сын скоро придет?

– Понятия не имею.

– Разрешите подождать?

Ян кивнул и сел на стул в другом конце комнаты, не представляя, что делать дальше.

– Наслышан, вы с Сонечкой Бахтияровой собираетесь пожениться? – процедил Петр Константинович.

– Да.

– Что ж, поздравляю вас.

– Спасибо.

– С вами, молодой человек, я не знаком, поэтому не знаю, стоит поздравлять Соню или нет, но вас поздравляю. Соня прекрасная девушка, и я от души надеюсь, что вы будете счастливы.

– Спасибо, я тоже.

– Вы на втором году аспирантуры?

– Так точно.

– Не отстаете от графика?

«Да скоро там уже Константин Петрович придет», – подумал Ян, потому что папаша попал прямо в больное место. Увлекшись лечебной работой, науку Ян, мягко говоря, забросил.

– Не отставайте, – Петр Константинович решил прокрутить нож в ране, – когда аспирант тянет со сроками, это производит очень неприятное впечатление на научного руководителя и отбивает у него всякую охоту заниматься с нерадивыми учениками. Дисциплина в первую очередь!

Ян кивнул.

Воцарилось густое и тягостное молчание. Потерпев минуту, Ян закрыл глаза и, кажется, задремал, потому что проснулся от голоса Константина Петровича.

– Папа! Ты как здесь?

– Приехал поговорить с тобой, сын.

– Вы меня извините, я после суток, так что, наверное, спать пойду, – скороговоркой произнес Ян, ретируясь, но на него никто не обратил внимания.

Быстро раздевшись, он лег и закрыл голову подушкой, но слышимость была прекрасная, а отец с сыном хоть и не орали, но говорили очень отчетливо, поэтому Ян поневоле слышал каждое слово.

– Я хочу предостеречь тебя от опрометчивого шага, которым ты разрушаешь всю свою жизнь, – отчеканил Петр Константинович, – сейчас еще есть шанс все исправить, твоя дикая выходка будет принята как обычная ссора влюбленных.

– Мы с Олей никогда не были влюблены.

– А вот это уже никого не интересует! Главное, что в глазах родителей твоей невесты это будет выглядеть именно так.

– Папа, я порвал с Олей окончательно. Все, точка.

Воцарилась долгая пауза, в ходе которой Ян понял значение выражения «звенящая тишина». Подушку с головы он снял, ибо подслушивать, конечно, нехорошо, но если человек без спросу является к тебе в дом выяснять отношения, то он сам виноват.

– Правильно ли я тебя понимаю, сын, – Коршунов наконец нарушил молчание, – что ради какой-то несчастной медсестры ты готов спустить в унитаз свою карьеру, поставить под удар мою и расстроить мою многолетнюю дружбу со Славиными, которой я очень дорожу?

– Получается так.

– Подумай хорошенько!

– Я подумал, папа. Очень хорошо подумал и действительно хотел поступить по-твоему, но не смог.

Скрипнул диван, раздались тяжелые шаги. Ян продолжал стыдиться, что подслушивает, но ушей не затыкал.

– Что значит «не смог», сын? Ты кто, игрушка в чужих руках или человек с собственной волей?

– Вот именно потому, что я человек с собственной волей, я и женюсь на Наде.

«Вот тебе и здрасте! – весело подумал Ян. – Хорошо, что я прошпионил, а то мог бы и на свадьбу не попасть к этому конспиратору!»

Но радость быстро сменилась сочувствием Оле, которая, хоть по легенде и выходила замуж по голому расчету, на самом деле наверняка была хоть чуточку влюблена в Константина Петровича.

– Ты путаешь волю и вседозволенность, сын! – холод от слов Петра Константиновича проникал сквозь стену. – Воля как раз и состоит в том, чтобы уметь обуздать свои низкие желания и поступить так, как полагается. Если хочешь оставаться благородным человеком, изволь поступать так, как принято в кругу благородных людей!

«Так, минутка лозунгов», – поморщился Ян, не любивший демагогию.

– Мне тоже приходилось от многого отказываться, чтобы сохранить то положение в обществе, какое я занимаю сейчас, – продолжал Коршунов-старший внезапно потеплевшим тоном, – однажды я тоже едва не поддался чувствам, но преодолел искушение и горжусь этим.

– Да?

В голосе Кости послышался искренний интерес, и Ян тоже не хотел, а навострил уши.

– Тебе двадцать семь лет, Константин, в этом возрасте ты уже должен понимать, что твой отец не монах.

– Конечно, папа, и я бы никогда не стал возражать против твоей личной жизни.

– Дело не в тебе. Девушка, которую я полюбил, была моложе меня на двадцать пять лет. Рядом с ней я выглядел бы смешно, анекдотично, меня перестали бы воспринимать всерьез коллеги и друзья, и, даже поженившись, мы нигде не смогли бы показаться вместе.

Ян пожал плечами. Глупости какие, многие успешные мужики женятся на девушках вдвое моложе, а Коршунову для этого даже не пришлось бы бросать старую жену. Чего стыдиться-то?

– Я долго колебался, но принял решение не разрушать всю свою жизнь ради любви, чего и тебе желаю, сынок. Вдумайся, через год-два опьянение пройдет, очарование твоей дамы поблекнет, и с чем ты останешься?

– С Надей. Папа, пожалуйста… Отказаться от нее для меня все равно что отказаться от самого себя.

– Порой приходится приносить и эту жертву.

– Зачем?

«Вопрос не праздный», – хмыкнул Ян и обратился в слух.

– Потому что ты живешь в обществе, а не сам по себе, и твоя свобода заканчивается там, где начинается свобода другого человека.

Костя засмеялся:

– Ну, пап, с тобой моя свобода нигде даже не начиналась.

– Вот как? В таком случае я предоставляю тебе свободный выбор: или ты возвращаешься к своей невесте, или можешь считать, что у тебя больше нет отца.

– Прости, папа, но от Нади я не откажусь ни при каких обстоятельствах.

Больше не было сказано ни слова. В тишине слышался скрип половиц, потом раздались гулкие тяжелые шаги и хлопнула входная дверь.

Ян полежал еще минут десять, но потом все-таки поднялся и вышел на кухню. Костя стоял, сжав губы, и смотрел в окно. Говорить было нечего, и Ян молча поставил чайник.

* * *

Подготовкой к свадьбе, естественно, занималась тетя Люся. Костя предвидел, что это будет апофеоз безвкусицы и эталон пошлости, но не возражал. Хочет человек в этот знаменательный день кататься в черной «волге» с кольцами и куклой на капоте, ради бога.

Сначала они с Надей, посчитав общие капиталы, хотели расписаться по-тихому, но новость об их бракосочетании быстро распространилась на работе, и в итоге желающих их поздравить набралось больше ста человек.

Тетя Люся, с одной стороны, одержимая идеей, чтобы все было как у людей, а с другой – понятия не имеющая, где взять денег прокормить такую ораву, заметалась, но внезапно администрация академии, узнав, что замуж выходит не кто иная, как «Женина дочка», организовала шикарный банкет в клубе, оставив для жениха только необходимость разжиться алкоголем. В загсе им выдали талоны на вино и водку, но проще было накормить толпу пятью хлебами, чем напоить гостей пятью бутылками, положенными по норме.

Костя приготовился стоять в очередях, ибо в магазинах тоже отпускали не сколько хочешь, а две штуки в одни руки, но тут расщедрился Владимир Андреевич, призвавший коллег потрясти закрома и поскрести по сусекам ради такого дела.

Благодаря взаимовыручке в перспективе вырисовывалось шикарное торжество за смешную сумму. Вдруг оказалось, что Костя окружен людьми, которые его любят, искренне за него рады и готовы помочь. Это было странно, но очень приятно.

Омрачало радость лишь одно: разрыв с отцом.

Костя звонил ему и даже приезжал домой, но папа бросал трубку и не открывал двери.

Лишь однажды, прежде чем с хрустом положить трубку на рычаг, процедил:

– Ты сделал свой выбор, пользуйся теперь его плодами.

Это было грустно и тяжело, потому что только сейчас Костя понял, что любит отца, но странное дело, с Надей он был счастлив так, что спокойно принимал несовершенство мира и то, что очень редко на долю человека выпадают секунды, когда он совершенно свободен от боли и тревог.

* * *

Ян радовался за товарища, меж тем как его собственные дела шли не очень хорошо. После возвращения из Красноярска Соня избегала встреч с ним, порой даже не утруждая себя благовидными предлогами.

Он терпел до тех пор, пока Соня не сказала, что не пойдет к Косте на свадьбу. Тут Ян уже не выдержал и потребовал откровенного разговора.

Влюбленный Константин Петрович целыми днями торчал у своей Нади, квартира, таким образом, была свободна, и Соня приехала к Яну, такая бледная и грустная, что вся злость у него мгновенно испарилась.

– Что с тобой? Ты здорова?

– Абсолютно.

– Тогда что происходит? Ладно, ты не хочешь меня видеть, хотя я и не понимаю почему, но что ты не идешь со мной на свадьбу, это вообще ни в какие ворота! Что я там как дурак должен один сидеть?

– Сиди как умный, – огрызнулась Соня.

– Я просто не понимаю, в чем дело? Константин Петрович человек, конечно, своеобразный, но он мой друг, а что подумает, если я приду без тебя? Что моя невеста презирает его жену? И как мне с ним после этого прикажешь общаться?

– Нормально. Скажешь, что Оля моя подруга и я не иду из солидарности с ней.

– Это чушь полная.

– Нет, не чушь!

– Нет, чушь! Выходит, для тебя подруга важнее жениха, так, что ли?

Соня нахмурилась.

– Да, ты знаешь, так и выходит, – протянула она удивленно, будто сделала важное и неожиданное открытие.

– Рад слышать, что я у тебя на сто десятом месте, – огрызнулся Ян и рванул на кухню курить, с трудом сдержавшись, чтобы не хлопнуть дверью.

Соня вышла к нему и тоже взяла сигаретку.

– Не получается у нас, Ян, – вздохнула она, – никак не получается.

– Да почему?

– Просто встретились два одиночества, – тихонько напела Соня.

– Потому что не на дороге надо разводить костры, а где положено. Давай нормально поговорим, без цитат и загадок.

– А зачем?

– Затем, что все можно решить, Соня.

Она улыбнулась:

– Ах, дорогой, если бы это было так… Если бы можно было полюбить и разлюбить по собственной воле… Я очень надеялась, что смогу это сделать, только любовь моя оказалась похожа на полынь.

– В смысле?

– Такая же горькая – и ничем не вытравить.

Ян поморщился:

– Не надо сравнивать эти вещи. Слушай, так ты что, Константина Петровича любишь, что ли? Поэтому не хочешь на свадьбу идти?

Соня криво усмехнулась:

– Почти угадал. Его отца.

– В смысле? – Ян чуть сигаретой не подавился. – Этого старого козла?

Она фыркнула.

– Нет, ну это, знаешь… Брр…

– Вот тебе и брр! Слушай, как тебе сказала, так просто камень с души свалился.

– Соня, но ты же хотела выйти за самого Константина Петровича! Извини, конечно, но это выглядит, как бы сказать, чтобы не обидеть… Отвратительно. Как инцест, кровосмешение.

– Думай так, если тебе легче будет расстаться со мною.

Ян затянулся поглубже:

– Скажи как есть.

– Банальная, в сущности, история. Я влюбилась по-детски, ни на что не надеясь. Знаешь, все девчонки в артистов влюбляются, а я в папиного друга. Он на меня никакого внимания не обращал, а когда захотел женить своего сына на мне, я сначала согласилась, думаю, они же похожи как две капли воды, но вовремя спохватилась, сообразив, что это получится то самое, о чем ты только что говорил.

– Ну так и все.

– Нет, не все, но я не хочу рассказывать дальше. Важно, что мы полюбили друг друга, но решили расстаться, потому что наш союз слишком тяжело ударил бы по нашим семьям. Он боялся, что сын отвернется от него, а про моих родителей и говорить нечего. Папа еще способен трезво смотреть на мир, а мама вечно во власти предрассудков, она бы сто процентов решила, что Петр Константинович меня растлил, и порвала бы на куски.

– А он не… – осторожно спросил Ян, сам не зная зачем. И так ясно, что между ними все кончено, к чему подробности.

Спокойно улыбнувшись, Соня покачала головой:

– Нет, конечно. Из такого дела мы с ним только один раз поцеловались, и все. Ян, прости меня, пожалуйста. Я правда хотела быть с тобой, но когда увидела его на соревнованиях, то поняла, что выходить за тебя замуж будет подло по отношению к тебе.

– На свадьбу, кстати, спокойно можешь приходить, его не будет.

– Как это?

– А вот так! Боялся, что сын отвернется, а в итоге сам отвернулся от сына.

Соня ничего не ответила, стояла, глядя в окно и выбивая пальцами по стеклу какой-то незамысловатый мотив.

– Я тебя все равно люблю, Соня, – вздохнул Ян, – может, иначе, чем ты своего Петра Константиновича, но тоже сильно.

– Если можно, не заставляй меня чувствовать себя большей гадиной, чем я есть.

– Ты не гадина, Соня, – Ян взял ее за руку, – плохой в нашей паре это я.

– Да ну тебя!

– Правда. Бросил тебя, потом навязывался, не принимал отказов… Ты передо мной ни в чем не виновата. Я знаю, что ты обязательно полюбила бы меня, если бы могла.

* * *

В день свадьбы Костя, едва проснувшись, понял, что что-то изменилось в мире, и действительно, выпал первый снег.

Снег лежал на пожухлой траве, на подоконниках и проводах, на качелях во дворе, и какой-то малыш с удивлением и восторгом бил лопаткой по маленькому сугробику в песочнице.

Пока Костя пил кофе и облачался в свадебный костюм, снег начал подтаивать под солнцем, совсем по весеннему застучала в окно капель, и он подумал, что природа могла бы и не трудиться, он и без ее сигналов знает, что будет с Надей счастлив.

На правах свидетеля Ян оценил его внешний вид, смахнул с плеча несуществующую пылинку, три раза заставил проверить паспорт, кольца и деньги и спустился во двор выглядывать Соню, которая должна была отвезти их в загс.

Это было выше понимания Кости – как люди, расставшись буквально на пороге свадьбы, продолжают дружить как ни в чем не бывало, но сейчас ему было не до чужих сложностей.

Поднявшись на один пролет, Ян крикнул, что Соня на месте, пора спускаться, а Костя опустился на стул в прихожей, как присаживаются перед долгой дорогой. И он действительно пускается в путь…

Закрыв глаза, он отсчитал последние секунды холостяцкой жизни и поднялся, уже занес ногу над порогом, но поставил на место.

«Не вышел из дома, значит, не считается за «возвращаться – плохая примета», да-да», – усмехнулся он и набрал номер отца, сначала домашний, потом служебный. Везде раздавались долгие гудки. Костя наконец вышел на улицу и сел в машину с чувством, что сделал все что мог.

– Мы уж испугались, что ты передумал, – сказала Соня, заводя мотор, – прыгнул из окна, как Подколесин.

Костя молча улыбнулся.

Он так боялся опоздать, что сказал Соне с Яном время на полчаса раньше, позабыв, что пунктуальная и ответственная подруга детства всегда выходит с большим запасом, в результате они приехали сильно заранее.

Помянув недобрым словом тетю Люсю с ее предрассудками, Костя вошел в пустой коридор. Почему жениху и невесте нельзя приехать в загс вместе? Теперь вот ходи, волнуйся. Вдруг машина сломается, или что-то еще случится, и Надя опоздает, что ж тогда, еще месяц, что ли, ждать?

Ян умчался якобы улаживать свидетельские формальности, а на самом деле отправился курить, и Соня, бывшая рядом с ним, вдруг тоже куда-то исчезла, но не успел Костя удивиться, как вдруг увидел отца.

Держа в руках букет роз, тот стоял у подножья лестницы, странно глядя на сына.

Костя подошел:

– Здравствуй! Ты как здесь?

– Женя предупредил.

– А…

Свободной рукой папа вдруг поправил ему узел галстука и пригладил волосы, совсем как когда-то давно, первый раз отправляя в школу.

– Красивый… – сказал он.

– Спасибо, пап.

– И взрослый совсем. Что, пригласишь отца на свадьбу?

– Конечно, папа.

* * *

Уникальный случай, но в эту новогоднюю ночь Яну не расписали дежурство и, что совсем уж удивительно, не поставили его даже первого января, таким образом, на праздники он оказался вольной птицей, имел право пить-гулять сколько хочется.

Молодожены Костя с Надей звали его остаться с ними дома, но Ян понимал, что первый свой общий Новый год они хотят встретить вдвоем, без третьего лишнего.

Почти до конца декабря он еще надеялся, что Соня оставит свои болезненные влюбленности, перестрадает и вернется к нему, но вдруг Костя, отводя глаза, сообщил, что она вышла замуж за его отца.

Выслушав эту новость, Ян с удивлением понял, что мир не рухнул и что он искренне желает Соне счастья, хотя в этом году не сможет так запросто поздравить ее с наступающим, как собирался.

В последний день года он оказался неприкаян и одинок. Ушел с работы последним, побродил по городу, глядя на новогодние огоньки, да и поехал в приемный покой, зная, что как бы там ни было, а в городской больнице всегда найдешь хорошую компанию, бокал шампанского, ложку оливье и интересную работу.

Первой, кого он увидел в приемнике, оказалась Оля.

– Ого, – сказал Ян, – вот так встреча! Ты же вроде не дежуришь.

– Попросилась на Новый год. Не хочу, знаешь ли, сидеть одна и отчитываться родственникам, куда делся мой жених. А потом выслушивать, как мне в новом году желают наконец-то выйти замуж.

– Знакомо, – засмеялся Ян, – я сбежал, в сущности, от того же самого.

– Ах да… Твоя девушка теперь Костина мачеха. Надеюсь, она за меня отомстит.

– Ну ты особо зла не держи…

Оля изогнула губы в саркастической усмешке:

– Ты должен знать, что бесполезно взывать к милосердию брошенной женщины. Я сказала родителям, что сама не хочу выходить замуж за Костю, чтобы они его в асфальт не закатали, и с него довольно будет.

– Ты человечище, Оль!

– Хотя соблазн дать папе команду фас был огромный, не скрою. Этот гад мне все планы поломал, дурой выставил, потому что, несмотря на официальную версию, все прекрасно понимают, кто кого бросил. А ты как пережил? Соня говорила, что вроде стоически.

– Ну да, что-то наподобие. А сама она как? Счастлива?

– Сияет.

Буркнув, что рад за нее, Ян отправился работать.

Новогодняя ночь редко проходит спокойно, и эта не стала исключением. Вся дежурная смена носилась от пациента к пациенту, о праздничном столе в суете было прочно забыто.

Сделав аппендэктомию, Ян спустился в приемник, с изумлением убедился, что к хирургу никого нет, не поверил, спросил «точно никого?» и, лишь получив второй утвердительный ответ, отправился курить на улицу, накинув на плечи разгонный ватник.

Через секунду к нему присоединилась Оля. Она тоже была в общественной куртке, а на шее у нее висели тонометр и два фонендоскопа.

– Хорошо поработала? – улыбнулся Ян.

– Не то слово. Но ты знаешь, интересно. Буду теперь просить, чтобы мне ставили дежурства пару раз в месяц.

– Смотри, втянешься.

– И что?

– Как что? Начнешь пить, курить, матом ругаться, а такая хорошая девушка была.

Оля пожала плечами и взглянула на часы.

– Ой, Ян, Новый год!

– Где?

– Да вот же! – она поднесла к его глазам руку с часами. Электронное табло показывало двадцать три пятьдесят девять. Ян придержал запястье Оли, и они оба стали завороженно ждать, когда цифры поменяются на четыре нуля.

Наконец это произошло.

– Ура! С Новым годом! – воскликнула Оля.

– С Новым годом!

Они поцеловались и сразу отошли друг от друга.

Ян задрал голову к небу. В его черноте ясно угадывалась бесконечность, а звезды сияли ярко и радостно.

– Смотри, как светят, – сказал он, – как будто ангел летит.

– Ангелы, Ян, на Рождество летают.

– Ну, может, для нас с тобой специально пролетел. Ангел экстренной помощи.

Оля засмеялась, и он снова поцеловал ее в щеку, холодную и румяную, как яблоко.

Content

Мария Воронова
Ангел скорой помощи